В четвертый том собрания сочинений Василия Михайловича Пескова вошли его путевые заметки и репортажи, в том числе из уникальной экспедиции в Антарктиду, которые он назвал «Белые сны». До этого так много и подробно о работе наших полярников не писал ни один советский журналист. Вернувшись, Василий Михайлович открывает в «Комсомолке» первую свою персональную рубрику о природе «Времена года» — будущее знаменитое «Окно в природу».
1.0 — создание fb2 из djvu
Все менялось в «Комсомолке», только Василий Михайлович Песков не менялся. Он все годы работал одинаково, не признавая не то что компьютеры, но и пишущие машинки. Обычно он приходил с рукописью (буквально — с листами материала, написанными от руки) в стенографическое бюро в редакции и диктовал свои заметки. А стенографистки либо печатали их на машинке, а позже — загоняли в компьютер.
Какое-то время он писал авторучкой, но потом перешел на карандаш.
Рассказывал, что, будучи в музее Михаила Пришвина, великого нашего описателя природы, попросил выдвинуть ящик рабочего стола писателя. А там — карандаши, списанные до того, что удержать трудно даже и кончиками пальцев. И свои записи в поездках он вел только карандашами.
Причуда?
Как сказать. Во-первых, карандаши не нуждаются в «подзарядке» чернилами или чем-то еще. Во-вторых, записи не расплывутся под дождем или снегом, даже если бумага промокнет насквозь.
Он просто не хотел терять ни одной своей строки, ни одной мысли.
Друзья его по путешествиям вспоминали о том, что он был страшно трудоспособен. Даже в самых тяжелых условиях, на самых трудных переходах по Африке, когда весь день тебя добивает жара, или в многочасовых походах по тайге, после трясучих вертолетных перелетов, Василий Михайлович после ужина, когда все отправлялись спать, шел еще поработать.
Открывал свои записные книжки и почти до утра тщательно записывал все, что зацепило его за день.
Он знал, что иначе работать потом будет невозможно. Когда садишься перед чистым листом бумаги, каждая позабытая мелочь может свести твой труд на нет.
Интересно, что у него никогда не было телевизора. Однажды ему редакция подарила это чудо двадцатого века, но он отдал телик родным. «Не хочу тратить время на это дело… Зачем? И так не хватает дня», — сказал он однажды.
А вот газеты прочитывал целиком и очень внимательно. С завидной крестьянской основательностью. Вот это умение — быть основательным — в журналистике сильно потеряно.
Помню, что каждую заметку в «Комсомолке» обязательно читало бюро проверки. Да и сейчас читает. Это не надо путать с цензурой — просто в бюро проверки были специально обученные люди, которые быстро (чтобы успеть к выпуску номера) перепроверяли за журналистами по энциклопедиям и справочникам даты исторических событий, правильность написания названий организаций и прочие такие вещи. Чтобы не было ошибок в общеизвестном.
Так вот, за Песковым проверять было бесполезно: все точно, как в аптеке.
Именно поэтому все, что связано у него с природой, повадками зверюшек, можно хоть в учебники включать. И то же самое — с рассказами о людях. Не было случая, чтобы он что-то переврал или придумал про них.
Это великое умение — видеть, понимать и излагать точно.
Иногда я думаю, что Василий Михайлович писал все от руки именно потому, что компьютер все-таки не соразмерен человеку. Мысль привыкла к движению пера или карандаша. Они идут на равных скоростях. И тогда исчезает та самая недодуманность и легковесность, которой так много сегодня, когда мы живем и думаем в стремительном формате гаджетов и социальных сетей.
Спросите, что за праздник? Действительно, на Большой земле такого праздника нет. Тут же праздник сам собой получился, а название дали ему уже за столом — праздник огурца. На самом видном месте на самой большой тарелке лежал огурец. К нему нагибались, нюхали — свежий, пахучий, зеленый, в светлых полосках, с колючими пупырышками. На баяне сыграли шутливую застольную песню… Не много ли чести для огурца? Судите сами. Ничего в этом краю нет, кроме льда. Ничто не растет. Пингвины — старожилы острова Хасуэлла — не знают зеленого цвета. А люди без этого цвета скучают.
Кажется, третья экспедиция привезла в Антарктиду пять мешков подмосковной земли. Десяток пригоршней принес в свою комнату Николай Тюков. Поставил ящик возле окошка, пристроил лампу, поливая, опылял. До самого потолка на тонких палочках поднялись гибкие зеленые плети. Выросли на плетях три огурца. Говорят, когда они появились, местком Мирного проводил экскурсию в Колину комнату. И вот наконец праздник сбора урожая. Один огурец попутным самолетом отослали на станцию «Восток». Другой решили было послать на медпункт, но больных в Мирном не оказалось — огурец пока ждет своей очереди. На третий огурец хозяин «приусадебного участка» собрал сегодня друзей. Торжественно огурец был разрезан на одиннадцать равных частей. Подняли одиннадцать кружек…
Об одиннадцати друзьях я и хочу рассказать сегодня. В Мирном все очень любят бывать в домике этих одиннадцати. Не только потому, что он, единственный, не занесен снегом, но и потому, что отсюда ближе к земле, по которой к концу зимовки люди очень скучают. Одиннадцать друзей — радисты. Я познакомился с ними, когда самолеты по пути в Антарктиду подлетели к Рангуну. Мы не могли связаться с Москвой, зато вдруг услышали очень далекий Мирный. Стали посылать в Москву телеграммы кружным путем — через Мирный. Мы были бесконечно благодарны людям, ловившим ночью голос нашего самолета.
Как только разговор с австралийцами, с американской станцией — сразу зовут: «Сергей Иванович…» Всех иностранных радистов обучил русскому слову «привет». Играет на мандолине.
Репертуар скуден. Именно поэтому в доме давно уже перестали любить песню «Подмосковные вечера», которую Сергей Иванович исполняет весьма старательно. Имеет нагрузку-комендант. Всю зимовку безропотно несет этот крест. Следит, чтобы койки были заправлены, чтобы не бросали окурков, вовремя носили снег для воды.
Она и не нужна. Надо просто открыть дверь и спросить Ивана Яковлевича, в каком году случилась битва при Ватерлоо или как надо варить суп из грибов. Все знает. Если в чем усомнитесь — спорить не надо, лучше уже сразу согласиться.
Жена у Ивана Яковлевича — телеграфистка радиостанции. Вчера по радио состоялось семейное объяснение. Он в Мирном, она в Москве — представляете расстояньице…
Вернешься, поедем-ка снова в Амдерму или еще куда. Аня». Ходит счастливый от такой телеграммы. Амдерма — это Арктика, это где белые медведи… Вот и пойми людей.
Микрофон подносили к самому клюву важного императорского пингвина. Пингвин разозлился и клюнул ненавистное железо. Прослушали запись. Получился не то крик лягушек, не то скрип десятка телег. Впрочем, пингвины именно так и кричат.
Мария Ивановна — это кувалда. В походе часто рвутся гусеницы. Кувалдой загоняют новые пальцы сцепления. Пять ударов — кувалда валится из рук от большой высоты и мороза.
С поездом несколько раз в сутки держат связь. Сегодня Борис сообщил: «Прошли 1000 километров. Высота — 3540 метров. Мороз минус 42. Все хорошо».
И еще двое. Они живут за южным Полярным кругом. Но это не так далеко. Полярный круг проходит в трехстах метрах от главного дома радистов. А эти двое живут в километре от дома на станции.
— Волосан, покажи, как Д. напился.
Волосан идет в снег и валяется. Люди от хохота тоже начинают валяться, потому что Д. — человек абсолютно непьющий…
А теперь шутки в сторону. Обед окончен. Съеден огурец и все, что за ним следовало.
Поглядим теперь, как радисты работают. Радистов ценят и искренне уважают. Радисты раньше всех в Мирном встают. Под снегом в репродукторах мы слышим: «Говорит Мирный! Доброе утро». Потом объявляют, какая сегодня погода. Потом сообщают, кому пришли телеграмму. Радисты держат связь с Москвой и Ленинградом, с идущими в Антарктиду судами и с кораблями китобойных флотилий. Много раз в день идет связь с глубинными советскими станциями — «Востоком», «Молодежной», «Новолазаревской». Идет обмен информацией со многими зарубежными антарктическими станциями. Китобоям ежедневно передается фотокопия карты погоды. Из Австралии принимаются карты погоды для Мирного. Радисты следят за поездом, идущим в глубь Антарктиды, за улетевшими самолетами.
Сегодня на станцию «Молодежная» после пурги ушел первый самолет. Он повез шесть летчиков и повара, прибывших из Москвы. Радисты проводили самолет до австралийской станции Моусон. Только что с самолетом вновь установлена связь. Он прошел уже тысячу пятьсот километров и скоро прибудет на «Молодежную».
Радисты день и ночь слушают небо. В этом году один только раз в Антарктиде люди послали сигнал бедствия «SOS». Радисты услышали вовремя этот сигнал. Каждый день приносит в домики тысячи теплых слов от близких, родных и совсем незнакомых людей далекой нашей земли. Только что Коля Тюков и мне положил целую пачку радиограмм: из Ярославля, Ленинграда, Москвы и Воронежа.
Разрешите всем сразу ответить: спасибо, спасибо, дорогие друзья.
А теперь приспело время получения деловых радиограмм. Утром я пошутил: «А что, если взять по радио интервью?» — «Пожалуйста», — сказали радисты.
Только что говорил с «Обью». Она идет вдоль западных берегов Африки. На корабле — большой груз для зимовщиков. Радист сообщает: «Ход хороший. Тепло. В океане легкая зыбь. Привет читателям «Комсомолки». Сейчас у ключа сидит Борис Антонович Косинов. Пытаемся во второй раз связаться с «Эстонией». На ней в Антарктиду идут сто двадцать шесть зимовщиков — наших ребят и шесть иностранных ученых. Среди наших-сын и отец Цветковы. Отец будет зимовать на «Новолазаревской», сын — на «Молодежной».
И еще одно интервью. Мне отвечает радист австралийской станции Моусон Аллан Мор: «По порядку на ваши вопросы. Погода облачная. Температура плюс два. Нас зимовало двадцать шесть человек. Один недавно неожиданно умер. Самая важная новость сегодня — ваш самолет. Наш уже приземлился. В Моусоне заправка горючим. Мы были очень взволнованы встречей.
Настроение зимовщиков держалось на высоте весь год. Сейчас поднимается выше, потому что скоро домой. Нашего начальника экспедиции зовут Раймонд Макмагон. Ему 27 лет. Сейчас он руководит походом на Шельфовый ледник.
В поход ушли на тракторах и собачьих упряжках. Готовимся к Новому году. Проводим уборку. Чистим, красим. Можно ли задать вопрос?
Очень интересуемся: когда «Обь» зайдет к нам в Моусон? Аллан Мор».
Вахта радистов продолжается. Сейчас у приемных аппаратов и телетайпов трое людей, остальные чистили снег. Сейчас пришли, гогочут в соседней комнате, пьют чай. Николай Дмитриевич Тюков переставил баян от стенки, взобрался на стул, возится со своим огородом.
Клочком ваты опыляет цветы. К новогоднему празднику обещает большой урожай…
Антарктида, Мирный.
Опять самолет. Опять перегрузка. Опять при посадке долго решали, брать журналиста или не брать. Взяли. В самолете уступили самое лучшее место — могу, положив на колени листы, писать. Изрядно трясет, но мои заботы ничто рядом с заботами радиста Коли Соловьева. Он держит связь и ухитряется варить щи на газовой плитке. Кастрюли и чайник привинчены к потолку тонкими проволоками и потому супу не удается выпрыгнуть из кастрюли. Упоительный запах вареного лука уже дошел до кабины пилота. Он поручил штурвал второму пилоту и пробует ложкой варево. Гремят чашками и десять других пассажиров: радист уже постелил на столице вместо скатерти старую карту Антарктики.
Идет второй час полета. На этот раз летим по краю Антарктиды к западу от Мирного, Антарктида круто обрывается в море глыбами льда. Летим над самым обрывом. Слева — снега, справа — прибрежный лед с синими трещинами.
Возле трещин тюлени. Никакого внимания на самолет. Дальше за льдом густая синева воды. Она все ближе подбирается к берегу.
В Антарктиде сейчас лето. Солнце. Стаи прилетевших с Севера птиц. Пингвины сели на яйца. Тюлени кормят детенышей. Люди спешат. Спешат, пока тепло, светло и редки метели.
В четвертый раз на этой неделе самолет поднимается в Мирном и берет курс на станцию «Молодежная». Сегодня в самолете — пилы, молотки, мешки с одеждой, переносный двигатель, мандолина, пес по кличке Механик и десять людей. Люди будут строить «Молодежную» и жить в «Молодежной».
В прошлом году на антарктической карте поставил точку — в двух тысячах километров от Мирного выросло несколько домиков. Восемь человек провели в них зиму — присматривались к месту.
И чем сильнее в Мирном бушевала пурга, чём громче трещали крыши под толщей снега, тем чаще шли запросы на «Молодежную»: «Подходящее ли место для большой станции?»
А потом пошли споры: быть Мирному или не быть? Мирный построен семь лет назад. Но те, кто его строил, сегодня не узнали бы Мирного. Поселка не видно. Есть только снег.
Огромный толщины снежный пласт поглотил поселок. В домики все труднее входить, в домиках душно, нарушаются коммуникации. Пробовали чистить поселок — пурга за сутки сводила на нет месячную работу тракторов и бульдозеров. Стали искать место для новой станции.
Выбрали «Молодежную».
А Мирный? Неужели бросать поселок?
Ученые категорически сказали: «Нет, слишком важны наблюдения, сделанные в Мирном. Они привязаны к географической точке. Их прерывать нельзя!» Решили так: Мирный останется. Надо попытаться всеми средствами спасти домики от обвалов, надо продолжать наблюдения. Но и новая база нужна обязательно.
И вот в Мирном чернят снег, роют его бульдозерами. И в то же время на «Молодежную» устремились строители.
Только что прошли австралийскую станцию «Дейвич». С большой высоты видели с десяток оранжевых домиков. Казалось, кто-то из летчиков уронил на край бурой земли несколько кубиков для игры в кости. Прямо от поселка начинается поле, покрытое крошевом плоских кипенно-белых льдин. Туг, несомненно, теплее, чем в Мирном. У Мирного по льду еще можно ездить на тракторе. Туг же, среди льдин, похожих сверху на обрезки бумаги, плавают огромные айсберги. Летчик Александр Сергеевич Поляков только что позвал в кабину:
— Смотри, во время второй экспедиции на такие вот айсберги мы в первый раз рискнули посадить самолеты…
Все время идем над побережьем. Обрывы льда и море. Кое-где сквозь лед пиками прорываются горы. Рассматриваем карту: что у нас позади? Позади гора — потухший вулкан Таусс.
Позади Малые Васюки. Васюки? «Васюки, — улыбаются летчики». В 1957 году тут, на пустынном льду, «сделали прибрежный временный аэродром. Работали чуть не падая от усталости.
Кто-то для поддержания духа вспомнил «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка». Хохотали. В честь шахматных Васюков аэродром назвали Малыми Васюками. Картографы, тоже люди веселые, увековечили Васюки на картах. А сейчас пролетаем прибрежные скалы.
Древние, как почерневшие замки, они хранят ледяные тайны земли. Одна из скал называется Мэри — монолит. Наверное, в честь невесты или жены назвал какой-нибудь капитан…
Начинаем понемногу снижаться. Через двадцать минут австралийская станция Моусон. Будум садиться. Наш самолет на колесах не может лететь в «Молодежную», для него нет полосы. В Моусоне будем ждать встречного самолета Виктора Кубышкина. Его машина на лыжах. Она и повезет дальше. А наш самолет вернется в Мирный, чтобы завтра тем же порядком вести новую группу строителей.
Три часа сидели в Моусоне. Никакого аэродрома тут нет. Есть снежное море в голубых трещинах. Солнце и ветер залили его шершавой слепящей глазурью. Четыре десятка бочек, вездеход на резиновых гусеницах, черные пики гор и двое бегущих навстречу нашему самолету бородатых людей с кинокамерами. Ветер валит их с ног.
Знакомимся. Австралийцы Мак Грат и Джофрс Мерроу, совсем молодые парни, бороды для шику отпущены. Один — механик, другой синоптик. Очень рады встрече. Спешат еще и еще раз снять — мельбурнское телевидение просило их привезти фильм об Антарктиде. Мы тоже снимаем. Потом пьем кофе у нас в самолете, говорим о Москве, о Сиднее, меняемся шапками и значками. Расстаемся друзьями. Обещаем по пути на Москву взять от них посылки друзьям в Мельбурн. Наверное, это будут традиционные сувениры, какие и мы заготовить успели: пингвинье яйцо, источенный арктический камень.
Эти строчки я пишу уже на борту у Кубышкина. Самолет сильно трясет. Ребят укачало. Кое-кто спит. Пес Механик свернулся калачиком под ногами радиста. Пятеро ребят на ящиках режутся в «дурака». Давайте познакомимся с ними. Вот крайний, в серой мохнатой шапке — Леонтьев Евгений, гидролог. Минувшей ночью он дежурил на кухне, сегодня проспал, опоздал к самолету. Летчики ругались, но ждали — очень нужный сейчас на станции человек. Признался мне: «Мечтаю написать книгу об Антарктиде».
Рядом с Евгением — высокий сварщик Дмитрий Степанов. Я не успел узнать его близко. Знаю только, что он решил отпустить бороду и не бриться до самого дома. Начало бороды уже есть.
Электрик Леонид Емельянов. Сидит, пишет письмо. Мы с Леней летели от самой Москвы.
Пишет каждый день по письму. Отправить собирается с кораблями, которые идут сейчас в Антарктиду. «Невесте пишешь?» — шутят ребята. Леня улыбается и краснеет…
Вот прямо против меня быстроглазый порывистый Саша Дронин. Он будет строителем на «Молодежной». Покровитель Механика, успел обучить собачонку прыжкам через руку, гавкать, когда прикажет. Это стоило Сашке двух кило сахара.
И, наконец, самый интересный из пятерых — Иван Гаврилович Карпушов. У него уже внук ходит в девятый класс, но выглядит он молодцом.
С виду неповоротлив. Куртка и сапоги достались ему самых малых размеров. Когда снаряжалась экспедиция, никак не могли быстро добыть какие-то нужные трансформаторы, электросверла, стекло, еще какие-то мелочи. Иван Гаврилович взялся и добыл. Но он не снабженец. Он бетонщик. И он же арматурщик, электрик, хороший повар, связист, может ремонтировать телевизоры, крутить кинофильмы. Сейчас он всех обыграл в «дурака» и, надвинув на брови берет, листает замасленную инструкцию «Самолет Ли-2. Мандолина в самолете, между прочим, тоже его…
Летим над Землей Эндерби. Земли не видно — сверкающий, полированный снег. Из снега, как шахтные терриконы, торчат горы Скотта. Но мне не придется любоваться снежным пейзажем. Подсел радист самолета Валя Медведев, положил тетрадку стихов: «Писал в Арктике. И тут кое-что написал…».
Тут в Антарктиде, еще больше начинаешь любить человека. Снег, пустота, холодище. А человек живет. Строит, наблюдает ночами звезды, слушает какие-то шумы галактик, меряет лед, пишет стихи. У радиста целая тетрадка стихов. А нос у радиста, кажется, обморожен. Это, наверное, в последний полет на «Востоке».
Последние несколько строчек дописываю уже на «Молодежной». Очень тепло. Ребята ходят без шапок, в одних свитерах. Зеленые и ярко-красные домики и все те же голубые айсберги. Станция живет по московскому времени.
Сейчас отдам телеграмму радисту Яше Баранову и буду помогать ставить палатку. Людей в «Молодежной» собралось много, домиков всем не хватило.
Станция «Молодежная», Антарктида.
После снежных катакомб Мирного станция «Молодежная» показалась курортом. Веселые, разноцветные кубики домов и главное — земля. Глаза, истосковавшиеся по земле, наконец видят ее. Под ногами гремят серые и красные камни. Камни горячие. На одном из них жесткие, как проволока, кустики мха. Это все, что может расти в Антарктиде. Каменные острова среди снега тут называют оазисами — камни собирают тепло. Рядом с «оазисом» деревянная будка метеоролога. Из-за окошка видно, как над каменным островом, окруженным снегами, дрожат, переливаются струи теплого воздуха. Точь-в-точь как степь в жаркий июльский день.
В другое окно мне видны восемь парней. Сидят на камнях по пояс голые — загорают. Один из парней даже в трусах. Новички, прилетевшие самолетом из Мирного, на такое пока не решаются — нет закалки. Неделю назад на станции «Восток» я видел людей, закутанных в меховую одежду, до самых глаз натянуты свитера: иначе мороз обожжет легкие. Летчики кричали: — Скорей, скорей! Застынут моторы…
Сейчас те же летчики в расстегнутых куртках просят у повара квасу — жарко. Но вы ошибаетесь, если в самом деле примете за «курорт» этот кусок земли, не занесенный снегами…
9 апреля 1963 года. Прощальный день. Дизель-электроход «Обь» разгружается у ледяного барьера. Снежный ветер угонял судно в море, как нитки, рвались якорные тросы. «Обь» держалась носом по ветру. Спешно выгружались на берег ящики, бочки, тюки. Под вечер «Обь» с тревожными гудками ушла курсом на теплый север. На берегу остались восемь человек. Они хватались руками за камни, чтобы устоять на ураганном ветру. Еще один, последний гудок. И все. Люди остались одни. Ни зверя, ни птицы вокруг. За спиной тысячи километров пустынного льда. Людям остались два домика, дизель, дающий тепло и свет, два трактора, гора продуктов, шестьдесят фильмов, тысяча пятьсот книг, радиостанция, приборы и тридцать шариков от пинг-понга.
Люди остались в тесном кругу. У каждого свой характер, свои слабости и привычки.
Отныне жизнь каждого была на виду у остальных. Вся до мелочей. Зимовщики знают немало историй, когда случайный поступок, невнимание к другу, замкнутость и себялюбие приводили к трагедии. Нигде человек не живет так близко к другому, как на зимовке. Тут находят друзей, тут, случается, расстаются врагами.
Восемь человек с «Молодежной» стали друзьями. На песчаном камне около берега кто-то из них гвоздем нацарапал восемь фамилий. Вот они: Павел Морозов, Алексей Кононов, Анатолий Коляденко, Александр Морозов, Алексей Зотов, Олег Брок, Юрий Аистов, Алексей Емельянов — гидролог, врач, повар, метеоролог, радист, два механика, плотник. Они прожили вместе двести пятьдесят семь дней. Это были нелегкие дни.
И вот завтра они покидают станцию. Самолеты и пароходы повезут их в Ленинград и в Москву. Эти парни не сделали открытий, которые войдут в золотые книги навеки. Они собирали крупицы знаний о клочке земли среди льдов. Они обживали место, чтобы знать, как дуют ветры, сколько снега сюда приносят, каковы морозы на этом берегу Антарктиды и много ли тепла надо ждать от солнца.
Два раза в день Павел Морозов шел к океану — до него семьсот метров. Сейчас под солнцем, в тишине, одно удовольствие пройтись к фанерной будке на берегу. А были дни и целые месяцы беспрерывной морозной пурги. Ветер валил с ног. К будке приходилось идти, хватаясь за валуны, а то и вовсе ползком. Два раза в день, отогревая руки у газовой плитки, Павел снимал показания приборов, стоявших у ледяного колодца, на дне которого плескалась вода Индийского океана… Однажды от спички взорвался газ, вытекший из баллона. Сожгло кожу лица. Теперь гидролога сразу узнаешь среди зимовщиков: молодая кожа сильно загорела на солнце — настоящий курортник.
Пять раз в сутки, в любую погоду, ходил к своим приборам метеоролог Алексей Кононов. Будка, в которой я сейчас пишу, в ссадинах от лопаты. Прежде чем взглянуть на приборы, надо было их откопать. Меньше всех работы оказалось у доктора — на станции никто не болел.
Доктор стал завхозом и подменял метеоролога. Только радиста Олега Брока никто не мог подменить. Целыми сутками случалось не спать: посылал через Мирный в Москву метеосводки, принимал телеграммы, записывал на пленку последние известия, стерег магнитные бури, чинил аппаратуру, крутил кино…
Семь человек были, как тут говорят, «с одной льдины». Они знали друг друга по Арктике. Они дрейфовали на льдинах у Северного полюса, зимовали на Диксоне, на Земле Франца Иосифа, в Крестах Колымских. Только одного человека никак нельзя было назвать «снежным человеком». Юрий Аистов раньше работал поваром в ленинградском ресторане «Метрополь». Юрия полярники сманили на «Обь» — плыть в Антарктиду. У семи зимовщиков не было повара. Сам начальник экспедиции попросил: останься.
Остался. И оказался Юрий Аистов не только отличным поваром, но и самым веселым человеком на всю Антарктиду. Друзья полюбили ленинградца. И больше всего за то, что в столовой всегда в избытке была самая важная из приправ — неистощимое остроумие повара.
Вчера среди пирогов с джемом один оказался с горчицей. Пирог попался радисту. От хохота дрожали тарелки, а повар даже не улыбнулся.
За двести пятьдесят дней зимовки Юрий не растерял оптимизма. Антарктиду он, правда, поругивал, жалуется: «Соскучился по Ленинграду. Больше меня на лед не затянешь…»
Но я уже многих узнал в Антарктиде. Вот так же ругали, а потом приехали во второй, в третий, в четвертый раз — льды имеют какую-то власть над людьми…
Зимовка окончена. Выполнена годовая программа работ. Восьмерка собирается домой. Смена уже прилетела. Идет передача приборов, знакомство с методикой наблюдений. Свободная от дел восьмерка ходит сегодня с фотоаппаратами по скалам. Кладут ребята камни в карманы — на память об Антарктиде. Сурова земля, но и к ней человек привыкает И, конечно, грустит, расставаясь.
Юрий Аистов сказал вчера: «Пойдем пройдемся напоследок». Мы взяли веревки, бамбуковые шесты, спустились на лед замерзшего океана. Пошли в сторону Москвы. До нее по глобусу пятнадцать тысяч километров. Прошли километров десять — двенадцать. Айсберги похожи с берега на столы, а когда становишься рядом, превращаются в огромные голубые отвесные горы. Они ползут в океан и скоро, как сломается лед, отправятся подстерегать беспечные корабли. То и дело под ногами с шорохом, холодящим сердце, оседает пористый снег, под снегом — вода, которую тут называют «рассолом». То и дело встречаются заметенные снегом трещины. Около айсберга змеей легла трещина с темно-синей водой. Когда снимаешь очки и ложишься на край трещины, на глубине в двадцать метров видишь голубоватое дно океана. Видно морские звезды и неподвижные камни. Юрий уверяет, что зимой из одной из них таскал рыбешку, похожую на бычков. Достаем удочки. На крючки, сделанные из конторских булавок, сажаем мясо.
Ждем. Клева нет. Зато в трех шагах, в полынье, появляется страшная усатая морда. Фыркает, глубоко вздыхает. На льдину вылезает огромный тюлень. За ним еще три, поменьше.
Пока мы, бросив удочки, делаем снимки, вдоль трещины к нам бегут, задыхаясь от любопытства, пингвины. Остановились, вытягивают шеи, лопочут, бултыхаются в трещину. Из воды они появляются неожиданно, как торпеды. Прыжок вверх — и уже видишь их на льдине отряхивающими воду. Наглядевшись на двух рыболовов, пингвины уходят за айсберг. Идут, забавно покачиваясь, как старухи на богомолье.
На снегу остаются следы, похожие на утиные. Снег с трудом поддается солнцу. Зато там, где шторм уронил космы водорослей, снег и лед протаяли на всю толщину до воды…
Километрах в пяти от берега я поднял сосновую стружку — желтый, пахнущий смолой завиток дерева из-под рубанка. Стружку принесло ветром с каменистого склона, где стоят зеленые и красные домики. Там сейчас стучат топоры, звенит пила. Скоро на станции «Молодежная» вырастут новые домики. На зимовку в новом году остается человек сорок — строители и ученые. В Антарктиде вырастет новая советская научная база. Начало ей положила восьмерка зимовщиков — ленинградцев и москвичей.
…По трассе «Молодежная» — Мирный синоптики наконец обещают хорошую погоду. Завтра вылет. Новый год восьмерка встречает в Мирном, а потом два больших самолета поднимут зимовщиков в воздух. Люди соскучились по родной земле…
Антарктида, станция «Молодежная».
НОВОГОДНИЙ РЕПОРТАЖ ИЗ АНТАРКТИДЫ
Можно поручиться — это самая любопытная из всех новогодних елок, какие зажглись по земле. В Антарктиде, как известно, елки не вырастают. Антарктида знает только три цвета: белый, синий, бурый — снег, небо и скалы. Перед вылетом из Москвы мы долго думали: какой подарок от газетчиков повезти в Антарктиду? Елку! Конечно, елку! Синтетическую? Ни в коем случае! Только лесную, настоящую, чтоб и запах, и вид…
Мне и поручили выбрать подмосковную елку.
Вечером 19 ноября моросил дождик. В асфальтовом шоссе отражались желтые и красные огни намокших машин. В районе Внукова наша машина остановилась. В лесу было тепло и тихо. С деревьев падали тяжелые капли. От света фонарика вскочил и ошалело задвигал ушами побелевший раньше времени заяц. Я долго искал и наконец увидел ее. Елка сверкала огоньками водяных капель. Она росла у края военного окопа, среди березовых пней.
В машине елка приятно колола щеку. В редакции ее одели в рубашку из прозрачного целлофана. Сделали надпись: «От «Комсомолки» — полярникам Антарктиды». Утром я отвез елку в аэропорт «Шереметьево» и поставил в самолете рядом с мешками, в которых лежали шапки, меховые сапоги и штаны.
Елка благополучно прилетела в Ташкент. Побывала в столице Индии — Дели. Побывала в Бирме и Индонезии, благополучно пролетела экватор. Но в большом путешествии невозможно без приключений. Полмира елка пролетела без визы. А в австралийском городе Дарвине мы сразу забеспокоились. В анкете было написано: «Не везете ли седла? Не везете ли упряжи? Не везете ли животных или растений?»
Елку спрятали в самолете. «Может, — думаем, — не заметят». Велика ли беда — провезти елку через Австралию? Заметили. Видим — выходит из самолета таможенник, тащит за гриву елку. На горячий, как сковородка, асфальт падают с елки и испаряются капли воды. Тут мы всем миром вступились за елку. Шлем в кабинеты таможни одну делегацию за другой.
Очень вежливо пожимают плечами: «Закон». Но мы не сдавались. И перед самым отлетом улыбающийся человек, сам счастливый от того, что закон удалось нарушить, вручил нам елку.
После этого елка побывала в Сиднее, потом на самом краю земли — в Новой Зеландии, потом увидела белую Антарктиду. Три дня гостила у американцев в Мак-Мердо и вот уже почти месяц живет в Мирном. Наступил ее праздник.
Плотник Афанасьев Федор Семенович сделал сегодня сосновую стойку. Елка расправила ветки, ожидает наряда. Геофизик Петя Астахов и я назначены одевать елку и звать гостей.
Легко сказать — гостей. Где гости? В Мирном все люди свои, а до ближайшего поселка в Антарктиде австралийского Дейвиса — тысячи километров. Поговорили мы с Петей? Гость все-таки будет!
Пингвины живут на острове Хасуэлл. Это всего в четырех километрах от Мирного. Наверно, не все знают, что пингвины — нескольких видов. На Хасуэлле живут адели. А самые важные и большие — императорские пингвины — крикливым лагерем стояли на виду у Мирного, около снежного айсберга. В жестокие морозы «императоры» вывели птенцов и сейчас всей армией двинулись к чистой воде. «Императоры» шествуют важно. Каждый по виду чином не менее, чем полковник.
Адели гораздо проще. Адели похожи на уличных ребятишек, выраставших без присмотра родителей. Безмерно любопытные, лезут куда попало, дерутся, ссорятся, воруют друг у друга камешки из гнезда, норовят и яйцо чужое под себя подкатить. Адели не боятся людей, смертельно боятся самолета и очень любят музыку. Их несколько тысяч на Хасуэлле.
Прошлой ночью мы связались с Петей одной веревкой, взяли шест — на льду появились трещины, можно нырнуть в океанскую воду — и тихонько пошли к островам. Час ночи, а мы вовсю фотографируем синие айсберги, снежных буревестников и хищных поморников. Пингвинам нас видно издалека. Один самый любопытный не выдержал и помчался навстречу. Бежит, покачиваясь, как старушка, машет крыльями-ластами. Так спешит, что падает на живот, и, как ладья, подгребая ластами, плывет нам навстречу по снегу. Доплыл, стал столбиком около самых сапог, вытягивает шею: кто вы такие? Посвистели — млеет от удовольствия. Явный холостяк — чистая рубашка, безукоризненно черный костюм. Его собратья сейчас сидят на яйцах и уже птенцов успели вывести. Перья у них испачканы, а этот держится гоголем и следом за нами бежит к острову.
Среди пингвинов можно ходить и день, и два — не надоест. Ну хоть эта вот сцена. Самка сидит на яйцах. Яйца лежат в гнезде из мелких камешков. Заботливый отец-пингвин идет добывать эти камешки. Спускается вниз по уступу, с самым невинным видом идет мимо гнезд, смотрит по сторонам, щурится от низкого солнца.
Но вот одна пингвиниха зазевалась, и в ту же секунду ворюга схватил клювом из-под нее самый хороший камень. И куда делась походка вразвалку — спешит, деловито взбирается по уступу, камень в клюве несет. Донес, положил подруге в гнездо. И пошел по своим делам — опять походка человека, решившего прогуляться. И невдомек воришке: пока он идет, из его гнезда тем же порядком таскает камни его же сосед.
В каждом гнезде один-два беспомощных, покрытых бурым пушком пингвинчика. Матери отчаянно орут, когда подходишь к гнезду, и прикрывают малышей своим телом. Мы решили не беспокоить колонию, спустились с камней на лед. Любопытный холостяк тоже спустился.
— Он?
— Он.
— Как назовем?
— Назовем Парамоном…
Сейчас, когда я пишу репортаж, Парамон сидит под столом и кусает мне сапоги. Сегодня вечером Парамон побудет на елке у нас, а на родной Хосуэлл отпустим его завтра.
Идет последняя подготовка к новогоднему празднику. На плоской крыше кают-компании возвышается снежная баба. Геофизик Валентин Иванов оказался великим ваятелем. Уже сняты мерки со снежного человека. Летчики, помирая со смеху, шьют сейчас этой единственной в Антарктиде женщине бюстгальтер и модную юбку.
Из всех домов в «елочный комитет» поступают сигналы: готова гирлянда лампочек, готовы свечи.
— Получите конфеты, — сообщает начальник хозяйственной службы Александр Павлович Кибалин.
Прижимистый обычно начальник пообещал под елку две дюжины бутылок шампанского. Но на елку обязательны, конечно, и украшения. А их нет. Пришлось нам с Петей бросить клич: от каждого по игрушке! Конечно, нашлись и ленивые. Но разве на ленивых держатся новогодние праздники?
И вот весь стол уже завален остроумными украшениями. Каждый постарался — подарок елке с каким-нибудь смыслом. Чтобы смысл этот был всем понятен, мы с Петей составляем сейчас «путеводитель по елке». Он будет опубликован в стенной газете и передан по местному радио.
Вот две-три страницы из нашего путеводителя.
«Обыкновенный гвоздь. Он из тех гвоздей, с которыми строился Мирный в 1956 году. Доставлен геофизиком Иваном Самохваловым.
Галета Скотта. Доставлена на елку корреспондентом «Комсомольской правды» с другого конца Антарктиды. Галета взята из ящика, отрытого в снегу. Она пролежала пятьдесят лет — с того года, когда экспедиция англичанина Роберта Скотта двигалась к Южному полюсу.
Пингвинье яйцо. На яйце вы прочтете надпись: «Сия бочка залита высокочтимым напитком, называемым водкою. Просьба до полуночи не вскрывать». Доставил геофизик Астахов Петр.
Огурец. Из третьего урожая, снятого в этом году на «приусадебном участке» радиста Николая Тюкова.
Камень. Простой камень. Но он привезен в Мирный со станции «Новолазаревской». А это, как известно, три тысячи километров, если идти прямиком по берегу Антарктиды.
Бычок (рыба). Пока еще не доставлена к елке. Но вот письменное обязательство Ивана Лугового, известного рыбака Антарктиды: «Хоть одного, а поймаю».
Счетчик Гейгера. Его принес, извиняясь за бедность, аэролог Владимир Бояревич. Запуская эту штуковину на высоту тридцати верст, он считает частицы космических излучений.
Рыжая борода. Натуральная борода. Запаяна в прозрачный пакет. Весь год роскошная борода принадлежала сейсмологу Борису Беликову. Услышав лозунг: «От каждого — по игрушке», сейсмолог взмолился:
— Братцы, в моей хижине хоть шаром покати!
— Ну, тогда давай бороду!
Минуту подумав, махнул рукой:
— Берите, все равно скоро домой ехать.
Снял бороду радист Иван Яковлевич Гнедо.
Пословицу насчет того, что, мол, «…хоть шерсти клок» не вспоминайте — Борис парень хороший…».
И так далее. Не будем читать весь «Путеводитель». Скажем только: на елке будет все, чему положено быть.
Даже есть серпантин — длинные ленты.
На нашей елке он тоже будет со смыслом. Послушайте, как налажено производство этого серпантина. Каждую более или менее длинную радиограмму — деловое донесение начальника Тябина, большое письмо любимой или мои репортажи в газету — радисты сначала набивают на перфоленту. Стучит пальцами по клавишам радист, из машины сползает бумажная лента, вся в очень красивых дырочках — в дырки превратились буквы радиограммы. Бумажную ленту ставят потом в передающую машину. Р-раз! — и за пять минут вот этот большой репортаж передали в Москву. А лента в красивых дырочках осталась. Вот тебе и елочный серпантин.
Вот такая елка у нас, в Антарктиде…
Рабочий день в Мирном сегодня короче обычного. Все бреются, прихорашиваются. Все очень веселы. Под праздник приятно сбросить тяжесть забот. Под Новый год взрослые люди стали немножко похожими на детей. Двое очень серьезных ученых только что затеяли снежный бой. Очень многие забегают взглянуть на елку: неужели из Подмосковья? Вы даже представить себе не можете, сколько радости тут, в Антарктиде, может доставить людям деревце, выраставшее в Подмосковье…
С наступающим годом, друзья!
Мирный, Антарктида.
Земляков всегда встретить приятно. На краю же земли эту радость иногда просто нечем измерить. В Антарктиде посредине засыпанного снегом поселка Мирный есть столб, на котором стрелки с надписями: до Луны — 384417 километров, до Москвы — 14217 километров, до станции «Восток» — 1438 километров, до Вашингтона — 16 754 километра и так далее. В первый же день я сделал фанерную стрелку и повесил на столб: до Воронежа — 14217 километров.
И в первый же день стал спрашивать: в Антарктиде нет ли кого из Воронежа? Земляков вроде не было. И вдруг…
Из Мирного на станцию «Восток» двигался санно-тракторный поезд. Пятнадцать парней шли по пустынным снегам к самой отдаленной из всех антарктических станций. Я уверен: нет более тяжкой работы, чем идти в таком поезде.
Высота над уровнем моря — три тысячи метров, мороз — пятьдесят градусов и только снег, снег и более ничего. И так почти полторы тысячи километров.
У ребят сломался трактор. Я попросился с летчиками, которые повезли им коробку передач для машины. Нашли поезд в бесконечных снегах. Трактора стоят, сбившись в кучу. Садимся. Пятнадцать парней в заиндевелых шапках машут руками, бегут навстречу. Обнимаемся. Достаю блокнот, начинаю записывать, спрашиваю, кто откуда.
Дошла очередь до водителя Ивана Ушакова.
«Я, — говорит, — из Воронежа».
— Земляк! — кричу. Бросились обниматься. Ну потом, понятное дело, расспросы, что и как там в Воронеже? Но много ли поговоришь — летчики кричат: «Скорее, скорее — мерзнут моторы».
Уже в воздухе говорю летчикам:
— Вот повезло — земляка встретил.
— А ты, спрашивают, — откуда?
— Из Воронежа.
— Батюшки! — штурман Женя Рудаков от радости уронил полетные карты. Штурман, оказывается, живет в селе Боровое недалеко от станции Солмово под Воронежем.
От «Востока» до Мирного шесть часов лету.
Можете себе представить, как наговорились два земляка. Вспомнили бронзового Петра, проспект, СХИ, реку Воронеж, Лысую гору. Все это очень приятно вспоминать, когда летишь час, и два, и пять часов, и видишь только снег, снег, без единого пятнышка.
Позавчера еще одного земляка встретил. На этот раз в подснежном домике сейсмической станции. Совсем молодой парень колдует в этой будке чутких приборов. Парень отпустил рыжую бороду, глобус перевернул Антарктидою вверх, чтобы удобнее было работать. Зовут парня Борис Беликов. Сидим, говорим, пьем апельсиновый сок и вдруг я, не помню почему, произнес слово «Воронеж». Парень вскочил. Оказывается, Борис родился и долго жил в Воронеже на улице 20-летия Октября против строительного института. Теперь семья его где-то под Ленинградом. Но какой воронежец забудет город, в котором он родился и вырастал!
Эту заметку я написал по просьбе редакции «Молодого коммунара», приславшей в Антарктиду радиограмму: «Напиши землякам несколько слов к Новому году». Я подумал, о чем же важнее всего написать? Решил: надо о своих земляках. Полчаса назад я связался из Мирного по радио с Иваном Ушаковым. Он благополучно дошел со своими друзьями к «Востоку». Борису я только что позвонил по телефону.
Трое воронежцев шлют из Антарктиды сердечный новогодний привет землякам! Желаем всем трудовых успехов и больших радостей в Новом году!
Мирный. Антарктида.
РАДИОГРАММА С БОРТА САМОЛЕТА ИЛ-18 № 75743
Благополучно взлетели. Сначала ушел самолет Александра Сергеевича Полякова, через десять минут стартовал наш Ил-18. Сейчас я спросил пилотов Михаила Протасовича Ступишина и Игоря Владимировича Ляховича: «Как взлетали?» Они ответили: «Взлет был сложным. Самолет трясло на ледяной полосе, но, как видишь, все хорошо».
И вот летим. Вспоминаю последние события перед стартом…
Уже заправлены самолеты. Командир перелета Москва — Антарктида — Москва Герой Социалистического Труда А. С. Поляков утром говорил по радио с новозеландским аэропортом в Крайстчерче. Ему ответили: «Ждем. Вылетайте. Погода благоприятная».
В Антарктиде полный штиль. Утих штормовой ветер. Он начался под Новый год и двое суток не давал покоя летчикам. Радисты беспрерывно посылали запросы на зарубежные станции: «А что у вас?» Надо было знать, как развивается циклон. Позавчера американская станция Мак-Мердо была готова принять нас, но потом срочно предупредила: «Вылетать нельзя — аэродром размяк, на полосе стоят лужи».
Всю ночь на взлетной полосе работали тракторы и бульдозеры. И вот все готово.
На сани грузятся вещи зимовщиков. Радисты поставили пластинку. Над Мирным звучит традиционная и очень желанная песня. Зимовщики сидят за столом в соседней комнате.
В последний раз вместе. Уже выпит «посошок» на дорогу. Сказаны все слова, какие должны сказать друг другу мужчины после трудного и успешного дела. Одиннадцать человек улетают самолетом. Остальные будут ждать пароходов, которые уже недалеко.
«Эстония» швартовалась сегодня в австралийском порту Фримантле и завтра выходит в Мирный. «Обь» благополучно прошла «ревущие сороковые» широты.
Одиннадцать отлетающих вышли в последний раз взглянуть на Мирный. Парни стоят у обрыва снегов. Сзади — ледяной купол материка, антенны, притихшие тракторы, скрытые в снегу домики, где люди жили более года. За обрывом — прибрежный лед в трещинах, темные глыбы острова Хасуэлл. Ребята сняли шапки.
Это минута памяти тех, кто навечно остался во льдах Антарктиды. За восемь трудных лет Антарктида отняла пятнадцать человеческих жизней. Имена людей отлиты на бронзовых плитах острова Хасуэлл. «Прощайте, друзья, мы улетаем. Мы всегда помним о вас!»
И вот уже к взлетной полосе пошел первый трактор. Последние хлопоты. Отдают письма и посылки на Родину, обмениваются адресами, приглашениями в гости. Люди сроднились в этом суровом краю. Вчера все вместе после работы слушали передачу московского радио, слушали голоса родных и друзей. Сегодня для тех, кто летит, дом стал совсем близким.
Прощай, белая Антарктида!
Идем сороковую минуту. До сих пор перед глазами картина проводов. Объятия, поцелуи, салют из ракетницы. Потом разбег самолета, люди с поднятыми вверх руками. Послали с борта в Мирный радиограмму: «Спасибо! Спасибо за все!»
Итак, курс на Москву. Взлетели в 11 часов 11 минут. В двадцать часов по московскому времени должны приземлиться в Крайстчерче (Новая Зеландия). В Москве будет вечер. В Крайстчерче — пять часов утра. Взлетели со льдов. Приземлимся в разгар цветущего лета. Будем лететь над морем 5215 километров — девять часов без посадки.
На борту все в порядке. Снимаем меховые куртки, шапки и сапоги, достаем галстуки и белые сорочки. Родственникам будет приятно узнать: нашим самолетом домой возвращаются радисты Мирного Сергей Иванович Перевезенцев, Сергей Федорович Калинин, Борис Александрович Григорьев. С ними вместе начальник станции «Молодежная» Павел Морозов, радист Олег Брок, механик Мирного Николай Данилович Пройдаков и повар Шакир Магдеев.
На нашем борту возвращаются в Москву заместитель начальника Управления по изучению Арктики и Антарктики Юрий Андреевич Хабаров.
Наш маршрут: Мирный — Крайстчерч — Сидней — Дарвин — Джакарта — Рангун — Калькутта — Дели — Ташкент — Москва.
Штурман ловит астрокомпасом солнце.
Шакир Магдеев готовит обед. Таков быт на борту самолета. Радист Коля Старков уверенно держит связь с Мирным и сейчас передает эту радиограмму. До встречи, дорогие друзья!
Домой!
Трансконтинентальный перелет Москва — Антарктида — Москва проходит успешно. В ночь на 4 января два советских самолета Ил-18 благополучно пересекли океан и, покрыв за восемь часов тридцать минут 5215 километров, наконец-то приземлились в Новой Зеландии.
Сутки пассажиры и экипаж отдыхали в Крайстчерче. Доктор географических наук Алексей Трешников встретился вчера вечером с руководителями американских антарктических экспедиций. Журналисты провели день с советской киноэкспедицией, которая снимает фильм о природе островов Южного и Северного полушарий.
В Новой Зеландии сейчас лето. На нивах желтеют хлеба. Но погода стоит прохладная. Новозеландцы, пришедшие проводить наши самолеты, одеты в свитеры и плащи…
Эта радиограмма передается сразу же после взлета через радиостанцию Мирного. Оба самолета взяли курс на Сидней. Впереди четыре часа полета. Потом двухсуточный отдых.
В конце недели самолеты, пролетев Австралию, Индонезию, Бирму и Индию, приземлятся в Москве.
Борт самолета 75743. 5 января. (По радио.)
ТРАНСКОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ АНТАРКТИЧЕСКИЙ ПЕРЕЛЕТ ЗАВЕРШЕН
Два самолета Ил-18 идут по последней прямой: Ташкент — Москва. Идут над родной землей. По этому случаю на борту открыли бутылку шампанского. Бумажные стаканчики подняли все, кроме летчиков. Взволнованный тост сказал полярник Геннадий Григорьевич Тараканов.
В Антарктиде он целый год работал с американцами на базе Мак-Мердо и сейчас нетерпеливее всех ждет приземления.
Пятьдесят два дня самолеты не были дома. Москва — Антарктида — Москва. Пройдено 50 тысяч воздушных верст. Это равно одному витку вокруг земного шара. Все было в этой большой дороге. Было чужое небо с фиолетовыми облаками и незнакомыми южными звездами. Радисты в наушниках слушали чужую речь навигаторов. Были ночные незнакомые аэродромы. Тысячи километров воды без единого ориентира. Только приборы, звезды и солнце помогали штурманам определять дорогу. Самолеты пролетели над семью странами: сегодня снега, завтра пальмы. Два раза пересекали экватор. В Антарктиде самолеты заносило снегом почти под самые крылья. Над экватором обходили грозовой фронт. Самолеты кидало так, что вещи бились о верх кабины и люди узнавали состояние невесомости. Временами летели в сплошных потоках воды — в иллюминаторы нельзя было разглядеть концы крыльев. Очень трудными и опасными были взлет и посадка на ледовую полосу в Антарктиде.
Теперь все позади. Выдержано труднейшее испытание. В Антарктиду доставлены люди и грузы для важной экспедиции в глубь континента. На станцию «Молодежная» доставлена новая смена зимовщиков и строителей. Но не все, что было задумано, удалось выполнить. Предполагался большой перелет в глубь Антарктиды, в район белых пятен антарктической карты. Скрепя сердце от полета пришлось отказаться. Слишком велик риск взлетать на колесах и садиться на капризный антарктический лед. Нужны самолеты на лыжах. В Антарктиде много говорят о таком самолете. Арктика и Антарктика стали бы много доступней, если бы был такой самолет. Не надо было бы рисковать, посылая в рейсы с большой перегрузкой маленькие самолеты. Не надо было бы снаряжать дорогие, изнуряющие людей тракторные поезда.
У нас есть для работы в полярных широтах хорошая машина Ан-10. Надо только поставить ее на лыжи. Есть много решений на этот счет, но дело, к огорчению полярников, движется плохо.
Что касается перелетов до Антарктиды, то при всех сложностях это теперь уже не проблема. Трасса Москва — Антарктида обжита…
Последние две сотни километров полета. Скоро Москва. Ребята-зимовщики обмениваются адресами, с нетерпением поглядывают в иллюминаторы. Заснеженная родная земля проплывает под самолетом. Еще полчаса — и последняя, девятнадцатая посадка в этом большом перелете. Летчиков можно поздравить с окончанием сложной работы. Они вполне заслужили, чтобы мы еще раз назвали их имена. Командир корабля-флагмана — Герой Социалистического Труда Александр Поляков. Командир второго корабля — Герой Советского Союза Михаил Ступишин. Пилоты — Борис Майоров и Игорь Ляхович. Штурманы — Михаил Шерпаков и Александр Шамес. Радисты — Владимир Меньшиков и Николай Старков. Бортмеханики — Николай Глазырин, Сергей Лаврентьев, Аркадий Воронин и Сергей Балашов. Инженеры — Николай Пишков и Василий Ткаченко. Инспектор — Олег Архангельский.
Эта заметка передается в редакцию после приземления в порту «Шереметьево». Как раз в эти минуты около самолета жаркие объятия, цветы, слезы радостной встречи. Летчиков и зимовщиков встречают журналисты, родственники, друзья.
В аэропорту возникла летучая пресс-конференция. О значении перелета журналистам рассказал заместитель начальника Управления полярной авиации ГВФ Михаил Андреевич Филипенин. Он сказал:
— Наши летчики доказали — в Антарктиду можно летать всегда, когда это нужно будет ученым. «Аэрофлот» открыл самую протяженную в мире трассу — Москва — Антарктида.
Вторую воздушную экспедицию к ледовому континенту совершили наши обычные пассажирские машины Ил-18, летающие на всех трассах «Аэрофлота».
Сердечной была встреча в Москве. Кончилось большое путешествие. Во всяком путешествии самое приятное — возвращение домой.
Борт самолета Ил-18 № 75743 — аэропорт «Шереметьево».
Антарктида… Воспоминания о ней, как сон. Ставший на мели айсберг. След трактора и саней длиною в тысячу километров и более никакого следа. Красный флаг над белой равниной. Черные очки. Губы, треснувшие от ветра и солнца. Тюлени на льду. Капель с потолка подснежного домика. Новогодняя елка с пингвином.
Чуткие антенны лабораторий. Собака Волосан, рожденная на льду и никогда не видавшая земли. Баня с веником из березы, водою из синего айсберга и клюквенным квасом. Кинофильм, который крутят 29-й раз. Дрожащие от радости руки с письмом из дому. Маяк, без которого в пургу не отыщешь столовую. Обледеневший, теряющий высоту самолет. Лихорадочная спешка, в которой посылались заметки в газету. Запах зеленого огурца на окне у радистов. Разговор по радио с соседом, до которого, если идти берегом Антарктиды, — две с половиной тысячи верст. Белый нескончаемый день. Камень с пятиконечной звездой — память об украинском парне Иване Хмаре. Бездонная трещина. Голубая у края, черная в глубине. Песня «Давно мы дома не были». Книги о самых первых увидевших эту землю. Они так говорили об этой земле: «Самый холодный, для человека самый враждебный край…»
«Я не завидую тем, кто ступит на эту землю…»
Антарктида. В ней хорошо только пингвинам. Люди предпочитают жить под пальмами и березами. Ничего живого уже в ста километрах от берега. Но дерзкий человек заглянул на тысячный километр. Свистят под ветром струны антенн. Скрипит снег под шагами. Пылает флаг. Флаг точно такой же, как над кремлевским зеленым куполом. Один этот флаг способен отогреть сердце после бесконечной белой дороги.
Антарктида. Проявлены первые фотопленки. Это не сон. Это было всего две недели назад.
* * *
Пурга. Вытянешь руку — варежки временами не видно в слепящей, холодной мгле. Пурга валит с ног. Если надо было выйти из дома, выходили, связавшись веревкой. В центре поселка в пургу горит сигнальный маяк. По радио в такие дни каждый час передавали известия о скорости ветра, предупреждали: «Выход опасен». Это зимой. Но и летом пурга — не редкость. Снимок сделан 1 января, в самый разгар лета в Антарктике… Но лето есть лето. Стихала метель.
Солнца так много — без темных очков ослепнешь в два счета. Мороз — два градуса. Но что это за мороз для людей, проживших год в Антарктиде.
Скорей скинуть рубашку и загорать. Это, к сожалению, все, что может подарить людям антарктический «курортный сезон».
* * *
Ученый. Его зовут Валентин Иванов. Профессия — штурман. Врачи сказали: «Глаза пошаливают». Штурмана списали на берег. Но сердце у штурмана просилось из дому. И однажды он снова почувствовал палубу под ногами. Корабль плыл в Антарктиду. Штурман согласился на любую работу. Ему поручили следить, как смещается магнитный полюс Земли, поручили следить за полярным сиянием. Он не спал много длинных полярных ночей, чтобы узнать тайну полярных огней, таинственных и холодных.
* * *
Повар Вася Кутузов. В этот вечер халат его сиял белизной. Он любовался столом, как художник любуется удавшимся полотном. Он был щедр, весел и не обижался на шутку. Из снежных погребов он достал бутылки с ярлыками «Советское шампанское». Снимок сделан в полночь 31 декабря за минуту до Нового года.
* * *
Катастрофа. Люди в этом краю знают меру опасности. Тут многое связано с риском. Видно, и в этот раз надо было обязательно рисковать.
28 декабря, за два дня до нашего прилета в Мак-Мердо, американский вертолет врезался в лед. Он шел в слепящей мгле, когда не знаешь, где небо и где земля. Пилоты остались живы. Когда делался снимок, ветер шелестел полетными картами, у разбитой машины валялся пилотский шлем и пластмассовый желтый утенок — маленький талисман, хранивший летчиков от беды…
* * *
Давно мы дома не были… — это слова из песни, живущей с войны. Эту песню очень часто я слышал за стенкой комнаты. Вечером, после работы, вздыхала гармошка. Заглянешь — горит лампа, на столе — фотография: женщина, мальчишка и девочка. Спросишь: «Что, Коля, нет телеграммы из дому?» Кивнет — и опять эта песня вполголоса: «Давно мы дома не были»…
Фото автора.
Человек остается верен страстям и привычкам. Ловил рыбу в Неве. Отправился в Антарктиду — взял с собой удочку и даже банку с червями. Червяки не выдержали дальней дороги. Но оказалось, рыба в Антарктике вполне довольна кусочками мяса. Отыскал рыбак трещину и запустил лесу в океанскую воду. Рыбешка идет некрупная, чуть больше ладони. Видом — настоящий бычок. Но иногда на крюк попадает добыча, которая рыбакам на Неве даже и не приснится. Кальмар! Небольшой, правда.
Но все как положено: голова, клюв, щупальца… И товарищи по рыбалке в Антарктиде совсем необычные. Пингвины». Ныряют, того и гляди лесу запутают — тоже за рыбой охотятся. Наедятся, вылетают из воды, как торпеды.
Отряхнутся и смотрят: что за существо такое появилось в Антарктике — шкуру на солнце сбрасывать может, способен полдня у трещины простоять…
Рыбак — он везде рыбак, даже в Антарктике. Бегущие по волнам… На них можно глядеть целый день. Их человек сто. У каждого доска из пластической массы. Концы у досок округлые, на одной стороне — похожий на плавник небольшой киль. Сто человек с белыми, красными и голубыми досками уплывают от берега — чуть-чуть головы видно. Люди лежат на досках и ждут большой волны. Волна надвигается, как гора. Сто человек поднимаются на колени, потом во весь рост, и вот уже дух захватывает: к берегу на спине у волны несутся — лыжники? Нет, это ни на что не похожее зрелище. На спине у волны — молодые, стройные загорелые люди. Один кувыркнулся — мелькнула доска, руки. Остальные мчатся. Руками балансируют, как циркачи.
Солнце. Туманные брызги воды. Волна с грохотом бьется на песчаный отлогий берег. Бегущие на волне кувыркнулись, вынырнули. Подхватили доски — и опять в море.
Все это я видел две недели назад в Австралии, около города Сиднея. Катание на волне — древнее увлечение жителей Гавайских островов.
Сейчас этим спортом увлекаются на многих побережьях земли.
Фото автора.
На земле не много осталось мест, куда еще не ступала нога человека. Даже Антарктида на картах испещрена сейчас тропами путешествий: на тракторах, на собаках, на самолетах. Но есть на антарктической карте районы, где нет ни черточки, ни пунктира. Центр Земли Королевы Мод. Тут никто не был. Ни самолет, ни собачья упряжка. Человек не знает, какой вид у земли в этом месте. Горы? Впадины? В этот район советские путешественники предприняли экспедицию. Это самая трудная из всех экспедиций этого года. Шестнадцать человек находятся сейчас в самом недоступном крае земли.
Этот снимок сделан под Новый год, за несколько дней перед стартом поезда на антарктической станции «Восток». Уже почти месяц эти люди находятся в трудной дороге. Вчера редакция по радио получила от них первую весточку.
В. Песков. (Наш спец. корр.).
«Высота 3985 метров над уровнем моря» — такую запись в журнале сделал гравиметрист-геодезист Юрий Бугаев. Мы находимся на самой высокой точке ледника Антарктиды.
Уже три недели в глубь снежного континента движется санно-гусеничный поезд. Две «Харьковчанки» и один средний тягач тянут за собой тяжело груженные сани с горючим. На крышах «Харьковчанки» и тягача стоят брезентовые шестигранники. Это — современные средства геодезической нивелировки: радиодальномеры, позволяющие измерять большие расстояния с точностью до сантиметров, теодолиты, измеряющие наклон поверхности с точностью до угловых секунд. Проходим высоту 4000 метров над уровнем моря. Даже бывалые антарктические исследователи, зимовавшие год на станции «Восток» — магнитолог Виталий Казарин, врач Николай Савельев и механик-водитель Николай Боровский, даже они, для которых высота 3500 метров стала привычной, замечают усилия и вялость, с которой приходится выполнять любую физическую работу.
Очень разрежен воздух. Не только люди, но и двигатели машин работают с трудом. Маленький мотоциклетный движок буровой установки «задыхается» то и дело. От инженера Николая Казарина требуются большое искусство и двадцатилетний опыт, чтобы в рыхлых сыпучих снегах, напоминающих пески Каракумов, пробурить скважину. В скважину сейсморазведчик Олег Сорохтин опускает заряд взрывчатки — с помощью звука измеряется толщина ледника.
Поздно вечером, когда все уснут в «Харьковчанке», мы с Олегом будем просматривать в который раз ленты записей и спорить над каждым изгибом кривых.
Толщина ледника здесь огромная. Сейчас под нами отроги подледных гор Гамбурцева, открытых пять лет назад Олегом Сорохтиным.
Шаг за шагом движется поезд. Иногда тягачи проваливаются в сыпучий снег, и тогда за ними остается глубокая колея. Мы просто молимся на водителей. Порой, оглянувшись назад, удивляешься, как можно было пройти. Начальник транспортного отряда Лебедев Анатолий, уже дважды зимовавший в Антарктиде, ведет первую «Харьковчанку». За рычагами его меняет напарник Коля Боровский. Идти надо осторожно.
В этих районах до нас никогда не было ни самолета, ни тягача. Нам, ученым, важно не пропустить ничего: ни изменения формы застругов, ни возможных горных вершин, ни малейших колебаний температуры. По следу первой машины идут «Харьковчанка» с номером 23 (ее ведут Иван Ушаков и Александр Темляков), тягач Петра Шуленина и Анатолия Кунделева. В тягаче оборудован камбуз. Тут среди кастрюль, сковородок и кружек орудует наш врач Николай Савельев. Готовить на высоте очень трудно: вода кипит, а пища не варится. К тому же машины, как на волнах, ныряют по застругам — кастрюлю не просто держать на месте.
В ночные интервалы времени поезд становится. Виталий Ноздрюхин и Герман Сакунов проводят гляциологические и погодные наблюдения. Собранные сведения дважды в день передаются нашим радистом Сергеем Ковтанюком в Мирный. Все 16 участников похода заняты до предела.
23 января из Мирного поднялся самолет Ил-12. Его вели летчики Миньков, Капранов и штурман Берцинский. Предстояла трудная задача пролететь 1800 километров в глубь Антарктиды и найти затерянные в ледяной пустыне тягачи нашего поезда и сбросить на парашютах груз. Это был третий полет к поезду.
На этот раз он осложнялся погодой: низкая облачность, обледенение, ветер и, главное, полное отсутствие ориентиров. Даже солнце, верный помощник штурмана, спряталось в облака.
Летчики блестяще справились с задачей. Точно в назначенное время из облаков за нами вынырнул самолет и, сделав круг, сбросил два парашюта. Мы подъехали к тяжелым контейнерам. Там были свежие фрукты, овощи и даже арбуз. Это была последняя посылка далекого Мирного. Теперь до нас и долететь трудно. Идем сейчас к полюсу недоступности. Оттуда повернем на станцию «Молодежная».
Андрей Капица, начальник поезда, кандидат географических наук. Антарктида.
Так будет называться фильм о природе земли. Его делают люди, которые живут в Москве, но которых я встретил на самом краю земли — в Новой Зеландии.
Я снимал диких уток на городской речке. Слышу за спиной разговор по-русски. Обернулся. Батюшки! И куда только не занесет профессия киношников и журналистов. Свои, русские! Сидят на поляне, отдыхают, кормят почти из рук белых чаек. Рядом стоит машина с аппаратурой. Разговорились…
Режиссер Александр Михайлович Згуриди, операторы — Нина Юрушкина, Володя Пустовалов и переводчик Игорь Волков, оказывается, проехали по земле уже тысячи километров в поисках кадров для своего фильма. Они снимали сайгаков на острове Барса Кельмес в Аральском море. Снимали редких зверей — каланов на Дальнем Востоке. В Австралии они будут охотиться с кинокамерой на сумчатых зверей: кенгуру, медведя-коала. Попытаются снять ехидну и утконоса. В Индонезии на острове Комодо встречаются гигантские трехметровые ящеры-вараны. И на этот остров заглянет пытливая кинокамера.
В Новой Зеландии живут редчайшие на земле животные: первоящер туатара и удивительная бескрылая птица киви.
Во время нашего разговора подъехал новозеландский проводник-охотник и стал торопить экспедицию. Предстояла трудная охота.
Машина тронулась. Александр Михайлович помахал легкой бумажной кепкой. Этот неугомонный человек много ходил по земным дебрям. Мы помним его прекрасные фильмы: «Лесная быль», «Тропою джунглей» и поэтическую ленту о птицах — «Дорогой предков».
Теперь режиссер задался благородной целью показать людям природу земли, и животных, которых осталось так мало, что, если их не сберечь, они исчезнут на глазах нынешних поколений.
Очень благородная цель. Сейчас режиссер и его друзья по-прежнему далеко от дома. Пожелаем им успехов и будем ждать хорошего фильма.
Эти фотографии прямого отношения к фильму не имеют. Я сделал их в парке Индии, Индонезии и Австралии, где пройдут пути киноэкспедиции. Но, возможно, эти «персонажи» станут и героями будущего фильма.
Фото автора.
Так будет называться книга-репортаж Василия Пескова о путешествии в Антарктиду, над которой он сейчас работает. Это рассказ о полете по четырем странам света, об Антарктиде, встречах с людьми на ледовой земле.
Сидней-город
Если хотите сделать подарок сиднейцу, скажите ему: «Сидней — очень красивый город».
Он и в самом деле очень красив, этот стройный, как все молодые города, как наш Ленинград, город Сидней. Мы в Москве гордимся Кремлем, в Воронеже — памятником Петру Первому, в Киеве — Крещатиком и Софийским собором. Сиднеец гордится мостом. С этим мостом мы познакомились еще в самолете, когда листали путеводители. Мост снизу. Мост сбоку. Мост с вертолета. Мост на вечерней заре. В тумане. Ночью. Ничего не скажешь — красив и громаден. Пароход под мостом кажется заводною игрушкой. Подъезжаешь к мосту — ищи в кармане монету. Красота сиднейцам стоит фантастической суммы. Мост строила английская компания. По сложному расчету, сиднеец платит за эту постройку уже много лет и будет платить, пока мост будет стоять. Мостов в Сиднее много — весь город изрезан морскими бухтами и заливами. И это составляет его главную красоту.
Вечером город сияет сумасшедшими огнями реклам. Бегущая радуга отражается в воде, в небе, в стеклянных витринах и в натертых до блеска медных досках солидных контор. Австралия стрижет деньги с овец и посевов пшеницы. Владельцы больших земель свои конторы держат на асфальте, на перекрестках дорог, у причалов и воздушных портов. Сидней как раз такой шумный человеческий перекресток.
Город строится. Если в сторону податься нельзя — строится ввысь. Хорошо умеют строить сиднейские архитекторы и рабочие. Здания из бетона и плиток удивительно легки и красивы.
Удручает только метро. После московского оно кажется тесным и неопрятным.
Город полон людей и машин. Машин больше.
Конфликты между автомобилем и пешеходом разрешают полицейские в черном и «зебры» — желтые полосы переходов. Счастливо избежав столкновения с техникой, ошалев от берущих тебя за грудки рекламных щитов, ты ищешь, где бы присесть. Ага, вот спасительный островок. Огромный парк в центре города. На остриженной «под ежик» лужайке люди сидят, лежат, читают газеты, разглядывают покупки. Конечно, это нарушители городских правил. Ищешь глазами грозную заповедь: «Траву не мять, цветы не рвать». Не обнаружив таблички, ложиться на траву. Глядишь, как плывут облака, и чувствуешь себя зерном, зажатым меж каменных жерновов.
Ты захотел поесть. Доверившись рекламе, открываешь тяжелую дверь ресторана. Чопорно, дорого и безвкусно. Ты хочешь попробовать «чего-нибудь австралийского». Официант вежливо улыбается:
— Австралийское?.. Ничего такого нет…
Это не только в ресторане. В Австралии не ищите национальной музыки, театра, трудно уловить черты самой нации. История Австралии не очень длинна. Она начинается с капитана Кука. Двести лет назад белые моряки, сойдя на незнакомую землю, спросили темнокожих людей, показывая на длинноногого убегавшего зверя:
— Что это?
— Кен-гу-ру, — ответили темнокожие.
Только спустя много лет белые люди узнали: кен-гу-ру по-австралийски — «не понимаю».
Двести лет черные и белые люди не понимают друг друга. Белым людям понравились красные плодородные земли Австралии. У белых людей на побережье много теперь богатых городов. Сидней, пожалуй, первый из них. Аборигенам пришельцы великодушно уступили пустыню.
Если вы хотите польстить австралийцу, скажите, что прадед его был каторжником. В Австралию англичане ссылали преступников. Эти люди доказали свою жизнеспособность. От них пошел основной корень австралийского населения. Разумеется, нынешний австралиец гордится не преступным деянием пращура, а древностью рода.
Сидней — старожил среди городов. Как-никак почти двести лет стоит на земле. Он первый и по числу населения — более двух миллионов. Всего же на австралийском материке одиннадцать миллионов жителей. Это очень немного. Поэтому Австралия постоянно нуждается в эмигрантах.
В Сиднее встретишь и русских. В ресторане в знак уважения к неожиданным посетителям два парня в красных рубахах, задыхаясь от деланной страсти, пели «Очи черные».
Мы сказали, что эту песню сейчас в России мало кто знает. Парни спели «Подмосковные вечера».
Мы съели по куску мяса, в которые на палочках были воткнуты изящные бумажки — реклама этого ресторана. К мясу полагалась печеная картошка «в мундире» и какой-то сложный узор из салатного листика.
Попозже мы без труда отыскали что-то вроде столовой. Столь же стандартно, но недорого и нечопорно. Кусок мяса, томатный сок, молоко, пучки свежей зелени. Тут едят плотники, конторщики, шоферы, продавцы, репортер вечерней газеты. По соседству с харчевней — двери дешевого бара. Все время кто-то играл на скрипке. Мы заглянули. Тут вечерами собираются эмигранты. В сигаретном дыму плавали усталые лица. Больной старик-бельгиец играл на скрипке. Музыка прикрывала стыдливое нищенство. Сунув смычок под мышку, бельгиец снимал помятую черную шляпу и, жалко улыбаясь, шел мимо столов.
— Огинского полонез, для меня! — крикнул из угла по-польски сильно захмелевший человек с рукой, затянутой в гипс.
Старик закрыл глаза и притронулся к струнам. Поляк слушал, наклонив голову. Частые слезы падали на мраморный столик…
Богатый город Сидней. Он много всего производит. И старается изо всех сил продавать все, что сделал. Витрины ломятся от товаров. Если вы здоровы, удачливы, если работаете, — город будет вашим другом. Но пошатнулось здоровье или потеряли работу — конец. Город с дразнящим жаром богатых витрин и холодным равнодушием адвокатов и докторов становится вашим врагом. Потерявшие надежду идут в самое красивое в городе место — к высокой скале у моря. Тут лежит ржавый якорь корабля, разбитого бурей в 1857 году. Скала у моря — любимое место самоубийц и туристов. Люди тут встречаются и прощаются с солнцем. Отсюда видны дымки пароходов… Когда мы прилетели в город, два любопытных судна привлекали сиднейцев: наш торговый корабль и американская подводная лодка. Наверно, устаревшая лодка. Ее показывали всем любопытным.
Духовная пища сиднейца так же стандартна, как и еда. В ней всегда присутствует «палочка с рекламной этикеткой». В кино, в газете, в роскошном журнале, по телевидению вам обязательно подсунут эту изящно сработанную «палочку». Мы справедливо ворчим на небрежное оформление наших товаров. Тут же появляется обратное чувство. Ужасно много средств, энергии и человеческой выдумки тратится на обертку. Это касается одинаково мыла, искусства и рыбных котлет.
Мы не успели выяснить, есть ли в Австралии свои кинофильмы. Со всех рекламных щитов на тебя глядят белокурые звезды и вооруженные американские парни в ковбойских шляпах и военных фуражках. Гвоздем сезона был фильм «Клеопатра». Реклама обещала «невиданную любовь», которая стоила кинопромышленникам невиданных миллионов. На этом кинофильме, идущем почти четыре часа подряд, я хорошо соснул, потому что в любви объяснялись на английском языке. Опять ругнул себя за нерадивость в школьные годы. Но ученый «с языком» Геннадий Григорьевич Тараканов, у которого я спросил: «Ну как?», тоже зевнул и развел руками: «…Но удивительно — валом валит народ». Реклама! «Палочка с этикеткой». В красивой обертке ничего нет, но ты обнаруживаешь это уже после того, когда уходишь из зала.
В панорамном кинотеатре мы в тот же день смотрели американский же фильм «Как покорялся запад». В огромном кинотеатре, уступающем, впрочем, во многом московской синераме, сидело человек сорок. Если бы всех поставить в ряд у экрана — экран бы оказался длиннее шеренги. Фильм тоже настолько длинный, что надо устраивать перерыв и охлаждаться мороженым. Снято великолепно: плоты, летящие в пропасть на горной реке, бородатые благородные люди, первые могилы и первая насыпь железной дороги, жестокие схватки с индейцами, стадо бизонов, растоптавшее лагерь…
Очень всего много. Все вперемежку со скукой, уже знакомой по другим ковбойским сюжетам.
Конец у фильма победный. Города, плотины, дороги, горы хлеба и горы фруктов. А краснокожим — пустыня. Точь-в-точь как в Австралии.
Кино. Телевизор. Пухлая, в сорок страниц, газета. Журнал, начиненный рекламой. Что еще потребляет сиднеец? Чему отдает он свободное время? Есть такая игра: становишься лицом к стенке и кидаешь в пробковый щит тяжелые стрелки — набираешь очки. Времяубиение столь же скучное, как и «козел» на московских дворах. Но в Москве на том же дворе, в метро, в саду на скамейке, в автобусе ты обязательно увидишь человека с серьезной книжкой. В Сиднее такого человека не встретишь. Есть деньги — человек идет в бар, в ночной клуб, в ресторан. Таких заведений много. Запомнилось мелькнувшее в окошке автомобиля название: русский ресторан «Балалайка». Нет денег — человек просто ходит по улицам. Вечером городской перекресток «Кинг-кросс» становится местом, где при свете огней можно показать новое платье, матросскую выправку или тугой кошелек. Тут потихоньку от полицейских идет торговля женскими ласками. Потихоньку от родителей подростки заглядывают в греховные уголки жизни.
Когда летишь над африканской саванной, есть шансы увидеть стада буйволов, слонов, антилоп или жираф. Я видел стадо длиннорогих антилоп ориксов, бежавших в клубах пыли рядом с тенью нашего самолета. В Австралии нет крупных животных. Сколько ни гляди вниз — только красноватая, будто после хвори, земля с редкими пятнами зелени. Жизнь на этом огромном континенте развивалась своими неведомыми путями. Тут обитают звери, каких нет ни в Африке, ни в Азии, ни в Америке, ни в Европе. Между собой почти всех австралийских четвероногих роднит одно странное свойство. Детенышей после рождения они носят в сумке на брюхе. Кенгуру. Красный сумчатый волк. Сумчатый медвежонок коала.
Сумчатая куница. Сумчатый крот. Сумчатый мурашеед. Тут живет земляной попугай. Рыба, которая может дышать воздухом. Дикая собака динго. Крупная ящерица молох. Страус эму, тот самый, что в момент опасности прячет голову под крыло. Тут обитает совсем странный зверь, покрытый мехом, но с утиным клювом. Зверь живет в воде, как бобр, но кладет яйца, как птица, и кормит детей молоком — утконос.
Конечно, все это мы могли увидеть только в зоопарке. Сиднейский газетчик, с которым мы познакомились, похвалился: «Наш зоопарк — один из лучших в мире». Мы пошли в зоопарк. Какой-то одинокий, но очень богатый сиднейский меценат, разуверившись в людях, решил помогать только животным. Звери даже не подозревают, что, поедая ежедневно морковку, свеклу, рыбу и мясо, они сидят за столом миллионера.
За зверями хороший уход. У какой-то редкой обезьяны в этот день родился наследник. Его забрали у матери, взвешивали, поили из соски. Служители в светлых куртках по этому случаю бегали так же, как, наверное, бегают во дворцах, когда родится наконец королевский наследник. У самой обезьяны был грустный вид. Она смотрела на мир сквозь решетку, и на ее волосатой морде без труда можно было прочесть отвращение к людям и невыразимую тоску по банановым джунглям. У ограды обезьянкой любовались две необычайно стройные и красивые австралийки. Они брали мелкие камешки и швыряли за прутья. Обезьяна наконец обратила на них внимание. На языке джунглей она довольно грубо усомнилась в теории Дарвина.
И в самом деле, вряд ли два крашеных существа в полупрозрачных нейлоновых юбках могли произойти от обезьяны.
Два варана с индонезийского острова Комодо лежали в обнимку на зеленой траве. Варанов зоопарку подарил президент Сукарно. Четырехметровые ящеры, совсем недавно обнаруженные на земле, имеют такую ценность, что их от зрителей, помимо сетки, отгородили еще и толстым стеклом. Нильский крокодил рядом с варанами выглядел старомодно. Он лежал неподвижно, и какая-то птичка клевала у него на хвосте насекомых. Рыжевато-серые кенгуру прыгали, как кузнечики, и то и дело залезали мордой в сумку на животе. У одной матери из сумки торчал спящий лопоухий детеныш. Львы равнодушно дремали. Это выводило из себя посетителей, которые за свои кровные деньги желали видеть львов рычащими, кровожадными…
Мы уходили из парка под крик носатой австралийской птицы кукабары. Эта насмешница в природе очень ловко хватает змей, за что и получила любовь и благосклонность людей.
На всех этикетках для иностранных туристов вы встретите изображение кенгуру, бумеранга и кукабары с мертвой змеей в клюве. Австралийское радио начинает свои передачи криком кукабары.
Последние австралийские деньги мы истратили самым романтическим образом. Под землей в зоопарке есть прохладный аквариум.
Тут за отдельную плату вам покажут, как живет океан. Морские ежи, разноцветные звезды, осьминоги, кораллы… Но самое интересное — бассейн в центре аквариума. Глядишь сверху: пестрые стайки рыб, среди них, ни на секунду не замирая, плавает огромная черно-фиолетовая акула. Рядом с акулой скат — круглый черный платок с небольшим хвостиком. Края у платка шевелятся, и он плывет вслед за акулой. Дно у бассейна усеяно черными кружками. Мы не сразу догадались, в чем дело. Но вот парень с девушкой порылись в кошельке и, когда акула проходила как раз под ними, бросили в воду монетку. На счастье надо так бросить, чтобы монета осталась лежать на широкой спине акулы. Счастья кому не хочется! Соблазнились и мы. Вытряхнули из карманов медные капиталы, отложили по три кружка на троллейбус, остальное — в воду на счастье. Одному, представьте себе, удалось положить медяшку на акулий хребет. Не понравилось. Вильнула хвостом. Но счастье уже было в наших руках.
В путешествии счастье очень необходимо.
Камень из Антарктиды
Летим над Антарктидой. Минутами кажется: на всей земле нет ничего, кроме этого снега. Последняя темная точка, которую мы видели, покидая Мак-Мердо, была гора с черным крестом в память Скотта. Достаю из сумки дорогой антарктический сувенир — галету из домика Скотта.
Она полвека лежала в снегу, с того самого года, когда люди пешком достигли Южного полюса. Дощатый домик на берегу моря Росса занесен снегом. Отсюда Скотт ушел к полюсу и не вернулся. Ржавой лопатой я откопал в снегу цинковый ящик. Отогнул край. Четыре галеты. В дырочках, с двумя английскими буквами.
В самолете галеты отмякли, пахнут хорошим пшеничным хлебом. Три бережно завертываю в целлофановый лист. Одну ломаю на четыре кусочка. Едим, как причастие. Именно этих галет не хватило Скотту, чтобы дойти…
Изменилась ли Антарктида с тех пор? Отступает ли человек после каждой такой трагедии? Нет. Мы сидим сейчас рядом с геологом Вячеславом Духаниным. Он всю дорогу молчал, перебирал карты и записи. Сейчас, кажется, все закончил. После разговора о Скотте достал фотографию сына.
— Хорош парень? В четвертом классе…
В прошлом году привез ему камень из Антарктиды. Поволок в школу. Приходит и слезы и нос вытирает: «Пятый «Г», мальчишки… На куски покололи. Тебе, говорят, отец еще привезет». Ладно, говорю, Андрей, не реви, привезу камень. Вот лечу. Такое дело — камни искать…
Я поглядел на часы. В Ленинграде, наверное, идет третий урок. Пятый «Г»…
Сорванцы, должно быть, «кололи камень школьным звонком». Сидят, конечно, на самой последней парте.
В карманах всякая всячина и черный, с мелкими блестками камень. Глядят на карту. Белая Антарктида… Почему черный? Нагнулись, ковыряют ногтем. Камень из Антарктиды…
А в это самое время в самолете, который уже четыре часа летит над белою Антарктидой, отец Андрея Духанина рассказывает историю черного камня.
* * *
17 марта 1963 года в 7 часов 32 минуты радист Мирного прижал руки к наушникам.
«SOS! SOS! — пищала морзянка. — Ураган. Оба самолета разбиты. Лагерь полностью уничтожен. Ждем помощи. Следите нас в нолевые минуты. Будем пыта…» — наушники замолчали. Радист лихорадочно крутил ручку. Молчание. Полетели сигналы: «Ричардсон, отвечайте, отвечайте… Ричардсон…» Молчание.
Через пять минут Мирный был на ногах.
К Земле Эндерби вылетел самолет. Две тысячи километров…
* * *
Земля Эндерби. Если бы поглядел на нее космонавт с высоты, он увидел бы белую землю и странные точки по белому. Геолог у этих «точек» внизу показался бы муравьем. Лед на Земле Эндерби проткнули скалистые пики. Их зовут нунатаки. Лед не много расскажет ученому об истории Антарктиды. А камни расскажут. Камни расскажут, чем богата теперь Антарктида. Уже несколько лет по Земле Эндерби ходят геологи.
Основная база у них на станции «Молодежная». Но живут постоянно на озере Ричардсона. Они не нахвалятся озером. Кругом бури, а тут тишина. Антарктический ветер не пускает сюда горная цепь. Чистый лед. Солнце. На льду семь палаток: жилье, радиостанции, кухня. Шестнаддать человек живут на озере — восемь летчиков, радист, трое ученых и четыре геолога.
Каждый день поднимаются два маленьких оранжевых самолета и увозят людей к нунатакам. На земле остается только радист. Он должен знать, где в эту минуту находится самолет. Самолет летит двести — триста километров. Аэросъемка. Наблюдение местности. Потом геолог кладет руку на плечо летчику. Осторожно выбирается место. Самолет садится возле горы. К ней не просто добраться. Геологи берут ледорубы, веревки. Возвращаются усталые, с рюкзаками камней. Делают пометки на картах. Самолет поднимается, ищет еще один нунатак. В день шесть — восемь посадок. Вечерами оба самолета возвращаются к озеру. Бывают задержки из-за погоды. Даже ночевать оставались возле горушек — лежали в самолете в спальных мешках.
А чуть погода — скорее домой, к Ричардсону.
Был случай — сломали о камни лыжу. Пришлось на одну садиться. Вечером все собираются вместе. Для геолога вечер — самое лучшее время. Руки согревает железная кружка с чаем. Сюда, в Антарктиду, кто-то привез гитару. Тихий разговор. В руках черный шершавый камень. Если его долго держать в ладони, камень становится теплым.
Сколько уже рассказали эти шершавые камни! Отпечаток стеблей на угольной глыбе… Значит, не всегда были только снега. Значит, шумели леса, пели птицы. Горный хрусталь. Граниты. Слюда. Думают, нефть должна быть. Алмазы…
* * *
Ночью 13 марта перед тем как залезть в спальный мешок, летчик Александр Бутынков показал на пингвинов:
— Почему они убегают?
Уснуть не успели. Задрожали палатки. И все кругом наполнилось странным шумом. В минуту скрылись Луна и звезды. Ветер рвался на озеро сквозь щербину в горах. Минута — и уже нельзя стоять на ногах. Самолеты стали двигаться, как игрушки. Стена ветра навалилась на озеро.
Вот крайнюю палатку рвануло и, как платок, унесло. Полетели фанера, ящики, покатились баллоны с газом, как монеты, катились по льду банки консервов. Грохот и свист снежного ветра. Вторую палатку смяло — согнулись опоры из алюминия. Скорее, скорее спасать самолеты!
Один самолет закружился волчком — с «мясом» из хвоста вырвало лыжу. Ползком, втыкая отвертки в лед, добрались к самолетам. Чудом подняли в кабину бочки с бензином. Две бочки привязали под крыльями. Самолет присмирел, но жалобно стали скрипеть нижние крылья. Вот крылья обвисли — самолету уже не подняться. Кто-то стонет?! Штурман Игорь Гончаров упал от удара санями. Перелом ноги. Темно. Лежали, ухватившись за вбитые в лед отвертки и ледорубы…
Кончилось все так же быстро, как началось. Появились Южный Крест и Луна. Озеро Ричардсона опять было самым спокойным местом в краю Эндерби. Валялись разбитые ящики, приборы, продукты. Стонал раненый летчик. Оглядели машины — один из самолетов мог полететь.
Улетели ученые, летчики и трое геологов. Радист Александров, четверо летчиков и геолог Вячеслав Духанин остались. Поздно вечером самолет вернулся и сел при свете ракет. Восемь человек стали думать, как поступить с лагерем. Синяя тишина стояла над озером.
* * *
17 марта пингвины опять побежали из лагеря. Опять в расщелине гор появился угрожающий свист. Единственный самолет… Скорее, как можно скорее его привязать. Концы троса заморожены в прорубях. За каждый крючок зацепились и даже поперек фюзеляжа кинули трос. Положили под него три спальных мешка.
Вторая волна урагана накрыла озеро низкими облаками. Никто из восьмерых никогда не знал, что ветер, как пустые жестянки, может катать тяжелые бочки с бензином. Уже нет ни одной палатки. И будто их не было. Радиостанция! Черные ящики, как хоккейные шайбы, мотало по льду.
Листы войлока, фанера, ящики, железные раскладушки… Скорее, скорее в камни — укрыться от этих летающих, как торпеды, обломков. Ползком до камней. Сбились в кучу. На глазах самолеты превратились в обломки. Один, как птица, взмахивал крыльями. Вырвало шасси. Самолет повалился на брюхо. По фюзеляжу потекли темные пятна бензина.
Утро принесло свет, но ветер не утихал. Лагеря не было. Не было самолетов. Не было радио, пищи, огня, крыши. Восемь человек лежали в куче, ухватившись за камни и за плечи друг друга… Наступал день, надо было думать о жизни.
Началась охота за обломками досок, за банками с рыбой, за войлоком, за гвоздями.
Ползком, теряя находки, возвращались к камням. Нашли обломок ящика с десятком яиц. Как могли уцелеть? У большого валуна начали сбивать доски, фанеру. Получилось что-то вроде садового шалаша. Шалаш скрипел и был готов улететь. Тепла не было, но уже не до самых костей пронизывал ледяной ветер. Показалось, что ветер ослаб. Два смельчака, держа друг друга за руки, ползком двинулись к самолету. Нырнули в кабину.
Движок… Рация… Можно ли запустить? Запустили движок. Надеждой загорелись лампочки рации. «SOS!.. SOS!.. Оба самолета разбиты. Лагерь полностью уничтожен. Ждем помощи. Следите нас в нолевые минуты. Будем пыта…»
Шестеро за камнями видели: шквал урагана приподнял хвост, на секунду поставил самолет «на попа» и через винт бросил на спину. В самолете были бочки с бензином и двое людей. Как можно скорей к самолету! С трудом приоткрыли дверь…
— Володя! Сашка!
Радист Александров поднялся. Механик Бутынков — в хвосте, придавленный бочкой бензина. В самолете все вверх ногами. Все, что было привинчено к полу, повисло вверху: скамейки, печка, движок. Выбрались к люку, спустили на руках Бутынкова. Поползли. Двести метров от самолета до скал… Механик стонал — бочка помяла грудную клетку, сломала ребра, вывихнула плечо…
Сплошная пелена свистящего снега.
Вправили плечо Бутынкову. Стонал, стиснув зубы. Вскрыли бортовой паек, захваченный с самолета. Ухитрились кофе сварить. Больные приободрились.
На озеро опустилась ревущая ночь. Самолет из Мирного спешил на Землю Эндерби. Непогода и ночь посадили его на австралийскую станцию Моусон. Утром он вылетел…
Дизель-электроход «Обь», узнав о бедствии, изменил курс и повернул к Земле Эндерби.
Москва каждые десять минут запрашивала: Антарктида, как люди? Где самолет?..
Радисты Мирного не снимали наушников. Озеро Ричардсона молчало. И вдруг радист опять приложил ладони к наушникам: «Живы!»
И застучал ключом: «К вам идет самолет. К вам идет самолет. Пытайтесь связаться. Пытайтесь связаться…»
* * *
На Ричардсоне радио заработало во втором разрушенном самолете. Он весь пропитался бензином. Боялись взрыва. Долго махали фуфайками — разгоняли пары. Наконец запустили движок. Мирный сразу откликнулся. Потом услышали самолет. Сначала по радио, потом гул моторов за облаками… Самолет никак не может увидеть лагерь. Мигом в кучу обрывки палаток, одежду. Облили бензином. Самолет увидел дым, пошел на посадку…
— Мешкать было нельзя — в горах опять засвистело. Перенесли в самолет раненых. Я подхватил сумку с картами, мешок с камнями. Ведь ради этих камней и сидели на Ричардсоне…
И вот опять за камнями, — Вячеслав поглядел на фотографию сына. — Смешные мальчишки…
В государстве одни «императоры»…
В этом государстве нет подданных — одни императоры. Несмотря на высокую знатность, пропитание добывают самостоятельно. Детей нянчат сами. Войны ни с кем не ведут. К чужеземцу относятся равнодушно. Но если протянешь руку погладить, получишь удары и надолго запомнишь эти удары. Речь идет о пингвинах. О самых интересных из всех пингвинов (а их семнадцать видов!), об императорских пингвинах, или, как говорят в Мирном, об «императорах».
Потешные птицы меньше всего похожи на птиц. Скорее это дельфины. И уж, конечно, это самая любопытная из всех птиц, какие живут на земле. Пингвины — единственные существа, пережившие оледенение теплой некогда Антарктиды. Природа проявила бездну изобретательности, чтобы приспособить антарктических аборигенов к жизни на льду. Одежда — черный фрак и сорочка, — походка и вся осанка делают их похожими на человека. В их повадках много смешных человеческих черточек.
Наблюдать «императоров» ни с чем не сравнимое удовольствие. Придешь утром, уходишь вечером. Снимаешь одну, две, шесть пленок. Снимаешь, пока не останется ни одного кадра. Кинооператор Кочетков лет семь назад поставил даже палатку рядом с государством пингвинов, чтобы далеко не ходить. Снимал, снимал… Получился хороший фильм. Я смотрел его четыре раза подряд.
Этот фильм заронил зернышко большого желания побывать в Антарктиде. Зернышко проросло. И вот (бывают же чудеса!) я стою посреди пингвиньего государства. И только что за излишнее любопытство получил ластами по рукам от одного видного «императора».
* * *
Государство пингвинов я первый раз увидел с самолета. Колония, похожая сверху на пригоршню рассыпанных семечек, волновалось.
Я уже слышал: совсем небоязливые птицы смертельно боятся самолета и особенно вертолета.
В чем дело? Может быть, когда-нибудь, очень давно, жили в этих краях большие хищные птицы? Может быть, «живая кибернетика» «императоров» до сих пор хранит память о воздушной опасности? А может, в самолете пингвины видят нынешнего своего врага — поморника, только большего по размерам?
От Мирного к «императорам» надо пройти пять километров. Они спрятались от ветра за старым, покрытым снежной глазурью айсбергом. Километра за два слышишь смутные звуки, похожие на концерты болотных лягушек. Потом кажется — подходишь к гусиной стае.
Ветер доносит совсем не парфюмерные запахи императорских будней. А вот и первый гражданин государства. Спит или мертвый? Лежит, уткнувшись головой в снег. Вскочил, растерянно огляделся, но, вспомнив о своем чине, пошел медленно, с достоинством переваливаясь из стороны в сторону — министр! Великолепный черный костюм. Рубашка белее снега. Брюшко — спортом, видно, не занимается.
Вот еще двое. Полная неподвижность. Чуть-чуть касаются грудью. Клювы подняты кверху. Это любовь. Как все влюбленные, не замечают ни шума наших шагов, ни крика поморников. Убеждаемся позже: могут стоять и час, и два. А государство живет в это время по своим пингвиньим законам.
Лето. Почти все взрослое население отправилось на курорт. Это недалеко. Сутки пешего перехода на север. Море, солнце. Прекрасная столовая — рачки, рыба, мелкие осьминоги. Правда, глядеть надо в оба, иначе и сам попадешь на стол морскому леопарду или киту-косатке.
В государстве остались только «императоры»-няньки и подросшие дети. Детям еще не сшили ни рубашек, ни фраков. У всех одежда из серой пушистой байки. Ростом молодое поколение уже догнало метрового «императора»-няньку.
Однако дети есть дети — пои, корми. Постоянный крик: «Экю! экю! экю!..» — Мотают головой сверху вниз — «хочу есть»! «Тэ-тэ-тэ-тэ-э-э!» — отзываются няньки. Взрослая песня похожа на бормотание курицы в марте где-нибудь на теплой мякине, только более громкая, и металл в голосе у певца. Голодный подросток подходит к няньке.
Та наклоняется. Подросток сует голову в раскрытый клюв и быстро-быстро глотает белую кашу. А справа и слева бесконечные жалобы алчущих: «Экю! экю! экю!..»
Конечно, пятистам нянькам не прокормить ораву почти уже взрослых прожорливых молодцов. Няньки идут на курорт поправляться. На их место возвращаются отдохнувшие и разжиревшие. Все государство молодняка медленно, день за днем подвигается к морю. Няньки смотрят, чтобы по неразумности кто-либо не забрался под айсберг, который вот-вот обвалится. Надо глядеть, чтобы подростки не лезли в трещины и вообще вели себя, как подобает пингвинам.
Есть в государстве, понятное дело, свои ученые-землепроходцы. Держатся поодаль, как раз там, где айсберг готовится обвалиться, или в трещину стараются клюв просунуть, или так просто по снежной равнине идут вразвалку, или спят, уткнувшись в снег головою. В одиночку всякая живность пугливее. Подходишь — не теряя достоинства, покажет черную спину. Прибавишь шагу — чихнул на возраст и ученое звание, ложится на белое брюхо и, быстро-быстро работая веслами-ластами, скользит по снегу поближе к стае. Вместе со всеми не страшно.
В разгар лета — в середине декабря молодежь получает наконец долгожданные черные фраки. И все государство ускоренным маршем направляется к морю. Там одетые с иголочки птицы ныряют со льдины в синюю воду. Кончилось детство. Теперь уже сам лови рыбу, кальмаров и не спи, когда появится прожорливый леопард…
В конце марта, когда пурга начинает свистеть в трещинах айсбергов, у Хасуэлла появляется первый пингвин-разведчик. Зима. Через месяц все государство пингвинов собирается на лед к родному острову. И все повторяется сначала, как тысячи лет назад. Жених выбирает себе невесту. У молодой пары появляется одно-единственное яйцо. А морозы — пятьдесят градусов и пурга — соседа не видно. Попробуй уберечь одно-единственное. Берегут. Яйцо лежит на лапах и сверху прикрыто складкою живота. Надо пройтись — идет вместе с яйцом.
Яйцо величиною с очень большую картофелину, и путешествие, даже недальнее, — дело совсем непростое. Если надо идти кормиться — яйцо забирает супруг. Море-столовая зимой отодвигается далеко. Два километра пингвиньего хода в час — через сутки будешь у моря. В самую лютую стужу высиживают, а вернее сказать, выстаивают «императоры» одно-единственное яйцо. Чуть проморгал — покатилось, треснуло от мороза, или соседка, давно уже потерявшая свое кровное, хватает чужое яйцо. Попробуй отнять — драка! Что с возу упало — то пропало.
Теперь одна надежда — «усыновить» чужое яйцо. Такая возможность есть. Пятнадцать тысяч соседей — кто-нибудь всегда зазевается.
В самое лютое время появляется новый абориген Антарктиды. Совсем голый. Смирно сидит на лапах у матери, прикрытый складкою живота. Потом первые шаги по земле. А мороз по-прежнему сорок и пятьдесят. И пурга. Пуховые шарики сбиваются в кучу. Взрослые тут же, около «детского сада», прикрывают от ветра, всегда готовые накормить. Тут уж не разобраться, где свой, где чужой. Кормят любого, кто просит. Детская смертность в государстве сплошных «императоров» очень большая. Более половины птенцов не доживают до черного парадного фрака. Тут даже и заболеть очень опасно.
Чуть ослаб — смерть к тебе опускается сверху на больших крыльях. Поморник. Схватил — поминай, как звали пингвина.
Очень забавная птица. Однако не думайте, что встретишь их в Антарктиде на каждом шагу.
На две тысячи километров ледового побережья — всего три государства пингвинов. Мирянам повезло, в любое время иди и любуйся: пятнадцать-двадцать тысяч птиц почти у порога.
* * *
Как грачи, многочисленны в Антарктиде пингвины адели. Они забредают иногда в гарнизон «императоров». Мечется суетливый школьник-мальчишка между спокойными и сановитыми людьми. Надоест всем. Получив пару щипков, убегает в свою колонию. Адели селятся на каменных островах и появляются только весною, когда камни приятно греют замерзшие лапы. Можно строить гнезда из камешков, можно класть яйца. Появились адели — значит, пришла весна в Антарктиду.
«Император» покидает государство только по великой нужде — надо идти кормиться. Адели постоянно бродят вдоль побережья просто из любопытства. Незнакомый предмет — несутся к нему сломя голову. Иногда идут, тихо покачиваясь. Если посмотреть вслед — точь-в-точь старушки на богомолье бредут. Забегают адели на летную полосу — глянуть на самолеты. Ходили в поселок. Но собаки в Мирном их кое-чему уже научили. Теперь обходят Мирный сторонкой.
Приход корабля — большая сенсация для пингвинов. Снимаются целым лагерем, подходят к самому борту. Непременно попытались бы забраться на борт, но слишком круто и высоко.
На елке у нас аделька, нареченный Парамоном по случаю Нового года, очень быстро заскучал по родной Антарктиде. Под елкой сделали для него что-то вроде загона. Полчаса, изредка протестуя, слушал Парамон стук тарелок и музыку. Потом, когда в комнате стало жарко, поплыл к потолку синий табачный дым и открыли бутылки с духовитым напитком, Парамон решил бежать из неволи. Чуть-чуть не повалил стол вместе с елкой. Вынесли Парамона. Раскрыл клюв, жадно глотает воздух.
Пустили. Полминуты соображал, потом хватил курсом на север. Бежит. Упадет на брюхо, гребет лапами, потом снова бежит.
— Ну, будет теперь рассказов на островах Хасуэлл…
В новогоднюю ночь было много хороших тостов. Кто-то предложил выпить и за пингвинов. Забавные птицы делают пребывание человека в пустыне менее тяжким. Человек видит рядом с собою жизнь. А это очень много значит для человека.
Шестеро за столом
Кают-компания четыре раза собирает нас вместе: завтрак, обед, ужин, кино.
Приходим мокрые от пота и снега. Вешаем на крюки кожаные доспехи — и за столы. Шесть человек за столом. Рождается что-то вроде застольной дружбы.
Вот первый застольный товарищ Вася Кутузов. Он повар. И, как все повара, за стол почти не садится:
— Ну как, ребята?..
Это значит — Вася знает сегодня цену котлетам и пришел пожинать лавры. Но ребята настроены пошутить:
— Вась, а ну покажи подошву?
Доверчивый Вася поднимает сапог.
— Ну, так и знал, подошву сготовил. Разве это котлеты!
Большей обиды нельзя придумать. Вася со стуком бросает ложку и уходит на кухню. Сейчас на кухне будет громкий, на всю столовую, разговор о том, какие хорошие ребята были на дизель-электроходе «Обь». Что ни сготовишь — все хорошо. Васю Кутузова уговорили остаться в Антарктиде, когда пришел на «Оби» в качестве главного кока. Вася отпустил шикарную бороду и, когда снимает халат, очень похож на попа из небогатого деревенского прихода. Его искренне любят, и шутят потому только, что надо над кем-то и пошутить.
У повара ко мне особое отношение. Обязательно сядет рядом, поставит пару компотов:
— Пишешь?
— Пишу, Вася.
— Да-а… Я вот тоже пару мемуарчиков жене написал…
Вася приготовил два письма для жены. Но хочется ему как-нибудь по-особому назвать описание антарктической жизни. Тут и подвернулось словцо — «мемуары».
— Ты мне скажи, тезка, как это сделать, чтоб принимали в газету заметки? Чтоб написал, и сразу приняли?..
Вася признается: уже три раза, возвращаясь из плавания, робко ходил в газету.
— Понимаешь, прочтут — и «Нет, не подходит». Ты, говорят, просто пиши, не по-газетному…
Вася чувствует: в нашем газетном деле есть какая-то тайна. Каждый день он ставит на стол пару компотов и простодушно начинает выведывать эту очень нужную ему тайну.
* * *
Александр Яковлевич Марченко. На куртке у него дырочка. Носил в Москве Звезду Героя. Тут снял. Неловко ходить со Звездой в Антарктиде.
Он начальник отряда у летчиков. По-моему, тяготится своей должностью. Мягкий, немного застенчивый человек. Такие предпочитают оставаться всегда рядовыми.
Три дня назад мы летели с ним вглубь Антарктиды. Он передал штурвал второму пилоту. Сел у окошка, задумчиво глядит на поземку под крыльями:
— Шесть часов. И до Берлина вот так же было: шесть туда, шесть обратно…
— Александр Яковлевич, а какой день был самым трудным в жизни у вас?
Долго добросовестно вспоминает:
— 26 августа 1943 года. Бомбил родной город. Енакиево. Немецкие танки скопились. Вижу свою улицу. На ней как раз больше всего. Вижу свой дом. Вижу, в саду на веревке белье сушится. В доме, знаю, мать, сестренка, больной отец. Захожу в пике — в глазах темно. Рядом заходят товарищи с бомбами…
Три дня как пьяный ходил. Город освободили. Командир эскадрильи сразу сказал: езжай! Подхожу к дому — ни окон, ни дверей. Горелые танки стоят. Вижу, идет из сада поседевшая женщина… Пошел навстречу: мать!.. Живы остались все трое, в окопе в саду отсиделись.
— А тут, в Антарктиде, были трудные дни?
— Конечно, были… — Глядит в окошко. Под крыльями — поземка. — Были. У кого их тут не было…
* * *
Третий за нашим столом Ильяс Белялович Абушаев.
— Ильяс Белялович, вы, наверное, опять приедете в Антарктиду?
— Может, приеду, может, нет. Мне все равно работать — что в Мирном, что в Монино.
В Монино под Москвой у Ильяса семья. Он работал бульдозеристом. Позвали в Антарктиду работать. Поехал. И ездит уже четвертый раз.
Ильяс может сутки не вылезать из бульдозера. Такое случается в Антарктиде. Ждут самолета, а полосы нет. Вот Ильяс и утюжит.
— Как работает! Вы должны поглядеть, как работает! Скажи: вершок снега снять надо — вершок и снимет. Скажи, надо побриться — побреет бульдозером. — Бульдозерист Николай Романов говорит об Ильясе, как говорят в театре об уважаемом и очень талантливом артисте.
Я чувствую: в деле бульдозеристов тоже есть какая-то тайна, и когда, пообедав, Ильяс надевает здоровенные рукавицы, прошусь к нему на бульдозер.
Любая машина имеет отдых. Бульдозер в Антарктиде отдыха не имеет. Постоянная война со снегом. То чистит полосу, то самолет замело, то надо откапывать склад, то трактор вдруг под снегом исчез — и все забыли, где он стоял. Выручает Ильяс. Он все помнит. Начинает ворочать снег. И трактор появляется на свет божий — ни царапинки…
Ильяс небольшого роста. Когда надо передвинуть тяжелые рычаги, Ильяс поднимается на ноги. А поскольку рычаги надо двигать все время, он почти не садится в кабине. Любое дело в Антарктиде тяжелее в три раза. Я не мог понять, почему этот человек не валится от усталости, отстояв в кабине десять часов. Сидит в столовой веселый. Только к бачку со щами подходит непременно два раза. А после ужина вдруг снова видишь его на тракторе.
— Ильяс, почему не в кино?
— Ребята попросили маленько отчистить. Крыша в доме трещит…
* * *
Николай Пройдаков… Для всех мирян, живущих под снегом, я придумал и записал в книжку шутливое прозвище: «Подснежники».
Применительно к Николаю это прозвище сразу вызывает улыбку. Большой, угловатый. Нижнюю губу ему солнце так разукрасило, словно побывал в переделке.
Вчера Николая в партию — принимали. Красный стол. Нет обычных для кают-компании шуток. Николай стоит, мнет шапку.
— Ну, расскажи о себе…
— Значит, так… Родился в Сибири. В школу, считай, не ходил. Награды имею такие: орден Славы и медаль. Работаю в транспортном отряде, плюс дали нагрузочку — ухаживаю за известными вам животными.
Известные нам животные — шесть здоровенных свиней. Они живут на отходах нашей столовой. За ними надо было ухаживать. А кто возьмется сельское хозяйство вести в Антарктиде? Пришлось поручить Николаю. Он немного стеснялся неожиданной в Антарктиде должности свинаря. Но дело есть дело. Шесть поросят, купленных на рынке в Кейптауне, на хороших харчах превратились в шесть дородных хавроний. Одна из них неделю назад умерла насильственной смертью. В обед мы пришли к единодушному заключению: мороженое мясо есть мороженое мясо, а свежая свинина есть свежая свинина.
— Коля, никакого сравнения! — и показываем большой палец.
Механик-свинарь именинником ходит…
* * *
В первый день прилета в Антарктиду я снимал пингвинов на острове Хасуэлла. Опасаясь, видно, что я наступлю на гнездо, один пингвин больно ущипнул меня сзади. От неожиданности я уронил на камни аппарат.
— Чепуха, сходи к Сироткину, — сказали летчики.
— А он кто?
— По должности — водопроводчик…
Я с некоторой опаской прошел мимо большой наковальни, мимо лыжи от самолета, перешагнул груду железа и оказался в комнате-мастерской.
Седой человек лет сорока поднял над глазом монокль, потрогал кнопки на моем аппарате.
— Хорошо. Вечерком заходите.
Так я познакомился с Андреем Сергеевичем Сироткиным. Аппарат работал исправно. Но я еще много раз заходил в мастерскую, чтобы поглядеть на работу водопроводного мастера.
Заходят в мастерскую два штурмана, кладут на стол два астрокомпаса самолетов Ил-18.
— Не знаем, что делать. Так собраны на заводе — в Южную Америку улетим вместо Европы.
Водопроводчик поднимает монокль, молча разглядывает сложные астрокомпасы.
— Хорошо. Вечерком заходите…
Проходит геофизик Петя Астахов, ставит на верстачок ящик. В ящике — еще ящик, потом еще. А там — сверхточный хронометр. Надо его перестроить, чтобы замыкал ток один раз в девяносто секунд.
— Хорошо. Посмотрю…
Геофизик облегченно вздыхает:
— Андрей Сергеевич, за эту штуку в Ленинграде мастера не брались…
В мастерской по соседству с пинцетами большие тиски, кузнечная наковальня и какой-то прибор, спрятанный под стеклянный колпак. Полный десяток готовых и еще не готовых заказов: часы, кинокамера, мясорубка, машина для проявления пленки, зажигалка, секундомер, пишущая машинка, объектив, машина для бурения льда. В городе это богатство пришлось бы поместить в пяти мастерских. Тут все делает один человек.
— Водопроводчик… Это что, в шутку?
— Да нет. У него главное дело — вода, отопление. А это так, между прочим…
* * *
И еще один человек за нашим столом — штурман Тихон Михайлович Палиевский.
Его комната по соседству с моей в доме под снегом. У штурмана всегда наготове душистый чай. Можно ворошить старые полетные карты и колоть орехи куском песчаника с острова Хасуэлла. Сегодня Тихон Михайлович лежит на кровати, задрав кверху ноги, и, кажется, в пятый раз читает радиограмму от друга, который летает где-то над Северным полюсом.
Тихон Михайлович тоже летал над Северным полюсом. Третий год летает у Южного полюса. Колем орехи. Говорим о житье-бытье в Антарктиде.
— Был у меня полет… Не знаю, седые волосы появляются постепенно у человека, или сразу в какой-нибудь час? Этот полет был два с половиной часа. Самые трудные полтораста минут в моей жизни. Все до мелочи помню. Угол сноса был двадцать четыре градуса, число — 24 марта…
Много летали, а в тот раз подумали: конец, будут ребята справлять поминки…
Надо было срочно вывезти людей со станции «Комсомольская». Это по дороге к «Востоку». Километров сто не дошел — вышло горючее. Мороз под семьдесят. Летать нельзя. Но если не вывезти, люди погибнут. Полетели. Пилотом был Яков Яковлевич Дмитриев. Сели около поезда.
Быстро посадили людей. Взлетать нельзя — обнаружили неполадку. Представляешь, что за ремонт при таком-то морозе! Целый день провозились. Потом пять часов грели моторы.
Бензину осталось — только-только добраться до «Пионерской». Это первая станция между Мирным и «Комсомольской». Вся станция — один домик в снегу.
Ночь. Даем полный газ — машина ни с места. Снег от мороза сделался, как песок, не идут лыжи, и все. Собрали фуфайки, все лохмотья, какие были. Уложили на полосу, облили бензином. По этой полосе и взлетели. А ночь приготовила еще одну «радость» — шторм! Переглянулись с пилотом: да-а… Чернильная темень. Где земля, где небо… Огоньков на крыльях не видно. По радио чувствуем: Мирный волнуется. «Пионерская» тоже волнуется. А нам нельзя волноваться. Собрался в комок, считаю километры, скорость и угол снова. Выйти на станцию — все равно что маковое зерно на полу в темноте разыскать. А на земле уже настоящая буря. В Мирном не чают увидеться с нами. Подбадривают. По этим бодрым словам чувствуем: положение — хуже некуда…
Загораются красные лампочки — горючего остается минут на десять. По всем расчетам станция должна быть где-то внизу. По-прежнему ни огонька. Прибор показал: проходим радиостанцию. Значит, полоса прямо по курсу. Днем бы мы увидели два ряда бочек. Теперь эти бочки для нас страшнее торпед. Берем круто в сторону.
Высота — сорок метров… еще меньше… Не видя земли, опускаемся в темноту. Удар. Тряска. Стрелка альтиметра дрожит на нуле. Земля! Никто ни слова. Открываем дверь — сущий ад, снежный ветер с ног валит. Не выключаем прожектор — может, увидят? Сами видим только ревущую темноту. Нас увидели. Подходят люди, держатся за веревку, чтобы не потеряться. Врач Володя Гаврилов первым вскарабкался в самолет: «Живы?!» Обнимают, чуть не плачут от радости. «Мы вам дали шестьдесят восемь ракет…» — «Мы ни одной ракеты не видели…»
— Вот какие бывают минуты… — Тихон Михайлович берет камень, колет пару орехов.
Потом опять читает телеграмму от друга из Арктики. С телеграммой и засыпает…
* * *
Шесть людей за нашим столом. Шесть человек, без выбора, из тех, которые зимовали в Антарктике.
Судьба упряжки
В кают-компании зашла речь о собаках.
— А вы знаете историю на станции Сева?..
Японская станция Сева приютилась на антарктическом острове в двух тысячах с лишним километрах от Мирного. Там жили одиннадцать зимовщиков и пятнадцать ездовых собак. На станцию двигалась смена. Но ледокол «Сойя» поломал во льдах винт и запросил по радио помощи. Американский корабль вывел «Сойю» из ледовой ловушки. О высадке смены нельзя было и думать — на станции кончились продукты, а запас аварийный унесло вместе с айсбергом, на который продукты выгрузили. Надо было спасать людей.
Портилась погода. Легкий американский вертолет сумел два раза приземлиться на острове. Одиннадцать зимовщиков удалось вывезти на корабль. Третий раз вертолет с корабля не поднялся. Бросили имущество, приборы, и самое главное — на привязи осталось пятнадцать собак.
В японской печати поднялась буря. Общество покровительства животным требовало суда над полярниками. 6 июля 1958 года в городе Осака поставили мраморный памятник: «Пятнадцати лайкам, погибшим от голода в Антарктиде».
Через год японцы вернулись на станцию Сева. Радость и удивление! Навстречу вертолету, приветливо махая хвостами, бежали две лайки. Уцелевшие псы оборвали привязи, питались пингвинами. Ровно год собаки жили в Антарктиде без человека.
* * *
Пять собак живут в Мирном. Характеры разные, как у людей. Пожалуй, только Малыш и Мирный имеют сходство — оба глупы и трусливы. Дерутся по пустяку, а в большой драке ждут, когда окажется слабый, на него и кидаются. Оба ласковы и безобидны. Их терпят и даже любят. Считают: глупость с возрастом у собаки проходит. Ссылаются на Механика, который будто бы тоже не слыл Сократом.
— Механик!
Из-под снега вылетает здоровый пес, крутит хвостом, ждет мяса или хотя бы ласки. Механик не знает: его позвали для того, чтобы новый человек увидел собачью слабость.
— Волосан!
При этом слове Механик кидается в ближайшую щель. Через минуту он понимает, что обманули, — Волосана поблизости нет. Вылезает и понуро идет в домик к механикам. Это лучшее место в поселке. Под лестницей ворох пакли.
Лежи, размышляй. Проходят пахнущие соляркой люди, треплют загривок шершавыми пальцами. Тут всегда найдешь защиту от Волосана. Весь поселок души в Волосане не чает.
Сашка Дряхлов, радист с передающей станции, приходит обедать с жестяным ведерком.
Ведерко для Волосана. Выйдет, приставит два пальца к губам. Свист. От домика с антеннами отрывается темная точка. Точка растет, растет и превращается в сильного и красивого Волосана.
Последний прыжок через яму, и пес упирается в Сашкину грудь передними лапами.
— Волосан. Волосанчик…
Собака падает около ног. Катается по снегу, вьется вьюном от радости, лижет Сашкину драную куртку.
— Волосан! — пес прыгает через Сашкину руку.
Прыгает столько раз, сколько Сашка захочет.
— Волосан. А ну покажи, как ораторы…
Прыжок на стул. Передние лапы — на спинку.
Заливистый лай под хохот зрителей. Потом кто-то почти шепотом говорит:
— Механик!
Волосан поднимает шерсть на загривке, горящими глазами ищет Механика.
Два пса, непонятно по какой причине, смертельно враждуют. Механик при встречах прячется. А если не успевает: схватка — разнять невозможно. Не меньше как по десятку рубцов носят враги. У Механика сверх того порвано ухо.
Вражда между собаками грозила перейти на механиков и радистов. Решили от греха Механика увезти. Его покровители загрустили. Но спорить не стали. С ближайшим самолетом собаку отправили на станцию «Молодежная». Осталось в поселке четыре пса: два молодых глупыша, Волосан и Старик.
* * *
Старика не увидишь в поселке. По причине преклонных лет и плохого здоровья определен сторожем на свинарник. Мудрый пес понимает: должность так, для отвода глаз — кто будет воровать свиней в Антарктиде! Но что делать. Покорно несет службу.
Очень стар. Глаза слезятся, голоса совсем нет. Брехнуть разок для порядка — и то сил не находится. Целый день лежит у двери свинарника.
Тепло. Полная чашка еды. Глядит, как носится Волосан, как бегают два глупыша. Эх, сигануть бы по синим сугробам — болят кости… Эти трое, что они знают? Родились тут. В Антарктиде.
Снег — он и есть снег. А Старик многое видел. Лобастая голова лежит на сильных когтистых лапах. Многое помнит лохматая голова! Люди вот приезжают и уезжают. Восемь лет — восемь экспедиций. Каждый год новые люди. А он все восемь лет беспрерывно. Такого срока никто в Антарктиде, конечно, не был. Ни собаки, ни люди… И вот теперь в сторожах. А было время…
А может, сон, может, такого в собачьей жизни и не было? Но как же не было! Этот рубец на правом бедре — это же в самолете схватка.
Да-а… Какие псы были! Один остался от всей упряжки.
* * *
Родился Старик на Чукотке, в домике у охотника. Снег и лед с самого детства. Но там и лес был. Летишь в упряжке мимо темной лесной стены. Выстрелы. Пахучий костер.
Оленье мясо. Сон на снегу — в пушистый хвост надо прятать нос от мороза. И снова бег по бугристой снежной земле. Крик: «Улю-лю-лю-лю!..» Он скоро нашел свое место в упряжке. Он был сильным и умным. Охотник быстро понял, кого будет слушать упряжка, и поставил Старика вожаком. Тогда у него было другое имя. Какое? — теперь он не помнит. Он помнит: к охотнику пришел человек. Повесил около двери шубу с чужими и незнакомыми запахами. Долго горела лампа. Охотник не хотел продавать вожака — что охотник без хорошей собаки! Долго горела лампа. Гость положил на стол большую пачку бумажек. Охотник передал ему поводок.
После дороги по незнакомым местам вожак увидел стаю чужих, таких же рослых собак. Он и тут нашел себе место. Это стоило страшной раны около шеи. Но соперник остался лежать на снегу. А потом стаю подсадили по лесенке к двери странного дома с отвратительным запахом. Рев. Первый раз вожак узнал тошноту.
Потом прошло. Вся стая робко сидела возле окошек.
— Ах, какие умницы, сидят, как всю жизнь летали, — сказал молодой штурман и кинул крайней собаке юколу.
Откуда штурману было знать, что нельзя одной собаке бросать юколу. Полетела шерсть в самолете. Стая свалялась в один ком возле двери летчиков. Если бы не вожак, разметавший зубами озверевшую стаю, штурман не увидел бы больше своей невесты.
— Ах, какой молодец, старик. Молодец, — говорил штурман, поглаживая бледной рукой искусанного пса. С тех пор и появилось новое имя-Старик…
В Калининград привезли из Архангельска бородатого каюра. Он был самым знаменитым каюром на Севере. В «Огоньке» на обложке была его фотография. Семьдесят лет. Зубы целы все до единого. Шустрый. И голос такой, что шерсть поднимается на загривке:
— Улю-лю-л ю-лю-ю-ю!..
Каюр сразу оценил Старика:
— Да, это собака…
Плыли на пароходе. Жара. Качка. Тысячи незнакомых запахов. А потом снег. Чужой снег. Ни одного следа — ни оленя, ни соболя… Антарктида.
* * *
Еду Старику приносят всегда вовремя. Облизав чашку, он глядит в открытую дверь. Снизу ему видно пингвинью шкурку, которую банщик вывесил для просушки, видно край айсберга и синеватую гусеницу вездехода. Еда клонит ко сну. Старик кладет голову на передние лапы и закрывает глаза.
Вездеход оказался удобней собак. Это сразу поняли. Пятьдесят лаек оказались безработными в Антарктиде. Иногда только каюр выносил легкие нарты, и собаки везли гидрологов мерять лед. Однажды упряжка сорвалась с ледяного обрыва. Люди соскочили, собак и сани удержать было нельзя. Высота обрыва почти сорок метров — стая убавилась вполовину. Но работы и тридцати собакам не находилось. От безделья, понятное дело, начались шалости. Умный Старик сразу понял: пингвинов трогать не надо. А которые не поняли, тех давно уже нет. Остались только собаки, у которых была особая дружба с людьми.
Прекрасные были псы! Старик всех помнит.
Взять хоть Пирата. Умница! В драке глаз потерял. Ну, за собачью честь можно и глаз потерять. Очень любили Пирата. Жил он постоянно в шестнадцатом доме, у механиков-авиаторов.
Утром вездеход отправляется к самолетам — Пират сидит на первой скамейке. Самолет опустился — первым в двери залетает Пират. С полосы один не уйдет — только вместе со всеми. Бывают дни: люди идут, от усталости валятся. И пес еле стоит.
В какой-то день комендант задержал Пирата в поселке. Прислали человека с аэродрома: «Давай Пирата — работа не клеится…»
Все понимал пес. Доктор Барашков однажды заметил клочья собачьей шерсти: «Это что? Чтоб следа собачьего не было в комнате!» А каково выпроваживать пса под лестницу, если мороз под сорок и ветер такой, что каждую шерстинку пересчитает. Жалели Пирата. Однако, упаси бог, доктор Барашков узнает — приговор такой же, как за пингвинов. Понял ситуацию пес. Заходил только ночью. Ляжет около двери, погреется, а гимн заиграют, поднимается и тихо уходит.
Доктора Барашкова знали все до единой собаки. Выходит доктор из санчасти или поднимается по лестнице из столовой — псы врассыпную. Доктор был молодой, любопытный. Постигал науку. Интересно знать ему было, как собаки прижились в Антарктиде. Ловил и делал уколы. А кому, скажите, приятно укол получить?..
Когда авиаторы погрузились отправляться домой, Пират единственным глазом глядел на палубу корабля и первый раз за всю жизнь печально завыл. Люди из новой экспедиции ласково к нему относились. Но пес заскучал, стал рассеянным и однажды в пургу не успел выскочить из-под гусениц вездехода.
* * *
Много было хороших псов. Старик всех пережил, потому что был самым сильным и самым умным. Теперь вот лежи, наблюдай, как ветер качает вонючую пингвинью шкуру, как носится Волосан по сугробам. Пытается поморника врасплох захватить. Пустое дело. Старик это понял в первый же год. С Волосяном, если бы сбросить годочков пять, Старик решил бы померяться силами. Теперь что ж — не обижает, и то хорошо. Умный пес Волосан. К человеку очень привязан, очень любит людей. Прежний хозяин — радист Андрей Арбузов — решил Волосана домой, в Ленинград, увезти. Поднялся на «Обь». В одной руке чемодан, в другой поводок. Попался на глаза капитану. Капитан сказал: нет! Оставил Андрей Волосана на верхней палубе, а сам потихоньку на «Эстонию» перебрался. Встревожился пес.
Увидел Андрея и, ни минуты не медля, со страшной высоты прыгнул на палубу стоявшей рядом «Эстонии», Андрей закрыл лицо рукою.
— Сашка, на тебя оставляю…
Сделали операцию. Сашка Дряхлов выходил пса. Теперь и Сашка домой собирается. Опять Волосану предстоит расставание…
* * *
Радисты в Мирном решили добыть Волосану подругу. Долго ломали голову над телеграммой к австралийцам на станцию Моусон: как переводится слово «подруга»? наконец нашли подходящее слово: «леди-дог».
Когда мы летели со станции «Молодежная» и сели заправиться на станции Моусон, австралийцы привели к самолету приземистую, очень спокойную «леди-дог».
— Зовут Мэнди. Родилась на острове вблизи Антарктиды. Надеемся, новое гражданство придется ей по душе…
В самолете Мэнди деловито обошла все сиденья, обнюхала наши промокшие сапоги, ящик с продуктами и принялась за кости, которые вынул из супа радист Соловьев Коля.
В Мирный пошла телеграмма: «Везем!»
Сразу получили ответ: «Выходим встречать с Волосаном».
Тридцать пар глаз следили за этим знакомством. Мэнди прыгнула с лестницы и принялась обнюхивать лед. Глянула на великана, стоявшего рядом, и опять стала обнюхивать лед. Волосан растерянно махал хвостом и тоже принялся изучать лед. Потом Мэнди разыскала дорожку и побежала к поселку, будто всю жизнь бегала именно по этой дорожке. Волосан робко бежал чуть в стороне, не решаясь «заговорить» с незнакомкой.
На другой день Мэнди изучала поселок. Волосан по-прежнему бегал чуть сбоку. Мэнди спускалась по деревянным лестницам в домики. Волосан ждал наверху. Глупыши пожелали представиться «леди-догу». Обычно добродушный Волосан так рявкнул, что глупыши упали животами на снег. Конечно, Мэнди заглянула и на свинарник. Старик вскочил было приветствовать гостью. Но тут же улегся и положил голову на передние лапы. На его морде опять появилось философское выражение. А Мэнди и Волосан, учинив ревизию свиньям, побежали гонять поморников.
Для влюбленных это, конечно, самое поэтичное дело — гонять поморников.
Сейчас в Мирном живут пять собак: два глупыша, Мэнди, Волосан и Старик.
Фото автора.
Первый раз «Нептуна» я увидел на космодроме.
Босоногий старик в белой исподней рубахе с трезубцем в руках сидел верхом на Спутнике. Длинная борода путалась в звездах. На бумажном листе в полстены в шутливых рисунках уместилась космодромная жизнь за неделю. Валя Терешкова на высоких тоненьких каблуках, в громоздком скафандре стояла возле ракеты с букетом цветов. На космодромное поле вступал караван журналистов на ослах и верблюдах. Удивленные рыбаки-космонавты — вместо рыбы в невод попала бутылка грузинского «Цинандали»…
Позавчера я увидел рождение очередного «Нептуна». Космонавт Л. (он же художник, он же редактор) лежал на животе у большого листа бумаги. Днем космонавт крутился на центрифуге, решал задачи по математике. Теперь в руках были кисти. Сегодня праздничную газету повесят на стену. Космический центр, как всегда, на несколько минут забудет о срочных и неотложных делах. Смех, остроумные шутки над теми, кто попался на вилы бородатому старику. «Нептун» не взирает на звания и заслуги. Большие газеты летавшим в космос поют только славу, «Нептун» же может поддеть трезубцем. Допустим, ты лихо носишься на машине — сейчас же старик позовет к себе в гости. Хромает учеба, или «украсил» балкон велосипедом, или приземлился в болото на парашюте — пожалуйте к «Нептуну».
Много в газете просто веселых картинок. Вот «пришло пополнение» — девушки в скафандрах и модных плиссированных юбочках. Вот здоровяк голышом и в унтах. Это новичок в космоцентре. Унты ему так полюбились, что не может расстаться с обувкой даже в спортивном зале.
«Нептун» смеется над сплоховавшим во время охоты. Охотник на дереве, а рогатый лось, завладев ружьем, сидит, скрестив ноги, под деревом. Двадцать семь «Нептунов». Вся жизнь космоцентра с первого дня появления там космонавтов.
Первый номер газеты родился, когда парни проходили комиссию.
— Тогда я сделал на каждого шаржи. Долго смеялись. Решили: будем делать газету. Название придумали сообща. Нептун — планета.
Нептун — бог морей и путешественников. Поселим Нептуна в космосе! С тех пор и живет с нами старик… — Это слова художника и редактора «Нептуна».
Я отобрал из газеты несколько рисунков и попросил художника-космонавта сделать к рисункам короткие комментарии.
Вот они, смешные картинки из «Нептуна».
Фото автора.
Телефонный звонок:
— Ты уже видел? Нет? Ну, завидую… У кассы давка. Старые, молодые, мальчишки… Экран заливают желтые и зеленые африканские краски. Звучат барабаны. Идут с тюками носильщики. Выстрелы. Падает слон. Последние судороги леопарда. Стада газелей. Пиршество львов. Схватка с питоном. Полтора часа экзотической Африки…
Мальчишки, выходя из зала, в четвертый раз становятся в очередь за билетами. Взрослые звонят знакомым:
— Еще не видели?..
У нас в редакции спор:
— Великолепный фильм!
— Дребедень, зачем покупаем такое!..
Английский фильм. Автор сценария, режиссер, продюсер, оператор и главный герой фильма — одно и то же лицо: англичанин Джордж Майкл. В Африке я слышал об этом человеке — охотнике и ловце зверей для зоопарков. Туристы с кинокамерой на его «дикой ферме» делали редкие снимки животных. Майкл тоже снимал, написал книгу об охотнике в Африке. Теперь он многоликий автор фильма о мире животных, о белом человеке и африканцах.
В споре о фильме надо поддержать обе стороны. Редкий случай: фильм одинаково нравится и не нравится.
Что хорошего в фильме? Африка! Уголки земли, доступные только глазам путешественников, кинокамера привела к нам домой.
Африка — единственный континент, где сохранились стада крупных зверей. Белый человек за последнюю сотню лет много ходил с винтовкой по африканской земле. И все-таки пасутся еще в африканской саванне стада слонов, антилоп, буйволов и жирафов. Еще можно увидеть в болотных джунглях дремлющих гиппопотамов и крокодилов. Еще не всех диких кошек — леопардов, львов и гепардов — достала пуля охотника.
Человек испытывает радость, когда видит хотя бы на экране обилие неистребленной жизни. Человека захватывают драматические сцены из жизни природы, где только сильные имеют право на жизнь.
Майкл-охотник и Майкл-оператор с блеском показывает, как много может дать кино в совмещении этих профессий. Мы видим на экране не просто стада животных. Мы видим редкие кадры подсмотренной жизни: забавная драка жирафов, схватка двух соперников-зебр, сцены охоты и купания львов. Я проехал с фотокамерой по Африке две тысячи километров и хорошо знаю: даже в богатом зверями краю получить такие кадры — большая удача. Фильм снимался в заповедных уголках Африки. Есть такие уголки в Конго, в Кении, в Танганьике — львы подходят и обнюхивают машину, путешественнику надо глушить мотор и ждать, пока стадо слонов пройдет к водопою через дорогу.
Но даже и тут оператору надо иметь много мастерства, мужества и терпения. Снимать зверя гораздо труднее, чем зверя убить. Многое снято с риском для жизни. Одно дело снять спокойно пасущихся носорогов. Другое дело — раздразнить и убегать от этих свирепых и безрассудных животных. Зритель восхищен кадрами Майкла — оператора и охотника.
Теперь посмотрим на работу Джорджа Майкла-режиссера. Цель режиссера понятна: объединить все, что снято, каким-то сюжетом. В фильмах живой природы это всегда нелегкое дело. Но при хорошем вкусе, при понимании законов кино задача все-таки выполнимая. Но Майкл-режиссер не может сравняться с Майклом-охотником. Начинается «игра в природу», начинаются страсти-мордасти. Поклонников Тарзана это, конечно, вполне устраивает. Ну как же: леопард-людоед; колдун — предсказатель судьбы; слон-разбойник, погубивший прожженного охотника за слонами; крокодил, уже раскрывший пасть, чтобы проглотить дочку охотника… и так далее без чувства меры и вкуса. Майкл-режиссер ставит подножку оператору и охотнику Майклу — природа не терпит цирка, не терпит игры и фальши.
Режиссер-Майкл не состоялся. Но дело, видно, не только в отсутствии такта и вкуса в обращении с природой. Есть еще один Майкл. Майкл-продюсер.
Он думал о коммерческом успехе фильма. Больше душераздирающих ужасов — больше публики. И все-таки мы готовы простить просчеты режиссера и расчеты продюсера за отличные кадры оператора и охотника.
Но есть и еще один Майкл. Майкл-англичанин, Майкл-идеолог. Мы не могли не заметить, как относится этот Майкл к Черной Африке.
Один черный пронзает другого копьем и равнодушно бросает в джунглях ребенка. Кто спасает ребенка? Конечно, белый миссионер. Помните раболепное смирение на лице черного, когда он покидает благодетеля-миссионера? Именно такие лица хотели бы видеть Майклы на африканской земле. Они не прочь прикинуться друзьями и покровителями Африки. Но дружба эта хорошо видна в фильме: ты — слуга, я — хозяин.
Что может черный? Носить тюки белому человеку. Помните искаженное испугом и страхом лицо негра, севшего за руль автомобиля? Это совсем не безобидная сцена-шутка. Вся человеческая линия фильма — это гимн белому человеку и принижение африканцев.
Справедливости ради надо сказать: наши зрители хорошо понимают просчеты и тенденцию фильма. Но привлекательность кадров живой природы так велика, что звонок друга: «Ты не видел еще?!» — вполне правомерен.
В прошлом году мы с большим интересом встретили более удачный фильм этого плана — «Саванна и джунгли». Там без ложных страстей и нажима, с умными комментариями показана живая природа Африки. Можно пожалеть только, что мы не имеем подобных фильмов нашего производства. У нас есть хорошие охотники-операторы. Десять лет назад о путешествии в Африку с кинокамерой можно было только мечтать. Сегодня наш оператор-охотник нашел бы там много друзей и помощников.
Кадры из фильма «Барабаны судьбы».
Один раз видел, как воробей «читал» у меня в блокноте. Оставил я книжечку на завалинке, сидим с лесником под яблоней, лясы точим, потеем у самовара. Гляжу, что это воробей боком-боком к блокноту? Прицелился, покрутил головой, клюнул и отскочил. Ветер пошевелил листики. Воробей опять боком-боком и опять клюнул. Полистал я блокнот и между листами нашел: смятого комара, пшеничное зерно, цветок таволги, лепешку пчелиного воска и синее крылышко стрекозы…
В лесных блокнотах записи о зверях, о речках, о лесных кордонах, о козявках и облаках. Там, где слово о человеке, в блокноте две жирные черточки — так легче потом разбираться в записях. Летом мой человек живет в поле, у речек, в палатках и лесных избах рядом с комарами, птицами, оленями, белками и стрекозами. А вот несколько записей из летних блокнотов с пометкою: ЧЕЛОВЕК.
Дружба
Дружба начиналась очень давно. Пещера. Костер. Человек в шкурах. Подошел к огню крадучись зверь, поднял ухо и застыл от любопытства и голода. Вынул человек из костра кусок опаленного мяча и швырнул зверю. Пес обглодал кости и остался лежать у края пещеры.
Так начиналась дружба, которой теперь уже многие тысячи лет…
А вот что я записал со слов летчика. Дальний родственник пещерного пса пристроился жить около самолетов. Пес был ничей. Такие псы живут обычно на станциях, в портах, у базаров.
В непогожие дни на Диксоне, когда самолеты не улетали, пес начинал выть. Собачий голос сливался с метелью, и мало кто слышал жалобы Кубаря. Но однажды скрипнула зверь, и пес очутился в маленькой комнате. Горела лампа. Человек поставил у порога тарелку теплого супа, погладил собаку и зашуршал газетой. Это был немолодой летчик. В Москве у него случилось горе. Он бросил все и приехал на Диксон. В комнате стоял чемодан и патефон с дюжиной довоенных пластинок. Чем-то был дорог летчику старый обшарпанный патефон. Человек оценил деликатность пса, смирно севшего у порога рядом с унтами.
— А что, брат, не послушать ли музыку? — Летчик поднялся и покрутил ручку у синего ящика…
Утром метель утихла. Небо над поселком подпирали морозные столбы дыма из труб.
Этим утром первый раз за долгое время увидели улыбку московского летчика. После завтрака он позвал технарей к себе в комнату, покрутил ручку у патефона, улыбаясь, глазами показал на собаку…
Было на что поглядеть. Как только закрутилась пластинка, Кубарь вытянулся, торчком поставил лохматые уши и уже не сводил глаз с пластинки. Другую поставили — та же картина, а когда поставили старую пластинку с песнею «Валенки», Кубарь встрепенулся и радостно забрехал…
И пошла слава о Кубаре. Гость появился на Диксоне — сейчас же ведут к патефону. И всякий раз, как только игла зашуршит на пластинке, Кубарь забывает про все на свете. А как только «Валенки» — обязательно радостный лай.
Старый летчик, однако, больше всего ценил в Кубаре не это редкое качество, а обычную собачью преданность.
— Ну не скучай, Кубарь, я скоро… — Один раз Кубарь проводил хозяина до самой кабины и, не удержавшись, вскочил по лесенке. Самолет увозил геолога на дальний пустынный остров. Пропеллеры засверкали, дверь открыта, а собака не убегает.
— Возьмем? — обернулся летчик к геологу.
— Возьмем.
Когда от земли оторвались, собаке стало нехорошо. Все, кто летал на маленьком самолете, знают, как швыряет его по ухабам теплого и холодного воздуха. Запах бензина, тряска и рев мотора положили Кубаря на живот. Глаза помутнели, шерсть стала мокрой и поднялась дыбом… Когда, спотыкаясь на каменистой равнине, самолет наконец замер, когда дверца открылась, Кубарь вскочил и пулей, не оглянувшись, умчался. Следили, пока рыжая точка не скрылась за горизонтом. Геолог махнул рукой:
— Все. К этой птице уже не вернется. Будет жить с песцами.
Летчик огорченно молчал.
Работали четверо суток. Любопытные песцы прибегали на стук молотков и, помочившись на камни, убегали. Кубаря не было.
Погрузили ящики с образцами. В последний раз долго глядели между валунами.
— Нет, не вернется, — сказал геолог.
Заревел мотор. На что-то надеясь, летчик помедлил со взлетом. И вдруг положил на плечо геологу руку:
— Гляди…
По сыровато-зеленой земле катился лохматый шар. С разбегу, без лестницы прыгнул в открытую дверцу, тяжело дышит. Шерсть висит клочьями. На боках и спине краснеют следы песцовых укусов.
Люди переглянулись:
— Без человека не может…
Пастушья дудочка
В Латвии его знает каждый мальчишка. Матери, когда укладывают ребятишек спать, читают им книжки этого деда. Его слова и его дудочку вся республика слышит по радио. Его называют лесным колдуном. Письма ему пишут так: «Рига, дудочнику Григулису». Я тоже слышал о нем и сделал крюк, чтобы повидать волшебника с дудочкой.
Дом у него на краю Риги. В этом месте не деревья сажали возле домой, а дома строили возле деревьев. Я был у него четыре часа и лишний раз убедился: при сплошной седине может жить молодое сердце. Седина была у него удивительной красоты. Если она попадает в луч солнца, от нее идет свет. Старик улыбается, чуть сощурившись, брови густые и тоже белые, коренастый — в самом деле очень похож на лесного доброго колдуна.
В комнате у него книги и чучела птиц, виолончель и пастушья дудочка. Внук Юрка играет на виолончели, дед на дудочке. Я вошел в тот момент, когда Григулис укладывал в папку исписанные листы. Поздоровались.
— Новая книга?
— Новая книга.
Новая книга для ребятишек о лесе, о птицах, о грибах и стрекозах. У него целая полка своих книг и печатных работ. На другой полке — ноты.
На третьей — толстые серьезные книги. Я старался определить: музыкант, ученый, писатель?
Он был пастухом, потом землемером, потом бухгалтером, полковым музыкантом. Первый раз в школу пошел, когда ему исполнилось двадцать лет. Сейчас ему больше восьмидесяти.
Он много и прилежно учился. Но верх над всей премудростью взяла простая грамота, которую постиг в лесу и в поле, когда ходил землемером и пастухом. В человеке живет сейчас и поэт, и ученый, и музыкант. Его дудочка лежит на столе рядом с куском янтаря и большой кедровой шишкой. Старик Григулис кладет дудочку в карман клетчатой полотняной рубашки, и мы идем в лес.
Ничего нет проще пастушьей дудочки — палочка, дырочки. Подносишь к губам, палочка обретает голос. Если умело шевелить пальцами, разносятся по лесу простые, как азбука, звуки: крик птицы, мычанье коров, жалоба пастушьего сердца. Но и романс Чайковского способна родить еловая дудочка.
Звуки этого первобытного инструмента так необычны, что к пеньку, где мы сидим, поставив у дорожки корзинку с грибами, подходит девушка в шуршащем прозрачном плащике.
Потом прибегает орава мальчишек. Усаживаются и молчат.
А потом мы идем в глубь леса. Дудочка кричит иволгой. Молчание. И еще раз крик иволги. Желтая птица мелькнула в соснах и отозвалась флейтой. Потом прилетел зеленый дятел и беспокойным челноком стал нырять от дерева к дереву. Потом прилетели синицы… Старик звал птиц то дудочкой, то пищиком, то просто дул в хитро переплетенные пальцы:
— Иволга прилетела потому, что услыхала любовную песню. Дятел прилетел потому, что встревожился: кто-то залетел в его охотничью вотчину. Синицы прилетели потому, что я их голосом сказал: «Есть еда! Есть еда!»
Старик знает причину и смысл лесных шорохов. По голосу, не видя певца, назовет птицу.
Редкий человек знает всех птиц в наших лесах. Старик с белыми волосами не просто знает. Он скажет, о чем поет птица. Соловьи не все поют одинаково. Весной идет состязание. Самка выбирает самого голосистого, самого талантливого. Синицы кричат не всегда одинаково.
Если перевести лесные разговоры синиц на язык человеческий, то получится так: «Есть корм!», «Все в порядке, тишина и спокойствие!..», «Я люблю тебя! Ищу тебя!», «Тревога!». Старик знает, о чем говорят по ночам совы. Знает, какую песню поют зяблики, когда поднимается солнце.
Знает, почему птицы купаются в муравейниках и какая птица от теплых морей в Латвию приходит пешком. Оттого и зовут старика лесным колдуном. А настоящее имя его Григулис Карл Мартынович. В Латвии его знает каждый мальчишка.
Рассказ тракториста про зайца
— Удивительный характер у человека…
Лежим с трактористом Борисом Сапрыкиным на опушке. Трактор молчит. Прицепщик уехал в колхоз искать запасные части.
— Плохо ремонт делаем. Прошлую весну Колька Печник так долго стоял — птица под радиатором гнездо свила. Да-а… Не стали трогать. Пашет Колька, а птица на яйцах сидит…
А еще расскажу случай. Во время Отечественной войны под Старым Осколом схватились с немцами из-за маленькой деревеньки.
Деревеньки-то уже нет, все равно за это место деремся. Расстояние между окопами ну как вон до той груши. Вот их окопы, вот наши. Ничейная земля вся перепахана, разворочена снарядами и свинчаткой. И вдруг из овражка на эту землю (и за каким чертом его понесло) выскочил заяц.
Туда-сюда забегал. Ну, думаю, конец зайцу. Я их перед войной почем зря бил. Премию за шкурки имел. А тут жалко. Смотрю, и другие притихли, не стреляют. Глядим, и немцы притихли. Оторопели, что ли? Ни одного выстрела.
Тишина сразу такая, что слышно, как трещит подожженный пулями осиновый пень. Заяц, то ли с испугу, то ли еще почему, тихонько, будто ночью к овину идет, заковылял к овражку. Как только скрылся, такое опять началось! Меня в тот день ранило. Много в тот день ихних и наших легло. А заяц… Вот объясните такое…
Володькины журавли
Где на земле для жизни самое хорошее место? Володька вырастал на Хопре, на речке, скрытой от мира широкой полосой лозинок, вязов, камышей и черемухи. Когда Володька получил паспорт, он сказал:
— Все. Землю вдоль пройду и поперек пройду. Все места погляжу, а какое место больше понравится, там и жить буду.
Вдоль прошел до самого Владивостока. Работал лесорубом, потом рыбаком. Поперек прошел до Ташкента. Работал егерем и пастухом.
Еще раз поперек прошел до Кавказа — работал художником в заповедном музее. И наконец нашел-таки самое лучшее место для жизни.
Место это на речке Хопер, скрытой от мира широкой полосой лозинок, вязов, камышей и черемухи. То есть то самое место, где ловил в детстве Володька стрекоз картузом, где ежи шуршат на опушке прошлогодними листьями, где осенью река пахнет дразнящей душу незнакомой травкой, где олени трубят и куда обязательно каждой весной возвращаются журавли.
Теперь Володьку надо уже называть по отчеству, потому что есть у него жена и дети. Я называю его Володькой по старой дружбе.
Характер у человека ершистый. С ним ужиться не просто ни жене, ни друзьям, ни начальству. Но за верный глаз, за чуткое сердце, за то, что, объехав землю, он без ошибки определил «самое хорошее место», я люблю его и, когда на Хопер приезжаю, сразу иду к нему.
Дома его застать невозможно. Он или в лугах сено копнит, или в лесу у речки, или с кистями в своей мастерской, пропахшей нафталином, скипидаром и красками. Володька работает в заповедном музее таксидермистом. Есть такая профессия: делать чучела из птицы и зверя. Володькины работы стоят в музее: лось, филин, барсук и несчетно всякой лесной мелкоты. Володькины картины висят на стенах. Особенно удались «Лоси в тумане». Из области художник был. Глядел на картину и так, и так, и через дырочку в кулаке. «Замечательно, — говорит, — Владимир Павлович, туман у вас получился…»
Стоит в музее очень древнее, запыленное чучело журавля. У Володьки давно зуб горит обновить чучело. Все, кто приезжает в музей, должны знать: живут на Хопре журавли. Известно, что журавлей на земле все меньше и меньше. И не каждый скажет теперь, что слышал, как кричат журавли.
Володька не может работать в дни, когда журавли улетают. Стоит, подняв голову, а журавли тихо кругами вьются и вьются. Выше и выше.
Прощаются. Хотят запомнить родное болото и речку, скрытую от мира полосою прибрежного леса.
Володьке для чучела нужен один журавль. Каждую зиму он строит планы, как сделать чучело, где поставить. В половодье Володька начинает осуществлять свои планы. Выследит место, где журавли ночуют, и начинает скрадывать. Осторожная птица. Потихоньку, где на лодке, где в сапогах по грязи, доберется к болоту, сделает засидку — ждет. Прилетают.
Надо не спешить с выстрелом, надо поглядеть. Кому еще придется так близко наблюдать журавлиную жизнь. Мерзнут ноги в холодной весенней воде, а глаза ненасытно глядят и глядят.
И вот видят глаза: начинаются на поляне журавлиные танцы. Качаются журавли, приседают.
Чем дольше глядит Володька на любовные журавлиные пляски, тем больше пропадает желанье стрелять. Наконец застывшей рукой он открывает стволы у ружья и кладет в карман патроны, набитые крупной дробью…
В заповеднике Володька говорит директору:
— Не выстрелил. Осторожная птица…
Зимой Володька опять начинает думать, как сделать чучело журавля. А весной все повторяется. Выслеживает. Глядит и… прячет патроны в карман.
До сих пор стоит в заповеднике старое, запыленное чучело. А никем не потревоженные журавли каждую осень кружатся, прощаясь с речкой, скрытой от мира широкой полосой степного леса.
Где на земле для жизни самое хорошее место?
Сердце охотника
Бронзовая сосна стережет бугорок земли.
Мы с лесником сняли шапки.
— Игнат Игнатыч?..
— Да.
Стоим и слушаем, как шумит синяя верхушка сосны. Он был ровесник этим березам, а сосна помнит детство его отца. Игнат Игнатович был особенный человек. Он мог починить лодку и фотографический аппарат, мотоцикл, ружье и гармонь. Я думаю, он мог бы даже заново сделать ружье и гармонь. И никакие инструменты, кроме тех, что лежат под оленьим рогом на верстаке, ему бы и не понадобились.
На тысячу километров вокруг не было стрелка лучше, чем он. Лес он знал так, что ученые в заповеднике вздыхали:
— Ведь это же пять диссертаций. Пишите…
Он не любил писать. Письма его были короткими: «Приезжай. Обо всем потолкуем».
Но он и разговорчивым не был. Случалось, мы часами шли молча, выбирая в лесу самые глухие места. Его глаза видели все. У леса от него не было тайн. Но сам он не то что берег в себе, что увидел, он был неразговорчивым потому, что вырос в лесу, и потому, что была у него к лесу любовь, которую нечем измерить. Как все влюбленные, он боялся растерять чувство невоздержанным словом. Я уважал его молчаливый мир. Может быть, поэтому мы стали друзьями.
Но он не был отшельником. Я слышал, как он поет. Старая церковь. В ней когда-то молились сосланные в лесную глушь за провинность монахи. Вместо креста теперь звезда из жести над колокольней. А в самой церкви устроен клуб. На сцене парни и девушки, и среди них Игнат Игнатович, сухощавый и длинный, как жердь. Он очень любил песни.
Он любил правду и не боялся сказать правду. Не всем в лесу правда была нужна, от этого у него были друзья и враги. Лесники, если случалась несправедливость, шли к директору, в профсоюз. Если не помогало — шли к Игнату.
И тогда Игнат шел к директору, в профсоюз и к партийному секретарю…
Он был мальчишкой, когда принцесса Ольденбургская бежала из лесного имения. Игнат слышал молву: «Ворота пораскрывали и пустили в лес благородных оленей». Оленей принцесса привезла из Европы. Игнат рос в лесу, и где-то рядом в глухой чащобе у речки жили олени. Их никто не видел, потому что было их пять или семь. Но они жили, и лес от этого казался бесконечно большим. Потом олени стали на глаза попадаться — тот видел, другой видел: «Рогатые, большие, людского глаза боятся».
Наконец Игнат тоже увидел. Под орешником лежал весь в солнечных пятнах маленький, ушастый теленок. А через неделю увидел на просеке зверя — на голове рога, как ветки дуба без листьев…
Когда у Игната побелели виски, оленей в лесу стало более тысячи. Олени попадались чаще, чем зайцы. Лес для них стал уже тесен. Пошли расселяться на юг, к Воронежу, и на север, под Липецк, а в заповеднике стали ходить стадами.
Осенью, когда поспевали помидоры и свекла, олени стадами, дождавшись захода солнца, отправлялись на огороды. Стали приходить жалобы, и лесники начали роптать: молодой лес губят. Держали совет в заповеднике. Решили: надо делать отстрел. Игнат тоже сказал: надо делать отстрел.
Всю жизнь Игнат берег это стадо. Волков стрелял, отгонял браконьеров, знал, что едят, где спят, где зимуют олени. Каждую осень желтые листья в лесу дрожат от рева зверей. В это время Игнат почти не бывал дома. Слушал, глядел, как морозный пар шел из ревущих глоток. Олени не знали выстрелов.
— Кто будет стрелять?
— Я буду, — сказал Игнат.
Все сказали: хорошо. Игнат тратит всегда одну пулю, не будет в лесу подранков.
Игнат начал стрелять. Никто не знал, как тяжело Игнату стрелять. У него был чешский карабин с оптическим прицелом. Пуля всегда находила сердце — зверь умирал без мучений. Но после выстрела Игнат доставал из кармана и высыпал на ладонь белые лепешки лекарства. Уже три года он, не жалуясь никому, поддерживал сердце лепешками. Теперь каждый выстрел укорачивал жизнь, он чувствовал. Он пригласил охотника из поселка. Но первый же выстрел нового человека не повалил оленя. Зверь убежал, оставляя на листьях красные пятна. Через три дня, по крику сорок, его нашли в лесном бочаге.
Игнат опять взялся за карабин…
Воскресным утром племянница пошла на сеновал будить Игната к столу. Он спал, подложив ладонь под правую щеку. Он не проснулся…
Приехал со станции доктор:
— Сердце. Я ж ему говорил…
Бронзовая сосна стережет маленький холмик в лесу.
В таллинском парке
В Таллине в городском парке белки так же обычны, как воробьи. Уронишь на дорожку остаток булки — сейчас же с высоких дубов винтом — хвост кверху — опускается пара зверьков. Шумно делят добычу и тут же садятся закусывать. Еще десять шагов — на пне белки с воробьями подбирают зерна подсолнухов.
Велик соблазн у мальчишки схватить белку за хвост. Крадется из-за дубов, как первобытный охотник. Чья-то рука ложится мальчишке на голову. Наклоняется человек с книжкой в руках. Минуты две разговору. Мальчишка, придерживая панаму и шлепая по дорожке сандалиями, бежит к матери, которая вдали на скамейке читает газету.
— Работаете тут, в парке?
— Нет, я инженер. На пенсии. В парк прихожу подышать, заодно и мальчишек воспитываю. Года через три-четыре сам не тронет, а сейчас важно охладить охотничий пыл. Как вам нравится в парке?.. Вон там за поляной дом Петра Первого и дуб, им посаженный. — Разговаривая, человек кидает в сторону от дорожки обломки печенья…
В Таллине в городском парке белки так же обычны, как воробьи.
Призвание
Я хорошо не понял, то ли он судья, то ли должен следить за судьями, чтобы судили правильно.
Он сказал, что вот уже двадцать четыре лета подряд неизменно приезжает на эту речку, на это место. Стоим у старой бани.
— Пушок!.. Пушок!..
Тишина. Две луны. Одна на небе, другая в воде. В сухой траве, как детские погремушки, трещат кузнечики. Остывающий плес похож на темный котел. В нем лениво плещутся рыбы, белый пар переливается через край и растекается по лугу. В тумане ходят две лошади.
Ног не видно. Видно спины и головы. Видны в тумане верхушки сенных стогов. В лесу за поляной кричат совы.
— Пушок!.. Пушок!.. — зовет Николай Николаевич…
Мягкий, почти неслышный шорох двух крыльев. На банную крышу садится сова. Два больших глаза, моргая, настороженно смотрят вниз. В них отражаются блестки речной луны.
Сова ерошит перья и крутит головой при всяком подозрительном звуке.
— Ну как? — шепчет Николай Николаевич.
В прошлом году мальчишки принесли на кордон больного совенка. Николай Николаевич ловил для него мышей, ездил в город за витаминами. Совенок выжил. Он постоянно сидел на спинке кровати, охраняя сон своего спасителя. Потом совенка поселили на чердаке бани. Может, всю жизнь быть бы ему желанным пленником. Но однажды в потемках услышал он из леса призывный крик и отозвался. И потом уже целую ночь шла перекличка.
— Пы-у… — кричали из леса.
— Пы-у… — отзывался голос с банного чердака.
У кого сердце не дрогнет. Открыл судья окошко на чердаке…
Недели две каждый вечер возвращался Пушок на чердак и находил там приготовленный для него корм. Потом, видно, сам научился ловить мышей. Перестал прилетать. Но стоило в сумерках подойти к бане и, повернувшись к лесу, терпеливо позвать — являлся.
Зимою судья жил в Воронеже, а летом в двадцать четвертый раз приехал на Усманку, ну и конечно, в первый же вечер к бане. Позвал…
— Помнит. Вы подумайте, пережил зиму, потомство, наверно, выкормил…
Мы сидим у бани на снопах высохшей лебеды. Плавают в тумане лошадиные спины и головы.
— Пы-у! — зовет голос из леса.
— Пы-у! — отзывается с бани.
Шорох крыльев. Будто никого на крыше и не было. В сарае начинает возиться потревоженная куница, шуршит крыльями кобчик. В сетчатом ящике бегает кулик-веретенник.
Каждое лето Николай Николаевич выкармливает и выхаживает прорву лесной животины.
Подбитого воробья отнял у мальчишек, чайка запуталась в рыбной сетке, лосенок увяз в болоте, в сорочьем гнезде пастухи подобрали молодую куницу. Все находки поступают к Николаю Николаевичу. На прокорм лесной братии судья ловит мышей, червяков роет, мучных червей выращивает. Так проходит у него отпуск. Двадцать четыре лета подряд. Студенты с биостанции приходят в его «пансион», ставят опыты, наблюдают.
Хлопоты со студентами доставляют судье тоже немало радости. Я по первому разу принял его за профессора биологии. Может быть, он и стал бы профессором, если бы в восемнадцать лет верно определился в жизни. Однажды я осторожно спросил его о работе. Махнул рукой:
— Кажется, жизнь прожил наизнанку.
Он то ли судья, то ли должен следить за судьями, чтобы соблюдали законы…
Счастье и аисты
Приносят аисты счастье?
Мы остановились на хуторе, где жили аисты. Крытая камышом хата стояла на лугу, окруженная ромашками и фиолетовыми султанами иван-чая. В траве виднелись нагретые солнцем красноватые лобастые валуны. Из таких же камней была сложена хата. Крепкие стены. На них кое-где виднелись царапины от осколков.
На этом куске земли война растеряла много свинца и железа. В березе среди двора я нащупал четыре рваных осколка. Береза давно засохла, потеряла верхушку и стояла у дома, как отбеленная ветром кость. Хозяин не срубил остаток мертвого дерева. Прибил на верхушке деревянные перекладины с надеждой, что поселятся аисты.
Аисты поселились. Двенадцать лет назад построили гнездо и каждый год, возвращаясь из Африки, без ошибки находят камышовую крышу среди разливов воды и раненую сухую березу. Каждый год два-три голенастых птенца в середине августа становятся на гнезде во весь рост, машут крыльями — пробуют крылья.
Потом они в первый раз слетают на камышовую крышу, первый раз меряют по лугу воду. А потом приходит день: с Балтийского моря, цепляясь за высокие сосны, ползут облака. Аисты делают прощальные круги над камышовою крышей, забираются все выше, выше и улетают в теплую Африку. Хозяин дома набивает в трубку отсыревший табак и думает вслух: еще на один год постарел…
Мы попросили напиться. Хозяин вынес горшок молока и деревянную посуду с теплой копченой рыбой. Сели на большой камень.
— Аисты приносят счастье?
Август Дужбри не спеша набил трубку, прислушался, как птенцы над гнездом трещали красными клювами.
— Что счастье… Сын с войны не пришел. Бабка пятый год лежит с ревматизмом. Этим летом телушку громом убило… Я стар верить сказкам. Аисты делят со мною заботы. Сяду вот так на камень и гляжу, как летают, хлопочут.
Гляжу, гляжу — от сердца и отлегнет. Двенадцать лет рядом живем.
Года четыре назад весна, растопив снега, вдруг отступила. Ударил мороз: мелкая вода и мокрые лужи оделись коркою гололеда. Прилетевшие аисты ходили по льду и возвращались к гнезду голодные. День, другой — уже не стало силы взлетать. Сидят с обвисшими крыльями и даже клювами перестали трещать. Пошел старик Август в соседний колхоз просить лодку.
— Куда в такую погоду. Рыбаки и те неделю уже сидят.
Старик все-таки вышел в море и вернулся с корзиною мелкой рыбешки. Приладил к березе лестницу, накидал в гнездо рыбы. Потом еще раз выходил в море, а потом весна образумилась.
Оттаяли болота, запрыгали по лужкам лягушки.
Аисты положили в гнездо два яйца…
— Аугуст, Аугуст! — позвали из дома.
Старик ушел, погремел в сенях жестяною кружкой.
— Второй год лежит. Прошлым летом попросила кровать к окошку поставить. Лужок из окна виден, а если кверху глядеть — аистов видно.
По двору, подхватив зубами драный ботинок, носится щенок. Теленок все норовил оборвать привязь и дотянуться к белым ромашкам возле канавы. Наседка шустро копала ногами навоз. Самый проворный из ее сыновей первым хватал из-под матери червяка и кидался бежать.
Все желтое семейство кидалось вслед отнимать.
— Трех цыплят утянул коршун, — сказал Август.
Старику одному приходится управляться с хозяйством. Совсем немного времени остается, чтобы набить трубку и посидеть на камне, поглядеть, как кружатся аисты, как три молодых птенца пробуют крылья.
— Аугуст, Аугуст… — позвали из дома.
Мы попрощались.
Приносят аисты счастье?
Приносят аисты счастье.
Еловые шишки
Максим и Наташа родились в степном поселке и никогда не видели еловых шишек. Отец приехал работать в новый сибирский поселок.
Ребятишек привезли ночью. Сонных отнесли на третий этаж пахнущего смолой деревянного дома. Утром ребятишки проснулись и запрыгали у окошка:
— Ой, ой, что выросло!
Против окна темнели еловые ветки с большими желтыми шишками.
— Побежали срывать!
Две пары ног застучали по деревянным ступеням. Слышим внизу разочарованный голос:
— Ой, уже высоко…
Вернулись, сняли пальтишки, бегут к окну.
— Максим, опять близко!
Мы сидим, молчим, улыбаемся. Что будет дальше? Слышно: пыхтят по лестнице. Уже не раздеваясь, прямо к окошку:
— Близко!
Кубарем по лестнице… Молчание. Потом голос Максима:
— Я их тут буду стеречь. А ты беги в комнату…
Наконец поняли, в чем дело. Водят по стеклу пальцем.
— Наташа, а зачем срывать? Если сорвем, на что будем глядеть в окошко? Пусть все глядят: и мама, и папа, и дядя Вася…
Мы переглянулись.
Не надо ли нам учиться иногда у детей?
Фото автора.
Во время боя к выстрелам привыкают. В тишине от выстрела вздрагиваешь. Двадцать лет назад редкая семья не получала конверта с короткой вестью: «Убит…» Война зашла в каждый дом. Мы стояли в те годы насмерть, и глаза наши были сухими. Сегодня одно известие о погибшем солдате нас будоражит. За что сейчас умирают солдаты?
В один день в разных концах земли погибли двое парней, американец и русский. Американец погиб во Вьетнаме. Русский погиб в Алжире. За что погибли солдаты?
«За что?» — спрашивает американская мать, госпожа Кан. Материнский крик отчаяния опубликовали газеты: «Мне очень трудно написать это письмо. Мое сердце разрывается на части между любовью к своей стране и любовью к правде и справедливости… В далеком Вьетнаме наши юноши убивают вьетнамцев, а вьетнамцы убивают наших юношей». Мать русского парня живет в селе около Шепетовки. Слезы у всех матерей одинаковы. Ответы на вопрос: «За что?» — разные.
Вчера я встретился с алжирцем Буджема Уабади. Он приехал в Москву на форум. Мы сидели на третьем этаже московского дома и говорили об Алжире и Шепетовке.
Буджема рассказал: «Вы знаете, конечно, какой была наша война. Мы решили победить или умереть. Чтобы нас задушить, французы сделали эту полосу. Страшная полоса. Тысяча двести километров на западе вдоль границы с Марокко, шестьсот километров — на границе с Тунисом. Железные столбы — колючая проволока — мины. Колючая проволока — мины — ток высокого напряжения — артиллерийские и пулеметные гнезда и опять мины. Французы не жалели денег на эту полосу, и она удалась.
Никогда на земле не строили такого мощного военного заграждения. Французы думали: никто из алжирцев не уйдет за границу, никто из алжирцев не вернется через границу с винтовкой в руках. Французы думали переловить и задушить всех патриотов. Ночами мы все-таки проходили эту страшную полосу.
Мы подрывались на минах, но проходили. Мы не боялись смерти и потому победили. Мы уже давно не стреляем. Мы выращиваем пшеницу и апельсины. Но полоса вдоль границы осталась: железные столбы — колючая проволока и мины.
Двенадцать миллионов мин. У нас населения — двенадцать миллионов. На каждого алжирца приходилось по мине».
Позавчера я встретил офицера, прилетевшего из Алжира в Москву. Его зовут Казьмин Лев Алексеевич. Разговор состоялся за чашкой кофе на Шереметьевском аэродроме. Чемоданы прилетевшего были покрыты алжирской пылью — два дня назад он слышал, как рвутся мины.
«Я хорошо знаю эту полосу, заросшую бурьяном. Да, двенадцать миллионов мин. Я видел мальчишку из города Л а Каль. Омар… забыл фамилию. Мальчишка без рук. Я видел людей на костылях, видел могилы. Мины пролежали в земле более пяти лет. Но это надежные мины. Они еще двадцать лет будут срабатывать безотказно. Заблудился путник, старуха пошла за коровой, мальчишка полез в бурьян. Мальчишки везде любопытны… Подсчитано — двадцать тысяч убитых и раненых. Много хороших земель заросло бурьяном. Западные специалисты сказали: «Разминировать? Очень большая работа и очень опасная. Стоит она…» — и назвали огромные деньги.
В 1962 году Бен Белла обратился за помощью лично к Хрущеву. Советский Союз немедленно послал в Алжир специалистов. Я тогда был в этой группе. Посмотрели: да, работа будет тяжелая и опасная. Мне пришлось руководить этой работой».
«Работа, как на войне. Каждый день из городка Ла Каль машина увозит группу наших минеров. Каждый день кто-нибудь из них может и не вернуться. К полосе нельзя подступиться без техники. Работают танки. Работают катки, тягачи. Потом идет пеший солдат с миноискателем. Мины разные. Большие и маленькие. Мины, которые рвутся в земле, и мины, которые прыгают и взрываются над землей. Танк идет, подминая железные заграждения, под танком рвутся мины. Танк вздрагивает, покрывается копотью и следами осколков, но продолжает ползти. Танк становится, когда мина рвет гусеницу. Сидишь в танке, кажется, небольшого калибра снаряды беспрерывно настигают машину.
Глохнешь от содроганий брони. Но больше всего донимает жара. Обычно на солнце — пятьдесят градусов. В танке — под шестьдесят. Мало кто знает, что значит шестьдесят градусов в танке.
Работаем сорок минут, потом перерыв. А потом снова метр за метром по минам. Сплошной гул разрывов, копоть. Горит бурьян, в сильный ветер загорается хлебное поле. Тушим, ремонтируем танки и снова шаг за шагом по минам.
За танком пускаем катки. Опять взрывы. Потом осторожно с миноискателем идет человек, как на войне после боя. Как на войне, минер не должен сделать ошибки, ни одной. Есть места, где алжирская полоса идет по болотам или по скалам. Танку там не пройти. Человек остается один на один с минами. В Алжир послали самых опытных, самых смелых. Уже на многих километрах, которые мы прошли, растет пшеница, пасутся овцы, мальчишки могут ходить, где им вздумается. Мы были осторожны. И все-таки в нашем деле смерть всегда тебя караулит».
Николай Пяскорский… Лев Алексеевич хорошо знал солдата. Они часто вместе сидели в танке, вместе дышали копотью и сладковатым дымом взрывчатки. Они вместе делали утром зарядку, прежде чем сесть в машину и поехать «на линию». Солдат Пяскорский был самым спокойным и самым знающим. Когда в части, где он служил, спросили: кто поедет в Алжир? — он первым сказал: «Я поеду». В Алжире к командиру пришла старуха. Ее корова зашла на минное поле. У старухи ничего не было, кроме этой коровы. «Кто возьмется помочь старухе?» Пяскорский сказал: «Я пойду». И он вывел корову с минного поля. Старуха упала на колени целовать солдатские руки…
Пяскорский обезвредил десять тысяч мин.
Но одна мина стерегла солдатскую жизнь.
«Это случилось утром. Николай с миноискателем шел вдоль полосы. В десяти шагах был его друг Виктор Толузаров. Николай слушал шорох в наушниках и, отыскав мину, ставил красный флажок. Двенадцать флажков… А потом с танка увидели взрыв, которого не ожидали…
Это была даже не ошибка минера. Это была случайность, которую не упреждают ни опыт, ни осторожность. Когда имеешь дело с двенадцатью миллионами мин, это почти неизбежно…»
На всей земле все люди одинаково дорого ценят жизнь. Все люди одинаково понимают благородство и бескорыстие. Ничего не может быть бескорыстней и благородней этой жертвы ради сотен других человеческих жизней. Отдать солдату последний долг пришли пастухи, крестьянки, жители городка, старухи и парни в белых алжирских рубашках. Они мало что знали об этом солдате. Для них он был человеком из Советской России. Это был случай, когда, отдавая солдату почести, люди с благодарностью и любовью думали о стране, пославшей его.
Солдат вечным сном спит на родине у дороги из Шепетовки в село Городище. Блестят под солнцем натертые сапогами и колесами камни.
Когда Николаю было семнадцать лет, он начал работать. Он мостил эту дорогу, подгоняя друг к другу угловатые камни. Эту дорогу не скоро сотрут колеса и крестьянские сапоги. Пять километров дороги от села в Шепетовку, в ту самую Шепетовку, где жил Николай Островский.
В Алжир солдат увез книгу непреклонного человека. По этой книге люди учатся быть сильными. Для Пяскорского Островский был к тому же и земляком. А это много значит, когда уезжаешь далеко от отцовского дома и когда обязательно надо быть сильным.
На могилу солдата чьи-то руки каждое утро приносят полевые цветы. Это не один человек. Это проходят по мощеной дороге разные люди и кладут на могилу цветы. Горят на могиле розы, привезенные из Алжира. Школа, где он учился, названа его именем. Сельская улица названа его именем. Портрет в Шепетовке висит рядом с портретом Островского. У солдата люди учатся быть сильными.
Минувшей весной без него цвели вишни у дома под соломенной крышей. Этим летом в Алжире без него созрели пшеница и апельсины.
Этим летом на десять годов постарела женщина, Пяскорская Федосья Филипповна — мать солдата.
«Он любил ловить рыбу. Бывало, скажет: «Мама, я сейчас» — и побежит к пруду вот по этой дорожке».
Почему-то он больше всего запомнился матери бегущим по этой дорожке к пруду.
У матери за одно лето потемнело лицо. У отца за одни сутки, пока лежала на столе алжирская телеграмма, голова стала белой. Отец не уронил слезы. Он сам минер. Прошел войну до Берлина, ранен. Отец знает, как умирают минеры. Отец работает сторожем в школе.
Вечером, когда умолкают голоса ребятишек и школьные коридоры становятся гулкими от тяжелых мужских шагов, школьный сторож останавливается около красной доски с портретом сына, потом зажигает лампочку над картой с двумя полушариями. В который раз ищет отец на карте лоскут земли с надписью «Алжир» и думает, думает…
Спелые сливы склонили ветки в садах Городища. Светлыми фонарями светятся в листьях осенние яблоки. В Алжире созрели апельсины и хлеб. Одно солнце наливает плоды в разных концах земли. Под этим солнцем блестят камни мощенной солдатом дороги…
Две матери, проснувшись утром, вытирают слезы. Два солдата на земле погибли в один день. Американец погиб во Вьетнаме. Русский погиб в Алжире. Слезы по сыновьям у всех матерей на земле одинаковы. Но ответы на вопрос: «За что погибли солдаты?» — разные.
Шепетовка — Москва.
НАШ СПЕЦИАЛЬНЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ
Космодром. Я должен немедленно передать, что случилось. Только что в небо ушла ракета. Вон в синеве еще горит рубиновый огонек. Даль и синева делают яркое, солнечной силы пламя рубиновым огоньком. Вот уже и его не видно. Вот мелькнула серебристая чешуйка отделившейся первой ступени. Люди еще не опускают биноклей, но ничего уже нет, кроме тонкого дымного следа. Синее холодное небо. Ракеты как будто и не было. А ведь всего полторы минуты назад она стояла вон там, на желтой полосе косогора. Не улеглись еще клубы красноватого дыма, и не остыли еще камни, нагретые жаром ракеты.
Сто раз гляди — и сто раз будет колотиться в висках от волнения: нет на Земле сейчас зрелища более величественного, чем этот подъем огромной машины на ослепительно белом столбе огня. Рев этого пламени слышишь всем телом. Он начался легким шипением у основания ракеты, потом от него задрожала земля, казалось, зашевелилась трава. Сейчас тишина, какая бывает всегда, когда люди еще как следует не опомнились от того, что увидели. Вот все бросились к телевизору.
На экране лицо Комарова, видимость не очень хорошая. Но голос у космонавта бодрый:
— Все в порядке, все трое чувствуем себя хорошо!
И еще голос:
— Видим звезды!
Это голос Феоктистова. Значит, они уже далеко, если видят черное небо и звезды. Нам сейчас видно только синее, беззвездное небо.
Их трое сейчас видят звезды и осеннюю Землю с большой высоты. Космический экипаж начал работу. Я расскажу о последних днях перед этой минутой.
С самолета мы любовались осенним пожаром. Леса и рощи были в огне.
— Любопытно, а с орбиты они различат эти краски?
Мы не отрывались от окон. Самолет летел целый день. Самолет вез газеты, семерых журналистов, коробки с новыми кинофильмами.
Жена Гагарина передала мужу на космодром теплую куртку. В прошлом году на космодроме мы страдали от зноя и жажды. Теперь под крыльями поблескивал лед в мелких лужицах и полыхали краски осенних костров.
Космодром. Ночь. Синие и красные огни около самолетов. Голос из темноты:
— Новые кинофильмы привезли или нет?
Космонавты приехали сюда четырьмя днями раньше. Они поселились в новой гостинице на краю городка. Удобный, хороший дом. А поблизости корт…
Космонавты сейчас поголовно увлечены теннисом. Дома у нас вырастают гораздо быстрей деревьев. У гостиницы пока нет зелени. Песок и геометрия асфальтовых линий. Район новой гостиницы мы не в шутку окрестили Нубийской пустыней. Может быть, более всего от досады за то, что в гостинице нас, журналистов, не поселили: чтобы не мешали космонавтам.
Космонавты готовятся. И пока что не ясно, кто полетит. Каждому из них, конечно, небезразлично, кто полетит, но вида не показывают.
Тренировки, игра в теннис, поездки к месту, где стоит новый корабль. Этот корабль имеет название «Восход». Корабль поднимет сразу троих.
Кто будут эти трое? Слово за Государственной комиссией.
Дни стоят тихие, солнечные, прозрачная синева заливает желтую безлюдную степь.
Летят утки на юг. В садике у старой гостиницы пасется перелетный вальдшнеп.
Государственная комиссия. Длинный зеленый стол в просторном зале. За столом ученые, ракетчики, журналисты, кинооператоры, космонавты. Все вместе сказали не более тысячи слов.
Из них самые важные три — три фамилии. Комиссия решает: полетят Комаров, Феоктистов, Егоров.
Не все космонавты за этим столом — бывшие летчики. На Феоктистове черный костюм, рубашка с галстуком. В такой одежде он, наверное, является на заседания ученых советов. Даже внешний вид человека говорит: в космических делах началось что-то новое. На Егорове тоже штатский костюм, он заметно волнуется:
— Я знаю, в полете будут трудности. Я пройду через них.
Ученые знают: пройдет.
Главный Конструктор сказал на комиссии: мы за прошедший год подросли. На этот раз новый корабль, новые задачи…
Рано утром, поеживаясь, протирая покрасневшие от бессонницы глаза, спешим на площадку, где готовится к старту ракета. Километры бетонной дороги. Ярко-красный восход. Видели полотно «Рокада» у Нисского? Очень похож. Нас ждет встреча с одним из главных создателей чуда нашего времени — ракеты-носителя.
Знакомое лицо. Человек помнит журналистов по именам, даже с шутливыми прозвищами.
— Ну что же вам рассказать?
Он рассказывает малую часть того, что знает сам о ракете. Но для нас, гостей космодрома, и этого малого много. Спрашиваем. Главный Конструктор подробно отвечает на вопросы, как ракета ложится на заданный курс.
— Да, я согласен: красивая машина, — улыбается Главный Конструктор. — Я слышал о ней стихи одного нашего техника. Честное слово, растрогался. Я ведь знаю, что вы напишете. Вы напишете, что ракета выше здания МГУ и упирается в облака…
Шутливый разговор прерывается коротким, в пять слов, докладом Главному. Он сразу становится серьезным.
Встреча у ракеты за 20 часов до старта ни с чем не сравнима. Ракетчики сегодня проверили каждую гайку и каждый болт, каждый прибор. Сейчас говорят космонавтам об этом. Они хотят, чтобы их уверенность передавалась тем, кто полетит.
Трое космонавтов стоят рядом. Сзади ракета, впереди несколько сотен человеческих глаз.
На этот раз космонавты выглядят непривычно. На них голубые куртки, темно-серые с манжетами брюки, в руках легкие шлемофоны. Это все, что заменит на этот раз уже привычный для нас громоздкий скафандр. Они очень красивы в эту минуту, трое мужчин! Цветы, цветы. Цветы подносят девушки. А вслед за ними из толпы прорывается в рабочей спецовке невысокого роста парень, почти мальчишка. Скромный букетик из рук рабочего особенно дорог. Короткие речи. Говорят ракетчики, рабочие, инженеры.
«Хорошего старта, успешной работы, мягкой посадки». Инженер в очках перебирает листок со стихами, волнуется.
— Это вам, не обижайтесь, что по бумажке читал.
— Спасибо, друзья, спасибо за все: за ваш труд, за вашу работу, за ваши волнения. Мы сделаем все как надо…
После прощания космонавты поднялись на корабль, к вершине ракеты. С полчаса по металлическим трапам мелькала голубая одежда.
Потом они спустились на землю. Автобус разлучил их с ракетой до завтра. Наверх ракетчики предложили подняться и нам, журналистам.
Вы помните по кино лифт, уходящий к вершине ракеты? Лифт каждый год уносил кверху кого-нибудь из знакомых. Теперь он уносит новых космонавтов. В прошлом году мы видели, как вверх поднялась Терешкова. Вот он, этот лифт — металлический ящик с обивкой внутри и лампочкой наверху. Он быстро везет нас не знаю уж на какой этаж. Ветер срывает берет с головы, свистит в металлических переходах.
— Поживей, братцы, экскурсовод Гагарин может насморк схватить, — шутит Юрий Алексеевич. Он объясняет:
— Вот в первом кресле будет сидеть Комаров. Вот место для Феоктистова, вот место бортового врача. Вот ручка управления кораблем. Вот эта штука была и на моем корабле.
Непосвященному не разобраться в аккуратных ящиках и контейнерах снаряжения корабля. Приборы и световые табло, глобус, телекамеры и приборы для навигации. Завтра они начнут служить трем путешественникам.
Глядим, опершись на поручень, вниз. Неузнаваемо странными ползают по бетону машины.
Сверху видно: свернул в поселок голубой автобус. Сегодня это последний маршрут космонавтов. Ужин, сон, и завтра утром в дорогу.
Утро 12-го числа. Уезжая на космодром, вспоминаем гагаринское 12 апреля и 12 августа позапрошлого года. Счастливое число! Через час инженеры-ракетчики и ученые, собравшись вместе, скажут последнее слово: лететь или не лететь? На доске у выхода с бетонной площадки старта собраны уже почти все сигнальные флажки, висевшие на ракете. Все испытания закончены.
На старте ждут последнее слово комиссии.
На всех станциях наблюдения тоже ждут последнее слово комиссии. Возле ракеты я говорю с человеком, который скажет последнее слово: «Пуск!»
Вот подземный бункер, где будет сказано это слово. Там ждет включения аппаратура управления стартом.
Наконец получено желанное слово: «Лететь!» Последние доклады: «Проверено, нет замечаний!»
К подножию ракеты автобус привез пассажиров. Друг за дружкой, как на обычной городской остановке, спрыгнули на бетон. Один, второй, третий. Белые шлемофоны, легкие синие куртки, светло-серые брюки. Обувь, видно, каждый выбирал по своему вкусу. На Феоктистове легкие светлые полуботинки. Обувь и куртки космонавты снимут перед входом в корабль.
Наклоняюсь к ученому, что стоит рядом:
— Не опасно ли все-таки без скафандров?
— Корабль надежный. Возьмите подводную лодку, люди на ней ведь ходят без аквалангов. Примерно то же и здесь.
Две минуты прощания: «Ну пока… Ждем…
Счастливо…» С мостика, у самого верха ракеты, глядят вниз испытатели. Полсотни шагов по бетону к ракете. Уходят. Один, второй, третий.
Я вижу, как космонавты уходят к ракете: так, переговариваясь друг с другом, еще ни разу не уходили.
Егоров и Феоктистов заходят в лифт, Комаров остался внизу, слушает председателя Госкомиссии. Еще один щелчок лифта. Вот уже три синие куртки мелькают меж решеток трапов. Лиц снизу не разглядеть. Вот стоят у корабельного люка, вот кто-то вошел. Наверное, Егоров. Его место крайнее справа. Еще один — Феоктистов. Нет, снова трое у борта трапа. Обернувшись в нашу сторону, подняли кверху сцепленные руки. Снимаем шапки и машем.
В корабле исчезает один, второй, третий.
— Все, кто не занят работой, — покинуть площадку!..
Пункт наблюдения. Греемся чаем, не оставляя блокнотов, жуем колбасу, применяем бинокли. Знакомый генерал отзывает в сторону, немного смущаясь, показывает листок. Стихи…
У стереотрубы, не отрываясь, глядит на ракету ученый. Три дня назад не было ясно: Феоктистов летит или этот ученый? Мы знали, что он очень хотел полететь, что у него интересная научная программа.
— Огорчены?
— Перегорело… Тем более, я думаю, это не последний запуск…
Между тем космонавты уже обжились в корабле. У них позывной: «Рубин». Комаров сообщает температуру и влажность на корабле, сообщает о включении приборов и аппаратов. Уже получены с корабля сообщения о самочувствии экипажа. Разыскиваем знакомого медика.
— Да, все в порядке: пульс — 80–90, дыхание около 20. Все находится в пределах завидной нормы.
Каждую линию на ракете помогает разглядеть холодный, прозрачный воздух. Большим зеркалом сверкает на солнце люк. Уже ни одного человека возле ракеты. Стая крупных птиц опускается в жухлую траву недалеко от ракеты.
— Готовность 15 минут…
Кажется, уже писал однажды, что время в эти часы идет по каким-то непривычным законам. За 15 минут я успеваю, не отрываясь, исписать полблокнота странными, может быть, понятными только мне и только сейчас словами: «Что думает сейчас жена Комарова?» «Партийные билеты берут или нет?» «У Егорова почти детская улыбка».
Минута готовности…
Я слышу, как прерывисто дышит кто-то за моей спиной. Боюсь проглядеть главный момент. Отчего же волнение? Ведь я уже дважды видел такое…
Голос Гагарина: «Рубин», «Рубин»! Только что на космодром звонили Никита Сергеевич Хрущев и Леонид Ильич Брежнев. Просили передать вам привет и добрые пожелания в дорогу».
Голос Комарова: «Передайте нашу большую благодарность партии и правительству. Наш экипаж сделает…»
— Пуск!
Последние слова Комарова тонут в реве ракеты.
Фото автора. Байконур, 12 октября.
На этот раз их трое: летчик-космонавт, ученый и врач. Первый раз Земля посылает в космос сразу троих. Они сидят рядом, они могут разговаривать, советоваться, они могут пожать друг другу руку. Могут прийти друг другу на помощь. Трое людей в одном корабле покинули Землю. У одного седина, самому молодому двадцать семь. Они полетели добыть новые знания и новую славу для своей Родины. У них разные задачи и одно общее дело. Первый космический экипаж — командирлетчик, ученый и врач. Кто эти люди?
Командир
Первый раз я увидел его 12 апреля, в тот день, когда миру предстал Гагарин. В квартире Гагариных ждали вестей из космоса. В комнате толпились соседи. Жена космонавта вытирала слезы и улыбалась. Звонил телефон, суетились соседки, сверкали вспышками журналисты. Только один человек в квартире Гагариных оставался спокойным — летчик с погонами капитана. Он сидел с тетрадкой возле приемника и записывал короткие сообщения: «Чувствует себя нормально», «Пошел на посадку». Валя подходила и невидящими глазами глядела в эту тетрадку. Я принял тогда капитана за родственника Гагариных…
Семь дней назад я нажал кнопку звонка у двери по соседству с квартирой Гагариных.
Дверь открыл загорелый человек.
— Да, я Комаров, — и улыбнулся.
На меня глядели спокойные, приветливые глаза знакомого капитана. Только капитан теперь уже был подполковником. Подполковник собирался в дорогу. Мы провели вечер вместе.
В доме была та особая атмосфера, когда главный в семье надолго уезжает. Его очень любят, хотят его желания угадать. Дочка не знает еще, что отец уезжает.
— Папа, ты самый большой — тебе самое большое яблоко.
Отец улыбается, задумчиво держит в руках антоновку.
— Земля похожа на яблоко, только побольше, — говорит он не то для Ирки, не то для себя. Он тридцать семь лет ходит по Земле. Теперь ему предстоит облететь Землю. Он уже знал назначенный час и не мог не думать о нем. За столом вместе с ним сидела жена Валя, учительница из Грозного. Четырнадцать лет назад она встретила Комарова. Дочь Ира сидит у отца на коленях и еще ни о чем не догадывается. Сын Женя. Молчит. Потом уходит решать задачу по алгебре. Он, конечно, знает все об отце, и ему, наверное, ужасно трудно хранить от мальчишек такую тайну.
Отец Комарова был дворником и жил в маленькой комнате на Третьей Мещанской. Володя был единственным сыном. Его детство — как зеркало, в котором каждый, кому под сорок, узнает себя.
Двугривенный в потной ладони. Мальчишка в двенадцатый раз хочет видеть «Чапаева». В двенадцатый раз с трепетом ждет конца, а вдруг Чапаев переплывет речку… Учился он хорошо, не любил сочинений и любил математику.
Сейчас, за семь дней перед стартом, мы ищем закономерность. Я говорю:
— Гагарин любил математику, Титов, Николаев, Попович. Случайность или…
— Я думаю, не случайно. Ученые-психологи тоже говорят: не случайно…
Самой большой страстью в детстве был змей.
— Как же в городе можно запустить змея?
— Запускали! Наш дом о четырех этажах. Забираешься к самой трубе. У тебя под ногами все крыши нашей Мещанской. Бегаешь рядом с трубой и отпускаешь, отпускаешь бечевку.
Великолепно летал. Конечно, бегать по крыше было опасно, теперь я, наверное бы, не решился.
Детство нас многому учит. От отца попадало частенько, но беготня по краю высокой крыши, наверное, кое-чему научила…
Война застала его в деревне. Там он и остался у родственников. Там первый раз ел хлеб, заработанный своими руками. Привез домой из колхоза полвоза капусты, свеклы, мешок ржи и картошки. Мальчишки работали за взрослых в колхозе.
— До сих пор с гордостью вспоминаю: умею запрягать лошадь. Смешная штука: поднимал и сажал реактивные самолеты, испытывал самолеты, а вот горжусь не этим — умею запрягать лошадь…
У тех, кому под сорок сейчас, рано кончилось детство. После семилетки Владимир учился в московской спецшколе. В таких школах вместе с диктантами, уроками зоологии и задачками по геометрии учили зачаткам летного дела. Школьники носили на гимнастерках погоны. Это было уже не детство. В сорок пятом Владимир окончил школу. В сорок пятом ему исполнилось восемнадцать. В сорок пятом война кончилась. Кое-кто из друзей снял погоны и пошел учиться зоологии, литературе, строительству, астрономии. Он погоны не снял. Он твердо решил стать летчиком.
У него была мечта — стать летчиком-испытателем.
Мы подсчитали: он учился тридцать лет беспрерывно. Школа. Потом две школы летчиков — Борисоглебская и Батайская. Он летчик-истребитель. Но учеба не прекращается. Появляются первые реактивные самолеты. Даже для летчиков это была таинственная новинка.
Он учится летать на первых реактивных истребителях. Потом ночные полеты, потом истребители-перехватчики. Он имел репутацию отличного летчика. Он хотел стать летчиком самого высокого класса, летчиком-испытателем.
Для этого нужны были инженерные знания. Он приезжает в Москву и сдает экзамены в академию. С женой и ребенком поселяется у отца, в маленькой подвальной комнате. Тот же стол со следами чернильных пятен. Та же лампа. Те же ноги прохожих в подвальном окне. Та же любовь к математике. Только теперь «уроки» приходится делать далеко за полночь. И уже его сын клеит из старых тетрадей летучего змея…
В 1959 году Владимир Комаров окончил академию. Но учеба и на этом не закончилась.
Дорога, которую твердо наметил, вдруг круто повела в незнакомую сторону. Как-то вызывают молодого летчика-инженера:
— Вы просились на летную службу?
— Да, я хотел бы летать.
— Есть возможность летать… На больших высотах, на очень больших высотах…
Назвали такую высоту, что Владимир подумал: шутят. Стали расспрашивать о семье, о здоровье, о планах.
— Решайте. Советоваться ни с кем не надо — ни с женой, ни с друзьями. Это пока тайна. Решайте сами… Вас вызовут.
Владимир побывал на комиссии медиков и уехал в часть по назначению академии. Он начал уже понемногу забывать о странном и таинственном предложении. Но однажды утром командир части, подняв недоуменно брови, показал молодому испытателю телеграмму: «Комарова срочно командировать в Москву».
Две недели строжайшей медицинской проверки. Малейшая царапина на здоровье — отчислен, отчислен… У Комарова здоровье оказалось отличным. И опять началась учеба.
На первом уроке моложавый офицер нарисовал на доске Землю. В одном месте мел в его руке дрогнул, и Земля получилась похожей на яблоко…
За столом рядом с Комаровым, раскрыв тетрадки, сидели молодые, еще незнакомые парни: Гагарин, Попович, Быковский…
Вряд ли надо рассказывать, как проходила учеба. Все уже знают: математика, центрифуга, сурдокамера, барокамера, парашют, самолет, строгий режим, астрономия, физкультура, еще раз физкультура и опять физкультура, кабина «Востока», космодром…
Для него эта учеба протянулась на несколько лет.
За тридцать лет учебы это были самые трудные годы. И не только потому, что эта лестница от первого урока до ступенек к ракете сама по себе трудная. У него иначе, чем у других космонавтов, сложилась судьба за эти годы.
Есть такое слово у медиков: экстрасистолия.
Владимир услышал это тревожное, непонятное слово после очередной тренировки на центрифуге. Медики глядели на бумажную ленту и перестали говорить при его появлении. Если сердце у космонавта работает правильно, на ленте — ритмичные, похожие на пилу зубчики с равными промежутками. А тут промежутков то два, то совсем нет промежутков — экстрасистолия.
Это слово стало врагом космонавта. До этого он не видел снов. А тут вдруг начало сниться это слово, длинное, как змея. Владимир чувствовал себя здоровым. Все строгие комиссии подтвердили: здоров. И центрифуга не давала более этой пугающей записи. Но медики — народ осторожный. Решили так: пока не найдется объяснения этому случаю, из группы отчислить, положить на исследование.
Отстать от группы, выбиться из колеи после трех лет тренировки, после поездки на космодром дублером Поповича! Может быть, кто-нибудь по-слабее махнул бы рукой — мало ли путей в жизни.
Владимир решил не сдаваться. Он сам прочел десяток книг, говорил с медиками, настаивал на консультациях у специалистов по сердцу. Все подтвердили: здоров. А один совсем молодой медик сумел доказать: при определенных условиях тренировки, при особом напряжении организма в данный момент экстрасистолия закономерна.
В сердце космонавта Комарова нет никаких болезненных изменений. Медики, посоветовавшись, решили вернуть Комарова в «класс космонавтов».
Человек победил в борьбе за свою судьбу. Он летит пилотом многоместного корабля. Старт через семь дней. Он, конечно, не может не думать об этом старте. Он держит в руке большое яблоко и, пока я записываю в блокнот, чертит ногтем на яблоке линию. Уснул сын. Спит Ирка, широко раскинув на одеяле руки. Стихают последние ночные шаги под окном. Через семь дней — старт.
Перед тем как попрощаться, задаю космонавту несколько традиционных вопросов:
— Ваше самое большое желание сегодня?
— Лететь.
— Уже известно: на этот раз в корабле будут трое. Во всякой дороге важно иметь надежных спутников. Вы уверены в своих товарищах?
— Да, это надежные, хорошие люди. Они тренировались меньше, чем я, но, я думаю, в дальнейшем и не понадобятся столь длинные тренировки.
— За эти годы учебы и тренировок что было самым тяжелым?
— Ожидание.
— Я уже не первый раз провожаю космонавтов на старт. Удивляюсь спокойствию и хладнокровию. Я бы волновался — такое событие, да и риск есть, наверное…
— Конечно, есть. Даже на телеге есть доля риска: лошадь понесла, например… В нашем деле без риска нельзя. Я спокоен потому, что уверен: все сделано, все подготовлено очень тщательно, самого худшего не случится.
— Остается ли у вас дело, которое надо продолжить, вернувшись на Землю?
— А как же. Вот Ирка спит, Женька. Воспитывать надо. Думаю, и работы по специальности прибавится, а не убавится. Да мало ли у нас дел на Земле.
— И последний вопрос. В наступающем месяце мир будет жить двумя событиями. Вашим полетом и спортивными схватками в Токио. Не хотели бы вы перед стартом сказать что-либо спортсменам через «Комсомольскую правду»?
— С радостью. Как спортсмен я хорошо понимаю, сколько сил надо было затратить, чтобы дойти до такого почетного старта. Уже самый выход на олимпийские стадионы — большая честь для спортсмена. Мы все ждем победы на стадионах в Японии. Мы будем волноваться, будем ждать хороших вестей. Передайте ребятам: счастливых стартов, друзья! Космонавты жмут ваши руки, космонавты уверены в вашей победе.
Такой была встреча за семь дней перед стартом.
Последний разговор с Комаровым состоялся уже на космодроме:
— Чувствуете себя счастливым?
— Да. Последние дни, когда окончательно определился наш экипаж, много всего передумано. Над всеми чувствами преобладает, пожалуй, чувство ответственности и благодарности. Ответственность… Я думаю, много объяснять тут не надо: каждый полет — это венец усилий тысяч людей, за каждым полетом следит весь мир. Благодарность… Сбывается твоя мечта. Много людей за это надо благодарить. В эти дни по-особому чувствуешь себя гражданином великой страны. Я коммунист. Полет для меня, кроме всего, — партийное поручение. Я уверен, что не обману надежд партии… В такие дни чувствуешь себя должником перед всеми. Хочется как можно лучше исполнить долг.
Ученый
— Какой же он космонавт! Он на космонавта и не похож.
— Космонавт. Точно тебе говорю.
Это разговор двух девушек, наблюдающих за игрой в теннис на корте космодромного городка.
Я бы тоже за космонавта его не принял.
За столом около спортивной площадки сидел человек совсем не гагаринского возраста. Спортивный костюм, обут в кеды, энергичные черты лица, седина в волосах. Да, конечно, он скорее похож на спортивного тренера, чем на привычного нам космонавта. На коленях у меня лежала бумажка: «Феоктистов Константин Петрович. 38 лет. Родился в Воронеже. Русский. Беспартийный. Окончил Высшее техническое училище имени Баумана. Кандидат наук. Читает по-английски. Имеет медаль за войну и два трудовых ордена, полученных совсем недавно».
Далее характеристика: широко эрудирован в технических вопросах и является хорошим специалистом в своей работе… Руководил разработкой важных научно-исследовательских тем. Увлекается философией и кибернетикой… В этом году прошел медицинское обследование, испытание на центрифуге и в термокамере, изучил методику ведения научного эксперимента в полете. Вот и все, что мог сказать о человеке листок бумаги.
— Мало? — Человек положил руки на стол и дружески улыбнулся. — Ну хорошо, атакуйте.
Я приготовился.
Разговор продолжался около часа. Я привожу его таким, каким был этот разговор за двое суток до старта — вопросы и ответы.
— Я тоже из Воронежа. Вопрос земляка: вы помните этот город, связаны с ним сейчас?
— Да, в этом городе я родился и жил до шестнадцати лет. Конечно, многое не забылось и не забудется. Друзья детства. Проспект. Бронзовый Петр. Зеленые парки, зеленый район сельскохозяйственного института. Лысая гора под Воронежем. Недавно, кажется в Третьяковке, увидел картину «На родных просторах». Остановился — страшно знакомый пейзаж. Навел справки. Воронежский художник! Написана картина с Лысой горы. Как раз в этом месте, над речкой, я костры разводил. Последняя поездка в город была печальной — хоронил друга…
— У вас медаль за войну…
— Медаль тоже напоминает о городе. В 42-м подошли немцы. Я ушел в боевой отряд мальчишкой-разведчиком. Раз десять переходил линию фронта. Получил под Воронежем рану.
— Два слова о родителях…
— Мать умерла. Отец, в прошлом бухгалтер, теперь на пенсии.
— Ваш путь в науку. Давно ли сделали выбор профессии?
— Давно. В детстве я прочитал несколько популярных книжек по энергетике. С тех пор и началась любовь к технике. Первые опыты, эксперименты делал в Воронежском дворце пионеров. Полное образование получил в Бауманском училище и очень горжусь, что учился в этом доме науки.
— Мы не первый раз видим вас на космодроме. Объясните ваши прежние поездки сюда.
— Я участвовал в запуске первого спутника. С коллективом ученых и инженеров участвовал в подготовке полета Гагарина, Титова, Николаева…
— Всех космонавтов?
— Да.
— Ваше решение «лететь самому» пришло неожиданно?
— Нет, очень давно. Я знал, что вслед за космонавтами-пионерами, космонавтами-профессионалами обязательно полетят ученые. Я очень хотел быть среди них. Несколько раз просил о себе…
— Вас не смущали требования врачей к космонавту?
— Поначалу многое было неясным и неизвестным. Действовать надо было с большим запасом осторожности. Но в прошлом году всем стало ясно: космос — место работы не только для избранных. Хотя, разумеется, это не прогулки по саду.
— Вы, наверное, хороший спортсмен, если сравнительно быстро сумели подготовить себя к полету.
— Должен сознаться: регулярно спортом не занимался, не хватало времени. Знаю, что это плохо, но так уж получилось. Изредка удается выкраивать время для лыж и охоты.
— Вы считаете, что здоровье рядового человека достаточно для полета?
— Как видите, я не Геркулес, но я убежден: в космос может лететь всякий здоровый человек. Правда, надо делать различие между профессиональным космонавтом и, например, ученым, так же как мы различаем в самолете пассажира и летчика.
— Что вас как человека науки более всего интересует в этом полете?
— Надо решить много задач, связанных с наблюдением звезд и Земли как планеты. Все это важно для построения астронавигационных систем. Меня интересуют оптические характеристики земной атмосферы, полярные сияния, возможности космической навигации.
— Ваши представления о счастье?
— По-моему, счастье — это без ошибки выбрать путь в жизни. Счастье, если человек упорно стремится к цели и, перешагнув трудности, достигает ее. Счастье — это работа, радостная для тебя и полезная людям.
— Ваше любимое занятие в свободное время?
— Вся беда в том, что свободного времени до сих пор было до обидного мало.
— Мы слышали, вас зовут одержимым. Обижает или льстит вам такая характеристика?
— Одержимость в деле я всегда уважал в людях.
Наша беседа могла бы продолжаться, но подошел руководитель физической подготовки и, улыбнувшись, сказал одно слово: режим. Мы пожелали ученому успешной работы.
Врач
Младшего в космическом экипаже зовут Борисом. В семье Егоровых — любовь к этому имени. Отец — Борис Григорьевич, сын — Борис Борисович, двухлетний внук — тоже Борис. Наметилась и еще одна традиция: Борис Григорьевич — медик. Сын Борис — тоже медик.
Вечером мы сидим с ним в столовой на космодроме. Он держит между ладонями стакан чаю. Разговор о прожитой жизни, о предстоящем полете, о медицине и космонавтах, о музыке и художнике Рерихе, которого он почитает, об альпинизме. Борис незаметно выпил стакан чаю.
Сказал: «Еще!» Но сразу же спохватился: «Нет, нельзя».
— Часто приходится вот так себя останавливать?
— Часто… С того самого дня, когда начались тренировки.
Ему 27 лет, родился в Москве, на Арбате, учился в школе и Первом медицинском институте, прошел все, что проходит московский студент: напряженную учебу, концерты в консерватории, выставки и хоккейные матчи, вечеринки, споры о книгах и споры о жизни. Это было совсем недавно. С институтом он попрощался в тот год, когда полетел Гагарин. Но нам любопытно отметить: он знал Гагарина гораздо раньше, он видел, как Гагарин крутился на центрифуге, он видел, как лицо Гагарина покрывалось потом в тепловой камере. Студент Егоров в то время был лаборантом в научно-исследовательском институте.
В час, когда «Восток-1» облетел Землю, студент Егоров дежурил на самолете «в своем квадрате».
— В самолете мы и услышали: приземлился благополучно. Плясали от радости так, что выбежал летчик: «Вы что, сдурели!» В «гагаринский» год студент-лаборант стал врачом-лаборантом. Еще со школы была страсть к технике. Теперь технику удалось подружить с медициной… Постепенно врач-лаборант становился ученым. С помощью новейших приборов он регистрировал все, о чем сигнализирует организм космонавта на Земле и во время полета в космосе. Он был рядовым в армии медиков, крупинками копивших опыт. Его больше всего интересовало состояние вестибулярного аппарата при невесомости. Много об этом рассказали записи по приборам. По-прежнему это пока наиболее непонятное место в копилке космических экспериментов. Медицина вполне доверяет датчикам точной аппаратуры. Но ничто не заменит человеческий мозг, глаза и чутье человеческого сердца. Многое надо проверить, многое надо увидеть и испытать самому. В это же время будут работать приборы… Датчики будут укреплены и на его груди, и на висках. Он начал писать диссертацию. Он закончит ее, когда возвратится из полета. Врач вернется с бесценным багажом личных ощущений и наблюдений.
Как врач всякого корабля, он будет иметь бортовую аптеку. Он готов будет, если надо, прийти экипажу на помощь. Он так тренировался, что может выполнить работу товарища.
— Но, конечно, первое дело медицина…
Чай стынет в наших стаканах. Уже стихли голоса на теннисном корте. На втором этаже кто-то из космонавтов включил магнитофон.
Борис стучит ложкой в такт музыке по стакану.
— Это как раз то, что я просил проигрывать нам с Земли, когда будем летать.
О своей «простой» жизни он рассказывает шутливо, пряча за шуткой застенчивость.
— Ну как прожил двадцать семь лет — «родился, рос, кормился соскою…». Давайте уж расскажу все сразу. Я ведь знаю, о чем будете спрашивать. Люблю альпинизм. Около 20 раз поднимался к вершинам. Только не пишите, что к очень высоким. Люблю джаз. Люблю Кента и Рериха. Ездил на мотоцикле, прыгал с парашютом, плавал под водой с аквалангом. Люблю удить рыбу, до боли в сердце люблю Москву. Очень скучаю по сыну. Сейчас скучаю особенно. Комсомолец. Работу, которая мне предстоит, выполню с гордостью за наш комсомол. Я счастлив, что эта работа может стоять рядом с работой ребят с Ангары, с работой ребят-шахтеров и агрономов.
Только писать будете, пожалуйста, о работе моей говорите без громких слов.
Что же еще?.. Отец мой, когда узнал, куда я готовлюсь, сказал: «Решай сам». Я думаю, что это верная позиция. Я со своим сыном буду поступать так же. Мой путь к предстоящему старту прост и в то же время непрост. Если бы пять лет назад я проходил комиссию с Гагариным, Николаевым и Быковским, меня бы непременно забраковали.
Хотя я абсолютно здоров, но и теперь по физической подготовке в один ряд с космонавтами стать не могу. Но я все-таки много тренировался, и моего здоровья вполне достаточно для полета.
О спутниках я могу сказать слова самые добрые, полные уважения и доверия. Константин Петрович является примером для меня как ученый. Владимир Михайлович мужеством и настойчивостью завоевал право на этот полет. Мы сообща сделаем все, что ожидает от нас наука. Ну а теперь давайте прощаться…
Высокий молодой человек, последний раз улыбнувшись голубыми глазами, убегает по лестнице кверху. На столе, против стула, где он сидел, остался холодный, нетронутый чай.
Послезавтра полет.
Фото автора. Космодром, 10 октября.
РЕПОРТАЖ С КОСМОДРОМА И ИЗ РАЙОНА ПРИЗЕМЛЕНИЯ
К моменту утренней связи с командным пунктом на космодроме корабль «Восход» прошел над Землею около полумиллиона километров.
Что делал, как чувствовал себя к этому времени экипаж? С восходом солнца журналисты атаковали ученых и членов Государственной комиссии. В большом зале, увешанном картами, где установлена радиотелефонная связь с кораблем, нам рассказали:
— Ночью члены экипажа по очереди отдыхали и продолжали работать. На корабле все в порядке. Вот несколько деталей пятиминутной беседы с экипажем корабля, пролетавшего над космодромом.
Главный Конструктор:
— …Хорошо. Ну а теперь интересно, как у второго дела?
Голос Феоктистова:
— Самочувствие хорошее…
Далее диалог с космосом продолжался так:
— Как переносите невесомость?
— Не замечаю.
— Не понял, повторите.
— Не замечаю — много работы. Время здесь летит очень быстро. Много интересного встретили.
— Значит, не успеваете! Что ж, на сверхурочную работу надо вас оставить.
— Согласен.
— Только (улыбаясь) учтите: суточных сверхурочных платить не будем.
— Согласны работать на общественных началах.
— Ну пошутили, теперь о делах. Как программа работ?
— Только что наблюдали полярное сияние. Будет что рассказать…
Во время сеанса связи в зал набивается столько людей, что журналистам приходится записывать, положив тетрадку на спину товарищу. Не пропускается ни одного слова из космоса. Особенно внимательны ученые и конструкторы разных систем корабля. Каждый ждет, что скажут из космоса о работе его системы. Напряженно вслушиваются даже в интонацию голоса. Три слова доклада — и человек, облегченно вздохнув, улыбается. К концу доклада улыбаются все.
На утреннем сеансе связи опять речь заходит о «сверхурочной работе».
— «Рубин», «Рубин», готовы ли к заключительному этапу программы?
— Экипаж готов к заключительному этапу программы. Просим разрешить продолжить полет.
— Но ведь договоренности не было.
— Да, не было. Но мы встретили много интересных явлений.
— Много есть, о, друг Горацио, чудес на свете, — следует ответ «по Шекспиру». — Но у нас не было договоренности. Готовьтесь к заключительному этапу, — твердо говорит Главный Конструктор.
Речь идет о посадке. Мы просим Главного Конструктора рассказать, как будет проходить посадка. Вот что он рассказал:
— Вы видели старт. Вы волновались. Я тоже волновался. Трудности при посадке не меньше, чем при старте. Корабль входит в атмосферу со скоростью намного большей, чем скорость артиллерийских снарядов. Небесные тела при такой скорости сгорают, и мы видим только огненный след. Это оберегает нашу планету от постоянной бомбардировки метеоритами. Тут же задача обратного порядка. Надо, чтобы через атмосферную подушку планеты корабль прошел невредимым.
Для этого конструкция корабля тщательно продумана. У него теплостойкая оболочка. Он может приземлиться и опуститься на воду. Тщательно продумана траектория спуска. Корабль «Восток» большинство космонавтов покидали с помощью катапульты и парашюта. Корабль при этом тоже благополучно опускался на Землю. «Восход» космонавты в воздухе не покинут. Они ступят на Землю прямо из корабля. Само собой понятно, здесь сработает специальная система «мягкого приземления». Она позволит кораблю коснуться Земли с почти нулевой скоростью. Корабль не боится ни сильного ветра, ни сильной волны…
События нарастают. Главного Конструктора вызывает к телефону Москва. Теперь наше место в одном из пунктов зоны приземления корабля.
* * *
Командный пункт приземления — это большая комната с большими картами, точными часами, радиоаппаратурой. Ни одного лишнего человека сюда не пускают. Ни один звук не должен нарушить четкой работы. Лучшее место, какое только может тут пожелать журналист, — стоять поближе к чуть приоткрытой двери. Два десятка людей хотели бы занять эту позицию. Разговор — только шепотом. Ловим каждый звук из-за двери.
— Дана команда на спуск…
Напряженные лица. Даже скрип моего пера обращает внимание. В комнате слышен голос Комарова:
— Самочувствие хорошее…
Потом тишина.
— Все, пропал, сгорели антенны.
От этих слов у меня чуть не падает тетрадка из рук. Но кругом все весело зашептались. Сгорели антенны. Так и должно быть. Корабль идет в плотных слоях атмосферы, все в порядке! Но еще рано кричать «ура». Спуск продолжается. Сейчас вокруг корабля бушует пламя. Если бы спуск проходил ночью, мы, возможно, увидели бы это пламя.
В комнату поспешно пронесли еще какую-то карту. Видно: полтора десятка людей склонились над картой. Ищут какую-то точку.
Медики-телеметристы сообщают последние известия, поступившие с корабля. Пульс у Комарова 73, у Феоктистова — 90, у Егорова — 80.
Опять вздох облегчения и улыбки. В такие минуты пульс о многом может сказать. Больше вестей с корабля нет. Корабль молчит в минуты, когда его больше всего хотелось бы слышать.
Самые ответственные минуты приземления.
Тишина у двери. Тишина за дверью. И только слышны шорохи в динамиках радиостанции. Напряженное молчание. И наконец чей-то далекий голос:
— Пеленг! Пеленг!
Приборы видят корабль. Пока еще точное место посадки не названо.
— Пеленг дайте. Дайте пеленг!
«С вертолета видят корабль», — докладывает голос по радио. Летчики видят корабль! Чувствуется, что человеку, который по радио произносит эту весть, трудно сдерживать радость. Еще рано, но на наших лицах столько радости, что два кинооператора не выдерживают, включают прожекторы и начинают снимать эту почти студенческую толкучку около двери. Новое сообщение летчиков:
— Объект приземлился.
Теперь самое главное: что с людьми? На несколько минут до этого неизвестная точка на карте становится перекрестком разговоров в эфире.
Наконец в комнате как будто взрывается бомба. Громкие голоса, движение стульев, как после звонка на школьной перемене. Люди обнимаются в комнате. Мы у дверей, не знавшие друг друга до этого, пожимаем руки. И наконец уже в широко раскрытую дверь слышны радостные, много раз повторяемые слова по радио.
Летчик передал: «Вижу троих. Вижу троих около корабля. Трое машут руками!»
Появляется в комнате радист, первым принявший сигнал о посадке. Его хватают и подбрасывают до потолка. Напряжение и радость, переполнившие сердца, должны получить выход.
Мы вернулись на космодром и здесь ожидали космонавтов. На этот раз из точки приземления они сразу прилетят в город, который сутки назад затаив дыхание следил за их стартом.
Это первый случай, когда космонавты после полета сразу попадают в объятия конструкторов и ученых, которые, конечно, больше всех волновались за последние тридцать часов.
Сегодня вечером необычно яркий закат. Казалось, за горизонтом зажгли огромные, в полнеба костры. Со стороны этих костров над космодромом, снижаясь, прошел большой самолет. Прожекторы освещали ему посадочную дорогу…
Вот они, целые и невредимые! Они идут навстречу людям. Комаров, Феоктистов, Егоров.
Сутки и три десятка шагов отделяют их от людей, которые последними на Земле жали им руки, которые, что там говорить, достойны не меньшей славы. Нет ни одного громкого слова. Эти слова оскорбили бы момент встречи мужчин. Спасибо!
Припадают друг к другу. Спасибо! Космонавты чувствуют себя хорошо, выглядят хорошо.
Сейчас спортивный комиссар рассказал мне, как произошло приземление. Корабль опустился в степи. «Я их увидел стоящими около корабля. Получил из их рук красный вымпел для нашей олимпийской команды с автографами, сделанными в космосе».
Космонавтов доставили на вертолете до областного центра, а потом самолетом на космодром. Сейчас над космодромным городком опустилась ночь. Последние известия: космонавты прошли медицинское обследование, поужинали с друзьями, ложатся спать.
Фото автора.
ОТ СПЕЦИАЛЬНОГО КОРРЕСПОНДЕНТА «КОМСОМОЛЬСКОЙ ПРАВДЫ»
Сегодня с утра на космодроме затишье. Дело сделано. Утром в столовой ученые и конструкторы первый раз за последние несколько суток спокойно попили чай, не спеша прохаживаются по дорожкам, усыпанным желтыми кленовыми листьями. Сегодня первый день, когда можно поговорить о погоде, о доме, об олимпийских рекордах и кинофильме «Развод по-итальянски», который вчера тут показывали.
Вот они сейчас проходят под окнами, где я пишу репортаж. С полным основанием можно сказать — это особенные люди. В науке эти люди самого переднего края. Если бы сейчас они надели свои парадные пиджаки, мы увидели бы ордена. Но это и обычные люди. Вчера один из них искал иголку пришить пуговицу к пиджаку.
У другого покраснели глаза от двух бессонных ночей. Третий носит с собой коробочку с валидолом. Эти люди много работают. Молодежь между собой зовет их «титанами». В этом слове есть оттенок студенческого восхищения любимыми учителями. Люди восхищают своих молодых коллег не только опытом, знаниями, но и готовностью брать на свои плечи ответственность, которую человек слабый брать не решится.
Но вы ошибетесь, если подумаете, что только поседевшие ученые вершат космические дела.
Есть люди, которых вы бы приняли за студентов. Они и в самом деле недавние студенты. Они еще не отвыкли от институтских привычек ходить оживленной компанией, состязаться в острословии. Они охотятся за новыми песнями на магнитофонных пленках. У них напускная небрежность в обращении друг с другом. Почти все они ходят в полинявших на солнце ковбойках.
В день старта они брали автографы друг у друга на нарукавных повязках:
— Старик, я уверен, твой автограф будет дороже эйнштейнского.
Это талантливые люди. Заслуга «титанов», что они умеют находить этих ребят, умеют воспитывать. Я слышал сегодня, как Главный Конструктор разговаривал с молодыми.
— У нас много успехов. Но мы ни на секунду не позволим себе успокоенности и зазнайства. Техника не простит нам даже маленькой ошибки. Мы — разведчики. Смелость, но при этом бдительность и осторожность.
Ракета — устройство сложнейшее. Она вобрала в себя много людского ума, догадливости, энергии и всего хорошего, чем люди богаты. Молодые ребята вчера вечером с полным правом сидели за столом, где поднимали тост за успех всего дела. Я вглядывался в лица. Люди гордятся делом, к которому прикоснулись. Но со свойственной молодости рисовкой они порой склонны небрежно говорить о работе.
Одного из молодых я уже знаю. Я с ним однажды встречался. Я сказал ему тогда:
— До сих пор не могу поверить, что ты конструктор. Они не такие.
Он весело рассмеялся. Дома у него уголок космических сувениров: нарукавные повязки с автографами, листки с текстом, написанным в космосе, цветные фотографии, сделанные на орбите. У него есть награды и сердечные слова благодарности за корабль людей, которые летали на корабле. На старте я видел, как он много раз подходил к Главному и докладывал.
— Главный, наверное, тебя любит?
— Из-за этой любви стружку с меня снимает на два сантиметра глубже, чем с остальных.
На космодром ему привезли совершенно неожиданно сверток с куском домашнего пирога и листком каракулей, написанных его дочкой.
Конструктор отламывал куски уже зачерствевшего пирога и с улыбкой изучал послание из четырех слова: «Папа, мы тебя ждем».
— Вкусно?
— Я сегодня, кажется, не завтракал и не обедал.
Это было за три дня до старта.
А теперь несколько слов хроники космодрома. Днем космонавты Комаров, Егоров и Феоктистов находились в руках врачей. Потом ученые и члены Государственной комиссии четыре часа подряд слушали доклад летчика, ученого и врача. На вопрос журналистов, каков багаж из космоса, ответ был таким:
— Молодцы, много всего привезли. Подробности позже.
А под вечер на стартовой площадке, где стояла ракета, встретились те, кто летал, и те, кто готовил ракету к запуску. Камни на старте потрескались от жара ракет. Человеческое тепло камни не топит. Но его было много на этой площадке. Было много цветов. Была встреча друзей, переживших сутки разлуки и полмиллиона верст расстояния. Чаще всего повторялось слово — Спа-си-бо.
— Спасибо, — говорили трое побывавших в космической экспедиции.
— Спасибо, — говорили все, кто их посылал и ждал.
Как чувствуют себя трое, впитавшие своими куртками цвет голубого неба?
— Ребята чувствуют себя очень хорошо.
Сверх всякого ожидания хорошо. Ставьте сейчас ракету — готовы лететь немедленно, — говорит Комаров. Он достает кусочек полотна, на котором красными звездочками сверкают два десятка комсомольских значков. — Дорогие друзья, товарищи, ваш комсомольский секретарь просил меня взять эти значки на корабль. Я с радостью выполнил это комсомольское поручение. Значки будут вручены комсомольцам, запускавшим ракету.
Тут же, на площадке, один из значков секретарь приколол на пиджак корреспонденту «Комсомольской правды».
— На старте работали вместе. Передайте от нас этот дорогой символ редакции «Комсомолки».
Космонавты обошли всех, кто был на площадке. Пожатия рук, короткие фразы привета и уважения. Каждый на этой встрече почувствовал себя участником большого дела, которое завершилось успешно.
Сейчас на космодроме вечер. Большие осенние звезды светят над землею. Необычное для этой поры безветрие.
Космодром,
Сегодня в первой половине дня космонавты В. М. Комаров, К. П. Феоктистов и Б. Б. Егоров встретились с журналистами. Пять минут в спортивном зале гостиницы космонавтов трещали кинокамеры и щелкали фотоаппараты.
А потом космонавты вместе с журналистами сели за стол. 100 минут обстоятельного, делового и дружеского разговора об экспедиции в космос. Виновники торжества в серых шерстяных костюмах, бодрые и веселые.
— Ну начинайте…
Мы начинаем.
— Ваши самые яркие впечатления от полета.
Комаров: Первые минуты выхода на орбиту. Радость от того, что все благополучно, и вид Земли с ошеломляющей высоты. Одно дело слышать об этом рассказы друзей, другое дело видеть все самому. Все внизу проплывало, как на карте. Ну и конечно, невесомость. Руки вдруг становятся легкими, тело легким. Я выпустил из рук прибор, и он повис у меня перед носом.
Для Феоктистова самое яркое впечатление оставила встреча с полярным сиянием.
— Зрелище это удивительное. Мы увидели сияние вблизи Антарктиды. По очереди в иллюминатор глядели на столбы желтого пламени.
Меня покорила необычность световой и цветовой гаммы по горизонту Земли на границе ночи и дня. До этого я слышал — «голубой ореол».
Теперь я тщательно наблюдал: из темноты сначала появляется желтая полоска, она переходит в оранжевую, потом над этой полоской начинает светиться голубизна. Потом сильнее голубизна. Потом какое-то мгновение видишь огненно-красную прямоугольную полосу.
Полоса на твоих глазах превращается в шар Солнца. Летим навстречу этому шару. Восход протекает там быстрее, чем на Земле. Я рассказал вам о явлении главным образом с точки зрения эстетики. Но, конечно, меня световые явления в верхних слоях атмосферы очень интересовали как физика. Наблюдения уже тут, на Земле, будем анализировать и изучать. Меня очень интересовали звезды. Мы наблюдали созвездия Лиры, Ориона, Пегаса. Но, сами понимаете, я следил за созвездиями не только ради любопытства и удовольствия.
— Какими вы видели привычные нам Луну, Млечный Путь, Солнце?
Егоров: Все выглядит так же, как с Земли. Только небо черное, а от этого светила кажутся более яркими.
Вопрос к Комарову:
— Что лично вы делали во время полета в космическом корабле?
Ответ: Работы хватало. Руководить экипажем, с точки зрения командира, мне не пришлось. Каждый хорошо знал, что ему делать. Я управлял кораблем, ориентировал его на нужные объекты наблюдения, делал записи наблюдений в бортжурнале. У нас было два бортжурнала. Один у врача, другой — общий. — Борис Борисович, расскажите о вашей работе на корабле.
Егоров: У меня была большая программа. Меня интересовали все тонкости биологической жизни на корабле. По программе с помощью специальных приборов я собирал наблюдения по сердечно-сосудистой деятельности организма, следил за работой мозга и периферийной нервной системы. Меня интересовала работа дыхательных центров. Я присматривался к условиям гигиены в корабле. Слово «гигиена» надо понимать широко: расположение кресел, рациональное размещение приборов и рычагов управления — все это тщательно предусматривалось. Но проверить удобства корабля для работы можно только в полете. Предметом медицинских исследований и наблюдений были мои товарищи, но, конечно, и себя в первую очередь я держал под тщательным наблюдением.
— В экипаже были два ваших товарища с различной степенью тренированности перед полетом. Заметили вы разницу состояния их организмов?
— Нет, не заметил. Оба чувствовали себя хорошо.
— Вы брали кровь для анализа. Процесс этот был таким же, как на Земле?
— Да, болевые ощущения при этом были привычными.
— Что вы скажете о новом космическом корабле «Восход»?
Комаров: Корабль удобен, надежен. Но не надо думать, что полет — это прогулка. Работа в космосе — это не игра в теннис вот там у нас на площадке. Мы очень много и напряженно работали и очень благодарны людям, сделавшим корабль максимально удобным для этого. На корабле есть все необходимое для участников экспедиции: место для работы и сна, доброкачественный воздух, пища, вода, тепло, свет, радиосвязь. В корабле есть место приборам. Это основное, что нужно.
Феоктистов: На этот раз от скафандров отказались. Гораздо удобнее чувствовать себя в обстановке, приближенной к земной. Без скафандров удобнее подходить к иллюминаторам, удобнее работать. Мы с Борисом Борисовичем без затруднения менялись местами. В скафандрах это делать сложнее.
— Несколько слов о посадке…
— Мы приземлились в корабле. Посадка была великолепная. «Мягкое приземление» обеспечивает особое устройство.
— В какой мере вы воспользовались опытом ваших предшественников-космонавтов?
— Мы тщательно изучили все, что было рассказано о полетах. Особых неожиданностей в самочувствии и ощущениях не было. Аппетит был хорошим, спали по очереди, крепко.
Корреспондент радио: Голос человека на корабле такой же, как, например, в этом зале?
— Точно такой же, как на Земле. Если бы с корабля вы вели репортаж, радиослушатели узнали бы ваш голос.
— Радиопередачи вы слушали?
— Постоянно. Но нас интересовала не информация широковещательных станций, а прохождение радиоволн в различных участках околоземного пространства.
— В какой позе вы работали: сидя в кресле, стоя, лежа?
Егоров: Пожалуй, ни одна, ни другая, ни третья не будет точной. Невесомость позволяет человеку принять любую позу. Можно, например, прислониться локтем к креслу и, повиснув в воздухе, писать.
Вопрос к Комарову:
— Припомните ваш первый полет на истребителе. Сравните его с полетом на корабле. Сравните эмоциональные проявления.
— Тогда я был моложе и, конечно, восторженней. Тогда было больше эмоций. На этот раз я отметил бы больше делового хладнокровия.
— Были у вас в полете минуты веселья, по какому поводу?
— Космос — дело серьезное, но, конечно, живой человек в любых условиях найдет место для шуток…
Егоров: Раскрутили один прибор, и он пошел ходить по кругу. Шутили: спутник — внутри спутника.
Во время обеда старались еду поймать в воздухе прямо ртом. Это был и обед, и маленькое развлечение.
— Вы много раз облетели планету. Что видели на Земле?
Комаров: Очень часто на Земле не видно ничего — плотный слой облаков. Зато когда облаков не было, видели много.
Егоров: Мне, например, запомнились горы Тибета — коричневато-желтое пространство. Точь-в-точь как на глобусе.
Комаров: Видели города. Почему-то особенно запомнилась ночная Калькутта. Видели оранжевый свет городов на востоке Австралии. Точное местонахождение корабля нам помогал определить очень остроумный прибор с маленьким глобусом. Глянем на сигнальную точку и сразу к иллюминатору — остров Мадагаскар?
И опять остров Мадагаскар. По очереди мы наблюдали этот остров. Этот огромный кусок Земли виден был почти целиком. Видели Антарктиду. Видели даже с огромной высоты необозримые глазом белые пространства, видели край Антарктиды, голубовато-зеленую воду около льдов.
Вопрос Феоктистову:
— Путь корабля проходил где-то над районом Воронежа. Вспомнили ли вы родные места?
— Вспомнил. Это было на седьмом витке. К сожалению, была облачная ночь. На Земле я ничего не увидел и только мысленно послал привет местам своего детства.
— Брали вы с космос какие-нибудь предметы, напоминавшие вам о Земле?
— Мы брали портреты Маркса и Ленина и бант со знамени парижских коммунаров. В корабле у нас была также веточки вишни. Весной в городке космонавтов гостили ленинградские пионеры. Они просили передать ветку очередному космонавту. Я посчитал своим долгом выполнить просьбу ребят. Нам всем троим было приятно иметь на корабле символы земной жизни.
— Время у нас истекает. Последний вопрос. Ваши планы.
— Сейчас необходимо разложить по полкам весь космический багаж. Надо тщательно обработать большое количество собранных наблюдений.
Егоров: Мне предстоит работать над окончанием диссертации.
Феоктистов: Меня ждет научная работа. Ее замедлили тренировки перед полетом. Сейчас с новыми силами за работу.
Комаров: Я инженер, учусь в адъюнктуре. Предстоит много работать. Думаю, нам всем троим после анализа всего добытого в экспедиции было бы полезно, а может быть, и необходимо еще раз слетать.
После беседы вместе с космонавтами выходим на спортивную площадку. Сегодня теплый, почти августовский день. Егоров и Комаров берут теннисные ракетки. Мы с Феоктистовым присаживаемся на скамейку.
— Вот, посмотрите, в «Комсомолке» сообщение из Воронежа. Оказывается, во время войны фашисты вас расстреливали?
— Да. Они схватили меня после очередного перехода линии фронта. Я попытался бежать, гитлеровец подвел меня к яме, где лежали убитые, и выстрелил из пистолета в упор. Я упал. Но рана была несмертельной — пуля попала в челюсть и вышла вот здесь, остался небольшой шрам… Извините, пришел мой партнер…
На площадке азартная схватка в теннис.
Играют Комаров, Феоктистов, Егоров…
Приходит делегация медиков:
— Ребята, снимите нас с космонавтами.
Потом приходит делегация мальчишек из местной школы:
— Дядя Комаров, дайте автограф.
Потом приходит связист с телеграммами.
«Земля поздравляет, Земля интересуется самочувствием участников внеземной экспедиции».
Космонавты просят журналистов ответить всем сразу:
«Чувствуем себя хорошо. Спасибо всем за то, что тревожились о нас, за то, что ждали. Особое спасибо всем, кто готовил полет «Восходу».
Космодром, 15 октября.
Большой серый ящик. Стрелки, тонкое нервное перо самописца. В последние четыре дня приборы исписали, наверное, не меньше километра бумажной ленты. Объект обследования — космонавты Комаров, Феоктистов, Егоров.
Врачи почти целый день не снимают халатов и космонавтам лишнего шага ступить не дают.
Обследование по специальной программе. Почему дольше, чем принято, врачи-ученые держат руку на пульсе? Интерес их понятен вполне. Летали люди с разной степенью подготовки. Надо получить важный и безошибочный ответ: можно ли расширить круг людей, способных участвовать в космических экспедициях?
Врачебный пункт находится прямо в гостинице, где живут космонавты. Сегодня журналисты побывали почти в каждой комнате большого дома. Двери с надписью: «Егоров», «Комаров», «Феоктистов». Потом врачебные кабинеты, затененные и светлые, с одним холодным диваном и комнаты, уставленные новейшей, сверкающей эмалью и никелем аппаратурой. Один кабинет тут называют комнатой «Василичей». Три врача: Клавдия Васильевна, Петр Васильевич, Анатолий Васильевич. «Василичи» обследовали Бориса Егорова. «Объект обследования» лежал на диване в одних трусах и наблюдал, как струится из аппарата, похожего на большой чемодан, бумажная змейка.
— Все. Будем смотреть.
«Василичей» интересует работа сердца, интересует, как возвращается организм к стабильным нормам. Конечно, и самому космонавту интересно узнать, что там записано на бумаге. Быстро надевает брюки, растирает спиртом места на груди, где были датчики, подходит с лентой к окну. Довольны врачи. Доволен сам космонавт — все в пределах законной нормы.
Врачи рассказывают обо всех тонкостях обследования. Я записал в блокнот десятка четыре нерусских слов. Сейчас, сев писать репортаж, я совсем в них запутался. Пришлось позвонить медику:
— Скажите, а как совсем простыми словами сказать о результатах обследования?
— Хорошо, пишите. Все три космонавта абсолютно здоровы. Никаких болезненных сдвигов в организме не обнаружено. Могут лететь снова.
Врачи, сделав свое дело, помаленьку улетают в Москву. Космонавты улетят в свой день. Как они проводят время в ожидании этого дня? Я постучался в комнату с надписью: «Феоктистов».
Константин Петрович поднял голову от бумаг. На столе — стопка книг, зеленая лампа.
Я попросил разрешения присесть рядом.
— Можно ли заглянуть в один из листов?
— Пожалуйста, только не взыщите за почерк. Записи сделаны спешно, в день приземления. Боялся: изветрятся впечатления.
Три строчки на первом листке: «Условия в полете непривычные и необычные. Мы зачисляем невесомость в союзники. Но это скорее готовность к работе. Непривычное и необычное — это неземное явление. Но я уверен: человеческий организм к невесомости приспособится».
— Скажите, а этот странный рисунок…
— Это я зарисовал изморозь на иллюминаторе корабля. А может, это не изморозь, а что-то другое…
— Еще рисунок…
— Так выглядит полярное сияние у Антарктиды — полосы желтого света.
— Сфотографировать было нельзя?
— Выдержка понадобилась бы порядка многих секунд, а это недопустимо во время движения.
— Что больше всего заинтересовало ученых на вашем докладе после полета? — Полосы свечения над горизонтом. Эксперимент с жидкостью, работа систем ориентации корабля. Разные другие вопросы…
На столе у Бориса Егорова разложены газеты, блокноты с записями, сувениры с «Восхода», фотография сына.
— Ваши статьи еще до полета мы видели в журнале «Юность»… Это баловство журналистикой, или вы думаете не оставить перо?
— У меня в планах: кроме научной работы, попытаюсь написать книгу. Сейчас самое дорогое для меня — время.
Владимира Комарова мы застали за подписью карточек-сувениров для ракетчиков, бывших на запуске.
— Пришлось отложить даже срочную работу, а эту сделать. Хочется оставить добрую о себе память. Мы в долгу перед всеми, кто готовил полет.
В полдень, в часы отдыха, мы вместе с космонавтами проехали по городу. Улицы быстро узнавали, кто едет. Улыбки, приветственные возгласы, поднятые кверху руки. Два часа быстрой езды, и вот уже осень берет в объятия троих людей в голубых куртках. По дорожке, обрамленной метелками камыша, спускаемся к воде. Вода везде хороша. А здесь — с желтым окаймлением увядшей травы, с шумным свистом утиной стаи — особенно радует. В маленьком катере едем в места поглуше. Летит белая паутина, на юго-запад потянулся косяк гусей. Теплынь, как в самом начале августа. Космонавты скинули голубые куртки. Феоктистов, глядя на воду, что-то пишет в маленькой книжечке. Комаров достал из футляра ружье, собирает его, поглядывая на пролетающих птиц.
Егоров пристроился к водителю катера. Вот он уже крутит штурвал, озорно поглядывая на товарищей. По очереди фотографируемся. Около камышей делаем остановку. Охота, конечно, не выйдет. На нее и времени нет. Да и в спешке патроны не взяли. Но все равно приятно постоять в желтых пахнущих зарослях, подержать муравья на ладони и просто крикнуть от радости. Борис Егоров, развеселившись, предложил: давай поменяемся ролями. Тебе нравится эта куртка — надень, а я буду тебя снимать.
Я, наверное, очень смешно выглядел в голубой куртке, потому что космонавт-фотограф, заливаясь смехом, истратил на снимки целую пленку.
Один за другим уходят в Москву самолеты.
Тихий, спокойный вечер. У приемников слушаем Москву…
Фото автора. Космодром, 16 октября.
Что сегодня случилось на космодроме? Полдня и космонавты, и мы, журналисты, ведем дела, насвистывая мотив: «Снятся людям иногда голубые города, у которых названья нет…»
Мы вышли с этим напевом из кинозала.
Сегодня с утра показали нам любительский фильм о городе, который запускает ракеты. Мы увидели камни первых фундаментов. Первые дома, первые деревца, первых новорожденных, первые ракеты, запущенные близ города.
Ракеты будят у людей поэтическое воображение. Я уже писал, что во время последнего старта ко мне подошел седой генерал и развернул листок со стихами. Он тогда сказал:
— Конечно, не пушкинские, но полюбопытствуйте, как может расшевелить сердце вот эта штука. — И показал на ракету.
Если бы число поэтов на душу населения учитывалось, город у космодрома стал бы, наверное, столицей поэтов. Даже на серьезном собрании, с трибуной и красным сукном, можно услышать стихи. На космодроме рождаются песни и озорные частушки. Вот, например, начало одной: «Заправлены ракеты, конечно, не водою…»
Главный Конструктор стихов не пишет. Но позавчера во время беседы признался:
— Писал. Эта страсть ушла вместе с юностью, но любовь к поэзии осталась. Не сочтите старомодным — люблю Пушкина. Есенина люблю вслух в компании друзей почитать…
Вот так, жизнью решается спор о физиках и лириках.
На космодроме вышел интересный поэтический сборник. Готовится к выходу альманах новых стихов. Сегодня утром вместе с журналистами в гостиницу космонавтов пришла делегация от поэтов:
— Просим несколько слов для книги.
Комаров, Егоров и Феоктистов пишут: «Во Вселенную люди сначала проникали своим поэтическим взглядом. Без поэтических троп нет дорог в неизвестное. Звонкой и глубокой строки вам, друзья!»
Вернемся, однако, в зал, где полдня сегодня крутили необычные фильмы. Мы видели только что проявленные куски кинопленки, на которых кабина «Восхода» во время старта, во время полета и приземления. Сидевшие рядом со мной Егоров и Феоктистов комментировали:
— Смотрите, сейчас мы будем показывать невесомость. Сейчас я наклонюсь к прибору…
Вчера вечером и сегодня утром космонавты говорили по телефону с Москвой. Комаров ходит сияющий:
— Слышу — дочка у телефона: «Папа, папа…» И молчит. И опять: «Папа, папа…» И молчит…
Феоктистов тоже говорил с женою. Борис Егоров говорил с отцом.
— Ну сами понимаете, разговор — одни междометия…
Сегодня космонавты примеряли одежду для встречи с Москвою, дали несколько сот автографов. Садовник космодрома приготовил саженцы: до отъезда космонавты посадят деревца у дома, который их провожал и который гостеприимно встретил. Завтра — день отдыха.
Впереди — Москва.
Фото автора.
Человек поднялся к лифту. Последние минуты перед людьми. Встал. Поклонился. Глядя на него, я думал: что он видит сейчас сверху?
Потрескавшийся бетон и несколько десятков людей без шапок? А может быть, с этого невысокого мостика он уже видит большую землю своей страны и много людей. И поклонился всем сразу…
Перебирая в памяти все, что пришлось увидеть на космодроме, почему-то сразу вспоминаешь этот поклон с мостика. Сразу вспоминается и минута, когда тонны металла на белом столбе огня рвутся кверху. Эта минута прожигает в памяти яркую метку. Вот сейчас, за столом, стоит закрыть глаза — видишь белое пламя, и, кажется, сейчас задрожит потолок от рева огня. Человеческие уши не приспособлены принимать такого напора звука. Всем телом слышишь, как улетает ракета. Кажется, от звука внутри тебя трепыхается сердце. И еще память цепко держит красную линию от самолета к трибуне. Сто метров почетной дороги.
Шаги Гагарина. А в последний раз трое шли. Из самолета мы проводили их взглядом до самых объятий.
Так уж устроена человеческая память. В ней не сохраняется вся череда работ и событий. Запоминаются вехи и символы: поклон перед стартом, рев исчезающей в небе ракеты и красная дорожка от самолета. А если дела и время мерить более крупной мерой, мы назовем: флаг над Рейхстагом, Днепрогэс, Первый трактор в деревне и Первая целинная борозда, город Комсомольск, и огни Братска, и таежный костер геолога. Вот сейчас, в эту минуту, когда вы держите газету в руках, горит костер в холодном лесу. Человек держит над огнем озябшие руки. На первом снегу — первые следы человека как символ нашего поиска, нашего движения вперед. И наконец, самый первый из наших символов — выстрел с «Авроры».
Если пушку с «Авроры» поставить рядом с ракетой, разница будет такой же, как если бы с пушкою рядом поставили патрон от винтовки.
За сорок семь лет страна накопила неисчислимые ценности, страна, носившая лапти и покупавшая за границей даже часы и иголки, стала передовою державою мира. История не знала более быстрого роста духовных и материальных ценностей человека. Наши успехи были на глазах всей земли. Конечно, нам непросто давались километры нашей дороги. Были на ней ошибки и жертвы. Но это была дорога вперед.
Ракета, поднявшая 4 октября 1957 года первый спутник Земли, о многом сказала миру. Даже те, кто ничего замечать не хотел, протерли глаза: оказывается, у коммунистов огромная военная мощь, интеллектуальная мощь, оказывается, есть у них первоклассная электроника, оказывается, они умеют добывать редчайшие металлы и первыми могут решать самые сложные задачи времени. Ракета, проникшая в космос, вобрала в себя все, чем силен сейчас человек.
А русская фамилия Гагарин стала для мира символом нашего духа, нашей решимости идти вперед. И мы пойдем дальше. Наш завтрашний праздник — это не только кумач, музыка, хорошее настроение и два нерабочих дня. Это время, когда мы собираемся с мыслями. Оглянуться назад, хозяйски оценить сделанное, учесть ошибки и промахи и — снова в дорогу.
Дорога у нас верная.
Я видел, как приходит зима. Вчера был праздник, а сегодня лес, прогулявший все до последней золотой копейки, стоит озябший, притихший. Ни следа, ни голосов.
Небо опустилось на верхушки берез. Кажется, кто-то гонится за облаками, тяжелыми и сырыми.
Двух воронов облака прижали к самому лесу.
Летят беспечно осторожные птицы, уверены: лес пустой, никто не ходит в такое время. У поляны под елками увидели мой костер — отпрянули, как на стену наткнулись. Развернулись круто — слышно, как заскрипели тугие черные перья.
Еще ниже спустились тучи, и пошел снег. Тридцать четыре года я видел первый снег. Осень подводила к нему постепенно. Осень белит морозами траву, вставляет в лужи холодные стекла, и все-таки на первом снегу всегда стоишь удивленный: случилось что-то особенное. Снег на крышах, на шапке у почтальона, на скамейке в саду, на чучеле в огороде. Совсем иной мир. Кажется, посветлело, кажется — с этого утра и жить надо иначе.
Так было с самого детства.
На четвертом десятке стал проверять себя: первый снег удивляет — значит, еще не старею.
На этот раз встретил зиму в лесу, а это совсем не то, что в городе, на асфальте.
Сижу у огня. Слышу, идет. Большая, белая, тихая. Поглядел кверху: тяжелая туча, как корабль, наехала на высокую сосну, и полетели из тучи белые перья. Над костром тают. На траве тоже сначала таяли, а потом забелелась трава.
Большой муравейник с зеленой травой по краям стал похож на белую лысую голову с зелеными волосами.
Пахнет мокрой хвоей, от костра пахнет картошкой и подгорающей на прутике колбасой. Березняк совсем растворился в белой кисее тихого снегопада. Только стволы осин снизу темнеют, как обгорелые. Прямо над головой — тихий шорох.
Два поползня вниз головой вьются по корявому стволу старого вяза. Поползни при осенних достатках имеют привычку прятать зерна в складки коры. Теперь бегают, ищут запасы. А снег идет и идет. На шапке сугробец, на воротнике. Чуть повернулся — снег холодит щеки. Кажется — как в детстве, хороший друг подкрался сзади, взял твою голову руками в белых варежках и молчит: угадай, кто? Крот роет еще не замерзшую землю.
Один за другим появляются метрах в десяти от костра бугорки рыхлой земли размером с шапку.
На глазах черные бугорки белеют. На носках крадусь к последнему бугорку… Услышал крот, перестала земля пузыриться.
Шаг за шагом в глубь леса. Три лосенка стоят в осиннике. Неделю назад я их видел в той же лощине. Тогда метнулись; сейчас стоят, нюхают воздух, не убегают. Лосята первый раз видят, как падает снег. С треском сорвались с березы, нырнули книзу и пропали за белыми хлопьями две черных птицы. Шум крыльев тонет, как в вате. Кто один раз слышал тетеревиные крылья, тот захочет еще раз услышать. Иду наугад. Опять слетели, исчезли в пяти шагах.
Кружу по лесу. Ружья нет, снимать нельзя в снегопад. Одна награда — шум крыльев.
Ноги наконец устают. Мысль обращается к дому. Но где он? В белом молоке нет никаких примет, ни солнца, ни ветра. Снега уже по щиколотку. Неожиданно вижу следы. Большие и маленькие от резиновых сапожков. Иду по следам.
Вот около рябины двое стояли. Сломили ветку с морозными ягодами, на полянке владелец резиновых сапожков вывел палкой печатные буквы: «КОЛЯ».
Падает снег, и падают с берез маленькие, похожие на птиц семена. Вот тут двое, около пня, разворошили старые листья. Вот следы пошли к замерзшему бочагу. Сапожки прокатились по льду и увидели пустое дупло дятла в осине… Да вот и люди — старик и мальчик лет семи — девяти. Остановились. Старик что-то рассказывает, мальчик подставил ладонь, ловит снежинки. Так вот куда вышел! Около початой копенки сена стоит годовалый теленок со школьным звонком на шее.
Теленок тоже первый раз видит, как падает снег…
— Как лучше пройти до станции?
Старик оборачивается, довольный, что есть с кем перекинуться словом, идет навстречу.
— А вот так, по просеке, возле горелой сосны свернешь… Нет, напрямик не пройдешь — река не стала еще…
Мальчик лепит в ладонях снег и швыряет в теленка. Один комок попадает. Теленок, взбрыкивая, бежит к сараю. Глухо звенит звонок.
Снежная занавесь поредела. Мелькнула звезда в разорванных облаках. Снег начинает скрипеть под ногами. Минутная остановка, чтобы достать в рюкзаке забытое яблоко. Вот всю ладонь, румяное яблоко. Было когда-то лето…
Сумерки. Если бы не просека, в два счета бы заблудился. В ботинках мокро, штаны мокрые до колен. Как великие блага вспоминаются чай, лампа и печка. Но я много раз валился от усталости и вымокал. Хорошо знаю: там, в тепле, этот прожитый день будет потом вспоминаться и сниться. Я видел, как приходит зима.
Фото автора.
Студенты: отец и дочь
Да. Студенты — отец и дочь. Учатся в Московском авиационном институте. Отец — на пятом курсе, дочь — на втором. Живут в одном общежитии. Дочь на втором этаже, отец живет этажом выше. Дочери — восемнадцать. Отцу только что исполнилось сорок.
Я застал их у чертежной доски. Отец шутливо прикинулся замученным и усталым:
— И когда только детей в люди выведешь. Вот зовет: «Папа, где-то в чертеже у меня ошибка».
Сижу ищу. А у меня свои чертежи…
И засмеялись оба — и дочь, и отец. И в этом смехе проглянуло все сразу: и дружеская манера держаться, и задорный характер обоих, и студенческий дух общежития, и еще что-то, располагающее к людям настолько, что мы уже втроем начинаем искать ошибку.
А потом я держу в руках фотографию с россыпью домиков. Вот их домик — окошком смотрит на океан. Самый край света: остров Сахалин, поселок Мгачи. Сто шагов от дома — и океан. Видно на фотографии: идет к океану из дома женщина с ведрами. У изгороди стоят парень и девочка лет шести.
— Это мама, это сестренка и брат Володя, — говорит дочь.
— Жена, дочка и сын, — говорит отец. — Я точно высчитал: отсюда до нашей калитки десять тысяч двести одиннадцать километров.
— Сегодня говорили с мамой по телефону.
У меня всегда праздник, когда говорю с мамой по телефону.
У отца тоже на лице праздник. Разговор телефонный, и посылка сегодня пришла с грибами, которые летом на Сахалине всей семьей собирали. На этом семейном студенческом празднике я был посвящен во все подробности жизни до этого часа неизвестного мне сахалинского Мгачи. Я согласился: на земле это, конечно, самое интересное место. И обещал, если случится, непременно не обойти Мгачи.
Но, понятное дело, было интересно узнать и про дорогу из Мгачи в Москву. Дочь побежала в соседнюю комнату за утюгом, а отец рассказал, как это получилось, что отец и дочь оказались в одном институте.
Конечно, у отца, как у всех, был выпускной вечер. Он хорошо помнит число — 21 июня.
Потому помнит, что на другой день жизнь пошла по новой дороге и мечты «надо было прятать в котомку». А мечта была: стать авиационным конструктором. Он и документы послал в Харьковский институт. А когда шел с котомкою рыть окопы для фронта, заглянул в институт. «Вы зачислены, — сказала старушка из приемной комиссии. — Все отличники приняты без экзаменов. Вы студент теперь, поздравляю».
Студент ушел воевать. А после войны пошли дороги совсем не так, как мечталось. Женитьба, дети, жажда работы.
И, можно сказать, хорошо жизнь сложилась: стал директором школы на Сахалине. Возился со своими и чужими детьми без малого пятнадцать лет. А потом увидел ясно: не своим делом занят.
Оглянулся — тридцать пять лет позади. Уже и пенсия по сахалинскому счету пришла к человеку. Уже и старшая дочь невестою ходит.
И все-таки решился. Решился держать экзамен в авиационный институт. И выдержал.
И не ошибся, поверив мечте юности.
Последний год в институте. Получает Ленинскую стипендию. Учится на факультете авиационных двигателей. Человек счастлив. Этого счастья могло бы и не случиться без жены Ольги Васильевны, которая и поддержала, и поняла мужа. Это счастье передалось и дочери, которая поступила в прошлом году в «отцовский институт». Это счастье отыскавшего в жизни свою дорогу передалось от бывшего директора и ученикам школы в поселке Мгачи. Видно, горячо и интересно рассказывал бывший директор об институте и о профессии инженера — пять молодых жителей Мгачи успешно поступили в Московский авиационный институт.
Вот и вся история. Я совсем забыл, что следует представить вам дочь и отца. Отец — Данил Владимирович, дочь — Люба. Фамилия — Поташниковы.
Легко ли с такой фамилией?
Мы познакомились в шумном коридоре физического факультета. Он протянул руку:
— Михаил Ломоносов, студент МГУ.
Я улыбнулся.
— В Москву пешком?..
— Нет, самолетом…
Выяснилось: прилетел он с берегов Белого моря. Учился в школе под Архангельском, недалеко от Холмогор, тех самых, откуда пришел в Москву его однофамилец и тезка. В окно виден потемневший от осенних дождей бронзовый памятник. Показываю на него глазами.
— Не родственник?
— Нет. Сколько раз я уже отвечал на этот вопрос.
Думаете, легко жить с такой фамилией?.. Принес документы в прошлом году. В приемной комиссии оживление: «Михаил Ломоносов? Так-так… Вы, товарищ Ломоносов, четвертый по счету в Московском университете. Первым был он», — и показывают на памятник. Ну и теперь тоже. Чуть что — сразу того Ломоносова вспоминают.
Сейчас на физическом факультете два Ломоносовых. Студент Михаил Ломоносов и аспирант Михаил Ломоносов. Есть на втором курсе и один Исаак Ньютон. Приехал учиться из Африки. Профессор физики, любитель шуток, первую лекцию начал словами: «Двести девять лет живет на земле Московский университет.
Но первый раз лекции у нас слушает Исаак Ньютон…»
— Ну конечно, в этот же раз и меня помянули…
Полчаса я уговаривал Михаила Ломоносова сфотографироваться.
— Ну зачем? Что я сделал такого, чтобы снимок в газету… Ну вот, и вы туда же — фамилия. Был бы хоть отличник. Тройки у меня. Понимаете, тройки…
Я понимал: тройки не украшают студента, но Михаил очень понравился. И я стоял на своем.
— Нет, нет. Отец у меня строгий. Всю жизнь электростанции строил. Отцу не понравится, чтобы в газету ни за что ни про что. Тройки у меня…
Разыскиваю в памяти последний козырь:
— Тройки… Эйнштейн. Когда учился, говорят, и двойки имел…
— Эйнштейн… Эйнштейнам и двойки в заслугу ставят. А нам за двойки стипендию режут…
Все-таки я снял Ломоносова Михаила. Он учится астрономии. И, конечно, вполне может случиться, что откроет на небе свою звезду. Но я с ним согласен: с такой фамилией нелегко…
Фото автора.
В этом году такое урожай рябины, какого Петро Гаврилыч не помнит в жизни, а ему пятьдесят девять. Я приехал к лосиной охоте. Пока искали загонщиков, мы с лесником бродили в кварталах, богатых рябиной. На каждом дереве ветки согнулись от ягод. Ягоды покрылись прозрачной корочкой льда. Каждая кисть присыпана снегом. Кладешь на зуб, как дробь, ягоды твердые и холодные. По всем лесам гнет ветки в этом году красная дробь. Дрозды по этому случаю не улетели на юг. Непривычно видеть дрозда на снегу. Но, выходит, мороз дрозду нипочем, если рябины в достатке. Держатся птицы большими говорливыми стаями. Молчаливый обычно в декабре, лес стоит сегодня нарядный и обитаемый…
Разговариваем с лесником возле рябины.
Вдруг моя нога провалилась в снег. Подземный ход. Рукой туда… Тетерев! Мертвый. Учинили мы с лесником следствие. Виною всему оказались капризы первых недель зимы. Мороз. Тетерева спрятались в снег на ночевку. А декабрь вечером дождиком покропил, и среди ночи — снова мороз. На снегу корка. Кое-как выбралась стая наружу. А этому сил не хватило…
— У всякого в лесу, разрешите сказать, своя смерть. — Лесник прошел под березами — нет ли еще находки, а я сразу ухватился за слово:
— А как в лесу умирают?
— Как умирают… Утки позапрошлую зиму вот тут на озерке вмерзли. Плавали, задремали ночью — и все. А заяц, разрешите сказать, своей смертью не умирает. Не доживает до старости.
Уж больно много охотников стережет зайца.
Рысь на тропе притаилась. Филин сверху глядит.
Днем ястреб-тетеревятник, сам наблюдал, по следу находит зайца. С куста на куст — и разыскал. Заяц отбивается, где там… Лисица тоже не одними мышами сыта, тоже зайчика ждет. Ну и еще химия, разрешите сказать. Пожевал зеленей заяц. А зеленЯ удобрением кормлены. Протянул заяц ноги. Этой осенью, разрешите сказать…
Я дернул лесника за рукав: ружье! Из-за куста, скользя лапами по зеркальному насту, кинулся рослый беляк. Громыхнуло по лесу, синий дымок поплыл. Гаврилыч подобрал зайца:
— У всякого свой конец. Один раз только видел зверя в лесу, принявшего смерть по старости, можно сказать. Застывшую волчицу нашел. Стволом пасть разинул — беззубая. От голода пала. И то потому, что одна осталась. Стая не дала бы ей жить без зубов. Там чуть ослаб — только шерсть из тебя полетит. Стаю я перевел. А эта хитрее меня оказалась. Через флаги в два счета махала. Капканы ставил, разрешите сказать, помочится на капканы и поклон вам…
Наш с лесником разговор о своде лесных порядков нарушил егерь:
— Загонщики будут — готовьте патроны.
Началось обсуждение предстоящей охоты на лося.
Охота на крупного зверя — событие даже для видавшего виды охотника. Четверть века назад лось почти не имел врагов. Волки — редкость. Браконьеру за лося закон грозил годами тюрьмы. Под охраной закона лосиное стадо стали считать тысячами — лесники шум подняли: губят лес. Теперь лосиное стадо охотники держат в норме. В декабре у охотников вы похлебаете супа с лосятиной, в московском магазине «Лесная быль» продается лосятина. Лосиная охота — событие даже для видавшего виды…
Утро. Красный свет идет на лесную опушку из окошка егеря. Фыркают лошади, приглушенные голоса. Главный егерь Володька с помятым медным рожком на поясе суетится около лошадей, потом выстраивает нас во дворе: ряд загонщиков, ряд стрелков.
Увидев фотографический аппарат с большим объективом на ружейном ложе, Володька думает пару секунд и ставит меня в ряд стрелками. В шеренге загонщиков пять деревенских парней, две женщины-лесничихи Варя и Ксенья, лесник по фамилии Мигачев (все зовут его Пугачев). Двое колхозников и полковник в отставке, который по слабости зрения стрелять не может, но не в силах пропустить такую охоту.
Володька достает из кармана листок и при красном свете окна скороговоркой читает:
«С номеров не сходить, в молодняк не стрелять, в кабанов не стрелять… Всем ясно?..»
Час санного хода до просеки. Не курят. Разговор в половину голоса. Ксенья и Варя обсуждают кинокартину о Зорге, которую вчера привозили в лесной поселок. Полковник в отставке льет Пугачеву сладкие воспоминания о стрельбе кабанов на Кавказе: «Понимаете, по-старому этого зверя вепрем называли. Вепрь, понимаете…»
Лес нехотя пускает в чащу утренний свет. Пошел тихий снег. У стожка сена на перекрестке дорог разговоры стихают. Егерь делает знаки руками. Загонщики скрываются за кисеей снега.
Стрелки приладили лыжи и тоже пошли. Идем молча. Среди нас один начальник из города. Расторопный Володька озабочен: куда поставить начальника? Тактичный начальник сам выбирает место. Поигрывая помятым рожком, Володька поворачивает голову к идущим сзади, глазами показывает: «Твой номер». Критически оглядев мое снаряжение, Володька шепчет: «Станьте вот там, под березой, и чтоб ни звука».
Ни звука. Стрелков поглотили ельник и белый туман снегопада. Снег валит белыми тихими лопухами.
— Ту-ту-ту-у!.. — Как с того света подает голос медный рожок. Сигнал для загонщиков.
С этой минуты уши у тебя, кажется, начинают расти. Ты слышишь, как падает снег. Слышишь, как где-то далеко за спиной тукает дятел. Со стороны загона пролетела испуганная стая дроздов на упругих крыльях, чуть не цепляя верхушки берез, опустилась в ельник тетерка.
И более никаких звуков. От неподвижности ты превратился уже в деда-мороза. На фотографическом аппарате, прикрытом варежкой, сугроб снега. Белый заяц не видит тебя и прыгает почти у самой ноги. Почуяв неладное, делает прыжок в сторону и пропадает. Еще стая дроздов — загонщики делают свое дело. Живо представляю себе, как пробирается сквозь кусты тучный полковник. Лось его за полверсты, наверное, услышит. Лось выйдет сюда, на просеку. Десять заряженных пулей стволов притаились в снегу.
Но у лося есть шансы остаться жить. Он должен повернуть на загонщиков или выйти на мой фотографический аппарат. Еще один заяц проковылял… Хруст ветки, мгновенный поворот вправо. За щеткой красноватого ивняка притихли три кабана. Неясно виднеются бурые спины. Мудрая тактика кабанов: оглядеться, прежде чем кинуться через просеку. Кинулись. Пулей пронеслись мимо кучи хвороста к месту, где притаился с одностволкой Петро Гаврилыч.
Ни звука с его стороны. Только мой аппарат один раз успел щелкнуть вслед кабанам.
Ждем лосей. Каждый, конечно, хочет, чтобы его «номер» оказался счастливым. Я тоже очень хочу — будет снимок, и лось пройдет невредимым. Признаться, всегда неприятно видеть зверя убитым. Только что бегал, и вот… Совсем уже не тот зверь.
Смутно слышится голос загонщика. Кажется, это Ксенья:
— Ого-го-го-о!..
Сейчас, сейчас будет лось.
Пах! И еще раз: пах! Это слева. Значит, туда вышел. Взбудораженные стрельбой загонщики зашумели громко и где-то совсем рядом. Азартно кричит Ксенья. Кто-то на молодых парней лает собакой. Вот уже загонщики вышли на просеку.
Валенки у колен, чтобы не захватить снега, заткнуты у них пучками рыжего папоротника. Лица возбужденные!
— Ну как, что?
Стрелки степенно вынимают патроны из ружей:
— Одного, кажется, взяли.
Все устремляются к левому флангу. А там…
Смущенный и пристыженный стоит самый молодой из стрелков, Димитрий Каверин. Нет, он не промахнулся. Около елки лежит небрежно брошенный заяц. Димитрий, хорошо понимая вину, говорит только одно слово, подходящее к случаю:
— Не удержался.
Позорный для охотника случай. Но, видно, с горячими и особенно молодыми это случается. Потому и есть наказание к этому случаю. У Димитрия берут одну лыжу, и он идет по глубокому снегу на одной лыже под соленые смешки стрелков и загонщиков.
Понемногу выясняется вся картина охоты.
Оказывается, стрельба Димитрия урона охоте не принесла.
— Их было шесть, — захлебывается парень-загонщик. — Я хорошо видел: шесть. Повернули и прямо ко мне. До выстрелов повернули. Один здоровый, рога — во!..
Все ясно. В квартале держалась группа уже пуганных охотой лосей. Старый лось сообразил: опасность не там, где крики, а на просеке, где тишина…
Надо начинать в новом месте загон.
Вечером мы все-таки ели лосятину.
Не старого зверя из своей одностволки свалил Петро Гаврилыч.
— Каждый в лесу, разрешите сказать, умирает по-своему. Редко кто умирает по старости. Одного зубы или когти подстерегут, другой еще не родился, а ему уже пуля отлита. А лось, который ушел, хорош. Разрешите сказать, животное, а с головой…
Говорили о лосе, который повернул на загонщиков.
Фото автора.
Полночь. Но солнце не спряталось за горизонт. А в Антарктиде лето. Сегодня передали: на станции Восток минус сорок один. Но в Мирном на побережье все-таки лето. Неделю назад на океанский лед около Мирного обрушился снежный край Антарктиды. На сотню километров гром стоял. Так рождаются белые айсберги. А сегодня опять была снежная баталия.
В Мирном объявили всеобщий аврал: заливало продовольственный склад. Рвали снег динамитом, резали пилами, толкали бульдозером. Так в Мирном придется откапывать каждый домик.
До нашего очередь еще не дошла. В комнатах в ведра с потолка монотонно падают светлые капли. Полночь. За стеною радист Николай Тюков тихо играет на баяне хорошую песню:
Соскучились люди по дому. Календарь на стене стал совсем тощим. Два листка остались от старого года. Я тоже не сплю. На столе телеграмма из «Правды»: «Ты много ездил в этом году. Вспомни о встречах с людьми».
О ком же писать? Блокноты остались в Москве. Что бережет память?
* * *
В сентябре на маленьком пароходе я плыл по Оке из Москвы в Горький. Пароход останавливался у всех маленьких пристаней. На пароход грузили корзины с яблоками. Все палубы, все проходы были завалены корзинами и мешками.
Пароход от тяжести накренился на левый бок и весь пропах антоновкой. Даже в тех местах, где пахнет обычно горелым маслом, пахло осенними яблоками.
Пароходом управлял помощник капитана Анисим Михайлович Севергин. Мы с приятелем фотографировались в его старой фуражке с «крабом» и даже заслужили разрешение покрутить полированное ладонями колесо. Тихо плыли окские берега: то высокие, красноглинные, то низкие, пойменные. Проплывали стада коров, покосившийся крест старой церкви, девчонка в красном платочке на тракторе, рыбак в высоченных резиновых сапогах. Ночью проплывали огни маленьких бакенов и большие огни поселков.
От наших гудков с отмелей поднимались цапли и летели в луче прожектора вровень с палубой. Анисим Михайлович часто гудел. Помощник капитана последний раз плыл по Оке.
На встречных пароходах и баржах откуда-то знали об этом рейсе перед пенсией. Нам отвечали протяжно и долго. И всякий раз Анисим Михайлович снимал фуражку. Он был растроган и поэтому разговорчив.
Он тридцать один год на Оке. Знает он тут каждый поворот и каждую мель. Знает, в каких местах родятся грибы, на каких пристанях грузят лук, картофель, на каких-яблоки. На берегу он знает колхозы. Знает, кто вовремя управляете я с делом, а кто до белых комаров возится со свеклой и капустой. Он знает, если в селе умер кто-либо из стариков, знает, в каком приокском селе поют песни, а в каком не поют.
Знает, где хорошо делают бочки, умеют хорошо квасить капусту, делают вишневку.
За тридцать лет помощник капитана в капитаны так и не вышел — «грамотишки — четыре класса», но, кажется, и не жалеет — жизнь прожита хорошо. Много видел, вырастил детей, хлебом на старости обеспечен… На берегах проплывали копны погожего сена и березы, тронутые сентябрем. Мы говорили об этой осени.
Говорили о яблоках и о хлебе. Не очень щедрой на хлеб была осень. «Природа, она не всегда сыплет человеку полной пригоршней. Яблоки, вон, посудину топят, а хлебец в этом году подпалило. Конечно, и хозяйствовали не везде правильно. Так или нет?» Это была правда, спорить было нельзя…
Пять дней по Оке продолжался «яблочный рейс». Шли мимо пристани с названием «Починки». Мимо есенинского села Константиново, мимо огромных труб химического завода, мимо древнего Мурома и таких же древних рязанских сел. От волны у берега шуршала подсохшая осока, с криком поднимались в пойме дикие утки…
Отчего с радостью в первую очередь вспоминаю об этом? Оттого, что это Россия, Родина.
Те, кто расставался хотя бы ненадолго с Родиной, знают, как дороги эти воспоминания. Дорога каждая травинка подле дорог, каждый человек твой знакомый, дорого небо над твоим домом, если даже оно запомнилось тебе с осенними облаками.
* * *
Три недели назад у гостиницы в Сиднее ко мне подошел человек, по-русски сказал: «Здравствуйте» — и целый час не отпускал, потом: «Говорите, говорите, пожалуйста». Человека зовут Николаем. Николай Олексин работает в порту грузчиком. Могилевского парня, во время войны попавшего в плен, занесло бог знает куда. Сейчас он плачет оттого, что неожиданно слышит в Сиднее русскую речь. В Австралии все участники перелета были в гостях у русского клуба. Русские, живущие в Сиднее, собираются раз в неделю. Мы увидели в клубе наши газеты, наши журналы, пластинки советских песен, портреты наших парней-космонавтов. В Сиднее есть и другой русский клуб, где до сих пор висят портреты Николая II, где старики до сих пор говорят друг другу «ваше превосходительство». В такой клуб нас пригласить побоялись. В первом же клубе на стол было поставлено все, что может поставить на стол русский человек, встречающий гостя. Говорили, пели песни. Михаил Михайлович Сомов рассказал, как, почему и на каких самолетах летим в Антарктиду.
Очень хотели слышать о Быковском и Терешковой. Я рассказал, как все было на космодроме в этом году, как заседала Государственная комиссия, чем занимались космонавты перед полетом, какие песни пелись на космодроме, с кем дружит Быковский. Я никогда не видел, чтобы люди с таким волнением слушали.
* * *
И как красив, как дорог всем человек, в котором его радости и заботы живут вместе с радостями и заботами родины. Много имен можно вспомнить сейчас, но, пожалуй, самых высоких слов заслужили люди, имена которых мы до времени не называем. И среди других рабочих, инженеров, конструкторов, ученых Главный Конструктор. Это его имя космонавты называют с волнением. Это ему на грудь на глазах у многих тысяч людей уронила голову космонавтка Терешкова. После полета Валентина от волнения и радости сразу не смогла доложить, разрыдалась.
Я давно мечтал встретиться с этим удивительным человеком. Встретил его летом на космодроме. Он был в полинявшей на солнце рубашке, в порыжевших ботинках, он показал журналистам ракету, познакомил с командой старта: «Вот он нажимал кнопку при пуске первого спутника. А этот теперь даст команду».
Конструктор внимательно, чуть склонив голову, слушал доклады, просил что-то проверить. Он был сосредоточен, время у него было рассчитано по минутам. Вечером мы видели его белую рубашку под тополями у домика, где спал перед стартом Быковский. Я записал летом в блокноте: «У этого человека нет, наверное, никаких слабостей. Он не волнуется».
Второй раз я встретил его на свадьбе Терешковой и Николаева. Мы стояли у колонны в пустом фойе. В зале за столами кричали «Горько!».
— Очень хочется, чтобы они были счастливы, — сказал Главный Конструктор.
— На космодроме мы, журналисты, очень волновались за Валю…
— А я… я три ночи совсем не спал. Однажды уснул, просыпаюсь в поту — показалось, спал слишком много. Схватил будильник — спал всего девять минут…
После этой встречи в блокноте остались новые записи: «Главный Конструктор так же, как все, волнуется, может не спать». Человек стал еще дороже оттого, что он как все — человек. Оттого, что он вместе с тобою входит в двести двадцать пять миллионов душ твоего государства.
* * *
Наконец, последние встречи этого года с людьми тут, в Антарктиде. Кого назвать? Антарктида всем предъявляет одинаковый счет.
Слабых Антарктида не терпит. Морозы тут, каких нет в другой точке земли. Полярная ночь. Ледяные пустыни. Ветры такие, что падаешь с ног и ломаются мачты радиостанций. Снега в одну зиму укрывают поселок, будто его и не было.
Медленно тает календарь в этом краю. Люди работали. Летали самолеты на ледяной купол. Тысячами километров измерен путь тракторов к самой далекой станции континента. Целый год ученые ловили голос далеких звезд, ловили в круглые зеркала холодное пламя полярных сияний. Каждую ночь ученых поднимал с постели будильник, они шли к засыпанным снегом приборам. И прежде чем взглянуть на прибор, надо было его откопать самой обычной лопатой.
Всякая работа тут тяжелее, чем на земле. Но я не слышал, чтобы кто-нибудь жаловался.
Кто из людей останется памятью этого года? Я назвал бы всех, кто зимовал в Антарктиде.
Назвал бы летчиков, прилетевших сюда за двадцать пять тысяч верст. И уж коли всех назвать невозможно, надо назвать одного: Ильяса Абушаева. Ему лет сорок с лишним. Национальность — татарин, профессия — бульдозерист.
Четвертый раз в Антарктиде. От бульдозера, который тут беспрерывно ворочает снег, до точной науки, казалось бы, далеко. Но тут, в Антарктиде, плотник ли ты, повар, сейсмолог или радист — все одинаково служат науке. Уважение к человеку определяется тут отношением к делу и дружеским чувством к товарищам. Я спрашивал десять разных людей: кого назвать в новогоднем репортаже для «Правды». Десять человек ответили: Ильяса Абушаева. В экспедиции все будут довольны, если прочтут в «Правде» эту фамилию.
* * *
Сейчас 75 зимовщиков Мирного крепко спят после аврала. Скоро утро, срываю еще один календарный листок. Один день до Нового года. Антарктида готовится к новогоднему вечеру. Будет все, как там, на Большой земле. Есть даже елка. Мы привезли ее самолетом из Подмосковья. Елка уже оттаяла и удивительно пахнет лесом. Когда там, на родине — в Ленинграде и Москве, на Енисее и в Горьком или Воронеже — вы подниметесь с бокалами в новогоднюю ночь, вспоминайте о нас. Мы тоже встанем с бокалами и будем глядеть на часы. Наш первый тост будет за самое дорогое — за Родину. Ее заботы — наши заботы. Ее успехи — наши успехи. Ее радости — наши радости. За Родину — наш первый тост.
С Новым годом, друзья!
Фото автора. Антарктида, Мирный.
Он повернулся набок. Щека коснулась холодного снега, и сознание прояснилось. Он увидел, что лежит не один. Почти рядом, лицом вниз.
Лежал летчик. Он услышал тиканье часов у летчика на руке. Чуть поднявшись, увидел большую секундную стрелку. Она бежала по циферблату толчками, как будто двигал ее пульс на руке человека. Потом он увидел крошечный компас на ремешке рядом с часами и только потом увидел снежинки. Снежинки не таяли на руке. Он не сразу понял, что это значит. А когда понял, лихорадочно стал ощупывать свою грудь, голову. Вскочил, желая убедиться в невредимости ног.
Шагах в десяти, зарывшись в снегу, лежал мотор с погнутым винтом и рваным краем зеленоватого дюраля. Тут же валялась большая планшетка с картой. Хвост самолета стоял торчком около сломанной пихты. На верхушке хвоста сидела незнакомая птица, втянув от холода голову, и равнодушно глядела куда-то в сторону.
По ровному снегу бежала цепочка звериного следа. Только теперь он понял отчетливо свое положение. Он кинулся к летчику, как бросаются к человеку, который беспечно уснул и не видит опасности. Он нагнулся и глядел в побелевшее молодое лицо, пока от холода не заломило колени.
Он встал и опять увидел птицу. Она сидела теперь на ветке. «Садится грудью на ветер, чтобы не дуло под перья». В другой раз он обрадовался бы этому маленькому открытию. Теперь же он испугался. Он испугался холода, который давно уже забрался под меховое пальто и которого он почему-то долго не замечал.
Часа три назад он сидел с людьми в теплой комнате. Из головы почему-то не шли слова, которые говорил под гитару геолог в деревянной гостинице аэродрома:
Часы у летчика на руке показывали двенадцать. Два с лишним часа назад они поднялись в Киринске. Летчик вез патроны охотникам, сухари, лекарства, соль и газеты, а он летел пассажиром. Летел навестить брата, который работал синоптиком в этих краях…
Час назад они попали в полосу мелкого снега.
Летели, окутанные цепкими белыми нитями.
Самолет изменил курс, но не ушел от снега и заблудился, стал терять высоту. Летчик упорно звал: «Молибден! Молибден!..» Но что-то случилось с радиостанцией. «Ну, брат, кажется, мы завязли…» — это были последние слова летчика.
Он, как мог, схоронил друга. Постоял минуту без шапки около снежного холмика. Надо было думать о жизни. Он быстро сунул руку в карман, в другой карман и облегченно вздохнул, сжимая в ладони коробок спичек. Он наломал веток и сунул под них комок из газет. Отсыревшая бумага не загорелась. Чиркнул второй спичкой…
Он первый раз в жизни раскладывал костер на снегу. Когда, наконец, красноватый огонь ухватился за тонкие ветки лиственницы, увидел, что добыл это тепло ценой пяти спичек. Он подвернул меховую подкладку пальто и, оберегая от снега, бережно пересчитал спички: «Двадцать четыре.
Столько же лет было летчику…» Присев у костра, он обнаружил ссадину на плече. Из раны повыше колена сочилась кровь. Мысли в голове разбредались. «Как козы у пастуха…» Вспомнились вдруг подмосковная дача и однорукий деревенский пастух. Пастух хлопал кнутом, ругался, стараясь удержать стадо. Но голодные, похожие на бородатых апостолов козы кидались в стороны, торопливо хватали на огородах у дачников зелень.
«Дача…» — он усмехнулся, представив себе расстояние до дома с резным крыльцом, собачьей будкой возле крыльца и дощатым гаражом для машины. Почему-то вспомнились освещенные окна деревянного дома. Он любил свет в окнах.
Приезжая с работы, около дома он замедлял шаг, чтобы дольше видеть красноватый свет, идущий из окон. Зимой свет теплыми холстами сбегал на сугробы. Летом на свет летели бабочки, и, казалось, быстрее росли цветы под окнами от этого света.
Он был летчиком и видел свет окон с большой высоты. Зеленые огоньки приборов в кабине не мешали наблюдать землю. Он видел огни больших городов. Они выплывали из темноты роем золотых пчел. Иногда он думал, что огни городов похожи на россыпь золотистых опилок. От дыхания людей опилки чуть шевелятся, мерцают.
Он узнавал по огням города. На пути у него были даже свои знакомые огоньки. Он с ними здоровался и, когда они уплывали, прощался. Один раз ему пришла озорная мысль: разыскать на земле человека, который зажигает яркий одинокий огонь за краем сибирского городка.
Иногда непогода внизу скрывала моря огней. Но час полета — и под крыльями уже была другая погода, и опять внизу сверкали золотые опилки. За восемь часов внизу под крыльями падал на землю снег, падал дождь, падали лучи солнца. Он видел границы дождя и снега, видел, как горы переходят в равнины. Из Ашхабада он привозил домой маки, когда в Москве еще ходили с поднятыми меховыми воротниками. Он завтракал в Хабаровске и в то же утро ел второй завтрак в Москве.
Он летал с той же скоростью, с какой ходит над землей солнце. От этого постепенно Земля стала казаться маленькой, обжитой и тесной. Он называл ее ласково-фамильярно: шарик.
Он был человеком города. Ходи пешком, он, наверное, имел бы другое представление о Земле. Но Земля ложилась, летела ему под ноги сырыми лентами бетонных дорог. Автобус. Автомобиль. Он любил сидеть за рулем, краешком глаза наблюдая, как кружатся березы по сторонам и бьются о ветровое стекло ночные бабочки. Однажды по дороге на море, где-то под Курском, в полосу света от фар выскочил заяц. Глупый зверь, боясь темноты, мчался перед машиной.
Через минуту человек уже выиграл гонку. Услышав под радиатором легкий толчок, человек с улыбкой повернулся к спутнице справа: «Считается, зайца ноги спасают…»
Он чувствовал себя хозяином на земле. Он много знал и много умел. Он мог бы, час-другой покопавшись с паяльником в сплетениях проводов, починить телевизор. Конструктору автомобиля дал бы десяток дельных советов, потому что следил за всеми новинками в мире и до малейших капризов знал характер своей песчаного цвета «Волги». Тяжелый Ту-104 покорно его слушался, стоило чуть повести рукой. Сто пассажиров за спиною у летчика спали спокойно, читали, тихо переговаривались. Он выходил к пассажирам подтянутый, в белой рубашке с галстуком. При виде его у пассажиров не могло быть сомнения, что они благополучно вернутся с неба на землю.
Он чувствовал себя богом среди зеленых звезд окружавших его приборов. Включив автопилот, он поворачивал голову и ждал, когда в отделении летчиков появится стюардесса — стройный ангел на каблучках-гвоздиках, умевший всем улыбаться и всем без исключения нравиться. Он поднимал палец. Ангел приносил ему два апельсина в целлофановой упаковке. Прежде чем снять кожуру, он любил подержать в ладони шероховатый оранжевый шар.
«Земля похожа на апельсин, только побольше».
Однажды он шутки ради подсчитал, во сколько раз Земля больше среднего апельсина. Спутники и Гагарин сделали Землю совсем маленькой.
«Полтора часа, и шарик у тебя на ладони».
…«Задремал я, что ли? — Он провел рукой по лицу. — Самое страшное сейчас — задремать. Тепло виновато». Собираясь с мыслями у костра, он хорошо понял, что остался с Землей один на один. Он кинул веток в огонь и решил оглядеться, поднявшись повыше на сопку. Шел он медленно, перелезая через присыпанный снегом валежник, цепляясь за кустики стланца. Остановился. Земля плыла из-под ног горбами, покрытыми щетиной, молчаливой и седой от раннего снега тайги. Одна сопка. Другая. За ней еще. У горизонта сопки теснились, становились похожими на синеватые облака. Хоть бы один звук. Хоть какой-нибудь.
Он крикнул: «А-a-a!» Даже эхо не отозвалось.
Земля лежала холодная и равнодушная. Синяя струйка дыма поднималась снизу от зажженного им костра. «Где-то в другом месте вот так же молчаливо зеленеет тропический лес. Или пески…»
Он знал: пропавший самолет будут искать. «Мы сбились с курса. В этих местах вряд ли будут искать. Надо идти…» Он развернул карту, но сколько ни глядел на голубые жилки и желтые пятна, не мог определить места аварии. «Надо выйти на какую-нибудь из речек». Он понимал: человеческий след надо искать только в долине реки. «Может, какой рыбак или охотник. Рыбак или охотник…» Без этой надежды он не мог бы уйти от костра. Сколько надо идти: день, два, неделю, четыре недели? Спускаясь к огню, он горько подумал: «Из всего, чем жил в городе, только зарядка и гиря, которую поднимал по утрам, могут теперь принести пользу».
Подержав над огнем руки, он тщательно оглядел место аварии и снес в кучу все, что могло пригодиться ему в дороге. Сухари, соль, патроны.
Вспомнил, что таежные летчики обязательно держат в самолете ружье. Он нащупал ружье в стоявшем торчком фюзеляже. Ложе треснуло при аварии, но патрон свободно утопился в стволе.
Он скрутил ложе куском проволоки и выстрелил, ни во что не целясь. И еще выстрелил. Он знал: никто не услышит, но без сожаления истратил еще четыре патрона. Вспомнил: в детстве, боясь темноты в доме, он начинал преувеличенно громко насвистывать. Сейчас его врагом была тишина… Оглядывая все, что удалось отыскать около самолета, он вспомнил о своем чемодане.
Он выложил на снег два поленца сухой колбасы, коробки печенья. Все содержимое чемодана пропиталось запахом коньяка. Он выкинул стекляшки от разбитой бутылки. Мелкие стеклышки запутались в подмоченном пушистом свитере. Он тряхнул свитер, и на снег упал маленький транзисторный приемник — подарок брату. Поспешно нагнулся. «Кажется, невредим». Шевельнул пальцем.
Приемник сказал: «…передавали последние известия. Через минуту — концерт по заявкам». По голосу он узнал московского диктора и минуту стоял, боясь шевельнуться. Какой-то слесарь с московского завода «Динамо» пожелал услышать песню «Течет Волга». Потом молодой, беспечный голос запел: «…А я иду, шагаю по Москве». Он поднес приемник почти к самому уху и живо представил себе улицу Горького. Вечер. Поток людей.
Памятник Пушкину. Бегущие буквы рекламы на доме «Известий». «Отсюда до Москвы самолетом часов семь-восемь. А пешком…» Крутнул ручку. Приемник свистнул и заговорил вкрадчивым женским голосом. Прага сообщала, какие шляпки будут модны этой зимой.
Он потерял чувство времени, прислушиваясь к голосам, летевшим вокруг Земли. Мужские, женские голоса. Музыка. Дробное пищание морзянки. Чей-то незнакомый певучий язык. Смех.
«Они не знают, что я слушаю их вот тут, у костра, что мне нельзя больше слушать, надо готовиться к ночи, надо нести валежник, надо делать постель из веток». Он выключил приемник и с минуту стоял, слушая жуткую тишину…
Солнце оставило над горизонтом длинные красные полосы. Густая синева залила низины между тускло белевшими сопками. Звезды обещали приход большого мороза. Если бы над этим местом Земли пролетал самолет, люди, наверное бы, заметили огонек. Один огонек на много километров сплошной темноты. Но с большой высоты не увидишь, что это костер и у костра сидит человек. У человека это первая ночь под морозными звездами. Завтра он будет идти, а к ночи разложит в новом месте костер. И неизвестно еще, сколько костров придется зажечь человеку. Ему предстояло узнать истинные размеры Земли.
Фото из архива В. Пескова.
1 января опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза Борису Ивановичу Рябцеву.
В новогоднем номере «Комсомольской правды» коротко рассказано о случае при испытании самолета. Сегодня наш корреспондент, побывавший на Н-ском аэродроме, дополняет информацию о подвиге летчика-испытателя.
Магнитофонная пленка. Она плотно смотана на катушку. Нужное место отмечено двумя бумажками, зажатыми между витками. Пленку прокрутят сейчас для меня. Летчики слышали ее в первый же день, когда это случилось.
Летчики слышали эту пленку уже не один раз. Они молчат, когда слушают пленку, эти четверо летчиков-испытателей. Он был их другом. Вот с этим, крайним от меня, Виктором Кузнецовым, он не доиграл партию в шахматы. «Вечером доиграем…» Но вечера у него не случилось.
Медленно плывет магнитофонная пленка. Шорохи, посторонние звуки в эфире. Голос: «Прошу зону». И опять шорох без голосов. В это время летчик молчал. Шло испытание самолета. Все шло хорошо, и потому летчик молчал.
Все ли знают, что разговоры летчика и земли пишутся на магнитную пленку? Все, о чем летчик спрашивал землю, и все, что земля ему советовала, приказывала и просила, можно потом услышать. Вот сейчас: человека нет, но последние его слова в последние сто шестьдесят секунд жизни земля будет хранить бесконечно. Эти слова могут услышать дети его, Юрка и Женя.
Они еще не все понимают в отцовском деле. Они после поймут, слушая спокойный голос отца…
9 октября в 14 часов 20 минут летчик-испытатель Борис Иванович Рябцев поднялся на реактивном истребителе. За четыре года он «объездил» не один десяток машин. Это был очередной вылет. Он должен был узнать характер только что покинувшей цех машины. С виду они все одинаковы — истребители, стоящие на заснеженном поле. Одинаковы до самой последней заклепки. Но летчики знают: братья в одной семье могут быть разными и по здоровью, и по характеру. Испытатель остается один на один с машиной. Он «пришпоривает» машину, выжимает все, что может дать оживший металл.
И если все хорошо — самолет начинает службу, а летчик садится в другую кабину. Так было беспрерывно четыре года. И в этот раз он сел в машину с улыбкой: «Поставь доску на шкаф, вечером доиграем…» Сверхзвуковая скорость растворила самолет в синеве. 9 октября был солнечный, тихий день…
Пленку в магнитофоне нельзя заставить идти медленнее. Вот мелькнула бумажка — отметка, и начались сто шестьдесят секунд диалога летчика и земли.
— У меня обороты — шестьдесят процентов…
— Идите к точке.
— Иду к точке.
— Высота?
— Высота две тысячи пятьсот со снижением.
— Как тяга?
— Маленькая тяга.
Маленькая…
Удивительно спокойный и ровный голос.
Таким голосом говорят дома: «Не выключай свет. Сейчас я оденусь, и пойдем вместе».
Между тем земля хорошо понимала, что происходит.
— Высота?
— Высота-тысяча…
— Катапультируйтесь!
— Сейчас перетяну и катапультируюсь…
В эти минуту самолет шел над городом…
Я помню снимок в зарубежном журнале: «Самолет врезался в жилые кварталы Нью-Йорка».
Это был страшный снимок. На этот раз большой город услышал только рев низко пролетевшего самолета. Город на секунду приподнял голову и продолжал звенеть трамваями, шуметь базаром и дымить трубами. Возможно, мальчишки дольше других постояли на улицах с поднятыми головами. Самолет «перетянул» город.
Последние слова на пленке:
— Катапультируйтесь!
— Понял вас. Катапультируюсь…
Он хорошо выбрал место — песчаный пустырь с маленьким озерком на краю города.
Он знал это место потому, что летом возил сюда ребятишек. Самолет упал на пустыре. Ни один человек к городе, ни один дом не пострадал, ни одна заводская труба. А он в этот вечер не вернулся домой, не посадил на колени младшего — Юрку. Осталась неоконченной партия в шахматы. Слишком малой была высота для прыжка с парашютом…
Тридцать метров магнитофонной пленки.
Кончилась пленка. Свободный конец щелкает по катушке. Никто не спешить выключить магнитофон. Дым от папирос и молчание. Он был их товарищем.
— Он сидел вот тут, где вы сидите. — Летчики наперебой начинают говорить, чем он жил и каким был на свете. И лишний раз утверждаешься в мысли: сто шестьдесят последних секунд так, а не иначе человек прожил потому, что вся жизнь перед этим прожита была верно.
Звонит телефон в комнате летчиков. Мой сосед держит трубку неплотно к уху, и я слышу счастливый голос девчонки:
— Папа, я на елке приз получила!..
Дым из накуренной комнаты уходит в форточку. На стеклах появились прозрачные листья морозных папоротников.
— Просветлело. Значит, будем летать…
Но сегодня полетов не будет. Сегодня митинг в память товарища. А завтра…
— Если б закрепился морозец…
Сквозь папоротник виден аэродром с рядом близнецов-самолетов.
Фото из архива В. Пескова.
Январь. Воробьиным шагом прибавляется день.
К середине месяца почти час набежит. Робкое туманное солнце начало появляться над городом.
Мой сосед, шестилетний Алеша, успел отвыкнуть от солнца. «А куда солнышко уходило?» — «Его отдавали в починку. В Африке два больших негра кирпичом натирали солнце». В щелку между шапкой и шарфом глядят на меня два доверчивых Алешиных глаза: «Дядя Вась, это сказка?»
Это сказка. Но солнце в самом деле как будто забыло землю. И теперь, после отлучки, появляется в нарядном морозном кольце. Холодно.
Январь самый лютый из месяцев. Году — начало, зиме — середина. Белорусы зовут этот месяц — студень, украинцы — сичень. В Сибири около городка Оймякон морозы в январе ставят рекорды — 70 градусов! Считалось, что нет на земле более холодного места. Но оказалось, рекорд принадлежит Антарктиде — 88 градусов! Знаете, что это значит?
Бензин превращается в белую кашу. Кинешь факел — каша не загорается. Солярка становится патокой, железо — хрупким, резина крошится, как черствая булка. Такое бывает в июле и августе.
Январь в Антарктиде — середина лета. Солнце почти не прячется. Получены известия из Антарктиды. К Мирному подошел дизель-электроход «Обь» с новой группой полярников — в январе всегда происходит смена зимовщиков. У пингвинов Адели появились птенцы. На станции «Восток» пойман поморник. Эта новость заинтересует ученых. Никогда в Антарктиде не наблюдали, чтобы живое существо забиралось на ледовую землю так далеко. Полторы тысячи километров без еды. Сообщают: «Пошел в руки, жадно ел кашу и мясо».
Круглые сутки не прячется солнце над Антарктидой. Зато на другой стороне земли солнце не появляется уже много недель. В Арктике — ночь. И в эти же дни в Грузии и Армении убирают урожай мандаринов, в Туркмении готовятся к севу. В каждом месте земли у января свой характер. В ярославских и вологодских лесах ночью начинает палить январская артиллерия.
Рвутся вдоль по стволу деревья. Ухает лед на реке. Мелкие озера и тихие речки промерзают до дна.
Все как могут спасаются от мороза. Сороки из леса подались поближе к домам. Спят в тине караси и лини. Под старыми пнями уснули ежи и змеи. Спят под снегом барсуки и еноты. Медведица уже несколько раз повернулась во сне.
В январе у медведицы прибавление семейства.
Однако не думайте, что лес совсем опустел. После метели много свежих следов. Под дубами ищут желуди, роют снег олени и кабаны. Если потеплее одеться и посидеть лунную ночку в сарае около сада, увидишь, как осторожно подбирается заяц к молодым деревцам. Синей тенью крадется.
Лоси топчутся в сосняках. Волки с голодухи норовят в овчарник забраться или собак заманить в лес.
Впрочем, в подмосковных лесах все меньше звериных следов и больше следов от лыж. И все-таки если лыжню проложить в месте поглуше, лесной январь немало любопытного может сказать.
Лыжня
Два следа от лыж тянутся к дырке в заборе, спускаются к речке Цыганке. Десяток раз махнешь палками, и вот уже надо нагнуться, иначе шапка останется в колючей лапе у елки. А потом — или морозная радость от быстрого бега, или медленный ход с радостью маленьких, но нужных человеку открытий.
Не все знают, какой запах у осиновых дров.
Однажды услышав, как пахнет старое дерево, вы всю жизнь потом будете сравнивать все лучшие запахи, и всегда первое место останется за осиной. Может, это потому происходит, что запах дерева вызывает в памяти не зеркала парфюмерного магазина, а лесную поляну с кладками дров или печку с гудящим огнем… Запахи имеют удивительное свойство будить в памяти прошлое.
С утра в окно ветками стучится береза, как будто просится погреться у печки. Метель. Стог сена, темневший около дома, поглотила белая пелена. В невидимую щель пурга ухитрилась пробраться в сени. Сугроб снега в сенях. Гудит огонь в печке. Моя тень на бревенчатой стенке шевелится, как будто от ветра. Лесник чинит хомут. Лампу старик поставил на подоконник, чтобы лучше был виден огонь в нашем окне.
Через каждые полчаса старик ищет ногами похожие на калоши обрезки валенок, запахнув полы овчинного полушубка, бежит на крыльцо и бьет в кусок рельса. От этих ударяющих в сердце звуков тень на стене вздрагивает. Бом! Бом!.. «Не дай бог кто-нибудь потерялся в такую погоду», — говорит старик и прислоняет к печке замерзшие руки.
Гудит в трубе, бьет по стеклу замерзшая ветка. Старик чинит хомут, я сижу у печки с тетрадкой. Весь январь: днем работа, а к вечеру — на лыжи и в лес. Но сегодня какие там лыжи!..
Удивительно пахнут дрова. Недавно прочитал: «Все, умирая, смердит, только дерево, умирая, благоухает». Наверняка этот человек сидел вот так же у печки.
Лыжню мы проложили вдвоем.
Я шел после метели в гущину леса. Раза два становился, снимал шапку.
Из шапки, как из котелка на костре, валил пар. В самом непролазном снегу около вырубки повстречал парня. Я подумал: «Тоже хорош — по опушке и короче, и легче, нет, лезет в чащу». Поздоровались, он пошел в мою сторону, я — в его. Он по моей лыжне, я — по его. Ему стало легче идти. И мне стало легче идти. На другой день по следу от палок определил: парень вернулся в деревню. Шел небыстро, на ходу ел мандарины. Оранжевые корки далеко виднеются в березняке.
Лесные жители не прошли мимо этой диковины. По следам видно: мышь подбегала, дотронулась — не понравилось, еще какой-то зверь подбегал — не дотронулся даже, крестики птичьих следов — ворона унесла корку. Вот тут парень, видно, стоял, прислонившись спиной к березе. Может быть, любовался высоким пнем в огромной шапке из снега, может, задумался — на снегу прочерчено палкой: «Вера Д.».
У леса так же, как у людей, бывают дождливые и метельные будни. Бывают просто дни, а бывают праздники. Их много — кто сколько заметит. Я сегодня, пока чинил крепления у лыж, вспоминал: праздник Большого Разлива, праздник Черемухи, Первых Зеленых Листьев, праздник Июньского Цвета, Желтого Листопада. Сегодня в лесу праздник Инея.
После метели и потепления случился мороз. Черный лес за одну ночь стал белым. Лес застыл, как будто его волшебным словом остановили.
От скрипа лыж поднялась в кустах снегириная стая. Уселись красные птицы на яблони. Чудеса: и цветет яблоня кипенным цветом, и в этот же час висят на ней большие румяные яблоки. Человек, не видевший инея в лесу, не видел одного из самых красивых праздников на земле. Пьянеешь на таком празднике, фантазировать начинаешь. Мачты высоковольтной линии на лесной просеке мне кажутся сейчас стройными женщинами. Сережки в ушах. Застыли, держат друг друга за длинные белые косы…
Как же я не заметил, много раз проходил и не видел. Гнездо. В переплетениях высоковольтной мачты — гнездо величиной с тюбетейку. Снизу гнездо увито мягкой травой и папоротником.
В середине — «черепушка», набитая снегом. Как будто из жеваной бумаги вылеплен птичий дом.
Постучал пальцем, гудит, как барабан, черепушка. Привез леснику. «Дрозд», — сразу сказал старик. Объясняю: нашел на железном столбе.
Лесник подумал и закончил разговор так: «А кто может сказать: почему? Чудак, и все. Среди птиц тоже случаются чудаки».
После метели снег еще не осел. Лыжня глубокая. Встретился на лыжне с мышью. Повернул зверь и пошел наутек. Но далеко ль убежишь от великана на лыжах? Остановилась мышь, глядит: не отстаю — и снова во все лопатки. Как в туннеле, летит по лыжне. Скоро поняла мышь: лучше бы в сторону от меня. На задних лапках столбиком стала, карабкается. Нет, свалилась — слишком высокий обрыв. Опять наутек. Лыжня у меня длинная. Что, думаю, будет? Бежит и бежит мышь. Не выдержала наконец, ощетинилась, на дыбы стала. Стоим друг против друга.
Мышь полна решимости умереть или победить. И я отступил. Сделал палкой ход от лыжни…
Приехал на четыре дня внук лесника Володька. Днем я пишу, а Володька делает клетку для снегиря. Во дворе мы с Володькой насыпали кучу снега, утыкали снег репейником, посредине поставили подпертое колышком решето. Под решетом — конопляные семечки. От колышка в сени тянется нитка. Ждем снегирей… Снегири прилетели, на репейнике посидели, но к решету не идут…
Становимся на лыжи с Володькой — и в лес. Видели снегирей, свиристелей, на пустыре щеглов видели, видели, как белка головой вниз бегает по стволам сосен. А лесу, где проходила лыжня, для интереса названия дали. Такие названия: «Долина упавшего дерева», «Поляна четырех дней», «Лосиные переходы». Получилось так, как будто мы большое путешествие совершили и открыли новые земли. Весь вечер Володька сидел у лампы и на листе пожелтевших обоев рисовал карту леса.
Ну, конечно, попали на карту и наши названия.
Много раз видел, как мышкует лисица. Голову набок, прислушалась и прыг в сторону. Быстро-быстро заработала лапами, вот уже только красный хвост торчит из-под снега. Облизнулась и опять торчком держит черные уши.
С удивлением вчера увидел: лисий след на лыжне. Долго бежала. Сегодня опять свежий след. А вот и решение загадки — ямки по сторонам. По рыхлому снегу бежать неудобно.
Лисица тихонько бежит по твердой лыжне и слушает. Вот видно: прыгнула в сторону, оставила ямку и опять на лыжню. Еще одна ямка. Вот ямка с каплями крови, значит, не зря старалась. И опять цепочка следов на лыжне.
Вечер. Все затоплено синевой. Неуловимые приметы рождают чувство: скоро зима пройдет перевал. В березняке редкие высокие ели похожи на солдат, идущих в дыму в атаку. Мороз, однако, такой, что чувствуешь его запах, если глубоко вдохнуть через ноздри. А молодой снег пахнет арбузом.
В «Долине упавшего дерева» большая птица поднялась с шумом почти из-под лыжи. Я отпрянул и завалился в снег, не успев разглядеть птицу. Но определить было нетрудно — зеленый дятел. Он без ошибки распознал муравейник в похожем на сахарную голову бугорке. Разгреб снег, проделал в глубину ход и учинил разбой в муравейнике. И так, видно, дятлу было тепло и сытно, что не услышал он скрипа лыж. Случись лисица на моем месте, дятлу не сдобровать бы.
А что если дятел вернется… Делаю круг по лесу.
Выхожу опять на лыжню и теперь уже тихо-тихо подбираюсь к разрытому муравейнику. Падаю с шапкой в руке. Что-то большое под шапкой колотится. Осторожно руку под шапку… Он!
Больно ущипнул палец. Но куда податься, он в руке у меня. Сердце колотится в зеленых взъерошенных перьях. Подержал, пожалел, что Володька уехал, и разжал пальцы. Фр-р-р!.. — скрылся под елками.
Опять дятел… На середине лыжной дороги стоит толстенная, выросшая на открытом месте осина. Возле нее после бега удобно постоять, прислонившись к стволу спиною. Почему, думаю, прямо от корня осины растут молодые сосенки? Все имеет причину и объяснение. Маленький пестрый дятел облюбовал осину для своей «кузницы». Таскает сосновые шишки, запихнет в расщелину на стволе и пошел молотить.
Конечно, не каждое семечко успевает схватить длинным своим языком, кое-что падает и на землю. Видно, молотит уже не один год — сосенки под осиной зима уже не может укрыть с головою.
Долго наблюдал куропаток. Серые птицы без страха бегали по проезжей дороге, перебирали лапками клочья рыжей соломы. Потом пешим ходом птицы пошли в кусты на ночлег.
Они не шли, а как бы плыли, по грудь утопая в рыхлом снегу. После них оставались глубокие борозды. Я уже хотел пожелать куропаткам спокойной ночи, как вдруг вся стая с шумом поднялась над кустами. Кто-то их напугал… Ни за что не увидел бы белого зверя, если бы не три черные точки — два глаза и нос. Три точки спрятались в норку, но сейчас же явились снова. Я не шевелюсь и, видимо, поэтому представляю для зверя загадку. Наверное, первую зиму встречает ласка в лесу. Под лыжей у меня скрипнуло. Ласка спряталась, но любопытство сильнее страха.
Опять появились черные точки глаз. Любопытство — главный учитель в лесу. Больше знать будешь — легче врагов избежишь. Но и учеба штука опасная. Все-таки не прячутся черные точки. Важно ласке узнать: надо меня бояться или не надо? А человек почему стоит, мерзнет, не шевелится? Тоже любопытство. Человеку все важно знать, все понимать важно.
Прямо на лыжне, прислонившись к дереву, делаю в книжке заметки. Любопытная штука — листать эти книжки спустя какое-то время.
Летом, например, или зимой в городе после работы. Два-три написанных слова способны многое воскресить в памяти. Я не хотел бы забыть январскую лесную лыжню, сидение у печи с бумагами, матрац, набитый дубовыми листьями, запах осиновых дров, лампу на окне лесника… Обидно, что часто ленишься и неаккуратно ведешь записи. А память не все способна хранить.
Фото автора.
Речь идет о сыне и матери. Сына зовут Вальдемар Шилке. Живет он в городе Наумбурге Германской Демократической Республики. Ему двадцать шесть лет, если верить документу, отысканному в архиве. Двадцать лет живет он в Германии. Рос в приюте, получил потом профессию слесаря, работает сейчас на заводе. Человек ничего не знал о своем прошлом. Ему сказали: родители погибли во время войны. Много людей осталось без родителей после войны, Вальдемар примирился с судьбой. У него много хороших друзей в ГДР. Но, взрослея, человек все чаще думал о прошлом — кто он? откуда? может быть, живы родители?
После долгих запросов из архива пришел документ, удостоверяющий личность четырехлетнего мальчика Вальдемара Шилке. На документе стояла дата: 5 февраля 1944 года. Это было время, когда фашисты увозили детей в Германию: русских, украинцев, белорусов. В документе с фашистской печатью значилось: Шилке, родился в Киеве, примерный год рождения — 1939-й. Так Вальдемар узнал страничку своего прошлого, узнал, что родина его — Советский Союз. Может быть, где-то там живут его мать и отец? Вальдемар стал искать помощи. Наш берлинский корреспондент Сергей Тосунян побывал в городе Наумбурге. 27 декабря «Комсомольская правда» подробно рассказала о встрече с Вальдемаром Шилке.
Вальдемар не уверен, что Шилке — его настоящая фамилия: фашисты меняли и фамилии, и имена детей, которых увозили в Германию. Он не помнит матери и отца. Память вообще мало что сохранила.
«В Дрогобыче, на пересыльном пункте, заболел воспалением среднего уха. Остался шрам…»
«Возможно, родился в Киеве, но припоминаю лишь деревенский домик на берегу широкой реки. Мать брала меня с собой, когда ходила стирать белье. Рядом с нашим домом стояла мельница. В нее попала бомба, и она загорелась. Я это хорошо помню. Сбежались люди, стали цепочкой и передавали друг другу ведра с водою. С нами жила еще и бабушка. Очень смутно припоминаю лицо матери. Она была черноволосая, красивая. Потом мы куда-то ехали на фургоне, запряженном лошадьми, потом поездом. На какой-то остановке нас высадили.
Люди в военной форме отбирали детей у родителей. Взрослые становились в одну сторону, малыши — в другую. Вот, пожалуй, и все».
В газете вместе с этим воспоминанием напечатаны фотографии мальчика четырех лет и взрослого Вальдемара. Не очень много данных, чтобы начинать поиски, но мы надеялись на отзывчивость и внимательность наших людей.
Стали ждать писем.
За две недели в редакцию пришли десятки писем из разных мест: из Киева, Вильнюса, Гомельской области, из-под Курска. Среди них было двадцать писем от матерей. Их нельзя читать без волнения. В каждом письме надежда, почти уверенность: мой сын! Но у человека только одна мать. Только одно письмо из двадцати могло принадлежать матери Вальдемара…
Мы тщательно изучили письма и остановили внимание на одном. Его написала Куликова Ирина Ивановна, живущая в Лесогорске Иркутской области.
* * *
Я вылетел в Иркутскую область. После самолета — сутки поездом. Станция Сосновые Родники. Три сотни шагов через речку Чуна, и тропинка выбегает на крайнюю улицу Лесогорска. Столбы морозного дыма над деревянными домиками. Дымят трубы лесного завода, пахнет распиленным деревом. Городку меньше десяти лет. Городок ловит идущую по Чуне таежную древесину, пилит ее и отправляет на запад составы пахучих смолистых брусьев и досок. Семь тысяч жителей в городке. Клуб. Строится пятиэтажная кирпичная школа. Отсюда до Москвы — пять тысяч верст.
Московские газеты приходят сюда на третий день. Раз в сутки мимо городка проходит поезд из Красноярска с прицепным московским вагоном…
Дом с номером 28. Корреспондента из Москвы ждали.
— Здравствуйте, Ирина Ивановна…
Женщина привстает от подушек, хочет что-то сказать и не может. От волнения губы шевелятся беззвучно, потом крик:
— Ой, помогите, помогите скорей увидеть! Хочу сына увидеть!
Соседка подносит пузырек с лекарствами, растерянно стоит у постели муж Ирины Ивановны. На табуретке зачитанная газета. Уже две недели женщина не отводит глаз от портрета мальчишки. Под Новый год женщина пошла в магазин, и там соседка показала газету.
— Я как глянула, так ноги держать перестали. Спасибо, люди добрые на руки подхватили… Ну что вы, как же я могу ошибиться. Он! Это мой Витя, Витей его звали.
Я обязан был сказать ей о двадцати других письмах. Прочел три из них, где матери так же уверенно называли мальчонку сыном. Она спокойно слушала, спокойно сказала:
— Нет, это мой!
Я не мог ни возражать, ни утверждать что-либо. Я попросил Ирину Ивановну возможно подробней рассказать все, что она помнит о сыне.
Трудным для матери было это воспоминание. Два раза соседка капала в ложку из пузырька. Я спрашивал: может быть, отложить разговор?
— Нет-нет, записывайте все подробно. Уверена: он обязательно что-нибудь вспомнит…
К памяти Вальдемара Шилке обращен этот рассказ. Только он один, прочитав его, может сказать: да или нет. В рассказе матери все совпадает с воспоминаниями Вальдемара. Но мы не можем пока поздравить людей, ошибка принесла бы новую горечь.
Вот он, рассказ матери.
«Фамилия была у нас Левченко. Мужа звали Николай Павлович. Жили небогато, но в доме всегда была радость. Было у нас двое детей: девочка Шура, 1930 года рождения, и мальчик Витя — 1937 года. Жила с нами бабушка, мать моего мужа. Дом стоял на самом краю Киева.
Крытый черепицей дом, обшитый в елочку мелкими досками от ящиков, купленных в магазине. Под окнами — палисадник с крыжовником и тремя яблонями. Справа от дома стоял дощатый сарай. Прямо с порога был виден Днепр.
Почти от всех домов и от нашего дома к реке тянулись деревянные кладки. Кладки стояли на сваях. Во время дождей под кладками собиралась вода. Там плескались гуси и утки. У нас в хозяйстве были индейки и гуси. Я часто брала сына за руку, и мы гнали гусей к реке. По кладкам к реке ходили купаться и полоскать белье.
Я почти всегда водила сына с собой. Он садился на круглый помост и болтал в воде ножками.
Вечерами, когда отец приходил с работы (он был слесарем в мастерских на Днепре), мы шли купаться. Я плавать не умела и сидела на помосте, отец брал Витю на руки и шел в воду. По реке ходили пароходы. Отец однажды сказал: «Слышишь, как гудит?.. Надо изучать всякие гудки».
Витя был любимцем у бабушки. Бабушка ходила в черном платочке, волосы у нее были седые. Бабушка всегда носила вышитый фартук — черный по будням, белый по праздникам. Она почти не расставалась с внуками. Четырехлетнего Витю она клала с собой спать. Мы с мужем спали в другой комнате, там на окнах всегда было много цветов. Игрушек в доме было немного. Но отец купил Вите большого коня на колесах. Конь белый, грива черная, седло красное. Из камыша, помню, отец сделал свисток. Мальчик с удовольствием свистел в него. С сестренкой (она перед войной ходила в третий класс) Витя не ладил, все норовил укусить. Бабушка грозила ему: «Зубы молотком выбивать буду».
Мальчика я родила семимесячным. Мы все думали, что не выживет. Два года он не ходил, не начинал говорить. В обоих ушах у него были нарывы, и на голове были нарывы. Ходили по врачам, но вылечила его бабушка своими средствами. Ему было три года, но все давали менее двух. В то лето, когда началась война, ему было три с половиной. Теперь он был уже шустрым. Начал хорошо говорить. Правда, продолжало болеть левое ухо.
23 августа 1941 года отец уходил на фронт. Мы все пошли провожать его на вокзал. Через весь город шли пешком. Отец посадил Витю на плечи. Бабушка нарвала цветов, и мальчик всю дорогу держал букет. На вокзале собралось много людей, играла гармошка, но лица были заплаканные. Мы отошли в сторону. Отец был без фуражки. Ветер шевелил светлр-русые волосы.
Витюша в газете очень похож на отца. Я тогда на вокзале по-бабьи заплакала. Отец сказал: «Не плачь. Я иду на войну, чтобы вам лучше жилось».
Погладил Витюшку по голове: «Сохранишь ребятишек — будет тебе большое счастье».
* * *
Витя спросил: «Папа, а ты скоро приедешь?»
— «Скоро, скоро».
Отец ушел в вагон, высунулся в окошко, протянул руки к сыну, подал цветы. Поезд пошел, и больше мы отца не увидели.
Витя тосковал по отцу. Плакал и звал: «Пойдем на вокзал». Немец в это время бомбил Киев. Бомба попала в старую деревянную мельницу, стоявшую недалеко от нашего дома. Мы все пытались тушить пожар, стояли цепочкой и передавали друг другу ведра с водой. Но мельница сгорела дотла. Витя с бабушкой находились тут же рядом. Домой возвращались втроем. Мы с Витей за одну дужку несли пустое ведро.
Через три дня после этого (примерно 26–27 сентября) Витя особенно разревелся: «Пошли на вокзал!» Свекровь упрекнула меня: «Ну что не сводишь парня, своди, пусть успокоится». Мы вышли из дому. Гудели самолеты, что-то горело в городе. Шагов сто прошли мы с Витей, не больше, когда сзади что-то рвануло.
Я оглянулась и закричала, упала на землю. Нашего дома не было. Прямо в него попала бомба. Над ямой стояла пыль и горели обломки. А в доме остались бабушка и дочка Шура… Я, помню, рвала от горя траву зубами и пальцами. Витя тряс за плечи и спрашивал: «Мама, мама, что ты?..» Я отползла к забору и не помню сколько времени лежала. Не решилась даже подойти к дому. Позже узнала: погибли и девочка, и свекровь, и даже собака Цокан. Большая серая была собака. Витя любил играть с Цоканом.
Собака, бывало, положит ему на плечи лапы, и он гладит ее.
Нас подобрал человек на подводе. Спросил:
— Куда надо?
— На вокзал.
Помню черную худую лошадь. Кроме нас, на подводе сидели две женщины и парнишка. Сзади повозка была покрыта брезентом. На вокзале была сутолока, женщины метались с детьми. Где-то недалеко рвались бомбы. Все спешили сесть на какой-нибудь поезд. Мы искали поезд на Белую Церковь. Там жили родственники. Нашли. Но поезд был переполнен, и нас не хотели пускать. Какой-то мужчина протянул из тамбура руку. Витя вцепился в нее, и мы оказались в вагоне. Было это часа в три дня. Поезд не очень далеко от города отошел, когда его настигли фашистские самолеты.
Задние вагоны разбило в щепки. Люди кричали и плакали. Откуда-то появились военные: «Выходите!»
Из вагона вышли матери с ребятишками. Немолодой военный достал бумагу: «Есть указание всех детей старше грудного возраста эвакуировать в тыл, в Сибирь». Мы зашумели: «Эвакуировать — так всех. С ребятишками вместе!»
Я прижала к груди Витюшку. Все молчали. И военные, и матери. Потом военный стал нас уговаривать.
Взрослых становили в одну сторону, малышей — в другую. Витюшку взяли у меня последним. Он ухватился ручонками и не хотел уходить. Из традцати ребят разного возраста он был самым маленьким. Он упал и стал колотить ножками. Я уже ничего не видела от слез…
Некуда было идти, и я пошла пешком опять на вокзал. Я, как слепая, ощупывала вагоны руками и спрашивала: «Это не ребятишки?»
Какой-то человек сказал: «Этот поезд с детьми».
Поезд отправился, и недалеко от станции почти на наших глазах на него обрушились самолеты.
Со мной что-то случилось. Я упала на рельсы и закрыла лицо руками. Я не хотела ничего видеть, не хотела жить.
Потом все утихло. Пахло пожарами. Я побрела к дому и легла около углей вниз лицом.
Не знаю, сколько времени пролежала. Я была беспомощна и слаба. Лицо разбито, одной рукой не владела… С товарными поездами уже по снегу уезжала с Украины. Не замечала, что одна нога у меня обута, другая босая. Какая-то женщина вынула из чемодана шаль и обмотала мне ногу. Опять поезд настигли бомбы. Я очнулась у добрых людей на маленьком полустанке, меня кормили из ложечки, пока поправилась. И опять на разных поездах — в Сибирь.
Не помню, сколько детских домов обошла, ходила оборванная, спрашивала о сыне, а сына не было. И я решила, что он погиб в том самом поезде. Не было ни дома, ни хлеба, никаких бумаг. Но нашлись добрые люди, паспорт охлопотали, нашли работу. Определилась я сторожем, охранять склад в Юрге, недалеко от Новосибирска. Потом работала на строительном комбинате. Попала под обвал цемента, получила контузию и инвалидность. В 1946 году вышла снова замуж, потому что уже не могла жить одна. Три года как переехала сюда, в Лесогорск. Муж работает мастером на железной дороге, я по хозяйству. Свалилась, когда увидела эту газету. Сердце… Вот он! Ну как же я могу не узнать. Это мой Витя. Хочу увидеть, помогите увидеть…»
* * *
Жизнь не стоит на месте. Сровнялись с землей окопы. Вряд ли уже найдешь разрушенные и опаленные войной дома. Люди много успели сделать за двадцать лет. Выросло поколение, для которого война — это только воспоминание старших. Но почти в каждом доме у нас есть человек, который видел войну, который помнит войну. До сих пор страна ищет и находит своих героев. До сих пор люди не простили предательства и преступлений. До сих пор ищут друг друга разлученные войною брат и сестра, матери сыновей ищут, сыновья ищут дорогу к отцовскому дому. Не все находят. Но память и сердце не перестали надеяться. Случается, люди находят друг друга. Очень хочется, чтобы так же было и в этот раз. Родина шлет привет тебе, Вальдемар Шилке. Люди надеются увидеть тебя счастливым.
Фото автора. Лесогорск — Москва.
РЕПОРТАЖ С ПЕРЕДНЕГО КРАЯ
Человек, утопая в снегу, нес воду. Остановился перекинуться словом — через пять минут вода в ведрах замерзла. Бери и кати ведро боком. Человек сказал: «Минус пятьдесят два» — и пригласил в деревянный домик погреться.
Присели около печки, похожей на большой чемодан. В сваренном из железных листов чемодане гудело, чемодан светился малиновым светом. Рыжий парень в одних трусах читал у печки «Грамматику русского языка».
— Ташкент…
— Ташкент, — весело отозвался парень. — Засыпаешь — Ташкент. Просыпаешься — Колыма.
В умывальнике утром — лед. На печке — иней. Один выход — три одеяла, если ленишься ночью дров подложить. В минус пятьдесят не работаем — металл не любит мороза. Ломается…
Этот разговор случился неделю назад в бревенчатом срубе в самой-самой Сибири — на дороге между Братском и Невоном. Не ищите на карте дорогу. В этих краях дорог нет. Около редких селений по Ангаре случается санный след, летом по Ангаре может пройти пароход. И все. Только пешего пускает тайга. Только охотники оставляли следы. И вот дорога. Я видел ее с самолета. Седой и плотный лес без полянок, без просек, даже речки скрыты от глаза. И вдруг как будто по голове новобранца прошлись машинкой для стрижки. Ровная белая полоса. На белом — красные маки костров.
Я ехал по дороге на попутном грузовике. Двести пятьдесят километров. Сто восемьдесят ручьев и речек, замерзшие болота, спуски, подъемы, кусающая за язык тряска и — как станции — костры на дороге. Люди, автомобили и тракторы у костров. Дорога только-только рождается. Но уже кончилось время, когда только лесорубы с пилой и тракторы-тягачи шли по тайге. Автомобили идут. Везут для мостов бетонные плиты, везут щебень, мешки продуктов для таежной столовой.
Тайга стоит равнодушная, молчаливая, как большое государство, гордо примирившееся с потерей полоски земли. Полоска отдана не без боя. Сражение шло много месяцев. Стоит запорошенный снегом надорвавшийся трактор, торчат обрывки тросов, масляные пятна аварий на примятом снегу. У таежного государства тоже потери.
Уступившие землю деревья лежат рядом с дорогой. Их не видно под снегом. Можно лишь догадаться по белым холмам: нелегко было свалить великанов. Но что для тайги полоска земли в шестьдесят метров! Молчалива и равнодушна тайга. Ни звука. Ни ветра. Ни следа уже в двух шагах от края дороги. Но уступивший однажды обречен отступать. Людям тяжело досталась именно эта полоска земли. Но теперь таежному государству придется платить постоянную дань.
Ярко горят костры победителей на дороге…
От тряски клонит ко сну. Минутами забываешь, что машина идет по местам нехоженым, неезженым, невиданным и непуганым. Сейчас из-за той вон коряги, на повороте, вполне может выйти медведь-шатун, разбуженный ревом автомобиля. Недавно бульдозерист Беляев Григорий почти рядом с дорогой увидел берлогу. Прямо на бульдозере и подъехал с ружьем… На бульдозер и погрузил тушу. Тайга платит дань победителям…
Машины везут и везут: бетонные плиты, щебень, мешки и ящики с продовольствием.
Две с половиной тысячи ребят воюют с тайгою. С одним из них я уже пять часов сижу рядом. Шофера зовут Антимиров Алеша. Лицо у парня черное от копоти и бессонницы и оттого, что родом он ставропольский — не то цыган, не то казак с примесью кавказских кровей.
— Прошлым летом плюнул: да ну их к черту, эти морозы, этот лес, эту стройку. Домой! Женюсь и все такое..
— И что же?..
Машина одолевает бугор. Алеша, закусив губу, глядит в открытую дверцу на заднее колесо.
Когда выбираемся на бугор, лезет в карман за булкой. Молча жует. Остановился, хватил снегу ладонью.
— Ничего, часа через два — горячие щи, яичница и все такое…
— Ну а женитьба, дом, спокойная жизнь?..
— Не знаю… Не нашел еще объяснения, почему это опять потянуло к медведям, к морозам, к этой дороге. Вот ведь трясет… Не нашел еще объяснения…
Об этом же был разговор в домике, где стоит печка, похожая на чемодан. Большая половина из всех, кто сейчас на дороге, строили Братскую ГЭС. Двести пятьдесят километров через тайгу — это дорога на новую стройку, столь же большую, как Братская, Усть-Илим. Об этой стройке уже сложена песня. Тысяча машин в день будет идти по дороге. Братск по этой дороге отдаст Усть-Илиму свой опыт, своих мастеров, свои машины. А пока дорога строит дорогу. Работа — труднее вряд ли придумать. И все же едут сюда. Работают на морозе, по пояс в снегу.
Живут в низеньких срубах. Часто объяснить не могут, почему нравится эта жизнь на дороге. Потому, наверно, что дороги двигают жизнь.
В науке дороги. Стройки. Просто дороги по местам необжитым. Человек на дороге чувствует себя вперед идущим, яснее видит пройденный путь, чувствует себя победителем. Дороги не дают жизни остановиться, не дают жизни закиснуть…
Двести пятьдесят километров новой дороги. Когда уезжали из Братска, было двадцать пять градусов. Для Сибири это почти не мороз — модники Братска ходили без шапок.
— Заметьте, — сказал Алеша, — десять километров дороги — на градус ниже мороз. В Невоне будет под пятьдесят.
В Невоне было пятьдесят два. Над поселком столбами стояли тысячи синих дымков. Это очень много — пятьдесят два. Я помню: в Братске, когда начинали, тоже бывало пятьдесят два. Теперь не бывает.
— Почему теперь не бывает?
— Море, — сказал Алеша. — Море перед плотиной. От него смягчение климата. Ну и потом, говорят, вообще, если много людей — климат смягчается. Дым из труб, машины и все такое.
Смягчение происходит…
Наверно, Алеша преувеличил. Но в Братске в самом деле зимы уже не такие, как прежде, когда забивали первые колья. Значит, и в Невоне, на Усть-Илимской надо ждать потепления…
Фото автора.
НА СОИСКАНИЕ ЛЕНИНСКОЙ ПРЕМИИ
Среди радостей, отпущенных на земле чело- песню. Часто и самая песня рождает дружбу, веку, одна из самых больших: спеть с другом сближает совсем незнакомых до этого. Всегда удивляешься магической силе песни, пробуждающей в людях родственные чувства и мысли.
Четыре года назад из степного совхоза я спешил ночью к аэродрому. Я вез в редакцию добытые вдалеке фотографии, шофер попутного грузовика вез пшеницу на элеватор. Наверно, общее чувство заботы, звездная ночь, дорога в степи, степные запахи разбудили эту песню.
А может, наоборот — песня заставила почувствовать родственные заботы, помогла запомнить дорогу, звезды и тепло сидящего рядом с тобой человека. Запел шофер без слов, вполголоса:
А потом пели в два голоса, и оба чувствовали радость от песни, от того, что сон прогнала, от того, что с добрым делом спешили к людям…
У песен разные судьбы. Можно назвать десяток песен, как бабочки, живших «только одно лето». Но мы знаем песни, которые живут с нами не год и не два, и всякий раз молодая радость поднимается в тебе, когда слышишь такую песню. Прошлой зимой в Сиднее я совсем неожиданно встретился с песней.
Центральная улица богатого города. Десять ступенек вниз, в подвальную часть большого серого дома. Вывеска: «Русский клуб». В Сиднее живет много русских, занесенных сюда разными ветрами.
Кто бывал за границей, знает, как велика тоска у людей о потерянной Родине. Люди тянутся друг к другу, чтобы поделиться одолевающим душу чувством, чтобы родной язык не забыть. В Сиднее два русских клуба. В одном до сих пор можно увидеть стариков в мундирах николаевской армии, услышать «ваше превосходительство». В другом клубе я увидел подшивку «Правды», «Известий», «Огонька», «Комсомольской правды». На стенах висели портреты Ленина, космонавтов, наших писателей и артистов. В клубе два раза в неделю бывают советские фильмы. В этот клуб нас пригласили, как только мы вышли из самолета. Был дружеский разговор за столом. Было много расспросов. А потом песни.
О Стеньке Разине. И эта… Невозможно забыть: сотня людей с другой сотней еще с утра незнакомых людей поют стоя:
Трудно узнать человека даже при длинной беседе, а песня сразу и много сказала. Людям, живущим от Родины вдалеке, дороги заботы ее, победы ее и надежды. Я записал тогда в путевой книжке: «Обязательно написать. Песни Пахмутовой». С радостью вернулся теперь к этой заметке и по хорошему поводу: песни Александры Пахмутовой выдвинуты на соискание высокой награды — Ленинской премии.
Что такое признание? Вчера в разговоре о композиторе узнал: в новом фильме Чухрая главный герой — до смерти не постаревший душою старик — любит песню. Молодые ребята на последних проводах старика поют его любимую песню. Какая же песня нравилась человеку? «Песня о тревожной молодости», наша молодежная песня, та самая, о которой идет разговор. Завидная судьба. Родившись в фильме, песня пережила фильм, поселилась у людей под крышами, у костров, на дорогах, на стройках и в новый фильм приходит народной песней.
Уже за одну эту песню, ставшую душой поколения, Пахмутова заслужила наше признание.
Но давайте вспомним сегодня лучшие песни последних лет. Из них многие написаны Пахмутовой. «Геологи», «Куба, любовь моя», «Главное, ребята, сердцем не стареть!», «Надо мечтать», «Слава вперед смотрящему», «Старый клен», «Хорошие девчата». Сколько хороших песен! И они далеко не все уместились в списке.
Яркие, светлые, непохожие друг на друга. Вот только что по радио пели «Хорошие девчата». Честное слово, видишь этих задорных девчонок и живешь их радостью, слушая песню.
«Когда слушаешь — ну прямо для тебя сочинили» — это строка из письма композитору.
Другая строчка: «Песни ваши очень нужны в тайге. Спасибо. Геолог Тимофей Семененко».
Надпись на дарственных снимках с Братской электростанции: «Наша стройка будет долго жить в ваших песнях. А ваши песни будут жить в гудении проводов и в шуме воды на плотине».
И еще письмо из Сибири:
Это уже отклик в стихах. И еще необычная просьба: «Какого размера у вас обувка? Хотим прислать узорчатые ненецкие сапожки. Если не ответите, пришлем сразу всех размеров. Хотим, чтобы приехали в наши края»…
Я порядочно ездил и видел края, где песни Пахмутовой больше всего нужны, видел ребят, мысли и душевный строй которых композитором очень верно угадан. Песни Пахмутовой помогают молодежи вперед идти, вперед смотреть, мечтать и радоваться жизни. Оттого популярность у песен и такой щедрый голос признания.
Передо мной лежат ветка ангарской сосны и записка в шести словах: «Аля! Любим. Поем. Помним. Приезжайте еще». Это приглашение с Ангары. Помните песню «Письмо на Усть-Илим»? Теперь — с Усть-Илима письмо в Москву. Письмо со стройки, которая начинается на Ангаре. Я видел, как десять парней и девушек, навалившись на стол, писали эту записку, как бегали сломить морозную зеленую ветку. Это послание — не только благодарность за песни, но и память о встрече.
Два года назад по Ангаре маленький катер тянул баржу. На барже не было обычного груза для стройки. На барже стояло старенькое пианино. Светловолосая, невысокого роста женщина то, ухватившись за поручни, глядела на каменистые берега Ангары, то садилась за пианино. На остановках к барже собирались люди в накомарниках, в болотных сапогах, с топорами, электропилами. Первый раз Ангара слышала песни в этих местах. Пели разом и композитор, и те, кто сидел на берегу. Не расходились, если даже накрапывал дождь, только над пианино быстро сооружался навес из брезента.
Аля Пахмутова по комсомольской путевке ехала на передний край, где жил и работал главный герой ее песен. Аля везла песни людям в подарок и ехала за новыми песнями. И мы услышали эти песни. Они появлялись сразу же после сибирских поездок. «Главное, ребята, сердцем не стареть!», «Девчонки танцуют на палубе», «ЛЭП-500», «Падунские пороги». Прямо в Сибири родилась «Куба, любовь моя»…
Последний якорь баржа бросила в Усть-Илимске. Тут сейчас проходит передний край ангарского наступления. В бревенчатом заиндевелом клубе стоит пианино с баржи. Отсюда в Москву меня и просили отвезти сибирскую ветку с приветом: «Любим. Поем…». Ребята справедливо зачислили песенницу Пахмутову в свою шеренгу вперед идущих, вперед смотрящих. Песни Пахмутовой помогают нашему поколению работать, прокладывать новые дороги и тропы, любить жизнь, радоваться жизни.
В моей книжке есть запись, сделанная уже не в Сибири, а в Молдавии. Вот что сказал о песне техник Стефан Ковельский: «Человеку много надо от жизни. Если же говорить о малом, то человеку необходимы хлеб, работа и песня. Без этого человек просто не может жить».
Любопытно, что со Стефаном Ковельским мы познакомились, слушая в гостинице вечером «Тревожную молодость»…
Хлеб и песня. Два этих слова, рядом поставленные, точно определяют место художника в жизни. Александра Пахмутова нашла это место. Пожелаем ей высокой награды и новых песен для нас.
Фото из архива РИА «Новости».
Замечали? Уже пахнет весной. Едва уловимые приметы рождают чувство близкой весны. За два зимних месяца глаза привыкли к монотонности снега, к угрюмому небу, и вдруг — голубые окна с молочно-золотистой порошей, со снегом, рожденным не в тучах, а в этой голубизне. Дунешь на шапку — морозный снег разлетается, как белый пух одуванчиков. Снег в феврале обретает краски. Приглядитесь в солнечный день: то золотисто-розовый, то голубой, то густо-синий в тенях, звездами переливается. А в лунную ночь плывет над снегами опаловый свет. Как будто лунный камень, вынутый у женщины из серьги, вырос до сказочной величины, и ты на лыжах идешь внутри этого камня.
В городе вот-вот начнут продавать мимозы. На крышах в солнечный день — замечаешь — вырастают штыки сосулек. На работу утром уже по свету идешь, а вечером синева в окнах появляется все позже и позже. Это все отголоски весеннего наступления, которое уже началось где-то. На Кавказе цветут фиалки, уже прорастают на пашнях в Средней Азии семена февральских посевов. Миндаль зацветает в Туркмении. Птичьи стаи заволновались на зимовках в Иране, в Египте, на Каспии. Уже берут курс на север грачи. Грачи летят не спеша, с той же скоростью, что и весна идет по земле, поэтому издавна во всех местах считать принято: грачи прилетели — пришла весна. Но грачам еще далек путь в Подмосковье.
Февраль все-таки зимний месяц. Еще и морозы крепки, а главное — отсыревшие ветры приносят метели. Метель за метелью со свистом в трубе, с глубокими передувами на дорогах. А иной раз совсем хоронит февраль дорогу под снегом. Только по вешкам или телеграфным столбам определяется путник. Но чуть утихла метель, чуть зазевался мороз-являются новые приметы весны.
Курица напилась у порога деревенской избы. Громким кудахтаньем курица оповестила мир о первом в этом году яйце.
На кордоне у лесника появился теленок. Его принесли прямо в избу обсохнуть.
В ящике на окошке лук зеленеет. В бутылку поставлена веточка вербы. Сам лесник потрошит над тазом плотву. Без большого труда досталась леснику февральская рыба. Замор на лесном озере. Под снегом и толстым льдом нечем рыбе дышать. Пробил лесник лунку и прямо «начерпал» плотвы на ужин.
А теперь заглянем в февральский лес.
У клестов появились птенцы. Очнулись белки после дремоты. У волков свадьбы. Разбредется волчья стая. Матерый волк потерял в драке с противником клочья шерсти, зато победителем ходит теперь с волчицей. Свадьбы и у лисиц. Быстрый бег, фигурные танцы и драки у рыжих лисов. В лесу только сильный имеет право на продолжение рода. Надо показать эту силу. Даже зайцы собираются группами на полянах, соревнуются в беге, дерутся. Разбежится косой, норовит прыгнуть через соперника, ударить его сильными задними лапами. Победителя ждет в стороне зайчиха.
Лесные звериные игрища редко доступны нашему глазу. Только следы расскажут, как оживает лес, чуть только солнце пообещает весну. Но предвесенние звуки может каждый услышать. Остановитесь на лыжах, снимите на полминуты шапку, прислушайтесь… Очень робкие, тихие, как будто спросонья песни.
Певцов в феврале немного: синицы, чечетки, поползни. Ворон и дятел вдруг подают голос. Ворон — брачною песней. Дятел выбирает по-звонче, повыше сосновый сук: «Тр-р-р-р…»
Это не добыча хлеба насущного. Это песня, какой в январе, например, не услышишь. Дятел с высоты дерева как будто дальше других увидел и бьет в барабаны: не спите — зима отступает!!! И все-таки февраль — суровое время в лесу.
Подходят к концу запасы еды. Все труднее добывать пропитание тем, кого ноги кормят.
Глубокий снег спрятал все, что можно добыть трудной ходьбой. Кое-кто из лесных жителей не выдержал, тянется поближе к дорогам, к жилью человека. И человек приходит на помощь и терпящим бедствие.
Большие снега
Идет снег. Медленный, как будто воздух стал гуще, и белые хлопья никак не могут опуститься на землю.
Медленно идет лошадь.
— Но-о! — подгоняет Сашка без уверенности, что лошадь прибавит шагу. И лошадь шагу не прибавляет. Мы тихо идем за санями. На санях два мешка мелкой картошки, два мешка кукурузных початков и пять овсяных снопов.
— Но, центрифуга! Совсем уснул…
Лошадь не прибавляет шагу. Под санями слышны то тягучие скрипичные звуки, то как будто виолончель протяжно вздыхает, то слышен просто шорох смятого снега.
— Не сумлевайтесь, груз не тяжелый. Вот только быстро не может.
Лошадь Сашке обязана жизнью. Ее списали зверью на корм. А Сашке почему-то стало жалко старого мерина, и вот так ездят они через день вдвоем в глубину леса — развозят корма кабанам, подрубают лосям осинник.
— Но, умер! Умер совсем! Придется тебя поменять, — пугает мерина Сашка. — Вот приеду, подам директору докладную: так, мол, и так, другого коня желаю…
Лошадь, видно, привыкла уже к ворчанию — шагу не прибавляет. В нужных местах становится. Сашка разглядывает глубокие ямы лосиных набродов, берет топор и, натянув на концы голенищ остатки капроновых женских чулок («чтоб, значит, снега не черпать»), идет подрубать осинник… Потом мы едем все дальше и дальше, в глубь леса, где держатся кабаны.
Мерин явно из графика выбивается. Сашка становится на санях во весь рост, крутит над головою вожжами.
— Но, но, пошел! Перехожу на прием… — Сашка недавно с армейской службы и рад случаю ввернуть словечко, подхваченное у радистов. — Ну вот, опять ползешь, придется тебя менять…
Но лошадь уже давно знает добрый Сашкин характер и не торопится. Да и трудно спешить — снегу теперь по самое брюхо…
Конечное место. Поляна в плену у толстых сторожевых сосен. На середине поляны Сашка рассыпает картошку и кукурузу, кладет снопы.
Потом мы вдвоем тянем на деревянный полок у сосны тяжелый тулуп и мою сумку с фотографической техникой. Сашка находит в тулупе мою руку и, моргнув глазами: «Ни пуха и ни пера», спускается по шаткой лестнице, садится в сани. Минут пять я слышу добродушную Сашкину ругань, а потом над лесом как будто опрокинули холодный стеклянный колпак — ни звука. Птицы, невнятно свистевшие днем, устроились ночевать. На уровне моих глаз, в пазухе гнилого сучка, примостилась синица, вобрала голову в перья и закрыла глаза. Таким и будет ее ночлег…
Сашка приедет за мною в половине девятого. До этого часа, если мне повезет, увижу, как ходит по зимнему лесу кабанье стадо. Много раз кабанов видел, но съемка не удавалась — мелькнут в сумерках, опомниться не успеешь.
А тут могут прийти прямо к нацеленным аппаратам. Главное — не шелохнуться, ждать…
Даже голову нельзя повернуть — жесткий тулуп шуршит. Даже на часы нельзя поглядеть.
Часа полтора сижу неподвижно. Ужасно хочется шевельнуть правой ногой. Нельзя — сейчас же заскрипит снег. А они вот-вот могут прийти. Мороз не очень сердит, но уже поселился в тулупе, уже забирается в валенки. Стеклянная морозная тишина. Если протянуть руку, можно тронуть перья спящей синицы. Мы с птицей укрыты от мира густыми зелеными ветками. Для наблюдения часть веток подрублена. Перед глазами поляна и стена елового леса. Быстро удлиняются тени у елок, и скоро на всю поляну ложится одна холодная, густеющая с каждой минутой тень.
Торчат из-под метровой толщины снега косички маленьких елок. В пяти местах к поляне идут по снегу траншеи кабаньих ходов. Темнеет россыпь картошки по снегу. Каждую ночь кабаны приходят на эту поляну. А сегодня?.. Переживания похожи на минуту в театре перед поднятием занавеса. Но там-то уж знаешь… Ага, кажется, и тут занавес будет поднят.
Сначала послышался шорох, потом сучок треснул, потом слышу нетерпеливое фырканье. Кабаны идут друг за другом по снежной траншее. Они голодны, но осторожность остановила их метрах в десяти от поляны. Пять — семь быстрых шагов — остановка. Шаги — остановка. Нетерпеливые годовики, подминая друг друга, устремились к поляне. Передняя свинья рявкнула, услыхав, видно, писк моего аппарата, но остановить стадо было уже нельзя…
Прямо подо мной идет пир. Урчание, беготня, топот, визг нарушивших иерархию при еде и получивших затрещины. Два сильных кабана заняли лучшее «кукурузное» место. Малышам достался участок с мерзлой картошкой.
На кабаньих зубах картошка трещит каленым орехом. Возня, чавканье. Уже не боясь, во весь рост поднимаюсь. Снимать уже без света нельзя, подключаю проводок вспышки… Секунды на три от яркого света почернело в глазах. Слышу панический топот, хрюканье. Когда глаза снова привыкли к сумеркам, поляна уже пуста.
До приезда Сашки еще часа два. Решаю постеречь секача. Старые кабаны зимой держатся одиночками. Днем спят в муравейниках или в логове из еловых и осиновых веток. На кормежку осторожный секач выходит с наступлением темноты…
Более часа делили с морозом один тулуп.
Я уже было решил сдаваться, как вдруг увидел: в просвете между елками что-то черное маленькими толчками перемещается. Испугавшись чего-то, «черное» зашуршало назад, в темноту. Потом, минут через пять, шорох повторился у меня за спиной, почти под самым навесом. Кажется, затихая, прислушиваясь, крадется в темноте человек. Вот существо, похожее в темноте на почтенных размеров сундук, вышло на край поляны. Минута неподвижной стоянки.
Фырканье. «Сундук» тихо вбирает воздух и с шумом его выпускает. Кабану не нравятся запахи на поляне. Он медленно, с остановками делает круг у поляны и решается наконец…
Минут десять слушаю, как трещат на зубах «сундука» картошка и кукуруза. Старый кабан, однако, не потерял осторожности — почавкает и притихнет, слушает. Я навел лампу… Опять чернота и затихающий топот.
В половине девятого послышался Сашкин голос:
— Ну, иди, иди! Иди, не съедят тебя… Слышите, морду воротит, знать, чует… Были, да? Здорово! И снимали?.. — Сашка хлопает от радости рукавицами.
Два часа дороги в усадьбу. Лошадь к дому идет быстрее. Мы то бежим, согреваясь, то тихо идем, слушая, как поет под санями февральский снег.
Фото В. Пескова и из архива автора. Ярославская область.
С большим волнением мы пишем эту заметку. Только что в «Комсомольской правде» состоялась встреча матери и сына, которые не видели и не знали друг друга двадцать три года. Встретились Вальдемар Шилке и Куликова Ирина Ивановна.
Час назад человек за многие годы в первый раз назвал слова «мама, моя мама».
Наши читатели уже знают историю двух людей, потерявших друг друга в первое лето войны. Мы писали о них 27 декабря и 24 января.
Вот короткий пересказ прошлого.
Вальдемар Шилке, живший в Германской Демократической Республике, узнал, что он русский, вывезенный фашистами во время войны в Германию. Он хочет узнать свое прошлое, хочет найти родителей, но поиски ни к чему не приводят. «Комсомольская правда» рассказала о судьбе человека, привела короткие воспоминания детства. С заметки и фотографий в газете начались поиски.
Редакция получила десятки писем с предположениями, просьбами и даже категорическими утверждениями: «Мой сын». Мы тщательно прочли письма и отобрали одно, пришедшее из Сибири от Куликовой Ирины Ивановны. 24 января под заголовком «Материнская память» опубликовали ее рассказ. Мы постарались сохранить все детали в этом драматическом воспоминании матери, потерявшей в годы войны и мужа, и дом, и детей. Мы рассчитывали: прочитав рассказ, возможный сын припомнит новые картины детства. Сопоставив их, можно будет сказать: да или нет. Нельзя было сразу сказать да, хотя воспоминания двух людей совпадали до мелких подробностей. Решили: последнее слово может сказать только личная встреча.
Редакция стала хлопотать о приезде Шилке в Москву. Вальдемар, которому перевели подробный рассказ Ирины Ивановны, сразу сказал, что ни секунды не сомневается — это мать. Но мы обязаны были сомневаться. Между тем письма продолжали идти. Среди них были такие, с которыми надо было считаться. Из Минусинска пришло письмо: «Я думаю, что это мой племянник. Мое имя Вильгельм Христианович Шилке. Я обрусевший немец. Предки мои поселились в России еще при Петре. Я не видел в детстве мальчика, о котором идет разговор.
Но сестра, жившая в Киеве и имевшая фамилию Шилке (она не была зарегистрирована с мужем), писала, что у нее в 1938 году родился сын Вальдемар». Мы сочли обязательным вместе с Куликовой вызвать и этого человека в Москву.
О приезде в Москву Вальдемара редакция известила и еще одну женщину, потерявшую под Киевом при сходных обстоятельствах своего мальчика. Чтобы не сделать ошибки, надо было взвесить каждую деталь, каждую примету, еще и еще раз подробно поговорить со всеми приехавшими. Нетрудно представить волнение ожидающих встречу людей и наше волнение.
Вчера вечером пришел самолет из Берлина.
Один из нас ждал самолета, другой вместе с Вальдемаром приближался к Москве. Каждый берег для последней проверки и сопоставления несколько «секретных» деталей, которые мы сочли нужным не открывать даже друг другу.
Ирина Ивановна, кроме новых подробностей воспоминаний, твердо сказала: «У сына должны быть следы от нарывов и золотухи и следы от болезни ушей. У него должны быть редкие зубы. У отца были редкие зубы, у сестренки были такие же, и у него тоже». Эти приметы подтвердились. Появились новые важные детали воспоминаний. Целая «комиссия» вчера до позднего вечера с карандашами в руках слушала Вальдемара Шилке. Только в восемь часов прервалась беседа. Москва осветилась огнями салюта в честь Дня нашей армии. В окно были видны разрывы огней. Вальдемар молча стоял у окна и держал в руках ветку привезенной из Берлина сирени. Пять минут продолжался салют, и все молча стояли около окон. Было о чем подумать и нам, не один раз уже видевшим эти огни, и человеку, в первый раз за многие лета увидевшему Родину и эти огни наших побед…
Сопоставления подробных рассказов всех приехавших и воспоминания Вальдемара не оставляли сомнений: Куликова Ирина Ивановна нашла сына. При «наложении» одного на другое воспоминаний Вальдемара и Куликовой мы получили точную картину, без малейших противоречий в деталях. Два человека независимо друг от друга вспомнили:
«Мужчина купал в реке, старался не замочить мне голову, которая болела и была повязана белым». — «Отец купал его в реке и старался не замочить ему голову, потому что была золотуха…» «У нас наверху жили куры…» — «У нас под крышей в сенях был курятник…»
«Хорошо помню, как загорелась мельница. Мы увидели огонь из окна». — «Бабушка увидела огонь из окна — горит мельница! И мы все побежали тушить».
«Хорошо помню: когда взяли от матери, мужчина в военном погладил меня по голове и дал кекс». — «Когда мальчика у меня взяли, он плакал и колотил ножками. Наш командир порылся в сумке и дал пряник». И так далее. Сомнений не было — это мать и сын, тем более что даже не физиономисту нетрудно было уловить сходство в лицах…
Встреча состоялась сегодня в полдень в редакции. Мы просим извинения у читателей, но описать подробно встречу мы не беремся. Любое слово показалось бы бедным для тех, кто видел это свидание людей, испытавших двадцать три года разлуки, видевших бездну страданий и шагнувших навстречу друг другу с невидящими от слез глазами. Мы сидели потрясенные. И, не будем стыдиться, смахнули слезы.
А потом были два часа разговора. С перерывами, с восклицаниями и словами, не растраченными, не забытыми за двадцать три года: «Сынок мой! Кровинка моя! Отец, вылитый отец…» И сын по-русски: «Мама, мама родная».
Одним из первых сына и мать поздравил Вильгельм Христианович Шилке. А потом уже после подробного, обстоятельного разговора о прошлом все, кто был в этот день в редакции, собрались в большом зале. Растроганный, взволнованный Виктор Левченко (это прежнее имя Вальдемара Шилке) сказал слова счастливого человека, нашедшего самое дорогое в жизни: мать и Родину. Он сказал слова благодарности всем, кто принял участие в его судьбе. А потом сказала мать. Вот что сказала простая женщина.
Сохраняем каждое слово:
«Душевно хочу поблагодарить всех, кто помог мне найти родного сына, которого я не видела двадцать три года. Я была уверена, что он не погиб, мое сердце чувствовало, что я его найду все равно, хотя пройдет много лет. И хочу поблагодарить людей из демократической Германии за то, что они воспитали и вырастили моего сына. Будь проклята эта война и фашисты. Что они наделали! Они сделали кровавые потоки на нашей земле, они отнимали у нас все, у меня все отняли. Хочу, чтобы больше не было войны, чтоб был только мир. Чтобы все матери жили счастливо и воспитывали своих детей сами. Спасибо, спасибо вам».
Спасибо всем, кто проявил сердечность в эти шестьдесят дней поисков. Сотни людей звонили в редакцию, слали письма и телеграммы. И не только в редакцию — в Наумбург и в Сибирь, в Лесогорск. Удивительное сердце у наших людей! В письмах и участие, и советы, и приглашение в гости, и вопросы: «Чем могу вам помочь?», «Мы будем помогать тебе учить русский язык», «Приезжай в Киев (сообщают свой адрес), поедем вместе искать село, где ты жил». «Сынок, желаю, чтоб ты скорее нашел родных. А не найдешь — приезжай — будешь сыном». В детском письме — веточка с листьями, лежавшая, видно, в тетрадке. «Это из нашего сада, у нас хороший сад. Приезжай». Невозможно все перечислить.
Участие в судьбе русского человека приняли и жители Наумбурга. Когда стало известно, что Вальдемар поедет в Москву, председатель городского отделения германо-советской дружбы первым хотел сказать парню об этом. Пожилой человек ходил из дома в дом, расспрашивая, не видел ли кто Вальдемара. Работники полиции Наумбурга, люди, строго соблюдающие сроки оформления выездных документов, на этот раз в считаные минуты сделали все, что обычно требовало десятка дней. Много немцев приходили пожать руку Вальдемару перед отъездом.
Тысячи людей волновались, ждали, и мы рады сегодня всем сообщить радостную весть.
Но на столе у нас лежит гора писем, которые нельзя отправить в архив. В этих письмах просьба о помощи. «Помогите найти брата… сына… мать…» Люди стали уже взрослыми. У многих есть свои дети. Но сердце не может забыть, не может примириться с потерей.
Что делать с этими письмами? Рядом с нами сидит работник Красного Креста Елена Борисовна Соболева. Она уже двадцать лет ведет розыски. Человек большого сердца, большого терпения, она уже многих людей сделала счастливыми.
Она и на этот раз принимала большое участие в розысках. Она берет эти письма и начинает с ними работать. Но уже теперь ясно — Красный Крест не всем сможет помочь. Нужна публикация. Нужно обращение к тысячам людей.
Газеты не имеют никакой возможности систематически это делать. Может быть, и нет выхода из этого круга? Выход есть. Уже не один раз раздавались голоса о создании печатного бюллетеня по розыскам. Честное слово, это издание не менее нужно, чем выходящий бюллетень по обмену квартир. Надо собрать для работы в издании людей отзывчивых и сердечных. Тысячи и тысячи кровно заинтересованных людей скажут спасибо за любую возможную помощь им обрести родственников. Сейчас, когда люди взволнованы воспоминанием о войне, сделать это самое время.
Вернемся, однако, к Виктору Левченко и матери его, Ирине Ивановне Куликовой. Они сейчас отдыхают, собрались пойти поглядеть на Москву. И мать, и сын в Москве первый раз.
Многих, конечно, волнует вопрос, где и как они будут жить. Трудно пока ответить. У Виктора семья в Германской Демократической Республике. Вопрос о месте жительства надо решать, не торопясь и не сразу.
Только что Вальдемар звонил по телефону. Узнав, что мы пишем в газету, просил передать всем сердечное спасибо.
Фото В. Пескова. В. Песков, С. Тосунян. Москва, 24 февраля.
Весна на весну не приходится. Заглянул в дневник. Интересно, что было в первые дни марта в прошлом году? Вот что записано: «Сегодня дворник, привязавшись к трубе веревкой, двигал с крыши пласты отсыревшего снега. Уморившись, дворник расстелил на просохшем теплом железе стеганку и лежал, покуривая. Синие кольца дыма шли кверху. А вечером услышал в форточку странные звуки. Не сразу даже понял, что это. В нашем редакционном доме нет кошек. Обычно слышишь, как гудят машины внизу, в типографии, чувствуешь, как дрожит здание. А тут весенняя музыка. Орет неистово, зовет противника. Неужели найдется соперник среди бетонных выступов и железа? Нашелся.
Отозвался из темноты. И вот уже десять минут два кота орут, скребутся на крыше. Такая музыка только в марте бывает, только весной». И вот те же мартовские дни, а по крыше гуляет поземка, дворник расчищает дорожки у входа в дом.
В столовой пекут блины — Масленица! А на дворе поземка. Голуби сидят нахохлившись, люди идут торопливо. Синоптики пророчат холодный март. И все-таки весна на пороге. Приглядитесь: в затишье воробьи устроили драку, треплют друг другу загривки. Уже прозвучали первые песни в городе. «Зин-зи-вар!» Оглянитесь, это большая синица, не покидавшая нас всю зиму, шныряет по веткам. А если услышите тонкий серебряный колокольчик — синь… синь… синь… — знайте: это овсянка. Она тоже у нас зимовала, но было ей не до песен.
Днем от дыхания машин снег превращается в мокрую кашу. А чуть город утихнет — мороз возвращается. Прозрачная синь вечеров. Хочется долго идти по гулким улицам, слушать, как отзываются камни и ломается лед под ногами. В такие дни каждый год ожидаешь прихода чего-то нового. И потом, размышляя о жизни, меряешь ее веснами. Одна весна, другая весна…
В ясный день через форточку слышна капель — кап… кап… кап… Раз в две секунды. Но вот быстрее пошло. Это солнце выбралось на синее небо из облачной хмари. Весна набирает силу.
В марте день сравняется с ночью. Неумолимо день отнимает у ночи минуты. Все дольше солнце на небе, все круче путь его от горизонта до горизонта. С весенним солнцем связывали свои надежды наши лесные предки. Одного из главных своих богов они назвали Ярило — бог солнца.
В лесу мартовский свет вершит чудеса. Ночью мороз, впору тулуп надевать. А днем в затишье снимай рубаху и загорай. Зимовавшая под снегом в трухлявых пнях ползучая мелкота почуяла солнце. Возится, ерзает на припеке около старого дуба. Глубоко под снегом и растения чувствуют солнце. Раскопаешь снег где-нибудь на припеке — хрупкие бледно-зеленые стебельки тронулись в рост. Это мать-и-мачеха. На проталинах в конце марта вы увидите ее скромный желтый цветок. Вы непременно остановитесь, удивленные нетерпением жизни. Мать-и-мачеха первая из лесных первоцветов встречает весну.
Каждый день в марте приносит новость. Токуют сороки на перелесках, взмывают кверху и падают вниз, распушив фазаньи хвосты. Лось теряет рога. Вчера один потерял, сегодня второй оставил между двумя тонкими осинками. У воронов в гнезде появилось яйцо. Первое на весь лес! Ворониха не улетает — боится заморозить яйцо. Заботливый ворон приносит ей пищу прямо в гнездо. Глухари начали чертить по снегу косые линии: эта немая песня — начало весенних игрищ. Белка в марте ожидает потомство.
Слепые беспомощные бельчата будут в дупле ожидать большого тепла. А зайчонок, родившись на талом снегу, сразу стал на ноги. Сидит на проталине, ждет, пока не заметит какая-нибудь зайчиха. Увидела — покормила. И опять надо сидеть тихо, иначе лисе на зуб попадешь. Проснулся от спячки, как пьяный, бродит енот. Поползень ямщиком свищет, дятел все увереннее, все чаще заводит свою барабанную весеннюю песню. Тр-р-р-ррр!.. Ворона чинит гнездо. Ласка и заяц в конце марта спешно меняют белую шубу на серую. Грачи на черных проталинах. Жаворонок. Первый ручей. Это все в конце марта.
А сейчас самая большая радость — свет. Море света опустилось над лесом. Лес начинает просыпаться от сна.
Весна света
Кто скажет точно, когда приходит весна?
Житейский календарь говорит: первого марта. Астрономы говорят: 21 марта, в день солнцестояния. Фенологи считают: весну приносят грачи. И правда, эти птицы тонко чувствуют линию весеннего фронта. Весна задержалась, и грачи задержались. Но жил на земле человек, который заметил: весна начинается задолго до грачей и первых ручьев. Весна рождается среди дней последней февральской и мартовской первой недели снегов и метелей. После метели выпадет вдруг денек: снега лежат чистые, тени на снегу синие, небо синее, воздух звонкий.
С неба если и упадет снег, то редкий и тихий, как будто его там, вверху, отбирали нарочно. От солнца больно глазам. Солнце теперь и светит, и греет, в затишье можно снять шапку. Березовый лист, принесенный вчера сильным ветром, сегодня прирос к ровному снегу. Листок кем-то вдавлен в шероховатый наст. Поднимешь — на снегу остается узорчатый след от листа.
Каждая палочка и соринка жадно собирает тепло и тонет в снегу. Кое-где появились застекленные ямки. Сверху морозный ветер не дает таять прозрачной корке, но сквозь стекло солнце греет, и образуются в снегу прикрытые тонким ледком пустоты.
Березы светятся праздничным светом. Сосны и елки под солнцем, кажется, переменили старые иглы на сочные, густо-зеленые. Вишневыми нитками сквозит в болотистых впадинах краснотал. И ползут по снегу, ломаются на сугробах синие тени. Жил на земле человек, который это время определил началом весны и назвал «весна света».
Теперь мы все говорим: «весна света», полагая нередко, что понятие это живет с нами со времен, когда мы приносили жертвы богу Яриле. А между тем только одиннадцать весен мы живем без человека, открывшего «весну света». 15 января он сделал последнюю запись в своих дневниках: «Деньки, вчера и сегодня… играют чудесно, те самые деньки хорошие, когда вдруг опомнишься и почувствуешь себя здоровым». Человек прожил на земле восемьдесят один год. Он ездил по земле на поездах, на лошади, на верблюде, он был одним из первых московских шоферов и ездил на своем «Москвиче» до последнего года жизни. Он много видел и о многом сумел рассказать. Но все самые большие открытия он сделал, когда ходил пешком по земле. Под тихий шаг человек зорче видит, глубже заглядывает в себя самого. Колумб открыл людям земли неведомые. Этот человек открыл для нас мир, который начинается за околицей. Он провел нас лесными дорожками и лесными чащами, научил слушать капель и скрип старых дерев, шорохи листьев и плеск рыбы. Мы поверили ему: «Человек может слышать, как растут травы».
Нельзя сказать, что до него люди ко всему этому были слепы. Люди всегда знали радость от весеннего света, от первого снега, от пения птиц, от всех проявлений жизни. Этот же человек заставил нас пристально ко всему приглядеться, глубже понять красоту всего, что видит человеческий глаз в природе. Он научил нас острее, чем прежде, ощущать себя частью природы.
Он говорил: «В человека вошли все элементы природы, и если он только захочет, то может перекликнуться со всем существующим вне его».
Он умел говорить с грибами, с мокрыми пнями, еловой хвоей, облаками и бегущими тенями. Но он не был только «певцом природы», как иногда его называют. Он был певцом человеческого духа. Он увидел поэзию в простых вещах и явлениях и сумел найти слова для посвящения людей в эту поэзию. Он подарил нам ключи от мира, открытого им, и указал дорожки, по которым надо туда войти: «Будьте и сами открывателями!» Он показал жизнью своей, насколько богаче становятся от этих открытий, насколько мудрее и чище становится человек…
Это несколько страничек размышлений о Пришвине из записной книжки. Так же, наверное, думает всякий его читатель. Эти записи выбраны для тех, кто еще не заглянул в наследство писателя. Оно на полках у нас. Оно для нас создавалось. И лучшая память Пришвину — раскрытая его книга на нашем столе.
Дерево человека переживает. В Воронежском заповеднике я долго стоял над срезом толстого дуба. Дуб разбило грозой. Его спилили, а срезок положили в музей. Огромное деревянное колесо. Если ножки приделать, получится большой круглый стол. По годовым кольцам можно сосчитать, сколько лет стоял дуб на земле. Стал считать, получилось: дуб родился в войну 1812 года. Вот годовое кольцо — смерть Пушкина. Вот конец крепостного права.
Вот кольцо — Ленин родился. Тысяча девятисотый год — начало века. Вот год рождения моего отца. Вот еще годовое кольцо — революция.
Тоненький слой колец у самой коры вместил всю мою жизнь. Вот начало войны… Сколько человеческих бурь пронеслось над землей, а в это время на краю лога, в лесу, стоял дуб. Зеленел каждую весну, бросал листья каждую осень и внутри себя, как живые часы, вел счет времени… Листая записную книжку, я подумал: все, что видел Пришвин, все, что нашло отзвук в его сердце и вылилось на бумагу, продолжает жить. Каждый может увидеть пришвинский лес. Есть места, которые помнят Пришвина, есть деревья, под которыми он ходил, поляны, на которых он сидел у костра. Я выбрал звенигородский лес. Там и теперь на опушке, в деревне Дунино, стоит дом, где он жил…
В московских землях, может быть, и нет лучше лесов, чем эти, звенигородские. Я отыскал лыжню и пошел сквозь сетку частого снега.
Вместе со снегом с берез падали мелкие, похожие на летящих птиц семена. Елки устали держать пуды белого снега. Комки снега падали и пробивали в насте глубокие ямы. Местами ямок так много, что кажется: шел по лесу громадный зверь и оставил следы…
Присыпанный снегом пень. След белки.
Очень возможно, что он сидел на этом пне, многое им написано было прямо в лесу — на пнях, на полянах, пахнувших земляникой. А эта косматая елка на перелеске… Чья-то озорная рука на нижний сук повесила лукошко без дна. Верхушка у елки сломана. Елка растет в ширину и похожа на торговку в растрепанной на ветру шали. Торгует, наверное, шишками. Покупатели: белки и дятлы. Все продала. И всеми забыта.
Ветер набил в зеленые волосы снегу…
Токующий дятел. Холодно, а он все равно знает: время выстукивать песню. По всему лесу сквозь белую кисею льется ровный молочный свет. Дятел окончил песню, пестрым челноком нырнул между елками и уселся прямо над головой у меня. Вылущил шишку и кинул вниз.
Шишка нырнула в снег. Через неделю-другую снег подтает, и миру откроется целый склад шишек, «отработанных» в кузнице дятла…
Встречный в лесу. Идет на широких лыжах мужчина. Топор за поясом. За спиной рябина в пучках.
— Подкормка?
— Да, осину лосям и зайцам рубил. А это рябчикам, косачам…
— Егерь, наверно?
— Нет, учитель французского языка в Звенигороде.
Ну, думаю, этот-то Пришвина знает.
— Михал Михалыч… Это кто же, директор базы? Ах, тот! Слыхал, слыхал. Говорят, охотник был знаменитый…
Расстались. И пошли каждый своей дорогой…
Деревенька в плену у леса. Из-под снега одни крыши торчат. Мальчишки прямо с крыши катаются на салазках. Дым из крайней трубы.
— Я заблудился, как пройти в Дунино?
— К Михал Михалычу, что ли? — спрашивает бабка таким голосом, будто Михаил Михайлович жив и все через эту деревню идут только к нему.
— Знали Пришвина?
— …На этот гвоздь сумки вешал. Вот тут ружье ставил. Тут собака лежала. Из этой кружки молоко пил. Михал Михалыч работал писателем. Все писал и писал. Из леса, бывало, идет — грибов полная сумка. Дай, говорит бывало, молочка выпить. Выпьет, капли с бороды отряхнет. Нет, говорит, нигде молока лучше, чем у тебя. Простой человек был… А в Дунино вот так, прямиком четыре версты, а если по квартальным дорогам, то шесть. Держись, чтоб ветерок ударял в левую сторону…
Всегда кажется: нежилой дом хранит какую-то тайну. Высокие ели стерегут оранжевый дом с забитыми окнами. По следам видно: к крыльцу подбегал заяц, потоптался, заковылял в лес. У куста на охапке хвороста прыгает, задрав хвост, крошка-птица крапивник. Свищет поползень на дуплистой липе. Каждый год с последним снегом он приезжал сюда из Москвы.
Уезжал с первым зазимком. Ему нужно было это лесное жилье. С крыльца он каждое утро видел, как поднимается солнце. Он говорил, что непременно должен видеть, как поднимается солнце.
От крыльца начинается лес. Он не мог жить без леса. «Для иных природа — это дрова, уголь, руда, или дача, или просто пейзаж. Для меня природа — это среда, из которой, как цветы, выросли все наши человеческие таланты».
Он тут работал. Столик и скамейка под елками. Он мыслил и писал свои строчки под пение птиц. Об его книжку ударяла капель, а солнце сушило страницы. Сейчас на скамейках подушки снега. Муравейник, над которым он мог часами простаивать, снежной горой возвышается около елки. Зеленый дятел попытался забраться вглубь муравейника, наследил, исчертил снег крыльями и раздумал залезать в глубину, «…в лесу… непременно во всякую минуту совершается хоть что-нибудь да все-таки новое, и это небывалое прибавляется постоянно к бывалому, и этим, наверно, весь мир растет».
Так он писал. Каждая ветка, каждая песня, каждый шорох, каждая перемена в лесу были для него истоком большой поэзии. Стоят у дома под елками два пенька от скамейки. Они похожи сейчас на грибы с белыми снежными шапками.
Вот что об этих столбиках он записал в дневнике:
«Стояла на красивом месте лавочка. От нее теперь остались два столбика довольно толстых, и на них тоже можно присесть. Я сел на один столбик. Мой друг сел на другой. Я вынул записную книжку и начал писать. Этого друга моего вы не увидите, и я сам его не вижу, а только знаю, что он есть: это мой читатель, кому я пишу и без кого я не мог бы ничего написать…»
А попытаемся все-таки увидеть его читателя.
Дом заперт и будет заперт до лета, пока сюда не вернется вдова писателя, хранительница всего им написанного Валерия Дмитриевна Пришвина. Закрыта калитка. Но поглядите, сколько следов от лыж к калитке этого дома. Это читатели его, очарованные весною света, не прошли мимо, остановились поклониться дому под елками.
А вот три письма в этот дом.
«Я воспитатель детского сада. Люблю детей, люблю природу, все доброе, достойное в жизни и саму жизнь. Пришвина знала как детского писателя. Читала ребятишкам его рассказы. Витя помог мне лучше узнать все, что написал Михаил Михайлович. И я узнала большую радость и много мудрого. Хорошо понимаю теперь, отчего у нас с Витей все хорошо получилось. Меня оставил муж с двумя ребятишками, и я думала, что конец жизни. В те страшные дни встретился мне Витя, молодой человек двадцати трех лет. И я узнала, что такое теплота, добро и ласка. И я дети мои как будто на свет народились с этим человеком.
Сейчас у нас растет третий сын, назвали Егором. Хорошо живем. Витя работает и учится на втором курсе института. Я по-прежнему с ребятишками. Живем дружно и ладно. Всегда во всем между нами совет…
Думаю: кому же за эту радость спасибо сказать?
Кто Витю таким сделал? Его спрашиваю — улыбается, говорит: Пришвин. Вот и решила вам написать, потому что вы жили рядом с этим большим человеком и поймете меня.
Ставрополье. Галина Чишко».
И еще письмо. «Набрел на подарок для музея Пришвина. Встретился мне любопытный человек, русский, бывший эмигрант во Франции.
В 1942 году он отказался служить в гитлеровской армии и угодил в немецкий концлагерь. Он мне рассказал, как за колючей проволокой они увидели кусок книги Михаила Михайловича. С риском достали палкой, переписывали, учили наизусть. У него и сейчас есть «Птичник», переписанный там на немецкой кальке…
Ярославль. А. Семенов».
И еще письмо, только что полученное из Ленинграда. В семье случилось горе: погиб в море тридцатичетырехлетний капитан корабля Дмитрий Тихонов. Сестра, перебиравшая книги погибшего, в одной из них нашла листок со стихами.
У Пришвина много читателей. И число их с каждым годом будет расти. Мир, открытый этим человеком для нас, может быть, одно из самых больших и нужных человеку открытий в последние пятьдесят лет. И лучшая наша благодарность писателю, лучшая память о нем — открытая книга на нашем столе.
Вот и все, что я разыскал о Пришвине в записных книжках. Люди живут и умирают. Переживают людей деревья, хорошие дела, хорошие книги и хорошие песни. А к живущим каждый год приходит «весна света, весна воды, весна травы».
Сейчас по земле идет весна света, время, когда просыпаются лучшие наши надежды.
Фото В. Пескова и из архива автора.
Учительница сказала: «Нарисуйте гриб». Первоклассники рисовали. И он рисовал. Учительница с интересом разглядывала листок, а потом вызвала мать и стала расспрашивать, кто его учил рисовать. Это было давно, и жизнь вполне могла получиться так, что он стал бы художником. Он и теперь держит в доме краски и кисти, мольберт и толстые книги по искусству, дружит с художниками, для жилья своего сам написал картины. Но жизни угодно было распорядиться так, что он стал космонавтом.
Речь идет о космонавте Леонове Алексее. Кто он, неизвестный вчера и известный сегодня всему миру?
Вот биография человека, записанная с его слов неделю назад.
Ему тридцать лет. Родился в селе Листвянка, в Сибири, в семье шахтера. Позже отец его, Архип Алексеевич, работал электрослесарем и зоотехником. Последние семнадцать лет семья живет в Калининграде.
У Леоновых девять детей. Шесть дочерей и три сына. Алексей был предпоследним ребенком. Все дети живы, все стали на ноги. У матери, Евдокии Минаевны, — материнский почетный орден.
Не считая способностей к рисованию, Алексей рос обычным «средним» ребенком, не огорчая и не радуя особенно учителей, не вызывая каких-либо особых надежд у родителей.
«Любил строить модели. Строил самолеты, корабли, паровозы». Может быть, эта страсть заставила после школы пойти в училище летчиков.
Стал летчиком-истребителем. Он был хорошим летчиком, потому что полюбил службу в небе и потому что в характере уже появилась привычка: если взялся что-либо делать, надо хорошо делать. Успехи летчика были заметными, и ему предложили: «Хотите летать на новой технике?»
Он не знал еще, что новая техника — это ракеты, но ни секунды не колебался.
Осенью 1959 года в Москве встретились все, кто готовился к полету в космос. Многие имена мы уже знаем. Пять лет назад эти люди знакомились, приглядывались друг к другу. То были тревожные дни перед большой Неизвестностью. Как всегда, в группе нашелся веселый парень. Остроумные шутки, стенная газета с неожиданным для суши названием «Нептун», которую он начал выпускать, обаятельный вид светловолосого лейтенанта сделали его общим любимцем в отряде.
А подружился он с Гагариным. Лейтенант Гагарин. Лейтенант Леонов. Время не сделало трещины в этой дружбе. Сходство характеров — основа их отношений. Оба оптимисты, оба трезво глядят на жизнь, оба способны со стороны поглядеть на себя и правильно оценить поступки, способны друг другу сказать самую жесткую правду. Оба коммунисты. Оба шли к одной цели. Это, конечно, случайность, но и космические судьбы друзей сложились похоже.
Гагарин первым шагнул от Земли в космос. Леонов первым в космосе вышел из корабля.
* * *
Накануне отъезда на космодром я поехал к нему. Как вы думаете, за каким делом застал космонавта?
Он открыл дверь, держа в руках кисти. На столе разостлан рулон бумаги. Большая синяя надпись «Нептун» уже просохла. Алексей рисовал орнамент из берез и весенней воды. — Пять лет тяну эту лямку. Ты уже сколько в газете?.. Ну, тогда у меня журналистская практика больше: я уже двадцать лет выпускаю стенные газеты…
Он поругивал «Нептуна», но это было ласковое ворчание. «Нептун» — его детище. Он родился из желания развлечь, развеселить товарищей в первый месяц знакомства и стал потом партийным делом космонавта Леонова.
Это не стенная газета «к праздникам». Это газета, которой космонавты во многом обязаны воспитанием и поведением. В ней, кроме веселых шуток, всегда наготове острый трезубец, и совсем невеселая штука попасть на суд «Нептуна». Попадали и Титов, и Гагарин. Попадали и до полета, и после полета — «Нептун» работает без оглядки на славу. Насмешки и трезубец «Нептуна» — хорошее лекарство от всех болезней в отряде. Вот почему газета аккуратно выходила и во время занятий, и после лесной охоты, парашютных прыжков, и даже на космодроме за день до старта. И теперь редактор-энтузиаст спешил выполнить партийное поручение, хотя до отлета на космодром оставалось двенадцать часов…
Мы говорили. А когда умолкали и когда переставал шуршать карандаш по бумаге, в комнате с разных сторон слышалось тиканье.
— Часы?
— Почти два десятка. Друзья, наверное, в отместку за мои шутки в дни рождения дарят часы. Даже морские на стенку добыли…
Мольберт с чистым холстом в раме.
— Напишешь, когда вернешься?
— Может быть. Напишу по памяти, что увижу.
Совсем чистый холст. И краски рядом.
Он смешает эти краски и положит на холст.
Мы увидим картину. Которую он принесет в памяти…
Охотничьи ножи, ружье, книги, альбомы для зарисовок — все это останется дома. Нет, карандаши и альбом кладет в чемодан вместе с рубашками и какой-то книгой. Продолжает шутить. Но я еще не видел его таким собранным, сосредоточенным. Я помню его на охоте под Ярославлем — фонтан шуток по случаю погони за зайцем. На космодроме, когда провожали Быковского и Терешкову, он много шутил. Возле самой ракеты с его помощью журналисты сочинили смешное напутствие улетавшим. Он единственный на космодроме мог позволить шутку по адресу Главного. Его шутки не обижали. Это были улыбки доброго и умного человека. Мы, журналисты, полюбили его и очень желали счастливо дойти до старта…
Он собирается. Маленькая дочка кладет ему в чемодан свой, еще не просохший рисунок — красную лошадь.
— Алеша, как ты сам думаешь, какая черта в твоем характере самая главная?
С минуту не отвечает, шуршит газетной бумагой над чемоданом:
— Ты знаешь, попади на необитаемый остров, я умер бы оттого, что там нет людей. Не могу без людей. Это, пожалуй, самое главное…
* * *
Год я не виделся с Алексеем. Он не был почему-то на старте Комарова, Феоктистова и Егорова. Потом он куда-то исчез из космического городка, потом все космонавты были на карантине по случаю гриппа.
— Здоровье не ставило ножку?
— Вот сейчас испытаешь.
Возня с падением на ковер. Потом разговор за столом.
— Многим кажется: теперь почти всякий здоровый мог бы лететь…
— До полета мне трудно судить. Все-таки думаю: заблуждение. Сутки-другие, может быть, и с малыми тренировками выдержать можно.
Но долго, если работать, да если из корабля выходить… Подготовка нужна большая…
Но чтобы самый первый, самый простой шаг был бы успешным, вот что пришлось космонавту проделать в последний год. На листке бумаги Алексей пишет цифры. «Велосипед -1000 километров, кроссовый бег — 200 километров, лыжи — 250 километров. Батут, колесо, баскетбол, хоккей, волейбол, теннис, парашют, водные лыжи, специальные упражнения. И каждое занятие по многу десятков раз. Надо признаться — вот так уже сыт подготовкой. Но убежден: все это вот так нужно и для первых шагов, и дальше. Человек должен быть самым надежным звеном в космическом эксперименте».
— А самый корабль? Его хорошо знаешь?
— Знаешь… Сначала был деревянный макет. Я в него входил, как в настоящий корабль, и выходил из него «в космос». Каждая скоба, каждая гайка, каждое место прибору определялись при консультации с космонавтами…
Однажды я говорил с одним из конструкторов корабля. Вот что он рассказал: «Алексей удивительно находчив и сметлив. Каждое его предложение оказалось дельным и нужным. Он мог бы, наверное, стать хорошим конструктором… Последние испытания проходили при условиях, приближенных к космосу. Главный и Алексеем, и кораблем остался очень доволен».
* * *
Прежде чем попрощаться, я спросил, какую книгу он положил в чемодан. Алексей оживился, достал эту книгу, и мы еще полчаса просидели, листая страницы.
— Это любимая… Не могу точно сказать, за что именно нравится. Два года назад прочитал и все время потом беру, открываю, как стихи, в разных местах. Особенно тянет к ней вечером, после усталости и когда один остаешься.
Сходство профессий. Неизведанное, мысли о земле, о Человеке делают мир этой книги близким и дорогим. Чувствую: есть в ней и еще что-то нужное и хорошее, но не могу выразить, просто чувствую…
Речь шла о книге Экзюпери. В книге две его повести: «Земля людей» и «Ночной полет».
* * *
Журналисты улетают на космодром. Держу в руках новую книгу Экзюпери. Она только что вышла. На космодроме он будет рад такому подарку…
Фото автора.
Космодром. 18 марта, московское время 10 часов 00 минут 7 секунд.
Семь секунд назад стартовала ракета. Семь секунд было видно ракету. Только что в разрывах облаков три раза мелькнуло пламя. Было похоже: огромные пушки частыми залпами бьют по земле. Грохот еще трясет стебли сухой травы, но уже слышны голоса с корабля.
— Все нормально…
— Небольшая вибрация и легкое боковое покачивание…
— Обтекатель сброшен. Видим небо, горизонт. Земля почти сплошь в облаках…
— Небо черного цвета. Перегрузки. Легкая вибрация и покачивание…
— Небо угольно-черное…
— Выберемся из корабля, как следует во всем разберемся…
— Самочувствие хорошее…
Ушла восьмая по счету «пассажирская» наша ракета. На этот раз ракета унесла людей, готовых сделать вылазку в космосе…
…Московское время 11 часов 31 минута.
Оставляю тетрадку, чтобы глянуть, из-за чего радостный шум в соседнем зале. Человек вышел в космос! На экране виден Леонов!
Он плавает с кораблем рядом. Шевелится, что-то делает руками, парит в космосе. Просто глазам не веришь. Ведь только что человек был на Земле! Особенно рады конструкторы системы выхода из корабля. Общее ликование в зале. Хорошо виден Леонов. Слышен его разговор с Главным.
— Что наблюдаете, как чувствуете себя?
— Совершаю свободное плавание в космосе.
Эксперимент проходит успешно. Это вторая большая радость после хорошего старта. Я расскажу, как тут, на космодроме, день за днем шли к этим минутам.
* * *
Человек выйдет из корабля в скафандре, останется в космосе. Записываю обрывки фраз, которые сейчас в комнате журналистов говорит ученый. «Двадцать восемь тысяч километров в час…» «Семь и восемь десятых километра в секунду…» С такой скоростью он будет пролетать над Землей без корабля, только в скафандре.
Ученый ставит знак равенства между этим полетом и полетом Гагарина. Гагарин в это время сидит в нашей комнате и говорит с врачами о каких-то земных делах. А четыре года назад вот такие же шли разговоры. Сейчас никто не говорит о том, как поведет себя человек на корабле.
Тут уже нет ничего неизвестного. Выход же из корабля — новое слово в космических путешествиях и в космической технике. Все ждут назначенного дня. Только об этом и разговоры на космодроме.
На космодроме весна. А вечером у нашего дома вырастает борода из сосулек. Ночью, почти как зимой, — десять — пятнадцать градусов.
А утром сосульки со стуком падают около окон. Энтузиасты в летних костюмах делают зарядку. Днем просто жарко. Девчонки из космодромного городка играют в скакалку. Летят гуси на север.
На близкой воде шуршит, оседая, кипенно-белый лед. Ночью опять мороз, видны звезды, черное небо — все это с Земли называется космосом.
Вчера повалил снег, космоса не видно.
Погода помешать может? Нет. Только ракету видишь меньше, ныряет за облака.
Ученые-ракетчики в гостиницу возвращаются поздно вечером. Тихие, непонятные непосвященному разговоры о предстоящем старте. Но, кажется, все готово. Ждут результатов последних испытаний. Опять морозная ночь с колючими звездами. В такую ночь чувствуешь: сама Земля с ее теплом и заботами проносится в космосе. Ясные звездные ночи. В темноте кричат пролетные гуси.
Встретились наконец с космонавтами. А разговор, какой ожидался, не получился. Пошутили, попрыгали с фотокамерами, поговорили о том о сем, а о самом главном — ни слова. Просто удивительно: куда обычная наша настырность делась?
Космонавтов увез автобус. Думаю сейчас: «Почему же не получилось главного разговора?» Были свидетели, при которых о себе говорить неприятно?
Да. Но мы и при свидетелях способны «допрос» учинить. Ребята утомлены тренировкой? Да, они в этот день последний раз обживали корабль. Но не в этом, конечно, дело. Наверное, бывают такие дела и такие часы, когда нетерпима суетность расспросов. Такие люди в такие часы подобны наполненным сосудам — ничто не должно расплескать ни капли из содержимого. Слишком велик день, ради которого все наполнялось. И наша орава, вооруженная объективами, поняла это, и расспросы не состоялись. Хотя они нам очень нужны.
Главное мы все-таки почувствовали. Люди готовы лететь. Напряженность ожидания не изменила характеры. Алексей не сидел на месте, удачно шутил. Павел Иванович медлителен, молчалив и, как бы извиняясь за это, каждому дружески улыбается.
После космонавтов неожиданно зашел Сергей Николаевич Анохин. До недавнего времени этот человек 22 года был летчиком-испытателем. О его полетах я слышал легенды.
Он 22 раза мог умереть и 22 раза не умер. Да еще не давал разбиться машине. Что он думает о предстоящем полете?
— Им будет трудно. Но все это возможно для человека. Я видел их тренировки. Все будет, как ожидается, хотя могут быть и сюрпризы. У испытателей всегда на пути сюрпризы…
* * *
Быстро все закрутилось. Назначен час старта. Состоялось заседание Государственной комиссии. Было нестерпимо жарко от юпитеров. Двое принимали поздравления ученых-ракетчиков и космонавтов. Алексей остался верен себе. В коридоре ущипнул за плечо: «Выходит, буду монтажником-высотником. А?» На этот раз за шуткой пытается скрыть волнение…
День хороший. Солнце. Тепло. Просыпается пустыня. Несколько дней назад на площадку забежал заяц. Спугнутый киношниками (они в это время крепили на штанге камеру-автомат), заяц шарахнулся и, конечно, не собрал костей на бетоне…
Кованая дверь в подземелье с надписью: «Командный пункт». Бетонная лестница вниз. Подземелье. Бункер. Сюда спускаются члены Государственной комиссии. Не очень просторно. Как вереница светящихся пуль — зеленые и красные огоньки на приборах. Строимся в очередь, чтобы узнать, что же видит из-под земли человек, говорящий: «Пуск!» В зеленоватом стеклышке — вся ракета. Вот лежит точный хронометр, уже много раз определявший время ракетам. Вот легендарная кнопка. На этот раз при слове «Пуск!» ее нажимает парень лет двадцати двух. Он охотно разрешает прикоснуться к пружинящей кнопке пальцем.
— Нажмите — сейчас ничего не случится.
Нажимаю. Ничего не случается. В перископ хорошо видно ракету, легкие облака и людей, занятых делом.
Только что состоялся разговор с Главным Конструктором. Он был в хорошем расположении, оживлен и явно доволен прошедшей без замечаний подготовкой старта. Беседа продолжалась 75 минут. Конструктор сказал, что полет совершенно необычен для наших космических представлений. Первый раз на орбите космонавт покинет корабль и выйдет в космос.
Зачем надо открывать дверь в космос? Выход в космос нужен космонавту так же, как умение плавать матросу. С выходом повышаются наши знания о космосе, появляются новые возможности наблюдений, возможность ремонта своего корабля. Космонавт станет монтажником при стыковке станций и кораблей на орбите. На орбитах…
На этот раз космонавт произведет разведку. Надежный специальный скафандр имеет кислород для дыхания. Космонавт в любую минуту может говорить с Землей и с кораблем. Его выход будет виден на экранах. Все продумано для безопасности эксперимента.
Порядок работы на корабле. Стартуют два космонавта. Командир и космонавт, выходящий из корабля, уже на второй минуте после вывода на орбиту на корабле готовятся к выходу.
Несмотря на кажущуюся простоту, дело чрезвычайно сложное и ответственное, исключающее ошибки. Управление кораблем автоматическое и ручное. В людях мы уверены полностью. Впереди еще более сложные и ответственные полеты. Вот почему так важно первый раз попытаться открыть двери в космос.
Самолет улетает и возвращается. Ракета улетает, и никто не видит, как падают одна за другой на Землю ее ступени. Делают ракету долго. Живет ракета минуты. Но в эти минуты идет проверка работы заводов, тысяч людей, проверяются качество металла, топлива, надежность радиотехники, полезность бессонных ночей конструктора. Прибавьте к этому миллионы лошадиных сил, которые понесутся в упряжке… Наше поколение на ракету долго еще будет смотреть, как на чудо. И если этому чуду доверяется человек, встреча его с ракетой (не с ракетой вообще, а с той, которая полетит завтра), конечно, волнует. На эту встречу на космодроме приходят все, кто может прийти.
На встречу издалека привозят цветы, и оркестр исполняет Государственный гимн. Завтра все будет по-деловому, а сегодня люди дают волю чувствам — говорят речи, читают стихи. Ответное слово говорят космонавты. Так было и в этот раз, так будет, наверное, долго, пока не привыкнем к этому чуду, к ракетам.
Космонавты после музыки и цветов поднимаются наверх, в корабль. Потом кое-кому из любопытных председатель разрешает подняться. Поднимаются журналисты. Кабина лифта, потом подъемы по лесенкам, как будто на мачту огромного корабля. Внизу ветра не было, тут приходится застегнуться.
Корабль знакомый, но много в нем незнакомых новых приборов. Два кресла. Маленькими сверху кажутся люди и автомобили.
* * *
Утро. Одеваемся потеплее. По стеклам шуршит косой снег. В такую погоду люди не любят покидать дом. Известие: космонавты одеваются. Спешим на старт, чтобы увидеть их до посадки в корабль. Почти у самого старта догоняем синий автобус.
Два человека идут к ракете. Скафандры на них снежно-белого цвета с полосками по бокам. Белая обувь, белый шлем. Скафандры и похожи, и чем-то не похожи на одежду Гагарина. В предыдущих полетах скафандр служил космонавтам страховкой на всякий случай, теперь только эта легкая на взгляд оболочка будет разделять человека и космос.
Из-за снега космонавты всего на две-три минуты задержались в объятиях провожающих.
Короткие, в несколько слов доклады: «Готовы лететь!» Объятия. Шаги по лестнице к лифту. Первым идет Леонов. Он занимает кресло рядом с люком. Потом уходит Беляев… Последние команды. Проверяется готовность ракеты и корабля.
* * *
Пункт наблюдения. Километр бурой, присыпанной снегом земли отделяет нас от ракеты.
С надеждой глядим на небо. Облака поднимаются — значит, увеличится число секунд, когда будет видна ракета, прежде чем уйдет в облака.
Космонавты отзываются на позывные — «Алмаз-1» и «Алмаз-2». Толпимся перед экраном телевизора. Видны руки и лица космонавтов.
Идет проверка приборов. Все команды, как и в предыдущие старты. Пожалуй, возросло только число команд и число ответов на них.
Говорит Гагарин, Главный Конструктор, конструкторы других систем корабля.
— Все нормально, — «Алмаз-1» отвечает Земле окающим вологодским голосом.
Проверки… Проверки… Все-таки остается время послушать музыку, перекинуться словом с Землей. Облака поднимаются. Сквозит робкая синева неба. От ракеты уже отошли фермы обслуживания. Голос с командного пункта:
— Только что говорили с Москвой. Москва знает о вашей готовности. Просили передать вам приветы…
Рядом со мной стоит Борис Егоров. Шепчет:
— В прошлом году, когда сидел в корабле, не волновался. Сейчас волнуюсь…
Все волнуются. До старта десять минут… Одна минута. Секунды… Кажется, ничего нет сейчас на земле, кроме этой ракеты, сырой синевы и ожидания.
— Пуск!
Вспышка. Нарастающий гул… Все, как в предыдущие старты. Все хорошо. Хорошо!
Столб огня, соединяющий ракету и землю, рвется. Гул, какого всю жизнь не забудешь.
И все. Один только гул. Ракеты уже не видно…
Фото из архива В. Пескова.
Сегодня с утра на космодроме, на главном пункте управления полетом ждали приземления космонавтов. Сколь бы ни был большим успех полета, без благополучного приземления нет успеха. Поэтому, принимая вчера поздравления, и Главный Конструктор, и все, кто заслужил поздравления, перебивали.
— Подождем приземления…
В комнате, куда поступает последняя информация с корабля, мы встретили человека, которого с полета Гагарина называют Теоретиком космонавтики. Известный советский ученый прилетел на космодром. Это лишний раз говорило о значении для науки последнего эксперимента. Конечно, журналисты не упустили возможности поговорить с Теоретиком. Вот его ответы на несколько вопросов:
— Мы чрезвычайно довольны технической стороной эксперимента. Техника выхода из корабля была продумана безукоризненно. Результаты эксперимента нас удовлетворяют вполне. После Гагарина это, несомненно, самый крупный шаг во Вселенную. Эксперимент открывает широкие возможности для космоплавания…
— Важнейшая задача выработать навыки, необходимые для свободного полета в космос.
Допускаю, что работать в космическом пространстве окажется легче, чем на Земле. Первый эксперимент экипажа «Восхода-2» имеет в этом смысле очень большое значение. Ведь во время этого полета человек впервые оказался в глубоком вакууме, впервые свободно двигался в невесомости. Это приближает нас к осуществлению стыковки — соединению кораблей в космическом пространстве. Тогда может быть решена задача обмена экипажей во время встречи кораблей в космосе. Уверен, что мы доживем до времени, когда орбитальные станции будут иметь сообщение с Землей… Это будет что-то вроде института в космосе…
— В последнее десятилетие прорывом в космос человек подтвердил многие предположения ученых о космическом пространстве и его свойствах. В этом смысле человечество всегда будет вспоминать первый спутник, первую встречу ракеты с Луной, облет Луны, полет людей по орбите…
— Назвать важнейшие открытия, сделанные в космосе… Ну что же… Радиационные пояса.
Отсутствие магнетизма Луны. Карта обратной стороны Луны. Зарегистрирован «солнечный ветер»: потоки протонов от Солнца к Земле.
Часть этих открытий принадлежит и нашим, и американским ученым. Что касается выхода в космос, американцы этой проблеме придают большое значение. В конце этого года, если не ошибаюсь, они готовятся сделать такой эксперимент на новом корабле «Джеминай»…
— Метеорная опасность?.. Она была преувеличена. Теперь мы давно знаем: встреча с метеорами в космосе — дело редкого случая. Но совсем забывать о возможной встрече с небесным телом нельзя…
Беседа прерывается. Ученый занимает свое место на пункте управления посадкой.
Читатели уже знают, что в такие часы на пункте управления посадкой в готовности номер один находятся самолеты и вертолеты, работают радиостанции и локаторы. Со всех сторон на командный пункт слетается информация. Отсюда же в космос и всем, кто ждет на Земле, даются команды. У микрофона председатель Государственной комиссии, Главный Конструктор, конструкторы систем корабля. Большой зал заполнили ученые и инженеры.
Узнаем: на этот раз управление посадкой будет ручное. Вспомним, как садились прежние корабли. Где-то над Африкой автоматически по сигналу с Земли включалась система посадки.
Космонавт только подтверждал: «Все сработало». Теперь космонавты все должны сделать сами. Первое: сориентировать корабль. Второе: выполнить все операции по включению тормозной установки. Ошибки быть не должно, Главный Конструктор посылает на борт точное время начала посадки. Точное до доли секунды. Корабль в это время проходит над нашей страной… Прошел. Теперь его нужно ждать с другой стороны Земли, со стороны Африки…
В зале несколько десятков людей, но стоит тишина, как в школе при контрольной работе. Да и то сказать: для всех этот час контрольный.
Проверяется все: тренировка и обученность космонавтов. На космодроме много молодых ученых и инженеров. В этот час решается судьба их конструкций, изобретений, рассчитанных ими схем, испытанных ими приборов. Очень ответственный час. Прибавьте к этому обычные человеческие переживания за судьбу людей, которые вот-вот с огромной скоростью устремятся к Земле, и вы поймете, почему так напряженна тишина в зале.
Кончается виток. В эту минуту корабль проходит над Африкой. Рука командира «Восхода-2» лежит на пульте управления кораблем. Самые напряженные минуты…
— Все в порядке. Система торможения сработала…
Корабль снижается, приближается к южным границам страны. Несколько минут — и голоса космонавтов смолкают.
— Сгорели антенны!
Этот возглас в зале никого не смущает. Наоборот, вздох облегчения. Так и должно было случиться — корабль вошел в плотные слои атмосферы. Еще минуты… Корабль уже видят локаторы.
— Следите за всплеском! — Это уже голос руководителя приземления. Он хочет знать, когда раскроются парашюты. Этот момент должен быть замечен локаторами.
— Все в порядке! Парашюты сработали!
Корабль снижается где-то в районе Перми…
И снова ждем известия, самого главного известия из района Перми. Идут сообщения: «Глубокий снег». Опять волнение: ведь впервые садятся на снег…
И вот наконец: «Космонавты здоровы. Чувствуют себя хорошо».
Земля ждала этих слов. Это сейчас самые дорогие для нас слова.
Вчера космодром встречал космонавтов. Это была необыкновенная встреча. Представляете себе большой город, дома которого на два часа опустели. Опустела даже больница. Люди в халатах, прорвав заслоны врачей, устремились на главную улицу. Улица и дорога к аэродрому превратилась в бурлящую реку. Какая-то старушка вынесла на улицу скамейку и стоит посреди потока, держит над головами годовалого малыша.
— Внук или внучка?
— Внук, внук. Вырастет, говорить будет: я видел…
Старушка старается получше занять позицию на скамейке, которую осаждают мальчишки.
В людскую реку продолжают течь ручейки с боковых улиц. Машины к аэродрому не идут, а медленно плывут. Людская река упирается в аэродром и тут замирает. Ожидание такое же, как на старте. И те же лица. И волнение. Только там волнение подавлялось и мы видели деловую сосредоточенность. Сейчас чувства сдерживать не надо. У людей радость. И они не скрывают ее.
Бессонные ночи и сомнения, споры в поисках истины, седина, приходящая раньше времени.
Они и завтра не избавлены от всего этого. Для многих из них в этом и состоит радость жизни. Но эта жизнь невозможна, если не будет в ней таких праздников, как сегодня. И они все явились на праздник.
Главный Конструктор о чем-то говорит с девочкой, которая держит цветы. А рядом другой ученый рассказывает ракетчикам случай: «А вот помните…»
Рядом с «зубрами» от науки и ракетчиками, которые с «катюш» начинали, совсем молодые ребята, без чинов, без званий, все их знаки отличия — комсомольский значок. Но я видел их у ракеты. Я не скажу, что они как с равным говорят, например, с Главным Конструктором. Но Главный говорит с ними как с равными. Дело, которое вершат вместе отцы и дети, требует строгого братства. Бессонница — одна на всех.
Тревоги — одни на всех. Победа — тоже одна на всех. У них победа сегодня…
Все глядят на часы. Самолет из Перми вот-вот должен прибыть… Тишина, как на старте. Только там ожидание грохота и огня. Тут глаза упираются в дверь самолёта. Открылась… Кажется, мы целую вечность не видели двух этих людей. Павел и Алексей. Два десятка шагов. Приложенные к шапкам руки: «…Выполнено!..» И объятия. Уж и не знаю, надо ли говорить… Надо! Были слезы.
Но мужчины умеют их спрятать в ту же секунду.
— Павел… Алеша… Молодцы! Молодцы!
— Все выполнено… Спасибо. Спасибо всем…
Теперь можно их рассмотреть как следует.
В унтах, в черных меховых куртках, немножко усталые, немножко смущенные такой встречей. Счастливые…
Разведка вернулась на Землю. Машины плывут по реке — улице. Переднюю открытую машину, на которой сидят двое в меховых шапках, люди готовы понести на руках…
И вот мы уже видим космонавтов в большом зале. Беляев и Леонов. Трогательная сцена: письма из дому. Леонов торопливо раскрывает конверт. Бежит глазами по строчкам. Забывшись, читает вслух: «Дорогой мой… Все слышали, все знаем. Когда ты вышел из корабля в космосе, дочка заплакала: «Папа, папа… Я хочу к папе…»
Надо бы дать отдохнуть людям. Все это хорошо понимают. Медики сердито глядят в нашу сторону. Но столько нетерпения на лицах у всех! Люди ждут первого слова. Медики непреклонны, но космонавты становятся на нашу сторону, и медицина сдается: хорошо, тридцать минут — не больше.
Тридцать минут разговора. Восстанавливаю. По записям все, что было сказано.
Вопрос:
Два голоса: Спасибо. Очень хорошо.
Вопрос:
Беляев: Все было так, как много раз испытывали на Земле. В назначенную минуту (это было почти сразу после выхода на орбиту) начали готовить систему выхода. А когда все было сделано, Алексей поднялся: молча хлопнули друг друга по плечу. Еще мгновение. И я уже видел спину в шлюзовом люке. Начались напряженные минуты. Я следил за приборами, следил за пульсом Алексея, держал связь с Землей, слушал, что говорит Алексей, контролировал время его работы, наблюдал его по телевидению. Управлял кораблем — надо было стараться так держать корабль, чтобы Алексей был хорошо освещен солнцем. Иначе бы телезрители на Земле ничего не увидели… Работы было — вот так…
Вопрос:
Леонов: Когда приоткрыл люк, в глаза ударил ослепительно яркий свет. Мелькнула даже мысль — похоже на электросварку. Потом увидел черный бесконечный колодец, на дне его были звезды. Потом, когда вышел совсем, увидел пространство, о котором не имел до этого представления. Захватывающий дух простор! Направо, налево, вверх повернул голову — чернота. И звезды. Звезды не мигали. Солнце на черном выглядело ослепительно жестким диском — непривычное и необычное солнце. Внизу лежала ровная плоскость Земли. У горизонта виделась хорошо заметная кривизна… В первую же минуту я говорил с Землей, с Павлом, хорошо слышал Землю. Со мной в это время говорил Гагарин. Он включил Москву, и я услышал голос Левитана.
Вопрос:
Леонов: Особых неожиданностей не было, все было так же, как на тренировках. Люк открыл над Средиземным морем. Высунулся немножко. Что в это время увидел, я уже рассказал. Можно бы выходить, но по программе надо было сделать выдержку. Жду команды от Павла. «Ну, пошел».
Я чуть толкнулся и как пробка вылетел из шлюза. Без малейшего труда и усилия вышел. Корабль чуть отошел в одну сторону, я — в другую. Закрутку ждали — она была… Огляделся кругом. Передал Павлу и Земле передал, что вижу. Пролетели как раз над побережьем Черного моря. Удивительно четко все было видно. Даже песчаную желтоватую линию. В это же время обозначились Кавказские горы. Потом было видно, как на карте, Новороссийскую бухту. Я даже пароходы поискал глазами.
Потом пошли речушки. Все удивительно четко выглядит. Большие реки пошли. Я по ним даже ориентир держал. Одна река — раз, другая река — два, третья… Волгу прошел. Обь, Енисей. Уральских гор не заметил. Наверное, кувыркался как раз в это время. Далеко-далеко виднелась Земля. Над Енисеем как раз получил команду войти в корабль…
Вопрос:
Леонов: Когда выходил.
Вопрос:
Леонов: Невесомость — та же. Ощущения невесомости — такие же. Работа за бортом — удобнее, чем в корабле. Можно принять любое положение.
Вопрос:
Леонов: Я сделал все, что надо было сделать по программе. Вышел. Начал двигаться около корабля. Помахал рукой. Занял нужное положение перед телекамерой. Отходил и подходил к кораблю. Снял заглушку с кинокамеры. Этот маленький предмет, когда его выпускал из рук, плавал рядом. Подумал: что с ним делать? Запустить рукой на другую орбиту? Заглушка далеко улетела бы и долго носилась бы в космосе.
Решил: нечего засорять космос — и кинул заглушку к Земле. Проводил глазами, пока не исчезла. Сгорит при входе в земную атмосферу.
Что еще делал?.. Демонтировал кинокамеру за бортом, подтолкнул ее к люку шлюза. Она сама поплыла туда…
Шутливый голос Главного Конструктора: Тебе дай волю, ты бы весь корабль развинтил…
Леонов: Работать в скафандре, конечно, не так просто, как на Земле в обычной одежде, далеко не так просто. Но, конечно, работать можно в открытом космосе. Это основной вывод.
Вопрос:
Леонов: Нет, не похоже. В воде физически чувствуешь вокруг себя плотную среду, преодолев ее, чувствуешь, как она тебя обтекает. Тут же тебя ничто не держит. Любое положение принимаешь: вверх ногами, вверх головой, боком, смотря как оттолкнешься от корабля… Корабль, если к нему притронуться, реагирует — отплывает в противоположную сторону.
Беляев: Я слышал звуки, когда Алексей был за бортом. Слышу, шуршит — рукой притронулся к кораблю, слышу — ботинком задел…
Вопрос:
Леонов: Взгляд со стороны на корабль. Удивительное зрелище, как будто ты стал на время частью фантастической картины. Может быть, потому, что корабль не с чем сравнивать в космосе, он кажется просто огромным. Плывет на черном небе торжественный и беззвучный. На Земле корабль выглядел совсем иначе. Тут же полная фантастика, как в кинофильмах. Я снял корабль кинокамерой…
Возвращаться в корабль труднее, чем выходить. Я отправил в шлюз все, что снял за бортом, потом сам туда же вошел, ничего.
Быстро закрыл люк. И сразу шлюз стал наполняться воздухом. Еще один люк открылся. И вот я уже в корабле, рядом с Павлом. Все в порядке. Сразу же взялся за бортжурнал. Все описал, что увидел, чтобы не забыть. Кое-что зарисовал. Это заняло примерно полтора часа.
Вопрос:
Леонов: Менее удобно, чем на Земле. Но чуть нажмешь — хорошо получается. Конечно, почерк не похож на земной…
Вопрос:
Леонов: Да. Мы привыкли за время тренировок к кораблю. Знаем в нем каждый предмет, каждую лампочку, каждый сигнал. Конечно, из Неизвестного радостно вернуться в обжитое место. А потом мы знали: на Земле друзья волнуются, много людей волнуется. Ждут окончания эксперимента. Мы спешили дать им сигнал: все в порядке.
Вопрос:
Беляев: Я сказал: «Молодец!»
Вопрос:
Беляев и Леонов по очереди: Это был момент, когда вышли на орбиту и увидели, куда мы попали. Слово «Вселенная» точно определяет картину, которую мы увидели. Слов мало, чтобы рассказать об этом. Ошеломляющая необычность, хотя обо всем этом мы слышали от товарищей.
Фото автора.
Космодром провожал космонавтов в полет. Космодром встречал их после посадки, космодром утром сегодня проводил космонавтов в Москву.
Утро было весеннее, теплое. Белый самолет далеко виднелся в степи, по которой вот-вот должны появиться тюльпаны. Последние объятия. Цветы. Старт… и желтая земля поплыла под крыльями.
Весенняя земля. Космонавты смотрят в иллюминатор. Леонов жует яблоко.
— Да, с той высоты все на Земле помельче видится. Но так же вот четко…
Сейчас, в самолете, рядом с бегущими назад облаками ясно представляешь себе скорость, с какой человек в скафандре в черной пустоте пролетал над Землею. Двадцать восемь тысяч километров в час. Считаные минуты — и вся большая страна пролетела внизу.
Леонов подписывает автографы, садится за руль самолета, пишет телеграмму в Калининград землякам…
Двадцать восемь тысяч километров в час, без корабля, в пустоте — вот этот человек, сидящий рядом, — чудо…
Беляев заполняет какие-то документы, пробует противиться нашествию журналистов:
— Братцы, доклад у меня… Готовиться надо…
Вблизи от Москвы наш белый большой самолет идет совсем низко. Из-за леса слева по борту взмыла кверху семерка маленьких самолетов. Приближаются к нам. Идут рядом — три сзади и по два по бокам. Почетный строй истребителей. Только очень дорогих гостей встречает Москва с таким ритуалом. По яркому снегу внизу бегут быстрые тени четкого строя.
— Чуть не забыл. — Алексей Леонов открыл чемодан. На листке бумаги приколоты три значка с портретом Юлиуса Фучика. — Передай в Прагу: значки мы брали с собой в космос.
«Млада фронта» попросила редакцию «Комсомолки» передать значки «тем, которые полетят». На космодроме я передал значки и рискнул попросить: «Может быть, можно освятить космосом?» Леонов сказал: «Возьмем обязательно». Имя большого, мужественного человека было на борту у мужественных людей.
Леонов бережно прячет значки.
— Мы с Павлом решили передать их комсомольцам Чехословакии.
…Москва уже под крыльями!
Улица Горького. Красная площадь. Улицы, наполненные людьми. Космонавты готовы к встрече. Алексей шутит у дверей самолета. Павел сосредоточен.
— Ну, всего…
Двое людей пошли по дорожке. Павел и Алексей. Двое наших, ставших родными за эти дни. Грохают пушки. Вздрагивают большие стекла аэродромных зданий. В стеклах сверкает красноватый огонь от пушек…
Это наша победа.
Фото автора. Борт самолета Ил-18 № 75563, 23 марта.
Уже второй вечер я слышу знакомую песню. Поет мальчишка-сосед. Месяц назад парень занят был только хоккеем, а сейчас — песня.
Песня о чем-то, что еще не пришло, но вот-вот придет. На просохшем дворе ребятишки играют в скакалку. Ножницами на длинных палках девушки обрезают деревья. Молодой милиционер забыл постовую службу, уже полчаса говорит с девушками. Орут грачи на высоких деревьях.
Неожиданно после солнца повалил снег — большие, частые хлопья. Но песня не умолкает.
Что-то случилось с парнем. Что? Он еще сам не знает. Просто хочется идти без шапки по улице, хочется подставить ладонь под капель с крыши и потом прислонить ладонь к горячей щеке. Это бывает в апреле.
Середина весны. Два дня назад в лесу я увидел: поползень, примостившись у корня березы, ловит клювом сладкие капли. Зимою трактор ехал за сеном, нечаянно зацепил дерево. Сейчас из раны льется прозрачный сок, и уже узнали об этом ленивые спросонья мухи, синицы и поползни. Я свернул из бересты кузовок, привязал к дереву. Через минуту и мне достался глоток сладкого сока. Цветут ольха и орешник. Забурелись верхушки осин и берез.
Вот-вот зажгутся желтые огоньки ивы. А на проталине, на высоких местах через неделю уже можно искать синие звезды подснежников и фиолетовые пушистые колокольчики сон-травы.
Сон-трава — это в апреле…
Все просыпается. Медведица почуяла сырость в берлоге — конец долгому сну. Вылезла из-под снега худая, лохматая. За медведицей к теплой поляне побежали два медвежонка. Они еще не видели ни солнца, ни леса, ни этой поляны с запахом прелых листьев и муравьев. Все сразу открылось, в одну минуту. Один медвежонок задержался возле воды. Мать шлепнула его — в этом мире много опасностей… Зашевелился муравейник. На старый собравший тепло пенек выползла ящерица. Дикие пчелы проснулись в дупле. Живым, прозрачным столбиком вьются над теплой проталиной комары. Похудевший барсук вылез из-под земли. Проснулись бабочки и лягушки. Рыба почуяла весенний свет, пошла косяками искать еду. Кто еще не проснулся?
Тр-р-р-р-р! Черный дятел желна, кажется, мертвого может поднять барабанной песней:
Тр-р-р-р-р! — это апрель…
Месяц большой воды. Вода в сырых облаках, в каплях на голых ветках, вода под снегом, вода ручьем зазвенела, вспухла речка, вода заливает низины, вода подступает к порогу жилья, заставляет людей спасаться на крышах, зверей в лесу загоняет на высокие суши.
В прошлом году в половодье я видел: две лисицы спасались на дереве от потопа, и тут же рядом, на высоком березовом пне сидел заяц. На пнях и корягах спасаются от воды мыши, змеи и черепахи. Вода… Даже к воздуху, кажется, подмешали воды: тяжелый, сырой, синеватый, расплываются в нем акварельными красками желтая сухая трава, серые домики на пригорке, белые нитки берез и белые льдины. И над всем этим миром воды — крики пролетных птиц. Это в конце апреля. А сейчас жаворонки бьются крыльями о синеву, грачи меряют пашню, скворцы за шиворот вытряхивают воробьев из скворечен, трясогузки шныряют у талой воды.
Огненной краской набухли брови у косачей. Как раз сейчас начинаются на гарях и вырубках тетеревиные свадьбы и драки. На утренних зорях в глухих борах начинает колдовскую музыку древняя птица наших лесов — бородатый глухарь.
Пролетных гостей не всем придется увидеть. Но может случиться: среди городских звуков в апреле вы услышите далекие трубные крики.
Поднимите скорее голову. Связанные невидимой ниткой, медленно махая крыльями, летят журавли. Не всякий человек слыхал, как кричат журавли. Немного осталось журавлей на земле, но они есть еще. Они селятся в глухих болотах Мещеры, на Хопре, под Воронежем — на топкой Ивнице, и есть люди, которые не только слышат каждый год журавлей, но и наблюдают в апреле журавлиные любовные пляски…
Апрель — месяц больших радостей, больших новостей в природе и начало больших забот человека. Пастух первый раз вывел на перелесок отощавшее стадо. Лесник выставил ульи. Садовник жжет мусор и прошлогодние листья. Землепашец держит на ладони хлебные зерна.
Апрель месяц — начало сева, начало больших работ на земле.
Экспедиция за оленем
Не волнуйтесь, ничего страшного не случилось. Олень через сорок минут будет стоять на ногах, даже совершит потом дальнее путешествие и поселится в лесах, где олени не живут уже много десятков лет. Эти сорок минут, конечно, не мед для оленя, но… Впрочем, надо рассказать по порядку обо всем, что увидел три дня назад в апрельском лесу под Воронежем.
Мы ищем оленей. Рыжий мерин Колчак тащит по снегу сани с тремя охотниками. Снаряжение у охотников необычное: винтовка, фотографический аппарат и ящик с синим ветеринарным крестом. По снегу сани ползут легко. Но взбухшая и потемневшая дорога уже не держит. Местами Колчак бредет по брюхо в воде. Сани плывут, как лодка. Остановки. Колчак отдыхает, а мы выливаем из сапог воду.
На пригорках другая беда: снег кончается, и сани ползут по дороге, усыпанной прошлогодними желудями и листьями. На дороге сидят лимонного цвета бабочки, и теплый воздух струится волнистым маревом. Впору идти босиком. Сапоги стали тяжелыми. Хочется сесть на горячий пень и слушать, как на невидимой нитке над поляной опускается жаворонок.
Но мы ищем оленя и потому сами плетемся и Колчака погоняем.
Олени серыми тенями движутся под березами, прыжками пересекают поляну. Олений след у нас на глазах наливается темной водой. Олени не очень боятся нашей экспедиции. Их дикую бдительность усыпляет Колчак. Все звери не очень боятся автомобилей и лошадей. Но стоит нам выпрыгнуть из саней — серые тени исчезают в сосновой чаще. Мы уже видели любопытного олененка. От нас в двадцати шагах он перепрыгнул лесную протоку, полюбовался своим отражением в луже, перескочил старую изгородь, и только потом его белое зеркальце запрыгало в дубняке. Почти вплотную Колчак подвез нас к оленьему стаду возле прикормки.
В марте лесники повалили в глухих кварталах осины. На горькой осиновой корке олени продержались до первых проталин. Они и теперь еще топчутся у обглоданных до белизны веток. Нам нужен хороший самец: чтоб и рога, и стать, и чтобы телом не шибко худой.
У лесного пруда за поленницами березовых дров видим трех рогачей. Они давно уже заметили Колчака, но мы прилегли на санях и подобрались к березовым кладкам шагов на двести. В бинокль хорошо видно: олени крутят ушами, готовы бежать, но не бегут. Любопытство дает знания, а больше знать будешь — легче выживешь.
— Стрелять надо среднего, — шепчет Владиль…
Краешком глаза я вижу, как он медленно поднимает винтовку, кладет ствол мне на плечо, лезет в карман за патроном…
Выстрела почти не слышно. Вижу: средний олень дернул задней ногой, как будто его ущипнули, и все трое не очень быстро побежали в заросли диких яблонь и чернокленника. Мы в санях и бровью не повели. Двести шагов — немало, но Владиль метко стреляет. Владиль достает сигарету, подносит спичку, не отводя в то же время глаз от минутной стрелки. Через двенадцать минут мы вскочим и побежим по оленьему следу в заросли яблонь и чернокленника.
А сейчас надо сидеть спокойно. Двенадцать минут надо ждать. За это время я расскажу, в чем суть нашей охоты.
Четыре года назад в Африке, у экватора, мы сидели в засаде на буйволов и слонов. Надо было сфотографировать. Слоны могли перейти в атаку. На этот случай мы держали карабины с утяжеленными пулями. Нас провожал местный охотник Али Фарах. Старику было под семьдесят, и мы только из уважения к возрасту не смеялись над его луком и стрелами. Слоны — и стрелы! Умный Али понял наши улыбки и объяснил: «Быстро остановить слона не могу. Но эта стрела убивает жирафа, слона, буйвола, человека». Али отвернул ремешок и показал наконечник стрелы. Потом мы увидели действие яда. Али сделал порез на руке и окунул стрелу в ручеек крови. Кровь на глазах стала чернеть.
Индейцы в Южной Америке для охоты делают яд из растения кураре. Этот яд не трогает крови, но жертва теряет способность двигаться.
Ученые в лаборатории долго не могли узнать секрет кураре. Но в тридцатых годах был синтезирован порошок. Зоологи попытались ловить животных с помощью яда…
Не спешите говорить, что это жестоко. Я видел, как ловят оленей сетями. Десяток людей гонит стадо по лесу. Неделя дорогой и тяжелой работы. Результат — пойманы три оленя. Столько же погибло от разрыва сердца и от ушибов. Одного из людей в больницу пришлось отправлять. Ловля крупных зверей для зоопарков, для переселения в другие места всегда была делом сложным и дорогим. Воронежский заповедник уже много лет отправляет оленей в лесные районы Прибалтики, Украины и Средней России. И каждый раз при ловле почти половина оленей гибла.
Молодой зоолог Владиль Комаров стал искать новый способ ловли зверей. Опыт американцев говорил: надо заряжать в ружье маленький шприц. Но шприц громоздок и дорог и дальше сорока шагов не летит. Американцы пытались снаряжать специальные пули — зверь погибал от слишком быстрого действия яда. Что же, вернуться к сетям и ловушкам? Два года Владиль Комаров потратил на поиски нужного яда, нужной дозы, придумал специальную пулю. Вот на ладони четыре патрона. По виду не отличишь от обычных малокалиберных…
— Двенадцать минут!..
Прыгаем из саней и бежим по следам. Три глубокие цепочки в снегу. Две капли крови. Промаха не было, но рана от легкой пули маленькая — две капли крови. Березняк, поляна с кустами. Видим оленей. Они нас не видят.
Олени заняты странным поведением друга. Он почему-то прилег, странно качнул головой в сторону… Два оленя шарахнулись в чащу — звери боятся всего непривычного.
Подходим шагом. Все дальнейшее занимает пятнадцать минут. Промыта и залита йодом рана. Мягкой веревкой связаны ноги. Подошла лошадь…
На мягком сене в санях олень по-прежнему недвижим. Едем в усадьбу. Последний день сани могут идти по лесу. Желтая с рыжей травою земля. Вода. И только местами снег. Выбираем эти снежные острова и едем напрямик, бездорожьем. Вечерний лес наливается синевою. Над снегом в ложбине стоит туман. Голова лошади плывет над туманом, саней не видно.
Пахнет весной…
Минуты две стоим под березой. Не замечая людей, вечернюю зарю провожает скворец: трепещут вороненые, в серых пятнышках крылья, не умолкает, пока красная полоса не скрывается в сырых облаках. Пахнет прелыми листьями, землей, сыростью. Оленя эти запахи тоже тревожат. Очухался. Раздувает ноздри, попытался вскочить… Уже недалеко до усадьбы. Мост через реку. Черный ольховник, залитый водою. Лай собак в темноте.
В маленькой загородке снимаем с оленя путы. Олень вскакивает, озирается, нюхает сено в кормушке. Рядом в таких же загонах — его собратья. Наш олень — пятьдесят девятый по счету, пойманный с помощью маленькой пули…
В полночь, после разговора за чаем, мы с Комаровым пошли проведать загон. Кричат в темноте совы, хлюпает грязь под ногами, на реке шуршит ледоход. В этих звуках Комарова больше всего радует чавканье в загородке — олень ест свеклу.
— Чавкает — значит, будет и бегать…
Бегать оленю придется теперь уже в брянских лесах.
Воронежский заповедник.
Его зовут Георгии Георгиевич. Вот он на снимке. Два молодых лося ласкаются к нему, как верные собаки. Он приручил лосей. Он и с волками уходит в лес, и вопреки пословице «как волка ни корми…» звери возвращаются к человеку, стоит ему только подать голос. Вы, наверное, видели фильм «Верьте мне, люди» и помните сцену: волки нападают на бежавших из лагеря заключенных. Это он готовил зверей для съемок. Он заходит в клетку, где живет рысь, остается один на один с медведем.
Это его работа. Он директор зоологической базы и дрессировщик. Ему пятьдесят два года. Последние восемь лет я знаю этого человека. Мы под ружились, и я, кажется, знал все о его прошлом.
Он родом из Кирова. Двенадцати лет стал ходить на охоту. Однажды попал в лапы медведю и не погиб потому только, что был хладнокровным — под медведем сумел приподнять ружье и выстрелил зверю в пасть. После этого, истекая кровью, он шел по тайге двадцать четыре версты, и только на пороге дома силы его покинули. В лесном поединке с браконьерами он получил пулю в бедро, а после операции снова пошел по следам браконьеров. Он побывал во многих зоологических экспедициях. Ловил архаров в Китае, ездил в Норвегию за бобрами, был в Турции и Финляндии.
Студентом Шубин ушел добровольцем на фронт. После войны был директором Печерского заповедника. Тут надо бы не спешить и рассказать подробно о десяти годах «печерской работы». С ученым Кнорре он попытался приручить лосиное стадо. И дело пошло на лад. На лосях уже возили в тайгу провиант охотникам, доили лосей. Научный эксперимент сулил большую хозяйственную выгоду, но, как это часто случалось, хозяйственники как раз и не дали дороги новому делу: «Свиней не знаем, как уберечь, а вы тут с лосями…»
Я встретил Шубина во Владимирской области, где зверей готовят сниматься в кино. Мы по многу часов говорили за столом, у костра, в поезде по дороге в Москву. Должен сознаться: того, о чем сейчас расскажу, я не знал до последнего месяца.
Может, и теперь не знал бы, каким человеком Шубин был на войне, если бы не письмо генерала: «Товарищ корреспондент, в заметке у тебя поминается фамилия человека.
У нас в дивизии был разведчик… Не тот ли Шубин? Это был большого таланта разведчик. Пришлите, пожалуйста, адрес». И подпись: генерал А. Хвостов.
Мало ли Шубиных. И мало ли было разведчиков.
Я отослал адрес без уверенности, что это тот человек, которого генерал ищет. Я уже забыл о письме, но при встрече Георгий Георгиевич заговорил первым: «Понимаешь, мой генерал отыскался…» Мы собрались к генералу в Москву.
Шубин порылся в чемодане, и я увидел награды: три ордена Боевого Красного Знамени, орден Славы и орден Красной Звезды, орден Отечественной войны, четыре медали. Он сознался: «За десять последних лет первый раз надеваю».
В Москве, за Измайловским парком, отыскали квартиру. Двери открыл пожилой человек в пижаме:
— Шубин!..
За минуту молчания, когда люди стоят, прижавшись друг к другу, много, наверное, можно вспомнить. Двадцать лет командир дивизии Алексей Яковлевич Хвостов не видел разведчика… До утра мы сидим за столом генерала.
И потом еще целый день. Двое людей вспоминают:
«На войне разведчик — это солдат самой высокой квалификации. Ему достаются все тяготы солдатской жизни и во много раз больше, чем остальным, — опасность, риск, ответственность. Не всякий даже хороший солдат мог быть разведчиком».
«— Кто хочет в разведку?
Из тысячи сотня людей делала шаг вперед. Я говорил с ними и оставлял десять. Из десяти два становились разведчиками. Чаще всего это были охотники, умевшие неслышно ходить, умевшие выследить, стрелявшие хорошо…»
«Разведка была глазами дивизии. Мы каждый день должны были знать, что там, впереди нас. Разведка ходила узнавать о продвижении частей, уточняла укрепления и оборону, вела счет технике. Разведка ходила на связь с партизанами, водила в тыл к немцам людей.
Разведка ходила брать «языка». Почти каждые десять дней нужен был пленный. На фронте так было: десять дней нет пленного — батальон идет в бой, двадцать дней «языка» нет — полк идет боем захватить пленного. Мы не ходили брать пленного боем. Шубин всегда приводил «языка». И по этой причине сколько было солдат в дивизии, столько было и благодарных друзей у разведчиков».
«Переходили фронт без погон, без знаков отличия, без документов. Еда в мешках, карта, радиостанция и оружие. Беспрерывное напряжение. Костер нельзя разложить. Нельзя кашлянуть, сучок под ногой не должен хрустнуть, курить нельзя, спать нельзя. По восемь часов случалось лежать в снегу без движения у дороги, по которой шли фашистские танки, автомобили, солдаты. Однажды замерзли до крайности. Решили ползти к деревне… Первая хата.
Дым из трубы. По чердачной лестнице быстро забрались под крышу, прислушались — в избе говорят. Еще прислушались — чужая речь. От холода зуб на зуб не попадает. Сбились в кучу возле трубы. Ребята тут же уснули. Я стоял на коленях с гранатами и толкал в бок ребят, когда начинали храпеть. Под утро спустились и ушли в лес. Очень морозная ночь была, градусов тридцать. Помню, когда уходили, посреди села занялся пожар и кто-то кричал так, что у меня защемило сердце… Мы часто видели зверства фашистов. Стиснув зубы, шли мимо — нельзя было ничем себя обнаружить».
«Шубин начал войну добровольцем-студентом. С пятьдесят первой дивизией Прибалтийского фронта вошел в Пруссию, ходил в разведку в район Кенигсберга. Начал войну рядовым, закончил офицером-коммунистом.
Сорок четыре раза Шубин переходил линию фронта и сорок четыре раза возвращался обратно. Кто воевал, знает, что это значит…»
На столе пожелтевшие фотографии, карты, фронтовые газеты. Заголовки во всю страницу: «Учиться у разведчиков Шубина». Стихи о разведчиках, портрет Шубина. Двадцать лет прошло. Память не все сохраняет, но все и невозможно забыть. Каждый по-своему о войне вспоминает. Вот несколько эпизодов из жизни фронтовой разведки. Я записал их во время разговора Шубина с генералом.
Подмосковная встреча
— После войны, в 46-м году, поехал я с приятелем на охоту. На станции Тучково вышел из поезда. Стоим, курим, ждем, когда колонна пленных пройдет (они там кирпичный завод строили), гляжу — здоровенный немец выскочил и бежит ко мне, руками размахивает.
— Камрад, спасибо, спасибо! — Кинулся обнимать. И я тоже, представьте, узнал немца.
В 43-м году, в феврале, как раз в канун Дня Советской армии, на нейтральной полосе посреди замерзших болот носом к носу столкнулись мы с фашистской разведкой. Мы в снег, и они в снег.
Такие случаи бывали и раньше. Бывало, без выстрела расходились, а тут очень нужен был пленный, было даже объявлено: «За пленного — месячный отпуск домой». И немцы тоже, видно, решили не отходить. Я успел заметить: качнулась елочка. В оптический прицел вижу: автомат поднимается из-за веток. Я выстрелил первым. Четверо немцев кинулись убегать. А один, здоровенный, спотыкаясь, идет к убитому — автомат в сторону, гранаты в снег уронил. Мой связной Шурик Андреев подскочил: «Хенде хох!»
А немец — ноль внимания, упал на колени возле убитого, плачет.
Оказалось, под пулю попал сам начальник разведки.
— Мой земляк… Мой земляк… Мне жизнь два раза спасал…
Тебя, думаю, спасал, а меня бы срезал, опоздай я на две секунды. Вынул из кобуры большой, пятнадцатизарядный браунинг с красным рубином на рукоятке. Забрал документы. Пленному, как обычно, сказал: «Ну вот, теперь ты будешь жить…» К фашистам жалости не было. Но пленных я запрещал пальцем тронуть. Этот пленный, надо сказать, много ценного рассказал. Я с Шуриком Андреевым на месяц в Москву с фронта ездил. А немец, видно, хорошо запомнил слова: «Теперь жить будешь…» — через три года узнал. Хорошо и по-русски говорить научился. Постояли мы с ним минут пять, покурили. Наверное, он и сейчас жив, нестарый был немец…
Аркадий Лапшин
Старая фотография. У бревенчатой избы стоят и сидят двадцать пять человек. Совсем молодые ребята. Только что генерал вручил им награды и присел вместе с ними на память сфотографироваться. Рядом с генералом — Шубин, он только что получил орден Славы. Тут же сидит корреспондент фронтовой газеты. На фотографии — генеральская надпись: «Мои любимые разведчики».
В какой-то день затишья при наступлении сделана фотография. Шубин глядит на нее.
— Аркаша Лапшин… Почему-то он в валенках. Мы в сапогах, а он в валенках. Это было весной.
Он тогда чуть опоздал. Мы просили фотографа без него не снимать. Он прибежал и встал с краю. А через пять дней его уже не стало — на войне не знаешь, что с тобой будет завтра.
Аркаша был моим другом. Мы вместе и домой ездили с фронта в месячный отпуск. Он ездил в Горький. Не помню, сколько раз мы лежали рядом у фашистов в тылу. Смелый был человек: раз! — и я уже вижу: прыгнул на плечи — уже есть пленный. Сколько душевных разговоров было в землянке! Ночь. Постреливают.
В землянке с потолка земля сыплется. А разговор о том, как после войны жить будем. «В гости ездить будем друг к другу. Я, — говорит, — тебя по Волге до самой Астрахани провезу».
Любил Волгу. Я стал командиром дивизионной разведки, а он вместо меня полковой разведкой остался командовать. Я не видел, как он погиб. Рассказывают: бросился вытаскивать раненого, а «фердинанд» со злости, наверное, бил по людям прямой наводкой. В тот же день пришло письмо от жены. Мы не знали, что делать с этим письмом…
Настоящий был человек. О таких людях обязательно надо помнить. Заметку так и назвать надо: АРКАДИЙ ЛАПШИН. Вот он стоит, крайний. Все в сапогах, а он в валенках…
И о нем напишите
— И еще об одном обязательно напиши. Миша Шмелев. Его тоже в живых нет. И, может быть, кроме нас, некому и вспомнить этого человека. В нашу часть он пришел из тюрьмы. Я его под свою ответственность взял — понравился он мне чем-то с первого раза. Прямой человек был. Пригляделся к нему и стал брать на задание. Многие, наверное, поговорку военную знают: «С этим я пошел бы в разведку».
Так вот, это был парень, с которым можно было ходить в разведку. В Белоруссии, помню, представил его к награде. Гляжу, из штаба капитан приезжает: «Ты что, у него же судимость!» «Ну, — говорю, — надо судимость снять». Приезжает трибунал снимать с парня судимость. Накрыли в землянке стол красной материей.
— За что судились?
— Воровал.
— Так-так… Ну а до этого где работали?
— Сидел.
— За что?
— Воровал.
— Ну а до этого? — с надеждой спрашивает полковник, член трибунала.
— Сидел…
Я в уголке прижался, ни живой ни мертвый. Учил же чертова сына, как надо сказать. Нет, всю правду выложил. Сам сидит как в воду опущенный. Немножко глуховат был, переспрашивает. Ну разобрался, в общем, трибунал.
Детдомовский парень, воспитание прошел на базаре. Я за него поручился. Сказал, что фашистов он ненавидит, воюет хорошо, думаю, и после войны хорошим человеком будет. Он в ту ночь постучался ко мне в землянку и плакал: «Скажи, командир, ты правда веришь, что буду хорошим человеком после войны?..»
Убило его. Осколок в спину попал. Запиши: Михаил Шмелев из Саратова…
Поединок
— Стрелять я начал с двенадцати лет. В армии на первых стрельбах три мои пули в середине кружка оказались.
— Охотник? — спрашивает командир.
— Охотник, — говорю.
— К Данилову…
Старик Данилов был снайпером в части. Он сказал: «Попробуем…» Поставил на сто шагов спичечный коробок и лег рядом со мною.
Пять раз подряд надо было попасть. Пять раз я и попал. Данилов был из горьковских охотников. Седой уже, зубов половины нет, а глаз, как у коршуна. Подарил он мне в первый же день знакомства пристрелянную винтовку.
Я к ней добыл десятикратный прицел оптический. С этой винтовкой и войну закончил.
Кое-кто смеялся: «Командир, а с винтовкой в разведку». А я за полверсты, бывало, держал фашиста на мушке…
Два хороших снайпера на открытом месте двум сотням солдат не дадут подняться. За деревню Россолай, помню, был у нас бой. Фашисты обозлились, идут прямо в лоб, по открытому месту. Даю команду: «Никому не стрелять!» Ложимся с напарником и через стекла прицела выбираем по одному. Надо сказать, немцы воевали с умом. Перехитрим, бывало, фашиста — в своих глазах вырастаем. Но это были девять глупых атак. Я тогда раз тридцать с лишним стрелял. По существу, вдвоем и не отдали деревню…
За офицерами на первой линии мы охотились в паре с Даниловым. Была у нас и схватка с фашистским снайпером. Стояли под деревнею Бочканы. Житья не дает этот снайпер. Двух командиров достал, начальника разведки дивизии Бережного — прямо в висок. На второй день после этого подходит ко мне подполковник-артиллерист:
— Покажи-ка передний край.
— Тут, — говорю, — нагибаться надо — снайпер работает.
— Ну, Шубин, зря, выходит, говорят о тебе. Трусишь.
— В перископ, говорю, надо смотреть.
— Брось мудрить.
Стоим. Я артиллеристу кивком головы показываю, где что. Вдруг — раз! У подполковника голова набок. Прямо под глаз пуля. Молодой еще был…
В тот же день мы с Даниловым залегли караулить фашиста. До вечера пролежали — не обнаружили. Еще день лежим-не обнаружен. Каждый бугорок, каждый сучок на деревьях глазом обшарили. На третий день Данилов указал на развилку дальней сосны. Старика одолевал кашель, и я остался один. Снайпера не видно. Сколько я ни глядел, но ему негде быть, кроме как в развилке этой сосны. Дождусь, думаю, будет же когда-нибудь спускаться на землю. Дождался.
Под вечер, вижу, спускается снайпер, винтовку бережно держит…
Каким-то очень знаменитым снайпером оказался. Пленный потом рассказывал: в Германию хоронить повезли…
«Минеры»
— Два раза ходили, и все впустую: нет «языка».
Генерал, помню, вызвал лично: «Шубин, голубчик…» Я нервничаю. Ребята в землянке тоже переживают: «Эх, если бы взять. Я его пять километров на себе бы понес», «Я ему спиртовой недельный паек отдам». Готовимся к новому переходу. Выбрали место: лесок за деревней Бочканы. Был у нас порядок в дивизии: если мы готовимся перейти — на этом участке никто не мешает. Вдруг докладывают: приехали двое из штаба армии, будут работать.
Подходят двое к землянке: старший лейтенант с капитаном.
— У противника появились новых образцов мины. Будем изучать мины.
— Хорошо, — говорю, — только несите разрешение из штаба дивизии.
— Нам в штабе армии разрешили.
— Все равно надо… Александр, — говорю, — проводи-ка офицеров до штаба.
Мой посыльный повел. Я еще не спустился в землянку, слышу — выстрел и автоматные очереди. Выскочил. Гляжу, Шурик Андреев упал в кювет и чешет из автомата по бегущим «минерам». Одного положил, другого взяли. Оказалось: фашистские парашютисты. Месяц назад их кинули в тыл. Все документы в порядке, даже харчи по аттестату на складе получены. Приспело им перейти фронт. Надо сказать, хитро придумали переход. Но, видно, нервишки сдали: ста метров не отошли от землянки — лейтенант обернулся и с пистолетом на Шурика. Прострелил ногу, а тот — в кювет и пошел чистить.
Добыча была хорошая, но «языка» доставать в тот раз все-таки было надо.
«Рус Иван, куда прешь
— На фронте я получал письма от покойного теперь профессора Мантейфеля Петра Александровича: «Врага надо знать. Ты помнишь: чтобы выследить зверя, надо знать все повадки. Фашисты хуже зверей. Хочешь победить — изучай…»
Разведчику надо было знать все мелочи привычек врага. Часто знание этих мелочей как раз и приносило успех. Мы, например, никогда не садились в засаду в субботу и воскресенье — мало шансов. В субботу и воскресенье немцы предпочитают сидеть в блиндажах. Зато в понедельник самое время выходить на охоту.
Вот одна из фронтовых «мелочей». Подползаем к линии обороны. Тишина. И вдруг голос:
— Рус Иван, куда прешь, гранату брошу!
Мы сразу назад. Строго держались правила: обнаружены — отходить.
В другую ночь тот же окрик:
— Рус Иван, куда прешь, гранату брошу!
Опять отошли.
В третий раз отходить не стали. Чувствую: не мог обнаружить. Лежим. Слышим, под ногами у часового скрипит — пошел вправо от нас. И там опять сонный голос:
— Рус Иван, куда прешь, гранату брошу!
Взяли мы этого крикуна. Рассказал на допросе: генерал заставил всех часовых выучить эту фразу. Всю ночь часовой ходил и покрикивал аккуратно: «Рус Иван…» Аккуратность и погубила…
Персональное приглашение
Генерал: За долгую оборону под Полоцком Шубин так досадил немцам, что они начали открыто охотиться за разведчиками. Георгий, расскажи, как ты встретился с немецкой разведкой.
Шубин: Обычно мы избегали встречаться. А тут чувствую: фашисты на рожон лезут. Засаду устроили. Лазят на нейтральной полосе по деревьям, высматривают. Решили и мы сделать засаду. Проследили все тропы в болотах. И однажды Валерий Арсютин, взволнованный, соскочил с дерева:
— Идут… Пятьдесят автоматчиков. Залегли. Пулеметчика Присяжнюка я положил на самой тропе: — Стрелять будешь только с двадцати метров, не раньше.
Семнадцать человек остальных решили залечь сбоку и пропустить разведку.
Присяжнюк ударил точно с двадцати метров. И мы ударили сзади… Человек пять или шесть успели уйти. Считай: всю разведку в лесу оставили.
Генерал: А через три дня противник без всякой подготовки, без видимой причины и пользы полез на наш батальон. (Он был чуть выдвинут по линии обороны.) Запомнился этот день — командир батальона просил огня прямо в квадрат землянок… Выстояли. Пленных взяли.
Допрашиваем: почему вдруг полезли? Говорят: «Генерала очень разозлила гибель разведки. Приказал атаковать батальон, Шубина взять живым или убитым». А Шубин с разведчиками был в это время на отдыхе в двадцати километрах от фронта.
Шубин: А помните смешную листовку?
Генерал: Да, спустя месяц после этого самолет раскидал листовки. Приносят мне в штаб десяток этих бумажек. Среди них две с такими словами: «Младший лейтенант Шубин, ваше место в великой Германии! Фюрер сохранит вам жизнь, оружие, ордена. Вы будете учиться в Берлине…»
Шубин: Я тогда был молодой и очень гордился таким предложением.
Валя Назарова
— Готовился штурм Полоцка. Разведка получила задание: добыть планы всех укреплений. Восемь дней ползали на животах около города. Пометили на карте дзоты, зенитки, линии рвов, надолбов. Собрались уже возвращаться, зашли к партизанам. Командир говорит:
— К фашистам мы подослали девушку. Работает в штабе. Может быть, она что-нибудь скажет. Подожди до завтра — в среду она на явку приходит.
Пришла. Красивая, веселая, лет двадцати двух. Зовут Валя.
— План обороны Полоцка? — с полминуты подумала. — Хорошо. Я видела карту. Но в штаб уже возвращаться будет нельзя.
Я сказал, что возьму ее на Большую землю.
— За мной ухаживает эсэсовец, офицер. Завтра в шесть часов я выйду с ним на шоссе. Берите его, будет, кстати, и пленный из штаба.
Вечером на другой день я занял позицию в пустом доме возле шоссе. Двое моих ребят спрятались в доме чуть дальше. План такой: пропустим и с двух сторон без шума возьмем офицера…
Шесть часов. Ясный, хороший вечер. Чистое шоссе. Город с куполами церквей в синеватой дымке. В оптический прицел хорошо вижу: идут по шоссе двое. Молодой офицер и Валя. Идут, любезничают. Офицер бьет по голенищу веточкой вербы. Вот поравнялись с пропускным пунктом у рва. Показали документы. Вот они уже на полдороге ко мне от пропускного пункта. Метров сто пятьдесят еще… И вдруг остановились. Какое-то чутье подсказало эсэсовцу: нельзя идти дальше.
Стоят, любезничают. Чувствую, эсэсовец сейчас возьмет Валю за локоть, чтобы идти к городу.
Секунда, другая… Что делать? Вижу, Валя беспокойно повернула голову в сторону, знает: мы где-то рядом. Назад ей нельзя возвращаться.
Надо что-то решать немедленно. Получше прикладываюсь. В прицел хорошо видно обоих.
Стоят боком, лицом к лицу. Эсэсовец трогает пуговицу на Валиной кофте. Перевожу дыхание и нажимаю спуск… Офицер схватился рукой за бок. Валя толкает офицера с дороги, быстро над ним нагибается почему-то и бежит по шоссе в мою сторону. Меня колотит всего. Часовой возле шлагбаума дергает затвор у винтовки, но я учел и его. Скорее в лес, к тому месту, где спрятана рация! Перевели дух.
— Ну и ну. Дай, — говорю, — как следует на тебя поглядеть.
Отдает план города, офицерские документы эсэсовца — успела вытащить из кармана. До фронта было двадцать шесть километров.
Благополучно вернулись на свою сторону. Валя осталась служить у меня в разведке. Несколько раз ходила через линию фронта. Смелости и находчивости этой девушки мог позавидовать любой из моих разведчиков. Однажды кинулась к раненому и сама попала под пулю. Как раз началось наступление, и мы попрощались в госпитале. Я уверен, что она осталась жива. Кажется, она была из Москвы…
Полоцк
— Назначен был день и час штурма Полоцка. Все было готово. Фронт накопил силы и, как пружина, был готов распрямиться. Пехота, танки, «катюши» и самолеты ждали команды.
Орудия числом в три сотни стволов на каждом километре фронта были готовы к бою. Тщательно были разведаны укрепления, учтены силы противника. В последний раз перед штурмом надо было взять «языка». И как нарочно один раз сходили впустую, через день снова идем — впустую. Третий, четвертый раз…
Опять генерал вызывает:
— Нужен пленный, Шубин… Придется боем — что делать, нельзя на войне без потерь. К нам штрафники прибыли. Возьми себе роту. Как сейчас помню, их было сто двенадцать. Построил.
— Нужны добровольцы. Все, кто пойдет в атаку, получат прощение. Кто будет брать пленного — получит награду. Я пойду с вами. Операция опасная. Кто решится — один шаг вперед.
Девяносто семь человек сделали шаг вперед.
Объясняю задачу:
— По сигналу начнет бить артиллерия. Три минуты огня. В это время пересекаем открытое место. Через три минуты артиллеристы переносят огонь на фланги. Операция выполнена, как только возьмем хотя бы одного пленного. Сразу всем отходить. Я отхожу последним.
На другой день, ровно в двенадцать часов, мы с Даниловым навели прицелы на часового, ходившего по траншее у пулемета. Выстрел. И сразу заработала артиллерия. Саперы моей разведки толом прорвали проходы в проволоке.
Крики «ура!» у немецких траншей. Рукопашная. Вижу: два пленных есть! Даю ракету к отходу. Но что это? Никто не отходит. «Ура!» гремит уже у второго ряда траншей… У третьего ряда рвутся гранаты. И вдруг по всей линии фронта загрохотало, покрылось дымом все. Танки пошли, люди в дыму мелькают…
Генерал: Я тогда с командного пункта внимательно наблюдал за шубинской операцией.
Вижу, дело такой оборот принимает — батальон ввожу в бой. Бежит противник! Фашисты наступления ждали и решили, видимо: «Началось!»
На войне порой минуты решают дело. По телефону связываюсь с Баграмяном. Докладываю обстановку. Командующий говорит: «Добро. Начинайте!» Я тут же в другую трубку даю команду о наступлении. И началось по всей линии.
На другой день мы были в Полоцке. И потом пошли и пошли…
Шубин: Пленных, добытых в бою, даже не допрашивали, отправили в тыл. Нужны были уже новые «языки». И так до самого Кенигсберга.
Сыновья должны знать…
Всматриваемся в пожелтевшие фотографии.
— Этот в валенках с краю — Аркадий Лапшин.
— Этого нет, подорвался на своей мине.
— Женя Марин умер в госпитале.
— Этот жив.
— Володя Малышев жив. И этот жив, этот…
Совсем молодые ребята на фотографии. Сейчас им под пятьдесят. Наши отцы… Заботы жизни хоронят прошлое. И те, которым сегодня двадцать, не все об отцах знают. Шубин Володька, студент лесного института в Мытищах, с волнением будет читать сегодня газету. Разведчик Шубин — это его отец. Все ли он знал об отце? И ведь почти в каждом доме живет человек, евший солдатский хлеб и лежавший под пулями. Отцы не в каждый день расскажут, как это было двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре года назад.
Как они воевали и как выстояли. Мы работаем, сидим на лекциях, женимся, космонавтов встречаем, спорим о Байкале и кибернетике, с наступлением лета расстилаем на полу карту — куда поехать? В любое место можно поехать: в Брест, Архангельск, Калугу, Владивосток, Севастополь. Землю нашу отцы не дали уменьшить. Они сегодня с позиций наших двадцати лет кажутся иногда чуть старомодными, немножко ворчливыми. Но это они отстояли землю и не дали небу спуститься ниже. Вот какие они, наши отцы.
Фото автора.
Человек не помнит дня, когда он родился. Но взрослое любопытство непременно почти каждого заставляет оглянуться назад: каким был тот день, когда я родился?
Вчера на Ленинских горах в Москве я сделал снимок двух этих ребят. Они пока ничем не прославились. Я снял их потому, что сегодня, в первый день мая, у них день рождения. Ребятам сегодня исполнилось двадцать лет. Вы уже догадались, почему поставлены рядом два этих снимка. Это был тот самый день…
1 мая 1945 года. Горящий Берлин. Восемь дней до конца войны. Люди в этот день еще умирали и в Берлине, и за Берлином, но сквозь дымы уже видна была Победа. Вот что об этом дне и об этом снимке рассказал вчера военный корреспондент Евгений Халдей: «Рейхстаг…
Бегу наверх по разрушенным лестницам. Дым застилает все этажи. Где-то внизу автоматный гул и разрывы гранат. Горит дерево, горят кипы бумаг. Под ногами осколки и штукатурка. Бегу наверх с двумя солдатами и лейтенантом…
Крыша Рейхстага. Развертывают знамя…
Сколько людей на земле ждали этого снимка — знамя над Берлином! Снимаю, снимаю, снимаю, пока не кончилась пленка…» Фотография сделана утром 1 мая. Чем жила земля в этот день?
Заглянем в газеты, пожелтевшие за двадцать лет. «1 мая. В Сан-Франциско состоялось пятое заседание конференции Объединенных Наций» — в этот день дипломаты решали послевоенные судьбы людей и стран. «В Риме 60 тысяч рабочих вышли на первомайскую демонстрацию». Сводки о боях на Западном фронте. Парад и салют в Москве. В канун 1 Мая покончил с собою Гитлер. Горел Берлин. Леонид Леонов писал в этот день: «Большего счастья никогда не было на земле. Пожелаем друг другу, чтоб сердце наше выдержало такую радость!»
Именно в этот день у военного летчика Александра Пономаренко и у шофера Ивана Бахарева родились сыновья…
Вот они, сыновья: Александр Пономаренко и Николай Бахарев. Снимок сделан вчера на Ленинских горах в Москве. Сыновья солдат выросли. Выбрали себе дороги — один будет физиком, другом химиком. Сегодня парням по двадцать лет. Впереди у них бесконечные дали дней и дорог. Прожитое всегда будет служить точной мерою времени с того дня, когда поднялось это знамя над горящим Берлином. Но по этому дню сыновья обязаны мерить не только время.
Двадцать лет — пора человеческой зрелости. Важно не только выбрать дорогу, но и быть достойным всего лучшего, что успели сделать отцы.
Многих весен вам и счастливых дорог, сыновья победивших отцов!
Фото В. Пескова и из архива автора.
Спросил трех разных людей: какой месяц в году хотелось бы прожить дважды? Все трое ответили: май. Чем же нам дороги эти тридцать и один день, незаметно вытекающие из апреля и незаметно переходящие в лето?
…Вечер. В саду плывет синий дым прошлогодних сгоревших листьев. Над болотом низко повисла молочная полоска тумана. Лозинки около дома окутаны зеленым дымом клейких молодых листьев. В один вечер вдруг появился этот зеленый дым. И в нем, заблудившись, летают жуки. Полумрак. Прыгаем под лозинками, картузами ловим жуков. Есть? Подносишь к уху.
В сжатой ладони что-то шуршит и скребется. Сердце прыгает под заплатанной рубашкой, как будто в кулаке у тебя шуршит прозрачными крыльями маленькое счастье. Зеленый и голубой дым, а на болоте в тумане кричит коростель…
Дорогое воспоминание детства. Зовешь его, когда на душе пасмурно, и оно действует как лекарство.
И еще одно майское воспоминание. Плывем по лесной речке. Берега, белые от черемухи. Два звука помню: кукушка и скрип уключин. В тот раз щедрая птица насулила нам столько лет, что хватило бы на три жизни… Через неделю плыли назад. Вода была белая от лепестков. За лодкой тянулся чистый водяной след. И опять кукушка сулила много годов. И жизнь в этот день представлялась ровной, чистой водою с белыми лепестками. Теперь-то знаешь: идти приходится и болотом, и выжженной, без травы, степью, но всегда ждешь: вот там, за поворотом дороги, будет так, как мечталось. И почему-то больше всего ждешь в мае. Потому, наверно, что мир наших чувств тесно связан с природой, а в мае все в природе живет беззаботной радостью. Древние римляне этот месяц весны посвятили богине Майе — богине обмана и колдовства.
В этом году колдовство запоздало. Семь майских дней мы ворчали, отряхивая с воротников капли дождя и снега. Теперь май нагоняет упущенное. Если бы слух был острее, мы бы слышали, как теплыми вечерами лопаются почки на кустах и деревьях, как в гуле автомобильных моторов вдруг слышится гудение пчелы. Откуда она в большом городе, куда спешит? Букетики ландышей. Быстро пустеет большая корзина старухи, приехавшей с ландышами из-под Рязани в Москву. К ближайшему воскресенью ландыши будут и в подмосковном лесу. И лучше всего их найти самому.
Лучше всего уехать из города на ночь, и если подняться с зарею, то как раз и услышишь, как совершается майское колдовство. Кричат чибисы, бормочут тетерева, дятел из сухого сучка устроил свадебный барабан, дрозды верещат, зяблики поют. Надрываясь, кричит дикая утка. Если посчастливится — услышите журавлиные крики.
И уж, конечно, в любом месте услышите соперничество лягушек: «Урррод! Уррод!», «Сама какова! Сама какова!» В темных ольховниках, в зарослях бузины и черемухи вы услышите соловья. Он уже прилетел, уже пробует голос, но лучшую песню пока бережет до самых хороших дней — до черемухи. И ждать недолго уже — несколько дней. Вечером до самого полустанка вас проводит из лесу кукушка. Может быть, в вашей корзинке, кроме ландышей, будет и десяток грибов. Май — месяц последних морозов, первых грибов и первого грома.
В Древней Руси май называли травнем.
Трава сейчас приходит на смену воде. Две недели назад, проезжая по железной дороге, я видел будку обходчика, окруженную половодьем.
Вчера видел, как белый домик на парусах повешенных для сушки простынь и рубашек плывет по зеленому полю травы. День почти уже достиг полного роста. Короткие ночи окрашены двумя зорями. На севере наступает время белых ночей.
Все незаметно перейдет в лето. К концу мая войдут в берега и реки, и лесные любовные страсти. Вода устоится и станет прозрачной.
Для ребятишек май — начало купания. Для рыболова — начало ловли на удочку. Для огородника — начало страды. Для охотника: прилетела кукушка — вешай ружье на стену. И только далеко, в северных лесах, можно во второй раз пережить хмельную радость весенней охоты.
В ярославских лесах: древнейший из музыкантов
Из всей лесной музыки глухариная песня самая древняя. Ученые говорят, что глухарь жил на земле, когда еще не было ласточек, соловьев, ворон и всех знакомых нам птиц. Глухариная родословная измеряется миллионами лет. Многое, созданное природой так же давно, вымерло, а глухарь живет, хотя и нелегко ему теперь на земле. Глухаря мало кто видел.
Неволи древняя птица не переносит, и редкий зоопарк в мире может показать посетителям глухаря. Из сотни охотников, может быть, один только может сказать, что стрелял в глухаря. И если окажется таковой у лесного костра, то уж непременно расскажет про эту охоту — самую древнюю, самую поэтичную и самую трудную…
Лесные просеки переходят одна в другую. Темнота справа и слева. Только над головою холодные дробинки звезд. Болота. Ломкий ледок между кочками, вода вперемежку с подмерзшей грязью, а то вдруг снег. Снег, как наждак, колючий, то держит ногу, а то вдруг ныряешь в него по пояс. Опираешься на ладони, но руки тоже ныряют по локоть. Переднего не видно.
Слышно, как чертыхается. Значит, надо особенно осторожно идти в этом месте. Кому-то из нас наверняка придется купнуться в этих предательских ямах. Уберечь бы магнитофон в рюкзаке и сумку с фотографической аппаратурой. Фонарик не помогает. От белого света еще обманчивей становятся кочки в воде. Бултых!..
«Микрофон, микрофон держите!» Хватаю из рук Бориса коробку с каким-то дорогим, купленным в Австрии микрофоном. Сам Борис выбирается на колдобины. Вода с Бориса бежит ручьями, вода попала даже за ворот куртки. Выливает из сапог воду. На портянки идут шарфы…
Десять километров лесной дороги. У глухаря радость такая же, как миллион лет назад. Луна была, наверно, такой же красной, звезды такими же частыми и холодными, так же сверкала вода между соснами и белел снег, от ударов крыла воздух звенел. И какой-то самый первый глухарь забормотал от радости миллион лет назад…
Мы стоим молча. Ждем. Уже много лет на это чуть возвышенное среди болот место глухари собираются на тока. Лесник расставил руки, как дирижер. Нельзя громко дышать, шуршать одеждой, переминаться. Услышал! Показал рукою сзади себя. Еще услышал! Мы ничего не слышим. Но лесник уже делит нас на две группы. Задача такая: мне надо послушать и попытаться снять поющего глухаря. Борис с ружьем застрелит на чучело одного. Другой Борис с магнитофоном пойдет записывать глухариное пение для пластинки. Расходимся…
Теперь если остановиться и дать успокоиться сердцу, можно услышать песню. С чем сравнить?.. На мраморный стол в темноте кто-то роняет костяные шары. Сначала редко: тк! тк!..
Потом часто один за другим: тк-тк-тк!.. А потом слышится бормотанье, как будто старый бухгалтер увидел ошибку в расчетах и осерчал: «Триста — четыреста! четыреста — триста! триста — четыреста!..» Вот и вся песня. Необычная, ни на что не похожая, разжигающая желание непременно увидеть певца. И это можно. Лес давно подметил одну глухариную слабость.
Когда в песне начинается бормотанье — глухарь делается глухим… Охотники уверяют: можно стрелять под деревом — не услышит. Под песню к глухарю и подходят…
Два быстрых шага — и замираем. Тк!.. тк!.. — в это время глухарь чуток необычайно. Не дай бог ветка хрустнет или снег под ногою осядет — все, услышишь только хлопанье крыльев. Терпенье и точный расчет: два шага — и замереть.
Высокие сосны с подлеском. Идем по снегу и по мягкой, покрытой хрупкими мхами земле. Два шага — и остановка иногда в очень смешной позе: на одной ноге, боком к дереву привалившись. Иногда бормотанье почему-то запаздывает. Ноги немеют, сердце колотится, из-под шапки текут ручейки пота. Чуть-чуть рассвет забрезжил. В лесу уже стон стоит от дятлов, тетеревов, каких-то еще птиц. В верхушках сосен и ниже с квоканьем, застелив крыльями побледневшие звезды, летают глухарки. Самый разгар песен. Подходим вплотную к «нашему» глухарю. Вот он сидит на голом суку засохшей сосны. Большой черный ком. Если приглядеться, уже различаешь бородатую голову на вытянутой вперед шее. Видно: глухарь приспускает крылья, разбухают глухариные перья, когда начинается песня. Стрелять уже можно, снимать нельзя — мало свету. Стоим минут десять под самым деревом. Песня вдруг обрывается. Глухарь планирует вниз, в темноту.
Мы не заметили, как подлетел соперник. Зато теперь хорошо слышно: шагах в двадцати от нас за кустами идет потасовка громадных птиц — хлопанье крыльев, странные сердитые звуки. Низко, с квоканьем, летают глухарки. Одна из них, наверно, заметила нас — испуганный треск нескольких пар крыльев. Все затихает… Ловим слухом еще одну песню и опять начинаем смешные прыжки. Посветлело. Теперь можно снимать, но труднее подойти — глухарь может заметить. Все-таки подходим к певцу, но — какая досада! — глухарь сидит на верхушке молодой сосны и почти целиком закрыт ветками, видно только вытянутую вперед бородатую голову.
Песню зато слышно отчетливо. Тк!.. тк!.. — «костяные шары» падают прямо к нашим ногам.
Весь лес кругом гудит, поет, верещит, циркает, блеет барашком, крякает, свищет и барабанит.
Я никогда в один раз не слышал такого числа голосов торжествующей жизни. Наклоняюсь к Борису:
— Стоило и в пять раз дальше идти…
Глухарь, однако, заметил неладное под сосной, вытянул голову в нашу сторону. Сейчас, сейчас полетит. Борис кидает к плечу ружье… Ломаются ветки, и на мох с глухим стуком падает тяжелая птица. Можно теперь хорошо разглядеть. Красные набухшие брови. Хвоей испачканный массивный клюв. Борода под клювом. Перья на шее отливают синевою, на спине сквозит легкая проседь. Мощные, покрытые перьями ноги. Древнейший из музыкантов…
Этим утром только ружье оказалось с добычей. Я утешился съемкой убитого глухаря. А Борису с магнитофоном вовсе не повезло.
Подкрался, с замиранием сердца включил микрофон… Ужас! — в наушниках одновременно слышно и глухаря, и музыку московского «Маяка». Что-то случилось с магнитофоном, и он наполовину превратился в приемник…
Разложили костер. Обсушиваемся.
— Не жалеешь?
— Не жалею.
Главное все-таки песня, а потом уже все остальное.
Двадцать четыре Терентия
Квадратное поле с овсяной стерней. Кругом лес: осинник, березнячок, горелые сосны и редкие молодые сосенки. Если хорошо приглядеться — при лунном свете на стерне поблескивает вчерашний замерзший дождь. Красная луна на невидимом парашюте тихо опустилась в березняк, и овсяное поле остались стеречь только звезды.
Посреди поля шалаш из еловых веток.
Я лежу в шалаше лицом к звездам. На мне тулуп, валенки, шапка до самых глаз. С полночи жду таинства, которое вот-вот должно в темноте начинаться. Пока что слышу: где-то от меня справа кричат два журавля, а возле самого шалаша токует дупель. Если закрыть глаза, кажется, что лежишь в теплой избе и кто-то за стенкой на горячую сковородку по капле роняет масло — негромкий сухой треск клювом. Если в темноту протянуть руку, можно схватить эту маленькую, на длинных ногах птицу. По дороге из Африки в тундру на этой овсяной поляне дупель справляет весенний праздник. Кричат журавли. Они летят с криком низко по направлению к шалашу. Путаясь в тулупе, приподнимаюсь, выползаю из шалаша. Низко, над самой стерней, летят журавли — чувствую на лице волны холодного упругого воздуха.
Токует дупель. Другой ему отзывается. Кричит, кувыркаясь в темноте, чибис… ага, начинается!.. Кажется, в темноте к шалашу подкрался мальчишка лет четырех-пяти, надувает щеки и пугает меня: «Чф-ы! Чф-ы!» Слева еще мальчишка. Еще один… Целая орава окружила шалаш, и все надувают щеки: «Чф-ы! Чф-ы!»
Сколько ни гляжу в темноту, ничего нельзя разглядеть. Кутаюсь в тулуп и ложусь поудобнее, надо дождаться рассвета. Чуфыканье кругом шалаша сменяется бормотанием, гулким, немного похожим на воркование голубей. Слышно хлопанье крыльев, взлеты…
Понемногу светает. Осторожно раздвигая хвою, вижу картину, от которой дух захватывает.
По белесой стерне вокруг шалаша сидят: раз, два, три… поворачиваюсь кругом — двенадцать, семнадцать, двадцать четыре угольно-черных птицы! Одна сидит прямо около шалаша. Ну, красавец! — ярко-красные брови, черный пиджак.
По бокам, как носовые платки, белые пятнышки. Хвост — черная лира, а середина хвоста — кипенно-белый веер. Сейчас он розовый от зари.
Стерня тоже порозовела, и по этой розовой паутине расхаживают возбужденные женихи. Мой сосед около шалаша уставился в одну точку, вытянул шею, крылья расставил в стороны и бормочет-бормочет. Еще три-четыре таких одиночки.
Один из них то и дело возбужденно взлетает и садится на то же место. Остальные разбились на пары, устрашающе распустили хвосты, пригнули головы и медленно, с остановками наступают. Конечно, надо возможно громче чуфыкать и бормотать, возможно шире расставить крылья — гляди, какой я большой! Тихо прилетели четыре серых самочки. Одна опустилась в стерню, две сели на сосны, а одна — боже! — уселась на шалаше, как раз там, где у меня торчит объектив аппарата.
Это соседство связало меня по рукам и ногам. Не могу шевельнуться, а как раз надо снимать — солнце всходит, женихи уже не стращают друг друга, а кинулись драться. Точь-в-точь петухи во дворе — подскакивают, хлопают крыльями, вон даже перья летят. Жертв не бывает в таких поединках. Просто один улетает с самкой, другой остается продолжать песни. Поет, как ни в чем не бывало. И сейчас же ему находится новый соперник, бежит-бежит, распустив крылья.
Тетерка улетела, и я могу безбоязненно наводить объективы то на одну пару, то на другую.
Солнце выбралось из тумана над лесом. Тетерева возбуждаются до предела. Беспрерывно подскакивает кверху одинокий у моего шалаша. Он совсем потерял бдительность. Я легко могу дотянуться и схватить птицу за белый хвост. Сплошной гул чуфыканья и бормотанья. Обледеневшая стерня, кажется, начинает звенеть от бесконечных рулад. И вдруг все кончилось.
Сразу. Я как раз заряжал аппарат. Выглянул — как будто и не было никого. Только скворец ходит в стерне. Что же случилось? Глядел-глядел… и увидел рыжий облезлый хвост в бурьянах.
Лисица кралась к тетеревиному току…
Тихо над полем. Только два чибиса кувыркаются и ныряют сверху до самой земли. Половина седьмого. Закутываюсь в тулуп и ложусь в шалаше…
Ну, брат, за версту слышно, храпишь…
У шалаша стоит мой приятель. Солнце уже растопило ледяные бусы на бурьянах. Кувыркаются чибисы. Протираю глаза — тетерева… Было это или только приснилось? Было! Иду по стерне и подбираю на память черные перья.
Фото автора.
Уважение к древности — есть признак истинного просвещения.
(Ф. Энгельс.)
На столе у меня письмо, с него и надо начать разговор. Пишет Ольга Юрьевна Д. из Рязани: «…и не поймите это письмо как жалобу. Сын у меня не хуже других. Ко мне относится уважительно. Начал работать, но сейчас и в школу вернулся, в девятый класс. Учится хорошо. Но после вчерашнего разговора я решила вам написать. Пришел приятель Володи. Взялись чинить приемник. Теперь такая мода пошла — ходить по улице с маленькими приемниками. Ничего около себя не слышат, только эту хриплую музыку, будто в ней только и радость. В лес собрались — тоже берут приемник. Говорю им: «Мальчики, птиц бы послушали». Смеются: «Мама, что ты понимаешь». Но это еще не беда — мода проходит. А вчера чинят приемник. Я шить перестала, прислушалась, о чем говорят… «Родина, — говорю, — ребята, это самое дорогое для человека…»
Опять смеются: «Родина, Родина — это все, мама, сентиментальные люди придумали. Жить везде хорошо, где хорошо живется. Во всех странах солнце одно и то же, и трава везде зеленая…»
Душой понимаю: надо объяснить ребятам что-то очень важное, а не могу. Стала говорить про Пушкина, про Гагарина. Засмеялись: «Что, мама, ты понимаешь». Починили приемник, ушли. А я решила вам написать. Чувство Родины должно жить в каждом человеке. Может быть, это все придет с возрастом, но, по-моему, это чувство и воспитывать надо».
Первое, что скажешь, прочитав такое письмо: у Володьки хорошая, умная мать. Наверное, и сам Володька, и его друг вырастут людьми хорошими. Просто они еще не много видели и не все понимают. Но тревога у матери не напрасная. И разговор о Родине, об этом самом высоком человеческом чувстве, надо начать непременно. Что же такое Родина для человека?
В прошлом году в Новой Зеландии у нас была встреча, о которой никогда не забудешь. Отыщите на карте острова Новой Зеландии. Это ниже Австралии, почти у белого пятна Антарктиды. Город Крайстчерч. Мы летели из Антарктиды и сделали там остановку. В гостиницу пришел человек, он держал за руку девочку лет семи. Представился. «Кто-нибудь из Ленинграда есть, ребята?» Человек заговорил так, как будто его судьба зависела от этого разговора. Девочка прижималась к отцовской руке. Мы молчали, не знали, что говорить в этом случае.
— В войну моряк попал в плен. Война кончилась. Надо было вернуться. Человек не вернулся. Он рассуждал: земля большая, я молодой, сильный, не все ли равно, где жить. Он жил в Германии, в Италии, где-то в Африке, в Австралии. И наконец очутился на краю света.
И тут измерил до конца свою ошибку. У человека по-прежнему есть здоровье, есть крепкие руки, он не жаловался на нужду. У него дом, работа, «одет не хуже вас, у меня жена, дочка»… «Самого главного нет. А без этого радость не в радость, а если горе… — «Моряк» махнул рукой и полез за платком. — Жена у меня шотландка, тоже тоскует, тянет на свою родину.
Дочка родилась тут, в Зеландии. Каждый вечер мы с дочкой пишем письмо русскому медведю — придумал такой способ обучить русскому языку.
Таиска, скажи дядям, каких космонавтов ты знаешь…» Девочка растерянно глядела на отца и на нас, не понимая, в чем дело. Мы все молчали. Это был случай, когда человеку трудно было помочь даже словом. Глядя на него, мы в две минуты постигли то, что, живя постоянно дома, постигаешь не сразу…
Такая история. А солнце в Новой Зеландии восходит так же, как в Рязани или Воронеже…
А вот история совсем недавняя. Сейчас я должен отложить перо и бумагу и ехать в аэропорт встречать самолет из Берлина. Прилетает человек, о судьбе которого многие уже знают. Вальдемар Шилке считал себя немцем.
Но потом установлено было, что он русский, фашисты увезли его с Украины четырехлетним мальчишкой. Человек потерял покой, когда узнал, где его родина. И вот он возвращается. Нашлась его мать. Он едет к ней в маленький сибирский город. Человек имеет теперь прежнее русское имя — Виктор Левченко.
* * *
Из чего же вырастает огромная человеческая любовь ко всему, что умещается в одном слове — Родина? Вспомним четыре строчки стихов. Имя поэта до сих пор неизвестно. А может быть, человек и не был поэтом. Просто душа заговорила высоким голосом… Стихи написаны в фашистском лагере, за колючей проволокой, может быть, за час до смерти.
В этих дорогих строчках последние пять слов имеют особое отношение к нашему разговору. Родина — это очень много. Это и тропинка с бродом через ручей, и пространство в одну шестую всей земной карты. Это и ракета, нацеленная к Луне, и птицы, летящие на север над нашим домом. Это и Москва, и мое родное село Орлово. Это имена людей, названия новых машин, танцы, которым неистово хлопают во всех городах земли. Это Главный Конструктор ракет и бакенщик, зажигающий огни на реке Волге. Это мой отец машинист и твой отец чабан.
Это ты и я с нашим миром чувств. С нашими радостями и заботами. Родина подобна огромному дереву, на котором не сосчитать листьев. И все, что мы делаем доброго, прибавляет сил ему. Но всякое дерево имеет корни. Без корней его повалил бы даже несильный ветер. Корни питают дерево, связывают его с землей. Корни — это то, чем мы жили вчера, год назад, сто лет назад, тысячу лет назад. Это наша история. Это наши деды и пращуры. Это их дела, молчаливо живущие рядом с нами, в степных каменных бабах, резных наличниках, в деревянных игрушках и диковинных храмах, в удивительных песнях и сказках. Это славные имена полководцев, поэтов и борцов за народное дело. Народ, не имеющий таких глубоких корней, бедный народ, сколь ни быстры сегодня его самолеты, сколь ни высоки его здания из алюминия и стекла.
У меня на столе лежит гора писем. Сотни людей ищут родственников и родителей, потерянных в годы войны.
«Я была девочкой и потерялась во время бомбежки. Теперь я взрослый человек, работаю инженером в Казани. Тяжело жить, не зная имени матери и отца. Я не надеюсь увидать их живыми, но хотя бы знать, кто они, что? Мне легче будет себя понимать — кто я и что?»
В этих словах вся мудрость отношения человека к своему прошлому. Человеку надо знать свои корни. Тогда и воздух, которым он дышит, будет целебен и вкусен, и земля, на которой стоят его ноги, будет дороже, и все, что будет выходить из рук его, будет овеяно мастерством его предшественников, красотой, накопленной в веках.
Лет тридцать с лишним назад многие думали, что все это блажь. «Расчистить и подрубить все старые корни!» В грузе прошлого было действительно много, от чего в новом мире надо было избавиться. Но оказалось, не все надо сбрасывать с корабля истории. В крутые годы войны мы призвали на помощь себе наше прошлое: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный облик наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова…» Прошлое тоже стало оружием.
Силу его никто не измерил. Но можно сказать, что была она не слабее знаменитых «катюш».
Оно, прошлое, и теперь нам послужит, если дела в мире примут крутой оборот. До нашей земли есть еще охотники в мире. И нам надо это иметь в виду ежедневно и ежечасно.
Родина-это наш вчерашний, нынешний и завтрашний день. Недавно я был в доме ученого, с которым познакомился на космодроме. Он включил магнитофонную пленку и улыбнулся: узнаешь?.. На пленке был записан стартовый рев ракеты, уносившей Беляева и Леонова. А потом тишина, и на той же пленке — звоны ростовских колоколов. Густые, ударяющие в сердце звуки.
«Не все знают об этих колоколах, так же как и не все знают, наверное, что колокольный Ростов — это не тот, что стоит на Дону, а тот, что стоит на Ярославской дороге. Это город, на который со всего мира приезжают глядеть туристы. Не все знают, что главные из древних ростовских колоколов, как люди, называются именами: Сысой, Лебедь, Полиелейный. Не все знают, что запись колокольных звонов для фильма «Война и мир» Бондарчук делал в Ростове Великом, не всем известно, что Бетховен в музыку Лунной сонаты положил ростовские колокольные звоны. Продавалась пластинка с ростовскими звонами, но ее раскупили в два дня. Удалось добыть только для перезаписи на магнитную пленку…» Это все рассказал ученый. Он перемотал пленку и еще раз включил. Грохот ракеты и звоны колоколов — праздничные и набатные…
Без прошлого невозможно ни понять хорошо, ни оценить по достоинству настоящего. Дерево нашей Родины — одно целое: зеленая крона и корни, глубоко уходящие в землю. Давайте будем помнить об этих корнях. Наш отец даже в лагере смерти помнил об этом. А мы? Не даем ли мы зарасти тропам, проложенным отцами и пращурами?
* * *
Можно ли себе представить Красную площадь без собора Василия Блаженного? Мне было двадцать лет, когда на первую получку я приехал из Воронежа поглядеть на Москву. Красная площадь известна на земле каждому человеку. Но когда стоишь на ней первый раз, когда можно наклониться и рукой потрогать каменные бруски под ногами и прислониться щекой к шершавой кирпичной стене… Я стоял молча. Несколько раз звенели часы. Большая стрелка на башне прошла целый круг. Было такое чувство, что я сделал что-то главное в жизни. Мимо торопливо шли люди. Было удивительно — как можно по этой площади идти торопливо, говорить о погоде, о каких-то мелких делах? В те времена в Кремль не пускали. Я дождался, пока открылась дверь у решетки Василия Блаженного. Почему-то в тот раз больше всего запомнил белые стертые подошвами ступеньки по узкой лестнице. «А может быть, это царапина от посоха Грозного?..»
Потом я много раз бывал на площади. Уже поездив по миру, сравнивал и всегда думал: нет, ни в одном городе на земле нет площади такой красоты, строгости, своеобразия. Можно ли представить эту площадь без собора Василия Блаженного? Скажу сейчас об удивительном факте. Я бы сам не поверил, если бы не услышал неделю назад от человека, который ныне здравствует и, к счастью, не утратил боевых качеств истинного патриота. Вот что рассказал Петр Дмитриевич Барановский, лучший реставратор памятников нашей старины: «Перед войной вызывают меня в одну высокую инстанцию.
«Будем сносить собор, просторнее надо сделать Красную площадь. Вам поручаем сделать обмеры…» У меня тогда комок в горле застрял.
Не мог говорить, не мог сразу поверить. А потом сказал: «Это преступление и глупость одновременно. Можете сделать со мной что хотите.
Будете ломать — покончу с собой…» За дерзость в те времена сажали в тюрьму. И меня посадили. Жена с передачей приходит, а я, прежде чем принять узелок с харчами, спрашиваю: «Не сломали, стоит?» Чья-то неизвестная мне наверху мудрость остановила непоправимое действие. Не сломали. Меня выпустили…»
Ну а если бы не случилось той мудрости? Сломали бы! Сломали, чтобы свободнее было автомобилям ездить. А что показало время?
По Красной площади сегодня тем же автомобилям совсем запрещено ездить ввиду святости этого места и ввиду большого числа желающих пройти это место простыми шагами.
Случай этот рассказал не только в осуждение невежества и в похвалу чьей-то мудрости, а к тому главным образом, что и сегодня большую мудрость всем сообща проявить надо безотлагательно.
С чего начать перечисление всего дорогого, что гибнет у нас на глазах по невежеству, равнодушию, по ретивому желанию не задумываясь ломать все старое? Вот совсем свежий пример. Москвичи знали, конечно, на Ленинградском проспекте около стадиона «Динамо» кирпичный домик со стрельчатой башней. Этот домик в окружении нынешних прямоугольных белых зданий был той самой изюминкой, которую в старину клали в квас и благодаря которой квас и казался необычайно вкусным.
Эта архитектурная изюминка радовала глаз, создавала контраст, благодаря которому проглядывала глубина времени. Этот домик говорил москвичам о прошлой окраине города.
Его называли «охотничий домик», «Петровский замок». Разбивая однообразие современных кварталов, он хорошо вписывался в этот уголок Москвы, придавал ему особую прелесть. Две недели назад, возвращаясь из командировки, я не поверил своим глазам — домика нет! Сломан, и то место, где он стоял, старательно утюжит бульдозер…
Кто бывал в Риме, помнит современное здание аэропорта и проходящую через него развалину древней стены. Мудрость архитектора не пригласила сюда бульдозер.
Стена осталась. Соседство алюминия и древнего кирпича создает неповторимую красоту, запоминается и, главное, дает сразу почувствовать: земля эта и люди ее имеют древнее прошлое, люди ценят и берегут это прошлое. Весь город Рим потому необычайно красив, что в нем удивительно гармонично сочетаются современность и древность. Югославы, болгары и чехи тоже очень умело берегут свою старину. В старинных замках помещены не только музеи, но и рестораны, недорогие кафе. Древняя постройка живет, радует глаз и сердце и совсем неубыточна для народной казны. Почему так же не поступили хотя и не с очень древним, но очень своеобразным «охотничьим домиком»?
Наш общественный счет планировщикам и архитекторам можно сопроводить большим списком безвозвратно утраченных ценностей.
Мы много строим. За последние двадцать лет выросли целые города. Мы гордимся нашей созидательной силой. Но всегда ли думаем о красоте и своеобразии городов? Не надо греха таить: приезжаешь в иной молодой город, и чувство такое, как будто ты уже был в этом городе. Города похожи, как близнецы. Казенные стандартные здания, стандартная планировка, небрежное строительство. На те же деньги можно строить совсем иначе. Мы не задумываемся над этим, но город своим обликом формирует человека. В прошлом году я был в Таллине. Этот город покоряет своеобразной красотой и любовно сбереженной древностью.
Я подумал: выросший в таком городе человек должен быть и патриотом, и человеком с хорошим вкусом и богатой фантазией. На другой же день я нашел подтверждение этой мысли, побывав в гостях у молодого плотника Юхана Рооста. Он на окраине строил себе жилье. Это был удивительной красоты дом, построенный с выдумкой, с хорошим вкусом. Весь поселок на окраине города состоял из веселых, нестандартных и добротных домов. Мастера, с детства видевшие Таллин, иначе и не могли строить.
Город с детства воспитывал в них и чувство вкуса, и культуру строительства. Стандартный же и безликий город не дает человеку в наследство ни вкуса хорошего, ни фантазии, ни сыновней привязанности. Нельзя забывать, что город безмолвно влияет на живущего в нем каждый день и каждый час. Надо думать об этом. При нынешней стандартизации жизни не просто придать своеобразный вид городу новому. Но стремиться к этому надо. И уж конечно, красоту, полученную в наследство, мы обязаны сохранить как самый дорогой капитал.
* * *
Особый счет нашему равнодушию и невежеству. Прошлой осенью в Москву приехали чехи — Ганзелка и Зигмунд.
— Ну как наша страна?..
Не терпелось узнать, как она показалась двум самым знаменитым на земле путешественникам. Состоялся большой дружеский разговор.
Мы услышали искренние и умные суждения о людях, о земле, о делах наших и планах.
— Ну а что не понравилось?
Ответ в один голос:
— Мы удивлены, как небрежно вы относитесь к памятникам старины. Просто непонятно, почему так относитесь!
Это была правда. Услышать ее было горько и стыдно.
Действительно, трудно понять, почему так равнодушно глядим на гибель национального богатства, почему надо доказывать, что эти богатства надо охранять и беречь.
Два года назад в Вологодской области сгорела Вытегорская деревянная церковь. Двести пятьдесят лет стояло на земле это чудо, сработанное русскими плотниками. Церковь была старше известной всему миру деревянной церкви в Кижах.
Сгорела! Рассказывают: ночевали в ней пьяные, бросили на солому окурок, может, нечаянно, а может, и с пьяным умыслом — позабавиться.
То-то, наверное, пожар получился! Дерево, прогретое солнцем двух с половиной веков, горело отменно. Горела старинная песня безвестных плотников. И мы с постыдным молчанием стояли на этом пожаре, не забили тревогу, как будто ничего не случилось, как будто сгорел плетневый сарай.
Совсем недавно в Архангельской области, в деревне Белая Слуда, сгорела древняя шатровая церковь с бесценной работы иконостасом, с голосниками, как в римских театрах.
Сгорела от беспризорности. И опять молчание. Кое-кто даже и ухмыльнулся: «Подумаешь, церковь, легче будет бороться с религией».
Эта столикая глупость очень живуча. Ей невдомек простая истина: снимая шапку перед собором Василия Блаженного на Красной площади, кто вспоминает о боге?! Разве что какая-нибудь старуха, которой больше и верить не во что. Мы же вспоминаем мастера, сотворившего чудо.
Не вина наших пращуров: архитекторов, плотников, живописцев, что им умение свое и талант приходилось класть в постройку монастырей, церквей и соборов. Эту истину надо внушать человеку со школьной скамьи. И уж конечно, мы, воспитатели, должны сами хорошо ее понимать.
Мне рассказали случай: молодой архитектор, гостивший в подмосковном селе, остановил ребят, камнями выбивавших окна старинной церкви. Архитектор не пожалел времени, пошел к учительнице истории и вместе с ней собрал ребятишек в школе. Во время умной беседы в класс ворвался директор и обрушился на архитектора: «Вы что мне детей развращаете — церковь беречь… Партия учит бороться с религией… Убирайтесь вон!»
Боюсь, что этот директор еще работает. А надо бы прогонять воспитателей, глупость и невежество прикрывающих именем партии. Без должного воспитания невозможно беречь реликвии ни семейные, ни государственные.
Работа эта не сезонная, а постоянная. Все крупицы ее окупятся. Но больному, как говорится, сегодня, немедленно нужна помощь.
Катастрофически быстро гибнут от беспризорности старинные постройки, гибнут ремесла и утрачиваются секреты мастерства и вкуса, накопленные веками. Превращаются в хлам старинная утварь, церковная живопись, букинистические книги и старинные документы. В беспризорном состоянии находятся многие могилы и жилища наших замечательных предков, забываются имена недавних героев. Идут тревожные вести об усыхании (по нашему недосмотру!) парка в Ясной Поляне, об угрозе от беспризорности тургеневской усадьбе в Спасском-Лутовинове.
Можно было бы привести и примеры хорошие: в Грузии и Армении умело берегут древние памятники, в Средней Азии много дорогой старины взято под хозяйский контроль.
Мы должны заразиться этим примером. При всех наших заботах о текущих делах, о хлебе насущном и о космических полетах надо помнить, что дети наши должны вырастать патриотами, знающими цену трудам отцов и пращуров. Потребна большая работа общественности при участии государства, конечно. Часть денег, несомненно, можно добыть привлечением туристов к осмотру памятников старины. В некоторых местах можно значительно повысить плату за посещение. На маленький остров Кижи в Карелии каждый год из разных концов страны приезжают более сорока тысяч туристов. Затративший полсотни или даже сотню рублей на поездку сюда с радостью внесет еще и полтинник за посещение острова, если будет знать, что деньги пойдут на сохранение памятников.
Да и не всегда дело упирается в деньги. Есть ценности, которые не видно глазом, к ним нельзя прикоснуться, и все-таки неосторожным обращением их можно разрушить. Я коммунист, мне дорого высоко чтимое на земле имя Маркса. Но я не убежден, что мы правильно поступили, изменив название улицы Охотный Ряд.
Любую самую богатую и нарядную из новых улиц Москвы можно было назвать именем Маркса. А название «Охотный Ряд» сохранить. Это история. Два этих слова «Охотный Ряд» в сопоставлении с нынешним центром Москвы дают тот же эффект, что и развалины древней стены в современном римском аэропорту. В названиях наших рек, городов, поселений и улиц необычайно много поэзии, высокого смысла и дорогой для памяти старины. Давайте вместе припомним: Смоленск, Серпухов, Волоколамск (Волок на Ламе), Ярославль, Суздаль, Коломна, Мытищи… Волшебство звуков! Волшебство, потому что за этим стоит история. Не зря поэтом написано: «Москва… как много в этом звуке для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось!» Мы же часто не чувствуем этого, часто имеем искус без большой надобности заменить старое имя города и уж совсем часто меняем в городах названия улиц. Примеров много.
В Смоленске название «Варяжская улица» поменяли на «Краснофлотская». Прежнее название напоминало о великом пути из варяг в греки. А какое отношение Красный Флот имеет к Смоленску, никто не скажет. Поменяли, и все… С детской игрушки, с народной сказки, с первой школьной беседы об окружающем мире представление о Родине у человека должно складываться из прошлого и настоящего, только при этом условии вырастет человек, способный заглянуть в завтра, способный гордиться своим Отечеством, верить в него, защищать его. Во всех наших делах мы часто обращаемся к Ленину. Откроем ленинский том, и мы увидим его строгий наказ: «Совершенно необходимо приложить все усилия, чтобы не упали столпы нашей культуры, ибо нам пролетариат этого не простит».
* * *
Готовы ли мы сообща взяться за эту работу?
Ростки ее уже появились во множестве. И, конечно, особый интерес вызывает московский клуб «Родина», созданный студентами-комсомольцами. И поглядите, сколько людей уже пестуют новорожденного. Московский обком комсомола, Министерство культуры, космонавт Леонов и писатель Леонов, скульптор Коненков и конструктор самолетов Олег Антонов, писатель Солоухин, художники, ученые-физики, искусствоведы, артист Иван Козловский увидели в клубе зачаток большого, государственной важности дела.
Если бы вы захотели познакомиться с клубом, надо отыскать над Москвою-рекой Крутицкий терем, постройку примечательную и красотою, и древностью, знавшую в своих стенах митрополитов и писателей-бунтарей, протопопа Аввакума и Герцена. Если вы сегодня встретите там парней и девушек, испачканных известкою и пылью от кирпичей, не спрашивайте у них, как пройти к хозяевам клуба, это они и есть. Они приводят в порядок кирпичный терем, помогают его реставрировать.
Когда они присядут передохнуть и вы разговоритесь, интересно будет узнать, что вместе тут работают: молодой ученый-лингвист, рабочий автомобильного завода, школьники, два физика-теоретика и физики-электроники, студенты многих московских вузов, молодые архитекторы и художники. Вы встретите и человека немолодого — Петра Дмитриевича Барановского, того самого, кто стойко воспротивился сносу Василия Блаженного. Вы встретите тут историка, единственного в своем роде коллекционера кирпичей, и молодого конструктора, обладателя уникальной картотеки исторических зданий Москвы, и аспирантку, собирательницу печорских народных песен.
Эти энтузиасты в гостинице «Юность» устроили недавно вечер с названием «Поэзия земли русской». Счастливцы, получившие на этот вечер билет, могут свидетельствовать — это была радостная встреча с народным русским искусством. На выставке в фойе художники клуба, между прочим, показали гербы городов.
Гербы древние и новые, предложенные для молодых городов, например для Комсомольска Амурского, для города Дубны, для Города-Космодрома. Интереснейшая выставка. Не худо бы «Огоньку» показать в красках эту работу клуба, и не только для любознательных, но и для практической пользы. Почему бы в городах наших на почетном месте рядом с флагом республики не иметь и городской герб?
Краеведческий клуб «Родина» только еще начинает жить. В планах его уйма хороших дел: брать на учет, пропагандировать и сохранять памятники старины, изучать древнюю живопись, воскрешать имена погибших за Родину, собирать по крупинкам народное творчество, заботиться о природе, заботиться, чтобы не исчезали бесследно свидетельства нынешних дел. Любопытно и поучительно рождение клуба. Студенты института им. Менделеева на каникулы снарядили автобус и побывали в городах, лежащих на Ярославской дороге: Загорске, Переславле-Залесском, Ростове Великом. Оказалось, в трех часах езды от Москвы лежит мир старины, удивительный и совсем неизвестный. Стыдно было узнать, что в этих городках каждый год бывают тысячи зарубежных туристов, «а мы не бывали!». Возбужденные, вернулись в Москву и тут же на комсомольском собрании положили начало клубу, который теперь продолжает быстро расти…
Можно предположить, что и в других городах краеведы — летописцы нынешних дел, ревнители природы и старины пожелают объединиться в такой же клуб. В час добрый. Работа полезная, интересная и благородная. Важно при этом, чтобы комсомольцы выступали зачинщиками, помогли бы клубу искать нужные формы работы, защитили бы его от возможных обидчиков. Только общими силами можно решить важное дело.
* * *
Вернемся теперь к письму рязанской матери. Проникнемся ее мудрой заботой. Нам также небезразлично, кем вырастет ее сын Владимир — Патриотом и Гражданином или травой перекати-поле, которой все равно, где расти и под какими ветрами шуметь. Человек должен вырастать сыном своей страны. Совершая дела великие, мы должны знать, откуда пошли и как начинали. Мы должны помнить и чтить деяния отцов, Великую Революцию Ленина, ратный и трудовой подвиг отцов. Дела наши в совокупности с прошлым, в совокупности с окружающим миром природы и огнем домашнего очага выражаются дорогим словом: Отечество.
Любить Отечество невозможно заставить декретом. Любовь надо воспитать. Солнце на земле одинаково светит для всех, но человеку с Родиной оно светит ярче.
Фото автора.
Из всех покупок, какие вы за свою жизнь сделаете, самая стоящая — рюкзак. Не откладывайте. Июнь — самый гостеприимный из месяцев, самый щедрый на краски, самый пахучий, звучный и самый долгий — шутка ли, семнадцать часов светится день. Сколько дорог можно пройти с рюкзаком!
Хотите услышать, как весна встречается с летом, — вечером, после захода солнца, пройдитесь опушкой. В лесу соловей, в поле — перепел. Соловей — продолжение весны. Перепел — лето. Днем на болоте еще токует бекас, а в лесу уже тревожит сердце бродячая флейта иволги.
Иволга — это лето.
Новую рубашку надевает сейчас земля. Запоздало в этом году цветет черемуха, сиреневый дым разлит в палисадниках. Желтым огнем лютиков и купальниц полыхают низины, а чуть выше — желтый огонь одуванчиков. Это еще весна. Но дней через пять поглядите: луговина станет прозрачно-серебряной, и полетит легкий пух одуванчиков. Это уже полновластное лето.
Радуга цветов у дороги: ромашки, синие васильки, красная кашка и колокольчики. Радуга небесная опустилась над полем, «пьет воду из глубоких колодцев», как думалось в детстве.
Над волною хлебов стоит желтоватый дымок пыльцы — цветет рожь. Цветут в лесу, выставив напоказ красноватые шишки, сосна и елка. Пьянящие запахи трав стоят над лугами, и в деревне хороший хозяин уже приготовил косу. Вот-вот начнется самый поэтичный из всех земных трудов — сенокос.
В лесу, в сыром и тенистом месте, в июне еще увидишь россыпи белого жемчуга ландышей. Это отголосок весны. А на припеке — уже первый подарок лета. Не спешите сорвать, поглядите, как хорош первый рубиновый огонек земляники. Присядьте на этой поляне и вдохните пахучий воздух. Зимой этот запах непременно приснится.
Ночью на той же поляне увидишь в траве зеленые огоньки. Владелец фонарика не так романтичен, как сам огонек, — невзрачная маленькая козявка. Она не любит прикосновения и тушит огонь. Но возьмите светляка осторожно, маленький живой огонек поможет разглядеть на часах стрелки и даже прочесть название на карте.
Июньскую ночь стерегут две зари и три птицы: соловей, перепел, коростель. Не поспите одну июньскую ночь, посидите где-нибудь над рекой, и вы откроете для себя такое, о чем слово и даже песня рассказать могут только самую малость.
Июнь у наших предков назывался изок — «время стрекотания кузнечиков». Конечно, они были поэтами, наши предки. Песня непритязательная, пожалуй, даже простейшая из всех песен живой природы. Но весь день заполнен этой музыкой тепла и покоя. Идешь без дороги, кузнечики дождем сыплются, щекочут босые ноги. По-прежнему жаворонок звенит колокольчиком над головой, но если пройти из конца в конец весь июнь, заметишь: птицы понемногу начинают смолкать — семейные заботы отнимают все время. В начале июня почти в каждом гнезде — яйца, в каждом яйце уже невидимо бьется жизнь. В конце июня в гнездах — птенцы. Кое-кто уже «стал на крыло», другие слетели, но еще не могут добыть пропитания.
Родители знают, на какой ветке сидит «слеток», носят еду. Кукушка от безделья или от одиночества поет дольше других, но и она, проводив июнь, смолкает.
У большинства зверей в лесу июнь — первый месяц учебы молодняка. За короткий срок до зимы надо освоить все тонкости лесной грамоты. Одни учатся выслеживать, нападать; другие — спасаться. Но пока малыши еще несмышленыши. Встретив случайно зайчишку, лисенок, пожалуй, захочет с ним поиграть. Вы можете встретить неосторожных и любопытных «первоклассников», но надо быть очень зорким — июнь надежно укрывает все живое в лесу…
Земля всегда хороша, но первый раз выйти лучше всего в июне. Покупайте рюкзак и ботинки попроще. Из всех покупок только эта делает человека богатым.
И два прозаических слова. Нас с рюкзаками становится много. Надо условиться: пустые банки, бумагу, непотухшие костры в лесу не оставим. Будем помнить: завтра на это же место придут другие люди.
Утиный рай
Сколько на земле мест, где хотелось бы побывать? Один раз я попытался поставить на карте точки и загрустил — коротка жизнь…
И все-таки есть способ. Возвращаясь из путешествий, мы друг другу рассказываем, привозим кинопленку и фотографии. Получается: за всю жизнь человек не так уж мало увидит.
Одна из точек. Озеро Энгури. На карте — это синяя капля. На земле — это большая вода в восьми десятках километров от Риги, вода, взятая в плен камышами, рогозом, кугою и соснами. Я увидел воду в погожий день. Звенели на жаре комары, сухими крыльями шелестели стрекозы. Дикая утка повела птенцов подальше от берега. За каждым утенком по гладкой воде в стороны бежали волны-усы. Облака и неподвижный коршун глядели в озеро. Пахло сыростью. Из леса шел запах грибов и нагретой сосны. Мы кинули рюкзаки в лодку. Вода в озере невысокая. Кое-где лодка ползла брюхом по зеленой подушке подводной травы. Шест наполовину уходил в озерную мякоть, пришлось взять другой, с расщепкою на конце. Догнали утку. Она порывалась лететь, но утята оставались почти на месте. Утка затрепыхалась, притворяясь подбитой. Мы улыбнулись утиной хитрости и подхватили на ладонь одного утенка.
На лапке у маленькой птицы было колечко — уже успела побывать у людей. Отпустили. Утенок поплыл, живо работая лапками. До осени ему предстоит изучить этот мир длиною в двадцать и шириною в пять километров — озеро Энгури.
Поселяюсь на «Ковчеге», посреди озера.
Большой деревянный дом на понтонах. Палуба. Кубрики. Рулевое колесо с рукоятками. Лаборатория. Инкубатор. Кают-компания и каюта «озерного капитана» Гаррия Михельсона. Получаю спальный мешок, ложку и право брать одну из полдюжины лодок, привязанных у «Ковчега».
Пятнадцать орнитологов в плавучем доме — ученые и студенты на практике. К вечеру варится ведро каши на всех. Лук, хлеб, огурцы и копченая рыба доставляются с берега из рыбацкой деревни Берзжема («Березовая деревня»). Около нас кормится несметное число маленьких рыбок. Иногда мы снимаемся с якоря, ветер уносит «Ковчег» бог знает куда по озеру. Но остановились — сейчас же вокруг в воде начинают сверкать зеркальца рыбьего косяка.
По очереди берем удочку с гвоздиком вместо грузила и тягаем маленьких окуней на прокорм птицам, живущим с нами под одной крышей.
Каждый день, когда вода от зари делается малиновой и чайки садятся дремать на торчащие из воды камни, все лодки собираются у «Ковчега». Орнитологи на верхней палубе курят трубки, кто-нибудь бренчит на гитаре, остальные молчат, повернувшись лицом к озеру. Или, наоборот, спорят так, что на ближнем острове испуганно начинают летать кулики…
Большая загадка: как птицы находят дорогу домой из Африки, из Австралии или хотя бы с Каспийского моря? По солнцу, как штурманы кораблей? Но птицы летят и ночью, и даже чаще именно ночью. По звездам? Но ведь птицы летят и в пасмурную погоду. Во всем мире орнитологи строят догадки. Недавно все объяснило привычное слово «инстинкт». Теперь уже все понимают: за этим словом удобно было прятать незнание. Слово не раскрывает секрета «штурманского механизма» птиц. Но он есть. Орнитологи ищут. «Ковчег» тоже занят этой работой.
Работа начинается, когда я еще сплю.
Я слышу шаги, негромкий разговор, стук весел. А потом все утихает. Возвращаются вечером, когда у дневального поспевает каша. Один кольцевал уток, другой ловил чаек, третий на мотоцикле из городка, лежащего за сотню верст, приехал за птицами. Из разных мест, при разной погоде, из особым образом сделанных клеток окольцованных птиц выпускают. Не берусь рассказывать методику эксперимента. Ищут отгадку: что помогает птицам сразу же взять верный курс к озеру? Каждый вечер заполняются карточки. Каждый вечер спор, или тихий разговор, в котором все понимается с полуслова, или молчание. Гаррий ложится всегда последним, где-нибудь в час ночи. В четыре часа он просыпается. Он похудел, но всегда выбрит, подтянут, всегда весел и энергичен. При нем никто не признается, что устал, что не худо бы на день-другой в город податься…
Ночью, когда все утихает, утки и лебеди подплывают близко к «Ковчегу». Если чуть приподняться на нарах, в окошко видно призрачно-белых птиц. К ним тянется бледно-красная полоса света — горит огонь в верхней каюте. Самый младший по возрасту и по чину в плавучем доме — школьник Ефим из Риги. Второй год добровольцем от делит труд с орнитологами.
У нас с Ефимом на двоих одна лодка. Утром мы кладем в лодку хлеб, бинокли, фотографический аппарат, связку птичьих колец и машем рукой дневальному. Часа два гребем или, толкаясь, ползем по топкой зеленой подушке. Испуганно кидаются из-под лодки большие рыбы. Птичий гвалт стоит в вышине. Невозможно перечислить все, что видят глаза, — множество птиц!
За поворотом камышей то и дело попадаются лебеди. Это не те лебеди, что плавают в парках. Свободные и осторожные птицы! Гнезда у них громадные.
Лодка пристает к такому гнезду, как к острову. Беспорядочная куча камыша и куги. Прыгаешь из лодки — гнездо раскачивается, пружинит и вполне человека держит. Неделю назад в гнезде были птенцы. Сейчас родители спешат укрыться с потомством в непроходимых камышах. Отец лебедь отводит нас от семейства, выплывая на чистую воду. Мы поддаемся обману и налегаем на весла. Мы обливаемся потом, а лебедь только чуть подставляет бок ветру. Расстояние все-таки сокращается понемногу. Лебедь наконец не выдерживает — частые взмахи крыльев, радуга брызг, вытянутая над водой длинная шея.
Бух-бух-бух!.. — гремят над водою белые крылья. Метров сорок полета и — бух! — посадка. Но мы уже заняты новым объектом. Прямо перед лодкой из камышей выплывает поганка.
На спине у нее четыре птенца — устали плавать, сушатся и отдыхают. Со свистом в крыльях проносятся утки, стонут кулики-веретенники, кружатся два черных аиста в вышине, и несметное число чаек белым снегом падает сверху на лодку.
Молодых чаек кольцевать — никакого труда.
Ловим в камышах коричневые в черных крапинках пушистые шарики. Шарики дрожат от холода и от страха, ищут места, где бы спастись, садятся рядком на упавшее с лодки весло.
Взрослая часть населения приходит в неописуемый гнев. Чайки пикируют к самой воде, едва не задевая крыльями наши головы…
На отмели Ефим замечает следы:
— Енот!
Остров маленький. Приготовив ружье, мы долго ищем разбойника. Взлетают чайки, утки и кулики. Енота на острове нет, но был ночью — в двух гнездах находим скорлупку. Разбойник переплыл озеро, а утром тем же путем ушел на «большую землю». Кроме енота, на озере вне закона объявлены две пары воронов. Хитрая птица без счета ворует яйца и не пускает на выстрел.
У Ефима задача: искать утиные гнезда. Для неопытного это почти безнадежное дело, хотя озеро — сплошное утиное царство. В трусах и высоких резиновых сапогах пробираемся сквозь зеленые джунгли. Фрр-р-р!.. Почти из-под ног вылетает, но сколько я ни ищу — гнезда нет.
Ефим находит. Десяток желтовато-серых яиц.
Прежде чем улететь, утка прикрыла яйца слоем легкого пуха — яйца не сразу остынут и незаметны для глаза. Ефим ставит палочку с металлической планкой: «Гнездо № 253». Потом мы берем в руки теплые яйца и опускаем в воду.
Яйца не тонут. Ефим надевает на палку красную гильзу. Это сигнал: скоро будут птенцы. Сигнал имеет практический смысл.
Чтобы узнать, сколько уток возвращается после зимовки, где утки зимуют и где проходят птичьи дороги, надо окольцевать птиц. А попробуй окольцевать, если утята вылупились и уже на воде. Придумана хитрость. Ночью мы с Ефимом берем фонарь и ищем на островах гнезда с красной гильзой. Осторожно выбираем в корзину яйца. В гнездо же кладем скорлупки, залитые парафином. Утка, ничего не заметив, сядет высиживать парафин, а мы в это время спешим на «Ковчег».
В нижней каюте стоит инкубатор. Глупейшая с виду штука (ящики для яиц, вода, керосинка), однако вполне заменяет утку. Кладем яйца. Не надо ждать, пока на свет появятся «наши птенцы». Берем тех, которые появились сегодня. На лапку каждому надеваем колечко — и снова в лодку. Снова непролазные упругие камыши. Взлетают утки. Забираем фальшивые яйца и кладем в гнездо птенцов. Утка вернется: о, счастье! — детишки. Детишки чужие, но утка никогда этого не узнает. Через несколько часов счастливое семейство уплывет изучать мир, а осенью — в дальнее путешествие. Над землею птицы будут носить номерок, оставленный человеком. Человек хочет знать все тайны живого мира.
Ночь. Спит озеро. Спят лодки, уткнувшись носами в одну точку у привязи. Спят чайки на побеленных пометом, торчащих из воды валунах. Спит вода. Ничего нет таинственнее спящей воды. Идут рыбьи круги. Кажется, вода видит сон. Вода сейчас теплее парного молока.
Кричит выпь в камышах. Керосиновая лампа на дощатом столе тихо урчит. На свет в окошке летят бабочки. Опалив крылья, бабочки падают на бумагу… Лампу надо тушить. Уже плывут по воде с востока молочные волны света. Слышно, кто-то умывается возле лодок. Аппетитно, с фырканьем умывается озерной водой…
Фото автора. Латвия, озеро Энгури.
Главное в этом месяце — солнце. Правда, нынешний июль одевается в тучи, но это уже причуды, капризы характера. Знатоки говорят: «В последнюю сотню лет в июле два раза случались ночные заморозки». Эти капризы потому и запомнились, что июль — самое жаркое время в году.
Середина лета. Дни потихоньку пошли на убыль, незаметно потеряно уже тридцать минут. Но солнце в июле старается восполнить эти потери. Стоит время самой большой жары, время кладки сенных стогов, купания, обливаний водой. Цветут подсолнухи, медленно поворачивая вслед за солнцем желтые головы.
Цветут на воде белые лилии, тоже большие солнцелюбы. Заметьте: распускаются утром, а чуть солнце под гору, сжимаются в зеленый комок — и в воду до нового дня, до нового солнца. Нескошенные луга и поляны оделись в ромашковые белые платья. Головки лучистых цветов тоже клонятся вслед за солнцем. Желтеет рожь. Ржаные усы уже стали колючими: неделя-другая — и жатва. Трава, накопившая солнце, уже полегла под косою. В стога собирается пахучее тепло лета. Таинства жизни превращают июльские лучи в краски, в запахи, в сладкие соки: тепло копится в зернах, клубнях, стеблях травы, в толще воды. Все живое спешит получить свою долю тепла. Налились соком, чернеют вишни, чернеет смородина, «бочонки» крыжовника наливаются янтарем. Вот-вот поспеет малина, но и земляника сошла еще не везде. На солнечных полянах возле пней вы отыщете перезрелые стыдливые ягоды. Ничего на земле нет вкуснее этих переполненных солнцем лесных кровинок.
Поспевают черника и костяника. В этом году солнце в союзе с дождем обещает грибной урожай. Уже начались у людей игры в прятки с грибами. Уже в автобусах из-за города стоят грибные корзины, прикрытые папоротником.
Все живое спешит запастись солнцем. Спросите у летчиков: девяносто из ста хабаровских пассажиров летят к Черному морю за солнцем. Города опустели наполовину: люди у речек, у леса — под солнцем. Взъерошив перья, купаются в горячем песке воробьи. Лисица вывела щенят из норы на солнечную поляну. Барсучата вышли из-под земли, нежатся на солнцепеке. Медведица купает своих ребятишек на политой солнцем песчаной отмели, ужи греются на пеньках…
Одного солнца хватает на всех. Кое-где его даже избыток, и все живое прячется надень поглубже в песок, до ночи. А вот что бывает без солнца.
Телеграмма из Антарктиды: «Уже много дней сплошная полярная ночь. Мороз — семьдесят девять градусов…» Люди все-таки при таком морозе живут и работают, ждут солнца. День, когда солнце выглянет краешком, — самый большой праздник. Солнце люди видят во сне.
И удивительно получить телеграмму из дому: «Цветет липа, купаемся…»
Жара. Птицы умолкли до новой весны. Только горлинка в лесу и перепел в поле подают голос. Густые синие тени. Горячий настой цветов, смолы и медовый запах цветущей липы. Это самый приятный, самый сильный запах июля. Наши предки-славяне июль, наверное, поэтому называли: липец. Июль и мед называли одинаковым словом — липец…
Небо опять в облаках, но синоптики обещают погоду. Не сидите дома. Каждый хоть немного должен запастись июльским теплом.
Володькино лето
Идет дождь. Трава полегла. Лес потемнел. Облака наползают на крыши. Солнце ушло от земли. Маленькое государство ромашек под окнами стало похоже на снежный сугроб. Мы просыпаемся, говорим: «Дождь…», едим пшенную кашу с молоком и опять спим. И это даром нам не проходит. Мы потеряли счет дням: не можем вспомнить — пятница или суббота. Бревенчатый лесной дом заблудился в толще дождя.
Мы начинаем делать зарубки на ножке стола. Конечно, можно включить радио или спросить у Володькиной матери, она бы сказала — пятница или суббота, но мы нарочно не спрашиваем.
Три дня с перерывами дождь. Начинаем писать стихи. Лучше всего получается у Володьки:
Двенадцать лет Володька жил в лесу, в этом доме. А потом интернат — большая зима в большом селе. А теперь опять лес и речка на целое лето. На речке Володька свой человек.
Он уверяет: лини в воде ходят тропами. «Проложат в траве тропу и ходят». Я говорю: «Врешь, Володька?» — «Вру?!» Мы оба встаем, поверх трусов надеваем холодные, каляные, как дуб, плащи и бежим к лодке. Лодка утюжит пузыри на воде. «Гляди…» Правда — рыбьи дороги в траве.
Володька знает, где на этих дорогах поставить вентерь. Вынимаем из воды снасть. В ней живые слитки золота с красными и желтыми перьями — караси и лини. Опытным глазом Володька находит икряную самку, зубами делает на хвосте отметку и запускает рыбу обратно в вентерь.
За ночь около самки еще с десяток линей соберется.
Жарим под навесом рыбу. А дождь идет.
Ночью мы не можем заснуть. Открываем окно. Пахнет земляникой и свежим намокшим сеном. Сверкает молния, и гром падает в лес где-то возле самого дома. Володька с головой укрывается одеялом. «Боишься?» — «У нас в позапрошлом году телушку убило…» Мы зажигаем лампу, и сейчас же погреться из леса летят комары и бабочки с мохнатыми мягкими крыльями… Тучи кинули в лес пять или шесть огромных снарядов и, судя по всему, подались бомбить ржаное поле у деревни Ивановки. Но дождь над лесом не перестал. В двенадцать часов мы сделали еще одну зарубку на ножке стола и, обсудив положение, решили, что терпим бедствие и надо об этом сообщить людям. Посветив спичками, нашли под лавкой в сенях бутылку из-под шампанского, вырвали лист из тетрадки и стали писать. Потом сбегали к старой лодке, наскребли смолы.
Письмо получилось веселое. Засмоленную бутылку Володька положил рядом с собой, у подушки. Потушили лампу и стали прикидывать, куда может доплыть бутылка. «Сейм впадает в Десну. Десна — в Днепр. Днепр — в Черное море…»
Под утро в мокрых кустах запел соловей.
Я вышел на крыльцо. «Июль, а он разливается…»
Володькина мать сидела на скамейке возле коровы, но не начинала доить, слушала соловья.
Обрывки облаков отражались в воде. Над речкой стояла розовая от зари пелена пара. Я подошел к кровати, сосчитал веснушки на лице у Володьки, пощекотал пятку: «Вставай, вставай. Пойдем копать червяков. Дождь кончился».
Если ночью с фонарем идти по лесным дорожкам, можно набрать целую банку выползков. Это огромные червяки, на которые и рыба должна ловиться большая. Мы набираем пригоршню выползков, но большую рыбу ждать не хватает терпения. Мнем в ладонях смоченный слюною хлеб и ловим плотву размером с ладонь.
При такой ловле главное — поплавок. Вернее, даже круги от поплавка. Так насмотришься, что спать ложишься — волшебные круги продолжают расплываться перед глазами. Признаемся: лодка наша от перегрузки рыбой ни разу не опрокинулась, но из всех рыболовов в лесу мы держим первое место. Мы знаем наперечет своих конкурентов. Вот как раз против лодки в обрыве берега — норка. Тут живет рыболов из Египта.
Все, конечно, его видели: изумрудно-зеленый, с коричневым верхом кафтан, нос долотом.
Зимородок. Рыболов садится на ветку и ждет, ждет, долго глядит на воду. Мы уже много раз сменили наживку, а он сидит. И дождался, бултыхнулся в воду, с рыбой полетел к норке. Двух других рыболовов мы даже взяли на иждивение.
Кинем дохлую рыбу и сидим ждем. Озираясь, над самой водой проносится чайка. Раз — и нет рыбки. Чайка не знает, что мы ее из кустов в это время раз — и сняли. Коршун с большой высоты замечает рыбешку, но, конечно, замечает и нас, кружится, кружится, не спешит кинуться книзу.
Рыбу мы чистим на берегу возле лодок.
Тут тоже есть иждивенцы. Если рыбу оставить у лодки и ночью подойти с фонарем, можно увидеть иногда, как, задом-задом, тихонько пятясь, рыбу уносят раки. Мы с Володькой не против такого раздела добычи — много ли рыбы надо на сковородку, — но вдруг на берегу обнаружилось чистой воды воровство, грабеж даже. Пошли помыть руки — исчезла огромная Володькина красноперка. «Это коты…» Володька рассказал: в лес из села приносят котов-ворюг. Завяжут глаза, чтобы дороги не видел, и бросят.
В лесу ворюги птенцов и мышей промышляют, а со снегом, когда все живое попрячется, собираются на кордоне. Володькин отец подтвердил: «Осенью спасу нет. В сарай лезут, в трубу от холода забираются. В прошлом году хозяйка печь затопила, а он — бух из трубы и чуть не в чугун.
В саже весь, заметался, как черт, по избе. Штук двенадцать в прошлом году собралось…»
Вот это да! Мы с Володькой нарочно стали оставлять рыбу и делать засидку в кустах, конечно, вооруженные объективами. И что же? — кот почуял засаду. Он появился, когда мы перестали его караулить. Я одевался после купания, Володька собирал весла и удочки, рыба была почищена и сложена в котелок. И вдруг крик: «Ножик, ножик унес!..» Володька швырнул весла — и в кусты что есть духу… Вылезает, держит ножик в руках… Рассказать — не поверите: ворюга-кот подкрался и принял за рыбу подаренный мне в Антарктиде американцами ножик. Схватил — и наутек. И не сразу понял ошибку…
Пошли чередой погожие, жаркие дни.
На лесных полянах появились пахучие копны сена. Володькин отец ходил в лес искать пропавшую телку, вернулся веселый (телка нашлась) и поставил в бутылку пять голубых васильков. Скошенный луг подсох и колет босые ноги. Стрекочут кузнечики. Ужи греются на старых пнях возле воды. Два ужака, большой и маленький, перестали нас с Володькой бояться.
Когда мы с веслами проходим к воде, они только чуть поднимают головы с желтыми опознавательными знаками. Плотва перестала клевать, но мы и не очень жалеем. Мы снимаем в лодке рубашки и чуть шевелим веслами, затихаем, говорим друг с другом только глазами. Тихая заводь в курском лесу, конечно, не Амазонка, анаконду тут не увидишь, но кое-что мы с Володькой все же увидели. Мы видели: плыл бобер.
Он вылез на берег возле коряги и стал смешно чистить лапами шубу. Глаза у бобра стариковские, и мы подплыли почти вплотную.
Бобер испуганно бултыхнулся и так по воде хвостом маханул, что в нашу лодку залетели холодные брызги. За поворотом воды в зарослях тоже бултыхнуло.
Володька повел рукою и растопырил пальцы. Я понял: «Их тут штук восемь».
На песчаной отмели в прогретой воде в полдень купались трясогузки и воробьи. На земле виднелись следы двух лосей.
«Они тут переходят речку». Мы караулили, но лосей не увидели. Зато увидели у воды два любопытных глаза. Володька выпрыгнул, и через минуту в лодке у нас сидел подросток-енотка.
Он первый раз, наверно, увидел воду, в первый раз видел людей. Сжался в комок, но держался с достоинством. Володька сосал укушенный палец, а я греб к дому. С этого дня нас в комнате стало трое. Енота мы поселили в шкафу. Он пожирал яйца и рыбу и рос так быстро, что через семь дней мы боялись к нему притронуться. Расстаться с пленником было жалко, но в комнате стало попахивать зоопарком. Пришлось отвезти енотку на песчаную отмель.
Вечерами мы сидим на поваленном дереве у воды и слушаем, как поют козодои. Р-р-р-р-р-р… Даже и непохоже на песню, а слушать приятно. Весь вечер: р-р-р-р-р-р. Летает козодой близко, почти цепляет Володькину голову, нырнет — и снова кверху летит. Чем мы ему полюбились? Володька успешно решает эту задачу: «Мошек около нас ловит». Над водой с тонким писком порхают летучие мыши. Володькин отец принес из погреба молока, присел, фонарь на сучок повесил. Сейчас же у фонаря появился рой мошкары. «Гляди…» — шепчет Володька. Из темноты на армию мошек пикирует огромная стрекоза. Минута — опять пикирует, опять, опять… Слышно, как шелестят прозрачные крылья. Даже Володькин отец из любопытства привстал. Никак не можем разглядеть момент, когда охотник хватает добычу…
Ночь. Р-р-р-р-р-р… Под эту песню мы идем с фонарем к дому. «Дороги в лесу просохли. Вы бы завтра за хлебом в Капустищи смотались…» — говорит Володькин отец. Пьем молоко. В открытое окно слышно: чуть трепещут листья на верхушке осины и кричит перепел. Пахнет летом.
«Дядь Вась, а кто изобрел велосипед, ему премию дали?» Я понимаю Володькин вопрос, потому что и сам полным ртом хлебаю ветер и радость от езды на двух волшебных колесах.
Рубашки у нас надуваются парусами. Березы расступаются, земля прыгает под колесами, и, как при всякой быстрой езде, хочется петь. До Капустищей нам ехать километра четыре, но мы нарочно делаем крюк и раза в три удлиняем дорогу. Вернее, мы едем почти без дороги, по лугам, пестрым от разнотравья. Тропинка еле угадывается. Ромашки и синие колокольчики намотались на спицы. Разомлевшие от жары, испуганные гусыни поднимают из травы головы и провожают нас долгим шипением. Спутанные лошади смешно прыгают и ржанием на всякий случай зовут жеребят поближе. Взлетают длиннохвостые желтые птицы. Мы едем, едем. Когда ноги немеют, делаем остановку, валяемся на теплой траве, жуем кислые, уже постаревшие прутики конского щавеля. Возле опушки на дубовых кустах Володька ловит огромного с рогами, как у оленя, жука. Потом минут двадцать мы бегаем, снимаем пестрого, как индеец, удода. Он, видно, только что выпрыгнул из гнезда, летать еще не умеет, но бегает быстро, а когда остановится — смешно кланяется, достает длинным клювом до самой земли.
Переправляемся на пароме. Делаем еще один крюк, чтобы поглядеть на старую церковь, в которой четыре дня прятался вор, обобравший сельпо в Капустищах. Сидим на горячем могильном камне с надписью «Поклонитесь усопшему Герасиму Чернецову» и глядим, как по Сейму, то пропадая, то появляясь между деревьями, плывет большой катер с баржею на буксире. Нам осталось проехать в сельпо мимо белых, крытых красной черепицей домов, но Володька заметил аиста у воды. Мы проследили, куда полетел аист, и минут через десять уже стояли у старого вяза с гнездом на верхушке.
Две птицы трещали клювами, нагибались и поправляли что-то в гнезде. Потом одна улетела.
Володька сказал: «Один раз видел — аист нес ужака…» Эти шесть слов нас погубили. Мы стали лагерем в стороне от гнезда и приготовили аппараты — почему бы и сегодня аисту не принести птенцам ужака? «Представляешь, Володька, снимок?!» Володька оценил важность задачи.
Час ждем, другой ждем. Аисты трещат красными клювами, поочередно летают за речку, но ужаков не приносят. Три часа ждем.
Плюнуть бы и поехать, а вдруг как раз принесет?.. В этот день аисты ужака не поймали.
Мы спрятали в рюкзак аппараты, купили в крайнем дворе огурцов и, закусив, снова воспрянули духом. «А что если глянуть, что там, в гнезде?» Я снял сандалии и полез. На середине пути понял: надо вернуться — слишком высоко.
Но легко ли так «опозориться»!.. И я продолжал лезть. Аист слетел с гнезда и сел по соседству на грушу. Он стоял на одной ноге и не сводил с меня глаз.
Гнездо было похоже на большую кучу мусора. На мусоре сидели четыре покрытых белым пухом птенца. Я сделал снимки и провел в гнезде небольшие раскопки. Вот что я обнаружил: гусиное перо, кусок газеты «Советский спорт», детский носок, сухую лягушиную лапку, обертки конфет, солому, два воробьиных гнезда с птенцами, кусок облезлой пленки от кинофильма «Анна на шее», страницу из учебника алгебры и еще всякую всячину. Раскопки прервал голос на горке: «Ах, окаянные!..» Я увидел бабку, бегущую с коромыслом наперевес, и стал быстро спускаться, чтобы самому принять бой. «Ах, окаянные! Они что, вам мешают?..» Я спустился, когда находчивый Володька уже потушил пожар: «Это, бабушка, для науки…» Старуха поверила и даже сочувственно оглядела мою разодранную рубаху. «А я думала, ребятишки… Черногузы к нам девятый год прилетают». Мы вспомнили про хлеб и стали с бабкой прощаться.
На дверях сельпо висел большой красивый замок. Но продавец жил близко, и мы кинулись продавцу в ноги. Продавец узнал Володьку: «А, Михайлов сын…» — и дал нам четыре буханки пахучего теплого хлеба…
«Да где же вы пропадали?!» — всплеснула руками Володькина мать. Пришлось рассказывать все по порядку.
Потом были еще хорошие дни. А в конце отпуска опять пошел дождь. Мы сидели под крышей на сеновале и вспоминали. «А бутылка?» — сказал Володька. Он сбегал и принес засмоленную бутылку с письмом. «Пустим, а?» Под дождем мы пошли к лодке и поплыли к Сейму, мимо гнезда зимородка, мимо «енотной отмели», мимо плотвиного места… Бутылка поплыла, чуть качаясь.
Стадо гусей посторонилось, и бутылку вынесло на течение.
Кто-нибудь подберет и откроет бутылку.
Может, это случится в близком селе на Сейме, может, в старом городе Рыльске у переправы, может, у сахарного завода, а может, и еще дальше — Сейм впадает в Десну, Десна течет в Днепр, Днепр — в Черное море… Письмо в бутылке забавное и немного грустное, потому что писалось в дождливый, пасмурный день.
В письме указаны наши с Володькой координаты и есть обещание поделиться маленькой тайной, которую знают пока что два человека — Володька и я.
Фото автора. Якушино, Курская область.
Лошади
Я слышал однажды, как всем известный усатый кавалерист сказал студентам: <Лошадь, она еще покажет себя…» Все улыбались — кому не ясна судьба лошади на земле. В память о ней останутся только названия: лошадиная сила», «мотор в сто пятьдесят лошадиных сил», «ракета в миллион лошадиных сил». Миллион лошадей пришлось бы запрячь, чтобы поднять Гагарина над землей. А по земле человека унесет одна лошадь. Однако и на земле человек выбирает мотор — пятьдесят лошадей сразу!
Но человека с лошадью связывают тысячи прожитых лет. И, наверное, поэтому усатому кавалеристу хочется верить: «лошадь себя покажет»; наверное, поэтому я испытал первобытную радость, когда по песчаному берегу на лошадях со свистом и гиканьем мчались в воду мальчишки. Одна такая скачка — целая школа для человека. Удержавший в узде одну лошадиную силу сумеет потом управлять упряжкой и в миллион лошадиных сил…
Мальчишки
Конечно, их надо бы вздрючить. Старый литой орел, наверное, и пятерых выдержит, но ведь шею можно свернуть. Я вышел из лесу и приготовил уже мудрое слово взрослого человека. А потом передумал. Три спины, три затылка, босые ноги под левым крылом у орла…
Мальчишки о чем-то говорили, что-то видно им было за лесом, за водокачкой и старинным княжеским домом.
— А если в том месте дырку проделать и все глубже и глубже рыть, до самой Америки? А потом по канату вжик — и там… Ну, какой-нибудь скафандр для этого сконструировать…
— А я вчера до совхоза машину гнал. Отец был пьяный. Говорит: «Садись, Витька, на мое место. Только не по дороге валяй, а по лугу…»
Крайний из мальчишек держал поспевшие одуванчики. Он надувал щеки, и белый пух летел над прудом к другому берегу.
— Вон опять, опять пыль поднимает…
Мне страшно захотелось увидеть: что там, за лесом? Когда мальчишки ушли купаться, я разулся и уже прикидывал высоту. Но послышались голоса на дорожке, и я вспомнил, что человек я взрослый…
А ведь что-то интересное можно увидеть за лесом, если забраться орлу на крылья.
Аисты
— Понимают ли аисты что-нибудь в красоте?
— Не дано. Только человек…
— Но почему же вечером они становятся рядом и глядят вон туда, где солнце прячется за стога, и речка прячется в лес, и лошади ходят в тумане?
— Они туда летают искать лягушек…
Молчим. Глядим, как медленно остывает солнце, густеет туман и плывут по туману стога. Каждый вечер мы выходим прощаться Солнце скрывается. Старое дерево и две не с солнцем. И каждый вечер — эти две птицы… подвижные птицы, кажется, нарисованы тушью
— Наверное, все-таки понимают? на небе…
— Они туда летают искать лягушек…
Фото автора.
Прислушайтесь, как шумят листья. Все как будто по-прежнему: жарко, день долог. Но этот тревожный шум листьев… В лете случилась какая-то перемена. И каждый день теперь приносит неуловимую новость. Короче и прохладнее стали зори, на улице у продавца овощей кучей лежат темные ядра астраханских арбузов. Табунятся скворцы, на перелесках зеленый цвет понемногу отдает место желтому. У березы на топкой опушке появилась желтая проседь. Август.
Позавчера под Звенигородом я вышел к лесной избе. На крыльце сидел дед. Он покуривал трубочку и наблюдал за хозяйством.
Сноха мыла у колодца грибы, сын укладывал на чердак сено, старший возился с удочками.
Старик неторопливо курил. Все главное в жизни сделано: вырастил сына, внуки растут, крыша не течет, слава богу, сено и дрова заготовлены, пенсию почтальон носит — можно спокойно часок посидеть на крыльце…
Лесной август похож на этого старика. Тишина стоит на лесных полянах: ни цветок, ни сухая былинка, ни ветка не шелохнутся. Лес торжественно-молчаливый. Были грозы, было весеннее сумасшествие воды, песен и зелени, было цветение. Теперь итог всему — молчаливая зрелость.
Поблескивают чешуей на самой верхушке леса еловые шишки. Чуть ниже дрозды глотают черную мякоть черемухи. У рябины выступил стыдливый румянец. Орехи вот-вот забуреют.
Согнулись ветки от урожая на лесной яблоне, а ниже нагнуться — прозрачные рубины ягоды костяники, овраги запружены ежевикой. Сверху донизу лесной август обвешан бусами и ожерельями ягод. А в самом низу — грибы. Целые армии с генералами-мухоморами и несчетным числом грибов-рядовых, соблюдающих все правила маскировки. Созревает все, что росло.
Все живое, что родилось в этом году, окрепло, прошло начальную грамоту лесной школы.
Август — время экзаменов. Охотники заряжают патроны: среди месяца загремят выстрелы.
Вся надежда тогда на крепкие ноги, на крылья, на мудрость, накопленную за лето.
Песен в лесу не слышно. Редкие голоса иволги, дятла, синицы, таинственный разговор дроздов — все это деловые, сигнальные крики. Разве что старый косач вспомнит весну и забубнит, как спросонья, и молодые тетерева, глядя на него, забубнят.
Идет по лесу подготовка и к самому большому экзамену первого года жизни — к зимовке и перелету. Птицы собираются стаями. Так легче не сбиться с дороги и уберечься от хищника. Журавли уже делают над опушками треугольные построения. Наготове к отлету кукушки. Любопытно, что первыми полетят кукушата. Как они отыщут дорогу в Южную Африку?..
Август щедро оделяет всех, кто полетит и кто останется. Всем хватит поспевающего лесного добра. Самое время и человеку явиться с лукошком в лес.
Лесной август пахнет росою, впитавшей аромат увядших цветов, пахнет сырыми папоротниками, грибами, хмелем, донником на опушках и белой таволгой по низинам.
У воды дразняще и тревожно пахнет какой-то травой, предвестницей весны.
В деревне пахнет грушами, медом, синими сливами, яровым яблоком, укропом и огурцами, подсолнухами, нагретыми помидорами, травой душицей на улицах, пылью, свежим хлебом, полынью, арбузами на бахчах и речных пристанях.
В августе небо чаще всего бывает сухим.
Ночью темная синева делается бездонно-глубокой. Из холодного далека на землю падают звезды. День за месяц на два часа станет короче.
Конец купанию…
Тишина. И вдруг тревожно заговорили листья. Первая желтая проседь на березе. Осень уже явилась в разведку и ходит пока невидимая.
Но август все-таки еще лето. Август — самый спокойный, самый погожий и самый щедрый месяц в году.
Лесной человек
«Кто вы — убеленный сединами профессор или мечтательный юноша?..»
(Из письма к герою этого очерка.)
* * *
Сейчас, в грибную пору, в подмосковном лесу вам может встретиться человек. На восьмом десятке люди больше всего ценят печку или завалинку возле дома. Этот же продолжает ходить по земле. Сорок грибных верст за день — обычное дело. Хотя видом, конечно, стар. Жидкая бороденка похожа на лесной мох. Крючковатый нос вызывает в памяти царя Ивана. Морщины. Сутуловатость. Но если вам случится заговорить или даже встретиться с берендеем глазами, вы поверите: бывают люди, до края лет хранящие огонь, называемый молодостью.
В лукошке у встречного — полным-полно.
У вас в корзине — две красные сыроежки. Не удивляйтесь: вы встретились с грибником, равного которому, может, и не было на лесных землях.
Что корзина грибов… Он знает все о грибах!
Старик разговорчив, и если бы вам удалось присесть рядом с ним где-нибудь на поваленном дереве, вы узнали бы: «Съедобных грибов в европейских лесах больше двух сотен, люди же собирают не более двух десятков. Англичане так вовсе все грибы считают «погаными» и признают одни шампиньоны. Шампиньоны у англичан растут в старых штольнях и бомбоубежищах… У шампиньонов восемнадцать миллиардов «семян», потому он встречается всюду — от Шпицбергена до Памира. В Арктике. Высоко в атмосфере находят споры грибов. А всего грибов на земле… восемьдесят тысяч!»
Пять часов подряд я слушал рассказ о грибах. Старик знает, сколько в каком грибе питательного добра, где и когда этот гриб надо искать. Знает, какие грибы подавались на римских пирах и за столами у русских князей.
Знает, сколько грибов сегодня поставляет на мировой рынок Польша и почему сморчки и строчки светятся, когда постареют. Знает, что актеру Щепкину дня не хватало и он выходил собирать грибы с фонарем… Поэма! И человек, говорящий ее, — поэт истинный. Вы убедитесь. Как только он скажет первое слово и будет говорить потом, расставляя руки и обращаясь к вам, как к давнему другу: «Слышь-ко… А помнишь…»
И разговор пойдет уже не о грибах только.
О том, как Пушкин любил природу и что сказали о природе Лев Толстой и Анатоль Франс. Или пойдет разговор о травах, о птицах, о «сорока видах дождей», о речке Осетр под Коломной, о какой-то «Месопотамии», открытой им между реками Кубря и Нерль, о глухариной охоте.
Иногда, забыв слушателя, старик начинает что-то искать в рюкзаке, в карманах, находит наконец измятый лист бумаги, пишет витиеватым старинным почерком и прячет бумажку.
А то появится на свет из кармана книжка с девизом — словами Пржевальского: «У путешественника нет памяти». Шестьдесят лет беспрерывно наполнялась книжка лесной мудростью.
И это не кубышка, зарытая в землю. Все, что собрано, отдано людям.
Пора и назвать встречного грибника. Это Дмитрий Павлович Зуев. Редкий дом в Москве не знает этого москвича.
* * *
Когда приходит весна? У астрономов — свое время, дачники назовут свои сроки, земледелец — свои. На Аляске забавно определяют приход весны. На льду посредине реки укреплен кол, связанный тонкой веревкой с хронометром. Чуть тронулся лед — часы сработали. Тысячи людей беспрерывно день и ночь ожидают этого момента. Тут же репортер радио с микрофонами. Вся Аляска слушает репортера.
Пятьдесят лет проводится весенняя лотерея.
Люди покупают билеты и пишут на них число, час и даже секунды. Выигрывает тот, кто точнее всех предскажет приход весны.
Замечено: весна идет по земле со скоростью пятьдесят километров в сутки. С такой скоростью движется на Север живая волна спутников потепления. Поэтому есть еще один способ обнаружить приход весны. В Антарктиде это приход с моря на землю пингвинов адели, в наших краях «весну приносят грачи». Весна задержалась, пристыла где-нибудь на дороге — и грачи задержались.
Земля вокруг Солнца ходит по строгому расписанию, и все на земле приспособилось к этому. Все имеет строгие правила поведения. За многие тысячи лет люди пригляделись к этим закономерностям. Замечено: медведи, барсуки и еноты вылезают на свет после спячки 7 апреля. Известно, в какое время надо ждать первых осенних морозов, когда зацветает липа и колосится рожь, когда бывают свадьбы у щуки и в какие летние сроки птицы кончают петь, в какое время реки покрываются льдом. Все это знает фенолог. Есть теперь такая наука, есть и ученые, но и любой человек может себя называть фенологом, если возьмется наблюдать за сезонными переменами на земле.
Мальчишкой я уже знал: грачи прилетели — весна; прилетела кукушка — конец охоты, дичь села на гнезда; ласточки прилетели — можно купаться. Эту азбуку в готовом виде я получил из копилки сельского опыта. А ведь кто-то первым заметил все это. «Лини мечут икру, когда зацветает калина. Перед дождем иволга кричит дикой кошкой. Цветок лилии опустился под воду — близится летний вечер». Названия месяцев у славян крепко связаны с проявлениями природы: май — травень, июль — липец (время цветения липы), декабрь — студень… В этой цепи увязок и наблюдений трудно увидеть начало. Не будет у нее и конца.
Эту цепь начинали охотники и земледельцы. Лучше всего они и теперь ее продолжают.
Природа неисчерпаема для прилежного наблюдателя. Каждый любознательный человек может сделать свое открытие. И есть наблюдатели за природой, талантливые и влюбленные. Они прославили фенологию — самую поэтичную из наук. Дмитрий Кайгородов, Виталий Бианки, Михаил Пришвин. Рядом с этими именами сегодня можно назвать фенолога Дмитрия Зуева.
Можно без ошибки сказать: среди живущих нет сейчас человека, кто бы лучше его знал природу центра России и особенно Подмосковья. Он знает все. Если пойдет разговор о птице, он узнает ее по голосу, скажет, когда прилетает, где зимовала, в каких местах любит гнездиться, чем кормится, кто враги у нее, поет ли в неволе, как называют эту птицу в народе, расскажет, где наблюдал птицу и какие приключения случились при этом. Заметьте: это о каждой птице! Он помнит, когда дрозды зимовали в московских лесах, знает, какая птица может глядеть не моргая на солнце, в какую морозную зиму московские воробьи искали убежища в метро «Смоленская». Он видел журавлиные пляски. Поэтично расскажет, почему щегла называют щеглом, а снегиря — снегирем.
Он знает таинственного соперника соловья — птицу варакушку, может подражать десяткам лесных голосов. И это не простая копилка знаний. Человек понимает все спутанные взаимосвязи в природе, у него есть ключи ко всем лесным и полевым тайнам. И нет ни одного проявления жизни, какое он пропустил бы без внимания. Он пчеловод с пчеловодами. Он первый среди охотников. Он ботаник, знающий красоту.
Цену и родословную каждого из цветков, каждой травы и каждого дерева в Подмосковье. Он агроном и лесник, собиратель народных примет и хороший знаток русской поэзии.
За шестьдесят лет он исходил все берега подмосковных озер, речек, все глухие болота и отдаленные лесные углы. Он знает не только идущие по кругу закономерности, но как истинный наблюдатель помнит все природные аномалии. Он скажет, в каком году в июле были морозы, когда вишня цвела в апреле, а в феврале была метель с громом и молнией.
Во время войны маленький самолет увозил к партизанам патроны и листовки с зуевским текстом: «Какую пищу можно найти в лесу».
Зуевым написана редкая, поэтичная и очень нужная книга «Дары Русского леса». Только что он закончил новый, дополненный вариант книги. К старику идут за советом, когда собирается «экспедиция» за грибами или снимается фильм о природе. Просто с ним посидеть у костра — радость ни с чем не сравнимая.
А ведь мы могли и не знать человека, не обладай он и еще одним высоким талантом — талантом рассказчика. И не просто рассказчика. А поэта. Человек имеет свой голос, самобытный и сильный.
* * *
Щепкина-Куперник заполняла анкету и на вопрос: «Ваш любимый поэт?» — написала: «Дмитрий Зуев». Зуев никогда стихов не писал. Он писал заметки в газету…
Если очень вам повезет, на прилавке в каком-нибудь маленьком магазине вы еще можете встретить книжку «Времена года». Покупайте немедленно! Книжка вышла вторым изданием, но надо уже говорить о третьем. Книжку не с чем сравнить, потому что она самобытна по форме, по стилю, по духу. Я поставил ее на полку рядом с книжкой Аксакова. Думаю, каждый именно так и поступит, когда прочтет.
Короткие заметки, или, как принято теперь называть, новеллы: о птицах, о рыбах, о грозах, о холодных лесных ручьях, о сенокосе, о зверях… Немыслимо перечислить и маленькой доли всего, что вместили четыре сотни страниц. Леонид Леонов назвал эту книгу «окном, распахнутым прямо в чащу подмосковного леса». Обычные слова добротного, неиспорченного русского языка в книге. Но как мастерски найдены, как поставлены в соседстве друг с другом! Читаешь и видишь солнечные зайчики на траве, слышишь шорохи, скрип снега, чувствуешь лесной запах, взволнованное дыхание очарованного рассказчика. Книжка — редкостный сплав справочника и поэмы. Живущий среди природы прочтет ее с большой практической пользой. Для горожанина, неизбежно тоскующего о потере лесов и полей, — это праздник, пришедший в дом. Книжка писалась всю жизнь — семьдесят лет.
* * *
Брэм всю жизнь писал «одну книгу». Книга имеет десяток больших томов. Это был подвиг жизни. Гиляровский всю жизнь писал «одну книгу». Мы знаем и бережем этот памятник ушедшей Москвы. Экзюпери, совсем недавно овладевший нашими чувствами, всю жизнь писал «одну книгу» о человеческом Благородстве, о Долге и о земле. Можно было бы дальше называть имена людей, для которых писательство было неотделимо от жизни. Оно просто не имело бы смысла, если бы человек изменил себе. Экзюпери говорил: «Прежде чем писать, я должен жить». Писательство и жизнь для этих людей не были чем-то вроде: «работа» и «после работы».
Книги являлись следствием образа жизни, образа мыслей, избранного занятия. Живи человек иначе, он был ничего нам не оставил. Это, наверное, исключения из общего правила, но и не очень редкие исключения.
Во Франции в прошлом столетии жил один учитель-чудак. Бросил учительство и с лупой целыми днями лежал в бурьянах, наблюдал жуков и козявок. И так всю жизнь «пролежал в траве с лупой». Добропорядочные селяне смеялись, конечно, над чудаком. Но вот чудак разогнулся и рассказал, что он увидел в сухих бурьянах. И так рассказал, что мир вот уже сотню лет не может оторваться от его книги. Ее недавно переиздали у нас. «Жизнь насекомых» Фабра надо прочесть каждому, так же как хоть один раз в жизни надо заглянуть в микроскоп и поглядеть в телескоп на звезды.
Зуев чем-то напоминает французского «чудака». Семя его талантливой книги было заложено в детстве. «Грибы я искал, еще не умея как следует говорить. Мать у овина посадит, молотит с отцом снопы, а я ползаю, ищу в листьях грибы…» Школьное сочинение о природе двенадцатилетнего Дмитрия Зуева в 1900 году послали на парижскую Всемирную выставку…
Первый хлеб человек заработал учительством, потом стал конторщиком, бухгалтером в Петербурге, потом репортером газет. Работал в «Утре России», позже в «Известиях». «Одной ногою стоял в газете, другой — в лесу». «Заметки делал часто на пнях, а в редакцию являлся с рюкзаком и ружьем». Лес победил газетчика. Человек редко стал появляться в городе. «Чудак…»
Он и правда жил наподобие лермонтовского Казбича: одежда в лохмотьях, оружие — в серебре. Все имущество: рюкзак, неизменный монокль, жаровня и табакерка. Зато ружье — английской работы, самой высокой цены, «второе в Москве — только у Ворошилова». Теперь он, как и в молодости, метко стреляет, хотя один глаз у него с детства не видит…
«Лесного человека» давно заметили.
В юности на литературных вечерах Зуев встречался с Иваном Буниным, был близок с Пришвиным, Новиковым-Прибоем и Ставским. Он мог вести серьезные беседы о судьбах литературы и писал… заметки в вечерней газете. Писал о том, что увидел и разгадал в лесу, что подслушал на деревенских праздниках. Было ему и трудно, и чувствовал он себя временами «гадким утенком». Его поддержали те, для кого он писал. Гора читательских писем. Люди разглядели в коротких заметках и поэзию, и копилку дорогих наблюдений…
Одна большая страсть руководила человеком семьдесят лет. Одна большая страсть в человеческой жизни всегда приносит плоды.
Фото автора.
Редактор
Редактор-составитель
Дизайн-макет
Корректор
Верстка
Подписано в печать 29.09.2014.
Формат издания 60x84/8. Печать офсетная.
Уел. печ. л. 10. Заказ № 106959.
Издательский дом «Комсомольская правда».
125993, Москва, Старый Петровско-Разумовский проезд, д. 1/23.
Адрес для писем: kollekt@kp.ru
© ИД «Комсомольская правда», 2014 год.
Отпечатано в типографии «PNB Print», Латвия
* * *