Феликс (один сидит перед бюро и разрезает брошюры). И в-третьих. Перейдем к этой. О чем это она? «Эссе…» — вечно эти эссе — «…об улучшении пород овец, господина Ж.-Б. Дебарана». Какого черта это могло бы значить? Овцы Дебарана? Видимо, речь идет о приплоде. Однако хозяин мог бы заказывать себе более занимательные книги!.. Впрочем, все равно. Что же, загнем уголки, как обычно, не меньше трех на брошюру… Вот, должно быть, славное местечко; три повода для восхищения… И здесь еще одно; это на латыни, да простит меня Бог!.. И здесь, на последней странице… Ну все, конец. Теперь приберем на бюро, раскидаем в беспорядке письма министров, это производит впечатление… Министерство внутренних дел, секретариат; это, конечно, приглашение на обед. Министерство по делам религий, Военно-морское министерство. Три обеда за одну неделю, как мило… Все это придает кабинету славный вид. (Звонят.) Ну вот, очередная депутация, в продолжение вчерашним.

Г-н Дебаран (входя). Можно ли видеть господина Луи де Саквиля?

Феликс. Нет, сударь. Он только что вышел. Господин министр… э-э-э… внутренних дел выразил желание с ним побеседовать.

Г-н Дебаран. А не могли бы вы сказать мне, когда его можно с уверенностью застать?

Феликс. Всегда, сударь… кроме… Вы его, безусловно, застанете около полудня, в час, может быть.

Г-н Дебаран. Я приду. Передайте, что я заходил. Дебаран. Вы запомните мое имя? Дебаран.

Феликс. О, конечно, сударь. Я только что… Хозяин вчера читал вашу книгу. Да вот она, взгляните.

Г-н Дебаран. И правда. Уже прочел! И сделал пометку! Мне бы очень хотелось знать, почему он сделал здесь пометку?

Феликс. Матерь Божья! Господин… хозяин имеет обыкновение загибать углы заинтересовавших его страниц.

Г-н Дебаран. Боюсь, как бы этот пассаж о козах не показался ему слишком прямолинейным… Я бы многое дал, лишь бы знать, что он думает… Это меня пугает. Боюсь, он не в восторге.

Феликс. О, напротив. В таком случае хозяин не сделал бы пометы.

Г-н Дебаран. Вот как? Вы в этом и вправду уверены? Господин де Саквиль отмечает только понравившиеся места?

Феликс. Да, сударь.

Г-н Дебаран. Что же, тем лучше. Я вижу, вы хорошо знаете своего хозяина. Давно ли вы у него служите? Он много работает. Он очень занятой. Это странно для такого молодого человека, да еще и парижанина.

Феликс. Он проводит в трудах ночи напролет.

Г-н Дебаран. Да, он далеко пойдет… Передайте ему, что заходил один его друг из Бретани… Дебаран от господина супрефекта Морле… и поблагодарите его за то, что он прочел мое «Эссе»… Сожалею, что не имею времени дождаться его. До полудня, не так ли?

Г-н Севен (читает документ). «Статья 71. Любая воспитанница Приюта Кающейся Богоматери, дважды пропустившая утреннюю или вечернюю молитву, нарушающая распорядок мирским пением, осмелившаяся не подчиниться настоятельнице или дамам-наставницам, пишущая письма своему соблазнителю или получающая их…»

Маркиза. Дальше, господин Севен.

Г-н Севен. Бррр… «…или читающая роман в стенах дома, будет немедленно изгнана и навсегда объявлена недостойной помощи Ассоциации Кающейся Богоматери».

Маркиза. Хорошо; особенно последний пункт… вот этот, про романы. Жюли, что ты скажешь об этой статье?

Жюли. Извольте, маменька, — я была бы изгнана.

Маркиза. Фи, Жюли!

Г-н Севен. Что такое, мадемуазель? Что я слышу?

Мисс Джексон. О мисс Джулия!

Жюли. Мне бы очень хотелось узнать, какое зло таится в чтении романов? Никогда не понимала, почему…

Маркиза. Жюли, дочь моя, никогда не следует говорить о том, чего не знаешь.

Жюли. Согласна; но о романах я могу говорить, потому что я их читала… И еще прочту…

Мисс Джексон. О да, английские романы — это совсем другое дело.

Жюли. Английские, французские… Я, например, читала…

Маркиза. Жюли!.. Господин Севен, вы слишком хорошо ее знаете, чтобы верить хоть единому слову из того, что она может сказать.

Г-н Севен. Я совершенно уверен, что мадемуазель Жюли…

Жюли. Господин Севен, господин Севен, если вы произнесете еще хоть словечко, то вместо этой арабской чепухи, которую я копирую на свое рукоделие, я разборчиво вышью по-французски: «Я читала романы!» И подпишусь: «Жюли Монришар».

Маркиза. Господин Севен, прошу вас, поднимите мои ножницы. (Тихо.) Умоляю, не пререкайтесь с ней…

Г-н Севен. Это сделало бы вышивку несколько романтической… Последние статьи пропускаю. Это о форме, носильных вещах. Вы все это прекрасно подготовили. Серое платье, белая вуаль, передник из грубого полотна…

Жюли. О, из грубого полотна. Фи! Мне нравятся передники из черного левантина с карманами, украшенными голубыми лентами!

Маркиза. Нет, из грубого полотна очень хорошо. Скромно и подходит этим бедным созданиям.

Жюли. Они будут как Золушки. Тогда закажите им зеленые туфельки.

Г-н Севен. После того как статьи конституции — ибо, мадам, это подлинная конституция, каковую вы даруете Приюту Кающейся Богоматери, — будут зачитаны, введут пансионерок, которые продефилируют перед монсеньором и дамами-покровительницами…

Жюли. Под какую музыку? Я предлагаю марш из «Семирамиды». Тра-ля-ля. (Поет.)

Г-н Севен. Верно, мадемуазель Жюли предложила хорошую идею; немного музыки не повредит. Вы знаете, у нас уже есть несколько девочек, сносно поющих духовные гимны. Если они запоют ваше прекрасное: «Царица небесная, престол твой заоблачный…»

Маркиза. Вы помните!

Г-н Севен. Знаю наизусть.

Маркиза. Нет… Кроме того, видите ли, музыка господина Луккези недостаточно передает то чувство религиозной безмятежности, которую я пыталась выразить в этих стихах.

Г-н Севен. Какую лишенную поэзии душу надо иметь, чтобы думать о музыке Луккези, слушая ваши стихи?

Маркиза. Посмотрим.

Г-н Севен. Ладно, вот и все. Они продефилируют и построятся в два ряда для пения. Беда в том, что их пока лишь семнадцать. Для дефиле нам понадобится четное количество… Я подумаю… (Тихо.) Вы знаете, госпожа Лелоррен могла бы предоставить нам кого-нибудь для церемонии. Вот хоть свою горничную, которую она нам намедни расхваливала…

Маркиза. Да что вы?

Г-н Севен. Увы, да. Это уже третья, с которой случается подобное несчастье. Впрочем, зачем жить в такой близости от кавалерийских казарм?

Маркиза. Я решительно огорчена; но если уж несчастье должно было случиться, признаюсь, я не слишком расстроена, что оно произошло в этом доме.

Г-н Севен. Это потому, что они уже привыкли?

Маркиза. Не будьте злым, господин Севен. Просто госпожа Лелоррен обладает поразительной снисходительностью. Вы представить себе не можете, какие подстрекательские предложения делает она в наших комитетах. «О, дамы, она так несчастна!..» Это ее выражение.

Г-н Севен. Если бы урок пошел ей на пользу! (Громко.) Церемонию славословием закончит аббат Баллон.

Жюли. Как вы сказали, господин Севен? Чем закончит?

Г-н Севен. Славословием.

Жюли. Я думала, он способен только на многословие.

Г-н Севен. Очень мило!

Маркиза. Отвратительно! Жюли!..

Г-н Севен. Затем госпожа герцогиня де Розвиль соберет пожертвования, вот и все.

Маркиза. Нет-нет, никаких пожертвований в моем доме; это может испугать некоторых моих постоянных посетителей. Должен прийти князь де Ларджон. Вам известно, что его раздражает, если у него просят денег для обездоленных. Он предпочитает подавать милостыню инкогнито… по-своему. Впрочем, я кое о чем хочу его попросить…

Жюли. Как! Бесплатное развлечение? Честное слово, я считаю, что можно и хорошенько заплатить, чтобы взглянуть на семнадцать пансионерок в передниках из грубого полотна, не говоря уже о славословии. Как жаль, что мне не разрешают присутствовать на празднике!

Маркиза. На празднике? Жюли!

Жюли. Маменька, славословие на закуску — это очень грустно. Знаете, что бы подошло для финала? Неистовая полька. Господин Севен, хотела бы я взглянуть, как вы отплясываете польку.

Маркиза. Жюли, вы забываете, что вы в трауре по вашему отцу… И как могло случиться, что моя дочь употребляет столь простонародные выражения… Этому вас, верно, научила ваша горничная?

Жюли. Вовсе нет, я их знаю от герцогини де Розвиль.

Маркиза. Превосходный образец для подражания! Видимо, вы хотели бы походить на нее настолько, чтобы весь свет назвал вас безумной, как ее.

Жюли. Велика беда прослыть безумной! Только такой ценой можно получить свободу делать все, что пожелаешь.

Мисс Джексон. О мисс Джулия!

Маркиза. Жюли, вы очень меня огорчаете!

Г-н Севен. Нет, мадемуазель, что бы вы ни сделали, никогда никто не скажет «безумная мадемуазель Жюли»; всегда будут говорить «очаровательная, шаловливая мадемуазель Жюли».

Жюли. Быстро нотариуса и свидетелей! Господин Севен только что сделал мне комплимент!

Г-н Севен. Что же в этом такого необычного?

Жюли. То, что обычно у вас в запасе проповеди, славословия… для меня и комплименты для маменьки.

Г-н Севен. Вы несправедливы ко мне, мадемуазель. Здесь, куда ни глянь, все достойно восхищения.

Жюли. Перерыв! Господин Севен, ограничимся лучше нашим старым добрым обменом эпиграммами.

Маркиза. Сколь вы терпеливы, господин Севен. Кстати, обнадежил ли вас хоть немного монсеньор Кемперский относительно нашего друга господина де Саквиля?

Г-н Севен. Я со дня на день жду от него письма. Известно ли вам, что монсеньер совершает пастырский обход, следовательно, он очень занят. Но этот обход дает ему возможность набросать небольшой план для нашего друга. Не сомневаюсь, что он воспользуется этим со всей свойственной его характеру властью. Впрочем, он так любил госпожу де Понтье, кузину Саквиля!

Маркиза. Почему вы говорите любил?

Г-н Севен. Потому что госпожа де Понтье умерла чуть больше месяца назад.

Маркиза. Умерла! Да что вы? Как же это возможно? Почему господин Луи де Саквиль, единственный ее наследник, ничего мне не сказал? Он даже не надел траур.

Г-н Севен. Я узнал об этом сегодня от поверенного в делах из Неаполя. Вы знаете, что она увезла в Искию своего чахоточного сына. Там она и умерла. Это была очень странная особа. После смерти сына она не желала видеть ни одной живой души.

Маркиза. Я и о смерти ее сына ничего не знала… Странно! Что вы об этом думаете, господин Севен?

Жюли (декламирует). «Ни в чем не сомневайся, Брут…» Держу пари, бедняга Луи де Саквиль лишен наследства. (Обращаясь к мисс Джексон.) Вот и первый недостаток, который у него обнаружат в этом доме.

Маркиза. Решительно никакие причуды госпожи де Понтье не могут изменить моего мнения относительно господина де Саквиля. Впрочем… нет ли у него собственного состояния? И все же не могу не находить странным то, что он ни словом не обмолвился об этом. Знаете, господин Севен, она была из тех женщин, что способны завещать все свое добро какому-нибудь монастырю.

Г-н Севен. Эээ, очень возможно. Она была действительно набожна, несмотря на все свое преклонение перед таким странным субъектом, каким был ее сын. Иногда я переживал, что он унаследует все ее состояние.

Маркиза. И что же, он был так несносен?

Г-н Севен. Сущий гусар. Буян, скандалист, что еще? Жизнь в нем едва теплилась, а он будто искал случая расстаться с ней. Помните, какой скандал он устроил у госпожи де Сент-Люс по возвращении из Африки?

Маркиза. Скандал? Разве это можно так назвать?

Г-н Севен. Именно так и можно. Он прострелил из пистолета руку господину де Бретизелю, другому офицеру, за то, что тот в шутку назвал их полковника Дон Кихотом.

Маркиза. Дон Кихотом! Этот полковник был господин де Саквиль, дядюшка господина Луи. Есть ли связь между ним и Дон Кихотом?

Г-н Севен. Да, есть, потому что, когда полковник был тяжело ранен, солдаты обнаружили у него на груди, возле пулевого отверстия, медальон с прядью волос, а когда он пришел в себя, это было первое, о чем он спросил.

Жюли. О, расскажите, пожалуйста! Знаете, этот полковник мне бесконечно симпатичен! Мы увидимся с ним, не правда ли?

Маркиза. Это, безусловно, была прядь волос его матери.

Жюли. Уверена, что нет.

Маркиза. Жюли!

Мисс Джексон. О мисс Джулия!

Жюли. Что это за человек? Вы хорошо знаете его, маменька? Это он подарил вам вазу, которую я просила у вас для своего камина?

Маркиза. Ну… это… это очень хороший человек.

Г-н Севен. Говорят, он со странностями… Кроме истории с прядью волос…

Маркиза. Да, романтичный… немного чувствительный… вспыльчивый, ревнивый до…

Жюли. Ревнивый? Кого же он ревнует, маменька?

Маркиза. О, это все глупые светские сплетни… я всегда видела в нем только очень благовоспитанного человека.

Жюли. Маменька, отчего вы так побледнели?

Маркиза. От ваших нелепых выходок у меня сделалась мигрень… Господин Севен, вы ничего не говорите о господине Дюмануаре. Вы с ним виделись?

Г-н Севен. О Боже, как я забывчив! Это первое, о чем я должен был вам рассказать.

Маркиза. Ну же, он прочел мою книгу?

Г-н Севен. И перечел, госпожа маркиза, по меньшей мере три или четыре раза, и знает ее наизусть. Я думаю, он в восторге.

Маркиза. Нет, правда, что он об этом думает?

Г-н Севен. Клянусь честью, он восхищен.

Маркиза. Это доставляет мне огромное удовольствие, ибо он один из самых авторитетных судей, которых я знаю. Тогда, быть может, он поместит статью в журнал. Он говорил вам об этом?

Г-н Севен. Он настаивает на этом как на самом сладостном своем праве.

Маркиза. Мне бы хотелось, чтобы вы как-нибудь привели его сюда к ужину. Мы бы попросили его прочесть какие-нибудь отрывки из его перевода Клопштока. Но вы, по крайней мере, ручаетесь, что он не рассердится?

Г-н Севен. О, сударыня, неужели вы можете хоть на секунду вообразить, что Дюмануар хочет шутки ради рассориться со всем высшим светом?

Маркиза. Но все же он должен был вам высказать некоторые замечания… Я, например, люблю критику, если она просвещенная и доброжелательная.

Г-н Севен. Единственный пассаж, в котором он позволил себе усомниться, это глава о вдовах.

Маркиза. Вы меня удивляете, поскольку это решительно лучшая глава; вы сами мне это говорили.

Г-н Севен. Он находит, сударыня, что вы слишком жестоки, запрещая вдовам вторично вступать в брак. «Госпожа маркиза, — сказал он, — безусловно, стремится отринуть от себя все то множество знаков уважения, которые неотступно сопутствуют ее грации, духу и добродетели. Ей никогда это не удастся». Вот что он сказал.

Жюли. Слишком изысканно для фельетониста.

Маркиза. Надеюсь, он не станет говорить этого в своей статье и сделает мне серьезные замечания. Впрочем, я во всеоружии и при помощи Святого Писания и Отцов Церкви докажу ему, что мое мнение единственно христианское.

Жюли. А могут ли мужчины снова жениться?

Г-н Севен. Большинство докторов разрешают нам это.

Жюли. Вот это-то и несправедливо. Дураки эти доктора.

Маркиза. Дружок мой, заклинаю вас, не говорите о том, что вам недоступно.

Жюли. Ладно. Маменька, мне бы тоже хотелось изучать теологию. Господин Севен, поучите меня.

Маркиза. Вперед научись быть рассудительной, не болтать глупостей и не пререкаться.

Жюли. Если я и пререкаюсь, то потому, что не знаю теологии. Господин Севен, сколько вам понадобится уроков?.. Глядите, вон кабриолет господина де Саквиля. А кто же этот господин в трауре возле него?

Маркиза. Уже! Бог мой, это, конечно, его дядюшка. Он везет его к нам. Жюли, мисс Джексон… примите этих господ… Должен прийти почтальон, а мне еще нужно написать двадцать писем для нашего комитета.

Луи. Правило без исключения, дядюшка: у женщин никогда не найти сносного вина. Шампанское было сладковатым, бордо слишком молодым, и то и другое фабричные. Что скажет Севен?

Саквиль. Я не заметил.

Луи. Охотно верю. Вы не пили и не ели.

Саквиль. Я не знал, что ты чревоугодник. Редкость в твоем возрасте.

Луи. Это мой самый маленький недостаток; но сегодня все чревоугодники… даже Севен, этот будущий святой.

Г-н Севен. Еда — самое невинное удовольствие, однако, если подумать обо всех тех несчастных, для которых крошки с нашего пиршественного стола…

Луи. Вы совершенно правы; но не будем об этом, особенно после ужина. Это мешает пищеварению. Пока дамы пошли за своими шалями, не раскурить ли нам легкую сигару? А, дядюшка?

Саквиль. О, здесь это невозможно.

Луи. В деревне маркиза такое допускает. Возьмите эту, на вид она недурна.

Саквиль. По возвращении в Париж.

Луи. Там есть еще. Давайте, это здесь принято. Во время прогулки по аллее. Я вам не предлагаю, Севен?

Г-н Севен. Ах, Господи! Нет.

Г-н Дебаран. Сударь, прошу извинить меня, если я вас побеспокоил.

Саквиль. Чем могу служить, сударь?

Г-н Дебаран. Вы меня не помните, сударь?.. Дебаран! Я имел честь видеться с вами у господина вашего племянника. Как чувствует себя та дама?

Саквиль. Что вам угодно, сударь?

Г-н Дебаран. Я был у господина вашего племянника; мне сказали, что он пошел к вам, и я осмелился прийти сюда, столь велико было мое нетерпение выразить ему мою почтительнейшую признательность. Мне сказали, что мною занимался другой господин, но у меня дело к господину вашему племяннику…

Саквиль. Что за дело?

Г-н Дебаран. Взгляните.

Саквиль. А, так это он добыл вам эту красную ленту?

Г-н Дебаран. Да, сударь; он был столь добр написать мне в тот самый вечер, когда я имел честь видеться с вами, что беседовал с министром, и результат незамедлительно последовал за обещанием. Он может считать, что приобрел преданного друга.

Саквиль. Не знал за ним такого влияния.

Г-н Дебаран. Сударь, он знаком со всеми министрами. Они делают все, о чем он ни попросит, а он держит свое слово. Поэтому на ближайших выборах он увидит, пощажу ли я себя ради него.

Саквиль. Ах, ну как же, выборы!

Г-н Дебаран. Да, сударь; но это не единственное, о чем я хотел бы с ним поговорить — и особенно с вами, сударь, если позволите… Я отец, сударь; у меня дочь… дочь на выданье…

Саквиль. Я вовсе не намерен жениться, сударь.

Г-н Дебаран. Позвольте мне договорить. Провидение всегда поддерживало меня в самые тяжелые моменты, и осмелюсь сказать, что мое производство принесло мне приличное состояние…

Саквиль. Тем лучше для вас.

Г-н Дебаран. Значительное, сударь. Поэтому дочь Дебарана имеет такое приданое, какого нет у дочерей пэров Франции и биржевых маклеров. Я ничего не потратил на ее образование, я обеспечил ей лучших учителей в Морле. Она играет на рояле, ее исполнение «Нормандии» достойно одобрения любого знатока.

Саквиль. К чему вы клоните?

Г-н Дебаран. Сударь, господин ваш племянник, я думаю, ваш наследник…

Саквиль. Да, и что дальше?

Г-н Дебаран. А вы наследник госпожи де Понтье, владевшей землями в Плуэли. Значит, мы соседи; только от вас зависит, чтобы мы породнились. Видите, сударь, я прямолинеен, как бретонец.

Саквиль. Породнились?

Г-н Дебаран. Да, сударь. Я подбираю партию для своей дочери, которая желает жить в столице. У вашего племянника хорошее имя, он богатый наследник; он скоро будет депутатом, и я не стану этому мешать. Он знаком с министрами: хорошее место от него не уйдет, стоит ему захотеть… Потерпите, я сейчас закончу. Это с одной стороны; с другой, я даю за своей дочерью восемьсот тысяч франков — пятьсот тысяч франков в экю; остальное…

Саквиль. Сударь, вынужден вас прервать: мой племянник помолвлен, сожалею. Но я думаю, ваша дочь, безусловно, в ближайшее время найдет себе хорошую партию.

Г-н Дебаран. Сударь, а подписана ли эта помолвка? Соблаговолите учесть, сударь, что пятьсот тысяч франков в экю и триста тысяч в ценных бумагах на дороге не валяются. Многие барышни из светского общества…

Саквиль. Сударь, повторяю, не о чем думать, он помолвлен с другой.

Г-н Дебаран. А вот мне говорили, что с мадемуазель де Монришар еще ничего не решено. Не знаю, известно ли вам, что покойный господин маркиз де Монришар, как говорят, оставил дела… в запутанном состоянии?

Саквиль. Не важно.

Г-н Дебаран. Осмелюсь спросить, уверены ли вы, что господин ваш племянник желает этого брака? Лицо, которое я уполномочил разузнать…

Саквиль. Так что же, сударь?

Г-н Дебаран. Так вот, сударь, господин ваш племянник не говорил об окончательном решении.

Саквиль. Вас ввели в заблуждение, сударь. Не знаю, каким людям вы дали подобные поручения; это странное недоразумение.

Г-н Дебаран. Тем не менее…

Саквиль. Закончим этот разговор, сударь; извините, я должен уйти.

Г-н Дебаран. Сожалею, сударь, что это дело не может состояться; остаюсь вашим покорным слугой. Когда будете в Плуэли, позвольте мне прийти, чтобы засвидетельствовать…

Жюли (поет, аккомпанируя себе на рояле). Любимый мой, любовью упоенный… Ла ила ил Аллах, уа Мохаммед расул Аллах! Аллах у акбар. Йя аль’эссела. Ну как?

Мисс Джексон. Великолепно, мисс Джулия, но почему опять пустыня? Теперь хорошо бы что-нибудь из Беллини.

Жюли. Мне нравится этот замирающий звук: аль’эссела,а,а,а… Это, верно, дивно звучит ночью, на бивуаке, под прекрасным лунным светом.

Мисс Джексон. О да!

Жюли. Мисс Джексон!

Мисс Джексон. Да, мисс Джулия?

Жюли. Мисс Джексон… Вы были когда-нибудь влюблены?

Мисс Джексон. О мисс Джулия! For shame![1]

Жюли. Ну же, признавайтесь! Не может быть, чтобы при таких синих глазах вы никогда не испытывали никакой страсти! Признавайтесь же, вы были влюблены!

Мисс Джексон. Фи, мисс Джулия! Если бы госпожа маркиза слышала вас!

Жюли. Мне важно вот что: как узнать, что ты влюблена?.. Если долго не можешь уснуть, это верный признак, не так ли? Вы вертитесь, я уверена, вертитесь в постели, словно Джипси, когда он устраивается на своей подстилке.

Мисс Джексон. Шекспир описал симптомы любви следующим образом: «Без шляпы, безрукавка пополам, Чулки до пяток, в пятнах, без подвязок…»[2]

Жюли. Да ну вас, мисс Джексон; так выглядят только влюбленные англичанки. А я, лишь закрою глаза, сразу представляю себе расшитые золотом знамена, приплясывающих в нетерпении арабских скакунов, ружейную пальбу, тюки кашемира высотой с дом, узорные ковры и сто тысяч обветренных лиц, восклицающих: «Да здравствует супруга маршала! Да здравствует супруга губернатора!»

Мисс Джексон. О, как это вы столько всего представляете!

Жюли. «В очах души моей, Гораций…»[3] Не правда ли, это должно быть прекрасно?

Мисс Джексон. О, мисс Джулия, вы что, правда хотели бы поехать в Алжир?

Жюли. Да, моя прелесть. Но ответьте мне, я хочу знать, по-настоящему ли я влюблена? Пощупайте мне пульс. Я не чувствую своего пульса. Это, должно быть, важный признак. Вы умеете гадать на картах?

Мисс Джексон. Нет.

Жюли. Мне нужно сходить к ясновидящей, чтобы узнать, поеду ли я в Алжир.

Мисс Джексон. Вы с господином де Саквилем поедете в Алжир повидать его дядюшку.

Жюли. О, я бы и десяти лье не захотела проехать с господином Луи де Саквилем. Он, должно быть, становится невыносим, если скверно пообедал!

Мисс Джексон. О мисс Джулия! Он такой приятный юноша!

Жюли. Для своих выборщиков… Но как будет скучать его жена!

Мисс Джексон. Нет, мисс Джулия, вы не будете скучать.

Жюли (вытягивая руку). Да, я не буду скучать, мне уже слишком скучно, клянусь. Понимаете, что это означает, мисс Джексон?.. Как вам моя рука? А ногти… розовые… это благодаря лаку, чтобы не грызть их… Слишком хороша для депутата… Мисс Джексон, если серьезно, я влюблена, страстно, бешено влюблена, мисс Джексон!.. И не вздумайте делать большие глаза и не разевайте рот, как почтовый ящик, я безумно увлечена. Я отправлю моему предмету признание на четырех страницах. Вы мне не верите?

Мисс Джексон. О мисс Джулия! Возможно ли? Неужели вы больше не любите господина Луи де Саквиля? А кого же?

Жюли. Кого! Кого! Нетрудно догадаться. Не прикидывайтесь глупенькой. Ну же, попробуйте сказать, что дядюшка менее достоин, чем племянник. Только попробуйте, и я выцарапаю вам глаза!.. И только попробуйте задеть дядюшку! (Щиплет ее и дергает за волосы.)

Мисс Джексон. О, мисс Джулия, вы уже задели меня своими ногтями.

Жюли. Ах, как мило! Очень мило! Мисс Джексон сказала каламбур! Дайте я вас крепко обниму, мисс Джексон, до боли… Это очень необычно для островитянки, да еще в таком нежном возрасте… Только сначала мне бы хотелось узнать, что бы вы могли возразить против моего выбора…

Мисс Джексон. Во-первых, вы помолвлены.

Жюли. Во-вторых, я разрываю помолвку.

Мисс Джексон. И потом, ему сорок или сорок пять лет.

Жюли. Он выглядит не старше сорока четырех с половиной. И я их все люблю. Дальше что? У него красивые усы, которые я заставлю его завивать на папильотки, а волосы у него еще совсем черные… устойчивого цвета.

Мисс Джексон. Но скоро он станет седым.

Жюли. Скоро! Скоро не бывает никогда. Через не знаю сколько лет он поседеет, через год… через полгода… ко времени отъезда на воды. Какая разница?

Мисс Джексон. Мисс Джулия, вы слишком молоды.

Жюли. Слишком молода! Мне скоро двадцать лет. Герцогиня де Розвиль в двадцать лет была свободна! Она уже два года замужем, а я вот уже четыре года живу в аду. О, мисс Джексон, как мне скучно с тех пор, как я выезжаю в свет! Мне надоели благотворительные комитеты, вышивание, приюты, теология и теологи! Мисс Джексон, разве это жизнь, когда ты молода и не слишком уродлива?

Мисс Джексон. О мисс Джулия!

Жюли. Давайте порассуждаем, мисс Джексон, и вы увидите, что я очень разумная девушка. Во-первых, он герой: с этим вы обязаны согласиться. Во-вторых, у него сто тысяч фунтов ренты, что позволит мне, добавив то, что я получу после своего отца, содержать очаровательный дом, о котором будут говорить, вот увидите. Кстати, что вы думаете о моей матери, эдак запросто просящей у него половину состояния для господина его племянничка, чтобы тот накормил говядиной Нижнюю Бретань? Вы себе представляете, как мне следует держаться с морлезианцами? И где это, Морле?.. Короче, милочка, вы прекрасно видите, что я очень рассудительна. Вместо пятидесяти тысяч франков ренты я предпочитаю сто тысяч. Видите, ваши уроки арифметики пошли мне на пользу. Могут сказать: она выходит замуж за человека, который ей в отцы годится. А что плохого, если меня находят молодой? Мы поедем в Алжир. Он станет генералом. Парадный триумфальный въезд… Мне дарят расшитые шали, арабских скакунов… Я посылаю герцогине де Розвиль браслеты, а вас выдаю замуж за шейха. Сделайте мне из этого тюрбан.

Саквиль (один перед столом; в руках связка писем). Нужно ли везти их в Африку? Несчастные письма! Какой путь вы уже проделали — и по океану, и в пустыне! Не раз уже вы рисковали пойти на раскуривание арабской или кабильской трубки. Стоит ли вновь подвергать вас опасности? Или еще того хуже… Однажды, когда конь полковника в одиночестве вернется в лагерь, вас станут читать на привале, с насмешливыми комментариями… Нет, в тот день в полку смеяться не станут, там-то обо мне будут скорбеть. Я словно вижу бедных моих опечаленных солдат со слезами на глазах, дающих последний залп над моей могилой… Ну что же! Бисмилла! Я не одинок в этом мире. Смелей! Во время о́но это было моим сокровищем… Как у арабов их талисманы, с которыми они верят в свою неуязвимость до того самого дня, когда один выстрел разрывает и талисман, и прикрываемую им грудь… Сердце разорвано на части! К чему хранить талисман? Фиалки… еще источают аромат… Они никого не скомпрометируют. Сохраним-ка их. (Сжигает письма.) Ну вот, кончено. Язычок пламени, струйка дыма — и все! Чтобы убить человека, больше и не надо. (Входит помощник нотариуса.) Что вам угодно, сударь?

Помощник нотариуса. Сударь, я помощник господина Дубле, нотариуса госпожи маркизы де Монришар. Я принес вам от патрона проект брачного контракта господина вашего племянника и другой проект — для дарственной, которую вы хотите оформить в его пользу.

Саквиль. Прекрасно, сударь.

Помощник нотариуса. Господин Дубле просит вас вернуть ему документы с вашими замечаниями, когда вы посоветуетесь со своим нотариусом.

Саквиль. Благодарю вас, сударь. Да, кстати о документах, я хотел бы проконсультироваться с вами относительно завещания, которое я сделал. Прочтите, это быстро. Правильно ли оно составлено?

В середине 1603 года молодой человек лет двадцати — двадцати двух, который, как говорили одни, был пажом, а другие — поваром у знатного литовского вельможи, открыл своему хозяину, что он царевич Дмитрий, сын царя Ивана Грозного и последний отпрыск российского царского дома. Настоящий царевич умер в 1591 году в возрасте десяти лет во время правления своего брата Федора Ивановича. Сообщали, что он в припадке эпилепсии, которой, как известно, был подвержен, проткнул себе горло ножом; но, по общему мнению, царевич был умерщвлен по приказу министра Федора Ивановича — Бориса Годунова, желавшего таким способом проложить себе дорогу к трону. Действительно, после смерти в 1598 году слабоумного Федора, не оставившего наследников, Борис, который в течение долгих лет обладал властью и званием регента, был в Москве избран царем. В 1603 году он спокойно царствовал, равно ненавидимый знатью и народом. Это был деспот хитрый, но недоверчивый, жестокий и придирчивый. Он прикрепил крестьян к земле, лишив их старинной привилегии, которой они пользовались до него, — права в Юрьев день менять место жительства и хозяина. Он приговорил, выслал, разорил почти всех бояр, в коих подозревал честолюбие или способности. Он пытался пресечь разбой казаков, которые в то время образовывали множество маленьких республик, по существу независимых, но номинально подчиненных Польше или России. В конечном счете Борис своими реформаторскими попытками, подрывающими привычные устои, добился того, что отвратил от себя русских.

Момент для революции был выбран удачно. С именем Дмитрия связывались воспоминания о старинной династии, по которой скорбел народ. Повсюду и во все времена находятся те, кто не способен осознать, что цари смертны, как все люди; но в России того времени еще и особые исторические условия способствовали распространению мифа о законном царевиче, чудом спасенном от смерти. В своем государстве Борис предоставил убежище шведскому принцу Густаву Эриксену, изгнанному и преследуемому узурпатором. Многие русские слышали рассказы об этом Густаве, который избежал двадцати покушений — попыток убийства или отравления, служил ради пропитания мальчиком на постоялом дворе, и в нищете и опасностях его всегда хранило Провидение.

У молодого человека, выдающего себя за царевича Дмитрия, на щеке была бородавка и одна рука была короче другой — признаки, возможно прежде замеченные у истинного царевича. К тому же он предъявил золотую печать с российским гербом и бриллиантовый крест несметной стоимости, который, по московскому обычаю, был им получен, как он говорил, от крестного в день крестин. Неоспоримые документы, не имевшие в то время широкой известности в России, свидетельствуют о смерти царевича среди дня, что делает почти невозможной подмену ребенка. По рассказам же этого незнакомца, убийцы, проникшие в его спальню ночью, в темноте закололи кинжалом сына крепостного, которого лекарь царевича заставил лечь в его постель. Он добавлял также, что этот предусмотрительный лекарь увез его и укрыл в каком-то монастыре, свято храня его тайну. До этого ему предоставлял укрытие и покровительство один русский князь; но князь и лекарь давно умерли, и нищета вынудила именитого изгнанника поступить на службу к литовскому вельможе. Однако незнакомец избегал деталей, которые могли бы скомпрометировать его. Похоже, он хорошо знал историю России. Он говорил по-польски столь же свободно, как и по-русски, а возможно, даже лучше[4]; и, наконец, был умелым фехтовальщиком и великолепным наездником. Двое польских слуг, бывших в России в плену, узнали его, и, надо думать, то были великие физиономисты, если они смогли обнаружить черты десятилетнего ребенка в двадцатидвухлетнем юноше.

Получив признание литовских вельмож, самозванец вскоре приобрел большую известность. Борис обеспокоился и совершил огромную ошибку, предложив отважным воеводам денег, чтобы они выдали ему своего гостя. Эмиссары были с негодованием отвергнуты. Самозванец попросил покровительства у Сигизмунда III, короля Польши, и, получив согласие, стал готовиться к обращению в католическую веру. Король был весьма набожен, про него говорили, что он утратил землю, дабы обрести небеса; и действительно, он был изгнан своими шведскими подданными из-за нападок на их религию. Сначала Лжедмитрия наставляли в вере польские иезуиты и папский нунций, монсеньор Рангони, которых, похоже, он совершенно одурачил. В их присутствии, но в страшной тайне он отрекся и пообещал, о чем свидетельствует сохранившийся документ, приложить все усилия для истребления раскола на Руси. И это еще не все. По другим обязательствам он уступил Сигизмунду Северские земли, обещал жениться на Марине Мнишек, дочери воеводы, принимавшего его, и одарил своего будущего тестя суммой в два миллиона флоринов, которая, понятно, могла быть выплачена только в более счастливые времена. Все эти записанные и заверенные обещания он официально представил Сигизмунду, который нарек его Дмитрием Ивановичем, назначил ему пенсион и дозволил принимать советы и услуги польских дворян.

В то время среди днепровского и донского казачества царила сильная смута. Беглый монах по имени Григорий Отрепьев поднимал казаков именем Дмитрия и устраивал заговоры в южных провинциях России. Этот монах, покинувший Москву в 1603 году, имел репутацию пьяницы и негодяя. Он был в постоянной переписке с самозванцем и его агентом среди казаков, у которых приобрел большой авторитет.

Борис, весьма обеспокоенный приемом, оказанным Лжедмитрию в Польше, а также враждебными действиями казаков, задумал хитрость, дабы погубить самозванца. Он объявил, что этот человек не кто иной, как монах Отрепьев; но ни слова не сказал об агенте, возмущающем казаков. Позднее тождественность Лжедмитрия с Отрепьевым стала в России почти узаконенной; пытались объяснить одновременное присутствие одного Отрепьева на Дону и другого претендента — в Польше предположениями, что настоящий монах дал свое имя кому-то из соучастников при переходе границы. Кто может, пусть объясняет мотивы подобной подмены. Как бы то ни было, долгое время спустя после смерти подлинного Дмитрия подлинный Отрепьев появился в его родном городе, и не похоже, чтобы у современников задуманное Борисом вызвало хотя бы малейшее доверие.

Мнимый царевич, собрав небольшое войско в Польше, вошел в Россию, с распростертыми объятиями был принят крестьянами, а в особенности казаками, разбил армию Бориса и в свою очередь был разбит сам. Но, не теряя отваги, еще год продолжал войну, да столь успешно, что покорил войска неприятеля и привлек их под свои знамена. Борис имел счастье умереть за несколько дней до этого решающего события. Его сын Федор был свергнут в Москве, а затем и задушен несколькими боярами, полными усердия ради нового хозяина, победителем вошедшего в столицу.

Он царствовал год. С самого начала он проявил необыкновенные деловые способности, величайшую активность, а порфиру носил с легкостью принца, рожденного на троне. Этот самозванец был великим человеком. Он желал искоренить злоупотребления и цивилизовать свою страну; но ему было лишь двадцать три года — не оценив величины препятствий, он предполагал сделать одним разом и стремительно все то, что гораздо позже последовательно и с осторожной медлительностью сделал Петр Великий. Самозванец от природы был мягок и человечен, а правления Ивана Грозного и Бориса приучили граждан Московии подчиняться лишь хозяину, постоянно окруженному палачами. Помиловав бунтовщиков, задумавших покушение на его жизнь, он поощрил заговорщиков. Впрочем, хотя он нимало не удосужился сдержать обещаний, данных папе и польскому королю, он оскорбил преданных патриотов и верующих своими неуместными шутками, направленными на национальные суеверия и обычаи, и непродуманным подражанием галантным привычкам польского двора. Он одевался в гусарский костюм; не крестился перед иконами; давал балы и маскарады; имел свой оркестр; ел убоину. А самое ужасное, что он женился на Марине Мнишек, полячке и католичке, и призвал многих ее соотечественников в Москву. Марина, капризная и пустая молодая особа, способствовала неосторожным поступкам своего супруга. Дворяне из ее свиты вели себя крайне заносчиво и обходились с жителями Московии, как с порабощенным народом. Вспыхнуло восстание, и 27 мая 1606 года царь был убит.

Ни один авантюрист не достиг подобного успеха со столь ничтожным внешним сходством. С бородавкой на щеке и бриллиантовым крестом он завоевал трон и, безусловно, сохранил бы его, будь он хоть немного более осторожен. Многими он воспользовался, но никого не сделал своими сообщниками, никому не доверился. И ему было лишь двадцать пять лет, когда он умер. Я вознамерился написать историю этого знаменитого плута и его последователя, ибо нашелся и такой, весьма посредственный, как все подражатели великих людей. С этой целью я с превеликим вниманием прочел мемуары современников и огромное количество официальных документов, к которым слишком пренебрежительно отнеслись русские и польские исследователи. Мне думается, я сделал все, что было в моих силах, дабы разгадать истину и противопоставить более или менее неправдоподобным гипотезам достоверное толкование исторической проблемы, на мой взгляд заслуживающей интереса. Не стану особенно уговаривать любознательных просвещаться при помощи прочтения моего томика, только что вышедшего у г-на Мишеля Леви, издателя. Тем не менее не хочу таиться от читателей «Ревю» и прямо сейчас намерен сообщить им, что, по моему убеждению, Лжедмитрий был украинским казаком.

Могут спросить, как столь дерзкая идея самозванства пришла в голову двадцатилетнего молодого человека, судя по всему, низкого происхождения и воспитанного среди варваров. Отвечу, что, вскормленный в своей сече[5], где отвага и красноречие вели к почестям, где командование доверялось самому смелому и самому хитрому, казак мог задумать план узурпации, который испугал бы польского или русского дворянина. Мы уже видели в прошлом веке Пугачева, простого казака, поставившего под угрозу царскую власть еще более грубым самозванством.

Покуда я изучал характер Лжедмитрия, мне довелось провести две недели минувшего июля в одном месте, где меня нисколько не беспокоило солнце и где я наслаждался полнейшим бездельем. Я воспользовался этим, чтобы проникнуться, если я могу так сказать, моим героем, и, читая его переписку и все, что его современники сообщили о его привычках, я пришел к убеждению, что разгадал и познал его.

Такая уверенность, которую я обрел по завершении вдумчивого изучения многих исторических свидетельств — да будет мне позволено поставить это себе в заслугу, — привела меня к вопросу, не лучше ли было бы, вместо того чтобы посвящать читателя в мои исследования, сначала представить ему результат, предложить ему не сомнения, а доказательства. Я говорил себе, что многие люди, не имеющие возможности обсуждать со мной достоинства старинных русских фолиантов, найдут, быть может, некоторую прелесть в той картине оригинального характера, какую эти фолианты разворачивают перед теми, кто умеет читать.

В то же время я сравнивал исторические методики, древнюю и современную. Геродот и Плутарх, я думаю, провели серьезные изыскания, чтобы анализировать, проверять, обсуждать традиции и свидетельства своих современников и предшественников. Убедившись, что им наконец открылась истина, они употребили свое несравненное искусство на то, чтобы сделать ее более видимой и понятной. Им недостаточно было сказать: тот-то совершил то-то; им хотелось к тому же показать, почему он это совершил, какие чувства двигали им, какую цель он преследовал, совершая свой поступок. Не думаю, чтобы они ошибались. Эссе, которое я здесь представляю, это всего лишь попытка восстановить греческую традицию. Это второе издание исторического труда, который я только что завершил. Если реплики и даже некоторые поступки, приписываемые мною моим персонажам, и вымышлены, то осмеливаюсь сказать, что представленные здесь характеры ни в коей мере не являются выдумкой, но результатом, последним словом очень серьезного исследования, которое я только что порекомендовал моим читателям и которое можно приобрести на улице Вивьенн, дом 2 по цене 3 франка за книгу.

Опушка леса. Ночь. На конях появляются два запорожских казака. Герасим Евангель ранен и лежит на луке своего седла; второй, лет двадцати, Юрий, ведет его коня под уздцы. Оба в крови и покрыты пылью.

Герасим. Куда ты меня ведешь? Я не могу дальше идти. Лучше было бы умереть здесь.

Юрий. Мужайся, атаман-батюшка![6] Мы в безопасности. Безбожники сбились со следу. Бог не без милости…[7] А уж для казака-то! (Легко спрыгивает на землю, укладывает Герасима Евангеля на траву и распрягает коней.)

Герасим. Спасайся, сынок. А меня оставь… К чему обременять себя стариком, которому и часу не прожить?.. Только забери палицу[8], чтобы татары не повесили ее в мечети Ислам-Кермана!

Юрий. Как бы не так! Пока я жив, не видать татарам ни палицы, ни головы атамана Герасима Евангеля. Ну же, развеселись, батько. Не придется тебе больше скакать со стрелою в брюхе. Завтра рассветет, мы снова увидим широкую долину Днепра… Худо тебе? Хочешь выпить? В моей фляге есть еще капля горилки… А вот хлеба… это другое дело.

Герасим. Не видать мне больше нашего зеленого днепровского острова… А ты, как кони отдохнут, отправляйся в путь… Скажешь головам…

Юрий. Благодарю за комиссию. Не думаешь ли ты, что я дерзну сказать атаманам и старейшинам: «Привет вам от атамана Герасима Евангеля, брошенного мною в лесу с татарской стрелой меж ребрами»? Не скажут ли мне наши старцы: «Собачья смерть тому, кто покидает товарища в беде!»

Герасим. Тебе от меня одни беды… а ты все-таки единственный остался со мной.

Юрий. И то правда, рука у тебя тяжелая, и иногда мне казалось, что ты меня ненавидишь; но разве не ты научил меня скакать на коне, стрелять из пищали, рубить головы татарам?.. (Разглядывает свое оружие и пороховой рожок.) Еще на три выстрела. Старики говорят, что, когда есть три пороховых заряда, один можно использовать, чтобы подстрелить зайца к обеду… Эх, был бы у меня заяц!.. Хотел бы я уметь жевать траву, как наши кони. Нужно на один крючок перестегнуть пояс. (Ложится на траву.) Да, бывали привалы и похуже.

Герасим. И все-таки я тебя любил, Юрий. Если бы ты знал…

Юрий. Кого люблю, того и бью. Иногда мне казалось, что уж слишком ты меня любишь… Посмотри-ка, до чего прожорливы наши кони после этой долгой скачки. Что за славные ногайцы![9] С ними и мертвый проголодается… Кровь все бежит?

Герасим. Скоро уж навсегда перестанет бежать.

Юрий. Эх, знать бы мне песню атамана Корелы, которая останавливает кровь!

Герасим. Нет, не колдуна… я бы хотел видеть подле себя священника. Кабы здесь был священник!

Юрий. На беду, и за сто верст отсюда я не знаю ни одного. Да к чему? Запорожец не умирает от стрелы… Но коли ты умрешь, то ведь знаешь: если умер казак на священной войне, двери рая распахивают сразу обе створки… Ну же, ну же, атаман-батюшка, потерпи! Ранивший тебя татарин зря старался. Пес, что хотел тебя пожрать, больше не укусит. Я сломал свое копье об его грудь, но штык вышел из спины… Что ты хочешь? Все мы смертны… Не надо сдаваться… Ну же, стисни зубы, дыши… или поругайся немного, это помогает. Поколоти меня, если хочешь, как, бывало, ты делал, когда на тебя нападало плохое настроение…

Герасим. Ах, Дмитрий, Дмитрий! Я очень виноват!.. Прости меня!

Юрий. Дмитрия здесь нет, атаман-батюшка. Дмитро Терещенко, бедняга! Он умер где-то там. Это Юшка[10] возле тебя, твой ординарец. Ты не признал меня, батюшка?

Герасим. Юрий… скажи мне, ты причетник. Ты учился в семинарии, когда я забрал тебя на Украину… Ты должен про это знать. Избежит ли ада проливший невинную кровь?

Юрий. Ну и вопрос! А чем мы-то занимаемся каждый день? Однако наш поп отец Геласий говорит, что раз мы запорожцы, то прямо в сапогах так в рай и войдем.

Герасим. Русские… православные… я убивал их… но на войне… безбожников поляков или татар… Не это меня тревожит… Но, Юрий, ты был пострижен…

Юрий. Да, быть может, сейчас я был бы монахом или иезуитом, ежели бы ты не поджег семинарию, не отрубил голову регенту, который сек меня, и не поджарил моих товарищей… Тебя это печалит?.. Ей же ей, я благодарен тебе за то, что ты сделал меня запорожцем. Ты бы мог оставить меня в огне вместе с другими…

Герасим. Вот, Юрий, кабы ты был монахом, ты мог бы отпустить мне грехи… или помолиться за меня… Не можешь? А, вот он! Распоротое горло трепещет, словно голубка… Значит, он будет повсюду преследовать меня!..

Юрий. Кто? Татарин… Я же сказал тебе, что он мертвый… Он сюда за тобой не придет.

Герасим. Дорогой мой Юрий… Я должен открыть тебе свое сердце… А ты скажи, могу ли я еще надеяться… Нет, ты скажешь, что это невозможно!..

Юрий. Затяни потуже свой ремень на ране вместо того, чтобы болтать и так метаться.

Герасим. Послушай меня… Я великий грешник… но, Боже мой! Есть еще более виновный, чем я… Борис! Борис! Я слышу твой голос из ада… Мы встретимся там. И это будет мне утешением.

Юрий. Борис, царь московский?.. Да сгори он в аду! То он продает нам порох и водку на вес золота, то идет на нас войной или предупреждает татар о наших вылазках.

Герасим. Знал бы ты этого дьявольского обманщика!.. Это он убийца, а не я.

Юрий. Москали говорят, что он приказал убить в Угличе Дмитрия, сына Грозного; да хоть все москали друг друга поубивают, что нам, запорожцам, за дело?

Герасим. Да, это Борис, это он!.. Но я… мне никогда не станет мочи сказать об этом.

Юрий. Ты тратишь силы на слова, а завтра надобно будет садиться на коня.

Герасим. Завтра… Для меня нет больше завтра… Ужасное завтра! Дай мне твою руку, сынок! Это я соблазнился золотом Бориса, я вонзил нож в горло невинного. «Взгляни, Евангель, на мое прекрасное ожерелье», — сказал он, распахивая свою одежку…[11] Я ударил его вот сюда, в горло… десятилетнее дитя, не сделавшее мне ничего дурного… Ты убираешь руку… И я умираю проклятым… А Борис! Он царствует и процветает.

Юрий (помолчав). На одно дитя больше или меньше… Когда мы жжем деревню, думаем ли мы о детях?.. К тому же зато ты убил достаточно татар.

Герасим. Христианская кровь! Кровь царей! Последний отпрыск святых!.. Нет, никогда… Я повсюду вижу его, этого несчастного младенца… Смотри, смотри, там… Ты видишь его?

Юрий. Это моя белая свитка. Никакого младенца здесь нет.

Герасим. Он не любил невинного младенца!.. А тот всегда играл со мной… У него были твои голубые глаза, твои светлые волосы… И такая же отметина, как у тебя под правым глазом. Потому-то, понимаешь, я спас тебя из огня… усыновил тебя… я хотел искупить свое преступление… я хотел наречь тебя Дмитрием… я не дерзнул…

Юрий. Юшка, Дмитрий, какая разница? Только вот не знаю, отчество-то какое? Мой батюшка всегда отлынивал от знакомства.

Герасим. Ты был так похож на него… Часто мне хотелось пасть перед тобой на колени и молить о прощении. В иные же дни ты представлялся мне демоном, ополчившимся против меня… твой вид напоминал мне невинного… Двадцать раз я был готов убить тебя.

Юрий. Спасибо, что ни разу не сделал этого.

Герасим. Это моя епитимья — спасти тебя, чтобы бесконечно видеть подле себя мучающий меня призрак… Сколько тебе лет?

Юрий. Я думаю, двадцать. Мне ведь было двенадцать, когда ты меня забрал?

Герасим. И ему было бы двадцать. Сегодня он бы правил… О, я проклят! Проклят! Я это чувствую, и нет мне пощады… Хотя бы говори повсюду, что это Борис его убил… Он дал мне мошну с золотом, а потом захотел умертвить и меня… Если бы я мог сознаться в своем преступлении… покаяться епископу и умереть прощенным!

Юрий. Лучше не умирать. Ну же, успокойся, атаман-батюшка; попробуй уснуть.

Герасим. Уснуть! Я давно уже не сплю… По вечерам он приходит ко мне, к моей постели, на привале, когда гаснут огни и туман опускается на степь. Вот и сейчас он подает мне знак… там, возле того дерева… весь в белом…

Юрий. Это береза. Успокойся. Если бы здесь был призрак, наши кони испугались бы.

Герасим. Юрий, муки мои страшные… я скоро умру… В моем седле зашито сто двадцать дукатов… Вот, возьми еще это… Его крестильный крест[12]… Там что-то написано… Конечно, его имя… Никогда не мог осмелиться продать его… А ты можешь. На этом кресте кровь, но не ты ее пролил… Коли продашь его, будешь богат. Вели тогда помолиться обо мне…

Юрий. Будь уверен.

Герасим. Теперь прощай… Помолись за меня, коли не боишься… скажи молитвы, какие знаешь.

Юрий. Что-то я ни одной не припомню… Впрочем, вот: Отче наш… да будет воля Твоя…

Герасим. Да будет воля Твоя…

Юрий. Прости смиренному грешнику…

Герасим. Смиренному грешнику…

Юрий. Который скоро предстанет перед Тобой… (Засыпает.)

Герасим. Уснул!.. Он может спать… Боже мой! Боже! Мне кажется, будто разверзлись хляби небесные… Они обрушиваются на лес, точно стаи воронья, и он, он опять здесь!.. Юрий… Юшка! Проснись! Защити меня!

Юрий (внезапно пробуждается и хватает свою аркебузу). Где мы?.. Кто здесь?

Герасим. Дитя! Дитя!.. Он схватил меня, тянет… Смилуйся! (Умирает.)

Юрий. Никого! Никого нет… Прости, атаман Герасим Евангель… Я задремал… все случается… уже светает… Мы снова потихоньку тронемся в путь. Ну же, мужайся. Допьем фляжку. А? Не сдавайтесь… Вот я посажу вас в седло, и вы увидите, все будет хорошо… мужайтесь! Бог не без милости… Эй, Герасим Евангель! Атаман!.. Ох, вот те крест, он мертв! Как он стиснул зубы… Конец. Этот чертов младенец сжимал его сердце! Кто бы мог заподозрить в старом запорожце такую совестливость? Конечно, это было ужасно. Дитя, да еще царевич!.. Странного приемного отца даровала мне судьба!.. Бедный Герасим Евангель! Однако он был смельчак… бывалый воин… А дурная стрела меж ребер делает его более беспомощным, чем рыба, вытащенная из воды… И вот я один на всем свете… где рать моя? В этот час, думаю, я один могу ответить на зов. Остальные сейчас небось торчат головами на кольях Ислам-Кермана, а тела их в степи служат добычей воронья… В этом седле сто двадцать дукатов. Целое состояние. Да еще этот крест, золотой, и сверкающие каменья, ей же ей, будто волчьи глаза. (Читает.) «Дмитрию, сыну царя Ивана, от его крестного, князя Ивана Мстиславского». Я богат, у меня два быстрых коня. Что мне делать в днепровском курене? Старейшины острова сочтут меня слишком молодым, чтобы быть поручиком. Если я пойду в Москву, Борис, быть может, сделает меня капитаном стрельцов… Борис… Ему тоже повезло. Хотя говорят, его дед был из татар… ей же ей, да здравствует Москва! Говорят, встанешь раньше, шагнешь дальше… Кабы у меня был кусок хлеба на завтрак!.. Бедный Герасим Евангель, не был он ангелом, а все же был лучшим копьем Днепра. Прощай, мой старый атаман. Ты спишь, и я надеюсь, тебе больше не снятся зарезанные младенцы. Не хочу я, чтобы волки растащили твои кости… Положим ему в руки его палицу, как подобает атаману… Черт возьми, как он одеревенел… Забросаем тело землей… Вот кинжал, лучший помощник для этого. Может, именно этим кинжалом… помнится, он никогда не хотел резать им хлеб. (Копает землю и напевает.) «На синем море туман, черная тоска держит меня за сердце. Там вдали в поле я вижу зеленую дубраву, возле дубравы холм, на холме горит костер, возле костра белый плащ, на плаще лежит воин. Возле самого сердца рана, из которой фонтаном бьет кровь. Вокруг него сотоварищи, прощаются с ним. „Мы отправляемся на Святую Русь, что мы скажем твоим родителям?“ Дорогие сотоварищи, Святая Русь. Увы, я ее больше не увижу. Передайте мой последний привет моей матушке и всем моим друзьям. А невесте скажите, пусть ищет себе другого возлюбленного».[13]

Дом Шубина в Угличе. Его жена Акулина следит за приготовлениями к обеду.

Григорий (входя). Благословен Господь! Лучше прийти к началу обеда, чем к концу сражения. Даже на улице пахнет щами, а у тебя и бутыль в руках. Здорово тебе, Акулина Петрова, здорово, кума.

Акулина. Добро пожаловать, Григорий Богданович, вот уж не ожидали увидеть тебя здесь! Мы думали, ты в Свято-Никольском монастыре.

Григорий. Что поделаешь, кума?.. То я не могу ужиться с настоятелем, то он со мной. В этот раз мы расстались по обоюдному согласию. Я пришел покрутиться здесь, покуда дядя мой Смирной не уладит моего дела и не сыщет мне более человеколюбивого настоятеля. Он там всемогущ. Шпион Бориса, или секретарь, или соглядатай, уж и не знаю кто…

Акулина. Ах, Григорий, опять проказишь, батюшка мой, об заклад бьюсь. Когда же ты остепенишься?

Григорий. Когда Борис станет гнать такую плохую водку, что честной народ уже не сможет ее пить… Черт побери, думаю, это будет на следующей неделе. Стыдно христианам терпеть это. Подумать только, дворянину да не иметь перегонного аппарата для себя и своих друзей!.. Но я вижу, у вас праздник? Уж не родила ли ты нового младенчика, кума?

Акулина. Экий вы, Григорий Богданович! Муж из странствия вернулся. Он избежал больших опасностей, друг мой любезный, и об эту пору мог бы находиться у татар в узилище, кабы не молодой запорожский казак, ставший ему проводником до самого дома. Он наш гость, да благословит его Господь.

Григорий. Черт побери! Давно я говорю, близок конец света. Вот уж и чудеса начинаются. Где это видано, чтобы казак помог купцу, коли только не в том, чтобы освободить его от поклажи. Эй, да ведь это наш славный Шубин!

Кремль. Палаты во дворце Бориса.

Федор. Слишком долго государь сегодня в своем кабинете.

Василий. Он заперся с благородным Семеном Годуновым, а тебе ведомо, что Семен всегда долго говорит.

Федор. Всегда слишком долго для русских.

Василий. Семен умелый министр, радеющий об общем благе… Он знает обо всем, что происходит в этой обширной империи… Он уши нашего славного государя.

Федор. Хоть бы небу было угодно, чтобы у нашего государя были менее жадные до наветов уши!

Василий. Семен дворянин… Это радость — знать, что благочиние этой империи в таких хороших руках… Какое счастье для нашей Святой Руси, что в знаменитой семье Годуновых объединилось столь много разных талантов, да каких замечательных!

Федор. Экий ты льстец, Василий Иванович! А что ты думал о Семене, когда три месяца назад покидал свой прекрасный дворец в Москве, дабы отправиться в Сибирь? Не Семен ли Годунов хотел погубить тебя?

Василий. Это от его чрезмерного рвения. Каждый может ошибиться.

Федор. Я думал, ты более памятлив, Василий.

Василий. Я? Менее, чем кто-либо другой!.. Впрочем, к чему это в наше время?

Федор. Досадно, что ты ничего не помнишь. Я хотел было кое о чем у тебя спросить, но речь идет о царствовании Федора Ивановича, и ты, конечно, все забыл.

Василий. О чем ты хотел спросить?

Федор. Когда в 7099 году ты возглавлял следствие в Угличе, ты видел тело царевича…

Василий. Конечно, а как же. Все, что я тогда видел, все, что случилось в Угличе, было записано в рапорте, который мы со товарищи направили государю… Но чему ты улыбаешься и что за бумагу вытащил из-за пазухи?

Федор. Загадка, в которой я ничего не понимаю. Эту грамоту вчера вечером мне передал незнакомец.

Василий (читает). «Князю Федору Мстиславскому, первому боярину совета. Мы, Дмитрий Иванович, милостию Божией…» Что это такое?

Федор. Ты на печать взгляни. Да простит меня Бог, это печать усопшего царевича!

Василий. Передашь это письмо государю?

Федор. Думаешь, я должен?

Василий. Ты должен был бы отнести ему это письмо вчера, коли вчера получил… Взгляни, а я получил вот это сегодня поутру.

Федор (читает). «Князю Василию Шуйскому. Мы, Дмитрий…»

Василий. Такое же письмо. Он говорит… Самозванец дерзнул сказать, что он жив… что царевич Дмитрий жив, спасся от всех врагов…

Федор. Странно. А кто принес эту грамоту?

Василий. В церкви кто-то незаметно положил в мою шапку. Помешательство!.. Но надобно спешить, дабы предупредить нашего повелителя.

Федор. Невозможно, чтобы царевич был жив, ибо…

Василий. Обсуждать это, Федор Иванович, опасно, преступно.

Федор. Кой же черт мог написать это письмо?

Василий. Не знаю… может, кто-то, дабы нас испытать.

Федор. Бьюсь об заклад, это…

Василий. Несомненно, нет. Семен дворянин, и ему хорошо ведома наша преданность… А вот взгляни на этих дикарей, этих донских атаманов, сидящих на корточках, словно татары. Похоже, им не терпится. Послушаем, о чем они говорят.

Первый атаман. Брат Пантелейко, неужто ты не голоден? Мне досадно, что я оставил на ленчике седла мешок с мукой и фляжку… Сказать вам, братья атаманы… над нами насмехаются.

Второй атаман. И мне мстится, правда твоя. Уж за полдень, а царь не выходит.

Третий атаман. Я же говорил старейшинам, бесполезно идти в Москву.

Первый атаман. Во времена Грозного такого не случалось… Я был в депутации, которую донское войско отправило к нему в 7080 году с твоим отцом, Пантелейко, и твоим, Сережка. Только мы спешились, царь нас и принял. «Казаки, — сказал он, — это передовое войско нашей армии. Они должны быть первыми во всем». А там были послы Папы Римского и король безбожников[27]. Надо было видеть их лица, когда мы прошли вперед их… Эх, хороший правитель был этот Иван Грозный!

Второй атаман. Жаль, он не оставил этой стране наследника.

Третий атаман. Жаль, ему не оставили наследника.

Первый атаман. Тише, братья, мы в татарской степи. Поверьте, дети, кровь Мономаха и святого Дмитрия не иссякла. Поживем — увидим. (Шуйскому, разглядывающему его.) Господин боярин, не скажете ли, скоро ли появится царь?

Василий. Надеюсь, что скоро, дядя[28]. Вы пришли с Дона? Спокойно ли там?

Первый атаман. Когда конь оседлан, пищаль заряжена, сабля на боку, когда дети стоят в дозоре в степи, что мешает немного отдохнуть?

Василий. Между царем, нашим славным государем, и ханом мир и дружба.

Первый атаман. Да уж верно, дружба!

Василий. У вас прекрасный край, прекрасная река, прекрасные стада, много еды и питья… чего вам боле?

Первый атаман. Да, хочешь пить — вот тебе Дон Иванович…

Василий. Кроме донской воды, батюшка, у вас есть квас, водка…

Первый атаман. Водка, батюшка? Кто-то не хочет, чтобы мы ее пили.

Василий. Напротив, царь специально для вас ее делает.

Первый атаман. А ты, когда хочешь веселья, пьешь ли цареву водку?

Василий. Вы хотели бы снова иметь перегонные аппараты, как бывало?

Первый атаман. Всяк тем дорожит, что ему принадлежит.

Василий (Федору, тихо). Недовольны, шельмы. (Громко.) Ну что же, друзья, обратитесь к царю; конечно, он дозволит все, о чем вы попросите. И когда вы станете сами гнать свою водку, мы приедем к вам ее пить и есть осетров.

Федор. Коли Семен Годунов дозволит нам отправиться в путешествие.

Первый атаман. Вам нужно дозволение, чтобы идти куда вздумается?

Василий. А как же? Или ты принимаешь нас за ничтожных людишек?

Первый атаман. Видишь ли, батюшка, я не променял бы мою баранью шкуру на твою шубу из черной лисы, коли бы мне пришлось носить ее в Кремле… Но не патриарх ли это входит? На колени, дети, и попросим его благословения. Может, я и ошибаюсь, но это все, что мы принесем с собой в курень.

Атаманы. Пресвятой отец, благословите нас, бедных грешников!

Иов (Юрию). Взгляни, сын мой, на смирение этих воинов. Эти казаки, коих ты так боишься, истинные православные христиане, поверь мне. Вчера я дал тебе прочесть легенду о сотском, который спасся, ибо уверовал. Господь призовет этих храбрых атаманов в свою охрану.

Федор (Шуйскому, тихо). И да охранит он их в свое удовольствие!

Иов. Князь Федор Иванович, вы учинили большой скандал.

Федор. Я, пресвятой отец?

Иов. Вы соблазнили Марию Александровну, дочь честного дворянина этого города. Вся семья в слезах пришла ко мне просить справедливости…

Федор. А не дал ли я им денег, мехов и кусков парчи?

Иов. Да, но честь семьи, князь, кто смоет с нее это пятно? Научитесь ли вы когда-нибудь управлять своими страстями?

Федор. Я молод, пресвятой отец. И вы знаете, что государь не дозволяет мне жениться[29].

Василий. Те же запреты существуют и для меня; но я соблюдаю седьмую заповедь. Что это за юноша с вами, пресвятой отец?

Иов. Юный сын Украины, которого латинисты преследовали, дабы заставить поддаться ереси. Господь осенил его. Он убежал и явился ко мне молить об убежище. Ежели по воле Божьей он приобретет большие знания, то составит гордость православной церкви. У него прекрасный почерк, пригодный для моих занятий. Ему знаком польский язык, и при его посредстве я надеюсь распространить свет среди наших братьев, притесняемых королем-безбожником.

Василий. Он кажется смышленым.

Иов. Главное, он набожен и послушен.

Монастырь в Литве на границе с Россией.

Монах. Здесь тебе нечего опасаться, коли ты покинул Россию против своей воли. Ты на литовской земле. Твой настоятель тщетно будет требовать тебя. Ты молод; да будет небесам угодно, чтобы, попав в католическую страну, ты проникся благодатью. Говорят, ваши настоятели тираны. Ты увидишь нашего и сравнишь. А пока отдохни; ты выглядишь, словно совершил долгий путь.

Юрий. Большое спасибо, отец мой… Россия вон там, я думаю?

Монах. Граница проходит по этому ручью. За ним московская земля.

Юрий (сам себе). Я еще вернусь.

Монах. Что говорят и что поделывают в том краю, откуда ты пришел?

Юрий. Я всего лишь бедный дьякон и ничего не знаю о том, что творится в миру.

Монах. Здесь полагают, что ваш Борис хочет возобновить войну и отобрать у нас ливонские земли; но он не захочет напороться на копья наших гусар.

Юрий. Я думал, Борис друг вашего короля.

Монах. Друг! Как бы не так! Он боится и ненавидит его и не упускает ни одной возможности навредить ему. В один прекрасный день его величество потеряет терпение.

Юрий. Сигизмунд — воинственный монарх?

Монах. Столь же воинственный, сколь набожный. Поверь, через несколько лет он совершит великие завоевания во славу своей веры и короны. Пусть бы лучше Борис не провоцировал его… Впрочем, его час близок.

Юрий. О чем это вы?

Монах. Да, скоро наступит конец союзу, который он заключил с дьяволом.

Юрий. Он заключил союз с дьяволом?

Монах. Ты, верно, единственный москаль, который об этом не знает. Да, тому уж двенадцать лет, больше двенадцати, как он вопрошал финских колдунов, чтобы узнать свою судьбу. «Семь лет ты будешь править, семь лет ты будешь царствовать», — ответил дьявол, вызванный этими колдунами. «Какая разница, — сказал Борис, — хоть бы и всего семь дней, лишь бы быть царем!»[32] Заметь, сын мой, он семь лет был регентом при Федоре и вот уже пять лет царь. Ему осталось два года.

Юрий. Через два года мне будет двадцать четыре.

Монах. А мне семьдесят. У нас здесь есть русский монах, который болтает разное о вашем Борисе. Вчера, совершенно искалеченный, он пришел к воротам монастыря просить убежища. Он сбежал из темницы, куда его поместили ты никогда не догадаешься за что.

Юрий. Откуда мне знать?

Монах. Борис приказал жестоко избить его палками, а потом бросить в глубокий ров только за то, что тот сказал, будто один юноша похож на покойного царевича Дмитрия.

Юрий. Это мог быть знак, указывающий Борису, что царевич не умер.

Монах. Говорят, Борис приказал убить или отравить его, когда тот был совсем дитя.

Юрий. Насколько я слышал, это очень темное дело.

Монах. Полно! Будь царевич жив, он бы где-нибудь появился.

Юрий. Будь царевич жив… По мне… Я ничего об этом не знаю, но мне кажется, при таком кровожадном тиране, каков Борис, царевичу лучше скрываться… Кто знает, может, он в безопасности и даже в Польше?

Монах. В Польше! Пресвятая Дева! Кто бы дерзнул, чтобы хоть один волос упал с головы принца, просящего убежище, в республике или у короля?

Юрий. Если бы Борис предложил королю какую-нибудь уступку, тот, быть может, выдал бы принца, находящегося под его покровительством.

Монах. Ты говоришь, как москаль, друг мой. В Польше испытывают более возвышенные чувства. Например, в Брагине, это неподалеку отсюда, один русский дворянин недавно просил покровительства у нашего воеводы, князя Адама Вишневецкого. Два месяца он кормился за столом князя и пользовался его расположением, хотя Борис предлагал груды золота, чтобы ему выдали изгнанника.

Юрий. Какой благородный господин этот князь Адам. Я рассчитываю добраться до Брагина и обязательно повидаю его.

Монах. Бедняк, остановившись возле его двери, всегда найдет хлеб и кувшин пива. И хотя князь преданный католик, прежде чем оказать помощь, он не спрашивает у странника, какой тот веры. В России так не бывает, не правда ли?

Юрий. Так поступают повсюду все честные люди.

Монах. Прекрасно сказано, молодой человек. Пришло время вечерни, я покидаю тебя. Если только ты не хочешь послушать службу. Иногда безбожники очень проникаются при звуках нашего органа.

Юрий. В другой раз, отец мой.

Монах. Хорошо. Прощай. Если наш русский монах еще здесь, я скажу ему, что у нас гостит один его соотечественник.

Брагин. Замок князя Адама Вишневецкого. Высокая терраса, выходящая во двор.

Малуский. Его высочество оказал мне честь, отметив, что я отлично справился и что польских дворян по праву называют лучшими военными Севера. Он лично представил меня госпоже де Верней, которая соблаговолила спросить меня об имени дамы, чьи цвета я ношу… Вы догадались, прекрасная Марина, каков был мой ответ.

Марина. Ах, пан[33] Малуский, какой вы нескромный!

Малуский. Маркиза оказала мне честь, заметив, что она очень желала бы принять вас в Фонтенбло… это королевский дворец… и посмотреть, как вы танцуете полонез.

Марина. Она хороша, эта маркиза де Верней?

Малуский. Французы зовут ее не иначе как прекрасная маркиза, и, пока я был во Франции, я действительно считал ее самой прекрасной женщиной… но после моего возвращения…

Марина. Заметно, пан, что вы хорошо воспользовались своим пребыванием во Франции. Вы привезли нам галантность Лувра. Но расскажите мне о ваших победах. Сколько портретов вы привезли в вашей шкатулке?

Малуский. Один, панна, вывезенный из Польши и запечатленный в глубине моего сердца.

Марина. Вы стали совершенным французом, пан Малуский… А вот и мой отец возвращается с князем Адамом и моим шурином Константином. Они ходили взглянуть на этого ужасного коня. Видно, пан Малуский, мужчины созревают в путешествиях; до поездки в Париж вы бы не преминули оставить меня здесь ради этого диковинного зверя.

Малуский. В чем же диковина?

Марина. Восхитительный конь, но такой злой, что никто не может его объездить. И князь Адам не знает, что делать.

Малуский. Не с того краю взялись.

Марина. Да нет. Константин Вишневецкий был так резко сброшен наземь, что вывихнул руку, а ловчий его брата, старый казак, известный своим умением, сломал ногу. Теперь, говорят, он искалечен на всю жизнь.

Малуский. Ваши слова все сильнее подогревают мое желание объездить этого коня.

Мнишек. На вашем месте, князь Адам, я бы его застрелил из пищали, а вы всегда от всего уклоняетесь.

Марина. Отец, пан Малуский хочет объездить коня!

Мнишек. Что за блажь!

Князь Адам. Спросите у Константина, легко ли это.

Малуский. Можно хотя бы попробовать. Год назад господин де Рони оказал мне честь и позволил объездить самую строптивую лошадь из его конюшен, которую никто не мог осадить, мне же это показалось проще простого.

Константин. Я сяду на любую из ваших французских лошадок, но этот татарин — ручаюсь, вы с ним ничего не сделаете.

Князь Адам. Черт побери! Пан Малуский, дарю вам его, коли объездите.

Мнишек. Малуский, и не пытайтесь; вчера он чуть было не убил человека.

Малуский. Разрешите!

Марина. Пан Малуский, подумайте: ваши французские кружева… какому риску вы их подвергаете!

Малуский. Я имел честь брать уроки верховой езды в знаменитой конюшне в Париже и льщу себя надеждой, что усвоил их.

Константин. Уж не утверждаете ли вы, что в Париже лучше объезжают лошадей, чем в Польше? Бьемся об заклад на десять дукатов, что вы и круга по двору не сделаете.

Малуский. По рукам!

Лагерь запорожцев на днепровском острове.

Первый казак. Как? Царевич Дмитрий, сын Грозного?

Второй казак. Он самый, и совершенно живой. Как он спасся, я не слишком хорошо понял, потому что монах рассказывал нам это во время обеда; но это несомненно — он нам написал, и к его грамоте привешена печать, красная и круглая, как моя ладонь.

Первый казак. Печать из красного воска?

Второй казак. Красная, с разными литерами вокруг. Все по форме, поверь. А его посыльный… святой крест! После атамана Пашкова, дай ему Бог райскую жизнь, ничего подобного не видел! Это монах, но он стоит десяти. Он выпил за здоровье каждого из наших атаманов по полному стакану, один за другим, и залпом; и только когда он дошел до атамана Чики, то на мгновенье остановился на половине стакана, чтобы перевести дух.

Первый казак. Каков молодец!

Второй казак. Когда обед закончился, я так ослабел, что пошел соснуть на сеновал; но он, мне сказывали, сунул голову в ведро с водой и как ни в чем не бывало принялся петь псалмы, а слушать его было одно удовольствие… Да вот он выходит с нашими старейшинами. Сегодня войско решит, как оно должно поступить. Гляди, уже устанавливают бунчуки[35], и литавры сзывают нас.

Верховный атаман (с серебряной палицей в руке, снимает шапку). Атаманы-молодцы[36], я созвал собрание лагеря, чтобы сообщить новости, только что полученные из Польши. Царевич Дмитрий Иванович пишет нам, что он вовсе не умер, как думали. Верно, что Борис хотел убить его, но он промахнулся. Царевич, став взрослым, решил отомстить Борису по справедливости и просит нас о помощи. Коли у кого есть что сказать об этом, пусть говорит. (Снова надевает шапку.)

Григорий. Христиане, братья мои… то есть атаманы-молодцы, не буду рассказывать вам, как царевич избежал козней своих врагов; история будет долгой, а вы, я знаю, не любите долгих слов. Да будет вам довольно знать, что царевич Дмитрий жив и наказал мне уверить вас в его уважении. Мне нет нужды, атаманы-молодцы, говорить вам, каков человек есть Борис, называющий себя царем московским, сын татарина, сам больше татарин, чем христианин. Вам известно, что он близкий друг Касим-Гирея, крымского хана, и вместе они замыслили ваше истребление. Коли один из ваших полков захватывают татары, как случилось год назад с Герасимом Евангелем, ныне, я надеюсь, пребывающим в раю, верьте, дорогие мои друзья, значит это, что басурмане предупреждены о ваших передвижениях Борисом, который платит им по пять рублей за каждое доставленное ими ухо запорожца…

Множество голосов. Верно говорит! Борис предает нас.

Григорий. Мой законный государь, царевич Дмитрий, опечаленный вашими страданиями от этого тирана и имеющий к тому же свой собственный счет к нему, наказал мне сообщить вам, атаманы-молодцы, что очень скоро, как только соберет войско, обещанное ему королем польским, он развернет свои знамена на берегах Днепра. Он пойдет прямо на Москву, и, коли вы хотите получить уши Бориса, он готов преподнести их вам. Мой господин надеется, что вы примкнете к нему в этом походе. К сему он призывает вас этой грамотой, писанной, дабы лучше засвидетельствовать вам свое особое уважение, на пергаменте, заметьте, как он пишет королю польскому и султану. Секретарь ваших атаманов читал грамоту, и все вы можете видеть, что она скреплена императорской печатью. (Поднимает письмо высоко над головой.)

Голос. Война Борису!.. На Москву! Да здравствует царевич!

Запорожец. Атаманы-молодцы, я признаю, что монах хорошо сказал, и не сомневаюсь, что его царевич в один прекрасный день станет славным царем. Желаю им, тому и другому, всех благ; но вспомните, что всего два месяца назад вы получили от Бориса ссуду и заключили с ним мир. Коли мы без всякого повода начнем войну против него, что о нас будут говорить? Наши старейшины целовали крест в знак своей искренности, и, при всем моем уважении к собранию, нехорошо так нарушать данную присягу.

Голос. Он прав. Мы присягнули… Жаль.

Григорий. Позвольте мне, господа, сказать вам еще слово. Присяга, о которой вы говорите, ничего не значит. Я в этом разбираюсь, ибо я принадлежу церкви, говорю вам, что вас не обяжут. Вы целовали крест, обещая не воевать против царя или подданных царя всея Руси. В этом вы присягнули?

Атаман. Верно, я целовал крест за весь лагерь, и еще четыре атамана со мной.

Григорий. Я думаю, вы боитесь, что, коли нарушите присягу, данную царю всея Руси, вас отлучат от церкви.

Несколько голосов. Нас не слишком заботят отлучения.

Григорий. Тише, друзья; будем христианами и православными: не будем шутить с отлучениями. Обсудим наше дело. У вас есть договор с царем, соблюдайте его. Но кто царь, скажите, пожалуйста? Тот татарин, что сидит в Москве? Ну уж нет. Он узурпатор и убийца. Законный царь — это Дмитрий Иванович; он еще не помазан, но это единственный государь всея Руси, и именно с ним связывает вас ваша присяга.

Голос. Верно говорит монах! Борис предатель, и мы не признаем его царем Руси.

Григорий. Борис не только убийца, но и вор. Он грабит бедный народ, чтобы отдать его припасы своей проклятой породе, татарам Годуновым. Все, что награбили его люди, сказал мне мой благородный господин царевич Дмитрий, все, чем они владеют, я разделю со своими подданными.

Голос. Да здравствует царевич! Война Борису!

Григорий. Сейчас я небогат наличными деньгами, сказал еще мой господин царевич; но в Москве у меня есть казна, и, как только я получу ключи, я разделю ее со своими сторонниками. Поверьте мне, атаманы-молодцы, я хорошо знаю князя, который это говорит, и могу сказать без хвастовства, что без меня он не избежал бы козней Бориса. Более великодушного я не встречал. Когда в его поясе есть дукаты, они кажутся ему слишком тяжелыми и он пригоршнями разбрасывает их.

Голос. Да здравствует Дмитрий! Да здравствует царевич!

Атаман. Атаманы-молодцы, коли вы хотите идти войной на Бориса, я не против; но он могуществен, у него немалое войско, много пушек, он может принести нам предостаточно бед. Не лучше ли будет дождаться, когда царевич и поляки начнут кампанию? А покуда будем запасать порох и точить наши сабли.

Голос. Хорошо сказано! Атаман прав!

Другие голоса. Многие наши полки в походе. Дождемся их возвращения.

Еще голоса. Новости! Новости! Депутация войска донского.

Донской казак. Атаманы, старейшины и войско донское приветствуют атаманов, старейшин и войско днепровское. Они передают вам вот что, атаманы-молодцы: Борис поклялся отменить все льготы казаков; он хочет дать нам в атаманы московских жидов; он запрещает нам гнать водку; его офицеры разбили перегонные аппараты нашего брата Вашки Лыкова. В ярости Лыков выстрелил из пищали и уложил одного из этих негодяев; но остальные, будучи сильнее, скрутили его и привели к царскому секретарю, Массальскому. Его судили и назавтра повесили. Когда атаман Корела узнал об этом, он поклялся не пить водки, пока не отомстит за нашего брата. Сказано — сделано. Нас выступило шесть десятков, и мы захватили шайку этих негодяев на их винокурне. «Посмотрим, горит ли их водка», — сказал Корела. Мы запалили крышу, и все сгорело, и водка, и имперские винокуры. Войско донское, узнав о происшествии, решило, что Корела действовал смело; оно послало меня поведать вам эти новости и просить помощи, коли москали подступят к нашим границам. Донские казаки рассчитывают на вас, как вы можете рассчитывать на нас в подобном случае.

Атаман. Черт, это меняет дело. Льготы казаков святы, и, коли взялись за донское войско, Бог знает, что замышляют против днепровского.

Беспорядочные выкрики. Война, война с москалями! Да здравствует войско донское и царевич Дмитрий!

Атаман. Сыны мои, я слишком стар, чтобы вести вас на войну. Назовите кочевого атамана[37], и да поможет вам Бог! Вот палица, которую я готов передать ему. Кого вы выбираете?

Голос. Оставайся нашим атаманом.

Другие голоса. Нет, пусть будет Ивашко Заруцкий!

Еще одни голоса. Нет, Ярополк Безобразов!

Другие голоса. Косьма Сергеев!

Брагин. Замок князя Адама Вишневецкого.

Софья. У него и правда нос немного долог; но, как он позаботился нам сказать, «у великого короля Франции тоже нос долог…». Старинный род, связанный с лучшими семействами Польши и Литвы. У него есть состояние, а после смерти своего дяди он будет очень богат. Он унаследует тот прекрасный замок на Висле, о котором тебе может рассказать твоя сестра. И наконец, я просто не вижу более приличной партии.

Марина. Но передо мной все время стоит картина, как он валяется в песке, после того как столько бахвалился, что укротит этого коня… К тому же он не воевода…

Софья. Но я-то вышла за твоего брата Станислава, хотя он всего лишь староста в Санодске.

Марина. А я хочу воеводу, как у моей сестры.

Тереза. Я старше тебя.

Софья. Воевода, да к тому же молодой — такого мужа нелегко сыскать. Может быть, его высочество сделает Малуского воеводой.

Тереза. Если тебе надобно воеводу, почему ты не идешь за старого гетмана короны[38] Жолкевского? Он воевода Киева, и ему еще нет семидесяти. Он так и пожирал тебя глазами на придворном балу в честь открытия сейма.

Марина. А что ж, лишь бы он захотел! Я была бы мадам генеральша короны и имела бы превосходство над вами обеими.

Тереза. И прекрасного мужа, к тому же еще хромого.

Марина. Да, зато он гетман короны, король открывал бы со мной балы.

Софья. Видали, какие амбиции? Знаете ли вы, дражайшая княгиня, отчего Марина не хочет за пана Малуского? Оттого, что она имеет виды на татарского князя.

Тереза. Какого татарского князя?

Софья. Того молодого ловчего, которого ваш зять взял на службу. Мы решили, что это переодетый татарский князь, по меньшей мере сын Касим-Гирея.

Марина. Ах, мадам старостиха, шутка очень состарилась с тех пор, как ты ее придумала.

Софья. Что он татарин, это несомненно. Мурза и тот не столь черен. Что он князь, утверждать не стану, но ты его покорила.

Тереза. Ах, фи! Если бы мой зять меня слышал, он давно бы уже прогнал этого молодого негодника. Знаете, как я пугаюсь всякий раз, когда смотрю на него!

Софья. Что ж в нем такого страшного?

Марина. А я на таких людей и не гляжу.

Тереза. Как? Вы не знаете, что нам сказал управляющий князя Адама? Этот татарин, этот казак каждый вечер пишет письма…

Марина. Пишет? Казак!

Софья. Может быть, стихи.

Тереза. Письма, письма, адресованные Бог знает кому за Днепром. Он получает таинственные пакеты. Недавно казак принес ему письмо; а вчера еще одно ему передал цыган. Я, например, не сомневаюсь, что он связан с какой-то воровской шайкой и пишет своим друзьям, чтобы они однажды ночью пришли спалить этот замок и украсть наши драгоценности.

Софья. Вы меня и правда пугаете! А князь Адам знает обо всем этом?

Тереза. Конечно; но он считает, что все выдумки. Впрочем, я добилась от него, чтобы он поговорил с этим молодым бандитом и прибрал к рукам его таинственную переписку.

Марина. О, мы почитаем его письма, и это развлечет нас!

Софья. Ну и что же он обнаружил?..

Тереза. Он поднялся к молодому человеку и скоро, без сомнения, принесет их нам.

Софья. Итак, дражайшая Марина, что мне отвечать пану Малускому?

Марина. Скажи, что если его друг король Генрих IV ему…

Князь Адам (в растерянности, входя в сопровождении своего управляющего и нескольких слуг). Жена!.. Жена!.. Где она?

Марина. Что с вами, князь?

Тереза. Что стряслось, зять?

Князь Адам. О Господи!.. Царевич!.. Пусть накрывают к обеду… Красное кресло… и золотой кубок… Царевич всея Руси!… Скорей, скорей, пошлите предупредить жену!.. Принеси-ка живо шубу из черной лисы и саблю с золотой рукоятью… Мишель, Мишель, прикажи положить в карету мой самый лучший персидский ковер… и заложить шесть коней, серых в яблоках… Ах, Господи!.. Где же моя супруга?..

Софья. Ради Бога, князь! Скажите же нам, что произошло.

Князь Адам. Бегите скорей одеваться, безумицы вы этакие… Здесь обедает царевич… Пиотровский, ты долго жил в России, что едят царевичи?

Пиотровский. Государь…

Марина. Царевич здесь обедает… Как это возможно?

Тереза. Скажите же, как это?

Софья. И все же, мой дорогой князь?..

Князь Адам. Да, да. Поскорее одевайтесь, у меня нет времени ждать вас.

Выходит в сопровождении слуг.

Сцена третья

Те же, за исключением князя Адама.

Марина. Царевич обедает здесь! Поспешим же одеваться…

Тереза. Это, очевидно, Федор Борисович, путешествующий сын московского царя… Как к нему обращаться?.. Ваше высочество, я думаю…

Софья. Вот и муж для нашей прекрасной Марины, что скажете, княгиня? Царевич Федор, как в романе, странствует, чтобы найти себе супругу…

Тереза. Отлично! Константин только вчера говорил, что Федору всего четырнадцать лет.

Марина. Не важно, ведь это царевич. Пойдемте же одеваться. Какое счастье, что доставили мое парижское платье. Я уверена, вам всем захочется иметь такие же.

Входит Константин Вишневецкий.

Сцена четвертая

Те же, Константин Вишневецкий.

Тереза. Константин, Константин! В котором часу прибудет царевич?

Константин. Как? Он здесь!

Марина. Он здесь, а мы не одеты! Боже мой!

Константин. Так вы что, не видели моего брата?

Тереза. Мы его видели, но он ничего нам не сказал… Ну, так что царевич?..

Константин. Царевич? Это наш ловчий Дмитрий.

Все. Дмитрий!

Константин. Родной сын Ивана Васильевича. Вы все видели, как этот юноша появился в замке… Особенности его поведения, таинственные послания, доставляемые ему неизвестными, письма, которые он непрестанно писал на своем чердаке, — все это возбудило любопытство и, стоит ли говорить, подозрения брата. Мы поднялись в его комнату; с нами был Пиотровский. Мы застали его сидящим за маленьким столиком и запечатывающим письмо золотой печатью. Перед ним были разложены бумаги, которые он, похоже, увидев нас, хотел спрятать. Я схватил одну из них. Это была грамота, адресованная царевичу Дмитрию Ивановичу советом донских атаманов. «По какому праву, — вскричал он гневно, — по какому праву вы стремитесь проникнуть в мои тайны?» Тогда брат отвечает, а вам известна его горячность: «Я хочу знать, кто ты таков и откуда родом. Говори». Незнакомец — меня до сих пор бьет дрожь, как вспомню, — побледнел, стиснул зубы. Я уж подумал было, что он впадет в буйство, но внезапно, гораздо более спокойно, он воскликнул: «Ну что же, я скажу правду. Тем более что эта убогая жизнь надоела мне. Князь Адам, ты видишь перед собой Дмитрия, сына Ивана Грозного. Борис попытался убить меня. Спасенный верным слугой, я долгое время скитался по разным странам, находя убежище то в монастыре, то в дымных шатрах казаков. Если ты хочешь снискать благосклонность московского тирана, выдай меня его приспешникам». С этими словами он распахнул свой кафтан, и мы увидели его бриллиантовый крестильный крест, который он до сих пор носит, как это принято у москалей.

Тереза. Бриллиантовый крест!

Константин. Тут Пиотровский, бывший с нами, падает на колени со словами: «Сударь, я был узником у москалей и долгое время жил в Угличе. Это и верно сын Грозного. Я узнал отметину под его правым глазом».

Тереза и Софья. У него отметина под правым глазом! А мы и не видели!

Марина. А вот я очень хорошо ее разглядела.

Константин. Представьте себе нашу неловкость, наше замешательство, наши извинения… Но он с неслыханной добротой подал нам руку для поцелуя, уверяя, что никогда не забудет нашего гостеприимства.

Тереза. Господи, какое событие!

Марина. Идемте же одеваться! Ах, Боже мой, вот и он!

Сцена пятая

Те же, Юрий, роскошно одетый на польский манер, князь Адам, княгиня Вишневецкая, Мнишек, челядь.

Княгиня. Да благоволит ваше высочество извинить нас… Если бы у нас было время подготовиться к чести принять…

Юрий. Провидению было довольно лишь одного дня, чтобы я мог узнать ваше великодушное гостеприимство.

Князь Адам. Я хотел бы иметь возможность предложить вам костюм, гораздо более достойный вас, государь… (Протягивая ему саблю.) Мы, поляки, всегда носим саблю, и, коли вы сегодня соблаговолили надеть гусарский доломан, позвольте преподнести вам и это оружие. Оно досталось мне от моего отца, коему ее вручил на поле боя король Стефан… (Прерванный, умолкает.)

Юрий. В руках Стефана Батория это оружие оказалось роковым для моего отца и моей страны, князь; но это сабля героя, и я с гордостью буду носить ее. Да будет воля небесная, дабы я обнажал ее лишь против врагов христианства!

Константин. Государь, позвольте представить вам мою супругу.

Тереза. Государь…

Юрий. Мы родственники, княгиня. Кровь Ягайло смешана с кровью Рюрика.

Софья и Марина (Мнишеку, тихо). Отец, представьте нас царевичу.

Мнишек (тихо). Он и впрямь царевич?

Княгиня (представляет Софью). Супруга старосты Софья Мнишек, невестка воеводы Сандомирского.

Юрий. Верно, король дал вашему супругу, мадам, какое-то ответственное поручение, если он хоть на несколько дней решился разлучиться с вами.

Софья. Он в Кракове, государь, но мы его ожидаем.

Княгиня (представляет Марину). Панна Марина, младшая дочь сандомирского воеводы.

Юрий. Панне нет нужды представляться. Мы старые знакомые, я уже получал подарки из ее рук. И бережно храню их. (Распахнув шубу, чтобы стало видно засушенную розу, которую ему дала Марина, он как бы случайно показывает бриллиантовый крест.)

Марина. О, какой прекрасный крест, государь!

Юрий. Это мой крестильный крест. Хотите взглянуть?

Марина. О, государь, как вы добры!

Юрий. Немало моих соотечественников побоялись бы увидеть, как этого креста касается рука католика; но такие прелестные ручки превращают в реликвии все, к чему прикасаются.

Мнишек (княгине Вишневецкой, тихо). Настоящие ли это бриллианты?

Княгиня (тихо). Восхитительные. (Громко.) Я не читаю по-русски, государь. Что написано на этом кресте?

Юрий. Мое имя, Дмитрий, и имя моего крестного, князя Ивана Мстиславского.

Марина. Какое красивое имя, Дмитрий!

Мнишек (князю Адаму, тихо). Пиотровский знает имя его мамки. Попробуйте принудить вашего царевича сказать его.

Князь Адам (тоже тихо). Как? Вы все еще сомневаетесь?

Мнишек (тоже тихо). Нет, но лишнее доказательство… (Громко.) Вы будете растроганы, дамы, если услышите рассказ его высочества о том, как он ускользнул от кинжалов своих убийц, подосланных Борисом… Присутствие духа у вашего лекаря… преданность вашей мамки… Их имена следовало бы записать золотыми буквами. Симеон, так, кажется, звали вашего лекаря.

Юрий. Он был валах; и более добродетельного и ученого уж никогда не будет. А бедная мамка!.. Что с ней сталось? Смогу ли я когда-нибудь…

Мнишек. У меня есть предчувствие, государь, что ваше высочество сможет засвидетельствовать ей свою признательность. Ее зовут… я позабыл имя…

Юрий (с улыбкой). Орина Жданова… Вы желаете испытать меня, воевода Мнишек?

Мнишек. Государь, упаси вас Господь подумать…

Князь Адам (тихо). Ну что?

Мнишек (тихо). Впредь не рискну.

Пиотровский (князю Адаму). Государь, внизу русский воевода из Чернигова, он хочет наедине переговорить с вами по срочному делу.

Юрий. Уж не некий ли это Третьяков, ставленник патриарха Иова? Почему он пересек границу?

Князь Адам. Какая разница? В настоящий момент я не могу принять его.

Юрий. Повидайтесь с ним, князь.

Князь Адам. С позволения вашего высочества.

Юрий. Пан Мнишек, Курбский по-прежнему в Польше?

Мнишек. Государь, он умер тому три года.

Юрий. Он был ярым врагом моего отца… Но я сожалею о нем, и если бы я царствовал, то не оставил бы в ссылке воина, давшего России Казань.

Мнишек (тихо). Он знает историю своей страны.

Юрий. Князь Константин, сколько гусар вы поднимете на ваших землях?

Константин. Сто пятьдесят, государь. В последней конфедерации[39] я их собрал до двухсот двадцати.

Юрий. И король подписал условия, предложенные ему конфедерацией?

Константин. Конфедерация, государь, не требовала ничего, кроме справедливости.

Юрий. Просить у своего короля справедливости с оружием в руках!..

Мнишек. Вы же знаете, государь, наши республиканские обычаи…

Юрий. Среди ваших обычаев есть те, которые меня восхищают, такие я хотел бы ввести в России… но ваши конфедерации…

Константин. Если ваше высочество взойдет на трон своих отцов, его подданные, я думаю, никогда не позавидуют нашему праву конфедерации.

Юрий. И у них никогда его не будет!

Князь Адам (входя, княгине громко). Мария, поухаживайте за принцем. (Брату, тихо.) Константин, прикажи нашим гайдукам вооружиться, поднять мосты; двух-трех человек на сторожевые башни и нескольких казаков на разведку в окрестные леса. Убежище царевича раскрыто. (Княгиня Вишневецкая предлагает Юрию водки.)

Константин (тихо). О Господи!

Юрий. Что с вами, князь? Вы выглядите взволнованным.

Константин. Ничего, государь.

Юрий. Этот воевода принес вам какую-то дурную весть?

Князь Адам. Довольно неожиданную, право.

Юрий. Можно ли узнать ее?

Князь Адам. Черниговский воевода предупредил меня от имени царя… Бориса, я хочу сказать, что в этом замке находится опасный иноземец и что если я готов его выдать…

Юрий. Борису хорошо служат его шпионы. Мне казалось, я совершенно запутал их. (Княгине.) Что за чудная водка!

Мнишек. Какая низость!

Юрий. А большую ли сумму он сулит за мою голову?

Князь Адам. Ах, государь, да посули мне все сокровища мира…

Юрий (княгине). Обопритесь на мою руку. (Делает шаг, чтобы выйти.)

Мнишек. Государь, здесь мы в нескольких милях от границы, и эти несчастные легко могли бы совершить преступление… Если вам будет угодно отправиться в мой город Самбор, пока его величество примет меры для вашего признания в этой стране…

Князь Адам. Мнишек прав, государь, мы все отправимся в Самбор.

Юрий. Но не перед обедом, я думаю. Чего мне опасаться, коли я под защитой польских дворян?

Выходит об руку с княгиней.

Все следуют за ним.

Конец