То, чем мы с вами займёмся с самого начала, в общем виде называется источниковедение. Это важнейшая и в истории, и в реальной жизни наука о том, как собирать, анализировать, правильно понимать и оценивать информацию, в данном случае — о политических событиях в Древней Руси IX–X вв. Иного пути у нас просто нет. Ведь сведения о первых Рюриковичах и княгине Ольге откровенно противоречивы, а нам с вами интересна истина — даже в той мере, в какой её можно установить тысячу лет спустя.

С мифологией о княгине все и так со школьной скамьи знакомы. Я никого не обвиняю: в моих учебниках для средней школы тоже изложен официальный миф — даже в учебниках для старшеклассников. Поступи я иначе, обычные дети просто запутались бы. А продвинутые ученики не смогли бы сдать экзамены преподавателям, верящим мифу как Священному Писанию…

Итак, правило источниковедения № 1: соблюдайте технику безопасности! Выясняйте истину, но помните, что большинство окружающих о ней даже не подозревает. И это большинство, скорее всего, примет истину в штыки, всеми силами цепляясь за хорошо знакомый миф. Значит, помимо истины вы должны хорошо помнить, как формулируется общепринятый миф.

Относительно обстоятельств появления на исторической сцене княгини Ольги миф звучит примерно так.

В 882 г. Вещий Олег с дружиной пришёл в Киев из Новгорода. Он обманом убил киевских князей Аскольда и Дира и занял их престол. За 33 года своего правления Олег объединил значительную часть восточных славян под властью князя в Киеве и его наместников в городах. С большим объединённым войском он совершил военный поход на Царьград, взял с империи ромеев дань и заключил с греками выгодный торговый договор.

Племена платили киевскому князю дань, получая взамен защиту, возможность обогатиться за счет военной добычи и выгодной заморской торговли. Миссия мудрого военного вождя этим исчерпывалась. Для строительства древнерусской державы требовался государственный деятель. Им-то и стала княгиня Ольга, которую летописцы считают праправнучкой легендарного новгородского правителя Гостомысла. Не от стремления к власти сделалась Ольга устроительницей государства, а вследствие слабости мужа своего Игоря.

С младенчества князь Игорь Рюрикович воспитывался его старшим родичем Вещим Олегом. В 903 г., как только Игорь стал взрослым, Олег женил его на псковитянке Ольге и стал посылать вместо себя собирать с племен дань. Когда в 907 г. Олег ходил с большим войском на Царьград, Игорь оставался править за него в Киеве. Но, как только вещего князя не стало, гордые древляне взбунтовались, отказавшись платить дань тому, кто всю жизнь «ходил по Олеге», был лишь тенью великого вождя. В 914 г. Игорь воевал с древлянами, вновь покорил их и обложил данью больше прежней. И затем больше четверти века ничего значительного не совершил, только помирился с появившимися в степи кочевниками-печенегами.

В 941 г. Игорь решил отличиться: повел на Царьград 10 тыс. ладей. Но, еще не доплыв до места, воины Игоря бросились грабить берега. Тут-то они были разбиты византийскими воеводами, а в море их ладьи сжег огнемётными машинами греческий флот, Вернувшись из бесславного похода, Игорь стал собирать огромное воинство, особенно усердно приглашая варягов; нанял он и печенегов. В 944 г. они двинулись морем и сушей на Византию. Только добрались до Дуная — встретили послов от императора с дарами. Игорь стал советоваться с воинами, но каков князь — такова и дружина. «Зачем биться и ещё, чего доброго, помирать, — сказали участники совета, — коли можно без боя взять золото, серебро и шелка!» Взяли дань и пошли восвояси.

Греки поняли, что Игоря бояться нечего. Они подтвердили старый Олегов договор о мире и торговле 911 г., но с разными обидными для купцов Русской земли ограничениями. В особенности византийцы не хотели, чтобы русские закреплялись на южных землях. В Константинополе и даже в устье Днепра им по договору зимовать не разрешалось. Зато князь Игорь обещал не трогать греческие владения в Крыму и оберегать их от дунайских болгар.

Не особо храбрый, князь Игорь был еще и ленив. Он сидел себе в Киеве, в то время как его воеводы и воины подчиненных племен промышляли на свой страх и риск. Одни вместе с воеводой Свенельдом три года осаждали Пересечен, главный город славянского племени уличей, и покорили-таки это племя. Другие целыми ватагами уходили в Византию и воевали под императорскими знаменами в Италии. Третьи по Волге выходили в Каспийское море, промышляя по берегам его до самого Азербайджана: где торговали, а где и воевали. «Народ этот мужественный, — писал арабский историк о росах, взявших в 943 г. богатый город Бердаа, — телосложение у них крупное, мужество большое, не знают они бегства».

Остававшаяся с князем в Киеве дружина в конце концов возмутилась: воины княжьих наместников на ставу оделись и вооружились, а те, кто служит самому Игорю, чуть не голыми ходят![3] Пришлось князю в 945 г. самому вести дружину за данью к древлянам. На обратном пути Игорю показалось, что добычи мало. Отпустил он дружину домой, а сам с малым числом воинов вернулся, «желая большего имения». «Да этот жадный волк всех нас задерет!» — решили древляне. Во главе с князем Малом они взялись за оружие и перебили грабителей, а самого Игоря предали лютой казни.

Кончина князя Игоря. Гравюра XIX в.

Киев и объединённая вокруг него Русь остались без власти. Только вдова Игоря Ольга сидела в своём каменном загородном дворце под Киевом, окружённая слугами, с малолетним сыном Святославом. Дальнейший текст летописи ясно говорит нам, насколько мал был в то время будущий великий воин. В следующем, 946 г. он начал сражение с древлянами, бросив метательное копьё-сулицу в сторону врага. «И когда сошлись оба войска для схватки, — рассказывает нам „Повесть временных лет“, — Святослав бросил копьем в древлян, и копье пролетело между ушей коня и ударило коня по ногам, ибо был Святослав еще ребенок[4]. И сказали Свенельд и Асмуд: „Князь уже начал; последуем, дружина, за князем“[5].

Свенельд — удачливый воевода князя Игоря, воины которого, к возмущению княжеской дружины, в успешных походах на соседей „изоделись оружием и портами“. Асмуд — „дядька“, т. е. воспитатель маленького Святослава. По традиции мальчика отдавали с женской половины дома на воспитание дядьке и торжественно сажали на коня в 5 лет. К 12 годам мальчик считался полноценным воином — это мы хорошо знаем по жизни последующих князей, которые в этом возрасте уже командовали в боевых походах и даже женились.

Крайне сомнительно, чтобы Святослав, будущий „пардус“ — леопард — полей сражений, настолько отставал в развитии, чтобы не суметь бросить копьё, если ему было в 946 г. больше 5 лет, и его воинское обучение шло уже какое-то время. Ведь сулица — самое лёгкое оружие из арсенала того времени. Её с самого начала учёбы давали в руки мальчишке.

Скорее можно предположить, что мать поспешила отдать ребёнка в руки „дядьки“, чтобы показать, что он уже входит в пору мужества, что именно он — законный наследник власти своего отца. Ведь древляне, сразу после смерти Игоря поспешившие прислать к вдове Игоря послов с приглашением выйти замуж за их князя Мала, в Святославе наследника русского княжения не видели. Согласно „Повести временных лет“, „сказали древляне: „Вот убили мы князя русского; возьмем жену его Ольгу за князя нашего Мала и Святослава возьмем и сделаем ему, что захотим“.

Очевидно, что в 945 г., за год до неудачного броска сулицы, со Святославом нечего было считаться: он ещё не сел на коня, не был препоясан воинским поясом и, оставаясь на женской половине дома, не мог считаться наследником власти отца. Его можно было „взять“ в придачу к Ольге, как несмышлёного ребёнка. Несложно высчитать, что забеременеть единственным сыном княгиня должна была — если она не преувеличила возраст Святослава, отдавая его дядьке, — в 940 г. То есть когда шёл 37-й год после её свадьбы с Игорем в 903 г….

Учитывая мотивированную женской природой традицию выдавать девушек замуж с 13 лет, подсчитаем возраст княгини к моменту начала беременности: 60 лет. Возраст, даже сегодня почтенный и крайне опасный для родов. А в те времена это был возраст глубокой старости как для мужчин, так и для женщин.

Рассуждения о том, что Ольгу могли выдать замуж номинально, по каким-то политическим соображениям, совсем маленькой девочкой, ситуацию не спасают. Даже если бы ей исполнился 1 год и на свадьбе её несли в пелёнках, к 940 г. ей было бы уже 38: беременеть и затем рожать поздновато… Особенно от престарелого мужа.

Согласно „Повести временных лет“, в 882 г., когда Вещий Олег явился в Киев, он „показал Игоря: "А это сын Рюрика". Пусть даже Игорю исполнился тогда всего один год (не будем увеличивать его возраст), тогда в 940 г. он заставил Ольгу забеременеть, будучи сам 60-летним.

Понятно, что с нашими официальными датами что-то не так… Что принятый официальной наукой (по датам "Повести временных лет") год свадьбы Ольги — 903 — и год смерти её мужа, когда у неё остался на руках маленький сын, — 945 — не согласуются. Монаха-летописца начала XII в. женские проблемы княгини не трогали в принципе. Не волновали они и великих историков XIX в., Н.М. Карамзина, М.П. Погодина, С.М. Соловьева, В.О. Ключевского и др. Ибо в официальной исторической науке любое "не может быть!" отступает перед ясными датами источника.

И для нас нестыковка дат — вовсе не аргумент для пересмотра датировок летописи. Пустословные (учёные говорят в таких случаях — "спекулятивные") рассуждения, модные в публицистике, не принимаются во внимание академической наукой. Взыгравший в нас при взгляде на эти даты здравый смысл лишь подталкивает к более тщательному изучению текста источника.

Правило источниковедения № 2: научный вывод может вытекать только из исследования исторического источника. Всё, что вне его, может давать лишь повод изучить источник более тщательно.

Великие историки XIX в., начиная с Н.М. Карамзина и С.М. Соловьёва, писали о деятельности первых русских князей исключительно по "Повести временных лет"[6] (не считая нескольких плохо согласующихся с нею иностранных текстов). Составленная много позже событий, как минимум через 168 лет после начала "устроения" Руси Ольгой, она сообщала, разумеется, сведения легендарные (ведь записей с датами на Руси в X в. не велось). Почти все они имели признаки устной передачи. Но когда эти устные рассказы были записаны?

Одно дело — рассказы участников событий, их свидетелей или хотя бы современников. Другое — их поэтическое описание в сказках, былинах и бывальщинах. Устная традиция, как мы знаем, может быть очень точной и устойчивой. Например, исландские саги, прекрасно передававшие устные сведения о великом множестве реальных героев с детализацией их поступков и даже передачей прямой речи. Записывать их начали в XIII в., а в рассказах шла речь о событиях даже X в. — причём с множеством достоверных деталей. Такое возможно в очень замкнутом обществе, где круг действующих лиц ограничен, а рассказ ведётся в среде их родственников и прямых потомков. Бытовали ли столь точные рассказы на Руси? Этого, изучая "Повесть временных лет", нельзя было сказать.

Историки предполагали, что какие-то рассказы передавались в среде княжеских воинов-дружинников подобно сагам. Но какие именно рассказы и подобно каким сагам? В более многолюдном обществе Древней Скандинавии королевские саги были далеко не так точны, как исландские (при родстве их создателей по крови, языку и культуре). Они были переполнены фантастическими сюжетами и явно служили политическим целям менявшихся правителей.

"Повесть временных лет" не менее явно служила династии Рюриковичей, вплоть до того, что лишь в исключительных случаях упоминала их соперников во власти из других родов. Это рвение прославлять династию было даже чрезмерным в начале XII в., когда потомки легендарного Рюрика (кем бы он ни был) правили уже во всех крупных городах Руси. Правда, и здесь нужно уточнение: во всех городах, упоминаемых в летописи. Археологи с большим удивлением обнаруживают довольно многолюдные города-крепости вроде Сурского городища в Пензенской области с большим для Древней Руси населением в 10 тыс. человек, которые в летописи не упоминаются вообще! Не упоминаются летописцами и многочисленные русские князья не Рюрикова рода, о существовании которых мы знаем по приведённым в "Повести временных лет" договорам Руси с греками, восточным и западным источникам.

По тенденциозности и политической ангажированности "Повесть временных лет" не уступает королевским сагам. Она, пожалуй, превосходит их настолько же, насколько политическое и культурное развитие Древней Руси опережало Скандинавию. Там даже первые хроники возникли на 100 лет позже, чем на Руси, на рубеже XII–XIII вв. (в Дании), и даже на 250 лет позже "Повести временных лет" (в XIV в. в Швеции). Но понимать тенденциозность летописца — одно, а исследовать эту тенденцию — совсем другое. Для этого необходимо знать историю текста летописи, видеть вносимые в неё изменения.

Этой возможности великие историки, во многом сформировавшие наше представление о "начале Руси", не имели. Они знали, разумеется, об отличиях ранних новгородских летописей от "Повести временных лет", составлявшей начало большинства летописных сводов. Но отбрасывали их, полагая новгородские тексты сокращёнными и искажёнными, — ведь в них действительно меньше точных дат, а ряд событий и имён сравнительно с "Повестью" меняется местами. Эти изменения мы далее рассмотрим — ведь до нашего времени остаются историки, полагающие, будто новгородские летописи, а не составитель "Повести" искажали сведения о реальных событиях.

Однако в конце XIX в. выдающийся филолог академик А.А. Шахматов установил, что именно с помощью новгородских летописей можно гораздо глубже понять раннее развитие русского летописания. Полностью сопоставив и научно издав сравнение текстов Новгородской I летописи и всех известных на то время древнерусских летописных сводов, Шахматов доказал, что "Повести временных лет" предшествовали более древние летописные тексты. Он точно определил множество источников "Повести" и новгородской летописи, но самое важное — восстановил текст Начального свода конца XI в.[7], — главного источника, с которым работал в начале XII в. летописец Нестор (или иной монах-составитель "Повести временных лет")[8].

Метод Шахматова страшно трудоёмок. Он состоит в пословном, даже побуквенном сравнении всех списков одного произведения с целью выяснить их взаимодействие во времени и понять, какой список от какого (прямо или через несохранившиеся рукописи) произошёл. Характер изменений в списках говорит о том, что перед нами копия (конечно же, с ошибками и поправками), сознательно исправленная, содержащая смысловые изменения редакция или просто накопивший разные изменения извод одного памятника.

Шахматов доказал, что, только досконально изучив историю текста каждой летописи, можно сопоставлять между собой сами памятники, которые тоже происходили друг от друга. Груда манускриптов превратилась в результате работы Шахматова в могучее древо русского летописания, с корнями, стволом, большими и малыми ветвями. Главное, что вместо набора разных сведений в разных рукописях перед учёными предстала колоссальная творческая история летописания с XI до XVI в.! История, позволяющая чётко доказать, что и как изменяли и дополняли, редактировали и переписывали заново многие поколения вдумчивых летописцев.

В результате открытий Шахматова стало возможным понять, что именно летописцы разных времён и земель Руси хотели видеть в прошлом, что их не устраивало и что они по-иному описывали в нём. В то же время стало невозможным взять фрагмент какой-нибудь летописи и процитировать, не отвечая себе на вопрос, кто, когда, по каким источникам и с какой целью эти слова написал, как они соотносятся со всей богатейшей летописной традицией.

Так родилась новая наука — текстология, а вместе с ней её особое направление — летописеведение. Именно оно стало главной темой работ крупнейших историков и филологов России в XX в. Понятно, что любой труд, не опирающийся на достижения летописеведов, не мог внести ничего нового и существенного в понимание нашей древнейшей политической истории, в которой летопись остаётся главным и часто единственным источником.

Это не значит, что историки, не готовые положить годы труда на исследование истории текста летописей, вовсе прекратили писать. Напротив, они писали, печатали и в наши дни продолжают заниматься подобным "творчеством" весьма активно. Это означает лишь, что старания их после опубликования работ Шахматова в научном плане ничего не стоят. Историческая наука, сохраняя своё общее название, разделилась в изучении Древней Руси на собственно научные исследования и наукообразную болтовню "на тему".

В политически сложных условиях, когда почти все крупнейшие историки и филологи подвергались разнообразным гонениям и попросту "сидели", летописеведение стало своего рода нишей, надёжно защищённой от профанов своей трудоёмкостью. Неудивительно, что летописеведы, публикуя результаты своих трудов, не спешили объяснять менее учёным коллегам, какие перемены их выводы вносят в паше понимание истории Древней Руси. А эти "необъявленные" перемены были радикальными.

Сравнение Начального свода с "Повестью временных лет" показало, что значительная часть дат, которые несколько удивили нас в рассказе о княгине Ольге, была внесена в летопись между концом XI и началом XII в. В Начальном своде их было ещё очень мало. Составитель "Повести" решительно "удревнял" события, задавшись целью заполнить период истории Руси при неизвестных нам правителях деятельностью династии Рюриковичей. Значительную часть дат Нестор или другой монах Киево-Печерского монастыря не брал из источников, а вычислял, применяясь к событиям в Византии, или же просто сочинял, руководствуясь своими соображениями о том, как должна выглядеть русская история.

Начальный свод, как и "Повесть временных лет", отнюдь не был простым изложением событий и легенд "без гнева и пристрастия". Вообще объективизированная форма изложения — в таком-то году произошло то-то — не должна вводить читателя в заблуждение. Летописание всегда отражало бурление страстей — идеологических и конкретно-политических. Все его погодные статьи глубоко эмоциональны, все сведения служили определённым целям летописца — просто по прошествии столетий мы не всегда понимаем эти цели.

Составивший Начальный свод Никон Великий с 1060-х гг. до самой своей смерти в 1088 г. был крупной политической фигурой в Киевской Руси. Некоторые даже полагают, что основатель и игумен Киево-Печерской лавры, ещё до 1058 г. поселившийся в пещере на берегу Днепра, неподалёку от стен Киева, вместе с первым русским монахом-отшельником Антонием, был не кем иным, как самим митрополитом Илларионом!

Священник церкви в княжеском селе Берестове, Илларион прославился благочестием, отказом от земных благ, глубокой книжной учёностью и талантом оратора. Он был единомышленником великого князя Ярослава Мудрого (1019–1054), который уже в 1030-х гг. задался целью просвещения Руси путём строительства школ, перевода и переписки греческих книг, создания библиотек. Сподвижник великого князя Илларион, согласно "Повести временных лет" "муж благ, книжен и постник", был первым помощником Ярослава в деле просвещения Руси. В 1051 г. Илларион, возглавлявший клир любимой великим князем резиденции в Берестове, был, вопреки традиции, поставлен митрополитом всея Руси. До этого со времён правления Владимира Святого (980—1015), крестившего Русь в 988 г., русскими митрополитами были исключительно греки, поставленные Константинопольским патриархом. Ярослав произвёл настоящий переворот, поставив на Руси митрополита решением собора русских епископов.

В Софии Киевской, главном соборном храме Руси, Илларион при вступлении на святой престол произнёс речь, которая стала фундаментом национальной исторической концепции. Обращаясь к великому князю Ярославу, новый митрополит прославил его отца, "нашего учителя и наставника, великого князя земли нашей Владимира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава, которые во времена своего владычества мужеством и храбростью прослыли в странах многих победами и силою и ныне поминаются и прославляются. Ибо не в худой и неведомой земле владычество ваше, но в Русской, о которой знают и слышат во всех четырех концах земли!". Не греки крестили Русь, заявил новый митрополит, но "славный, рожденный от славных, благородный — от благородных князь наш Владимир".

"Слово о законе и благодати" митрополита Иллариона соединило принятое от Византии христианство и военные подвиги первых русских князей с гордостью за Русскую землю и верой в ее великую миссию. Крестив Русь, Владимир Святой и продолжатель его дела Ярослав Мудрый открыли новую страницу мировой истории, на которой русские являются избранным Богом народом[9].

После смерти Ярослава в 1054 г. Илларион сходит с политической авансцены — уже на следующий год в Начальном своде упоминается новый митрополит Ефрем: грек, поставленным в Константинополе, как было прежде и как будет на Руси ещё долго. А вскоре в Киево-Печерском патерике, сборнике рассказов о святых отцах первого на Руси монастыря, упоминается "черноризец Ларион", который был "книгам хитр писати" и работал над ними в келье основателя монастыря Феодосия "по вся дни и нощи".

Действительно ли митрополит Илларион окончил свои дни простым черноризцем в Киево-Печерском монастыре, мы не знаем. Историк и летописевед М.Д. Приселков предположил, что именно Илларион принял в монастыре схиму под именем Никона, которого позже монах и автор житий Нестор назовёт Великим. В житии Феодосия Печерского Нестор расскажет, как Никон (в прямой аналогии с "черноризцем Ларионом") всё время оставался в келье и писал книги, а Феодосий, сидя рядом, прял нити, необходимые для их переплёта.

Однако образ смиренного книжника Никона, который, как установил А.А. Шахматов, создал Начальную летопись в Киево-Печерской лавре к 1073 г., при сравнении источников получается не столь уж мирным. Он довольно часто оказывался в центре политических страстей. В 1060 и 1061 гг. Никон, вопреки воле великого князя Изяслава, постриг в монахи двух его приближённых. От гнева великого князя книжник вынужден был бежать из Киева в Тмутаракань, где основал новый монастырь. В 1068 г. он смог вернуться в родную обитель, где поучал братию не словесно, как игумен Феодосий, но "от книг читая". Однако в Киеве наступила усобица, Изяслав был изгнан князьями Всеволодом и Святославом, и не такой уж тихий книжник Никон вновь оказался в далёкой Тмутаракани. Вернулся он оттуда в 1077 г. и на следующий год возглавил Печерский монастырь, где и умер в почёте и уважении братии и властей столицы.

Начальный свод Никона был сочинением остро-политическим, причём события в Киеве описаны в нём с позиции очевидца в годы, когда автор был в столице. А в годы изгнания он писал как очевидец о случившемся в Тмутаракани. Уже приступая к рассказу "о начале Русской земли и о князьях, как и откуда были", Никон просит тех, кто внимает его летописи, извлечь из рассказанной истории правильные уроки, беречь единство Русской земли и отказаться от пагубных раздоров, не ссориться, а вместе защищать Русь от внешних врагов.

"Молю вас, стадо Христово, — призывал Никон, — с любовью преклоните уши ваши разумно: каковы были древние князья и мужи их, и как собирали Русскую землю и иные страны покоряли себе. Те ведь князья не собирали много имения, ни творимых вир, ни продаж (надуманных штрафов. — А.Б.) не возлагали на людей, но, если была правая вира, ту брали, давая дружине на оружие. А дружина их кормилась, воюя иные страны, и сражаясь, и говоря: "Братья, потрудимся за своего князя и за Русскую землю!"… Они не возлагали на своих жён золотых обручей, — продолжает обличать современные ему нравы летописец, — но ходили их жёны в серебряных; и расплодили Русскую землю".

Не то нынче, гневно писал Никон во вступлении к своему труду, когда "за ненасытность нашу навёл Бог на нас поганых, уж и скот наш, и сёла наши, и имения у них, а мы своих злых дел не оставим! Ведь пишется: "Богатство, неправедно собираемое, развеется!" И ещё: "собирает, а неведомо кому собирает это"… Братья мои возлюбленные, — призывал Никон слушателей летописи, — отречёмся от ненасытности своей!"[10].

Итак, летопись изначально — не сухое изложение событий, как принято считать, а нравственный урок. Всё, что пишет летописец, призвано побуждать читателя и слушателя (а Никон обращался именно к слушателям, ибо грамотных в стране было мало и книги читались публично) одуматься и не губить собственную страну Для современников то, что мы нередко принимаем за сухое изложение событий, звучало как злободневный политический памфлет, в котором каждая рассказанная история была и положительным примером, и упрёком современным Никону властям. Увы, эта злободневность в летописании будет сохраняться и позже — ведь князья не перестанут губить Русь своей жадностью и раздорами, а их бояре и дружинники — грабежами и бесчестным судом…

Продолживший Начальный свод в 1093–1095 гг. игумен Киевского Выдубицкого монастыря Иоанн ещё более заострил обличения властей, которые из-за жадности и ссор допустили страшное половецкое нашествие в 1093 г. Летописец в обстановке размолвки монашеской братии с великим князем Святославом Изяславичем особенно сурово обличал князей, пренебрегающих старшей заслуженной дружиной. Прекратить грабить свой народ, отказаться от усобиц, всем вместе защищать страну от разорения — таков был призыв смиренных монахов, составителей Начального свода.

Именно исходя из целей составителей летописи, мы должны понимать её содержание. Никон Великий начал свой рассказ с легендарных князей Древнего Киева. Как великие города Рим, Антиохия и Александрия приняли названия по именам своих основателей, пишет он, "также и в нашей стране назван был город великих князей по имени Кия" — старшего из своих братьев-основателей.

Когда это было, летописец второй половины XI в. не знал. События IX в. относились для него к седой незапамятной старине. Историки до сих пор не могут понять, почему Никон Великий поместил статью о Кие и его братьях под 854 г., озаглавив её "Начало земли Русской". Поселение на месте Киева прослеживается археологами в более древние времена. Академик Б. А. Рыбаков, например, полагал, что Кий, его братья и сестра Лыбедь могли жить там в V или VI в.

Но историческое видение Никона не простиралось глубже середины IX в. — и то потому, что он читал о тех временах в русском переводе греческой "Хроники" Амартола. "В те же времена", — пишет он, — когда возник Киев и вокруг него от Кия, Щека, Хорива и сестры их Лыбеди пошло племя полян, в Греции правили царь Михаил и его мать Ирина, "которая проповедует поклонение иконам в первую неделю Поста". При них "пришла русь на Царьград на кораблях, без числа кораблей, а на двухстах, войдя в Суд (гавань Константинополя. — А.Б.), много зла сотворили грекам и избиение великое христианам".

Это было самое раннее упоминание народа русь, которое летописец смог найти в греческой хронике. К тому же упоминание героическое, к которому хотелось привязать легенду об основании Киева и формировании родного летописцу племени полян. По первому упоминанию народа русь Никон и запомнил рассказ продолжателя византийской Хроники Георгия Амартола о царствовании императора Михаила III (842–867), вступившего на престол младенцем. Правила за него мать, Феодора (815–867), восстановившая в империи почитание икон после времён господства иконоборцев. Никон, писавший явно по памяти, спутал её с другой императрицей, Ириной (ок. 752–803), самодержавно правившей в Константинополе в 797–802 гг. Именно она добилась восстановления иконопочитания на Втором Никейском соборе, а позже была канонизирована как святая (память 9 августа). Ирина тоже правила за своего сына. Она, так же как Феодора, добилась успехов в борьбе с арабами и болгарами; сходным был и конец их правления: обеих заточили в монастырь, где великие императрицы скончались.

Сцена из жизни восточных славян. Художник С.И. Иванов

Перепутать имена выдающихся женщин было легко. Но эта лёгкость говорит нам о том, что Никон Великий при написании летописи не держал перед собой рукопись "Хроники Георгия Амартола", продолженной с 842 до 948 г. Симеоном Логофетом. Хроника не была для него недоступной. Её рукопись имелась если не в Киево-Печерском монастыре, то в княжеской библиотеке в Софии Киевской. Ещё до конца XI в. Хроника была переведена на русский язык (и сохранилась во множестве списков). Никону было легко уточнить по ней не только имя императрицы, но и более важную деталь — год первого упоминания русов в греческих текстах.

Упоминание было связано, само собой, с набегом варваров на территорию империи. Вспоминая написанное в "Хронике". Никон рассказал, что в момент набега император Михаил не растерялся. "Цесарь же с патриархом Фотием мольбу творил в церкви Святой Богородицы Влахернской всю ночь. После ризу святой Богородицы вынеся, в море край омочил. И хотя во время то тишина была, встала буря и потопила корабли русские, и извергла их на берег, и (русы. — А.Б.) восвояси возвратились".

Описанное здесь чудо Богородицы Влахернской 18 июня 860 г.[11], спасшей Царьград от первого нашествия русов, было затем весьма популярно на Руси — как церковный праздник и иконописный сюжет. На самом деле, согласно двум проповедям (гомилиям) Константинопольского патриарха Фотия, созданным во время и сразу после событий, императора в столице не было — он, взяв часть гарнизона, ушёл в военный поход в Азию. В войне против арабов были заняты вся армия и флот. Столица осталась без защиты перед лицом внезапно налетевших русов. Грекам оставалось лишь молиться о спасении. Тогда риза пресвятой Богородицы и была обнесена вокруг города по стенам столицы. Это не вызвало бури, но русы вдруг по своей воле ушли, унося богатую добычу, зато перестав разорять окрестности Царьграда и греческие острова.

"Ибо, как только облачение Девы обошло стены, — писал Фотий, — варвары, отказавшись от осады, снялись с лагеря, и мы были искуплены от предстоящего плена и удостоились нежданного спасения… Неожиданным оказалось нашествие врагов — нечаянным явилось и отступление их". Русские воины, признавал Фотий, ушли восвояси исключительно по собственной воле. "О, как же всё тогда расстроилось, — пишет он, — и город едва, так сказать, не был поднят на копье! Когда легко было взять его, а жителям невозможно защищаться, то, очевидно, от воли неприятеля зависело — пострадать ему (Константинополю. — А.Б.) или не пострадать… Спасение города находилось в руках врагов, и сохранение его зависело от их великодушия… Город не взят по их милости, и присоединенное к страданию бесславие от этого великодушия усиливает болезненное чувство пленения"[12].

Болезненное чувство, испытанное патриархом и его паствой, требовало излечения. Вполне естественно было связать необъяснимый уход варваров-русов с действием пламенной молитвы православных жителей Царырада и обнесением по его стенам ризы пресвятой Богородицы. "Народ с севера", "народ от краев земли", по терминологии Фотия, по воле Всевышнего отказался разорять город, хотя и не был поражён Божьим гневом в виде бури.

Это подтверждает Иоанн Дьякон, автор "Венецианской хроники" X–XI вв., спутавший русой середины IX в. с норманнами, свирепствовавшими на Средиземном море с начала X в.: "В это время народ норманнов на трёхстах шестидесяти кораблях осмелился приблизиться к Константинополю. Но, так как они никоим образом не могли нанести ущерб неприступному городу, они дерзко опустошили окрестности, перебив там большое количество народу, и так, с триумфом, возвратились восвояси".

В послании императору Михаилу от 28 сентября 865 г. римский папа Николай 1 не без удовлетворения напоминал, что язычники, недавно разграбившие Константинополь, ушли, "избежав всякой мести". В византийском "Жизнеописании императора Василия" народ русой в контексте событий 860-х гг. был назван "неодолимым". В написанном к началу X в. "Житии патриарха Игнатия", находившегося в 860 г. в ссылке на одном из подвергшихся нападению греческих островов, также изобличается "народ рос", разграбивший города и монастыри, причём это святотатство не было наказано.

"В это время, — обличал варваров автор "Жития Игнатия", — запятнанный убийством более чем кто-либо из скифов народ, называемый рос, по Эвксинскому понту придя… (в Мраморное море. — А.Б.) и разорив все селения, все монастыри, теперь уж совершал набеги на находящиеся вблизи Константинополя острова, грабя все сосуды и сокровища, а захватив людей, всех их убивал. Кроме того, в варварском порыве учинив набеги на патриаршие монастыри, они в гневе захватывали все, что ни находили, и, схватив там двадцать два благороднейших жителя, на одной корме корабля всех перерубили секирами"[13].

В "Житии Георгия Амастридского" победоносное нашествие варваров, разоривших южное побережье Чёрного моря, начав с Пропонтиды (Мраморного моря у Константинополя), описано особенно красочно. "Было нашествие варваров, росов, — сетовал греческий автор, — народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия. Зверские нравами, бесчеловечные делами, обнаруживая свою кровожадность уже одним своим видом, ни в чём другом, что свойственно людям, не находя такого удовольствия, как в смертоубийстве, они — этот губительный и на деле, и по имени народ, — начав разорение от Пропонтиды и посетив прочее побережье, достигнул наконец и до отечества святого (Георгия, епископа Амастридского. — А.Б.), посекая нещадно всякий пол и всякий возраст, не жалея старцев, не оставляя без внимания младенцев, но против всех одинаково вооружая смертоубийственную руку и спеша везде пронести гибель, сколько на это у них было силы. Храмы ниспровергаются, святыни оскверняются: на месте их [языческие] алтари, беззаконные возлияния и жертвы… Убийство девиц, мужей и жен; и не было никого помогающего, никого, готового противостоять"[14].

Учёные спорят, к какому именно нашествию варваров-русов относится это красочное описание. В любом случае для их набега характерны свирепость, победоносность и безнаказанность. Только небесное заступничество могло спасти и Царьград, и гроб святого епископа Георгия от разорения язычниками. Автор "Жития" вставил в текст красочную сцену, как у русов, пытавшихся вскрыть могилу святого, отнялись руки. Только почтив христианского Бога, варвары исцелились. А их предводитель, поражённый чудом, не только увёл своих воинов, но и отпустил пленных!

Древние авторы прекрасно сознавали, что историческая реальность — это одно, а красивая легенда — совсем другое. Уже в X в. византийские хронисты были убеждены, что в 860 г. император Михаил успел вернуться в столицу, помолился с патриархом Фотием и опустил край ризы Богоматери в море, а поднявшаяся буря разметала корабли русов, заставив остатки их бежать. Так рассказывал, продолжая Хронику Георгия Амартола, Иоанн Скилица. Именно его текст, ошибочно датирующий поход русов на Царьград 866 г., был известен Никону Великому.

Дату набега, приведённую в рукописи Хроники Амартола, ранний русский летописец не привёл. Она была ему просто не нужна. Не назвал он и предводителей победоносного черноморского похода. Печерский монах просто описал набег как событие, происходившее во времена братьев Кия, Щека и Хорива, в царствование Михаила. А затем продолжил: "По прошествии времени братья эти скончались". В это время, продолжил он свой рассказ, жившие вокруг Киева поляне были "обижаемы древлянами" (соседним славянским племенем, о котором летописец не считает нужным ничего пояснять) "и иными соседями". Среди этих соседей особенно отличились хазары.

Найдя полян, "на горах этих сидевших в лесах", кочевники, основавшие в Северном Причерноморье и Прикаспии огромный Хазарский каганат (650–969), сказали им: "Платите нам дань". Так Никон Великий подошёл к замечательной притче, которую хотел поведать в назидание слушателям. Поляне якобы вместо обычной дани мехами "дали от дыма меч": Хазарские послы показали меч своему князю и старейшинам. "И сказали старцы хазарские: "Не добра дань, князь; мы доискались этого оружием, (заточенным) с одной стороны, то есть саблями, а этих же оружие обоюдоостро, то есть мечи; эти будут и с нас дань брать, и с иных стран". Так и случилось, заключил Никон: "владеют ведь хазарами князья русские и до сего дня".

В конце XI в., при жизни Никона, остатки хазарских племён, жившие в Крыму, действительно платили дань русским князьям. А в IX в. и первой половине XI в. мало кто из соседей мог отказаться платить дань могучему каганату. Даже митрополит Илларион в середине XI в., желая возвеличить русского князя, именовал его каганом, вспоминая былое могущество хазар, которые в прошлом столетии брали дань с многих племён восточных славян. Этим историческая достоверность притчи исчерпывается.

Мечей на Руси в IX в. не производили — они и в следующем столетии были исключительным для местных кузнецов изделием. Почти все мечи, найденные на Руси, были произведены на Нижнем Рейне — оружейной кузнице для северной части Европы. Гораздо больше мечей было найдено в Скандинавии, что дало повод полагать, будто мечи попадали на Русь оттуда вместе с завоевателями-викингами. Однако в настоящее время выяснилось, что скандинавы не произвели в своих кузницах ни одного из найденных у них или на Руси мечей. Их изобилие в находках объясняется одним: в Скандинавии господствовал погребальный обряд трупоположения, благодаря которому оружие (а также украшения и утварь) покойного лучше сохранялись. А на Руси славяне предпочитали трупосожжение, обычно превращавшее погребальные предметы в маловразумительные обломки.

Высокотехнологичные германские мечи, которыми пользовалась военная знать от Ирландии до Руси, были великолепным по тем временам оружием. Таким дорогим, что дать его в дань "с дыма" — т. е. с очага одной семьи — было совершенно невозможно. Даже если Никон бы имел в виду один меч, переданный кагану и его советникам от всего племени полян, то описанная в летописи реакция хазар на эту дань всё равно неисторична.

Степная сабля была более прогрессивным оружием, чем меч, который она, в конце концов, вытеснила. Длинные узкие сабли, производившиеся в Хазарском каганате, отличались отличной обработкой и закалкой стали. Сабли были внушительным свидетельством высокой технологии металлообработки, позволявшей сочетать твёрдость и гибкость длинного клинка. Они давали хазарским всадникам безусловное преимущество в бою с любым противником. Недаром в X в. на Руси сабли, в т. ч. русского производства, оказывались в самых богатых захоронениях: сабля отражала более высокий статус воина, нежели чаще встречающийся меч[15].

Летописец показал свою начитанность, перелицевав древнюю притчу о "говорящей" дани в самом лестном для Древней Руси духе. И он, и его слушатели в глубине души понимали, что поляне и другие племена платили дань хазарам потому, что не могли им сопротивляться. Все знали, что по мечу с "дыма" никто бы никогда не дал, — цена меча в XI в. сильно снизилась, но всё равно была очень высока. Однако легенда о хитроумии, гордости и историческом предвидении предков очень понравилась их потомкам и осталась в летописании на века.

"Но мы к прежнему возвратимся", — пишет Никон Великий, давая понять, что отвлёк внимание читателя притчей. "И после сих, братьев тех (Кия и др. — А.Б.), пришли два варяга и нареклись князьями, одному было имя Аскольд, а другому Дир. И княжили в Киеве, и владели полянами, и воевали с древлянами и уличами".

Читателю или слушателю летописи не надо было объяснять, что варяги — это морские разбойники Балтийского моря, частью скандинавы (даны, шведы и норвежцы), частью воинственные славяне (бодричи, лютичи, поморяне), населявшие южный берег Балтийского моря от Литвы до Дании. Все упоминаемые в летописании варяги были воинами (хотя мы знаем, что они умели и любили торговать). Воины же в те времена представляли собой касту, имевшую мало общего с национальностью. Варягов отличали особенности принятого на Балтике вооружения (часто более примитивного, чем у дружинников, живших в Европе южнее), у них были своя тактика и особые обычаи. Они то промышляли разбоем и торговлей, то нанимались на службу разным государям, то объединяли свои корабли в большие флоты для успешного грабежа берегов Европы. Временами варяги основывали собственные пиратские республики (например, на острове Волин в современной Польше), подобные позднейшей Запорожской Сечи.

Древляне и уличи представляли собой сильные союзы славянских племён, занимавших земли к северо-западу и юго-западу от полян, по Припяти и Южному Бугу. Не очень понятно, почему древляне "и иные соседи" могли, как рассказывает Нестор, "обижать" живших в среднем течении Днепра полян. Те тоже представляли собой большой союз славянских племён, явно не уступавший древлянам и уличам. Вероятно, эти оценки Нестора должны были показать киевлянам его времени смысл и значение установления власти князей. Были Кий, Щек и Хорив — полян не "обижали". Появились Аскольд и Дир — защитили полян от древлян и уличей. Концепция образования государства та же, что мы излагаем в школьных учебниках по сей день!

Помимо защиты от внешнего врага, государство, как мы полагаем сегодня, давало племенам возможность преодолеть усобицы, сделав князя своим третейским судьёй. Никон считал точно так же. Он немедля развил эту мысль на примере северных племён Руси.

"Во времена же Кия, Щека и Хорива новгородские люди, называемые словене, и кривичи, и меря — словене свою волость имели, а кривичи — свою, а меря — свою, каждый своим родом владея, а чудь — своим родом", — совершенно справедливо пишет летописец. Археологи вполне ясно различают эти большие племенные союзы славянских и финно-угорских племён, тесно связанных между собой совместным владением важными водными путями.

Новгородские словене владели обширной озерной территорией на севере. Границами их земель служили волоки — участки, где суда приходилось тащить по суше, — между внутренней системой рек и озер (выводящей в Балтику) и водными системами Волги, Днепра, Западной и Северной Двины. Именно новгородцам открывались пути к освоению северо-востока (населенного заволочской чудью), к свободному путешествию на восток, юг и запад, в земли, уже занятые союзными и родственными племенами.

Поплыв в Средние века из Новгорода на восток, мы переволоклись бы в речку Медведицу — приток Волги — и остановились в одном из новгородских форпостов на Волжской водной системе с характерными названиями: Торжок, Волок Ламский, Бежецк. Эти торговые места, перевалочные пункты, были издавна пограничными и спорными между новгородцами и жителями Верхней Волги, главным образом — мерей. Сильное финно-угорское племя меря, издревле вошедшее в орбиту славянской цивилизации, справедливо рассматривалось летописцем как одно из племен, составивших основу Древнерусского государства.

Главным городом мери был Ростов Великий на озере Неро, связанном небольшой речкой с Волгой. Чуть выше по течению в Волгу впадала река Шексна, текущая из новгородского Белого озера, вокруг которого тесно сплетались интересы словен и мери. Ведь оттуда, через переволоки, открывался путь в Онежское и Ладожское озера, а из последнего Нева вела в Финский залив. На север от Белоозера лежал путь по реке Онеге в Белое море, а по Сухоне — в Северную Двину и Вычегду, по которой нетрудно было достичь уже бассейна Печоры.

На юго-западе с владениями Новгорода была тесно связана земля большого славянского союза племен кривичей. Их владения охватывали верховья Волги, Днепра и Западной Двины, систему Чудского и Псковского озер. Кривичи тяготели к трем городам на трех водных системах: у Чудского озера — к Изборску (позже Пскову), на Западной Двине — к Полоцку, а у истоков Днепра — к Смоленску. Истоки Волги и Западной Двины сходились в земле кривичей.

Правда, плыть по Двине в Балтийское море пришлось бы отчасти через земли воинственной литвы и жмуди. Легче было бы подняться волжским притоком Тверцою на север, перейти через волок в Мету и сплавиться в Ильмень. Мета и Тверца служили рубежами кривичей со словенами-новгородцами и мерей-ростовцами.

Наконец, вывезти на Балтику то, что ввезено или произведено во владениях кривичей, можно было через многочисленные финно-угорские племена чуди в низовьях Чудской водной системы. Новгородцы, осторожно распространявшие здесь свое влияние, не могли ссориться с кривичами. Только средневековые западные авторы полагали, что "из варяг в греки" лежит сплошной водный путь. На самом деле между словенской рекой Ловатью и Верхним Днепром, где кривичи благоразумно построили град Смоленск, приходилось идти волоком до Двины и лишь затем переволочься в Днепр. Миновать Западную Двину было нельзя. Вот почему стоявший на ней Полоцк, а затем и днепровский Смоленск стали такими важными городами при создании Древнерусского государства.

Для Никона Великого, желавшего рассказать ещё одну притчу о роли князей в создании Древней Руси, важен был северный узел взаимосвязей ильменских словен, ростовской мери, прибалтийской чуди и северных, изборско-псковских кривичей. Все они, по словам летописца, "дань давали варягам, от мужа по белой веверице (скорее всего, беличьей шкурке. — А.Б.)". Мало того, эти варяги, приходя в их земли, "насилие творили словенам, кривичам, и мери, и чуди".

Легенды об этих набегах IX в. не сохранились у варягов-славян, фольклор которых до нас просто не дошёл, зато отразились, пусть в расплывчатом виде, в скандинавской "Саге об Олафе Святом", записанной Снорри Стурлусоном в начале XIII в. (на столетие позже "Повести временных лет"). Там якобы один из шведских законоговорителей в 1118 г. сказал, будто "Торгнир, мой дед по отцу, помнил Эйрика Эмундарсона, конунга Упсалы (850–880 гг. — А.Б.) и говорил о нём, что, пока он мог, он каждое лето предпринимал поход из своей страны и ходил в различные страны и покорил Финнланд и Кирьялаланд, Эйстланд и Курланд и много земель в Аустрлёнд", т. е. в Восточных землях, как скандинавы обычно назывались земли вдоль Волжского и Днепровского торговых путей, Аустрвегра. "И можно видеть те земляные укрепления и другие великие постройки, которые он возвёл", — продолжал оратор. "А если ты хочешь вернуть под свою власть те государства в Аустрвегре, которыми там владели твои родичи и предки, — заметил он шведскому конунгу, — тогда мы все хотим в этом следовать за тобой!"[16].

Разумеется, исландский законоговоритель и одновременно приближённый норвежского короля Снорри Стурлусон (1178–1241) отражал в саге устремления более позднего, преимущественно своего времени. Конунг Олаф Святой, к которому обращена эта пламенная речь, в 1118 г. мог воспользоваться раздором между сыновьями его почившего в 1115 г. покровителя Владимира Святого, чтобы завоевать какие-то земли на Руси, но не сделал такой попытки. А в 1230-х гг., особенно после Батыева разорения, множество скандинавских воинов мечтало о богатых русских землях и, главное, пролегающих по ним торговых путях. Но уже в 1240 г. меч Александра Невского пресёк эти мечтания в Невской битве, а с норвежским королём князь заключил мирный договор… Тем не менее некоторые археологи полагают, что первоначальные укрепления старой Ладоги и ряда других городищ на севере Руси могли быть построены именно скандинавскими викингами в IX в. Как раз тогда, когда, по словам Никона Великого, местные славяне и финно-угры платили дань варягам и подвергались насилиям с их стороны.

Силы больших союзов племён и варяжских шаек были крайне неравны. "И встали словене, и кривичи, и меря, и чудь на варягов, — продолжает рассказ Никон Великий. — и изгнали их за море, и начали владеть сами собой, и города ставить". Укреплённые города, по данным археологов, действительно были нехарактерны для восточных славян и их союзников, которые свои поселения ограждать не стремились. Однако в IX в. города-крепости появляются. Необходимость вооружаться для самозащиты, на юге — от хазар, на севере — от варягов, имела печальные последствия, уже упоминавшиеся летописцем ранее. Взяв в руки оружие, племена стали враждовать между собой, ведь их военным вождям-князьям и воинам-дружинникам требовалось постоянно занятие. Как на юге поляне воевали с древлянами и уличами, так и на севере племена "стали сами на себя воевать, и была между ними рать великая и усобица, и встали город на город (вспомним, что город — это крепость, обитель воинов. — А.Б.), и не было у них правды".

Племенам, построившим города и выделившим из своей среды воинов для их защиты, срочно понадобился третейский судья, способный решать их конфликты миром. "И сказали себе, — пишет Никон Великий, — князя поищем, который бы владел нами и урядил нас по праву". Право — существовавшие у союзов славянских и финно-угорских племён законы и обычаи. Прежде всего священный обычай самоуправления, в греческих источниках о славянах именуемый народоправством.

Нарушение обычаев и вмешательство в самоуправление не допускались. Даже после принятия славянами Древней Руси христианства ни у одного, самого властолюбивого, князя не возникало мысли навязывать русскую веру и обычаи своим подданным финно-уграм, например ижорянам, карелам или финнам. К ним власти не посылали ни миссионеров, ни судей, ибо первый письменный закон для славянских племён Руси — Русская Правда — был правдой русских, а церковные книги переводились на их язык. Принятие православия даже знатью иноязычных племён Руси было делом сугубо добровольным. Финно-угорские подданные могли служить в славянских городах и занимать там высокие посты (даже командующего войском), но у себя дома они были в своём праве и своей вере. Точно так же покушение князей на древнее право славянских подданных нередко приводило к тому, что народ собирал общее собрание-вече и "указывал князю путь". А если князь не исправлялся или не покидал княжение, он, несмотря на защиту дружины, мог очень серьёзно пострадать.

Итак, запомним, что, по мнению Никона Великого, князь был нужен нашим северным племенам для установления между ними "правды", но чтобы он при этом "рядил по праву". С такой светлой мыслью представители народов и племён "пошли за море к варягам и сказали: "Земля наша велика и обильна, а порядка у нас нет, да пойдёте к нам княжить и владеть нами". Поэтому "избрались три брата с родами своими, и взяли с собой дружину многую и предивную, и пришли к Новгороду. И сел старший в Новгороде — имя ему Рюрик, а другой сел в Белоозере — Синеус, а третий — в Изборске, имя ему Трувор. И от тех варягов, находников тех, прозвалась Русь, и от тех слывёт Русская земля, и до нынешнего дня (написано в конце XI в. — А.Б.) есть новгородские люди от рода варяжского".

Легенда о варягах-руси нужна была летописцу для остро-актуального в XI в. утверждения идеи, что только и исключительно потомки Рюрика могут быть князьями русскими. 11 икон Великий и его продолжатели старались даже не упоминать о существовании князей иного происхождения. Только по отдельным их оговоркам и текстам процитированных ими документов (например, договоров Руси с греками, включённых в "Повесть временных лет") мы с удивлением узнаём о существовании неведомых нам князей, не входящих в генеалогическое древо Рюриковичей.

Оцените: названия у Древнерусского государства как такового не было ещё много веков. Говорилось только о русских князьях и Русской земле, в которой они княжили (прежде всего — об ареале расселения полян вокруг Киева, но также и расширительно на все подвластные им славянские и финно-угорские земли). Сказать слушателям летописи, что русские князья имеют право на власть не только потому, что они потомки Рюрика, но и потому, что само определение "русские" связано с их заморским родом, — это был сильный ход.

Синеус, Рюрик, Трувор (862–879). Художник В.И. Верещагин

В самом деле: если бы русскими могли называться люди какой-то славянской земли или племени, а не подданные единственно русского по роду великого князя Рюриковича, то их видные представители могли бы тоже претендовать на власть!

В начале XII в. составитель "Повести временных лет" высоко оценил эту идею Никона Великого и постарался её развить. "И пошли за море к варягам", — писал Никон. "И пошли за море к варягам, к руси, — уточняет "Повесть", — ибо так звались те варяги, русь, как другие зовутся шведы, другие же — норвежцы, англичане или готы, так и эти звались русью… и от тех варягов прозвалась Русская земля".

Варяги-русь в понимании летописцев — это именно род Рюрика. Больше никаких варягов они русью не именуют. Более того, и Никон Великий, и составитель "Повести временных лет" подчёркивают отличие варягов не-рюриковичей от Рюриковой руси. Иначе и быть не могло — ведь варяги, будь реально среди них русь, могли бы претендовать на княжение русское! Русь эту исследователи как не искали среди морских разбойников-варягов на Балтике, не нашли. Точно так же историки и самые солидные археологи не смогли доказательно установить существование племени русь среди восточных славян (хотя гипотез было обосновано великое множество).

Надо полагать, что аналогов этой легендарной руси нигде не было заметно уже в 1070-х гг., — иначе Никон Великий не смог бы связать происхождение названия "Русь" исключительно с Рюриком. И тем более около 1113 г., когда составитель "Повести временных лет" значительно "усовершенствовал" родословную легенду правящих князей, отличив варягов-русь от шведов, норвежцев, готов, англов и объявив их отдельным племенем. Пропустил он прибалтийских славян (чем страшно порадовал позднейших антинорманистов) и данов (из которых был герцог Рёрик Ютландский, отождествление которого с Рюриком нравится мне больше всего как самое романтичное, хотя и недоказуемое, как все остальные версии). Просто киево-печерский монах в начале XII в. и подумать не мог, что какая-то живущая при нём народность может претендовать на тождество с его абсолютно легендарной варяжской русью…

Лишь много позже летописная легенда о Рюрике и его варягах-руси породила в исторической литературе колоссальную полемику, чтобы кратко рассмотреть которую нам понадобится целая глава (см. Приложение). Однако на самой Руси, по крайней мере в середине XI в., когда в Святой Софии говорил свое "Слово", прославляя русских князей (ещё без Рюрика) митрополит Илларион ("Ибо не в худой и неведомой земле владычество ваше, но в Русской, о которой знают и слышат во всех четырех концах земли!"), проблема происхождения названия "Русь" никого не волновала. Именно поэтому летописцам так легко было использовать название Руси в мотивации власти Рюриковичей.

Заморские гости. Художник Н.К. Рерих

Для Никона Великого главным было не расставить акценты в рассказе о легендарном и ничего особого не совершившем, а потому забытом Рюрике, а изложить историю героев, оставшихся в памяти русской дружины, так, чтобы укрепить родословную легенду Рюриковичей. Когда Рюрик после смерти братьев "начал владеть один", он, согласно Начальной летописи, "родил сына и нарёк ему имя Игорь. И выросши он, Игорь, был храбр и мудр. И был у него воевода, именем Олег, муж мудрый и храбрый. И начали (Игорь и Олег. — А.Б.) воевать, и нашли[17]Днепр реку и Смоленск город. И оттуда пошли вниз по Днепру, и пришли к горам Киевским, и узрели город Киев, и спрашивали, кто в нём княжит".

Им ответили, что княжат в Киеве "два брата, Аскольд и Дир", — те самые варяги, которые у Никона перед его рассказом о призвании Рюрика пришли к полянам, которых обижали хазары и соседи, "нареклись князьями… и княжили в Киеве", воюя с древлянами и уличами. Взрослый Игорь и хитроумный Олег, "притворившись идущими мимо и утаившись в ладьях, с малой дружиной вышли на берег под Угорским", т. е. под Угорской (Венгерской) горой, где стояла княжеская резиденция. С воинственными степняками-венграми у первых русских дружин были прочные связи. Венгерские воинские украшения (украшенные серебром пояса, сумочки-ташки и пр.) с IX в. обозначали принадлежность к воинскому сословию и распространялись не только по всей Руси, но и на Балтике, а сабли венгерского образца отличали захоронения знатных воинов.

Итак, Игорь и Олег "вышли на берег, притворяясь гостями (так называли на Руси купцов, занимавшихся международной торговлей. — А.Б.), и позвали Аскольда и Дира". Те пришли — гостей в те времена высоко чтили, они не только возили товары, но и распространяли новости. Тут Игоревы воины (Никон подчеркнул, что Игоревы) выскочили из ладей на берег. "И сказал Игорь Аскольду: "Вы не князья, не роду княжеского, но я князь, и мне достойно княжить!" И убили Аскольда и Дира, и отнесли обратно на гору, и погребли их. Аскольда — на горе, которая ныне Угорская называется, где двор Олмин, на той могиле поставил Олма церковь, Святого Николу, а Дирова могила за Святой Ириной".

То, что позже христиане поставили на могилах Аскольда и Дира храмы, толкуется историками в том смысле, что они были христианами. Действительно, среди летописных варягов упоминается много христиан, что не позволяет относить их к шведам и норвежцам, которые и два века спустя упорно сопротивлялись христианизации. Несколько больший успех проповедь христианства имела в IX в. среди данов и балтийских славян, хотя те в массе своей оставались язычниками. Согласно греческим источникам, христианство приняли и вожди русов, атаковавших Царьград, берега и острова империи в 860 г.[18] Никон Великий, упоминая об этом нашествии русов до появления Аскольда, Дира и даже Рюрика, оставил слушателей летописи гадать, не были ли те русы от рода Рюрика. А составитель "Повести временных лет" исправил этот текст, как увидим, к вящей славе Рюриковичей.

Кульминационный момент начала новой династии у Никона не датирован: "И сел Игорь, княжа в Киеве, и были у него мужи варяги, словене, и с тех пор прочие прозвались русью". Это "с тех пор" было важным указанием, ведь Русью летописи будут называть прежде всего владения великого князя Киевского (в отличие, например, от Новгорода или Смоленска). Хотя с каких именно пор, летописец не удосужился указать, а скорее всего, просто не знал. Однако именно Игорь изображён первым правителем Древнерусского государства. Он "начал города ставить и установил дань давать — словенам, и варягам, и кривичам, и мери дань давать варягам, а от Новгорода 300 гривен в год ради мира".

Какие города ставил Игорь, неведомо, но, уйдя с Русского Севера, который Рюрик был призван защищать, князю было логично от морских разбойников просто откупиться. Причём откупаться должны были и местные славяне с финно-уграми, и пришлые сюда варяги. Дань разбойникам жители севера Руси платили, видимо, с перерывами до 1054 г. (согласно "Повести временных лет", от неё отказались только после смерти Ярослава Мудрого). Причём указанная Никоном сумма была несусветной: 300 новгородских гривен составляют 61,2 кг серебра — это огромное богатство, на которое можно было просто нанять для обороны хорошую дружину. Но наличие на севере сильной дружины не устраивало князя в Киеве: ни Игоря, пришедшего из Новгорода и убившего Аскольда и Дира, ни Владимира Святого, пришедшего из Новгорода и убившего Ярополка, ни Ярослава Мудрого, пришедшего из Новгорода и захватившего престол, в борьбе за который погибли почти все его братья. Удивляться нечему — таково было "государство", основанное князьями-разбойниками.

Киев и Смоленск с их торговыми путями, конечно, приносили князю доход, но именно удачный грабёж мог помочь Игорю привлечь к себе достаточно воинов для сохранения власти. "По прошествии же сих времён, — констатировал Никон Великий, — в год 920 послал князь Игорь на греков воинов русь, ладей 10 тысяч. И приплыли к Царьграду, и много зла сотворила русь. Суд (гавань Константинополя. — А.Б.) ведь весь пожгли огнём, а когда брали пленников, одних распинали, иных же на земле иссекали, в других же, поставив, стрелами стреляли, как враги творят; изломав руки и связав, гвозди железные посреди головы вбивали; и многие церкви огню предали. Во время же то царствовал в городе Роман (920–944 гг. — А.Б.), и послал Роман цесарь патриция Феофана с воинами против Руси, и [тот] огненными устройствами пожёг корабли русские. И возвратилась Русь восвояси".

Великий князь Игорь Рюрикович. Роспись Грановитой палаты Московского Кремля

Слог этого рассказа явно византийский — и точно, он взят Никоном Великим из русского перевода греческой "Хроники" Амартола. Но все греческие авторы и итальянец — епископ Кремоны Лиутпранд (ок. 922–972) — подробно описывают этот поход под 941 г. Никон вновь или "забыл" дату при пересказе, или намеренно удревнил поход, приближая княжение Игоря по времени к событиям середины IX в., к призванию Рюрика. Поражение, конечно, не украшало первого русского князя. Это надо было исправить.

Под 921 г. Никон написал, что "Игорь и Олег собрали воинов многих — и варягов, и словен, и кривичей, и корабли многие бесчисленные". Сбор произошёл в землях Новгорода — ведь ни поляне, ни древляне, ни одно из сильных плененных объединений юга не упомянуто. Без киевлян, вроде бы уже носивших имя руси, попытка взять реванш у греков была бессмысленной. Именно в преданиях русских дружинников из Киева Никон нашёл великолепный сюжет, самый романтичный и знаменитый из нашей древней истории:

"В год 922 пошёл Олег на греков и пришёл к Царьграду И греки замкнули Суд (перекрыли гавань цепью. — А.Б.), а город затворили. И высадился Олег, и повелел вытащить корабли на берег, и повоевал около града, и много убийств сотворил грекам, и разрушил многие палаты и церкви. И повелел Олег воинам своим колёса сделать и установить корабли на колёса. И был попутный ветер, и подняли паруса, и с поля пошли к городу. Увидев же, убоялись греки и сказали, выслав к Олегу [парламентеров]: "Не губи города, дадим дань, какую хочешь". И остановил Олег воинов, вынесли ему еду и вино, и не принял его — было ведь приготовлено с отравой. И убоялись греки (как не убояться непьющего руса! — А.Б.), и сказали: "Это не Олег, но святой Дмитрий послан от Бога на нас". И заповедал Олег дань давать на 100 кораблей по 12 гривен на человека, а в кораблях по сорок мужей (9792 кг серебра. — А.Б.). Сам же взял злато и наволоки (дорогие шёлковые ткани. — А.Б.) и возложил дань, её же дают и доселе князьям русским"[19]. А в утверждение победы русского оружия он повесил на врагах Царьграда свой щит…

Завершение рассказа прекрасно отражает противоречия между киевлянами, считавшими себя исконными русскими, и их главными торговыми и политическими конкурентами-новгородцами. Никон Великий выступает в пользу киевлян: "И сказал Олег: шейте паруса паволочные рус и, а словенам кропинные (полотняные? — А.Б.), и было так. И подняли паруса: русь — паволочные, а словене — кропинные, и разодрал ветер кропинные. И сказали словене: возьмём свои толстины, не даны словенам паруса". (Здесь киевляне должны были смеяться.)

Этот рассказ о героическом походе Вещего Олега совершенно чист и неопровержим — ведь о подвигах русского воеводы так и не узнали сами греки и вообще ни один иностранец, который мог бы заставить нас внести поправки и в чём-либо усомниться. Единственная загвоздка с этой великолепной легендой состоит в том, что "Повесть временных лет", передавая её даже более живо и красочно, именует Олега князем и датирует поход не 922-м, а 907 годом. Поскольку рассказ "Повести" более ярок, а поход в нём более "древен", официально эта вертуальная победа Руси над Византией описывается как реальное событие нашей истории именно по летописной версии 1113 г., а не 1070-х гг.

Предпочтение версии "Повести временных лет" историками вполне обоснованно и по другой причине. Там живописно рассказано о смерти Вещего Олега как добропорядочного князя, в Киеве, от укуса змеи, прятавшейся в черепе его боевого коня. Никон же Великий поведал, будто сразу после набега на Царьград "пошёл Олег к Новгороду, а оттуда в Ладогу. Другие же говорят, будто пошёл он за море, и укусила змея в ногу, и оттого умер; могила его в Ладоге". Счесть, что один из основателей Русского государства пришёл из-за моря, пограбил на Руси, совершил удачный налёт на греков и отправился с добычей обратно за море, историкам было не вполне удобно. Даже в те времена, когда правителей Руси трудно было подозревать в стремлении награбить и утечь с добытым богатством за рубеж…

Сегодня главных причин предпочтения более поздней "Повести временных лет" более раннему Начальному своду остаётся три. Во-первых, "Повесть" сообщает нам больше дат и лучше обосновывает ими древность русской истории. Во-вторых, она значительно более подробна и красноречива. Наконец, она сохранилась во множестве списков и лежит в основе всех классических трудов по русской истории, начиная с Н.М. Карамзина.

Надо признать, что в изложении "Повести временных лет" династическая легенда Рюриковичей звучит сегодня гораздо выигрышней. В начале XII в. составитель "Повести временных лет" тоже не был удовлетворён Начальным сводом 35-летней давности — и доработал его основательно. Уже в заголовке он взял быка за рога, поставив главный вопрос: "откуда пошла Русская земля" и "кто в ней начал первее княжить?" Так написано в более точном Ипатьевском списке. Историки предпочли цитировать Лаврентьевский, сразу связавший начало русского княжения с Киевом: "откуда пошла Русская земля, кто в Киеве начал первее княжить и откуда Русская земля стала есть".

Далее, желая придать своему труду максимальную солидность и вид объективности, составитель "Повести" повёл рассказ от разделения мира (Евразии и Северной Африки) между сыновьями Ноя, а затем о разделении языков при строительстве Вавилонской башни. Одним из 72 языков, по его мнению, и стал язык славян — потомков сына Ноя Афета. Историки безмерно благодарны летописцу за подробный рассказ о расселении и обычаях славянских племён, среди которых он весьма избирательно хвалил полян. Легендарный Кий, по его мнению, был не перевозчиком, но князем "в роде своём", он был с честью принят императором в Царьграде и даже пытался построить крепость на Дунае. Однако славяне были лишь частью народов будущей Руси. Поэтому далее летописец рассказал о веси, чуди, мери, муроме, черемисах, мордве, перми, печере и др. племенах, которые говорят не по-славянски, но входят в Русское государство.

Начало самой Руси он датировал точно: 6360 г. от Сотворения мира, т. е. по нашему счёту 852 г. от Рождества Христова. Основания для такой датировки, отличной от Начальной летописи, где "начало земли Русской" отнесено к 6362 (854) г., в "Повести" приведены. В этот год "начал Михаил царствовать", уверил летописец, и при нём "начала себя прозывать Русская земля". "Об этом узнаём, — уверил летописец, — потому, что при сём Михаиле царе приходила русь на Царьград, как пишется в летописании греческом".

Речь идёт о походе Руси 860 г., рассказ о котором стоял в Начальной летописи именно здесь, в статье о царствовании Михаила и матери его Ирины. В "Повести" он перенесён значительно дальше по тексту и датирован 867 г. с целью приписать поход Аскольду и Диру — варягам, которые ушли от князя Рюрика, с которым этот летописец более последовательно связал призвание варягов-руси.

Удалив описание похода со своего места, составитель "Повести" потряс слушателя его летописи хронологическими подсчётами лет от Адама до смерти великого князя Киевского Святополка Изяславича в 1113 г. Именно здесь он заложил датировки ранней русской истории, которые воспринимаются историками как святое писание:

"От первого лета Михайлова (по "Повести" 852 г. — А.Б.) до первого лета Олега, русского князя, лет 29. А от первого лета Олега, поскольку сел в Киеве, до первого лета Игоря лет 31. От первого лета Игоря до первого лета Святослава лет 33". И т. д. Рюрик, благодаря которому на Руси появилась русь, здесь не упомянут, но ему летописец отвёл княжить 17 лет, описав призвание варягов под 862 г., через десять лет после начала царствования Михаила. Логика составителя "Повести временных лет" понятна. Ему надо было как-то привязать летописные события к датам, а даты как-то логически вычислять.

И всё бы ничего, только составитель повести здорово ошибся: Михаил III, сын Феофила, начал царствовать на 10 лет раньше, в 842 г., а не в 852-м. Историки обратили на это внимание давно, но не стали сдвигать хронологию летописи на 10 лет раньше: всё равно она вымышленная, а для официальных дат истории Русского государства всё-таки есть "летописные свидетельства".

Описав призвание Рюрика под 962 г., "Повесть временных лет" поставила на законное с точки зрения концепции варягов-руси место Аскольда и Дира, которые, согласно Начальной летописи, "княжили в Киеве и владели полянами". Но составитель "Повести" считал, что первый русский князь должен быть одновременно русом по крови и княжить в Киеве. Этим критериям, по его мнению, отвечал Вещий Олег. "Незаконных" князей следовало изобличить.

Итак, составитель "Повести" распространил власть Рюрика на словенский Новгород, где он "княжил", кривичский Полоцк, мерьский Ростов и муромский Муром, которыми он "обладал". У Рюрика были "два мужа, Аскольд и Дир, не племени его, но боярина", — читаем в Ипатьевском списке "Повести". Нет, они "ни племени его, ни бояре", продолжил обличение самозванцев редактор Лаврентьевского списка. Оба "отпросились в Царьград с родом своим. И пошли по Днепру. И, идучи мимо, увидали на горе городок". Аскольд и Дир спросили: "Чей это городок?" И получили ответ, что после смерти Кия. Щека и Хорива, "которые сделали город этот и погибли, мы сидим [здесь] родами своими и платим дань хазарам". Аскольд и Дир остались в Киеве, собрали много варягов и начали владеть землёй союза племён полян.

Прибытие Рюрика в Ладогу. Художник А.М. Васнецов

Именно эти братья-варяги-русь ходили на Царьград в 867 г. (ведь правильный 860 г. неправильно был до Рюрика), но город был, как мы помним, спасён Пречистой Богородицей. Составитель "Повести" решил, таким образом, проблему первого упоминания Руси греками. Теперь вместо "незаконных" следовало объявить истинных русских князей. Умертвив Рюрика в 879/880 г., он заставил его "передать княжение своё Олегу, бывшему его рода, дав ему на руки (т. е. на воспитание. — А.Б.) сына своего Игоря, ибо был очень молод" (по Ипатьевской летописи, а по Лаврентьевской — "совсем ребёнок").

Вводя в историю княжение Олега, составитель "Повести" решал важнейшую задачу: растянуть правление Рюриковичей по хронологии от их призвания в 862 г. до смерти Игоря в 845 г. Княжение взрослого Игоря с 879/880 г. заняло бы 65 лет, а этому душа монаха-летописца сопротивлялась. К тому же Олег уже был обозначен в Начальном своде как Вещий воевода, предводитель победоносного похода на Царьград. Кроме него было в общем-то и некого назначить первым русским князем в Киеве.

Итак, уже не Игорь, а именно Олег в 882/883 г. собрал "варягов, чудь, словен, мерю и всех кривичей (изборских, полоцких и смоленских. — А.Б.) и пришёл к Смоленску с кривичами, и принял град Смоленск, и посадил в нём своих мужей. Оттуда пошёл вниз (по Днепру. — А.Б.) и, придя, взял Любеч (город радимичей, который последующим князьям тоже пришлось брать. — А.Б.) и посадил мужей своих". У Киева Олег обманул и убил Аскольда и Дира так, как описано в Начальной летописи, с той разницей, что "княжича" Игоря несли на руках, ибо он описан малым ребёнком. "И сел Олег княжить в Киеве", — сказано в "Повести" буквально по предшествующему тексту ("И сел Игорь княжить в Киеве"), с добавлением: "И сказал Олег: "Это будет мать городам русским". И были у него словене, и варяги, и прочие, прозвались русью". Уже не Игорь, но Олег начал "города ставить" и учредил 200-летнюю дань варягам.

Княжение Олега в "Повести" наполнено интересными событиями. В 883/884 г. он завоевал живших западнее Киева древлян и стал брать с них дань по чёрной кунице (надо полагать, с "дыма" в год). В следующем году победил северян (сильный союз племён к востоку от Киева, в районе Чернигова), возложил на них дань лёгкую, зато запретил платить дань хазарам, объявив себя противником хазар. В 885/886 г. Олег послал спросить у радимичей: "Кому дань даёте". Те ответили, что хазарам. (Из чего логично заключить, что никакого Любеча Олег прежде не брал и в главном городе радимичей своих мужей не посадил.) В результате переговоров радимичи согласились давать хазарскую дань Олегу. А с племенами уличей и тиверцев к юго-западу от Киева он безуспешно воевал.

На этом представления составителя "Повести" о том, чем мог бы заняться Олег, иссякли на 17 лет. Он силился, конечно, заполнить эти годы самыми разными рассказами, в частности о Кирилле и Мефодии, создателях славянской азбуки, и даже об апостоле Павле, который приходил учить славян в Иллирик. Этот рассказ помог составителю "Повести" объяснить читателю странность, что Русь получила название от варягов, а язык у неё отчего-то славянский.

"Славянскому языку, — сказано в "Повести", — учитель есть Павел, от которого языка и мы есть русь. Тем же и нам, руси, учитель есть Павел апостол, потому что учил он язык славянский и поставил епископа и наместника после себя Андроника славянскому языку. А славянский язык и русский один: ибо от варягов прозвались русью, а раньше были славяне". Мы и так не сомневались, что племена Руси объединились вокруг славян, потому и говорили их языком, но подтверждение этого летописцем звучит приятно.

Всё-таки заполнять пустующие годы "княжения Олега" было трудно. На 903 г. составитель "Повести" не утерпел: объявил Игоря взрослым и женил его на Ольге. С этого могла начаться реальная история Руси, но не началась — год был выбран произвольно, через 20 лет после завоевания Олегом Киева, когда Игоря ещё носили на руках. В те времена юноши женились не в 21, а в 12–15 лет, так что Ольге ещё "повезло": в летописи её брак мог быть датирован и IX веком!

Итак, в 903 г. "Игорь вырос и ходит по Олеге и слушал его. И привели ему жену из Пскова именем Ольгу". В Начальной летописи этот брак не датирован, зато сказано, что "Ольга была мудра и смыслена". Составитель "Повести" таковым не был и Ольгу хвалить не стал. Зато он расцветил рассказ предшественника о походе Олега на Византию, перенеся его с 922 на 907 г. В состав войска Олега он включил варягов и почти все известные ему племена Руси: словен, чудь, кривичей, мерю, полян, северян, древлян, радимичей, хорватов, дулебов и тиверцев. А число их ладей увеличил со 100 до 2000. Соответственно, число русских воинов выросло с 4000 до 80 тысяч, а размер дани с греков повысился с 9792 кг до 19,5 тонны серебра. А ведь русские, согласно "Повести временных лет", пошли на Царь-град "на конях и кораблях", т. е. их войско было ещё больше! Кроме того, греки якобы выплатили дань "русским городам", во-первых, Киеву, затем Чернигову, Переяславлю, Полоцку, Ростову, Любечу и "прочим": "ибо по тем городам сидели князья, под Олегом бывшие" (о них ничего не сказано, ибо они явно не Рюриковичи). Увы, и эти старания остались напрасными. Греки ни огромной рати варваров, ни своих немыслимых расходов, ни даже прибитого на воротах своей столицы щита Олега так и не заметили.

В подтверждение легенды о победоносном походе Олега летописец вставил в рассказ договор Руси с греками. Якобы Олег отправил в Царьград парламентёров: "послал к ним в град Карла, Фарлофа, Вельмуда, Рулава и Стемида", которые договорились о дани воинам и городам, а также о пребывании в Константинополе русских послов и купцов. Послы "пусть берут хлебное (продуктовое содержание. — А.Б.), сколько хотят; а если придут гости, пусть берут месячину на 6 месяцев: хлеб, вино, и мясо, и рыбу, и овощи. И пусть устраивают им баню, сколько захотят. Когда пойдут на Русь домой, пусть берут у царя вашего на дорогу еду, якоря, канаты, паруса и что им нужно".

Эти обычные в X в. условия приёма в Царьграде послов и купцов варварских архонтов слушатели летописи воспринимали как явное доказательство "победы" Олега над греками. Однако следующие статьи договора запрещали русским, явившимся без товара, претендовать на содержание от греков и буйствовать на территории империи. Прибывшие с Руси по делу (на переговоры или с товаром) должны были остановиться у церкви Святого Мамонта, записать у греческих чиновников свои имена и получить месячное: сначала люди из Киева, затем из Чернигова, Переяславля и других городов. В город они могли входить через одни ворота в сопровождении византийского чиновника, без оружия, группами по 50 человек. Хорошее поведение вознаграждалось: с русских торговцев не брали пошлин.

Договор с Русью заключили император Лев IV Мудрый (886–912) и его брат-соправитель басилевс Александр (879–913). Они целовали крест, Олег же и его мужи присягнули "по русскому закону: клялись оружием своим, и Перуном, богом своим, и Волосом, скотьим богом, и утвердили мир". Если имена русских переговорщиков напоминают выходцев из Северо-Западной Европы, то боги, которыми они клялись, — чисто славянские.

Это первое отмеченное в летописи соглашение о постоянных отношениях с Византией вызывает у историков много сомнений. Его часто пытаются отождествить с договором 911 г., который составитель "Повести временных лет" привёл далее. Но если сокрушительный поход, описанный в летописях, скорее всего, был вполне мирным посольством, не отмеченным греками вследствие его незначительности для империи, то содержание договора не вызывает особых сомнений. Именно так Империя ромеев вела себя с новыми, ещё не втянутыми в её экономическую орбиту варварами. Их надо было всячески привлечь — и лишь затем можно было "закручивать гайки".

Следующий договор Олега с теми же императорами от 2 сентября 911 г.[20] служит прекрасным доказательством его реального княжения. Но в то же время подтверждает наши подозрения, что летописцы своей легендой о Рюриковичах и варягах-руси старались замаскировать наличие в нашей истории множества других князей. Русские послы, гласит договор, прибыли в Царьград "от Олега, великого князя русского, и от всех, что под его рукой (подчинённых ему. — А.Б.) светлых и великих князей и его великих бояр".

Договор составлен для подкрепления и сохранения "многолетней между христианами и русью бывшей любви", что вполне дезавуирует легенду об ужасном погроме, якобы учинённом Олегом в Византии в 907 г. Послы говорят от имени многих "князей светлых наших русских", пылающих любовью к грекам. А сам договор посвящён деталям решения всевозможных споров между русскими и греками в ходе путешествий и торговли. Он был написан в двух экземплярах — по-гречески и по-русски. Договор действительно закреплял отношения "мира и любви", царившие между Русью и империей (после страшной войны 860 г.) уже пол столетия.

Этим договором 911 г. Олег, прочитавший его в Киеве, говорит летописец, завершил свою карьеру правителя. Вскоре он был укушен змеёй, выползшей из черепа старого боевого коня, от которого кудесник предрек ему смерть, умер и был с честью похоронен в Киеве на горе Щековице: "И было всех лет его княжения 33".

Княжение Олега, в описании которого составитель "Повести временных лет" опирался, как полагают, на старинные предания, русский перевод "Хроники Амартола" и добытые им копии договоров Руси с греками, заметно сократило срок правления на Руси князя Игоря, сведя его для летописца к 32–33 годам (912–945).

Уже для составителя Начальной летописи, в которой датированные деяния Игоря начинались неудачным походом на Царьград в 920 г., заполнить его княжение событиями было сложно. После победоносного похода Олега на Царьград в 922 г. и его смерти в Старой Ладоге, писал Никон Великий, "Игорь сидел в Киеве, княжа и воюя с древлянами и уличами. И был у него воевода, именем Свенельд, и принудил уличей, возложив на них дань, и отдал Свенельду. И не дался один город, именем Пересечен, и сидел около него три года, и едва взял. И сидели уличи по Днепру вниз, и после этого перешли между Бугом и Днестром, и сели там".

Тут неясно, кто именно одолел воинственный союз славянских племён уличей и взял Пересечен, Игорь или Свенельд. Скорее всего, Свенельд, иначе почему князь отдал всю дань ему? В любом случае уличи не покорились они просто ушли, что для славян, склонных к переселениям, было легко. Предположительно Свенельд воевал и с древлянами. Никон Великий продолжает текст так: "VI дал также дань древлянскую Свенельду, и брали по чёрной куне с дыма. И сказала дружина Игорю: Вот, дал ты одному мужу много".

Прямое продолжение этого текста: "Отроки Свенельда изоделись оружием и одеждой, а мы наги; так пойди, князь, с нами за данью, и ты добудешь, и мы", — читаем уже в статье 945 г. о смерти Игоря. Никои понимал, что лакуна в 23 года между статьями о походе Олега (922) и смертью Игоря (945) очень слабо заполняется упоминанием о войнах с уличами и древлянами, дань с которых к тому же была отдана воеводе Свенельду. А дань с северных племён (словен, кривичей, мери и варягов) была Игорем же отдана варягам. Получается, он "кормился" только от Киева — вот и сидел, по словам дружины, буквально без "портков" (так в летописи названа одежда).

Никон честно пытался заполнить эту лакуну. После слов "дал ты одному мужу много" он написал: "потом скажем о приключившемся в эти годы" и даже проставил годы — с 6431 до 6452, т. е. с 923 до 944-го. Заполнить он смог лишь одну годовую статью, 6448-го, т. е. 940 г. И то, рассказав здесь вновь о взятии Пересечена, которое, таким образом, датировано 940 г.: "В тот год дали уличи дань Игорю, и Пересечен взят был. В тот же год дал дань с них Свенельду". А через пять лет князь погиб от жадности, пытаясь грабить древлян, дань с которых принадлежала, как мы читали выше, Свенельду…

Никон Великий, как ни старался, плохо справился с задачей рассказа об Игоре Старом, с которого ещё в середине XI в., незадолго до его летописных трудов, митрополит Илларион начал государственную и династическую историю Руси. С точки зрения летописца, именно Игорь был прямым родоначальником династии русских князей в Киеве, которая с него прослеживалась очень хорошо, а до него была абсолютно туманна. Связав Игоря с прежде неведомым Рюриком и его особым родом варягов-русов, Никон Великий "обосновал" право на власть именно потомков Игоря, в отличие от остальных русских князей, упомянутых, например, в договорах Руси с греками.

Однако с 854 г., с которого Никон начал повествование, до смерти Игоря в 945 г. прошло столетие — время жизни минимум четырёх (а реально шести) поколений, из которых указано лишь два, Рюрик и Игорь. Составитель "Повести временных лет" проявил героические усилия, вставив в рассказ 33-летнее княжение Олега. Но хоть тот и был назван родственником Рюрика, прямых поколений так и осталось два. Составителю "Повести" удалось лишь несколько сократить время жизни Игоря (минимально до 67 лет, если Рюрик умер в 879 г., а его сын в 945-м) и чуть лучше заполнить его княжение событиями.

В 913 г., сказано в "Повести", "начал княжить Игорь после Олега". "И древляне заратились (начали воевать. — А.Б.) от Игоря по смерти Олега". Поэтому в 914 г. "пошёл Игорь на древлян и, победив, возложил на них дань больше Олеговой". В 915 г. "пришли впервые печенеги на Русскую землю и, заключив мир с Игорем, пошли к Дунаю". В 920 г. "Игорь воевал с печенегами". За сим он ничего не делал 20 лет, не уделяя, очевидно, внимания и своей премудрой жене Ольге, у которой так и не рождалось детей. Только в 941 г. он собрал флот для набега на Византию…

Несчастный для русов набег был хорошо описан в русском переводе греческой "Хроники Амартола", которым располагал составитель "Повести временных лет". Он не только исправил дату похода, ошибочно отнесённого Начальной летописью к 920 г., но и полнее пересказал греческую хронику:

"Пошёл Игорь на греков. И послали болгары весть царю, что идёт русь на Царьград: 10 тысяч ладей. Они же пришли и приплыли, и стали воевать Вифинскую страну, и брали в плен по Понту (Чёрному морю. — А.Б.) до Геракл ей и до Пафлагонской земли, и всю страну Никомидийскую попленили, и Суд весь пожгли. А кого захватили — одних распинали, в других же, перед собой ставя, стреляли, хватали, связывали назад руки и вбивали железные гвозди в головы. Много же и святых церквей огню предали, монастыри и села пожгли и по обоим берегам захватили немало богатств".

Время для набега было выбрано отлично: весь византийский флот сражался в Средиземном море с мусульманами. По словам современника событий, епископа Кремоны Лиутпранда, в Константинополе оставалось лишь 15 ветхих кораблей-хеландий[21]. Среди византийцев действительно ходили панические слухи о 10 тысячах русских кораблей (тут наши летописцы воспроизвели греческий источник), по итальянский очевидец, со слов которого писал Литупранд, насчитал у русов 1 тысячу ладей.

По его рассказу, пока этот флот грабил берега, император "Роман велел прийти к нему кораблестроителям и сказал им: "Сейчас же отправляйтесь и немедленно оснастите те хеландии, что остались. Но разместите устройство для метания огня не только на носу, но также на корме и по обоим бортам". Итак, когда хеландии были оснащены согласно его приказу, он посадил в них опытнейших мужей и велел им идти навстречу королю Игорю. Они отчалили; увидев их в море, король Игорь приказал своему войску взять их живьем и не убивать. Но добрый и милосердный Господь… укротил ветры, успокоив тем самым море; ведь иначе грекам сложно было бы метать огонь. Итак, заняв позицию в середине русского [флота], они [стали] бросать огонь во все стороны. Русы, увидев это, сразу стали бросаться с судов в море, предпочитая лучше утонуть в волнах, нежели сгореть в огне. Одни, отягощённые кольчугами и шлемами, сразу пошли на дно морское, и их более не видели, а другие, поплыв, даже в воде продолжали гореть; никто не спасся в тот день, если не сумел бежать к берегу. Ведь корабли русов из-за своего малого размера плавают и на мелководье, чего не могут греческие хеландии из-за своей глубокой осадки".

Византийский хронист, продолжая "Хронику Амаргола", увеличил греческие силы, рассказав, что разбежавшийся после удара огненосных хеландий флот русов был добит атакой боевых кораблей: дромонов и триер. Это преувеличение. Рассеянные патрицием Феофаном, согласно Лиутпранду, у г. Иерон, недалеко от пролива Босфор, русы высадились на берег к востоку от пролива и продолжали грабежи всё лето, с июня по сентябрь, пока императору не удалось стянуть в Малой Азии достаточно сильные войска.

По продолжению "Хроники Амартола" (вошедшему в русский перевод XI в.), "уцелевшие поплыли к восточному берегу… И послан был тогда по суше им наперехват из стратегов патриций Варда Фока с всадниками и отборными воинами. Росы отправили было в Вифинию изрядный отряд, чтобы запастись провиантом и всем необходимым, но Варда Фока этот отряд настиг, разбил наголову, обратил в бегство и убил его воинов. Пришел туда во главе всего восточного войска и умнейший доместик схол (главнокомандующий регулярной армией. — А.Б.) Иоанн Куркутас, который, появляясь то там, то здесь, немало убил оторвавшихся от своих врагов. И отступили росы в страхе перед его натиском, не осмеливались больше покидать свои суда и совершать вылазки".

Описанные в "Повести временных лет" зверства были совершены воинами Игоря именно в этот период. "Однако надвигалась зима, — продолжает греческий хронист, — у росов кончалось продовольствие, они боялись наступающего войска доместика схол Куркуаса, его разума и смекалки, не меньше опасались и морских сражений, и искусных маневров патриция Феофана и потому решили вернуться домой. Стараясь пройти незаметно для флота, они в сентябре пятнадцатого индикта ночью пустились в плавание к фракийскому берегу, но были встречены упомянутым патрицием Феофаном и не сумели укрыться от его неусыпной и доблестной души. Тотчас же завязывается второе сражение, и множество кораблей пустил на дно, и многих росов убил упомянутый муж. Лишь немногим удалось спастись на своих судах, подойти к побережью Фракии и бежать с наступлением ночи"[22].

Отягощённый добычен флот Игоря в сентябре 941 г. был добит в море, по князю с частью воинов всё же удалось вернуться на Русь. Хорошо зная греческий источник, составитель "Повести временных лет" попытался придать атому набегу некоторый героизм, описав сначала жесточайшее сражение на суше, которое Игорь чуть не выиграл, и лишь затем разгром его флота с помощью страшного оружия греков. Возможно, этот подход был справедлив: иноземцы вполне могли преувеличить значение первой стычки русов с Феофаном, якобы спасшим Царьград, на который Игорь, возможно, и не собирался нападать.

Потом же, сказано в "Повести временных лет" после описания зверств русов, пришли воины с востока, Папфир доместик с сорока тысячами, Фока же патриций с македонянами, Федор же стратилат (воевода) с фракийцами, с ними же и сановные бояре, окружили русь. И советовалась русь, и вышла против греков с оружием, и бой между ними был злой — едва одолели греки. Русь же к вечеру возвратилась к дружине своей и ночью, сев в ладьи, отплыли.

Феофан же встретил их в ладьях с огнем и стал пускать огонь трубами на ладьи русские. И было видно страшное чудо (греческий огонь, что-то вроде напалма. — А.Б.). Русь же, видя пламя, бросалась в воду морскую, стремясь спастись. Оставшиеся возвратились домой. Пришедшие в землю свою, поведали каждый своим о происшедшем и о ладейном огне. "Будто молнию небесную, — говорили, — имеют у себя греки и, пуская ее, жгли нас; потому и не одолели их".

"Игорь же, — завершает рассказ "Повесть временных лет", — вернувшись, начал собирать множество воинов и послал за море к варягам, приглашая их на греков, снова собираясь идти на них". Эта героическая версия, конечно, устраивает нас больше, чем рассказ Начальной летописи, что Игорь сам не ходил в поход, но послал своих воинов, которых греки пожгли огнём, а после возвращения домой Русь "в том же лете препочила и на другой год".

Что походом на греков где-то в 930—40-е гг. командовал не Игорь, а некий воевода Х-л-г (Н-1-g-w — Олег?), рассказывает недатированное письмо иудея, подданного хазарского кагана Иосифа (930—960-е гг.), другу на Средиземном море. Первоначально "царь Руси" Х-л-г был нанят византийским императором Романом для войны против хазар. Но хазарский полководец разбил византийцев в Крыму и выбил Х-л-г(а) из захваченной им крепости Самкерц у Керченского залива. Не растерявшись, Х-л-г принял предложение хазар напасть на Византию: "И пошел тот против воли и воевал против Константинополя на море четыре месяца. И пали там богатыри его, потому что македоняне осилили огнем. И бежал он, и постыдился вернуться в свою страну, а пошел морем в Персию, и пал там он и весь стан его. Тогда стали русы подчинены власти хазар"[23].

Совпадение сроков набега (4 месяца) и первой (согласно летописям) встречи русов с греческим огнём в походе 941 г. позволяют думать, что Х-л-г и летописный Олег вполне могут быть одним лицом. Для князя, собиравшегося воевать против каганата, было вполне уместно призвать славянские племена давать дань ему, а не хазарам. С тем ли Олегом заключали приведённые в "Повести временных лет" договоры императоры Византии до 912 г., нельзя сказать, но иудейско-хазарский автор совершенно уверен, что воевать против кагана Х-л-г начал именно по наущению империи. Явно легендарная кончина Олега и спор летописцев о его могиле (от Киева до Ладоги) показывают, что Вещий князь исчез как-то странно. Почему бы ему не пропасть на южном берегу Каспия, куда русы совершали военные походы с IX в.?

Ибн Исфандийара в "Истории Табаристана" (XIII в.) рассказал, что во времена правления эмира Алида ал-Хасана ибн Зайда (между 864 и 884 г.) они напали на порт Абаскун, но эмир "перебил всех русов". В начале X в. атаки русов совершались постоянно; "царь Ширваншах получил об этом известие, он приказал устроить в море засаду, и в конечном счёте ни одного из них не осталось в живых, и так частое появление русов в этой стране было приостановлено".

Путешественник из Багдада Аль-Масуди как раз в 940-х гг. красочно описал набег русов на Каспий в 913 г. Русы пришли с Дона и Волги по договору с хазарским каганом, которому обещали половину добычи. Они разорили множество городов и разграбили берега. Закрепившись на островах в районе нынешнего Баку, они потопили флот царя Ширвана и несколько месяцев пиратствовали, после чего ушли на Волгу. Однако на переволоке в Дон русов атаковала конница кагана (15 тыс. всадников). В трёхдневном сражении полегло 30 тыс. русов, 5 тыс. ушли вверх по Волге, а остальные, бросив корабли, сошли на западный берег реки, но были уничтожены буртасами и волжскими булгарами. И до сей поры, констатировал Аль-Масуди в 943 г., о набегах русов на Каспий было не слышно.

Однако в том же 943 или 944 г. русы как буря ворвались на Каспий и взяли город Бердаа. Персидский историк, поэт и философ Ибн Мискавейх (ок. 932—1030) был искренне восхищён их силой и мужеством:

"Народ этот могущественный, телосложение у них крупное, мужество большое, не знают они бегства, не убегает ни один из них, пока не убьёт или не будет убит. В обычае у них, чтобы всякий носил оружие. Привешивают они на себя большую часть орудий ремесленника, состоящих из топора, пилы и молотка… Сражаются они копьями и щитами, опоясываются мечом и привешивают дубину и орудие подобное кинжалу. И сражаются они пешими, особенно же эти, прибывшие [на судах]. Они проехали море, которое соприкасается со страной их, пересекли его до большой реки, известной под именем Куры, несущей воды свои из гор Азербайджана и Армении и втекающей в море… Когда они достигли Куры, вышел против них представитель Марзубана и заместитель его по управлению Бердаа… После того как они начали сражение, не прошло и часу, как русы пошли на них сокрушающей атакой. Побежало регулярное войско, а вслед за ним все добровольцы и остальное войско кроме дейлемитов (местное правящее племя. — А.Б.). Поистине они устояли некоторое время, однако все были перебиты кроме тех среди них, кто был верхом. (Русы) преследовали бегущих до города. Убежали все, у кого было вьючное животное, которое могло увезти его как военные, так и гражданские люди и оставили город. Вступили в него русы и овладели им".

В богатейшем торговом городе Берда вождь русов решил закрепиться. Его люди объявили жителям: "Нет между нами и вами разногласия в вере. Единственно, чего мы желаем, — это власти. На нас лежит обязанность хорошо относиться к вам, а на вас — хорошо повиноваться нам". Окрестные мусульмане напрасно пытались отбить город: "Русы выходили против них и обращали их в бегство". С местной знатью русам удалось сговориться, но простонародье выступало против иноземной власти. Тогда жители города были изгнаны силой, а часть их захвачена с целью получения выкупа (с мужчины брали 20 дирхемов, как русы брали за пленного в Царьграде по договору 912 г., — похоже, цифра "20" была устойчивой суммой выкупа, и вообще на Руси считали двадцатками). "Таким образом, скопилось у русов в городе Бердаа большое богатство, стоимость и достоинство которого были велики. Овладели они женщинами и юношами, прелюбодействовали с теми и другими и поработили их".

Среди мусульман был объявлен военный призыв. Эмир Азербайджана Марзубан-ибн-Мухаммед повёл в бой 30 тысяч воинов, "но не мог сопротивляться русам, несмотря на большое число собранных им сил, не мог произвести на них даже сильного впечатления. Утром и вечером он начинал сражение и возвращался разбитым. Продолжалась воина таким способом много дней, и всегда мусульмане были побеждены". Только когда среди русов началась эпидемия, Марзубану удалось разбить их военной хитростью, с помощью засады. И то русы сражались столь яростно, что победа показалась мусульманам чудом.

Вождь русов, ехавший в битву на осле, был убит с 700 воинами, но оставшиеся ушли в крепость. Там русы гибли от эпидемии. "Когда умирал один из них, хоронили его, а вместе с ним его оружие, платье и орудия, и жену, или кого-нибудь другого из женщин, и слугу его, если он любил его, согласно их обычаю. После того как дело русов погибло, потревожили мусульмане могилы их и извлекли оттуда мечи их, которые имеют большой спрос и в наши дни по причине своей остроты и своего превосходства", — заметил Ибн Мискавейх.

Не дожидаясь окончания осады, русы подожгли крепость и прорвались к своим кораблям, стоявшим на реке Курс. Хотя их охраняло всего 300 русов, мусульмане не осмелились нападать на этот флот. Уход страшного врага они восприняли как спасение. О том, что русы ушли непобеждёнными, сообщают и другие арабоязычные авторы. В Закавказье они стали настоящей легендой. 160 лет спустя великий персидский поэт Низами сделал их сильнейшими противниками Александра Македонского, а его современник Шараф ал-Заман Тахир Марвази, вспоминая взятие Бердаа, написал: "Их мужество и храбрость хорошо известны, так что один из них равен нескольким из какого-либо другого народа. Если бы имели они лошадей и были всадниками, стали бы они великим бичом для людей!"

Воистину прав был говоривший своё "Слово" на пол века раньше митрополит Илларион, что русские князья "не в худой и не в неведомой земле владычествуют, но в русской, о которой знают и слышат во всех четырех концах земли!"

"Слышал я от людей, которые были свидетелями [набега] этих русов, — завершал свою повесть Ибн Мискавейх, — удивительные рассказы о храбрости их и о пренебрежительном их отношении к собранным против них мусульманам. Один из этих рассказов был распространен в этой местности, и слышал я от многих, что пять людей русов собрались в одном из садов Бердаа; среди них был безбородый юноша, чистый лицом, сын одного из их начальников, а с ними несколько женщин-пленниц. Узнав об их присутствии, мусульмане окружили сад. Собралось большое число дейлемитов и других, чтобы сразиться с этими пятью людьми.

Они старались получить хотя бы одного пленного из них, но не было к нему подступа, ибо не сдавался ни один из них. И до тех пор не могли они быть убиты, пока не убили в несколько раз большее число мусульман. Безбородый юноша был последним, оставшимся в живых. Когда он заметил, что будет взят в плен, он влез на дерево, которое было близко от него, и наносил сам себе удары кинжалом своим в смертельные места до тех пор, пока не упал мертвым"[24].

Вероятная гибель Вещего Олега в 943/944 г. в Бердаа выглядит в столь возвышенно-героическом контексте даже лучше, чем превосходный рассказ составителя "Повести временных лет" о волхве, коне и змее. А уход непобеждённых русов, оставивших местным народам непревзойдённый пример доблести, напоминает подвиги сына Игоря и Ольги, великого князя Святослава.

Насколько героической выглядела смерть Вещего Олега, по любой из версий, настолько жалкой признавали все гибель князя Игоря. Даже византийцы упоминали его имя исключительно в укоризненном смысле. Разумеется, составитель "Повести временных лет" пытался спасти положение, отправив Игоря в поход на Чёрное море и даже придав его опалённым портам оттенок героизма. Пылая после поражения 941 г. местью, Игорь якобы немедля стал собирать воинов для нового набега. Но в следующем, 942 г., "Повесть" (по Ипатьевскому списку) констатировала только одно событие: "В это лето родился Святослав у Игоря".

На следующий год тоже стояло затишье. Наконец, в 944 г. (хотя ряд историков полагает, что всё-гаки в 943-м) "Игорь собрал воинов многих: варягов, и русь, и полян, и словен, и кривичей, и тиверцев, и нанял печенегов, и заложников у них взял — и пошел на греков в ладьях и на конях, желая отомстить за себя.

Услышав об этом, жители Корсуни (греческий город Херсонес в Крыму. — А.Б.) послали к [императору | Роману со словами: "Идёт русь, без числа кораблей их, покрыли море корабли". Также и болгары послали весть, говоря: "Идёт русь, и наняли себе печенегов". Услышав об этом, цесарь прислал к Игорю лучших бояр, моля и говоря: "Не ходи, но возьми дань, какую брал Олег, и прибавлю ещё к той дани". Также и к печенегам послал паволоки и много золота.

Игорь же, дойдя до Дуная, созвал дружину, и начал думать, и поведал им слова цесаря. Сказала же дружина Игорева: "Если так говорит цесарь, то чего нам ещё нужно — не бившись, брать золото, и серебро, и паволоки? Ибо кто знает, кто одолеет, мы или они? Или кто с морем в союзе? Не по земле ведь ходим, но по глубине морской: всем общая смерть". Послушал их Игорь и повелел печенегам воевать Болгарскую землю, а сам, взяв у греков золото и паволоки на всех воинов, возвратился назад и пришел к Киеву восвояси".

Греческие источники этого несостоявшегося похода не знают, но откупаться от варваров и стравливать их друг с другом было вполне в традициях Византии. Подарки варварским вождям-архонтам вообще стоили дешевле организации военного похода и много меньше оплаты потерь — подготовленный воин стоил очень дорого.

Напрасно отдельные историки видят упоминание об этом походе у греческого хрониста: "В апреле месяце первого индикта, — пишет он, — снова напали большими силами турки.

Выступивший на них патриций Феофан заключил с турками мирный договор и взял знатных заложников. После того пять лет сохранялся мир"[25]. Турками византийцы называли венгров, о взятии русских заложников летопись не говорит, а мир с Византией продлился гораздо дольше пяти лет.

Если поход большими силами Руси и печенегов действительно состоялся, то как минимум Игорь и его дружина должны были обогатиться. А этого не случилось. Более того, договор, заключённый Русью и Византией в следующем, 944 или 945 г., говорит нам о значительном ослаблении позиций Руси на переговорах. После поражения 941 г. это выглядит естественно. Значит, масштабный "отмстительный" поход Игоря — такая же выдумка летописца, как победоносный поход на Царьград Вещего Олега. В начале X в. Русь всего лишь удачно договорилась с Византией о дипломатических отношениях и торговле, а в 940-х гг. сделала империи значительные уступки.

В новом договоре, датированном в "Повести временных лет" 945 г., император Роман (свергнутый в декабре 944 г.) в целом подтвердил послам "великого князя Игоря Русского", его сына Святослава, княгини Ольги и "всех князей" (в числе которых упомянуты "Володислав", "Предслава", "жена Улебова" и др.) старые условия мира, но… обязал "князей русских" воевать на стороне Херсонеса — колонии Византии в Крыму, охранять греческие владения и запретить русам зимовать в устье Днепра. Даже греки, совершившие преступления против руси, не могли быть подвергнуты казни, но переданы правосудию императора. Договор фиксировал подчинённое положение Руси, вассальное не просто к Византии, но к её крымской колонии.

Этому договору Игорь с дружинниками принёс присягу в присутствии греческих послов, на холме в Киеве, сложив перед идолом Перуна своё оружие, щиты и золото. Его воины и купцы христианской веры клялись Богом "в церкви Святого Ильи над Ручьём", сообщает летописец, "это была соборная церковь, ибо многие варяги были христианами". Одарив и отпустив имперских послов, "Игорь начал княжить в Киеве, мир имея ко всем странам. И настала осень. И начал мыслить на древлян, хотя добыть большую дань".

Полюдье. Князь Игорь собирает дань с древлян под Искоростенем осенью 945 г. Художник К.В. Лебедев

Казалось бы, после успешного похода и заключения мира, за который греки всегда готовы были платить, Игорь с дружинниками не должен был особо нуждаться в средствах. Но летописцы, с этого момента абсолютно единодушные, говорят нам об обратном:

В 945 г. "сказала дружина Игорю: "Отроки Свенельда изоделись оружием и одеждой, а мы наги. Пойдем, князь, с нами за данью, и себе добудешь, и нам". И послушал их Игорь — пошел к древлянам за данью. И прибавил к прежней дани новую, и творили им насилие мужи его. И взяв дань, пошёл он в свой город. Идя назад, поразмыслив, сказал своей дружине: "Идите вы с данью домой, а я возвращусь и похожу еще". И отпустил дружину свою домой, а с малой же дружиной возвратился, желая большего имения. Услышав древляне, что опять идёт, подумали с князем своим Малом и сказали: "Если повадится волк к овцам, то вынесет по одной всё стадо, если не убьют его; так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит". И послали к нему, говоря: "Зачем идешь опять? Взял уже всю дань". И не послушал их Игорь. И древляне, выйдя из города Искоростеня, убили Игоря и дружину его, ибо было их мало. И погребён был Игорь, и есть могила его у Искоростеня в Древлянской земле и до сего времени".

Четверть века спустя о такой участи Игоря напомнил его сыну Святославу император Иоанн Цимисхий: "Полагаю, что ты не забыл о поражении отца твоего Игоря, который, презрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды. Не упоминаю уж я о его жалкой судьбе, когда, отправившись в поход на германцев, он был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое. Я думаю, что и ты не вернешься в свое отечество, если вынудишь ромейскую силу выступить против тебя, — ты найдешь погибель здесь со всем своим войском, и ни один факелоносец не прибудет в Скифию, чтобы возвестить о постигшей вас страшной участи"[26].

Не важно, что император в запале спутал древлян с германцами. Историки сочли русскую летопись и греческий рассказ равно достоверными. Они даже соединили эти рассказы в один, не сомневаясь, что древляне разорвали русского князя, привязав его к двум склонённым деревьям, как славяне делали, для от-страстки другим, с волками.

Жалкая гибель ленивого, жадного и незадачливого князя долго маскировала значительно более важный факт. Именно с этого момента древнерусские летописи, до того почти во всём противоречившие друг другу, внезапно стали писать одно и то же. И эти сведения вдруг стали точно соответствовать иностранным источникам, не будучи переписаны из них!

Поразительное единство текста летописей начиналось статьёй о гибели князя Игоря в 945 г. Оно продолжалось подробным и точным описанием деятельности княгини Ольги, рассказом о подвигах её сына Святослава и завершалось известием об утверждении её внука Владимира на великокняжеском престоле в Киеве (11 июня 978 г., но в летописях ошибочно — 980 г.). Предыдущие события были для летописцев туманным предметом гаданий и вычислений. Но и последующие, более близкие к ним по времени события на Руси представлены в летописании более туманно и легендарно, чем рассказ о временах княгини Ольги!

"Историки, — удивлялся этому обстоятельству академик М.Н. Тихомиров, — относящие создание летописи ко второй половине XI столетия, не могут ответить на вопрос, почему повествование о Владимире святом и Ярославе Мудром включает более легендарные мотивы (о белгородском киселе, богатыре-кожемяке), чем рассказ об Игоре и его потомстве. Не могут они ответить и на другой вопрос: по какой причине летописное повествование о Владимире и Ярославе носит более компилятивный характер, изобилует большим количеством вставных статей, чем рассказ о событиях второй половины X в. Объяснить такую особенность летописного повествования легче всего, если предположить, что существовало особое произведение, рассказывавшее о судьбах Руси" со смерти Игоря до вокняжения Владимира Святославича[27].

Ответ, по мнению М.Н. Тихомирова, может дать только летописеведение, поставленное на научную основу академиком А. А. Шахматовым. Тот ещё в конце XIX в. не только установил и научно издал текст Начального свода, предшествовавшего "Повести временных лет". Шахматов доказывал, что и Начальной летописи предшествовал Древнейший свод конца 1030-х гг.[28], представления о котором углубили к середине XX в. ещё три академика.

Л.В. Черепнин отнёс создание Древнейшего свода к 997 г.[29]Д.С. Лихачёв, не сомневаясь в датировке произведения II четвертью XI в., утверждал, что это было ещё не летописное, не разбитое по годам сказание[30]. М.Н. Тихомиров в указанном выше труде примирил обе точки зрения, изучив состав и содержание не разделённого на годы "Сказания о русских князьях X в.": наиболее раннего русского источника летописания. "Сказание о русских князьях X в., — по словам М.Н. Тихомирова, — начиналось с повествования об убиении Игоря и кончалось известием о вокняжении Владимира в Киеве 11 июня 978 г."

Этот "древнейший памятник славянской историографии", который я буду называть Древнейшим сказанием, появился, когда была свежа память о временах княгини Ольги (после её смерти в 969 г. прошло от 9 до 48 лет) и через какое-то непродолжительное время был записан. Именно обращением летописцев XI–XII вв. к Древнейшему сказанию объясняется их удивительная осведомлённость в событиях 940—970-х гг. сравнительно с более новыми известиями и не менее удивительное единство текстов Начальной летописи и "Повести временных лет" в рассказе об Ольге, её сыне и внуках.

Однако, как подчеркнул М.Н. Тихомиров, это было именно сказание, а не летопись. Его текст не был разделён на погодные статьи, а многие события не были датированы. Поиски дат и разделение текста происходили уже в XI в. (вероятнее всего, во второй его половине), а выявленные четырьмя академиками[31] вставки в первоначальный текст делались и в XI, и в начале XII в.

"Вставка годов была сделана примитивно, — отметил Тихомиров, — когда-то единый текст оказался разорванным на отдельные годы. Так, после слов: "И реша дружина Игореве: се дал еси единому мужеве много", — поставленных под 922 г. (6430), в Новгородской Первой летописи имеется продолжение под 945 г. (6453): "отрочи Свенелжи изоделися суть оружием и порты". Таким образом, хронологически начало фразы отделено от ее продолжения 23 годами".

Такой же разрыв в повествовании путем введения заголовка ("Начало княжения Святославля" и др.) имеется и дальше. Рассказ о мести Ольги кончался словами: "А Ольга възвратися в Кыев и пристрои вой на прок их"; непосредственное же продолжение этих слов поставлено под 946 г. (6454) ("иде на Деревскую землю"). Новый разрыв повествования сделан в результате вставки 947 г. (6455), в силу чего первоначальный текст оказался разделенным на две фразы: первая — "и прибывше лето едино" и вторая — "иде Ольга к Новугороду".

Явной вставкой является обозначение 969 г. (6477), разделившее первоначальный текст на две фразы: (Святослав) "собра воя и прогна печенеге в поле и быть мирно" и "рече Святослав к матери своей и к боярам". Такого рода вставки в текст сказания об Игоре и его потомках отмечены были уже А. А. Шахматовым в его реконструкции Древнейшего свода".

К работе летописца XII в. относилось несколько содержательных вставок, менявших первоначальный смысл текста, например, о сожжении мстительной княгиней столицы древлян Искоростеня, в то время как по Древнейшему сказанию она умирилась с древлянами. Эти вставки мы, безусловно, учтём в рассказе о княгине, а отсутствовавшие в первоисточнике даты событий X в., над которыми ломали голову летописцы спустя 100 и более лет, будем уточнять по другим материалам.

Эти детали не мешают осознать главного: в ранней истории Древней Руси именно с княжения Ольги начинается недолгий период, когда вместо позднейших и мифологических по содержанию легенд мы имеем максимально достоверный для тех времён рассказ о реальных событиях русской истории, сохранённый в Древнейшем сказании.

Построение Тихомирова, завершившее в древней части принятую в фундаментальной науке концепцию Шахматова[32], основано на столь твёрдом материале, что доселе не вызывает возражений. В отличие от гипотетических летописей и сводов (играющих роль в системе летописеведения) Древнейшее сказание имеет для историков практический интерес, поскольку текст его известен.

С примитивной, кое-где грубо разрывающей рассказ вставкой годов, заглавий и незначительными дополнениями он вошел в летописание как его самая стабильная часть. Сам Тихомиров поразился, насколько Древнейшее сказание от княжения Игоря до вокняжения в Киеве его внука Владимира однотемно, менее всего легендарно и компилятивно по сравнению с предшествующим и (что особенно показательно) последующим текстом. Рассказ о княгине Ольге входит в Древнейшее сказание как его начальная, наиболее драматическая и захватывающая часть.

Но если Древнейшее сказание почти не различается в редакциях летописей, логичен вопрос: что нового дает историкам знание, добытое летописеведами? Очень многое, если обратить внимание, чего в окружающем Ольгу историческом контексте в Древнейшем сказании нет. Например, там нет разбивки по годам от Сотворения мира и попытки "натянуть" их на византийскую хронологию. В результате княгиня Ольга не вынуждена рожать своего единственного сына Святослава через 40 лет посте выхода замуж за Игоря, подгадав момент, когда мужу исполнилось не менее 66 лет.

Именно оценку сравнительной достоверности сведений М.Н. Тихомиров считал первым и важнейшим выводом из правильного понимания вопроса о начале русской историографии. "Принимая за дату написания первых летописных известий середину или вторую половину XI в., — иронизировал академик, — многие историки со странной непоследовательностью вполне серьезно цитировали и комментировали летописные сказания, относящиеся даже к IX в. В силу этого, например, легенда о призвании князей трактовалась как известие достоверное, хотя тут же сказание о Кие, Щеке и Хориве зачислялось в разряд преданий".

К княгине Ольге эта ирония относится непосредственно. Историки не раз ухитрялись отбросить как несущественное указание Древнейшего сказания X в. на то, что княгиня внезапно осталась вдовой с маленьким сыном на руках. В пользу… даты её свадьбы с Игорем в 903 г., появившейся только в летописи начала XII в. Раз княгиня не могла оставаться бездетной до начала 940-х гг., говорили они, то Святослав к моменту её вдовства был уже взрослым князем!

Только понимание истории развития древнерусской историографии является критерием научной оценки достоверности тех или иных сообщений. Конкурирующий критерий — удобство историка — существует в литературе, но не может восприниматься иначе как шутка.

В Древнейшем сказании нет даты свадьбы Игоря и Ольги. Нет рассказов о подвигах Вещего Олега и тем более ранней даты его сокрушительного, но, как выяснилось, виртуального похода на Царьград. Нет ни Аскольда и Дира, ни Рюрика, ни легенды о варягах-руси, загадочно говоривших по-славянски, ни красивого мифа о Кие, Щеке, Хориве, сестре их Лыбеди и основании Киева князем или перевозчиком. История Руси начинается ошибками и смертью незадачливого первого князя Игоря, мудрая вдова которого строит государство.

Эта версия Древнейшего сказания никак не отрицает трудов последующих летописцев, оставивших нам свои концепции и море связанных с ними, часто загадочных для нас сведений. В свою очередь, и их версии рождения русской государственности не могут заставить нас отказаться от более раннего и поэтому более авторитетного взгляда на начало Древней Руси в Древнейшем сказании о её истории.

Ещё интереснее узнать, в какой последовательности привычный для нас исторический контекст вокруг Ольги формировался. Примерно в конце X в. было составлено Древнейшее сказание о строительстве Русского государства княгиней Ольгой, подвигах её сына Святослава и приходе к власти внука Владимира. Из предшествующей княжению Ольги истории Древнейшее сказание включало только рассказ об убитом древлянами князе Игоре — том самом, которого митрополит Илларион, выступая в Святой Софии Киевской до начала русского летописания, именовал "старым Игорем" и раньше которого не знал русских князей…

Оставшаяся без мужа и дружины, но с маленьким сыном княгиня подавила восстание древлян, установила в стране единые законы, ввела налоги, устроила пути сообщения, съездила в Царьград, приняла христианство и наладила отношения с Византией, перехитрив императора. Несоответствие этих достижений ничтожным средствам, которыми располагала княгиня Ольга, потрясло автора Древнейшего сказания. Сказитель не ограничился рассказом об образцовой мести Ольги за мужа и не просто описал её подвиги — он начал с них саму историю Русского государства.

Краткий рассказ Древнейшего сказания о князе Игоре, "сидевшем" в Киеве, пока его воевода Свенельд безуспешно "примучивал" уличей (которые попросту ушли), а затем брал себе, а не ленивому князю дань с древлян, вполне анекдотичен. Его суть в том, что дружина непутёвого мужа Ольги осталась без "портов", а, двинувшись за данью, потеряла князя, назидательно казнённого древлянами. И мы могли бы, посмеявшись над Игорем, счесть рассказ о нём лишь удачным зачином дружинного сказания о мести Ольги, если бы в таком же точно контексте князя не упомянул Лев Дьякон, византийский историк второй половины X в.

Здесь уместно вспомнить, что не Игорь, а его жена Ольга была первой из русских правителей, чьё имя с уважением упоминалось за рубежом. Император Константин VII Багрянородный в книге "О церемониях византийского двора" описал беспрецедентно почетные приёмы в своём дворце "Эльги, ар-хонтиссы Росии", о её муже и крещении не упоминая[33]. Только в XI в. византийский хронист Иоанн Скилица поправил оба "упущения" лично принимавшего Ольгу императора: "Супруга государя Руси, некогда приводившего флот против ромеев, по имени Эльга, по смерти своего мужа прибыла в Константинополь. Крестившись… она была почтена по достоинству"[34].

Бурно обсуждаемая в литературе проблема крещения Ольги нас в данном случае не волнует: описанное в Древнейшем сказании крещение в Константинополе от императора всё же подтверждено византийцами[35]. Важно, что Константин не счёл нужным упоминать о муже княгини, хотя о существовании его в прошлом знал. В принятом им посольстве с Ольгой были представители её сына Святослава, а образ жизни русских "архонтов", описанный Константином в трактате "Об управлении империей", соответствует рассказу Древнейшего сказания о княжении Игоря; император даже упоминает об этом "Ингоре" как "архонте Росии", отце "Сфендослава"[36].

Крещение великой княгини Ольги. Художник И.Л. Акимов

В Византии эти "архонты" торговали или пытались грабить. О таком грабеже и вспомнил в 971 г. император Иоанн Цимисхий, воюя на Дунае с подросшим сыном Ольги и Игоря Святославом. "Полагаю, — написал он князю (согласно уже цитированной выше "Истории" Льва Дьякона), — что ты не забыл о поражении отца твоего Ингоря, который… приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды"[37].

Плачевно окончившийся поход Игоря на Византию в 941 г. был известен грекам очень хорошо[38]. Имя вождя варваров-росов, который нарушил с империей "клятвенный договор", упоминалось в Константинополе (хотя хазары, описавшие политическую подоплёку похода, были убеждены, как мы помним, что флотом в 941 г. командовал Х-л-гу, Олег, который в 943–944 гг. ходил в Закавказье и там умер[39]). Но императоров имена роских вождей не особо интересовали до тех пор, пока в Константинополь не явилась Ольга, а затем не понадобилось урезонивать буйного Святослава неудачливостью его отца Игоря.

Иоанн Цимисхий не случайно ошибся, назвав казнивших Игоря древлян "германцами". В германской хронике освещены отношения с Русью, начавшиеся в 959 г. прибытием к королю Оттону (первому императору Священной Римской империи с 962 г.) "послов Елены, королевы ругов, которая при Романе, императоре Константинопольском, крестилась в Константинополе"[40]. Ольга, в крещении Елена, обращалась к Оттону с просьбой "поставить епископа и пресвитеров" на Русь, так что византийцы, настороженно следившие за политической и миссионерской деятельностью своих противников-германцев и заинтересованные в собственной христианизации Руси, должны были об этом посольстве знать. Цимисхию не мешало напомнить Святославу, какие враги эти германцы!

Итак, в середине X в. княгиня Ольга-Елена была первым правителем Руси ("архонтессой" или "королевой"), имя которой считали достойным упоминать при дворах византийского и германского императоров. Во второй половине X в. вместе с её сыном Святославом в Византии припомнили бесславный конец Игоря, потопление флота которого автор Древнейшего сказания в конце века предпочёл не упоминать (если в дружинной среде о нем рассказывали).

С точки зрения распространённых сегодня представлений, что Ольга после смерти мужа спасала могучее Русское государство, создание которого описали позднейшие летописцы, ситуация в Древнейшем сказании на конец X в. сложилась обидная. Где, спрашиваем мы, героические князья, "призываемые" на Русь истомившимся по "порядку" народом, объединяющие племена восточных славян и финно-угров, прибивающие щит на врата Царьграда и заставляющие дрожать Империю ромеев?

Примерно такой вопрос задавали себе наши предки после Крещения Руси Владимиром Святым в 988 г. и особенно в связи с её просвещением при Ярославе Мудром (1019–1054). Приобщение Руси к культуре христианского мира в новых школах, храмах и монастырях поставило перед русскими вопрос о национальном самоопределении.

В обращённом к Ярославу "Слове о законе и благодати" первый родом русский митрополит Илларион в середине XI в. прославил князя Владимира, предки которого "не в худой и не в неведомой земле владычествовали, но в Русской, которая ведома и слышима есть всеми четырьмя концами земли". Крестив Русь, князь не сделал её младшим братом Византии, как полагали приехавшие просвещать её верой ромеи, но открыл новую страницу истории, на которой русские являются избранным Богом народом. Национальная историческая концепция Иллариона легла в основу зародившегося при Ярославе летописания: подобного хроникам рассказа о событиях по годам-летам.

Древнейшее сказание было записано в XI в., возможно, в 1030-е годы. К середине века летописи, вероятно, уже велись в Киеве и Новгороде. А в 1073–1093 гг. иноками Киево-Печерской обители был создан Начальный свод. Помимо Древнейшего сказания и продолживших его киевских и новгородских летописей в свод вошли предания о племенах восточных славян и их соседях с V в., в т. ч. по византийской хронике, причём летописец (предположительно Никон Великий) старался привести историю Руси в соответствие с мировой хронологией.

Созданию государства Ольгой Никон Великий предпослал легенды об основателях Киева Кие, Щеке, Хориве и сестре их Лыбеди, объединении племён призванной из-за моря династией Рюриковичей, князьях Аскольде и Дире, воинских подвигах Вещего Олега и князя Игоря. Включив сказание о крещении Владимира в Корсуни, а не в Киеве, он представил принятие христианства как завоевание веры у Византии.

Начальный свод был сохранён и продолжен новыми записями в Новгородской I летописи XII–XV вв., а в начале XII в. переработан в "Повести временных лет". Её составитель хорошо знал жития святых и византийские хроники, смело использовал фольклор. Он прекрасно разбирался в географии, гораздо подробнее, чем в Начальном своде, рассказал о происхождении и обычаях восточных славян, их внутренних и международных отношениях V–IX вв. В "Повести" была усилена легенда о призвании князей, изменено описание походов на Византию, приведены договоры Руси с греками. Просвещение Руси было поставлено в ряд со строительством государства и утверждением православия. Включившая огромный круг знаний, написанная ярко и увлекательно," Повесть временных лет" стала начальной частью почти всех летописных сводов.

Летописи создавались для князей, которых авторы прославляли и наставляли служить Русской земле, бояр и дружинников, именитых горожан и деятелей Русской церкви. Повествование рождало в них чувство гордости за древнюю историю славян и Руси, которое испытываем и мы. Отвергать рассказы Начального свода и "Повести временных лет" только потому, что они появились много позже событий, никто не собирается. Но в интересах объективной характеристики нашей героини полезно оценить сравнительную достоверность рассказов о княгине Ольге и предшествовавших ей князьях-разбойниках.

Подвиги князей, совершавших лихие набеги на христианскую империю, описаны с воодушевлением и являются несомненным литературным достижением летописцев. Однако рассказы о них имеют два недостатка: в "Повести временных лет" они изложены иначе, чем в Начальном своде, при этом оба летописных свода повествуют о набегах, оставшихся незамеченными их цивилизованными жертвами.

Когда за сто лет до смерти князя Игоря окрестности Константинополя грабили северные варвары (в которых легко видеть объединённые воинства варягов, восточных славян и финно-угров), византийцы о них с должным ужасом писали. А когда, по Начальному своду, гавань Царьграда в 920 г. выжег Игорь, в империи его не заметили. По тому же своду в 922 г. Олег ходил вокруг Константинополя посуху под парусами, взял огромную дань, прибил на врата свой щит, но его всё равно не увидели. В "Повести временных лет" этот поход Олега датирован 907 г. В результате вековых усилий подтвердить такую дату, полюбившие летописных князей-разбойников в версии "Повести" историки нашли, что, возможно, появление росов под Константинополем упоминалось в несохранившемся фрагменте одной из версий "Хроники" Симеона Логофета под 905 или 906 г.[41] То есть как набеги болгар — всё зафиксировано, а как "подвиги" росов — так нет.

Арабы о переменных успехах роских грабежей на Каспии как раз во времена Игоря рассказали[42], хотя более близкие к Руси хазары были убеждены, что в начале 940-х гг. росов водил в набеги Олег. По хронологической раскладке Начального свода Олег скончался до 923 г., когда после победоносного похода на Царьград в 922 г. "пошел… к Новгороду, а оттуда в Ладогу.

Другие же говорят, будто пошел он за море, и укусила змея в ногу, и оттого умер; есть могила его в Ладоге". Согласно "Повести временных лет", поведавшей нам знаменитую историю с любимым конём и волхвом, Олег умер ещё в 912 г. и был похоронен в Киеве "на горе, называемой Щековицей. Есть могила его и доныне, зовётся могилой Олеговой", — уверил читателя самый поздний из разбираемых летописцев.

Легко понять, почему научный вывод о последовательности создания рассказов Начального свода и "Повести временных лет" не вызывает восторга у историков, которые не видят в сравнении их текстов ничего хорошего. В Начальном своде Олег — "мудрый и храбрый" воевода Игоря, который сам "храбр и мудр". В "Повести" "умер Рюрик и, передав княжение своё Олегу, родичу своему, отдал ему на руки сына Игоря, ибо тот был ещё мал". В Начальном своде Игорь с Олегом пошел вниз по Днепру и обманом убил неведомых Аскольда и Дира. В "Повести" Аскольд и Дир были "боярами" Рюрика, прославились походом на Царьград в 866 г., а в 882 г. были убиты Олегом, который действовал один: Игорь был так мал, что его носили на руках. В Начальном своде ставил города и платил дань варягам Игорь, в "Повести временных лет" — Олег. И т. д.

Очевидно, что даже в рассказах об Олеге и Игоре, не говоря о совсем уж мифическом Рюрике и его загадочном роде варягов-руси, мы имеем дело с весьма вольной интерпретацией легенд с лишком через столетие после смерти княгини Ольги, в более древнем рассказе о которой с датами и с фактами нет противоречий. Единственный случай, когда добавленный в "Повесть" рассказ о походе Игоря на Византию в 941 г. совпал с византийской хроникой, текстологи объяснили давно: летописец его у греков и переписал[43]. А вот победоносного похода Игоря к рубежам империи в 944 г. у имперских авторов (как и в Начальном своде) нет. Да и откуда взяться, если якобы заставившая греков платить выкуп дружина в летописи уже осенью говорит князю, что не имеет портов? (Тут Начальный свод и "Повесть" уже полностью совпадают, поскольку с этого момента передают текст Древнейшего сказания.)

Тенденцией "Повести временных лет" относительно Начального свода является удревнение хронологии легендарных князей-рюриковичей, больно затронувшее Ольгу. В Начальном своде Игорь сам "привёл себе жену от Плескова, именем Ольгу, и была мудра и смыслена, от неё же родился сын Святослав". В "Повести" этот текст, ранее не имевший даты, был помещён под 903 г. и переделан в пользу введённого в рассказ княжения Олега: "Игорь вырос и собирал дань после Олега, и слушались его, и привели ему жену из Пскова именем Ольгу…" (а "княжить" юноша начал через 10 лет, в 913 г.). Однако монах-летописец в "Повести временных лет" не подумал изменить текст Начального свода (из Древнейшего сказания) о том, что в 945 г. Святослав был совсем мал ("детеск") и в 946 г. едва смог перекинуть копьё между ушами коня.

То, что летописца не трогали страдания княгини, вынужденной по его воле рожать в преклонном возрасте от старичка-мужа, понять можно. Он сам объяснил, что руководствовался в хронологии высшими соображениями, ведя отсчёт от 852 г., когда "стала называться Русская земля. Узнали мы об этом потому, — рассказывает "Повесть", — что при этом царе (Михаиле) приходила русь на Царьград, как пишется об этом в летописании греческом. Вот почему с этой поры начнём и числа положим". Хронологические идеи составителей "Повести временных лет" и Начального свода подробно рассмотрены летописеведами.

Нам важнее их политическая составляющая: острое стремление притянуть жившего в середине X в. Игоря, попавшего в Древнейшее сказание как незадачливый муж Ольги, и легендарного Олега, судя по Кембриджскому документу, действовавшего в начале 940-х гг… — к героическому походу русов на Царьград в IX в. Растянув жизнь Игоря и женив невинного младенца в 903 г., уморив удревнённого Олега ещё в 912 г., "Повесть" убеждала неискушенного читателя, что Рюриковичи появились на Руси аж в 862-м.

Однако в мировой хронологии "почти" не считается. Переделав канву Начального свода, "Повесть временных лет" всё же "не попала" подвигами Рюриковичей в годы реальных походов росов IX в. на Царьград: последний из них описан в византийских и латинских текстах под 860 г. (он по греческому источнику[44] отнесён в Начальном своде просто к "руси", без даты, а в "Повести" произвольно приписан Аскольду и Диру под 866 г.).

При этом удревнял события ещё и составитель Начального свода! Описанный им неудачный поход Игоря на Царьград в 920-м г., когда патриций Феофан пожег его флот греческим огнём, датирован в византийской хронике и по ней в "Повести временных лет" 941 г. То есть составитель "Повести" растягивал хронологию, уже растянутую Начальным сводом, и героизировал князей, слава которых и до него была "несколько преувеличена". Отсюда возникли все неприятности историков, вынужденных выдумывать двух-трех Олегов и двух Игорей (или одного в стиле несгибаемых библейских старцев; при этом проблемы рожавшей от него Ольги никого не волнуют).

Объективно затея составителей Начального свода и особенно "Повести временных лет" показать, что в Царьград с успехом ходила не только Ольга, провалилась. Но в период формирования российской науки сомневаться в родословной легенде Рюриковичей было неудобно, а к XX в. каждое слово "Повести временных лет" превратилось в священное писание. Историкам до сих пор проще писать тома в полемике о происхождения Рюрика, чем усомниться в существовании этой "священной коровы", ни имя, ни сомнительная дата появления которого на Руси для истории строительства государства не важны[45]. С этой позиции огорчительно, что летописцы XI–XII вв. не углубили легенду ещё немного, в первое 40-летие IX в., когда "Русский каганат" проявил максимальную военно-политическую активность, а смутность датировок европейских и восточных источников не позволила бы сомневаться в подвигах князен-разбойников[46].

В XXI в. логично задать вопрос: почему летописцы вообще не вычеркнули Ольгу? Думаю, они не были столь циничны и верили в убедительность своей легенды. Не вычеркнул же составитель "Повести временных лет" упоминания о множестве русских князей (не попавших в родословную легенду Рюриковичей) из приведённых им договоров с греками! К тому же рассказ о княгине решал проблему государственного строительства, не столь важную на фоне дружинных подвигов и самую туманную в деяниях князей-разбойников.

В Начальном своде "Игорь начал города ставить и установил дань давать" — но не князю, а варягам, чтобы не грабили! После этого он просто "сидел в Киеве, княжа и воюя с древлянами и уличами". При этом уличей не покорил, а дань с древлян отдал воеводе Свенельду. В "Повести временных лет" уже "Олег начал строить города и установил дани" аналогично. Добавлено, что он "властвовал над полянами, и древлянами, и северянами, и радимичами, а с уличами и тиверцами воевал". Те, кто не платил варягам, давали ему дань, "как раньше хазарам давали". Дань эту не возили в Киев, просто некоторые из союзов племён не сопротивлялись, когда зимой князь приезжал в их земли брать дань ("полюдье"), охотиться ("ловы деять") и кормиться ("гощение"). Но могли и отказаться. Так, радимичи, которых, по "Повести", Олег заставил платить себе, а не хазарам, Игорю и Святославу уже не платили (их покорил Владимир).

Какие города строили Игорь или Олег — неведомо. Армии, налогов, законов и путей сообщения их "государство" не имело. Историков это не волнует. Летописцев тоже больше трогали военная добыча и торговые договоры, но они-то жили в государстве, где всё это уже было создано! Выбросить на истории Ольгу значило заново сочинять, откуда эти блага цивилизации взялись. Думаю, и сегодня многие предпочли бы столь полезную женщину из текста не выбрасывать.

С точки зрения летописеведа, смысл переделок и значительного расширения рассказов о ранней истории Руси в XI XII вв. совершенно ясен. Первоначально история начиналась Ольгой. Год её прихода к власти — первый в собственно русской истории, соответствующий мировой хронологии. Она первый правитель Руси, названный по имени при византийском и германском дворах. В конце X в. автор Древнейшего сказании описал леность, жадность и смерть Игоря, чтобы показать, в каких условиях начала действовать Ольга. Только в конце XI в. в Начальный свод попали князья Аскольд и Дир, Рюрик и Олег. Подвиги Игоря и особенно произведённого в князья Вещего Олега были ярко расписаны в "Повести временных лет" в начале XII в. Ольга была оттеснена на второй план, но из истории государства не вычеркнута; более того, живописные рассказы о князьях и грубо вставленные в текст договоры их с греками были прямым откликом на совершенное Ольгой и Царьграде, явной попыткой уподобить легендарных князей-разбойников реальной великой правительнице.

Древнейшее сказание конца X в. начинало историю Руси с Ольги не потому, что его составитель не слыхал легенд о более древних владыках. (Они, легенды и сами владыки, несомненно, были, причём их — легенд и владык — было гораздо больше, чем попало в летописание Рюриковичей.) И не только потому, что был потрясён её образцовой местью за мужа. Прародитель русской историографии рассказывал историю государства, а в ней он, подобно писавшим затем мниху Иакову[47] и митрополиту Иллариону, просто не видел иного "начала Руси" кроме мести Ольги за непутёвого, но законного мужа Игоря.

В этом контексте важно, что статья Начального свода о замужестве Ольги оставлена без даты: она определённо была в Древнейшем сказании. Можно себе представить, что сказание начиналось фразой, что "Игорь сидел в Киеве, княжа и воюя с древлянами и с уличами". Но по законам жанра сказания абсолютно невероятно, чтобы главная героиня вводилась фразой: "А Ольга была в Киеве с сыном своим малым", без указания, откуда она взялась и в каких отношениях была с Игорем. Причём зга неизвестная нам пока фраза в самом деле должна была начинать сказание: возможно, после предварительных генеалогических сведений о князе.

Княгиня Ольга встречает тело убитого князя Игоря. Художник В.И. Суриков

Это открывает путь к размышлениям, что о роде Игоря могло быть уже в Древнейшем сказании, — ключевой момент в анализе родовой легенды Рюриковичей (столь волнующей коллег), если решать вопрос в научной текстологической парадигме. Нам здесь легенда представляется любопытной лишь историографически. Гораздо важнее, что сделанное наблюдение позволяет восстановить истину о замужестве женщины, реально, а не на страницах книг построившей Русское государство.

Вырывать фразу о женитьбе из контекста нельзя, поэтому скажем с прямотой Начального свода: "И сидел Игорь, княжа в Киеве, и были у него варяги мужи словене, и с того времени (оттоле) прочие прозвали себя русью… И ещё привёл себе жену от Пскова именем Ольгу, и была мудра и смыслена, от неё же родился сын Святослав". Эта необходимая в сказании фраза, без которой невозможно дальнейшее действие, в Начальном своде стоит прямо перед первой датированной статьёй о Рюриковичах — 920 г.

Под 920 г. в Начальном своде описан неудачный поход Игоря на Царьград, когда патрикий Феофан сжег русский флот греческим огнём. Этот поход достоверно датирован 941 г. в переведённой на Руси византийской "Хронике Георгия Амартола", продолженной в X в. (до 948 г.) Симеоном Логофетом[48]. Опираясь на неё, составитель "Повестит временных лет" поправил предшественника и перенёс рассказ о походе Игоря в 941 г.

С таким уточнением (941 г. вместо заведомо ошибочного 920 г.) свадьба Игоря и Ольги перед походом на Византию гармонирует с рождением у них наследника, который в 945 г. был "велми детеск". То, что составитель "Повести" оставил статью о свадьбе Игоря и Ольги в начале повествования (да ещё датировал 903 г.), объясняется его соображениями о лучшем обустройстве "княжения" Олега и наших суждений о замужестве Ольги никак не затрагивает. В деторождение посте 40 лет брака можно верить, как в историю об Аврааме и Саре, но использовать эту веру в исторических построениях не следует.

Очевидно, что мудрая девица из доселе славящегося красавицами Пскова вышла замуж за Игоря перед его походом на Царьград в 941 г., а в 945 г. осталась во враждебном мире одна с маленьким сыном. Теперь, опираясь на Древнейшее сказание (с учётом его незначительных изменений в летописях) и привлекая все известные источники, посмотрим, что и в каких условиях совершила сама княгиня.

Весной 945 г. к берегу Днепра под Биричевым взвозом пристала средних размеров ладья, вмещающая 20 человек (возможно, не считая гребцов). "Тогда ведь вода текла подле горы Киевской, а на поле (где позже возник целый район — Подол. — А.Б.) не жили люди, но на горе, — сообщает Древнейшее сказание конца X в., которое мы далее цитируем. — Город же был Киев, где есть ныне Гордятин и Никифоров дворы. А княжеский двор был в городе, где ныне дворы Воротислава и Чудина, а сначала так был вне города двор другой, был ведь тут терем каменный"[49].

Княгиня хлопотала по хозяйству на своём дворе вне укреплений града Киева. Она сразу послала слуг узнать, кто пожаловал: ведь мужа Игоря дома не было. Ей сказали, что пришли древляне — 20 лучших мужей соседнего союза племён, с которого Игорь собирал дань. Вероятно, княгиня догадалась, что случилось неладное. Ратники воеводы Свенельда, которому Игорь отдал право брать дань с древлян, вернулись ещё осенью[50]. Именно тогда дружина заявила князю: "Дал ты одному мужу много; отроки Свенельда изоделись оружием и портами (одеждой. — А.Б.), а мы наги; пойди, княже, с нами на дань, и ты добудешь, и мы". Но и эта дружина уже вернулась в Киев, добыв себе "порты" и похваляясь сотворённым древлянам насилием.

А от князя вестей не было. Дружина рассказывала, что на обратном пути в Киев он "размышлял". В полюдье по землям союзных славянских племён, где киевские дружины могли "кормиться" с ноября по апрель, Игорь выезжал редко и далеко от дома старался не забираться[51]. Раз уж вышел за владения племенного союза полян на среднем Днепре и забрался по снежному пути в леса на западе, — то решил вернуться с малой дружиной к древлянам и взять побольше. С тех пор только его и видели. Ольга с тревогой ожидала, что скажут приглашенные ею в каменный терем древляне.

"Добрые пришли гости, — сказала она. — Говорите, чего ради пришли". "Послала нас Деревская земля, — сказали послы, — передать: "Мужа твоего убили, потому что он, как волк, расхищал и грабил. А наши князья добры, расплодили землю нашу. Пойди замуж за князя нашего Мала"[52].

Древнейший киевский сказитель был весьма осведомлён о судьбе князя и его малой дружины в земле древлян. Полагать, что из малой, ближней дружины князя-"волка" кто-то спасся, нет никаких оснований. Для дружинника считалось бесчестьем не остаться на поле брани вместе с князем. Недаром позже сын Ольги, Святослав Игоревич, попав в безвыходное, как казалось, положение, дал особый приказ воинам "промыслити себе", т. е. поступить по своей воле, "если моя голова ляжет", освобождая их, таким образом, от клятвы верности князю. Скорее всего, описание гибели Игоря восходит к речи, которую добрые древляне сказали потрясённой вдове. Послушаем их.

"Услыхав, что Игорь идёт опять, советовались древляне с князем своим Малом: "Если повадится волк к овцам, то вынесет всё стадо, коли не убьют его. Так и этот: если не убьём, всех нас погубит!" Решив так, древляне послали людей навстречу Игорю: "Почто идёшь опять? Взял уже всю дань!" Князь не послушал увещаний и двинулся дальше. Когда он достиг их столицы Искоростеня, древляне вышли за стены, убили Игоря и дружину его и там же, около города, погребли".

Маловероятно, что степенные послы сообщили княгине детали расправы над "волком". Византийский император Иоанн Цимисхий говорил позже сыну Игоря и Ольги князю Святославу, что отец его "был взят в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое". Подобная расправа над серыми хищниками, идущая от языческих времён, была распространена среди крестьян и много веков спустя.

Древний сказитель и все последующие летописцы были восхищены тем, что Ольга никак не выдала своего горя. Сколько же лет было этой стойкой и мудрой женщине? Конечно, это была не та ветхая старушка, которую стали изображать в литературе с лёгкой руки составителя "Повести временных лет", выдавшего Ольгу замуж за Игоря аж в 903 г… К свадьбе с князем русским, сыгранной в 940 или 941 г., ей было от 13 до 15 лет — статистически средний возраст замужества тех времён. Следовательно, родилась она между 925–928 гг.

Получается, что Ольга была вполне взрослой для раннего Средневековья дамой от 17 до 20 лет. Даже мужчины к этому возрасту считались солидными мужами, а женщины — "средовечными", средних лет, в высшей мере ответственными за свои поступки. Именно такой и представлял себе княгиню В.М. Васнецов, изображая её на росписи Владимирского собора в Киеве. Гениальное прозрение!

Справившись с внезапным и страшным потрясением, Ольга мгновенно приняла единственно верное решение, последствия которого мы ощущаем через тысячелетие.

"Люба мне речь ваша, — сказала княгиня. — Уже мне мужа моего не воскресить. Но хочу вас почтить наутро перед людьми моими. А ныне идите в ладью свою и ложитесь в ладье, величаясь. Я утром пошлю за вами, вы же, величаясь, скажите: не пойдём на конях, ни пешими не пойдём, но несите нас в ладье — и понесут вас в ладье".

"И отпустила их в ладью", — говорит Древнейшее сказание. О происшедшем далее все знают, поэтому самое время задуматься, в каком положении оказалась княгиня. При жизни князя она была не только хозяйкой его двора, но и первой дамой Руси. Если судить по приведённому в "Повести временных лет" договору Руси с греками 944 г.[53], посол Ольги в Царьграде занимал третье место в делегации "от рода русского", после послов от сё мужа и сына, выше послов от некоего Володислава, племянников мужа Игоря и Акуна, ещё от некоей Предславы и "жены Улеба". С любой точки зрения в этом не было ничего удивительного.

У славян женщина почиталась исконно, и Родина до сих пор остается Матерью. У скандинавов, к которым ряд историков относит Игоря и Ольгу (по бытованию на севере Европы имён Ингвар и Хельга), женщина имела довольно много прав, а матёрая (детная) вдова, как и на Руси, была полноправна. До совершеннолетия сына русская матёрая вдова имела все публичные права мужчины, вплоть до выступлений в народном собрании — вече. В Византии, в отличие от полудикой тогда Западной Европы, императрица даже венчалась на царство перед тем, как выйти замуж за императора, и в случае его смерти определяла судьбу трона[54]. Но даже на Западе в те времена права женщин, в частности в области наследования владений и титулов, ещё не были ограничены. Вдова всюду могла распорядиться имуществом, а у большинства европейских народов — и властью покойного мужа.

Месть княгини Ольги древлянам за смерть Игоря. Гравюра XIX в.

Ольга имела право, хотя и не была обязана, отомстить за мужа и удержать власть, чтобы передать её сыну Святославу. На это летописец обращает особое внимание: "Вот, убили князя русского, — говорят между собой древляне, отправляя послов в Киев, — возьмём жену его Ольгу за князя своего Мала, и Святослава возьмём, и сотворим ему, что захотим". То есть Ольга выступала носителем власти в отсутствие мужа (в точной аналогии с Византией), а Святослав — законным наследником княжения Русского.

Позже наследство русских князей стало передаваться старшему в роде, обычно брату покойника. Но в первые века Руси, по крайней мере до составления Начального свода, власть всегда переходила сыну великого князя (как много позже повелось в Московском государстве). Выйдя за Мала, Ольга браком передавала власть русского князя мужу, а не сыну. Святослав становился его соперником, так что понятно желание древлян сотворить с ним, что они захотят.

Ребёнка Ольги могли убить. Что бы мать ни сделала желающим этого, было и остаётся её святым нравом. Списывать поступок Ольги с послами древлян на историческую "жестокость нравов" не только неправильно — это вредно для истины.

Я придерживаюсь прямых указаний древнейшего сказителя, что Святослав был ещё совсем малым ребёнком: княгиня сидела в тереме "с сыном своим детьском Святославом". Согласно Ипатьевской редакции "Повести временных лет", Святослав родился в 6450 (942/943) г. Но при сравнении летописных дат 940-х гг. с греческими событиями историки обнаружили, что летописная датировка сдвинута на год вперёд[55]. Поэтому дату договора руси с греками — по "Повести временных лет" — пришлось передвинуть с 945/946 г. на 944 г. Соответственно, дату второго похода на греков (когда воинство Игоря дошло только до Дуная и вернулось, заключив мир) — с 944/945 г. на 943 г. Так что, скорее всего, и Святослав родился не в 942-м, а в 941 г. Тогда, в год смерти отца в 945 г., он действительно был "вельми детеск", 4–5 лет, и едва перешёл от "мамок" к "кормильцу". А в походе Ольги на древлян (по Начальной летописи и "Повести временных лет" 946/947 г., реально в 946 г.), княжичу определённо исполнилось 5 лет[56].

Не исключено, что редактор Ипатьевской летописи сам вычислил дату рождения Святослава, опираясь на те же соображения, что и мы, только не зная, что дату договора с греками следует сдвинуть на год назад. Святослав, согласно Древнейшему сказанию, в момент появления древлянских послов имел "кормильца" (дядьку, воспитателя) Асмунда. Сразу после описания казни и погребения Игоря древлянами сказание говорит: "А Ольга была в Киеве с сыном своим малым ("детьском") Святославом, и кормилец его Асмунд, и воевода был Свенельд, тот же отец Мстишин".

В руки кормильца мальчиков княжеской семьи у Рюриковичей (по данным XI–XIII вв.) передавали в возрасте около 5 лет. Дядька занимался первоначальным воинским обучением княжича, длившимся 7 лет (обычно до 12-летнего возраста, когда юноша мог уже воевать, командовать в походах и даже жениться). Раз Святослав в 946/947 г. (по Начальному своду и "Повести временных лет") уже сидел на коне, но не смог бросить во врага копьё (оно перелетело через уши коня и упало ему в ноги), он едва начал воинское обучение. То есть родился 5 лет назад, в 942/943 г., — мог посчитать редактор Ипатьевской летописи. Учитывая годовой сдвиг в датах летописи начала 940-х, получаем 941 г. Эта дата лучше согласуется с княжескими обычаями, ведь редактор Ипатьевской летописи не учёл, что в руках "кормильца" Асмунда Святослав находился на год раньше сражения, в 945/946 г.

Если бы Святослав был взрослым, полагают некоторые историки, авторам ещё 1000 лет назад пришлось бы отвечать, что поделывал отважный воин, чьи последующие подвиги ими ярко описаны, когда мать осталась одна против всего мира. Дядька Асмунд, хоть и был наверняка знаменитым ратоборцем, мальчика спасти не мог. Дядькой назначали, как мы знаем из истории последующих князей и царей, старого заслуженного воина, не только мудрого, но опытного и терпеливого в воспитании мальчика. В любом случае сражаться один против 20 древлянских мужей он не мог.

Воеводу Свенельда Древнейшее сказание именует "отцом Мстиши" — т. е. его сын Мстиша был знаменит во времена сказителя. Это значит: прошло не так уж много времени со времён подвигов Свенельда, живо представленных в сказании и при Игоре, и позже, при Святославе Игоревиче. Вероятно, с этим Мстишей древнейший сказитель был хорошо знаком. Иначе почему в его рассказе Свенельду уделено почти столько же внимания, сколько Начальный свод затем уделил воеводе Олегу?! Верить Древнейшему сказанию — так Свенельд был единственным стоящим воеводой на Руси времён князя Игоря и правой рукой великого князя Святослава!

Казалось, ему бы и отмстить за смерть своего благодетеля, за которого он много воевал и который отдавал воеводе самые лакомые куски даже в ущерб собственной дружине. Когда пришли древлянские послы с вестью о смерти Олега, Свенельд был в Киеве, как Ольга, Святослав и Асмунд. Однако могучий воевода даже не подумал мстить представителям племени, которое он же сам покорял и с которого в награду от князя брал дань на зависть дружине Игоря. А ведь древляне устроили бунт! Вопрос о дани, судя по их идее взять за своего князя Мала княгиню Ольгу, для древлян отпал. Если бы право сбора дани на древлянах всё ещё принадлежало Свенельду, покарать их должен был именно он.

Но за данью в этом году неожиданно пошёл сам Игорь. Причём пошёл с конкретным, озвученным его дружинниками мотивом: Свенельду этой дани слишком много, его воины и так богаты, а рать князя бедна. По-моему, Древнейшее сказание прямо сообщает о том, что Игорь по воле своей дружины решил отобрать у Свенельда право сбора древлянской дани. В этих условиях мудрому воеводе, имеющему сильное войско, было разумно подождать в сторонке и посмотреть, как будут развиваться события. А затем получить максимальный выигрыш при минимальных потерях. Помимо прочего, Свенельд сам мог ещё разок победить древлян, когда они запятнают себя убийством юного Святослава, и занять престол князя русского. Игорь ведь был, по Древнейшему сказанию и Начальному своду, первым киевским князем своего рода, его династия только основывалась. Почему бы тогда не начаться княжеской династии Свенельдичей?

Где же были мужи рода Игоря, которым по русскому праву (отраженному в X в. в договорах с греками, а затем в Русской Правде) полагалось кровно мстить? Судя по договору 944 г. с греками, у него были племянники Игорь и Акун, высокого положения муж Володислав, был некий Улеб и ещё немалый список "мужей". Но ни малейших следов их действий в Древнейшем сказании не прослеживается. Остаётся полагать, что все они или полегли с князем в Деревской земле, или бежали, потеряв лицо, — и справедливо не упоминаются в летописях.

Важно, что ни близкородственных Игорю мужчин, ни боеспособной дружины Ольга в помощниках не имела. Старшая дружина испарилась вместе с князем, а младшая, которую князь отослал домой, не имела перед княгиней никаких обязательств. Недавно "беспорточные" младшие дружинники могли оставить Игоря с "малой дружиной" родичей и советников лишь в том случае, если не присягали собственно князю, а объединялись под его началом в походах.

В этом и была суть системы "призванной" власти: князь приходил "на стол" (кормление) в город со своей воинской "шайкой" (по выражению С.М. Соловьёва), как третейский судья обеспечивал местному союзу племён внутренний мир, а профессиональной полиэтничной группе его воинов[57] — поживу от зимнего полюдья по землям княжеских "пактиатов" — союзников по договору. "Пакт" дружинно-княжеской верхушки союзов племён ильменских словен, кривичей, полян, древлян, дреговичей и северян[58] с князем в Киеве преследовал две цели: обеспечить безопасность важнейшего торгового пути "из варяг в греки" и временами объединять силы для большого грабительского похода по тому же маршруту.

Но победительные воинства не собирались со всего "пути из варяг в греки" почти столетие; поход Игоря в 941 г. провалился, а в 944 г. не состоялся; обеспеченная договорами торговля лучше окупалась. Профессиональные дружины были (например, у воеводы Свенельда), но Ольге они не подчинялись. Игорь личную дружину потерял, а вернувшиеся домой киевляне (из племени полян) не были надёжной опорой даже его кровным родичам (если они остались живы), не то что вдове-псковитянке из союза племён кривичей.

О родных Ольги из Пскова мы ничего не знаем, хотя уже Древнейшее сказание связывает её с этим городом, а Начальный свод указывает на него настойчиво. Взятая оттуда в жены Игорем (по "Повести временных лет" — приведённая ему Олегом), она могла получить прозвание в знак вступления в род, где имя Ольги было наследственным. Невеста киевского князя могла получить своё имя в честь Олега. Возможно и обратное: составитель Начального свода, отнеся княжескую династию к "варягам", произвел имя Вещего Олега от Ольги[59].

Ажиотаж у историков вызвало именно сходство имён Олег и Ольга со скандинавскими именами Хельги и Хельга. Уже в XIII в. составитель Жития княгини (внесённой в русские месяцесловы как общероссийская святая только в XIV в.[60]) постарался развить столетие бытовавшую в летописании идею варягов-руси. "Святая великая княгиня Ольга, — писал он, — родилась в псковской ("Плесковской") стране, в деревне под названием Выбуты. Отца имела язычника, также и мать некрещёную от языка варяжского; и от рода не княжеского, не из вельмож, но из простых была людей". В деревне Выбуты, в 12 км выше по реке Великой от Пскова, сохранилось множество связанных с Ольгой топонимов, однако ясно, что возникли они уже после прославления великой княгини. Не свидетельствуют в пользу варяжского происхождения Ольги и археологические находки[61]: следов скандинавского и западнославянского влияния здесь не больше, чем в других районах Руси X в., где присутствовали княжеские дружины.

Памятник княгине Ольге в Пскове

Составитель Типографской летописи в конце XV — начале XVI в., а вслед за ним составитель Пискарёвского летописца XVI в. сочли незнатное происхождение Ольги недопустимым и добавили к описанию её брака с Игорем (по "Повести временных лет") важную деталь: "Некоторые же говорят, что Ольга была дочерью Олега"[62]. Вовсе уж недостоверная Иоакимовская летопись (известная нам в изложении историка XVIII в. В.Н. Татищева) возвела Ольгу к роду легендарного славянского правителя Руси, старейшины Гостомысла: "Когда Игорь возмужал, оженил его Олег, выдал за него жену от Изборска, рода Гостомыслова, которая Прекраса звалась, а Олег переименовал её и нарек в своё имя Ольга. Выли у Игоря потом другие жены, но Ольгу из-за мудрости её более других чтил". Указание на древний центр кривичей Изборск, а не возникший позже Псков, и на многоженство Игоря (характерное для первых князей Руси) придают этому сообщению некоторый оттенок достоверности. В отличие от фантастической истории, рассказанной в XVI в. составителем Степенной книги Сильвестром, который буквально открыл житием княгини Ольги историю Руси по "степеням" — ступеням, состоящим из славных правителей.

Рассказ Степенной книги для нас вовсе не исторический источник о княгине Ольге. Но на фоне полностью приводимых нами аутентичных источников он прекрасно показывает, как вольно и высокохудожественно толковали старинные русские авторы доступный им летописный и житийный материал.

"Когда еще совсем юный Игорь был в Псковской земле, — рассказывают некоторые дивное сказание[63], — однажды тешился он охотой и увидел на той стороне реки хорошую добычу; и не мог он перейти на ту сторону реки, потому что не было лодки. И увидел он, что кто-то плывет по реке в лодке, и позвал он лодочника к берегу, и велел перевезти себя за реку. И когда плыли они, взглянул Игорь на гребца того и увидел, что это девица, — а это была блаженная Ольга — совсем юная, красивая и отважная. Он никогда ее раньше не видел, и вид её поразил его, а ведь сказано в Писании: "Похотливые очи зарятся на запретное". И разгорелась в нем страсть, и обратился он к ней с бесстыдными словами. Она же поняла коварство этих непристойных слов и, пресекая его непристойные речи, не как юная, но как умудренная зрелым умом сказала, обличая его: "Зачем напрасно позоришь себя, о князь, склоняя меня на срам? Зачем, думая о неподобающих вещах, постыдные слова произносишь? Не обольщайся, видя меня, молодую девушку, совсем одну, и не надейся — не возьмешь меня силой. Хоть я неученая, и очень молодая, и проста нравом, как ты видишь, но я понимаю, что ты обидеть меня хочешь и говоришь непристойные слова, которых я и слышать не хочу. Лучше подумай о себе, откажись от своего помысла. Пока ты юн, блюди себя, чтобы не победило тебя неразумие, чтобы не пострадать тебе самому. Откажись от всякого беззакония и неправды: если ты сам будешь побежден разными постыдными делами, то как сможешь другим запрещать неправду и как сможешь праведно управлять державой своей? Знай, что если ты не перестанешь соблазняться моей беззащитностью, то лучше мне будет, чтобы глубина реки этой поглотила меня, чем быть тебе на соблазн, так я избегну поругания и позора, а ты не впадешь в соблазн из-за меня". И много другого разумного сказала она о целомудрии. Это первое проявление, благое и достойное удивления, благоразумного юношеского целомудрия блаженной Ольги, еще не знающей Бога и заповедей его не слышавшей. Такую премудрость и чистоты соблюдение обрела она от Бога, что удивился Игорь зрелому ее разуму и благоразумным ее словам. И сразу Игорь отказался от своего юношеского порыва, и, устыдившись, в молчании перебрался через реку, запечатлев все это в сердце своем до времени, и вернулся в Киев. Когда же пришло время, повелел он, чтобы нашли ему невесту, и стали ему подыскивать ее, как это было в обычае для властителей. И многими он пренебрег, и вспомнил дивную в девицах Ольгу, отвагу и красоту которой видел своими глазами, и из уст которой слышал речи разумные, и целомудренный нрав которой видел. И послал он за ней родича своего, вышеназванного князя Олега, и взял ее в жены с подобающей честью, и так сочетались они законным браком!"[64].

Прославить княгиню Ольгу — и заодно заявить права на её наследие — стремились не только русские авторы. Так, в одной из редакций Владимирского летописца XVI в.[65] болгарские коллеги нашли указание, что Олег Игоря "женил в болгарах взял за него княжну Ольгу". И моментально летописный Псков (в ряде летописей — Плесков) превратился в древнюю болгарскую столицу Плиску. Прекрасная идея, помогающая объяснить, почему сын Ольги Святослав чрезвычайно заинтересовался Болгарией и, утвердившись там, счёл её "серединой земли своей". Впрочем, раскопки в Прикарпатье (Западная Украина) выявили крупное воинское городище VII–VIII вв. Плесненск, которое, по тут же открытым местным преданиям, было объявлено родиной нашей героини.

Эти новейшие относительно Древней Руси версии, при всей их прелести, не занимают умы историков столь же серьёзно, как идея варяжского — причём конкретно скандинавского — происхождения основательницы Русского государства. Хотя эта идея тоже весьма сомнительна. Ряд древних летописей (в том числе такая авторитетная, как Лаврентьевская, по которой Д.С. Лихачёв счёл правильным издать "Повесть временных лет") именует княгиню то Ольгой, то Вольгой. А Вольга — имя вполне славянское.

Князь-богатырь и кудесник Вольга (Вольга Святославич, он же Волхв Всеславич) обращался то в волка, то в сокола и завоевал со своей лихой дружиной "царство Индийское" (где мужчин они убили, а жен и девиц "поймали себе" в соответствии с историей расселения индоевропейцев-ариев на полуострове Индостан). Это весьма древний фольклорный персонаж у славян, даже более архаичный, чем у данов из династии Скёльдунгов Хельги (продолживший род, женившись на собственной дочери).

Датские Скёльдунги, к роду которых относился мифологический скандинавский Хельги, связаны с Русью не только предположительным отождествлением их знаменитого конунга Рёрика Ютландского с легендарным князем Рюриком. Согласно "Саге о Хервёр", окончательно сложившейся в XIII в., они происходят от сына бога Одина, Сирглами, — конунга Гардарики, т. е. Руси. Наследовал ему сын, Свафрлами. Бесноватый викинг-берсерк Арнгрим, приехав на Русь, убил престарелого внука бога, Свафрлами, взяв себе его волшебный меч и вполне земную дочь, от которой родилось 12 сыновей, в папочку берсерков[66]. Однако один из них, по имени Ангантюр, оказался в своём уме: он стал королём готов и женился на Свафе, дочери конунга Альдейгьюборга, т. е. Старой Ладоги. Таким образом, датские Скёльдунги, связанные исторически с торговым городом Хедебю, в легендах, по крайней мере по женской линии, происходят с Руси и связаны с главным восточным партнёром Хедебю — Ладогой. При этом Русь-Гардарика рассматривается как древнейшая страна, где правил сын бога Одина…

С другой стороны, очевидно, что воин-кудесник Вольга, основавший царство, и княгиня Вольга, построившая Русское государство, имеют смысловое сходство, возможно, и побудившее редактора Лаврентьевской летописи временами называть Ольгу Вольгой. Впрочем, в статье о браке Ольги тот же летописец называет её Оленой ("и приведоша ему жену от Пьскова, именем Олену"). Это указывает на ещё одну возможность: Ольгой молодую княгиню Алёну назвали (её муж или летописцы) в честь Олега. Правда, Олега как раз и не было в Древнейшем сказании: он возник в Начальном своде как воевода, а в "Повести временных лет" как князь только спустя 100 и более лет. То есть по упоминанию в русских источниках Ольга первична, а Олег вторичен…

Само имя Ольга не обязательно было связано со скандинавским именем Хельга. Имя Olha — вполне славянское, оно зафиксировано у древних чехов. А именно миграция западных славян в VIII–IX вв. способствовала славянской колонизации северных земель Руси, по данным археологии. По диалектным особенностям союз племён кривичей, занимавших огромную территорию с центрами в Полоцке, Пскове (прежде в Изборске) и Смоленске, как полагают современные лингвисты, восходил как раз к северо-западной славянской диалектной группе, расселявшейся вплоть до современной Германии.

Как бы то ни было, в славянском, кривичском роде основательницы Русского государства сомневаться не приходится: сына она назвала Святославом, а внуков — Ярополком, Олегом и Владимиром[67]. Единственное спорное славянское имя Олег, очевидно, дано в честь самой Ольги или легендарного князя-воеводы Олега. То есть скандинавских пристрастий у княгини, которую пытались вольно отнести к "варяжскому роду", категорически нет. Однако положение кривичской дамы в каменном тереме, стоявшем в 945 г. около Киева, это славянофильское обстоятельство не улучшало никак.

Для полян, державших Игоря на княжеском "столе" (буквально — кормлении) в Киеве, после его смерти Ольга была никем. Да, она княгиня, но мало ли было в то время княгинь! Даже в Царьград "от рода русского" ездили послы Предславы и жены Улеба, не считая дам, к которым принадлежность послов не обозначена. Воевода Свенельд, чьи подвиги при Игоре были расписаны уже в Древнейшем сказании и позже в летописях, согласно этим рассказам, везде брал дань себе, То есть не подчинялся князю, а действовал как его союзник. Силы у него были, но за Игоря он не мстил и Ольге не помогал.

Сын её Святослав, если верить условной датировке сообщения Константина Багрянородного, до 952 г. номинально княжил в Новгороде[68] (как это делал ребёнок, мы знаем по детству внука Ольги Владимира). Но новгородцы, по признанию летописей, давали во времена Олега и Игоря дань варягам (300 гривен серебра в год!). В числе всех северных племён — словен, варягов, кривичей и мери — они платили "ради мира", предпочитали откупаться, а не держать на те же деньги собственное войско (оно действительно бывало опаснее врага) и тем более не платить князю из чужого города. Впрочем, согласно Древнейшему сказанию, в год смерти Игоря маленький Святослав ещё жил с матерью в Киеве, То есть и надежд на Новгород не было никаких.

Трудно, но всё же можно представить себе положение женщины в богатых одеяниях, в византийских узорчатых шелках (которые носили в то время, согласно археологическим данным, даже простые дамы и дружинники), увешанную серебряными украшениями (они были прерогативой, судя по захоронениям, почти одних только женщин — мужчины добывали их именно для своих дам, сами ограничиваясь серебряными бляшками на сумках и поясах), на большом собственном дворе, в каменном (редкость для Руси тех времён) тереме, с обширным хозяйством и множеством слуг, среди которых, увы, не было воинов, за исключением разве юнцов, стариков и калек.

Княгиня Ольга. Художник В.М. Васнецов

Женщину умную, богатую, знатную и — совершенно бессильную всего перед двадцатью мужиками, взбунтовавшимися подданными, которые уже убили её мужа, а вполне могли убить и сына — чтобы избежать принятой в те времена кровной мести. А её саму решившие, как простой знак княжеской власти, забрать для своего лесного князя, имевшего неведомо сколько жён и наложниц… Если у древлян вообще были в то время жёны, а не сожительницы — летопись в чистоте их нравов сильно сомневается. Поляне, приносившие жертвы своим языческим богам прямо посреди города, выглядели, с точки зрения летописца, сущими агнцами сравнительно с дикими лесными древлянами.

У Ольги оставалась единственная сила — собственный ум (недаром Начальный свод делает ей необычный комплимент: ещё выходя замуж за Игоря, она "была мудра и смыслена" — и ни слова о красоте, например). Решение, обстоятельства и мотивы которого мы объясняли столь долго, она приняла мгновенно, во время рассказа послов о смерти мужа.

Хорошо приняв гостей, дав им "добрый" совет и отправив почивать на берег, в ладью, она велела оставшимся с хозяйкой верным слугам вырыть посреди княжьего двора большую и глубокую яму. Летописец дважды подчеркивает, что её каменный терем стоял "вне города", и яма была выкопана "на дворе теремном вне города". Киевляне из города Ольге не помогли.

Наутро Ольга, сидя в тереме, послала за гостями: "Зовёт вас Ольга на честь великую", — сказали древлянам её слуга. "Не пойдём ни на конях, ни на возах, — ответили послы так, как им посоветовала накануне Ольга, — но несите нас в ладье". "Неволя нам, — ответили слуги, — князь наш был убит, а княгиня наша хочет за вашего князя". И понесли их в ладье.

Древляне сидели и гордились, не понимая, что княгиня заставила их по доброй воле уподобиться покойникам. Ольга ведь не обманула — она действительно "почтила" древлянских мужей, вынеся их на берег в ладье, как пристало поступать с самыми богатыми и знатными мертвецами, с честью провожая их в загробный, подземный мир.

Древлян принесли на двор Ольги и внезапно скинули в яму прямо с ладьёй. Ольга, сойдя к ним из терема и наклонившись над ямой, сказала: "Вы послы Деревской земли и пришли к нам от своего князя Мала. Добра ли вам честь?" — "Хуже нам Игоревой смерти!" — закричали все двадцать знатных древлян. Княгиня велела закопать их живьём. Их тут же засыпали землёй.

Тогда же Ольга послала к древлянам сказать: "Если меня правда просите, то пришлите мужей нарочитых, да с великой честью пойду за вашего князя, потому что ведь так не пустят меня люди киевские". Знавшим о её первой мести намёк был ясен. Ольга напомнила киевлянам, что древляне — их старинные враги, а она сражается за Киев не хуже получившего "стол" князя. Древляне же, не зная о мести, прислали людей нарочитых, которые держали Деревскую землю, То есть уже не просто знатных мужей, а правителей племён своего союза. Ольга приняла их с честью и велела натопить баню: "Вымывшись, придите ко мне". Эти послы тоже не слишком думали о смерти. Они забыли, что у славян принято топить баню для покойника. Как только древляне отправились мыться, баню заперли, причём предусмотрительная Ольга велела зажечь её от дверей. Сгорели все.

Просто схватить и перебить небольшое посольство у княгини сил не было. Для этого так или иначе нужны были воины. Но двойная месть очень подняла её в глазах дружинников. Недаром древнейший сказитель с восторгом описал её действия, а летописцы были настолько ими довольны, что ничего в тексте не меняли. Когда Ольга пошла в Деревскую землю, "мало дружины" у неё появилось.

"Вот уже иду к вам, — послала гонца Ольга, — приготовьте мне много мёда у города, где убили моего мужа, да поплачу над гробом его и сотворю тризну". Тризна, если верить восточным авторам — современникам событий — была у славян укоренившимся обычаем. Она устраивалась не сразу после похорон, но некоторое время спустя. Именно на тризне вдова, горюя о муже, могла покончить с собой. И многие славянские женщины X в., судя уже не только по письменным источникам, но и по археологическим раскопкам, так и поступали[69].

Древлян это не пугало. И без Ольги власть на Руси переходила к их князю как к победителю. И с Ольгой им, скорее всего, пришлось бы утверждать эту власть на переговорах с другими союзами племён и силой оружия. Колн вдова зальёт могилу Игоря своей кровью, это будет достойным завершением эпического убийства князя русского. А вдруг да Ольга, всласть поплакав и исполнив все приличествующие обряды, и впрямь по доброй воле выйдет за их князя Мала? Это наследование власти Игоря для них несколько облегчит… Так что древляне в предвкушении захватывающего праздника свезли со своей земли и ещё заново сварили мёда "зело много".

Если бы просочился слух о судьбе двух посольств, Ольга была обречена на смерть. Она не медлила — пришла к древлянам налегке и великим плачем плакала над могилой Игоря. По её приказу "люди" (неясно, местные или пришлые) насыпали большой холм и справили на нём тризну, то есть пели, плясали и пили, провожая на тот свет душу покойного.

Во время пира, когда отроки Ольги обносили древлян питьём, кто-то из местных спросил в последнем проблеске трезвости: "Где дружина наша, которую послали за тобой?" "Идут за мной с дружиной мужа моего", — ответила Ольга. Как видим, киевской дружины Игоря при ней не было. Зато остроумие присутствовало в полной мере. Дружина Игоря (настоящие воины, а не люди, оставившие своего князя погибать) шла не за Ольгой. Она шла за своим князем в загробном мире. И там же пребывали обе делегации древлян.

Мужчины, как обычно, не оценили женского остроумия, по обыкновению, прекрасно отражённого в древнерусской литературе; они просто не поняли смысла игры женских слов. Так что древляне просто сели пировать и веселиться, наблюдая рыдания княгини.

Когда древляне упились, княгиня отдала странный приказ: велела отрокам пить за них. Она отошла в сторону, а дружинники перерезали пьяных. Их число достигло в глазах сказителя 5 тысяч, но важно не количество: это были знатнейшие люди, способные поднять землю против малолетнего князя Святослава в Киеве. Звуки резни — а она и в меньших масштабах не могла быть бесшумной — не слишком дисгармонировали с положенным на тризне диким весельем, перемежающимся с воплями скорби.

Приказ Ольги "пить за древлян" объясняется тем, что она с кучкой людей находилась в сердце вражеских владений, у столицы древлян, где был убит и похоронен её муж. Чтобы в Искоростене не заподозрили неладное, гулянка на могиле Игоря продолжалась среди трупов, когда Ольга с немногими имевшимися у неё тяжеловооруженными воинами уже бежала назад. Отроки — младшая дружина — могли догнать её в пути. Изображая "продолжение банкета", княгиня оттянула начало преследования и добралась в Киев живой.

Уже много веков историки пытаются дать действиям Ольги моральную оценку. Составитель Древнейшего сказания и последующие летописцы были в восторге от её действий, хотя, как увидим, по-разному. В любом случае люди, способные живо представить себе ситуацию, признавали за действиями Ольги целесообразность. Никто не упрекал её в "лишней" жестокости. Но с XIX в. двойная мораль побудила историков начать "оправдывать" княгиню. Дескать, время было трудное, нравы кровожадные… " Не удивляемся жестокости Ольгиной, — написал ещё Н.М. Карамзин, — вера и самые гражданские законы язычников оправдывали месть неумолимую; а мы должны судить о героях истории по обычаям и нравам их времени"[70].

Оправдания эти для великой княгини унизительны. Они подразумевают, что Ольга, во-первых, слишком жестоко мстила, а во-вторых, могла и остановиться в своей мести, не убивая столь великое множество людей. Но то, что историки называют местью, было для неё простой самозащитой, не столько себя даже, сколько своего маленького сына. Соперник в претензиях на престол "князя русского" и законный кровник за своего отца был не нужен и опасен древлянам. Собственно, и вдова Игоря была им не особо нужна, даже в качестве очередной наложницы князя Мала. Просто в ней не видели особой опасности: ошибка роковая. Ольга нанесла древлянам три упреждающих удара прежде, чем они осознали, кого на самом деле стоит опасаться в первую очередь. Первыми двумя ударами Ольга оградила своего сына от непосредственной угрозы смерти. Но за русский престол неизбежна была война! Поэтому третьим ударом княгиня ослабила противника — так, чтобы эта грядущая война была как можно менее кровавой.

Предстояло (даже если бы древлянам удалось убить Ольгу и Святослава) столкновение двух могущественных союзов славянских племён, издавна не любивших друг друга. Поляне, первыми принявшие и всячески поддержавшие власть русского князя на юге, конфликтовали с древлянами давно. Причём этот конфликт, почти не отражённый в Древнейшем сказании X в., со временем не утих. О нём пишет Начальный свод XI в., а особенно подробно и изощрённо — "Повесть временных лет" начала XII в. То, что для киевского летописца поляне были белыми и пушистыми, а древляне — всесторонне плохими, в данном случае не важно. Составитель "Повести" односторонне изобразил древний конфликт, который поддерживали обе стороны. Нам довольно посмотреть, как в этом конфликте чувствовали себя поляне с центром в Киеве.

"Повесть временных лет" рассказывает, как восточные "словене пришли и сели по Днепру и назвались полянами, а другие — древлянами, потому что сели в лесах, а другие сели между Припятью и Двиною и назвались дреговичами, иные сели по Двине и назвались полочанами, по речке, впадающей в Двину, именуемой Полота, от нее и назвались полочане. Те же словене, которые сели около озера Ильменя, назывались своим именем — словенами, и построили город, и назвали его Новгородом. А другие сели по Десне, и по Сейму, и по Суде, и назвались северянами. И так разошелся словенский народ, а по его имени и грамота назвалась словенской".

Поляне не просто упомянуты первыми. Они, по мнению составителя "Повести", занимали центральное место на главном торговом пути через земли восточных славян. "Когда же поляне жили отдельно по горам этим, — продолжает он свой рассказ, — тут был путь "из варяг в греки" и из греков по Днепру, а в верховьях Днепра — волок до Ловоти, а по Ловоти можно войти в Ильмень, озеро великое; из этого же озера вытекает Волхов и впадает в озеро великое Нево, и устье того озера впадает в море Варяжское. И по тому морю можно плыть до Рима, а от Рима можно приплыть по тому же морю к Царьграду, а от Царьграда можно приплыть в Понт море, в которое впадает Днепр река".

Действительно, это была сильная позиция для участия в международной торговле — главном источнике обогащения того времени. Но — не единственная! На том же пути "из варяг в греки" ещё сильнее была позиция ильменских словен, контролировавших заодно (в союзе с ростовской мерей, муромской муромой, мордвой и жившими вдоль реки Оки пришлыми западными славянами-вятичами) северную часть Великого волжского пути.

Ещё более мощной была позиция огромного союза племён кривичей (из которого Игорь недаром взял в жёны Ольгу). Их владения охватывали верховья Волги, Днепра и Западной Двины, систему Чудского и Псковского озер. Кривичи тяготели сразу к трем знаменитым городам на трех водных системах. У Чудского озера — к Изборску (позднее к Пскову), на Западной Двине — к Полоцку, а у истоков Днепра — к Смоленску. Истоки Волги и Западной Двины сходились в земле кривичей.

Правда, плыть по Двине в Балтийское море пришлось бы отчасти через земли воинственной литвы и жмуди. Легче было бы подняться волжским притоком Тверцою на север, перейти через волок в Мету и сплавиться в Ильмень. Мста и Тверца служили рубежами кривичей со словенами-новгородцами и мерью-ростовцами. Наконец, вывезти на Балтику то, что ввезено или произведено во владениях кривичей, можно было через союзную чудь в низовьях Чудской водной системы. Ильменские словене, осторожно распространявшие здесь свое влияние, не могли ссориться с кривичами.

Только средневековые западные авторы полагали, что "из варяг в греки" лежит сплошной водный путь. На самом деле между словенской рекой Ловатью и Верхним Днепром, где кривичи благоразумно построили град Смоленск, приходилось идти волоком до Двины и лишь из неё переволочься в Днепр. Миновать Западную Двину было нельзя. Вот почему стоявший на ней Полоцк, а затем и днепровский Смоленск стали такими важными городами при создании Древнерусского государства.

С кривичами было связано благополучие радимичей, которые облюбовали место южнее, расселившись вдоль Сожа — левого притока Днепра. Городом их был Любеч, стоявший близ впадения Сожа в Днепр. По своему положению радимичи зависели от Смоленска, державшего ключи между речными системами Волги, Днепра и Двины. Кривичи же полоцкие, в древние времена прозванные полочанами, оказывали сильное влияние на дреговичей, занимавших обширные земли южнее Западной Двины по правому берегу Днепра до самой Припяти. Землю дреговичей связывала с Днепром река Березина с притоками, на севере столь близко подходившими к притокам Двины, что там сам собою возник волок.

К югу от дреговичей бассейн Припяти с его густыми лесами заселили древляне. Даже город их — Искоростень — был упрятан в чащобах. Однако считать их дикими лесными жителями, как хочет убедить нас автор "Повести временных лет", было бы ошибкой. По притокам Припяти как раз и лежал удобный путь на запад, в земли волынян на Буге, через которые можно было попасть к ляхам на Вислу, через ее верховья в Карпатах — к моравам и чехам. Западный конец этого великого торгового пути находился в землях немцев и в современных Нидерландах. А можно было от древлян двинуться на юг по Днестру, на восточном берегу которого лежали во времена княгини Ольги земли тиверцев, а на западном — уличей. От них тоже лежали дороги на запад, в Неметчину.

Все славянские племена по этому магистральному пути в Центральную и Западную Европу составитель "Повести временных лет" прекрасно знал. Но о существовании важнейшей трансконтинентальной трассы от империи франков через Русь до Хазарского каганата и Великого шелкового пути не обмолвился. Хотя она была прекрасно представлена в западных источниках уже в X в.[71]

Это молчание "Повести временных лет" не случайно. Он проигнорировал не только торговый путь, лежащий в землях древлян, но и его продолжение во владениях северян. Их сильный и воинственный союз племён жил на левобережье Днепра по берегам реки Десны и ее многочисленных притоков. На Десне стоял град северян Чернигов. Северяне в стремлении к плодородным землям юга заняли также бассейны Сейма, Сулы и Донца, который доселе в напоминание о древних жителях называется Северским. Через Северский Донец открывался путь на Дон, оттуда — на восток, волоком в Волгу и Каспий, или на юг — в Азовское и Чёрное моря. Именно Донской и Волго-Донской пути археологи считают первыми и долгое время основными торговыми магистралями Древней Руси.

Поляне не были на древних торговых путях главными, как хотелось бы киевскому монаху-летописцу XII в. Не были они более "государственными" и культурными, как он хотел показать в "Повести временных лет". Именно основатель Киева князь (а не перевозчик!) Кий, рассказывает "Повесть", со своими братьями Щеком и Хоривым первыми основали у восточных славян княжество. "И после этих братьев, — уверяет летописец, — стал род их держать княжение у полян, а у древлян было свое княжение, а у дреговичей свое, а у славян в Новгороде свое, а другое на реке Полоте, где полочане. От этих последних произошли кривичи, сидящие в верховьях Волги, и в верховьях Двины, и в верховьях Днепра, их же город Смоленск; именно там сидят кривичи. От них же происходят и северяне".

"Все эти племена, — рассказывает "Повесть" о восточных славянах, — имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, и каждые — свой нрав. Поляне имели обычай отцов своих кроткий и тихий, были стыдливы перед снохами своими и сестрами, матерями и родителями; перед свекровями и деверями великую стыдливость имели. Имели и брачный обычай: не идёт зять за невестой, но приводили её вечером, а наутро приносили за неё что дадут.

А древляне жили зверским обычаем, жили по-скотски и убивали друг друга, ели все нечистое, и брака у них не было, но умыкали (крали. — А.Б.) девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как всякие звери, ели все нечистое и срамословили при отцах и при снохах. И браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни, и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены… Этого же обычая держались и кривичи, и прочие язычники, не знающие Закона Божьего, но сами себе устанавливающие закон".

Обида полян на "дикие" племена остальных восточных славян очевидна. Для таких обид в истории всегда можно найти основания. Составитель "Повести временных лет" повторил рассказ Начального свода о том, что после смерти Кия и его братьев поляне "были обидимы древлянами и иными окольными". Он рассказал старую байку про хазар, которые потребовали с полян дани, но получили взамен меч и испугались. Однако на самом деле хазар было нелегко испугать. Когда на Днепре появились Аскольд и Дир, поляне, согласно той же "Повести", грустно сказали им, что Кий с братьями "построили этот городок (Киев. — А.Б.) и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хазарам".

Составитель "Повести временных лет" был прав в том смысле, что именно с появлением князей полянам стало во всех смыслах лучше. Князья пробивали путь в Византию, возобновив торговый путь "из варяг в греки". Олег назвал Киев "матерью городов русских" и сделал его главным пунктом этого пути. Сев в Киеве, он немедленно "начал воевать против древлян и, покорив их, брал дань с них по черной кунице". Сразу затем "пошел Олег на северян, и победил северян, и возложи на них лёгкую дань, и не велел им платить дань хазарам", после чего повторил ту же операцию с радимичами. Когда соседи полян с востока (древляне), севера (радимичи) и запада (северяне) были усмирены, настал черёд живших южнее уличей и тиверцев. Не сумев их покорить, киевские князья вытеснили их на запад.

Вероятно, полянам было хорошо, но не все их соседи были с этим положением согласны. "Древляне заратились от Игоря" сразу по его вступлении на киевский престол. Уже на второй год княжения "пошел Игорь на древлян и, победив их, возложил на них дань больше Олеговой", — рассказывает, удревняя события, "Повесть". Характерно, что в походе на Византию в 943 г. (по "Повести" в 944-м) древлян среди русских воинов не было (в отличие, например, от похода Вещего Олега). В войске Игоря перечислены варяги, русь, поляне, словене, кривичи, тиверцы и даже печенеги, без ближайших соседей полян: древлян, северян и радимичей.

Складывается впечатление, что древляне не просто в порыве гнева, а по здравому размышлению убили Игоря и предложили своего Мала в качестве князя русского. У ближних соседей, древлян, радимичей и северян, наверняка были свои претензии и к полянам, изначально поддержавшим идею русского княжения. Междоусобная война назрела, а со смертью Игоря фактически началась.

Ольга не могла сдаться сама и отдать на смерть своего сына. Разноплемённые дружины готовы были биться каждая за своего ставленника на русский престол. Поляне должны были отстаивать с оружием в руках выгодное им право "держать" князя Руси в своей столице. Древляне и, вероятно, столь же недовольные соседи с севера и запада должны были как минимум власть русского князя сокрушить, а в идеале — занять его "стол" своим ставленником, тем же Малом.

В этих условиях нанести опережающий удар по племенной верхушке противника значило снизить накал и кровопролитность уже начавшейся войны. Я убеждён, что, убивая верхушку древлян, Ольга спасала не только себя и сына, но и несметное количество человеческих жизней. Она уберегала и, как увидим, уберегла только рождающуюся Русь от ужасов войны. Те, кто считает, что во избежание кровопролития княгиня могла бы сдаться Малу и пожертвовать сыном, на мои взгляд, не только безнравственны — они ещё и слепы к историческим реалиям.

Война была объявлена казнью князя русского и уже шла. Вопрос был лишь в том, сколько она продлится и какой цепы потребует. Это прямо зависело от того, кто возглавит киевские войска — и дружина Свенельда, и ополчение полян. Разноплемённым дружинникам война давала прекрасную возможность разорять, грабить и насиловать. Ускорять ход войны им было не с руки. Но мудрая княгиня могла завершить войну молниеносно — и уже начала это делать. Единственное, что ей было сейчас необходимо, — это получить войско, То есть убедить ратоборцев следовать за ней.

Тремя ударами по древлянам Ольга выполнила всё то, что должен был сделать преемник русского князя, если бы титул был тогда не номинальным. Показав дружинникам, что умная и решительная женщина может вполне обойтись без них, Ольга на следующий год "с сыном своим Святославом собрала воинов многих и храбрых". Дружинники, ходившие прежде с Игорем, воины Свенельда и, видимо, разнообразные удальцы были привлечены Ольгиной "удачей", но пойти на службу непосредственно к женщине не помышляли.

Матери пришлось взять с собой сына, которому дружине уместно было служить, и рисковать им на поле брани. Она не могла иначе покончить с древлянской опасностью, хотя подвергала себя новой: после победоносного похода старшая дружина и воеводы вроде Свенельда непременно захотели бы взять власть на Руси от имени юного князя Святослава.

Против вторгшегося в Деревскую землю сборного войска вышли дезорганизованные потерей военной верхушки древляне. Святослав сидел на коне, символично зажатый с двух сторон Асмундом и Свенельдом, который с этих пор не выпускал князя из-под своего влияния. Мальчик метнул копьё, и оно пролетело только между ушей коня, ведь он был очень мал. "Князь уже потрудился! — крикнули кормилец и воевода. — Потягнем, дружина, и мы по князе!"

Древлян победили и возложили на них тяжкую дань, причём две ее части шли в Киев, а одна — в Вышгород к Ольге: "Был ведь Вышгород Ольгин град", — уточняют летописцы. Княжеский двор у стен Киева, раз Святослав смог начать битву, матери его уже не принадлежал. Распределение дани отражало представление дружины о вкладе в победу: оценка роли княгини в треть была очень высока. Но наивны были те, кто полагал, что Ольга удовлетворится состоянием страны, ставящим сбор дани в зависимость от лихости воинов.

Читаем подлинник: ДРЕВНЕЙШЕЕ СКАЗАНИЕ Я описал печальную ситуацию Ольги после смерти мужа и ее войну с древлянами по Древнейшему сказанию, как его текст реконструировали лучшие летописеведы. Для максимальной понятности мне пришлось не столько цитировать, сколько пересказать этот интереснейший памятник. Поэтому приведу здесь и точный перевод начальной части источника:

"Игорь сидел в Киеве, княжа и воюя с древлянами и уличами. И был у него воевода, именем Свенельд, и принудил уличей, возложив на них дань, и отдал Свенельду. И не дался один город, именем Пересечен, и сидел около него три года, и едва взял. И сидели уличи по Днепру вниз, и после этого перешли между Бугом и Днестром, и сели там. И дал также дань древлянскую Свенельду, и брали по чёрной куне с дыма.

И сказала дружина Игорю: "Вот, дал ты одному мужу много[72]. Отроки Свенельда изоделись оружием и одеждой, а мы наги. Так пойди, князь, с нами за данью, и ты добудешь, и мы".

И послушал их Игорь — пошёл к древлянам за данью, и творили насилие над ними мужи его, и, взяв дань, пошёл в свой град (Киев. — А.Б.). Когда же шёл он назад, поразмыслив, сказал дружине своей: "Идите с данью домой, а я возвращусь и похожу ещё". И отпустил дружину свою домой, [а сам] с малой дружиной вернулся, желая большего богатства.

Древляне же, услышав, что опять идёт, подумали древляне с князем своим Малом: "Если повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, пока не убьют его; так и этот: если не убьют его, так и этот — если не убьём его, то всех нас погубит". И послали к нему, говоря: "Зачем идёшь опять? Забрал уже всю дань".

И не послушал их Игорь. И древляне, выйдя из города Искоростеня против него, убили Игоря и дружину его, было ведь их мало. И погребли Игоря. И есть могила его близ града Коростеня в Деревской земле и до сего дня.

Ольга же была в Киеве с сыном своим малым Святославом, и кормилец его Асмуд, и воевода Свенельд, тот же отец Мстишин.

Сказали же древляне: "Вот, убили князя русского; возьмём жену его Ольгу за князя своего Мала, и Святослава возьмём и сделаем ему, что захотим". И послали древляне лучших мужей, числом 20, в ладье к Ольге.

И пристали в ладье под Биричевым, ведь вода тогда текла возле Киевской горы, и на поле не жили люди, но на горе. Город же Киев был, где ныне двор Гордяты и Никифора, а княжеский двор был в городе, где есть ныне двор Воротислава и Чудина, раньше был вне города двор другой, был там каменный терем.

И поведали Ольге, что пришли древляне. И призвала их Ольга к себе, и сказала им: "Гости добрые пришли".

И сказала Ольга: "Так говорите, зачем пришли сюда?"

Сказали же древляне: "Послала нас Деревская земля, говоря так: "Мужа твоего убили, был ведь муж твой, как волк, расхищая и грабя. А наши князья добры, расплодили землю нашу. И пойди за князя нашего за Мала" — было ведь имя князю древлянскому Мал.

Сказала же им Ольга: "Люба мне речь ваша. Уже мне мужа моего не воскресить. Но хочу вас почтить наутро перед людьми своими. А ныне же идите в ладью свою и ложитесь в ладье, величаясь. И я утром пошлю за вами, вы же, величаясь, скажете: "Не едем на конях, ни пешими не пойдём, но понесите нас в ладье" — и вознесут вас в ладье".

И отпустила их в ладью. И Ольга же повелела выкопать яму великую и глубокую на дворе теремном вне града.

И наутро Ольга, сидя в тереме, послала за гостями. И пришли к ним, говоря: "Зовёт вас Ольга для чести великой". Они же ответили: "Не едем ни на конях, ни на возах, но понесите нас в ладье". И ответили киевляне: "Нам неволя; князь наш убит, а княгиня наша хочет за вашего князя" — и понесли их в ладье. Они же сидели и гордились, избоченившись и в великих нагрудных бляхах.

И принесли их на двор к Ольге, и немедля сбросили их в яму вместе с ладьёй. И Ольга, сойдя к ним и наклонившись, посмотрела и сказала им: "Вы послы Деревской земли и пришли к нам от своего князя Мала; добра ли вам честь?" Они же сказали: "Горше нам Игоревой смерти!" И княгиня Ольга повелела засыпать их живых; и тут же засыпали их.

И послала Ольга к древлянам, и сказала им: "Если меня право просите, то пришлите мужей нарочитых (виднейших. — A.Б.), да в великой чести пойду за вашего князя, потому что иначе не пустят меня люди киевские". Это услышав, древляне избрали лучших мужей нарочитых, которые держали Деревскую землю, и прислали их за Ольгой.

Когда же древляне пришли в Киев к княгине Ольге, приняла Ольга с честью деревских мужей и повелела для них баню сделать: "Вымывшись, придёте ко мне". И натопили баню, и вошли древляне мыться. И заперли за ними баню, и повелела [Ольга] зажечь на них огонь от двери, и тут сгорели все.

И снова добавила к этому Ольга, послала к древлянам, так говоря им: "Вот уже иду к вам, да приготовите мне мёда много у города, где убили мужа моего, да поплачусь над гробом его и сотворю тризну (поминальный пир. — А.Б.) мужу своему". И они же, то услышав, свезли и сварили очень много мёда.

Ольга же, взяв мало дружины и идя налегке, пришла к гробу его и плакала по муже своём великим плачем. А людям в это время повелела насыпать могилу великую. И как насыпали, приказала тризну сотворить. И после этого сели пить древляне. И повелела Ольга отрокам своим прислуживать им.

И сказали древляне Ольге: "Где дружина наша, которую послали за тобой?" Она же сказала: "Идут за мной с дружиною мужа моего". И как упились древляне, повелела отрокам своим пить за них, а сама отошла в сторону. И потом велела дружине рубить древлян, и изрубили их 5000. А Ольга вернулась в Киев и собрала войско против оставшихся[73].

Ольга с сыном своим Святославом собрала воинов многих и храбрых и пошла на Дсревскую землю. И вышли древляне против. И когда сошлись оба войска, Святослав бросил копьем в древлян, и копье пролетело между ушей коня[74], ибо был ещё ребенок. И сказали Свенельд и Асмуд: "Князь уже начал; последуем, дружина, и мы за князем". И победили древлян.

И возложили на них тяжкую дань: две части дани шли в Киев, а третья — в Вышгород к Ольге, ибо был Вышгород городом Ольгиным. И пошла Ольга по Древлянской земле с сыном своим и с дружиной своей, устанавливая уставы и уроки (законы и налоги. — А.Б.); и есть (сохранились. — А.Б.) становища её и ловища (места ее стоянок и угодья для охоты. — А.Б.). И пришла в город свой Киев с сыном своим Святославом, и пробыла здесь год".

Уже в походе на древлян выяснилось, что власть разбойных князей и дружинников Ольгу не устраивает. После распределения дани "пошла Ольга по Деревской земле с сыном своим и дружиной своей" — своими, а не Святослава и не киевскими. Она устанавливала уставы и уроки, устраивала становища и ловища, которые и ныне есть, подчеркнул древний сказитель и много позже повторили летописцы.

Уставы — это единые княжеские законы, о которых Русь до той поры не ведала. Уроки — ставки налогов и повинностей, отменяющие произвол дружинного грабежа. Становища — опорные пункты княжеской власти, в которых население получало наконец княжий суд и могло заплатить налоги. Ловища — устраивавшиеся тогда по всей Европе заповедники, знакомые нам по Шервудскому лесу в Англии.

Сакраментальная фраза: "Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет, пойдите к нам княжить и владеть нами" напрасно была обращена летописцами XI–XII вв. к варягам-руси. Ни о каком "порядке" на Руси до Ольги речи не было. Составителю Начального свода минимум через 128 лет после начала трудов княгини очень хотелось связать установленный ею "порядок" с призванием или нашествиями вовсе не упомянутых в Древнейшем сказании легендарных князей и воевод вроде Олега.

Ещё позже составитель "Повести временных лет" добавил в рассказ Древнейшего сказания и Начального свода о походе 946 г. на древлян безобидную на первый взгляд легенду о долгой осаде Коростеня, сожженного хитроумной княгиней с помощью птиц. Смысл перелицовки старой притчи о птицах, возвращающихся на свои гнёзда, под события на Руси раскрывался в финале: город был уничтожен, старейшин Ольга забрала в плен, "а других людей убила, третьих отдала в рабство мужам своим, а остальных заставила платить дань". Но приведу этот вставной текст целиком.

После того как маленький Святослав символически первым метнул во врага копьё, дружина Ольги победила, "древляне же побежали и затворились в своих городах. Ольга же устремилась с сыном своим на Искоростень град, так как те (жители его. — А.Б.) убили ее мужа, и стала около града с сыном своим. А древляне затворились в городе и крепко оборонялись из города, ибо знали, что сами убили князя и не на что им надеяться.

И стояла Ольга все лето (слово обозначало и лето, и весь год. — А.Б.), и не могла взять город. И замыслила так: послала она к городу со словами: "До чего хотите досидеться?

Памятник княгине Ольге под г. Коростень

Ведь все ваши города сдались миг[75], и согласились на дань, и возделывают свои нивы и земли; а вы собираетесь умереть с голода, отказываясь платить дань". Древляне же ответили: "Мы бы рады платить дань, но ведь ты хочешь мстить за мужа своего". Сказала же им Ольга, что-де "я уже отомстила за обиду мужа своего, когда приходили вы к Киеву, и во торой раз, а в третий — когда устроила тризну по муже своём. И уже не хочу отмщение творить, по хочу взять с вас малую дань и, заключив с вами мир, уйду прочь". Древляне же спросили: "Что хочешь от нас? Мы рады дать тебе мёд и меха". Она же сказала: "Нет у вас теперь ни мёда, ни мехов, поэтому прошу у вас немного: дайте мне от каждого двора по три голубя да по три воробья. Я ведь не хочу возложить на вас тяжкой дани, как муж мой, поэтому-то и прошу у вас мало. Вы же изнемогли в осаде, оттого и прошу у вас мало".

По-древнерусски последняя фраза Ольги звучит зловеще: "Вы бо есть изнемогли в осаде, да сего у вас прошю мала" (по Лаврентьевской летописи). Филологи давно обратили внимание, что Ольга вновь говорит правду, прося у древлян Мала, князя, убившего её мужа. В Летописце Переяславля Суздальского составитель, разобравшись в этой притче, прямо добавил, зачем Ольга просит малую дань: "дать богам жертву от вас, и ослабу вам подать, (и) себе на лекарство главной болезни".[76]Большинство составителей и редакторов других летописных сводов в ситуации не разобрались и исказили эту игру слов. В реальной ситуации Мал, скорее всего, был уже убит на тризне по Игорю вместе с остальной древлянской знатью. Но всё равно история, сочинённая в начале XII в., звучит замечательно.

"Древляне же, — продолжает составитель "Повести временных лет", — были рады, и собрали от двора по три голубя и по три воробья, и послали к Ольге с поклоном. Ольга же сказала им: "Вот уже вы покорились мне и моему дитяте, а идите в город, а я завтра отступлю от города и пойду в город свой".

Древляне вновь не проникли в смысл игры слов Ольги, которая на деле обещала войти в Искоростень, покорив его себе. Их парламентёры, согласно летописи, "рады были, вошли в город и поведали людям, и обрадовались люди в городе. Ольга же (в Лаврентьевской летописи вновь — Вольга, как звали древнего кудесника. — A.Б.) раздала воинам по голубю каждому, а другим по воробью, и повелела каждому голубю и воробью привязывать трут, обертывая его в платки малые и повязывая ниткой ко всем голубям и воробьям.

И повелела Ольга своим воинам, когда стало смеркаться, пустить голубей и воробьев. Голуби же и воробьи полетели в свои гнезда: одни — в голубятни, а воробьи — под стрехи. И так загорелись голубятни, клети, башни и сеновалы, и не было двора, где бы не горело, и нельзя было гасить, ибо все дворы загорелись. И побежали люди из города, и приказала Ольга воинам своим хватать их. И взяла город и сожгла его. Старейшин городских забрала в плен, а прочих людей одних убила, а иных дала в рабство мужам своим, а остальных оставила платить дань. И возложила на них дань тяжкую" (прочее по Древнейшему сказанию).

Как видим, описание похода Ольги к древлянам в Древнейшем сказании, отражённом в Начальном своде, и в "Повести временных лет", принципиально различно. Древняя версия конца X в. гласит, что княгиня разбила древлян в сражении, затем определила им платить дань, а после прошла по всей их земле, устанавливая новый законный порядок. Это даже в начале XII в. не вполне укладывалось в дружинное сознание, а составитель "Повести временных лет" как раз был близок к дружинной среде. Набег, ловкое взятие города, грабёж и порабощение — именно это было ему понятнее, это выглядело доблестью. Он всерьёз полагал, что своей вставкой в Начальный свод княгиню похвалил, сделал её подобной лихому князю-разбойнику…

Летописец начала XII в. хотел видеть итогом похода погром и военную добычу Ольга же — установление мира и правовой системы, в которой основную роль должна играть впервые создаваемая ею княжеская администрация. Мы ещё могли бы поверить версии "Повести временных лет", если бы княгиня ограничилась устройством своего рода оккупационной власти в Деревской земле. Но административно-правовая деятельность княгини охватила все подвластные ей земли Руси.

С чисто женским стремлением начать с главных беспорядков в "доме" Ольга двинулась на фактически бесконтрольный Север, плативший при Игоре (по Начальному своду, а по "Повести временных лет" — и при Олеге) дань варягам. Великий русский историк С.М. Соловьёв очень точно объяснил общий для летописания краткий текст о многолетнем землеустроительном походе княгини, описанном в Древнейшем сказании (а затем во всех летописях) кратко и ёмко:

"Пошла Ольга к Новгороду и уставила по Мете погосты и дани. И ловища её есть по всей земле, и знаки, и места по всей земле, и погосты. А санки её стоят в Пскове. И до сего дня по Днепру перевесища[77] и сёла, и по Десне есть село её доселе. И возвратилась к сыну своему в Киев, и пребывала с ним в любви".

В "Повести временных лет" текст этот несколько более развёрнут: "В год 6455 (947/948). Пошла Ольга к Новгороду и уставила по Мсте погосты и дани, и по Луге оброки и дани. И ловища её есть по всей земле, знаки, и места, и погосты. И сани её стоят в Пскове и до сего дня. И по Днепру перевесища, и по Десне. И сохранилось село её Ольжичи до сих пор. Изрядивши (установив все. — А.Б.), возвратилась к сыну своему в Киев и пребывала с ним в любви".

Я намеренно привёл две цитаты, чтобы показать, что Начальный свод в Новгородской I летописи, по которому обычно выделяют Древнейшее сказание, не всегда передаёт его текст лучше "Повести временных лет". Надо учитывать, что сохранившиеся рукописи не восходят даже к одному протографу (первоначальному списку) и в любом тексте есть свои утраты и искажения. Первоначальный текст воссоздаётся летописеведами путём долгого и кропотливого сопоставления всех имеющихся летописных произведений с учётом истории текста каждого из них.

В данном случае текст "Повести временных лет" (прежде всего по Ипатьевскому и Лаврентьевскому сводам) передаёт содержание древнего памятника гораздо лучше, за исключением даты. Составитель "Повести" поставил себе цель привязать все описываемые им события к конкретным годам. В данном случае, как и с предыдущими датами, он ошибся с датировкой начала землеустроительной деятельности Ольги, сдвинув её на год "вперёд": дату в летописной статье правильно читать как 946/947 г. И рассматривать её не годом совершившегося в нём события, а как начало упорного труда княгини, продолжавшегося много лет. Именно так, началом, было принято датировать описание длительных процессов в летописях.

Работа княгине Ольге предстояла титаническая. "Хотя летописец упоминает о распоряжениях Ольги только в земле Древлянской и в отдалённых пределах Новгородской области, — констатировал С.М. Соловьёв, — однако, как видно, путешествие её с хозяйственной, распорядительной целью обнимало все тогдашние русские владения; по всей земле оставила она следы свои, повсюду виднелись учреждённые ею погосты"[78]. Первым делом княгиня привела в порядок Новгород, затем ходила на Мету и Лугу, в Псков, по Днепру и Десне.

Фактически независимый при Игоре словенский Новгород и неопределённой принадлежности кривичский Псков представляли, видимо, большие проблемы с точки зрения их отношений с центральной властью, которой они практически не подчинялись, и с разбойниками-варягами, которым с одобрения киевского князя платили дань. Посадить своего сына Святослава на княжение в Новгород, как об этом писал в трактате "Об управлении империей" (закончен к 952 г.) император Константин Багрянородный, было бы для Ольги разумной идеей. Ведь, по сути, князю с дружиной нечего было делать в Киеве, а его пребывание в Новгороде позволяло оставить варяжскую дань в семье. Впоследствии мотив получения положенных князю доходов с Новгорода всегда был важнейшим в стремлении князей занять крайне беспокойный новгородский "стол"[79].

Река Мета со своими берегами составляла крайний северо-восток владений княгини в землях ильменских словен, кривичей и финно-угров. Она течёт в нынешних Тверской и Новгородской областях, от Вышнего Волочка до озера Ильмень. Река Луга обозначила северо-западный рубеж Руси. Она текла в землях тех же словен, кривичей и финно-угров, от современной Новгородской области через Ленинградскую, мимо северной границы Псковской области.

"Почему распоряжения Ольги коснулись берегов этих двух рек? — спросил себя С.М. Соловьёв и ответил так: — Взглянувши на карту, мы видим, что Луга со своими берегами составляет крайнее владение Новгородской области на северо-западе, а Мета — в противоположную сторону, на северо-востоке: вспомним, что верховье Мсты и следующий за ним волок, отделявший озёрную область от области Верхней Волги, был по этому самому границей Новгородской и Ростовской областей, пределом новгородских владений". Волок из Мсты вёл на Великий Волжский путь. В свою очередь, река Луга, впадающая в Финский залив, проходила по славянским землям в Балтику, обозначая северную границу расселения кривичей на северо-западе.

Вспомним также, что все последующие законодательные и административные учреждения русских князей до Александра Невского включительно касались только единоверного славянского населения; навязывать русских чиновников и Правду Русскую иноплемённому населению страны считалось немыслимым. Другими словами, летопись указанием на Новгород, Псков, Мету и Лугу обозначает нам круг северных славянских земель Руси, где Ольга считала возможным установить русские законы и посадить княжескую администрацию. Финно-угорские же владения и много позже описывались как подданные русским князьям, но управляемые ими.

Реки Днепр и Десна обозначают два направления на юг Руси. Днепр проходил через земли смоленских кривичей и любечских ралимичей к киевским полянам, оставляя западнее земли полоцких кривичей, дреговичей (живших между Березиной и Припятью) и уже "устроенных" древлян. О Полоцке, как и о возникшем в X в. Турове (городе дреговичей на притоках Припяти), летопись не упоминает, мы не знаем почему. В сознании летописца вообще как бы выпала западная часть Руси. Зато восточная её часть обозначена деятельностью Ольги на реке Десне очень хорошо. Десна текла с севера на юг, из земель смоленских кривичей, по восточной границе владений радимичей (дальше на восток начинались уже леса непокорных вятичей), через земли сильного союза племён северян (со столицей в Чернигове), и впадала в Днепр чуть выше Киева.

Везде Ольга строила "места" и "погосты": пункты, где чиновники давали суд и собирали твердо установленные дани — то есть уже налоги. Местное население обеспечивало их деятельность оброками: платой (в основном продуктами) за пользование государственной властью (например, судом княжьего мужа) и её владениями (перевозами, ловищами и пр.). Фиксация размера оброков защищала людей от произвола расселившихся по стране княжьих мужей и была принципиальна для спокойствия государства.

Разбросанные по всей стране сёла Ольги — первые устроенные государством населённые пункты[80]. Характерно, что сама княгиня жила вначале в неукреплённом дворце вне степ Киева, и мужи её тоже не спешили укрыться за стенами города. Сёла означали многое. Прежде всего княгиня по договору с местными жителями получала в своё владение землю и угодья. Затем она и последующие князья и бояре стали такие земли населять. Земля означала появление на территориях союзов славянских племён княжьей собственности. То есть само строительство сёл свидетельствует о переходе отношений правителя и подданного в стиле "вооружённый грабитель — жертва" к отношениям мирным, правовым и договорным. Это совершенно иная форма государственности, если, конечно, князя-разбойника можно считать государственным деятелем.

Наконец, княжьи сёла требовали устройства государственных путей сообщения. Поэтому не меньшее значение имели "перевесища": речные переправы, без строительства которых было невозможно сухопутное сообщение летом. Русь была связана исключительно водными путями, годными для сезонной торговли или набега на крупные города, но не для обеспечения постоянной защиты и порядка в государстве. Задачей Ольги было так расставить помосты с проложенными к ним мощёными дорогами от крупных водных путей, чтобы они были в любое время доступны для чиновников и военных[81].

"Мосты" (помосты на топких местах и собственно мосты) были совершенно необходимы для русских сухопутных дорог. Иначе страна была проезжей только на ладьях летом и на санях (по тем же рекам) зимой. Сани Ольги в Пскове говорят нам о том, что княгиня использовала для объезда земель и зимние пути. Это был настоящий подвиг! Не только сегодня Россия нелегка для передвижения. После Смутного времени начала XVII в. освободитель Москвы князь Дмитрий Пожарский потребовал себе чрезвычайных полномочий, чтобы… восстановить разрушенные дороги и обслуживающую их государственную ямскую систему. А во времена Ольги о системе дорог, ямских слободах в городах и станциях-ямах на дорогах ещё не знали.

В лаконичном летописном рассказе о строительстве Ольгой государства на месте прежней деятельности князей-разбойников есть очень любопытный момент: при всей любви сказителей и летописцев к дружинным подвигам они вскоре после событий не помнили, а позже не придумали никаких вооруженных конфликтов! Установить единую княжескую власть и рассадить своих чиновников-тиунов на огромной территории так, чтобы народ потом с гордостью указывал на сохранившиеся сани Ольги в Пскове или село Олжино на Десне — не просто подвиг. Ольга совершила невозможное, сформировав гражданскую администрацию и сохранив за ней ту треть доходов, которую её резиденция в Вышгороде получала уже не только с древлян, но со всей Руси.

Вышгород, о строительстве которого летописи не рассказывают, был занят или возведён Ольгой не случайно. Он стоял на высоком холме над Днепром, выше Киева и устья Десны, как раз на торговом пути с запада, от осколков империи франков, на восток, в Хазарию и к Великому шёлковому пути. Находясь здесь, Ольга равно контролировала полян на юге, древлян на западе, радимичей на севере и северян на востоке. Контролировала с самой чувствительной, торговой стороны. Ведь главные их коммерческие интересы сходились на водных путях именно у Вышгорода. Не случайно этот город упоминал как важный центр Руси византийский император Константин Багрянородный, с которым княгиня вскоре успешно провела переговоры.

Древнейший сказитель и последующие летописцы особо восторгались дипломатическими способностями Ольги. Мирно установить власть и порядок по всей стране она могла, только убедив влиятельных лиц на местах в выгодности такой организации. Наиболее очевидной выгодой для тех, кого не удовлетворяли плоды натурального хозяйства, было удобство внешней торговли, а самым привлекательным партнёром — легкодоступная по воде Византия. Туда Ольга и направилась.

Рассказ Древнейшего сказания о посольстве Ольги в Царьград лучше всего передаёт Начальный свод. В "Повести временных лет", составитель которой обычно стремился расширить повествование, текст о мирной победе женщины над византийцами, в войне против которых не преуспел князь Игорь, был сокращён. И дружинников, передававших друг другу рассказы о княгине, и летописцев, оставивших эти рассказы в истории, деятельность Ольги заставляла гордиться и в то же время несколько смущала. Естественно, что они понимали её победы и оценивали их на свой, мужской, и весьма брутальный вкус.

"Пошла Ольга в греки, — поведал нам сказитель, — и пришла в Цесарьград. И был тогда цесарь именем Цимисхий[82]. (Далее во всех источниках пропущен текст о чиновниках императора, которые долго держали посольство княгини в гавани Константинополя.) Они же поведали цесарю о её приходе. И тут же цесарь прозвал её к себе. Она же пошла к нему, нимало не медля.

И увидел её цесарь весьма красивую лицом и смыслящую в премудрости. Удивился же цесарь разуму её и, ещё побеседовав, сказал ей: "Достойна с нами царствовать и в городе этом".

Она же, уразумев, сказала цесарю: "Я язычница. А если хочешь меня крестить, то крести меня сам. Если этого не сотворишь, то не буду креститься".

Царь же послушал словес этих и тут же крестил её вместе с патриархом. Она же, просвещена будучи (святым крещением. — А.Б.), радовалась тогда душой и телом.

И поучал её патриарх о вере, и так сказал ей: "Благословенна ты среди жён русских, ибо оставила тьму, а свет возлюбила. И благословлять тебя будут сыны русские в последующие дни, потомки внуков твоих!" И заповедал ей о церковном уставе, и о молитве, и о посте, и о милостыне, и о воздержании чистого тела.

Она же, преклонив голову, стояла, как губка впитывающая, внимая учению. И, поклонившись патриарху, сказала: "Молитвами твоими сохранена буду, честнейший владыка, от сети неприязненной". Было ведь имя наречено ей в святом крещении Елена, как древней цесарице, матери Великого Константина[83].

И благословил её патриарх и отпустил.

И после крещения призвал её цесарь и сказал ей: "Хочу взять тебя себе женой".

Она же сказала: "Как хочешь меня взять, окрестив меня сам и назвав меня своей дочерью? У христиан нет такого закона, ты, цесарь, сам ведаешь".

И сказал цесарь предстоящим тут вельможам своим: "Упремудрила меня Ольга словами своими!" — была же она мудра на слова.

Цесарь же тот Цимисхий, слыша речи её, дал ей дары многие: золото, и серебро, и паволоки, и сосуды различные. И тут цесарь отпустил её, нарёк себе дочерью.

И Ольга, княгиня русская, желая возвратиться в страну свою, пришла к патриарху, благословения прося дому своему, и сказала ему: "Люди мои — язычники, и сын мой — тоже язычник, да сохранил бы меня Бог от всякого зла".

И сказал ей патриарх: "Чадо верное, во Христа крестилась, во Христа облачись, Христос будет хранить тебя, как сохранил Еноха в первом роду, и потом Ноя в ковчеге, Авраама от Авимелеха, Лота от содомян, Моисея от фараона, Давида от Саула, трёх отроков от печи, Даниила от зверей — так и тебя избавит от неприязни и от сетей его".

И, благословив, патриарх со вселенским собором[84] отпустил её с миром в свою землю.

И пришла она опять в Киев, приняв святое крещение и Божественные дары в Цесарском граде от святейшего патриарха. Это было так же, как при Соломоне царе: пришла эфиопская царица к Соломону, слышать желая мудрость Соломонову многую и знамения видеть; так эта блаженная Ольга искала добра и мудрости Божьей; но та — человеческой, а эта — Божьей".

Рассказ Древнейшего сказания, дополненный возвышенными словами первых христиан-летописцев, на этом не завершился. В нём не без злорадства к византийцам описано крушение их ожиданий, что крещёная русская княгиня будет служить интересам Империи ромеев:

"К этой же Ольге, когда она уже пришла в Киев, — гласит сказание, — как о ней прежде сказали, послал к ней царь Цимисхий, говоря так: "Многим одарил тебя; ты мне ведь говорила так, что, "когда возвращусь в Русь, многие дары пришлю тебе, челядь, и воск, и меха, и воинов в помощь".

И отвечала Ольга, и сказала Соломеру (послу императора. — А.Б.) [85]: "Если ты так говоришь от Цимисхия цесаря, скажи ему: "Так придя, постой у меня на Почайне, как я у тебя в Суду (гавани Царьграда. — А.Б.) стояла, так тогда дам тебе". И ещё таких слов говорила много, и после отпустила приходивших послов в Царский город".

Легко заметить, что древнейший сказитель, весьма польщённый вниманием императора к Ольге, основал описание её посольства на довольно ехидной дружинной байке, популярной в кругу буйных богатырей князя Владимира. Никон Великий, излагая в Начальном своде Древнейшее сказание, знал, что Ольга долго ждала приёма у императора и обсуждала с ним серьёзные военные и экономические темы, но удержаться шуточек в дружинном духе тоже не смог. Цесарь, по его словам, сразу позвал Ольгу к себе, а она "пошла к нему, нимало не медля". "И увидел её цесарь весьма красивую лицом и смыслящую в премудрости. Удивился цесарь разуму её", и после краткой беседы распалился настолько, что предложил выйти за него замуж. Ольга его намерения "уразумела" и потребовала, чтобы он лично её крестил.

Цесарь выступил восприемником княгини, крещённой патриархом Полиевктом[86] под именем Елена, в честь равноапостольной матери Константина Великого. И немедля продолжил свои домогательства: "Хочу взять тебя в жёны". — "Как ты хочешь взять меня, — заметила Ольга, — окрестив меня сам и назвав своей дочерью? У христиан нет такого закона". Придя в себя, цесарь сказал вельможам: "Перемудрила меня Ольга словами своими!" И, богато одарив княгиню, отпустил восвояси, назвав дочерью.

Для сказителя и летописцев это "назвал дочерью" было игрой слов, позволявшей сначала подвергнуть Ольгу похотливому интересу императора, а затем спасти от него. Однако в Восточной Римской империи или Империи ромеев такими словами не бросались. В идеальной имперской модели мира "духовный сын" императора занимал очень высокое место среди земных правителей (которые, естественно, все были ниже цесаря басилевса автократора). Таким "сыном" для Константина Багрянородного был, например, царь Болгарии — ближайшего соседа и временами главного военного противника империи в Европе. Объявление "сыном" или, как в уникальном случае с нашей княгиней, "дочерью" означало, помимо прочего, при-менение к Ольге высшего титулования, на уровне василевсов-соправителей.

Сказитель запомнил это "назвал дочерью" из своих литературных соображений. И ошибся с мотивами выбора её христианского имени, вспомнив самую знаменитую Елену, какую только знал, — распространительницу христианства в Римской империи. Однако Еленой звали и жену Константина Багрянородного, так что византийская традиция косвенно подтверждает наименование Ольги "дочерью" императора. "Крещальное имя Ольги "Елена", — пишет современный специалист, — данное в честь супруги Константина VII августы Елены Лакапины, действительно предполагает наречение её духовной дочерью императорской четы — такова была практика "политических" крещений Средневековья"[87].

Высший государственный статус Руси, которого сумела добиться Ольга в Константинополе, оказался выше понимания древнейшего сказителя и летописцев. Русским авторам совершенно не было дела и до того, что встречавший Ольгу в Царьграде император Константин VII Багрянородный был не лихим бесшабашным воякой, а образованнейшим из всех византийских императоров, солидным администратором и на редкость примерным семьянином. Он принимал княгиню за своим столом всей августейшей семьёй: с женой Еленой, дочерьми, взрослым сыном Романом и его женой Феофано.

Ромейский басилевс придавал чрезвычайное значение традициям, порядку и протоколу. В то же время Константин полагал переговоры с Ольгой столь важными, что после изрядных сомнений допустил серьёзное нарушение протокола, позволив княгине не бить перед его женой-императрицей земных поклонов и не простираться ниц, как было обязательно не только для иноземных послов, но и для высших сановников империи. Кроме… соправителей-василевсов, к статусу которых приравнивало Ольгу положение "духовной дочери".

Ольга, как мы с вами в деталях увидим ниже, рассмотрев византийские источники, сумела поставить себя на переговорах с империей очень высоко. Она держалась во дворце Константина как автократор сильной державы и была названа ромеями "игемоном (владыкой) и архонтиссой (правительницей) росов". Её приём сам император счёл нужным описать в трактате "О церемониях" как пример некоторой гибкости дворцового протокола в столь сложных и важных случаях, как переговоры с единовластным правителем Руси.

Путешествие княгини Ольги в Константинополь. Роспись Золотой Царицыной палаты

Древнейшее сказание, однако, сводит всю историю отношений княгини с императором к женской хитрости. Сказаний о страшной силе женского владения словом немало было на Руси[88]. Сказитель вполне от от ужас разделял и, хотя украсил рассказ массой благочестивых рассуждений, суть его сохранил. Общий же смысл байки прост и доселе актуален: "Знаем де, чем баба его взяла!"

Методом внешней политики Ольги, согласно Древнейшему сказанию, было чисто женское коварство. Княгиня обманула императора в Царьграде, а вернувшись в Киев, не выполнила обещаний о посылке военной помощи, рабов, мёда и воска. Княгиня якобы сказала византийскому послу, что император получит всё, когда простоит на Почайне столько, сколько она ждала приёма в Золотом Роге. Византия за свои богатые дары желала видеть Русь вассалом, обязанным службой и данью, считая распространение своей веры надёжным рычагом воздействия на "варваров". Ольга намекнула послам, что это не так.

Буйная дружина, с которой у княгини уже вскоре после посольства возник конфликт, была в восторге от её "женской хитрости" и пребывала в этом восторге до создания "Повести временных лет" начала XII в. Но, на нашу удачу, Ольга была не только литературным образом, подобно мифическому Рюрику, о котором вне Руси никто не слышал, или Вещему Олегу, прибивающему на врата Царьграда свой щит так, чтобы греки его не видели.

Её приём в Константинополе был подтверждён византийскими источниками. Византийский хронист Иоанн Скилица, продолжая хронику Феофана Исповедника рассказом о событиях 811—1057 (и даже 1079) гг., в конце XI — начале XII в., как раз когда работал составитель "Повести временных лет", написал: "Супруга архонта Руси, некогда приводившего флот против ромеев, по имени Эльга, после смерти своего мужа прибыла в Константинополь. Крестившись и явив свою преданность истинной вере, она была почтена по достоинству этой преданности и вернулась восвояси"[89].

Приезд Ольги в Царьград не только попал в греческую хронику, но и был отмечен в современном событию дипломатическом документе. Причём на самом высшем уровне — в трактате императора Константина Багрянородного "О церемониях византийского двора"[90]. Разумеется, главными церемониями были коронационные, которым и посвящена первая книга трактата. Во второй книге на конкретных примерах раскрыты нормы дипломатического церемониала. Рассказ о двух приёмах княгини Ольги ("архонтиссы Эльги") помещён здесь в конце 15-й главы, рассказывающей, "что нужно соблюдать, когда приём происходит в большом зале Магнавры и когда императоры восседают на троне Соломона". Магнаврский дворец был одним из великолепнейших зданий огромного дворцового комплекса Константинополя. В его огромном зале — триклине Юстиниана, построенном в VII в. императором Юстинианом и украшенном затем басилевсом Феофилом (820–842), — стоял знаменитый золотой трон, вознесённый над всеми, кого допускали в эту святая святых византийского церемониала.

Все движения как ромейских чиновников, так и гостей дворца были строго расписаны в инструкциях-сценариях, как их позже называли в России — "чинах". Всякий приём посольства тоже должен был проходить "чинно". Но по какому именно "чину"? Этим вопросом император был весьма озадачен летом 957 г.[91], когда в гавань Царьграда, Суд, вошла флотилия русских судов с многолюдным посольством княгини Ольги.

Но, скажете вы, не могла же княгиня прибыть в столицу империи, с которой неудачно воевал её муж, без предупреждения, опираясь только на мирный договор 944 г. с императором Романом, который вскоре после заключения этого мира был свергнут, чтобы на его престол воссел Константин? Разумеется, в это трудно поверить. Как и всё в империи, пропуск посольства Руси согласовывался с центром. Константин Багрянородный, до 40 лет занимавшийся в основном науками (и после восшествия на престол сделавший крупный вклад в просвещение империи), превосходно работал с бумагами. Он лично просматривал огромную корреспонденцию со всех концов страны и из-за рубежа, моментально диктуя секретарям ответы и корректируя подготовленные для него документы.

"Следует рассказать, — писал византийский хронист, продолжатель Феофана, — как заботился царь о государственных делах, о его бесконечных усовершенствованиях и трудах по управлению. Отовсюду слали ему письма стратиги, царские протонотарии, должностные лица в сёлах, областях, городах. Кроме того, отправлялись послания вождям племен, и он, читая их, сразу схватывал смысл и определял, как быть с теми, что с Востока, и с теми, что с Запада. Он проглядывал письма с быстротою птицы и при этом еще принимал послов, отправлял послания чиновникам, отменял опрометчиво сделанные нововведения. И был сей Константин советником, радетелем, стратигом, воином, военачальником, предводителем". "Ничто не укрывалось от его острого ума, — добавляет хронист. — ни ложь в соединении с истиной, ни приданная речи убедительность, ни составленные втайне изысканные писания, которые обличием истины обманывали даже самых дельных людей"[92].

Итак, о появлении посольства русов во главе с самой княгиней император, вероятнее всего, заранее знал. Но как он мог к нему относиться? Как раз недавно, в 948–952 гг., он (во главе группы учёных, разумеется) составил для своего подросшего сына Романа конфиденциальный трактат "Об управлении империей", включив в него основное, что император должен знать о своём государстве и особенно о его соседях[93]. Как и его предшественники, Константин был убеждён, что ромейский император подобен Христу среди апостолов, что его империя — "мировой корабль", а Константинополь — столица городов и всего мира. Благо то, что делается на пользу империи. Вне державы ромеев существуют только "варвары", которые в идеале должны служить интересам империи. Их надо держать в узде силой золота, оружия, обмана и в особенности стравливая их между собой.

На севере от ромейской границы главным союзником Константин в начале 950-х гг. видел не Русь, с которой договорился его неудачливый предшественник на троне, а печенегов — "пачинакитов", поселившихся незадолго до того в южнорусских степях и кочевавших между Доном и Дунаем. Этих "друзей", как изволил выразиться император, удобно использовать как военную силу против росов, венгров, хазар и болгар. В случае разрыва союза с печенегами против них следовало использовать венгров или узов (тюркоязычный народ, выдвинувшийся из Приуралья и бассейна Сырдарьи в Восточную Европу, вытеснив в южнорусские степи печенегов). Это было общим принципом византийской политики. Например, против хазар Константин предлагал при необходимости использовать узов, алан и черных булгар.

Буквально во второй главе трактата император отметил: росы настолько зависят от их отношений с печенегами, что специально об отношениях с росами можно не беспокоиться. Печенеги, заявил он, "стали соседними и сопредельными также росам, и частенько, когда у них нет мира друг с другом, они грабят Россию, наносят ей значительный вред и причиняют ущерб. [Знай], что и росы озабочены тем, чтобы иметь мир с печенегами. Ведь они покупают у них коров, коней, овец и от этого живут легче и сытнее… Но и против удаленных от их пределов врагов росы вообще отправляться не могут, если не находятся в мире с печенегами, так как печенеги имеют возможность — в то время когда росы удалятся от своих, напав, все у них уничтожить и разорить. Поэтому росы всегда питают особую заботу, чтобы не понести от них вреда — ибо силен этот народ, — привлекать их к союзу и получать от них помощь, так чтобы от их вражды избавляться и помощью пользоваться. [Знай], что и у царственного сего града ромеев, если росы не находятся в мире с печенегами, они появиться не могут, ни ради войны, ни ради торговли, ибо, когда росы с ладьями приходят к речным порогам (на Днепре. — А.Б.) и не могут миновать их иначе, чем вытащив свои ладьи из реки и переправив, неся на плечах, нападают тогда на них люди этого народа печенегов и легко — не могут же росы двум трудам противостоять побеждают и устраивают резню".

В четвёртой главе император подчёркивает, что, "пока василевс ромеев находится в мире с печенегами, ни росы, ни турки (венгры. — А.Б.) не могут нападать на державу ромеев по закону войны, а также не могут требовать у ромеев за мир великих и чрезмерных денег и вещей, опасаясь, что василевс употребит силу этого народа против них, когда они выступят на ромеев. Печенеги, связанные дружбой с василевсом и побуждаемые его грамотами и дарами, могут легко нападать на землю росов и турок, уводить в рабство их жен и детей и разорять их землю".

Иными словами, стратегически Русь была Константину Багрянородному неинтересна. С экономической точки зрения она представляла ценность как источник сырья и рабов. Но политической организации, с которой можно было бы иметь дело, император у росов не видел. Посвятив девятую главу "росам, которые отправляются с ладьями (в трактате всюду "моноксидами" — однодеревками. — A.Б.) из России в Константинополь", василевс отметил, "что приходящие из внешней России в Константинополь ладьи являются одни из Новгорода, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта России[94], а другие из крепости Смоленска[95], из Любеча, Чернигова и из Вышеграда. Итак, все они спускаются рекою Днепр и сходятся в крепости Киев… Славяне же, их союзники… рубят в своих горах ладьи во время зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лед, вводят в находящиеся по соседству водоемы. Так как те впадают в реку Днепр, то и они из тамошних входят в эту самую реку и отправляются к Киеву. Их вытаскивают для [оснастки] и продают росам. Росы же, купив одни эти долбленки и разобрав свои старые ладьи, переносят с тех на эти весла, уключины и прочее убранство… снаряжают их. И в июне месяце, двигаясь по реке Днепр, они спускаются в Витичеву, которая является крепостью — союзником росов, и, собравшись там в течение двух-трех дней, пока соединятся все ладьи, тогда отправляются в путь и спускаются по названной реке Днепр".

Далее император подробно описывает Днепровские пороги и волоки вокруг них, подчеркивая, что это удобное место для нападений печенегов на роских купцов. Затем он тщательно прослеживает торговый путь росов вдоль западного берега Чёрного моря от устья Днепра до Болгарии и границы империи, "где завершается их мучительное и страшное, невыносимое и тяжкое плавание".

Неясно, кто или какие соображения побудили императора чрезвычайно настойчиво проводить в трактате мысль, что росы и славяне — совершенно разные народы, имеющие разный язык. Никакой государственной организации он у всех этих варваров не видел, кроме того, что племена славян являются "пактиатами" росов (союзниками по договору), снабжающими их заготовками для ладей и кормящими во время зимних полюдий:

Изображение княгини Ольги на памятнике "Тысячелетие России" в Новгороде

"Зимний же и суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киева и отправляются в полюдия, что именуется "кружением", а именно — в Славинии древлян, дреговичей, кривичей, северян и прочих славян, которые являются союзниками росов. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киев. Потом так же, как было рассказано, взяв свои ладьи, они оснащают [их] и отправляются в Романию".

Как видим, Константин Багрянородный, с которым княгиня Ольга приехала вести переговоры, о проведённой ею на Руси государственной реформе не знал. Не ведал он даже имени великой княгини, полагая, что княжит на Руси ещё кто-то, например сын Игоря Святослав (о его "сидении" в Новгороде сказано в прошедшем времени). А впрочем, этих вождей-"архонтов" там всегда было много…

Соответственно этому "никакому" статусу Ольгу и приехавших с нею послов от её сына, родственников, других князей и городов могли принять в Царьграде только в рамках договора 944 г. То есть выдать небольшое посольское содержание и корма, устроить бесплатную баню, организовать для групп не более 50 человек экскурсии по Константинополю, помочь продать привезённый товар и купить византийские изделия (с положенными ограничениями). Разумеется, уполномоченные русские послы во главе с Ольгой могли обсудить и продлить (в письменном виде) старый договор с императором Романом, отказавшись ещё от каких-то привилегий. Постепенное ущемление прав партнёров было старой традицией византийской дипломатии.

Чтобы утвердить свой статус единовластной правительницы независимой державы, которая перед августейшими особами может не падать ниц, а лишь кивать императрице ромеев, садясь с нею за один стол, Ольга должна была победить сверхмощную по тем временам бюрократию. И в корне изменить представление о Руси у самого императора.

Вот уж действительно, легче поверить дружинной байке, что русская княгиня сразила Константина Багрянородного наповал своей красотой! А что, императору было 52, Ольге далеко ещё было до 30, почему бы учёному бюрократу не сойти с ума от нашей красавицы?! К сожалению, эту патриотичную версию невозможно принять.

Император не мог звать Ольгу замуж — она прекрасно знала, что он женат, — а если делал это фигурально, предлагая пурпурную постель, то не сажал бы княгиню за стол со своей женой, снохой и пятью дочерьми. Тем более что приём со всей семьёй он дал только Ольге — такого не было в дипломатической практике… Конечно, сын его всё равно через пару лет отравил, но при глубине знаний о ядах в Византии Константин, совершив такую страшную глупость, и двух лет бы не прожил…

О методах, которые употребила княгиня Ольга, мы можем только догадываться. Очевидно, что её посольство началось с прибытия в Царьград и предложения посольских даров чиновникам логофета дрома (он ведал почтой и внешними сношениями). Речь идёт не о взятках (которые, естественно, были), а о дипломатических дарах очень большого масштаба. Объединив Русь и наладив сбор налогов, великая княгиня могла накопить за 12–13 лет весьма существенный дар, сразу поставивший её в особое, резко отличное от прежних русских послов положение.

Дело в том, что дипломатические дары непременно требовали равноценного ответного дара. Эта византийская традиция впоследствии приводила в Европе к диким казусам: взвесив присланную посуду из серебра, получившая дар сторона заказывала ровно такую же по суммарному весу посуду и при нехватке металла… переливала в неё полученные дары. Византии, чеканившей собственную золотую и серебряную монету, всегда было чем платить. Но очень крупная, далеко выходящая за рамки обычной сумма требовала бюрократического согласования и утверждения на самом верху.

Это был вопрос решаемый. Однако Ольга должна была, в свою очередь, согласиться на определённый уровень её посольского приёма, изучив его протокол, чтобы чинно вести себя согласно правилам. Без официального приёма у императора посольство считалось "как бы не бывшим", даже если все вопросы переговоров согласовывались на уровне чиновников. Здесь-то всю историю европейской дипломатии коса и налетала на камень. Протокол приёма отражал статус держав относительно друг друга и остального мира Даже в XVII в. на отказ "короля-солнца" встать и снять шляпу при звуке имени царя русское посольство отвечало отказом прийти на приём и взять ответные дары — оскорбление немыслимое!

Именно согласование протоката с чиновниками всё более высокого звена позволяло дипломатам привести аргументы, обосновывающие их позицию относительно державного статуса своей страны. К чести Константина Багрянородного надо сказать, что в рассмотрении дел (даже о коррупции) он был весьма внимателен и в основном справедлив. Ольга сумела доказать, что Русь является автократическим государством под её властью, богатым и сильным не менее арабских халифатов (с которыми император долго и много воевал, постепенно отодвинув границы в районы современных Сирии и Ирака). По образцу впечатляюще торжественной встречи их посольств (А.В. Назаренко доказывает, что это были послы самого багдадского халифа) были в итоге организованы приёмы княгини Ольги во дворце.

Но "мудрейшей из жён", как называет её летописец, удалось сделать больше. Она доказала императору (который один мог принимать решения на таком уровне), что её приём должен отличаться от приёма даже и багдадских послов. Как единовластный правитель независимого государства, она готова была, приняв крещение от императорской четы (Константина и Елены), стать их "дочерью", равной басилиссе. То есть обязательные для всех послов и чинов двора земные поклоны и падение ниц перед ними были исключены. С духовными отцом и матерью (Константином и Еленой), "братом" (их августейшим сыном, императором-соправителем Романом) и "сёстрами" (дочерьми Елены и женой Романа Феофано) Ольга должна была общаться на равных.

Учитывая довольно большую демократичность и доступность Константина (вполне в традициях императоров), это вроде бы было легко. Но речь шла не о встрече в его кабинете или на прогулке, а о церемонии во дворце, где поколения чиновников свято хранили ритуал, на который накладывались не менее "священные" для бюрократии традиции посольского церемониала.

Ольга должна была для начала объяснить императору, что Русь, вопреки его представлениям, представляет собой самостоятельную экономическую, политическую и военную силу, вовсе не заслоняемую печенегами. Доказать, что она, княгиня, крепко держит свою страну в руках. Наконец, что не только сам автократор, но и его семья могут свободно общаться с "варварской" правительницей, не боясь быть оскорблёнными её грубыми манерами.

Разумеется, чтобы сесть за стол с семьёй императора, Ольга должна была принять православие. Нет оснований полагать, что она сама этого не хотела. Мы не будем гадать о мотивах этого решения княгини, буквально судьбоносного для России. Довольно сказать, что Ольга приняла крещение в Константинополе, возможно, от самого патриарха (как говорят летописи), пройдя необходимое обучение.

Все эти заботы задержали посольство княгини надолго, практически на всё лето. Разумеется, переговоры по конкретным вопросам мира, союза, торговли и участия русских войск в византийских войнах всё это время могли идти. Но приёмы в императорском дворце, подчеркнувшие державный статус Руси и её правительницы, состоялись лишь осенью. Первый приём датирован императором 9 сентября и описан им очень подробно, как пример разрешения сложной дипломатической ситуации, который должен стать руководством на будущее.

Рассказ, написанный чиновниками и авторизованный императором, представляет собой сценарий протокольного мероприятия, в который, разумеется, вносились изменения, что называется "жизненные коррективы", если они происходили. Можно ли в этом случае думать, как принято в популярной исторической литературе, что принятая на довольно высоком уровне послов арабских стран княгиня покорно заняла своё место на церемонии — и неожиданно осталась стоять, когда все они пали ниц перед императрицей Еленой? А описавший приём император Константин понял ошибку, лично принял Ольгу и усадил за стол со своим семейством?

Увы, нет. Грубое нарушение согласованного протокола приёма (а он обязательно согласовывался заранее, чтобы все вели себя согласно сценарию) было во всей истории дипломатии страшным скандалом. Обычно оно означало прерывание церемонии, ведь её завершение увековечивало "урон чести" стороне, обиженной несоблюдением протокола. В данном случае оскорблённая императрица просто не села бы с Ольгой за стол и уж, конечно, не пригласила бы её на десерт. В своём трактате "О церемониях" Константин Багрянородный описал приём Ольги в качестве образца. Значит, император был доволен тем, как сумел разрешить уникальный казус с русской правительницей, и оставил его детальное описание в назидание потомкам.

Приведу этот интереснейший документ по переводу выдающегося историка-слависта Г.Г. Литаврина, временами заменяя множество оставленных им в тексте греческих терминов его же переводом и делая пояснения в круглых скобках.

Помимо богатых даров, посольство Ольги везло в Киев повое торговое соглашение с Византией, крайне заинтересованной на этот раз в русской военной помощи. Но главным достижением княгини стало её крещение в центре православия, из рук патриарха, при участии императора. Это были честь и престиж, которых удостаивался царь Болгарии и упорно добивались в те времена другие варварские правители, например венгерские "архонты" Вулчу и Дьюла в 948 и 952 гг. Это был шаг к просвещению Руси христианством, без которого государство, упорно создаваемое Ольгой, просто не смогло бы выжить (как не выжили, несмотря на упорную четырёхвековую борьбу, сохранившие язычество славянские государства бодричей, лютичей и поморян). И в то же время это был ещё один кроме подарков императора пункт столкновения с дружиной её сына.

Третьим камнем преткновения стал, как ни странно, вопрос о военной помощи Византии, которую Ольга, согласно Древнейшему сказанию, должна была обещать ромеям в Царьграде.

Русы, как гордо именовали себя дружинники, служившие Ольге, Святославу и множеству других, специально не упоминаемых летописью князей (т. к. они не являлись потомками Игоря), были склонны к военным авантюрам, в том числе и в качестве наёмников. Лучше всего наёмникам платили в Византии: в гвардии, составленной из всяческих варягов, оклады вообще были сказочные (по 3 золотых в год рядовому, То есть по 36 милиарисиев, — и это на всём готовом, включая казарму, столовую, баню, вино и девушек). А как раз после того, как император закончил в 952 г. свой трактат "Об управлении империей", показав в нём относительную бесполезность русов, его потребность в воинах резко возросла.

Наступление византийцев на мусульман захлебнулось. В 953 г. эмир Мосула разбил византийскую армию и пленил её стратегов, в том числе отважного сына доместика схол Востока Константина Фоку. Арабы перешли в решительное наступление. Остановить натиск военных профессионалов с помощью мобилизации военнообязанных крестьян (стратиотов) оказалось невозможно (воссозданием имперской пехоты займётся позже только император Никифор Фока). В византийскую армию были призваны наёмники со всех концов света, в том числе росы. Уже в 955 г. византийцы с помощью росов осадили Хадат. В следующем году росы входили в состав гарнизонов крепостей вдоль сирийской границы. Надо полагать, не без их участия в 957 г. был взят Хадат, а в 958 г. Самосата[101].

Император прекрасно понимал, что может свободно нанимать воинов на Руси, где князья и их дружины в общем-то никому не подчинялись. Любой воевода мог снарядить ладьи и пойти в поход на юг, а там, станет ли он грабить болгар как союзник греков или нападёт на греческие берега, нарушая договор с Византией, или наймётся в её войско — кто знает? Ольга, убедив Константина Багрянородного в том, что на Руси есть один владыка — она сама, должна была по возвращении убедить князей, воевод и буйных дружинников в том, что наниматься к грекам по государственному соглашению выгоднее, чем поодиночке, мелкими отрядами.

С этим связан с удовольствием изложенный в Древнейшем сказании скандал, устроенный Ольгой греческому посольству в Киеве после возвращения туда осенью 957-го или весной 958 г. Посол Соломер требовал "челядь, и воск, и меха, и воинов в помощь". Вполне вероятно, что не в качестве ответных даров (такой "рассрочки" посольских даров в византийской практике не было), а желая приобрести всё это на Руси за наличные (позже, в 967 г., как увидим, патрикий Калокир прибыл в Киев для найма войск с 15 кентинариями золота — 108 тыс. золотых монет). Ольга не просто отказала Соломеру, но и укоризненных слов "говорила много", прежде чем "отпустила приходивших послов в Царский город", — сообщает Древнейшее сказание.

Это не значит, что княгиня не хотела торговать воинами. Как она могла не хотеть, если это было чрезвычайно выгодно? Но эта выгода должна была стать государственной, воины должны были наниматься от русского князя, по её соглашению с императором, а не покупаться в розницу, как встарь. И действительно, в 957–958 гг. на Малой Азии действовали (и то лишь по предположению исследователей) те отдельные отряды росов, которые появились там в середине 950-х. Затем сведения о росах исчезают. Зато в походе 960–961 гг. на Крит под командой Никифора Фоки с арабами сражался уже большой роский отряд, практически войско. Полагаю, Ольге и в этом удалось договориться и с Византией, и со своими князьями и дружинниками.

Учитывая наличие разных русских князей, не считая малозависимых от них воевод, и самостоятельность городов, посылавших от себя представителей в посольства минуя князя, принятие правящей верхушкой христианства было стратегически необходимо. Один Бог на небе — один князь на земле! Эту идею Ольге просто необходимо было утвердить на Руси, где многие люди в городах, как выражается летописец, "варяги", были уже христианами. Старалась она для своего сына. Но именно в нём нашла твёрдого противника христианства.

"Жила Ольга вместе с сыном своим Святославом, — повествует Древнейшее сказание сразу после рассказа о скандале с греческим послом, — и учила его мать принять крещение. Но не ценил он слов тех и в уши не влагал себе; а если кто хотел по своей воле креститься, не возбранял ему, только ругался.

Неверующим ведь вера христианская — юродство; не смыслят ведь, не разумеют, во тьме ходят, не видят славы Господней; огрубели сердца их, и ушами тяжко слышать, а очами видеть. Сказал ведь Соломон: "Делатель нечестивого далек от разума; поскольку звал вас, не послушали, обратился к вам, и не внимали, но отвергли мои советы и обличениям моим не внимаете; возненавидели ведь Премудрость, а страха Господня не пожелали, не хотели внимать моим словам, презрели обличения мои".

Так и Ольга часто говорила: "И я, сын мой, Бога познала и радуюсь; если и ты познаешь — радоваться начнёшь".

Он же не внимал, говоря: "Как захочу я закон иной принять один? А дружина смеяться начнёт и ругаться!"

Ольга же сказала ему: "Сын, если крестишься, все будут тоже творить".

Он же не послушал матери, следуя нравам языческим, ибо не ведал, что кто матери не послушает — снова в беду впадет, как сказано: "Если кто отца не слушает или матери — смерть примет".

Этот притом гневался на мать. Соломон же сказал: "Поучающий злых наживет себе беды, обличающего нечестивого самого оскорбят, ибо обличения для нечестивых, как язвы. Не обличай злых, чтобы не возненавидели тебя".

Но всё равно любила Ольга сына своего Святослава, говоря себе: "Воля Божия да будет; если хочет Бог помиловать род мой и землю Русскую, да возложит им Бог на сердце обратиться к Богу, как и мне Бог даровал".

И, говоря так, молилась за людей и за сына все ночи и дни, воспитывая сына до возмужалости его и до совершеннолетия его".

Совершеннолетие Святослава, то есть 12 лет (возраст начала военных походов юных княжичей), наступило ещё в 952/953 г., а в 957-м, при возвращении крещёной Ольги из Константинополя, ему было уже 16–17 лет — возраст взрослый по всем статьям. До какого же "мужества" мать собиралась его "вскармливать", если буквально цитировать выражение летописи? Начальный свод и "Повесть временных лет" в этой дате едины до 964 г., когда Святослав "возрос и возмужал" в возрасте… 23–24 лет; да у нас юношей много раньше в армию берут! Это было не просто нехарактерно для той эпохи. Это был нонсенс, объяснимый только тем, что мать не желала признавать сына взрослым и передавать ему власть над страной.

Власть на Руси она так сыну и не передала. До смерти Ольги Святослав будет только полководцем в далёких походах, помогая матери на Руси лишь по её настойчивой просьбе и спеша обратно в поход. Но и Ольга, в свою очередь, не могла осуществить Крещение Руси против воли сына. Именно его видел символом единства страны народ и, что гораздо важнее, воины, среди которых он вырос и с которыми провёл затем всю жизнь.

Воины крепко держались за своего громового бога Перуна, хотя и не были так уж нетерпимы к иноверию, как показывает нам летопись. Согласно договорам Руси с греками, все "послы от рода русского", вне зависимости от того, что большинство их носило скандинавские, германские, франкские, западнославянские, степные и кавказские имена, дружно клялись именно Перуном и своим оружием. В раскопках дружинных курганов археологи весь X в. находят — хоть и не так часто, как многие считают, — перевёрнутые Т-образные подвески: молоточки Тора, скандинавского аналога Перуна, который, однако, не был на севере Европы главным богом воинов. Эти амулеты отличают дружинников, сохранивших веру в скандинавских богов.

Таких захоронений сравнительно немного, так же как и странных курганов первой половины X в. с устроенными под ними срубными гробницами, "колодами-домовинами", в которые тела погребали не сожжёнными, как было принято у дружинников. Эти гробницы найдены на Киевщине, Черниговщине (вплоть до Стародуба), у Искоростеня, у Плеснеска и в др. местах. Академик Б. А. Рыбаков полагал, что это своего рода дань христианской обрядности, категорически запрещавшей трупосожжение. Хотя и ему казалось несколько неуместным класть в могилу христианина его коня, оружие и любимую рабыню, а на курганной насыпи править тризну.

Особенно замечательный курган такого рода был найден в дружинном комплексе в Шестовицах близ Чернигова. Там воин в домовине сидел, обнимая за талию сидевшую рядом женщину, а подле них лежал оседланный и взнузданный конь. Точно такую картину погребения рисует нам едва ли не древнейшая русская былина о Михайле Потоке, который сам спустился в могилу за своей женой[102].

При общей вере в Перуна и своё оружие древнерусские воины вполне допускали в своей среде разные верования и обычаи, в том числе столь важные, как погребальный обряд. Почему же Ольга ещё в Константинополе так боялась вернуться на Русь христианкой, что патриарх, известный как Новый Златоуст, утешал её примерами спасения Даниила изо рва со львами, отроков из горящей печи, Давида от Саула и т. п.? А княгиня причитала: "Люди мои язычники, и сын мой тоже язычник, да сохранил бы меня Бог от всякого зла!"

Это странно, ведь летопись признаёт, что в Киеве было немало христиан, а в собственной свите княгини, согласно тексту Константина Багрянородного о приёмах Ольги в Константинополе, присутствовал "священник Григорий". Конечно, священники в те времена не носили специальных облачений вне церковной службы. Но всё равно, скрыть наличие православного священника от представителей сына, других князей, городов и купцов в посольстве из 105 человек было невозможно. Да и не нужно.

Христианство на Руси распространялось уже 100 лет, с середины IX в., и никуда к временам Ольги не делось. В договоре Руси с греками 944 г., заключённом при её муже Игоре, прямо сказано, что вся приходящая в Константинополь русь частью состоит из христиан, а частью — из язычников (они по-разному приносили клятвы в суде). Более того, немало из 54 послов Руси, присланных Игорем, являлись христианами:

"Мы же, — говорят послы, — сколько нас крестившихся есть, клянёмся церковью Святого Ильи в соборной церкви, в предлежании честного креста и хартии этой, хранить всё, что на ней написано, и не преступить от того ничего. А если преступит это из нашей страны, или князь, или иной кто, крещёный или некрещёный, — да не получит от Бога помощи, да будут они рабами в сей век и в будущий, и да будет заколот своим оружием.

А некрещёные русы да кладут свои щиты и обнажённые мечи, обручи и прочее оружие, и да клянутся, что всё, что написано в хартии этой, будет соблюдаться Игорем, и всеми боярами, и всеми людьми, и Русской страной во все будущие годы и всегда.

Если же кто из князей или людей русских, христиан или некрещёных, переступит всё, что написано в хартии этой, — да будет достоин умереть от своего оружия и да будет проклят от Бога и от Перуна за то, что нарушил свою клятву. И если на благо Игорь, великий князь, сохранит любовь эту верную — да не нарушится она до тех пор, пока солнце сияет и весь мир стоит, в нынешние века и в будущие".

Рассказ о ратификации этого договора, приведённый в "Повести временных лет" сразу после его текста, рисует идиллическую картину одновременной клятвы язычников и христиан в Киеве:

"Наутро призвал Игорь послов и пришел (с дружиной. — А.Б.) на холм, где стоял Перун. И сложили оружие свое, и щиты, и золото, и присягали Игорь и люди его — сколько было язычников между русами. А христианскую русь приводили в церковь Святого Ильи, что стоит над Ручьем в конце Пасынчей беседы и Хазар, — это была соборная церковь, ибо многие варяги были христианами".

Возможно, именно в указании "Повести временных лет", что христианами были варяги, кроется объяснение конфликта княгини с её сыном-язычником. Ведь при наличии собора в Киеве и священника в свите княгини говорить о "скрытом христианстве" Ольги, как пытаются многие историки, нельзя. Составитель "Повести" не устаёт подчёркивать, что первые христиане были именно из варягов. Когда Владимир Святой позже провёл языческую реформу, обновил капище в Киеве и решил публично приносить Перуну человеческие жертвы (из-за чего "осквернилась кровью земля Русская и холм тот"), для умерщвления, согласно "Повести", избран был юноша-варяг.

Упор на варяжскую версию христианства до Крещения Руси в 988 г. имел для летописца большой смысл. Он позволял возвысить подвиг первой просветительницы страны Ольги, её внука Владимира Святого и правнука Ярослава Мудрого: ведь княгиня заронила семя христианства, Владимир засеял им землю Русскую, а Ярослав взрастил всходы, просветив страну книжным учением. Эта стройная концепция не учитывала, что русская православная епархия существовала к моменту крещения Ольги почти столетие, с 860-х гг.

Но ведь летописец не мог признать, что первого епископа на Русь пригласили неведомые князья — ведь они, очевидно, не были от рода Рюрика, который уже Начальный свод искусственно отождествлял "родом русским"! Отрицать, что христианство на Руси было и до Ольги, летописец не решился. Но нашёл выход, объявив его христианством варяжским, не русским, — и свою концепцию спас. Русь просвещали Ольга, Владимир и Ярослав, а все, кто уже не нуждался в этом просвещении, были названы варягами.

Правда, в договорах Руси с греками, включёнными в "Повесть временных лет", наши христиане прямо говорят: "мы от рода русского". Однако, если объявить "род русский" варягами, как это было сделано в летописях XI–XII вв., и уточнить, что это были особые варяги (русские язычники, надо полагать), а были варяги другие (вот они-то и христиане!), всё становится на свои места. Мы эти логические манёвры летописцев понимаем, но всё же должны рассмотреть и вопрос о христианах-варягах, которые на Руси, среди крестившихся до Ольги и Владимира славян, тоже вполне могли быть.

Какие варяги с Балтики и Северного моря могли столь прилежать христианству? Прежде всего — даны, среди которых давно действовали католические миссионеры и святой конунг которых Харальд I Синезубый сам крестился в 960 г. Он постепенно продвигался в крещении данов и боролся за насаждение христианства на захваченном им юге Скандинавии. Однако шведы от крещения отбились, а их святой конунг Олаф Шёктунг, крестившийся в 1008 г., при жизни так и не преуспел в жестокой борьбе за распространение христианства среди подданных. Святой конунг Норвегии Олаф Харальдссон, крестившийся за границей около 1013 г., объявил Норвегию христианской страной на тинге (народном собрании) в 1024 г., но, несмотря на массовые сожжения непокорных, сопротивления язычников не сломил. Как и шведский Олаф, норвежец стал мучеником, пав в бою со своими языческими подданными. В X же веке, при княгине Ольге, жители Скандинавского полуострова, даже в торговом городе Бирке, изгоняли миссионеров и свято хранили языческий похоронный обряд.

Наряду с данами больше всего христиан на Бал тике было среди славян-ободритов (бодричей). У них, на южном берегу моря, христианские миссии появились в IX в., а первый князь (Славомир) крестился в 821 г. В X в. среди бодричей было немало крещёных, однако основная часть населения оставалась верной язычеству. При княгине Ольге они имели сильное государство, которое позже (в XI в.) включило мощный племенной союз лютичей. Те тоже в IX–X вв. не сопротивлялись распространению христианства, но в 983 г. возглавили восстание против германской колонизации, отбросив немцев от славянских земель на 200 лет. В условиях борьбы против немцев-христиан язычество стало у западных славян знаменем независимости. В 1066 г. объединивший бодричей и лютичей князь-христианин Годеслав был убит сторонниками старой веры, и в стране настало радикальное возрождение язычества.

Варяги-христиане среди прочего крещёного народа в Киеве, таким образом, могли быть морскими разбойниками и купцами родом из Ютландии и с южного, славянского, берега Балтики. Христианство их, идущее от немецких в основном миссионеров, было католического толка. Хотя собственно религиозных разногласий католиков и православных в то время накопилось ещё немного, политические их расхождения были очевидны.

Православие распространялось Восточной Римской империей с целью просвещения варваров, приобретения новых союзников и вассалов. Католицизм на северо-восток несли немцы, за которыми стоял Рим. В 962 г. это объединение официально оформилось в Священную Римскую империю германской нации, откровенно (в том числе военным путём) противостоявшую претензиям Константинополя на идейную и политическую гегемонию. Уже за несколько лет до этого Ольга, с которой на Русь, вопреки давней византийской традиции, не отправился православный епископ от патриарха Константинопольского, запросила такового епископа у германского короля Оттона (с 962 г. — императора Оттона I).

История с запрошенным Ольгой немецким епископом, которым стал монах Адальберт, была изложена в Продолжении хроники Регинона Прюмского, составленном, как полагают, самим Адальбертом[103]. В статье 959 г. он пишет: "Послы Елены, королевы ругов, крестившейся в Константинополе при императоре константинопольском Романе[104], явившись к королю (Оттону. — А.Б.), притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников". Оттон, в это время страшно занятый на тяжкой войне с западными славянами, отреагировал на посольство Ольги с задержкой.

В статье 960 г. хронист записал, что "Либуций из обители святого Альбана" в Майнце был посвящён гамбургским архиепископом Адальдагом в сан "епископа народу ругов". Но в статье 961 г. сказано, что "Либуций, который не смог отправиться в путь в прошлом году из-за каких-то задержек, умер 15 февраля сего года. Его, по совету и из-за вмешательства архиепископа Вильгельма (Майнцкого. — А.Б.), сменил Адальберт из обители святого Максимина (в Трире. — А.Б.), который, хотя и ждал от архиепископа лучшего и ничем перед ним не провинился, должен был отправиться на чужбину. С почестями назначив его [епископом] для народа ругов, благочестивейший король, но обыкновенному своему милосердию, снабдил его всем, в чём тот нуждался". За этими сборами, не слишком спешными, т. к. король усиленно собирался в поход в Италию, а затем там успешно воевал, время было потеряно. Ситуация на Гуси радикально изменилась. Католического епископа не приняли.

Под 962 г. хронист сообщает, что "в этом же году Адальберт, назначенный епископом к ругам, возвращается, не сумев преуспеть ни в чём из тот, ради чего он был послан, и убедившись в тщетности своих усилий. На обратном пути некоторые из его [спутников] были убиты, сам же он, после больших лишении, едва спасся". Адальберт был хорошо встречен на родине. В 966 г. "Адальберта, епископа, посвященного для ругой", поставили аббатом Вайсенбургского монастыря, — завершает гнои рассказ хронист.

Печальная история епископа Адальберта была рассказана также во множестве немецких анналов, восходящих в этой части к утраченной хронике монастыря в Херсфельде (в северо-восточной Франконии). "К королю Оттону явились послы от народа Руси с мольбою, чтобы он послал кого-нибудь из своих епископов, который открыл бы им путь истины; они уверяли, что хотят отказаться от языческих обычаев и принять христианскую веру. И он согласился на их просьбу и послал к ним правоверного епископа Адальберта. Они же, как показал впоследствии исход дела, во всём солгали", — повествуют под 960 г. Хильдесхаймские анналы. Альтайхские и Кведлинг-бургские анналы добавляют, что "упомянутый епископ едва избежал смертельной опасности от их происков". Ламперт Херсфельдский и Оттенбойренские анналы констатируют, что Адальберт "с трудом ускользнул из их нечестивых рук".

Титмар Мерзебургский, связанный не с монастырём в Херсфельде, но с Магдебургской архиепископской кафедрой, которую возглавил Адальберт, указал, что тот был "ранее назначен епископом Руси, но изгнан оттуда язычниками". Известие о миссии Адальберта на Руси было отражено также в документах X в. и во множестве более поздних германских хроник[105].

Русские летописи не упоминают, что Ольга отправила послов к германскому королю Оттону с просьбой прислать на Русь епископа. Но в XI в. Никон Великий включил в Начальный свод большой рассказ о выборе веры князем Владимиром, который отослал послов римского папы со странными словами: "Идите вы к себе, а отцы наши этого не творили!" Этот текст (дошедший до нас в Новгородской I летописи и, видимо, не вполне исправный) прояснён в "Повести временных лет", где "сказал Владимир немцам: "Идите, откуда пришли, ибо отцы наши не приняли этого" (одинаково по Ипатьевской и Лаврентьевской летописям; перевод Д.С. Лихачёва).

Время "отцов" — это время Святослава. Именно с его неприятием христианства (не только католического толка) связаны и опасения княгини Ольги в Царьграде, и отсутствие с ней при возвращении на Русь греческого епископа, и последующее изгнание епископа Адальберта.

Историки, разумеется, постарались придать проблеме с епископами международно-политическую окраску. Дескать, не взяв в Константинополе православного епископа, но испросив епископа у немцев, княгиня Ольга утверждала церковную независимость Руси от Восточной Римской империи. Это звучит довольно странно, ведь после Крещения Руси её внуком князем Владимиром все епископы и Киевский митрополит многие века были греками и все поставлялись в Константинополе (за единственным исключением Иллариона при Ярославе Мудром).

Плохо принятый на Руси Адальберт вернулся в Германию в 962 г., как раз в тот момент, когда королю Оттону удалось, вступив в союз с римским папой, подчинить себе Италию и основать Священную Римскую империю германской нации. Действительно, в политическом плане он мог быть могущественным союзником Руси, находящимся пока что далеко от её границ. Однако Ольга и Святослав не могли знать, что его "натиск на восток" будет на века остановлен западными славянами (прежде всего лютичами) и что немецкие рыцари не появятся вдруг на рубежах Руси. В то же время и Византия не претендовала на русские земли, желая видеть их лояльными к империи, но вовсе не обязательно вассальными.

Огромное преимущество православия состояло в том, что Константинопольский патриарх, в отличие от римского папы, не претендовал на непогрешимость и власть над сюзеренами. Но эта тонкость, трагичная прежде всего для Запада, при Ольге вряд ли была осознана на Руси. Она обращалась к Оттону в то время, когда направить на Русь католического епископа мог именно король. Ольга, как выясняется, правильно понимала, к кому обращаться "в немцах", раз уж не получила греческого епископа. И король, хоть и с промедлением, удовлетворил её просьбу.

Очевидно, проблема с христианством крылась в самом Киеве, где христиан было довольно, чтобы иметь соборный храм Ильи-пророка — небесного аналога Перуна. Во всех племенах и землях языческих славян, широко известных своей терпимостью, временами начиналась своеобразная языческая реакция именно против христиан. Думаю, источником её была христианская нетерпимость к иноверию, выраженная как минимум в высокомерии представителей "истинной веры", а как максимум — в открытом оскорблении веры языческой.

Кажется странным, при наличии христиан в дружине и среди "мужей" русских городов, начиная с Киева, что Святослав говорил матери: прими он крещение — "дружина смеяться начнёт и ругаться". Здесь можно видеть, если принять версию летописцев, внутреннее напряжение среди дружинников, вызванное неприязнью большинства к варягам-христианам — данам и балтийским славянам, а также к русским ветеранам-наёмникам, принявшим крещение в Византии. И зарождение гордости особостью Руси, выраженной позже Святославом в его речах воинам:

"Уже нам некуда деться, волей или неволей надо стоять. Да не посрамим земли Русской, но ляжем костьми, ибо мертвые сраму не имут. Если же побежим — осрамимся. Не отступим, но станем крепко. Я впереди вас пойду — если моя голова падет, тогда делайте что хотите" ("Повесть временных лет").

"Погибнет слава, спутница роского оружия, если мы постыдно уступим грекам. С храбростью предков наших и мыслью, что роская сила была доселе непобедима, сразимся мужественно.

У нас нет обычая бегством спасаться в свое отечество, но или жить победителями, или, совершив знаменитые подвиги, умереть со славою!" (Лев Дьякон. "История").

Вероятно, именно мечта о сплочении русов на почве родного (всегда чисто славянского) язычества двигала сыном Ольги Святославом, не позволившим поставить на Руси никакого епископа, — ни грека, ни немца. И её внуком князем Владимиром, заново отстроившим языческое капище с центральным идолом Перуна на месте разрушенного христианского храма[106], а затем залившим кровью человеческих жертв "холм тот".

О том, что эти жестокости начались ещё при Святославе, рассказывает лишь поздняя Иоакимовская летопись, сохранившаяся к тому же только в цитатах историка XVIII в. В.Н. Татищева. Согласно этим цитатам, Святослав не просто гневался на мать за уговоры принять христианство, но запрещал своим людям креститься и даже казнил за это: "а от вельмож и смерть многие приняли". Впоследствии, потерпев поражение от ромеев, Святослав и его вельможи "начали клеветать на христиан, бывших в воинстве, якобы сие падение воинов приключилось от прогневания лжебогов их христианами. Он же (Святослав) настолько рассвирепел, что и единственного брата своего Глеба не пощадил…[107] Они же (крещёные русы) с радостью на мучение шли, а от веры Христовы отречься и идолам поклониться не хотели… Он же, видя их непокорность, ещё больше на священников разъярившись, будто бы те колдовством людей отвращают и в вере их утверждают, послал в Киев, повелел храмы христиан разорить и сжечь. И сам вскоре пошёл, хотя всех христиан погубить".

Этой яркой картине мы вправе не верить, но напряжённость между языческим большинством дружины, державшей веру славянских племён, и христианами (вместе православными и католиками) уже в 957 г. была известна Ольге, а в 662 г. обернулась гонениями на епископа Адальберта.

Нам с вами важна позиция княгини, которая сама принимает крещение в Константинополе, сама посылает за епископом к германскому королю, сама уговаривает Святослава обратиться в христианство. Но вовсе не стремится пострадать за веру. Весь её конфликт с сыном происходит "при закрытых дверях". Себя княгиня всюду кроме посольства к королю Оттону именует не христианским именем Елена, а по-язычески — Ольгой (традиция двуимённости сохранится у Рюриковичей надолго и будет отражена, например, на их монетах). Не только сын княгини был назван языческим именем Святослав, но и внуки — Ярополк, Олег и Владимир. Не исключено, княгиню тоже увлекала идея уникальности Руси и Русской державы, в которой принятие христианства выглядело излишним.

Наконец, никаких свидетельств государственной поддержки христианства на Руси при Ольге, располагавшей у себя в Вышгороде третью всех доходов, нет. А они, при огромном внимании к княгине уже древнейшего сказителя в конце X в., появились бы в летописании при малейшем намёке на поддержку первой княгиней христианства.

У правительницы Руси в начале 960-х гг. возникли оолее серьёзные проблемы, чем религиозные расхождения с сыном-язычником, которые монаху-летописцу выгодно было подчеркнуть и преувеличить. Сын, его воеводы и дружина требовали самостоятельных действий. Святослав и так просидел без власти и дела чрезвычайно долго. Отказать ему в праве на власть и самостоятельность Ольга по обычаю и праву того времени не могла. Или всё-таки могла?

На Руси, как и на всём пространстве Евразии и Северной Африки, в те времена торжествовала сила. Редкие островки нрава и разума захлёстывались ею; всюду господство принадлежало грубым мужам с мечами у пояса. Ольга ничего не могла сделать против дружинной среды, отнявшей у неё сына почти сразу после смерти мужа. Ближайшими людьми к Святославу были Свенельд и Асмунд. "Кормилец" со временем исчез, но Свенельд сопровождал князя всюду до самой его смерти.

После своего похода на север Ольге пришлось посадить сына княжить в Новгороде — естественно, в окружении бояр и дружинников. Княжил он там на тех же правах, что потом были приписаны легендарному Рюрику, — то есть по соглашению с жителями защищал землю от врагов и судил по местному праву. Наличие этого права наивно связывают с Русской Правдой XI–XII вв. — отдельными княжескими узаконениями для Новгорода, основанными на местном праве и новых княжеских законах. Полагают, что правнук Ольги Ярослав Мудрый начал создавать Правду, желая постепенно заменить царившие среди воинов и городских "мужей" древние дикие обычаи кровной мести денежными штрафами (вирой). Месть была законной, например, за удар оружием. Но на столетие раньше в договоре Игоря с греками 944 г. читаем то же самое: "Если же ударит мечом, или копьем, или иным каким-либо оружием русский грека или грек русского, то за грех пусть заплатит виновный 5 литр серебра по закону русскому". То есть законы, подобные утверждённым в Правде, существовали на Руси задолго до Ярослава, а в дружинной и городской среде действовали до начала правовой деятельности княгини Ольги.

Дружинники, как и горожане, были особым социальным слоем над колоссальной толщей славян, финно-угров и быстро ассимилируемых славянами балтов. Они не считали важной свою принадлежность к какому-то племени. Напротив, материальная культура дружин и городов, которую исследуют археологи, была подчёркнуто полиэтнична. Городские ремесленники в своём производстве не исходили только из местных нужд. Купцы, обеспечивая местные племена товарами, старались получить взамен именно товар для международной торговли. Воины полагали, что относятся к некоему высшему братству, призвание которого всюду — брать дань, в то время как всем, блюдущим племенные традиции, на роду написано эту дань давать.

Суд во времена Русской Правды. Художник И.Я. Пилидии

Именно князья со своими воинами (а князей на Руси, видимо, было довольно много) диктовали свою волю всем, за исключением городских "свободных мужей", которые при случае могли поправить, а то и отправить подальше князей с их дружинами. Саму княгиню, жившую в собственном Вышгороде, терпели лишь постольку, поскольку её многолетняя деятельность по "устроению Руси" была удобна дружинникам и городским мужам. Они богатели, сбор налогов больше не напоминал военные операции. Зимой можно было пировать, а не искать себе "порты" в полюдье. Выгодный сбыт собранной дани и скупленных у племён товаров "за морем" позволял лучше вооружаться, расширять число воинов, возводить города.

Выросший среди ратоборцев Святослав стал настоящим барсом, а собранные матерью средства позволили ему сформировать большую высокопрофессиональную дружину. Это были уже не "шайки" самозваных князей, кормившиеся разбоем и служившие ядром ополчений всей Ильменско-Днепровской водной системы для "масштабного грабежа" на Черном и Каспийском морях. Святослав, после своего правления в Новгороде княживший в Киеве, получил мобильную армию, способную самостоятельно решать стратегические задачи.

Древнейшее сказание и за ним летописцы говорят об этих новшествах кратко и обобщённо:

"В год 964-й. Князь Святослав вырос и возмужал, стал собирать много воинов храбрых. Ибо сам был храбр и ходил легко, словно барс, и много воевал. А возов с собой не возил, ни котла, ни мяса не варил, но, тонко нарезав мяса — конину, или дичину, или говядину, — и испекши на углях, ел. Не имел он шатра, но потник постилал, а седло в головах. Такими же были и все остальные его воины. И ещё посылал (Святослав) в иные земли, говоря им так: "Хочу на вас идти"[108].

Отсутствие лагерного оборудования, весьма перегружающего обоз и замедляющего движение войск, — признак высокопрофессиональной сухопутной армии. Из сообщения летописи мы видим, что воины Святослава передвигались на конях, то есть могли совершать дальние походы со скоростью до 120 км в сутки. Сбор коней в стране, где пахали в основном на волах, был непростым делом. Чтобы, к удивлению соседей, полагавших, будто русы малознакомы с лошадьми, внезапно двинуть на них большое конное войско, требовалась немалая предварительная работа. Слишком долгая и кропотливая, чтобы в ней можно было заподозрить буйных князей и дружинников. Видимо, княгиню Ольгу следует считать ещё и матерью русского коннозаводства…

В первой половине X в. на Руси не было налажено и масштабное производство оружия. Вообще данные археологии по воинским захоронениям времён Ольги и Святослава (до Крещения Руси) рисуют нам чрезвычайно мобильное, но крайне слабо вооружён ное воинство. Мечи, шлемы и кольчуги (причём чаще всего по отдельности, а не в комплексе) имели единицы из сотен. Мало кто был похоронен с конём, или с удобным и гибким степным пластинчатым доспехом, или с саблей. На севере Руси основная часть воинов имела топор, на юге — копьё, множество дружинников было похоронено со стрелами; нередки могилы с сочетанием этих видов оружия.

Даже если придать всем воинам деревянные щиты (не сохранявшиеся при трупосожжении), вооружение армии Святослава будет явно недостаточным для его громких побед. Слабовооружённое войско, даже сомкнув "стену щитов", о которой пишут византийцы, не смогло бы устоять против атак отлично вооружённых конников Хазарского каганата и тем более против таранного удара византийских катафрактов, закованных в железо с головы всадника до ног лошади. Остаётся признать, что предки снабжали покойников на тот свет чисто символически, лишь обозначая воина, а захоронения знакомят нас с видами оружия русов, но не с оснащённостью им. Просто не поверю, что, поддерживая дружину Святослава 20 лет, мать не позаботилась хорошо её вооружить и отпустила сына на войну с полуголыми воинами!

Потеряв сына как единомышленника и продолжателя своего дела административно-хозяйственного обустройства Руси. Ольга, по крайней мере, могла под его командой направить дружинную энергию на благие цели. Как государственный деятель она просто вынуждена была использовать сына в качестве барса. Дружина должна была воевать против внешних врагов, иначе стала бы искать "чести и ставы" на Руси. Княгине и так удалось продержать сына и ратников в мире очень долго. Вечно это продолжаться не могло. Созданная армия должна быта выступить. Главное было, точно определить ее цель.

До Ольги князей-разбойников не волновало, что значительная часть восточных славян (в т. ч. регион нынешней Москвы) не входит в их сферу влияния. Жившие по Оке до самой Волги вятичи подчинялись Хазарскому каганату. Ходить туда в полюдье из бассейнов Днепра и Десны было неудобно, да и ссориться с хазарами, державшими выход на ценный для торговли и грабежа Каспий, князьям было не с руки. С хазарами они просто договаривались[109].

Государственная система Ольги делала присоединение земли вятичей выгодным, тем более что выше по Волге славяне успешно колонизировали земли союзных им племён муромы и мери со столицами в Муроме и Ростове. Ещё выше по Шексне и Мологе лежали владения новгородских славен, через которые проходил водный путь в Балтику. Весь север, как мы помним, до Ольги князей-разбойников тоже не интересовал: он был отдан на откуп варягам, хорошо понимавшим значение Великого Волжского пути с точки зрения торговли и грабежа.

Княгиню этот путь интересовал именно с точки зрения международной транзитной торговли от Великого шёлкового пути на южном берегу Каспия до торговых городов на Северном море — торговли едва ли не более выгодной, чем вывоз товаров в Византию и перепродажа ромейских богатств на Балтике. Увы, для мирных караванов Великий Волжский путь был при Ольге перекрыт трижды. В среднем течении великой реки (примерно от современного Волгограда до Сызрани) купцов грабили воинственные буртасы. Ниже по течению расцветшая в X в. Волжская Булгария требовала с купцов пошлины, а часто их грабила. В Поволжье и Донских степях гнездился загнивающий, а потому особенно жадный Хазарский каганат. Наконец, в Прикаспии помимо старых воинственных племён сражались друг с другом всадники под зелёным знаменем Пророка. Движение вдоль берегов моря на юг, где проходил Шёлковый путь, было весьма опасно.

Древнейший сказитель показал, насколько Святослав и его дружинники были далеки от проблем геополитики. Не случайно по его рассказу, "возмужав", князь попросту рассылал вызовы "в страны, говоря так: "Хочу на вас идти". Желающих помериться силами с никому ещё не известным воином не нашлось, но князь не уныл. Придя в 964 г. на Оку и Волгу, он "нашёл (буквально: "налез") вятичей".

И сказал вятичам: "Кому дань даёте?" "Хазарам дань даём, по шелягу с рала"[110], - ответили вятичи.

Свясослав вернулся домой и в следующем году пошел на хазар. Каган со своей прославленной конницей вышел супротив князя, и на этом трехвековая история Хазарского каганата (650–969) кончилась. Древнейшее сказание и основанные на нём летописи говорят об этом великом походе возмутительно кратко:

"В год 6473 (965). Пошел Святослав на хазар. Услышав же, хазары вышли против него во главе со своим князем-каганом. И сошлись биться, и одолел Святослав хазар, и столицу их, и Белую Вежу взял.

И победил ясов и касогов".

То, что Святослав сокрушил Хазарский каганат, казавшийся могущественным даже императору Византии, — несомненно. Археология это вполне подтверждает, а каганат с тех пор вообще исчез со страниц истории. Но как русскому князю это удалось? Мы знаем, что каганат был довольно рыхлым объединением множества оседлых и кочевых народностей междуречья Волги и Дона, Северного Кавказа и Крыма под властью кочевого парода хазар. Часть подданных нм племён — например, аланы-ясы (предки осетин), жившие по Дону, в Приазовье и предгорьях Кавказа, — была многочисленной, сильной и не испытывала восторга от власти прншельцев-тюрок. Верхушка хазар не-поведовала экзотический в этом районе мира иудаизм, в то время как аланы были христианами, ряд кавказских племён и волжские булгары приняли ислам, а часть подданных оставалась язычниками.

Хазары составляли лишь тонкий правящий слой над массой разноплемённых, разноязыких и разноверных подданных. Эта государственная рыхлость объясняет, почему после гибели кагана и его войска в битве со Святославом каганат быстро развалился. И почему великому князю пришлось помимо хазар отдельно побеждать ясов (алан) и их соседей касогов (адыгов — предков кабардинцев, черкесов и др. народов Северного Кавказа).

Но каким образом русскому войску, сражавшемуся в то время исключительно в пешем строю, удалось одолеть сильнейшую в регионе, прекрасно вооружённую и обученную хазарскую конницу? Археологи основательно исследовали прекрасные шлемы, гибкие пластинчатые доспехи, лёгкие конные топоры, копья и острые стрелы хазар. Если на Руси самое совершенное по технологии оружие — мечи были почти полностью привозными, а значит, дорогими и редкими, то великолепные длинные и узкие хазарские сабли из отличной стали массово производились на месте. Хазарская знать, поселившись в городах, разжирела и утратила боевые навыки, но всё же масса хазар хранила традиции кочевников. Хазары оставались великолепными, прекрасно вооружёнными всадниками.

Князь на конях мог хазар догнать, но разбить их конницу силами пехоты было нельзя, если каган не захочет дать решительный бой. Значит, каган должен был вступить в битву со Святославом, не подозревая об истинной силе его дружины. Именно поэтому Святослав, ничем ещё не прославленный, двинулся из северских земель на Дон обычным путём русских торговых караванов и воевод, желавших пограбить на Каспии (вспомним Олега — Х-л-гу). Столкновения с русами здесь были у хазар в памяти с первого упоминания о Русском каганате в 830-е гг. Именно тогда византийские инженеры построили для кагана крепость Саркел на пересечении сухопутных и водного торгового путей по Дону, а на его притоках ещё несколько крепостей, обнаруженных археологами. Приняв движения Святослава за обычный набег на укреплённую границу, каган опрометчиво выступил ему навстречу и ещё более опрометчиво принял бой с противником, силу которого себе не представлял. В этой битве "голова" каганата была срублена начисто.

Затем наступила очередь Саркела. Раскопки показали, что крепость была взята и основательно разрушена Святославом. Однако город сохранился, и его население не было истреблено. Саркел вошёл в Русское государство под именем Белой Вежи. Из надписей в соборе Святой Софии в Киеве мы знаем, что уже и XI в. среди его жителей было много христиан, а их православные священники пользовались тюркским наречием.

После описания разгрома кагана и взятия Саркела летопись сообщает, что Святослав победил союзных хазарам ясов и касогов. Аланы-ясы жили по Дону, на Кубани и дальше на юг до Главного Кавказского хребта. Адыги-касоги были тогда их соседями в Прикубанье. К этому времени историки относят подчинение русскому князю Германассы (Тмутаракани) на Таманском полуострове и взятие Керчи. Смысл первого похода Святослава вырисовывается предельно чётко. Великий князь одним ударом полностью очистил водный путь по Дону и Азовскому морю в Чёрное море, в Закавказье и в Византию. Кроме того, им была очищена от препятствий и старая сухопутная дорога на восток из земель северян, от Чернигова, через Дон к Волге.

Хазарская крепость Саркел. Аэрофотосъемка археологических раскопок

К Волге, согласно Древнейшему сказанию, Святослав вышел в следующем 966 г., когда он "победил вятичей и дань на них возложил". Район вятичей сказание определило выше, в статье о мирном походе к вятичам 964 г.: "пошёл на Оку реку и на Волгу". К сожалению, здесь в наших источниках образовался большой пропуск, не позволяющий ясно представить всю войну Святослава на Волге и Северном Каспии.

Летописи пропустили, но восточные авторы отметили, что в 968 г. русы на 500 ладьях взяли и сожгли столицу Волжской Булгарин, победили буртасов, спустились по Волге и взяли хазарские города Итиль и Хазаран (видимо, это были районы хазарской столицы в устье Волги), а заодно и мусульманский Семендер в Прикаспии (крупный средневековый город на территории современного Дагестана). Как грустно констатировал в своей "Книге путей и стран" современник событий, географ и путешественник из Багдада Ибн-Хаукаль:

"Булгар — город небольшой, нет в нём многочисленных округов, и был известен тем, что был портом… и опустошили его русы, и пришли на Хазаран, Семендер и Итиль в году 358 (968/969)… В Хазарии есть область, в ней город, называемый Семендер, он между ней (областью. — Т.К) и Дербентом. Были в нем многочисленные сады; говорят, что содержали они около 40 тысяч виноградников. Я спрашивал о нём в Джурджане в [3] 58 году у недавно [бывшего] в нём, и сказал [тот, кого я спрашивал]: "Там виноградник и сад [такой], что был милостыней для бедных, а если и осталось там [что-нибудь], то только лист на стебле. Напали на них русы, и не осталось в городе ни винограда, ни изюма". А населяли этот город мусульмане, группы приверженцев (других) религий и идолопоклонники, и ушли они, но вследствие достоинств их земли и хорошего их дохода, не прошло и трех лет, и стало, как было. Были и Семендере мечети, церкви и синагоги. И совершили свой набег эти (русы. — Т.К.) на всех, кто был на берегу Итиля, из числа хазар, булгар и буртасов, и захватили их. Искали убежища жители Итиля на острове [близ] Дербента и укрепились на нем, а часть их | у крылась | на острове Сийах-Кух (видимо, полуостров Мангышлак. — А.Б.), живя в страхе".[111]

Семендер интересовал Святослава вовсе не из-за любви великого князя к изюму. Да, виноград и изюм его воины съели, но атака на город была предпринята по другой причине. Он был древней столицей хазарских каганов, которые в середине VIII в. перебрались оттуда в Итиль из-за опасности арабских нашествий с юга. Территория современного Дагестана, за которую арабы упорно рубились с хазарами, стала из центральной части каганата его южной границей. Но сам Семендер, в котором преобладало христианское население (смешанное с мусульманами, иудеями и язычниками), оставался крупным ремесленным и торговым центром, стратегически важным на пути от Волги на южный берег Каспия, но которому проходил Великий шёлковый путь. Именно поэтому Святослав, разграбив город, не разрушил его, не вырезал и не продал в рабство всё население. Князь даже не обложил горожан неподъёмной данью, но позволил Семендеру быстро восстановиться: "не прошло и трех лет, и стало, как было".

Историки предполагают, что воины Святослава некоторое время оставались в устье Волги. Именно поэтому бежавшая из Итиля хазарская знать "в страхе" пряталась на островах и полуостровах Каспия. Так она сумела отсидеться. По сведениям восточных авторов, в 970-х гг новопоставленный каган получил помощь то ли из Хорезма, то ли из Ширвана и вернулся в Итиль. Хазарам пришлось принять ислам, но не удалось восстановить каганат. В 985 г. внук Ольги Владимир обложил хазар данью как подданных Руси. На следующий год хазарские иудеи уговаривали великого князя принять их веру, но не преуспели. Хазары растворились среди других племён Великой Степи.

Легко заметить, что походы Святослава идут вдоль главных торговых путей. Несмотря на манёвренность своего войска, он даже и не думает гоняться за хазарами по огромному степному пространству в треугольнике между Доном, Волгой и Кавказом. Великий князь наносит смертельные удары по опорным пунктам каганата, но не трогает становища, в которых могли спокойно жить и хазары, и их степные союзники. Почему же тогда Хазарский каганат не восстановился после ухода воинства русов?

Ответ кроется в мудром шаге Святослава или его матери, заключивших союз с торками (гузами), кочевавшими на восточном берегу Волги. Именно торки в своё время выбили печенегов из заволжских степей, а в середине X в. совершали налёты на Итиль. Разбив войско и сразив верхушку хазар, Святослав вверг их разбросанные по степям становища в руки свирепых торков. Они же были и союзниками его сына Владимира в последнем походе на хазар в 985 г. Кочевников в степи преследовали и побеждали кочевники. В итоге каганат, считавшийся главным игроком на политическом поле Северного Причерноморья, исчез с византийских и арабских карт мира.

А ведь ещё недавно (до 952 г.) император Константин Багрянородный в трактате "Об управлении империей" с удовольствием рассказывал сыну Роману, какую непреодолимую преграду представляет крепость Саркел, возведённая при императоре Феофиле византийскими инженерами во главе с хитроумным Петроной Каматиром в голой степи. "Поскольку же на месте не было подходящих для строительства крепости камней, — восторгался император, — соорудив печи и обжегши в них кирпич, он сделал из них здание крепости, изготовив известь из мелких речных ракушек".

Но ни Константин VII, ни его сын Роман II во время восточных походов Святослава уже не царствовали, а императору Никифору Фоке (963–969) было не с руки враждовать с русами, помогавшими ему войском в войне с арабами на Крите. Византия, в середине IX в. отбившая у Хазарского каганата часть Крыма и договором 944 г. обязавшая русов защищать её крымский округ (фему) Херсонес, должна была рассматривать поход Святослава как действия союзника.

Возможно, в это время в Русское государство наконец-то вошли радимичи, жившие вдоль Сожа — левого притока Днепра: предполагают, что они заключили со Святославом союз[112]. То, что их г. Любеч у Днепра не входил во владения князей-разбойников, ещё раз говорит нам, что никакого "единого Русского государства" при них не было.

А теперь у княгини Ольги оно было. Причём твёрдо владело тремя мировыми торговыми путями: 1) из Балтики по Волге на Каспий; 2) из Центральной Европы через Русь по Северскому Донцу и Дону в Азовское море и через Керченский пролив в Чёрное, с донским волоком в Волгу; 3) с Балтийского моря в Чёрное по системе рек и Днепру. И ещё тремя региональными: 1) по Онеге в Белое море и Сухоне до Северной Двины, а там и Печоры; 2) по Западной Двине в Балтику; 3) по древлянской Припяти к Бугу. Объединение под единым управлением такой территории и господство над такими путями сообщения позволили бы величайшему в мире государю почивать на лаврах.

Тут Ольгу и настигло в общем-то предвиденное несчастье. Святослав возомнил себя стратегом и был обманом вовлечён византийцами в войну на Дунае. Империя в очередной раз вступила в войну с Болгарским царством, правящая верхушка которого была из тех же кочевых булгар, с которыми Святослав сражался на Волге. Но император Никифор Фока крепко завяз в борьбе с арабами на Средиземном море, а тут ещё германский император Оттон I (с которым вела переговоры о епископе княгиня Ольга) вторгся во владения ромеев в Южной Италии. Против арабов Никифор держался, но Италийскую войну проигрывал. Зато у него было достаточно хитроумных дипломатов и золота, чтобы нанести удар по Болгарии силами росов.

Никифор хотел лишь наказать Болгарское царство набегом варваров. Болгары отвлекали его от войн в Азии и Италии. Этот "бедный и гнусный народ скифский", по выражению императора, то пропускал к византийским границам венгров, то требовал от императора дани за сдерживание тех же венгров.

Византийский историк Лев Дьякон, современник и очевидец событий[113], живо передаёт обстановку, в которой Никифор Фока решил призвать против болгар роские дружины. Пытаясь завоевать популярность, император в 966 г. развлекал Царьградцев бегом колесниц, когда получил известие о том, что болгары требуют дани. Он лично, "собрав боеспособное войско, выступил в поход" "и с первого же приступа овладел всеми пограничными" крепостями болгар. Однако через горы и ущелья идти не решился. Лев Дьякон пишет:

"Таким образом, он решил не подвергать опасности своих людей в непроходимых и опасных местах. Поэтому он отозвал войско и вернулся в Византий (Константинополь. — А.Б.). Затем, возведя в достоинство патриция Калокира, мужа пылкого нрава и во всех отношениях горячего, он отправил его к тавроскифам, которых в просторечии обычно называют росами, с приказанием распределить между ними врученное ему золото, количеством около пятнадцати кентинариев, и привести их в Болгарию с тем, чтобы они захватили эту страну. Калокир поспешил к тавроскифам, а сам Никифор отправился в театр и сел наблюдать за проводимыми конскими ристаниями".

Здесь мы впервые встречаемся с Калокиром, сыном Протевона, выборного начальника Херсонеса — главного города греческих владений в Крыму. Он удачно обратился к императору с просьбой о защите от вторгшегося в Крым и взявшего Керчь Святослава в момент, когда Никифору очень хотелось наказать болгар, не проливая крови своих солдат. И император мгновенно решил обе проблемы с помощью золота.

Пятнадцать кентинариев византийских золотых монет — весьма круглая сумма. Это 490,5 кг золота; даже с учётом тогдашнего облегчения византийских монет — не менее 455 кг! Империя располагала такими, и даже большими, суммами, для её северных соседей совершенно немыслимыми. Такой вес драгоценного металла русам, викингам, печенегам или венграм было трудно добыть в походе даже в серебре. Серебром в то время обходились и жители Европы, и арабы, чеканившие свою монету. Византийские золотые монеты с портретом императора были как мировая валюта — вне конкуренции. На 15 кентинаниев — 108 тыс. золотых монет — можно было купить войско любого варварского вождя.

Для империи сумма чуть менее полутонны золотых монет была весомой, но не чрезмерной. Это было годовое жалованье трёх с половиной тысяч русских наёмников в Константинополе, считая с их командирами. Проще говоря, Никифор дал Калокиру денег на наём отряда, достаточного для грабительского набега на Болгарию. Император не понял, что у посла из Херсонеса, города, имевшего глубокие традиции тайной дипломатии, был в походе росов на Дунай свой, причём не только карьерный, а стратегический интерес. Он должен был любой ценой отвлечь самого князя Святослава от Крыма.

По рассказу Льва Дьякона, пока император был занят войной в Азии и бунтами в Византии, патриций Калокир прибыл на Русь, подружился со Святославом и стал его "побратимом". Дарами и "льстивыми речами" он уговорил самого князя двинуться против болгар. Уже не от имени императора, а от себя лично Калокир обещал Святославу Болгарию и несметные сокровища императорской казны, если тот поможет ему занять византийский престол.

Можно поверить Льву Дьякону, что стремление Калокира занять константинопольский трон было главным его мотивом. Рассказ об этом не противоречит имперской практике. Престол Восточной Римской империи занимали люди самых разных сословий, даже из крестьян, с помощью военных и административных талантов, денег, влияния или сильного войска. Только удержаться на троне, не перетянув на свою сторону византийской аристократии, было затруднительно. Особенно уроженцу далёкого и провинциального Крыма.

Легко поверить рассказам византийских хронистов Льва Дьякона и Скилицы, что Калокир излагал Святославу такие планы. Он оказался верным союзником и оставался с роским войском в Болгарии до конца войны. Иначе быть и не могло: дипломат жертвовал собой ради спасения родного Херсонеса.

Мы не знаем, сопротивлялась ли Ольга влиянию Калокира и отговаривала ли она сына от похода. Возможно, что и нет. Её устраивало и отсутствие Святослава в Киеве, и военная помощь союзной Византии, и щедрая плата за эту помощь, и ожидаемая в Болгарии богатая добыча, и выход русов на Дунай — ещё один великий торговый путь. Увы, в Дунайском походе Святослава всё пошло не так, как представляли себе мудрые политики.

"В лето 967/968 пошёл Святослав на Дунай на болгар, — сообщает летопись, основанная на Древнейшем сказании (но с более поздним проставлением дат), — и бились между собой". Итог был предсказуем. "Одолел Святослав болгар, и взял городов 80 по Дунаю, и сел тут княжить в Переяславце, и брал дань с греков".

Болгарский царь Пётр I, потерпев поражение в битве и сдав Святославу свою столицу Преслав, с горя заключил мир с ромеями и ушёл в монастырь, передав корону старшему сыну, Борису II. Болгария вскоре развалилась на владения отдельных правителей, плохо повиновавшихся царю. А Святослав решил сесть в Переяславце на Дунае надолго, если не навсегда. Теперь он стал для империи ещё большей угрозой, чем были болгары. Теперь ему надо было платить дань.

Никифор Фока просчитался. Он знал роских воинов, служивших у него, например, во время Критской войны. Но император не представлял себе силы армии, которую сформировал и обучил Святослав на средства, собираемые на Руси его матерью. С этой армией Святославу были малы задачи набега и грабежа. И с ней он мог решать важные вопросы геополитики.

В рассказе Льва Дьякона, написанном после событий, уже при императоре Василии II, когда умудрённый опытом Калокир вернулся на дипломатическую службу в империю, проявилось сильное стремление оправдать Никифора Фоку. Нахваливая его личные качества, государственные способности и военные реформы, Лев Дьякон между прочим сообщил о сговоре императора с болгарами, против которых он призвал росов:

"Никифор не надеялся более договориться с таврами и знал, что нелегко будет подчинить своей воле окончательно уклонившегося от истинного пути патрикия Калокира, который вышел из-под его власти и возымел большое влияние на Святослава. Он предпочел отправить посольство к единоверцам-болгарам. Никифор напомнил болгарам об их вере. Он попросил у них девиц царского рода, чтобы выдать их замуж за сыновей василевса Романа, укрепив посредством родства неразрывный мир и дружбу между ромеями и болгарами".

Рассказ Льва Дьякона о претензиях Калокира на престол служит оправданием предательства императором росов, тем более что они были язычниками, То есть в глазах патриаршего дьякона Льва почти животными. Но… в момент заключения мира с болгарами император ещё не мог знать ни о коварстве Калокира, ни о том, то на Болгарию идёт сам Святослав. Никифор разыгрывал простейший политический гамбит: в Болгарию врывается банда грабителей-тафроскифов, и вот уже болгары более сговорчивы на мир с Византией.

Всё кончилось бы успехом византийского коварства, если бы Калокиру не удалось подбить на Дунайский поход самого Святослава. Болгары, имевшие сильную армию, пережили бы набег русов, император остался бы им лучшим другом, граница империи в Европе была бы спокойна. Сам Никифор продолжал бы громить арабов и немцев.

Однако Святослав двинул в Болгарию "войско, состоявшее, кроме обоза, из шестидесяти тысяч цветущих здоровьем мужей". Все историки признают, что это — преувеличение. Главным в дружине Святослава была не её численность, а высокий профессионализм воинов. Тридцатитысячная фаланга болгарского царя Петра была сметена одним ударом. Болгары, по словам Льва Дьякона, "не вытерпели первого же натиска, обратились в бегство и… заперлись в безопасной крепости". Царя, после разных мытарств, постиг эпилептический припадок, и он скончался.

Болгарское царство досталось Борису II и фактически распалось, но с его славянским по преимуществу населением великий князь установил мирные отношения. Никифор Фока и тут попал впросак. Он вынужден был признать утверждение Святослава в низовьях Дуная, заключить с ним мир и платить росам дань за безопасность своих границ. Разумеется, это был дипломатический манёвр. Ещё Константин Багрянородный, при котором Никифор сделал военную карьеру, рекомендовал для сдерживания росов платить не им, а печенегам. Его преемник так и поступил — благо Святослав увёл на Дунай почти все боеспособные войска Руси.

"В год 968/969 пришли печенеги на Русскую землю впервые, — сообщает летопись по Древнейшему сказанию, — а Святослав в Переяславце засел, а Ольга в городе с внуками своими, в городе Киеве. И осадили печенеги город в силе большой. И изнемогали люди от голода и жажды". Киев стоял там же, где и сейчас, — на правом, западном берегу Днепра. "Люди той стороны Днепра", То есть стража со степных застав и северяне из Чернигова и Переяславля, собрались у восточного берега с ладьями, но переправиться на виду у печенегов не решались.

Киев был плотно обложен "бесчисленным множеством" врагов. Жители его голодали. Сказитель поведал, что лишь один юноша смог прокрасться из города сквозь лагерь печенегов. Он шёл через их стан, вертя в руках уздечку и спрашивая на печенежском языке: "Не видел ли кто коня моего?" Дойдя до Днепра, юноша разделся и прыгнул в воду. Печенеги опомнились, но гонец под градом стрел смело плыл через реку. С другой стороны Днепра ему на помощь поспешили ладьи воеводы Претича, оставленного Святославом с небольшой дружиной для управления северскими землями или для пограничной стражи. Отрока выловили из воды и доставили к воеводе." Коли не приступите завтра к городу, — сказал он, — люди сдадутся печенегам".

Дружина призадумалась. В Киеве находилась княгиня Ольга с наследниками Святослава. Старшему cm сыну Ярополку было уже не меньше 12 лет. Мы знаем об этом по тому, что примерно в том же 968/969 г. отец привезёт ему наложницу — красивую девушку из разорённого им греческого монастыря. Второго внука Ольги звали Олегом. О матери их ничего неизвестно.

Зато мы знаем мать третьего сына Святослава — ключницу самой княгини Малушу, дочь Малко Любечанина. Историки приложили большие усилия, чтобы найти для матери будущего Крестителя Руси Владимира Святого происхождение познатнее. Одни производили Малушу от древлянского князя Мала. Другие считали, что её отец — не просто родом из Любеча, в земле радимичей, но непременно был наместником этого города.

Всех смущало, что мать Владимира была "рабой" — холопкой княгини Ольги. Впоследствии, по словам Древнейшего сказания, княжна Рогнеда, дочь полоцкого князя Рогволда, отказала посватавшемуся к ней Владимиру со словами: "Не хочу разувать рабичича (сына рабыни. — А.Б.), но Ярополка хочу!" Этот текст вызвал множество кривотолков, в том числе об униженной доле женщины, вынужденной стягивать сапоги с мужа в знак покорности его воле. Однако плотно облегающие ногу кожаные сапоги-чулки, которые носила тогда знать по византийской моде, снять самому никак нельзя. И если новобрачная хотела обойтись без мужнина денщика, ей надо было делать это самой.

Такое же непонимание реалий проявилось и в оценке решения Рогнеды, и в отношении историков к положению матери Владимира. Никто не хотел понять девушку, желающую выйти за великого князя Киевского Ярополка, а не за изгоя, бежавшего от брата за море и вернувшегося с бандой буйных варягов. И все делали вид, будто не знают, что самые доверенные слуги князя, по той же Русской Правде, обязательно приносили ему присягу на пожизненную службу, становились добровольными холопами. Чтобы сделаться таковым, согласно Правде, существовало только три пути: продать себя в присутствии свидетеля (хоть за символическую сумму); жениться на холопке или челядинке (рабыне-иноплеменнице); поступить на службу тиуном (управляющим имением) или ключником (управляющим дворцовым хозяйством). То есть занять очень высокую и, учитывая степень доверия хозяина, пожизненную должность.

Холоп не был рабом в классическом, средиземноморском варианте этого понятия. Он был приёмным членом семьи, обязанным служить господину, как отцу, до его (господина) смерти. Власть господина над холопом была равна его власти над сыном или дочерью. Главным в этих отношениях был высокий уровень взаимного доверия. Недаром категория холопов-управляющих со временем была дополнена обширной группой боевых холопов: воинов, сопровождавших господина в бою, подобно древним дружинникам с их пожизненной присягой князю.

Ключница Малуша Малковна по своему положению была самым доверенным лицом из приближённых Ольги. Для великой княгини не было лучше способа, чем свести Малушу со своим воинственным сыном, чтобы получить внука, мать которого точно всегда будет при ней. Не случайно летопись рассказывает, что княгиня проводила с маленьким Владимиром много времени, воспитывая его в христианской вере и добродетели.

Увы, и этого внука у Ольги отняла дружинная среда. Добрыня Малкович, брат Малуши, стал дядькой Владимира и воспитал его как сурового воина. А юноше так понравились приключения с буйными викингами, убийства, грабежи и насилия, что он, заняв "стол" великого князя в Киеве, стал истово бороться за обновление и укрепление язычества. Лишь на склоне лет, порядком утомившись от бесконечных войн, пяти жён и восьмисот наложниц, Владимир вспомнил заветы бабашки: заключил мир с Византией, женился на ромейской принцессе Анне (с которой в своё время обедала Ольга), сам принял крещение и крестил Русь.

Все эти тонкости отношений в семье великого князя не занимали умы дружинников, сидевших во главе с Претичем на левой стороне Днепра, против Киева, когда они получили весть о неизбежной сдаче города. Выслушав гонца, воевода сказал: "Пойдем завтра в ладьях и, захватив княгиню и княжичей, умчим на этот берег. Если же не сделаем этого, то погубит нас Святослав!" Как видим, грозного князя дружина боялась больше, чем всего сонма печенегов.

Дружинники "на следующее утро, близко к рассвету, сели в ладьи и громко затрубили, а люди в городе закричали. Печенеги же решили, что пришел князь, и побежали от города врассыпную. И вышла Ольга с внуками своими и людьми к ладьям". Княжеская семья готова была бежать за Днепр. Но стольный град спасло чудо.

Увидев бегство своих войск, печенежский князь "возвратился один к воеводе Претичу и спросил: "Кто это пришел?". А тот ответил ему: "Люди той стороны (Днепра. — А.Б.)". Печенежский князь спросил: "А ты не князь ли?" Претич же ответил: "Я муж его, пришёл с передовым отрядом, а за мною идет войско с самим князем: бесчисленное их множество". Так сказал он, чтобы их припугнуть. Князь же печенежский сказал Претичу: "Будь мне другом". Тот ответил: "Так и сделаю". И подали они друг другу руки, и дал печенежский князь Претичу коня, саблю и стрелы. Тот же дал ему кольчугу, щит и меч. И отступили печенеги от города".

Однако кочевники были не столь уж наивны. Они далеко не ушли и встали рядом с Киевом, на реке Лыбеди, так близко, "что нельзя было и коня напоить". Однако послать гонца на Дунай оказалось можно. "И послали киевляне к Святославу со словами: "Ты, князь, ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою покинул, а нас чуть было не взяли печенеги, и мать твою, и детей твоих. Если не придёшь и не защитишь нас, то возьмут-таки нас. Неужели не жать тебе своей отчины, старой матери, детей своих?" Услышав это, Святослав с дружиною быстро сел на коней и вернулся в Киев: приветствовал мать свою и детей и сокрушался о перенесённом от печенегов. И собрал воинов, и прогнал печенегов в степь, и наступил мир".

Прискакав к Киеву, Святослав, очевидно, оставил значительную часть войска на Дунае, иначе ему не пришлось бы для войны с печенегами "собирать воинов" на Руси. Князь отнёсся в происшедшему легкомысленно, но Ольга оценила силу ответного удара Византии за его действия на Дунае. В этот момент история Руси могла закончиться, едва начавшись. Страну объединяли авторитет великой княгини и страх перед Святославом. Не вернись Святослав с Дуная, погибни Ольга и наследники престола, — собирать земли Руси воедино пришлось бы заново. Но второго шанса могло не быть.

К счастью, великий князь прискакал на конях вовремя. Но уже на следующий год стал рваться назад, на Дунай, будто не понимая, как много ставит на карту. "В год 969/970 сказал Святослав матери своей и боярам своим: "Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае — ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли — золото, шелка, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии — серебро и кони, из Руси же — меха и воск, мёд и рабы".

Взглянув на карту, мы убедимся, что Переяславец на Дунае отнюдь не был "серединой земли" великого князя Русского. Это была прекрасная ставка для князя-разбойника, какими были его предки: центр для набегов на соседей и грабежа торговых путей. Серединой Русской земли был Киев, уже один раз оставленный Святославом без защиты и тут же подвергшийся удару печенегов.

Не понимая значения государства, которое строила Ольга, великий князь рвался от административных и политических забот на волю, на Дунай. Для дружинника на Дунае было раздолье! Значительно большая даже в торговом отношении ценность Руси Святослава не волновала. Ольга понимала, что закрепления её сына на Дунае Византия не может допустить, но ничего поделать не могла.

У Ольги не было никаких сомнений в том, что, если сын вновь отправится воевать на Дунай, ромеи непременно изыщут врагов, которые нападут на Русь, — хотя бы венгров. В отличие от сына, она прекрасно понимала превосходство Восточной Римской империи над Русью в ресурсах и войсках. Святослав пока не сталкивался даже с фемным, содержащимся каждым военным округом ромейским войском, не говоря уже об отборных императорских полках, — в том числе о восстановленной Никифором Фокой регулярной пехоте и о тяжёлой коннице катафрактов, — воюющих вдали от Болгарии. Сражаться с империей на Дунае означало одновременно подвергнуть Русь нашествиям нанятых ромеями соседей и потерять войско сына в земле болгар, когда на неё вступят имперские легионы.

Споры с сыном, не склонным думать о судьбе Руси и предпочитавшим геройскую смерть жизни у юбки матери, лишили княгиню последних жизненных сил. "Видишь, я больна, куда хочешь уйти от меня?" — говорила мать. Ольга, сообщает Древнейшее сказание, действительно разболелась. Перед смертью единственное, чего добивалась княгиня, — это чтобы Святослав не бросил страну без управления и войск. Что сын уйдёт на Дунай, она не сомневалась.

"Погреби меня и иди, куда захочешь", — перед смертью сказала сыну княгиня. Святослав не унимался. Ольге становилось всё хуже. Она "скончалась три дня спустя (11 июля 969/970 г. — А.Б.), и плакали по ней плачем великим сын её, и внуки её, и все люди, и понесли, и похоронили её на выбранном месте". Княгиня "заповедала не творить над собой тризны, имела ведь священника втайне, и тот похоронил её, блаженную Ольгу". — гласит Древнейшее сказание (согласно Начальной летописи Никона Великого). Составитель "Повести временных лет" опустил слово "втайне", так как считал, что первая княгиня-христианка должна была исповедовать свою веру открыто.

Другие летописи уточняют, что "Ольга призвала своего сына Святослава и заповедала ему: с землёю ровно погрести её, а могилы не насыпать, ни тризны не творить, ни бдына делать". По мнению Б.А. Рыбакова, княгиня опасалась, что сын-язычник "похоронит её по торжественному языческому обряду под высоким холмом кургана с тризной и устройством бдына" — обозначающего могилу столба[114].

Святослав выполнил её завещание. Похоронив Ольгу по христианскому обряду, князь-язычник, прежде чем уйти на Дунай, разделил страну между сыновьями, дав каждому дружину. У гроба княгини плакали три внука: Ярополк, Олег и Владимир, рождённый ключницей княгини. Первым двум великий князь сразу назначил княжения: "В год 970/971, — гласит летопись, — Святослав посадил Ярополка в Киеве, а Олега у древлян. В то время пришли новгородцы, прося себе князя: "Если не пойдете к нам, то сами добудем себе князя". И сказал им Святослав: "А кто бы пошёл к вам?" И отказались Ярополк и Олег. И сказал [новгородцам] Добрыня: "Просите Владимира". Владимир же был от Малуши — ключницы Ольгиной. Малуша же была сестра Добрыни; отец же им был Малк Любечанин, и приходился Добрыня дядей Владимиру. И сказали новгородцы Святославу: "Дай нам Владимира". Он же ответил им: "Вот он вам". И взяли к себе новгородцы Владимира, и пошел Владимир с Добрынею, своим дядей, в Новгород".

Сам Святослав, фактически уже не как великий князь русский, а как князь-разбойник или воевода форпоста Руси на юге, вновь устремился в Болгарию, набрав едва 10 тысяч воинов. Ему предстояло сразиться с империей, на престол которой взошел талантливый полководец Иоанн Цимисхий, — завоевать бессмертную славу, проиграть войну и пасть на пути домой от рук печенегов.

Разделив созданное Ольгой единое государство между сыновьями, Святослав заложил основу будущих усобиц. Они начались сразу после смерти славного воина в 972 г. и кончились смертью двух из трёх его сыновей. Победитель, Владимир Святой, по примеру отца разделил государство между сыновьями: в итоге кровавой усобицы их выжило двое. Победитель в этой войне, Ярослав Мудрый, вновь роздал Русь сыновьям. Но окончательно разодрать созданное Ольгой государство на уделы князьям не удавалось целых 100 лет. А память о её единой Руси осталась на века. Именно эта память заставляла летописцев сурово обличать князей, которые своими раздорами "губят землю Русскую", и веками призывать к единству разодранной на уделы страны против внешних врагов. Единая Русь, которую обустраивала Ольга, стала прообразом Родины-Матери, которую все мы должны, не щадя живота своего, защищать.

"Она была предвозвестница христианской земле, как денница перед солнцем, как заря перед рассветом, — написал о княгине Никон Великий, — ибо сияла, как луна в ночи. Так и она светилась среди язычников, как жемчуг в навозе; замараны были люди грехом, не омыты святым крещением. Эта же омылась в святой купели, и совлекла греховные одежды первого человека Адама, и облеклась в нового Адама, который есть Христос. Мы же взываем к ней: "Радуйся, русское познание Бога, началом примирению бывшая". Она первая вошла в царство небесное от Руси, её восхваляют русские князья и сыновья как начальницу, ибо и по смерти молится Богу за Русь".

Хазарский шлем

Мнение Никона Великого, что русские князья рода Рюрика были варягами и сама Русская земля получила название по этому варяжскому роду, вызвало сомнения последующих летописцев, а в Новое и Новейшее время породило колоссальную дискуссию в научной и околонаучной литературе. Эта полемика, интереснейшая с точки зрения мотивов и поразительной находчивости учёных и публицистов, получила название спора норманистов и антинорманистов.

С XVIII в., когда М.В. Ломоносов сцепился в этом вопросе с немцами Санкт-Петербургской академии наук, в пылу дискуссии было издано несколько десятков книг и тысячи статей. Некоторые из этих работ написаны столь ярко и талантливо, что могут служить прекрасным развлекательным чтением. До сей поры вызывает заслуженный интерес читателей превосходная в литературном и полемическом плане книга первого директора Эрмитажа Степана Александровича Гедеонова "Варяги и Русь". В ней обстоятельно рассмотрены практически все источники и детально освещены основные вопросы долгой и увлекательной полемики[115].

Проблема лишь в том, что сама полемика искусственна и основана на драматической провокации. Норманисты изначально относили Рюрика, его "род" и название Русь к викингам-скандинавам, коих почему-то именовали норманнами (это одно из скандинавских племён — даны, осевшие на северо-западе Франции, в Бретани, заговорившие по-французски и завоевавшие затем Англию, Южную Италию и Сицилию, северный берег Африки, часть Греции). Провокационный вывод из этой концепции, всегда следовавший перед её аргументацией, обеспечил долгую жизнь спору: "Русское государство, как таковое, основано норманнами, и всякая попытка объяснить начало Руси иначе будет напрасным, праздным трудом"[116]. Неудивительно, что патриотически настроенные антинорманисты немедля объявили Русь автохтонным славянским племенем, а Рюрика и его "род" — славянами. Собственно спор, невзирая на массы аргументов той и другой стороны, свёлся к вопросу, являются ли племена восточных славян государствообразующими, или славяне вкупе с финно-уграми суть рабы, способные только ссориться между собой, податной материал для строительства государства пришельцами из Северной Европы. Даже сегодня, когда суть спора не всегда бывает прямо озвучена, этот смысл обязательно присутствует даже в самых солидных на вид академических трудах. Придавая им, на мой взгляд, несколько иронический оттенок.

Норманистов не беспокоит, что с точки зрения концепции цивилизующего влияния Запада на Древнюю (а впрочем, и Новую) Русь викинги (будем так называть этнически скандинавскую часть варягов) представляли собой даже не нулевую, а отрицательную ценность. "Запад" в данном случае без прикрас олицетворяет собой разбой. Причём разбой, который ещё Древняя Русь сумела пресечь силами создавших могучее государство славян и финно-угров. Норманны в узком смысле — это даны, цивилизованные со второй половины IX до XI в. франками, перенявшие у них христианскую веру, язык и культуру. Викинги вообще — люди, мягко говоря, негосударственные, имевшие отношение к культуре почти исключительно с точки зрения грабежа материальных ценностей. Нигде, в том числе на Руси, куда они действительно захаживали, не остаюсь заметных следов их языка и обычаев. Хуже того, обвинение в "негосударственности" история норманнских завоеваний позволяет бросить скорее западу, чем востоку Европы.

Свои государства норманнам удаюсь создать в Англии (где они одолели саксов, которые ранее одолели англов, которые завоевали бриттов после ухода римлян). Южной Италии и Сицилии (под эгидой римского папы), но и там они очень быстро растворились без остатка. Не только норманны, но и викинги-скандинавы в широком смысле не могли принести другим народам ничего созидательного. Особенно плохи были у них дела именно с государственностью. Вожди-конунги, с IX в. более-менее владевшие Данией, создали очень непрочное государство (Дания, Норвегия и Англия) только в XI в. при Кнуте Великом. Швеция пребывала в раздорах под властью своих мелких конунгов и датчан до времён Александра Невского настолько, что её смутная "государственная" история IX–XIII вв. до сих пор описывается лишь в общих чертах. "Государства", точнее владения разных конунгов в Норвегии, начали образовываться в конце IX в., но и в начале XI в., при крестителе норвежцев Олафе II Толстом (одно время спасавшемся в Новгороде у Ярослава Мудрого, который в своё время увёл у него невесту), были крайне неустойчивыми. Словом, опыт государственного строительства скандинавы, тем более та их часть, что упорно шла в морские разбойники-викинги, передать славянам и финно-уграм не могли просто в силу убожества собственных представлений о государственности.

В XVIII в. норманисты использовали также апелляцию к прусскому опыту, памятуя родословные легенды, согласно которым предки династии Романовых выехали на Русь из Пруссии. На фоне бурной просветительной деятельности прусского короля Фридриха Великого эта идея выглядела неплохо. Не считая того, что пруссы были балтским племенем, покорённым немцами только в XIII в. Итак, с точки зрения нелепой идеи "государственных" и "негосударственных" народов отнесение создания Русского государства к скандинавам смехотворно. Что не мешало патриотически настроенным русским антинорманистам воспринимать её всерьёз.

Ответ антинорманистов состоял (и состоит) в том, что Рюрик и его род были отнесены к западным, прибалтийским славянам, жившим в IX в. на южном побережье Балтийского моря от современной Калининградской области до Дании. А Русь была определена как особый район в Южной Руси (вблизи Киева или в современной Липецкой области), выходцы из которого и дали своё название вначале верхушке, а со временем и всем подданным Древнерусского государства. Естественно, эти древние русы (или, в греческом написании, росы) были по определению восточными славянами. Всякий, кто не вполне доверял обычно слабым доводам в пользу автохтонности этого русского племени, моментально причислялся к стану врага.

Как обычно бывает, полярные точки зрения — равно неправомерные — питают друг друга. Стороны веками громоздят аргументы и контраргументы, интересные не сами по себе, но исключительно в процессе спора. Даже если собрать и сжечь все работы норманистов (или антинорманистов, разницы нет), тексты одной стороны передадут всю дискуссию целиком, поскольку полярные мнения друг без друга не живут. Функционально спорщики выступают лучшими друзьями, у которых на самом деле есть лишь один истинный противник: любой благоразумный историк, который анализирует источники вне этой псевдоантагонистической парадигмы.

Дискуссия норманистов и антинорманистов до сих пор выглядит весьма занимательной, хотя к науке может быть отнесена только за счёт формы. По сути, она мешает историкам объективно разбираться в интереснейших культурных взаимоотношениях, на фоне которых в X в. в Восточной Европе сложилось наше Древнерусское государство. В основе этих взаимоотношений лежали удобнейшие, стратегически чрезвычайно важные водные пути по землям восточных славян и союзных им финно-угров.

Водные системы Волги, Днепра, Дона, Западной и Северной Двины и прилегающих, доступных по "волокам" рек соединяли север и юг, запад и восток Европы. Благодаря им германские владения на Дунае, славянские, балтские и скандинавские земли на Балтийском море были связаны с Византией и Великим шелковым путём, проходившим с востока на запад от Китая через южный берег Каспия к Средиземному морю (с ответвлением на Индию).

Просто указать на эти связи — значит не сказать ничего, если не пояснить: это были определяющие связи для развития небольшого северо-западного отростка Евразии, известного нам как Европа. Особенно для севера Европы, не втянутого в своё время в орбиту античной цивилизации, и для восточных её районов, знакомых с достижениями средиземноморской культуры только через торговлю. Водные пути Восточной Европы вели северные народы, в том числе и наших с вами предков, к непокорённой варварами Восточной Римской империи: державе ромеев, известной в научной литературе как Византия. Именно её культура оказала определяющее воздействие на формирующийся господствующий слой всех государств Европы. Как показывают нам материальные и изобразительные источники, уже с IX в. всё воинское сословие, все берущие дань, от Волги до Ирландии, строго следовали византийской моде, в отличие от дающих дань землепашцев и ремесленников, веками сохранявших племенные костюмы, утварь и украшения.

В VII в. в низовьях Волги появились арабские купцы с дарами культур всей Передней Азии и Северной Африки, входивших в Арабский халифат. Великий шелковый путь, названный по одному товару, производимому в основном в Центральной Азии в кооперации с Китаем, также предлагал всем, кто имел к нему доступ, колоссальное богатство материальных культур Китая, Средней Азии и Индии. Раскопки торговых центров на Балтике, таких как Бирка (на озере Миларен в Швеции), показали, что культурный юго-восток мог предложить северу (кроме тканей, которые практически не сохраняются в земле) множество вещей — от удобных степных доспехов до китайских бронзовых статуэток. Найденные археологами клады арабских серебряных монет, густо покрывающие Волжский и Волго-Донской торговые пути и растекающиеся более тонкими ручейками по берегам Балтики (в основном по её южному, славянскому берегу), свидетельствуют, что страдавшей от нехватки драгоценных металлов Восточной и Северной Европе было, что предложить в обмен.

С северными купцами, появившимися на Великом шёлковом пути, и связано первое датированное упоминание русских в письменных источниках. Около 847 г. персидский географ-мусульманин Абу-ль-Касим Убайдаллах ибн Абдаллах ибн Хардадбех, видный чиновник почтовой службы Арабского халифата, в первом дошедшем до нас географическом описании халифата и его окрестностей сообщил: "Если говорить о купцах ар-Рус, то это одна из разновидностей славян. Они доставляют заячьи шкурки, шкурки черных лисиц и мечи из самых отдаленных [окраин страны] славян к Румийскому морю. Владетель ар-Рума (византийский император. — А.Б.) взимает с них десятину. Если они отправляются по Танису (Дону. — А.Б.) — реке славян, то проезжают мимо Хамлиджа (Саркела. — А.Б.), города хазар. Их владетель также взимает с них десятину. Затем они отправляются по морю Джурджан и высаживаются на любом берегу. Окружность этого моря — 500 фарсахов. Иногда они везут свои товары от Джурджана до Багдада на верблюдах. Переводчиками [для] них являются [в Багдаде] славянские слуги-евнухи. Они утверждают, что они христиане и платят подушную подать".

Русские (в арабоязычных источниках ар-Рус) названы не народом или племенем, а разновидностью (джинс — вид) славян. Из последующих многочисленных сочинений арабских и персидских авторов мы узнаём, что это преимущественно воинское сословие, живущее мечом, но не гнушающееся торговлей. "Я не оставлю тебе в наследство никакого имущества, — говорит русский отец сыну в сочинении персидского учёного I половины X в. Ибн-Русте, — и нет у тебя ничего, кроме того, что приобретешь этим мечом". "Они не имеют ни оседлости, ни городов, ни пашен. — продолжает этот компилятор 930-х гг., — единственный промысел их — торговля соболями, беличьими и другими мехами, которые и продают они желающим; плату же, получаемую деньгами, завязывают накрепко в пояса свои". Русы "имеют царя, который зовётся хакан-Рус. Они производят набеги на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, отвозят в Хазран и Булгар и продают там. Пашен они не имеют, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян". Арабский географ второй половины X в. аль-Мукаддаси сходным образом полагал, что страна русов граничит с землей славян, первые нападают на вторых, расхищают их добро и захватывают их в плен.

Персидский историк Абу Саид Абд аль-Хай ибн аз-Заххак ибн Махмуд Гардизи в середине XI в. сообщал о русах, что "всегда сто-двести из них ходят к славянам и насильно берут с них на свое содержание, пока там находятся… Много людей из славян… служат им, пока не избавляются от зависимости". Многие восточные авторы подчеркивают, что русы служили своему правителю-кагану, жили в постоянной боевой готовности, были отважны в бою и не гнушались пиратством, в т. ч. на Чёрном море[117].

Норманистам казалось необычайно привлекательной мысль отнести эти многочисленные (я упомянул лишь часть) рассуждения о русах исключительно к викингам-скандинавам. Действительно, у скандинавов до XIII в. сохранялись смутные, но оттого не менее приятные воспоминания об Аустрвегре[118], Восточном пути с Балтики в сказочно богатые страны, откуда отдельные герои привозили фантастическую добычу. Судя по археологическим находкам, восточная добыча и восточные товары обогащали торговые центры скандинавов, такие как Хедебю в Дании, Бирка в Швеции, Каупанг в Норвегии, остров Готланд, служивший важным центром международной торговли. Их многолюдность и богатство, добываемое в набегах и торговых экспедициях, были несравнимы с убогими небольшими поселениями относительно мирных скандинавов, не столь тесно связанных с викингами. По величине и богатству эти центры торговли-разбоя сравнимы только с пограничными пунктами транзитной торговли и военных экспедиций вроде Дорестадта в Нидерландах, через который шла торговля с Рейнскими землями (откуда происходили чудесные мечи как скандинавов, так и славян, любимые также персами и арабами). Не меньшим богатством и населённостью отличались смешанные по населению скандинаво-славянские города варягов: Старая Ладога, Рерик и Аркона, к коим часто прибавляют полулегендарные города Венету и Йомсбург.

Скандинавы-викинги не слишком заметно отметились на Волжском и Волго-Донском путях, зато хорошо "наследили" своими металлическими изделиями на Руси. В связанных с ними городах, таких как Старая Ладога и Изборск, остались следы скандинавского быта. А русские княжества X — начала XI в. покрыты воинскими захоронениями в курганах, в части которых хорошо прослеживается скандинавский элемент. Пока археологи, изучив клейма мастеров на клинках мечей, не установили их общее немецкое происхождение, почти все богатые могилы воинов считали скандинавскими. Ведь в самой Скандинавии таких мечей было найдено ещё больше! Они не просто лучше сохранялись во влажной почве, но и избегали сожжения вместе с трупом хозяина, как было принято на Руси. Когда выяснилось, что собственно и несомненно викингов на Руси похоронено не так уж и много от общего числа эксгумированных археологами воинов, норманистам это было уже неинтересно. Они уверились, что славянские племена были завоеваны викингами, которые открыли великие водные пути и прозвались (согласно Никону Великому) русами.

Озадачивало норманистов лишь то обстоятельство, что у скандинавов не было ничего похожего на название "русь". В то время как у славян оно было связано с реками и зафиксировано в великом множестве топонимов (отсюда, кстати, пошли и "русалки"). Не беда: вспомнили, что финны именуют шведов словом Ruotsi, — и произвели самоназвание воинов "русь" от него. Вы спросите: при чём здесь финны, да ещё поздние? Примерно при том же, при чём скандинавское название общины гребцов: Rodhsin — ещё одна слабая попытка найти у викингов источник слова "русь", "О" вместо "у" в слове "русь" изначально писали греки. Именно от них русские получили название Россия, которое с XV в. вошло в обиход наших учёных-книжников, затем — в церковные тексты, а в XVII в. — в название государства ("Великая Россия")[119]. Это навело часть норманистов на ещё одну мысль: что название русским (росам) придумали греки…

Анекдотичность спора норманистов с историческими реалиями показывает пример толкования интереснейшего текста арабского путешественника I половины X в. ибн Фад-лана: одного из немногих арабов и единственного арабского писателя, лично побывавшего в Восточной Европе. Секретарь посольства халифа Ал-Муктадира в Волжскую Булгарию в 923 г. Ахмад ибн Фадлан ибн ал-Аббас ибн Рашид ибн Хаммад в своей "Записке" рассказал, помимо прочего, о встреченных им русах и о пышных похоронах одного из них. Этот захватывающий рассказ обычно урезается и нелепо комментируется, так что читателю будет интересно наконец-то познакомиться с ним целиком:

"Он (ибн Фадлан) сказал: я видел русов, когда они прибыли по своим торговым делам и расположились (высадились) на реке Итиль (Волге. — А.Б.). И я не видел (людей) с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, румяны, красны. Они не носят ни курток, ни кафтанов, но носит какой-либо муж из их числа кису, которой он покрывает один свой бок, причём одна из его рук выходит из нее. С каждым из них секира, и меч, и нож, и он не расстается с тем, о чем мы упомянули. Мечи их плоские, с бороздками, франкские. И от края ногтя кого-либо из них до его шеи (имеется) собрание деревьев и изображений и тому подобного (надо полагать, татуировки. — А.Б.).

А что касается каждой женщины из их числа, то на груди ее прикреплено кольцо или из железа, или из серебра, или меди, или золота, в соответствии со средствами ее мужа и с количеством их. И у каждого кольца — коробочка, у которой нож, также прикрепленный на груди. На шеях у них монисты из золота и серебра, так как если человек владеет десятью тысячами дирхемов, то он справляет своей жене одно монисто, а если владеет двадцатью тысячами, то справляет ей два мониста, и таким образом каждые десять тысяч, которые у него прибавляются, прибавляются в виде мониста у его жены, так что на шее какой-нибудь из них бывает много монист. Самое лучшее из украшений у них — это зеленые бусы из той керамики, которая находится на кораблях. Они заключают контракты относительно них, покупают одну бусину за дирхем и нанизывают, как ожерелья, для своих жен.

Они грязнейшие из твари Аллаха — не очищаются от испражнений, ни от мочи, и не омываются от половой нечистоты и не моют своих рук после еды, но они как блуждающие ослы.

Они прибывают из своей страны и причаливают свои корабли на Итиле, а это большая река, и строят на ее берегу большие дома из дерева, и собирается в одном доме десять и двадцать — меньше и больше, и у каждого скамья, на которой он сидит, и с ними девушки — восторг для купцов. И вот один сочетается со своей девушкой, а товарищ его смотрит на него. Иногда же соединяются многие из них в таком положении одни против других, и входит купец, чтобы купить у кого-либо из них девушку, и застает его сочетающимся с ней, и он (рус) не оставляет ее, или же (удовлетворит) отчасти свою потребность.

И у них обязательно каждый день умывать свои лица и свои головы посредством самой грязной воды, какая только бывает, и самой нечистой, а именно так, что девушка приходит каждый день утром, неся большую лохань с водой, и подносит ее своему господину. Итак, он моет в ней свои обе руки и свое лицо и все свои волосы. И он моет их и вычесывает их гребнем в лохань. Потом он сморкается и плюет в нее и не оставляет ничего из грязи, но (все это) делает в эту воду. И когда он окончит то, что ему нужно, девушка несет лохань к тому, кто (сидит) рядом с ним, и (этот) делает подобно тому, как делает его товарищ. И она не перестает переносить ее от одного к другому, пока не обойдет ею всех находящихся в (этом) доме, и каждый из них сморкается и плюет и моет свое лицо и свои волосы в ней.

И как только приезжают их корабли к этой пристани, каждый из них выходит и (несет) с собою хлеб, мясо, лук, молоко и набид (хмельной напиток. — А.Б.), пока не подойдет к высокой воткнутой деревяшке, у которой (имеется) лицо, похожее на лицо человека, а вокруг нее маленькие изображения, а позади этих изображений — высокие деревяшки, воткнутые в землю. Итак, он подходит к большому изображению и поклоняется ему, потом говорит ему: "О, мой господин, я приехал из отдаленной страны и со мною девушек столько-то и столько-то голов и соболей столько-то и столько-то шкур", пока не сообщит всего, что привез с собою из своих товаров: "и я пришел к тебе с этим даром"; потом оставляет то, что с ним, перед этой деревяшкой: "и вот я желаю, чтобы ты пожаловал мне купца с многочисленными динарами и дирхемами, и чтобы (он) купил у меня, как я пожелаю, и не прекословил бы мне в том, что я скажу". Потом он уходит. И вот, если для него продажа его бывает затруднительна и пребывание его задерживается, то он опять приходит с подарком во второй и третий раз, а если оказывается трудным сделать то, что он хочет, то он несет к каждому изображению из этих маленьких изображений по подарку и просит их о ходатайстве и говорит: "Это жены нашего господина, и дочери его, и сыновья его". И не перестает обращаться к одному изображению за другим, прося их и моля у них о ходатайстве и униженно кланяясь перед ними. Иногда же продажа бывает для него легка, так что он продаст. Тогда он говорит: "Господин мой уже исполнил то, что мне было нужно, и мне следует вознаградить его". И вот он берет известное число овец или рогатого скота и убивает их, раздает часть мяса, а оставшееся несет и бросает перед этой большой деревяшкой и маленькими, которые вокруг нее, и вешает головы рогатого скота или овец на эти деревяшки, воткнутые в землю. Когда же наступает ночь, приходят собаки и съедают все это. И говорит тот, кто это сделал: "Уже стал доволен господин мой мною и съел мой дар".

И если кто-нибудь из них заболеет, то они забивают для него шалаш в стороне от себя и бросают его в нем, и помещают с ним некоторое количество хлеба и воды, и не приближаются к нему и не говорят с ним, но посещают его каждые три дня, особенно если он неимущий или невольник. Если же он выздоровеет и встанет, он возвращается к ним, а если умрет, то они сжигают его. Если же он был невольником, они оставляют его в его положении, так что его съедают собаки и хищные птицы.

И если они поймают вора или грабителя, то они ведут его к толстому дереву, привязывают ему на шею крепкую веревку и подвешивают его на нем навсегда, пока он не распадется на куски от ветров и дождей. И говорили, что они делают со своими главарями при их смерти (такие) дела, из которых самое меньшее — сожжение. Так что мне очень хотелось присутствовать при этом, пока не дошло до меня (известие) о смерти одного выдающегося мужа из их числа. И вот они положили его и его могиле и покрыли ее крышей над ним на десять дней, пока не закончили кройки его одежд и их сшивания. А это бывает так, что для бедного человека из их числа делают маленький корабль, кладут его в него и сжигают его, а для богатого собирают его деньги и делят их на три трети: треть для его семьи, треть — чтобы для него на нее скроить одежды, и треть чтобы приготовить на нее набид, который они будут пить в день, когда его девушка убьет сама себя и будет сожжена вместе со своим господином; а они, всецело предаваясь набиду, пьют его ночью и днем, (так что) иногда один из них умирает, держа чашу в своей руке.

И если умирает главарь, то говорит его семья его девушкам и его отрокам: "Кто из вас умрет вместе с ним?" Говорит кто-либо из них: "Я". И если он сказал это, то это уже обязательно, так что ему уже нельзя обратиться вспять. И если бы он захотел этого, то этого не допустили бы. И большинство из тех, кто поступает (так), — девушки. И вот, когда умер этот муж, о котором я упомянул раньше, то сказали его девушкам: "Кто умрет вместе с ним?" И сказала одна из них: "Я". Итак, поручили её двум девушкам, чтобы они оберегали ее и были бы с нею, где бы она ни ходила, до того даже, что они иногда мыли ей ноги своими руками. И принялись они (родственники) за его дело — кройку одежды для него, за приготовление того, что ему нужно. А девушка каждый день пила и пела, веселясь, радуясь будущему.

Когда же пришел день, в который будут сожжены (знатный рус) и девушка, я прибыл к реке, на которой (находился) его корабль, — и вот он уже вытащен (на берег) и для него поставлены четыре подпорки из дерева хаданга (белого тополя) и другого (дерева), и поставлено также вокруг него нечто вроде больших помостов из дерева. Потом (корабль) был протащен (дальше), пока не был помещен на эти деревянные сооружения. И они начали уходить и приходить, и говорили речью, (которой) я не понимаю. А он был далеко в своей могиле, (так как) они (еще) не вынимали его. Потом они принесли скамью, и поместили ее на корабле и покрыли ее стегаными матрацами, и парчой византийской, и подушками из парчи византийской, и пришла женщина старуха, которую называют ангел смерти, и разостлала на скамье подстилки, о которых мы упомянули. И она руководит обшиванием его и приготовлением его, и она убивает девушек. И я увидел, что она ведьма большая (толстая) и мрачная (суровая). Когда же они прибыли к его могиле, они удалили в сторону землю с дерева (с деревянной покрышки) и удалили в сторону (это) дерево и извлекли его (мертвого) в изаре (большом плаще. — А.Б.), в котором он умер, и вот я увидел, что он уже почернел от холода (этой) страны. А они еще прежде поместили с ним в его могиле набид и (некий) плод, и тунбур (струнный инструмент. — А.Б.).

Итак, они вынули все это, и вот он не завонял и не изменилось у него ничего, кроме его цвета. Итак, они надели на него шаровары и гетры, и сапоги, и куртку, и кафтан парчовый с пуговицами из золота, и надели ему на голову шапку из парчи, соболевую. И они понесли его, пока не внесли его в ту палатку, которая на корабле, и посадили его на матрац, и подперли его подушками и принесли набид, и плод, и благовонное растение, и положили его вместе с ним. И принесли хлеба, и мяса, и луку, и бросили его перед ним, и принесли собаку, и разрезали ее на две части, и бросили в корабле. Потом принесли все его оружие и положили к его боку. Потом взяли двух лошадей и гоняли их обеих, пока они обе не вспотели. Потом разрезали их обеих мечом и бросили их мясо в корабле. Потом привели двух коров (быков) и разрезали их обеих также и бросили их обеих на нем (корабле). Потом доставили петуха и курицу, и убили их, и бросили их обоих на нем (корабле).

А девушка, которая хотела быть убитой, уходя и приходя, входит в одну за другой из юрт, причём с ней соединяется хозяин юрты и говорит ей: "Скажи своему господину: "Право же, я сделала это из любви к тебе". Когда же пришло время после полудня, в пятницу, привели девушку к чему-то, что они (уже раньше) сделали наподобие обвязки (больших) ворот, и она поставила обе свои ноги на руки (ладони) мужей, и она поднялась над этой обвязкой (обозревая окрестность) и говорила на своем языке, после чего ее спустили, потом подняли ее во второй (раз), причём она совершила то же (действие), что и в первый раз, потом ее опустили и подняли в третий раз, причём она совершила то же, что сделала (те) два раза. Потом подали ей курицу, она же отрезала ее голову и забросила ее (голову). Они взяли (эту) курицу и бросили ее в корабле. Я же спросил у переводчика о том, что она сделала, а он сказал: "Она сказала в первый раз, когда ее подняли: вот я вижу моего отца и мою мать, — и сказала во второй (раз): вот все мои умершие родственники сидящие, — и сказала в третий (раз): вот я вижу моего господина сидящим в саду, а сад красив, зелен, и с ним мужи и отроки, и вот он зовет меня, так ведите же к нему". И они прошли с ней в направлении к кораблю. И вот она сняла два браслета, бывших на ней, и дала их оба той женщине, которая называется ангел смерти, а она та, которая убивает ее. И она сняла два ножных кольца, бывших на ней, и дала их оба тем двум девушкам, которые обе служили ей, а они обе дочери женщины, известной под именем ангела смерти. Потом ее подняли на корабль, но не ввели ее в палатку, и пришли мужи, (неся) с собой щиты и деревяшки, и подали ей кубком набид, и вот она пела над ним и выпила его. Переводчик же сказал мне, что она прощается этим со своими подругами. Потом дан был ей другой кубок, и она взяла его и затянула песню, причём старуха побуждала ее к питью его и чтобы войти в палатку, в которой ее господин.

И вот я увидел, что она уже заколебалась и хотела войти в палатку, но всунула свою голову между ней и кораблем, старуха же схватила ее голову и всунула ее в палатку и вошла вместе с ней, а мужи начали ударять деревяшками по щитам, чтобы не был слышен звук ее крика, причём взволновались бы другие девушки и перестали бы искать смерти вместе со своими господами. Потом вошли в палатку шесть мужей и совокупились все с девушкой. Потом положили ее набок рядом с ее господином, и двое схватили обе ее ноги, двое обе ее руки, и наложила старуха, называемая ангелом смерти, ей вокруг шеи веревку, расходящуюся в противоположные стороны, и дала ее двум (мужам), чтобы они оба тянули ее. И она подошла, держа кинжал с широким лезвием, и вот начала втыкать его между ее ребрами и вынимать его, в то время как оба мужа душили ее веревкой, пока она не умерла.

Потом подошел ближайший родственник мертвеца, взял деревяшку и зажег ее у огня, потом пошел задом, затылком к кораблю, а лицом своим (в рукописи пропуск. — А.Б.), зажженная деревяшка в одной его руке, а другая его рука на заднем проходе, (он) будучи голым, пока не зажег сложенного дерева, бывшего под кораблем. Потом подошли люди с деревяшками и дровами, и с каждым — деревяшка, конец которой он перед тем воспламенил, чтобы бросить ее в эти куски дерева. И принимается огонь за дрова, потом за корабль, потом за палатку, и мужа, и девушку, и все, что в ней (находилось). Подул большой, ужасающий ветер, и усилилось пламя огня, и разгорелось неукротимое воспламенение его. И был рядом со мной некий муж из русов, и вот я услышал, что он разговаривает с переводчиком, бывшим со мною. Я же спросил его, о чем он говорил ему, и он сказал: "Право же он говорит: "Вы, о арабы, глупы"… (В рукописи пропуск. — А.Б.) Это он сказал: "Воистину вы берете самого любимого для вас человека и из вас самого уважаемого вами и бросаете его в прах (землю) и съедают его прах и гнус, и черви, а мы сжигаем его во мгновение ока, так что он входит в рай немедленно и тотчас". Тогда я спросил об этом, а он сказал: "По любви господина его к нему уже послал он ветер, так что он унесет его за час". И вот, действительно, не прошло и часа, как превратился корабль, и дрова, и девушка, и господин в золу, потом в пепел. Потом они построили на месте этого корабля, который они вытащили из реки, нечто подобное круглому холму и водрузили в середине его большую деревяшку хаданга (белого тополя), написали на ней имя мужа и имя царя русов и удалились.

Он (ибн Фадлан) сказал: к порядкам царя русов (относится) то, что вместе с ним в его замке находятся четыреста мужей из богатырей, его сподвижников, и надежные люди из их (числа) умирают при его смерти и бывают убиты за него. И с каждым из них девушка, которая служит ему, и моет ему голову, и приготовляет ему то, что он ест и пьет, и другая девушка, (которую) он употребляет как наложницу. И эти четыреста (мужей) сидят под его ложем (престолом). А ложе его огромно и инкрустировано драгоценными самоцветами. И с ним сидят на этом ложе сорок девушек для его постели. Иногда он употребляет как наложниц, одну из них в присутствии своих сподвижников, о которых мы упомянули. И он не спускается со своего ложа, так что если он захочет удовлетворить потребность, то он удовлетворяет ее в таз, а если он захочет поехать верхом, то лошадь его подводится к ложу, так что он садится на нее верхом с него. А если он захочет сойти (с лошади), то подводится его лошадь (к ложу) настолько, чтобы он сошел со своей лошади. У него есть заместитель, который управляет войсками и нападает на врагов и замещает его у его подданных"[120].

Вероятно, ибн Фадлан не всё правильно понял из увиденного и услышанного о русах, а что-то неправильно истолковал. Его живой рассказ отражает и реалии этой жизни (поклонение идолам, украшения женщин — мужчины на Руси их почти не носили, — детали богатой одежды, похоронные обряды), и чрезмерную увлеченность восточных авторов темой сексуальной раскрепощённости руси, равно относимой ко всем славянам. Вообще описания политического устройства во главе с каганом, нравов и обычаев славян и руси у многочисленных арабских и персидских авторов, использовавших работы друг друга, тесно переплетаются, сливаются и просто заменяются одно другим. Например, процитированный выше отрывок из сочинения ибн Хордадбеха о купцах ар-Рус, его последователь ибн ал-Факих, писавший около 903 г., как полагают, по более полной рукописи ибн Хордадбеха, чем имеется в нашем распоряжении, во всех известных списках относит к славянам: "Что касается славянских купцов, то они вывозят меха лисиц…" и т. п.; "И что касается славян, то они везут…"; наконец, просто: "Славяне едут к морю…" У более поздних авторов изначальное различение славян и руси и вовсе сглаживается, становясь темой для фантазий.

Если свободные отношения мужчин и женщин у северных язычников очень увлекали мусульманских авторов, а привычное им многоженство славян и руси просто констатировалось, то погребальные и поминальные обряды они описывали с большим вниманием и точностью. Ибн-Русте, например, существенно дополнил яркое описание похорон руса в труде ибн Фадлана рассказом о поминках у славян, на которых одна из жён покойного добровольно приносит себя в жертву, и её труп сжигают. Для археологов погребальный и поминальный обряды являются важным определителем т. н. археологической культуры, характерной для того или иного этноса. Кого же описал в столь ярком рассказе ибн Фадлан?

Норманисты не сомневаются, что сожженный на глазах учёного-араба рус был скандинавом. А как же иначе — ведь тут в деталях описан именно скандинавский погребальный обряд в ладье! Увы, пройдя по ссылкам наших норманистов к шведским, норвежским и датским исследованиям, мы обнаруживаем у них описание этого "скандинавского" обряда по тексту… ибн Фадлана! То есть араб описал именно "скандинавский" обряд потому, что скандинавские исследователи описывают "свой" древний погребальный обряд по его труду. Ситуация вполне анекдотическая. К счастью, у нас имеются подробные исследования скандинавских археологов по материалам реальных раскопок могил простых людей, викингов и конунгов. В отличие от Руси, на севере Европы действительно был обычай погребать знатных людей в ладье с оружием и богатой утварью (в то время как могилы простых скандинавов были просто нищенскими). Но ни тела, ни ладьи ни в коем случае не сжигали! (Благодаря чему археологи и не обделены ценными находками.) Описанный ибн Фадланом обряд представляет собой смесь скандинавских традиций (ладья, оружие, утварь) со славянским обрядом трупосожжения и жертвоприношения. Переводчик, столь живо объяснивший ибн Фадлану смысл трупосожжения как кратчайшего пути проводов героя в загробный мир, излагал концепцию славян, которые не могли себе представить иной способ обеспечить загробную жизнь покойного.

Очевидно, что русы — воины и торговцы на Великом Волжском пути — представляли собой смесь разных этносов, подобно варягам на Балтике, где северный и западный берега занимали скандинавы, а южный и восточный — славяне, балты и финно-угры. Какой этнический элемент здесь преобладал, нетрудно догадаться, раз язык русов был славянским, а славянский обычай трупосожження постепенно проник в Скандинавию, появившись сначала на ведущих к ней Аландских островах, затем в торговом городе Бирке, куда прибывали воины-купцы с Аустрвегра, и со временем распространившись по Швеции, не вытеснив, впрочем, исконного обряда трупоположения[121].

Помимо характерного именно для славян трупосожжсния, на решительное преобладание в среде русов восточнославянской культуры указывает поведение их женщин. Скандинавские дамы даже не думали кончать с собой при смерти мужа. В то же время о славянах ещё в VI в. византийский поенный трактат "Стратегикон" говорил: "Скромность их женщин превышает всякую человеческую природу, так что большинство их считает смерть своего мужа своей смертью и добровольно удушают себя, не считая пребывание во вдовстве за жизнь". На могиле руса у ибн Фадлана дама была именно удушена. Писавши!! почти в одно время с ним Ибн-Русте тоже говорит о добровольном удушении славянских жен:

"Когда умирает у них кто-либо, труп его сжигают. Женщины же, когда случится у них покойник, царапают себе ножом руки и лица. На другой день после сожжения покойника они идут на место, где это происходило, собирают пепел с того места и кладут его на холм. И по прошествии года после смерти покойника берут они бочонков двадцать, больше или меньше, мёда, отправляются на тот холм, где собирается семья покойного, едят там и пьют, а затем расходятся. И если у покойника было три жены и одна из них утверждает, что она особенно любила его, то она приносит к его трупу два столба, их вбивают стоймя в землю, потом кладут третий столб поперек, привязывают посреди этой перекладины веревку, она становится на скамейку и конец (веревки) завязывает вокруг своей шеи. После того как она так сделает, скамью убирают из-под неё, и она остается повисшей, пока не задохнется и не умрет, после чего ее бросают в огонь, где она и сгорает".

Ту же самую картину археологи наблюдают в дружинных курганах, покрывших всю Древнюю Русь в IX–X вв., до Крещения Руси Владимиром Святым и распространения христианского обряда погребения князей, воевод и дружины. В знаменитых Гнёздовских курганах женщина, сопровождающая мужа в загробный мир, — обычное дело. И не надо вспоминать о скандинавских фибулах-черепашках: парных застёжках женского костюма скандинавки, находки которых вроде бы говорят о поселении на Руси скандинавских женщин. Из сотен курганов они есть всего в 20, причём в 16 встречено по одной фибуле (так их было носить со скандинавским костюмом нельзя), а в одном — четыре (явный перебор). То есть скандинавки если на Русь и приезжали, то по-скандинавски на Руси себя не вели. В курганы уходили с любимыми славянские девушки, которым мужчины дарили добытое в походах серебро. На Руси женщины аналогично кончали с собой в Тимирёвских, в Черниговских, Шестовицких и т. д. курганных комплексах. Это поведение женщин на Руси служит абсолютно верным признаком разграничения русской и скандинавской культур.

При этом все авторы, начиная с создателя "Стратегикона", подчёркивают добровольность женского самопожертвования, — это было отнюдь не убийство рабыни! Но ведь славянская девушка могла влюбиться и в скандинава, резонно скажете вы, особенно в удачливого воина и купца, приносящего шелка и серебро. Да, вполне могла! Столь же резонно отвечу я, тем более что "чистые" скандинавы в ранних русских дружинах присутствовали и кому-то свою добычу должны были приносить. Только большинства, как думают норманисты, или даже существенной части воинов-купцов они не составляли.

Пример соотношения разных этнических элементов среди руссов дают ранние дружинные курганные комплексы. Самый большой из них находится в Гнёздове под Смоленском, где на пути "из варяг в греки" во второй половине IX в. возник перевалочный пункт воинов-купцов. "Не вызывает сомнения полиэтничность населения, составившего Гнёздовские поселения и могильники", — пишет выдающийся археолог В.В. Седов. Доминировали в дружине славяне, прежде всего местные смоленские кривичи, но также представители других союзов племён и переселенцы из Дунайских земель. Кроме них присутствовали балты, не вполне ассимилированные на этих землях славянами. "Отчётливо выделяется и скандинавский этнический элемент. Типично скандинавскими были погребение умершего в ладье, помещение железной гривны с молоточками Тора на остатки погребального костра или в урну с остатками кремации, а также захоронение в убранстве с парой скорлупообразных фибул. Согласно наблюдениям Д.А. Авдусина, среди 950 курганных захоронений, раскопанных в Гнёздове, скандинавскими можно считать примерно пятьдесят"[123].

5—6 % скандинавов в той среде, которая и формировала Древнерусское государство, — явно маловато для идеи "цивилизования" Руси дикими северными варварами-викингами. При этом "чистые" скандинавы выявляются в основном в курганах второй половины IX в. (где их доля несколько выше), а в X в. скандинавские археологические маркеры стираются до того, что даже северный обряд захоронения в ладье уже не зависит от племенного происхождения покойного. Он понравился самым знатным воинам и стал их привилегией. Ту же примерно картину археологи обнаружили в Ростовской и Ярославской земле, в курганных комплексах, поселениях и кладах Великого Волжского пути: Тимирёвском, Михайловском и Петровском. В них господствовал обряд трупосожжения, похоронены были в основном славяне и культурно смешанные с ними финно-угры. "Несомненен в этих памятниках и скандинавский этнический элемент, — пишет В.В. Седов, — вещи североевропейского происхождения встречены и в курганах, и в культурном слое Тимирёвского поселения. Единичные собственно скандинавские захоронения с характерными особенностями похоронного ритуала и набора вещей относятся лишь ко второй половине IX в. В погребениях X в. скандинавские вещи нередки, но норманнские черты обрядности в большинстве случаев оказываются стёртыми". Иными словами, скандинавы в русских дружинах присутствовали, хотя и в небольшом числе, но быстро растворялись среди славян.

Ту же картину рисуют археологические памятники южной Руси: курганные комплексы в окрестностях Чернигова, поселение и могильник Шестовицы (ниже Чернигова по реке Десне), некрополи Киева, Изборска, Пскова, раскопки Старой Ладоги и др. древнерусских городов. Полиэтничное дружинное сословие, согласно этим данным, формировалось прежде всего из всех племён восточных славян и финно-угров с добавлением западных и южных славян, скандинавов, тюрков, венгров и разнообразных по происхождению воинов Хазарского каганата. Их предметный мир, наличие в котором скандинавских вещей так взбудоражило некогда норманистов, формировался в основном из славянских артефактов, среди которых присутствовали добыча и товары с Балтики, из Германии, Великой Степи, Византии, Средней Азии и даже Дальнего Востока. Кстати, складные весы и гирьки, указывающие на занятие торговлей, присутствуют во множестве могил древних русов, причём 34 % этих находок — в могилах с оружием[124].

Эти данные отнюдь не означают победу антинорманистов, которые упорно искали, но так и не нашли племя "русь" среди восточных славян. Даже В.В. Седов, предпринявший наиболее серьёзное исследование этого вопроса применительно к археологическим культурам при поддержке солидного исследования гидронимов, проведённого видным лингвистом О.Н. Трубачёвым[125], убедительных доказательств наличия славянского племени "русь" привести не смог. И свести на нет роль скандинавов, которые, как мы видели, явно, хоть и в небольшом числе, присутствуют в русских дружинах с середины IX в., никому из антинорманистов не удалось. Ведь тот же красивый похоронный обряд в ладье, который так поразил ибн Фадлана, понравился и разноплемённым русским воеводам, в X в. "зарезервировавшим" его для себя. Балтийские морские разбойники, безусловно, внесли заметный" вклад в формирование культуры полиэтничного воинского сословия, даже стимулировали его появление. Недаром Никон Великий написал, что вся история появления Древнерусского государства началась с изгнания разбойников-варягов за море. Которое завершилось тем, что часть их вновь призвали на Русь, чтобы служить ей.

Нам с вами спор сторон, равно отрицающих исторические факты в пользу одной надуманной концепции, интересен с трёх точек зрения. Во-первых, полезно знать, откуда и на каком основании растут "уши" различных исторических мифов. Во-вторых, важно понимать, чем научное исследование истории отличается от "партийного". Наконец, в пылу споров сторонники антагонистических концепций сделали много полезного для развития науки, предоставив делать верные выводы тем, кто в споре не участвует. Это не может не вызвать сердечной благодарности — не только моей, но и вашей, поскольку оригинальные научные выводы делаются на ваших глазах.

Как заметил крупный исследователь культурных, политических и торговых отношений Европы раннего Средневековья А.В. Назаренко, ошибочные попытки рассматривать роль разных этнических элементов в формировании Древней Руси по отдельности, упуская к тому же влияние Византии, прискорбны, но в то же время оставляют разумным историкам способ отличиться, рассматривая исторические взаимосвязи в комплексе. Между прочим, он указал на то, что по источникам учёные давным-давно знали, но осознать не могли: помимо путей "из варяг" (с Балтики) в персы и в греки, важнейшим в IX–X вв. (и много позже) был сухопутный путь на восток из Германии и Франции. Немцев и тем паче франков никто из норманистов и антинорманистов вообще в расчет не брал.

А между тем именно в Вертинских анналах, летописном своде Сен-Бертенского монастыря на севере Франции, в первый раз упомянута русь.

В статье 839 г. французский монах-хронист записал, что "в пятнадцатые календы июня" (18 мая) к "императору Запада" Людовику Благочестивому (правителю франков из рода Каролин-гов, 814–840) прибыло посольство от византийского императора Феофила (829–842). В императорской резиденции Ингельгейме митрополит Феодосий и сановник-спафарий Теофаний вручили владыке Запада подобающие дары, поздравили с военными победами и предложили подтвердить мир и союз между двумя державами. Посольство было дежурным, но Людовика весьма заинтересовали люди, которых византийские послы привезли с собой и просили сопроводить на родину, к "народу рос":

"Он (император Феофил. — А.Б.) также послал с ними тех самых, кто себя, то есть свой народ, называли рос, которых их король, прозванием каган, отправил ранее ради того, чтобы они объявили о дружбе к нему, прося посредством упомянутого письма, поскольку они могли получить благосклонностью императора, возможность вернуться, а также помощь через всю его власть. Он не захотел, чтобы они возвращались теми [путями] и попали бы в сильную опасность, потому что пути, по которым они шли к нему в Константинополь, они проделывали среди варваров, очень жестоких и страшных народов".

Людовик Благочестивый, сын и наследник Карла Великого, был человеком весьма образованным и имел хороший геополитический кругозор. Как и император Феофил, он вёл множество войн с мусульманами и старался распространить своё влияние на славянские земли: и вдоль побережья Балтики (у бодричей), и в Подунавье (где он основал Восточную Марку на месте будущей Австрии), и на Адриатике (Карантанская морка). Логично предположить, что император Запада, подобно его противникам-мусульманам, знал о Руси во главе с русским каганом: титулом степным, но употреблявшимся самими русскими (даже патриотичный митрополит Илларион в середине XI в. называл так великих князей Владимира Святого и Ярослава Мудрого).

Императора Запада крайне насторожило, что послами Руси оказались скандинавы. Набеги викингов уже полтора десятилетия допекали его страшно. Попытка крестить данов и шведов фактически провалилась. Гамбург, куда Людовик поставил для этого епископа, ещё держался, но более крупный торговый город Дорестадт подвергался грабежам чуть ли не ежегодно, а Антверпен был разрушен. Крайне важная для империи франков международная торговля была под угрозой. А теперь скандинавы явились послами Руси, через которую шёл не единственный, но важный для франкских купцов водный путь в Византию с Балтики. Неудивительно, что Людовик Благочестивый отнёсся к ним с чрезвычайными предосторожностями, зафиксированными в Вертинских анналах:

"Очень тщательно исследовав причину их прихода, император узнал, что они из народа свеонов (шведов. — А.Б.), как считается, скорее разведчики, чем просители дружбы того королевства и нашего, он приказал удерживать их у себя до тех пор, пока смог бы это истинно открыть, а именно, честно они пришли от того или нет. И это он не преминул сообщить [императору] Феофилу через своих упомянутых послов и письменно, и то, что он охотно принял (послов Руси? — А.Б.) по сильному его желанию, а также, если они будут найдены верными, и для них было бы дано разрешение на возвращение в отечество без опасности; их следовало отпустить с помощью (от императора Запада. — А.Б.); если в другой раз вместе с нашими послами, направленными к его присутствию, появился бы кто-нибудь из таких [людей], он сам должен был назначить решение".

Проще говоря, император Запада не вполне поверил в то, что назвавшиеся послами Руси скандинавы не могли вернуться на Русь общеизвестными Днепровским или Донским путями: из Константинополя по Чёрному морю или по суше через Болгарию — страну воинственную, но в это время ослабленную. Людовик Благочестивый сам девять лет назад (в 930 г.) победоносно закончил войну с болгарами, пытавшимися отбить у империи франков славянские земли Среднего Подунавья, а год назад (в 838 г.) благополучно вернул себе власть над славянами Паннонии, поддержанными было болгарами. В 839 г., когда к Людовику Благочестивому прибыло посольство императора Феофила, не слишком сильный болгарский хан Пресиян потерпел поражение от сербов (на земли которых претендовали оба императора), так что даже сухопутный путь от Константинополя к Днепру не представлял явной опасности. Кочевавшие с 830-х гг. в Северном Причерноморье венгры жили в мире и союзе с Хазарским каганатом, а каган дружил с императором Феофилом, который около 834 г. прислал на Дон инженеров, чтобы помочь хазарам построить Саркел и др. крепости вдоль Донского торгового пути для защиты от русов.

В общем, подозрительность Людовика Благочестивого, по должности своей вынужденного быть в курсе текущих политических отношений, справедлива. Как и его решение помочь шведам вернуться на Русь, если они не окажутся шпионами викингов, но… отказ впредь предоставлять услуги сопровождения подобных делегаций из Византии по действительно спокойному торговому пути из державы франков на Русь без особого рассмотрения. Важно, что Людовик Благочестивый нисколько не удивился тому, что его венценосный "брат" император Феофил знает о вполне безопасном пути из державы франков на Русь и в Хазарский каганат. Настолько безопасном, замечу, что на нём в IX в. практически нет монетных кладов, густо покрывающих весь торговый путь "из варяг в персы" по Волге и южному побережью Балтики… Клады эти, по упованиям археологов, должны были быть из арабского серебра. Что объясняется крайне просто: именно мусульманская денежная система преобладала в международной торговле, и именно в их землях начинались и кончались важнейшие торговые маршруты того времени.

Путь, который имел в виду император Феофил, отсылая послов Руси к императору Запада под предлогом заботы об их безопасном возвращении на Русь, начинался (если считать с запада — ведь у торговых путей всегда два направления) в мавританской Испании. Уже упоминавшийся выше Ибн-Хардадбех, около 847 г. писавший о купцах ар-Рус, знал по меньшей мере два магистральных пути торговли в обход Византии. "Что касается пути по суше, — заметил он, — то они (купцы. — А.Б.) выходят из Испании или Франции и идут сушей" к городу Сусу в Марокко, затем к Танжеру, далее через Тунис к Египту, оттуда через Палестину к Багдаду, затем к Басре в Средней Азии и т. д. до Китая. Тс же купцы "иногда следуют позади Византии к областям славян, затем к Хамлиджу, городу хазар, затем в море Горгана (Каспийское. — А.Б.), затем к Балху (на севере Афганистана. — А.Б.) и Маверранахру (в междуречье Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи. — А.Б.)… затем к Сину (Китаю. — А.Б.)[126].

"Позади Византии", то есть по арабским картам севернее её, торговый путь пролегал в IX в. от Кордовы через Южную Францию и Восточную Баварию, затем через чешскую Прагу и ляшский Краков в земли Руси, а из неё в Хазарский каганат. В "Баварском географе" — латинском списке племён к нос току от Франкской империи, составленном в I половине IX в., перечислены за чехами, моравами и болгарами восточные ободриты (бодричи), ляхи, бужане, уличи, тиверцы, лужичи (в X в. вошедшие, согласно русским летописям, в сферу влияния Русского государства), наконец, руссы (Ruzzi) и хазары (Caziri).

Около 905 г. Раффельштеттенский таможенный устав Восточно-Франкского королевства, написанный для его Восточной марки, созданной как раз при Людовике Благочестивом (Австрия и славянские земли у Дуная) упомянул русов как "ругов" — приходящих торговать славян — наравне с чехами. Торговали они воском, рабами и лошадьми, а их денежная единица называлась "скот". Интересно, что особый для Европы двадцатеричный счёт на "скоты" утвердился в Восточной Баварии (1 баварский солид = 20 скотам), прямо восходя к древнерусской денежной единице (1 гривна = 20 ногатам), восходящей, в свою очередь, к арабской системе (1 золотой динар = 20 серебряным дирхемам).

На обоих сухопутных торговых путях, описанных Ибн-Хардадбехом, по южному берегу Средиземного моря и через Европу, уже в первой половине IX в. успешно действовали купцы-иудеи. Так что когда в середине следующего, X в., уже при княгине Ольге, видный чиновник Кордовского халифата Хасдай Ибн Шапрут захотел установить отношения с Хазарским каганатом, иудеи (из которых он сам происходил) ответили: да запросто! "Дай нам твои письма, и мы доставим их царю чехов, а он… пошлёт твоё письмо к израильтянам, живущим в Венгрии. Точно так же [те] перешлют его в страну Рус и оттуда [страну] Булгар, пока не придёт твоё письмо… в то место, куда ты пожелаешь". Ибн Шапрут, как и княгиня Ольга, установивший дипломатические отношения с императорами Византии и Германии (Священной Римской империи германской нации), не смог отправить своё письмо кагану Иосифу через Константинополь (византийцы не приветствовали такие контакты), зато легко переслал его по европейскому сухопутному торговому пути — и получил от кагана ответ[127].

Огромное значение трансевропейской сухопутной ветви Евразийской торговой магистрали — Великого шёлкового пути — объясняет появление Киева как общепризнанного в летописании центра Руси, "матери городам русским". Смысл основания Киева на высоком левом (западном) берегу Днепра ещё Никон Великий справедливо объяснил существовавшим здесь "перевозом", переправой через Днепр с востока на запад и с запада на восток. Логичный путь по Днепру с севера на юг и с юга на север ещё в Начальном своде был описан как вторичный — и это подтвердила затем "Повесть временных лет". Не случайно основная часть походов русских князей, отражённых в летописях, шла не с севера на юг, по пути "из варяг в греки", а в широтном направлении — прежде всего в земли славян и балтов на западе, а также на восток — к вятичам на Оке, на Волжскую Булгарию и Хазарский каганат.

Значение этого пути для формирования Русского государства и первоначального состава самой руси (в отличие от подданных племен) отразилось в составе первых древнерусских дружин IX–X вв. По археологическим и лингвистическим данным, а также путём анализа фольклора было установлено, что отважные дружинники в воинских центрах и былинные богатыри в Киеве имели в своём составе, помимо восточных славян и финно-угров с небольшой примесью скандинавов, довольно много западных и южных славян, балтов, венгров, волжских и юго-западных болгар. Несомненно в формировании этой дружинной культуры и присутствие народов Хазарского каганата (прежде всего алан). Словом, изначальная русская дружина, сформировавшаяся на базе племенных союзов восточных славян и говорившая их языком, вобрала в себя воинов всех племён, заинтересованных в поддержании международных торговых путей от Волги до империи франков.

Для Франкской империи, владевшей западной частью этого сухопутного маршрута, он также был основным. Хотя и водные пути "из варяг в персы" и "из варяг в греки" начинались в державе франков, в низовьях Рейна; откуда до Дамаска и Египта везли превосходные мечи местных умельцев. Недаром викинги при Людовике Благочестивом столь активно покушались на крупнейший торговый центр Дорестадт и жгли Антверпен. Они опоздали, потому что форпостом морской имперской торговли уже становился основанный Карлом Великим в 808 г. Гамбург на реке Эльбе. Немецкий хронист Адам Бременский, составлявший свои "Деяния гамбургских архиепископов" в одно время с работой Никона Великого над Начальным сводом, описал северный торговый путь на Русь — с хронометражем — именно из Гамбурга, через Шлезвиг и славянский Волга в устье Одера. От основанного варягами Волина "14 дней ходу под парусами до Острагарда Руси, столицей которого является Киев".

Упоминает Адам Бременский в связи с торговыми путями на восток и шведскую Бирку — городок викингов с постоянным населением в пределах 700 человек (по археологическим данным), много меньше всех известных торговых городов IX–X вв. Хотя и в Бирке, как и в упоминаемом Адамом Бременским датском городе викингов Хедебю (где в период его расцвета жило до 1000 человек), обнаружилось множество предметов со всего известного тогда мира, счесть его стратегически важным торговым центром нельзя. И Бирка, и Хедебю, и более мелкие города викингов не имели главного — собственного источника товаров для активного участия в международном обмене.

Считать их важными центрами раннесредневековой евразийской торговли — всё равно что назвать таковым пиратскую Тортугу в позднейшей торговле на Атлантике. И тут, и там товаром могла служить разве что неверная добыча морских разбойников, вещицы, которые давало незамысловатое местное ремесло, да скудные местные продукты питания и алкогольные напитки. Похоже, как и Тортуга, они торговали "крышей" — возможностью на время укрыться в этих пиратско-купеческих колониях от превратностей лихого разбоя и дальних путешествий.

С богатствами державы франков, племенных объединений западных и восточных славян и финно-угров, государствами болгар, венгров и хазар, Византии и наследников Арабского халифата добыча скандинавских викингов никак не могла сравниться. Соответственно, невысоким было и их участие в формировании торговых путей, включая северный путь с Балтики на Волгу и обратно. При этом вовсе отрицать участие скандинавских викингов, знаменитых своими дальними походами на морских кораблях-драккарах, столь же нелепо, как и отводить им в освоении торговых путей Европы главную роль.

— А как же, — спросит бодрый читатель современной исторической публицистики, — древнерусские города, Ладога, Изборск и, наконец, сам господин Великий Новгород, основанные, судя по археологическим находкам, именно пришельцами-скандинавами?

Считать, как временами делают антинорманисты, будто находки скандинавских предметов в древнейших городах Руси были только отражением успешных славянских набегов и торговли, нельзя. Скандинавы, причём не дикие викинги, а вполне добропорядочные люди с семьями, на прибалтийском участке речных торговых путей не просто появлялись — они временами там оседло жили. Но приписать им основание городов и открытие великих торговых путей нельзя по самой простой причине: то и другое было построено и открыто до викингов.

Освоение востока Европы, заселённого прежде балтами и финно-уграми, было связано с доста точно бурными переселенческими движениями славянских племён, причём не только восточных, но западных и южных, имевших свои археологические "маркеры". Именно западные славяне, заселявшие южный берег Балтийского моря, в середине VIII в. прошли из Финского залива по р. Неве в "озеро великое Нево", позже названное Ладожским. Другие исследователи полагают, что эти славяне шли из Центральной Европы вдоль рек.

В любом случае их целью было восстановление и расширение международного обмена товарами, нарушенного для Европы Великим переселением пародов, а затем войнами Арабского халифата. С запада, от Рейна, эту цель настойчиво преследовали соседи славян — франки. На юге в этом была заинтересована Византия, на юго-востоке — Хазарский каганат, а далее — все народы вдоль Великого шёлкового пути. Мы не знаем точных мотивов славян, пришедших и мирно поселившихся среди местных племён на р. Волхов, но стремительность, с которой славянские поселенцы в Старой Ладоге включились в международные торговые связи, говорит сама за себя.

Норманистам ничего не стоит называть этих славян "скандинавами", причём со ссылками на "археологические исследования", поэтому процитирую А.Н. Кирпичникова — классика древнерусской археологии, десятилетия возглавляющего раскопки Старой Ладоги:

"Ладога возникла в балто-финской и саамской среде… Новыми археологическими исследованиями Ладоги впервые установлена дендрохронологическая дата ее основания — 750-е годы (древнейший снял дерева датирован 753 г. — А.Б.). По сравнению с известной летописной датой 862 г. история Ладоги, таким образом, удревнилась не менее чем на 100 лет. Это, впрочем, не предел. С учетом недатированного предматерикового слоя, вскрытого на Земляном городище, дата возникновения поселения в низовьях р. Волхов в ходе дальнейших поисков может передвинуться на 740-е годы. Однако уже установленная дата — 750-е годы — примечательна в нескольких отношениях. Во-первых, она фиксирует становление в низовьях Волхова нового поселения, во-вторых, имеет отношение к началу, по крайней мере, в этом месте Восточной Европы, международных торговых операций, и в-третьих, уточняет время появления в невско-ладожском регионе славянских поселенцев. До сих пор время расселения славян в лесной полосе будущей Северной Руси не имело твердых хронологических вех и определялось гадательно"[128].

Если этот научный текст сложен для понимания людей, целиком погружённых в выискивание скандинавских корней Руси, приведу ещё цитату из популярной статьи А.Н. Кирпичникова: "Ладога явилась воплощением "балтийской идеи" славянских племён, стремившихся… свободно торговать с Северной и Западной Европой. В своём стремлении достичь Балтийского моря славянские племена расселялись вдоль рек, служивших в те времена основными торговыми и транспортными артериями, строили на их берегах укреплённые поселения. Примерно в последней четверти VII — первой половине VIII века они достигли Южного Приладожья. Здесь, в низовьях реки Волхов, практически на стыке морских и речных путей, славяне основали Ладожское городище"[129].

Археологические раскопки, по словам их многолетнего руководителя, показали, что Ладога "может считаться центром концентрации торгово-производственной деятельности высшего для своего времени уровня. Действительно, оценивая Ладогу 750–850 гг., можно констатировать, что по времени своего возникновения и темпам развития она являлась одним из передовых мест тогдашнего быстроменявшегося мира. Примечательно, что подъем Ладоги по времени опередил эпоху викингов. Поселение в низовьях р. Волхов в тот период становится международным портом и важнейшим пунктом местной и транзитной торговли и само выступает в роли организатора торговли на водных путях"[130].

Эпоха викингов — время безудержного грабежа берегов Европы и Африки скандинавскими и балтийскими (не будем "отмазывать" славян от подобных пиратских рейдов) морскими разбойниками — условно началась в 789 г. и продолжалась до 1066 г. К моменту, когда викинги в первый раз "отметились" набегом на Англию, Ладога уже в полной мере включилась в международную торговлю по Волге, Днепру, Балтийскому и Северному морям. Восемь кладов и отдельных арабских монет, принадлежавших ладожанам (славянам и финно-уграм), содержали серебро чеканки 699/700-786 гг. Два клада содержат арабские дирхемы 808 и 847 гг. Пометы, нацарапанные на монетах клада начала IX в. в Ижорской земле (по Невскому водному пути от Ладоги на Балтику), рассказывают нам о путешествии серебра из арабского мира через Кавказ и Хазарию на Балтику. Есть на них и скандинавские руны, и имя владельца на греческом — "Захариас". Найдены на Руси также византийские и западноевропейские монеты.

На Западе торговым партнёром Ладоги была Франкская держава. Из входившей в неё с 734 г. земли фризов на берегу Северного моря у устья Рейна в Ладогу везли красивые сосуды и резные гребни (они были популярным товаром и в Англии). Судя по посуде, у Ладоги были прочные связи в землях поморских славян, часть которых поселялась на р. Волхове. Торговый путь вдоль южного берега Балтийского моря проходил через города финских, балтских и славянских племён: Гробиню, Ануоле, Коуп, Трусо, Волин, Менцлин, Ральсвик на о. Рюген и Рёрик в Висмарском заливе. В каждом из них, как и в Ладоге, среди населения было много пришельцев. Таким же пёстрым этническим составом отличались исстари богатые торговые поселения на о. Готланд, датский город Хедебю в основании полуострова Ютландия и Бирка в Швеции. Торговый центр Хедебю развился после 808 г., когда датский король разорил его славянского конкурента, город Рёрик, переселив тамошнее население в свои владения. Бирка как торговый центр викингов существовала в 800–975 гг., принимая славян так же, как Ладога принимала скандинавов.

Поток серебра, которым арабы платили русским купцам в Багдаде и которым они расплачивались в устье Волги, а иногда и в самой Ладоге, буквально устлал кладами весь Волжский и Волго-Донской путь. Арабское серебро, найденное в Старой Ладоге уже в слоях 750-х гг., шло в основном по южному берегу Балтийского моря, но спустя полвека достигло Готланда и Швеции. В IX–X вв. арабское серебро, прежде всего из Средней Азии (центральной части Великого шёлкового пути), заполонило Балтийский бассейн. Но распределялось оно неравномерно. На Готланде, через который купцы нередко шли из Ладоги в Дорестадт в стране фризов и обратно, найдено 80 тыс. арабских монет (всего в его кладах, с западноевропейскими, до 140 тыс. монет), в материковой Швеции — 10 тыс., в Дании — 5 тыс., а в Норвегии — 400 штук. Вольный полиэтничный торговый Готланд и много позже имел свой гостиный двор в Великом Новгороде…

В свою очередь, население Старой Ладоги включало множество пришельцев: южнобалтийских славян и фризов, скандинавов, народов Хазарского каганата и арабского мира. Естественно, жили тут люди из местных племен финно-угров и союзных ильменским словенам племён смоленских и полоцких кривичей. "Этими же чертами наделена и ее материальная культура, полиэтничная по своему облику, — констатировал А.Н. Кирпичников, призвав в то же время не увлекаться этим разнообразием отдельных артефактов на фоне всей массы находок. — При всем разноязычии основная часть населения имела определенный этнический адрес. Это отметил еще древнерусский летописец, который назвал Ладогу городом словен". Точно так же полиэтничный Дорестадт был городом фризов, Хедебю — данов, Бирка и Висбю на Готланде — шведов, а Константинополь — греков.

"Экономика Ладоги, — констатировал Кирпичников, — во многом строилась на торговых операциях и сборе даней с окрестного финноязычного населения. Отношения с этим населением стимулировали развитие в Ладоге бронзолитейного, стеклодельного, костерезного, деревообрабатывающего и судостроительного ремесел. Здесь скапливалась пушнина, полученная с окрестных земель в обмен, например, на украшения (застежки, бусы, гребни), оружие, ткани, посуду и некоторую бытовую утварь (топоры)". Городу славян, ставших известных по летописям как ильменские словене, изначально было чем торговать на открытой славянами северной ветви Великого шёлкового пути.

Точно такую же картину мы наблюдаем в возникшем почти одновременно (около 780 г.) Полоцке в земле союзных словенам кривичей. Дата установлена по остаткам обгоревшей древесины первых построек и подтверждена серебряными арабскими дирхемами, отчеканенными не позже 818 г. и попавшими в город в 820—840-е гг.[131] На рубеже VII–VIII вв. в районе Чудского озера, на пути с Балтики на юг, на границе кривичей с чудью (южными эстами) был основан Изборск. И здесь мы видим сходное развитие ремёсел, следы богатой международной торговли с арабским миром и Византией, клады монет, стеклянные бусы, предметы в основном славянского быта с примесью скандинавских, эстских и летто-литовских вещей ближайших торговых партнёров кривичей, часть которых жила в городе[132].

Сходным выглядит по археологии и Рюриково городище в истоке реки Волхов. Будущая резиденция русских князей возникла недалеко от возведённого позже Новгорода в середине следующего, IX в. Среди обнаруженных там кладов есть и арабские дирхемы IX в., и серебряные динарии императора Василия I (867–886), и более ранние византийские сувениры — бронзовые монеты императора Феофила (829–842) — того самого, что отправил шведов, представившихся послами Руси, к императору франков.

Во второй половине IX в. в Рюрикове городище действительно жили отдельные воины и несколько семей из Скандинавии, причём очень состоятельных — их украшения и утварь намного богаче обычных находок в самой Швеции. Наиболее массовый археологический материал свидетельствует о славянском — в том числе западнославянском — населении городища. Они лепили керамику, ковали железо и лили бронзу, изготавливали характерное для славян оружие, резали кость. Ювелиры изготавливали фольгу и тончайшие нити из золота. Кроме торговли и ремесла жители Рюрикова городища занимались сельским хозяйством, рыболовством, охотой и промыслами, но при этом в значительном большинстве были воинами[133].

В эпоху викингов северные славянские города вынуждены были укрепляться. Это был общеевропейский процесс для торговых городов, служивших лакомой добычей и для скандинавских викингов, и для разноплемённых варягов из славянских земель Южной Балтики. Впрочем, упорно строившиеся укрепления далеко не всех спасали. На Земляном городище Старой Ладоги археологи обнаружили горизонт Е2, датированный 842–855 гг. Постройки этого слоя погибли в тотальном пожаре. Город был разорён. Но кем? Норманисты, убеждённые в том, что Старая Ладога была основана и населена викингами, выдвинули две противоположные и равно необоснованные версии. Согласно оной, город основали скандинавы (получается, задолго до эпохи викингов), но в 760-х гг. захватили славяне, а в середине IX в. вновь с боем заняли скандинавы. Согласно другой, скандинавскую Ладогу в горизонте Е2 сожгли славяне и финно-угры, то ли в борьбе со скандинавами, когда "изгнали варягов за море", то ли в ходе последовавшего за этим междоусобия. Увы, для этих романтических конструкций подтверждения археологическим материалом нет.

А.Н. Кирпичников, которого равно трудно заподозрить в норманизме или антинорманизме, видит более реальное объяснение в обычном для того времени набеге викингов, о котором рассказывает "Житие святого Ансгария", написанное учеником и преемником этого немецкого епископа Римбертом после его смерти в 865 г. и до собственной кончины св. Римберта в 888 г. Согласно "Житию", шведский конунг Анунд, "будучи изгнан из своего королевства, жил изгнанником у данов. Желая снова захватить свое королевство, он стал искать у них помощи, обещая, что, если они последуют за ним, они смогут получить много даров. Он предлагал им… город Бирку, ибо в нем было много богатых купцов, изобилие всяческого добра и много ценного имущества. Итак, он обещал, что поведет их к этому городу, где без большого ущерба для войска они извлекут необходимую им выгоду. Даны, будучи привлечены обещанными дарами и жаждая захватить богатства, наполнили готовыми к бою людьми и отправили ему в помощь двадцать один корабль. Он же имел одиннадцать своих кораблей". Датские викинги разграбили предместья Бирки, а Анунд получил от её жителей выкуп в 100 фунтов серебра и решил сохранить город. Для этого он убедил данов отправиться грабить некий отдалённый город в земле славян. Викинги "прямым путем поспешили к указанному городу. Напав на ничего не подозревавших и безмятежных жителей, они с помощью оружия внезапно захватили этот город и, взяв в нем добычу и много богатств, возвратились к себе"[134].

Руководитель раскопок Старой Ладоги справедливо полагает, что этим отдалённым городом не может быть ни Волин, название которого Римберт хорошо знал, ни едва зародившийся Новгород, к которому морские корабли не могли пройти из-за порогов на Волхове. Зато к описанию прекрасно подходит сожжённая в это время Ладога.

"Если в нашем сопоставлении есть доля истины. — пишет Кирпичников, — то можно предположить, что именно в 852 г. после разграбления Ладоги славяно-финская племенная конфедерация была, может быть, впервые обложена варяжской данью и возникла коллизия, которая в дальнейшем привела к призванию заморских правителей. Основание же самого межплеменного объединения, скорее всего, относится ко времени более раннему, чем 852 г. При рассмотрении Ладоги в качестве столицы федерации северных племён получают объяснение многие обстоятельства ее активного формирования в докняжеский период. Не случайно, что первый династ Северной Руси Рюрик (которого в свете датского похода 852 г. не так уж фантастично считать историческим лицом Рёриком — ютландцем по происхождению) именно Ладогу избрал своим "стольным городом". Этим он продолжил уже установившуюся местную традицию"[135].

Упомянутый Кирпичниковым Рёрик Ютландский был лихим датским конунгом — предводителем шайки буйных викингов на службе у королей франков. Происходил он, видимо, из рода Скёльдунгов, правившего в торговом центре датских викингов — Хедебю. Неудивительно, что много лет успешно участвовавший в королевских распрях франков Рёрик особо интересовался торговыми городами на северном участке Великого шёлкового пути. После изгнания из Ютландии он, отхватив за службу земли во Фризии, установил свою власть над важнейшим центром международной торговли — Дорестадтом (841–873). И… атаковал его конкурента Хедебю, энергично защищая Дорестадт (но не другие торговые города на Рейне) от датчан. Временно установив контроль над южной частью родной Ютландии (с Хедебю), Рёрик практически стал монополистом на западной части торгового пути. По словам датского хрониста XII–XIII вв. Саксона Грамматика, шведы и курши (прибалтийское племя, жившее на землях современной Латвии) должны были платить ему "ежегодную дань". Походов в их земли Рёрик не совершал, так что речь идёт явно о торговом грабеже. В пользу этой мысли говорит и возмущение множества южнобалтийских славян разных племён. Выбрав себе походного короля, они присоединились к атаке куршей и шведов на Рёрика, но все вместе были разбиты в морском сражении. Этим Рёрик заставил и славян платить себе дань, написал датчанин три столетия спустя.

Знаменитейшая личность IX в., чья биография переполнена приключениями и подвигами, исчезает со страниц источников в 873 г., а в 882 г. бывшие владения Рёрика во Фризии переходят к другому датчанину Это не совпадает с датой призвания Рюрика в "Повести временных лет" в 862 г. Но мы с вами видели, что даты летописца начала XIII в. в высшей мере условны. Рёрик, на старости лет потеряв боевой задор, за который его и держали для охраны морских границ франкские короли, вполне мог перебраться на другой конец западной, прибалтийской части того же торгового пути, в Старую Ладогу, где, если верить Кирпичникову, уже пошалили датчане. Не исключено, что летописные "варяги" в лице данов сотворили насилие один раз, а дань им приходилось платить через поборы на принадлежавшем Рёрику конце торгового пути. Пригласить столь выдающегося человека для защиты своих интересов было вполне разумно. Тем более что он уже 40 лет выполнял аналогичные функции в хорошо знакомой славянам богатой и высокоразвитой Фризии: со своим войском и флотом защищал землю и судил ее подданных. Увы, никаких подтверждений столь красивой версии происхождения легендарного Рюрика нет.

А Кирпичников, повторив давно ходящую по литературе версию о Рёрике-Рюрике, совершил, с точки зрения антинорманистов, страшное преступление — ведь Рюрик обязан быть только и исключительно славянской крови! Это или Рарог (Рариг) — некто по прозвищу Сокол из западнославянского воинственного племени бодричей (ободритов), также именовавшихся "ререгами". Это князь из вагров-поморян или пруссов (которых М.В. Ломоносов счёл не балтами, а славянами). Это Рюрик, сын погибшего в бою с датчанами Готлиба, младшего брата вождя бодричей, который в 840 г. отправился княжить в Новгород вместе с братьями Сиваром и Трувором, согласно генеалогической легенде Мекленбургской династии, которая и в XVIII в. любила подчеркнуть свои славянские корни. Если верить поздним и сохранившимся лишь в пересказе русским летописям, Рюрик был сыном неведомого варяжского князя и дочки легендарного старейшины восточных славян Гостомысла. Соответственно, "род его", с которым он пришёл на Русь, был славянским.

Энергия, с которой историки веками спорят о происхождении князя Рюрика, тем более поразительна, что сам рассказ о призвании трёх братьев на Русь легендарен и явно восходит к мифу о трёх братьях-прародителях, распространённому у многих европейских народов, начиная с трёх сыновей Тарги-тая — прародителя скифов — и продолжая до бесконечности (достаточно вспомнить Кия, Щека и Хорива). Сам легендарный Рюрик вряд ли мог сесть на престол в Новгороде, в середине IX в. представлявшем собой ряд славянских сельских поселений. И уж точно не мог посадить своего брата Синеуса у племени вепсов в Белоозере, построенном только в X в. Отождествление Синеуса со скандинавским именем Сигнют и Трувора с Торвардом тоже хромает на обе ноги. По-славянски Синеус звучит понятно (ср. Белоус), а Трувор — привычно, но по смыслу загадочно. В этой связи возникла версия, что братьев Рюрика не существовало вообще, а летописец неправильно понял скандинавскую легенду о приходе князя со "своим родом" (sine hus) и "верной дружиной" (thru varing).

Легенду о Рюрике спасают чтения "Повести временных лет" по Ипатьевскому и Радзивилловскому летописным сводам. Там сказано, что Рюрик первоначально сел в Старой Ладоге и лишь затем перебрался в Новгород. А.Н. Кирпичников, продвигая идею о Ладоге как первой столице Руси, отметил, что "начиная с вокняжения Рюрика и вплоть до конца X в. в источниках нет указаний о каких-либо норманских нападениях на Ладогу". Но Ладога так и не стала столицей, несмотря на стремление Рюрика распространить его власть на значительную часть севера Руси.

Согласно чтению "Повести временных лет" по Ипатьевской летописи, на которое опираются сторонники "первой столицы Ладоги", при призвании князей Рюрик с братьями, "взяв с собою всю русь", "пришли к словеном вначале ("первее"), и построили ("срубили") город Ладогу". Это указание на строительство города, который уже стоял (после разорения середины IX в. Ладога была вскоре отстроена), явно ошибочно. Его толкуют в том смысле, что Рюрик построил новые укрепления. Допустим. Ho три брата с родом и дружиной, призванные жителями защищать их владения от набегов, сидели только в Ладоге, Изборске и какой-то усадьбе в земле веси на Белоозере. Из Ладоги власть Рюрика никуда не распространялась.

Ипатьевская летопись оправдывает легенду Никона Великого и "Повести временных лет" о призвании варягов, согласно которой Рюрик, придя из-за моря, сразу же сел в Новгороде (которого в 862 г. ещё не было), замечанием, что Новгород был построен Рюриком. Она уточняет, что через два года Синеус и Трувор умерли, "и принял Рюрик власть всю один, и пришёл к Ильменю, и срубил город над Волховом, и прозвал его Новгород, и сел тут княжить, и раздавал мужам своим волости и (приказывал) города рубить — тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро. И по тем городам варяги суть пришельцы ("находники"), а первые наследники в Новегороде словене, в Полоцке кривичи, (в) Ростове меряне, (в) Белоозере весь, (в) Муроме мурома, и теми всеми обладал Рюрик"[136].

Выделенного уточнения нет в большинстве списков "Повести временных лет" кроме Ипатьевского и Радзивилловского. Начальный свод не упоминает о распространении власти Рюрика из Новгорода на Полоцк, Ростов и Муром, а большинство списков "Повести временных лет" не содержит указания на строительство городов: там Рюрик, изначально сев в Новгороде, просто "стал раздавать мужам своим города", в которых варяги оказались пришельцами к коренным жителям. Настолько незначительными, замечу, что в Ростове, Муроме и древнем Полоцке, где пришельцы могли разве что обновить укрепления, следов мужей Рюрика не найдено.

Нет их и в Старой Ладоге, которая не может считаться "первой столицей Руси", — ведь указание, что Рюрик первоначально сел в ней, связано с уточнением, что власть свою князь начал распространять только из построенного им Новгорода. Мы знаем, что Новгорода летописный Рюрик не строил. Не основал он и Рюриково городище близ Новгорода — будущую резиденцию новгородских князей, призывавшихся и изгонявшихся гражданами Новгородской республики. Город был построен позже, а городище — гораздо раньше появления Рюрика. В самой Ладоге единственным, что А.Н. Кирпичников счёл следом мужей Рюрика, оказалась группа курганов в урочище Плакун, датированная по остаткам дерева в одном из них 850-ми — 900-ми годами. По курганам этих северных пришельцев, констатировал Кирпичников, можно судить, что они "не отличались особым богатством и знатностью". То есть это не могли быть воины Рёрика Ютландского — удачливого вождя, предположительно прибывшего на Русь из богатейшей Фризии. Это были, насколько можно судить по погребальному инвентарю, бедные скандинавы, не сумевшие нажить богатств и в Старой Ладоге.

Удивительно, как историков смущают условные даты поздней русской летописи. Даже Кирпичников, описывая каменные укрепления Ладоги, построенные в конце IX в., относит их к временам не Рюрика, а "Олега Вещего, который в 882 г. "нача городы ставити". Между тем Рёрик Фрисландский мог прибыть на Русь как раз около 882 г., когда его владения на западе перешли к другому герцогу. И было бы разумно предположить, что именно этот специалист по обороне от викингов способен был поставить первую на Руси каменную крепость. Впрочем, романтичное отождествление Рюрика с престарелым героем войн на Западе такое же гадательное, как и сама легенда о прародителе русских князей.

По Начальной летописи Рюрик вообще ничего не сделал, кроме того, что породил непутёвого сына Игоря, у которого, на счастье, оказался "мудрый и храбрый" воевода Олег. Его сидение в Ладоге можно уподобить сидению здесь же в начале XI в. Ронгвальда, когда Ярослав Мудрый дал Ладогу в лен своей жене Ингигерд, дочери шведского конунга Олафа Шёктунга. Ронгвальд, а после его смерти в 1030 г. его сын Эйлив по договору управляли Ладожской округой, собирали здесь дань и содержали наёмный отряд для защиты земли от набегов викингов и финнов. В скандинавской саге так и сказано: "Ту землю взял Эйлив ярл, у него тоже было много норвежцев, и он давал им жалованье по договору; это ярлство давалось для того, чтобы ярл тот защищал землю конунга (Ярослава Мудрого. — А.Б.) от язычников".

Понятно желание составителя "Повести временных лет" придать Рюрику большее значение, распространив его власть на Полоцк, Ростов и Муром, но никаких подтверждений этим прибавкам к тексту Начального свода нет. Понятно и желание позднейшего редактора, благодаря которому в Ипатьевском и Радзивилловском списках "Повести" Рюрику и его мужам приписано строительство Новгорода, Полоцка, Ростова и Белоозера. Правда, Полоцк к этому времени давно стоял, а самые ранние датированные сооружения Новгорода и Белоозера относятся к X в. Ростов же существовал с VIII в. как неукреплённый племенной центр племени меря; самые ранние городские постройки княжеского периода датированы временем княгини Ольги (дендрохронологическая дата — 963).

Никакого государства Рюрик вместе с его дружиной и "родом" не основывал. Предпосылки для создания государства сложились позже, благодаря деятельности Вещего Олега, а создано оно было, как мы видели, только княгиней Ольгой. Всё значение Рюрика состояло в том, что позднее у твердилась традиция делить княжескую власть на Руси исключительно между его потомками. Именно эту традицию настойчиво утверждали летописцы. Именно поэтому они связали с Рюриком и его варягами само название народа русью. При этом сами летописцы не слишком чётко понимали, что же такое русь, производя это называние от русских князей, сидевших в Киеве, и никак не связывая его с варягами, которых чётко отличали от рус и.

Солидное исследование вопроса, как именно древнерусские летописцы представляли себе Русь, провёл ещё академик М.Н. Тихомиров[137]. С тех пор оно было многократно повторено и дополнено, но суть ответа осталась прежней: Русью летописи неизменно считали Киевскую землю, а также те или иные земли, на которые распространялась власть киевских князей. Я приведу свою подборку летописных указаний на смысл этого понятия, постаравшись сделать её более логичной и понятной, чем это удалось предшественникам. А главное — приведу летописные указания на Русь без пропусков, ибо историки очень любят подбирать фрагменты так, как им кажется выгодным.

В Начальной летописи Никон Великий связал "начало Русской земли" с основанием Киева тремя братьями и началом племени полян (845 г.)[138]. Сразу затем он рассказал по греческому источнику, как "русь" атаковала Царьград. Это было ещё до кончины Кия, Щека и Хорива, пришествия на полян хазар, княжения Аскольда и в Киеве Дира и призвания северными племенами варягов.

Затем, желая подчеркнуть значение Рюрика и его братьев, он заметил, что "от тех варягов, пришельцев тех, прозвалась русь, и от тех слывёт Русская земля". Впрочем, вскоре он уточнил, что не только от варягов. Когда Олег с Игорем захватили Киев, "сел Игорь, княжа в Киеве, и были у него мужи варяги, словене, и с тех пор прочие прозвались русью"[139]. Воинов "русь" Игорь послал в 920 г. на Царьград, но патрикий Феофан "огненными устройствами пожёг корабли русские, и возвратилась русь восвояси". В статье 921 г. состав войска перечислен подробно: "варяги, поляне, словене, кривичи". В статье о походе на Царьград в 922 г. русь и словене получают от греков паруса из разных материй, То есть подчёркнуто, что ильменские словене — не русь.

Казнив Игоря в 945 г., древляне говорят: "вот убили князя русского". В 955 г. в Царьграде "Ольга, княгиня русская", приняла крещение от патриарха, который сказал ей: "благословенна ты среди жён русских". В 968 г. "пришли печенеги на Русскую землю" и осадили Ольгу с внуками в Киеве. В 969 г. Святослав счёл, что "середина земли его" на Дунае, куда сходятся все богатства от греков, венгров и чехов, "а из Руси же меха, и воск, и мёд, и челядь". В 977 г. Ярополк Святославич, убив брата Олега, князя древлянского, "посадил посадников в Новгороде и владел один на Руси". Здесь, похоже, Русь тоже отличена от Новгородской земли.

В 981 г. "пошёл Владимир к ляхам и взял города их: Перемышль, Червень и иные города, которые теперь под Русью". В 988 г., насильно отдавая свою сестру в жёны князю Владимиру Святославичу, византийские братья-императоры говорят: "Может, тобой как-нибудь Бог обратит Русскую землю в покаяние… видишь ведь, сколько русь сотворила грекам зла". Когда Владимир крестился и стал отбирать детей, чтобы учить их книгам, "сбылось пророчество на Русской земле", что "услышат глухие слова книжные". В 989 г. "крестился Владимир и вся земля Русская, и поставил в Киеве митрополита, а в Новгороде архиепископа, а по иным городам епископов". Здесь везде Новгородская земля не отделена от Руси.

В 1015 г. "печенеги прошли на Русь" и князь Борис выступил против них из Киева. В 1047 г. Ярослав Мудрый освободил из польского плена "800 человек руси полонённых". В 1054 г. "преставился великий князь русский Ярослав". В 1060 г. эсты атаковали Псков, "и вышли против них псковичи и новгородцы на сечу, и пало руси 100", а врагов — "без числа". Как видим. Новгород и вассальный ему Псков составляют здесь неотъемлемую часть Руси.

В 1061 г. "пришли половцы впервые на Русскую землю воевать". В 1065 и 1068 гг. вновь упоминаются нашествия половцев "на Русскую землю", во владения великих князей Киевских и Черниговских. Наконец, в 1071 г. явится в Киеве волхв с пророчеством, что Днепр потечёт вспять, а земли переменят места, "так что стать Греческой земле на Русской земле, а Русской земле на Греческой земле". В обоих случаях имеются в виду государства: Империя ромеев и Великое княжество Русское.

Полвека спустя после трудов Никона Великого над Начальным сводом в "Повести временных лет" летописец упоминает "полян, которые ныне зовутся русью". Но это не исключает отнесения к руси всех поселившихся в Киеве воинов. Когда Олег сел княжить в Киеве, он сказал: "Се будет мать городам русским". Были у него варяги, и словене, и прочие, назвались русью". О славянском племени, жившем в междуречье Верхнего Днепра и Десны, по реке Сож, летописец заметил: "были же радимичи от рода ляховъ, пришли и поселились тут и платят дань Руси, повоз везут и доныне" — То есть исполняют повинность в пользу князей киевских. В последующем летописании Русью обычно зовутся все земли Древнерусского государства, населённые славянами и финно-уграми. Но сохраняется признание исконной "русскости" за Киевом. Новгородцы временами говорили, что, направляясь в Киев, "идут в Русь", а суздальцы писали, как киевский князь сжёг в их земле Дмитров и "возвратился опять в Русь".

Варягов как иноземных врагов или наёмников летописцы в любом случае отличают от руси и всех племён, вошедших в состав Русского государства. Согласно "Повести временных лет", варяги, которых чудь, словене и кривичи призвали в 862 г., были вообще какими-то особыми варягами, называвшимися "русью". Послы наших племенных объединений "пошли за море к варягам, к руси, ибо так себя звали те варяги — русь, как другие зовут себя шведы, другие же — норвежцы, англичане иные и готы, так и эти назывались русь". Летописец, как бы предвидя последующие построения норманистов, запрещает называть этих варягов шведами и подчёркивает, что "русь" — их самоназвание. Так что производить слово "русь" от ruotsi, как финны называли шведов, никак не получится.

Если понимать этот рассказ летописи буквально, а не в качестве легенды, обеспечивавшей политический заказ Рюриковичей, то величайшая загадка, как начисто растворились эти варяги, оставив Руси её название. Ведь варяги, берущие день с северных земель Руси, фигурируют в летописях до смерти Ярослава Мудрого, и варяги-наёмники призываются русскими князьями до середины XI в. Эти варяги, согласно летописям, — точно не русь, не славянские, не финно-угорские и никакие иные, а балтийские племена.

По археологии мы знаем, что в основном славянский, но этнически пёстрый состав княжеских дружин включал, помимо прочих иноплеменников, скандинавских воинов. Присутствие скандинавов в русских крепостях и комплексах захоронении во второй половине IX в. несколько увеличилось, что вполне понятно в эпоху максимальной активности викингов. Заметно оно и в I половине X в., примерно до начала государственной деятельности княгини Ольги. Но уже при её сыне и внуке выделить захоронение викинга среди прочих дружинников очень трудно. Влияние Скандинавии исчезает даже из обычного культурного обмена (когда, например, форму скандинавской фибулы дорабатывают на Руси, а затем она распространяется в таком виде в Скандинавии). Его нет ни в материальной культуре, ни в языке. То есть викинги на Русь приходят и здесь служат, с ними общаются и заключают договоры, они продолжают быть партнерами по торговле, но их влияние столь же ничтожно, как, например, в Германии.

Само отнесение летописцами XI–XII вв. происхождения русских князей и названия Руси к варягам — только не к шведам и норвежцам — говорит об их безопасности для самостоятельности Русского государства. К Византии и Священной Римской империи германской нации на Руси относились очень осторожно, не желая усиления их влияния. С монаршими родами Европы, включая государства кочевников, роднились, но тщательно ограждались от их вмешательства во внутренние дела Руси. А к никому не ведомым варягам-руси вдруг возвели правящую династию и всё её дружинное сословие!

Очевидно, что пришельцы "из-за моря" с Рюриком, кем бы они ни были, моментально и бесследно растворились среди славян, позволив названием "русь" отличить княжеско-дружинное сословие, берущее дань, от народов и племён, эту дань дающих. Согласно "Повести временных лет", Олег после смерти Рюрика пошёл вниз по Днепровскому пути с войском, в которое входили варяги, чудь, словене, меря, весь, кривичи. Он занял Любеч, затем Киев, объявил последний "матерью городам русским", то есть устроил здесь столицу. Тут летописец и добавляет: "и были у него словене и варяги и прочие (т. е. чудь, меря, весь, кривичи. — А.Б.), прозвались русью". Было это в 882 г., но чуть выше в статье под 866 г. описано, как первые киевские князья[140]Аскольд и Дир ходили с русью на Царьград… То есть русскими были всё-таки князья киевские, а домыслы о принесении названия "русь" варягами летописец использовал произвольно.

Последним аргументом в пользу идеи происхождения Руси от варягов было перечисление имён русских послов и купцов в договорах Руси с греками по "Повести временных лет". Имена эти, сильно искажённые при записи по-гречески, а затем при переводе текста на славянский, действительно звучат странно.

В 907 г. Олег прислал к грекам неких Карла, Фарлафа, Вермуда, Рулава и Стемида. В 911 г. его послы, сказав, "мы от рода русского", перечислили свои имена так: "Карлы, Инегелд, Фарлаф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид".

В 944 г. в Царьград прибыли "от рода русского послы и купцы: Ивор, посол Игоря, великого князя русского, и общие послы: Вуефаст от Святослава, сына Игоря; Искусеви от княгини Ольги; Слуды от Игоря, племянник Игорев; Улеб от Володислава; Каницар от Предславы; Шихберн Сфандр от жены Улеба; Прастен Тудоров; Либиар Фастов; Грим Сфирьков; Прастен Акун, племянник Игорев; Кары Тудков; Каршев Тудоров; Егри Евлисков; Воист Войков; Истр Амннодов; Прастен Бернов; Явтяг Гунарев; Шибрид Алдан; Кол Клеков; Стегги Етонов; Сфирка…; Алвад Гудов; Фудри Туадов; Мутур Утин; купцы Адунь, Адулб, Иггивлад, Улеб, Фрутан, Гомол, Куци, Емиг, Туробид, Фуростен, Бруны, Роальд, Гунастр, Фрастен, Игелд, Турберн, Моне, Руальд, Свень, Стир, Алдан, Тилен, Апубексарь, Вузлев, Синко, Борич, посланные от Игоря, великого князя русского, и от всякого княжья, и от всех людей Русской земли".

Сначала все они клялись Перуном и оружием, а при князе Игоре среди этих язычников восточнославянского толка были уже и христиане. Славянофилов, желающих видеть в руси некое славянское племя (например, полян), имена этих послов и купцов смущают. Ведь здесь представлены восточные, западные и южные славяне, ятвяги (балты, близкие к пруссам), степные народы, франки и германцы, а также многочисленные скандинавы. У разных учёных имена эти расшифровываются и атрибутируются по-разному, но смысл всё равно получается один: перед нами представители практически всей Европы севернее Византии, заинтересованные в торговле с Восточной Римской империей через земли Руси.

На мой взгляд, это вполне логично. В Константинополь ехали купцы, которых в русских источниках будут именовать "гостями", — специалисты по международной торговле. Именно таким людям русские князья и города должны были поручать заключение договоров об условиях торговли в крайнем южном пункте великого торгового пути, северные окончания которого находился в бассейнах Балтийской) и Северного морей. Дальняя торговля, как и военное дело в раннесредневековой Европе, была занятием полиэтничным. Однако, выступая от имени Руси, все эти люди принимали сё правила: говорили на славянском языке и клялись славянским богом.

Именно способность объединять все народы и их представителей в рамках своего языка, культуры и защите общих интересов Руси лежала в основе формирования русского парода. Ни о какой "чистоте крови" — причём именно славянской, как будто немалая доля формировавших Древнюю Русь племён не принадлежала к финно-уграм, а значительная часть к балтам — ни в седую старину, ни даже в XIX в. не шла речь. Роль славян состояла в том, что именно они заселили земли будущей Руси, построили на ней города, открыли великие торговые пути, и что именно их культура объединила в одной державе множество народов. Варяги на Русь приходили и, в переносном смысле, всегда будут приходить. Чтобы вскоре адаптироваться и иметь право с гордостью сказать: "Мы от рода русского!"