По мере того, как приближалась археологическая выставка, Жаров все чаще заглядывал в оба ящика своей газеты – как в ячейку на главпочтамте, так и в интернете, надеясь найти персональное приглашение. Приглашения не было даже за три дня до открытия выставки. Это означало, что его и вовсе не будет. Можно было «обидеться» и забыть об этих странных ученых, нашедших могилу Овидия в окрестностях Ялты, хотя каждому школьнику известно, что первый в мире певец эротики похоронен в Констанце, однако чисто журналистское любопытство победило самолюбие: Жаров закрыл свою маленькую редакцию на ключ и пошел. Ничего, обойдется. Будет не аккредитованным репортером, а просто обычным посетителем.

Позже, вспоминая эту историю, записывая ее от третьего лица, в надежде протолкнуть весь свой сериал на киностудию, которая, впрочем, давно ничего не снимала, он с грустью думал, что история-то не очень киношная: убийства начинались где-то с середины, а поначалу шла какая-то длительная экспозиция преступлений, будто накапливалась некая чудовищная энтропия – таинственные случайности, мистические параллели с Египтом и даже вполне реальный призрак… Не говоря уже о чисто земной влюбленности, которой и вовсе не место в классическом детективе.

Пять минут пешком через дворы, и Жаров уже стоял перед афишей выставки, рассматривая череп, грудную клетку и далее – весь скелет певца эротики, наполовину расчищенный от земли, лежащий по античной традиции на правом боку. Рядом с ним поблескивала метровая линейка, скелет будто обнимал ее. Был виден длинный конический кинжал, какие-то глиняные сосуды. Среди них особо выделался один – примечательный кувшинчик с треугольным сколом на горлышке.

Вокруг раскопанной ямы толпились люди, одетые чрезвычайно легко, будто не над могилой они склонились, а позировали на пляже.

Жаров сразу заметил ее: красивая женщина энергичного вида, с целеустремленным взглядом. В руке большая археологическая кисть, и этот застывший на фото жест означал, что женщина постукивает кистью о ладонь. Одета в легкий купальник с юбочкой. Жаров знал, что это руководитель экспедиции, Татьяна Лебедева: он не раз видел ее в инете и на фото в газетах, но не имел чести быть представленным ей лично.

Остальных археологов Жаров осмотрел мельком: две девушки и юноша, парень средних лет с ликом художника и старик – все в шортах, в футболках, панамах от солнца, а старик – грустный, даже унылый пожилой человек – в самодельном головном уборе-кораблике из газеты. Жаров пригляделся: нет, то был не «Крымский криминальный курьер», а всего лишь «Литературка». Оно и понятно: разве может человек науки интересоваться детищем какого-то Жарова? Скорее, это был профессор Коровин, недавно погибший, о чем на днях сообщала местная пресса.

Такова была надпись на афише. Неплохое название для статьи, – подумал Жаров. – Пусть обвинят его в плагиате, пусть эта женщина вырастет на пороге редакции в своем купальнике, потрясая свежим номером…

Жаров вошел в здание выставочного зала. Экспонатов было немного – предметы римской культуры: небольшие амфоры и вазы. Именно они были изображены на афише. Жаров узнал среди них и тот самый кувшинчик, особую примету которого трудно не заметить. В центре экспозиции, на возвышении под стеклом – белела квадратная мраморная табличка с латинским текстом.

В дальней части зала собралась группа людей. Жаров услышал низкий, хорошо поставленный женский голос, все отчетливее различал слова. Это была та самая археологиня: она выступала перед аудиторией, представляя свою выставку. В руке женщина держала указку, постукивала ею по ладони.

– …и предметы быта древних римлян, – уловил Жаров, приближаясь. – Среди них есть достаточно ценные артефакты: изделия из драгоценных металлов, медный половник, которым разливали вино… Чего вы улыбаетесь?

Жаров вздрогнул, недоуменно оглянулся: он и в самом деле рассматривал зеленоватый, мутно блестящий медный половник, и улыбался… Нет, как было видно издали, Лебедева говорила эти слова одному из слушателей – известному в городе черному археологу, то ли по имени, то ли по кличке «Рудольф», который пристально следил за успехами своих белых коллег, что вполне естественно.

– Да! – продолжала Лебедева, окинув его строгим взглядом. – Медь в те времена ценилась выше, чем золото. Но все меняется, господа. Вот, например, расколотый кувшинчик, который древние хозяева просто выбросили, стоит сейчас немалых денег…

– И где его можно купить? – небрежно поинтересовался Рудольф.

– Перестаньте! – одернула его Лебедева. – Вы-то уж лучше меня знаете. На черном рынке, разумеется, – это пояснение она сделала уже для слушателей. – А вот мраморную плиту со стихами самого Овидия вы не найдете нигде. Мы предполагаем, что буквы высечены собственной рукою поэта. И нет никакого сомнения, что скелет, найденный нами, Овидию и принадлежит.

Она указала на большую витрину, где вместе с землей и фрагментами керамики, в своей естественной среде, лежал скелет, точно также, как и на фотографии в раскопе.

– Ой ли? – огрызнулся Рудольф.

– Мы уже почти не сомневаемся, – парировала Лебедева. – А вы, мой драгоценнейший, не мешайте читать лекцию! Так вот… Месяц назад в окрестностях Ялты мы начали раскопки древнего захоронения, которое содержит ценные предметы. Известно, что на мысе Ай-Тодор находилась римская колония Харакс. Раскопки показали сенсационный результат. Есть все основания предполагать, что обнаружена могила античного поэта Овидия. Самая ценная находка – стихи Овидия, выгравированные на мраморной табличке. Этот предмет и навел нас на мысль, что скелет принадлежит поэту. В дальнейшем, шаг за шагом, мы стали находить в раскопе новые доказательства этому сенсационному факту. Давайте же теперь перейдем к осмотру нашей главной находки.

Жаров как раз и стоял подле витрины с главной находкой – стиховой плитой – и с интересом рассматривал высеченную в камне латинскую надпись. Лебедева направила сюда группу экскурсантов. Рядом с Жаровым оказалась высокая пожилая женщина с шарообразной лиловой химией на голове. Она глянула в сторону приближающейся группы и отошла, успев, однако, переброситься с Жаровым несколькими словами, будто размышляя вслух в глубокой задумчивости:

– Это очень странная гробница, очень. Я никогда не видела ничего подобного.

– Что же в ней странного? – поинтересовался Жаров.

– Да все! Почему-то рядом лежат предметы из совершенно разных эпох и культур. Это будто бы какая-то коллекция… Гм! Коллекция.

Лицо собеседницы вдруг переменилось, она закрыла глаза, качая головой, затем вздрогнула, будто очнувшись.

– Что с вами? – удивился Жаров.

– Да так. Нелепые порой приходят в голову мысли, – пробурчала женщина и быстро отошла прочь.

Тем временем Лебедева и ее свита подошли стенду. Жаров указал на табличку.

– Это – стихи? – спросил он у Лебедевой.

– Да. И довольно известные.

Отвечая Жарову, она даже не посмотрела на него. Провела по строке указкой и прочитала по латыни, подглядывая в маленькую книжку, которую достала из дамской сумочки:

– «Что тебе, резвый шалун, с могучим оружием делать? Нашим плечам не пристала подобная ноша…»

Жаров пытался поймать ее взгляд, но Лебедева упорно не смотрела на него. Пока она читала стихи, Рудольф медленно, боком оттесняя посетителей, приблизился к Жарову.

– Желтой прессе мой пламенный привет, – прошептал он.

– Мой ответный, довольно бледного пламени – черным археологам, – также шепотом ответил Жаров.

– Не такой уж я и черный, если разобраться, – проговорил Рудольф с некоторой обидой, артистически проведя ладонью по своей рыжей шевелюре.

– Это снаружи, – серьезно сказал Жаров.

Посетители уже оглядывались на них.

– Не мешайте работать, господа! – прикрикнула Лебедева, с неприязнью глянув на Жарова. Он вздохнул и опустил глаза.

– Впрочем, экскурсия уже закончена, – проговорила археологиня. – Выставка подготовлена группой экспедиции областного археологического музея. К сожалению, не все сотрудники экспедиции присутствуют здесь.

Ее лицо вдруг помрачнело.

– Нашего научного консультанта, известного профессора Михаила Николаевича Коровина с нами больше нет, – сказала она.

Лебедева повернула голову, с грустью глядя куда-то. Жаров проследил за ее взглядом и увидел у стены, в маленькой нише между двумя музейными стендами фотографию с черным крепом на углу.

Жаров подошел к фотографии и задержался у нее. Под портретом лежали цветы – обычные для такого случая красные гвоздики. Какой-то человек в форме охраны поправлял их. Поднял голову, свои не совсем трезвые глаза. Сказал:

– Хороший был дедушка. Можно было с ним душевно посидеть за банкой местного вина. Хоть и профессор, но со мной, простым секьюрити, на равных держался. Трагическая случайность.

Сторож экспедиции, значит. Секьюрити.

– А что случилось-то? – спросил Жаров, зная о происшествии только из скудной информашки в местной газете.

– Свалился с обрыва в море. Как раз, вина слишком много выпил. Но я думаю, – сторож сделал загадочное лицо, – тут в другом дело.

– Как в другом? Неужели убийство?

Сторож махнул обеими руками.

– Про Тутанхамона слышали? Это такой же, только в Египте.

На словах «такой же» он указал на витрину, где под стеклом покоится раскопанный скелет.

– Ну, допустим, не совсем такой, – возразил Жаров. – Тутанхамон был мумией.

– Очень страшной мумией, – подтвердил сторож.

Его взгляд остекленел, по лицу пробежала тень ужаса. Он мотнул головой, сказал:

– Я, видите ли, в экспедиции работаю. По ночам дежурю. И вот, бывает… Мумия – не мумия, но что-то такое есть.

Жаров невзначай засунул руку в карман и щелкнул диктофоном. Рассказ сторожа и вправду поначалу казался интересным.

– Вскрыли мы эту древнюю гробницу на нашу голову. Вот и начали происходить несчастья. Как с теми бравыми ребятами, что откопали Тутанхамона.

– Как вы только что сказали, несчастье произошло лишь одно – с профессором.

Жаров кивнул на унылое фото покойного.

– Это только начало, я уверен! – воскликнул сторож. – Например, вчера утром в раскопе обрушилась плита, столько пыли поднялось! Слава богу, что никто не погиб. А мог бы…

Жаров, наконец, почувствовал острый запах перегара и его предположение подтвердилось. Он выключил диктофон.

– Ты пил вчера?

– Ошибаетесь, – с гордостью сказал сторож. – Я пил – сегодня!

Жаров отошел, покачивая головой. Огляделся. Его внимание привлекла тихая невзрачная девушка, которая также была изображена на афише выставки. Жаров подошел к ней.

– Простите, я видел вас на фотографии. Вы работаете в экспедиции?

– Да, я лаборант, – подтвердила девушка. – А вы из полиции?

Жаров в очередной раз удивился человеческой проницательности. Конечно, работая с милицией (теперь уж полицией) не первый год, он и сам как-то омилиционерился, подобно тому, как кинолог Ярцев с каждым годом все больше походил на свою собаку.

– Нет, я журналист, – сказал он, думая задать девушке несколько вопросов, но тут ему помешали.

Рядом с ними вырос человек лет сорока и неприязненно посмотрел на Жарова. Тоже сотрудник экспедиции: его козлиную бородку Жаров запомнил по афише.

– Ольга, нам надо поговорить!

Ольга смотрела на него широко раскрытыми глазами. По ее щеке вдруг скатилась крупная слеза.

– Не о чем нам говорить, – сказала девушка и поспешно отошла.

Жаров остался вдвоем с навязчивым господином. Тот неловко улыбнулся, будто ища понимания.

– Девушки… – изрек он. – Сегодня – солнце, завтра – луна. Можете взять интервью у меня: я – художник на этих раскопках. Моя фамилия Боревич. Знаете, надо постоянно зарисовывать всякие находки.

– Да? У вас что – фотоаппарата нет?

– Ну, и снимаю, конечно. Но, по правилам, все должно быть зарисовано на ватманских листах отчета. Точные чертежи. Размеры. Каждая косточка скелета.

– Кстати, о скелете, – оживился Жаров. – По каким признакам установили, что это могила именно Овидия?

– А вы разве не видели табличку с его стихами? Да и скелет принадлежит мужчине.

– Ну и что? Может быть, какой-то мужчина любил стихи Овидия, читал их на городской площади, так всем надоел с этими стихами, что и запихнули табличку к нему в гроб. У него случайно череп не проломлен?

Жаров указал на табличку.

– Нет. Целый череп, круглый, – сказал художник. – Есть, впрочем, и другие признаки… Вот идет наша руководительница, Таня Лебедева. Спросите у нее.

В этот момент Лебедева проходила мимо, неприязненно покосилась на Жарова. Он поспешил обратиться к ней.

– Простите, можно вас на несколько слов?

– Смотря кто вы и что вам нужно.

Художник отошел, бредя сквозь толпу. Краем глаза Жаров заметил, что он направился к Ольге, примостившейся на стуле в дальнем углу.

– Я, видите ли, журналист, – сказал Жаров.

– От какой газеты?

– «Крымский криминальный курьер».

– Что-то не слышала о такой.

– Это небольшая частная газета, – с достоинством отрекомендовал Жаров свое детище, но лицо Лебедевой сделалось еще более скучным.

– Я ее владелец, главный редактор, – продолжал Жаров. – Штат у нас маленький. В принципе, газета из одного меня и состоит…

Лебедева сделала движение, чтобы отойти.

– Очень интересная газета, – уже безо всякой надежды говорил Жаров. – Обо всем загадочном, непознанном. О тайнах мироздания. О призраках, потусторонних явлениях…

Лебедева остановилась:

– Неужели?

Теперь она говорила с Жаровым вполоборота, стоя к нему спиной, из положения уходящей.

– Я слышал, у вас на раскопках происходят странные явления, – сказал Жаров.

– Это случается чаще в голове у некоторых сотрудников.

Она посмотрела на сторожа, крутившегося рядом, тот поспешно отошел.

– А вчерашнее происшествие? – с нарастающим любопытством спросил Жаров.

– Вы про обвал? Наш секьюрити вам уже поведал? Что ж, бывает при работе с грунтом.

Она вдруг закусила губу, похоже пораженная внезапной мыслью. Оглянулась, ища глазами кого-то… В этот момент Жаров окончательно понял, что все эти люди ведут себя довольно-таки странно, не так, как должны были… У него появилось устойчивое ощущение, что в этом кругу происходит какая-то история – длительная, тайная и зловещая. В то же время он просто смотрел на эту красавицу с восхищением.

– Какие же детали свидетельствуют о том, что этот скелет принадлежит Овидию? – спросил он.

– А вот, посмотрите! – воскликнула Лебедева.

Она взяла Жарова за рукав и подвела к одной из витрин. За стеклом лежал позеленевший, изрядно разрушенный бронзовый кинжал.

– Это именное оружие. На таких предметах обычно гравировалось имя владельца. Их клали в могилу – кто ж будет носить чужую вещь?

– Вижу какие-то буквы, – заметил Жаров.

– Не какие-то, а латинские – «UBL» «VID» и «AS». Если подставить их рядом со стертыми буквами, то мы получим однозначно: «Публий Овидий Назон» – таково было полное имя поэта.

Говоря, Лебедева продемонстрировала Жарову табличку, которая изображала схематический рисунок кинжала и воспроизводила недостающие буквы:

Лебедева откинула голову и продекламировала:

– «Что тебе, резвый шалун, с могучим оружием делать…»

Она умолкла на полуслове. Жаров задумчиво смотрел на кинжал.

– Неужели он имел в виду именно этот кинжал? – спросил он.

– Почему бы и нет? Считается, что Овидий умер и похоронен в Томах, ныне румынский город Констанца. Но могила его не была найдена до сегодняшнего дня. Между прочим, Александр Сергеевич Пушкин, путешествуя в наших краях, как раз и искал могилу своего собрата по перу.

На слове «Пушкин» она указала на портрет, висящий на стене: это была репродукция картины Кипренского, расположенная рядом с предполагаемым портретом Овидия в лавровом венке.

Всё это не вязалось. Пушкин в подкрепление к подлинности сенсационной находки уж никак не шел: Жаров хорошо знал его стихи и жизнь, и что-то нигде не встречал упоминания о такой тайной цели его проезда через Крым. «Прощай, свободная стихия…» – это конечно.

Жаров хотел бы все это сформулировать и возразить, но спохватился, вспомнив, что не стоит спорить с женщиной, если она не твой начальник. Кивать, развесив уши, ему также не хотелось, а продолжать разговор, казалось, было совершенно не о чем. Ситуацию разрешила сама Лебедева.

– А вот и Вышинская! – воскликнула она.

Жаров посмотрел по направлению ее взгляда и увидел ту самую женщину с шарообразной прической, которая говорила о странностях гробницы.

– Кто такая Вышинская? – спросил он.

– Специалист из Москвы, – ответила Лебедева. – Она приехала, чтобы освидетельствовать раскопки и дать квалифицированное заключение.

Тем временем Вышинская заметила, что они оба на нее смотрят и направилась к ним через зал.

– Я давно жду вас! – воскликнула Лебедева.

Вышинская взяла ее под локоть и решительно повела в сторону.

– Мне тоже надо с вами поговорить. И очень серьезно… – услышал Жаров ее удаляющийся голос.

Лебедева обернулась и красноречиво посмотрела на Жарова: дескать, я не прочь продолжить, но сам понимаешь, меня увели… Ладно, подумал он. Неплохое было начало. Хоть и не клеилось что-то сперва. Интересно: что такое в его поведении заставило женщину сменить гнев на милость? Жаров вспомнил по кадрам весь их разговор, но так и не понял, в чем был его переломный момент.

Обвел глазами зал, по которому рассеянно бродили посетители, разглядывая витрины и отражаясь в стекле. Все, с кем он говорил сегодня, прошли перед ним кинематографической панорамой. Вот сторож хватает за руку подростка, который взял глиняный сосуд и сделал вид, что пьет из него. Художник в задумчивости стоит у траурного портрета профессора Коровина и, теребя бородку, смотрит в сторону, где, в уголке, сидит лаборантка Ольга. Она плачет. Далее, на фоне окна, Вышинская и Лебедева о чем-то горячо спорят, размахивая руками. Мимо проходит Рудольф, явно пытаясь прислушаться к их разговору. В контровом свете окна видно, что его рыжая шевелюра точно такая же, как лиловый «одуванчик» Вышинской…

Странно, – подумал Жаров. – Будь это кино, то эта похожесть была бы придумана неспроста. Как-нибудь бы сыграли эти два силуэта.

Наутро, едва войдя в редакцию и разогрев компьютер, Жаров принялся набрасывать передовицу для очередного номера, но дальше заголовка дело не двинулось.

Он и не заметил, как раскрылась дверь, и в помещение вошел следователь Пилипенко. До управления было рукой подать, и старый друг имел привычку прогуляться и попить кофейку в уютном офисе, который Жаров снимал в стенах старинного особняка в Народном переулке.

– Стучаться надо, дружище! – сказал Жаров.

– Потому и не стучусь, что дружище, – парировал Пилипенко. – А тебе бы я посоветовал все же запирать дверь. Тогда все бы и стучались, даже я.

Проходя мимо стола, он заглянул в монитор и усмехнулся. Жаров зацепил его за рукав.

– Там на самом деле происходит что-то странное! – воскликнул он. – Все эти люди что-то скрывают, они явно не доверяют друг другу.

– В чем это выражается? – спросил следователь.

– Ну, они постоянно шепчутся, чего-то недоговаривают.

– И что же это за люди?

– Пьяный сторож… – начал было Жаров, но осекся под насмешливым взглядом друга. – Дело не в личности, а в том, что он говорил. У него создалось впечатление, что смерть профессора Коровина не случайна. Он видел кого-то или что-то, бродящее вокруг могилы…

– Что особенно умиляет у вас, писателей, – заметил Пилипенко, – так это сочетание слов «кого-то или что-то». Подразумеваются некие потусторонние силы, конечно.

– Он прямо говорил о призраке!

– Призраком может быть только переодетый человек. И это, смею тебя заверить, гораздо интереснее. Мне уже хочется ввязаться в эту историю. Кто там еще был подозрительный?

– Подозрительны все! – воскликнул Жаров – Например, лаборантка Оля. Она почему-то плакала, о чем-то спорила с художником экспедиции… Невзрачная такая, серенькая, словно мышка.

– Но ты, конечно, в нее немедленно влюбился, – с какой-то мрачностью заметил Пилипенко.

– Нет, что ты! Мне понравилась другая…

– Попробую угадать. Руководитель экспедиции Лебедева.

Жаров махнул рукой, но тут же смутился и покраснел.

– Да брось ты об этом! Сдается мне, что сторож недаром упоминал Тутанхамона. Есть версия, что все, побывавшие в том египетском подземелье, отравились неизвестным грибком, после чего сошли с ума, и с ними стали происходить всякие загадочные психические явления.

– С этим Тутанхамоном была действительно весьма странная история, – задумчиво проговорил Пилипенко. – И если мы с тобой оказались в развитие чего-то подобного, то действовать надо немедленно.

– Что? Матерый материалист наконец-то стал неофитом моей религии! Не поверю.

– А ты и не верь.

– Происшествия могут быть и случайными. Но все же! Два несчастных случая подряд. Профессор Коровин сорвался с обрыва, а руководителя экспедиции Лебедеву чуть было не задавило плитой.

– Точно, – сказал Пилипенко. – Все в этом мире взаимосвязано и никаких случайностей нет. Знаешь что… Давай-ка проедемся до этих раскопок, просто как двое любопытных, и посмотрим, что это там была за плита-убийца. У меня почему-то побаливает печень. А это значит – что?

– Интуиция!

– Так точно. Моя знаменитая солдатская смекалка.

Через полчаса быстрой езды на полицейском «Жигуленке» друзья поднимались по узкой лестнице, вырубленной в скале.

– Наверное, профессор Коровин пролетел как раз здесь, – заметил Жаров.

Пилипенко угрюмо глянул на него:

– Угу. Поднимемся – уточним.

Наверху, на ровной площадке, был разбит лагерь археологической экспедиции – несколько временных построек и павильон, закрывающий раскопки, размером и формой не более летнего пивного заведения. Из павильона вышли парень и девушка, тут же откинули носилки с землей на металлическую сетку, ветер понес клубы пыли в сторону… Поставив пустые носилки на землю, рабочие принялись разгребать грунт по сетке. Жаров понял, что этот нехитрый прием позволяет собрать при раскопках каждую мелочь.

Девушка взяла что-то с сетки, рассмотрела, показала парню, тот покачал головой, и девушка выбросила в кучу земляного отвала, похоже, ненужный предмет.

Какой-то человек с большой папкой в руке не спеша проходил мимо, держась поодаль от кромки обрыва, вдруг оглянулся и помахал Жарову. Тот узнал художника Боревича, с которым беседовал на выставке.

– Здравствуйте, господин журналист, – поприветствовал он Жарова и посмотрел на следователя, ожидая, что тот представится, но Пилипенко молчал.

– Вот о чем я говорил вчера, – сказал Боревич, раскрывая папку. – Это и есть моя работа: все тщательно зарисовывать.

Пилипенко глянул через его плечо на чертежи и рисунки.

– Не эта ли плита? – деловито спросил он.

– Какая плита? – удивился художник.

– Которая вдруг, ни с того ни с сего рухнула?

– Точно – она. Только здесь она изображена в своем прежнем положении. Вы, я вижу, всё знаете. Тоже журналист? Коллега?

– Нет. Я друг этого молодого человека. Старый друг, – уточнил Пилипенко тоном, которым говорят «Бонд – Джеймс Бонд». – И я – следователь. Покажите-ка мне, любезнейший, то место, откуда случайно сорвался профессор Коровин.

Говоря, Пилипенко небрежно махнул перед лицом Боревича своим удостоверением. Тот пожал плечами:

– Точного места не знаю. Где-то здесь.

Жаров отметил, что на слове «случайно» Пилипенко не сделал смыслового ударения, как это подразумевалось по ходу действия.

Следователь подошел к краю обрыва. Его полицейские ботинки чуть выступали над обрезом скалы. Далеко внизу меж камней плескались пенные волны.

– Проводите нас в раскоп, ладно? – сказал он Боревичу. – Я хочу посмотреть эту плиту живьем.

Через минуту Пилипенко уже сидел на корточках, осматривая плиту.

Поверх раскопа был сооружен павильон – пластиковая палатка на металлических столбах. Внутри было сумрачно, слепили светильники, солнечный свет пробивался сквозь дверной проем, оставляя за собой туманные лучи, когда парень и девушка с носилками проходили туда и обратно. В углу возился землекоп, молодой крымский татарин. Он копал, наполнял носилки. Сделав порцию работы, опирался на лопату и замирал, глядя перед собой. Когда ребята возвращались, они ставили перед ним пустые носилки и забирали полные. Землекоп снова брался за лопату. Весь этот цикл Жаров наблюдал на заднем плане.

Боревич защелкнул свою папку, шутливо козырнул:

– Позвольте откланяться. У меня работа в камералке.

– В камералке? – переспросил Пилипенко.

Но художник уже не слышал его, он шел по павильону. Столкнувшись на входе с носильщиками, поклонился им и вышел.

– Камералкой они называют помещение для камеральных работ, – уточнил Жаров.

– От слова «камера»? – мрачно пошутил Пилипенко.

– Ага. Некая камера – КПЗ, куда для предварительного заключения поступают артефакты, вынутые из земли. Там они и хранятся. Там их измеряют, рисуют, переписывают и так далее. Начальница Лебедева, наверное, сейчас тоже в камералке.

Пилипенко погладил рукой плиту.

– Ладно. И с терминологией разберемся по ходу дела.

Он встал, обошел плиту, заглянул под нее, достал какую-то деревянную палку.

– Это очень интересно, – сказал он. – Очень…

– Нашел что-то? – спросил Жаров.

– Возможно. Эта плита на самом деле могла кого-то раздавить.

– Что я говорил! Проклятие древней гробницы существует!

Пилипенко держал в руках палку, постукивая ею о свою ногу.

– У тебя фотоаппарат с собой?

– Всегда.

Он достал из пенала, что висел у него на поясе, портативную камеру, махнул ею.

– Куда?

Пилипенко указал пальцем. Жаров снял, сам не понимая, что и для чего. Просто каменистую стену ямы, фрагменты плиты.

– Дойдешь до редакции, сразу пришли фото, – распорядился Пилипенко.

– Сам не знаешь или говорить не хочешь? – язвительно спросил Жаров.

– Пока одни только догадки.

Жаров пожал плечами. В этот момент всколыхнулись солнечные лучи от дверного проема, и на землю легла длинная изящная тень. В павильон вошла Лебедева.

– Художник сказал, что у нас гости… – проговорила она с порога, затем добавила, как это делают в кино, напоминая рассеянному зрителю, кто на самом деле находится в кадре: – Журналист и следователь.

– Это мой друг, – сказал Жаров, – Друг мой сыщик, – как бы в тон ей уточняя название фильма. – Он просто очень любопытный человек.

Следователь поднялся с корточек, сделал несколько решительных шагов, подошел к Лебедевой, коротко протянул ей руку, представился. Покончив с формальностями, сказал:

– Могу я увидеть вашу лаборантку? Как ее – Ольга?

– Да. Ольга Лукьяненко. Только у нее сегодня выходной.

– И где же она? – поинтересовался Пилипенко.

– С утра уехала в Симферополь.

– Не знаете ли случайно, зачем?

– И вправду, очень любопытный, – Лебедева улыбнулась Жарову, а на следователя глянула с тревогой, пожав обнаженными плечами, что получилось у нее довольно-таки красиво.

Жарову показалось, что она бросила на него кокетливый взгляд, вернее, взгляд, отпущенный ему, показался кокетливым… Вдруг женщина нахмурилась, подумав о чем-то тревожном.

Между прочим… – сказала она, – В тот день Ольга как раз не пускала меня в раскоп.

– Да? А почему? – удивился Пилипенко.

– Я не поняла. Она встала на моем пути и завела какой-то необязательный разговор. Я все порывалась пройти к своему рабочему месту, но она все время перебегала, вставала передо мной и опять начинала говорить о чем-то. Когда я, наконец, прорвалась и шагнула в свой угол, девушка вдруг закричала, скорчилась. Что-то вроде: «Ой, больно! Ой, помогите!» Я метнулась к ней. В этот момент и обрушилась плита. Я считаю это Божьим промыслом.

Пилипенко слушал ее рассказ с большим вниманием.

– Само собой, – заметил он на «Божий промысел», затем задал наводящий вопрос: – Это было именно ваше рабочее место?

– Здесь везде мое рабочее место, – ответила Лебедева. – Но тогда я расчищала как раз там, под плитой.

– Значит, в том случае, если бы девушка не упала, не позвала бы вас, то плита обрушилась прямо на вашу голову. Что ж, благодарите девушку: она спасла вам жизнь.

– Я уже принесла ей кучу благодарностей. Пусть это и произошло случайно…

Пилипенко и Жаров стояли над обрывом. Вдали был виден павильон раскопа, цикл носильщиков, пылевой смерч, когда они сбрасывали грунт.

Уезжать, распрощавшись с Лебедевой, Пилипенко не торопился, а предложил Жарову походить по окрестностям. Они постояли возле предполагаемого места, где закончил свой жизненный путь профессор Коровин, у обрыва, с которого хорошо были видны восточные склоны Ялты, Аю-Даг вдали и Ласточкино гнездо на переднем плане. Прошлись по некруто вздымающейся площадке вверх-вниз и снова оказались на той точке. Пилипенко сказал:

– Один несчастный случай произошел здесь. Другой – чуть было не произошел там.

Он махнул рукой в сторону раскопа.

– А может быть, это и вправду, того… – нерешительно начал Жаров. – Некие интуитивные события?

– Промысел самого Господа Бога? Которого нет, между прочим, – ласково заметил Пилипенко.

– Ну, на эту тему можно и поспорить… – уныло начал Жаров, но друг перебил его:

– Знаю. Но это надолго. Вот что. Никакого официального дела. Пока еще. И мне не с руки проводить опросы населения. Не смог бы ты завтра пораньше встретиться с этой девушкой?

– Да я с радостью. Я журналист, мне все можно.

– Вот-вот. Надо бы узнать, что она сегодня делает в Симфере.

С утра пораньше Жаров так и сделал: взял такси и приехал в расположение экспедиции. Разумеется, разыскал сразу Лебедеву. Она, похоже, была рада его визиту. Чтобы поддержать легенду, Жаров принялся расспрашивать обо всех членах экспедиции, хотя главным его объектом была Ольга.

– Художник? – переспросила Лебедева. – Сегодня его не видела. На работу не явился, а нам срочно надо горизонт раскопа отрисовать.

Как ни странно, Жаров не придал этой информации никакого значения…

– А вы позвоните ему, – посоветовал он.

– Уже звонила. Но там, – ее голос стал манерно-дразнящим, – «Абонент временно недоступен!»

Говоря, они вошли в помещение камералки. Ольга сидела за столом и измеряла циркулем фрагмент керамики. Что-то записывала, набирая на клавиатуре. Она выглядела подавленной, будто даже напуганной чем-то. Оторвалась от компьютера и оглянулась. Сказала:

– Если вы о Боревиче, то он собирался с утра за грибами.

– Так может быть, он до сих пор там? – Жаров махнул неопределенно вверх, в сторону леса, который, как известно, раскинулся в горах, но получилось, будто он указывает на небеса, и Лебедева непонимающе глянула на него.

– Если он идет, – сказала Ольга, – то на заре, возвращается к началу рабочего дня. Перебирает свои грибы, завтракает этими грибами, высыпается, и где-то к середине дня подтягивается на работу.

Жаров с удивлением глянул на девушку:

– Вы хорошо его знаете?

– А вам какое дело?

Лебедева хлопнула в ладоши:

– Что же вы мне раньше не сказали о его привычках, Оля? Все ясно. Сейчас он, значит, как раз высыпается, а мобильник выключил.

В этот миг у археологини заиграла мелодия телефонного звонка.

– Да, экспедиция… – отозвалась она. – Какая больница?.. Какая палата?

Жаров и Ольга прислушивались к журчанию женского голоса в трубке. Лебедева часто, нервно кивала. Закончив разговор, она бросила мобильник на грудь, где он у нее всегда болтался на шнурке, и подняла испуганные глаза:

– Он в Ливадийской больнице. Отравился грибами. Я, пожалуй, съезжу его навестить. Оля, ты со мной?

– Нет. У меня много работы. А ему сделают промывание и дело с концом.

– Всё ясно, – Лебедева укоризненно покачала головой. – Опять поссорились.

Ольга с неприязнью вскинула глаза на начальницу. Та пристально посмотрела на нее и вышла, похоже, обидевшись. Ольга повернулась к Жарову:

– Вам от меня чего-нибудь нужно?

– Я искал вас вчера, – сказал Жаров, не успев переварить увиденную сцену, за которой стояли некие давние, тяжелые отношения мало знакомых ему людей. Все же продолжал невозмутимо: – Но вы в Симферополь уехали. Зачем, интересно, если не секрет?

– Секрет, – буркнула Ольга.

Жаров пожал плечами, коротко поклонился и вышел.

Спускаясь по лестнице, вырубленной в скале, он говорил со своим другом, который с нетерпением ожидал его звонка.

– Отравился могильным грибком, как в гробнице Тутанхамона? – с ехидством спросил Пилипенко.

– Да нет. Просто грибами, – ответил Жаров. – Любит ходить в лес, собирать грибы…

– Да? Это очень странно, – сказал Пилипенко, помолчав.

– Да чего тут странного? Это ж не грибок из гробницы, а просто – грибы.

– Вот это как раз и странно. Где ж он взял грибы-то?

– В лесу, где ж еще? Ходил сегодня с утра. Позавтракал и…

– Этого не может быть, – сказал Пилипенко. – Минин охотился на днях всей семьей.

– И что?

– Да нет там сейчас никаких грибов. Вот что… В какой он больнице?

Жаров подождал друга на трасе. Тот вскоре подъехал в своем полицейском «Жигуленке». Еще через полчаса они уже шли по коридору Ливадийской больницы, куда далеко не в первый раз заносило их какое-нибудь расследование.

Мрачного вида врач преградил им дорогу:

– Куда это вы столь решительно, молодые люди?

– К вам поступил больной с грибным отравлением, – сказал Пилипенко. – Боревич, художник археологической экспедиции.

Свою реплику он, как обычно, подкрепил взмахом удостоверения личности. Врач однако на документ даже и не взглянул, а с тихой яростью произнес:

– Да знаю я тебя, Пилипенко. Ты в пятой школе учился. А вот тебя не помню, – он оглянулся на Жарова.

– Я главный редактор и владелец широко известной газеты «Крымский криминальный курьер», – выпалил Жаров.

– Не слышал о такой. Я вообще не читаю газет…

– Это мой друг, – тихо и убедительно сказал следователь. – Кстати, тоже в пятой школе учился, в одном классе со мной.

– …и телевизор не смотрю – закончил свою фразу врач. – Ладно, заходите оба, только недолго. И халаты надо надеть.

Пилипенко и Жаров вошли в палату. На кровати, весь опутанный трубками, лежал Боревич. Две капельницы были наполнены растворами разной прозрачности. Врач дал им пять минут и, к счастью, удалился.

В плохом романе следователь бы сказал больному: «Здравствуйте, как самочувствие?» В кино бы непременно представился, чтобы в очередной раз напомнить невнимательному зрителю, кто он такой. В реальности он просто спросил у жертвы:

– Что это были за грибы?

– Смерть… – прошептал художник.

– Какой марки грибы, я спрашиваю, – настаивал Пилипенко.

– Да не дави ты на него, – возмутился Жаров. – Человек и впрямь умирает.

Впрочем, цинизм журналиста часто входит в конфликт с человеческими чувствами. Он достал диктофон, нажал кнопку. Боревич проговорил едва слышно:

– Черный… Орф… Черный орахл…

– Что? – встрепенулся Жаров. – Оракул? Черный оракул?

– Р-р-р… Ру-у… Руль… – продолжал умирающий.

– Руль. Какой еще руль? – строго спросил Пилипенко.

– Ру-уф…

Сказав свое последнее слово он умер классически – откинув голову в сторону. Тут вошел врач. Посмотрел на художника, лежащего с открытыми глазами, на Жарова, который стоял над ним с диктофоном в руках. Сказал:

– Убивцы! Вон отсюда! Позор пятой школе.

Врач указал на дверь. Выходя, Жаров увидел, как он коротким привычным жестом закрыл умершему глаза.

– Я его вспомнил, – сказал Пилипенко, – когда они шли светлым больничным коридором, на ходу снимая халаты. – Он в школе комсоргом был.

Жаров бросил свой халат на топчан. Пилипенко чуть ли не на лету подхватил его и молча повесил оба халата на стоящий в углу кронштейн.

– Я записал последние слова покойного, – Жаров хлопнул себя по карману, где был диктофон. – Похоже, он сказал: «черный оракул». Это может значить что-то важное.

– Что ж, возможно, это имеет какой-то смысл. А может быть – и никакого.

Они вышли из больницы.

– Проклятие древней гробницы реально, – сказал Жаров.

– Вздор! Ты, как всегда, несешь свою мистическую чушь. Это просто убийства – только и всего.

– Какие убийства? Профессор свалился с обрыва, пьяный. Художник отравился грибами и умер.

– Да-да-да… – язвительно проговорил Пилипенко. – И грибов сейчас в лесу не густо. И эта плита в раскопе…

– А что плита?

– Помнишь, я взял с собой палку из гробницы?

– Проводили экспертизу, снимали отпечатки…

– Нет. Просто рассматривали. И твои фото – тоже.

Он достал бумажник, оттуда – несколько фотографий.

– Даже распечатали, – заметил Жаров.

– Ага. Посмотри внимательно на этот угол. Здесь явно был сделан подкоп. И сама истерзанная жердь… В целом, устройство напоминает мышеловку.

Пилипенко присел на корточки и принялся рисовать палочкой на земле, комментируя:

– Мышь забегает в мышеловку, задевает за проволочный столбик, который поддерживает дверцу. Дверца падает.

– Кто это мог сделать? – удивился Жаров. – Для этого надо, наверное, обладать некоторой физической силой.

– Не обязательно. Это могла бы сделать и хрупкая маленькая девушка, сама серенькая, словно мышь. Вот тебе и несчастный случай. С профессором и художником также произошли несчастные случаи. Следовательно…

– Два убийства и одна попытка убийства.

– Именно. И никаких проклятий древней гробницы.

– А в случае с Тутанхамоном? Скажешь, и там были убийства?

– А почему бы и нет? Кто-нибудь отрабатывал эту версию?

Жаров с изумлением уставился на своего друга. Вернувшись в редакцию, он углубился в изучение проблемы, быстро листая страницы интернета. Старые фотографии пирамид сменялись видами египетских раскопок, археологов… Все, причастные к раскопкам гробницы Тутанхамона, погибли или умерли. Но вовсе не от загадочного могильного грибка. По крайней мере, двое из них ни разу и близко не подходили к заколдованной гробнице. Одна милая девушка была секретаршей концессионера и оставалась в Лондоне. Погибла под кабриолетом. Другой, профессор, скоропостижно скончался от инфаркта у себя дома.

– Это интересно, – сказал Пилипенко, когда Жаров позвонил ему, изложив эти факты. – Я обязательно приму к сведению. Ты навел меня на одну любопытную мысль… Вопрос. Ты идешь на похороны?

– Не люблю подобные церемонии.

– Я знаю. Но все же придется.

Кладбище было пустынным, но в одном месте собралась небольшая толпа. Пилипенко и Жаров подошли к группе скорбящих и встали позади всех. Говорила Лебедева.

– Недавно мы простились с профессором Коровиным, который был выдающимся ученым и замечательным человеком. Сегодня же мы опять прощаемся с нашим коллегой, работавшим в экспедиции на должности лаборанта, но замечательным художником по призванию…

Жаров поймал взгляд Лебедевой, явный «перегляд» и почувствовал себя бодрее посреди всеобщего уныния. Часть собравшихся он узнал: рядом с Лебедевой стояла Вышинская, историк из Москвы. В толпе, среди незнакомых людей, Жаров увидел землекопов экспедиции – парня и девушку, которые волокли носилки, крымского татарина и сторожа, который был уже изрядно красномордым и красноречиво блестел глазами.

У пирамиды из венков стояли женщины в темных платках или вуалях, двое длинноволосых бородатых мужчин богемного вида, девушки, также по виду принадлежащие к арт-среде. Кого-то не хватало в этой композиции… Пилипенко также это понял и тихо проговорил:

– Мне кажется, что я увижу здесь нечто важное. Но главное оказалось не в том, что я вижу, а в том, чего не вижу. Вернее, кого…

Миловидная пожилая женщина в черной вуали гневно оглянулась на него, укоряя, как ей показалось, в постороннем разговоре. Посмотрела она и на Жарова: в этом взгляде мелькнуло кокетство, за что ее можно было укорить взаимно. Жаров ответил другу:

– Среди его коллег нет Ольги, лаборантки.

– И этот факт, несомненно, что-то означает, – сказал Пилипенко.

Лебедева меж тем закончила свою печальную речь:

– Он обладал истинным талантом и такой щедростью, что отдал свои творческие силы простой будничной работе… Прощай, наш друг и коллега! Пусть будет спокойным твой вечный сон.

Двое могильщиков закопали яму, быстро орудуя лопатами, соорудили, прихлопывая, холмик, затем устроили над могилой шатер из венков. Мелькали надписи на лентах: «От коллег по работе», «От Союза художников». «От скорбящих…» «От…»

Женщина в вуали повернулась, чтобы уйти. Жаров проводил ее взглядом. Люди расходились, шли по аллее. Вышинская повернулась к Лебедевой. Они принялись о чем-то говорить, довольно-таки возбужденно. Пилипенко также это заметил и с любопытством посмотрел в их сторону.

Друзья шли сначала вместе со всеми, замыкая шествие, но следователь вдруг круто повернулся и возвратился к могиле. Жаров подошел к нему.

Пилипенко расправил одну из лент. На ней было написано: «От старого друга».

– Этот от археологов, – задумчиво проговорил следователь, – этот от художников, этот от семьи. Дежурные, безымянные: «Помним, скорбим». Но кто из присутствующих мог быть старым другом?

Оба посмотрели на людей, уходящих по аллее.

– Какие-то пожилые женщины, – комментировал Пилипенко, – явные родственники, плюс явные художники. Девушки богемные, музы всякие.

– Друг может быть и женщиной… – вставил Жаров.

– Знаешь, что… – сказал Пилипенко. – Я выясню, где он жил, а ты, пожалуй, посети этот дом. Поговори с соседями. Если надо, покажешь свое липовое удостоверение.

Позже Жаров поймал себя на том, что думал о той миловидной пожилой женщине в черной вуали неспроста: интуиция, предчувствие… Впрочем, вздор: просто-напросто он часто думал о всяких женщинах, которых встречал. Так или иначе, но именно она, теперь, разумеется, без вуали, открыла ему дверь, когда он позвонил в квартиру покойного художника.

– Если вы к Боревичу, то он умер, – сказала она на пороге и, разглядев в потемках прихожей Жарова, добавила: – Да я же вас видела на похоронах!

– Я присутствовал там как официальное лицо, – сурово сказал Жаров. – Я из полиции.

Соседка недоверчиво посмотрела на Жарова, тот показал ей красную книжечку.

– Настоящее? – спросила женщина.

– Имитация, хоть и довольно искусная, – честно признался Жаров, но эти слова были восприняты как шутка с серьезным лицом.

Она пригласила его на кухню, поставила чайник. Жаров принялся осторожно расспрашивать ее о соседе по коммуналке.

– Да, он был очень страстным… – женщина запнулась, опустила и вскинула глаза, будто подбирая слово или намеренно режиссируя реплику.

Жаров успел перебрать несколько существительных, но так и не угадал нужное.

– Грибником, – закончила соседка. – Всегда приносил полные корзины.

У нее была странная привычка изображать руками слова. Например, на слове «полные» она округлила пространство перед своим животом. Жаров усомнился:

– Как он мог найти сейчас в лесу грибы? Говорят, их там вообще нет.

– Для кого нет, а для кого и есть! – возразила соседка. – Он был очень опытным грибником. Таким, что и из-под земли грибы достанет. Как свинья. Вот его картина, – она выбросила указующую ладонь. – Так он всегда и разбирал грибы.

Жаров посмотрел на картину в простой деревянной рамке, висящую на стене. Это был натюрморт, как и положено в кухне-столовой. На холсте красовалось лукошко, полное грибов, выписанных с фотографической тщательностью. Несколько грибов лежали на столе. Тут же присутствовали ножик и миска: все готово для разбора только что принесенных из лесу грибов. Между прочим, на столе возвышалась и маслянисто поблескивала початая бутылка водки и стакан, наполовину полный влагой с кристаллом солнца внутри. Грибы были написаны со знанием дела, чувствовалась рука не только мастера-живописца, но хорошего знатока ботаники.

– Как же он тогда не заметил ядовитый гриб? – спросил Жаров, скорее не соседку, а самого себя.

– Грибы, сами понимаете, нынче не те пошли, – сказала она. – Иные притворяются съедобными, а на самом деле – ядовитые. Вот я в газете на днях читала. Знаете такую газету «Крымский курьер»? Там все о загадочном и непознанном.

Говоря «съедобные» она махнула рукой перед ртом, словно ложкой, а на слове «ядовитые» сложила ладони у щеки и зажмурила глаза, изображая труп. Жаров посмотрел на нее с любопытством: встреча с читателем всегда была событием для него.

– Интересная статья? – небрежным тоном спросил журналист.

– Очень! – воскликнула соседка. – Там говорится, что грибницы все соединены под землей, и могут образовывать гигантские разумные мозги. Думаю, это написал мыслящий мужчина.

Она шлепнула себя ладонью по лбу. Жаров опустил глаза. Получить комплимент от миловидной женщины, пусть даже под чужим обликом и по фальшивому документу, казалось ему досадным недоразумением. Вот бы сейчас снять маску, закричать, словно Ассоль, которая энергично шлепала ладонями по воде, когда приближалось к ней судно мечты: – Это я! Я!

– Мужчины обычно глупые, а вот с таким бы я запросто подружилась, – резюмировала соседка, полностью добивая Жарова.

Несмотря на общую миловидность, в ее облике были видны изъяны, например, неряшливость дырявого халата, волосы, давненько не тронутые расческой. Наличие этих досадных мелочей странным образом порадовало его.

– Нам, стражам правопорядка, не до газет порой, – с суровостью в голосе проговорил Жаров. – Служба наша и опасна, и трудна. Например… Ваш сосед не оставил завещания, и нам придется расследовать, кто должен стать владельцем картин художника, а также – кому передать краски и неиспользованные холсты. Был ли у него близкий друг?

– Да сколько угодно, – весело ответила соседка. – Порой наведет полный дом друзей, прятаться приходилось.

– А какой-нибудь один, самый близкий, самый старый?

– Ну уж нет! Все эти художники довольно молодые люди.

– А женщина?

– Одна? – деловито спросила соседка.

– А сколько? – удивился Жаров.

– Много! Женщин вообще у моего соседа было порядочно. Даже я иногда у него была, царство ему небесное.

Она кокетливо сверкнула глазами, затем глянула через потолок в небеса. Добавила, наконец, то, чего Жаров и рассчитывал здесь услышать:

– К примеру, и в тот день заходила какая-то.

– В день его смерти?

– Да. Он как раз чистил грибы на кухне, так все бросил и нож в грибы воткнул ради нее.

Она сделала движение рукой, показывая, как покойный воткнул нож.

– Кто-то из экспедиции? – спросил Жаров.

– Не знаю.

– Как она выглядела?

– Не знаю, – повторила соседка. – Я ее не видела. Только слышала.

Она приложила к уху ладонь рупором.

– О чем они говорили?

– А вот этого я не слышала. Только бубубу и ляляля. Помолчат и снова: бубубу, ляляля.

«Бубубу» она говорила низким голосом, опуская голову, бодаясь, имитируя сердитого мужчину, «ляляля» произносила женским злобным голосом, вскидывая голову, вертя ею, широко раскрывая рот.

– Так они ссорились?

– Это я и хотела сказать, – подтвердила соседка свою интермедию.

– И у вас нет никаких мыслей, кто это мог быть?

– Никаких. У женщин вообще не бывает мыслей.

Она закатила, часто моргая, глаза, изображая теоретическую пустоту женской головы.

Выйдя на улицу, Жаров немедленно позвонил следователю Пилипенко. Так и спускался по массандровской лестнице с телефонной трубкой, прижатой к уху. Выводов, вынесенных из этого визита, было два: первое – Боревич был опытным грибником и версия о том, что он своими руками добыл ядовитый гриб, сварил его и съел, казалась сомнительной, второе – личность женщины, посетившей этого человека в день его смерти.

– Из наших это могла быть либо Ольга, лаборантка, либо Лебедева, начальница, либо специалист из Москвы Вышинская, – предположил Жаров.

– А из не наших? – спросил Пилипенко.

– Давай оставаться в рамках теории, – сказал Жаров. – В детективах не может появляться каких-то посторонних людей. Убийца уже введен в действие, с самых первых страниц. Он где-то здесь…

Говоря, Жаров непроизвольно оглянулся по сторонам, будто и впрямь высматривал убийцу.

– Я все никак не пойму, – спросил Пилипенко. – Ты это серьезно говоришь или, по моему примеру, шутишь с угрюмым лицом?

– И то и другое. Моя теория в том, что не литература происходит от жизни, а как раз наоборот. Все люди читают… Ну, почти все. Они бессознательно копируют книжные стереотипы. Сами того не понимая, разыгрывают какие-то пьесы. Поняв замысел автора, мы поймаем преступника.

– Да-да. Помнится, кто-то сказал, что жизнь – это театр, и все в ней – актеры. Не Овидий ли?

– Шекспир. Меня всегда мучило, куда деваются актеры, когда они уходят из нашего жизненного кадра. Ты сейчас существуешь где – не только лишь в этой трубке?

Жаров на секунду отнял телефон от уха и посмотрел на него.

– Знаешь, кто или что по тебе плачет?

– Знаю. Кстати, соседка покойного похвалила мою статью о таинственных древних грибах, которые живут своей жизнью и могут…

– Хватит! – оборвал Пилипенко.

– Как бы там ни рыдала по мне симферопольская психушка, я знаю одно. Черный оракул! Вот тайна, которая не дает мне покоя…

– Так и разбирайся с этим. Наверное, пригодится для твоего боевого листка.

Да, пригодится, – подумал Жаров, закончив разговор. Ответ на этот вопрос мог быть только в расположении экспедиции. Да и с девушкой поговорить не мешало.

Чей голос слышала соседка в день, когда был отравлен художник? Или же вправду: его теория о взаимопроникновении жанра и жизни смехотворна, и к Боревичу зашла одна из тех безликих богемных муз, что скорбели на кладбище?

Представление о будущем было, как всегда ложным. Разыскав Ольгу в камералке, Жаров пытался подвести ее к разговору о художнике, о последнем дне его жизни. Девушка невозмутимо работала с чертежами и находками, на журналиста даже не смотрела.

– Ну, хорошо, – вздохнул Жаров, уже измученный. – О себе вы ничего не хотите рассказать. А вот просто теоретический вопрос. Что могут означать слова «черный оракул»?

Ольга пожала плечами, ответила, поворачивая перед глазами керамическую тарелку:

– Понятия не имею. Где вы слышали эти слова?

– Пусть на сей раз это будет мой секрет, – с раздражением ответил Жаров.

Осматривая помещение, он увидел под потолком металлическую трубу, на ней был закреплен крючок.

– А для чего здесь эта перекладина, этот крючок? Будто туши животных вешать.

– Через нее перекидывается веревка, лебедка. Чтобы поднимать тяжелые сосуды, если таковые найдутся, конечно, – разъяснила Ольга.

– Как я вижу, у вас пока только легкие, маленькие сосуды, – сказал Жаров.

Ольга промолчала, показывая, что не желает продолжать беседу. Она посмотрела на этот крючок и отвернулась. Несколько позже Жарову казалось, что в тот миг он почуял что-то недоброе, страшное, что должно произойти в этой комнате…

Жаров рассеянно перекладывал вещи на полке. Среди прочих заметил примечательный кувшинчик с отбитым краешком. Его изображение было на афише, да сам кувшинчик он видел в витрине выставки. Здесь, в камералке, предмет выглядел как-то по-домашнему, по-свойски. Трудно было представить, что ему две тысячи лет.

Разговор был исчерпан, Жаров так ничего и не добился. Он уже хотел направиться на поиски Лебедевой, но та вдруг сама появилась на пороге бытовки.

Ольга вдруг вскочила и ринулась к двери.

– Ты куда собралась? – спросила Лебедева, явно понимая, что девушка уходит, потому что вошла она.

Ольга оглянулась:

– В туалет.

Дверь закрылась, удалив с пола помещения солнечный прямоугольник. Лебедева пожала плечами, Жаров заметил, как мелькнула и скрылась за краем блузки лямка ее лифчика.

– Обиделась, – сказала Лебедева. – Только вот я не понимаю, на что.

– Не хочу вникать в ваши отношения, – равнодушно произнес Жаров, хотя, конечно, именно это и было ему нужно.

– И правда, – Лебедева вздохнула. – У нас с вами ведь есть много интересного, о чем поговорить.

Жаров смотрел на женщину. Она, как всегда, была одета очень легко. На шее у нее висел крупный кулон. Жаров осторожно взял его в руки и принялся рассматривать. Типичный жест донжуана. Лебедева придвинулась к нему ближе, изогнувшись, словно волна. Также типичный жест.

– Это подарок моей бабушки, – сказала она. – Антиквариат.

Жаров однако не просто так пригляделся к этой вещице: она о чем-то напомнила ему. Какая-то мысль, связанная с подобным украшением, барахталась в его голове – не именно с этим бабушкиным кулоном, но с чем-то очень похожим, с чем-то, что он видел, и почему-то оно беспокоило его.

Нет, не выплыла на берег эта мысль. Жаров отпустил кулон и тот беззвучно провалился обратно в сумеречную ложбинку.

– А вы случайно не знаете, что может означать «черный оракул»? – спросил он.

Лебедева рассмеялась:

– Черными в нашем деле могут быть только археологи.

Вернувшись в редакцию, Жаров в который раз набрал в поисковике эти загадочные слова, но большинство ссылок вело на мультипликационный Канадский сериал 2004 года. Смотреть этот сериал Жарову очень не хотелось, хотя фантастическая возможность того, что где-то в надцатой серии энного сезона спрятан ключ к тайне, все же маячила на горизонте.

Помогла, как ни странно, его легкая влюбленность, вернее, мысль о женщине, с которой он беседовал сегодня, якобы по делу, почти целый час. Он запускал хитрые приманки, манил и подсекал – тщетно. Лебедева ни намека не проронила насчет того, что тем злосчастным утром посещала покойного художника на его квартире.

Думая о ней, он вспомнил, ее слова о черных археологах. Смутная догадка посетила его. Жаров в который раз прослушал больничную запись, последние слова умирающего Художника: Черный… Орф… Черный Орахл… Р-р-р… Ру-у… Руль… Ру-уф…

Вне всякого сомнения, «черный оракул» просто почудился в этом невнятном бормотании. Боревич хотел сказать: «черный археолог». Единственным таким археологом, которого Жаров знал, был Рудольф.

Он позвонил Пилипенке и изложил свои соображения. Тот удивился:

– Да? А есть такой?

– Есть! – ответил Жаров. – Один из моих подписчиков. Как-то даже прислал статейку. И на выставке он крутился… Странно, что ты его не знаешь.

– Не попадался. Это ж не моя специальность.

– Но на выставке они не общались, я точно помню. Что если они знакомы, но по каким-то причинам скрывали это?

– Знаешь, я ценю твои детективные способности. Ты, пожалуй, встреться с ним и поговори как журналист. Вдруг, он и вправду в этом замешен?

Пилипенко похвалил его с обычной иронией. Это и понятно: кто у нас великий Холмс, а кто – недоумок Ватсон? Так себе писатель какой-то…

Жаров полистал свои адресные записи и набрал номер. Уже через час Жаров и Рудольф сидели в открытом кафе на Набережной, перед ними возвышался небольшой приветливый городок: высокий кувшин, две кружки с пивом, две плошки с сушеными кальмарами. Рудольф выступил с короткой предварительной речью:

– Признаться, меня удивляет внимание прессы к моей скромной персоне. Я ведь не профессионал, а так, археолог-любитель.

Жаров соврал ответно:

– Я работаю над большей обзорной статьей о раскопках, и мне надо знать мнения разных людей.

– Весьма польщен, конечно, но право не знаю, как смогу вам помочь. За пиво, однако, спасибо.

Рудольф прихлебнул из своей кружки, жестом подтверждая благодарность.

– Мы можем и повторить, – сказал Жаров, также сделав большой глоток и критически осмотрев свою кружку, в которой осталось совсем немного.

Рудольф пожал плечами. Жаров продолжал:

– Меня, как владельца особой газеты, которая целиком посвящена различным непознанным, неформальным темам, очень интересует то, что происходит на этих раскопках. Вы, конечно, знаете легенду о гробнице Тутанхамона…

Рудольф неопределенно махнул рукой. Жаров, как ему показалось, правильно истолковал его жест и немедленно наполнил из кувшина кружку Рудольфа, затем – свою.

– То-то и оно, что легенду, – пригубив, прокомментировал опрашиваемый. – Вы уж поверьте опытному непрофессионалу. Я на своем веку множество скелетов повидал. Ничего такого страшного не происходило в этих заколдованных могильниках. Да и с самими черными… То есть, археологами-любителями – тоже.

– Никаких таинственных явлений? – поговорил Жаров, чувствуя, что его голос звучит разочарованно.

– Были, но только одного, весьма специфического порядка.

Он наклонился к Жарову через стол и добавил, понизив голос.

– Сомневаюсь я, что это на самом деле могила Овидия. Они могли ошибиться. А могли просто подделать артефакты.

– Разве так бывает?

– Еще как бывает. Это и есть специфические явления. Вот, например, гробница Тутанхамона, которую вы вспомнили… Есть версия, что это – одна из крупнейших фальсификаций двадцатого века. Ее масштабы были столь огромны, так велика значимость находок, а главное – их стоимость, что те, кто сотворил фальсификацию, не остановились перед целой серией убийств. Отсюда и возникла теория «проклятия древней гробницы».

Говоря, Рудольф постоянно прикладывался к кружке. Закончив свою речь, он поставил кружку на стол, будто подтверждая свои слова звучным стуком. Жаров воскликнул:

– В таком случае, это не были несчастные случаи! Простите за каламбур. Между прочим, художник перед смертью произнес ваше имя.

Рудольф насмешливо посмотрел Жарову в глаза.

– Вы журналист или следователь?

– Я журналист и старый друг следователя. Еще пивка?

Он протянул кувшин, наклонил над кружкой Рудольфа, тот быстро закрыл ее ладонью. Жаров ткнулся кувшином в руку собутыльника, кружка Рудольфа повалилась набок и пиво выплеснулось ему на колени.

– Упс! – как бы извинился Жаров. – Прошу прощения.

Он и вправду сделал это не нарочно, но позже ему казалось, что как раз такого казуса и ожидала вся эта леденящая душу история, будто бы в каком-то жутком образе стоящая за портьерой.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал Рудольф. – Сожалею, что ничем не мог вам помочь.

Он встал и быстро ушел. Жаров пробурчал себе под нос, глядя вслед уходящему:

– Еще как помог…

Утром он ворвался в кабинет следователя. Увидев его на пороге, как сказали бы в старом добром романе, «с горящими глазами», Пилипенко спросил:

– Еще одна сенсация? Выкладывай.

– Еще одна? – с возмущением спросил Жаров.

– Ждем Минина с докладом. У него что-то очень важное.

Тут только Жаров заметил, что в кабинете присутствует еще и лейтенант Клюев, как всегда, в форме, именно этой формой и сливаясь с казенной мебелью. Жаров прошел через кабинет и устроился на подоконнике.

– У меня тоже сенсация. Сенсация века. Не менее значительная, чем открытие могилы Овидия.

– Что же может быть интереснее этого открытия?

– То, что никакого открытия не было.

– Как это?

– Я встретился с этим теневым… То есть – черным археологом. Но теневым – все же специалистом в этой области. Он предполагает, что это захоронение – фальшивка.

– Неужели? И кто же смастерил ее – наша красавица археологиня? Та самая девушка, на которой ты хочешь жениться?

– Вот еще! Я что же – говорил о женитьбе?

– Нет, но ты же вообще, теоретически озабочен этим вопросом.

– Отстань.

Пилипенко сделал преувеличенно изумленное лицо и развел руками. Сказал:

– Тогда получается, что все эти убийства совершила она.

– Да что ты говоришь!

– Просто делаю выводы из твоего сообщения. Руководительница экспедиции не могла подделать могилу в одиночку. У нее были сообщники. Возможно, как раз пожилой профессор и художник. Возможно, что она решила убрать их как посвященных в тайну… Впрочем, ерунда… Наконец-то! – он оглянулся на дверь, за которой были слышны всем хорошо знакомые шаркающие шаги.

Дверь открылась и вошел Минин.

– Итак? – кивнул ему Пилипенко.

– У меня достаточно мрачные данные касательно художника, – на ходу сказал эксперт.

Он протянул следователю свою бордовую бархатную папку.

– Он был отравлен? – спросил Пилипенко разворачивая папку. – И это не грибной яд?

– Грибной, – угрюмо буркнул Минин.

– Так в чем же мрак-то?

– Да ты почитай.

– Лучше скажи словами, – Пилипенко прихлопнул папку рукой. – Коротко. Всем ведь интересно, правда?

– Яд представляет собой смесь из трех разных смертельно ядовитых грибов, – сказал Минин. – Бледной поганки, мухомора вонючего и паутинника козлиного.

– Вонючего? Козлиного? – встрепенулся Клюев. – Ты смеешься, что ли?

– Увы. Это просто научное название грибов по известной классификации Фриса. Именно мухомор вонючий и паутинник козлиный. Есть еще паутинник Терпсихоры, паутинник Геркулесов и паутинник гусиный. А ядом паутинника элегантного, между прочим, как я читал намедни, был отравлен сам Владимир Ильич Ленин. От чего и умер.

– Вот Ленина нам еще только тут не хватало, – проворчал Пилипенко. – Тутанхамон уже есть… Ладненько. Значит, это все же убийство.

– Да что за решение? – подал голос Клюев. – Почему?

– Да пошевели мозгами!

Клюев поднял глаза:

– Действительно. Если парень пошел в лес и сорвал там по слабоумию ядовитый гриб – это понятно. Но если он нашел сразу и вонючий, и козлиный, и бледную к тому ж… Совершенно не верю.

– К тому же, как сказала его соседка, он был очень опытным грибником, – проговорил Жаров.

– Это яд, – сказал Минин. – Самодельный, кустарный, но кем-то специально примененный яд.

Несколько секунд все молча переваривали эту информацию. Пилипенко сказал:

– Некто действовал вполне обдуманно. Все знали, что художник любит ходить в лес с корзинкой.

– Значит, открываем дело? – спросил Клюев.

– Выходит, что так, – задумчиво проговорил следователь. – И это будет крайне интересное дело… Правда, пресса? – обратился он к Жарову.

Жаров пожал плечами.

– Между прочим, наш неутомимый писатель подозревает, что гробница Овидия – подделка, – сказал Пилипенко Минину.

– Это невозможно, – ответил тот. – Лебедева предоставила мне данные радиоуглеродного анализа. Могила датируется первым веком нашей эры.

В этот миг на столе следователя зазвонил внутренний телефон. Он взял трубку, послушал бульканье голоса на том конце провода. Ответил:

– Принято. Действую.

Он положил трубку и оглядел присутствующих. Проговорил мрачно:

– Чего-то в этом роде следовало ожидать. Лаборантка камеральных работ экспедиции Лукьяненко Ольга найдена мертвой.

Все обернулись к нему, и вышло нечто вроде немой сцены. Жаров привстал с подоконника. Клюев принялся с досадой отряхивать погон своего мундира. Минин запустил пальцы в бороду.

– Но как… – начал было вопрос Минин и замолчал, так как Пилипенко немедленно ответил:

– Ночью покончила с собой.

Через полчаса все, кто был в кабинете, вышли из машины в расположении археологической экспедиции. Еще одна машина привезла оперативников, подъехала также «труповозка».

Пилипенко начал с опроса Лебедевой.

– Я всегда прихожу на работу раньше других, – сказала руководительница экспедиции. – Сразу ее увидела.

– И что же вы сделали? – спросил Пилипенко.

– Вызвала «скорую». Думала, она еще жива.

– А полицию?

– Полицию вызвали врачи.

– Это неправильно, – назидательно заметил Пилипенко. – В следующий раз сразу вызывайте полицию.

– В следующий раз?! – возмутилась Лебедева.

– Таня, он шутит, – вставил Жаров, прекрасно понимая подоплеку этой мрачной шутки. – Мой друг всегда шутит с серьезным лицом.

– Я, видите ли, давно разучился улыбаться, – сказал Пилипенко. – А вообще – я чрезвычайно веселый человек… Что ж, давайте зайдем внутрь и посмотрим.

Войдя в помещение камералки, они сразу увидели девушку, висящую на перекладине для особо тяжелых археологических находок. Жаров вспомнил, как только еще вчера спрашивал Ольгу о назначении этой перекладины… Неужели она уже в тот момент думала о том, что собралась сделать?

Или нет, ничего она не думала и думать не могла! – понял вдруг Жаров, увидев лежавший на полу стул. Что-то в этом стуле было неправильным. Казалось, будто стул послужил для самоубийцы в качестве опоры: девушка взобралась на стул, просунула голову в петлю, затем сошла с его края. Ноги девушки и отшвырнули стул в сторону.

Жаров поднял стул и поставил его под повешенной. Пилипенко, поначалу было хотевший прикрикнуть на Жарова, чтобы не трогал тут вещдоки, так и замер с открытым ртом. Все также обернулись, глядя в одну точку.

– С детства у меня проблема, – виновато пояснил Жаров. – гипертрофированно развит глазомер.

Стул стоял слишком низко: ноги даже не касались сиденья.

– Может быть, она прыгнула со спинки? – неуверенно проговорил Клюев.

– Это вряд ли, – сказал следователь.

Он нажал ладонью на спинку стула. Стул перевернулся и упал.

Тело вынесли и погрузили в машину. Оперативники молча делали свою работу: осматривали комнату, заглядывали в углы. Часто вспыхивал блиц фотовспышки.

Минин подошел с следователю, протянул плоский предмет.

– Вот, нашел на столе. Это явно принадлежало девушке.

В его руках покачивалась записная книжка. Пилипенко взял ее, принялся рассматривать, вдруг одна из страничек выпала, он задумчиво вставил ее на место.

– Это может быть очень важно, – сказал следователь.

– Какие-то ее записи? – просил Жаров.

– Дело, возможно, и вовсе не в записях…

Пилипенко обернулся к оперативникам. Сказал:

– Ну что ж! Вы знаете, что делать. Надо тщательно все здесь обыскать. Любую подозрительную мелочь. Любую деталь, которая не вписывается в систему. В обстановку, в предметы экспедиции.

Лебедева вскинула голову:

– А вы уверены, что ваши сотрудники знают, что вписывается в систему, а что – нет?

– Вы совершенно правы, сударыня! Думаю, вы не откажетесь нам помочь?

Пилипенко рассматривал полки с керамикой – кувшинами и тарелочками. Лебедева комментировала стоя позади него:

– Это ритуальные предметы. Их использовали только при погребениях, для чего специально и изготовляли. Из этих тарелочек не ели, из этих сосудов не пили.

– Разве в кувшинах не ставили покойникам вино, а в горшках – пшеницу?

– Нет. Пищу оставляли в могилах более древние, примитивные народы. И не кувшины это, а амфоры, не горшки, а пифосы. В таких не зерно хранили, а пепел.

– Какой еще пепел?

– Прах погребенных. Древние, так же как и мы, иногда кремировали покойников.

– Не похоже это на следствие кремации.

– Что – не похоже?

– Этот пепел.

Пилипенко указал на полку. Жаров увидел на ней клочки сожженной бумаги.

– Что это может быть?

Лебедева подошла.

– Не знаю, – сказала она. – Но, конечно, не прах погребенных.

Пилипенко обернулся к Минину:

– Леня, разберись с этим. Только осторожно очень.

Минин достал из саквояжа пластиковый контейнер, пинцет и маленький совочек. Аккуратно уложил обуглившиеся остатки. Лебедева тем временем с явной тревогой рассматривала стеллажи.

– Что-то не так… – пробормотала она, трогая предметы кончиками пальцев.

Пилипенко и Жаров вопросительно воззрились на нее.

– В камералке украдено несколько находок… – заявила Лебедева и вдруг ее лицо исказил ужас: – Что? Неужели?

Она присела над одним из ящиков, стоявших на полу, засунула в него руку, шаря ладонью, словно не веря, что ящик пуст. Жаров смотрел на нее с сочувствием.

– Пропало что-то ценное, да? – спросил он.

– Самое главное, – сдавленным голосом проговорила Лебедева. – Стихи.

– Какие стихи? – небрежно спросил Минин.

– Табличка со стихами Овидия. Теперь никто не поверит, что мы действительно нашли его могилу. Впрочем, остались фотографии… И строки, незабываемые строки… – Лебедева прикрыла глаза ладонью и продекламировала: «Что тебе, резвый шалун, с могучим оружием делать…»

Когда она прекратила читать, все несколько секунд молчали. Лебедева заговорила первой:

– Странно. Грабитель похитил какие-то мелочи. Почему-то не взял вещи, имеющие явную ценность – серебро и золото, а просто всякие небольшие сосуды. Правда, драгметаллов тут совсем чуть-чуть…

– Есть ли у вас какие-нибудь соображения: почему? – спросил Пилипенко.

– Ни малейших. Ощущение, что действовал либо дилетант, либо…

Она вдруг замолчала, будто пораженная какой-то внезапной мыслью.

– Вы кого-то конкретно подозреваете? – насторожено спросил Пилипенко.

– Нет. Или да… Мне надо подумать, – Лебедева говорила очень неуверенно.

Тут послышались шаги, и в помещение вошли оперативники. Жаров всегда забывал их имена, но мысленно называл их Толстый и Тонкий, вспоминая сатирический рассказ знаменитого ялтинца.

– Мы нашли снаружи следы, – заявил Толстый.

– Не принадлежащие никому из членов экспедиции, – уточнил Тонкий.

Минин встрепенулся:

– Уже обмерили, сфотографировали, сделали слепки?

– Как раз и пришли за камерой и гипсом, – сказал Тонкий.

– Никуда они не денутся, – добавил Толстый.

Он и представить себе не мог, насколько был не прав. Как только Жаров и оперативники с контейнерами, пакетом в руках вышли из камералки, маленький песчаный смерч буквально слизал следы. Жаров однако успел их хорошо разглядеть. Его не отпускало чувство, что следы эти он уже где-то видел, причем, совсем недавно…

– Лучше тебе вспомнить, – сказал Пилипенко, когда Жаров сказал ему об этом.

Затем следователь предложил посетить жилище погибшей девушки. Лебедева открыла одну из дверей в коридоре блока для сотрудников. Пилипенко, Жаров и Минин вошли в помещение. Это была скромная комната Ольги с узкой кроватью, с маленьким столиком, на котором стояла ваза с увядшими цветами.

Пилипенко обратился к Лебедевой:

– Были ли у девушки какие-нибудь ценности?

– Мне об этом ничего не известно.

Жарову показалось, что в вещах не хватает чего-то очень важного – чего-то, что непременно должно быть здесь…

– Я очень удивилась, – говорила Лебедева, – когда не увидела ее на похоронах. Да, покойный преследовал ее, да, она не отвечала ему взаимностью. Но разве можно так злиться на уже метрового человека!

– Нельзя, – сказал Пилипенко. – Вот и вы – тоже не злитесь на мертвого.

– Это на кого же я злюсь?

– Да на Ольгу. За то, что она не пришла на похороны. Однако… Как все это могло произойти? Где ваш сторож?

– И правда – где?

Лебедева отвела всех в бытовку сторожа. Тот лежал наискось на деревянном топчане. Это был пляжный топчан, наверное, с пляжа и позаимствованный. Сон сторожа был тревожным, он дергался и корчил рожи. По его лицу ползала быстрая муха.

Лебедева растормошила спящего, тот проснулся, скорее даже от того, что антикварный кулон наклонившейся археологини ткнулся ему прямо в нос. Жаров опять подумал о кулоне, о том, что он упорно наводит его на какую-то существенную мысль…

– И давно вы тут спите? – строго спросила начальница.

– Я… Это страшное дело! Я ушел… – сторож бормотал что-то невразумительное, хотя за чередою слов угадывалось какое-то конкретное сообщение. В итоге он кое-как сформулировал свою мысль:

– Он был там!

– Кто? – деловито спросил Пилипенко.

– Призрак!

– Чей?

– Самого Овидия!

– Он был римлянином? – спросил Жаров.

– Так точно!

– Ты был военным? – спросил Пилипенко, разумея, вероятно стиль ответа.

– Нет. Я служил в милиции.

– Не помню тебя, – сказал Пилипенко.

– В Херсоне, – пояснил сторож. – Вышел в отставку, переехал в Ялту.

– Рановато вышел, – сказал Пилипенко. – Небось, выгнали за пьянку?

Сторож кивнул жалким лицом. Вдруг приосанился.

– Я между прочим, старший сержант. И почему это вы меня на ТЫ называете?

– А я всегда на ТЫ с убийцами, – будничным тоном сказал Пилипенко. – Мы с ними одно общее дело делаем, только с разных концов.

– Как одно и то же? – удивилась Лебедева. – Какое дело?

– Ловим убийцу.

– Я – убийца?! – вскричал сторож.

– Возможно.

– Кого же я убил?

Пилипенко кивнул Жарову:

– Даже и не помнит.

– Разве кто-то убит?

– Ну вот. Самое интересное – и проспал.

– Я не спал!

– А что же ты делал?

– Я был в обмороке, – серьезно сказал сторож. – Я точно видел призрака. Прибежал домой, спрятался. Но нервы-то не выдержали!

Все трое посмотрели на сторожа с удивлением и жалостью. На лице Лебедевой отразилось хмурое раздумье.

– Я знаю, кто все это сделал, – вдруг сказала она.

Пилипенко вопрошающе глянул на нее.

– Рудольф, черный археолог, – продолжала Лебедева. – Больше просто некому. Сегодня ночью мне не спалось, и я вышла прогуляться. Мне кажется, что я тоже видела кого-то…

Пилипенко вскинул на Лебедеву изумленные глаза. Жаров также с удивлением смотрел на нее. В словах свидетельницы ничего странного не было, но вот почему она спохватилась только сейчас?

– Кого же вы видели? – спросил Пилипенко.

– Может быть, именно Рудольфа.

– Вы не уверены?

– Эта была просто фигура. Я даже не могу сказать – мужчина это был или женщина. Но теперь я уверена, что это был Рудольф. Просто больше некому воровать артефакты. А призраком он стал по причине белой горячки.

– Как? – удивился сторож. – У него белая горячка?

– Не у него, а у вас, – сказала Лебедева, глядя на своего подчиненного с брезгливым отвращением.

– А кто убит-то? – спросил сторож, когда все уже выходили.

Жаров остановился в дверях и коротко объяснил ему.

Пилипенко рулил «Жигуленком», мчащимся по трассе. Жаров в задумчивости сидел рядом. Следователь сказал:

– Лебедева лжет.

– В чем конкретно? – спросил Жаров.

– Пока не знаю. Но ведь и ты изрядно удивился, когда она вдруг, совсем уж под занавес, рассказала, что видела человека, похожего на Рудольфа.

– Это безусловно как-то не так… В подобной ситуации она должна была вспомнить об этом раньше.

– Вот что на самом деле странно, – проговорил Пилипенко, будто размышляя вслух, – Лебедевой не спится, она выходит на прогулку среди ночи. Вдруг видит, что у раскопа тусуется какая-то смутная фигура. Она начальник экспедиции, ответственное лицо. Но ей вовсе не приходит в голову проверить, кто этот человек и не стащил ли он чего-нибудь.

– Точно! – воскликнул Жаров. – Ведь впервые она все это обнаружила утром, при нас.

– И мертвую девушку – также утром.

– Ты хочешь сказать, что…

– Сам посуди. Если бы Лебедева, увидев Рудольфа, пошла проверить раскоп и камералку, то она непременно обнаружила бы там труп. А что, если так оно и было? А не сама ли она сделала это?

Жаров насупился. Ему очень не хотелось, чтобы Лебедева была убийцей.

– Пока мы знаем лишь то, – резюмировал он, – что Лебедева могла найти тело раньше, чем сообщила нам. Самоубийство оказалось убийством и несчастный случай – грибное отравление – тоже. Плюс совершенно не ясно, что произошло с профессором Коровиным. Сам ли он упал с обрыва или ему, как говорится, «помогли».

– Думаю, что «помогли», – с суровыми нотками в голосе сказал Пилипенко. – Не может быть какой-то случайной смерти в том же месте и времени, где произошли два убийства. Это согласно и с твоей теорией: жизнь повторяет книги и кино.

Да, повторяет, это бесспорно, – подумал Жаров. Почти бесспорно… Мысль, высказанная им когда-то в шутку, с каждым новым случаем подтверждалась. Он сказал:

– По логике все три случая должны быть убийствами. Но это не отменяет возможности проклятия древней гробницы. Все смерти на Тутанхамоне тоже произошли по разным причинам.

Пилипенко ласково посмотрел на друга:

– Давай пока отложим Тутанхамона во временную корзину. Или в Каирский музей. Просто восстановим последовательность событий. Сначала профессор падает в море. Через несколько дней художник попадает в больницу с отравлением. Затем погибает лаборантка. Два факта остаются необъясненными, не вписывается ни в какую версию: листок из записной книжки девушки и пепел на полке среди горшков.

– И что пепел? – с удивлением спросил Жаров.

– Можно предположить, что пепел – это и есть листок. Если мы узнаем, что было на этом листке, то поймем, кто и зачем сжег его.

– А меня еще волнуют следы, которые сдул песчаный смерч, – сказал Жаров. – Я видел их какие-то мгновенья, но мне кажется, что их рисунок мне знаком… Но призраки не оставляют следов.

– Призраки? Это всего лишь лишний стакан, который опрокинул сторож.

Жаров вдруг вспомнил деталь, на которую прежде не обратил внимания.

– Опрокинул! Точно. Я вспомнил.

Вчера в кафе, когда черный Рудольф глаголил, как ему самому казалось, истину, Жаров нечаянно разлил пиво ему на колени. Когда тот уходил, Жаров смотрел ему вслед, пиво стекало с его мокрых штанин, на тротуарной плитке оставались отпечатки, так же быстро исчезающие, как возле раскопа, но не от ветра, а от солнечных лучей.

– Это был Рудольф, точно! – воскликнул Жаров. – Это его следы.

– Ты уверен?

– Да. Я запомнил такие же острые елочки.

– Это в корне меняет дело, – проговорил Пилипенко. – Взять его только на основании смутных предположений археологини мы бы не смогли. Что ж! Будем считать, что начальник экспедиции Лебедева прямо указала на него. А в случае расследования убийства такого основания достаточно.

– Тем более, этот «черный оракул»… Боревич понимал, что его отравили и подозревал в этом конкретного человека.

Рудольф, по всей вероятности, ничего страшного не ожидая, сидел дома, когда за его окном раздался скрип тормозов и хлопанье дверей. В квартире сразу стало людно: вошли Пилипенко, Жаров, Минин и оперативники. Пилипенко показал удостоверение и официально представил миссию:

– Следственный отдел города Ялты.

Рудольф оглядел Жарова и поинтересовался, скорчив недовольную гримасу:

– А пресса зачем?

– Это наш внештатный сотрудник, – невозмутимо солгал Пилипенко.

Рудольф широко улыбнулся:

– Подрабатывает, значит, по знакомству.

Пилипенко прошел в комнату. Сказал:

– Ряд свидетелей утверждает, что видели вас прошлой ночью на месте убийства…

– Убийства? Да я никогда в жизни…

– …связанного с кражей предметов из расположения археологической экспедиции.

Рудольф тяжело опустился на стул. Спросил:

– У вас есть ордер на обыск?

– Разумеется, – сказал Пилипенко.

Он извлек из бумажника документ и показал его Рудольфу. Тот тяжело вздохнул:

– Кажется я влетел основательно.

Когда рутинная работа была сделана и краденые артефакты расположились на столе, Пилипенко задумчиво проговорил:

– Чего-то тут явно не хватает.

Жаров оглядел «выставку». Пресловутый кувшинчик с отбитым краешком, с треугольным сколом на горлышке также был здесь. Рудольф уныло сидел на стуле. Пилипенко оценивающе рассматривал его.

– Табличка со стихами как сквозь землю… – заметил оперативник, но следователь не дал ему договорить.

– Нет тут никакой земли, – сказал он, затем повернулся к Рудольфу: – Ты не мог бы освободить этот стул?

Меньше, чем через минуту табличка была в руках Пилипенки, а Рудольф, еще более унылый, стоял напротив с сиденьем стула в руках.

– Будь ты умнее, – сказал следователь, – то вставал бы, прохаживался по своей берлоге. А то сел и сидит. Козе понятно, почему человек к стулу прирос.

– Мне тяжело будет это объяснить, – серьезно сказал Рудольф. – Да, я был ночью в экспедиции. Да, я взял эти вещи. Но я никого не убивал.

– Нехорошо переодеваться призраком, любезнейший! – сказал Пилипенко.

Рудольф посмотрел на него, как на идиота:

– Я? Переодевался?

– Может быть, призрак действительно был? – вставил Жаров.

Пилипенко посмотрел на журналиста, как на идиота. Этим обменом красноречивых взглядов и закончилась сцена обыска и ареста.

Жаров сидел в кабинете, разглядывая ящик с артефактами на столе. Следователю только что позвонила Лебедева, сообщив, что ее несчастного сторожа увезла «скорая помощь». Телефон стоял на громкой связи, Жаров отметил, что в голосе археологини звучит явное злорадство. Пилипенку эта новость огорчила.

– Спасибо, я знаю, что такое делириум. Горячий и совсем белый, – с грустью сказал он в трубку, затем, закончив разговор, обратился к Жарову:

– Нашим был парнем, служил, дежурил… Эх! Вылью я когда-нибудь твое представительское виски.

– Только попробуй.

– Да не попробую. Шутка. Однако, с призраком Овидия теперь все ясно.

Он посмотрел на ящичек. Сказал:

– Лебедева опознала эти предметы. Они на самом деле украдены из раскопа. Только вот неизвестно: настоящие они или поддельные. Если гробница – и в самом деле мистификация века, то археологине верить нельзя. Нужна консультация с независимыми специалистами.

– Я знаю одного специалиста из Москвы, – сказал Жаров.

– Уж не Вышинскую? Ну, покажи ей, например, этот кувшинчик. Вот. Даю без расписки.

Пилипенко взял кувшинчик с характерной трещиной, отделил его от остальных предметов и поставил на стол перед Жаровым.

Спустя полчаса этот кувшинчик уже вертела в руках пожилая женщина с пышной фиолетовой шевелюрой. Номер гостиницы, куда заявился Жаров, был недорогим, попросту убогим. Ни туалета, ни душа – лишь кран торчал в стене, под ним – раковина. Жаров и Вышинская сидели по обе стороны журнального столика.

– Откуда он? – спросила Вышинская.

– Нашли при обыске у одного черного копателя.

– Не повезло бедолаге.

– А что?

– Откопал где-то подделку.

Вышинская перемесилась к раковине и вымыла руки, сняла с крючка полотенце. Она стояла возле окна, Жаров видел ее силуэт в контражуре. Как и на выставке… Что-то было странное, загадочное в этом силуэте. Жаров подумал, что за ширмой реальности вот уже несколько дней стоит какой-то Сфинкс с разбитым лицом и кидает, кидает через эту ширму всё новые вопросы.

– Проклятая гостиница! – выругалась Вышинская, а по существу добавила: – Эта керамика может служить лишь сувениром для туристов. Сделана в наше время.

Жаров пулей влетел в кабинет следователя. Там уже сидел Минин с какими-то бумагами. Жаров, громко стукнув, поставил кувшинчик на стол.

– Осторожнее, разобьешь! – забеспокоился Минин.

– Не имеет значения, – сказал Жаров. – Это подделка. Вышинская определила кувшинчик как подделку. Похоже, что черные археологи не такие уж и квалифицированные.

– Не думаю, – проговорил Пилипенко, повертев в руках кувшинчик. – Этот Рудольф ведет свою игру. Вероятно, он хорошо знает ее правила. Кувшинчик, между прочим, точно взят из гробницы, и Лебедева определила его как подлинный.

– Что же происходит? – сказал Жаров.

– Возможно, не только Рудольф знает правила, но и Лебедева. Черт ногу сломит в этой античной яме. Не могут так грубо ошибаться сразу двое археологов – черный и белый.

– Откуда вообще взялись в гробнице подделки? – сказал Минин. – Кто и когда их сотворил?

Пилипенко задумчиво посмотрел в потолок. Сказал:

– Есть одно соображение. Допустим, некто имеет тайные коммерческие отношения с сотрудниками экспедиции, и часть предметов уже похищена, заменена подделками, а часть – настоящая.

– Тогда этот некто – вовсе не Рудольф, – сказал Жаров. – Он забрался в камералку, украл несколько предметов, иные из которых и оказалась этими подделками.

– Вот и мотив убийств вырисовывается… – сказал Пилипенко, затем снял трубку и приказал дежурному сержанту привести подследственного.

– Вот еще что, – сказал Жаров. – Я вспомнил, чего не хватало в вещах убитой девушки. Когда я видел ее на выставке, она носила ожерелье из черного жемчуга. Где оно?

Пилипенко молча кивнул и сделал пометку в своем блокноте. Значит, принял к сведению… Это и была та самая мысль, которая не давала Жарову покоя в те моменты, когда он видел кулон на шее у Лебедевой.

Вскоре привели Рудольфа. После первого же вопроса он возмутился, тукнул пальцем в кувшинчик, стоявший на столе.

– Это настоящий артефакт! Я купил его за… Не скажу сколько долларов!

– Разве ты не утащил его из гробницы? – спросил Пилипенко.

– Ну, утащил. Взял, то есть.

– Этот кувшинчик? Который, как ты только что сказал, сам купил на черном рынке за сколько-то там долларов?

Рудольф замялся. Проговорил фальшивым голосом:

– Наверное, это другой какой-то кувшинчик.

Минин спросил:

– А где жемчужное ожерелье девушки?

– Я археолог, а не вор! – возмутился Рудольф.

Пилипенко внимательно посмотрел на него. Затем нажал кнопку селектора. Вошел конвоир и увел Рудольфа. Следователь повернулся к Жарову:

– Куда же делось ожерелье? Нельзя ли проверить ее компьютер, письма, что ли? Она ведь ездила зачем-то в Симферополь. Не для того ли, чтобы продать свое сокровище?

Жаров не стал ломаться, хотя ему и было неприятно совершать перлюстрацию документов погибшей. Весь вечер он просидел в редакции, переводя взгляд с одного монитора на другой: ноутбук девушки стоял рядом с его редакционным «маком», слитый с ним в одну операционную систему, что, в принципе, задача невозможная, но такими доками, как Жаров, решаемая.

Компик Ольги был светленький, серебристый, на корпусе трогательные девочковые наклейки: цветочки, собачки…

Чем дальше он лез в чужую душу, тем больше возрастало его недоумение, которое затем сменилось настоящим шоком. Жаров стучал то по клавиатуре ноутбука, то по своей, прихлебывал кофе, поднимал голову и задумчиво смотрел в потолок. Наконец, снял телефонную трубку и нащелкал номер Пилипенки.

Через полчаса они уже встретились на Набережной, схлопнув руки в приветствии.

– Чем порадуешь, брат? – спросил следователь.

– В компьютере девушки на самом деле есть закладка на скупку драгоценностей.

– Отлично. Пошлю-ка я Клюева проверить это дело.

– Но это не главное. Девушка выходила в социальную сеть и беседовала там с покойным художником. Ругалась, в основном.

– Это важно? – с недоумением спросил Пилипенко.

– Нет. Но, благодаря полученному адресу, я вышел на его страницу. Так вот. В социальных сетях обозначаются друзья того или иного человека. И это уже важно. Потому что в друзьях художника значится не кто иной, как Рудольф. Причем, в категории самых близких друзей. Похоже, это именно он и послал пресловутый венок.

Пилипенко щелкнул пальцами. Жаров немедленно прокомментировал:

– Что означает сей знаменитый жест?

– Да, я щелкнул. Потому что это в корне меняет дело. Вся моя теория рушится, но… На смену ей приходит другая.

– Поделишься?

– Нет. Потому что это бредовая теория. И еще. Я говорил с землекопами, которые также живут в бытовке возле раскопа. Парень и девушка, они таскают носилки с землей. Так вот, они тоже видели кого-то ночью. Только вот их показания расходятся с тем, что говорили сторож и Лебедева.

– Сильно расходятся?

– Не очень. Вот что странно. Землекопы опознали Рудольфа. Но оба показали с уверенностью, что он не заходил в камералку. По их словам, он лишь заглядывал в окна. Однако он стащил артефакты. Которые точно были в помещении. Как это понимать?

Жаров помолчал, задумчиво глядя в сторону. Сказал:

– Не уверен я, что это был Рудольф.

– А кто же?

– Хотя и он тоже там был, но видели эти люди совсем другого человека.

Жаров ясно представил себе выставочный зал с археологическими находками, Лебедеву и Вышинскую, которые о чем-то горячо спорят на фоне окна, энергично размахивая руками. Хотелось бы знать, о чем, но дело сейчас не в этом. Мимо проходит Рудольф, явно пытаясь прислушаться к их разговору. В контровом свете окна видно, что его рыжая шевелюра точно такая же, как лиловый «одуванчик» Вышинской.

– У Вышинской точно такая же прическа, – сказал Жаров, – и ростом она высокая.

– Вышинская? – удивился Пилипенко. – Ночью на раскопках?

– В этом как раз нет ничего удивительного, если учесть, что они с Лебедевой вступили в некую приватную дискуссию сразу после их знакомства на выставке.

Пилипенко задумчиво теребил очки.

– И на похоронах художника они о чем-то спорили, – сказал он.

Пилипенко достал телефон, раскрыл, вызвал, как сразу выяснилось, Клюева.

– Вот что, Клюев. Найди историка из столицы, Вышинскую. Хотел бы с нею переговорить. В официальной обстановке, в моем кабинете.

Телефон стоял на громкой связи, и было слышно, что ответил лейтенант Клюев:

– Найти-то я ее нашел. Только что. А вот насчет беседы… Вряд ли получится.

Подобного рода фразы, согласно печальному опыту Жарова, как в жизни, так и в кино, могли иметь только одно значение.

На Массандровском пляже, ближе к его концу, там, где выходит в море ялтинская канализационная труба и местные никогда в этой зоне не купаются, толпились полуголые курортники, и слыхом не слыхавшие об этой трубе.

Большой участок в форме круга был пустынен. Посреди круга лежала женщина в купальнике. Пилипенко, Жаров, Клюев, Минин и оперативники стояли в кругу отдельной группой. Вспыхивал блиц фотографа.

– Мы обнаружили ее вещи, – доложил Клюев. – И документы. Это и есть Вышинская.

Среди оперативников болтался какой-то незнакомый, Жаров никак не мог понять, кто это. Он оказался местным спасателем. Когда он заговорил, Жаров вспомнил его: учился в двенадцатой школе, играл в футбол. Он сказал, обращаясь к следователю:

– Мы поначалу думали, что женщина просто утонула. Но когда перевернули ее, то увидели рану. Однозначно: это от гарпуна подводного ружья.

– Ясно, – сказал Пилипенко. – Она застрелена… Это уже четвертая жертва неведомого убийцы, а мы никуда не продвинулись.

Минин присел на корточки, рассматривая труп. Сказал:

– Убийца выстрелил снизу, пронзив ей гарпуном живот. Пораженная болью, женщина не смогла доплыть до берега и захлебнулась.

– В распоряжении экспедиции есть акваланг, я видел! – воскликнул Жаров.

– Что ж! Все дороги ведут в Рим, – произнес Пилипенко с грустью, поскольку, несмотря на деловой вид и холод в голосе, глубоко внутри он сильно переживал любую смерть.

Через полчаса Пилипенко, Жаров и Лебедева вошли в помещение для камеральных работ. Акваланг лежал у стены.

– Вот он, – сказала Лебедева. – Теперь бесполезная вещь.

– Почему же? – возразил Жаров. – Хорошая вещь. Итальянская. Я бы не отказался нырнуть.

– Вы умеете?

– А как же!

– К сожалению, – тихо проговорила Лебедева, – этим аппаратом пользовался только Боревич, художник. Но его больше нет среди нас.

– Странное дело, – озабоченно произнес Жаров. – Мы считаем, что Боревич умер, но…

– Не умер, а был убит, – перебил Пилипенко.

– Как это убит? – спросила Лебедева.

– Отравлен.

– Но кто мог это сделать?

– Об этом мы обязательно узнаем.

– А что если… – начал было Жаров.

– Ты предполагаешь подставу? Его разве хоронили в закрытом гробу?

– В открытом.

– Тогда забудь. И не говори мне, что мертвецы, в силу некоторых обстоятельств оживают. Как это порой мелькает в твоей газете.

– Может быть, зомби? – с вялой надеждой проговорил Жаров. – Это, брат, имеет научное объяснение…

– Я тебя убью, – серьезно сказал Пилипенко. – Зачем в археологической экспедиции акваланг? – обратился он к Лебедевой. – Мы ж на сто метров над уровнем моря.

– Входит в комплект оборудования. Вообще-то работать с аквалангом должен специальный человек, но финансирование…

– Зарплата у них и вправду чрезвычайно низкая, – эти слова Пилипенко произнес уже в машине, на обратной дороге. – И у Лебедевой, и у Вышинской. Взятки тут брать не с кого.

– К чему ты клонишь? – спросил Жаров.

– Да есть одно соображение…

– Опять закрылся, как всегда к финалу.

– Потому и закрылся, чтобы ты не поместил инфо в ближайшем номере.

– Но я не буду этого делать! Неужели ты не веришь моему слову?

– Верю. Но тебя может так понести в тексте, что ты и сам не заметишь, как бросишь какой-то намек. А если убийца прочитает? Да ты и сам не будешь знать, какую информацию заложил между строк!

– И что же мне обнародовать на данный момент? – с наигранным подобострастием спросил Жаров.

– День-другой потерпеть не можешь?

– Завтра сдаю номер в печать.

– Утром или вечером?

– Утром. До десяти.

– А можешь ты написать что-то такое… Выманить убийцу.

Жарову вдруг стало очень интересно.

– И что же ты хочешь, чтобы я написал? – спросил он.

– Ну, например, о Тутанхамоне своем. Что, дескать, есть версия, что это фальсификация века. Слово за слово… И что наша могила Овидия – возможно, тоже.

– Я не буду давать ложную информацию, – твердо сказал Жаров.

– А если она не ложная?

– Да что ты несешь? Мы ведь уже отвергли эту версию.

Пилипенко повернул голову к Жарову и долгим взглядом окинул его, непонятно, каким образом чувствуя ленту дороги. Сказал:

– Слушай. Этот Овидий – подделка.

– Но радиоуглеродный анализ показывает, что могила древняя!

– А вот это вопрос. Анализ определяет только органику. И кости скелета на самом деле принадлежат первому веку нашей эры.

– Но это же нелепо! – вскричал Жаров. – Тогда могила подлинная. А кинжал? Разве можно подделать такую старинную бронзу?

– Скелет настоящий. Еще несколько вещиц настоящие.

– И кинжал?

– Настоящий, правда, с какими-то невразумительными буквами, где и «Витя Жаров» можно прочесть. Кувшинчик, который ты показывал Вышинской, также подлинный.

– Тут Жаров удивился еще больше:

– Как? Она же определила его как подделку!

– Вот и вопрос – почему? Какую тайну унесла Вышинская на морское дно близ великой ялтинской канализационной трубы? И откуда взялся этот причудливый замес? Подлинники и подделки в одной яме.

– Между прочим, – задумчиво проговорил Жаров, – Вышинская как-то странно вела себя на выставке. Говоря об артефактах, она употребила слово «коллекция».

Пилипенко молча смотрел на дорогу. Через минуту сказал:

– Коллекция… Очень это все странно. Ведь основная масса предметов – работа наших искусных умельцев. Можно предположить, что они специально перемешаны с подлинниками, чтобы ввести кого-то в заблуждение…

– Розыгрыш? Не поверю! Зачем и кому это нужно? Это же ведь, я думаю, немалых денег стоит – сделать целое захоронение под землей.

– Ну, это же не просто деньги на ветер. А вложение. Которое должно было принести прибыль.

– Прибыль – кому?

– А вот этого я не могу пока сказать. Боюсь, что ты проговоришься. Просто намекни туманно, будь другом, брат!

Номер с обещанной следователю статьей вышел, как обычно, в среду. Жаров сидел в редакции, когда на пороге возникла Лебедева. В руке она как раз и держала этот номер, свернутый в трубочку. Жаров вскочил, встречая гостью. Та молча прошла в помещение редакции, ногой отодвинула стул, села.

– Здесь написано, что могила Овидия – подделка! – сказала она.

– Не волнуйтесь так, – проговорил Жаров. – Это всего лишь версия.

– Версия – чья?

– Следователя Пилипенко.

Несколько секунд она молча разглядывала Жарова. Затем сказала:

– Вы поставили под сомнение мою работу. Смысл моей жизни. И чего я, дурочка, распиналась перед вами, соловушкой пела? Вы мне, впрочем, с самого начала показались олигофреном.

– Правда? – с искренним удивлением спросил Жаров.

– Правда. Я-то думала, что он мне какую-то пользу своей газетенкой принесет.

– Выходит, я был нужен вам, только как…

– Журналист. И это всё.

Сказав так, Лебедева, не прощаясь, ушла, опрокинув стул и оставив настежь распахнутую дверь. Жаров поднял стул и закрыл дверь редакции. Брошенную женщиной газету он разгладил и положил на журнальный столик в приемной: пригодится для посетителей.

Вернувшись в кабинет, он открыл сейф, достал бутылку скотча из представительского фонда и наполнил стакан. Не выпил, а лишь понюхал для начала, смакуя близость первого глотка. Всякий раз, встречая новую женщину, он мысленно проговаривал: «Ну, и напьюсь же я, когда и с ней ничего не получится!» Вот и настал сей вожделенный момент. Теперь-то он понял, почему она внезапно сменила минус на плюс при их первой встрече.

Жаров сел за копм, уныло пощелкал мышью. Вдруг, увидев нечто, вытянул шею, всматриваясь в монитор. Воскликнул:

– Фига себе!

Он закрутил стакан и решительно вылил висковый смерч в цветочный горшок. Как только что выяснилось, предстоял визит в управление. Трезвый визит.

Почтовый ящик лаборантки открылся неожиданно: хакерская программа подбора паролей, которую он запустил еще вчера, наконец, справилась с задачей, перебрав миллионы комбинаций.

Жаров просидел за компьютером больше часа, отмечая и распечатывая материалы. Затем накинул бейсболку и вышел на улицу.

В управлении, за дверью кабинета следователя волновались возбужденные голоса. Жаров вломился без стука. Пилипенко, Минин и Клюев разом замолчали и уставились на него.

– Разрешите присутствовать? – спросил Жаров, махнув свернутыми в трубку бумагами.

– Совещание закрытое, – строго возразил Пилипенко. – Пресса не допускается.

– Кру-гом! – шутливо скомандовал Клюев.

Жаров неподвижно стоял в дверях. Проговорил:

– Я все-таки вскрыл почтовый ящик девушки.

Пилипенко мгновенно переменил решение:

– Это интересно. Заходи.

Жаров положил на стол следователя распечатку. Прокомментировал:

– В основном, переписка с подружками. Некая неразделенная любовь к мужчине, которого она называет К.

Все остальные быстро переглянулись, Жаров заметил, но вида не подал. Им всегда есть, что скрывать от «журналюги». Пусть скрывают.

– И еще, – продолжал он. – Несколько дней назад девушка откликнулась на одно объявление. Тут его текст.

Пилипенко взял в руки лист. Как пишут в вялотекущих наших триллерах, глаза его полезли на лоб. Он прочитал вслух:

– Продаю различные химические вещества. Полезные в хозяйстве. Травить мышей, крыс, бродячих псов и других, более крупных животных… Все ясно. Обтекаемая форма торговли ядами. Человек из Симферополя.

– Ольга вступила в переписку с этим человеком, – сказал Жаров. – Читай дальше.

– Торговались, – сказал Пилипенко рассматривая распечатку. – Сошлись на цене. Большие деньги для лаборантки.

– Разве я зря ездил в Симферополь? – подал голос Клюев.

– Ты о чем? – спросил Жаров.

– Девушка посетила ювелирный. Продала ожерелье.

Минин спросил:

– Был ли среди этих предложений паутинник козлиный и мухомор вонючий?

Жаров ответил в форме устной ссылки:

– Прочитай, третья страница.

Следователь перелистал бумаги. Сказал, обращаясь к эксперту:

– Да. Он предложил ей именно яд, основанный на вытяжке из грибов. Который можно списать на случайное пищевое отравление.

– Если бы не такое разнообразие грибов, – заметил Минин.

– Допустим, она отравила художника. Но каков мог быть у нее мотив? – Пилипенко обвел взглядом присутствующих, ожидая ответа на свой вопрос.

– Художник был безнадежно влюблен в нее, преследовал девушку, – сказал Жаров.

– И что? За это убивают?

– Ты плохо знаешь женщин.

– А потом кто-то убил ее? – сказал Клюев. – Странно все это…

– Действия убийц всегда странны… Ладно. – Пилипенко обратился к Клюеву. – Какие новости из Спорткомитета?

– Ответ положительный, – проговорил Клюев, покосившись на Жарова.

Тот сказал с возмущением в голосе:

– О чем вы всё темните? При чем тут Спорткомитет?

– Есть кое-что, – ответил следователь. – Приберегу для финала. А теперь тебе надо сходить в АПУ, – он опять повернулся к лейтенанту.

– В АПУ? – встрял Жаров. – В архитектурно-производственное управление? А это еще зачем?

Пилипенко смотрел в окно, разглядывая ползущий по улице пылевой смерч. Наконец, соизволил ответить, правда, ответом его реплику можно было назвать лишь условно:

– Сегодня вечером, на раскопках. Все будет озвучено в полной мере.

Какое-то время он молча провожал взглядом маленький городской смерч. Затем все же произнес нечто значимое:

– Похоже, я совершил ошибку, полагая, что убийца был один и действовал по одному и тому же мотиву.

В павильоне, раскинутом над раскопками, были расставлены складные брезентовые стулья. Собралось семь человек. Со стороны полиции – Пилипенко, Минин и Клюев. Жарова также можно было с некоторой натяжкой назвать полицейским, имея в виду, что когда-то в детстве он мечтал стать сыщиком. Рудольф, задержанный за кражу и по подозрению в убийстве лаборантки, сидел в наручниках. Лебедева и сторож присутствовали в качестве свидетелей. Жаров так и не узнал, как зовут этого человека: «сторож» и все.

Пилипенко стоял перед присутствующими, словно докладчик. Жаров подумал, что он сейчас как никогда смахивает на Эркюля Пуаро, а сама сцена – на типичный финал романа Агаты Кристи, когда сыщик собирает всех фигурантов дела и на глазах у потрясенной публики разоблачает убийцу.

– За последние несколько дней в нашем городе погибло четыре человека, – начал Пилипенко. – Профессор Коровин упал с обрыва и разбился о скалы. Художник Боревич умер от грибного отравления. То и другое признано несчастными случаями, что не вызывало бы сомнений, если не две следующие жертвы: лаборантка археологической экспедиции Лукьяненко Ольга и специалист из Москвы Вышинская Любовь Львовна. По поводу гибели этих женщин возбуждены уголовные дела по факту убийств. В связи с рядом обстоятельств оба дела объединены в одно. Вместе с тем, все четыре смерти, несомненно, связаны с чем-то, что происходит в экспедиции. Попробуем разобраться. Начну с самых незначительных вопросов. Кто подстроил покушение на госпожу Лебедеву? Мы определили, что плита была сдвинута намеренно, именно в том углу, где раскопками занималась руководительница экспедиции. Более того: Ольга, лаборантка, явно знала о готовящемся покушении и препятствовала ему. Вопрос только в том: кто мог устроить покушение? Сама Ольга? Но потом передумала… Кто-то другой? Кто?

Это прозвучало, как вопрос, обращенный к аудитории, но никто не отозвался. Следователь обвел взглядом присутствующих и остановил глаза на Лебедевой. Сказал:

– Покушение – это, конечно, серьезно, но мы имеем дело с убийствами. Все эти убийства могла совершить руководитель экспедиции, Лебедева Татьяна.

Та с возмущением воззрилась на него:

– Это немыслимо! Да как вы смеете?

– Все очень просто. Вы подделали могилу Овидия. Как Тутанхамон. Вы сделали это вместе: профессор, художник, лаборантка и сторож.

– Я тут не при чем! – воскликнул сторож.

– Спокуха, – сказал Пилипенко с уминающим жестом ладони. – И до тебя речь дойдет.

– Он назвал меня на ТЫ, – громко зашептал сторож Жарову – Подозревает в убийстве!

Пилипенко обернулся:

– Да нет. Это я по-свойски. Как бывшему менту.

Все это время Лебедева смотрела на следователя круглыми глазами, порывалась что-то сказать, но, похоже, просто лишилась дара речи. Наконец, воскликнула:

– Позвольте! Я не подделывала могилу Овидия.

Пилипенко в свою очередь также посмотрел на нее с удивлением.

– Да? Но могила поддельная.

– Вы верите желтой прессе?

Она бросила на Жарова полный презрения взгляд.

– Нет. Это желтая пресса верит мне. Возможно, события развивались так. Пожилой профессор, дитя советских времен, сначала согласился с вашей идеей имитировать находку века, но затем запротестовал, собирался все рассказать третьим лицам…

– Нет! – воскликнула Лебедева.

– Не перебивайте, я всего лишь развиваю мысль. Допустим, художник видел, как вы столкнули пьяного старика с обрыва. Пришлось и его убрать – отравить грибной смесью, которой хватило бы на целую экспедицию. Лаборантка была в сговоре с вами, она и приобрела яд, для чего продала единственно ценную свою вещь – ожерелье из черного жемчуга. Правда, затем вы убили и ее, эту несчастную, запутавшуюся девушку.

– Нет! – повторила Лебедева гораздо громче.

– Да что ты как попугай, честное слово!

– На ТЫ! – сказал сторож. – Теперь уж мы точно знаем, кто убийца.

– Даже если я и убийца, не смейте мне тыкать! – огрызнулась Лебедева.

– Простите, оговорился, – сказал Пилипенко виноватым голосом. – Но я просто обязан начать с какого-то предположения, пусть даже абсурдного. Вы никак не могли подделать это захоронение. У вас просто не хватило бы возможностей и средств на это. И не могли также убить всех этих людей. Профессора, художника, девушку…

– И Вышинскую, – добавил Жаров.

– А вот ее – да, вполне могла убить, – сказал Пилипенко.

– И каков же мотив? – спросил Клюев.

– Допустим, она шантажировала нашу клиентку.

– Чем она могла меня шантажировать? Вы же сами только что сказали, что я не подделывала захоронение!

– Но вы же знаете, что оно фальшивое, так?

Сторож вскинул голову, будто бы только что проснулся:

– А оно фальшивое? Что же я тогда сторожил три месяца?

– Ну, допустим, – сказал Пилипенко, – некие ценные древности там все же были. Верно, Рудольф?

– Ну вот! – воскликнул Рудольф. – Сразу на меня. Потому что больше свалить не на кого.

Пилипенко посмотрел на него с сожалением. Сказал, раскрывая папку, лежащую перед ним на столе:

– Есть у меня тут два документа. Это копия свидетельства о собственности и акта о сносе.

– Докопались, все же! – проговорил Рудольф упавшим голосом.

– Такая у нас работа – копать. Мы тоже в какой-то степени археологи.

Жаров ничего не понял из последних слов диалога. Спросил:

– Собственности и сносе – чего?

– Гаража моего тестя, – ответил Рудольф. – Надо же! У него и фамилия другая, и умер он уже. А перед тем как умер, продал этот гараж.

– Ничего не понимаю! – сказала Лебедева. – При чем тут какой-то гараж?

– А при том, – ответил Пилипенко, – что он стоял как раз на том месте, где вы раскопали могилу якобы Овидия. И этот хитрый господин имел достаточно возможностей не спеша вырыть яму и устроить под гаражным боксом древнее захоронение.

Несколько секунд все молча разглядывали Рудольфа, который бессильно улыбался, позвякивая наручниками. Наконец, он подал голос:

– Ну, хорошо. Я это сделал.

Жаров не удержался от реплики:

– Я не верю своим ушам. Вы сумасшедший?

– Да нормальный он, – сказал Минин. – Даже слишком. Среди многочисленных фальшивок поместил несколько ценных подлинников. Скелет приволок настоящий, из другого древнего захоронения. За этими подлинниками он и явился среди ночи. В ту ночь, когда была убита лаборантка.

– Я не убивал лаборантку, – сказал Рудольф.

– Ответьте мне все же, – обратился к нему Жаров. – Так, из любопытства. Я все-таки писатель по образованию, психолог, инженер человеческих душ. Что вами, хотел бы я знать, двигало, когда вы ямку копали, когда могилку Овидия под гаражиком мастерили?

Рудольф демонстративной отвернулся, показывая этим жестом, что отвечать он не собирается.

– Ты и впрямь не понимаешь? – спросил Пилипенко.

– Может быть, я просто отстал от жизни… – проговорил Жаров.

– Я-то сразу догадался. Рудольф – черный археолог. Он торгует древностями, которые сам и раскапывает. И вот теперь он решил, наконец их наоборот – закопать.

– Зачем?

– Чтобы потом снова раскопать. За несколько лет грунт спрессовался, и уже не поймешь, насколько эта яма древняя. А для экспертизы он закопал настоящий скелет и несколько действительно ценных вещей. Я правильно говорю, Рудольф?

Следователю тот все же соизволил ответить:

– Да. Все это соответствует истине. Только я не вижу здесь состава преступления. Если кто-то закопал где-то вещи, принадлежавшие ему… В чем меня обвиняют? – Рудольф с мерзким звоном тряхнул своими наручниками.

– В кражах и махинациях, – спокойно ответил Пилипенко. – И при любом результате текущей беседы вы уйдете отсюда в браслетах и вернетесь в свою родную камеру.

– Ничего страшного, – с деланной бравадой произнес Рудольф. – Люди моей профессии всегда немного сидят. Чаще всего выходят по амнистии.

Пилипенко шутливо помахал Рудольфу ладонью, будто приветствуя его.

– Я рад, дорогой мой, что вы так легко принимаете эту необходимость. Только еще один вопрос: вы ведь были другом Боревича, художника, умершего от грибного отравления?

– Был, ну и что?

– Почему же так тщательно скрывали этот факт?

– А меня никто и не спрашивал об этом.

– Да уж. Довелось узнать окольным путем. Через интернет-плацдарм. Дело в том, что этот факт сильно меняет дело. Простите за тавтологию.

– Тавто… Что? – встрепенулся сторож.

– Он имел в виду каламбур, – пояснил Жаров, но сторож продолжал тупо смотреть на него, явно не понимая ни того, ни другого слова. Пилипенко заговорил, обращаясь к Рудольфу.

– Дело в том, что вы действовали заодно. Вы и художник. Это была многоходовка. Вы знали, что гараж вашего тестя снесут, поскольку будут строить здесь школу. Все это можно было увидеть на генеральном плане застройки Большой Ялты, который любой желающий может посмотреть в архитектурно-производственном управлении. Разумеется, перед строительством местность должны были проверить археологи. Разумеется, Боревич был бы зачислен в экспедицию художником, поскольку он и специализировался на археологии. Дальше дело техники. Настоящие, белые археологи раскапывают захоронение. Раскопки становятся мировой сенсацией. По замыслу злоумышленников, находки должны были быть украдены. Именно фальшивки, чтобы исключить дальнейшие, более квалифицированные исследования. На месте же остался бы подлинный скелет, некоторые предметы настоящей древней керамики, а также бронзовый кинжал. Таким образом, подлинность могилы Овидия была бы подтверждена, хотя главное доказательство – плитка с его стихами, было бы украдено. Для чего и нужен был художник Боревич, имеющий доступ к имуществу экспедиции. И вот эту плитку со стихами и продал бы наш неутомимый черный копатель на рынке. Также, разумеется, черном. А стоила бы эта плитка очень больших денег. Верно, Рудольф?

Рудольф захлопал в ладоши – тихо, насколько позволяли оковы.

– Браво! Я могу только восхищаться вашим талантом, друг мой, сыщик!

Пилипенко невозмутимо продолжал:

– Всё это, конечно, не добавит вам наказания, черный. Зато нам – прояснит преступление. Наша ошибка была в том, что мы искали убийцу, какого-то одного убийцу. Но в этом деле было трое убийц, и все они действовали по разным мотивам. Вот в чем загвоздка – в мотивах. В одном случае – страх разоблачения. В другом – ненависть и отчаянье. В третьем – стремление убрать человека, который мешал.

– Но трупа у нас четыре, – подал голос Клюев.

– Я не забыл об этом. Один из четырех случаев не был убийством. Трупа четыре, но убийства – три. Давайте разберемся с каждым случаем в отдельности. Первым умер профессор Коровин. То, что с ним произошло, знают все. Поздно вечером этот пожилой человек свалился со скалы в море и погиб. Могло ли это быть несчастным случаем, как определило предварительное следствие?

Пилипенко повернулся к Минину, явно адресуя вопрос ему как эксперту.

– Да, могло, – сказал Минин. – Он был в нетрезвом состоянии, оступился и потерял равновесие.

– А если это было убийство? – предположил следователь.

– Кто-то столкнул профессора… Вполне. Но нет ни мотива, ни подозреваемого.

– Самоубийство?

– Тоже возможно. Убийца для этого нехитрого дела не нужен, но необходим веский мотив.

– Порой даже гораздо более веский, чем при убийстве… – сказал Пилипенко. – Итак, смерть профессора – это либо убийство, либо самоубийство, в любом случае – рукотворная смерть. Перейдем к Вышинской. Вот эта женщина была явно убита, зверски застрелена из подводного ружья. В живот. Кто-то надел акваланг, подплыл снизу и выстрелил. Рана-то пустяковая, от нее не умирают, но болевой шок не дает жертве ни малейшего шанса удержаться на воде.

– Но убийца мертв! – воскликнул Жаров. – Вернее, я хотел сказать, единственно возможный кандидат в убийцы. И умер он прежде, чем мог совершить это.

– Не единственно возможный, – возразил Пилипенко. – Теперь поговорим и о нем. Художник экспедиции Боревич умер, отравившись грибами. Это может либо несчастным случаем, либо убийством.

– А самоубийством это быть не могло? – спросил Рудольф.

– Категорически нет. Смерть от грибного отравления долгая и мучительная. Для самоубийства существуют гораздо более легкие и менее болезненные способы.

– Несчастный случай?

– Невозможно. Бригада эксперта Минина определила, что это были токсины сразу нескольких смертельно ядовитых грибов. – Пилипенко опять обратился к Минину: – Леня, как их там?

– Трижды смертельный коктейль из бледной поганки, мухомора вонючего…

– Вонючего! – перебил сторож.

– …и паутинника козлиного, – закончил эксперт.

– Козлиного! – не унимался несчастный.

– Это всего лишь научные термины, – пояснил Минин. – По классификации Фриса, известного европейского грибника.

– Итак, смерть художника могла быть только убийством и больше ничем, – заключил Пилипенко. – А вот что на самом деле произошло с лаборанткой экспедиции, Лукьяненко Ольгой?

– Девушка была явно убита! – сказал Клюев.

– Это однозначный вывод, принимаемый единогласно. Но кто убил эту девушку? Я уверен, что если мы поймем, кто убил девушку, то поймем и все остальные убийства. Следствием установлено, что в ту ночь несколько человек находились неподалеку от места преступления. Но никто из них не убивал девушку.

– Это был человек со стороны! – воскликнул Жаров. – Некто, до сих пор не известный. Но так не бывает.

– Именно! – выбросил Пилипенко свое любимое словечко, впрочем, позаимствованное у Эркюля Пуаро. – Реальные события развивались совсем не так, как это нам кажется. И ключом к разгадке мне послужил пепел, который мы нашли на полке среди керамики, в комнате, где была обнаружена мертвая девушка. Я с самого начала уцепился за этот пепел. И вырванную страницу из записной книжки. Если соединить обе детали, то можно предположить, что сожжена была как раз эта страница. На букву Э. Возможно, там была какая-то информация. Какое-то имя. Какие-то данные таинственного абонента Э. Таинственного – потому что среди фигурантов расследования вовсе нет никакого Э. Эдуард? Элеонора?

– Да уж, – сказал Жаров. – У нас и так есть один Рудольф. Элеонора в том же кругу людей – это было бы уже слишком.

– Вот я и говорю. Да и фамилия на Э не часто встречается. Не было никого на букву Э. Это была просто чистая страница.

– Но зачем кому-то сжигать чистую страницу? – спросил Клюев.

– Совершенно не за чем, – ответил Пилипенко. – Значит, на этой странице было что-то написано. Важный факт: записная книжка – это переплет, прошивка. Если вырвать одну страницу, то где-то в другом месте выпадет другая. Посмотрим, какая страница выпала.

Он достал записную книжку и продемонстрировал присутствующим.

– Страница на букву У… Но на этой странице есть записи! «Ухов, Успенская, Умная Мышь…» Ну, это кличка какая-то детская – интернет-адрес перед нею. «Ужгород – Собор Воздвижения Креста Господня. Новодел.» Вопрос. Могла бы девушка в своем уме так распотрошить собственную книжку, что из нее вывалилась бы нужная страница? Что вы по этому поводу думаете?

Пилипенко оглядел присутствующих.

– Девушка была не в своем уме! – предположил сторож.

– Хорошая версия. Есть еще предположения?

– Лист из книжки вырвал кто-то другой, – сказал Жаров.

– Допустим. Но у меня возникла иная версия. Лист вырвала сама девушка. И испортила она свою книжку по той простой причине, что книжка была ей больше не нужна. Потому что на чистом листе она написала свою предсмертную записку.

– Но девушка была убита! – сказал Клюев.

– Вовсе нет. Эту несчастную девушку никто не убивал.

– Я что-то не понял, – снова встрял сторож. – Девушка жива?

– Нет, к сожалению. Но и убийства не было, – сказал Пилипенко.

– А как же стул? – спросил Жаров.

– Мы ведь доказали, что девушка не могла повеситься на такой высоте, – добавил Клюев.

– Мы ничего не доказали. Мы просто видели. И среди нас находится человек, который и хотел, чтобы мы увидели то, что увидели.

– Ты хочешь сказать, что кто-то подтянул веревку? – спросил Клюев.

– Именно. Самоубийство было подделано под убийство. И навели меня на эту мысль несколько ошметков горелой бумаги на полке с кувшинами. Эксперт Минин! Зачитайте свое заключение.

Минин достал из папки лист и прочел:

– «Проведенное в лаборатории исследование… Участвовали…» Ну, это не важно. Вот главное. «Образцы горелой бумаги соответствуют той, которая принадлежит листам записной книжки, принадлежащей…» Фу, какой неуклюжий этот язык! Говоря нормально, кто-то, возможно сама Ольга, а возможно – и нет, вырвал и сжег лист из записной книжки. Лист был плотно исписан. На уцелевших фрагментах можно разобрать следующие фрагменты слов… Фу, черт! Сам же и заговорил этим языком. «…бровльно ухож…» Вероятно: добровольно ухожу из жизни. «…равила убийцу моего люб…» Уж не знаю, что тут имелось в виду. Не «любовника» же?

– Любимого, скорее всего, – сказал Жаров. – Любимого человека, любимого мужчины… Не важно. Иногда можно прочесть и сожженное письмо. Как справедливо заметил Артур Конан Дойл…

– В своей бессмертной «Собаке Баскервилей»… Перед нами остатки предсмертной записки, в которой можно прочитать признание в том, что Ольга отравила художника Боревича. Эту записку кто-то сжег. Веревку с мертвым телом приподнял и привязал выше, чтобы каждый дурак мог подумать, что девушку повесили…

– Ты это полегче, насчет дурака, – перебил эксперта Жаров. – Моя была идея.

– А я и не говорю, что дурак – это именно ты. Прости, если я тебя чем-то обидел.

– Ты сказал, что этот человек сейчас находится среди нас! – обратился Жаров к следователю.

– Безусловно. В ту ночь четыре человека могли войти в помещение, где повесилась девушка, и кто-то из них помог ей повеситься чуть повыше, отчего самоубийство было выдано за убийство.

– Боже мой! – воскликнул сторож. – Я мог там быть. Он опять меня подозревает.

– Не расстраивайтесь, сударь! – успокоил его Рудольф. – Я тоже там был: пугал вашу персону образом покойного Овидия… Ну, как бы пугал, по мнению. И госпожа Вышинская, также покойная, там была.

– Четвертая – это конечно я! – с возмущением воскликнула Лебедева. – Но, во-первых, я слабая женщина, и ворочать мертвое тело мне просто не под силу, а во-вторых, зачем это мне было нужно?

– Я бы поспорил с тем, что вы слабая, – сказал Пилипенко.

Они с Мининым многозначительно переглянулись.

– В папке эксперта есть доказательства, – продолжал следователь, – что вы вовсе не слабая. А мастер спорта. Мастерица. Но об этом – в свой черед. А сейчас я расскажу историю, как я ее вижу. Поправьте меня если что. Всё было довольно коротко и просто. Профессор понял, что могила поддельная, и рассказал об этом Лебедевой. Художник присутствовал при разговоре или слышал его. Как, Татьяна, было на самом деле?

– Он был в соседней комнате камералки, рисовал, как всегда, – сказала Лебедева, опустив голову. – Наверное, слышал. В тот же вечер профессор погиб. И я подумала, что не стоит обнародовать его соображение. Пусть всё идет, как шло.

– Оно и пошло. Своим чередом. Художник, узнав, что профессор собирается рассказать о подделке, напоил его и столкнул с обрыва.

– Не может быть! – воскликнула Лебедева.

– Ваш голос звучит фальшиво. Скорее всего, вы догадывались об этом. Но и вам также грозила опасность. Именно художник Боревич подстроил в раскопе ловушку для вас.

– Он? Для меня?

– Разумеется. Речь шла об очень больших деньгах. Теперь надо было убрать и вас. Обоих, кто знал о подделке. Но Ольга спасла вас от гибели. А художник вскоре сам последовал за своей жертвой. Возможно, Ольга видела, как он столкнул профессора. Возможно, он сам рассказал ей всё. Позвал ее замуж, обещал богатство. Только он не знал, что девушка тайно любила этого человека. Того, которого он убил. Любила до безумия! Его она называет инициалом «К.» в своей переписке. Профессора Коровина. И она решила отомстить за эту смерть. Не обращаться в полицию, поскольку убийцу по нашим законам всего лишь посадят и всё. Смерть за смерть. Поехала в Симферополь, продала единственную ценную вещь, которой владела – жемчужное ожерелье. Купила яд.

– Где купила – в аптеке? – перебил следователя Рудольф.

– Да нет, – Пилипенко повернулся к Рудольфу. – Сейчас подобные вещи делаются посредством того же интернет-плацдарма. Кстати, этого народного умельца уже нашли и задержали, – он вновь обратился к аудитории. – Его хитроумным грибным ядом Ольга и отравила Боревича. Теперь Рудольфу все равно приходится грабить могилу. Только наоборот: прежде он хотел убрать оттуда подделки, но оставить настоящие вещи, теперь же, когда вся операция сорвалась, он хочет, по крайней мере, взять оттуда предметы, принадлежащие ему – артефакты, которые стоят немалых денег.

– Я только забрал свое личное имущество, – с тихой убедительностью в голосе заметил Рудольф.

– Которым владел незаконно. Но мы сейчас о другом. Лебедева поняла, что это сделали вы. Зайдя в камералку, она обнаружила мертвую девушку. Ей пришла в голову мысль превратить самоубийство в убийство. Чтобы обвинить в нем человека, которого она люто ненавидит – именно вас. Она подтянула веревку и сожгла предсмертную записку девушки.

– И вы можете это доказать? – спросила Лебедева.

– Увы, лишь косвенно. Очень надеюсь на ваше признание.

– Надеетесь? Что ж. Вот вам признание. Я действительно сделала это. Я хотела чтобы этот черный Рудольф исчез из моей жизни надолго, навсегда! – она протянула в его сторону дрожащий палец. – Я поняла, что артефакты украл он. Я видела его в ту ночь! Тут я наткнулась на мертвую девушку. То, что Рудольфа заподозрят в краже, было ясно как день. Девушку все равно не вернуть. Вот я и решила свалить эту смерть на Рудольфа, которого всю жизнь ненавидела! Этот подонок портит мне карьеру уже десять лет! Всегда переходит дорогу! Он распотрошил десятки точек в Крыму, замечательных мест, на раскопках которых можно было написать не одну диссертацию.

Жаров подумал, что сейчас все присутствующие, молча разглядывающие эту красивую женщину, мысленно видят то же самое, что и он: как она проделывает все эти отвратительные трюки с трупом…

– Может быть, теперь, когда я во всем призналась, вы освободите меня от подозрений? Ведь выяснилось, что я не убивала Ольгу, – закончила она свою речь.

– О да! – воскликнул следователь. – Вы не убивали Ольгу. Никто вас больше не подозревает в этом.

– Так, может быть, теперь я могу просто встать и уйти?

– Нет, не можете, – мягко возразил Пилипенко и добавил, значительно тверже: – То есть – не можешь.

– Опять на ТЫ? Я же теперь вне подозрений.

– Не совсем. Ты не убивала Ольгу, радость моя. Поэтому столь легко и призналась в фальсификации ее смерти. Но ты убила Вышинскую.

Лебедева нервически расхохоталась:

– Зачем мне убивать Вышинскую? Мы же выяснили, что ей нечем было меня шантажировать.

– Но тем не менее, она тебя шантажировала, – спокойно сказал Пилипенко. – Сначала тем, что ты закопала Овидия. Но в ту ночь к ней в руки попал более серьезный материал. И тогда предмет шантажа был исправлен. Она угрожала разоблачить тебя как убийцу Ольги, твоей лаборантки. Зная, что Жаров – мой друг, она решила навести нас на ложный след, загнать тебя в угол.

– Но каким образом, при помощи этого злосчастного кувшинчика? – спросил Жаров.

– Да элементарно! Она определила подлинный кувшинчик как подделку, чтобы мы заинтересовались тем, что происходит на раскопках вообще, – он опять повернулся к Лебедевой. – Чтобы у нас теперь появился мотив подозревать тебя в этом убийстве.

– Позвольте! Но вы только что доказали, что Ольга покончила с собой, а я призналась, что всего лишь сожгла ее записку и поддернула веревку! Давайте и остановимся на этой версии.

– Кто ж спорит? Давайте. Так оно и было.

– Вот. За это, я думаю, можно понести какое-то наказание. Ну, условное там… Или штраф, а?

– Десять лет строгого режима за убийство!

– Сколько можно повторять: я не убивала девушку!

– Но ты убила женщину. Ведь Вышинская не знала о том, до чего мы все сейчас докопались. Вышинская пришла к тебе поздно вечером, чтобы поговорить о ваших с нею общих грустных делах. Не найдя тебя в бытовке, она заглянула в камералку. И она увидела, как ты работаешь над телом. Ей было невдомек, что оно уже два часа как мертвое. Она знала, что могила поддельная. Она думала, что ты убила Ольгу, боясь разоблачения с ее стороны. Стоило Вышинской дать показания, как дело приобрело бы серьезный, очень серьезный для тебя оборот. Ты сделала убийство из самоубийства, желая обвинить в этом черного археолога, но, по показаниям Вышинской, в убийстве могли обвинить тебя же! За это Вышинская и поплатилась жизнью. Ты застрелила ее из подводного ружья, словно рыбу какую-то.

– Чушь! Я не умею плавать!

– А это что?

Пилипенко показал, проведя кругом на вытянутой руке фото, на котором была изображена Лебедева в купальнике и с кубком в руках.

– Ты же спортсменка, – прокомментировал он, – у тебя разряд по дайвингу. И большой мастер подводной охоты.

– Как – подводной охоты? – удивился Жаров.

– Да очень просто! – Пилипенко обратился к Минину: – Покажите нам, господин эксперт, соответствующие документы.

Минин достал из своей папки листы. Сказал:

– Это посланные нам имейлом красочные дипломы и грамоты.

– А вот кубок твой они, понятно, прислать не смогли, – добавил следователь.

– Но ведь аквалангистом был художник! – воскликнул Жаров. – И снаряжение принадлежало ему.

– Точно, – сказал Пилипенко. – Призрак-убийца. Он не умер, отравленный грибным ядом, он превратился в зомби. Надел свой акваланг, вооружился подводным ружьем и застрелил Вышинскую. Нет. Это сделала ты, – он бесцеремонно ткнул пальцем в сторону Лебедевой.

Та опустила голову. Помолчав, сказала:

– Да, я это сделала. Я совсем запуталась. Это все было, словно какой-то кошмарный сон. Мне ведь много не дадут, правда?

– Это решит суд, – строго сказал Пилипенко. – Если манипуляции с веревкой примут как отягчающие обстоятельства, бесчеловечные действия над трупом, хоть и другим… Ну и, по разным смягчающим скостят. Я не судья. Не судите и судимы не будете.

Клюев арестовал Лебедеву, и больше она не произнесла ни слова. Пилипенко и Жаров остались в павильоне вдвоем. Жаров с грустью смотрел, как фигуранты идут по павильону, теряясь в солнечных лучах на выходе.

– Вот и конец истории, – сказал Пилипенко. – Теперь я с уверенностью могу сказать, что проклятье древней гробницы действительно существовало.

– Что я слышу? Мой друг-материалист, наконец, поверил в такое!

– Тут и верить нечего. Есть то, что есть.

– Но ведь и гробница-то даже не древней оказалась!

– И что? Проклятье гробницы. Просто гробницы – не древней. Суть «проклятья» – заключим это слово в кавычки – в том, что все четыре смерти были связаны именно с ней, с этой небольшой и не очень глубокой ямой. – Он указал ладонью на раскоп. – Вероятно, как и в случае с Тутанхамоном. Все те люди, умершие от разных причин, могли умереть иначе – не случись в их жизни открытия века. Именно Тутанхамон свел их вместе и причудливым образом изменил их судьбы.

– Одно мне кажется в этой истории несовершенным, – сказа Жаров. – Ведь на плитках мастер под руководством Рудольфа выгравировал настоящие стихи Овидия, известные всему миру. Про резвого шалуна. Хотя под могучим оружием сам Овидий не подразумевал какой-то там бронзовый кинжал.

– А что?

Жаров смотрит на друга с удивлением. Сказал:

– Это между прочим, эротические стихи. Были когда-то даже запрещены. Да и сослали его на относительно далекий север как раз за все эти штучки.

– Да уж. Где нам дуракам чай пить. Мы ж не кончали литературных институтов имени Горького.

Жаров задрал нос, изображая загордившегося ребенка.

– Но ты, вроде, о другом начал, – сказал Пилипенко. – Почему несовершенна эта история?

– Потому что я бы на месте нашего умельца под руководством Рудольфа поступил иначе. Сам бы сочинил какие-нибудь стихи Овидия, – торжественно проговорил Жаров.

Пилипенко посмотрел на него исподлобья.

– Плачет, – сказал он. – Ой, плачет по тебе симферопольская психушка.