НЕВОЗМОЖНО НЕ ПОРАЗИТЬСЯ контрасту между непринужденным цинизмом «Словаря дьявола» и неприкрашенной горькой реальностью из сухой заметки в «Ежегодной хронике». Автор «Словаря дьявола» высмеивает этикет дуэлей как нечто фальшивое — архаизм, которому нет места в современном мире (написан он в 80-е гг. девятнадцатого века), как бы оставляя за кадром между тем куда более жестокие поединки Американского Запада, где в то же время повсеместно происходили кровавые стычки, или, точнее, разборки с применением огнестрельного оружия — своего рода дуэли между ковбоями. Да, язык заметки из «Ежегодной хроники» совсем иной, он похож скорее на стиль светских и общественных колонок современных «Таймс» или «Дэйли телеграф», в которых читателя ставят в известность о предстоящих браках или визитах на высшем уровне. Короткое сообщение о дуэли оставляет читателя наедине с самим собой, давая возможность представить себе саму нелепую и полную бессмысленности стычку, страх и вину уцелевшего и горечь друзей и близких капитана Бродмана. Можно сказать, что все это домыслы, но что совершенно определенно высказано в заметке, так это досадная пустота всего дела: «Как последствие легкой ссоры…»

Две приведенные выше цитаты демонстрируют разные взгляды на дуэли. Обе изображают явление по-своему искаженным, однако и в той, и в другой есть зерна правды в отношении феномена, который они описывают. Согласно «Словарю дьявола», дуэль представляет собой действие, некий церемониал, который исполняется для удовлетворения обычаев социума. Сказанное одновременно и верно, и ошибочно: в период своего расцвета — за отрывком из «Ежегодной хроники» это как раз прослеживается вполне однозначно — дуэль являлась чем-то большим, чем простая формальность, что, без сомнения, признал бы лорд Кэмелфорд. Если говорить о кругах, где вращались благородные господа, или джентльмены, дуэль была правилом, которого строго придерживались и букву которого почитали с неподдельным уважением. Заметка из «Ежегодной хроники» своей сугубой официальностью создает ощущение, что дуэль была не только общепринятым явлением, но и то, что к ней относились как к чему-то совершенно естественному, хотя и, безусловно, заметному, как тот же визит особы королевского дома на какой-нибудь завод. И все же это не соответствовало действительности — даже в 1811 г. явление встречало заметное противодействие, как мы увидим с вами позднее, среди передового звена образованных светских господ, тогда как церковь выступала против подобной практики неизменно. Хотя дуэли в те времена казались относительно обычным делом (прошло ведь всего полтора года с тех пор, как два министра Кабинета сочли себя в состоянии драться один на один), все же они вызывали неприятие и даже шокировали, особенно когда — как во втором рассмотренном нами выше случае — один из участников погибал.

Современная дуэль прожила долгую жизнь — от середины шестнадцатого до двадцатого столетия. Она проделала большой путь (что мы и пронаблюдаем), претерпела процесс развития и заметно отошла от первоначальных средневековых обычаев. Конечно же, имелись значительные различия в том, что касается долгожительства явления, от одной страны к другой. В Италии, где и родилась современная дуэль, фашисты Муссолини с готовностью сходились друг с другом на саблях в 20-е гг. двадцатого века. В Британии, где практика прижилась с конца шестнадцатого и начала семнадцатого столетия, к 1860 г. она уже практически полностью отмерла. Во Франции, где ко времени наступления belle époque, или «прекрасной эпохи» (так французы называют период 1871–1914 гг., то есть отрезок истории своей страны между двумя большими войнами — Франко-прусской и Первой мировой; это же название носит стиль, господствовавший тогда в искусстве и бытовой культуре французского общества. — Ред.), дуэли перестали выкашивать представителей дворянства так, как делали это некогда прежде, политики и журналисты вплоть до самого 1914 г. почасту отправлялись в Буа-де-Булонь (Булонский лес), чтобы разобраться в отношениях. Позднее такие встречи стали очень и очень редкими. Бойня в траншеях заставила посмотреть на дуэли в ином и куда менее благоприятном для них свете. В таких странах, как, скажем, Польша или Аргентина, дуэли отмерли только где-то к середине 30-х гг. двадцатого века, тогда как в Индии и прочих британских колониях практика стала сходить на нет ближе ко второй половине девятнадцатого столетия. В Германии, особенно в кругах военных, дуэли — причем часто со смертельным исходом — имели повсеместное распространение и прекратились только с началом пожара Первой мировой.

Дуэли процветали, оставляя следы в культурах самых различных государств. В следующих трех главах мы сосредоточимся на сходствах способов ведения дуэлей во всех этих странах на протяжении трех или более столетий дуэльной истории. Дуэли присущи несколько неизменных характеристик, которые, несмотря на вариации от периода времени и от страны к стране, продолжали служить основополагающими свойствами данного института. Свойства эти можно назвать, по сути, одинаковыми, например, во Франции Генрихов, в Англии Георгов, в колониальной Индии, в республиканской Америке и в Германии Вильгельмов. Самыми главными служили вызов, присутствие секундантов и собственно этикет поединка.

Важно помнить, что на протяжении всей своей истории дуэли во всех странах могли вести лишь джентльмены — господа благородного происхождения. Естественно, если можно так выразиться, «консистенция» благородства варьировалась: французские мессиры времен короля Генриха IV, вне сомнения, ужаснулись бы тому, что буржуа присвоили себе право отстаивать честь на дуэлях в fin de siècle во Франции (в «конце века», то есть в 90-е гг. девятнадцатого столетия. — Пер.). Так же и юнкеры кайзеровской Пруссии предпочли бы отколотить низкого наглеца, чем давать ему удовлетворение и оказывать честь убить на дуэли.

Потные сыновья мясников улаживали свои разногласия увесистыми кулаками за стенами трактиров, тогда как джентльмены следовали усовершенствованным цивилизованным этикетам дуэльной практики. Случалось, в прессе публиковались сатирические заметки о так называемых «дуэлях торгашей», то есть схватках между теми, кого редактор газеты (и, предположительно, его читатели) считал недостойным права отстаивать честь подобным образом. Один из примеров появился в «Челтнем кроникл» в 1828 г.:

Далее следовали рассуждения относительно того, является ли дуэль правильным выходом из спорной ситуации. Затем: «Марс быстро нашел способ решения проблемы, даровав им право (исключительно в знак личного расположения) поступать в данном случае так, как подобает джентльменам». Ни один из участников дуэли не пострадал. «Рыцарь пера» стрелял первым, но промахнулся, тогда как пистолет оппонента дал осечку (или «отдал искру в полку», как написал автор статьи).

Дуэльные правила всегда строго стояли на страже права джентльменов вести благородный поединок: дворянин не должен был принимать вызова от того, кого не считал себе ровней в плане общественного положения. В июле 1925 г. землевладелец из Померании, Богуслав фон Зомниц, получил вызовы от трех друзей в результате спора в отношении политики, состоявшегося в выходной день, когда они поехали пострелять. Все четверо владели землей в одном и том же регионе и считались в собственных глазах равными по социальному статусу, а кроме того, дружили. Четвертый (если не учитывать самого Зомница. — Пер.), некий лейтенант Коль, тоже присутствовавший при споре, счел и себя достаточно униженным, чтобы вызвать фон Зомница на дуэль. Фон Зомниц, которому казалось, что с него уже и так достаточно проблем с остальными, отклонил вызов Коля, мотивируя отказ тем, что лейтенант был ниже его (по положению).

До рассвета 3 июля 1925 г. четверо собрались на просеке в лесу около Штольпа, где фон Зомниц, ни минуты не забывая о чести, приготовился отстоять ее р схватке поочередно со всеми друзьями. Вот что последовало далее:

Насколько можно судить, во всех трех поединках не пострадал никто. В тот момент на просеке появился Коль, который потребовал позволения защитить собственную честь в дуэли с фон Зомницем. Фон Зомниц, даже принимая во внимание факт уже состоявшихся трех дуэлей, на сей раз счел себя не в состоянии отвергать вызов Коля из страха быть обвиненным в трусости, а потому господа наскоро приготовились к четвертой дуэли. Освещение к тому моменту, похоже, улучшилось, или, возможно, фон Зомниц «притерся» к пистолету. Так или иначе бедолага Коль получил пулю в нижнюю часть живота и почти сразу же скончался^{27}.

Другой иллюстративный пример касается так называемого «Драчливого Патера», преподобного сэра Генри Бэйта Дадли (1745–1824). Бэйт Дадли обожал бокс и принимал участие в любительских поединках, а также слыл записным дуэлянтом. Однажды его вызвал на дуэль капитан Крофте, что сторонам удалось урегулировать, но не прежде, чем закадычный дружок Крофтса, мистер Фиц-Джералл [sic], вмешался и заявил, что его друг, капитан Майлз, не желает терпеть оскорблений священника. Бэйт Дадли, который отозвался о Фиц-Джералле как о «маленьком женоподобном создании», пребывал в убеждении, что тот никогда не отважился бы сойтись с ним на дуэли, и подозревал, что Майлз был нанят этим человеком — что Фиц-Джералл заплатил ему за вызов и бой с ним (с Дадли). Итак, преподобный согласился драться с Майлзом, но — в полном соответствии с дуэльными правилами — отказался рассматривать возможность поединка на пистолетах с человеком, которого считал нанятым для этого. Вместо того Бэйт Дадли предложил драку на кулаках, или «на костяшках пальцев» — бой без перчаток. Оба сошлись около таверны «Спрэд Игл», где Майлзу, что называется, досталось на орехи. Как не без злорадства писал позднее Бэйт Дадли: «Примерно минут за пятнадцать капитан получил сатисфакцию, которой он добивался, да так, что белого света не взвидел; хорошо, если до дому дошел»^{28}.

Не будем далеко ходить и вспомним куда более свежий пример лорда Мойнихэна, продемонстрировавшего в вопросах чести аристократическую щепетильность, которая благополучно дожила до середины двадцатого века. В 1957 г. итальянский монархист вызвал британского пэра лорда Олтринчема на дуэль «для защиты чести монархии в мире вообще», после того как последний будто бы сделал несколько пренебрежительных высказываний в отношении королевы. Мойнихэн, как раз находившийся тогда в Италии, соблаговолил принять предложение зарвавшегося итальянца со словами: «Я буду драться с этим Ренато. Нельзя спустить ему удар по британскому престижу». Затем Мойнихэн добавил: «Позвольте мне подчеркнуть тот факт, что лишь чрезвычайная демократичность моей натуры позволяет мне скрестить шпаги с простолюдином». Мойнихэну предложили более достойного оппонента — итальянского графа с богатой родословной, — но тот, как выяснилось, являлся специалистом в фехтовании. Прежде чем дуэль состоялась, в дело вмешалась итальянская полиция, предотвратившая поединок. Какая потеря для потомков!^{29}

Корни дуэли как явления лежат в вопросах чести. Когда один человек вызывал на дуэль другого, целью служило стремление смыть оскорбление — действительное или мнимое, — затрагивающее его репутацию, а иными словами, честь. Казанова, который знал толк в важности репутации, объяснил вопрос поддержания ее в своих «Воспоминаниях»: «Человеку чести должно находиться в постоянной готовности защититься от оскорбления мечом, а также дать удовлетворение за оскорбление в адрес другого человека»^{30}. Ирландский противник дуэлей, тоже касавшийся темы, но в 30-е гг. девятнадцатого века, излагал мысль по-иному: «Никто не любит драться просто ради драки [sic], дерутся тогда, когда не видят благовидного способа отклонить вызов, не уронив чести»^{31}.

В то время как подобный взгляд на концепцию чести может быть негативен, с ним, тем не менее, наверняка согласились бы многие. Существует и существовало много способов для защиты чести, но одна из главных причин того, почему люди выходили биться на дуэли — как лицо, отправившее или принявшее вызов, — состояла в стремлении избежать презрения со стороны равных себе. Ни один благородный господин не мог позволить себе пренебречь шагами, направленными на то, чтобы смыть пятно позора со своего доброго имени. Требование это доминировало — самое отъявленное оскорбление было пустяком по сравнению с нежеланием поквитаться за самое незначительное. Например, Дэниэл О’Коннел, политик и сторонник ирландского самоопределения — совсем не тот человек, который славился сдержанностью в своих речах, — назвал лорда Элвэнли «раздувшимся клоуном, лгуном, позором своего племени и законным наследником того нечестивца, который умер на кресте»[9]^{32}. Факт публичного оскорбления вынуждал Элвэнли послать О’Коннелу вызов на дуэль в большей степени, чем сами слова, сколь бы изощренно колкими те ни были. Элвэнли не мог не предпринять действий для того, чтобы очистить собственное доброе имя.

В кругах военных правило применялось еще строже: отказ от защиты собственной чести или чести полка являлся причиной для разжалования из офицеров. Подобные меры применялись к офицерам во всех странах на протяжении всего рассматриваемого периода. Например, в армии Наполеона могли жестоко покарать офицера, не пожелавшего смыть позор со своей чести вызовом обидчика на дуэль. Да и почему только у Наполеона? Возьмем, например, случай с энсином Коувеллом, гвардейским офицером, которого военный трибунал признал в 1814 г. виновным в «послаблении», сделанном интенданту Херли после того, как тот публично оскорбил Коувелла в театре Бордо. Коувелла выгнали со службы за недостойное поведение потому, что он не пожелал выйти на поединок с человеком, нанесшим оскорбление ему и его полку. В Германии, где ближе к концу девятнадцатого столетия подобные тенденции имели особое распространение, такие вопросы «чести мундира» назывались «штандесэре» (композитум из Stand — положение и Ehre — честь. — Пер.).

Понятия о чести, на которых основывается этика дуэли, сложились в эпоху Возрождения в Италии и были тесно связаны с вопросом статуса и как следствие со способностью одного благородного господина требовать и давать сатисфакцию на дуэли другому джентльмену. В немецком языке даже возник этакий лингвистический гибрид, как нельзя лучше отражающий вышеназванное свойство, — «затисфакционсфэиг» (satisfaktionsfähig — букв, способный к сатисфакции. — Пер.). Складывался своего рода порочный или — в зависимости от того, как на это смотреть, — благородный круг: только джентльмен мог дать сатисфакцию, но только джентльмен решал, следует ли рассматривать потенциального оппонента как человека чести.

Вопросы чести как предмет рассмотрения стали темой бесчисленных брошюр и руководств. Самые первые появились в Италии в шестнадцатом столетии, но продолжали выпускаться еще даже в двадцатом. Счипионе Ферретто опубликовал свой Codigo del Honor («Кодекс чести». — Пер.) в Буэнос-Айресе в 1905 г. Там в подробностях рассматривались нормы поведения в делах чести и затем, что называется, в «пошаговом режиме» давались указания по ведению дуэли. Напечатана книга была нарочно в удобном карманном варианте, вероятно, для того чтобы аргентинские дуэлянты и их секунданты всегда могли держать ее под рукой на месте поединка и в случае нужды имели бы возможность заглянуть в текст и проконсультироваться: «Так, так, порох мы всыпали, а теперь что делать?.. Кажется, пули вложить… не уверен… одно мгновение, сейчас посмотрим, тут все написано… ах, ты черт! Да на какой же это странице?!»

Защитники практики дуэлей, а их попадалось немало, в идеологии своей особенно тяготели к тому, чтобы концентрироваться — хотя и не исключительно — на вопросах чести. Такие поборники дуэлей настаивали на том, что есть обстоятельства, когда у человека Нет никакого выбора — только драться. Любой другой шаг однозначно навлечет на него бесчестье. Лорд Честерфилд, беллетрист и большой остряк, в 1737 г. предложил вот такую немилосердную концепцию чести: «Человек чести тот, который не устает безапелляционно заявлять, что он таковым является, и готов перерезать глотку любому, кто решится оспаривать это…»^{33}

Именно они — понятия дуэлянтов о чести — вызывали наибольшую критику со стороны реформаторов. Многие противники дуэлей — как священнослужители, так и люди светские — в качестве аргумента против указывали на то, что, изобретая свои нормы восприятия чести, дуэлянты ставят себя выше законов — как Божеских, так и человеческих. Один священник, проводивший проповеди в университете Кембриджа на исходе восемнадцатого столетия и кипевший праведным негодованием, низводил извращенное видение чести дуэлянтами чуть ли не до ереси: «Гоните прочь призрак ложного сияния чести, этот покров, за которым скрывается уродство. Отриньте чудовищный рудимент готского варварства, это гадкое вместилище убийства и самоубийства»^{34}.

Ричард Стил, журналист, работавший вместе с Джозефом Эддисоном и побывавший также солдатом, заявлял в 1720 г., что в поисках решения прекращения безумия дуэлей англичанам следует посмотреть на Францию. Там Людовик XIV «преподал подданным другой способ стремления к чести, чем убийство себе подобных из-за пустого вздора и мелочей; силой закона он… полностью подчинил своей воле королевство Франция»^{35}.

История говорит другое: Стил, безусловно, ошибался, настаивая на том, что французское правительство добилось больших успехов на пути долгосрочного подавления дуэлей, однако он явно желал только хорошего своей стране и с вдохновенным красноречием осуждал дуэли.

Строго выверенные формальности и определенный этикет являлись неотъемлемой чертой дуэли. Пусть в чем-то дикие и беззаконные, правила были необходимы, чтобы отличать дуэль от примитивной драки и простого убийства. Соответственно, предполагалось, что — если дуэлянт будет строго придерживаться дуэльной традиции — он сумеет избежать самых страшных наказаний, предусмотренных уголовным законом за лишение человека жизни.

На раннем этапе истории современной Европы, когда дуэли стали все более и более распространенными, беззаконие процветало, насилие и убийство являлись привычными, люди быстро впадали в ярость и слишком поспешно хватались за оружие. Более того, сам закон — неповоротливый и зачастую продажный — оказывался подчас просто неспособным рассудить людей в том или ином случае. Существовал соблазн взять отправление правосудия в собственные руки, что многие и делали. Джон Обри — образованный человек, живший и работавший в семнадцатом столетии, автор «Коротких жизнеописаний»[10]— считал, что его жизнь подвергалась настоящей опасности трижды, причем дважды из них от действий незнакомцев. Об одном случае он рассказывал так:

«Я чуть не погиб на улице перед воротами «Грэйс-Инн» при нападении пьяного благородного господина, которого я никогда прежде не видел, но (хвала Господу) один из его спутников помешал удару достигнуть цели».

Обри, один из основателей Королевского общества, вовсе не был сорвиголовой и повесой, тем не менее, он нет-нет да сталкивался с последствиями беззакония и междоусобных склок. Он отмечал, например, хотя с изрядным безразличием, что «капитан Яррингтон умер в Лондоне в прошлом марте. Причина — избиение, после чего его бросили в кадку с водой»^{36}.

Современник Обри — ведший дневники эрудит Джон Ивлин — записал в тетрадь случай, который произошел с ним во время путешествия по Франции в 1650 г. Его спутник, лорд Оссори, вошел в сад через открытую дверь и…

В отступлении они сумели все же отразить нападение, не понеся серьезного урона. Хотя и нельзя сказать, что Ивлин и его компаньон никак не спровоцировали агрессии незнакомцев, эпизод прекрасно показывает общий уровень превалировавшего в ту пору беззакония и ту готовность, с которой люди хватались за оружие^{37}.

Вспышки насилия вовсе не ограничивались тогда улицами Лондона и путями-дорожками где-нибудь во французском захолустье: свидетелями вспышек неконтролируемой ярости становились так называемые лучшие круги, что явственно следует из рассказа о происшествии у эрла Пембрука в 1676 г. Пембрук был лордом-местоблюстителем Уилтшира и пользовался большой поддержкой Карла II. За обедом между Пембруком и сэром Фрэнсисом Винсентом случилась ссора, в результате которой…

В обществе, где насилие являлось повседневностью, где закон оказывался бессилен, дуэли вовсе не выглядели таким уж варварством, архаизмом и аномалией, как это кажется теперь нам. Кому-то они представлялись меньшим злом — хотя и, безусловно, злом, — но более контролируемым и не столь спонтанным, как вспышки ярости и кровавые потасовки вроде тех, о которых мы только что рассказали. Традиция получила развитие отчасти как способ управлять эндемизмом насилия, способный в то же время незамедлительно предоставить джентльмену действенное средство разрешения конфликта и очистки замаранной репутации. Именно это свойство — начиная с первых официальных правил поведения — являлось наиболее важным аспектом дуэли. Оно отличало дуэль со смертельным исходом от простого нападения и убийства и в конечном итоге проводило грань между дуэлянтом, убившим человека, и обыкновенным убийцей-уголовником. Как бы там ни было, порой оказывалось затруднительно отличить простую драку от дуэли, что будет видно из следующего примера:

Обычно дуэлянтам удавалось избегать наказаний, определенных уголовным законом для убийц. Можно назвать это правилом, действовавшим на протяжении всей истории дуэлей повсюду от Соединенных Штатов до России и от Индии до Ирландии, однако применение такого негласного правила требовало непременного условия — того, чтобы дуэлянт строго придерживался традиций проведения поединка. Мягкий приговор ожидал дуэлянтов, которым приходилось отвечать перед законом, из-за нежелания суда выносить им суровый вердикт или из-за снисходительности монархов, готовых помиловать тех, кого все же приговаривали к наказанию. К категории таких милосердных государей — всегда готовых простить «провинившегося» — принадлежали Генрих IV Французский и кайзер Вильгельм II. Все это, конечно же, справедливо в отношении только тех дуэлянтов, которые оказались в зале суда, многие же — по всей видимости, абсолютное большинство — вообще счастливо избегали необходимости держать ответ за совершенное. Такое попустительство дуэлянтам до крайности раздражало реформаторов. Грэнвилл Шарп, более известный как борец за отмену рабства, активно сражался и против дуэлей. В посвященной предмету статье, написанной в 1790 г., он рекомендовал:

Как считал Шарп, демонстрируй суды больше твердости, «абсурдные и искаженные понятия о чести и джентльменской сатисфакции, что я и считаю злом, возможно, не существовали бы вовсе, когда бы любой победитель на дуэли, убивший своего ненавистника, знал, что его ждет виселица, как грязного уголовника»^{41}.

Точно так же немецкий рейхстаг в предшествовавшие Первой мировой войне годы сетовал на обычай кайзера прощать приговоренных за дуэли. В равной степени на американском Старом Юге, особенно в довоенный период (то есть до Гражданской войны 1861–1865 гг. — Пер.), приговор за преступление на дуэли был практически незнаком — присяжные просто отказывались осуждать дуэлянтов, которых приводили в зал суда.

Однако любое подозрение в нарушении правил или в небрежении ими, а также намек на нечестную игру могли закончиться для дуэлянта, если его удавалось схватить, самыми страшными карами. Встречались случаи, которые уж слишком явно падали по ту сторону тонкой линии, проведенной между дуэлью и убийством. Никакие доводы не в состоянии были убедить суд в том, что он-де не имеет дела с откровенным убийством. Взять для примера хотя бы смерть Джорджа Рейнолдса в Дублине в 1788 г. Рейнолдс поссорился с неким Робертом Кином, и двое порешили встретиться на дуэли. Когда они выходили на бой,

В столь вопиющем случае нарушения дуэльных правил не могло быть и речи о том, чтобы «защищать дуэлянта», а потому жюри преспокойно сошлось на том, что Кин виновен в убийстве. Его приговорили к смертной казни через повешение, каковую и привели в исполнение 16 февраля 1788 г.^{42}. Точно так же и в Мехико в 1926 г. рассматривался случай, который совершенно определенно не подходил к определению как типично дуэльный. Между двумя членами мексиканского сената разгорелась ожесточенная ссора. Сенаторы Энрике Хеншо и Луис Эспиноса, которые оказали друг другу честь обменяться кулачными ударами, были затем выведены из палаты. Очутившись на улице, оба тотчас же выхватили револьверы: Хеншо убил Эспиносу, но и сам был ранен^{43}. Чем бы ни являлся описываемый инцидент, его никак нельзя назвать дуэлью. Для контраста приведем другой случай с двумя молодыми французскими аристократами — графом де Бутвилем и графом де Шаппелем, сошедшимися в дуэльном поединке в Париже в 1627 г., в процессе которого погиб один из секундантов. При том, что оба дуэлянта строго придерживались правил и протокола, их все же приговорили к смерти. Они стали жертвами непререкаемого стремления кардинала Ришелье сделать их грозным примером для остальных — наказать pour encourager les autres (для острастки прочих).

Иные случаи, в которых указания на нечестную игру не выглядели особенно очевидными, создавали большие сложности для принятия решения. Несколько ярких судебных дел английских дуэлянтов содержали толстые намеки на недозволенные приемы: дело Хэмилтон — Мохан, в котором один из секундантов подвергся обвинению в убийстве, дело лорда Байрона и дело майора Кэмпбелла. Из трех вышеназванных только случай Кэмпбелла увенчался обвинением в убийстве; никого, кроме Кэмпбелла, не повесили. Позднее мы обсудим все три примера подробнее.

Они показывают, сколь важным для дуэлянта фактором становилось скрупулезное соблюдение формальностей дуэльного кодекса.

Если он не проявлял небрежения ими, то почти наверняка мог рассчитывать избежать приговора по обвинению в убийстве, в том случае, конечно, когда его, как мы уже говорили, вообще удавалось привлечь к ответственности в суде. То же самое относится к секундантам и прочим соучастникам, включая и врачей. Со своей стороны, пренебрежение формальностями было способно сильнейшим образом повредить дуэлянту перед лицом присяжных. То же и в случае секундантов. Любое отклонение или намек на нечестность в дуэльной процедуре могли сильнейшим образом осложнить дело. Давайте же теперь посмотрим на непреложные характеристики дуэли — свойства, которые определяли жизнь института на протяжении всего его существования: вызов, роль секундантов и собственно этикет поединка.

СТОЛЬ ОДНОЗНАЧНО НЕГАТИВНОЕ МНЕНИЕ доктора Кокберна серьезным образом расходится с общепринятыми взглядами в отношении вызова на дуэль, характерными для романтической литературы, где заносчивый смельчак непринужденно бросает перчатку к ногам соперника в любви. В таком свете вызов далек от того, чтобы выдавать слабость ума и нехватку воли, напротив, он высший пример подтверждения рыцарственности природы галантного кавалера.

Вызов являлся первым непременным требованием дуэли. Без вызова не могло быть дуэли. Любой бой без этой основополагающей формальности превращался в простую драку или побоище не только в теории, но и на практике. Вызов приводил в действие движущие шестерни официального протокола дуэльных кодексов. На деле обычно официальному вызову предшествовала еще одна фаза: как правило, писалось письмо или записка, в которой одно лицо требовало объяснений от другого его действий или слов. Данный шаг подразумевал надежду на немедленное принесение извинения и дружеское разрешение конфликта. В «Кодексе чести», написанном в 1838 г. Джоном Лайдом Уилсоном — губернатором Северной Каролины, вовсе не бывшим горячим поборником дуэлей, — говорится следующее:

Важность такого шага проиллюстрирована ходом переговоров, предшествовавших дуэли между Уильямом Уиндемом, британским посланником во Флоренции, и графом Карлетти в 1798 г. Уиндем и Карлетти разошлись между собой из-за обычая последнего ругать все публичные высказывания Уиндема в отношении международных дел и выражать сомнения в честности его намерений. В конце концов двое господ случайно столкнулись, проезжая в каретах около парка под Флоренцией. Когда следовавшие друг другу навстречу кареты поравнялись, Уиндем ударил Карлетти плеткой, хотя и не попал в цель. Случившееся представляло собой конфуз — утрату самообладания представителем британской короны в городе. Положение еще больше осложнялось тем, что граф Карлетти был фаворитом великого герцога Тосканы и занимал видную позицию при его дворе.

Дальнейшие действия Уиндема есть пример правильного поведения, хотя причиной, возможно, служил страх за свою дипломатическую карьеру. В письме к брату он высказывался в том духе, что сделанное им, безусловно, «не заслуживает отзыва из Флоренции». Он тотчас же назначил ни много ни мало четверых секундантов, которые согласились с тем, что направить письмо с извинениями в адрес Карлетти, которое зачитает один из них, будет в положении Уиндема самым правильным поступком. Карлетти отказался слушать содержание письма, настаивая на личном извинении Уиндема. Коль скоро секунданты Уиндема не могли согласиться на это требование, вызов со стороны Карлетти стал неизбежен. Что и произошло позднее в тот же день^{46}.

Вызовы, конечно же, становились следствием оскорблений — фактических или же воображаемых. Причины имели самую широкую палитру: соблазнение жены или дочери или же неловкая шутка за ужином. Человечество знает бессчетное количество способов поссориться, а потому мотивы для дуэлей столь же разнообразны. Тем не менее, хотя значительное количество дуэлей велось из-за нелепых пустяков, многие ссоры — причем справедливо это для любой страны и в любое из столетий — вспыхивали вследствие причин, проследить которые не представлялось сложным. Одним словом, события развивались вполне предсказуемым образом.

Политика всегда служила питательной средой для всякого рода споров, поскольку в жизни людей она занимает большое место: история политических дуэлей сама по себе явление широкое и многогранное. Американские конгрессмены нередко сходились в дуэлях с противниками, даже Авраам Линкольн — этот оплот добродетели янки — считал себя обязанным в дни молодости на поприще государственного деятеля вступиться за свою честь на дуэли. Известно, что четверо британских премьер-министров дрались на дуэлях, причем два из них находясь при исполнении обязанностей. Ирландские парламентарии тоже показали себя как завзятые дуэлянты: Генри Флуд, видный член законодательного собрания Ирландии конца восемнадцатого века, сражался на дуэли как минимум однажды. В 1782 г. товарищ Флуда по членству в ирландском парламенте, Генри Граттэн, сделал резкий выпад в его адрес.

Ни один парламентарий восемнадцатого столетия не мог оставить такой поток хулы без ответа. Однако дуэли не случилось, потому что власти, взволнованные планами вышеозначенных членов парламента, ссора которых, естественно, получила широкую огласку, предотвратили поединок.

Французские законодатели времен belle époqtte тоже славились печальной известности пристрастием к дуэлям. Жорж Клемансо, дважды послуживший Франции на посту премьер-министра, имел на своем счету 22 дуэли. Закат девятнадцатого века с полным правом можно назвать бурным периодом во французской политике: администрации сформировывались и расформировывались, сменяя друг друга с оглушительной скоростью, пресса наслаждалась беспрецедентной свободой, а дело Дрейфуса[11] способствовало еще большей поляризации общества. Вышеназванные факторы послужили стимулом для целого ряда дуэлей, хотя смертельные случаи бывали тогда крайне редки.

И в двадцатом столетии политика продолжала разжигать страсти и споры, уладить которые представлялось возможным лишь в поединке. В январе 1913 г. граф Иштван Тиса, президент венгерской палаты, и граф Михай Каройи, один из наиболее энергичных вожаков оппозиции, сошлись на дуэли в Будапеште. Накалу страстей способствовал обмен серией оскорблений по поводу роли Тисы в удалении оппозиционных партий из венгерского законодательного собрания. Дуэль предстояло вести на саблях до тех пор, пока тот или другой участник поединка не будет выведен из строя. Условия считались очень жесткими, что, несомненно, отражало важность политической игры, послужившей основой для противоречий. Когда стороны встретились, понадобилось 32 «раунда», прежде чем Каройи был признан hors de combat — не годным к бою; Тиса, бывший на 20 лет старше оппонента, как докладывают, не получил ни царапины^{48}.

Дуэльные традиции у политиков отнюдь не ограничивались рамками Старого Света: политическая дуэль чувствовала себя как дома на обоих полушариях. В Уругвае ни много ни мало такая персона, как президент республики, бился на дуэли в 1922 г. с доктором Луисом де Эррерой. Де Эррера недавно оспорил президентские выборы, что закончилось оживленным обменом оскорблениями и обвинениями между двумя господами. В итоге они сошлись на дуэльной площадке, сделали друг в друга по выстрелу из пистолетов с 25 шагов, но оба промахнулись, после чего бой был остановлен^{49}.

Споры, причиной которых становилось несогласие с результатами игры, тоже служили отличными поводами для дуэлей, поскольку на протяжении большей части расцвета дуэлей игра — и игра азартная — составляла важную часть жизни благородных господ. В Англии восемнадцатого века люди шутя проигрывали и выигрывали в карты или на скачках гигантские суммы. Но ставки делались и принимались не только за карточными столами и на ипподромах: если верить одному историку, 120 000 фунтов — непомерная сумма для 70-х гг. восемнадцатого века — фигурировали в пари, заключенном по поводу половой принадлежности некоего гермафродита, шевалье д’Эона^{50}. При таких обстоятельствах обвинение в мошенничестве или же уклонение от уплаты долга запросто могли привести к дуэли. В самом деле, разве не поучительно совпадение, что карточные и тому подобные долги считаются «долгами чести», что — пусть отчасти и указание на невозможность взыскания их по закону (как было и есть) — служит подтверждением всей серьезности, с которой к ним принято относиться. Не заплатить карточного или иного игрового долга было со стороны джентльмена поступком неподобающим. Дуэль между лордом Джорджем Бентинком и «Сквайром» Осболдстоном в 1836 г. стала результатом игрового долга, хотя толчок событиям дало подозрение в мошенничестве. Как-то Казанова выступал в роли секунданта в дуэли, к которой привело обвинение в жульничестве при игре в бильярд на довольно банальную сумму.

Грубость и оскорбление тоже, конечно же, являлись частым поводом для дуэлей. Палитра их бывала самой разной, от остроумных высказываний Дэниэла О’Коннела в отношении лорда Элвэнли, которые цитировались выше, до более тривиальных примеров, как в случае с английским генералом Донкином. В 1813 г. последний обронил в споре с адмиралом Хэллоуэллом следующее: «Вы чертов мерзавец и проклятая Богом скотина». В 1734 г. герцог де Ришелье[12] дрался на дуэли с князем де Ликсеном[13]. Оба служили во французской армии, осаждавшей в то время Филиппсбург в Рейнской области. Как-то вечером они ужинали с принцем де Конде. По ходу вечера Ликсен принялся задирать Ришелье, которому особенно не понравились инсинуации Ликсена в отношении того, что-де он, Ришелье, удостоился незаслуженной чести через брак с одной из представительниц семейства Ликсенов породниться с этой фамилией, одной из самых крупных и старейших во Франции. Ришелье, не принадлежавший к тем, кто спускает подобные высказывания, вызвал Ликсена на дуэль. Ликсен, как и полагается, принял вызов. Оба договорились встретиться ночью. Дуэль произошла в полночь в траншеях перед осажденным городом. Оппоненты сражались на шпагах, и оружие Ришелье пронзило тело Ликсена, который скончался.

Наверное, самым известным поводом для дуэлей следует считать честь женщины. Выпад в отношении чести дамы, находящейся под покровительством мужчины, был равносилен нанесению оскорбления ему самому. Разумеется, изнасилование или соблазнение жены, сестры или дочери являлось чем-то таким, спустить что не представлялось решительно никакой возможности. Одной из наиболее печально знаменитых английских дуэлей времен Реставрации[14] стал бой между эрлом Шрусбери и герцогом Бакингемом и их секундантами в 1668 г. Сэмьюэл Пепис не имел сомнений в отношении повода для поединка и высказался без обиняков:

В «Анне Карениной» муж Анны, Алексей Александрович Каренин, которому жена призналась в своем романе с Вронским, подумывал о дуэли с ее любовником. Однако он все же решился не вызывать Вронского, просто из страха (хотя Толстой объясняет шаги Каренина более достойными соображениями). Вместе с тем большинство мужчин в России в середине девятнадцатого века, как и в других местах и в другие времена, в этом случае неминуемо выбрали бы дуэль, не желая оказаться опозоренными. Риск гибели в любом случае считался предпочтительнее жизни с позором.

Мысль эта красной строкой выписана в трагической истории сэра Ричарда Аткинса, одного из двух парламентариев от Бакингемшира. Аткинс умер в ноябре 1696 г. от ран, полученных на дуэли, на которую вышел, как он сам указал в завещании, «ради защиты чести семейной», подвергнувшейся угрозе из-за «несчастья от запятнанной позором жены». В последней воле Аткинса невозможно пропустить сетования по поводу необходимости подвергать опасности жизнь на дуэли только лишь вследствие неверности жены.

Судьба Аткинса служит напоминанием о том, что необходимость отстаивать честь семьи, хотя бы и не по собственной вине, могла повлечь за собой печальные последствия. Было бы во многих смыслах куда правильнее для Аткинса вызвать на дуэль собственную жену — он не имел сомнений насчет источника несчастья, — но, конечно же, кодекс чести не позволил бы ничего подобного, каким бы скандальным поведением она ни отличалась.

Обязанность защищать честь и репутацию женщин распространялась порой даже на то, чтобы решать и их споры. Жак Ришпен, поэт и супруг знаменитой парижской актрисы Коры Лапарсери, дрался на дуэли в марте 1914 г. с драматургом Пьером Фрондэ. Лапарсери выбрали на главную роль в последней пьесе Фрондэ «Афродита», ставившейся на парижской сцене. В ходе репетиций прима и драматург разошлись во взглядах на творческий процесс. Стороны договорились решить дело на дуэльной площадке. Ришпен взялся отстаивать правоту жены на дуэли, вследствие которой Фрондэ получил легкую рану в предплечье^{53}.

Аналогичным образом в сентябре 1890 г. публикация Севрин (псевдоним одной из первых французских феминисток и журналистки) в «Жиль Блас» возмутила буланжиста Габриэля Террая. Не имея права в соответствии с кодексом чести на вызов отважной Севрин, Террай потребовал сатисфакции от редактора, Жоржа де Лабрюйера. В разыгравшейся затем дуэли де Лабрюйер получил серьезную рану. Его рыцарский поступок, однако, не удостоился полного и безоговорочного признания в обществе: после боя товарки Севрин по убеждениям — феминистки — поставили ей на вид тот факт, что она допустила недостойное вмешательство в свои дела защитника-мужчины^{54}.

Капризные кокетки или просто молодые и слишком наивные девицы могли — порой невольно — стать причиной больших несчастий. Элизабет Уинн было около 15, когда на балу в Регенсбурге в феврале 1795 г. она стала свидетельницей вот такого происшествия.

Во времена, когда банальная ссора из-за партнерши по танцам могла перерасти в дуэль с самыми серьезными последствиями, было важно, чтобы все осознавали, что и почем в этом мире.

Политика, азартные игры или ставки и амурные увлечения — вот три кита, на которых покоилось благополучие дуэли как явления. Поистине взрывоопасные области человеческой жизни, как нельзя более тесно связанные с честью и при этом весьма открытые для двурушничества и обмана, а ведь большинство вызовов на поединок отмечалось именно по причине нечестности. Градации степени тяжести нанесенного оскорбления находились в ведении дуэльных кодексов, которые существовали для того, чтобы регулировать процессы проведения поединков и проводить участников через дебри этикета в ходе таких встреч. Например, немецкие кодексы конца девятнадцатого столетия (которые, в общем-то, повторяли очень влиятельный французский кодекс 1838 г. авторства графа де Шатовиллара) квалифицировали три уровня нанесения оскорбления. Они выделяли просто легкое презрение в отношении субъекта, приписывание тому постыдных свойств и — самое серьезное — физический выпад против личности. В зависимости от степени оскорбления подразумевалось право выбора оружия той или иной стороной, условия поединка, дистанция и так далее^{56}.

Естественно, дуэли процветали и в военных кругах, причем на протяжении всей своей истории. Нет ничего удивительного в том, что армия заботливо вынянчивала этикеты схваток чести. Как мы уже установили, именно французские солдаты привезли с собой дуэльный дух домой из Италии на заре шестнадцатого столетия. Точно так же всё те же французские солдаты принесли дуэли на немецкие территории в ходе Тридцатилетней войны столетие спустя. В свою очередь, и офицеры британской армии славились как завзятые дуэлянты, которые практиковались в этом кровавом искусстве по всему миру. Не случайно же, когда королевские уложения от 1844 г. фактически поставили под запрет дуэли именно в армии, это ускорило их закат в Британии как таковой. Офицеры кайзеровских вооруженных сил оставались самыми большими педантами в вопросах чести и дуэлей вплоть до 1914 г.

Легко прослеживается живая связь между солдатской жизнью и дуэлями как культом. Как Наполеон, так и кайзер[15] держались мнения, что дуэли воспитывают боевой дух среди офицерства, хотя Наполеон проявлял своего рода амбивалентность подхода к воспитательной ценности поединков чести, когда в них гибли опытные офицеры. Один из лучших примеров передачи дуэльного духа в литературе — «Дуэль» Джозефа Конрада. В новелле рассказывается подлинная история двух офицеров, д’Юбера и Феро, служивших в разных гусарских полках наполеоновской армии, которые за 15-летний период несколько раз встречались друг с другом на поединках в самых разных точках планеты^{57}.

Офицеры обычно демонстрировали особую чувствительность в вопросах чести и звания, пусть даже они и не доходили до таких крайностей, как воспетые Конрадом герои многолетнего конфликта. Обвинение в неподобающем выполнении обязанностей, любое порочащее честь высказывание, пусть и незначительное, намек на проявленную трусость в бою — все эти обстоятельства не мог оставить безнаказанными ни один офицер. Немало дуэлей произошло после процессов военных трибуналов.

Еще одним плодоносным полем, где, как колосья на черноземе, взошли ростки множества военных дуэлей, служила священная обязанность офицера защищать честь полка или рода войск. Долг этот стал причиной несчетного числа дуэлей между офицерами соперничающих корпусов, между офицерами и штатскими и между офицерами разных армий. Хорас (Гораций) Уолпол рассказывает о ссоре, что развела двух гвардейских офицеров, Роберта Рича и капитана Вэйна, которые в 1742 г. служили во Фландрии. Когда командир попытался помирить их, Рич зашел к Вэйну со спины и дал ему по уху. Рекомые офицеры были тут же арестованы, однако инцидент на этом не исчерпался, как говорит Уолпол: «Искушенные в вопросах чести утверждали, что ни один германский офицер не будет служить с Вэйном, пока тот не получит сатисфакции»^{58}.

В 1787 г. состоялась дуэль между шевалье Ла Броссом из французской армии и капитаном Скоттом из британского 11-го пешего полка[16]. Скотт вызвал французского офицера за сделанное тем заявление, что будто бы: «В офицерах английской армии больше флегмы [sic], чем духа». Двое обменивались пистолетными выстрелами с короткой дистанции — с пяти шагов — без какого бы то ни было эффекта до тех пор, пока пули Скотта не срезали одну из пуговиц с мундира Ла Бросса. Тут-то стороны пришли к заключению, что удовлетворение дано и дуэль можно прекратить^{59}.

Такие поводы для дуэли считались весьма достойными, если не сказать почетными. Однако многие дуэли имели под собой совершенно тривиальные основания: минутная размолвка, неудачное замечание или ненамеренное пренебрежение. Дуэли, разгоравшиеся по банальным поводам — особенно если один из участников поединка погибал, — всегда несут с собой горький привкус тщеты и напрасной утраты, которые не оставляют вас, пусть даже то, о чем вы читаете или слышите, всего лишь поросшая быльем история давно минувших дней.

Наверное, самая достойная внимания дуэль из тех, что разгорелись по чисто банальным причинам, — это поединок между полковником Монтгомери и капитаном Королевского военно-морского флота Макнамарой (то есть господа находились в равном звании. — Пер.) в Чок-Фарм, тогда находившемся за пределами Лондона. В апреле 1803 г. Монтгомери и Макнамара выехали каждый в свою очередь на прогулку в Хайд-Парк, при том и другом находилась собака. Когда господа поравнялись, псы сцепились между собой. Собака Макнамары, которая, судя по всему, оказалась покрепче, стала брать верх. Монтгомери закричал на пса: «А ну, отстань, а то я вышибу тебе мозги!» Макнамара был тут как тут: «Только попробуйте, а то я сам вам мозги вышибу!» — после чего джентльмены «не скупясь на слова, обменялись теплыми замечаниями». Само собой разумеется, стороны назначили секундантов, которые передали вызов и договорились об условиях дуэли. Соперники встретились в Чок-Фарм в семь часов вечера, и Монтгомери получил пулю в грудь при первом же выстреле. Скоро полковник скончался. Макнамара, хоть и тоже пострадавший, впоследствии оправился от раны^{60}.

Почти 40 лет спустя обострение отношений между собаками в Хайд-Парке вновь послужило поводом для дуэли. Апрельским воскресеньем 1840 г. капитан Флитвуд законным образом отдыхал на природе, когда его пес вдруг бросился в Серпантин — узкое искусственное озерцо на территории парка. Прошлепав лапами по воде, животное вышло на сушу и, как положено собаке, встряхнулось, чтобы сбросить лишнюю влагу с шерсти. К сожалению, пес выбрал место поблизости от мистера Броксоппа и двух дам, прогуливавшихся в его обществе. Брызги попали на женщин, а галантный кавалер, Броксопп, огрел в назидание животное тростью. Затем последовал разговор по душам с владельцем собаки, завершившийся вызовом на дуэль. По счастливой случайности в описываемом случае дуэль, проходившая на Уимблдон-Коммон, закончилась без смертей и членовредительства^{61}.

Сколько бы ни перечисляли мы мириады поводов для дуэлей, которые находили в истории этого явления их вольные или невольные участники, список выглядел бы, безусловно, настоящим кургузым уродцем, если бы осталось без упоминания влияние алкоголя. На протяжении дуэльной эпопеи в высших эшелонах общества водилось обыкновение поглощать значительно большее количество спиртосодержащих напитков, чем принято в наше время. Особенно справедливо данное замечание в отношении Англии семнадцатого, восемнадцатого и начала девятнадцатого столетий, когда джентльмены считали хорошим тоном регулярно нагружаться кларетом и портвейном. И в самом-то деле, не будет большим преувеличением сказать, что закат дуэлей в Англии в середине девятнадцатого века — независимо от указов и монарших постановлений — таинственным образом совпал со снижением потребления алкоголя.

О как во многих подноготных дуэлей прослеживаются моменты, когда языки обретали безудержную легкость, а эмоции воспаряли в необъятные дали, подогретые спиртным! Об одном этом можно написать целую книгу. Романтика. Поэзия… Однако дальше следует трагикомическая, по-земному печальная и достойная сожаления история, случившаяся в 1776 г. в Бедфордшире.

Тот, который назвал другого лжецом, получил тяжелую рану в живот, а в ту пору подобные ранения обычно влекли за собой самые скверные последствия. Рассказ заканчивается такими словами: «Если он умрет, то оставит вдову с семью малыми детьми». Оставшийся неназванным офицер английской армии, который в 1757 г. посвятил перо строкам, направленным на умаление дуэлей и утишение (именно так, прошу не править на утешение) страстей дуэлянтов, писал: «Будь люди разборчивее в выборе близких приятелей и пей они поменьше, дуэли бы уже скоро вышли из моды»^{63}.

Ирландский дуэльный кодекс 1777 г. («Клонмел Рулз») не особо подробно останавливается на процедуре вызова. Авторы в большей степени сосредоточились на самом процессе проведения поединка. Что характерно, однако, лишь на 26-й странице текста мысль создателя наставления обращается к вызову и указывает на следующее: «Вызов не следует направлять ночью, если только не известно, что вызываемая сторона не намеревается покинуть место, где было нанесено оскорбление, до утра, ибо желательно избежать поспешных действий под горячую руку»^{64}.

Хотя о факте того, что стороны могут быть опьянены вином, напрямую тактично умалчивается, авторы наставления явно пытались оградить читателя от отсылки приглашений к поединку именно в подогретом алкоголем состоянии. Но если вызов не следует направлять обидчику в самый острый момент, когда же вообще лучше сделать это, с чьей помощью и в какой форме? Ответы на поставленные вопросы, подобно и прочим аспектам дуэли, рознились в подробностях в разное время и в разных местах, но по сути своей оставались общими для всех случаев.

Первые опыты формулировки кодексов чести, написанные, естественно, в эпоху Ренессанса в Италии, предполагали довольно церемонные действия по передаче вызова. На раннем этапе интерпретаторы дуэлей чести призывали вызывать неприятеля по возможности в письменно-документальной форме. Существовало три варианта: причем первые два — «роджито» и «манифесто» — применялись редко. «Роджито» — заверенный нотариусом и скрепленный подписями свидетелей (в совр. итал. яз. значение нотариального акта. — Пер.) — адресовался вниманию широкой общественности, но нацеливался на конкретного индивидуума. «Манифесто» (синоним слово «декларация». — Пер.) тоже представлял собой общедоступное заявление о намерениях и использовался, когда одна из сторон имела не особенно высокий статус. А вот если говорить о широко распространенном способе приглашения к поединку, то тут непременно следует упомянуть «картелло», или «картель» (буквально объявление. — Пер.).

Специалисты настаивали, что «картель» требует самого прямого изложения фактов, причем в умеренных и не несущих оскорблений словах: такой вызов должен содержать имена, фамилии и титулы сторон и быть непременно датированным и подписанным тремя свидетелями. Поначалу для вручения «картели» использовался герольд, хотя такой обычай довольно быстро отмер, не в последнюю очередь потому, что герольдам нередко доставалось, что называется, на орехи от тех, кому они доставляли вызов. В дальнейшем стало правилом отправлять вызов для вручения публично или в месте, обычно часто посещаемом рекомым рыцарем.

Для господина, удостоившегося быть вызванным таким образом, составители наставлений предписывали три возможных варианта. Он мог принять вызов, проигнорировать его или ответить возражением. Процедура приема вызова обычно подразумевала отправление «картели», если же дворянин не отвечал на вызов, это означало для него обязанность действовать в соответствии с продиктованными там условиями — драться. Когда высказывалось возражение, оно могло быть хорошо, плохо или вовсе никак не аргументированным. И тут тоже вступал в действие целый комплекс правил и установлений^{65}.

Высокая степень формализации правил обычно сопровождала дуэли чести высокопоставленных персон, санкционируемые обычно государем. В «Ричарде II» два непримиримых барона — Болингброк и Норфолк — бросали «перчатки» в присутствии самого короля. Таким образом они направили друг другу официальный вызов перед лицом королевской власти. Однако, как мы уже говорили, современная дуэль — тайное, незаконное и сугубо личное предприятие — заметным образом контрастировала с дуэлями чести позднего Средневековья или эпохи Возрождения, когда на поединок приглашали гласно, официально и в полном соответствии с нормой закона. Современная дуэль — в лучшем случае не поощрявшаяся, а в худшем запрещенная властями — требовала не столь пышных и помпезных процедур для вызова оппонента на дуэльную площадку. В конце концов, коль скоро кара со стороны уголовного закона грозила дуэлянту уже за одно только направление вызова, как это очень часто случалось с семнадцатого столетия, наиболее предусмотрительно бывало все же отправить к оппоненту герольда — иными словами, посланника. Практика получала параллельное развитие по мере того, как сходил на нет обычай биться на champs clos — специально отведенных «закрытых площадках», — предоставляемых дуэлянтам их собственным государем.

К середине шестнадцатого века — на каковой момент практика современной дуэли стала активно укореняться во Франции и в других странах — самым естественным способом направить обидчику вызов на поединок служило письмо, или опять-таки «картель». Совершенно ясно из названия, что подобная записка являлась формой старомодного «картелло», однако без прежней помпы и антуража из формальностей. Задача выбора места, времени и характера предстоящего боя отводилась в ведение секундантов. Можно сказать с уверенностью, что по мере развития традиций современной дуэли роль секундантов во всем предприятии становилась все более значительной.

Текст вызова — вручался ли он лично, передавался ли секундантом или приходил письмом — полагалось составлять в учтивых выражениях. Нет сомнения, что в горячке момента о подобных условиях нередко забывали. Пелэм, эпически воспетый герой популярного романа Эдуарда Булвера Литтона 1828 г., находясь в Париже, оказывается участником дуэли в роли секунданта при старом друге Реджиналде Глэнвилле. В соответствии с традициями, Пелэму выпадает честь доставить вызов Глэнвилла его противнику, сэру Джону Тирреллу. Пелэм находит Тиррелла в клубе и вручает письмо с приглашением на поединок. Сэр Джон выпивает «вместительный стакан портвейна, чтобы укрепить себя перед задачей» прочтения письма Глэнвилла. Ставя точки над «i» в старой и продолжительной ссоре, Глэнвилл заключает послание словами: «Мне остается только… объявить Вам, что Вы лишены и крупицы храбрости, что Вы жалкий негодяй и трус». Сэр Джон — несомненно, ошарашенный письмом — дает Пелэму ответ:

Учитывая то обстоятельство, что сам факт вызова кого-нибудь на дуэль был — и на протяжении большей части истории явления таковым оставался — очень часто незаконным, требовалось соблюдение некоторой осторожности в направлении вызова. Поэту и писателю Томасу Муру как-то поведали историю лорда Байрона, который передавал вызов высокопоставленному судейскому чиновнику, главному судье Бесту, от имени друга, которого рекомый судья оскорбил. Бест, выслушав Байрона, произнес: «Я признаю, милорд, что назвал … отъявленным негодяем, теперь же повторю то же самое в присутствии вашей светлости. Однако сознаете ли Вы, лорд Байрон (добавил он с усмешкой), какими последствиями лично Вам может грозить доставка вызова главному судье?» Как узнаем мы дальше, Байрону «скоро пришлось прочувствовать всю комичность его шага, и двое расстались хорошими друзьями, предоставив честь … ее собственной судьбе»^{67}.

Бравада Байрона, взявшегося передать вызов судье, есть, вне сомнения, пример экстремальный. Вообще же тому, кто относил вызовы оппонентам, надлежало действовать осмотрительно. Одна из причин заключалась в необходимости не допустить, чтобы о намечающейся дуэли пронюхали власти. История дуэлей полна случаев, когда на место тайного поединка в последний момент являлась полиция. В некоторых подобных случаях возникало подозрение, что одна из заинтересованных сторон намеренно уведомила органы поддержания правопорядка с целью не допустить дуэли и избежать таким образом риска. В таком варианте полиции лишь оставалось прибыть на место в точно рассчитанный момент, остановить поединок, изъять оружие и задержать дуэлянтов. Возможно, такой сценарий был сопряжен с унижением и больно бил по достоинству участников, однако несомненное достоинство его в том, что своевременное вмешательство властей гарантировало сторонам шанс избежать смерти или тяжелых увечий.

Между тем тайное извещение полиции считалось актом чрезвычайно низким, равносильным проявлению трусости, посему прибегать к подобному средству следовало тоже под надежным покровом секретности. Если на такой шаг решались члены семьи или друзья, действовали они, конечно же, движимые самыми лучшими побуждениями, пусть и совершенно бесцеремонно нарушая при этом кодекс чести.

Итак, уведомление полиции могло служить способом прервать дуэль и предотвратить худшие последствия. Когда же речь шла о дуэлях между офицерами, начальство располагало таким перекрывающим краном, как воинская дисциплина. Давняя и взлелеянная годами неприязнь между контр-адмиралом сэром Бенджамином Хэллоуэллом и генерал-майором Донкином уходила корнями в осаду Таррагоны в 1813 г., во время войны на Пиренейском полуострове[17]. История, симптоматичная в том, что касается света, проливаемого ею на некоторые аспекты дуэльного кодекса. Хотя сам пример позаимствован из среды британских военных кругов эпохи Наполеоновских войн, отраженные в нем тенденции и его, так сказать, подводные течения вполне характерны для истории дуэлей в самом широком плане.

Начало всему делу положило обвинение адмирала Хэллоуэлла в адрес генерала Донкина — последний-де побуждал командующего армией, сэра Джона Мюррея, неоправданно снять осаду с Таррагоны, что приводило к оставлению всей артиллерии врагу и наносило удар по чести армии. Донкин с возмущением отринул такое заявление и, как мы уже знаем, заявил Хэллоуэллу, что тот «чертов мерзавец и проклятая Богом скотина». Спустя две недели Донкин прислал Хэллоуэллу вызов на дуэль.

Послание носило образцовый характер — было официальным, вежливым и с четкими указаниями на причины, — но в ответе на него адмирал твердо отклонил вызов Донкина, утверждая, что обвинения направлялись Донкину как общественному деятелю, как солдату, но не касались его как личности. Одним словом, они касались только роли Донкина в его намерении убедить Мюррея бросить орудия под Таррагоной, что навлекло бы позор на армию. Посему Хэллоуэлл не считал для себя возможным выйти на поединок с Донкином до тех пор, пока не закончится официальное расследование дела.

Вместе с тем Хэллоуэлл не стал лишать Донкина надежды и пообещал, что тот в итоге получит возможность, которую так ищет. Хэллоуэлл Не собирался совсем отказываться от дуэли с Донкином и откладывать ее до некоего совершенно неопределенного момента. Но Донкину казалось этого мало. Выпад Хэллоуэлла не давал ему спать спокойно, к тому же оскорбление получило публичную огласку. Для поддержания репутации, даже просто для того, чтобы продолжать чувствовать себя полноправным командиром над подчиненными, генералу приходилось искать немедленного удовлетворения. Сверх всего этого, Мюррей принял на себя полную ответственность в отношении решения; получалось, что Донкин вообще ни в чем не виноват. Адмирал, между тем, оставался непреклонен, на чем дело и сделалось… пока.

Спустя полтора года, в январе 1815 г., расследование трибунала в Винчестере по обстоятельствам осады Таррагоны наконец подошло к завершению. Хэллоуэлл написал Донкину письмо с предложением по окончании заседания суда подыскать укромное местечко и там дать друг другу удовлетворение. Ответ Донкина явно содержал черты мелодраматического характера:

Хэллоуэлл ответил, что не может поехать на Континент без позволения адмиралтейства. Если он начнет добиваться такого разрешения, вполне вероятно, возникнут подозрения. Затем стороны поручили урегулирование технических вопросов секундантам, которые обменялись письмами 19 и 20 января. Вечером 20 января Хэллоуэллу нанес визит адъютант принца-регента, принесший письмо от военного министра, лорда Батерста. В послании адмирала предупредили о том, что если он вызвал Донкина, принял вызов от него или согласился на ранее полученный вызов, он (Хэллоуэлл) «станет причиной Его глубочайшего неудовольствия». 9 февраля адмиралтейство тоже рекомендовало Хэллоуэллу воздержаться от дуэли с Донкином. Как бы там ни было, несмотря на то что все дело так и не дошло до поединка, история эта, вне сомнения, будит заслуженный интерес^{68}.

Различия, которые оба господина проводили между собой как личностями и государственными мужами, довольно важны для дуэлянта. Пределы, до которых от частного лица допустимо было требовать отчета за его действия как от фигуры официальной, есть спорная материя. Так, существуют примеры, когда адвокатов вызвали на дуэль рассерженные тяжущиеся, недовольные ходом своего дела в суде. Джон Скотт, ставший позднее лордом-канцлером под именем лорда Элдона, консультировал успешную сторону в продолжительном процессе в 80-е гг. восемнадцатого столетия. Когда противник исчерпал все законные доводы, проигравшая сторона — некто Боб Макретти — вызвала Скотта на дуэль. Скотт не принял вызова, сообщил о действиях Макретти в полицию, того пригласили для беседы, оштрафовали на 100 фунтов и на полгода упрятали в тюрьму^{69}. Таррагонское дело служит хорошим наглядным примером. Хэллоуэлл упорно настаивал на том, что с дуэлью придется подождать до окончания работы трибунала. Претензии его адресовались исключительно к совету Донкина Мюррею и ни в коем разе не затрагивали генерала как частное лицо. Донкин, со своей стороны, считал себя оскорбленным публично, причем так сильно, что как офицер не имел права оставить выпад безнаказанным. Он не мог жить с таким оскорблением, дожидаясь окончания официального расследования. На это могло уйти (как в действительности и получилось) несколько месяцев, все то время репутация генерала оставалась бы запятнанной и, вероятно, снизился бы и его вес как командира. Способ найти компромисс между двумя этими позициями отсутствовал. При этом совершенно не подлежит сомнению то, что дуэль между двумя высшими офицерами в ходе боевых действий перед лицом неприятеля вполне могла бы оказать скверное влияние на боевой дух и дисциплину в войсках. В данном свете упорство Хэллоуэлла, не позволившее ничему подобному случиться, есть образец правильного поведения. Существовали прецеденты — как в армии, так и во флоте, — когда дуэли откладывались до окончания работы военного трибунала. При подобных обстоятельствах считалось позволительным для офицера отказаться от дуэли, вместе с тем не представлялось возможным оттягивать развязку до бесконечности.

История не раз и не два становилась свидетельницей вмешательства военных властей с целью помешать офицерам драться на дуэлях, особенно в тех случаях, когда рекомый офицер находился в очень высоком звании. Однако все те же военные власти демонстрировали и двусторонний подход, разграничивая дела и свое к ним отношение до прямо противоположного, как, скажем, в случае упомянутого выше энсина Коувелла, которого вышибли из флота за отказ от дуэли. Весьма любопытен и тот факт, что Донкин считал необходимым поехать для поединка на Континент.

Неожиданным сюжетным поворотом в истории стала инсинуация Хэллоуэлла, обвинившего Донкина в том, что во время разбирательства трибунала в Винчестере он-де допустил намеренную утечку информации о предстоящей дуэли военному начальству. Поскольку вся история рассказана на основании копий переписки, сделанных Хэллоуэллом, и, более того, его измышления не подтверждаются никакими другими свидетельствами, можно, как говорится, не брать в зачет это его заявление. И если уж говорить по правде, возможность такого двурушничества как-то не вяжется с упорными настояниями Донкина и его стремлением решить спор поскорее — то есть драться на дуэли еще в Испании.

В этой главе мы попытались объяснить всю важность такого акта, как вызов на дуэль. Без официального вызова встреча с оружием в руках не могла, собственно, претендовать на право называться дуэлью. Именно вызов давал старт всему предприятию — он приводил в движение шестерни хитроумного механизма дуэльных протоколов. Генеральная линия этой книги и состоит в том, что — несмотря на вариации и какие-то специфические особенности в практике и теории поединков в тех или иных странах и в то или иное время — базовые заповеди оставались неизменными на протяжении веков, когда бы и где бы ни происходил бой чести. Дуэль всегда имела свои неотъемлемые черты и четкие характеристики: вызов, привлечение секундантов и условия ведения самого поединка. И вот наступает момент повнимательнее присмотреться к тому, какую же роль играли в поединках секунданты.

ПЕРЕД НАМИ МНЕНИЕ одного из многих авторов, из-под пера которых выходили наставления и рекомендации тем, кто участвовал в дуэлях в качестве секундантов. Среди дуэлянтов — как тех, кто вызывал оппонента, так и тех, кто принимал вызов, — многие и многие погибли только по причине безответственности или неопытности выбранных секундантов, независимо от того, бились ли противники на шпагах или пистолетах. Любой дуэлянт нуждался прежде всего в разумном, опытном и надежном секунданте — в человеке, на которого можно было бы действительно положиться. Когда Родон Кроули, муж беспринципной и тщащейся быть всегда в центре внимания общества Бекки из «Ярмарки тщеславия», застиг ее in flagrante delicto («на месте преступления») с лордом Стейном, вышел скандал, в ходе которого Кроули оскорбил Стейна прежде, чем ударить и швырнуть в него бриллиантовую брошь Бекки, оцарапавшую лоб ловеласа^{71}. После этого вызов стал неминуем, а потому Родон, который не был новичком в подобного рода вещах, тут же поспешил в Найбридж-Бэррэкс повидать капитана Макмердо, «своего старого друга и товарища». Макмердо являлся как раз тем человеком, которого неплохо было бы привлечь к помощи в трудную минуту, — превосходным секундантом.

Макмердо доказал собственную полезность, и через короткое время они с Родоном встретились с мистером Уэнемом, секундантом лорда Стейна. Когда Уэнем напустил тумана невинности вокруг «дружеской встречи» Стейна и Бекки, Макмердо заставил Родона забыть о вызове. После всего Макмердо заметил: «Если его светлость [Стейн], получив выволочку, сочтет за благо сидеть тихо, так, черт возьми, пусть и сидит». И хотя Макмердо всего лишь литературный герой, однако он обладал качествами, которых порой так недоставало многим секундантам в реальной жизни. Если оставить за бортом романы, в действительности — в такой, как она есть, действительности, — в кульминационный момент на месте встречи дуэлянтов недостатки секундантов нередко оборачивались фатальными последствиями. Один писатель, стремясь дать совет возможным секундантам, выражал уверенность в том, что «большинство кошмарных происшествий, о которых приходится читать, есть зачастую следствие невежества или халатности секундантов»^{72}.

Итак, повторимся, обязанности секундантов имели огромное значение. Иной раз от них буквально зависели жизнь и смерть. Когда Джеймс Полл дрался с сэром Фрэнсисом Бердеттом на Патни-Хид в 1807 г., его секундант, некий мистер Купер, послужил блестящим примером того, как не надо вести себя секунданту. Перед первым выстрелом, когда знак действовать подавал секундант Бердетта, Джон Кер, Купер «в поспешности ретировался за дерево на некотором расстоянии». Когда наступил черед второго выстрела и соответственно пришла очередь Купера давать отмашку дуэлянтам, он стоял так далеко от линии огня, что основные участники не видели его. Кер, когда делал знак, находился всего в четырех ярдах (то есть в метре с небольшим) в стороне от середины линии между дуэлянтами. Купер не захотел также и подписать бюллетень о происшедшем, не сказал, где живет, и вообще не предоставил о себе никакой информации. Подобным наплевательским отношением к обязанностям Купер, конечно же, наносил вред положению доверителя. Прячась за деревом, он не имел возможности наблюдать за подробностями встречи и предотвратить попытки противной стороны словчить, если бы такие предпринимались^{73}.

Происхождение института секундантов довольно темное. Вероятно, он развился из практики средневековых рыцарей, окружавших себя оруженосцами. Оруженосец сопровождал господина на турнир, помогал облачаться в доспехи, садиться в седло и так далее. Когда же стала возникать современная дуэль — явление, как мы установили, тайное и незаконное, искавшее для себя укромных полянок в лесу или песчаных пустошей, — у дуэлянта, что вполне естественно, возникала нужда в надежном спутнике, который бы следил, чтобы все делалось честно. Вначале секундант обычно и сам принимал участие в дуэли, сражаясь с секундантом оппонента. Если с той и с другой стороны оказывалось больше одного секунданта, дрались и они. В последнем случае получалась всеобщая битва. В шестнадцатом и в начале семнадцатого века во французских дуэлях секунданты принимали участие как бойцы. Нередко они погибали. Так, в поединок де Бутвиля включились все четыре секунданта. Так же и во время дуэли между лордом Шрусбери и герцогом Бакингемом (см. ранее) в 1668 г. У каждого из видных господ было по два секунданта, все они сражались, а одного даже убили. В дуэлях, разыгрывавшихся на страницах романов Александра Дюма, секунданты никогда не оставались пассивными наблюдателями[18].

Ко времени, когда современная дуэль достигла периода зрелости, позиция и роль секундантов претерпели определенные мутации, а потому сами они из участников драки превратились скорее в арбитров и посредников. Когда разгоралась ссора, считалось нормальным в случае неизбежности дуэли, если один из противников предлагал второму назначить секунданта, которому можно было бы прислать письмо, а также выбирал секунданта себе. Начиная с этого момента, ответственность за проведение дуэли целиком лежала на секундантах. Если дело велось грамотно, основные участники находились как бы на вторых ролях до встречи на дуэльной площадке. Американский дуэльный кодекс 1838 г. довольно строг в данном пункте. Он однозначно непреклонен в отношении необходимости для секунданта управлять течением всего процесса. В случае ссоры между графом Карлетти и Уильямом Уиндемом, о которой здесь уже заходила речь ранее, Уиндем назначает четырех секундантов как распорядителей его воли в конфликте с графом. В письме брату он говорит, что «согласился полностью положиться на них и должен считать себя более ничем, кроме как инструментом в их руках».

Авторы пособий и наставлений для секундантов сходились во мнениях, что наиважнейшей задачей их являлся поиск путей примирения между сторонами. В 1818 г. Авраам Боскетт писал в «Дуэльном трактате», не без некоторого хвастовства приводя для начала как пример себя: «Сам лично был дуэлянтом четырежды и еще двадцать пять раз — секундантом»^{74}. Располагая таким опытом, Боскетт не сомневался, что «обязанность секунданта посредничать и утишать страсти»^{75}. Точно так же и аноним — армейский офицер, написавший в 1793 г. «Общие правила и рекомендации для всех секундантов на дуэлях», — считал основным делом секунданта искать примирения: «Должен непременно постараться и использовать все способности повернуть всё так, чтобы подать вопрос в новом и приемлемом свете, дабы сгладить обиду оскорбленной стороны»^{76}.

Джон Уилсон Лайд, автор американского кодекса, согласился бы с процитированными выше словами, но сам он выразил ту же мысль иначе:

Обязанность секунданта по разрешению конфликта начиналась с момента назначения на эту роль и длилась до того, как дуэль заканчивалась. В 1891 г. Феррё опубликовал «Дуэльный справочник 1880–1889 гг.» — «Уизден» дуэлянта[19]. Несмотря на то что вся статистика по дуэлям должна встречать очень осторожное и сдержанное доверие, сама по себе редкость издания вынуждает брать в зачет обнародованную в нем информацию. Среди сухих данных «Справочника» есть цифры, которые способны пролить немного света на успехи — или неуспехи — секундантов в деле предотвращения дуэлей. Феррё проанализировал все сообщения о дуэлях, появившиеся в парижских газетах за десятилетие, и классифицировал их по используемому виду оружия, отмечая также те случаи, когда кто-то из основных участников погибал. Из данных мы видим и то, насколько удавалось секундантам решить дело миром. Например, в 1880 г. Феррё отметил 40 случаев, в которых после ссоры назначались секунданты. Из всех сорока секунданты сумели предотвратить дуэль только девять раз. В 1885 г. парижские секунданты показали себя в деле примирения сторон еще хуже: из 61 ссоры, зафиксированной в справочнике Феррё, 50 завершились дуэлями. В 1889 г. 62 вызова в итоге увенчались только 42 дуэлями. В этом году, как мы видим, секундантам явно сопутствовала большая удача в примирении своих доверителей^{78}.

Хотя и непонятно, насколько можно доверять приведенным выкладкам, они указывают на то, что секундантам удавалось погасить огонь раздора и избежать дуэлей максимум в каждом третьем, минимум — шестом случае. Обзор Феррё, конечно же, ограничен Парижем и 80-ми гг. девятнадцатого столетия, когда дуэли являлись общепринятым явлением, но редко заканчивались смертью. Например, в 1885 г. на 50 данных в этом году сатисфакциях погиб всего один дуэлянт. Снижение опасности быть убитым для дуэлянта во Франции в те времена повлекло за собой увеличение случаев нежелания отказываться от применения оружия, что делало обязанности секунданта еще более сложными.

И еще, у нас куда меньше примеров в отношении ссор, которые не закончились дуэлями, чем о собственно дуэлях. Отчасти происходит это потому, что когда двое улаживают разногласия до поединка, в этом факте меньше или вовсе нет привлекательности с точки зрения новости, чем когда дело доходит до грохота пистолетов или звона стали. В 1924 г. Раймон Пуанкаре, тогдашний премьер-министр Франции, выступал с обращением к Национальному собранию. Пока Пуанкаре делал свое дело, другой политик, месье Ле Прово де Лоне, принялся вышучивать оратора, отпуская нелестные ремарки в его адрес. Пуанкаре воспринял все серьезно и сразу же после того, как покинул парламент, отправил к де Лоне секундантов с просьбой объясниться. Де Лоне объяснился, и дело было благополучно замято. Такт секундантов позволил предотвратить вздорную и никому не нужную дуэль. Между прочим, одним из секундантов Пуанкаре в описываемом случае выступал военный министр, Андре Мажино, усилия которого по защите репутации Пуанкаре оказались куда более действенными, чем эффект от названной в его честь линии военных фортификаций для Франции в 1940 г.^{79}.

В марте 1923 г. «Таймс» сообщила о состоявшейся накануне в Риме встрече «композиторов, импресарио, агентов и актеров, которые обсуждали средства продвижения итальянской музыки и музыкальных предприятий, особенно за рубежом». Заметка заканчивалась преисполненным скромности замечанием в отношении того, что-де обсуждение получилось «очень бурным». В действительности же два делегата — синьоры Масканьи и Мокки — сцепились друг с другом сначала в словесной перепалке, а потом и в рукопашной. Синьор Масканьи немедленно вызвал противника на дуэль и назначил секундантов. Как видно, у секундантов в жилах текла более прохладная кровь, чем у их доверителей, поскольку на следующий день стороны сошлись на том, что оснований для дуэли у обоих господ не имеется^{80}.

Что еще более небезынтересно, если сами по себе наказания за драки на дуэлях настигали их участников довольно редко, то несостоявшихся дуэлянтов почти и вовсе не карали, несмотря на тот факт, что даже отправка самого по себе вызова считалась в некоторых странах противозаконной. В 1831 г. жителя Лондона, Эмброуза Пойнтера, обвинили в «злокозненных и противоправных письмах и в опубликовании одного письма, адресованного Дж. Ковердейлу, эсквайру, в «Грэйс-Инн», в Лондоне, с намерением подначить упомянутого Джона Ковердейла и спровоцировать его на дуэль с упомянутым Эмброузом Пойнтером»^{81}.

Пойнтера арестовали, и он предстал перед судом, хотя подобные случаи бывали крайне редки. Джеймс Келли в его истории дуэлей в Ирландии приводит довольно неубедительные статистические данные в отношении количества дуэлей, сорванных секундантами. Если судить по выкладкам Келли, получается, что секунданты вообще редко вмешивались, хотя, по-видимому, статистика отражает только те случаи, когда стороны мирились прямо на дуэльной площадке, а не на более ранней стадии всего дела^{82}.

Иной раз секунданты применяли более официальные инструменты для урегулирования разногласий между сторонами — суды чести. Суды чести существовали специально для разбора такого рода обстоятельств, как следует уже из названия, чтобы попытаться не доводить поссорившихся до выяснения отношений с оружием в руках. Подобные органы существовали в разных видах во многих странах на протяжении большей части истории дуэлей. Французские короли из династии Бурбонов основали их в семнадцатом столетии с целью сдержать кровавый вал дуэлей, как позднее сделали и Гогенцоллерны в Пруссии. Они регулярно учреждались в республиканской Франции в девятнадцатом столетии для решения — или для попытки решения — множества споров, возникавших особенно между политиками и журналистами. Идея суда чести пережила рубеж веков и не исчезла даже в двадцатом столетии.

В Португалии правительство объявило дуэли вне закона в 1911 г., создав суд чести для рассмотрения дел, которые прежде могли закончиться на дуэльной площадке. Орган обладал полномочиями штрафовать, заключать под стражу и даже отправлять в ссылку представших перед ним людей. Те же господа, которые осмеливались игнорировать суд чести и предпочитали драться на дуэли, подлежали наказанию в соответствии с Уголовным кодексом^{83}. Несколькими годами позже в Уругвае палата депутатов одобрила законопроект, освобождавший от наказаний за дуэли в том случае, если секунданты предоставляли в суд чести доказательства в отношении того, что имело место нанесение оскорбления, оправдывавшего дуэль как способ смыть его^{84}.

Как пример серьезной работы суда чести можно привести размолвку между французским журналистом, месье Тери, и драматургом, месье Бернстейном, в 1911 г. Тери счел себя оскорбленным письмом Бернстейна и вызвал того на дуэль. Секунданты обоих господ передали дело в специально созданный суд чести, уполномоченный решать, являлся ли Бернстейн особой, могущей быть классифицированной как способная дать сатисфакцию в вопросе чести. Иными словами, возникли некоторые сомнения в отношении того, следует ли ему позволить драться на дуэли, или — посмотрев с другой стороны — правильно ли поступит Тери, если будет сражаться с оппонентом. Сомнения возникли не на пустом месте, они стали отголоском поведения Бернстейна в 1898 г., когда он, будучи вызван на дуэль, поступил таким образом, что дал право окружающим заподозрить себя в проявлении трусости. К тому же имелись основания подозревать его в дезертирстве из армии. Суд рассмотрел все обстоятельства и пришел к выводу, что Бернстейну будет невозбранительно дать сатисфакцию, поскольку с 1898 г. он пять раз дрался на дуэлях безо всяких возражений со стороны оппонентов. Кроме того, удалось установить, что он урегулировал отношения с военным начальством. Суд, качаясь на штормовых волнах взбудораженной чести, не уронив достоинства, выплыл из ситуации и постановил, что ни одна из сторон не уронит лица, сойдясь с другой на дуэли.

В итоге ни один из отважных участников последовавшего затем поединка не получил ни царапины^{85}.

Обязанность напрягать силы ума и души и жечь нервные клетки, ломая голову над тем, как бы уладить все миром, не покидала секундантов даже тогда, когда дуэлянты прибывали на место схватки. Немало дуэлей удалось предотвратить вмешательством секундантов в самую последнюю минуту. В 1842 г. Авраам Линкольн оказался втянутым в спор с аудитором штата, мистером Шилдсом, по поводу крушения государственного банка Иллинойса. Шилдс был ершистой особой и требовал от Линкольна извинений за то, что тот высмеял его в прессе, однако будущий президент извиняться не пожелал, и стороны договорились о дуэли. Линкольн выбрал палаши, и после консультаций все пришли к выводу встретиться на острове на реке Миссисипи между Иллинойсом и Миссури, поскольку в Иллинойсе дуэли находились под запретом. Утром 22 сентября Линкольн и его секундант переправились через реку к месту поединка и приготовились к схватке. Дуэль вот-вот уже должна была начаться, когда секунданты и просто друзья общими усилиями остановили бой. Шилдса и Линкольна удалось убедить решить дело миром, что они в итоге и сделали, после чего пожали друг другу руки и поехали через реку обратно в Иллинойс^{86}.

Если секундантам не удавалось предотвратить начало дуэли, они в любом случае были обязаны сделать хоть что-то для как можно более раннего и достойного ее завершения, предпочтительнее до того, как кто-нибудь из участников серьезно пострадал. Немало сообщений о дуэлях заканчивается формулой: «После обмена первыми выстрелами вмешались секунданты и смогли остановить дуэль». В августе 1778 г. «Драчливый Патер», преподобный Генри Бэйт Дадли, бился на дуэли с мистером де Морандом в Хайд-Парке. Секунданты попытались вмешаться без видимого успеха после того, как стороны сделали по два выстрела. После четвертого «раунда» секунданты вновь осмелились сказать свое слово, но с прежним результатом. Только угроза со стороны секундантов сложить с себя полномочия заставила оппонентов сдаться и отказаться от пятого выстрела. Остановив пальбу, секунданты сумели привести драчунов к консенсусу и добиться примирения^{87}. В то время, как многие другие дуэлянты проявляли меньше непоколебимости укокошить друг друга, чем Бэйт Дадли и де Моранд, все же справедливым будет отметить, что секунданты во многих случаях с полным на то правом могли сказать, что прекратили кровопролитие (или не допустили большего) своевременным и решительным вмешательством.

Компетентные секунданты прилагали любые усилия, чтобы избежать дуэли вроде той, на которой в Баттерси-Филдс в 1783 г. бились между собой мистер Манро из 16-го легкого драгунского полка и мистер Грин. Вооружившись пистолетами, они сошлись на намерении драться с шести ярдов и обменялись шестью выстрелами. Последний из них ранил Грина, у которого затем поинтересовались, дана ли ему сатисфакция. Тот ответил, что сочтет дело улаженным только, если мистер Манро немедленно извинится перед ним. Манро ответил: «Нет уж, не буду». На что вставил свое слово Грин: «Тогда пусть один из нас падет». Оба заняли позиции и сделали каждый по два выстрела. Манро пуля попала в колено, а Грину — в пах, став роковой. Из имеющихся сведений нельзя сделать однозначного вывода, присутствовали ли на поединке секунданты. Если они все-таки были, странно, что никто не попытался выполнить своих обязанностей. Если же секунданты отсутствовали, тогда мы вправе считать дуэль наглядным примером того, чего представлялось возможным избежать, находись рядом с противниками грамотные секунданты^{88}.

В сходной ситуации оказались секунданты в дуэли между мистерами Бэрроу и Хоганом в Гренвилле (шт. Джерси) в 80-е гг. восемнадцатого столетия. Согласно уговору, сторонам предстояло обменяться каждой шестью выстрелами. После того, как оппоненты сделали по три, секундант Бэрроу попытался примирить обоих, но, не сумев ничего добиться, удалился со сцены событий, оставив «командовать» коллегу — секунданта Хогана. Дуэль продолжалась, и шестая пуля, угодив в сердце Хогану, стала фатальной для него. Человек, оставленный рядом с дерущимися, совершенно очевидно, не годился для своей роли, поскольку к тому моменту, когда раздался роковой выстрел, оба дуэлянта перестали соблюдать дистанцию и стояли в четырех шагах один от другого. Нельзя утверждать, что Хоган имел все шансы уцелеть, если бы секундант его оппонента остался на месте, однако его присутствие, возможно, не позволило бы дуэлянтам сократить расстояние. Ясно, однако, что секундант Бэрроу, не сумев вопреки всем попыткам если уж не закончить дуэль примирением, то хотя бы добиться от основных участников полюбовного ее завершения, чувствовал себя совершенно вправе отказаться от исполнения взятых на себя обязанностей^{89}.

Секундантам полагалось использовать все силы и возможности, чтобы служить посредниками между сторонами ради предотвращения поединка или хотя бы смягчения его возможных последствий. Однако нередко случалось им делать нечто как раз противоположное. И вот один пример.

Жизнь офицеров австро-венгерской армии в годы перед Первой мировой войной регулировал очень придирчиво соблюдаемый кодекс чести. В первые месяцы 1914 г. произошла ссора между лейтенантом Хаддью, приписанным к Военному Летному корпусу, и его зятем, неким штатским по фамилии Бабочаи. Причина заключалась в неосторожных высказываниях относительно Хаддью, допущенных Бабочаи в разговоре с женой (она приходилась Хаддью сестрой). Высказывания дошли до Хаддью, но тот не захотел вызывать Бабочаи и предпочел их не замечать. Однако обеспокоенный традиционно прямолинейным и бескомпромиссным отношением военного начальства к вопросам, затрагивающим офицерскую честь, Хаддью решился посоветоваться с командиром. Тот не испытывал сомнений в том, что дуэль — единственное средство, доступное Хаддью в сложившихся обстоятельствах. Двух офицеров назначили его секундантами. Прослышав о принятом решении, Бабочаи предложил принести полное извинение, мотивируя ситуацию тем, что все случившееся являлось чисто семейным делом, однако секунданты Хаддью не пожелали ничего слушать, настаивая на дуэли.

Все те же секунданты добились и очень жестких условий: пистолеты, стрелять с 50 шагов, а затем продолжать дуэль на кавалерийских саблях. Бабочаи предпринял дальнейшие шаги в стремлении предотвратить дуэль, но секунданты Хаддью лишь ответили ему, что он обязан драться или же рискует навлечь на себя обвинение в трусости. В итоге поединок состоялся на территории военной школы верховой езды в Будапеште. При втором обмене выстрелами (в первый раз оба промахнулись) явно нервничавший Бабочаи влепил Хаддью пулю в грудь. Пораженный в легкое, Хаддью умер на пути в больницу^{90}. Семейная трагедия разыгралась единственно по причине непоколебимости секундантов Хаддью, заботившихся единственно о поддержании чести мундира и целиком повинных в драме. Военные власти, однако, несмотря на рассказ Бабочаи, не пожелали признать факт оказания давления на Хаддью с целью вынудить его драться на дуэли^{91}.

Хотя наиважнейшая задача секунданта заключалась в том, чтобы добиться примирения сторон и предотвратить дуэль — или прекратить ее вскоре после начала и до того, как чья-то честь будет удовлетворена, — у него имелись и другие обязанности, которые тоже могли оказать глубочайшее влияние на результат столкновения как до непосредственного столкновения в схватке, так и уже по прибытии на место предстоящего поединка. В общем и целом обязанность эту можно определить в двух словах: обеспечение ведения честного и достойного боя. Идеалом служила абсолютная скрупулезность в управлении дуэлью. Джон Кер, о котором мы уже упоминали ранее, есть прекрасный пример достойного беспристрастия, иными словами, он полный антипод фиглярствующего Купера — секунданта Джеймса Полла. В заявлении, которое он сделал для прессы по результатам встречи, Кер написал:

В действительности же в этом изложении можно прочитать куда больше, чем видно с первого взгляда: Кер действовал не только исключительно из желания гарантировать честную игру. Он имел в виду и нечто другое: случись так, что на дуэли погиб бы Полл, тот факт, что Бердетт, возможно, прицеливался еще до сигнала, мог бы быть интерпретирован как жульничество. Кер отлично представлял себе, что любое подозрение в нечестности с целью добиться преимущества сильно осложнило бы, случись Бердетту оказаться в суде, его защиту и — в данном конкретном случае — стало бы очком не в пользу Кера. Ну и наконец, обнародовав эпизод после дуэли, в которой никто не пострадал, рассказчик только лишний раз подкрепил репутацию свою и Бердетта как людей чести.

Если секундантам не удавалось достигнуть примирения сторон на предварительном этапе, следующим шагом предстояло стать обсуждению условий поединка: надлежало обговорить время и место встречи, сойтись на выборе оружия и продолжительности боя. Если речь заходила о пистолетах, всё те же секунданты должны были уточнить очень важный пункт — дистанцию. Часто всё те же секунданты отвечали за обеспечение подходящего оружия и за наличие поблизости квалифицированного медика. Предания гласят, что дуэли происходили на заре на лесных полянках и песчаных пустошах. И это не просто взгляд через романтические розовые очки — дуэли проводились в укромных местечках просто потому, что в кровных интересах всех их участников было сохранить тайну встречи. На протяжении большей части своей истории дуэли находились под запретом, где бы и когда бы они ни протекали, а пробраться в «тихую заводь» на рассвете, пока все спят, означало наверняка избежать объяснений с властями.

В большинстве столичных городов существовали облюбованные дуэлянтами места: в Дублине долгое время пользовался популярностью Финикс-Парк; в Берлине честолюбивых драчунов привлекали Грюневальд и Тегелер-Вальд; в Вашингтоне оскорбленные конгрессмены несли честь на защиту подальше в Мэриленд, чтобы поквитаться с обидчиком в Бладенсберге; в Париже грохоту пистолетов и звону шпаг привычно внимали деревья Буа-де-Булонь. Все эти дуэльные площадки объединяют два фактора — укромность и доступность: никому из дуэлянтов не улыбалось долгое путешествие перед испытанием; в равной Степени по большей части никто из дуэлянтов не желал, чтобы власти успели вмешаться до окончания поединка. В этом смысле де Бутвиль и его спутники стали исключением, подтверждавшим правило: они дрались на Пляс-Руаяль (сейчас площадь Вогезов. — Пер.) средь бела дня, чтобы показать, как невысоко ценят волю короля. Вообще же еще одним фактором при выборе места поединка служила необходимость избегнуть законных преследований в отношении участников дуэли. Иногда приходилось даже покидать пределы родной юрисдикции — менять, если можно так выразиться, зону подсудности. Англичане отправлялись в путешествие через Ла-Манш к песчаным отмелям Кале, французы ехали в Бельгию, ирландцы отплывали в Англию, а американцы перемещались из одного штата в другой.

Общепринятым дуэльным временем служило раннее утро. И вновь причина отчасти заключалась в том, чтобы обеспечить дуэлянтам должную долю приватности и не дать нежелательным силам раскрыть их замыслы до срока, хотя в отношении времени, возможно, традиция несколько преувеличивает — не стоит ставить этот фактор в ряд с местом, которое в любом случае старались выбрать подальше от чужих глаз. Фактически дуэли проходили в самое разное время суток. Поэт Александр Пушкин вышел на роковую встречу с Жоржем д’Антесом в приближающихся сумерках короткого январского северного дня, незадолго до того, как стало смеркаться. Два англичанина, Оливер Клэйтон и Ричард Ламбрект, дрались в Баттерси-Филдсе еще в темноте — в 06.30 в январе 1830 г. Видимость была настолько никудышной, что противники вообще лишь угадывали местоположение друг друга — даже и снайпер не мог бы рассчитывать на верный успех в такой обстановке. Мастерство мало что значило — во всяком случае, меньше, чем удача. Клэйтону как раз и не повезло: пуля попала ему в грудь, и его не стало. Адольф Тавернье, автор французского учебника для дуэлянтов, опубликованного в 80-е гг. девятнадцатого столетия, настоятельно рекомендовал оппонентам не вести боя ранним утром, поскольку обычно большинство их проводило предшествующую ночь без сна^{93}.

В какое бы время ни происходила дуэль, забота секундантов заключалась в недопущении выхода доверителей на бой подогретыми парами веселья. Если ссора вспыхивала в ходе ночной пирушки с обильными возлияниями — а именно так очень часто и случалось, — надлежало употребить все силы и способности, чтобы отложить поединок хотя бы до утра. Один автор находил особенно дурным тоном, если секунданты позволяли дуэлянтам драться пьяным. Считалось совершенно непристойным и потенциально смертельно опасным допускать оппонентов «в крайне неподобающем и буйном состоянии нетвердой походкой следовать от пиршественного стола к дуэльной площадке»^{94}. Если уж представлялось важным избежать отправки вызова в подпитии, вдвойне более разумным было бы удерживать горячие головы от дуэлей в нетрезвом виде.

История пестрит рассказами о катастрофах на дуэлях между перевозбужденными алкоголем участниками. Возьмем Ирландию в 1784 г. — случай вполне типичный. Некий мистер Батлер из Килкенни и капитан Банберри не сошлись во взглядах на какой-то предмет и решили облегчить взаимопонимание с помощью пистолетов. Двое господ в сопровождении секундантов отправились в трактир, где, «заказав ужин и бутылочку рейнвейна (чтобы усыпить бдительность местного люда), они приступили к поединку». Банберри пуля рикошетом попала в губы; Батлер, которому повезло меньше, был ранен в бок и скончался. Коронер — рассмотрев дело, как и подобает следователю и не упуская из вида того факта, что оба господина пребывали в состоянии опьянения, — склонился к вердикту: убийство^{95}. История показывает нам также, что представители закона демонстрировали тенденцию с меньшим пониманием относиться к пьяным дуэлянтам и к секундантам, которые позволили драться в поединке нетрезвым оппонентам.

Вопрос выбора оружия для применения на дуэли более труден. Повсеместно принято считать, что право выбора его принадлежало тому, кого вызвали. Как станет ясно из дальнейшего, подобная практика вовсе не считалась повсеместно принятой. И в самом-то деле, коль скоро вызванная сторона, нанесшая оскорбление, считалась вроде бы неправой, диктат понятий о справедливости подразумевал как будто бы нечто как раз совершенно обратное.

Касательно же самого оружия, тут все в большей степени зависело от местных традиций и результатов переговоров между секундантами. На раннем этапе истории дуэлянты обычно предпочитали рапиру (часто при этом во второй руке держали кинжал). В середине семнадцатого столетия на смену ей пришла более удобная шпага. В Англии с середины восемнадцатого века наиболее распространенным явлением стала дуэль на пистолетах. На заре девятнадцатого развивалась довольно высокая техника такого боя, а также и его собственная эстетика. В период господства во Франции стиля belle époque дуэлянты питали слабость к рапирам, в то же самое время, однако, в Италии в большинстве случаев для поединков выбирали сравнительно короткую саблю (sciabola). Со своей стороны, в наиболее необжитых районах Америки, по границам распространения поселений белого человека, в широком ходу были ножи и охотничьи ружья. В Виргинии, которая в 20-е гг. девятнадцатого века уже трудно поддавалась классификации как пограничье, применялись даже заряженные картечью мушкеты.

Ничто при этом не мешало секундантам сойтись на выборе и более эксцентрического оружия, одним из примеров чего могут служить французы, дравшиеся в 1843 г. на бильярдных шарах. Ланфан и Мельфон, оба жители городка Мезонфор, поссорились из-за игры в бильярд. Они тянули жребий, чтобы определить, кому первым бросать в голову оппоненту красный шар. Мельфон выиграл: демонстрируя беспримерную ловкость, силу и точность удара, он угодил Ланфану в лоб, уложив его наповал^{96}.

Франция девятнадцатого века обогатила копилку знаний человечества примером куда более живописной и эксцентрической дуэли, в которой явственно слышны отголоски поединков эпохи средневекового рыцарства. Под заголовком «Исключительная дуэль» «Ежегодная хроника» рассказывает вот такую историю опасного безрассудства. Время действия — 1826 г., когда, как мы видим, прошло уже свыше 10 лет со дня битвы при Ватерлоо, а после падения ancien régime — старого режима — сменилось поколение.

В другом сообщении о той же дуэли автор приходил ко вполне закономерному выводу: «Эпизод этот станет пищей для слухов, которые будут гулять по Парижу на протяжении недель».

Если вышеупомянутая дуэль, проходившая на полянке во французском лесу, напоминала времена героических средневековых рыцарей, то от поединка между двумя французскими военнопленными на борту плавучей тюрьмы «Самсон» в устье Темзы явственно отдавало душком худшего варварства «Темных веков». Не располагая шпагами или тому подобным оружием, повздорившие военнопленные импровизировали, привязывая к палкам ножницы. Вооруженные таким образом, они принялись колоть друг друга до тех пор, пока один из них не оказался серьезно ранен и уже не мог продолжать боя. Оппонент распорол ему живот, да так, что кишки вывалились наружу^{98}.

Важной составляющей обязанностей секунданта при переговорах о выборе оружия являлась необходимость добиться того, чтобы доверитель не оказался в невыгодном положении. Трудно было бы ожидать, что каждый дуэлянт окажется умелым фехтовальщиком или метким стрелком. Тем не менее опытным секундантам надлежало принять все необходимые предосторожности. В 1843 г. досточтимого Уильяма Уэллсли вызвал на дуэль граф Хюммель, бельгиец, который как оскорбленный обладал правом выбора оружия. Он предпочел клинки, в каковом случае Уэллсли оказывался в очень невыгодной позиции. Тут-то и вмешался его секундант:

Соответственно поединок проходил на пистолетах.

Как мы уже не раз повторяли, наиболее важная задача секунданта — употребить все силы и возможности (в рамках кодекса чести, разумеется) для того, чтобы предотвратить дуэль. Если все же достигнуть желаемого не удавалось и бой становился неотвратимым, на дуэльной площадке секунданта ждали другие, но не менее серьезные обязанности. Время и место были уже оговорены, как и все прочие условия, оружие выбрано, завершены даже последние приготовления — письма к близким написаны, завещания составлены. Секундант обычно следовал в условленное место вместе с доверителем, точно как друг жениха на брачной процессии с той только зловещей разницей, что «жениха» в конце пути ждала не красавица невеста, а бой и, возможно, старуха смерть с косой.

Оказавшись в условленном месте — в Хайд-Парке ли, в Буа-де-Булонь или в каком-нибудь более экзотическом уголке, — секундант не имел времени для скуки. Он находился там для того, чтобы обеспечить соблюдение всех условий честной игры, а также защитить интересы того, кто выбрал его для этой почетной, но нелегкой работы (обязанности, как мы увидим, потенциально трудносовместимые). Один писатель, специализировавшийся на наставлениях для дуэлянтов, рекомендовал секундантам всегда стремиться «не просто предоставить друзьям всякий достойный шанс избегнуть худшего, но и помогать им демонстрировать всю широту благородной натуры, высокого духа и величия джентльменов».

Самая большая забота секунданта накануне дуэли — в случае поединка на пистолетах — заключалась в измерении расстояния между основными участниками и в заряжании оружия. Если же дуэлянты предпочитали шпаги, важно было убедиться в том, что клинки противников равной длины и одного и того же типа. В обоих вариантах секундантам надлежало проверить, не имел ли кто-то из оппонентов преимуществ в смысле занимаемой позиции или, наоборот, не испытывал ли он явных неудобств — не смотрело ли ему в лицо низко сидящее солнце, не был ли грунт под ногами слишком рыхлым.

В стремлении почувствовать атмосферу дуэли, ощутить страх и напор, высокий официоз и животную беспощадность поединка давайте же дадим слово секунданту — очевидцу и участнику происходившего. К тому же так мы сможем пролить некоторый свет на роль секунданта в момент, когда обе стороны уже прибыли к месту боя. Речь пойдет о господине по имени Молони, офицере 5-го гвардейского драгунского полка, который согласился стать секундантом лейтенанта Кроутера из 1-го пешего полка. Кроутер долгое время не ладил с капитаном Хелшемом, каковые разногласия привели наконец двух джентльменов к выяснению отношений с оружием в руках. Господа сошлись на том, что встретятся в 11 часов утра 1 апреля 1829 г. поблизости от памятника наполеоновской «Grande Armée» («Великой армии». — Пер.) среди дюн за пределами Булони. Несмотря на выбранный день, о розыгрышах никто и не думал.

Незадолго до 11 часов Молони и Кроутер — пока только вдвоем — прибыли к месту рядом с высокой колонной. Об остальных пока не было ни слуху ни духу. Пятнадцать минут спустя показались Хелшем и его секундант, мистер О’Грэйди. Они ехали не одни, а в сопровождении дюжины или того больше верховых и пеших. Молони тут же высказал возражение по поводу присутствия зрителей, а Хелшем, который давно уже назойливо проявлял острое желание влезть в драку, сказал секунданту оппонента о том, что желал бы присутствия этих людей, а те, в свою очередь, тоже выражали намерение наблюдать за боем. Затем секунданты занялись приготовлениями к дуэли. С этого момента историю рассказывает Молони.

До этого момента рассказ Молони довольно четко обрисовывает обязанности секунданта. Он возражал против аудитории, поскольку дуэль считалась делом личным, и все по той же, хорошо знакомой нам причине нелегальности поединков — чем меньше свидетелей присутствовало при схватке, тем лучше. Он убедился, что оружие должным образом заряжено — иногда нечистые на руку секунданты заряжали только один пистолет. Молони проследил за обмером площадки, с удовлетворением отметив, что его коллега не страдал от отсутствия широты жестов и ширины шагов. Капитан Хелшем бесцеремонно врывался в беседу секундантов, тогда как противник его, Кроутер, с достоинством держался в стороне от подготовки. Молони отметил, что был близок к ссоре с Хелшемом. Нападки со стороны оппонента его доверителя являлись обычным довеском к работе секунданта. Иной раз дело кончалось еще одной дуэлью. Но в описываемом случае все, в общем-то, шло как по писаному. Приближался момент истины. Послушаем же дальше рассказ Молони.

Несчастный Кроутер скончался вскоре после дуэли. Хелшема судили в Олд-Бэйли за убийство, а свидетельство Молони стало одним из основных пунктов доказательной базы следствия. В острый момент суда — как можно предполагать, в ходе перекрестного допроса — адвокат Хелшема спросил Молони, почему же тот не вмешался, когда видел, как Хелшем намеренно целится в его доверителя. Он ответил: «Я не хотел озвучивать возражений, которые могли быть извращены и поняты неверно [речь идет об обвинении в трусости]».

В заключительном обращении к присяжным судья сказал: «Если стороны встречаются на дуэли, результатом которой становится смерть, уцелевшие в равной степени повинны в совершении убийства». Несмотря на недвусмысленность буквы закона, жюри признало Хелшема невиновным^{100}. Вердикт, вынесенный присяжными, более чем типичен: невзирая ни на какие самые что ни на есть очевидные доказательства мошенничества, как в описываемом случае, и на однозначное напоминание им председательствующего, заседатели не захотели вынести обвинительного заключения по делу.

Но давайте же теперь обратимся к ответу Молони на вопрос, заданный ему адвокатом Хелшема, поскольку в нем заключается указание на сложности, с которыми столкнулся секундант. Задача его состояла в осуществлении контроля над действиями оппонентов и недопущении мошенничества, другими словами, ему полагалось выступать в роли арбитра: проверять зарядку пистолетов и следить за тем, чтобы дуэлянты находились в равно выгодных условиях. Вместе с тем у него имелись и особые обязанности по отношению к своему доверителю, так как он являлся его секундантом — его опорой в кризисный момент. Изначально, как видели мы в том числе и в случае с поединком де Бутвиля, секунданты даже участвовали в драке бок о бок с главными противниками. Разрешение этого конфликта обязательств — по отношению к соблюдению протокола, к институту дуэли в противовес обязательствам к доверителю — могло и фактически стало делом жизни и смерти. У Молони, по его собственным показаниям, оставалось две или три секунды на принятие решения. Не попытавшись предотвратить исполнение очевидного намерения Хелшема прицелиться, секундант выбрал путь чести и репутации, и за выбор его Кроутер заплатил жизнью.

Как явственно показывает рассказ самого Молони, когда стороны прибывали на место предстоящего поединка, секунданты выполняли четко очерченный круг обязанностей. Оставшийся неназванным офицер, написавший «Общие правила и рекомендации для всех секундантов на дуэлях», посвятил специальный раздел обязанностям секунданта «в поле». В перечень входили: правильный выбор площадки, зарядка оружия (в присутствии секундантов обеих сторон) и промер расстояния. Он выражал полнейшую убежденность в том, что 10 ярдов — кратчайшая допустимая дистанция, которую надлежит помечать так, чтобы предотвратить сближение дуэлянтов^{101}. Другой английский автор дуэльных регламентов говорит нам, что расстояние на месте поединка должно измеряться только и не иначе как в ярдах, при этом не забывая особо напомнить, что именно под ними «привычно, но неверно подразумеваются шаги»^{102}.

Молони подчеркивает важность наблюдения за зарядкой пистолетов. В своем отчете Молони не оставляет пространства для сомнения, что он внимательно надзирал за тем, как заряжались пистолеты на месте дуэли. Подобное было просто необходимо по двум причинам. Во-первых, чтобы убедиться в полной готовности обоих стволов для боя и, следовательно, обеспечить обоим дуэлянтам равные шансы и во-вторых, чтобы секунданты своими глазами видели пистолеты и установили факт соответствия их характеристик дуэльным нормам. Самым распространенным случаем нарушения правил со стороны дуэлянта являлось применение пистолета с нарезным стволом. Нарезка же давала стрелку куда большую степень вероятности попадания, предоставляя таким образом очевидное преимущество над противником, использующим гладкоствольный пистолет — типичное дуэльное оружие. Цитата из «Клонмел Рулз» 1777 г. по этому поводу гласит:

В отдельных случаях секунданты шли на сговор с целью оградить доверителей от нанесения друг другу вреда. Подобное могло являться актом милосердия, особенно когда дуэлянтами оказывались молодые люди — неопытные и наивные. Уильям Хикки в своих наполненных разными правдивыми и вымышленными историями воспоминаниях приводит эпизод, связанный с двумя кадетами Ост-Индской компании, которые поссорились по поводу игровых долгов по дороге в Индию на борту «Хэмпшира» (Hampshire). Когда судно сделало остановку в Кейптауне, юные смельчаки решили утрясти разногласия с помощью дуэли. Однако поединок их превратился в фарс, поскольку секунданты, тайно от забияк, условились не класть в пистолеты пули. Молодцы вышли стреляться, оба выпалили, и… один упал, сраженный, как стало ясно потом, исключительно страхом^{104}.

Другим способом для секунданта предотвратить скверные результаты действия неуемной воинственности доверителей в отношении их самих было своевременно информировать полицию. Как мы уже видели, подобный ход не считался законной уловкой в лучших кругах дуэлянтов, однако и он находил своих адвокатов. Достаточно одного примера. В 1908 г. двое русских — г-н Марков и г-н Пергамент — пришли к мнению, что есть единственный способ разрешить их спор в Думе. Стороны вместе с секундантами и в присутствии некоторых репортеров заняли позиции в загородном саду. Они уже готовились к выстрелу, когда прибытие полиции предотвратило дуэль. «Склонные к злословию люди», как писалось в заметке потом, предполагали, что приезд полиции вовсе не стал следствием случайности. Два выстрела, которые сделали секунданты, как будто бы с целью проверки оружия, послужили сигналом для вмешательства стражей закона^{105}.

В 1828 г. месье Фужер опубликовал книгу L'Art de ne jamais être tué ni blessé en duel sans avoir pris acune leçon d’armes («Искусство никогда не быть убитым или раненным на дуэли без предварительных уроков обращения с оружием»), которая представляла собой отчасти пародию на дуэльные учебники и стала очень популярна как таковая в свое время, однако под покровом юмора работа скрывала и некоторые полезные советы, которые могли бы вполне пригодиться будущим дуэлянтам. Цель автора состояла в том, чтобы помочь читателю предотвратить поединок, за счет чего сохранить жизнь и уберечь себя от раны. Фужер сгруппировал советы в 10 уроков. В качестве первого способа по предотвращению дуэли он советовал заручиться репутацией храбреца, каковая вполне могла охладить пыл иных людей и отвадить их от намерений вызывать такого человека. Если вы военный, «захватите пушку, редут или вражеского генерала», если штатский, «отличитесь на пожаре». Коль скоро с этим пунктом ничего не получается, автор дает другой совет, суть которого в том, чтобы избегать нанесения обид окружающим. Он советует вести себя со всеми так, чтобы к словам «ваше поведение» подходили определения «милое», «вежливое», «предупредительное» и «любезное». Когда же, несмотря на все предосторожности, рассматриваемая персона все же оказывается перед необходимостью драться, Фужер рекомендует выбрать хороших секундантов, способных вытащить доверителя из трудной ситуации. Можно попробовать и совсем уже современное по характеру средство — обед. Многие споры, как утверждал Фужер, разрешались за хорошей трапезой. И наконец, если ничего не помогало, тогда у Фужера имелся про запас еще один козырь в рукаве. «Мы вольны думать, что эра волшебных пуль миновала навечно, однако всегда ли мы правы?» Он предлагает пули-муляжи, сработанные под настоящие; в частности, вполне могли бы подойти пробковые^{106}.

Хотя доля секунданта всегда бывала сопряжена с нелегкими обязанностями, случалось порой, она оказывалась еще к тому же и смертельно опасной. Оставим в стороне варианты участия секундантов в бою рядом с доверителями, даже и при более традиционных условиях дуэльному дружке иной раз доводилось заглянуть в лицо смерти. Самым очевидным риском, особенно в случае пистолетной дуэли, когда оппоненты расходились и сходились перед выстрелом, был шанс нарваться на случайную пулю. Хотя секунданты размещались, разумеется, в стороне от прямой линии между противниками, при выстреле «с разворота» пуля вполне могла представлять источник опасности для секунданта. В 1929 г. мексиканец Мигуэль Мартинес согласился посредничать на дуэли между двумя друзьями, которые собирались стреляться из пистолетов с 20 шагов. Обе пули попали в грудь несчастного Мартинеса. Он умер на месте^{107}.

Редко кто вообще писал о дуэлях более занимательно, чем Марк Твен. В книге «Пешком по Европе» он вспоминает о своем участии в качестве секунданта на дуэли во Франции в 70-х гг. девятнадцатого века. В том поединке встретились два ведущих французских политика — Леон-Мишель Гамбетта и Мари-Франсуа Фурту. Причина — политические разногласия. Рассказ Твена об обстоятельствах дуэли — он выступал в роли секунданта Гамбетта — и о предшествовавших ей формальностях есть образец мелодраматического юмора, который продемонстрировал автор, тонко потешаясь над грузными и псевдогероическими дуэлянтами.

И вот, еще слыша отзвуки такой воодушевляющей на подвиги речи, Гамбетта занял позицию с пистолетом в руке, а Марк Твен — позади него, в самом буквальном смысле служа ему крепким тылом. Затем…

Как выяснилось, Гамбетта выдержал великое испытание и физически никак не пострадал, как, впрочем, и оппонент. Вообще же единственным, кому на самом деле досталось, в том числе из-за того, что сломанное ребро воткнулось в легкое, оказался в этой истории М. Твен, на которого всем грузом обрушилось массивное тело Гамбетта^{108}.

Прежде чем оставить тему о роли секундантов, мы должны обратиться к щекотливому вопросу дуэлей, в которых стороны не прибегали к их услугам. Может возникнуть недоумение в отношении того, стоит ли вообще считать дуэлью бой без участия секундантов. Ответом, вероятно, послужит замечание, что такие поединки без секундантов есть исключение, которое подтверждает правило. Сам факт того, что они представляются чем-то необычным, должен уже таковым отношением к нему показывать, что присутствие секундантов повсеместно считалось чем-то само собой разумеющимся — sine qua non. Естественно, что происходили дуэли — и причем с участием знаменитых людей, — к которым, тем не менее, секунданты не привлекались. Лорд Байрон (дядя поэта) убил Уильяма Чауорта в поединке без секундантов в 1765 г., хотя никто не рискнул бы назвать бой чем-то иным, нежели дуэлью. Так, капитан Королевского ВМФ Эдуард Кларк убил такого же, как он, морского офицера, капитана Томаса Иннеса, на дуэли в Хайд-Парке в 1749 г. Если не считать прочерка в графе «секунданты», схватка носила все черты, присущие дуэли. Как бы там ни было, случайный свидетель, несомненно, счел бы происходящее именно законной дуэлью. Джон Уилкес дрался, по меньшей мере, на двух дуэлях без секундантов: с лордом Талботом в 1762 г. и с Сэмьюэлем Мартином в следующем году.

И снова, если не считать отсутствия секундантов, оба поединка самые настоящие дуэли. Точно так же и роковая для одного из участников встреча между майором Кэмпбеллом и капитаном Бойдом в Ирландии в 1809 г. протекала без секундантов.

Джон Уилкес отличался необычностью в характере ведения дуэлей, как, впрочем, и во многих иных аспектах жизни, но даже он осознавал, что драться на дуэли без секундантов не есть норма. По крайней мере, Уилкес признавал факт отсутствия секундантов как нетипичный, что явствует из рассказа Сэмьюэля Мартина о их дуэли в Хайд-Парке.

Как ни любопытно, но из отрывка следует, что Мартин из тех двоих излучал больше оптимизма в отношении перспективы биться без секундантов. Что точно маячило в будущем перед дуэлянтами, которые выходили на поединки без секундантов, так это больший шанс держать серьезный ответ перед законом. Кларк, Байрон и Кэмпбелл предстали перед судом по обвинению в убийстве. Хотя из-за удаленности рассматриваемых событий во времени не представляется возможным оценить, насколько отсутствие секундантов могло считаться составом преступления в глазах судей, совершенно очевидно, что сам факт боя без свидетелей и посредников не улучшал шансов выйти сухими из воды призванных к ответу дуэлянтов. Наличие секундантов на дуэли служило доказательством того, что основные участники их знали правила и демонстрировали готовность им следовать.

ТАК ЛАЕВСКИЙ, герой повести Чехова «Дуэль», размышлял в ночь перед боем с фон Кореном. Пытками неопределенностью, угрызениями совести и страхом, которые становились товарищами героев повестей и романов о дуэлях в ночь перед поединком, пестрят страницы многих произведений беллетристики. Наступает ночь, так подходящая для сентиментальных чувств, романтической ностальгии и «ломящейся в дом» не скрашенной ничем вины. Покуда Лаевский оставался один в своей комнате, худшие страхи обступали его, он не мог ничем заняться: «Накануне смерти надо писать к близким людям», — но слова не шли. Затем — словно бы символически отражая бурю чувств в душе героя — разыгралась сильная гроза:

Поначалу гроза вызвала поток болезненных воспоминаний, угрызения совести и рефлексию, но в итоге намерение посетить любовницу, Надежду Федоровну, поведение которой и послужило причиной дуэли, заставило его выйти из дома. Визит к ней прогнал демонов ночи, и это лишний раз убедило Лаевского в том, что жизнь слишком драгоценная штука, чтобы запросто распроститься с ней. Подкрепленный этой мыслью, он оказался готовым выйти на дуэль и биться на ней с большим хладнокровием и присутствием духа.

Терзания накануне дуэли также хорошо показаны в другой повести писавшего еще до Чехова русского автора, Михаила Лермонтова, «Герой нашего времени». Лермонтов знал о чувствах дуэлянта не понаслышке, поскольку сам принимал участие в поединке незадолго до публикации повести. Печорин — в чем-то подобный Лаевскому герой — мучился, размышляя о прошлом: перед глазами его проплывала вся жизнь. Кроме того, он беспокоился, почти непроизвольно, в отношении самой дуэли, не будучи в состоянии заснуть в раздумьях о том, что будет, если он погибнет^{112}.

Многие герои новелл перед дуэлью вот так же не могли совладать со стучавшимися во все окна незваными мыслями, одолевавшими их в преддверии поединка. Вряд ли стоит сомневаться, что и настоящие дуэлянты переживали нечто подобное. Нет ничего более естественного в том, что авторы учебников для потенциальных дуэлянтов искали возможности дать какой-то действенный совет в плане того, как лучше провести тревожные часы, предшествующие тайной утренней встрече. Автор наставления «Дуэльное искусство» предлагает способы пережить «ночь накануне» в главе под названием «Необходимые предосторожности». Дуэлянту надлежит относиться к предстоящему «как к игре» и «объявлять войну нервозным предчувствиям». Он находит вполне логичное решение: «Чтобы мысли его не сходились все на предстоящем деле, ему следует пригласить нескольких друзей на ужин и провести вечер под смех и остроты, вкушая портвейн; если же он склонен к картам, тогда уместно потешить себя роббером в висте».

Однако дуэлянту с друзьями следовало осознавать негативный момент в отвлечении от предстоящего с утра дела — словом, перебирать тоже не стоило. Автор наставления, между тем, сознавая терзания, которые выпадают на долю человека в долгой недреманной вахте накануне события, продолжал:

Как ни любопытным это может показаться, повесть, которую Лермонтов заставил читать Печорина, когда тот не мог уснуть перед дуэлью, были «Пуритане» Скотта. Судя по всему, работы сэра Уолтера уважали все дуэлянты от самых что ни на есть Хоум-Каунтис (ближайших к Лондону графств Кент, Суррей и т.д. — Пер.) до гор Кавказа. Еще один литературный герой, Пелэм — известный персонаж Булвера Литтона — проводит разницу между дуэлью в Англии и такого же рода поединком во Франции.

В августе 1780 г. Уоррен Хастингс и Филипп Фрэнсис сошлись в бою в предместьях Калькутты после долгой и пропитанной желчью распри, приключившейся с двумя этими людьми из верхов правительства Индии. Нетипично здесь то, что оба главных участника драмы зафиксировали на бумаге свои ощущения, связанные с дуэлью, и оставили их для потомков. И, что характерно, оба отразили нескончаемую долготу дня накануне дуэли. Фрэнсис прокомментировал все происходившее по-спартански лаконично: «16-го. Приводил в порядок дела. Жег бумаги и т.д. на случай самого скверного исхода. Скучное занятие»^{115}.

Хастингс, получив 15 августа вызов от Фрэнсиса и согласившись на встречу с ним спустя двое суток в Алипуре, тоже потратил оставшиеся часы на устройство дел. Хастингс составил завещание, сочинил пространный меморандум для правительства Бенгалии для облегчения отправления обязанностей тем, кто придет на смену ему после его кончины, ежели такое случится теперь, и написал письмо Мэриен — жене. Письмо должны были передать Мэриен только в случае, если бы Хастингс погиб на предстоящей дуэли. «Моя возлюбленная Мэриен, — такими словами начиналось послание. — Сердце мое обливается кровью от мысли о том, какие чувства Вы можете испытывать, если так случилось, что Вы держите в руках это письмо»^{116}. В описываемом случае Хастингс пережил дуэль, не получив и царапины, а вот Фрэнсис был ранен, хотя позднее и поправился.

Джордж Кэннинг, который готовился умереть на дуэли с коллегой по Кабинету, виконтом Каслри, спустя 29 лет после описываемых выше событий, тоже засел за письменный стол, чтобы попрощаться с женой и привести в порядок мирские дела.

Затем он прояснил свое материальное положение и завещал все ей, попросив только, чтобы она не оставила заботами его мать, выделив ей единовременно 1000 фунтов или — что было бы предпочтительнее — 300 фунтов в год^{117}.

Когда часы бдений подошли к концу, для храброго дуэлянта наступало время отправляться на оговоренное рандеву, где ждала его встреча с судьбой. Часто такие путешествия совершались в компании секунданта. Если вести речь о бойцах премьер-министрах, Питт трясся в карете по Портсмутскому Тракту из центра Лондона к Патни-Хид с Дадли Райдером, своим секундантом; Веллингтон ехал по Баттерси-Бридж также с секундантом, одноруким Хардингом, чтобы встретиться с лордом Уинчелси на Баттерси-Филдс. А Каслри ради драки с Кэннингом сопровождал к Патни-Хид в парной двуколке секундант, лорд Ярмут. По пути они обсуждали Каталани, модную оперную певицу, и Каслри напевал себе под нос отрывки из ее арий^{118}.

Дуэлянты всех времен и народов шествовали к местам рандеву, порой пробираясь туда тайком, обычно бок о бок с секундантами. Порой приходилось даже довериться водной стихии. Эдуард Сэквилл и лорд Брюс, придворные и солдаты якобитского периода[20], мчались наметом nô пологому голландскому берегу две мили один за другим, до тех пор, пока не добрались до заболоченной низинки — места встречи[21]. В 1839 г. лорд Джордж Лофтес и лорд Харли не поленились отправиться в однодневное заграничное турне ради дуэли. Они преодолели неверные воды и высадились в Булони утром, постреляли друг в друга и в тот же день возвратились в Дувр.

Франция служила самым популярным местом для английских дуэлянтов, которые хотели обезопасить себя от влияния на их намерения сковывающей благородные порывы королевской юрисдикции. Как бы там ни было, когда в 1796 г. у лорда Валеншиа (иначе Валенина. — Пер.) и Генри Голора возникли разногласия по поводу интрижки Голора с женой Валеншиа. Британия оказалась в состоянии войны с Францией, а потому ради разрешения конфликта господам пришлось ехать в Германию. Оба джентльмена, сопровождаемые секундантами и врачами, отплыли в Гамбург, где разрядили пистолеты на поле за пределами городской черты. Валеншиа был ранен в грудь, но счастливо пережил попадание, поскольку пулю извлекли из его плоти прямо на месте дуэли^{119}.

В 1819 г. капитан лейб-гвардии Пеллью с женой мистера Уэлша — бывшего прежде офицером того же полка — нашел укрытие в Париже.

Безоблачное счастье любовников омрачило появление во французской столице расположенного к мести мужа, который предпочел «то, что называют сатисфакцией меж благородными господами, поиску законных путей возмещения» (то есть открытию дела по факту адюльтера). Стороны достигли договоренности о дуэли на пистолетах с 12 шагов. Пеллью с пулей в голове «скончался прежде, чем тело его коснулось земли». История умалчивает, смогли ли мистер и миссис Уэлш спасти брак по итогам грустного разрешения конфликта^{120}.

Порой заинтересованным сторонам приходилось изрядно поколесить по матушке Земле, чтобы в итоге удостоиться долгожданной встречи. В пятницу, 17 октября 1828 г., некий Ричард Питерс с Парк-Стрит, «вест-индийского происхождения, потомок одного из первоначальных жителей, поселившихся на острове», выразил согласие помериться силами на дуэли с капитаном Хатчинсоном, прежде служившим в 47-м пешем полку. Разногласия случились из-за обоюдных претензий на внимание «молодой ирландской леди большой красоты и немалого успеха». Ассистировали дуэлянтам врач и майор Хорнер — друг Хатчинсона. Они встретились у Глостер-Гэйт Риджентс-Парка, откуда проследовали к Чок-Фарм. Так или иначе в Чок-Фарм их заметили какие-то прохожие, а потому кавалькада отправилась дальше к Хэмпстед-Хид в надежде отыскать укромное место, где бы никто не помешал дуэли. Там, к всеобщему облегчению, они действительно нашли такой уголок около прудов, где и состоялся поединок на пистолетах с 12 шагов.

В конечном итоге после долгих перемещений — от Риджентс-Парка к Чок-Фарм и далее к Хэмпстед-Хид — дуэлянты обрели спокойствие, так необходимое им, чтобы перейти к важному делу, ради которого они, собственно, и собрались. Питерс и Хатчинсон побросали в сторону плащи и изготовились к бою. Майор Хорнер дал сигнал: «Господа, приготовиться. Огонь!» Пуля Хатчинсона сорвала с головы Питерса шляпу. Питерс вообще в оппонента не попал, после чего секунданты бросились мирить драчунов и благополучно исчерпали проблему, приведя их к мирной конклюзии^{121}.

В золотой век дуэлей джентльмены путешествовали к месту выяснения отношений в каретах, верхом, на лодке или корабле, а то даже и пешком. Двадцатый век внес свои коррективы, способные, как часто бывает в истории, опошлить романтические тонкости предшествующих времен, — некоторые дуэлянты прибывали к месту встречи на моторных экипажах, при этом часто — в случаях, когда речь шла о широко разрекламированных поединках театральной богемы, — преследуемые толпами вездесущих журналистов и неугомонных папарацци.

Ну как тут не поплакать над традицией, которая прослеживала корни родства в рыцарственных поединках Средневековья и переживала высшую фазу успеха в эру париков и треуголок? Только представьте себе, что сказал бы по сему поводу лорд Кэмелфорд!

По прибытии в назначенное место дуэлянты с их секундантами могли приступить к самому серьезному делу в их повестке дня. Как твердо знаем мы из доклада Молони (см. гл. 3), описавшего процесс приготовления к дуэли между Кроутером и Хелшемом, существовало несколько пунктов в списке, которые ожидали заслуженного крестика, или «птички» в соответствующей графе. В настоящем разделе основное внимание будет уделено способам, избираемым сторонами для ведения дуэли, с упором на проходящие через века сходства между дуэльными поединками — на общие черты, присущие всем им. Более детальные рассмотрения национальных или местных особенностей будут представлены по мере того, как мы подойдем к более пристальному изучению процесса развития дуэльных традиций в отдельно взятых культурах и странах. Во взаимосвязи с хронологией благородного поединка мы не преминем уделить должное внимание основному оружию большинства дуэлянтов — клинкам и пистолетам.

Применительно к дуэлям на шпагах и тому подобном колющем или рубяще-колющем оружии, организация боя отличалась предельной простотой. Какой бы тип клинка ни использовался — рапира, шпага, палаш, эспадрон или кавалерийская сабля, — оружие сравнивалось, чтобы убедиться в совпадении размеров[22]. Перед дуэлью в 1613 г. между Эдуардом Сэквиллом и лордом Брюсом оба оппонента столкнулись с затруднениями в подборе подходящих клинков. Вначале Брюс приготовился вооружиться мечом равной длины с оружием Сэквилла, но вдвое более широким. Секундант Сэквилла посоветовал ему отвергнуть предложение Брюса, попросить того взять сходное оружие и позволить Брюсу самому выбрать из двух равных или почти равных клинков.

В шестнадцатом и семнадцатом столетиях обычной практикой являлось применение в дополнение к мечу кинжала. В 1568 г. в Венеции Камилло Агриппа опубликовал дуэльный учебник «Наука об оружии» для просвещения заядлых фехтовальщиков или дуэлянтов с помощью «пошагового» руководства на примере иллюстраций и пояснений к ним, позволявших постепенно изучить сложную технику владения мечом; в данном наставлении автор делал главный упор на применении основного клинка и кинжала. Де Бутвиль и его секунданты дрались на дуэли как раз с таким оружием. Кроме того им пришлось позволить осмотреть себя на предмет возможного наличия на них лат, что тоже представляло собой обычную практику.

Когда завершалась проверка холодного оружия, а затем противники снимали все лишнее перед поединком, более не оставалось почти ничего, кроме как дать сигнал к началу боя. На раннем этапе — в первые столетия истории дуэлей — схватка продолжалась до тех пор, пока один из участников не падал замертво или же — лишенный оружия — не сдавался на милость оппонента. Позднее, когда основным дуэльным оружием по-прежнему оставались все те же клинки, секунданты обговаривали условия боя. Иной раз сигналом к окончанию поединка служил выход одного из участников из строя, порой дрались лишь au premier sang — до первой крови, но случалось, что мерилом становилось количество раундов. Жесткость или, напротив, мягкость условий зависели от того, как и на чем удавалось сговориться секундантам.

Печальной памяти встреча между лордом Моханом и герцогом Хэмилтоном в Хайд-Парке в ноябре 1712 г. стала примером дуэли, в которой дрались и секунданты сторон. Самый, наверное, противоречивый аспект этой дуэли — упорное подозрение, что Макартни, секундант Мохана, убил герцога после того, как главный участник с его стороны — доверитель Макартни — оказался неспособным продолжать бой. Ожесточение сторон на поединке (как и их непримиримое отношение друг к другу) привело к тому, что как герцог, так и Мохан в результате боя простились с жизнями.

К середине восемнадцатого века практика участия в поединках в качестве дополнительных бойцов и секундантов стала отмирать, и постепенно традиции проведения дуэлей на мечах стали принимать более четко отрегулированные формы. Ближе ко второй половине девятнадцатого столетия дуэли на холодном оружии все еще не вышли из моды во Франции и — хотя, пожалуй, в меньшей степени — продолжали пользоваться почтением в Германии и в Австро-Венгрии. В Британии и в Америке пистолеты к тому времени давным-давно заменили шпаги в роли предпочтительного оружия джентльменов.

Помимо сравнения на предмет соответствия клинков в распоряжении дуэлянтов и проверки оппонентов на предмет тайного ношения доспехов, в дуэли на холодном оружии оставался все же еще один вопрос — площадка, на которой предстояло протекать поединку. Данный пункт не вызывал особой озабоченности со стороны дуэлянтов первых поколений, готовых скрестить шпаги где угодно, но позднее — вероятно, вследствие влияния развивающихся школ фехтования — выбору места уделялось все больше и больше внимания.

В 1913 г. Жорж Брейттмайер — признанный авторитет в вопросах дуэльного этикета — дрался на шпагах с месье Бержером в Шато д’Орли, что поблизости от Парижа. Изначально Брейттмайер настаивал на том, что за дуэлянтами должен оставаться только участок протяженностью в 5 метров, что считалось очень жестким условием, но, оказавшись на месте, смягчился и согласился на 10 метров земли для отхода^{122}. Важность большего пространства за спиной у дуэлянта, конечно же, очевидна, ибо ему требовалось место для маневра: чем больше расстояния для отступления, тем больше свободы движения.

Во все том же 1913 г. сошлись на дуэли два венгерских политика из соперничающих партий — премьер-министр граф Тиса и маркиз Паллавичини. Условия были жесткие: тяжелые кавалерийские сабли и минимум защитного снаряжения у дуэлянтов; тогда как сам поединок предстояло вести до того, пока одного из участников не признают hors de combat — неспособным к продолжению боя. Тиса, как заключаем мы из имеющихся данных, «пользовался репутацией бойца, познавшего высокую технику фехтования». Дуэль продлилась 11 минут, когда на исходе девятого раунда врачи остановили бой по причине того, что оба участника оцарапали друг другу лбы и сочившаяся из ранок кровь попадала в глаза, затрудняя видимость. Дуэль не обманула ожиданий, поскольку в ходе ее стороны «продемонстрировали превосходное владение саблями»^{123}.

Однако куда более типична для дуэлей на мечах — причем, главным образом, во Франции — та, в которой сошлись между собой Леон Доде и Жак Ружон в июне 1914 г. Доде, которого в прессе охарактеризовали как «особенно боевитого роялиста», вызвал на дуэль Ружона за высказывание в газете «Л'Аксьон франсэз» («Французское действие»). Поединок проходил на клинках и был остановлен по причине получения Доде раны в руку, которой он держал оружие^{124}.

Если же дуэлянты выбирали пистолеты, самым важным становился вопрос дистанции, характер протекания поединка и способ подачи сигнала. Что касается расстояния, то оно в буквальном смысле представляло собой вопрос жизни и смерти, о чем мы уже коротко говорили в третьей главе. Дистанция между противниками непосредственным образом связывалась с тем, как именно предстояло драться. Существовало несколько традиционных, если угодно, шаблонов для дуэли на пистолетах. Так, в одном варианте дуэлянтам полагалось стоять на оговоренном расстоянии один от другого и производить выстрел максимально спонтанно. Такой метод предпочитали британские дуэлянты. Или же оппоненты становились спина к спине, затем начинали расходиться, чтобы, сделав разворот по сигналу, произвести выстрел. Такой порядок часто называли «французским», хотя нет никаких особенно убедительных свидетельств того, что данный метод пользовался каким-то особенным почтением со стороны дуэлянтов именно во Франции. Третьим из наиболее характерных способов следует упомянуть дуэль «у барьера», в ходе которой участники шли к какому-то центральному препятствию, ограничивавшему некую «заповедную» площадку между ними. Этот метод распадался на подварианты: иногда дуэлянты сходились зигзагом, иной раз шли к барьеру по прямой. Обычно им полагалось останавливаться у него перед выстрелом, а по производстве его оставаться на месте в ожидании, когда оппонент в своей черед воспользуется оружием (если, конечно, последний еще был в состоянии выстрелить).

Мы уже отмечали, что на исходе восемнадцатого столетия в Англии 12 ярдов считались минимальной приемлемой дистанцией для боя. Чарльз Эллис и лорд Ярмут, выступавшие в роли секундантов Джорджа Кэннинга в первом и виконта Каслри во втором случае на дуэли в Патни-Хид в 1809 г., намерили именно 12 шагов. Ирландский дуэльный кодекс 1777 г. не оговаривает минимально допустимой дистанции, а только указывает на право выбора расстояния как на прерогативу вызывающего^{125}. Американский кодекс 1838 г. гласит: «Обычная дистанция составляет от десяти до двадцати шагов, как договорятся стороны; при замере площадки обычный шаг секунданта составляет три фута» (иными словами, под шагом подразумевается 1 ярд — грубо 90 см)^{126}.

Необходимо помнить, что 10, 12 или сколько бы там ни было ярдов ограничивали расстояние между положением ног дуэлянтов — то есть от носков их сапог или туфель. Фактически же дистанция сокращалась за счет того факта, что каждый из участников держал пистолет в максимально вытянутой руке. При средней длине дуэльного пистолета дульный срез его находился при таких условиях на три фута, или на один ярд, ближе к оппоненту, а принимая во внимание такую же поправку со стороны второго лица, при выбранном расстоянии в десять ярдов получаем на деле лишь восемь. Эффект «среза» только заметнее при меньших дистанциях: если стороны выбрали восемь ярдов, это означает, что фактически выстрелы будут производиться с шести, а с такого расстояния, как можно предположить, не попасть в такую крупную мишень, как человек, даже из несовершенного гладкоствольного оружия считалось довольно трудным.

Понимание протяженности приемлемой дистанции не оставалось неизменным и зависело от местных традиций, от прихоти сторон и, в некоторых случаях, от степени тяжести нанесенного оскорбления. Обычно, чем больше оказывалось позорное пятно на чести — чем более непреклонными были противники, — тем соответственно бывали и более жесткими условия. Если дуэль намечалась на пистолетах, категорию эту можно вполне приложить в первую очередь как раз к расстоянию. Встреча между майором Чэпменом и капитаном де Ланей — офицерами 18-го пешего полка — служит примером экстремально короткой дистанции боя. Де Ланей, как сообщается, заявил, что Чэпмен «может стрелять, когда хочет», а что до него самого, то он решил не разряжать пистолета, «пока ствол не упрется в грудь майора». На это Чэпмен возразил, что полагал, что пришел сюда разрешить противоречия с «джентльменом, а не с убийцей». Закончив фразу, Чэпмен бросил пистолет и в сопровождении секунданта покинул место несостоявшейся дуэли^{127}.

Есть сведения о еще одном подобном случае, относящемся к октябрю 1921 г. и происходившем в Техасе. Норвуд Хокби и Чарльз Уильямс, происходившие оба из старых и уважаемых техасских родов, «встретились на так называемой дуэли, уцелеть на которой у них едва ли имелся один шанс из тысячи». В сумерках двое господ в сопровождении соседа и сына Уильямса как секундантов вошли в старый сарай. Затем, стоя носок к носку, крепко держа друг друга левой рукой, они выстрелили один в другого из револьверов. Оба — что было практически неизбежным — погибли^{128}. Почти столетием ранее — в апреле 1826 г. — в Виргинии расстояние одной дуэли на пистолетах составляло всего два шага. Лейтенант морской пехоты Борн был убит, а его оппонент — что кажется почти невероятным, учитывая дальность, — счастливо уцелел. Как можно заключить, пуля Борна прошла через материю шинели противника, не причинив ему самому никакого вреда^{129}.

В 1827 г. в Буа-де-Булонь два француза — братья — стрелялись с трех шагов. При таком расстоянии, если мы вспомним о поправках на длину вытянутой руки и пистолета, стволы разделяло, по всей видимости, не более трех футов^{130}. В 1840 г. в Луизиане месье Труэт и месье Прю выбрали почти столь же убийственные условия — пять шагов^{131}. В 1830 г. в Филадельфии доктора Смит и Джеффриз сводили друг с другом счеты на пистолетах с восьми шагов^{132}. Немецкие военные тоже славились бескомпромиссностью отношения к кодексу чести, и дуэли между офицерами обычно протекали в соответствии с довольно жесткими условиями. Но даже не всегда именно предельно сокращенное расстояние приводило к роковым последствиям на дуэли. Возьмем хотя бы случай лейтенанта фон Путткаммера и лейтенанта фон Хеерингена из германского 27-го пехотного полка, дислоцировавшегося в Хальберштадте: они стрелялись с 15 шагов (то есть находились на сравнительном удалении друг от друга), но с одним дополнительным условием — не прекращать поединка до тех пор, пока один не будет выведен из строя. Подобные договоренности фактически гарантировали смерть или, в крайнем случае, тяжелые увечья одному (а то и обоим) главному участнику. В итоге не повезло Хеерингену, которому пуля попала в низ живота и в конечном счете привела к летальным последствиям^{133}.

Существует немало примеров дуэлей, которые происходили на таких коротких расстояниях, что гибель или серьезные ранения фигурантам были практически обеспечены. Некоторые дуэлянты — или же их секунданты — проявляли больше благоразумия, выбирая бой на более длинной дистанции, хотя одна только дистанция, как мы уже убедились и еще не раз увидим, не гарантировала благополучного исхода. Силли и Грэйвз — как один, так и второй члены Палаты представителей Конгресса США — порешили найти выход из противоречий между ними с расстояния в 80 ярдов, используя для этого ружья. В соответствии с условиями дуэли, происходившей в 1838 г., обеим сторонам полагалось «держать заряженные ружья с взведенными курками в вытянутой руке стволом вниз…»[23] Несмотря на это, для Силли столкновение стало роковым^{134}.

Точно так же и два официальных лица из австрийского правительства — барон Херманн Видерхофер и доктор Оскар Майер — стрелялись в 1910 г. из пистолетов с 35 шагов, имея каждый право на три выстрела. Однако так много пальбы не потребовалось — бедняга Видерхофер погиб при первом же обмене огнем, получив пулю в голову^{135}. Один знаток европейского дуэльного искусства, писавший свои наставления в 1915 г., рекомендовал оптимальную дистанцию для боя на пистолетах 25 метров^{136}.

Встречаются и, так сказать, комбинированные варианты, когда поединок проходил как на пистолетах, так и на мечах. И хотя подобные варианты попадались реже, чем «чистые» дуэли, современники не находили в «гибридных» боях ничего необычного. Примеры прослеживаются еще в восемнадцатом столетии, но не исчезают и в двадцатом. По обычной практике первым делом стороны разряжали друг в друга пистолеты, чтобы, если это не даст результата, сойтись на клинковом оружии. Как-то ноябрьским вечером 1773 г. между графом Райсом и виконтом дю Барри, находившимися на водах в Бате, произошла размолвка, вследствие чего секунданты сторон порешили назначить дуэль в дюнах за Батом, где благородные господа и встретились на рассвете следующего дня, имея при себе пару пистолетов и шпагу. Начали, как полагается, с пистолетов. При первом же выстреле Райс получил попадание в бедро, тогда как дю Барри встретил пулю Райса грудью. Ничуть не удовлетворенные результатом, они произвели повторный залп: пистолет одного дал осечку, оппонент промахнулся, затем дуэлянты вытащили из ножен клинки. Райс наступал на противника, дю Барри упал на землю и попросил пощады. Райс удовлетворил просьбу истекавшего кровью оппонента, однако великодушие противника все равно не пошло тому на пользу — скоро дю Барри скончался^{137}.

Шесть лет спустя два британских офицера — пехотинец из линейного полка и его коллега из полка шотландских хайлендеров — решили драться на дуэли, поводом к которой послужило «настоящее положение дел в государстве». Стороны сошлись на том, что будут сражаться на пистолетах и шпагах. Встретившись на Хунслоу-Хид, они разрядили пистолеты, не причинив друг другу никакого вреда — один выстрелил в воздух, а другой — в землю, — после чего взялись выяснять отношения на шпагах. При первом же выпаде пехотинец пропорол клинком жилет и рубашку шотландца, но каким-то чудесным образом даже не ранил оппонента. На втором выпаде шотландец попал противнику в руку, державшую оружие. Поединок продолжался до тех пор, пока пехотинец, получив еще две раны, не ослабел от потери крови и не согласился признать проигрыш^{138}. Практика переправилась и через Атлантический океан. В 1825 г. редакторы двух соперничающих газет Нового Орлеана — «Меркантайл эдвертайзера» и «Аргуса» — пришли к выводу решить разногласия на дуэли. Они выбрали пистолеты и мечи. Стреляя из пистолетов, и тот и другой промахнулись, в последовавшей за тем схватке на шпагах оба получили ранения: редактор «Аргуса» серьезное, а непримиримый коллега из «Эдвертайзера» — легкое^{139}. Традиция, как уже говорилось, оказалась живучей и преспокойно встретила двадцатый век: так, например, Леон Доде, французский журналист и неисправимый дуэлянт, дрался как минимум на двух дуэлях «гибридного» характера — с пистолетом и шпагой.

Вопрос дистанции не столь прост и ясен в случае «французских» дуэлей с разворотом или «у барьера». В «разворотных» поединках секунданты договаривались о форме сигнала и о моменте, в который его предстоит подать. В марте 1806 г. два офицера из 6-го пешего полка — лейтенант Терренс и мистер Фишер, полковой врач, — стрелялись на дуэли в Гэлливуд-Коммон около Челмсфорда. Стороны пришли к соглашению, что они сделают несколько шагов — пройдут «небольшое» расстояние — один от другого, повернутся и разом выстрелят. Терренс получил тяжелую рану и позднее скончался. Фишера и обоих секундантов обвинили в умышленном убийстве, правда Фишер скрылся.

Возьмем другой пример: оставшийся неназванным господин встретился на дуэли со священником в Солсбери в декабре 1784 г. Слуга Божий особо настаивал на поединке, тогда как светский оппонент его, имевший на иждивении жену и детей, проявлял куда меньше охоты биться. В итоге священник все же настоял на своем. Стороны условились встать спина к спине, затем отойти друг от друга, повернуться и выстрелить. Священник выстрелил первым, но поразил лишь только рукав пальто оппонента. И тут произошла метаморфоза: оказавшись в воле противника, недавно еще непримиримо воинственная духовная особа упала на колени и принялась умолять пощадить его. Просьба была уважена^{140}.

К сожалению, нам ничего не известно о точной дистанции, на которой велись вышеописанные поединки. Так или иначе, как можно судить, дуэли ç расхождением и поворотом для выстрела проходили, вероятно, на тех же расстояниях, что и более привычные бои, когда стороны стреляли со статичных позиций лицом друг к другу на удалении от 10 до 20 шагов. Дуэлянтам позволяли пройти какое-то расстояние — оговоренное количество шагов, — прежде чем раздавался сигнал повернуться и стрелять. Разница между двумя описываемыми способами состоит — по крайней мере, в теории — в том, что «французские» правила сильно затрудняют прицеливание в противника.

В случае же дуэли «у барьера» (à la barrière) дистанция вновь становится темой отдельного рассмотрения. В этом варианте секундантам предстояло провести две параллельные линии через площадку. Договаривались о расстоянии между ними — скажем, 12 шагов, и таким образом создавался «барьер», переступить через который не имел права ни один из противников. Поскольку «барьер» служил центром поля, дуэлянту надлежало начать приближение к нему с некоторого удаления со своей стороны «барьера»; словом, оппоненты начинали сходиться по сигналу. Дойдя до черты, участник должен был остановиться для выстрела, но, сделав его, как обычно предписывалось традицией, оставаться на месте в ожидании, когда противник разрядит в него пистолет.

3 сентября 1783 г. два гвардейских офицера — подполковник Томас и полковник Космо Гордон — встретились у Круга в Хайд-Парке с целью драться на дуэли. Ссора стала следствием решения Томаса годом раньше подвести Гордона под трибунал в Нью-Йорке по обвинению в небрежении обязанностями в битве при Спрингфилде. Сражение под Спрингфилдом, разыгравшееся в июне 1780 г., представляло собой небольшое боевое соприкосновение в рамках американской Войны за независимость. Трибунал оправдал Гордона, который и поспешил вызвать Томаса на дуэль. В смысле повода дуэль представляла собой классический пример поединка между офицерами. Причем бывало все равно, к каким выводам пришло бы следствие. Тут затрагивалась личная честь.

Секунданты договорились, что главные участники начнут сходиться примерно с 30 ярдов, пройдут какое-то количество шагов в направлении друг друга и выстрелят произвольно. Когда они покрыли приблизительно четверть расстояния, оба подняли пистолеты. Выстрелил один Гордон и промахнулся. Томас затем тщательно прицелился и угодил Гордону в бедро. Такое ранение в ту пору считалось очень серьезным, часто даже оказывалось смертельным, но в описываемом случае Гордону повезло: пуля Томаса привела только к «сильной контузии». Не исключено, что благоволением судьбы к нему Гордон в большей степени, чем вмешательству госпожи Удачи, обязан секундантам, допустившим «недовложение» пороха при заряжании пистолетов и таким образом снизившим опасность повреждения при попадании.

Оба дуэлянта взялись за вторые пистолеты, но в цель не попали. Затем секунданты перезарядили оружие, и оба офицера вновь отошли на расстояние в 30 ярдов, после чего принялись сходиться. На сей раз пуля нашла Томаса, который позднее скончался. Коронерский суд присяжных вынес в отношении Гордона решение «умышленное убийство»^{141}.

Хотя перед нами типичный пример «барьерной дуэли», будет справедливым заметить, что поединки à la barrière пользовались более широкой популярностью на Континенте, чем на Британских островах. Дуэль, в результате которой в 1837 г. в Санкт-Петербурге погиб Александр Пушкин, тоже происходила «у барьера». Лет примерно за шесть до смерти Пушкин закончил роман в стихах «Евгений Онегин», в котором — случаются и не раз совпадения в литературе, причем совпадения пророческие и трагические, — главный герой, Онегин, убивает на дуэли Ленского. Как и роковой для Пушкина поединок, дуэль Онегина тоже ведется à la barrière, и, как и в случае боя с участием самого Пушкина, всё происходит среди снега в разгар зимы.

Ленский, раненный в грудь, упал на землю и умер^{142}.

Пусть «Евгений Онегин» всего лишь роман, однако в нем мы находим живое и вполне достоверное описание дуэли à la barrière, полное детальной изобразительности и трагического воздействия, которое оказывает произведение на читателя, несмотря на сдержанный, почти скупой стиль (или же как раз из-за этого). Прекрасный рассказ о дуэли и отличный пример того, насколько ценной может оказаться литература в деле воссоздания атмосферы дуэльного поединка.

«Барьерная» дуэль получила также широкое распространение в Германии, согласно Кевину Макалиру — историку дуэлей в кайзеровском рейхе (то есть периода с 1871 по 1918 г. — Пер.) — она являлась наиболее популярной формой боя. На исходе девятнадцатого столетия в Германии пистолеты служили предпочтительным оружием для дуэлянтов. Как говорит Макалир: «Чем больше опасность, тем выше честь. Пистолеты опаснее сабель, а потому в драке на пистолетах больше чести, чем в бое на саблях»^{143}.

Хотя подобные мотивировки, по современным понятиям, могут показаться чуть ли не извращением, приведенные выше строки отлично показывают, какими соображениями руководствовались немецкие дуэлянты в описываемую Макалиром пору. Отчасти мы даже получаем объяснение того, почему «барьерная» дуэль стала в Германии наиболее привлекательной формой поединка: именно она позволяла наилучшим образом продемонстрировать личную храбрость. После того как первый из дуэлянтов разряжал пистолет, ему приходилось оставаться неподвижным, ожидая выстрела оппонента, между тем тот сохранял за собой право продвинуться дальше к барьеру и только потом, прицелившись, выстрелить. Дуэлянт, стрелявший первым, превращался в самую обычную мишень — лучший способ, как считалось, показать всем свою отвагу и стальные нервы. Для сравнения — в Германии Вильгельма, по крайней мере, на дуэли, в которых противники стреляли одновременно по сигналу, посматривали этак свысока, потому что они не позволяли продемонстрировать sang-froid участника — его хладнокровие^{144}.

Когда секунданты принимали решение в отношении дистанции, следующим пунктом в повестке дня для них стоял сигнал к выстрелу. Все опять-таки зависит от характера поединка и затрагивает вопрос, должен ли — может ли — один из дуэлянтов стрелять первым — имеет ли он такое право. Как мы только что рассмотрели, в дуэли à la barrière вопрос первого выстрела не поднимается: участники, получив команду начинать, стреляли произвольно. Если же дуэлянты стояли лицом к лицу, одному из них иногда даровалось право — просто по договору или же в силу того, что он являлся оскорбленной партией, — произвести первый выстрел. Казанова выступал в роли секунданта швейцарца по фамилии Шмидт — офицера шведской службы, — который подвергся обману в бильярдной игре и затем нападению французского офицера по имени д’Аш. Казанова, который сам присутствовал при вышеупомянутой игре, ничуть не сомневался в том, каков его долг:

Казанова и его коллега, секундант противной стороны, согласились на бой на пистолетах, и следующим утром все встретились в саду на окраине города. Послушаем же дальше рассказ Казановы:

Секундант д’Аша расставил дуэлянтов на соответствующие позиции. Д’Аш выстрелил в Шмидта, но промахнулся^{145}.

В 1787 г. мистер Скотт, ранее служивший в 11-м пешем полку, дрался на пистолетах с французским офицером месье де ла Броссом на гравийном карьере под Кенгсингтоном. Они условились стрелять по очереди, хотя мы и не знаем, кто имел право открыть огонь первым. Вторая пуля Скотта угодила в пуговицу мундира де ла Бросса, в каковой момент француз, заявив, что ранен, разрядил пистолет в воздух. На сем дело и кончилось. Секунданты, оставившие рассказ о дуэли, растрогались до того, что не поленились написать: «Необходимо отметить, что встреча являлась исключительно вопросом чести, а не стала следствием разногласий из-за женщины»^{146}.

Английские знатоки расходятся в вопросе честности самой идеи поочередного выстрела, если уж не по поводу преимущества, которое получает тот, кто стреляет первым. Оставшийся неназванным автор «Общих правил и рекомендаций для всех секундантов на дуэлях» (1792 г.) выступал однозначно против такого подхода. Почему, вопрошал он, «должно естеству человеческому… неподвижно стоять целью для хладного выстрела, словно бубновому тузу?»

Те, кто тревожился в отношении правомочности попеременной стрельбы, опасались, как бы дуэль не превратилась в простое упражнение по стрельбе по мишени, особенно для опытных стрелков, имея перед собой такие примеры, как дуэль между все теми же Шмидтом и д’Ашем. Д’Аш, промахнувшись по Шмидту однажды, повторил попытку, но с тем же результатом.

Ирландский дуэльный кодекс 1777 г. не предусматривал возможности передачи одной стороне права первого выстрела. В отношении вопроса процедуры применения пистолетов он говорит следующее:

Насчет вопроса первенства в стрельбе молчок. Точно так же немногословен в данной области и американский «Кодекс чести» Лайда Уилсона 1838 г. С другой стороны, Эндрю Стейнмец, работу которого «Романтика дуэли» опубликовали в Лондоне в 1868 г., упоминает о том, что в правление Георга III было обычным делом бросать жребий, кому стрелять первым. В более ранние времена, как повествует нам Стейнмец, подобная привилегия традиционно принадлежала вызывающему^{149}.

В наиболее распространенных дуэлях в неподвижной позиции лицом к лицу стороны стреляли одновременно (или почти одновременно) по поданному кем-то из секундантов сигналу. Ближе к концу девятнадцатого и на заре двадцатого века стороны иной раз назначали распорядителя, или своего рода рефери, для надзора за боем, в таковом случае именно он и подавал знак разрядить оружие. Если же — что привычнее — такую обязанность выполняли секунданты, они решали между собой, кому надлежит сделать этот важный шаг. Американский «Кодекс» предписывает секундантам тянуть жребий. В иных случаях секунданты чередовались. Во время дуэли между сэром Фрэнсисом Бердеттом и Джеймсом Поллом в 1807 г. секундант Бердетта, Джон Кер, давал «отмашку» на первый выстрел, а ассистировавший Поллу застенчивый мистер Купер — на повторную попытку. С другой стороны, во время рокового поединка между Джеймсом Стюартом и сэром Александром Босуэллом секундант последнего, мистер Дуглас, «возложил» на лорда Росслина — своего визави — право подать сигнал дуэлянтам.

Способы подачи сигнала, как и сам сигнал, в значительной мере варьировались: им мог служить брошенный платок, просто взмах рукой или — и, наверное, такой вариант имел наиболее широкое распространение — голосовая команда. Но даже и в таком случае все не всегда обстояло одинаково, и вместе с тем самое главное в том, что касается «отмашки» на выстрел, — основные участники знали, какой знак им будет подан и то, что, когда это произойдет, они могут открывать огонь. Сколь высоко было значение сигнала — то, что он способен действительно превратиться в вопрос жизни и смерти, — прекрасным образом проиллюстрировано на примере дуэли, состоявшейся в Дублине в марте 1830 г. между капитаном Смитом из 32-го пешего полка и Стэндишем Стэйнером О’Грэйди, юристом в возрасте ближе к тридцати.

Два господина вошли в непримиримый конфликт из-за инцидента на Нассау-Стрит в Дублине. О’Грэйди ехал верхом в направлении Меррион-Сквер, когда ему пришлось проследовать мимо кабриолета с сидящими в нем Смитом и еще одним офицером, капитаном Маркемом. Когда кабриолет поравнялся с О’Грэйди, вознице пришлось принять в сторону, чтобы объехать другой экипаж на той же стороне улицы, потеснив лошадь О’Грэйди на тротуар у обочины дороги. Из-за этого конь О’Грэйди сбился с шага, оступился, и О’Грэйди, чтобы не свалиться на землю, подался вперед в седле, отчего задел стеком верхнюю часть кабриолета. На всем протяжении эпизода, который продлился, наверное, мгновение-другое, О’Грэйди не сказал ни слова как Смиту, так и Маркему. О’Грэйди восстановил равновесие и продолжил движение шагом, тогда как кабриолет со Смитом и Маркемом попылил дальше.

И вот тут кабриолет остановился, «настолько неожиданно, насколько только позволяло его быстрое движение», Смит выскочил наружу и помчался по улице в направлении О’Грэйди, достигнув последнего, он без всякого предупреждения принялся колотить адвоката стеком. Смит несколько раз ударил О’Грэйди, а потом так же поспешно вернулся в кабриолет и со всей возможной скоростью ретировался, успев только сообщить жертве, что он «капитан Смит из 32-го полка». О’Грэйди добрался до дома отца, откуда отправил к Смиту с вызовом на дуэль секунданта, лейтенанта Макнамару.

Главные участники и их секунданты (больше никто, по соглашению, не присутствовал) встретились в оговоренном месте в шесть часов утра. Дальнейший рассказ о случившемся тем утром позаимствован из показаний одного из секундантов (хотя не ясно, кого именно[24]) на последовавшем за тем суде над Смитом и Маркемом.

Вначале «капитан Маркем поставил в известность мистера О’Грэйди, что сигналом будет «Готовы! Огонь!» Когда все приготовились,

О’Грэйди скончался через день. Смита и Маркема впоследствии обвинили в неумышленном человекоубийстве и приговорили к 12 месяцам тюрьмы.

Из цепочки событий, предшествовавших роковому выстрелу Смита, становится ясным, что ошибочная реакция О’Грэйди на поданный сигнал, хотя это и важно, послужила только отчасти причиной его смерти. Не подлежит сомнению и то, что Смит и Маркем были виновны — самое меньшее — в жульничестве и, что более вероятно, в намеренном обмане. Тот факт, что Смит поднял пистолет до сигнала, обеспечил ему те жизненно необходимые секунды для тщательного прицеливания. Намерения Маркема с головой выдают слова «внимательно смотрел на него», из чего мы заключаем, что он давал знак стрелять, зная, что Смит полностью готов к этому, а О’Грэйди — нет. Если рассматривать случившееся в таком свете, тогда приходится признать, что дуэль та на деле мало чем отличалась от просто убийства. Нужно, однако, указать пальцем и на секунданта О’Грэйди, Макнамару, бесхребетность которого в момент, когда остро требовалось его срочное вмешательство, обошлась другу в потерю жизни^{150}.

Знак имел жизненно важное значение: он должен был быть ясным, хорошо различимым и однозначно понятным всем сторонам. Используемые слова команд, конечно же, варьировались. Перед боем герцога Веллингтона с оппонентом стороны согласились, что секундант герцога, Хардинг, задаст вопрос: «Вы готовы?» — и, получив утвердительный ответ, скажет: «Огонь!»^{151} В дуэли между конгрессменами США Силли и Грэйвзом в 1838 г. секунданты договорились задать дуэлянтам вопрос: «Господа, вы готовы?» Если ни тот, ни другой не отвечали: «Нет», тогда один из секундантов через равные промежутки времени произносил: «Огонь! Один, два, три, четыре». Никому из главных участников не полагалось стрелять до слова «Огонь!» и после «Четыре»^{152}. Согласно историку Роберту Наю, к 80-м гг. девятнадцатого века во Франции все дуэли на пистолетах между политиками были «под контролем».

Уолтер Уайненс, известный стрелок из винтовки и пистолета, двукратный олимпийский чемпион и победитель множества других соревнований, в 1915 г. написал книгу «Стрельба из автоматического пистолета». Как вытекает из названия, посвящена работа преимущественно соревнованиям по стрельбе, однако в ней нашлось место и для главы о дуэлях. Уайненс открывает ее такими словами: «Не есть чистое благословение то, что в Англии дуэлям не место». По ходу рассказа в этой главе он дает дельные советы в отношении многих аспектов дуэльных поединков. Он советует использовать в качестве сигнала слова: «Лтансьон! Фё! Эн, дё, труа!»[25] Дуэлянт должен выстрелить между «фё» и «труа». Тут мы находим подтверждение мнению Роберта Ная в отношении принятой у французов поколение назад практики^{154}.

Теперь, когда мы пригляделись к тому, как протекали дуэли, наступает время посмотреть на то, какое поведение считалось достойным для самих дуэлянтов во время поединка и после окончания испытания. Идеалом, конечно же, служили холодные, беспристрастные и обходительные манеры.

От дуэлянта ожидали подчеркнутой непринужденности. Первый вопрос, о котором надлежало ему позаботиться перед утром встречи со смертью, заключался в наряде. Если речь шла о дуэли на клинках, тогда главное состояло в том, чтобы одежда обеспечивала максимум удобства и не стесняла движений. Нет сомнения и в том, что знающие и заботливые друзья порекомендовали бы крепкие и хорошо сидящие на ноге туфли — ничего вульгарного, вычурного и кричащего. Поскольку обычным условием на дуэли на шпагах служило отсутствие плащей и курток, главные участники сбрасывали все это, как и шинели, пальто и накидки прежде, чем встать в позицию.

Английский дуэльный учебник, написанный в 1838 г. «Путешественником», содержит много дельных советов возможным участникам поединков. В утро накануне боя он рекомендует дуэлянту после пробуждения выпить кофе с сухим печеньем, однако воздержаться от сытного завтрака в столь ранний час. Если же, однако, предстояло драться на пистолетах, в зачет надлежало принять и другие соображения. Автор советует читателю не надевать близко к телу ничего фланелевого, поскольку материал этот только бередит раны^{155}. Подобное соображение относится к большинству тканей, не только к фланели, поскольку фрагменты структуры материала попадают в рану вместе с пулей. В действительности, именно это соображение побуждало странных дуэлянтов — часто связанных с медициной — биться обнаженными.

Ховарт, бывший в то время (в 1806 г.) парламентарием от Ившема, и его противник, лорд Бэрримор, сошлись на том, чтобы встретиться под Брайтоном. Решение Ховарта биться голым было продиктовано не столько близостью воды, сколько его опытом врача в Ост-Индской компании. Он видел множество ран, которые воспалялись от попавших в них мелких кусочков тканевой структуры, и вовсе не хотел подобных осложнений для себя^{156}.

Для тех, кто по каким-то причинам оказывался пока неготовым для боя с противниками неглиже, правила диктовали обычные темные одежды, которые отражали бы, так сказать, всю мрачность и торжественность момента. В кайзеровской Германии, как узнаем мы из источников, черные сюртуки считались чем-то само собой разумеющимся — être de rigueur. Цилиндры не являлись обязательными, хотя на многих снимках и иллюстрациях мы находим дуэлянтов именно в них^{157}. Если отбросить в сторону изыски портняжного искусства, ношение темной одежды имело еще и практическое значение: как общепринято полагали, черное делало человека менее удобной целью. В 1816 г. — вот неплохой пример — ирландский дуэлянт, майор Хиллас, пошел еще дальше, готовясь к бою с Томасом Фентоном в графстве Слиго. Прежде чем занять позицию, Хиллас сбросил пальто, продемонстрировав окружающим особого заказа черную рубаху — вместо обычной белой — в надежде сделаться еще менее пригодной целью для оппонента. К сожалению для Хилласа, тщательные приготовления его обернулись ничем: черное или не черное было на нем, Фентон, как видно, неплохо стрелял, а потому Хилласу встреча стоила жизни^{158}. Тем не менее, Уолтер Уайненс в своих советах дуэлянтам высказывал ту же традиционную мысль, что, выходя на поединок, лучше всего иметь на себе побольше темного, даже воротничок рекомендовалось выворачивать так, чтобы он не служил меткой для противника. Так или иначе, сам Уайненс испытывал сомнения в основательности сей старой мудрости: «Лично я бы предпочел полностью черную мишень безо всяких там белых воротничков и других пятен, которые только отвлекают глаз…»^{159}

Уж если от дуэлянта ожидали прибытия на место боя в презентабельном виде, поведение его там играло еще более значительную роль. Дуэлянту просто необходимо было демонстрировать — по крайней мере, внешне — спокойствие и собранность; проявление нервозности, грубость или склонность к агрессивным выпадам не поощрялись и могли испортить репутацию человека. «Путешественник» предлагал дуэлянту, вне всякого сомнения, добрый и дельный совет. У барьера «будет всегда разумным выглядеть и вести себя лучше противника, очень хорошо спешиться, пройтись с достоинством, попыхивая сигарой».

Главному участнику надлежало быть выше таких земных вещей, как приготовления к поединку, — ни в коем случае не следовало вмешиваться в выполнение секундантами их обязанностей.

Считалось не менее, а то и более важным для дуэлянта сохранять хладнокровие в моменты непосредственно перед обменом выстрелами. Эндрю Стейнмец наставлял читателя: «Он не должен ни в коем случае забывать о необходимости быть твердым и несгибаемым, точно статуя, — ни единым жестом, ни нечаянным движением нельзя ему выдавать некоего особого волнения или смятения чувств»^{160}.

«Путешественник» предостерегал возможного бойца: «Требуется немалого нервного напряжения, чтобы поднять руку и держать пистолет совершенно ровно, когда ствол оружия противника направлен на вас». Он признавал: «Наиболее испытующ для дуэлянта период с того момента, когда прозвучит слово «приготовиться» и до секунды, когда бросят платок. Да, это самый острый момент»^{161}.

И все же трудно переоценить важность сохранения спокойствия для репутации участника поединка. Лучшим свидетельством тому служат примеры из истории дуэлей, которые заканчиваются заявлением секундантов или, возможно, уцелевшего дуэлянта, что стороны провели поединок с «образцовой» храбростью, «достойным восхищения хладнокровием» или… В общем, если какими-то подобными высокими словами давалась высокая оценка всем превосходным качествам участников, это всегда работало на поддержание реноме.

Дуэлянтам полагалось вести себя с большей долей солидности, чем продемонстрировали Томас Уиннингтон и Огастус Таунсенд во время дуэли в 1741 г. Хорас Уолпол так описывал ту встречу: «Вызов прислал Уиннингтон. Они явились в Хайд-Парк утром в прошлое воскресенье, небрежно коснулись пальцами пальцев друг друга, свалились в две канавы — то есть это Огастус, — поцеловались и отправились по домам».

Уолпол описывал Таунсенда как «задиристого мальчишку, капитана Индиамана»[26], а Уиннингтона — как «чичисбея миледи Таунсенд»^{162}.

Если демонстрация самообладания играла важную роль для репутации, для выживания просто необходимо было занять правильную позицию — выбрать верную стойку. Конечно, речь тут о дуэли на пистолетах, поскольку в бою на мечах данная категория неприменима. Один специалист напоминал читателю и возможному дуэлянту, что «очень многое зависит от положения, которое примет человек на поединке, ибо это — по крайней мере, на одну четвертую — даст ему гарантию того, что он не будет убит или ранен».

Разумный дуэлянт поворачивался к оппоненту боком, так чтобы смотреть через правое плечо, при этом правая нога прикрывала левую. Следовало также втянуть живот и вывернуть правое бедро так, чтобы оно принимало на себя возможный удар, прикрывая нижнюю часть живота и пах. Такая постановка, как общепринято считалось, давала возможность уменьшить площадь мишени для стрелка из пистолета и выводила из зоны поражения левую часть груди. Цель подобных ухищрений состояла, конечно же, в снижении риска поражения.

Дородному дуэлянту постановка вполоборота предоставляла, разумеется, меньше преимуществ, чем подтянутому. Когда объемистый Чарльз Джеймс Фокс вот-вот собирался обменяться выстрелами с Уильямом Адамом в Хайд-Парке в 1779 г., секундант напомнил ему о предосторожностях: «Фокс, вам надо встать боком», тот, однако, возразил: «К чему это? Я одинаково жирный со всех сторон»^{163}.

«Путешественник» изучил результаты 200 поединков и пришел к выводу, что шанс погибнуть на дуэли составляет 14 к 1, тогда как опасность ранения гораздо больше — 6 к 1. Опираясь на эти статистические данные, аноним радостно излагает «веселую» историю о своем друге, бывшем ганноверском офицере, которому «дважды прострелили голову, но, несмотря на это, потеряв много зубов и часть челюсти, он остался жив и теперь вполне процветает, наслаждаясь отменным здоровьем»^{164}.

Верно занятая позиция могла спасти жизнь, пренебрежение же правильной стойкой, напротив, ускорить кончину. Капитан Харви Эстон, которому позднее дуэль стоила жизни, в июне 1790 г. встретился с печально знаменитым «Бойцом» Фицджералдом. Эстона, согласно рассказу о поединке, похоже, спасла стойка вполоборота: «Пуля приняла такое направление, что чиркнула по запястью мистера Эстона, а оттуда полетела дальше и прошла под его правой скулой и через шею. Получив рану, капитан Эстон спросил соперника: «Вы удовлетворены?» — ответом на что прозвучало: «Да, я удовлетворен»^{165}.

По этому краткому замечанию можно сделать вывод, что Эстона спасла тогда правая рука с пистолетом, если бы не она — вытянутая вперед, — пуля вполне могла бы нанести ему куда более серьезную рану в грудь. Во времена до появления современной медицины и особенно антисептиков любая рана в перспективе имела шанс стать смертельной, а потому, чем больше усилий предпринимал человек с целью обезопасить себя от ранения, тем лучше.

Обязанность дуэлянта вести себя с достоинством и отвагой не заканчивалась с моментом последнего выстрела. Как от победителя, так и от побежденного окружающие ожидали рыцарского поведения в отношении оппонента. В конце многих рассказов о дуэлях с летальным исходом умирающий дуэлянт, чувствуя, как жизнь покидает его на покрытом росой дерне, слыша, как судьба отсчитывает его последние мгновения, давал своего рода отпущение грехов убийце: «Он вел себя безупречно» или, возможно: «Бой этот был во всех отношениях честным». В равной степени и многие победители бросались на помощь раненому или умирающему противнику. Тому, однако, кто не умел держать губы плотно сжатыми даже in extremis — в особенно острое мгновение, — традиция не прощала ничего:

Кодекс чести не знал послаблений и компромисса.

Основополагающая идея дуэли заключалась в использовании ее как объективного метода разрешать противоречия между людьми, по возможности на равных условиях, о чем дуэлянту всегда надлежало помнить. Однако противники дуэлей постоянно указывали на это слабое место — на то, что на практике подобное было очень труднодостижимым. И в самом деле! Кто мог поручиться, что двое оппонентов одинаково искусны в применении пистолета или шпаги или же даже просто в равной мере подготовлены для боя? Очевидная проблема, показывавшая, что поединок «мог и не быть всегда безошибочным критерием истины». Лорд Честерфилд иллюстрировал данное соображение собственным, предположительно вымышленным примером.

Конечно же, Честерфилд спрашивает, не лучше ли бы грузному бедняге ответить вот в таких выражениях.

Подобные неравенства встречались очень часто. В 1914 г. Мигуэль Альмейреда, работавший в Париже журналист, написал серию очень злых и клеветнических статей в адрес Андре Лебе, социалиста и кандидата от избирательного округа Версаля. Лебе вызвал Альмейреду, они договорились биться на шпагах. Однако условия в данном случае получались совершенно неравными, поскольку Лебе славился как завзятый шпажист, основатель клуба фехтовальщиков, к тому же призер многих турниров. Альмейреда, со своей стороны, «вкусил чрезвычайно мало от искусства обращения с оружием». Так или иначе, когда они встретились, события приняли неожиданный оборот: «Как нередко случается в подобных обстоятельствах, хорошо обученный и опытный фехтовальщик первым получил рану, однако удивление оказалось куда сильнее нанесенного ущерба». Вернув себе самообладание, Лебе начал одерживать верх. Бой продолжался до тех пор, пока оскорбленный не нанес серьезную рану Альмейреде, в каковой момент поединок прекратился^{168}.

Возражение в отношении неравенства сторон на дуэли имело то свойство, что позволяло хвастуну и забияке всем моральным весом обрушиться на не столь агрессивного оппонента с намерением подавить его волю к борьбе собственным напором. Данные качества предоставили «Бойцу» Фицджералду возможность создавать легенду, прокладывая с помощью ее себе путь по миру, безнаказанно оскорбляя и угрожая любому: ему везло в драках, а шанс выйти невредимым из поединка у него был выше, чем у большинства его противников. Цель дуэли заключалась в помощи в разрешении противоречий и улаживании вопросов чести между людьми, но не в том, чтобы быть способом для одного человека навязать свою волю другому, оправдать отъявленно наглое поведение или избавиться от кредиторов.

Однако неравенство не исчерпывалось одной лишь разницей в способностях и умении владеть мечом или пистолетом: имелись и другие обстоятельства — не столь очевидные и выразительные, но не менее тревожные. Преподобный Уильям Гилпин написал пьеску, в которой солдат, приходской священник и местный сквайр обсуждали достоинства и недостатки дуэли. Сквайр, сэр Чарльз, рассказывает такую историю, приключившуюся с британским генералом:

И точно, одним из главных аргументов противников дуэлей служило, как мы увидим позднее, соображение в отношении того, какой удар — в плане как чувств, так и материального положения — переживали семьи, которые теряли на дуэлях своих мужчин — мужей, отцов, братьев. Как высказался один борец против дуэлей в рясе: «Ни одна семья не может быть в безопасности, но цветущие надежды ее или даже насущную поддержку нельзя отнимать вот так внезапно»^{170}.

Ну, вот мы и подошли к последствиям дуэли — к ее результатам и воздействию на дальнейшие события. Для молодежи времен де Бутвиля поединок являлся игрой, неотъемлемым ритуалом, крещением боем своевольных аристократов. Так они держали себя в форме и тренировались в искусстве фехтовальщиков[27]. Помогая воспитывать у молодых дворян esprit de corps — «корпоративный дух», дуэль связывала их узами боевого товарищества и братства. Так или иначе, поверхностный блеск и сияние фасада дуэли, высокие слова и сверкающие клинки не должны оттенять скрытое в закоулках — тот факт, что все товарищество де Бутвиля и многих подобных ему, вся их бравада и бесстрашие заканчивали свои дни на скрытых от людских глаз полянах или — как конкретно в случае самого де Бутвиля — на эшафотах.

Реформаторы всех времен и стран без устали восставали против поединков чести, против дуэлей, уносивших жизни молодых и многообещающих людей. В 1807 г. преподобный Джон Уильямс прочитал в приходской церкви в Страуде, в Глостершире, проповедь после гибели на дуэли Джозефа Делмонта, младшего офицера из 82-го пешего полка. Уильямс описывал Делмонта как «молодого человека очень интересной наружности, приятного обхождения и манер, получившего хорошее гуманитарное образование и выказавшего немалые таланты и способности».

Как приходского священника, Уильямса позвали совершить таинство причастия над умирающим Делмонтом, и он присутствовал при кончине молодого человека. Рассказывая пастве о пережитом у смертного одра Делмонта, Уильямс не жалел красочных эпитетов:

Но, возможно, по-своему для Делмонта смерть на дуэли стала благом, поскольку перед теми, кто выжил, но превратился в калеку, зачастую открывалось мрачное будущее человека, во всем зависящего от других — больного и беспомощного.

Увечья являлись, конечно же, вполне обычным делом для дуэлянтов, они часто получали ранения, а в эпоху до появления современной медицины очень многие из них заканчивались смертью или инвалидностью. Пожалуй, единственный серьезный момент в так шутя написанном Марком Твеном полном комизма и достойной усмешки патетики рассказе о «Великой французской дуэли» — это размышления Гамбетта в отношении результатов поединка:

Даже на дуэлях в более поздние времена, когда к услугам пострадавших Имелись антисептики и анестезия, опасность погибнуть от раны вовсе не исчезла. В 1925 г. «кошка пробежала» между сеньором Бежа Силва, высокопоставленным чиновником в городском совете Лиссабона, и сеньором Антониу Сентену, директором газовой компании. Они договорились разрешить противоречия на дуэли, выбрав в качестве оружия шпаги. К сожалению для Силвы, уже на втором подходе он рухнул и скончался, но не сраженный клинком противника, а от инфаркта^{173}.

Другим же дуэлянтам приходилось сполна вкусить грозного карающего меча уголовного права. Степень пристрастия, с которым вело дело следствие, могла — и заметно — варьироваться от случая к случаю (как мы уже отмечали и еще увидим позднее). Можно, однако, сказать с полной уверенностью, что в большинстве стран и почти во все времена существовала зияющая пропасть между теоретическим положением дуэлянта по отношению к закону и тем, как обращались с такими людьми на практике. Дуэлянтов, приговоренных к наказанию гражданскими или военными судами, ожидали самые разные кары от виселицы до мягкого выговора. Грубо говоря, если не считать некоторых примечательных исключений, обычно они отделывались легко.

Для дуэлянтов встречались и последствия другого рода — безусловно, не смертельные, но, тем не менее, серьезные для отдельно взятого индивидуума. Граф д’Орсе — светский лев и роскошный денди, по меркам девятнадцатого столетия — принимал участие в нескольких поединках в роли секунданта или же как главное действующее лицо. Перед самым стартом боя с оппонентом он, как говорят, однажды заметил:

Для фатоватого денди вроде графа царапина на лице, а тем более безобразный шрам значили больше даже, чем бесчестье или смерть. Реплика графа может показаться нам (и, возможно, кому-то из его современников тоже) проявлением надменной заносчивости — бравады, но она есть отличный пример демонстрации так рекомендованного дуэлянтам хладнокровия.

Мы с вами подробно рассмотрели трех главных «китов», на которых покоится дуэль: вызов, роль секундантов и сам рыцарский бой. Без этих факторов, повторимся, современная дуэль, как правило, невозможна. Существуют различия в традициях и практике, да и показалось бы поистине удивительным, если бы их не было. В конце-то концов, дуэль пришла к нам из Франции шестнадцатого столетия, затронула все уголки Европы девятнадцатого века и не изжила себя в Латинской Америке, да и во многих других местах даже и в веке двадцатом. Пусть менялся этикет, используемое оружие и характеры поединка, однако три определяющие характеристики оставались постоянными. Во второй части книги мы с вами рассмотрим то, как развивались дуэли на протяжении столетий в разных странах. Поговорим о противодействии дуэлям со стороны церкви, общества и государства, а также обязательно остановимся на причинах, по которым дуэли вышли из моды и прекратились.

В ПОСЛЕДНЮЮ НЕДЕЛЮ июня 1559 г. в Париже проходили пышные празднования в ознаменование подписания в апреле

мирного договора в Като-Камбрези, положившего конец Итальянским войнам между Францией и Испанией. Враждебные действия шли почти беспрерывно с того момента, как в 1494 г. Карл VIII Французский перешел Альпы, чтобы предъявить права на королевство Неаполь. К концу 50-х гг. шестнадцатого столетия главные участники — император Карл V и король Франциск I (умерший в 1547 г.) — ушли со сцены, а новые правители с радостью нашли повод для примирения и прекращения разрушительного и пагубного конфликта. По обычаю того времени, мирный договор сопровождался заключением брачных союзов, чтобы сблизить между собой конкурирующие династии Валуа и Габсбургов. Старшую дочь французского монарха, Елизавету, отдавали за недавно овдовевшего короля Испании, аскетичного Филиппа II. В то же самое время Маргарита, усыхающая в девках сестра короля Франции Генриха II, готовилась к принятию в дом герцога Савойского и союзника Габсбургов, Эммануила-Филибера.

Обе принцессы выходили замуж по доверенности в соборе Нотр-Дам 22 июня, а турнир, служивший составной частью празднования заключения брака, начинался спустя неделю. По такому случаю на улице Сент-Антуан приготовили специально огороженное место. Три дня рыцари сталкивались в поединках перед галереями, заполненными богато одетыми придворными и важными иностранными гостями из Испании и Савойи. На третий день, на глазах у всего двора, сам Генрих II сел в седло, чтобы показать гостям мастерство рыцаря. В первых двух сшибках король одержал победы, однако в третьей его чуть не выбил из седла молодой шотландский капитан его же собственной личной стражи, граф де Монтгомери. Хотя день давно уже перевалил за середину и дело шло к вечеру, Генрих настоял на возможности для себя поквитаться с Монтгомери, несмотря даже и на тот факт, что жена короля, Екатерина де Медичи, уговаривала супруга оставить эту затею. Двое мужчин разъехались к разным краям ограждения и, развернувшись, поскакали друг на друга. Они столкнулись, раздался грохот разлетающихся вдребезги копий, король бессильно рухнул на гриву лошади и застыл неподвижно. Как только его сняли с коня, стало ясно, что государь серьезно ранен: обломки сломавшегося копья Монтгомери пробили смотровую щель турнирного шлема, нанеся ужасную рану в глаз и в висок. Короля доставили в ближайший замок Шато-де-Турнелль, где 9 июля Генрих II и скончался после 10 дней ужасных страданий^{175}.

Смерть Генриха открыла новую и довольно бурную главу во французской истории. Вдова, королева Екатерина де Медичи, стояла поочередно за спинами трех юных сыновей, которые один за другим пытались править Францией, разрываемой борьбой светских фракций и беспорядками на религиозной почве. В сложившихся обстоятельствах, которые стали бы великим испытанием и для более сильных правителей, последние три короля из династии Валуа оказались неспособными совладать с Францией, уверенно сползавшей в пучину гражданской войны. Хаос и бунтарские настроения продолжались до тех пор, пока на французском престоле не укрепился Генрих Наваррский (как король Генрих IV). В 1593 г. он перешел в католичество, поставив точку в Религиозных войнах. Длительный период гражданского конфликта — беспорядки, граничившие с анархией, — представлял собой идеальную почву для развития такого обычая, как дуэли. Слабый авторитет центральной власти и обстановка беззакония и насилия служили теми самими условиями, в которых дуэли процветали. Итальянские войны в немалой степени послужили тому, чтобы преподать французским военным уроки нового кодекса чести, служившего базой для дуэли как явления. Смерть короля Генриха II на турнире во время празднований окончания тех самых войн дала старт продолжительному периоду нахождения у власти слабых правительств и умножению смуты, что позволило новому обычаю пустить прочные корни во Франции.

Можно сказать, что царствование Генриха II завершилось так же, как и началось, со средневекового ритуала. Турнир, которым отмечалось празднование Като-Камбрезийского мира, являлся пережитком средневековой рыцарской культуры. Равнозначно и судебный поединок между Жарнаком и Ла Шатэньрэ в июле 1547 г., через три месяца после восшествия Генриха II на трон, представлял собой реликт рыцарской эпохи. Причина размолвки между двумя знатными мужами уходила корнями во времена правления предыдущего монарха, тесно переплеталась с политикой и крылась в их соперничестве при дворе. Франциск I не позволил вышеназванным господам драться, но Генрих II, не будучи готов побороть искушения председательствовать на таком собрании, где подданным придется продемонстрировать храбрость и добродетели рыцарей, дал добро двум придворным на решение их разногласий с помощью меча.

Ла Шатэньрэ и Жарнак бились 10 июля 1547 г. на специально подготовленной по такому случаю площадке в Сен-Жермен-ан-Лэ. Вокруг арены воздвигли тенты и павильоны, чтобы вместить всех зрителей, которые отовсюду стекались к месту потехи. Предстоящий бой вызвал заметное оживление при дворе — у каждого из бойцов нашлось немало сторонников. Ла Шатэньрэ, удаль которого в поединках знали все, считался фаворитом. В победу же де Жарнака, напротив, верили немногие. Так или иначе, когда битва состоялась в присутствии короля, его любовницы Дианы де Пуатье, королевы, всего двора и огромной толпы не столь именитых зевак, аутсайдер увенчал себя невиданными лаврами триумфа. Ловко преодолев оборону противника, Жарнак подрубил Ла Шатэньрэ сзади под колено, подрезав сухожилия. Когда оппонент затем оказался в полной воле победителя, Жарнак попросил короля прилюдно восстановить поруганную честь. В итоге Генриху пришлось согласиться. Жарнак же выразил готовность пощадить поверженного противника, хотя это не помогло, так как тот истек кровью. Прием, которым Жарнак свалил Ла Шатэньрэ, стал с тех пор именоваться ударом де Жарнака.

Как ни знаменит описанный выше поединок, он не является дуэлью в современном смысле слова. В действительности он служит превосходным примером, показывающим разницу между средневековым понятием о судебном поединке и современной дуэлью. Бой Жарнака санкционировал король, к тому же протекала встреча при собрании публики и в присутствии самого государя. Генрих как бы заверил результаты, что стало окончательным приговором для сторон. Все предприятие больше походит на несостоявшийся поединок между Норфолком и Болингброком, разрешенный поначалу Ричардом II, чем на дуэли восемнадцатого столетия. Современная дуэль совсем иное дело — тайное, личное и незаконное.

Один историк пошел так далеко в предположениях, что даже выдвинул гипотезу, будто «дуэль» Жарнака ускорила процесс исчезновения судебного поединка и развитие современной личной дуэли. Неспособность или нежелание Генриха II, как гласит теория, воспользоваться авторитетом и стать «арбитром» в споре нобилей, закончившаяся смертью Ла Шатэньрэ, подорвали концепцию официального санкционированного судебного поединка и, по всей вероятности, в долгосрочной перспективе подтолкнули общество к принятию современной дуэли^{176}.

Нет никакого сомнения, что природа дуэли изменилась именно во второй половине шестнадцатого столетия. К концу века о ритуале так называемого судебного поединка по большей части забыли. Больше государевы герольды не отправлялись в путь, чтобы доставить вызов, как не присутствовали теперь во время боя и королевские особы. В то Же самое время оформилась и роль секундантов: они тоже стали принимать участие в поединках^{177}. Возникновение института секундантов есть не что иное, как естественный противовес изменившемуся характеру поединка, начавшему становиться все более тайным и противозаконным. Если двое сражаются на ристалище перед королем и на виду у сотен зрителей, возможность вести грязную игру невелика. Если же, однако, дуэлянты встречаются тайком на удаленной от чужих глаз полянке, потребность в поддержке с целью оградить себя от возможного жульничества очевидна.

Всеобщие беззаконие и насилие, охватившие Францию в те годы, находили отражение и в царившей при дворе атмосфере, особенно в правление короля Генриха III Валуа (1574–1589). В те времена двор «перестал быть местом, где плелись политические интриги, осуществлялись головокружительные маневры партий, при Генрихе III он стал рассадником мелких страстишек, где игроки предпочитали ножи в спину, шпаги в коридорах и шепотом произнесенные обвинения»^{178}.

В 1586 г. Оливье де ла Марш опубликовал «Книгу дуэлей». На титульной странице читателя или даже читательницу ожидало напоминание, что он или она вот-вот приступят к чтению «Livre fort utile pour ce temps» («Наиболее полезной в сие время книги»), что и неудивительно.

Генрих III окружил себя группой молодых щеголей и самодовольных хлыщей, известных под прозвищем mignons — «миньоны» (то есть «милашки» или «любимчики». — Пер.). Они являлись завзятыми дуэлянтами, причем настолько увлеченными, что в январе 1578 г. Генриху пришлось издать указ, осуждавший шумные ссоры и дуэли, которые будоражили жизнь двора. Как видно, королевский указ никто особенно всерьез не принял, поскольку всего спустя два месяца шестеро mignons дрались на кровавой дуэли — трое против троих — у ворот Сент-Антуан. В качестве главных участников выступали Келюс и Антраге, а роль их секундантов исполняли Можирон и Ливаро в первом случае и Рибрак и Шомберг — во втором. Начали поединок главные участники, затем позиции друг перед другом заняли Можирон и Рибрак. Двое оставшихся секундантов, не желая отставать от других и быть пассивными наблюдателями, тоже включились в сражение. Разыгралась настоящая кровавая вакханалия. Немец Шомберг рассек Ливаро щеку, но был пронзен шпагой противника и умер; Можирон также пал в бою, а Рибрак был смертельно ранен. Тяжело раненный Келюс тоже не оправился — промаявшись в агонии месяц, и он отдал Богу душу^{179}.

К концу столетия период страшных конвульсий, сотрясавших Францию, миновал: Генрих IV прекратил Религиозные войны и, после издания Нантского эдикта в 1598 г., принялся залечивать раны, нанесенные стране религиозной нетерпимостью и гонениями. Соперничающие фракции в государстве могли на какое-то время удовлетворять свою кровожадность на дуэлях, к тому времени прочно вошедших в повседневную жизнь дворян. Средневековые понятия о рыцарских деяниях полностью впитали в себя новые развившиеся среди нобилитета тенденции, подарившие ему средство для демонстрации личной доблести^{180}. Правление Генриха IV стало свидетелем настоящего взрыва дуэльного энтузиазма, воплотившегося в беспрецедентное кровопускание.

По ту сторону Ла-Манша, в Англии, политическая ситуация в те же годы отличалась, можно сказать, в корне. Во второй половине шестнадцатого столетия в стране установился период стабильности и мира. Осторожность политических подходов королевы Елизаветы I, ее верный инстинкт правительницы большого, сильного, но раздираемого сходными противоречиями государства предотвратили сползание его в такой же хаос гражданских конфликтов, какие пришлось пережить в те десятилетия Франции. Религиозные распри, которые разрушили единство Французского королевства, расколов не только знать, но и народ, в Англии удалось пока что обуздать, хотя правительству и приходилось вести постоянный, но мало заметный для большинства непримиримый бой со священниками-иезуитами и папскими агентами. Угроза Англии, представляемая войсками Филиппа II в Нидерландах, по возможности сдерживалась до тех пор, пока разгром Великой Армады в 1588 г. не положил конец притязаниям Испании на гегемонию в регионе.

Как бы там ни было, хотя политические пертурбации, пропитавшие своим ядом Континент, не смогли перебраться через Ла-Манш, идеи, на которых основывались дуэльные кодексы, нашли благоприятный климат при дворе Елизаветы и вообще в высших эшелонах общества. Один памфлетист, писавший ближе к концу семнадцатого столетия, не испытывал никаких сомнений по поводу того, откуда в Англии возникла мода на дуэли.

Джентльмены ни в коем случае не испытывали недостатка в письменных руководствах относительно того, как вести себя и каким образом поступать в случае нанесения им оскорбления. Книги эти основывались на новых понятиях личной чести благородных господ. Произведения данной направленности по большей части оказывались переводами заграничных учебников (преимущественно с итальянского) или же работами доморощенных авторов, которые основывались на концепциях коллег с Континента. Так, «Книгу придворного» Бальдассаре Кастильоне перевели на английский уже в 1561 г., и она оказала заметное влияние на формирование поведения высокопоставленных английских господ того времени. Степень этого влияния легче всего оценить с помощью того факта, что сэр Филипп Сидни — воплощение придворного елизаветинского ренессанса, солдат и поэт, как утверждали некоторые, — всегда и всюду имел при себе карманный вариант книжки Кастильоне. На счету Сидни «наверное, самый знаменитый вызов, который знала елизаветинская Англия»: в 1579 г. он потребовал удовлетворения от эрла Оксфорда на теннисном корте^{182}.

Среди книг, которые рекомендовались английскому джентльмену, желавшему набраться рафинированных итальянских манер, находилась «Философ двора» француза Филибера де Вьенна, впервые изданная на английском в 1575 г. В следующем году на английский перевели трактат итальянца Джованни Делла Казы, посвященный правилам светского поведения. «Чивиле конверзационе», или буквально вежливая беседа, Стефано Гуаццо вышла в переводе в 1586 г.; «Академия придворного» Аннибале Ромеи увидела свет в английской версии не ранее 1598 г. Одним из первых собственно английских авторов, творивших на данную тему, стал Саймон Робсон, книга которого «Секреты вежливого обхождения» была опубликована в 1577 г.

Тем временем пока английские джентльмены пропитывались новыми понятиями о личной чести, они приобретали и навыки, необходимые для того, чтобы реализовывать идеи на практике. Важной технической инновацией того времени, давшей уверенный толчок развитию науки высокого фехтования, стало изобретение рапиры. Сама по себе рапира впервые появилась в Испании на заре пятнадцатого столетия[28]: она представляла собой «тонкий, обоюдоострый клинок, редко превышавший в длину четыре фута (ок. 120 см)^{183}. Испанцы стали носить такие мечи с повседневным костюмом, и, когда в начале шестнадцатого века армии Карла V захватили Италию, они принесли с собой и рапиру. К середине столетия рапира превратилась в идеальное колющее оружие: «Клинок, насаженный на классическую рукоять с гардой, редко бывал шире трех восьмых дюйма (около 1 см), тогда как длина его в отдельных случаях достигала пятидесяти дюймов (то есть между 120 и 130 см)»^{184}.

К середине шестнадцатого века рапира, которую обычно применяли вместе с кинжалом, стала общепринятым оружием дуэлянтов во Франции и в Италии, заменив обычный меч или палаш и баклер (щит). Изменение дуэльного арсенала повлекло за собой два результата. Во-первых, рукопашный бой сделался более опасным. Поединок с использованием широкого меча и щита, по справедливому выражению одного историка, «требовал максимального мускульного напряжения и позволял наносить впечатляющие удары, при этом с минимумом угрозы для жизни и конечностей. Сражаться этим оружием было не более опасно, чем бороться врукопашную по принципу кто кого заломает»^{185}.

В отличие от меча, рапира представляла собой по-настоящему смертоносное оружие: заостренный кончик лезвия обладал способностью легко пройти через тело, повредить жизненно важные органы человека и убить его. Эрл Оксфорд держал в руках именно рапиру, когда по случайности сразил ею человека в 1567 г.^{186}.

Второе последствие распространения в обиходе дворян рапиры и превращения ее в дуэльное оружие создало потребность в надлежащем инструктаже. Боевые приемы применения меча и щита (по меньшей мере, в теории) давно уже устоялись и достигли потолка собственного развития, но новоявленная рапира требовала совершенно иной техники. При обращении с мечом или палашом главное заключалось в физической силе, тогда как рапира подразумевала куда больший упор на мастерство и ловкость. Значительно больший риск, сопряженный с боем на рапирах, побуждал людей сначала изучать новое мастерство фехтования, а уж затем ставить на кон жизнь на дуэльной площадке.

В 1569 г. в Англию приехал итальянский мастер фехтования, Рокко Бонетти, а в 1576 г. он основал в Блэкфрайарз, в Лондоне, школу по обучению искусству применения рапиры. Там придворные и джентльмены могли изучать итальянскую технику боя, и среди первых клиентов Бонетти попадались очень важные лица, родовые гербы которых висели на стенах его salle. Учеником Бонетти был, например, сам сэр Уолтер Рэйли. В 90-е гг. шестнадцатого века Виченцио Савиоло с братом Джеронимо создали в Лондоне вторую школу фехтования^{187}. Братья зарекомендовали себя как большие мастера рапиры.

Школы фехтования накапливали опыт и становились банками знаний, из которых черпали вдохновение авторы учебников, которые предлагали читателю советы технического характера в отношении того, как применять рапиру на дуэли. Основой служили итальянские источники, в частности «Дуэль» («Il duello») Джироламо Муцио, изданная в 1550 г. Первой такого плана работой, опубликованной в Англии, стала в 1590 г. анонимная «Книга чести и оружия»^{188}. Как бы там ни было, наиболее важный учебник фехтования описываемого периода вышел из-под пера не кого иного, как самого Савиоло, книга которого «Его обычай» увидела свет в Лондоне в 1595 г. Композиционно работа делилась на две части: первая представляла собой собственно учебник в техническом смысле слова, вторая же посвящалась вопросам чести и всему, что с этим ассоциировалось^{189}.

Хотя книга Савиоло лучшее из известных руководств по технике боя, в том же десятилетии в Англии появились, по крайней мере, еще два учебника. «Истинное искусство обороны» Джакомо ди Грасси впервые вышло в английском переводе в 1594 г. В нем в мельчайших подробностях рассматривались разнообразные приемы рукопашного боя, включая меч и щит, рапиру и кинжал, двуручный меч, а также копье и алебарду. «Парадоксы обороны» Джорджа Силвера — доморощенного автора — увидели свет в 1599 г. Силвер яростно боролся с заимствованными итальянскими техниками фехтования, в частности он стремился доказать, что старые добрые меч и щит во всем и значительно превосходят новомодную рапиру.

Возможно, уроки фехтования брал и Уильям Шекспир, однако нам неизвестно, случалось ли ему когда-либо драться на дуэли. Принимал или не принимал он участие в поединках, поэт и драматург имел очень четкие представления о понятиях фешенебельной культуры чести, об основах дуэльных кодексов и правил фехтования. Его знание догматов, необходимых для человека чести, продемонстрированы во многих пьесах, хотя собственное его отношение к предмету обычно отличается невысоким уважением, если уж не открытым презрением. Авторская позиция проиллюстрирована следующими строками, которые Шекспир вложил в уста Оселку, одному из героев пьесы «Как вам это понравится»:

Если Шекспир осмеивал новомодный этикет кодексов чести, он выражал не более почтения заносчивости и хвастовству дуэлянтов. В пьесе «Ромео и Джульетта» Тибальт от имени Капулетти передает вызов клану Монтекки в лице отца Ромео. Услышав об этом, Меркуцио корчится от презрения к Тибальту и его претенциозности дуэлянта.

Однако, когда клинки покидают ножны, именно Меркуцио и погибает первым от руки Тибальта — образцового современного дуэлянта, — которого затем убивает Ромео. Шекспир высмеивает педантизм кодекса чести наряду с его мнимым совершенством и отвагой дуэлянта. Искусство фехтования тоже не остается без внимания острого глаза драматурга. Развязка в пьесе «Гамлет» происходит на фоне дуэльного поединка на рапирах между Лаэртом и Гамлетом — замаскированного под благородную дуэль фактического убийства из мести.

Произведение показывает, что Шекспир хорошо разбирался в тонкостях формальностей и обычаев, господствовавших в школах фехтования. Репутация в том, что касается деяний и достижений джентльмена, имела большую важность. В пьесе Клавдий использует славу Лаэрта как отличного фехтовальщика, чтобы склонить Гамлета к участию в поединке.

Бой обставляется как состязание на рапирах. Говорится о том, что король делает большую ставку на исход поединка. Фатоватый Озрик заверяет участников, что длина оружия одинаковая, и действует в качестве рефери. Когда бой начинается, он ведется скорее как спортивное соревнование. Однако скоро характер меняется, и дуэль превращается в смертельный поединок, в котором оба героя получают раны^{192}.

Таким образом, совершенно очевидно, что английский джентльмен конца шестнадцатого века, имевший желание ознакомиться с кодексами чести и законами правильной дуэли, располагал всеми возможностями для этого. Убежденному дуэлянту не приходилось далеко ходить за советами и рекомендациями. Достаточно было купить одну из множества книг на данную тему. Если он жил в Лондоне — и, скажем, находился при дворе хотя бы часть года, — то мог записаться в школу фехтования. Никто не мешал ему посетить театр и посмотреть на все дуэльное действо со стороны. Гораздо труднее установить даже примерное количество дуэлей, которые состоялись под влиянием подобных тенденций просвещения — теоретических и практических.

Если не считать хорошо известного вызова сэром Филиппом Сидни эрла Оксфорда в 1579 г., о чем уже упоминалось ранее, у нас мало конкретных примеров дуэлей, состоявшихся в период правления Елизаветы I. Лоренс Стоун в своем классическом труде по изучению английской аристократии в период между 1558 и 1641 гг. утверждает, что поначалу (то есть в 80-е и 90-е гг. шестнадцатого века) дуэльный кодекс «служил действенным средством обуздания высокомерия нобилитета». В отношении же вопроса о количестве дуэлей, происходивших в Англии в отписываемое им время, он говорит следующее:

В данных этих отражены, конечно же, только те дуэли, которые вышли, так сказать, на свет Божий, но вовсе не обязательно все дуэли и вызовы среди нетитулованного дворянства и нобилитета, вместе взятые. Если сузить фокус до одних только пэров, дуэль в те годы и вовсе станет редкостью. Стоун отмечает лишь 10 дуэлей и вызовов на дуэль между высокородными подданными короны в 1580–1599 гг., то есть примерно по одному в каждые два года^{194}. На основе статистических данных Стоуна — а я не знаю никого больше, кто бы проливал хоть какой-то свет на склонность или несклонность джентльменов в эпоху поздних Тюдоров считать за правило вызывать на поединок чести себе подобных, — представляется возможным, кажется, сделать вывод, что до окончания правления Елизаветы дуэли в Англии еще не приняли широко распространенного характера.

Если вторая половина шестнадцатого столетия как в Англии, так и во Франции стала свидетельницей начала укоренения современной дуэли, зарю семнадцатого века можно назвать периодом интенсивного роста и распространения данной практики. Есть основание полагать, что в правление Генриха IV дуэльная активность приблизилась к высшей отметке. Если верить статистическим данным, то время отличается наибольшей тягой у французских дворян к совершению взаимного кровопускания, чем когда-либо наблюдалось прежде. Генрих IV царствовал с 1589 по 1610 г., и за эти чуть более чем 20 лет, как считается, что-то между 4000 и 8000 «людей с положением» окончили жизнь на дуэлях. Большинство современных авторов, писавших на тему дуэлей, выдвигают примерно такие цифры количества дуэлянтов, убитых в вышеназванный период. Роберт Болдик называет 4000 жертв поединков чести в 1589–1607 гг. (а это, строго говоря, даже и не все правление Генриха)^{195}. Ричард Коэн вторит ему, добавляя, что рейтинг составляет от четырех до пяти смертей в неделю, что «напоминает потери в мировой войне», учитывая размеры населения Франции в то время^{196}. Со своей стороны, В. Дж. Кирнан поднимает планку летальных случаев на дуэлях в годы нахождения у власти Генриха (надо полагать, за все время) до 8000, тогда как Кевин Макалир считает нужным ограничиться несколько более чем 7000 дуэлянтов, погибших в тот же период^{197}. Самый недавний из историков дуэлей, Джеймс Лэндейл, предпочитает не связываться с такими неверными материями, как численность убитых^{198}. На каких бы цифрах кто ни останавливался, вывод получается только один: то был период невиданного кровопролития.

Объяснить причины такого смертельно опасного безумия куда труднее, чем заниматься подсчетами. Один историк — француз — приписывает тягу французов к дуэлям furia francese («французской ярости») — горячему галльскому темпераменту. «Мы, — пишет он, несомненно, обуянный шовинистской гордыней, — предрасположены к поединкам в силу национального характера, потому и деремся на дуэлях». Тот же автор допускает также, что политическая ситуация во Франции — и это так, как мы с вами уже видели, — сама подталкивала дворян к эмоциональным взрывам, заканчивавшимся дуэлями. Как он говорит: «Путь французов к неограниченной монархии и опыт религиозного дуализма есть два корня дуэльной энергии в христианнейшем королевстве [во Франции]»^{199}. Хотя с выводами этими можно и согласиться применительно к более длинному отрезку французской истории в шестнадцатом и семнадцатом столетиях, все же они не дают объяснения, почему именно в царствование Генриха IV кровь лилась так часто и обильно.

К 1600 г. во Франции окрепла идея, направленная на сопротивление дуэлям. Католическая церковь, как действовала она столетиями, возглавила колонны тех, кто решил сказать нет подобной практике. Главной заботой Тридентского собора, заседавшего с перерывами с 1545 по 1563 г., служило нахождение пути обеспечения для церкви ресурса выживания перед лицом вызова Реформации. Однако, несмотря на остроту обсуждаемого вопроса, на последнем заседании собравшиеся нашли время выработать указ против дуэлей. Они под страхом отлучения запрещали светским государям «давать поле» дуэлянтам (то есть санкционировать дуэли), проклинали всех дуэлянтов, секундантов и все прочее, что связывалось с поединками чести, обрекая их на отлучение от церкви и вынося запрет на погребение убитых на дуэлях в освященной земле. Как бы там ни было, действие во Франции приговора, вынесенного дуэлям в Тридентинских горах, тормозилось нежеланием галликанской церкви (то есть отдельной церкви Франции. — Пер.) признавать авторитет римского папы^{200}. Есть также мнение, что эффект декрета Тридентского собора против дуэлей еще сильнее снизился по причине самой сути контрреформации, представлявшей (по крайней мере, в социальном плане) консервативное движение. Она имела тенденцию тяготеть к сближению с государями, нобилитетом и состоятельными людьми — то есть с теми самыми, кто и дал начало институту дуэли^{201}. Таким образом, как гласит теория, нападая на дуэли, собор брал на себя риск оттолкнуть от церкви тех самых людей, которые защищали и поддерживали ее. Во Франции Генеральные штаты за период между 1560 г. и убийством Генриха IV собирались трижды, и все три раза духовенство фиксировало, по крайней мере, одну официальную жалобу на дуэль.

Пусть даже первенство в деле противодействия дуэлям принадлежало католической церкви, светские мыслители тоже восставали против данной практики. В 1554 г. Антонио Масса выпустил в свет трактат Contra Uswn Duelli («Против обычая дуэлей»), ставший одной из первых работ с яростными нападками на современную дуэль. Впервые книга вышла в Риме на латыни, но сопутствовавший ей успех побудил к изданию итальянского перевода, вышедшего в Венеции в следующем году. В 1608 г. Марк де ла Беродьер обнародовал антидуэльный опус, в котором выступал за «лицензирование» поединков: проведение их в champs clos — иными словами, в огороженном пространстве — и с разрешения короля. Несмотря на неоригинальность замысла как такового, — champs clos использовались для судебных поединков (см. выше рассказ о бое Жарнака), — де ла Беродьер предлагал ввести данную меру с целью снижения размаха дуэльной активности во Франции. Уровень смертности на дуэлях в ту пору, по мнению автора, являлся «позором для страны»^{202}.

В 1612 г. в Париже вышла «Антидуэль, или Дискуссия о запрете дуэлей». Автор книги, Ж. Жоли, служил королевским советником и занимал высокий пост помощника коннетабля Франции, а потому влияния ему было не занимать. Мало того, работу опубликовали с благословения короля. Порицание дуэлей носило, если можно так выразиться, характер двузубых вил, нацеливаясь одним острием на нобилитет, а другим — на самого короля. Книга служит одним из лучших примеров антидуэльного трактата из имевших хождение в то время.

Но не надо думать, будто французская монархия с прохладцей относилась к противодействию церкви и светских авторов дуэли. Вовсе нет и даже напротив, начиная с 1578 г. (как мы уже наблюдали), еще при Генрихе III, она издавала указы и эдикты против дуэлей. Генрих IV дважды обнародовал распоряжения против подобной практики — в Блуа в 1602 г. и в Фонтенбло в 1609 г. Эдиктом 1602 г. все дуэли приравнивались к противозаконным действиям, а по указу от 1609 г. дуэль становилась уголовным преступлением, причем кара однозначно полагалась и секундантам. Не желая оставаться в стороне, в 1599 г. парламент Парижа внес вклад в общую копилку усилий по борьбе с дуэлями — свой собственный закон. Одним словом, пакеты мер для жестокого бичевания дуэлей были подготовлены, дело оставалось за малым — набраться духу и заставить законы работать.

Однако в том, что касается нехватки воли приступить к борьбе с вредным явлением, считать приходилось с самого верха — от короля собственной персоной, — поскольку Генрих IV славился злостным попустительством дуэлянтам. Мы сами видели, каких высот достигают приблизительные данные по количеству смертей на дуэлях в его царствование: большинство авторов сходятся на том, что он даровал прощение такому же, если и не еще большему количеству дуэлянтов. Иными словами, за 20 с небольшим лет Генрих помиловал от 6000 до 7000 дравшихся на дуэлях господ. Совершенно очевидно, такую политику не назовешь многообещающей для короля, который как будто бы брался за искоренение дуэлей как явления.

Почему же Генрих так легко прощал дуэлянтов? Или, говоря иными словами, почему он проявлял такую неохоту заставлять их в полной мере отвечать за совершенные проступки перед законом? Ответ надо искать отчасти в политическом положении, в котором оказался Генрих, а отчасти в его собственном характере.

Генрих осознавал, что дуэли не только противоречили интересам государства, но и в сути своей представляли несвойственное и противоречащее христианству явление. Когда же, однако, дело доходило до наказания отдельно взятых дуэлянтов, Генрих начинал колебаться между долгом и честью, между своими обязательствами монарха и положением нобиля, пусть и очень высокого ранга. Как король, он понимал необходимость искоренить дуэли в королевстве, но нобиль в нем не желал содействовать лишению представителей своей касты такой привилегии. Такое, если угодно, раздвоение личности на государя и рыцаря приводило, с одной стороны, к изданию жестких законов, а с другой — к прощению из раза в раз тех, на кого эти карательные постановления были направлены. Один историк находит у Генриха и более циничные мотивы. В. Дж. Кирнан предполагает, что антидуэльные эдикты издавались с целью порадовать и задобрить буржуазию, тогда как поголовное прощение даровалось для ублажения нобилитета^{203}. Естественно, что, когда Генрих взошел на трон после десятилетий гражданских беспорядков, он чувствовал себя обязанным первым делом залечить раны на теле королевства, а посему не очень-то мог себе позволить отталкивать от себя могущественных аристократов. Готовность закрывать глаза на так лелеемые ими привилегии драться на дуэлях являлась, возможно, той ценой, которую Генрих чувствовал себя вправе заплатить. Другие тоже склонны находить у Генриха более низменные мотивы. Сэр Джордж Кэйрью, английский посол в Париже, считал, что Генрих сквозь пальцы смотрел на разгул дуэлей потому, что они способствовали упрочению раскола среди нобилитета и в то же самое время помогали ему избавиться от слишком горячих голов^{204}.

Из тысяч французских нобилей, погибших во время беспрецедентного кровопускания, один был, образно выражаясь, вымазан в чужой крови от пальцев ног до самой маковки. До дня своего 30-летия этот дворянин, шевалье д’Андрьё, как считалось, убил на дуэлях 72 человека. Он имел очаровательную привычку заставлять побежденного противника отрекаться от Бога под страхом смерти, после чего хладнокровно перерезал ему горло, вследствие чего получал удовольствие от того, что одновременно убивал и тело и душу.

В 1603 г. длительное правление Елизаветы I подошло к концу, и английская корона перешла к ее родичу, Джеймсу Стюарту, или Иакову VI, королю Шотландии, который стал править Англией под именем Иакова I. Его царствование является важным периодом в истории дуэлей: оно стало свидетелем такого бурного роста числа поединков чести, что этот взрыв популярности — пусть и едва ли сравнимый с тем, что происходило по ту сторону Ла-Манша, — тем не менее, внушал тревогу. Существует оценка, согласно которой в первые два десятилетия XVII в. среднестатистический английский аристократ имел 40-процентные шансы оказаться участником дуэли в тот или иной момент его взрослой жизни^{205}. Между придворными отмечалось несколько печально знаменитых дуэлей, которые оказали воздействие на укрепление противодействия этой практике. Правление Иакова I ознаменовалось в Англии формированием сплоченной оппозиции дуэлям.

Мы уже отмечали, что ближе к завершению царствования Елизаветы I итальянские кодексы чести все больше входили в моду у английской аристократии и мелкопоместного дворянства. Школы фехтования и учебники давали джентльменам практические навыки, необходимые для самообороны и защиты чести на дуэльной площадке. Существует предположение, что переход к мирной жизни на Континенте после подписания Вервенского мира в 1598 г. «подогрел интерес к дуэлям». Англичане снова могли запросто приезжать во Францию, и, поскольку в Париже дрались на дуэлях куда больше, чем в Англии, «познание искусства фехтования и дуэльных кодексов стало общепринятой составляющей больших турне»[29]^,{206}.

Что бы ни стояло за ростом дуэльной практики в правление Иакова I, по французским меркам, процесс этот оставался сравнительно скромным. Один французский историк высказался в том духе, что, в то время как всё французское больше и больше входило в обиход у английского высшего сословия, дуэли никогда не прижились в Англии настолько, как происходило это во Франции. Он объясняет это наличием у английской аристократии и нетитулованного дворянства большего уважения к законам и лучше развитого чувства собственной ответственности. Еще он считает, что мелкое английское дворянство слишком сосредотачивалось на зарабатывании денег, чтобы тратить силы на разбирательства в вопросах чести. Они «вели себя, подобно счетоводам»^{207}.

Хотя размах дуэльной истерии в Англии в те годы, по счастью, оставался меньшим в сравнении с происходившим во Франции, там все же отмечались отдельные громкие поединки, поражавшие современников своей жестокостью. В ноябре 1609 г. два фаворита Иакова — в том числе Стюарт, приходившийся королю одним из крестников, — дрались на дуэли из-за «небольшого спора за карточным столом»^{208}. Письмо друга рассказывает нам о том, как все происходило.

В этом рассказе интересны два момента. Во-первых, совершенно банальный повод для ссоры — расхождение во взглядах на закономерность хода игры, случайный снос одним из игроков карты при наличии требуемой масти — дело даже не настолько серьезное, как споры в отношении игрового долга. Второй достойный внимания пункт — несколько элегическое замечание о «прихоти тех, кто мог бы остановить ярость молодых». Тут содержится «толстый» намек на то, что присутствовавшие могли и должны были бы приложить больше усилий для примирения двух повздоривших господ, особенно при том, что размолвка вышла по весьма тривиальному поводу.

В следующем году сэр Хэттон Чик и сэр Томас Даттон дрались на дуэли в Кале. Оба они являлись офицерами, принимавшими участие в кампаниях в Нидерландах, при этом Чик — старшим по званию, и оба удостоились репутации несдержанных и склонных к ссорам господ. Во время осады Юлиха тем летом Чик отдал Даттону приказ в такой форме и выражениях, которые вызвали негодование Даттона. Когда Юлих наконец пал, Даттон вернулся домой и начал распространять разного рода неприятные слухи о вышестоящих офицерах. Когда все это дошло до ушей короля Иакова, он выразил большое неудовольствие и приказал арестовать Даттона и подвергнуть его суду. Король понимал, что сплетничать подобным образом долго офицеру никто не позволит и что такое поведение закончится кровью на дуэльной площадке. К концу года Даттон вернулся на Континент, где он и Чик получили возможность уладить противоречия. Лучший рассказ о дуэли принадлежит перу Томаса Карлайла, который — хотя и написан более чем через два столетия после встречи — полон первозданного драматизма и вполне заслуживает того, чтобы быть процитированным.

Дуэль подытожена поучительным постскриптумом. Полгода спустя после убийства Чика Даттон написал своему патрону, эрлу Солсбери, горько сожалея о последствиях дуэли: «Кара, постигшая меня, куда как тяжела, чтобы судьбе моей можно было выносить такое». Как говорил Даттон, он лишился милости государя-короля, просидел в тяжком заключении, потерял командирство над ротой, снаряжение которой обошлось ему и друзьям в 600 фунтов. В добавление ко всем бедам и несчастьям, рота заставила его влезть в долги за период после дуэли, что обошлось ему еще в 700 ф., покрыть их Даттон оказался не в состоянии. Пусть Даттон и избежал суровой кары за смерть Чика, все же случившееся имело для него весьма и весьма скверные последствия^{211}.

Дуэли между Уартоном и Стюартом, Чиком и Даттоном вовсе не являлись чем-то из ряда вон выходящим, но по какой-то причине 1613 г. оказался особенно богат на ссоры при дворе короля Иакова. Как выразился Лоренс Стоун: «Все выглядело так, будто бы английский нобилитет, подобно бойцовым петухам в круге, вот-вот готовился дать себе радость взаимного уничтожения»^{212}.

Самой мрачно знаменитой дуэлью года, да и, по справедливости сказать, всего периода стал поединок Эдуарда Сэквилла и лорда Брюса. Вражда между двумя господами, как говорили, родилась из-за одной женщины. Сэквилл оставил непривычно подробный рассказ о случившемся. Прежде чем приступить к описанию собственно дуэли, он остановился на условиях, которые обговорили секунданты сторон.

Господам предстояло сойтись в поединке на голландском берегу возле границы Республики Соединенных Провинций с Испанскими Нидерландами, чтобы уцелевший получил шанс «избегнуть правосудия страны, отойдя на землю доминиона без обвинения»^{213}.

Совершенно ясно, что Брюс и Сэквилл не собирались напрасно рисковать: они уже решили ради боя покинуть Англию, чтобы иметь гарантию от столкновения с законом у себя дома, и сверх того позаботились о том, чтобы не подпасть под какую-нибудь местную статью против дуэлей в стране, которую избрали местом сведения счетов. Секунданты уговорились об относительно весьма четких правилах для самого боя. Если дуэлянт упадет или поскользнется, он должен признать, что жизнь его в руках соперника. Если чей-то меч сломается — а такое могло случиться, только если очень и очень не везло, — то второй участник боя не будет искать способа извлечь для себя пользу из несчастья другого. Тут противникам надлежало попробовать решить дело миром или, если ничего не получится, продолжать бой на равных условиях.

Дуэль проходила на болотистой местности, да так, что оппоненты находились, по крайней мере, по щиколотку в воде. Сэквилл оставил весьма живое описание боя: оно так иллюстративно, что даже и почти 400 лет спустя мы все еще можем слышать звон стали, вдыхать солоноватые испарения стоячей морской воды и чувствовать отчаяние в момент завершения дуэли. Что становится ясно из рассказа, ничего блистательного и возвышенного в схватке не было, она представляла собой отчаянный бой не на жизнь, а на смерть — кровавую битву, в которой лицом к лицу сошлись два господина, готовые без жалости искромсать друг друга на куски. Одним словом, она походила скорее на беспощадную драку, чем на элегантную встречу фехтующих джентльменов.

Сэквилл, опасаясь для себя худшего, обратился за помощью к врачу. Но не тут-то было, ибо тот по-своему понимал такие вещи, как клятва Гиппократа.

Подобный поступок, конечно же, представлял собой серьезное нарушение дуэльного этикета со стороны врача Брюса. Если бы ему удалось убить Сэквилла, врачу пришлось бы отвечать перед судом по всей строгости закона и совершенно справедливо.

Двое господ, поединку которых мы уделили внимание на этих страницах, делали уже, по крайней мере, одну попытку сразиться друг с другом на дуэли. Еще раньше в том же году Брюс и Сэквилл договорились ехать в Нидерланды, чтобы разрешить разногласия между ними, когда Брюса арестовали в Дувре. Сэквилл с секундантом ускользнули от властей и переправились через пролив из Ньюхэйвена^{216}. У нас есть сведения и из Парижа о приготовлениях к бою, которые вели Брюс и Сэквилл. Словом, в данном случае решение принималось не под влиянием момента, а встреча планировалась — причем планировалась тщательно.

В свете настоящего потока дуэлей в те годы поединок Сэквилла и Брюса послужил последней каплей, переполнившей терпение Иакова I. Король, будучи человеком миролюбивым, пришел в ужас от размаха кровопускания и твердо решил что-нибудь предпринять в отношении исправления положения. Сэр Генри Хобарт, в то время главный судья палаты общегражданских исков, так объяснял, почему дуэли представлялись столь отвратительными диктату закона: «Эти высокомерные создания присваивают себе слово и право, будто бы в их власти сбросить бремя послушания миру и правосудию».

Слова Хобарта эхом звучат в речах противников дуэлей на протяжении столетий. Общее право однозначно стояло на том, что дуэлянты должны отвечать за свои действия: «В случае, когда на дуэли дрались не по горячности под влиянием момента и нечаянной ссоры, человек, убивший своего неприятеля, считался виновным в убийстве, а его секундант и, возможно, также секундант погибшего — соучастниками»^{218}.

Однако существовавшие законы оказывались лишь отчасти эффективны против дуэлянтов, поскольку не предусматривали наказаний за «действия по подготовке к дуэли» — отправку вызовов и все прочие. Властям приходилось ждать, когда дуэль состоится, чтобы только потом привлечь к ответственности участников. Поскольку такое положение очевидно препятствовало сокращению количества дуэлей, Иаков издал «Декларацию против частных вызовов и поединков» (1613 г.), представлявшую собой как антидуэльный трактат, так и законопроект. Он осуждал дуэли и указывал закону путь к действию. Эдикт ставил вне закона уже приготовления к дуэли, за что надлежало карать штрафами и тюремным заключением; надзор за исполнением передали в ведение Суда Звездной Палаты. Меры оказались достаточными в плане способности сдержать размах дуэльной активности, не позволяя аристократам устраивать друг другу кровавые бани вроде тех, что затопили Францию. Законы действовали бы, наверное, еще эффективнее, если бы Иаков I поменьше потворствовал слабостям фаворитов среди придворных. Сэквилла, например, король за убийство Брюса отправил в ссылку, однако не прошло и года, как тот вновь появился при дворе. Возможно, Иаков не так легко прощал провинившихся, как делал по ту сторону Ла-Манша Генрих IV, все же государь Англии явно подрывал основы собственной кампании против дуэли. В общем, перед нами вновь пример амбивалентного подхода монархов раннего периода нового времени к дуэльным поединкам.

Однако король являлся отнюдь не единственным, кого заботила проблема дуэлей: некоторые из наиболее выдающихся подданных короны решались доверить озабоченность в отношении происходившего перу и бумаге. В 1609 г. сэр Роберт Коттон написал «Беседу о том, чтобы беззаконные поединки происходили в присутствии короля или констебля и маршала Англии и т.д.». Судя по названию трактата, Коттон предлагал возродить старый обычай официально санкционированных судебных поединков в качестве альтернативы кровавым частным дуэлям. В том же году сэр Эдуард Коук, лорд главный судья, по просьбе лорда Генри Хауарда (или Говарда — согласно принятой у нас устаревшей транскрипции. — Пер.) закончил «Беседу касательно беззакония частных поединков». Примерно в то же время лорд Хауард также зафиксировал в письменной форме опыт в разрешении дуэльной проблемы в работе «Дуэль предотвращенная». Несколькими годами ранее, в 1600 г., адвокат Фрэнсис Тэйт написал монографию под названием «Древности», посвященную обычаям и традициям законного поединка в Англии. И снова, если исходить из названия и темы, Тэйт давал понять, что выступает за возрождение судебного поединка в качестве противовеса дуэли^{219}.

Вот мы с вами и посмотрели на то, как относился к дуэли Иаков I. Судя по всему, сын его, Карл I, решил проводить жесткую линию в отношении нарушителей, о чем повествует следующая история. Между лордами Ньюкаслом и Холлендом, бывшими в военном походе высшими командирами при Карле, вспыхнула ссора. Ньюкасла возмутил тот факт, что полк его поставили в арьергард. Холленд пожаловался на недовольство королю, который принял сторону Ньюкасла, на чем до поры до времени дело и сделалось, но… сердце не успокоилось. Как бы там ни было, когда армию распустили, Ньюкасл вызвал Холленда на дуэль. Прослышав об этом, король посадил Холленда под арест. Когда Ньюкасл с секундантом прибыл на место предполагаемой дуэли, секундант Холленда, сэр Эдмунд Верни, сумел объяснить причину отсутствия своего доверителя. Однако уже самого появления в оговоренном месте, несмотря на отсутствие реальной возможности биться, хватило для короля, чтобы бросить Ньюкасла в тюрьму, где монарху удалось добиться примирения между двумя пэрами^{220}. Постановления для армии, ставшие предтечей Военного кодекса, или устава, выпущенные в царствование Карла I, предполагали тяжкие кары для солдат, осмеливавшихся драться на дуэлях.

Фаворит Карла, прелат Уильям Лод, архиепископ Кентерберийский, как и следовало ожидать, энергично противодействовал дуэлям. В роли ректора Оксфордского университета Лод приложил руку к появлению в 1634 г. обновленного устава этого учебного заведения. В новый документ архиепископ включил и пункт, запрещавший студентам посылать вызовы и драться на дуэлях^{221}.

В тот период выходило немало публикаций, темой которых становились вопросы дуэлей. В 1610 г. Джон Селден опубликовал работу «Дуэль, или Одиночный поединок», которая оценивается как одна из наиболее ранних историй дуэльной практики, написанных по-английски. В 1614 г. появился более практический источник советов и наставлений, когда свет увидела «Частная школа защиты» Дж. X. Гента, служившая своего рода наследницей всевозможных учебников фехтования, обнародованных в эру поздних Тюдоров. В 1632 г., во времена Личного правления[30], Джон Диспэйн опубликовал «Антидуэль». Как и история Селдена, книга Диспэйна вышла на английском языке и стала ранним примером трактата, направленного против дуэлей.

В 1637 г. Том Верни, отпрыск рода Бакингемшир, получил вызов на дуэль. Верни, которого называли «роскошным бездельником», очень беспокоился о том, как будет выглядеть на дуэльной площадке. В ночь перед назначенной встречей он написал брату с просьбой прислать модное снаряжение для поединка. Судя по всему, для переполненных бравадой молодых удальцов впечатление такого сорта, которое они производили на окружающих на дуэли, было чем-то ничуть не менее важным, чем сама защита чести с оружием в руках.

После тревожных событий 40-х гг. семнадцатого столетия, гражданской войны и казни короля Англия превратилась в протекторат под властью Оливера Кромвеля. Кромвель твердо вознамерился искоренить дуэли, при этом он не разрывался от противоречий, которые ослабляли усилия прочих правителей в деле подавления вредной для государства практики. Если уж его правительство запретило танцы вокруг майского шеста[31], древний и совершенно безобидный народный обычай, вряд ли оно собиралось терпеть дуэли — ревниво охраняемую от посягательств государей привилегию аристократов. В июне 1654 г. Кромвель издал декларацию против дуэлей. Указ, в котором явление характеризовалось как «растущее зло для этой страны», предполагал новые, более жестокие наказания за его нарушения, причем касался как самой дуэли, так и прелюдии к ней. Любой, кто посмел бы отправить или же принять вызов, карался шестимесячным заключением без права выйти под залог. Тот, кому вручали вызов и кто не сообщал об этом властям в течение 24 часов, считался лицом, принявшим его. Любой смертный случай на дуэли отныне и впредь расценивался как убийство. Все участники дуэли — независимо от роли, будь то главные участники или секунданты — обрекались на пожизненное изгнание из Англии^{222}.

Трудно сказать, насколько эффективный вклад удалось внести вышеназванному закону в дело искоренения дуэльной практики в Англии, — как всегда в том, что касается данной темы, получить точные данные сложно. Что очевидно, однако, так это тот факт, что протекторат представляется периодом спокойствия, когда дуэли случались относительно редко, особенно по сравнению с тем временем, которое последовало за ним. Реставрация в 1660 г. дала толчок беспрецедентному взрыву дуэлей, поскольку для возвращавшихся домой роялистов драться друг с другом, хотя часто и по самым тривиальным поводам, стало традиционным времяпровождением.

Мы с вами посмотрели, как понятия о чести благородного господина и дуэльная этика постепенно утверждались в Англии на исходе шестнадцатого и в начале семнадцатого столетия. Теперь пора взглянуть на то, что происходило в это время в других уголках Европы.

23 мая 1618 г. делегация чешских нобилей вступила в господствовавший над Прагой замок Градчаны и выбросила габсбургских губернаторов, Ярослава фон Мартинеса и Вильгельма фон Сальвату, из окна так, что те приземлились внизу на навозную кучу. Пражская дефенестрация поколебала и без того шаткий мир в Центральной Европе между католиками и протестантами, дав старт длительному периоду религиозных и династических конфликтов, известному в истории как Тридцатилетняя война. Тридцатилетняя война весьма важна для нас при изучении истории дуэли, поскольку в те времена крупные районы Центральной Европы — большинство которых входило в состав Священной Римской империи — погрузились в самый настоящий кровопролитный хаос, одним словом, там создались идеальные условия для распространения дуэльной практики. Размеры опустошения трудно переоценить. Кошмар происходившего отразил цикл гравюр Жака Калло, датируемый началом 30-х гг. семнадцатого столетия и озаглавленный Les Grandes Misères de la Guerre, или «Великие бедствия войны». Норман Дэйвис в своей затрагивающей обширные темы «Европе» говорит следующее:

Десятилетия войн и разгула беззакония повергли Германию в жалкое состояние, иностранные армии из наемников — французов, испанцев, итальянцев, датчан и шведов — огнем и мечом прошлись по всей земле. Эти-то иностранные солдаты, нанесшие несказанные раны Германии и ее народу, принесли с собой и дуэль.

В средневековой Германии, как и на большей части остальной Европы, существовало в широком смысле три института, которые могут претендовать на право называться прародителями дуэли: междоусобные распри, судебные поединки и рыцарские турниры. Так или иначе, как мы с вами уже видели, «современная» дуэль в лучшем случае есть дальняя родственница этих средневековых форм поединков. Мы также знаем, что «современная» дуэль обязана своим существованием идеям, оформившимся в эпоху Возрождения в Италии. Именно эти веяния в шестнадцатом и на заре семнадцатого столетия и стали заносить в Германию новые понятия о чести. Избрание Карла V государем Священной Римской империи в 1519 г. принесло австрийскому двору из Испании рапиру, ставшую любимым оружием дуэлянтов. Практическую пользу в познании новых и необходимых современному благородному господину ритуалов оказал факт публикации в 1558 г. на немецком языке учебника по фехтованию, так и называвшегося «Фехтбух» и снабженного необходимыми ксилографическими иллюстрациями. Степень того, насколько глубоко дуэльная практика пустила корни в Германии в те годы, легко оценить, если помнить о том, что уже в 1572 г. курфюрст Саксонии объявил дуэли незаконными, став таким образом первым немецким князем, поступившим подобным образом. В 1617 г., за год до пражской дефенестрации, дуэльные поединки превратились в настолько серьезную проблему, чтобы убедить императора Маттиаса издать эдикт в осуждение явления[32]^{224}.

Если сами дуэли вместе с понятиями о чести, на которых они основывались, укоренились в Германии и до 1618 г., пертурбации десятилетий войны лишь позволили традиции укрепиться и развиться. К середине века «современная» дуэль переживала период процветания в Германии. В 1652 г. дуэли достигли такого размаха в Бранденбурге, что «Великому курфюрсту» пришлось обнародовать первый в его владениях антидуэльный закон. В соответствии с ним за дуэли полагалась смертная казнь^{225}.

В десятилетия, последовавшие после Тридцатилетней войны, многие немецкие государства, некоторые из которых представляли собой не более чем родовые уделы, или вотчины своих правителей, начали — и довольно сознательно — подражать Франции. Как выразился Норман Дэйвис, «немецкая культура перенесла такую тяжелую травму, что искусство и литература полностью попали под иностранное влияние — особенно под воздействие французской моды»^{226}. Французская монархия, персонифицируемая «Королем Солнце», считалась славой эпохи, а Версаль — ее святилищем. Немецкие князьки, по-обезьяньи копируя Францию, насаждали у себя доморощенный абсолютизм и строили миниатюрные копии Версаля по всей Германии. Согласно высказыванию одного историка архитектуры, «Людовик XIV становится объектом зависти и подражания для больших и меньших суверенов в Германии, а дворцы в стиле Версаля — повсеместно идеальной куртуазной архитектурой»^{227}.

Дворец Вайссенштайн в Поммерсфельдене, подобные же сооружения в Людвигсбурге, Эллигене и Нимфенбурге — все относящиеся к началу восемнадцатого века — есть примеры немецких дворцов, строители которых нарочно копировали величественный французский стиль, ярчайшим выражением которого служит Версаль. Культурные имитации простирались и на другие стороны жизни дворянства, в том числе и на дуэли. С середины семнадцатого столетия немецкие дуэлянты дрались и разговаривали по-французски^{228}. Как и во Франции, многие немецкие князья и князьки занимали амбивалентные позиции по отношению к дуэлянтам. Хотя правители и понимали, что в их интересах бороться с дуэлями до полного их искоренения, они не всегда находили в себе воодушевление последовательно противостоять практике. Многие из них легко прощали провинившихся — миловали их, как тот же Генрих IV во Франции^{229}.

Ирландия не знала кодексов чести и дуэльной этики Ренессанса до начала английской колонизации страны. В 1541 г. ирландский парламент принял акт, по которому Ирландия объявлялась суверенным государством, а Генрих VIII признавался ее наследственным монархом. В царствование Елизаветы влияние «новых англичан» — то есть импортированных из-за моря землевладельцев и управленцев — сделалось сильнее. В 1557 г. вновь началось проведение политики «освоения», иными словами колонизации, или «систематического выкорчевывания местного населения в пользу прибывавших английских колонистов»^{230}. Именно эти-то чужаки из числа английского нетитулованного дворянства и принесли в Ирландию понятия о чести и дуэльную практику.

На исходе шестнадцатого века отмечался целый ряд происшествий, которые показывают, что понятия о чести, на которых и основывалась дуэль как явление, начали укореняться и входить в обиход у знати. В 1571 г. сэр Джон Перрот, главноуправляющий Манстера, вызвал на поединок Джеймса Фицмориса — вожака повстанцев. Хотя бой так никогда и не состоялся, сам факт вызова свидетельствует о том, что дуэльный дух начинал витать в воздухе Ирландии. Шестнадцать лет спустя Перрот — теперь уже лорд-представитель короны в Ирландии — потребовал сатисфакции от сэра Ричарда Бингема, главноуправляющего Коннота. Как и в прошлом случае, самой дуэли так и не произошло. Джеймс Келли — ведущий современный историк дуэлей в Ирландии — приводит оба примера как свидетельство генеральной линии, а не проявление повышенной возбудимости натуры одного господина^{231}.

40-е и 50-е гг. семнадцатого столетия стали в Ирландии временем хаоса и кровопролитных беспорядков. Осенью 1641 г. ирландцы поднялись на бунт против англичан, однако Кромвелю пришлось сначала разгромить армии роялистов и отдать на казнь короля, чтобы только потом обратить пристальное внимание на Ирландию. Так или иначе, когда он сделал это в 1649 г., сопротивление ирландских мятежников было подавлено с исключительной беспощадностью. Англичане штурмом взяли города Дрогеда и Уэксфорд и разграбили их. Когда Кромвель вернулся в Англию на исходе года, «Ирландия лежала распростертая, истекающая кровью и парализованная»^{232}. В те годы Ирландия превратилась в международный полигон, привлекавший к себе наемников из Англии, Шотландии и континентальной Европы, людей, хорошо знакомых с кодексами чести и дуэльной этикой, а кроме того, очень вспыльчивых и всегда готовых схватиться за меч. Сэр Эдмунд Верни пал от руки одного такого головореза после завершения осады Дрогеды^{233}, что наглядно показывает дикость и жестокость завоевания Ирландии Кромвелем.

Подавив ирландское восстание, Кромвель приступил к политическому подчинению острова путем проведения в жизнь гигантской программы земельных поселений. Всего он разместил в Ирландии 8000 протестантских землевладельцев, произведя передел земельной собственности так, что все усилия Елизаветы или Иакова не могли даже сравниться по размаху с этим предприятием^{234}. Своими действиями Кромвель создал в Ирландии англизированное нетитулованное дворянство, дуэльных дух среди которого в свое время пережил величайший подъем.

Пятьдесят лет между убийством Генриха IV в 1610 г. и восхождением в 1661 г. к величию Людовика XIV как правителя обновленной страны характерны господством двух кардиналов во время двух периодов малолетства государей. Когда Генрих IV пал от руки монаха Равальяка, на трон вступил девятилетний сын убитого государя, Людовик XIII. Господствующей фигурой во французской политике этого царствования являлся кардинал де Ришелье. Когда, в свою очередь, в мае 1643 г. Людовик скончался, сыну его исполнилось всего четыре года. В длительный период несовершеннолетия короля Францией как регент, или регентша, управляла его мать, Анна Австрийская, поддерживаемая и направляемая итальянским кардиналом Мазарини. После смерти Мазарини в 1661 г. состоялось превращение Людовика XIV в короля, словно бы бабочки из кокона. Молодой и энергичный король принял на себя бразды правления.

Сила Ришелье состояла в почти непререкаемом влиянии на короля — следствие тяжелого труда и плоды работы налаженной системы сбора разведданных, что позволяло кардиналу всегда оказываться информированным лучше, чем его враги. Данная работа не есть место для исследования карьеры Ришелье, однако достаточно сказать, что он заложил основы абсолютизма, господство которого продолжалось до самой Французской революции. Властвование его, начавшееся в 20-е гг. семнадцатого столетия и продолжавшееся до смерти в 1642 г., стало периодом упрочения королевской власти за счет подавления центробежных тенденций нобилитета и провинций. 1618 г. ознаменовался роспуском Генеральных штатов, которые так больше и не были созваны до 1789 г.

Дуэль служила одной из самых горячо отстаиваемых привилегий нобилитета, словно косой косившей представителей высших эшелонов тогдашнего французского общества. Самым печально знаменитым поединком чести того времени стала дуэль между графом де Бутвилем и маркизом де Бёвроном, происходившая в Париже в мае 1627 г. История рассказывает нам о конфликте между модернистскими инстинктами централизующейся монархии и бурлящим в крови желанием нобилитета сохранить старые свободы и привилегии. Людовик XIII был человеком глубоко религиозным, аскетичным, дуэлей он не одобрял в корне. Ришелье противился дуэльной практике как священнослужитель, как защитник королевского авторитета, как поборник диктата закона и как человек, у которого поединок чести отнял брата.

Французские аристократы — особенно молодая поросль — напротив, воспринимали дуэль как почти что игру — неотторжимую привилегию касты, к которой они принадлежали. Франсуа де Монморанси, граф де Бутвиль, славился как самый завзятый дуэлянт своего времени. Отпрыск одной из славнейших фамилий Франции, он приходился родственником ведущим фигурам французского нобилитета. Ги д’Аркур, маркиз де Бёврон, принадлежал к знатному роду из Нормандии, который — пусть и не столь могущественный и влиятельный, как клан Монморанси, — имел, тем не менее, солидный вес и связи. И в самом деле, представители нескольких поколений этой семьи являлись самыми важными помощниками короля в регионе.

Весной 1627 г. де Бутвиль танцевал на очень тонком льду. Он жил в изгнании в Брюсселе, куда ему пришлось бежать, чтобы скрыться от ярости Ришелье по поводу очередной дуэли, драться на которой осмелился этот строптивый дворянин. Последний поединок в январе закончился смертью его секунданта, что стало для Людовика каплей, переполнившей чашу терпения. Капитана королевской гвардии разбудили среди ночи с приказом задержать де Бутвиля и привезти его живым и невредимым в Париж. Три роты швейцарцев отправились в загородное поместье де Бутвиля, однако нашли замок покинутым. Де Бутвиль, предупрежденный об опасности в самый последний момент, бежал через границу в Брюссель.

В том невольном путешествии в Брюссель де Бутвиля сопровождал кузен, Франсуа де Ромадек, граф де Шапель, который — несмотря на незавидные физические данные — был крайне искусным фехтовальщиком и опытным дуэлянтом, готовым на равных поспорить с любым таким же шалопаем и забиякой. Глубоко преданный де Бутвилю, он выступал в качестве секунданта в большинстве дуэлей, в которых тот дрался.

Маркиз де Бёврон, прослышав о том, что де Бутвиль скрылся в Брюсселе, решил найти его там. Де Бёврону очень хотелось отомстить за недавнюю гибель де Ториньи — старого друга, лишенного жизни де Бутвилем. Брюссель — далекий от чересчур внимательных глаз французских властей и недосягаемый для длинной руки Парижа — представлялся идеальным местом для сведения подобного рода счетов. Сопровождаемый испытанным другом, Шоке, маркиз приехал в город вскоре после де Бутвиля. В 20-е гг. семнадцатого столетия Брюссель служил столицей Испанских Нидерландов, где правила регентша, Изабелла. Когда регентше доложили о прибытии двух заклятых врагов, та, опасавшаяся легко предсказуемых неприятностей, велела их арестовать. Дав ей в итоге слово не биться на дуэли во время своего нахождения в Испанских Нидерландах, де Бутвиль убедил Изабеллу попросить Людовика XIII позволить ему вернуться во Францию. К большому раздражению де Бутвиля, Людовик отказался дать разрешение на возвращение. В ярости де Бутвиль поклялся, что приедет в Париж и будет биться с де Бёвроном прямо на Пляс-Руаяль (Place Royale, Королевской площади. — Пер.), что являлось не чем иным, как прямым вызовом авторитету короля^{235}.

Де Бутвиль и де Шапель вернулись в Париж тайно, переодетые и под вымышленными фамилиями. Накануне назначенной даты де Бутвиль и де Бёврон встретились на Пляс-Руаяль, чтобы обсудить условия, в соответствии с которыми они будут драться на следующий день после полудня. Де Бутвиль назначил секундантами де Шапеля и графа де ла Берта, де Бёврон сказал оппоненту, что его будут представлять Буке и маркиз де Бюсси д’Амбуаз. Последний славился как отъявленный дуэлянт, который так горел желанием посодействовать де Бёврону, что встал с постели, забыв о недуге, который его к ней приковал.

Сделав выбор в пользу Пляс-Руаяль — сегодня Пляс-де-Воже (Place de Vosges, то есть площадь Вогезов. — Пер.) — в качестве места их поединка, де Бутвиль и де Бёврон едва ли могли придумать иное, более верное средство для провокации. Пляс-Руаяль служила местом грандиозной застройки, которая на изломе столетий начала менять лицо Парижа. С самого начала она привлекала цвет парижского общества, скоро в домах поселились нобили, преуспевающие дельцы и королевские министры. Что говорить, когда с 1615 г. сам Ришелье жил в доме под номером 21. Если оба господина стремились указать королю на неотъемлемое и неподвластное даже ему право нобилитета драться на дуэлях, они, несомненно, выбрали правильное место. И в самом-то деле, трудно не прийти к выводу, что эти двое рвались в бой в равной степени с королем и его главным министром, как и друг с другом. Де Бутвиль должен был бы сознавать, что испытывает самые остатки королевского терпения — эта дуэль имела все шансы стать последней каплей.

Де Бутвиль и де Бёврон приехали на Пляс-Руаяль с третьим ударом часов и, не желая терять время, сбросили камзолы — они договорились драться в рубашках — и заняли позиции. Сошлись ли они на вымощенном тротуаре у аркад или выбрали лужайку в середине площади, нам знать не дано. В чем нет решительно никакого сомнения, так это в том, что поединок их мог наблюдать любой, кто в тот момент оказался на Пляс-Руаяль, которая, как мы уже видели, не принадлежала к числу пустынных уголков города. Шестеро построились в два ряда так, чтобы противники находились друг перед другом: де Бутвиль перед де Бёвроном, де ла Берт напротив Буке, а де Шапель в паре с Бюсси д’Амбуазом.

Главные участники — де Бутвиль и де Бёврон — вооружились каждый мечом и кинжалом — вполне в духе обычаев того времени, — и, как будет разумно предположить, секунданты экипировались таким же образом. Де Бутвиль и де Бёврон начали дуэль выпадами шпаг. Оба зарекомендовали себя как мастера искусства фехтования, и, несмотря на все маневры и реверансы в преддверии встречи, — путешествие в Брюссель и вынужденное примирение, — поединок вовсе не носил черт показательного боя. В то же время скрестили шпаги друг с другом две пары секундантов.

Рассказы о дуэли между де Бутвилем и де Бёвроном рознятся в подробностях. Нет совершенно никакой возможности совместить все детали, однако, судя по всему, после демонстрации друг другу высокой техники фехтования, бросков с подскоком, выпадов, уколов, парирования и проверки на прочность защиты противника, поисков слабых мест в его обороне — а подобное являлось без преувеличения важнейшей задачей, — они бросили главное оружие и продолжали биться на кинжалах. В таком виде поединок приобретал черты беспощадной драки и больше напоминал приемы разбойников с большой дороги, чем поведение благородных господ-дуэлянтов. Вынужденно бой протекал на близкой дистанции, и в некоторых изложениях говорится, что соперники даже хватали один другого за воротники, стараясь вонзить в тело врага кинжал.

Поначалу расклад сил в смертельном поединке оставался сбалансированным: оба врага финтили, сцеплялись и отпрыгивали назад, стараясь занять выгодное положение. Затем более сильный де Бутвиль начал одерживать верх: захватив правой рукой руку оппонента с кинжалом, он, не давая неприятелю вырваться, стал подвигать собственный кинжал к горлу Бёврона. Де Бёврон очутился теперь в воле противника, де Бутвиль мог убить его, но, получив законное удовлетворение, пощадил жизнь де Бёврона.

Трудно сказать, как долго продолжалась дуэль: оценки довольно разнообразные — от нескольких минут до часа. В равной степени нелегко установить, какие именно раны нанесли друг другу основные участники. В одном рассказе утверждается, что они буквально падали от усталости, изнеможения и потери крови, в другом, напротив, говорится, что они прекратили дуэль все еще без единой раны после нескольких минут довольно неритмичной демонстрации парочки-другой приемов высокой техники фехтования. Тот факт, что де Бёврон и де Бутвиль ухитрились покинуть Париж после дуэли, наводит на мысль, что оба вряд ли серьезно пострадали. Вместе с тем утверждать, будто на них не было ни царапинки, тоже безосновательно.

Тем временем две пары секундантов — де Шапель и Бюсси д’Амбуаз, а также де ла Берт и Буке — вели свой бой, представлявший собой фактически параллельную дуэль. Тогда как де Бутвиль и де Бёврон бросили мечи и переключились на кинжалы, Бюсси и де Шапель продолжали сражаться на шпагах. Мы не знаем, как долго продолжался этот бой, но, когда главные участники вцепились один в другого с кинжалами, Бюсси — возможно, ослабленный болезнью — замешкался, открыв противнику фронт защиты, и клинок де Шапеля вонзился в его тело. Бюсси рухнул наземь и через несколько минут скончался.

У третьей пары — де ла Берта и Буке — тоже кипел ожесточенный поединок. Дуэль и в этом случае закончилась кровопролитием, когда де ла Берт упал наземь, раненный своим противником. К счастью, его рана оказалась не такой серьезной, как у Бюсси, и дуэлянта отнесли в Отель-Майенн, что по ту сторону от Рю-Сент-Антуан от Пляс-Руаяль^{236}.

Дуэлянты дрались ясным днем и на наиболее престижной тогда площади Парижа, а потому просто невозможно представить себе, что их поединок прошел незамеченным. Все участники и особенно де Бутвиль осознавали, что на подобный демарш власти едва ли посмотрят с одобрением, а в том, что до короля и кардинала скоро дойдет история о кровавом поединке у них под носом, драчуны могли даже не сомневаться. Самым скверным была, конечно, гибель человека. Пора было сматывать удочки. Де Бутвиль и де Шапель решили бежать в Лотарингию — тогда независимое герцогство в пределах Священной Римской империи, — чтобы оказаться вне юрисдикции французского закона. Забияки покинули Париж по дороге на Mo и после бешеной скачки поздно ночью достигли Витри-ле-Брюле в Шампани. Там, измотанные и одновременно уверенные, что им удалось оторваться от преследования, они нашли комнату на постоялом дворе и отправились спать.

Тем временем Людовику XIII донесли о нахальной дуэли, которая случилась прямо у него под носом. Взбешенный, он приказал схватить беглецов, особенно де Бутвиля. Великий прево (grandprévôt) — начальник полиции — был послан в загородное поместье де Бутвиля, но обнаружил, что в замке злодея нет. Как казалось, де Бутвилю вновь удалось вырваться из когтей Ришелье. Так и было, то есть было бы, если бы не злодейка судьба. Случайный свидетель, видевший беглецов на дороге из Парижа, навел власти на их след, и следующим утром двум друзьям пришлось сдаться. Их под усиленной охраной привезли в Париж и поместили в Бастилию.

Ришелье, которому повезло захватить дуэлянтов — само по себе редкая удача, — собирался превратить их случай в поучительный пример. Дело де Бутвиля и де Шапеля слушали в парламенте Парижа и приговорили их к смертной казни. До процесса, в ходе него и после завершения суда на Людовика со всех сторон оказывали сильное давление с тем, чтобы добиться от него прощения и помилования дуэлянтов. Однако король остался несгибаемым. Во второй половине дня 22 июня 1627 г. забияк казнили на Пляс-де-Грев (Гревской площади. — Пер.), напротив здания Отель-де-Виль (Городской ратуши. — Пер.). Оба мужественно встретили свою смерть — первым де Бутвиль, который взошел на плаху, подкручивая усы.

Малолетство Людовика XIV омрачила Фронда — серия мятежей в период между 1648 и 1652 гг., — во время которой значительной прослойке французского нобилитета удалось, воспользовавшись несовершеннолетием короля, вернуть себе традиционные властные полномочия и привилегии. Аристократы тут же почуяли слабость режима кардинала Мазарини и регентши Анны Австрийской (которую удалось очень удачно заклеймить пятном враждебной иностранки) и с воодушевлением принялись разрушать основы централизованной власти, так ревностно охраняемой и приумножаемой Ришелье. Фронда стала временем хаоса и кровопролития, периодом личных «армий» и «ополчений» — а точнее банд, — стычек, драк и всеобщего предательства, но она также вошла в историю как эра трех мушкетеров. Как таковая она, вероятно, — по крайней мере, в глазах большинства публики — представляется моментом наивысшего расцвета дуэлей на шпагах.

Как ни любопытно, самыми выдающимися французскими шпажистами той эпохи стали для потомков два исторических персонажа, деяния которых воплотились и навсегда обессмертились в литературе. Подвиги Сирано де Бержерака — в жизни мессира де Бержерака (1619–1655) — воспел в девятнадцатом столетии драматург Эдмон Ростан. Де Бержерак убил на дуэлях по меньшей мере 10 человек, но, как высказался по его поводу Ричард Коэн, «вовсе не считался знаменитостью в свое время». Со своей стороны д’Артаньян — четвертый мушкетер, а в жизни Шарль де Бац — полностью обязан неслыханной славой Александру Дюма, который, в свою очередь, позаимствовал идею у другого, более раннего автора. В реальности д’Артаньян, как и три других его товарища по оружию, служил в элитном корпусе королевской личной стражи, известной как мушкетеры, однако только романтическое творчество Дюма овеяло их жизнь вечным мифом, сделав знаменитыми в веках и столетиях^{238}.

В этот момент на авансцену событий выходит и дуэлянт совершенно иного пошиба, кардинал де Рец, один из представителей любопытной группы клириков-дуэлянтов. Кардинал (1613–1679) — персонаж весьма утонченный и суперсовременный — являлся, несмотря на духовный сан, любителем подраться один на один. При явном недостатке спортивных достижений природным шпажистом его не назовешь. Тем не менее, будучи лихим кавалером, он дрался, по крайней мере, на трех дуэлях. В одном случае — с графом д’Аркуром, любовница которого с насмешками отвергла амурные домогательства де Реца. Де Рец сражался с выдающимся маршалом Бассомпьером, которого сумел ранить, и с аббатом Франсуа де Шуазёлем. В последней встрече оба главных участника и их секунданты получили ранения^{239}.

К 50-м гг. семнадцатого столетия дуэли стали носить характер эпидемии среди французского нобилитета. Вольтеру ситуация представлялась очень и очень тревожной: дуэль, по его мнению, являлась «готским варварством», сделавшимся «частью национального характера». Право давать и получать сатисфакцию на дуэли служило для французского нобилитета символом принадлежности к касте избранных, отчаянно борющейся за сохранение древних привилегий перед лицом наступления усиливающейся монархии. Процесс «снятия стружки» с французского нобилитета — лишения его драгоценных и лелеемых прав вольности — достиг апогея при Людовике XIV Дворянство — даже самое родовитое, — заключенное в позолоченную клетку Версаля, превратилось в богато разодетый, усыпанный драгоценностями хор в дорогих париках, по мановению дирижерской палочки Людовика распевавший ему осанны на любом уровне поутру и перед сном, на банкете, на охоте или на маскараде.

ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ДНЯ 29 мая 1660 г. король Карл II пересек Лондон-Бридж и медленно проследовал через огромные

толпы собравшихся ко дворцу на Уайтхолле. Период междуцарствия завершился, монархия была восстановлена. Четырьмя днями ранее флотилия, доставившая Карла обратно после десяти лет изгнания, бросила якоря в виду Дувра. Карл отправился на берег в барже под оглушительные салюты и, достигнув земли, упал на колени, чтобы возблагодарить Бога за реставрацию королевской власти.

С Карлом вернулось множество роялистов, проведших долгие годы вдали от родины в бедности и без надежд, обивая пороги кочевого двора, блуждавшего между Парижем, Брюсселем, Соединенными Провинциями и Германией. Многие из них, существуя в тени жизни в изгнании, пропитались французским духом, сделавшись энтузиастами дуэли. Тон двору изгнанников-роялистов задавал сам Карл — у короля и придворных оставалось не так уж много занятий, кроме как строить планы и надеяться на поворот к лучшему, а потому дни, недели, месяцы и годы наполнялись лишь поисками развлечений и ничем иным. «Чрезвычайная восприимчивость» Карла к женским чарам, как высказался сэр Артур Брайент, была «ахиллесовой пятой, не прикрытой доспехами… через прореху эту могла пройти любая стрела»^{240}. Близким человеком для короля в его пустом времяпровождении являлся герцог Бакингем — приятель детства монарха, — отрекомендованный Брайентом как «самый худший из шалопаев своей эпохи».

Нет никакого сомнения, что опальный двор Карла становился местом частых ссор — подавленный рассудок легко зажечь огнем ненависти, а ничем не занятые руки сами собой тянутся к мечу. Как бы там ни было, к 1658 г. проблема обострилась настолько, что заставила Карла действовать. Блуждающий двор нашел временный приют в Брюсселе, где Карл издал эдикт против дуэлей. Он «извещал мир о Нашем неудовольствии нечестивому распространению противных закону дуэлей»^{241}.

Когда возвратившиеся роялисты заново обосновались в Лондоне, произошел самый настоящий взрыв дуэльной мании. Дуэли стали почти еженедельным явлением в Лестере или Саутгемптон-Филдс — в любимых местах дуэлянтов эпохи Реставрации. Некоторые дрались даже в Сент-Джеймс-Парке — под самым носом короля. Сэмьюэл Пепис с его острым взглядом наблюдателя событий, происходивших при дворе Карла II, рассказывает нам об одном таком шумном скандале в 1663 г.:

Отношение Пеписа к дуэли более чем ясно нам из этой цитаты. Одним из злостных нарушителей порядка выступал герцог Бакингем — товарищ короля по отнюдь не невинным забавам времен изгнания. Рассказ Пеписа о кровавой дуэли герцога с эрлом Шрусбери цитировался здесь во второй главе, однако этот поединок вовсе не единственный с участием Бакингема. Бакингем являлся одним из самых важных людей королевства, членом «кабального» совета министров и близким другом и советником короля. Если король предполагал, что столь видный вельможа станет показывать хороший пример остальным, его ожидало разочарование, поскольку герцог не вылезал из ссор.

В феврале 1686 г., через год после смерти Карла, один из множества незаконных сыновей его, Генри, герцог Грэфтон, дрался на закончившемся катастрофой поединке на лугу около Челси. Причина заключалась в «весьма неподобающих и вызывающих выражениях», в которых ему нанес оскорбление Джек Талбот, брат эрла Шрусбери^{243}.

Однако дуэли не были прерогативой одних лишь придворных: как и следует ожидать, множество завзятых дуэлянтов попадалось среди военных. И в самом деле, как раз в день, ставший роковым для Джека Талбота, Гарри Уартон убил лейтенанта Моксона из полка герцога Норфолка на поединке, произошедшем у Блю-Постс на Хеймаркет^{245}. Пепис упоминал об одной дуэли между военными в ранний период правления Карла II, а в июле 1666 г. зафиксировал жалобу комиссара военно-морского флота Питера Петта, который сказал Пепису:

Хотя нам и очевидна взаимосвязь сексуальной распущенности двора Карла с расцветом дуэльной практики, существуют все же свидетельства того, что короля заботила необходимость искоренить вредоносные обычаи. Томас Хоббс, чей «Левиафан» увидел свет за десятилетие до Реставрации, источал презрение к понятиям чести, служившим основой дуэли как явления:

Практические меры начинали приниматься с неизбежных в такой ситуации эдиктов. Не прошло и трех месяцев с возвращения Карла на трон, когда ему пришлось обращаться к законотворчеству. Вот преамбула указа:

Движимый «Нашей благочестивой заботой предотвратить противное христианству пролитие многой крови», Карл словами эдикта напоминал подданным о тех карах, которые предусматривало за дуэли уголовное право. Мало того, новым законом добавлялись еще два наказания, что должно было бы заставить хоть на минуту призадуматься даже самого неисправимого дуэлянта. Первым шло лишение права занимать должности на гражданской службе для любого, кто признавался виновным в участии в дуэли. В те времена, когда общественные посты представляли собой пропуск в мир богатства и власти, подобные угрозы выглядели довольно серьезными, чтобы совершенно не считаться с ними. К этому добавлялось еще бессрочное отлучение от двора для всех дуэлянтов, что тоже в теории могло разрушить карьеру джентльмена или его жены, ибо только при дворе представлялось возможным надеяться заслужить благорасположение короля и удостоиться связанных с этим наград. Быть изгнанным из круга придворных означало забвение во мраке.

Карл не смог удержаться и не позаимствовать одну идейку из эдикта Кромвеля 1654 г. — тот пункт, который касался тех, кто не желал сообщать властям о вызове. Но что, возможно, еще убедительнее как мера, законом запрещалось любое «посредничество и ходатайство» королю за дуэлянтов. Любым просителям недвусмысленно давалось понять, что королевские помилования больше не будут дарованы никому из дуэлянтов, какое бы высокое положение они ни занимали. Совершенно очевидно, здесь мы видим попытку высвободить короля из-под тяжкого бремени давления на монарха со стороны назойливых придворных, пытающихся выхлопотать послабление для фаворита или родственника^{248}.

В 1668 г. геральдическая палата выдвинула билль, целью которого служило подавление дуэльной практики. Предложение состояло в том, чтобы поручить графу-маршалу[33] разрешать разногласия между нобилями по вопросам главенства, что, конечно же, часто служило причиной споров между аристократами. Подобная прерогатива графа-маршала стала бы ранней формой суда чести, что могло бы сыграть важную роль в деле обуздания распространения дуэлей и, как следствие, способствовать снижению смертных случаев. Билль, однако, так никогда и не стал законом^{249}.

В 1679 г. Карл подкрепил позицию противников дуэли следующим эдиктом. Дуэли осуждались в нем «как позорные для христианской веры» и как «открытое нарушение Наших законов и воли». Смысл указа оказался в общем и целом таким же, как в предшествовавшем эдикте, если не считать того, что особо подкреплялось одно из положений постановления от 1660 г. Усиливался тот пункт, где говорилось о попытках ходатайствовать за дуэлянта перед королем (или перед кем бы то ни было из занимающих властные посты). Подобные действия теперь сами по себе наказывались удалением от двора. Нет и не может быть более очевидной демонстрации того, с какими трудностями сталкивался Карл в попытках заставить закон работать в отношении высокопоставленных дуэлянтов^{250}.

Пятью годами ранее Карл также издал декрет, направленный против аналогичной практики в Шотландии. Он потребовал строгого исполнения постановлений его деда, Иакова I: предусматривалось, что любой главный участник дуэли будет наказан смертной казнью, а также «отчуждением всего движимого имущества». Секундантов и прочих присутствующих ожидало тюремное заключение и жестокие штрафы. В шотландском эдикте содержалась декларация о намерениях в отношении прощений: «Таковым лицам, кои повинны в указанном преступлении, не должно ожидать дарования им впоследствии помилования». Если в прошлом и бывали какие-то послабления, то теперь власть намеревалась дать понять, что готова взяться за дуэлянтов всерьез^{251}.

Карл исполнился готовности принять необходимые меры против нарушителей, чтобы показать им способность его эдиктов кусаться. В 1666 г. герцог Бакингем, столь долго наслаждавшийся потачками со стороны Карла, наконец зашел слишком далеко.

Подобное поведение со стороны Бакингема влекло за собой вызов, а потому отправка обоих господ в Тауэр являлась разумной мерой предосторожности. В следующем году новостные бюллетени сообщали, что генеральный атторней (что-то вроде министра юстиции. — Пер.) получил наставление возбуждать дела против всех дуэлянтов, «а особенно против сэра Генри Белласиса и мистера Томаса Портера». Спустя несколько дней Белласис погиб на дуэли с Портером. Вероятно, если бы власти пошевеливались поживее (ссора между двумя господами, судя по всему, стала достоянием общественности), жизнь Белласиса удалось бы спасти^{253}.

В 1668 г. — через два месяца после печально знаменитой дуэли с эрлом Шрусбери — неисправимый Бакингем вновь ввязался в очередную ссору.

Однако король твердо вознамерился не дать Ковентри избежать всей тяжести монаршего неудовольствия.

Может статься, участь Ковентри и служит подтверждением решимости Карла искоренить дуэли, однако — как и в случае многих прочих государей во все столетия — готовность его к последовательному проведению надлежащих мер подрывала невозможность полностью отказаться от дарования прощений нарушителям. Что бы там ни писалось в королевских эдиктах, король, тем не менее, проявлял склонность миловать дуэлянтов, особенно своих фаворитов. Так, с дозволения государя Бакингем избежал кары за дуэль со Шрусбери, что возмутило парламент, несомненно, по причине скандальности кровопролитного инцидента. Пепис так комментировал ситуацию вскоре после дуэли: «Парламент… всего вероятнее, станет сильно возражать в отношении того дела с прощением герцога Бакингема; и я лично не могу не порадоваться из-за этого»^{255}.

К моменту смерти Карла II в 1685 г. в королевстве не оказалось законного наследника, а потому на престол взошел младший брат покойного государя, Иаков. Правление Иакова II Стюарта (1685–1688) оказалось коротким и малопримечательным. Его попытка вернуть страну в лоно католичества встретила всеобщее отторжение, вследствие чего королю пришлось с позором бежать из страны. Престол унаследовал безупречный протестант Уильям Оранский[34] — голландец, женатый на дочери Иакова, Марии. Приход к власти этого короля вызвал конституционные изменения, кроме того, царствование его отмечалось беспрецедентным коммерческим бумом, континентальной войной и новыми беспорядками в Ирландии.

На протяжении всего периода, начиная с Реставрации 1660 г. и до первых проблесков зари восемнадцатого столетия, авторы не оставляли читателя заботами, выпуская литературные произведения на дуэльную тему, ратуя как за, так и против поединков чести. В 1692 г. сэр У. Хоуп опубликовал руководство по обращению с клинковым оружием — «Всё мастерство фехтования». Книга рассказывала «всё о караулах, парадах и уроках, имеющих отношение к шпаге», но являлась чем-то большим, нежели просто учебник фехтования, и обещала стать «наставлением, как вести себя в одиночном поединке верхом на коне». Книга снабжалась гравюрами, «показывавшими наиболее важные позиции» в традициях подачи материала учебников эпохи Возрождения. Опубликованная в Лондоне, посвящалась она, тем не менее, «молодому нобилитету и нетитулованному дворянству королевства Шотландия». Совершенно очевидно, что целевой аудиторией автора служили, если можно так выразиться, дуэльные сословия^{256}.

В 1687 г. в Лондоне некий святоша, подписавшийся только «Т.С.», обнародовал грозный антидуэльный трактат, в котором называл поединки «мерзостной практикой, хотя и поощряемой претензиями на храбрость и фантастическую честь и оправдываемой сетованиями на обычаи порочной эпохи и многие гнусные прецеденты». Автор задался намерением показать, что дуэль являлась «самым богомерзким и бесчестным деянием, которое только может быть среди людей, кои признают хоть какую-то веру», громя все доводы, обычно использовавшиеся для оправдания практики, путем указаний на то, что она противоречит любым нормам закона, Писанию и долгу добропорядочного гражданина. В общем и целом слова анонима довольно разумны и согласуются с мнениями многих других авторов. Как бы там ни было, есть один пункт, который звучит не столь убедительно. Считая разрешение противоречий между людьми функцией закона, он утверждал:

Аргумент слабоватый, поскольку один из доводов в пользу дуэли как раз и настаивает на том, что она помогала людям разрешить противоречия, которые в те времена находились фактически за пределами компетенции закона. И в самом-то деле, рост законности в Британии в девятнадцатом столетии часто приводится как причина увядания дуэльной традиции. Мнение о том, будто людей может удовлетворить уверение, что-де Всевышний всё устроит, разрешив все противоречия, неподвластные закону, следует признать оптимистически идеалистическим, а потому нет ничего удивительного, что дворянство по-прежнему предпочитало отстаивать честь в поединках один на один.

Автор данного опуса избрал традиционный рационалистический подход и применял соответственные аргументы в порицание дуэли. Однако светский писатель, доверивший свое мнение бумаге несколькими годами позднее, в 1694 г., использовал юмор для осмеяния дуэльной практики, рассудив, как видно, что легкий ироничный стиль ни в коем случае не менее действенен, чем самый что ни на есть серьезный. Тема диалога между двумя персонажами его пьески — Филалетом и Филотимом — как раз разница в воззрениях на дуэль.

Филотим высказывает довод относительно того, что он имеет самые оправданные основания.

На это у Филотима ответа, конечно же, не нашлось.

«Законы чести, или Рассказы о подавлении дуэлей во Франции» Томаса Флешера вышла в Англии в 1685 г. Работа, как и обещает автор в заглавии, — рассказ о попытках французских монархов искоренить дуэли на протяжении предшествовавшего времени. Интересно для нас, однако, то, что узнаем мы об отношении англичан к дуэли в эпоху автора. Совершенно очевидно, работа выдает настроение благоразумно мыслящих кругов, озабоченных распространением дуэльной практики как довольно серьезной проблемой, «последствием ложной и надуманной бравады», которая приводит к ненужным смертям. Посвящение трактата герцогу Норфолку, графу-маршалу Англии, указывает на то, что автор считал дуэли негативным явлением, дело борьбы с которым есть компетенция королевского правительства. И наконец, работа открыто говорит, что в 80-е гг. семнадцатого столетия Франция считалась лучшим примером того, как надо выкорчевывать дуэльную практику. Тот факт, что Людовик XIV успешно подавлял традицию, справиться с которой не могли его дед и отец, представлялся важным уроком того, сколько необходимы твердость и последовательность. Косвенно книга служила упреком Карлу II за то, что, как мыслилось автору, король не проявил должного желания искоренить дуэли в государстве.

В декабре 1643 г., когда малолетний Людовик XIV пробыл на троне всего несколько месяцев, двое его наиболее важных подданных схлестнулись в ожесточенной дуэли на Пляс-Руаяль — на той самой площади, на которой в 1627 г. скрестили мечи де Бутвиль и де Бёврон. В дуэли между герцогом де Гизом и графом де Колиньи прослеживался заметный отзвук сектантской ненависти, ибо участниками поединка стали внуки двух непримиримых противников времен Религиозных войн — адмирала Колиньи и тогдашнего герцога де Гиза. В день святого Варфоломея в 1572 г. герцог организовал резню гугенотов и в том числе их лидера Колиньи, когда те приехали в Париж на свадьбу Генриха Наваррского. Правда, причина своего рода переигровки матча семидесятилетней давности состояла вовсе не в различиях в вероисповедании, но в салонных сплетнях и клевете. Если поводы были разными, результат и на сей раз оказался таким же, хотя, конечно, при меньшем размахе — Колиньи так сильно пострадал от ран на дуэли, что позднее скончался^{259}.

В начале 60-х гг. семнадцатого столетия, когда Карл II восстанавливал монархию в Англии, его коллега, Людовик XIV, как раз сбрасывал детские пеленки опеки времен своего малолетства, чтобы в скором времени стать самым драгоценным украшением французского государства. Период несовершеннолетия короля омрачила Фронда — времена мятежей и беспорядков, ставшие свидетелями эскалации дуэлей. По меткому выражению одного французского историка, «дуэли служили своего рода эмблемой Фронды»^{260}. Примечателен тот факт, что Людовик (или, возможно, его советники) предпочел отметить свое вступление в возраст в 1651 г. опубликованием очередного эдикта против дуэлей. Вполне закономерно полагать, что хаос и опасности Фронды оказали влияние на Людовика, укрепив его волю дать решительный бой такой привилегии аристократов, как дуэль. Разумеется, во Франции и без того крепло мнение тех, кто искал способы искоренить дуэльную практику. Главным рупором для выражения подобных мыслей служила организация под названием «Братство страсти», основной источник движущей силы которой, маркиз де Фенелон, твердо придерживался линии на запрет дуэлей. Постепенно движение набирало поддержку в обществе, а в 1651 г., когда Людовик издал эдикт, подтверждавший заявления предшественников в порицание дуэли и в пользу отмены подобной практики, заручилось королевским одобрением^{261}.

Многие из представителей нобилитета, стремясь продемонстрировать поддержку позиции, занятой в отношении дуэлей Людовиком, действуя через Братство страсти, в том же году подписали самоотреченное заявление. Их решимость противодействовать давлению диктата традиции дуэлей нашла опору в учреждении суда чести под председательством маршала Франции. Орган создавался с целью выработки механизма мирного разрешения разногласий, способных в привычных условиях вылиться в дуэль^{262}. Согласно мнению позднейших французских историков, занимающихся данным вопросом, 1651 г. стал «безоговорочной стартовой отметкой нового периода в истории дуэли»^{263}.

Эдикт 1651 г. являлся не первым заявлением, сделанным от имени Людовика в его царствование. В начальный период его малолетства советники устами короля трижды выступали против дуэлей — в 1643, 1644 и 1646 гг. Уже сам Людовик издал еще один декрет в 1653 г., расширивший положение его постановления 1651 г. В 1657 г. Парижский парламент, не желая отставать от государя, провозгласил собственный антидуэльный декрет. На том на следующие 20 лет законотворчество в данном направлении застопорилось^{264}.

В августе 1679 г. Людовик вновь обратился к проблеме дуэлей. Опять понадобилось делать это, поскольку после повторявшихся на протяжении предыдущих 80 лет попыток покончить с практикой дуэльного кровопролития, в том числе и собственных не так давних усилий Людовика в данном направлении, вся глубина укоренения порока в обществе стала очевидной. Эдикт, подписанный королем в Сен-Жермен-ан-Лэ, представлял собой пространный труд королевских законоведов, включавший в себя 36 статей на многих и многих страницах. Постановление — по крайней мере, в теории — выглядело внушительно. Оно предполагало наказание смертью для всех главных участников и их сообщников, равно как и секвестр имущества. Аристократов, застигнутых во время поединков, предполагалось лишать статуса нобилей — страшное унижение, — а гербы их публично уничтожать. Как будто бы одного этого казалось мало авторам закона, дуэлянтов, убитых во время поединка, запрещалось хоронить по христианским обычаям. Одно только уже направление вызова наказывалось ссылкой и конфискацией половины имущества нарушителя. Закон не забыл позаботиться и о слугах: отныне и впредь слуга, отправленный с письмом с приглашением на бой или же оказывающий господину помощь на дуэли, подлежал порке и клеймению^{265}.

Итак, Людовик получил в руки мощный законодательный аппарат для ведения кампании против дуэлей. Не стал он, что характерно, проявлять и стеснительность в отношении признания своей роли в деле избавления Франции от бича, которым становились для нее поединки: в зеркальном зале Версаля есть картина, датированная 1662 г., посвященная Людовику, остановившему «бесчинство дуэли»^{266}. Однако возникает вопрос, сумел ли он на деле покончить с дуэлями в ходе своего царствования? Современники — по крайней мере, в Англии — не выражали сомнения в том, что Людовик преуспел в искоренении поединков чести в королевстве. Мы уже видели, как Томас Флешер, писавший в 1685 г., приводил антидуэльную политику Людовика XIV как пример, достойный подражания. Ричард Стил, работавший совместно с Эддисоном в «Спектейторе» и слывший страстным противником дуэли, в 1720 г. — всего через пять лет после смерти Людовика — написал работу по исследованию мер, которые оказались столь действенными в деле прекращения практики незаконных поединков во Франции. В ней автор старался убедить читателя, что французский пример вдохновляет надежду вытравить проклятие дуэли на Британских островах, «где столь глубоко укоренилось сие возмутительное семя»^{267}.

Как бы там ни было, общепринятое теперь мнение о том, что Людовик преуспел в подавлении дуэли во Франции, похоже, берет начало от Вольтера, чья книга «Век Людовика XIV» вышла в свет в 1751 г. Вольтер ставит в заслугу Людовику значительное подавление дуэли во Франции: «Отвратительный обычай продолжался до времени Людовика XIV», — писал он в «Эссе о нравах» (Essai sur les moeurs) и добавлял, что то была «une de plus grandes services rendus à la patrie» (одна из самых больших услуг, оказанных отчизне. — Пер.)^{268}. К сожалению, Вольтер повинен в искажении фактов — он воздает хвалу за деяния, которые ее не заслуживают. Как мы еще увидим, дуэль процветала во Франции на протяжении, по крайней мере, следующих 150 и даже более лет. Теперешние авторы склонны делать заключения, что «Король Солнце» проявлял ту же тенденцию, как и его предки, закрывать глаза на действия дуэлянтов или же — если у тех не хватало ума или везения не попасться с поличным — прощать их. Согласно Ричарду Коэну, за 19-летний период Людовик XIV избавил от суровых наказаний 7000 дуэлянтов — в среднем по одному в день^{269}.

Невозможно всерьез утверждать, будто Людовик XIV полностью преуспел в деле искоренения дуэльной практики — есть весьма своеобразное свидетельство того, что она жила и здравствовала. Герцог де Сен-Симон, «Воспоминания» которого дают такое живое описание двора в Версале, признавал, что отец его дрался на дуэли, вероятно, как раз в правление «Короля Солнце».

Самый любопытный аспект поединка в данном случае — уловка, к которой прибегли два господина, чтобы подраться и не навлечь на себя подозрений в участии в дуэли. Все это дает возможность утверждать, что в то время дуэль, самое меньшее, не пользовалась почетом со стороны властей. Происшествие не удалось, однако, сохранить в тайне, и скоро о нем говорил весь город. Сен-Симон сообщает, что отец его «пользовался уважением повсюду», а незадачливого де Варда отправили в Бастилию на 10 или 12 дней^{270}. Поскольку оба главных участника, судя по всему — по меньшей мере, по рассказу Сен-Симона, — были виноваты в заварушке в равной степени, возникает вопрос, что, может быть, действительным преступлением де Варда являлся проигрыш и понесенное унижение.

Сен-Симон упоминает о двух инцидентах, относящихся к позднему периоду правления Людовика. Первый, имевший место в 1699 г., касался спора из-за карт между великим приором и князем де Конти[35]. Конти оспорил его (оппонента) «честность в игре и храбрость в битве», на что, само собой разумеется, великий приор «поддался страсти, смахнул со стола карты и с мечом в руке потребовал сатисфакции».

Второй инцидент у Сен-Симона касается дуэли между четырьмя графами — двумя французами и двумя иностранцами. Когда Людовику доложили о дуэли, он приказал посадить французских графов в Консьержери. Один из них — граф д’Юз — сдался, другой же — граф д’Альбер — долгое время скрывался от правосудия. Сен-Симон сообщает, что д’Альбер «был разорен за непослушание»^{272}. Оба случая показывают, что король не дремал и проявлял готовность карать дуэлянтов, по крайней мере, тогда, когда те дрались у него под носом.

Иной раз даже в делах самых завзятых дуэлянтов находилось место шутке. Когда месье Мадайон вызвал маркиза де Ривара — ветерана войны, потерявшего ногу во время осады Пуисерды, — тот ответил довольно неожиданно. Как мы уже не раз обсуждали, дуэлянтам полагалось встречаться лицом к лицу на равных условиях, а посему не утративший ни чувства юмора, ни достоинства маркиз послал оппоненту врача со всем надлежащим инструментом. Врач получил наставление проделать с Мадайоном ту же операцию по ампутации ноги. Шутка была принята^{273}.

Некоторые историки в наши дни задаются вопросом, сумел ли Людовик оказать какое-то качественное влияние на выкорчевывание дуэльного азарта подданных. Совершенно не соглашаясь с Вольтером в отношении искоренения Людовиком дуэлей во Франции, господа Бриуа, Древийон и Серна в их изданной в 2002 г. книге Croiser le fer («Скрещивая шпаги») оспаривают этот тезис, указывая на то, что ближе к концу правления Людовика дуэли — по меньшей мере, в военных кругах — пользовались тем же почтением, как и во все прочие времена до того. Они цитируют аббата де Сен-Пьера, творчество которого совершенно опровергает розовую картину, нарисованную Вольтером. Аббат утверждал, что к 1715 г. дуэли во Франции казались столь же привычным и естественным явлением, как и когда-либо раньше: «Напасть продолжала косить косой направо и налево, по-прежнему доказывая пристрастие нобилитета к следованию законам чести»^{274}.

Аббат объяснял откровенное несходство между сделанными им наблюдениями и версией событий Вольтера тем, что, хотя количество самих поединков едва ли заметно сократилось, люди куда реже хвастались своими успехами. Таким образом, окружающие значительно меньше знали о дуэлях, что позволяло некоторым полагать — и совершенно напрасно, — что практика изживает себя. Многие авторы утверждают, что в период царствования «Короля Солнце» «ожесточенные схватки вспыхивали», как и прежде, повсюду. Ощущение наступающего спокойствия подпитывалось и тем фактом, что о дуэлях стали куда меньше писать в прессе. Смертность на дуэлях часто не классифицировалась как таковая, а относилась к разряду обычных убийств или же просто никак особо не обозначалась и не подразделялась на категории, а потому переставала красной строкой блистать в заголовках^{275}.

Дуэли являлись печально знаменитым времяпрепровождением, опасность которого только усугублялась в семнадцатом веке рудиментарным состоянием медицины. До изобретения антисептиков и анестезии оставалось еще полным-полно времени, в ту пору врачи уповали на пиявок, считая кровопускание панацеей от всех бед, и уважительно относились к трепанации. Самого Людовика в последние дни его доктора заставляли держать пожираемую гангреной ногу в «бане» из бургундского. Жизнь короля это никак не продлило, уж точно не сделав хорошей рекламы вину. В семнадцатом столетии позвать врача для пациента означало приготовиться к худшему, многим думалось, что, приезжая, он открывает дорогу священнику.

В Ирландии освоение земель англичанами при Кромвеле дало начало росту класса англизированных землевладельцев из числа нетитулованного дворянства, представители которого принесли с собой с большего острова понятия об уважении законов чести и дуэльные кодексы. Во второй половине семнадцатого века Ирландия превратилась в важную сцену для дуэлей, хотя репутацию яростных дуэлянтов ирландцы завоевали себе не ранее середины восемнадцатого столетия. Во времена после реставрации в Ирландии — так же, как мы уже отмечали в Англии, власти взяли курс на более поощрительное отношение к дуэлям, чем обстояло дело при Кромвеле. Аналогичным образом, роялисты, вернувшиеся из изгнания с Карлом II, привезли с собой домой континентальные дуэльные привычки, которых набрались в период долгого блуждания по заграницам. Как одного из самых бесстрашных следует упомянуть Ричарда Талбота, который неоднократно принимал участие в дуэлях во Франции, когда жил там в изгнании. В 1658 г. он ранил некоего Дика Хоптона^{276}.

Фактически же, как указывает Джеймс Келли, в то время (как и ранее, а равно и позднее) существовали тесные связи между процессом развития дуэльной практики в Англии и в Ирландии. В 1666 г. лорд Оссори — ирландский пэр — оказался вовлечен в ссору с печально известным и очень чувствительным герцогом Бакингемом. Так или иначе, прежде чем два благороднейших господина смогли уладить противоречия с помощью клинкового оружия, король отправил их на трое суток охладиться в Тауэре. Карл II часто потворствовал придворным, дравшимся на дуэлях — возьмем хотя бы случай с Бакингемом после печально известной дуэли последнего в 1668 г., — и точно такая же тенденция превалировала в Ирландии. Когда эрл Килдар дрался с Талботом, секретарем эрла Шрусбери, казначеем Ирландии, его изгнали из-за «стола совета». Кара, однако, длилась недолго, и скоро Килдар вернулся к исполнению обязанностей.

Еще одна характерная деталь, указывающая на то, что дуэль в Ирландии и Англии в то время представлялась чем-то совершенно банальным как средство разрешения большинства споров. (Не надо забывать, что пустяковые недоразумения, перераставшие в смертоубийственные конфронтации, являлись естественными особенностями истории дуэлей.) В 1667 г. эрл Роскоммон и брат эрла Кланкарти поссорились по поводу права занимать почетное место на похоронах. В 1670 г. властям не удалось предотвратить битву шестерых в Финике-Парке, вызванную к жизни перебранкой за игрой в трактире. Один из секундантов с очень подобающим именем, энсин Слотер (Slaughter — по-английски бойня, резня. — Пер.), погиб, все прочие участники были ранены, за исключением капитана Сэвиджа[36]. Даже после столь жестокой и кровопролитной драки, как описанный выше случай, лишь один из пяти оставшихся в живых попал под обвинение в убийстве человека: лорд Брабазон, тоже принимавший участие в дуэли, получил королевское помилование^{277}.

Дуэль энсина Слотера являлась, судя по всему, совершенно типичным случаем неспособности закона подвергнуть дуэлянтов заслуженному наказанию. В этом смысле, как и во многих других, мы легко найдем множество совпадений и сходств между Англией и Ирландией. Потворство дуэлянтам, как приходится признать, было чем-то общим и в равной мере широко распространенным, в чем страны эти оставались единодушно неразлучны.

В 1685 г., вскоре после восшествия на трон, Иаков II оказался в значительной степени потрясен распространением дуэлей в находящейся в Ирландии армии, так что даже издал декрет, направленный против этого. Указом объявлялось, что отныне и впредь любой офицер, который «пошлет вызов, примет его или передаст или же нанесет публичное оскорбление другому, будет подвергнут изгнанию и подпадет под запрет впредь задействоваться на королевской службе»^{278}. Спустя пять лет Уильям (Вильгельм Оранский) и Мария издали свое постановление, нацеленное на прекращение дуэлей в армии. Пользуясь практически той же фразеологией, декрет грозил нарушителям позорным увольнением и запретом впредь быть принятым на службу в войска короля^{279}. Интересный аспект этих постановлений в том, что направлены они только против вызова как такового, тогда как сама дуэль остается словно бы за рамками.

Тот факт, что два короля в пределах пяти лет почувствовали необходимость в обнародовании практически идентичных декретов против дуэлей, говорит о том, что — по меньшей мере, в армии — поединки продолжали оставаться проблемой. Келли предполагает, что рост дуэльной активности среди военных есть следствие обострения религиозных трений в 80-е гг. семнадцатого века^{280}. Определенно, когда Иаков II наследовал брату в 1685 г., вопрос религиозной терпимости как для католиков, так и для протестантов вышел на передний план как большая проблема для верховной власти. Будет ли на троне протестантский король? В Ирландии, где верховодило господствующее протестантское меньшинство и землевладельческая элита, крупное по численности, но отторгнутое от участия в управлении католическое население тоже с озабоченностью и тревогой смотрело в будущее.

Оба декрета, похоже, показывают, что в армии отмечался рост дуэльных случаев. Как бы там ни было, очень часто в истории такого явления, как дуэль, вычислить то, сколько же именно поединков всего происходило, даже хотя бы примерно, просто невозможно. В марте 1689 г. Иаков II, престол которого годом раньше занял Уильям III, высадился в Ирландии с намерением предъявить притязания на трон. Так на острове прозвучал первый гром двухлетней грозы — кампании, закончившейся полным и окончательным разгромом Иакова в битве на реке Бойн (в июле 1690 г.) и торжеством власти протестантов.

Келли полагает, что на протяжении четверти столетия после битвы на Бойне наблюдался спад дуэльной активности. Одной из причин подобного явления, возможно, служит бегство за границу большого количества офицеров и солдат католического вероисповедания, что произошло в результате триумфа Уильяма. После того как в июле 1691 г. побежденным якобитам навязали подписание соглашения в Лимерике, 11 000 из 14 000 ирландцев из армии Иакова, этих «диких гусей», последовали в изгнание за своим предводителем, Патриком Сарсфилдом. Лишь 2000 разошлись по домам^{281}. Так на Континенте очутилось довольно большое количество лишенных родины ирландцев, варившихся, что называется, в собственном соку, и эта мутная брага людских душ становилась питательной средой для появления разного рода искателей приключений, наемников и, конечно же, дуэлянтов.

Некоторые якобиты особенно прославились воинственностью: например, Питер Дрейк дрался на пяти дуэлях во Франции и Испании в период между 1706 и 1714 гг. Один из поединков, разыгравшийся в Турне во Франции в 1706 г., более походил на маленькое сражение, чем на дуэль, поскольку в нем участвовало 13 солдат, из которых трое простились с жизнью, а двое получили ранения. Если бы Дрейк не сбежал на Континент, он, несомненно, продолжал бы свое убийственное занятие в Ирландии^{282}.

Другой причиной снижения количества дуэлей в те годы, как считает все тот же Келли, стал запрет на нелицензированное ношение оружия католиками, наложенный в 1695 г. Данная мера являлась, по сути, частью ограничительных законов правления Уильяма Оранского, нацеленных на католическое население^{283}. Один историк предполагает, что применение этих законов по принципу кнута и пряника стало причиной того, что Ирландия так вяло отреагировала на подстрекательство в поддержку дела якобитов в 1715 и в 1745 гг. Вполне вероятно, что те же самые законодательные меры сыграли роль в подавлении дуэльной активности в первые десятилетия восемнадцатого века^{284}.

На протяжении поколения после победы Уильяма дуэли в Ирландии переживали период отлива. Однако начиная с 1715 г. Келли отмечает возрождение дуэльного духа. В 1716–1719 гг. он фиксирует сведения о шести поединках, а за пятилетие между 1725 и 1730 гг. — о шестнадцати. Те годы примечательны рядом дуэлей, участники которых игнорировали предписанные правила дуэльного этикета. Поединок между Адамом Кьюсаком из Дублина и его родственником, лейтенантом Брайсом, в декабре 1716 г. как раз такой заслуживающий внимания случай. Два господина поссорились во время ужина, взяли шпаги, вышли наружу и дрались до тех пор, пока оба не утратили способность двигаться. Оба скончались от ран. Хотя количество схваток в описываемый период едва ли походит на разгул дуэльных страстей, надо сказать, что в списках потерь по причине скрещивания шпаг в поединках оказались и довольно заметные люди. Например, Джон Слэттри, парламентарий от Блессингтона, пал от руки Стивена Мура на дуэли со шпагами и пистолетами в ноябре 1726 г.^{285}.

Следующие два десятилетия — 30-е и 40-е гг. восемнадцатого века — стали свидетелями уверенного подъема дуэльной активности. Келли обнаружил данные о более чем 30 дуэлях за эти годы, во многих из которых отмечалось такое же неуважение к установленным процедурам и правилам благородного поединка. Как превосходный пример он упоминает печально знаменитое столкновение между Робертом Мартином и лейтенантом Генри Джолли в Гэлуэе в июле 1733 г. Когда Мартин проходил мимо кафе, в него попал сгусток какой-то мокроты. Расценив подобное как намеренное оскорбление, он выхватил клинок из ножен и ворвался в кафе, требуя сатисфакции от того, кто это сделал. Капитан Эдуард Саутуэлл, игравший в бильярд с Джолли, признал вину и предложил принести извинения. Мартин отказался принять извинения и потребовал, чтобы Саутуэлл, который был без оружия, сходил и принес его, дабы они уладили дело, как подобает джентльменам. Саутуэлл покинул зал с целью исполнить требование Мартина. Тем временем Джолли позволил себе какую-то пренебрежительную ремарку, что побудило Мартина двинуться к нему в явно угрожающей манере.

Джолли, не ожидая ничего хорошего, схватил стул, чтобы защититься, что, однако, лишь еще больше разъярило Мартина, и он сделал несколько выпадов через стул. Джолли получил ранения, от которых позднее скончался.

Случай такого ничем не обоснованного насилия послужил поводом для обвинения Мартина в убийстве. Дело даже передали из Гэлуэя, где обвиняемый пользовался заметным влиянием, в Дублин, но и это не помогло. Жюри оправдало фигуранта^{286}. И в самом-то деле, система правосудия по уголовным преступлениям в Ирландии все полстолетия до 1750 г., похоже, отличалась выдающейся пассивностью в отношении того, чтобы охранять общество от угрозы, которую несли ему дуэлянты. Джеймс Келли раскопал только 19 случаев разбирательства в период 1716–1760 гг., когда дело касалось смертельных исходов на дуэлях. Результатом стало признание 18 человек виновными в неумышленных человекоубийствах и только двух — в убийствах^{287}.

Мрачные картины с участием разнузданных негодяев, плюющих на дуэльные этикеты, и погруженной в летаргию судебной системы освещает хотя бы один лучик света. Когда капитан Дадли Брэдстрит (1711–1763) — ирландский искатель приключений, буян и донжуан — решил засесть за написание мемуаров, он располагал богатым материалом, начиная от событий впустую растраченной в драках и любовных приключениях юности и заканчивая ничуть не менее «романтичной» зрелостью. Среди рассказов о недостойных подвигах в повествованиях Брэдстрита есть история о том, как один случай помог ему навсегда излечиться от напасти дуэльного недуга. Он отужинал где-то в Ирландии с друзьями и с одним «джентльменом, весьма примечательным неограниченным хлебосольством», после чего отправился домой.

Столь счастливое спасение побудило капитана больше не искушать добрую фортуну: «Начиная с тех времен и по сей день, хотя прошло уже скоро пятнадцать лет, я редко чрезмерно напивался, как не ввязывался и в горячие, но бесплодные споры»^{288}. Из дальнейших рассказов в воспоминаниях Брэдстрита следует определенный вывод относительно того, что он придерживался своего решения, по крайней мере, в том, что касалось дуэлей, причем даже несмотря на беспорядочную жизнь, постоянную нехватку денег и правительственную службу в качестве шпика во время восстания якобитов в 1745 г., тогда как многие обстоятельства его бытия — каждое само по себе — могли поставить его в положение, когда поединок становился неизбежным.

ПЕРВЫЕ ДЕСЯТИЛЕТИЯ восемнадцатого века в Англии стали временем величайшего культурного подъема. В литературе блеснули Свифт, Поуп, Эддисон, Стил и Конгрив; наступили годы сатиры и полемики, когда политическая ангажированность писателей сделалась нормой, а литература являлась жизненно важной составляющей политического процесса. Тогда же архитекторы построили никогда не терявшие красоты здания — возможно, самые лучшие в истории Англии. То была эпоха английского барокко: Рена, Ванбруга, Хоксмора и палладиста Колена Кэмпбелла — наследие их Бленхейм, Касл-Хауард, церкви в Сити и Чизуик-Хауз, — а также графов — покровителей муз. Кроме того, период этот отличается важными событиями на политической сцене. Уния с Шотландией, приход ганноверской династии, рост угрозы со стороны якобитов, а за рубежом постоянная война с Францией — словом, те явления, которые служили стимулом для повышения температуры во внутренней политике. Раскол между вигами и тори никогда прежде не достигал такого обострения и уж точно никогда не ощущался так сильно.

Несмотря на весь культурный подъем тех лет, который охватывал, в общем-то, довольно тонкую прослойку населения, общество в Англии оставалось обществом насилия. Жизнь, по большей части, была суровой, а люди — всегда готовыми к ссорам. Вкус к варварской расправе вообще прочно вошел в английскую душу. Немецкий путешественник в Англии рассказывал о том, как видел призовой матч в Лондоне на заре восемнадцатого века.

Наслаждение, испытываемое зрителями от гнусного действа, очевидно, однако вкус к насилию не ограничивался только представителями низших прослоек общества с их примитивными нравами. Хотя и невозможно — как и обычно — с точностью определиться, больше или меньше дрались на дуэлях в эти годы, чем в предыдущие, вряд ли представляется разумным рассчитывать на снижение показателей дуэльной активности. Благородные господа из высших классов, подобно их отцам и дедам, по-прежнему считали само собой разумеющимся улаживать противоречия — по какому бы тривиальному поводу они ни возникали — в поединках, часто влекших за собой самые драматические последствия. В 1721 г. два молодых ирландца — Ричард Грэнтем и мистер Фицджералд — сошлись в бою в Темпл-Гарденс, в ходе которого Фицджералд получил сильнейшие увечья: «Рану, появившуюся в его животе, такую громадную, что в нее пролез бы и кулак человека, а также еще одну — в руку — и тоже страшную». Фицджералд, что и неудивительно, поединка не пережил. Как узнаем мы из источника, оба джентльмена до того были «самыми милейшими друзьями», а ссора возникла собственно из-за расхождения во мнениях по поводу правильности произношения всего одного греческого слова^{290}.

Раздутые политические страсти того периода часто выливались в акты насилия: толпы сторонников вигов или тори редко колебались, без лишних раздумий бросаясь на противников. Мятежи, погромы, уничтожение частной собственности и отчаянные схватки между соперничающими фракциями были обычными явлениями на улицах Лондона. Политические раздоры, которые воспламеняли толпу, оказывали во многом сходное воздействие на дуэльные классы. Нельзя не помянуть в связи с этим печально знаменитый и характерный поединок эпохи, состоявшийся в ноябре 1712 г., смертельный бой герцога Хэмилтона и лорда Мохана, ставший столкновением между людьми из противоположных политических лагерей: одного из партии вигов, а другого — тори. Споры по поводу якобитов, крепкий коктейль из неустойчивой политической верности, династических и религиозных споров — все это становилось также причиной требовавшего немедленного выхода высокого накала страстей.

В 1716 г. — через год после памятного восстания в поддержку королей из дома Стюартов — молодой студент Дадли Райдер сам наблюдал, как разгорелась вражда из-за якобитского вопроса.

Позднее в том же году Райдер передавал слухи, которые донеслись до него в кафе о ссоре в Париже между сэром Сэмьюэлем Гартом и другим англичанином, оставшимся неназванным. Последний явно с провокационными целями предложил тост за «короля», имея в виду Иакова III Стюарта (то есть претендента на английский трон), в ответ на что Гарт тотчас же ударил его по лицу. Оба затем выхватили шпаги, но собравшиеся успели разнять их прежде, чем господа нанесли друг другу серьезный вред. Французские власти, однако, не нашли в происшествии ничего смешного и приказали отправить в Бастилию человека, провозгласившего тост за Иакова III^{292}.

Описываемый период открывается для нас с 1700 г. слушаньем дела Джона Коуленда по обвинению в убийстве сэра Эндрю Слэннинга. Мы узнаем, что Коуленд, находясь в театре «Друри Лейн» в сопровождении друзей, — таких же бонвиванов, — затаил зло на Слэннинга, «который познакомился с оранжисткой». После спектакля Слэннинг с новой подружкой остались одни. Коуленд с компанией двинулся им вслед. Не пройдя и нескольких ярдов, Коуленд догнал пару и обнял за шею оранжистку, на что Слэннинг, заявляя, что дама его жена, попросил оставить домогательства. Коуленд, знавший, что Слэннинг женат на «женщине чести», уличил его во лжи. Оба выхватили мечи, однако вмешательство прохожих заставило молодых людей прекратить драку.

Слэннинг с подругой-оранжисткой и Коуленд с компанией оказались затем в «Роуз-Тэверн». Казалось бы, стороны примирились, а недоразумение между ними было улажено. Так или иначе, когда все они вместе поднимались наверх в трактир, чтобы выпить, Коуленд выхватил оружие и ударил им Слэннинга в живот. Тот рухнул с возгласом: «Убийца!» Коуленда схватили и разоружили, однако непоправимое уже случилось — сэр Эндрю скоро скончался.

Не могло возникнуть никаких сомнений в том, что налицо неспровоцированное нападение, повлекшее смерть человека, а потому неудивительно, что Коуленда обвинили в убийстве. На процессе у адвокатов Коуленда отсутствовала серьезная надежда на успешный розыгрыш карты «несчастного случая на дуэли», как и оказалось. В качестве вещественного доказательства фигурировал меч в крови на добрых пять дюймов (12–13 см). Присяжные признали Коуленда виновным в убийстве, его казнили на Тайберне[37], несмотря на все попытки добиться помилования. Случай Коуленда — история, которая никого ничему не учит, обычное дело в дуэльной практике, когда заносчивость, несдержанность и, что тоже вероятно, спиртное повлекли за собой умопомрачение и фатальный удар. Происшествие есть яркий пример того, какой результат получается, когда схватка никак не может подпадать под определение дуэли. Совершенное Коулендом было нападением с целью убийства, что не укрылось от внимания присяжных, как таковое его и расценивших^{293}.

До сих пор у нас как-то отдельно не заходила речь о том, где именно сражались английские дуэлянты. В идеальном случае, как мы уже пронаблюдали, противоборствующие стороны договаривались о встрече в уединенных местечках — где-нибудь на полянке в лесу или рощице или же на пустоши. Происходило так потому, что дуэль являлась незаконным действием, к тому же никто не хотел вмешательства властей и срыва сведения счетов. В Лондоне выбор обычно падал на один из парков или на какой-то иной укромный уголок.

В 1685 г. герцог Грэфтон сошелся в поединке с Джеком Талботом в поле поблизости от селения Челси, тогда удаленного от Лондона на несколько миль. Другие отдавали предпочтение Ислингтон-Филдс, Саутгемптон-Филдс или Лестер-Филдс. В 1668 г. эрл Шрусбери пал от руки герцога Бакингема в Барнс-Элмс. Постепенно рост Лондона вынуждал дуэлянтов отправляться во все более дальние поездки по мере того, как пустоты во «внутреннем городе» застраивались. Саутгемптон-Филдс, например, по размерам равные современному Блумсбери, к концу восемнадцатого века стали слишком людными. К девятнадцатому столетию дуэлянты переместились в Баттерси, Чок-Фарм и Уимблдон-Коммон, что было вполне прогнозируемо[38].

Следующий ниже рассказ о поединке двух армейских офицеров в 1748 г. дает возможность почувствовать важность географии Лондона как своего рода фона, на котором разворачивались дуэльные драмы. Он позволяет представить себе, как выглядел город с его планом, зданиями и закоулками. Офицеры, о которых идет речь, Л… к и Д… н (Джон Доусон), пьянствуя ночью, не сошлись во взглядах по какому-то пустяковому предмету. Прежде оба считались близкими друзьями. Господин, идентифицируемый как П … к, согласился выступить в роли секунданта Л … ка. Под словом «баньо» в XVIII в. понимался бордель.

В ходе столкновения капитан Доусон погиб, а в отношении его противника, Л … ка, было выдвинуто обвинение в неумышленном человекоубийстве.

Рассказанный выше случай отличный пример того, что один историк назвал «традиционной полумаскировкой» дуэли. Он имел в виду вторую половину семнадцатого века, но высказывание вполне справедливо и в отношении поединков более позднего времени^{295}. Все знали, что дуэли незаконны, но, тем не менее, они продолжали происходить вроде бы тайно, хотя и под носом властей. Например, в Саутгемптон-Филдс поединки разворачивались часто, но, вместе с тем, никто не делал попытки как-то предотвратить разыгрывавшиеся там драмы.

Все это означало, что на дуэли просто закрывали глаза, хотя дуэлянты обычно сами способствовали тому, чтобы их встречи не проходили совершенно незамеченными, поскольку редко выбирали в действительности по-настоящему уединенные места. Подобные сложности, надо полагать, тяготили их. Куда проще было играть в «традиционную полумаскировку», отправившись, скажем, в не слишком утомительное путешествие в экипаже к Ислингтон-Филдс и зная, что там вряд ли поджидает опасность угодить в руки закона.

Другим излюбленным местом дуэльных рандеву служили лондонские парки. В семнадцатом и восемнадцатом столетиях они довольно заметно отличались от тех, которые привычны нашему взору теперь. Немецкий гость в Лондоне в 1710 г. записал впечатления от Сент-Джеймского парка, который, судя по всему, его немало озадачил: «Ибо там пасутся не только великолепные английские коровы, но к тому же и изрядное число оленей, называется все это парком, хотя особой лесистости не наблюдается, все больше аллеи»^{296}.

Швейцарский путешественник, Сезар де Соссюр, со своей стороны, посетил Хайд-Парк, будучи в Лондоне в середине двадцатых годов восемнадцатого века. Вот что он писал:

Оба наблюдателя отметили, что парки служили традиционным местом встреч. Как говорит один, там бывало разом до 200 экипажей^{297}. В Сент-Джеймском парке все обстояло иначе: «На неделе там можно встретить весьма модных джентльменов и — что самое примечательное — прогуливающимися пешком, ибо никто, кроме нескольких персон при дворе, не может въезжать в парк в каретах»^{298}.

В начале восемнадцатого столетия Сент-Джеймский парк считался уже слишком людным, чтобы устраивать там дуэли. Чего не скажешь в отношении Хайд-Парка, особенно если господа договаривались встретиться рано поутру, когда преимущества этого места становились очевидными — довольно близко от Лондона, что удобно, но в то же время большие размеры всегда позволяли найти уединенный закуток. Дуэлянты частенько назначали там смертельные рандеву, причем в любое время дня, что становится понятным из вот такого любопытного рассказа 1722 г.

Именно в Хайд-Парке состоялся самый печально известный поединок той эпохи — драма, разыгравшаяся 15 ноября 1712 г. Участниками боя являлись Джеймс, 4-й герцог Хэмилтон, и Чарльз, 4-й барон Мохан. Вражда между двумя сиятельными господами, хотя и связанными родственными узами через брак, носила долгосрочный характер. Подоплека же поединка чрезвычайно сложная, сказать по правде, если разбираться в ней, а она того заслуживает, можно написать целую отдельную книгу^{300}. В основе распри лежали претензии на поместье в Чешире, называвшееся Госуорт-Холл и ставшее объектом тяжбы, продолжавшейся с 1702 г. Так или иначе, взаимоотношения джентльменов омрачал еще и тот факт, что они находились по разные стороны политических баррикад. Хэмилтон, будучи роялистом и шотландцем, славился как ярый тори и давно подозревался вигами в якобитских симпатиях.

Чарльз Мохан, бывший на 19 лет моложе Хэмилтона, как это ни любопытно, родился в один и тот же день с врагом, 11 апреля. Несмотря на возраст, молодой человек снискал себе чрезвычайно скверную репутацию как неисправимый повеса и завзятый дуэлянт. Очевидно, желание драться в поединках за честь было у него в крови: когда Чарльзу исполнилось только пять месяцев, отец его умер от ран, полученных на дуэли. Мохан и сам оказывался вовлечен в ряд дуэлей и ссор, некоторые из которых закончились плачевно для иных из их участников. К 22 годам его дело по обвинению в убийстве уже дважды слушали пэры в Палате лордов, но оба раза оправдали. От третьего разбирательства — и опять за убийство — его избавило только своевременное поступление королевского помилования. Политически позиция Мохана определялась и подкреплялась дружбой с королем Уильямом III, который всегда прочно ассоциировался с интересами вигов.

События закрутились с большей быстротой с началом слушаний сторон при дворе в ноябре 1712 г., когда Мохан счел, что Хэмилтон поставил под сомнение его честность. На следующий день молодой человек отправил секунданта, генерала Джорджа Макартни, вызвать герцога на дуэль. Ранним утром в субботу, 15 ноября, двое врагов и их секунданты — герцог выбрал своего родственника, полковника Джона Хэмилтона — встретились около Круга в Хайд-Парке. Последующие события больше походили на драку между разбойниками в темном переулке, чем на аристократическую дуэль: Мохан и Хэмилтон яростно размахивали шпагами, при этом каждому удалось уязвить противника. Тем временем оба секунданта бились друг с другом, но тут полковник Хэмилтон, несмотря на рану в ноге, сподобился обезоружить Макартни. Тут как раз и герцогу удалось нанести серьезную рану Мохану, но и тот в последней отчаянной атаке поразил соперника в грудь. Когда умирающий Мохан упал, жизнь герцога уже тоже покидала его. Не прошло и нескольких минут, как оба отдали Богу душу.

Известие о роковой дуэли распространилось с той же скоростью, с какой попрятались секунданты, находившиеся теперь в большой опасности. Современников поразило то, сколь высокое положение занимали дуэлянты. Но что произвело настоящую сенсацию, так это версия событий, изложенная полковником Хэмилтоном после того, как спустя два дня он нашелся. Полковник заявил, что будто бы Макартни, когда Мохан скончался, бросился на герцога и убил его ударом своего клинка. Подобное обстоятельство, разумеется, все в корне меняло: вместо дуэли между двумя джентльменами, желавшими разрешить личные противоречия, столкновение приобретало все черты заговора с целью убийства с самымй зловещими политическими обертонами.

Писаки и газетчики тут же заскрипели перьями, не жалея чернил и времени, производя статейки и книжонки каждый с собственной версией случившегося. Опус, озаглавленный «Правдивый и беспристрастный рассказ об убийстве его светлости герцога Хэмилтона и Брэндона», вышел в Эдинбурге вскоре после дуэли. Автор самим названием изобличал себя в неведении, ибо утверждал, что Макартни, увидев, что Мохан умирает, вмешался и прикончил герцога, что не соответствовало истине. «Письмо от мистера Макартни к его другу в Лондон», напротив, защищало позицию Макартни^{301}. Обоих секундантов допросили в отношении их роли в дуэли: Хэмилтона через месяц после события, но Макартни не ранее 1716 г. Обоих признали невиновными в убийстве.

В определенных кругах реакция на дуэль последовала немедленная и бескомпромиссная. Неделю спустя после того, как высокородные нобили сочли за благо искромсать друг дружку в Хайд-Парке, королева Анна, слушая божественную службу в Виндзоре, внимала яростным порицаниям дуэли из уст духовника, Эдмунда Чизхалла.

В качестве подспорья он обратился к любимому борцами с дуэлями отрывку из Писания: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь» (К римлянам, xii, 19).

Затем Чизхалл ударился в яростные разглагольствования по поводу поединков. Возвышая глас, он вещал:

Дуэль была заклеймена как нечестивое и богомерзкое злодеяние, попиравшее законы Божеские^{302}.

На заре восемнадцатого века отмечалась заметная активизация оппозиции дуэлям — противники ее закусывали удила. Одним из ведущих умов противодействия явлению стал сэр Ричард Стил. Родившийся в 1672 г., Стил был сыном адвоката из Дублина, отправленным на учебу в школу в Картерхауз, где и началась его продолжавшаяся всю жизнь дружба с Джозефом Эддисоном. Позднее Стил ходил в Оксфорд, хотя покинул его без степени и поступил на службу в армию. И вот в бытность его офицером в 1700 г. Стилу пришлось принять участие в дуэли, которая превратила его в упорного противника подобной практики. Он вел против нее беспощадную кампанию, используя для атак любое направление, которое только предоставляла ему довольно переменчивая карьера. Как драматург он задействовал сцену для осмеяния дуэли, или «сил деспотичного обычая, который неверно понимается как дело чести», как он ее называл. Как прозелит антидуэльной религии, он начал с работы «Христианский герой» (1701 г.), продолжил в первой пьесе «Лжец-любовник» (1704 г.), чтобы закончить в последней — «Искренние любовники» (1722 г.)^{303}.

Но прочную репутацию непримиримого противника дуэлей Стил заслужил именно в своей журналистской ипостаси. В содружестве с Эддисоном он между мартом 1711 и декабрем 1712 г. издавал «Спектейтор» — ежедневный бюллетень очерков. В издании № 9 от 10 марта 1711 г. помещено саркастическое обсуждение клубов для мужчин. Среди перечисленных заведений — хотя № 9 на самом деле писал Эддисон — числился «Клуб дуэлянтов», основанный в правление Карла II, «в который не принимали никого, кто бы прежде не дрался в поединке». Правила его, как могло показаться, писались в полном противоречии с любыми понятиями цивилизованного поведения или просто здравого смысла.

В июне 1711 г. Стил написал два номера «Спектейтора» — №№ 84 и 97, — призывая официальные власти вмешаться и запретить дуэли. Стил изложил свои призывы в драматургической форме — в виде беседы между королем античной Галлии, Фарамондом, и неким Евкратом — одним из придворных фаворитов. Евкрату, как оказывается, случилось убить на дуэли близкого друга, а потому тот и уговаривал короля принять меры к обузданию дуэльного порока. Он призывал искоренить «преступление, которое так долго оставалось безнаказанным и так прочно укоренилось в мнении людском в мире как нечто высокое и похвальное». По мнению Евкрата, помочь могли только крайние меры:

Фарамонд, однако, не соглашается, считая, что с потенциальных дуэлянтов довольно «бедности и позора». Соответственно, он издает эдикт против дуэлей, устанавливая драконовскую систему штрафов и экспроприаций собственности дуэлянтов. Например, любой, кого признавали виновным в убийстве соперника в поединке, не только подлежал смертной казни, но «все имение его… с момента смерти должно отторгаться в пользу наследников лица, чью кровь он пролил»^{306}.

Симптоматично, что Стил приписывает идеи королю древней Галлии — эдикт датирован «Блуа, 8 февраля 420 г.», — тогда как мы с вами уже наблюдали, что он видел в современной Франции достойный подражания пример того, как надо подавлять дуэли. В 1720 г. Стил опубликовал памфлет «по поводу билля, ныне находящегося на рассмотрении в парламенте и касающегося дуэлей», — откровенная попытка собрать силы в поддержку антидуэльного дела. Коль скоро Стил сам в то время являлся членом парламента, сочинение его представляло собой откровенный шаг, направленный на продавливание закона, за который он ратовал. Он предполагал снизить накал кровопролития за счет принуждения сторон к представлению спорных обстоятельств на рассмотрение органу из значительных людей в каждом графстве. Избрав эту линию, суть которой, как мы видели, воплощалась в ту или иную форму «суда чести», Стил признавал, что «никакие постановления… которые [парламентарии] издадут, не смогут предотвратить дуэли, ежели не санкционировать их свыше, ежели не узаконить их; при условии, что дуэлянты прежде обратятся в магистрат».

По предложению Стила, система «лицензирования» дуэлей местными дигнитариями заключалась в нахождении ими способа примирить стороны, в случае же неудачи им предстояло присутствовать при поединках. Они должны будут назначить оружие и обеспечить честные условия для противников. Официальный надзор над дуэлями, по замыслу Стила, распространялся даже на транспортировку оппонентов к площадке: противников надлежало «везти в закрытых каретах с затворенными деревянными ставнями окнами в отдельное место, отведенное им для боя». Данная мера, судя по всему, вводилась для того, чтобы лишить дуэлянтов наслаждения моментом славы.

Краеугольным камнем предложения Стила — вполне предсказуемо направленного на необходимость предотвратить шанс для дуэлей и их практиков приобрести ложный блеск в глазах общества — служил пункт, требовавший проводить бой за закрытыми дверьми в специальной постройки зданиях. Стил надеялся путем поворота дуэли в подобное русло, по которому она бы текла, как по каналу с каменными берегами, совершенно обобранная в плане романтики, лишенная духа спонтанности и всякой свободы, заставить явление потерять привлекательность, выцвести, поблекнуть и в итоге зачахнуть на корню. В конце-то концов, кому бы понравилось драться насмерть на санкционированном какими-то чиновниками поединке, да еще под официальным присмотром в холодном казенном помещении?^{307}

Конечно же, яростные воззвания сэра Ричарда вовсе не являлись гласом вопиющего в пустыне — дуэль собирала целые хоры звонких голосов противников. Нам с вами уже попадалась враждебно настроенная история дуэлей доктора Кокберна, опубликованная в 1720 г. Айзек Уоттс, выдающийся диссентер, нонконформист и автор гимнов (создатель неувядаемого «Наш Господь, подмога нам в прошлые года», не считая шести сотен других, сейчас по большей части забытых), бескомпромиссно выступал, как нетрудно предположить, за полную и окончательную отмену дуэлей[39]. Он не жалел сильных выражений, желчно порицая в глазах читателя гнусную практику.

В 1750 г. Уильям Уэбстер развернул наступление на дуэли от светской партии в более взвешенных выражениях. Он избрал уже знакомый нам прием диалога — в данном случае между священником и джентльменом. Священник вопрошает:

Коль скоро ответ автора, как нетрудно предположить, был «нет», он предполагал запирать дуэлянтов в тесных клетках, но так, чтобы они только видели друг друга лицом к лицу, «как бойцовые петухи на арене». На клетках предполагалось устанавливать доску с надписью: «Тут находятся джентльмены чести, которые пребывают здесь в ожидании должной сатисфакции»^{309}. Если Уоттс надеялся запугать будущих дуэлянтов геенной огненной, Уэбстер стремился высмеять их с головы до ног.

Но круг критиков в адрес дуэлей вовсе не ограничивался столичными знаменитостями. В 1720 г. автор, назвавшийся лишь «джентльменом из Уэльса», обнародовал в Шрусбери памфлет «Дуэльный юмор, его рассмотрение, изучение и разоблачение его претенциозности». Толчком к тому, чтобы засесть за нелегкие труды на данную тему, стала для автора недавно случившаяся в графстве дуэль, в которой, как подозревалось, лишился жизни один из ее участников. Подобные поединки представлялись «джентльмену из Уэльса» «нелепым и бессмысленным» занятием: «Среди всех тех невместных обычаев, к которым так прискорбно привержен сей неразумный век, нет более абсурдного, чем драться на дуэли по любому пустячному поводу и вследствие несущественных причин»^{310}.

Ну, вот мы с вами посмотрели на то, как люди дрались на дуэлях в Англии в первую половину восемнадцатого столетия, познакомились также с некоторыми случаями борьбы с явлением. Теперь же наступает время разобраться с тем, почему это происходило, и взглянуть на поединки, так сказать, в исторической перспективе. Согласно одному историку, «дуэль для восемнадцатого века то же самое, что процессы над ведьмами и колдунами для семнадцатого» — и то и другое часто называют «неуместным анахронизмом», пережитками более ранних и менее цивилизованных эпох^{311}. Так или иначе, факт остается фактом — люди не переставали сходиться друг с другом на дуэлях, причем предпочитали не обращать внимания на осуждение церкви и строгие запреты закона. Почему?

Нет сомнения, что джентльмены проявляли чувствительность и, можно даже сказать, повышенную щепетильность по отношению к такой категории, как вопросы чести. Следует назвать это определяющей характеристикой, передававшейся из поколения в поколение и бережно лелеемой, — императивом, руководившим обществом. Отринуть ее означало навлечь на себя риск остракизма со стороны социума. Находились, конечно же, и такие люди, которые стремились дать дуэли более четкое и убедительное определение как явлению неизбежному и по-своему положительному. К их числу принадлежал оставшийся неназванным автор работы «Намек на дуэльную практику в письме другу», опубликованной в Лондоне в 1752 г. Анонимный апологет утверждал, что поединок предоставлял возможность «разрешить противоречия… по-мужски… или» позволял «достойно отплатить за обиды, за кои не воздастся через суд». Затем он обращался к потрепанным аргументам в отношении того, что-де отмена дуэлей возымела бы худшие последствия, чем постоянное потворство.

Короче говоря, для этого автора дуэль представлялась меньшим из двух зол.

В 1700 г. понятие «больших турне» прочно вошло в привычную жизнь как важнейшая часть образования молодых господ из родовитых фамилий — «идеальный пансион для благородных кавалеров», как выразился Кристофер Хибберт^{313}. Более того, на протяжении восемнадцатого столетия количество молодых англичан, отправлявшихся в «большое турне», значительно возросло. «Там, где в эпоху двух первых Георгов путешествовал один англичанин, — писал в 1772 г. автор, заинтересованный данным вопросом, — теперь в большое турне отправлялись десять»^{314}. Целью «больших турне» служило, конечно же, стремление расширить кругозор молодых аристократов, которым предстояло побывать в Париже — в величайшем из городов того времени, — увидеть Рим и, что еще важнее, познать и научиться уважать классическую культуру, что считалось просто обязательным для разностороннего джентльмена. Если же в Риме им удавалось позировать Помпео Батони, так тем, понятное дело, еще лучше.

Как бы там ни было, путешествие в рамках «большого турне» не гарантировало молодых людей от приобретения, помимо хороших, плохих привычек и даже от попадания в дурную компанию. На исходе 40-х гг. восемнадцатого века лорд Честерфилд почел за благо предупредить сына относительно опасностей, подстерегавших на Континенте неискушенного новичка. В Риме, как замечал он, печально известным источником неприятностей для посещавших Вечный Город англичан служили опальные якобиты. Со своей стороны, в Париже всегда имелся шанс нарваться на ссору с чувствительными французами. В любом случае результатом становились дуэли.

Джеймс Босуэлл, разъезжавший по Континенту 15 годами спустя и, вероятно, не проинструктированный заботливым и предусмотрительным отцом, чуть было не оказался участником дуэли в Берлине. Он впутался в спор с артиллерийским офицером по имени Дюран, который прилюдно обозвал Босуэлла мерзавцем. «Слово это ударило мне в голову», — написал Босуэлл в дневнике, и неудивительно, ибо он знал, что существует лишь один достойный выход. «Я имел дело с откровенным афронтом, каких не спускают». Босуэлл, после изрядных терзаний и мук совести, потребовал от Дюрана надлежащей сатисфакции. К счастью, дуэль предотвратили, поскольку обоих удалось уговорить принести «в равной степени» публичные извинения^{315}. Хотя эпизод закончился хорошо, сам по себе он наглядно показывает необходимость проявлять осторожность.

Французы и итальянцы славились как горячие дуэлянты. В середине описываемого столетия сэр Хорас (Гораций) Манн в течение многих лет представлял британское правительство во Флоренции. Находясь там, он поддерживал постоянную переписку с Хорасом Уолполом и поведал последнему о дуэли, случившейся в марте 1743 г., когда Джино Паскуале Каппони

Нарваться на неприятности за границей представлялось делом крайне простым. Одному из наследников сэра Хораса на посту посланника во Флоренции, Уильяму Уиндему, пришлось драться с местным аристократом, что едва ли является образцом поведения для дипломата.

И в самом деле, одним из знаний, которым в дополнение к классическим наукам частенько обогащались молодые люди в ходе их «больших турне», являлось искусство фехтования. Герой Квебека, Джеймс Вульф, совершенствовал мастерство шпажиста, находясь в 50-е гг. восемнадцатого века в отпуске в Париже. Босуэлл брал уроки владения клинковым оружием в Берлине, а также и в Голландии во время пребывания в «большом турне» в 60-е гг. восемнадцатого столетия. Голландский инструктор фехтования оказался, как можно предположить, довольно необычным господином: «Ему девяносто четыре. Его отец учил фехтовать Уильяма III, князя Оранского… Он участвовал в знаменитой битве на Бойне». Несмотря на почтенный возраст, он (учитель) «отличался здоровьем и подвижностью человека лет тридцати» и мог сражаться «со всей мыслимой в мире подвижностью». Более того, Босуэлл говорил даже, что рука у старика была крепче и сильнее, чем у него самого. «Мы попробовали, и он победил»^{317}.

Несправедливо было бы утверждать, что одни лишь «большие турне» повинны в разжигании дуэльного духа в англичанах. К тому моменту, когда «большие турне» сделались общепринятой традицией, он уже давно и прочно укоренился в английских умах. В равной степени очевидно, что в восемнадцатом столетии целый ряд молодых «людей с положением» и в самом деле близко соприкоснулись с дуэльной практикой во время путешествий по Континенту. И опыт этот они привезли домой вместе с воспоминаниями — сувенирами из классического Рима и портретами работы Батони.

Когда Людовик XIV скончался в Версале 1 сентября 1715 г. после продлившегося 72 года грандиозного по протяженности и событиям царствования, ему наследовал пятилетний правнук. Коль скоро Людовик XV был еще ребенком, бразды правления перешли к его близкому родственнику, Филиппу Орлеанскому. Смерть старого короля и наступление периода регентства ознаменовали собой начало новой эры истории французского двора. Филипп перебрался обратно в Париж, чтобы оставить позади унылый официоз Версаля. Тон новшествам задавал сам регент — полный противоречий человек: глубокомысленный и распущенный, эрудированный, но склонный к пустому фиглярству. Резкий переход от одного лейтмотива жизни к другому, как часто случается, нашел отражение в архитектуре и изобразительном искусстве. Бежавшая из затхлого Версаля к полному свободы Парижу аристократия отбросила прочь помпезное барокко, господствовавшее в архитектуре на протяжении двух поколений, и с радостью окунулась в легкомысленное рококо. Дворянство распростилось с великолепием Версаля, променяв его на уютный интим парижских городских домов. Художником эпохи стал Ватто, его легкомысленные fêtes champêtres[40] сменили грандиозные исторические батальные полотна и портретную живопись, так развившиеся во времена Людовика XIV.

Когда в 1723 г. Филипп Орлеанский скончался в возрасте 49 лет, молодой Людовик XV принял — по меньшей мере, номинальное — управление делами государства. Его продолжительное царствование — а он ушел из жизни только в 1774 г. — вылилось в период стагнации внутри страны и в частые и дорогостоящие войны за ее пределами. Сейчас первое, что приходит на ум большинству при упоминании о правлении Людовика XV обычно ассоциируется с мадам де Помпадур, завитушками и кружевами с картин Франсуа Буше, а также с щеголеватой и искусно сработанной мебелью, называемой Луи-Кенз (Louis Quinze — то есть Людовик Пятнадцатый. — Пер.). Многие из домов производителей шампанского, имена которых широко известны и поныне, основывались как раз в царствование этого Людовика. Имя его ассоциируется также с эпохой Просвещения, ведущей фигурой которой является Вольтер. Людовика XV сменил внук, Людовик XVI, которому, как оказалось позднее, выпала судьба стать последним из череды французских государей эпохи ancien régime — «старого режима». 14 июля 1789 г., в день, когда разразилась буря, которой предстояло смести этот режим, Людовик написал в дневнике «Rien» («Ничего»; то есть он полагал, что тогда, в день взятия Бастилии восставшими парижанами, не произошло ничего примечательного. — Пер.). Четыре года спустя его обезглавили на гильотине. Во многих аспектах дуэли являлись квинтэссенциональным обычаем ancien régime с его аристократическим характером, гордостью и пристрастием к чести, протоколу и вопросам старшинства, а также и чувствительностью к перезвону колокольчиков веяний эпохи. Данный раздел рассматривает историю дуэлей в последние 75 лет царствования «старого порядка» — от регентства до революции.

Если и есть фигура, которая персонифицирует собой ancien régime в восемнадцатом столетии, так это Луи-Франсуа-Арман, герцог де Ришелье. В год его рожденья «Королю Солнце» оставалось еще почти 20 лет правления, а ушел из жизни Ришелье только за год до революции. Внучатый племянник кардинала, он унаследовал громадное состояние и все же — в результате неудержимой склонности к мотовству — испытывал финансовые трудности. Он славился как завзятый донжуан и персона величайшего личного обаяния — характеристики, которые, по мнению некоторых наблюдателей, маскировали его множественные недостатки. Томас Карлайл довольно живо описал его как человека с лицом, на котором отражалось «растерянное выражение морды мастифа»^{318}. Если верить лорду Честерфилду, Ришелье был «лишен и зерна достоинства, знания и таланта», что, тем не менее, не помешало ему возвыситься до самых высот во французском государстве.

Даже Людовик XV отзывался о Ришелье как о «mon amiable vautrien» («моем милом ничтожестве»). Несмотря на очевидное отсутствие у него талантов и ума, на герцога ливнем сыпались почести: он возглавлял посольства и занимал командные посты в армии. Он вел войска во время закончившейся провалом попытки поддержать восстание шотландских якобитов против англичан в 1745 г. Больший успех сопутствовал Ришелье, когда тот в 1756 г. руководил французским соединением, захватившим у британцев Менорку; за это поражение несчастный адмирал Бинг заплатил жизнью. Как ни неожиданно может показаться, невзирая на все нелестные характеристики современников и даже государя, герцог, тем не менее, состоял в дружбе с Вольтером. Ну и, конечно же, он зарекомендовал себя как неисправимый дуэлянт.

Самой знаменитой его дуэлью стала та уже упоминавшаяся афера, в которой он — подстрекаемый снобизмом семейства новой жены — убил в 1734 г. князя де Ликсена. Двумя годами позднее он сошелся в поединке с графом де Пантирьяндером. Подоплека оказалась вполне типичной для Ришелье, поскольку тот отбил у Пантирьяндера любовницу. Дуэль проходила в Инвалидах в Париже, где злосчастный Пантирьяндер пал от руки обидчика. Еще ранее герцог послужил невольным поводом для весьма редкого события — дуэли между двумя дамами. Графиня де Полиньяк и маркиза де Нель обе до беспамятства влюбились в молодого Ришелье и одновременно возжелали добиться его благосклонности. По собственному и весьма самодовольному выражению Ришелье, графиня де Полиньяк была «в безумных амурах от моего кокетства». Распаленная ревностью и разозленная индифферентностью герцога, она вызвала на дуэль маркизу де Нель, бывшую лишь одной из ее соперниц. Они договорились о встрече в Буа-де-Булонь, где им предстояло разрешить конфликт с помощью пистолетов. Как не без самолюбования заметил Ришелье, «чтобы заполучить меня, если б, конечно, обе не были убиты».

Приехав в Буа-де-Булонь, дамы, облаченные в костюмы для верховых прогулок, сначала обменялись подобающими реверансами, а затем пистолетными выстрелами. Люди бросились к упавшей наземь с окровавленной грудью мадам де Нель. Однако после осмотра стало очевидным, что кровь идет из царапины у нее на плече, поскольку пуля лишь чиркнула по коже дуэлянтки»^{319}.

В последние десятилетия «старого режима» дуэли служили неотъемлемым атрибутом французского нобилитета, что явственно следует из записок Карлайла:

Как и Ришелье, он был неистощимым ловеласом. Contretemps (взаимные препоны. — Пер.) между графом д’Артуа и герцогом де Бурбоном брали истоки с посещения оперы во вторник на Масленой неделе[42]. Артуа, прибывший туда под ручку с мадам де Карийяк, столкнулся с герцогиней де Бурбон. Обе женщины искренне и от всего сердца ненавидели друг друга: мадам де Карийяк побывала любовницей герцога де Бурбона, но недавно предпочла ответить взаимностью графу д’Артуа. Если верить одной из версий случившегося, ревность герцогини к мадам де Карийяк произрастала вовсе не из того факта, что та была любовницей ее мужа, но, напротив — и весьма пикантно напротив — по причине того, что та перестала таковой быть и теперь заняла Артуа, в отношении которого герцогиня сама строила определенного рода планы. Обе дамы отпустили шпильки в адрес друг друга, тогда как Артуа, подогретый вином, решил притвориться — а дело происходило на балу в масках, — что принял герцогиню за проститутку, и сделал ей неприличное предложение. Разгневанная герцогиня воскликнула: «Только месье д’Артуа или грязный старик осмелился бы так разговаривать со мной!» — и сорвала с него маску. Взбешенный Артуа сполна отплатил герцогине, размазав по ее лицу ее же собственную маску, после чего улизнул в толпу^{322}.

Подобного рода эксцессы обычно влекли за собой определенного рода неприятности как раз из области рассматриваемых нами материй, что, разумеется, и случилось. В то время как граф д’Артуа продолжал позволять себе отпускать бестактные замечания по поводу всего инцидента, король предпочел умыть руки в отношении этого дела. Кто оказался в наиболее затруднительном положении, так это герцог де Бурбон. Честь требовала от него как от мужа герцогини смыть пятно с ее репутации, однако поступить подобным образом означало вызвать на бой старого приятеля, такого же греховодника Артуа, который к тому же еще являлся братом короля. Отец Бурбона, принц де Конде, начал давить на сына, чтобы тот защитил честь семьи. Естественно, при дворе только и говорили о том, что теперь лишь дуэль способна поставить точку в происшествии. В итоге двое встретились в Буа-де-Булонь, однако трудно поверить, что последовавший затем поединок велся всерьез. На самом деле он едва ли заслуживает права называться дуэлью.

После соблюдения всех необходимых формальностей — в том числе и смены позиции Артуа так, чтобы ему не светило в глаза солнце, — благородные господа приступили к довольно прохладному обмену ударами. Последовало несколько выпадов, и вот собравшиеся увидели, как клинок Артуа прошел под рукой у герцога, в каковой момент секунданты вмешались и остановили схватку. Бурбон заявил, что получил удовлетворение, и двое — тотчас же помирившись — бросились друг к другу в объятия^{323}. Они решили, будто их усилия удовлетворят щепетильным законам педантов чести и утишат общественное мнение, но этих кровожадных богов было не так-то просто умилостивить. К примеру, герцогиня сразу разгадала всю шараду. Как не вполне поверили в спектакль с дуэлью историки: биограф Артуа назвал ее «демонстрацией». Карлайл куда меньше стеснялся в выражениях: «Его Высочество д’Артуа сдирает маску с нахалки, как следствие дерется на дуэли — чуть кровь не проливает»^{324}.

Считается, что более свободная атмосфера регентства, сменившего казавшееся нескончаемым царствование Людовика XIV, позволила дуэли, так сказать, поднять голову. Одна из важных фигур регентства, шотландский финансист Джон Лоу, зарекомендовал себя как известный дуэлянт. Лоу, бывший видным фаворитом регента, возглавлял банк Франции и председательствовал над тем, что называется французской версией «пузыря Южных морей»[43]. В ранний период жизни — еще до иммиграции во Францию — он при весьма темных обстоятельствах убил на дуэли соперника. Так или иначе, довольно сомнительно, что Людовику XIV действительно удалось преуспеть в искоренении дуэлей во Франции, как ранее считалось. Потому в том, что касается подъема дуэли как явления в период регентства — ее ренессанса, что ли, — едва ли стоит утверждать, будто в действительности произошли такие уж резкие перемены.

В соответствии с общепринятым мнением обычно считается, что после расцвета в легкомысленные годы регентства дуэль постепенно стала выходить из моды во Франции. Фарсовый поединок Артуа в 70-е гг. восемнадцатого века показывает, сколь низко пал благородный институт дуэли в те времена. В 1765 г. Хорас Уолпол замечал: «Дидро утверждает, будто французы так изменились, что, как кто-то сказал недавно, у Людовика XV те же сложности с введением в обиход дуэлей, которые испытывал Людовик XIV с их искоренением»^{325}.

Это столь изящно выраженное мнение служило и служит историкам как свидетельство в поддержку теории упадка дуэли в описываемый период^{326}. Как бы там ни было, даже собственная переписка Уолпола содержит свидетельство, пусть и отрывочное, говорящее о том, что дуэль — вовсе не собираясь умирать — находилась, что называется, в добром здравии. В тот самый год, когда он зафиксировал ироничное высказывание Дидро, Уолпол получил письмо от английского друга в Париже.

Несколько лет спустя Уолполу пришло еще одно письмо из Парижа, на сей раз от француза, который рассказал товарищу: «Дуэльное безумие ожило и набрало силу, на протяжении последних двух недель было два поединка»^{328}.

Современные исследования, однако, показывают, что далекие от тенденции к падению в первой половине восемнадцатого века, дуэли стали учащаться и достигли пика в 40–50-е гг. этого столетия. Предметом ученого расследования, предпринятого тремя французскими историками, стали апелляционные записи по уголовным делам в Парижском парламенте на протяжении всего восемнадцатого века. Общее число случаев 333, каковой показатель, конечно же, не отражает всего количества дуэлей, ибо включает только те, которые зафиксировали суды^{329}. Одно изучение данных по муниципальному моргу Парижа скорее поддерживает, чем опровергает теорию относительно достижения максимальной отметки интенсивностью распространения дуэлей^{330}. Месье Барбье — адвокат, практиковавший на заседаниях судов парламента Парижа, — отмечает только в одном 1753 г. 11 заявленных случаев поединков между нобилями. А потому свидетельство — эмпирическое и отрывочное — указывает на то, что, и не думая прозябать, дуэль как явление в первой половине восемнадцатого века, очевидно, находилась на подъеме.

Да и к чему в противном случае законотворческие тома властей, постоянно нацеливаемые на искоренение дуэлей? Как и его прапрадед 70 лет назад, Людовик XV отметил в 1723 г. свое совершеннолетие изданием антидуэльного эдикта. Обнародованный в Версале в феврале 1723 г. документ напоминал, что все направленные против дуэльной практики законы предшественника Людовика на троне остаются в силе. Однако попытка молодого государя искоренить дуэли во Франции оказалась столь же безуспешной, как усилия его предков и предшественников.

Середина восемнадцатого столетия считается эпохой Просвещения: эрой Дидро, Монтескье и Руссо — философов, работы которых дали толчок более современным светским взглядам на мир — мир, в котором, разумеется, не оставалось места для дуэли. Самым знаменитым из мыслителей считается Вольтер, который, как мы уже убедились ранее, презирал дуэли как «готское варварство» и приписывал Людовику XIV заслугу в искоренении их во Франции. И между тем сам Вольтер оказался на волоске от того, чтобы не быть вынужденным драться на дуэли. Причем, несмотря на то что, по заявлению последнего из его биографов, он «питал глубоко укоренившееся отвращение к физическому насилию»^{331}. Однажды вечером в опере шевалье де Роан-Шабо — «пустой и несущий печать вырождения отпрыск» одной из старейших аристократических фамилий Франции — решил отпустить шпильку Вольтеру по поводу смены имени (с Франсуа-Мари Аруэ). Когда через несколько дней Роан-Шабо повторил выходку, Вольтер намеренно оскорбил шевалье, который едва сумел сдержаться и прямо на месте не отдубасить Вольтера тростью.

Роан-Шабо вознамерился отомстить Вольтеру, но, поскольку не считал его ровней в смысле социального происхождения, не собирался прибегать к вызову на дуэль. Шевалье приготовил Вольтеру ловушку, послав тому приглашение на обед к герцогу де Сюлли. Во время обеда Вольтера вызвали к выходу, где на него набросились трое или четверо здоровяков с дубинами; Роан-Шабо понаблюдал за тем, как те бьют философа, затем отозвал их и удалился в карете. Вольтер, не видя ниоткуда никакой помощи в деле привлечения обидчика к ответу за дикое нападение, решил, что единственным выходом из положения может стать вызов негодяя на дуэль. Роан-Шабо учуял, откуда дует ветер, и, не сомневаясь в намерениях Вольтера, стал очень недоступен для внешних контактов. Когда же Вольтеру наконец удалось передать шевалье вызов, Роан-Шабо вновь перехитрил оппонента, устроив его арест и препровождение в Бастилию. Вот только потому знаменитому человеку так и не довелось сразиться на дуэли^{332}.

Сделали ли людей менее готовыми сцепляться с себе подобными на дуэлях проповеди философов просвещенной, современной мысли? В конце концов в долгосрочной перспективе наступление современного порядка и торжество закона — идей, которые философы всей душой приветствовали и поддерживали, — депортировали дуэль из жизни человечества. Более того, приведенные ранее статистические данные, как кажется, убедительно показывают, что процент дуэлей постепенно снижался после того, как достиг пика в середине столетия.

Как ни печально, ответ на вопрос этот сложен, если вообще возможен. Мы видели, например, что Вольтер с интеллектуальной позиции противодействовал дуэли, однако на практике оказался вполне готовым драться ради восстановления чести. Вопрос обсуждался, хотя и в слегка иной форме, оставшимся неназванным памфлетистом из Гааги. В 1751 г. он взялся за перо ради нахождения ответа на вопрос в отношении того, возымела ли литература Просвещения большее воздействие на борьбу за дело прекращения дуэлей, чем закон. Далее следуют 50 страниц дискуссии, в конце которой — и это, наверное, неудивительно — автор приходит к положительному выводу^{333}.

Если же оставить за бортом высокоумные изыски мыслителей эпохи Просвещения, последние десятилетия «старого режима» стали периодом — как и часто в истории дуэли, — богатым на разного рода эксцентрику. Два случая выделяются особо. Первый связан с господином, оставшимся в истории как шевалье д’Эон, который — будучи объектом ни много ни мало 16 биографий — явно не может оставлять равнодушными писателей. Имя шевалье связано с множеством дуэльных историй, несмотря на тот факт, что — как становится ясно при внимательном рассмотрении — он никогда не дрался в подобных поединках. Секрет необычайного интереса к шевалье кроется в том факте, что он был трансвеститом в эпоху, когда подобные признаки у личности считались чем-то скандальным. Извинение для помещения шевалье в истории дуэлей — если не считать пикантности — состоит в том, что он показал себя как исключительно талантливый шпажист. Родившийся в бургундском городе Тоннер в 1728 г., шевалье в молодые годы научился прекрасно фехтовать, после чего поступил на службу к Людовику XV где использовался, смотря по обстоятельствам, как солдат, дипломат и тайный агент. Уже в юные годы он выказал заметную склонность к переодеванию в женские одежды, причем, если верить множеству подтверждений, внешне ничем не отличался от женщины. Шевалье позировал многим художникам, включая и Анджелику Кауффман, которая изобразила его как женщину. В 80-е гг. восемнадцатого столетия этот портрет стал достоянием более широкой публики в виде гравюры Фрэнсиса Хэймана^{334}.

Вопрос пола шевалье смущал и занимал его современников. Огромные суммы ставились на кон в сент-джеймских клубах, а данные о последних ставках цитировались ежедневно на фондовой бирже в Лондоне^{335}. В 1777 г. в Гилдхолле[44] в Лондоне состоялось судебное расследование по вопросу, к какой же все-таки половине человечества принадлежит шевалье. Председательствовал на нем не кто иной, как главный судья суда королевской скамьи, лорд Мэнсфилд. Однако суд, так и не отважившийся на необходимое в этом случае медицинское освидетельствование, к окончательному заключению не пришел. В 1764 г. Казанова, посещавший Лондон, обедал с французским послом, у которого встретил и шевалье. Казанова, которого можно было считать экспертом в данном вопросе, оказался совершенно сбит с толку — он не сомневался, что шевалье в действительности женщина. Шевалье д’Эон умер в 1810 г. в возрасте 81 года. После его кончины свидетельство о смерти неоспоримо утверждало, что шевалье — анатомически, по крайней мере, — являлся мужчиной.

Фигура номер два — шевалье Сен-Жорж. Мулат с Гваделупы, родившийся в 1745 г., являлся потомком французского плантатора и местной женщины. Он был человеком образованным, довольно одаренным и способным музыкантом, зарабатывавшим как виртуозный исполнитель, дирижер и композитор. Сен-Жорж, как и шевалье д’Эон, фигурирует в большом количестве историй о дуэлях, но в этом случае, правда, с большими на то основаниями. Он зарекомендовал себя как весьма искусный фехтовальщик и дуэлянт с внушающей соперникам страх репутацией. Он дрался в нескольких дуэлях и обычно, как уверяют, бывал стороной оскорбленной. И в самом деле, «никто никогда не слышал, чтобы он воспользовался собственной репутацией и оскорбил бы кого-нибудь менее искушенного в науке уничтожения». За таковой талант он нередко удостаивался более приятных наград: «Умение мастерски обходиться с оружием и множество дуэлей сделали его таким любимчиком дам, что они забывали о его темной коже и курчавой голове»^{336}.

Слава этих экзотических созданий разнеслась так широко, что нашлись люди, которые устроили им встречу в Карлтон-Хаузе в 1787 г. в присутствии принца Уэльского и его друзей. Джеймс Гилрей оставил великолепную гравюру с изображением матча, где показаны оба фехтовальщика в действии и Принни (т.е. принц Уэльский. — Пер.) с друзьями, наблюдающие за происходящим с безопасного расстояния^{337}.

Два шевалье не были бы выдающимися личностями и людьми достойными, если бы кто-нибудь из них посмел словчить и создать себе какие-то преимущества во время дуэли. Однако, как всегда, хватало таких, которые легко шли на подобные жульничества. Встречалось немало разных буянов и головорезов, которые и в грош не ставили хорошие манеры. Вот пример одного такого, который не собирался следовать правилам 1769 г. (а стоило бы).

На противоположном поле спектра инцидент, записанный в мемуарах князем де Линем. Князь де Линь был несметно богатым и весьма образованным нобилем, позолоченным левиафаном ancien régime — человеком, который знал всех и бывал приглашаем всюду. Карлайл отзывался о нем так: «Этот храбрый книжник де Линь — громовержец для денди»^{339}. Ему приписывается знаменитая шутка по поводу Венского конгресса: «Le congrès ne marche pas, il danse!» («Конгресс не работает, он танцует»[45])^{340}

Хотя тут де Линь продемонстрировал беспечность в отношении дуэлей, существовала, как он объясняет, для него и более серьезная сторона у этой медали.

Франция восемнадцатого столетия, как и прочие страны в те времена, никогда не испытывала недостатка в повышенно чувствительных людях, склонных быстро обижаться. Тем, кто не хотел в одночасье очутиться участником боя и драться за жизнь, следовало следить за словами.

Прежде чем мы покинем Францию, доживающую последние спокойные годы ancien régime, нам стоит все же вернуться к дуэлянтам в юбках. Приведенный выше пример, когда две гранд-дамы сошлись в поединке из-за молодого герцога де Ришелье, довольно большая редкость в истории дуэлей. Женщины не дрались на дуэлях почти никогда. Хотя кто-то, возможно, скажет, что у них просто больше разума, чтобы рисковать жизнью за такое эфемерное понятие, как честь, факт остается фактом, женщины не дуэлировали. Однако это, если угодно, только часть проблемы. Мы с вами видели немало примеров, когда мужчины брались за меч или пистолет для защиты чести жены, сестры или дочери. Подобное случалось часто на протяжении истории дуэли, и пусть речь идет об обязанности, делегированной другому, но, тем не менее, обязанности неизбежной. Мужчина являлся главой семьи, кормильцем и защитником, и если кому-то надлежало драться на дуэли, то только ему. И в подавляющем большинстве случаев так и происходило.

Попадались, конечно же, и исключения из общего правила — так называемые «юбочные дуэли», — и две из них как раз приходятся на 70-е гг. восемнадцатого века. Первая, относящаяся к 1772 г., мало походила на нечто подобающее женщинам, напоминая скорее разборку в темной аллее, чем официальную и чинную дуэль. «Две дамы с положением» — мадемуазель де Генж и мадемуазель д’Агийон — не сошлись во взглядах на место, занимаемое родом той и другой на иерархической лестнице в соответствии с порядком старшинства. Спор достиг такого накала, что обе вышли в сад и схватились там на ножах. Одна получила рану в руку, а другая — в шею^{343}. Пять лет спустя неприятная взбучка выпала на долю французского морского офицера.

Французская оперная певица Мопен, которая пользовалась широкой известностью в конце семнадцатого столетия, отличалась взрывным характером и ни в коем случае не боялась мужчин. У нее, кроме всего остального, имелся трудно побиваемый козырь в виде одного из любовников — знаменитого мастера фехтования Серана, который, помимо оказания прочих услуг, давал ей уроки владения мечом. Уверенная в способности защитить себя, она вызвала на бой некоего актера по имени Дамени, когда тот оскорбил ее. Он отказал ей в сатисфакции, тогда в отместку певица похитила его часы и табакерку. Другому актеру, сумевшему тоже вызвать гнев Мопен и тоже уклонившемуся от дачи сатисфакции, пришлось на коленях просить у нее прощения. И вот наконец на одном балу ей удалось найти способ проверить собственные достижения в фехтовании.

Мопен, допустившую грубость в адрес такой же, как она, гостьи торжества, попросили покинуть помещение. Она согласилась при условии, однако, что господа, которые вступились за объект ее раздражения, составят ей компанию и проводят с бала. Они согласились. Оказавшись на улице, как рассказывает история, Мопен вызвала их на дуэль и одного за другим убила всех. Людовик XIV простил Мопен, которая уехала из Франции жить в Брюссель, хотя и вернулась в Париж, чтобы петь в опере до своей смерти в 1707 г.^{345}.

Когда в 1688 г. скончался Фридрих Вильгельм, курфюрст Бранденбурга, прозванный «Великим курфюрстом», ему наследовал сын Фридрих. «Великий курфюрст» издал первый антидуэльный закон Пруссии, а его сын, за отцом удостоившись великой чести выборщика[46], тут же постарался не отстать от родителя. Фридрих III (позднее он стал Фридрихом I, королем Пруссии) весьма и весьма не любил дуэли, каковое отношение отразилось в жестких условиях эдикта. Дуэль определялась им как злодеяние по двум основным мотивам. Во-первых, она обкрадывала государство, лишая его важных подданных; и, во-вторых, присваивала прерогативы юстиции, каковая — и по праву — принадлежала судам. Ни один из тезисов не носил характера оригинальности — и то и другое встречалось уже ранее в указах прочих государей, — однако документ сам по себе свидетельствовал о серьезности намерений нового курфюрста взяться за искоренение дуэлей по-настоящему. Сами по себе декларированные принципы подпирались грозившими нарушителям жестокими карами. Отправка или принятие вызова предполагали наказание, в случае служащих правительства — увольнение; остальных неподчинившихся ожидала конфискация доходов. Эдиктом также предполагалось проведение судебной реформы, чтобы споры решались в суде, а не зависели от воли кончика шпаги. Более того, для особо упорных господ, все равно отваживавшихся на дуэль, постановление зарезервировало неприятный сюрприз — смертную казнь. В 1695 г., дабы показать всем, что власти не шутят, в Берлине — разумеется, публично — вздернули 60-летнего дуэлянта и тело его жертвы^{346}.

Фридрих Вильгельм I вступил на престол Пруссии по смерти отца в 1713 г. В истории он остался как «король-солдат», человек аскетических привычек. Все помыслы свои он устремлял к армии. В течение правления он удвоил численность прусских войск, не брезгуя лично погружаться во все военные мелочи^{347}. Бзик его на почве набора непривычно высоких солдат был печально известен по всей Европе. Что, возможно, и неудивительно, Фридрих Вильгельм больше мирволил дуэлянтам. И в самом деле, согласно одному историку, именно этот государь и ответственен за установление прочного мостика между дуэлями и милитаризмом в прусском обществе. Давно уже признавалось, что дуэль способствует развитию воинственности — качества, более чем желаемого в офицере. Фридрих Вильгельм снизил срок наказания за дуэли без смертельных исходов с десяти до восьми лет, однако продолжил устрашающую политику отца, вешая тела сраженных в поединках.

Фридрих Великий, наследовавший отцу в 1740 г., представлял собой архетип монарха эпохи Просвещения. Головокружительно успешный полководец, располагавший крупной и хорошо отлаженной военной машиной, он мог позволить себе проводить наступательную, экспансионистскую внешнюю политику за счет соседей. Вместе с тем он по праву считался человеком широкого кругозора и культуры и остался в истории как плодовитый автор, строитель помпезного дворца Сансуси, флейтист и друг и покровитель философов. В 1750 г. Вольтер сделался «придворным писателем» Фридриха. Явно противоречивые аспекты характера Фридриха отразились и на его отношении к дуэли. В теории — чего кто угодно и мог бы ожидать от государя, находившегося под таким же влиянием мыслителей Просвещения, как Фридрих, — он полностью не одобрял подобную практику. Как полководец, однако, он признавал, что поединки в какой-то части способствуют повышению боевитости у офицеров, но вместе с тем не мог и не осознавать, что в то же самое время попустительство приводило к растрачиванию талантов.

В 1783 г. Паоло Вергани опубликовал в Берлине De l’Énormité du Duel («О гнусности дуэлей». — Пер.) — французский перевод итальянского оригинала[47]. Как можно предположить из названия, книга осуждала дуэли. Посвящение Фридриху Великому обещало, что она не оставит от них камня на камне, доказывая даже самым закостенелым в предрассудках господам, что дуэль есть угроза обществу.

Немецкий историк Уте Фреверт провела анализ отношения к дуэли, превалировавшего в восемнадцатом столетии в Германии. Обычно критика практики, как она говорит, суммировалась в шести положениях. Первое, дуэль — иррациональна, поскольку дуэлянты, безусловно, подрывают устои общества, они — проклятье просвещенного разума. Второе, она противна христианству и морали, ибо нарушает шестую заповедь: «Не убий», а также попирает сами основные принципы христианства: любовь к ближнему, смирение и прощение. Третье, она незаконна. Четвертое, она являлась феодальной привилегией аристократии, что противоречит современному взгляду на вещи, в соответствии с которым привилегии даются за заслуги и достижения. Пятое, она кастовая принадлежность офицерского корпуса и посему символ более низкого положения штатских. Офицерам достойно решать противоречия на дуэли, тогда как штатским должно лишь обращаться к закону. И последнее, дуэль — преступление, с которым мирится государство. Хотя дуэли были незаконными, власти, судя по всему, слишком часто закрывали на них глаза. Ни один из перечисленных пунктов не являлся уникальным — характерным только для Германии середины восемнадцатого века. И в самом-то деле, все эти постулаты — пусть и под разными личинами — появлялись в антидуэльной литературе на протяжении всего периода. Вместе с тем приведенные выше выкладки есть, совершенно очевидно, убедительное резюме, способное подвести черту под аргументацией, используемой против дуэлей как явления.

Критика подобного толка побуждала дуэлянтов строить рациональную защиту для излюбленного занятия. В эру разума было уже недостаточно одного упования на то, что то-де освященная традицией практика, — требовались более убедительные аргументы. Фреверт группирует оправдывающие обстоятельства в семь пунктов. Во-первых, дуэль служила выходом в случае необходимости защиты личной чести — средством для отстаивания собственных прав и изъявления самоуважения. Во-вторых, поединок являлся цивилизованным маячком, служившим заслоном для ограничения грубости и обуздания агрессивных и неподобающих проявлений. В-третьих, дуэль представляла собой не столько инструмент для сведения счетов, сколько выступала посредником для достижения примирения. Концепция «братства джентльменов» стояла в центре данной идеи: дуэлянты были не только и не столько противниками, но также — потенциально — друзьями. Существовало немало примеров того, как оппоненты — выяснив отношения с помощью клинка или пистолета — заключали друг друга в братские объятия. В подобных случаях дуэль как бы смывала нагноения враждебности, образовавшиеся между сторонами. В-четвертых, дуэль использовалась в роли щита, прикрывавшего личностную чистоту благородного господина — только с помощью поединка он мог рассчитывать вернуть поруганную честь и восстановить репутацию. В-пятых, дуэль была последним бастионом свободы индивидуума — единственное, чего его еще окончательно не лишили государство и уголовное право. В-шестых, она помогала поддерживать социальное равенство между людьми. Дуэльный кодекс служил объединяющим элементом аристократии, которую — очень различающуюся во всем прочем и прежде всего в достатке и уровне жизни — больше фактически ничего не связывало. И, наконец, седьмое и последнее, дуэль была по всем статьям мужским занятием, позволявшим мужчине оставаться мужчиной^{348}. Оправдание дуэлей, как и их критика, не есть нечто характерное для одной лишь Германии восемнадцатого века. И в самом-то деле, в тот или иной момент, в том или ином месте апологии появлялись в печатных изданиях, авторы которых ратовали за дуэли.

Теперь мы обратимся к эпизоду, связанному с двумя знаменитыми фигурами — повесами и распутниками международного масштаба во семнадцатого века. Номер первый — Фридрих Август, известный как «Сильный», курфюрст Саксонии (1694–1733), дважды король Польши (1697–1706 и 1710–1723). Он вполне честно заслужил репутацию неистощимого донжуана: курфюрст и король произвел на свет восемь незаконных детей от пяти разных женщин, если не считать наследника, нажитого с женой. Один из незаконных сыновей Фридриха Августа, Мориц (или Морис), позднее стяжал славу как французский военачальник — маршал де Сакс. Имя курфюрста овеяно славой множества интрижек и связей, заведенных им по всем дворам Европы. Вкус этого государя не назовешь однообразным — мать двух его незаконных детей осталась в истории под именем Фатьма Турчанка.

В основном сведения об Августе и его похождениях основываются на преисполненной весьма непристойных подробностей биографии, написанной вскоре после смерти государя его придворным — Карлом Людвигом фон Пёлльницем. Она называлась «Амурные приключения Августа Саксонского» (с интригующим подзаголовком «Несколько неизвестных фактов из его жизни, неупомянутых прежде ни в одной истории, а также пикантные подробности в отношении дам из нескольких графств, через которые он проезжал в путешествиях») и представляла собой полный будуарных откровений труд — подобная писанина не редкость и в грязных бульварных газетенках двадцать первого века, — но никак не заслуживающий доверия источник информации^{349}. Фон Пёлльниц и сам был любителем пожить и покутить, писавшим исключительно ради денег, совершенно не считаясь с фактами и не заботясь о точности изложения. Так или иначе, его развлекательное повествование действительно убедительно доказывает одно: если кто-то решает посвятить себя развратным похождениям на столь высоком уровне, ему стоит поучиться у курфюрста Саксонии, правда, хорошо бы при этом подыскать для себя где-нибудь трон короля или, на худой конец, князя. С нашей точки зрения, наибольший интерес вызывают способности Августа избегать неприятностей совершенно определенного характера, которые угрожали тогда даже высокопоставленному ходоку и аматёру до женской красоты. Всегда существовал риск нарваться на возмущенного рогоносца-мужа или навлечь на себя гнев разочарованного соперника. Подобные встречи почти всегда заканчивались дуэлями. Августу удавалось, что называется, проскользнуть между каплями дождя и счастливо избегать такого рода острых моментов, хотя, если все же поверить фон Пёлльницу, раз или два сластолюбивый курфюрст оказывался на волоске от непоправимого.

Один такой эпизод относится к поездке курфюрста по Испании и касается молодой и привлекательной маркизы Мансера. Пустив в ход все свои чары, построив насыпи и подведя подкопы под оборону вожделенной крепости, саксонец в конце концов добился взятия твердыни. К сожалению, у маркизы имелся маркиз — «очень ревнивый муж», — который, увидев любовников вместе, решил отомстить курфюрсту, причем самым радикальным образом. С таковой целью он нанял четырех головорезов, дав им задание убить любовника жены. Громилы набросились на курфюрста, когда тот покинул покои маркизы, однако он — предусмотрительно прихватив пару пистолетов — сумел сдержать атаку до подхода патруля. Тут бой прекратился, а трое разбойников остались лежать на земле мертвыми^{350}.

Точно так же Август чуть было не погорел в Варшаве. Там ему удалось соблазнить непорочную деву Генриетту Дюваль — «величайшую красотку», — однако когда он направлялся домой после посещения ее дома, его секретарь и доверенное лицо, Ранцау, подвергся нападению ревнивого соперника, который принял Ранцау за любовника Генриетты. Курфюрст наблюдал за стычкой, не вмешиваясь до тех пор, пока еще один человек не бросился на его долготерпеливого помощника, в каковой момент Август устремился в бой и одним ударом разоружил второго нападавшего. Эпизод закончился бескровно, хотя последствия могли бы оказаться и куда более серьезными. Хотя Август и послал вызов на дуэль герцогу Мантуанскому в связи с непочтительными высказываниями герцога в отношении атлетических способностей курфюрста, до боя дело в этом случае так и не дошло^{351}.

Второй персонаж — Джакомо Казанова. Казанова, само имя которого уже стало нарицательным, прославился, наверное, как самый великий из всех донжуанов. Жизнь его полнилась событиями: он постоянно передвигался, разъезжал по всей Европе — иногда меняя место по острой необходимости. Он бывал в обществе коронованных особ, чувствовал себя как дома среди бомонда во многих столицах, славился как неисправимый игрок и, конечно же, неутомимый любовник. При всех его сексуальных аппетитах, рыцарском отношении к деньгам кажется невероятным, что за всю жизнь он, похоже, дрался на дуэли лишь однажды, хотя и, как мы уже отмечали ранее, принимал участие в других поединках в качестве секунданта. При этом Казанова не располагал всеми теми преимуществами, которые имелись у курфюрста Саксонии, помогавшими тому избегать дуэлей.

Дуэль, сразиться в которой Казанове все же пришлось, произошла в Польше. Он приехал в Варшаву в 1765 г., когда Станислав Август находился на троне всего два года. Казанова оказывал услуги королю, теша себя надеждой стать его секретарем. Как бы там ни было, в марте 1766 г. Казанова поссорился с Ксаверием Браницким, уланским полковником, придворным и фаворитом короля. Двое вели беседу в отношении своих любовниц, когда Браницкий назвал Казанову «венецианским трусом». Подобный выпад, конечно же, не мог остаться без ответа, и Казанова, подождав минут 15 с мечом в руке в ожидании, когда Браницкий выйдет из театра, написал записку с приглашением на дуэль. Поскольку действовала старостия (декрет или постановление), запрещавшая дуэли всюду на расстоянии четырех лье (вероятно, 10–15 км) от Варшавы, оба сошлись на том, чтобы поехать за пределы заповедной зоны.

Казанова довольно отрывочно и хаотично пишет в «Воспоминаниях» о событиях, приведших к дуэли, о ней самой и о ее последствиях. Сам он — по меньшей мере, по его собственному рассказу — служил образцом хладнокровного поведения перед боем. Соперники выбрали пистолеты, но только для начала — в случае, если оба не добивались попадания, им предстояло схватиться на шпагах. Казанову таковые перспективы в восторг особенно не приводили, поскольку он считал «пистолетную дуэль варварским делом». Итальянец и поляк выехали из Варшавы вместе в карете Браницкого, запряженной шестеркой лошадей, сопровождаемые двумя адъютантами, двумя гусарами и двумя грумами, которые вели оседланных коней. Через полтора часа они прибыли в подходящее место и, зарядив пистолеты, приготовились дать друг другу бой. Казанова продолжает рассказ:

Пуля Браницкого угодила Казанове в руку, однако сам польский офицер, как стало ясно потом, получил куда более серьезную рану в низ живота. Пуля Казановы прошла через внутренности поляка, войдя ему в правый бок и выйдя из левого. Очень опасное повреждение. Так или иначе, Браницкий не утратил благородства.

В данном случае гроза не прогремела — дуэль не имела печальных последствий. Король простил Казанову, несмотря на то что тот серьезно ранил его фаворита и на то что поединок состоялся в пределах зоны действия запрета. Оба участника в итоге оправились от ран. Казанове повезло в истории с Браницким, который считался отличным стрелком. После боя Казанове сказали:

ЧАСТО СЧИТАЮТ, что высшая точка прилива дуэльной активности на Британских островах относится к длительному царствованию Георга III (1760–1820). В этот период дуэль познала новые высоты популярности, находя неизменный спрос в обществе. Армейские и морские офицеры, аристократы, «важные шишки», молодежь, старые лисы, даже священники — все выходили на поединки, чтобы восстановить свое доброе имя. В особенности время это стало эрой политической дуэли: премьер-министры, члены кабинета и всевозможные парламентарии — все, все дрались на дуэлях. Могло создаться впечатление, что дуэль есть часть повседневной жизни — некий неотъемлемый ритуал законодательного собрания, необходимый для продвижения политической карьеры.

Со своей стороны, в ту эпоху отмечался в равной степени и рост противодействия дуэльной практике со стороны церковной кафедры и людей пера. Желающие обществу, как всегда, только хорошего светские господа создавали ассоциации для ведения кампаний за запрет дуэлей, сторонники перемен и реформаторы высмеивали «готское варварство». Поэты и драматурги тоже вносили свою лепту в дебаты — дуэль подвергали вышучиванию и порицали на сценических подмостках. Пролог комедии «Дуэлянт», премьера которой состоялась в Лондоне в ноябре 1773 г., звучал бескомпромиссно:

В итоге, конечно же, дуэльная оппозиция достигла цели: традиция сходиться в поединках чести в Британии приказала долго жить. Что особенно примечательно, так это стремительность, с которой все произошло. В 1829 г. фигура самого высшего уровня — премьер-министр герцог Веллингтон — очутился перед необходимостью драться на дуэли. В 1840 г. задиристый эрл Кардиган принял участие в одной из самых печально знаменитых дуэлей, а уже к 1850 г. ручей, что называется, пересох. Последняя официально зафиксированная в Англии дуэль со смертельным исходом происходила в 1852 г. около Виндзора между двумя французскими émigrés (эмигрантами) — месье Бартельми и месье Курне, второй при этом погиб. В Шотландии последняя смерть на дуэли относится ко времени предыдущего поколения — к 1826 г. Скорость, с которой дуэль была изгнана из английского общества, тоже принадлежит истории эпохи, как и время ее наиболее яростного и кровавого торжества.

На протяжении рассматриваемого периода дуэль в Британии претерпела фундаментальные изменения. На заре восемнадцатого века оружием большинству дуэлянтов служили клинки, а к 1800 г. дуэли на шпагах в Англии сделались редкими. Все или почти все предпочитали пистолеты. Главной причиной такой перемены, как считается, стало отмирание моды на ношение шпаги с повседневным костюмом. Насчет времени, когда произошла метаморфоза, мнения расходятся: некоторые специалисты полагают, что случилось это не ранее 90-х гг. восемнадцатого века, другие предпочитают думать, что точкой отсчета постепенно набиравшего темпы процесса следует считать уже 50-е гг. того же столетия. Безопаснее будет сказать, что мы имеем дело с изменениями, происходившими поэтапно в течение длинного периода. В 40-е гг. восемнадцатого века шпага все еще оставалась могущественным символом. Генри Дигби Бест, священник, путешественник и автор, вспоминал в 1829 г. принадлежавшую его отцу гравюру, запечатлевшую пятерых «денди» конца правления Георга II. На ней изображались также и

Молодой Джеймс Босуэлл даже и не сомневался в 1764 г., что шпага представляла собой важный аксессуар для следующего моде молодого человека. Верно! А иначе зачем было бы платить пять гиней королевскому оружейнику, мистеру Джеффри со Странда[55]. Или вот пример, двумя годами спустя в «Паблик эдвертайзер» появилось письмо следующего содержания, подписанное только «Деррик-мл.».

К концу Наполеоновских войн становилось все более привычным для мужчин ношение брюк вместо коротких штанов и чулок в качестве элемента повседневного костюма.

Такие перемены в портняжной области со временем оказали влияние и на характер дуэлей. Процесс, как мы уже говорили, шел постепенно и во вкусах на одежду, и в смысле дуэльных традиций. Дуэли на пистолетах отмечались еще до 1750 г., однако поединки на мечах или шпагах к девятнадцатому веку стали редкостью. Уже в 1711 г. сэр Чолими Деринг, парламентарий от Кента, погиб на пистолетной дуэли с мистером Торнхиллом. В 1749 г. два капитана Королевского ВМФ стрелялись на печально знаменитой дуэли в Хайд-Парке: капитан Кларк уложил капитана Иннеса с шести шагов одним-единственным выстрелом. В 1772 г. Ричард Бринсли Шеридан бился с мистером Мэттьюсом на песчаных дюнах поблизости от Бата.

Уход моды на ношение шпаг мужчинами не только послужил практическому отмиранию традиции биться на клинковом оружии, но — что, безусловно, фактор позитивный — сделал потенциальных дуэлянтов более сдержанными. Когда оружие перестало всегда находиться под рукой, благородные господа становились если уж не менее импульсивными, то, по крайней мере, более уважительными к нормам и правилам этикета. Возможность драться тут же и сейчас же — хотя бы для штатских — просто исчезла. Когда шпаги перестали носиться с повседневным костюмом, инциденты вроде того, который описал Хорас Уолпол в 1743 г., ушли в прошлое. Дядя Уолпола — тоже Хорас и член парламента — однажды «на повышенных тонах» поговорил с неким Уильямом Четуиндом — таким же парламентарием — позади председательского кресла в Палате общин. Четуинд взял Уолпола за руку и повлек его в вестибюль, чтобы разрешить противоречия. Уолпол, испугавшись перспективы драться на дуэли в столь людном месте, проговорил: «Надо быть осмотрительнее, давайте оставим это на завтра». — «Нет-нет, сейчас! Только сейчас!» — настаивал Четуинд. Когда они спустились с лестницы, Уолпол запротестовал: «Все, я уже задыхаюсь. Давайте тут». Выхватив шпаги, они принялись за выяснение отношений. После нескольких обменов выпадами Уолпол прижал Четуинда к столбу и, наверное, пронзил бы его, если бы не появившийся служащий, который разнял драчунов. Легко раненный Четуинд побежал к врачу, тогда как Уолпол — судя по всему, не получивший ни царапинки — вернулся в зал, чтобы принять участие в дебатах. Хорас — племянник не скрывал возбуждения по поводу «такого нового приобретения славы для моей семьи».

Когда мечи перестали носить ежедневно, дуэли не могли начаться сразу же на месте, как только что описанный поединок Уолпола. Приходилось прежде непременно договариваться, что, в свою очередь, послужило толчком к большему уважению дуэльного этикета, назначению секундантов — которые могли постараться добиться примирения сторон — и к тому, что к началу боя горячие головы уже немного остывали. Знаменитый поединок лорда Байрона с Уильямом Чауортом в январе 1765 г. еще один пример того, что могло происходить под влиянием момента, в том случае, конечно же, если при господах находились шпаги. Стоит вспомнить, что Байрон (дядя поэта) и Чауорт обедали в клубе в неформальной обстановке с землевладельцами из Ноттингемшира в гостинице «Стар-энд-Гартер» в Пэлл-Мэлле, словом, был совершенно обычный вечер, но при участниках находились шпаги, что и привело к роковым последствиям. Двое немного повздорили на тему охотничье-промысловых птиц, но к моменту, когда Чауорт поднялся, чтобы уходить, страсти как будто бы несколько поутихли. Байрон последовал минут через десять, но столкнулся с Чауортом на лестнице. Чауорт, намеренный драться с Байроном тотчас же, попросил официанта проводить их в пустую комнату и поставить на стол свечу. «Мне представляется, — произнес он, — эта комната вполне подходит, чтобы решить дело». Давая потом показания на суде, Байрон изложил следующую версию происходившего на дуэли.

Чауорт скончался на следующий день.

Бок о бок с постепенным процессом ухода в прошлое повседневного ношения шпаг шла эволюция дуэльных пистолетов. Начали ли оружейники изготавливать специальное оружие в результате подъема популярности поединков на пистолетах или же рост технической сложности последних подтолкнул людей к тому, чтобы все чаще улаживать разногласия в вопросах чести с их помощью, остается вопросом. Что нам известно, однако, это факт появления первых целевого назначения дуэльных пистолетов, который относится в Лондоне примерно к 1770 г.^{400}.

Ранние дуэльные пистолеты с кремневым замком отличались от обычных военных или общего назначения собратьев большей точностью огня. Данное обстоятельство обуславливалось тремя факторами. Они были лучше уравновешены в руке, к тому же мастера прикладывали больше усердия к тому, чтобы сделать ствол ровным и как следует отполированным внутри. Кое-что предпринималось и для облегчения процесса заряжания. В общем и целом все это означало, что дуэлянты получали оружие более высокого качества. Так называемый «люфт», возникавший из-за необходимости выдерживать микроскопическую разницу между диаметром пули и канала ствола (неизбежную вещь для заряжавшегося с дульной части оружия), являлся причиной вопиющей неметкости огня гладкоствольных ружей и пистолетов. Стремясь уменьшить люфт, мастера надеялись повысить точность боя оружия.

Некоторые дуэлянты сами занимались литьем пуль, чтобы иметь полную уверенность в их размере и качестве. На дуэльной площадке такие «мелочи» могли в самом буквальном смысле оказаться вопросом жизни и смерти.

Среди широко известных изготовителей раннего стрелкового оружия в Лондоне следует назвать Гриффина и Toy с Бонд-Стрит и Джона Твигга. Твигг считается изобретателем (в какое-то время накануне 1775 г.) восьмигранного ствола, ставшего отличительной характеристикой дуэльного пистолета. Генри Нок и Дэрс Эгг, начинавшие отдельно друг от друга (но позднее объединившие усилия) как мастера-оружейники в 1772 г., внедрили отделываемые золотом запальную полочку и отверстие. Цель данной инновации заключалась в снижении осечек, случавшихся по причине сгорания на полочке запального пороха без воспламенения заряда в каморе. Нок и Эгг также ввели в обиход дуэльные пистолеты со спусковыми крючками, требующими слабого нажатия.

Примерно около 1780 г. Джон Мэнтон, Х.У. Мортимер и Роберт Уогден приступили к производству стрелкового оружия в Лондоне, чтобы позднее прославиться как эстетическими свойствами продукции, так и вполне функциональными качествами дуэльных пистолетов с их клеймами. Ближе к завершению восемнадцатого столетия дуэльные пистолеты перестали быть лишь смертоносным оружием, сделавшись, кроме того, прекрасными произведениями искусства. Восьмигранные стволы очень часто полировались снаружи до состояния, когда приобретали завораживающий синеватый тон пресловутой «голубой стали», иногда их покрывала резьба, тогда как в отделке деревянных частей оружия использовались всевозможные завитушки и хитроумные вензеля из серебра и кости. Дуэльные пистолеты обычно — по вполне понятным причинам — продавались парами и, как правило, в специальных ящичках. Последние, часто сработанные из красного дерева, сами по себе тоже являлись произведениями искусства, внутри же их находились рожки для пороха, миниатюрные шомпола и даже формы для отливки пуль.

Уогдену приписывают развитие технологии, позволявшей повысить меткость огня пистолетов на наиболее привычных расстояниях в 12 ярдов. Состоял прием в том числе и в визировании ствола так, чтобы компенсировать расхождение в линии взгляда и пистолетного дула. К 1800 г. стали входить в обиход все более тяжелые пистолеты, производство которых открыл Джо Мэнтон — младший брат мастера Джона с Дувр-Стрит.

К моменту смены столетий — к началу девятнадцатого века — дуэльные пистолеты с кремневым замком достигли наиболее продвинутой стадии в своем развитии, так сказать, своего потолка. Они стали наиболее надежны, если такой термин вообще применим к оружию с кремневым замком. Пистолет дуэлянта к тому моменту сделался куда более точным, чем тремя десятилетиями ранее, став, как мы уже говорили, очень красивым внешне. Но, несмотря на все подвижки и старания мастеров, изделия их все так же страдали от ненадежности. Самым слабым местом оставалась необходимость добиться воспламенения заряда в каморе ствола от искры вспыхивавшего на запальной полочке пороха. Запальное отверстие служило в прямом и переносном смысле узким местом, имея довольно маленькое сечение, что легко приводило к засорению пылью или частичками сгоревшего пороха. В этом случае искры взорвавшегося на полочке пороха не попадали туда, куда положено. Да и сам запальный заряд нередко отказывался загораться в условиях излишней влажности, что тоже не раз и не два служило причиной осечек.

Так или иначе, решение проблемы пришло в 1805 г., причем с довольно неожиданной стороны — от шотландского священнослужителя, преподобного Александра Фергюсона. Заядлый охотник, Фергюсон изобрел капсюль, ставший способом предохранить ружья от воздействия влаги на запальный механизм. Ударный капсюль позволял воспламенять порох заряда без необходимости прибегать к запальной полочке с порохом. В 1807 г. Фергюсон запатентовал изобретение, а еще через год основал в Лондоне бизнес по производству капсюльного оружия.

Со временем появился и медный ударный капсюль, который в 1820 г. нашел применение на дуэльных пистолетах. Такой механизм зарекомендовал себя как куда более надежный и скоро полностью вытеснил кремневый замок. Убедительное доказательство превосходства капсюльно-ударного замка перед кремневым дали испытания, проведенные в 1834 г. на Вулиджском арсенале. Взвод солдат сделал 6000 выстрелов из ружей с кремневыми замками, а другая такая же часть — столько же, но уже из ружей с капсюльно-ударными механизмами. Как выяснилось, кремневый замок давал в среднем две осечки на 13 выстрелов, тогда как с капсюльными мушкетами подобное случилось лишь раз на 166 выстрелов. Более того, капсюльно-ударное оружие продемонстрировало более высокую меткость огня, перезаряжание тоже убыстрилось, как возросло и качество пробития мишеней.

Дуэльные пистолеты являлись ценной собственностью, которую берегли, заботливо хранили, передавали по наследству и которой, конечно же, гордились. В «Ярмарке тщеславия» Родон Кроули в ночь перед отправкой в полк, которому предстояло принять участие в кампании 1815 г. и сражаться при Ватерлоо, пишет завещание. Среди предметов указываются и «дуэльные пистолеты в ящичке из палисандрового дерева (те, из которых стрелялся с капитаном Маркером) стоимостью 20 фунтов»^{401}. Через несколько месяцев, уже после Ватерлоо, Родон, к своей радости, узнает, что благодаря бережливости ведущей их хозяйство жены они смогут провести зиму в Париже, причем обойдутся без отдачи в заклад его бесценных пистолетов^{402}. На исходе восемнадцатого столетия двое ирландцев дрались на дуэли, по меньшей мере, отчасти из-за прав собственности на пару прекрасных пистолетов. В мае 1798 г. Уильям Питт, обменявшись выстрелами с Джорджем Тирни, подарил своему секунданту, Дадли Райдеру, пистолеты, которыми потомки Райдера владеют и по сей день^{403}.

Некоторые пары пистолетов — что, наверное, и неудивительно — использовались по несколько раз. Пистолет, из которого в 1804 г. Аарон Бёрр застрелил Александра Хэмилтона на берегу реки Гудзон, входил в пару, уже использовавшуюся для поединков, по меньшей мере, дважды. Они принадлежали зятю Хэмилтона, Джону Чарчу, который и сам задействовал их для дуэли с Бёрром в 1799 г. Они же находили применение в поединке в 1801 г., стоившем жизни старшему сыну Хэмилтона, Филиппу^{404}. В Англии одна и та же пара пистолетов послужила в двух политических дуэлях, которые одну от другой отделяли какие-то месяцы. Полковник Фуллартон использовал принадлежавшую ему пару дуэльных пистолетов в поединке с эрлом Шелберном в марте 1780 г., в ходе которого последний получил ранение. В ноябре предыдущего года парламентарий Уильям Адам позаимствовал у полковника пистолеты для дуэли с Чарльзом Джеймсом Фоксом. Встреча закончилась легким ранением Фокса. Как вспоминал Хорас Уолпол: «Странно, что обе раны получены из одних и тех же пистолетов»^{405}.

Пусть предпочтение в формах проведения дуэли в Англии и изменилось в период между 1750 и 1800 гг., главные причины для самих поединков остались теми же. Как и прежде, мужчины дрались ради сохранения репутации. Потребность в выяснении отношений часто становилась следствием того, что кто-то кому-то «давал ложь», как тогда говорили — это означало обвинение в нечестности. Такое случалось на протяжении всей истории дуэлей, начиная с шестнадцатого века во Франции и заканчивая, скажем, Венгрией двадцатого столетия. Конечно же, ситуация, когда один человек «давал ложь» другому, принимала разные формы, однако на исходе восемнадцатого и на заре девятнадцатого века в Англии пристрастие к неумеренному потреблению спиртного и азартным играм среди представителей нетитулованного дворянства всегда служило питательной средой для возникновения ссор. Время это памятно еще и как эра политической дуэли.

Игры являлись, вероятно, пороком эпохи. Многие выдающиеся умы того периода были неисправимыми игроками — неважно, за карточным столом или же на скачках, — совершенно неспособными отказать себе в такого рода удовольствиях. Принц Уэльский и Чарльз Джеймс Фокс представляли собой, если угодно, лишь верхушку айсберга, оба легко выигрывали и проигрывали огромные суммы, наживали гигантские долги. Фокс только за три года, как считается, проиграл 140 000 фунтов стерлингов (что-то около £10 миллионов сегодня). В лихорадочной политической атмосфере того времени подобная болезненная зависимость — пристрастие к игре по-крупному — считалась своего рода отличительной характеристикой вигов, хотя, конечно же, не являлась исключительно признаком именно этой партии. Джорджиану — герцогиню Девонширскую (светоча вигов) и одну из печально знаменитых любительниц поиграть той эпохи — одолевали долги, сделанные за столом. В 1776 г., в возрасте всего 19, она уже имела игровых долгов, по крайней мере, на £3000 (примерно £200 000 по сегодняшнему курсу), причем сумма эта равнялась трем четвертям ее годового дохода^{406}. Иногда — впрочем, так же, как и в наше время, — болезненное пристрастие к игре оборачивалось трагедией. Шестьдесят лет спустя Беркли Крэйвен решил свести счеты с жизнью, «проиграв больше, чем мог заплатить» на скачках. Современник заметил: «Это есть первый пример, когда человек такого уровня и положения в обществе закончил подобным образом»^{407}.

Как уже не раз говорилось, многие дуэли становились следствием игры, при этом часто по причине обвинений в нечистоплотности, что, конечно же, принимая во внимание известные уже нам размеры ставок, легко разжигало страсти. Так или иначе, что бы ни служило источником, результат неизменно оказывался одним и тем же. Возьмем хотя бы встречу весной 1836 г. между лордом Джорджем Бентинком и «Сквайром» Осболдстоном^{408} — характерную историю, связанную со спортивным жульничеством, которая дает нам неплохое представление о том, какие штучки могли проделываться на скачках в начале девятнадцатого столетия. Лорд Джордж Бентинк был младшим сыном 4-го герцога Портленда, человеком, судя по всем данным о нем, заносчивым, чувствительным к критике и страдавшим от дефицита юмора. После срока службы в кавалерийском полку — в ходе коего рекомый господин едва-едва не оказался участником дуэли с таким же, как он, офицером — Бентинк, будучи владельцем, управляющим, игроком и членом жокейского клуба, посвятил жизнь скачкам. Джордж Осболдстон по кличке «Сквайр» был одним из лучших спортсменов своего времени, великолепным стрелком, непобедимым игроком в крикет, бесстрашным охотником и несравненным наездником.

Причиной несогласия между двумя господами стали противоречивые по своему характеру скачки в Хитон-Парке в сентябре 1835 г. Хитон-Парк представлял собой Ланкаширское имение эрла Уилтона. По сентябрям — в следующую неделю после Сент-Леджерской встречи в Донкастере — там проходили скачки. Они даже по тем временам считались, что называется, притчей во языцех. Будучи помешанным на скачках, эрл сделал все, чтобы его спортсмены ни в чем не испытывали недостатка. Участнику гандикапа, как гостю эрла на неделю, полагалось определять благоприятные дополнительные веса скакунам его лордства. Джону Скотту, тренеру команды эрла, позволялось применять в Хитон-Парке все виды галопа, тогда как другим отводились худшие места для упражнений где-нибудь еще. В то время, как некоторые другие владельцы спорили по поводу того, не пора ли объявить бойкот соревнованиям в Хитон-Парке, Осболдстон разрабатывал свой план, как научить эрла уму-разуму. Он приобрел ирландского жеребенка по кличке Раш и привез его в Англию как раз вовремя для того, чтобы тот смог принять участие во встрече в Сент-Леджере в 1835 г., предварительно опробовав лошадь в самых жестких условиях.

Убедившись, что Раш — конь стоящий, Осболдстон отправился на скачки в Хитон-Парк полный надежд. Раш вступил в соревнования в первый день их проведения. У лорда Уилтона имелся свой фаворит на скачках — кобылка по кличке Леди де Гро. Осболдстон на его коне сумел замутить воду, придя к финишу последним. Он намеренно придержал коня, но сделал это незаметно для окружающих. Леди де Гро, имевшая нагрузку на стоун (6,35 кг) меньше Раша, пришла второй, заметно обессилев. Обоим предстояло встретиться вновь на следующий день в больших скачках, или в Золотом Кубке. На сей раз Гро, по причине предыдущего результата, имела в гандикапе на два стоуна больше Раша[57].

Сторонники Раша не сомневались в победе. Бентинк — гость Уилтона — решил с той же уверенностью, что Раш никуда не годится, и занялся заключением пари против этой лошади. Последнюю ставку он принял от самого Осболдстона, прямо из седла, когда конь направлялся к месту старта. Сквайр поставил 100 фунтов на своего коня из расчета 2–1 против лорда Джорджа. Надо ли говорить, что Раш легко одержал победу. Леди де Гро пришла второй. Бентинк — никогда не умевший проигрывать красиво — был взбешен, но заклад, что называется, остался закладом.

Однако на данном этапе всем пришлось расстаться до будущей весны. Поскольку долг есть долг, Сквайр в Ньюмаркете обратился к лорду Джорджу и попросил отдать деньги. Бентинк, явно еще кипевший из-за случившегося в Хитон-Парке, ответил: «И вы еще осмеливаетесь иметь наглость и нахальство говорить со мной о каких-то деньгах!» Он обвинил Осболдстона в обмане зрителей, но, тем не менее, не отрицал обязанности платить. Осболдстон, со своей стороны, оскорбленный прилюдно, пожелал восстановить свое доброе имя. Несмотря на колоссальные усилия примирить противников со стороны доброхотов лорда Джорджа, опасавшихся за его жизнь на дуэли с лучшим стрелком, участники условились о встрече.

Апрельским утром в шесть часов двое господ сошлись на Уормвуд-Скрабс. У Осболдстона возникли трудности с поиском кого-то, кто согласится бы стать его секундантом, но в итоге он уговорил составить ему компанию мистера Хамфриса. В роли секунданта лорда Джорджа выступал полковник Энсон. Что точно произошло в тот день, покрыто завесами тайны, однако очень вероятно, секунданты, так опасавшиеся подвергать опасности жизнь лорда Джорджа, намеренно не положили в пистолеты пули. В результате шуму получилось много, а вреда никому ровным счетом никакого. Сквайр всегда подозревал — а он не зря считался очень опытным стрелком, — что его пистолет не зарядили должным образом.

Важная роль спиртных напитков в истории дуэли уже отмечалась. Тем не менее, справедливым будет утверждать, что в английском обществе на исходе восемнадцатого и в начале девятнадцатого столетия они имели особое значение. То была эпоха «человека трех бутылок», как это называлось, когда джентльмены без всяких особых поводов поглощали огромное количество спиртного. Уильям Хогарт написал свой «Современный разговор в полночь» на заре 30-х гг. восемнадцатого века — работа потом очень хорошо раскупалась как гравюра, однако она оказалась бы вполне злободневной даже и спустя столетие. На ней изображается находящаяся в самом разгаре пирушка джентльменов. Время за полночь, на дополнительном столике множество опустошенных бутылок, на столе тоже полно емкостей со спиртным, а также большая чаша пунша. Сами бражники находятся в разной кондиции: один упал, разбивая бутылку у себя в руке, другой с бессмысленным видом шатается по комнате, а еще двое, судя по всему, заснули.

Одна из причин того, почему люди так много и так часто выпивали, состоит в том, что у них просто имелось предостаточно возможностей для этого. Ужины начинались рано, и после них оставалось множество времени на возлияния. В 80-е гг. восемнадцатого столетия подобные вещи были традицией в хороших домах Англии, что подтверждал французский путешественник, гостивший у герцога Грэфтона в Юстоне. Ужин начинался в четыре пополудни и стал, по мнению рассказчика, «одним из самых изматывающих опытов у англичан, ибо тянулся, как обычно, четыре или пять часов». После того как съедали блюда, приносились вина, а спустя некоторое время дамы покидали джентльменов.

Затем французский гость отметил воздействие продолжительного распития спиртного на разговоры.

Нетрудно предположить, что такие продолжительные пьянки могли и легко приводили к неосторожным высказываниям, ссорам и — как следствие, вполне возможно — вызовам.

Дуэль между майором Кэмпбеллом и капитаном Бойдом в июне 1807 г. оказалась одним из тех редких случаев в тот период, когда вынесенный обвинительный приговор — смерть — довели до исполнения. За обедом после окончания инспекционной проверки в полку два офицера заспорили об упреке проверяющего генерала в адрес Кэмпбелла ранее в тот день. По мере того как офицеры разогревались вином, разгорались и страсти — спор достиг высокого накала и вылился в дуэль. Поединок разыгрался тогда же и там же — то есть в столовой. Бойд погиб. Приговор Кэмпбеллу и приведение его в исполнение стали следствием сомнительных обстоятельств, при которых проходила дуэль. Совершенно очевидно, что спиртное играло важную, если не ключевую роль в истории, что являлось скорее правилом, чем исключением в те времена. Историк девятнадцатого века в рассказе об этой дуэли написал: «В те дни большого пьянства… ни один офицер не считался годным к командованию ротой, если не осиливал за обедом трех бутылок портвейна»^{410}.

Частое и сильное пьянство служило отличительной чертой жизни как военных, так и штатских. Государственные мужи в любом секторе политической палитры славились печальными пристрастиями к спиртосодержащим жидкостям. Виги могли похвастаться Фоксом и Шериданом — легендарными пьяницами, тогда как и тори гордились премьер-министром, Уильямом Питтом, и его шотландским дружком и собутыльником, Дандесом, так что — едва ли есть основания для сомнений — всегда без страха проиграть могли бросить вызов оппозиции в схватке стакан против стакана. Джентльмены в восемнадцатом столетии пили портвейн, причем не для одного только вкуса, а для того, чтобы напиваться. Согласно Эндрю Барру, портвейн на исходе восемнадцатого и в первые годы девятнадцатого столетия не походил на тот сладкий и приятный напиток, который понимается под портвейном в наши дни. Обычно принимали его за едой. Популярность крылась не в сладости, а в крепости. «Он удовлетворял, — пишет Барр, —

Французские столовые вина из района Бордо, из Бургундии и с берегов Роны, по мнению все того же Барра, оставались практически неизвестны в Англии в тот период, причем даже и для самых богатых слоев общества. Популярность портвейна заключалась отчасти в его крепости и вкусе, но также и являлась последствием длительных войн с Францией. В ходе таких продолжительных периодов отчуждения от всего французского проблема заключалась даже, наверное, не только в сложности с получением вин из Франции, но в том, что само их потребление считалось непатриотичным. Португалия же, с которой у Англии имелись давние и прочные связи, в том числе и торговые, представлялась вполне подходящим источником поставки спиртного.

По современным представлениям, концепция «человека трех бутылок» восемнадцатого века есть огромная загадка. Как им это удавалось? Любой, кто стал бы придерживаться такого правила в наши дни, сильно бы осложнил свою жизнь — он бы либо валялся пьяным, либо страдал от тяжелого похмелья. И все же многие из таких господ делали успешные карьеры как военные или политики, да и не только. Может быть, просто предки наши были покрепче в том, что касается устойчивости перед воздействием спиртного? Вероятно, современный человек потерял способность к питию в гигантских количествах, словно бы какая-то железа в нем просто атрофировалась. Или же ответ в чем-то совершенно ином.

Уильям Хэйг, недавний биограф Питта-младшего, уделил внимание рассмотрению данного вопроса и пришел к выводу, что термин «человек трех бутылок» просто вводит современного читателя в заблуждение. Стандартная бутылка в восемнадцатом столетии отличалась куда меньшими размерами, а потому вмещала жидкости чуть больше, чем половина современной 750-граммовой винной тары. Более того, содержание алкоголя в портвейне было заметно ниже, чем теперь. Вино крепили с помощью бренди — процесс, который останавливал брожение, увеличивал крепость напитка и помогал ему пережить длинный путь из Португалии, — однако степень воздействия заметно отличалась от той, что характерна в наши дни. Таким образом, портвейн, который Шеридан, Фокс, Питт и их современники поглощали в настолько громадных, на наш взгляд, количествах, отличался куда меньшей крепостью, а те три бутылки были к тому же значительно более скромными по объему. На этом основании Хэйг приходит к заключению, что так называемый «человек трех бутылок» в конце восемнадцатого столетия потреблял, по современным меркам, одну и две трети бутылки сильного столового вина[58].^{412} Такого количества вполне хватит для того, чтобы провести веселый вечер, однако будет недостаточно для приведения человека в состояние постоянного запоя даже при регулярном приеме. В сегодняшние времена, однако, подобные пристрастия стали бы вряд ли допустимыми для рядового политика, не говоря уже о лидере политической партии.

Как мы видели, в восемнадцатом и девятнадцатом веках английское общество с большой терпимостью относилось к потреблению спиртного и неуемным страстям к игре. В общем, на самом деле считало нормой то, что более не является таковой в наши дни куда большей застегнутости. Как бы там ни было, хотя пьяные споры, обвинения в мошенничестве за карточным столом, недостойное обращение с дамами служили полем, где легко возгорались дуэльные страсти, все же вышеперечисленные причины не являлись единственными необходимыми ингредиентами. Требовалась и готовность со стороны мужчин выйти на поединок — бросить вызов или, по меньшей мере, принять его, — и склонность считать, что в определенных обстоятельствах такой образ действий есть исключительно достойный. «Наши предки были людьми, готовыми пустить в ход оружие, а потому воспринимали дуэли как естественный выход в случае ссоры», — писал историк Дж. О. Тревелиан^{413}. Понятие дуэли плотно вросло в сознание представителей высших классов восемнадцатого столетия. Требовалось пьяное оскорбление, игровой долг или совращение дочери, чтобы привести в действие хорошо тренированные рефлексы.

Основой для понимания психологии английского дуэлянта той эпохи служит так называемая концепция «трюма». Историк Т.Х. Уайт объяснял это следующим образом:

«Трюм» представлял качество, достойное восхищения, которое, между прочим, все еще находило спрос и ценилось в определенных кругах партии консерваторов вплоть до 90-х гг. двадцатого века. Согласно Уайту, для джентльмена восемнадцатого столетия «дуэль являлась самой крайней проверкой его на наличие трюма». Иметь «полный трюм» означало иметь храбрость рискнуть жизнью прежде всего в вопросах чести. Надо было обладать хладнокровием — sang-froid, чтобы без дрожи стоять и смотреть в дуло пистолета оппонента, а также великодушием, чтобы, чувствуя, как уходит жизнь, похвалить поведение противника — сказать, что того не в чем упрекнуть. Именно о «полном трюме» говорил Хорас Уолпол, когда писал о Уильяме Чауорте, получившем рану «глубиной в четырнадцать дюймов» (35 см) на дуэли с Байроном, рассказывая, как тот, «когда его принесли в дом на улице Беркли, с великим самообладанием составил завещание и надиктовал бумагу, в которой отметил, что дуэль была честная, и скончался в девять утра»^{415}.

Через пять лет Уолпол вновь вернулся к теме дуэли, на сей раз к встрече между лордом Джорджем Сэквиллом и полковником Джонстоном. Лорд Джордж снискал печальную репутацию «Минденского труса», поскольку считалось, что он не выполнил приказ в сражении при Миндене[59]. В итоге Джонстону удалось спровоцировать Сэквилла на вызов на дуэль. Уолпол описал событие в письме другу:

Какие бы ошибки ни совершил лорд Джордж в битве при Миндене, его поединок с Джонстоном однозначно показал наличие у Сэквилла «трюма».

Дуэли всегда особенно затрагивали армейские души, и период между вступлением на трон Георга III и 1850 г. вовсе не являлся исключением. И в самом-то деле, дуэли настолько распространились в среде военных, что армия (и в несколько меньшей степени флот) сделалась самым настоящим оплотом подобной практики. Она ни в коем случае не сократилась даже тогда, когда потеряла былую привлекательность в глазах штатских. Однако когда распространению традиции в армии в 1844 г. было сказано решительное нет, она быстро стушевалась и, что называется, ушла со сцены и там. Отношение армии к дуэлям на данном этапе важно потому, что вследствие длительного вооруженного конфликта — а более половины царствования Георга III Британия воевала — военные стали занимать особенно заметное положение в обществе — даже большее, чем ранее. Равно и большее количество людей, чем до того, оказались вовлечены в военную жизнь на протяжении Революционных (то есть связанных с Великой Французской революцией. — Пер.) и Наполеоновских войн. Создание местных сил самообороны, территориальных добровольческих частей, ополчений или так называемых фенсиблей привнесло армейский дух в округа. По мере роста числа полупрофессиональных офицеров увеличивалось и количество людей, считавших собственным долгом защищать честь на дуэлях.

Армейское руководство продолжало демонстрировать амбивалентное отношение к дуэлям. Поединки никто не исключал из списка действий, оценивавшихся как нарушение военной дисциплины, и в самом деле, вызов старшего по званию офицера однозначно считался проступком. Офицеров изгоняли из вооруженных сил приговорами трибуналов как за участие в дуэлях, так и за поведение, способное послужить поводом для поединка. В июле 1813 г. энсин Т.Р. Деланнуа из Королевского Пергширского полка милиции (ополчения) предстал перед военным трибуналом за «недостойное поведение, не совместимое со званием офицера» из-за того, что назвал трусом своего однополчанина, капитана Макдаффа. Интересно отметить в данном случае, что оба фигуранта по делу являлись офицерами местного ополчения. Точно так же и лейтенант Доминик Френч из 82-го пешего полка в 1811 г. попал под суд за «поведение, недостойное офицера и джентльмена, ввиду использования им оскорбительных и провокационных выражений в адрес помощника полкового врача Скотта с намерением подбить последнего к драке на дуэли». Френч обвинил Скотта во лжи, был признан виновным в этом и уволен со службы^{417}.

И в то же самое время армия карала офицеров, не пожелавших или не выразивших готовности постоять за честь и репутацию — как личную, так и полка. Мы уже касались примеров офицеров, которые судились трибуналами именно в связи с такими причинами. В 1809 г. капитан Гриффин из 14-го пешего полка оказался перед трибуналом по обвинению в «скандальном и бесчестном поведении, не совместимом со званием офицера». Хотя в его случае эпизод кончился оправданием, сам по себе факт, что его вообще судили, заслуживает особого внимания^{418}. Двойственность отношения армии к дуэли отмечалась и на самом высоком уровне. Не кто иной, как герцог Веллингтон — фельдмаршал и национальный герой, — бывший поборником строгой дисциплины, тем не менее, сам участвовал в дуэли (хотя и как частное лицо) и, по всей видимости, склонялся к попустительству практике.

В 1824 г. лорд Лондондерри дрался на дуэли с мистером Бэттьером, являвшимся младшим офицером 10-го гусарского полка, полковником которого был сам Лондондерри. Бэттьер счел себя оскорбленным лордом Лондондерри во время обеда в офицерской столовой. После оживленного обмена «любезностями» Бэттьер обвинил полковника во лжи, затем перевелся из полка. Сделав это, он немедленно вызвал Лондондерри на поединок. Оба обменялись выстрелами, но дело кончилось без крови. Интересна одна фраза из письма, написанного после дуэли в адрес Лондондерри Веллингтоном. Самую малость пожурив герцога, Веллингтон так высказался в отношении климата в полку Лондондерри: «Думаю, нет ничего невозможного, что у них [у 10-го гусарского] случится одна или две дуэли. Но я полагаю, никаких последствий быть не должно»^{419}. Если так к дуэлям относился самый уважаемый из солдат Британии, к чему же удивляться факту процветания этой традиции в армии?

Дуэль, по меньшей мере, терпели в войсках, несмотря на вредное влияние, оказываемое явлением на дисциплину, вероятно, из-за того, что все же, как считалось, поединки способствовали воспитанию боевитости в офицерах. Так или иначе, особенно во время войны, дуэли между офицерами сокращали их число, что не могло не находить пагубного отражения на качестве ведения боевых действий. Продолжительная сага между генералом Донкином и адмиралом Хэллоуэллом, бравшая начало еще во время войны на Пиренейском полуострове, уже цитировалась тут как вполне показательный пример. Потенциально еще более серьезной следует считать размолвку между адмиралом лордом Сент-Винсентом и вице-адмиралом Ордом. Два этих весьма высокопоставленных и опытных офицера договорились о встрече 7 октября 1799 г.

Дуэль стала следствием решения лорда Сент-Винсента как главнокомандующего Средиземноморским флотом назначить Нельсона командовать эскадрой, отправленной в 1798 г. к берегам Египта, чтобы противодействовать экспедиционным силам Наполеона Бонапарта. Теперь-то мы, располагая преимуществом взгляда из будущего, знаем об оправданности данного шага: Нельсон нашел французов в Абукирском заливе и в столь же мастерски, сколь и отважно проведенном бою полностью разгромил вражеский флот. Однако, с точки зрения Орда, решение вручить эскадру Нельсону представлялось ошибочным: Орд, служивший в то время на Средиземноморском флоте, будучи старше Нельсона по званию, должен был, в соответствии с традициями, получить под начало ту эскадру, которую отдали Нельсону. Услышав о назначении Нельсона, Орд в раздражении написал первому лорду адмиралтейства: «Сэр Хорейшо [Горацио] Нельсон, который есть младший по званию офицер и лишь недавно прибыл из Англии, отправлен из состава флота, в котором мы служим… Не стану скрывать от вашего лордства того, как сильно я задет». В результате предпочтения, дальновидно оказанного Сент-Винсентом Нельсону, Орд упустил возможность покрыть свое имя славой. Орд вовсе не скрывал собственных чувств и мыслей и от Сент-Винсента, который — после довольно крупного разговора на повышенных тонах — отослал Орда обратно в Англию^{420}. Мы, конечно же, так никогда и не узнаем, удалось бы Орду выполнить приказ, отданный не ему, а Нельсону, так же блестяще, как сделал это последний.

Разозленный Орд, с позором отправленный домой, затаил зло на лорда Сент-Винсента. Орд написал в адмиралтейство в попытке — правда, безуспешной — склонить на свою сторону начальство. Не сумев получить воздаяния по официальным каналам, он решил взять дело в собственные руки. Соответственно, когда Сент-Винсент вернулся в страну после пребывания в дальних водах, Орд отправил ему вызов. Сент-Винсент принял его, и стороны договорились о рандеву 7 октября.

Как бы там ни было, о намерениях адмиралов стало известно мистеру Джастису Форду, и он тотчас же издал постановление о задержании высокопоставленных драчунов. Орда арестовали в гостинице «Дюранте-Хоутел» на Джермин-Стрит; Форд заставил его дать гарантию проявления миролюбия в сумме 2000 фунтов. Форду было, кроме того, приказано взять еще два поручительства хорошего поведения по £1000 каждое. Затем мистер Джастис Форд отправился в Брентвуд, где вдали от городской суеты проводил время лорд Сент-Винсент. Прибыв туда, Форд застал адмирала за приготовлениями к рандеву с Ордом. Своевременно появившийся там судья обязал Сент-Винсента воздержаться от поединка на таких же условиях, как и оппонента. Итак, власти за счет быстрых и решительных действий предотвратили дуэль, которая вполне могла повлечь за собой скверные последствия для ведения войны. Лорд Сент-Винсент являлся одной из самых важных фигур на флоте, не было бы преувеличением утверждать, что он имел ключевое значение для обороны королевства от французской угрозы. Гибель его на дуэли с коллегой-офицером грозила стране большой бедой^{421}.

Хотя адмиралтейство дало себе труд тайно приложить руку к предотвращению дуэли между двумя высокопоставленными командирами, оно вовсе не собиралось церемониться с более младшими офицерами. Капитан Томас Фримэнтл в 1801 и 1802 гг. командовал HMS (Her Majesty’s Ship — военным кораблем Его Величества. — Пер.) «Гэнджиз» (Ganges, «Ганг»), на котором лейтенантом служил некий Гарри Райс. Райс испытывал личную неприязнь к Фримэнтлу, порекомендовавшему адмиралтейству убрать Райса с «Гэнджиза». Тот расценил это как оскорбление и 16 июля 1802 г. написал Фримэнтлу письмо с вызовом его на дуэль по причине того, что «Ваше поведение в отношении меня, когда я ходил первым лейтенантом на HMS «Гэнджиз», было недостойным джентльмена, мужчины и вообще гнусным и бесчестным». Фримэнтл, получив такое письмо, поставил в известность лордов в адмиралтействе о направленном в его адрес вызове, и те немедленно распорядились начать разбирательство по делу Райса^{422}.

Пусть вооруженные силы и служили оплотом дуэли в описываемый период, но не происходящие в них поединки, а дуэли политиков привлекали большее внимание общественности. Члены парламента как часть общества заслуживали называться самими завзятыми дуэлянтами. Хотя, вероятно, мы и имеем дело с преувеличенным впечатлением, складывавшимся под воздействием повышенной заметности данной социальной прослойки. Одним словом, зачастую, возможно, об этих дуэлях говорилось гораздо больше, чем о прочих поединках, но факт остается фактом — дебаты в законодательном собрании служили питательной средой для самых острых ссор. Парламентские привилегии, переживавшие тогда период своего отрочества, предохраняли депутатов от диффамации на уровне закона, но никак не защищали от ярости оскорбленных в лучших чувствах коллег по цеху. Никто не мешал парламентариям вызывать политических оппонентов на дуэли, чтобы с оружием в руках дать ответ за слова в палате, что часто и проделывали. Политические дуэли, конечно же, не ограничивались поздним георгианским периодом: мы с вами уже наблюдали подобные встречи и в более раннее время — взять хотя бы для примера столкновение между Уолполом и Четуиндом в 1743 г. Однако описываемая в данной главе эпоха, наверное, все же самая знаменитая в этом смысле.

Джон Уилкес вполне заслуживал звания личности противоречивой, откровенного вольнодумца, получавшего удовольствие от нанесения оскорблений политическим противникам. Для нападок на врагов он использовал свой журнал, «Северный Брайтон», что иной раз становилось для него источником неприятностей. Он, совершенно не сковывая себя приличиями, атаковал Сэмьюэла Мартина, бывшего парламентарием от Кэмелфорда и министром финансов, выставив того в публикации в «Северном Брайтоне» коррупционером. Уилкес возобновил кампанию (хотя статьи и оставались анонимными) в следующем выпуске (№ 40), в котором назвал Мартина «самым вероломным, отвратительным, себялюбивым, гнусным, пошлым и грязным типом, которому когда-либо удавалось дослужиться до министерских постов». Разумеется, подобные выражения не могли пройти безнаказанными, а потому, добившись от Уилкеса признания — которое он сделал с превеликим удовольствием, — в том, что оскорбительные высказывания в журнале дело его рук, Мартин вызвал Уилкеса на дуэль. В письме с приглашением Уилкесу дать ответ за собственные слова Мартин написал: «Осмелюсь повторить, что вы зловредный и лишенный чести негодяй и что я желаю дать вам возможность показать мне, справедливо или нет был использован эпитет «трусливый»^{423}.

Они согласились встретиться в Хайд-Парке в час дня 16 ноября 1763 г. Мартин оставил воспоминание о дуэли, написанное (что любопытно, от третьего лица) вскоре после события.

Нет ничего удивительного в том, что дуэль эта не осталась незамеченной. Хорас Уолпол, ставший одним из тех, кто оставил свое мнение о многих политических дуэлях той эпохи, высказался по поводу раны Уилкеса:

Ввиду определенного рода свойств знаменитости Уилкеса дуэль с Мартином вызвала слухи, что будто бы правительство намеренно выставило его против Уилкеса, поскольку так оно получало возможность избавиться от упорного и раздражавшего власти критика. Уилкес и сам позднее разведал, будто бы за год до дуэли правительство-де заплатило Мартину £40 000 за «тайные услуги особого свойства». Данное обстоятельство — по меньшей мере, в глазах Уилкеса и к его удовольствию — доказывало, что Мартин служил орудием властей^{426}.

В 1779 г. Чарльз Джеймс Фокс — тогда молодой и пылкий деятель партии вигов — дрался на дуэли с шотландцем и членом парламента, Адамом, из-за замечания, которое позволил себе Фокс в ходе дебатов. Тот требовал от Фокса публичного объяснения, дабы это очистило Адама от наговора. Когда Фокс отказался, Адам вызвал его. Они встретились в Хайд-Парке 29 ноября. Адам легко ранил Фокса, который, не имея ничего против оппонента, разрядил оружие в воздух. Уолпол описал данное происшествие в письме к другу:

Фокс явно продемонстрировал наличие у него глубокого «полного трюма», тогда как Адам, похоже, никак не преуспел в этом.

Четыре месяца спустя, в марте 1780 г., еще два политика пришли в Хайд-Парк разобраться в противоречиях друг с другом: на сей раз речь о полковнике Фуллартоне и эрле Шелберне. Шелберн, который три года спустя немного побыл премьер-министром, задел Фуллартона, парламентария от Плимптона, осмелившись «со всей аристократической наглостью» оспорить патриотизм и верность Фуллартона и полка, которым он командовал. Для армейского офицера это было чем-то вроде красной тряпки для быка. Шелберн получил вызов, и оба господина поприветствовали друг друга на дуэльной площадке утром 22 марта. Джентльмены — а их разделяло 12 шагов — не сумели достигнуть попадания первым выстрелом. Шелберн, поначалу не желавший стрелять вообще, разрядил оружие в Фуллартона после того, как тот сделал свой выстрел. Затем полковник выстрелил вторично, попав Шелберну «в пах справа». Тут Шелберн выпустил заряд в воздух^{428}.

Хорас Уолпол, как и всегда, нашел возможность своеобразно высказаться о случившемся. Пересказывая дуэльную историю другу, Уолпол написал о ранении Шелберна следующее: «Держался он таким молодцом, что на вопрос о том, как он себя чувствует, посмотрев на место (куда его ранило), ответил: «Ну и ну, надеюсь, леди Шелберн не станет так уж сердиться»^{429}.

Есть, однако, и серьезная сторона у всего этого парламентского рыцарства. В тот же самый день, когда преисполненные благородства Шелберн и полковник Фуллартон сражались в Хайд-Парке, сэр Джеймс Лоутер взял слово в Палате общин. Он высказался в том духе, что дуэли, проистекавшие из повседневных дел законодательного собрания, «превратились, похоже, в такую прочную традицию», что Палата должна принять какие-то меры для борьбы с этим. Он настаивал на чрезвычайной важности для Палаты противопоставить что-то ставшей обычным явлением дуэльной практике, ибо сегодняшнее положение дел глубочайшим образом угрожает свободе слова. В отчете «Ежегодной хроники» дается освещение продолжения речи Лоутера:

Высказывание, конечно же, имело резонанс, оставшийся, впрочем, больше именно резонансом, поскольку слова, безусловно, не прошли не замеченными парламентариями, хотя они и продолжали, как прежде, приглашать друг друга для бесед в неформальной обстановке с пистолетами в руках. В 1794 г. член парламента Эдуард Бувери оставил бренный мир после поединка с лордом Танкервиллом.

Политические дуэли не заметили рубежа веков и продолжали неплохо чувствовать себя и в девятнадцатом столетии. Не ранее и не позднее

1835 г. парламентарий мистер Роубак дрался с обидчиком на дуэли из-за газетной публикации, а еще через четыре года маркиз Лондондерри (тот самый, который выяснял отношения с мистером Бэттьером в 1824 г.) по причине политических противоречий обменялся выстрелами с сыном Генри Граттэна. Политические пертурбации, связанные с прохождением акта Большой парламентской реформы 1832 г., как легко себе представить, вызвали фонтан эмоций во взаимоотношениях вигов и тори, что не замедлило отразиться на всплеске интенсивности дуэльной активности. Одним из первых так называемых «реформенных» поединков стала дуэль между Чарльзом Теннисоном д’Эйнкуртом и лордом Томасом Сесилом, состоявшаяся 18 июня 1831 г. Д’Эйнкурт, депутат вигов от Стамфорда, усмотрел тень порочащего его намека в словах и выражениях речи Сесила, которую тот произнес на собрании горожан (судя по всему, в Стамфорде. — Пер.). Д’Эйнкурт потребовал от Сесила разъяснений, в чем встретил отказ, а потому, что называется, попросил обидчика на выход. Оба нашли друг друга в Уормвуд-Скрабс, где каждый сделал по выстрелу без причинения взаимного ущерба. На следующий день д’Эйнкурт написал отцу, не скрывая, что «это глупый способ разрешения споров, но при всех обстоятельствах иначе просто никак разногласий и не поправить»^{431}. Двое суток спустя д’Эйнкурт пересказывал разговоры остряков из Вестминстера по поводу дуэли: «Полагают, что то был только номер первый из серии реформенных дуэлей и что повсеместно признается закономерным, что охотничий сезон по праву открыл служащий артиллерийского департамента [Сесил]»^{432}.

Прежде чем оставить тему британских политических дуэлей, обратим внимание на по меньшей мере три наиболее известных события такого рода: поединки с участием Уильяма Питта, Джорджа Кэннинга и герцога Веллингтона. Фигуры в известной мере разных классов в том, что касается Питта и Веллингтона, бывших премьер-министрами на момент участия в дуэлях, и министра кабинета Кэннинга, ставшего, правда, премьер-министром, но значительно позднее того момента, когда он дрался с другим членом кабинета — виконтом Каслри. Подробности рассматриваемых дуэлей слишком хорошо известны, чтобы придирчиво освещать их и разбирать события по косточкам. Интерес к этим трем дуэлям знаменитостей в отклике на них со стороны общества в целом и отдельных личностей. Рассматриваемые поединки способны рассказать очень и очень много об отношении к дуэлям современников. Особенно интригующим выглядит тот факт, что — по причине чрезвычайно высокого положения участников — во всех случаях мы отмечаем реакцию также и короля, что дает нам возможность перехватить взгляд на дуэли из королевского дворца.

Хронологически первым из трех идет поединок Уильяма Питта. В мае 1798 г. Питт обратился с просьбой к Палате общин поставить на голосование некоторые поправки к правилам набора живой силы для ВМФ. Во время последовавших обсуждений Джордж Тирни — de facto лидер оппозиции вигов — оспорил сам способ, которым Питт подал вопрос на рассмотрение Палаты. Питт, в свою очередь, высказался в отношении мотивов Тирни в том, что касалось его противодействия закону, в общем, фактически обвинил Тирни в недостаточном патриотизме во время войны. Подобное среди политиков в восемнадцатом веке, конечно же, находилось вне всяких представлений о терпимости, а потому на следующий день Питт получил вызов. Господа встретились на Патни-Хид 27 мая, оба промахнулись; второй выстрел Питт сделал в воздух. После выяснения отношений дуэлянты вернулись в Лондон. Нет ничего удивительного в том, что происшествие вызвало сенсацию.

Газеты тотчас же поспешили выразить свое неудовольствие дуэлью — никто из участников не избежал шквала праведного гнева. Тирни порицали за вызов, не ответить на который премьер не мог, спикера Эддингтона — за неспособность удержать процесс обсуждения под контролем. Реформатор Уильям Уилберфорс пережил «потрясение, которое едва ли когда-либо испытывал» и выразил намерение провести в Палате кампанию «против дуэльных норм»^{433}. Однако для большинства критиков наиболее достойным порицания аспектом всего дела стал тот факт, что премьер-министр осмелился подвергнуть риску собственную жизнь в момент общенародного кризиса^{434}. Многие оценили подобное как акт глубочайшей безответственности. Король выразил согласие, как показывает коротенькое письмецо, написанное им Питту после того, как до государя дошло известие о поединке.

В этом кратком упреке, вне сомнения, выражено мнение короля в отношении данной дуэли.

Через одиннадцать лет, когда Питта уже не стало, Британия все еще воевала с Францией. Трафальгар положил конец крупномасштабным военным действиям на море, однако на сухопутном театре, в Испании и Португалии, две враждующие державы продолжали вести между собой упорную борьбу. 1809 г. стал памятен тремя дуэлями между заметными членами общества. В феврале от руки мистера Пауэлла после банальной ссоры в нетрезвом виде пал 9-й виконт Фолкленд. В мае Лондон бурлил от возбуждения по поводу поединка, в котором лорд Пэйджет сошелся с полковником Кадоганом. Причиной стала скандальная связь Пэйджета с сестрой Кадогана, леди Шарлоттой Уэллсли, женой одного из братьев герцога Веллингтона. А затем — словно бы случившегося было и так уже не достаточно — в сентябре прорвался нарыв длительного противостояния в Кабинете, что выразилось в дуэли между Кэннингом и Каслри.

Когда лорд Портленд сформировал правительство после крушения так называемого министерства сплошных талантов в 1807 г., Кэннинг стал министром иностранных дел, а Каслри — военным министром. К 1809 г. у Кэннинга не осталось надежд на благополучное завершение войны тем правительством, членом которого он являлся и которое состояло, по его мнению, из неспособных министров — его коллег. В то же самое время правительство потряс скандал «герцог и дорогая», когда среди всего прочего возникли подозрения о продаже офицерских чинов любовницей главнокомандующего. С самого начала лета Кэннинг вел агитацию за удаление Каслри из Военного министерства. Портленду не хотелось лишаться поддержки Каслри, и он предпочитал идти на компромиссы, ни один из которых не давал нужного результата. В июле британцы отправили экспедицию для нападения на Валхерен — остров вблизи берегов Голландии. Скоро стало, однако, ясно, что предприятие закончится катастрофой, таким образом, в глазах Кэннинга в политический гроб Каслри был вбит последний гвоздь. Между тем Каслри удалось отсидеться в тени. Ответственность за информирование Каслри в отношении направленной против него закулисной борьбы ложится на Портленда и лорда-председателя (Тайного совета) Кэмдена. 7 сентября Кэмден рассказал Каслри о подковерных маневрах против него. 19 сентября, протянув почти две недели с момента сообщения ему «приятной» новости, Каслри вызвал Кэннинга на дуэль в выражениях, которые не подразумевали возможности отказа. Кэннинг принял вызов «радостно», несмотря на мнение многих, включая и самого Кэннинга, в отношении того, что драться с Каслри должны бы были либо Портленд, либо Кэмден.

Чтобы выйти на поединок, оба господина подали в отставку из правительства, причем Кэннинг вернулся к государственным обязанностям не ранее чем через семь лет. Противники встретились на Патни-Хид в шесть часов утра 21 сентября. Оружием стали пистолеты с минимального приемлемого расстояния в двенадцать шагов. Чарльз Эллис, секундант Кэннинга, признался в неопытности Кэннинга товарищу по взятым на себя обязанностям с противоположной стороны, лорду Ярмуту: «Мне придется взводить ему курок, поскольку я не уверен, что он сам сможет сделать это. Он в жизни никогда не стрелял из пистолета»^{436}. В первом раунде промахнулись оба дуэлянта, однако во второй раз промазал только Кэннинг, тогда как пуля Каслри угодила в «мясистую часть бедра».

Примерно через две недели после поединка подробности в отношении интриг в Кабинете стали достоянием публики. «Таймс», которая поддерживала Кэннинга в его попытках улучшить работу министерства, не могла, однако, найти оправдания махинациям, вызвавшим дуэль^{437}. «Ежегодная хроника» в обзоре происшествия дошла едва ли не до того, что обвинила Кэннинга в двуличности и лживости по отношению к Каслри. Уилберфорс, ранее пришедший в ужас от дуэли Питта, вновь — что и вполне предсказуемо — выразил возмущение по поводу нового всплеска насилия в высших политических сферах. Он охарактеризовал вызов Каслри как «хладнокровную меру намеренного мщения». Герцог Портленд, правительство которого оказалось буквально разорвано дуэлью, как и полагается, проинформировал о событиях короля. Георг III ответил не без надменности, что

Ни один из участников поединка не улучшил собственной репутации вследствие дуэли, однако остается открытым вопрос в отношении мотивов Каслри, подтолкнувших его к вызову Кэннинга. Через день после дуэли он писал брату, признаваясь, что считает реноме свое «похороненным под спудом интриг, мелких махинаций и некомпетентности»^{439}. Странно, почему же Каслри продолжал думать так и после дуэли, целью которой служило в конечном итоге очистить репутацию от разного рода клеветнических заявлений. Посему остается открытым для догадок то обстоятельство, что Каслри выбрал поединок не как средство обелить доброе имя, но как способ отомстить Кэннингу. Подобный мотив ни в коем случае не назовешь достойным.

Третья из знаменитых политических дуэлей произошла почти через 20 лет. В ней встретились герцог Веллингтон — победитель при Ватерлоо, национальный герой и премьер-министр — и эрл Уинчелси — эксцентричный пэр с крайне обостренными протестантскими симпатиями. Причиной разногласий, приведших к поединку, стало несходство во взглядах на католическую эмансипацию[61]. Яблоком раздора между двумя пэрами послужил вопрос Королевского колледжа в Лондоне, главным патроном которого являлся герцог. Уинчелси отозвал сделанное им пожертвование и написал в газету весьма ангажированное письмо с обвинениями в адрес Веллингтона в том, что тот-де хочет за счет основания колледжа «привнести римский папизм во все учреждения государства»^{440}.

Подстрекательское письмо Уинчелси вышло 16 марта, после чего герцог дважды написал ему с предложением принести публичное извинение. Уинчелси согласился сделать это только в том случае, если Веллингтон так же прилюдно подтвердит, что основание колледжа не есть средство проведения католической эмансипации. Подобное, конечно же, герцог принять не мог и 20 марта прислал Уинчелси вызов. Стороны назначили секундантов: сэра Генри Хардинга для Веллингтона и лорда Фалмута для Уинчелси. Те договорились о встрече на следующее утро в Баттерси-Филдс в присутствии врача, мистера Хьюма. По прибытии сторон в условленное место секунданты провели разметку площадки. Хардинг, потерявший левую руку в сражении под Ватерлоо, передал важную функцию заряжания пистолетов герцога Хьюму. Фалмут тем временем не без дрожи в руках заряжал пистолеты Уинчелси.

Теперь, когда стороны приготовились обменяться выстрелами, Хардинг, отругав Уинчелси и Фалмута за то, что довели дело до обострения, отдал команду открыть огонь. Веллингтон, видя, что рука Уинчелси с пистолетом смотрит вниз, намеренно выстрелил в сторону, после чего Уинчелси разрядил оружие в воздух. Уинчелси очутился в затруднительном положении на дуэли. Он отказался идти на попятную, что превратило размолвку в дело чести, выходом из которого становился только поединок, однако перспектива ранить или — еще хуже — убить герцога казалась довольно непривлекательной. Теперь нам известно, что перед дуэлью он принял решение не стрелять в Веллингтона. Однако Уинчелси предпочел пройти через поединок, но не приносить извинений за письмо — хотя публикацию его он и сам уже считал ошибкой, — поскольку отказ от дуэли превратил бы его в объект «обвинений, которые сделали бы мою жизнь бесполезной», то есть речь идет, конечно же, о трусости^{441}. Многие дуэлянты оказывались перед лицом подобной дилеммы.

Удовлетворив честь, Уинчелси получил возможность принести извинения, по случаю чего Фалмут сочинил черновичок «выражения сожалений», которые Веллингтон поначалу принимать не желал — он хотел непременно видеть слово «извинение». Хьюм, врач, выправил ситуацию, карандашом добавив в текст так необходимое «извинение». Затем Веллингтон кивнул Уинчелси и его секунданту, коснулся шляпы и, бросив собравшимся: «Доброе утро, господа», поскакал обратно в Лондон заниматься делами правительства.

Одной из первых о случившемся узнала любовница герцога, миссис Арбутнот. Прервав ее завтрак, он спросил: «Ну, так что вы скажете о джентльмене, который только что дрался на дуэли?»^{442} Общество и частные лица отреагировали довольно скептически. Чарльз Гревилл записал в дневнике, который вел регулярно: «Ничто не сравнится с удивлением, которое вызвало событие»^{443}. Гревилл не чувствовал уверенности в том, что герцог поступил правильно, вызвав лорда Уинчелси, который был «помешанным» и повсеместно считался виновником дуэли. Джереми Бентем — философ и ярый противник дуэлей — написал Веллингтону: «Опрометчивый человек! Только подумайте о смятении, в котором очутилось бы правительство, если бы Вас убили…»^{444}

Дуэль вызвала сенсацию в печати. Поначалу «событие казалось столь невероятным, что привлекло очень мало доверия», но постепенно на свет Божий стали выходить подробности. В отличие от большинства прочих дуэлей, данный конкретный поединок имел прямое отношение к премьер-министру, что превращало все случившееся в происшествие общегосударственной важности, способное иметь далеко идущие последствия. Между тем, когда «по воле Провидения» герцог не получил ни царапины, катастрофы не случилось, а финансовые рынки продемонстрировали «завидную стабильность». Мнение «Таймс» сводилось к тому, что в дуэли вовсе не было необходимости и вообще она есть нелепое недоразумение.

Через несколько часов после обмена выстрелами с лордом Уинчелси Веллингтон отправился в Виндзор на аудиенцию к королю, где сначала покончил с общественными делами, а потом упомянул о дуэли. Согласно репортажу «Таймс», король ранее не видел письма Уинчелси. Когда принесли газету, Веллингтон удалился, чтобы «дать (королю) возможность внимательно прочитать текст и поразмыслить над ним без его присутствия». Просмотрев злосчастное письмо, Георг заключил, что реакция на него дело личной чести и чувств и что, «будучи солдатом, его светлость, вероятно, более восприимчив к подобным моментам, чем какой-то иной индивидуум из другого класса общества». Дуэль, по мнению короля, была «неизбежна»^{446}. Однако, согласно другому источнику, «король остался доволен дуэлью и сказал, что и он поступил бы так же»^{447}. Георг IV не разделял однозначно неодобрительных взглядов отца на дуэли, пусть даже в одной из них рисковал своей жизнью премьер-министр.

Через два дня после дуэли «Таймс» писала, что «это, по меньшей мере, может послужить тенденцией успокоить ярость сторонников на протяжении оставшегося периода дискуссии», намекая, хотя и неосознанно, на мотивы, которыми руководствовался герцог, решаясь на поединок. Прежде он никогда не дрался на дуэлях и на самом деле не владел даже дуэльными пистолетами, но оказался готов сделать исключение, поскольку считал бой необходимым по политическим соображениям. Как Веллингтон объяснил герцогу Бакингему:

Другими словами, он не считал случившееся чисто личным (или даже вообще личным) делом — он рассматривал его как часть проводимой политики. Одним словом, налицо мотивы полностью противоположные тем, которыми руководствовался другой премьер-министр-дуэлянт: Питт оправдывал участие в поединке оскорблением, нанесенным им Тирни как частному лицу, а не как общественной фигуре.

Прежде чем мы простимся с герцогом и его дуэлью, будет небезынтересным отметить, что в следующем, 1830 г. открылось пассажирское сообщение на железнодорожной ветке Ливерпуль — Манчестер, где в качестве средства тяги для поезда использовалась «Ракета» Стивенсона (паровоз с двигателем Стивенсона. — Пер.), Герцог лично перерезал ленточку, но произошла трагедия, когда Уильям Хаскинссон, парламентарий от Ливерпуля, попал на линию и погиб при столкновении с поездом. Невозможно не заметить контраста между средневековым дуэльным ритуалом и более чем современным феноменом происшествия со смертельным исходом на железнодорожных путях. Новый мир спешил на смену старому со скоростью паровоза, старый же отступал шаг за шагом, нехотя сдавая позицию, как дуэлянт в поединке.

ИСТОРИЯ ДУЭЛЕЙ изобилует буянами, хулиганами и романтиками, но всем им далеко до драчливых патеров, поскольку явление это поражает прежде всего кажущейся несовместимостью и эксцентричностью. Священники-дуэлянты являлись преимущественно британским и ирландским феноменом, более того, принадлежавшим почти исключительно к георгианскому периоду. Хотя и недобросовестно было бы мерить современной меркой священников георгианской эпохи, тем не менее, будет совершенной правдой утверждать, что даже самый циничный, самый беспринципный и обмирщенный клирик должен соблюдать десять заповедей Господних. Шестая из них, как известно, гласит: «Не убий».

Первой дуэлью, связанной со священником в описываемый период, стала встреча между преподобным мистером Хиллом и корнетом Гардинером в Эппинг-Форесте в 1764 г. Гардинер был офицером Карабинеров, а Хилл — капелланом драгунского полка. Через два дня после получения ранения в той дуэли Хилл скончался. В некрологе о покойном говорится как о человеке «весьма приветливом, крайне деятельном и обладающем великим талантом проповедника» — оценки вполне лестные для священника. Однако один недостаток Хилла автор некролога все же упомянул: «Он имел слишком уж вспыльчивый характер для своего рода занятий»^{449}.

В 1782 г. преподобный мистер Эллен дрался в Хайд-Парке на дуэли с американцем, Ллойдом Дьюлени. Дыолени описывался как «весьма благородный господин и очень уважаемая личность, обладающая обширной собственностью в провинции Мэриленд». Эллен, помимо духовного сана, имел и, как сказали бы мы теперь, всецело поглощавшее его хобби — служил также журналистом в «Морнинг пост». Он написал статью, озаглавленную «Личности главных бунтовщиков», в которой назвал Дьюлени «лжецом и душегубом». Дьюлени понадобилось целых три года, чтобы призвать Эллена к ответу за его высказывания, когда же он добился своего, они стрелялись с 8 ярдов. Дьюлени погиб. Эллен с секундантом после дуэли скрылись. Суд на Боу-Стрит объявил награду в 10 гиней за помощь в задержании двух беглецов. В итоге их поймали, судили и признали виновными в неумышленном человекоубийстве, оштрафовали на шиллинг и наказали полугодовым заключением. Во время процесса появилось довольно туманное свидетельство того, что Эллен-де отрабатывал приемы стрельбы из пистолета за день до дуэли. Весь эпизод спустили на тормозах, как писали, даже без «применения какого-то церковного наказания, хотя судья Буллер настоятельно обращал внимание присяжных на чрезвычайно скверное его (священника) поведение»^{450}.

Как показывает пример, духовные власти не слишком-то строго карали священников-дуэлянтов, чего, казалось бы, следовало от них ожидать. Так или иначе, попадались иногда епископы, которые твердо стремились искоренить богопротивную практику среди подотчетного им клира. После поединка в Солсбери между священником и мирским господином в газете появились вот такие строки:

Годом раньше капитан Лизон и преподобный мистер Данбар встретились на дуэли в воскресенье утром на поле около Баттерси-Бридж. Оба промахнулись, после чего быстро уладили все дело. Затем, закончив встречу с Лизоном,

В 1828 г. преподобный мистер Хитон де Креспиньи дрался на дуэли с мистером Лонгом Уэллсли на песчаном берегу под Кале. Данный случай отличается от многих прочих сходных примеров с участием духовных особ тем, что священник на сей раз оказался лицом, вызывающим на поединок. Конфронтация возникла по причине некоторых замечаний, отпущенных Уэллсли в адрес отца господина де Креспиньи. Тот осмелился заявить, что старик де Креспиньи имел якобы связь с некой неназванной женщиной. Они поехали в Кале, поскольку Уэллсли в то время связывали обязательства не нарушать мира в Англии^{453}. Де Креспиньи ранее служил в Королевском ВМФ (где, вероятно, мог нажить некоторый дуэльный опыт) и нарушил приказ, до срока бросившись под огонь. Приняв сан в 1820 г., он благоразумно женился на дочери епископа Нориджского. Уже скоро он стал пастором в Сток-Дойле в Нортгемптоншире^{454}. Крайне интересно было бы узнать, как отнесся к эскападе зятя среди дюн возле Кале тесть де Креспиньи.

Несмотря на все истории о драчливых патерах, встречались (и, несомненно, в немалом числе) случаи, когда священники исполняли более традиционные функции — стремились к миру и гармонии, а не сеяли вражду и ненависть. Об одном таком пресса с умилением писала в 1783 г.:

Самым известным дуэлянтом-священником являлся преподобный сэр Генри Бэйт Дадли. Сэр Генри и в самом-то деле был столь печально знаменит как человек воинственный и скорый на расправу, что даже получил прозвище «Драчливый патер». После посвящения в сан он поселился в Эссексе, но скоро оставил его ради жизни в Лондоне и занятия журналистикой. В 1775 г. он сделался редактором «Морнннг пост», а в 1780 г. создал этому периодическому зданию конкурента — газету «Морнннг герольд». Журналистская деятельность принесла ему как влияние в обществе, так и дурную славу. Один современник даже посвятил Дадли стихотворные строки, в которых отзывался следующим образом:

Репутация Бэйта Дадли как драчливого патера основывалась на его успехах в роли дуэлянта и боксера. Первая его драка с капитаном Майлзом в 1773 г., прозванная «воксхоллским бузотерством», стала заявлением Бэйта как человека, с которым лучше не связываться. Кроме кулачных поединков, он участвовал, по меньшей мере, в трех традиционных дуэлях. Самая ранняя такого рода схватка — бой с капитаном Эндрю Стоуни из-за унизительных для последнего высказываний, которые допустил Бэйт в «Морнинг пост». Дуэль проходила в несколько необычных условиях — в трактире «Аделфи», на Странде. Стороны использовали как пистолеты, так и шпаги, оба получили легкие колюще-резаные ранения. Кроме всего прочего, при выстреле из пистолета разбилось зеркало в комнате. Правда, возникло подозрение, что дуэль вообще представляла собой заранее подготовленный спектакль, сыгранный с целью повысить интерес к Стоуни со стороны вдовствующей графини Стрэтмор. Если учесть, что те двое через несколько дней поженились, то уловка вполне удалась. Причина недоверия окружающих состояла в том, что поединок происходил в сугубо приватной атмосфере за закрытыми дверьми, при этом секунданты, один из которых пользовался довольно сомнительной репутацией, ожидали снаружи; нанесенные же дуэлянтами друг другу раны оказались довольно поверхностными, стрелял же вообще только один пистолет^{457}.

Однако в дуэли Бэйта Дадли с мистером де Морандом в августе 1778 г. не прослеживается ни тени намека на сговор. И в самом-то деле, все, чего смогли достигнуть секунданты, убедить двух господ не делать друг в друга пятого выстрела. Оба главных участника оставили живое изложение подробностей дуэли в форме проекта заявления для печати. Они сочинили рассказ в кафе «Голова турка» на Странде сразу же после того, как вернулись с Килберн-Уэллс, где дрались на дуэли. Я намеренно сохранил вольно применяемые сокращения оригинала, чтобы сохранить непосредственность рассказа и передать по возможности атмосферу, в которой находились Бэйт и де Моранд в «Голове турка», попивая кофе, трудясь над историей, совершенно, казалось, забыв о том факте, что еще часом ранее приложили максимум старания с целью убить друг друга.

Бэйт дрался на дуэли также с Джозефом Ричардсоном, одним из совладельцев «Морнннг пост», в результате чего Бэйт ушел из этой газеты и положил начало «Морнннг герольд».

Бэйт и де Моранд начали дуэль в Хайд-Парке. Однако им пришлось передислоцироваться в Килберн-Уэллс, чтобы никто не мешал им улаживать спор без лишних свидетелей. В данном шаге чувствуется отзвук более упорядоченной центробежной миграции дуэлянтов в Лондоне. Лестер-Филдс, Саутгемптон-Филдс и другие открытые места сразу же вокруг Лондона, так популярные у любителей выяснять отношения после реставрации монархии, либо застраивались, либо переставали предоставлять должную степень уединения. К 1760 г. дуэлянты продвигались все дальше на запад. Хайд-Парк по-прежнему пользовался успехом, но, как мы уже наблюдали, имелись поклонники и у Килберна, Риджентс-Парка, Хэмпстед-Хид и Чок-Фарм, равно как у Мэрилебон-Филдс, Тайберна и Блэкхида. Ставшая роковой и вызвавшая такую большую шумиху дуэль полковника Фосетта и лейтенанта Монро в 1843 г. проходила в Риджентс-Парке. Лорд Кэмелфорд дрался на закончившейся его гибелью дуэли с капитаном Бестом, как мы с вами тоже уже видели (см. пролог), за Холленд-Хаузом в Кенгсингтоне.

Со строительством мостов через Темзу дуэлянты в поисках мест для смертельных рандеву стали обращать внимание и на территорию к югу от реки. До 50-х гг. восемнадцатого века единственным мостом через Темзу в городской черте оставался Лондон-Бридж, далее к западу доступ на юг осуществлялся с помощью паромной переправы. Данное средство, совершенно очевидно, представлялось нежелательным для дуэлянтов, ибо сомнительно, что даже самый тупой паромщик или лодочник не распознал бы намерений господ, решивших воспользоваться его услугами. Вестминстер-Бридж, открытый в 1756 г., стал первым, который помог в буквальном смысле расширить дуэльные горизонты, за ним последовали в 1760 г. Блэкфрайарз-Бридж и Воксхолл-Бридж в 1816 г. Первый Баттерси-Бридж стоял в период между 1771-м и 80-ми гг. девятнадцатого столетия.

Баттерси-Филдс и Уимблдон-Коммон пользовались популярностью у дуэлянтов потому, что в начале девятнадцатого столетия туда представлялось возможным легко попасть из Лондона через новые мосты, тогда как места там были все же довольно уединенные, что в значительной мере гарантировало от постороннего глаза. В 50-е гг. девятнадцатого столетия Баттерси-Филдс осушили и засыпали землей, превратив в парк, до того же они представляли собой низкорасположенные поля сельскохозяйственной земли и печально знаменитое место разгула страстей представителей дворянства. Когда герцог Веллингтон и лорд Уинчелси приехали туда утром в день поединка в 1829 г., они видели там работника, который занимался точкой косы.

Уимблдон-Коммон — в то время часть более крупного общественного выгона, включавшего Патни-Хид, — полюбилась дуэлянтам по тем же причинам. Место находилось близко к сравнительно хорошо содержавшейся Портсмутской дороге — важное соображение, поскольку дороги тогда зачастую пребывали в ужасном состоянии — и было при этом довольно обширным, чтобы предоставлять дуэлянтам достаточную для их целей уединенность. В 1798 г. Питт дрался с Тирни именно на Патни-Хид. Полковник Ленокс обменялся выстрелами с братом короля, герцогом Йоркским, на Уимблдон-Коммон в мае 1789 г. Многие из дуэлей на Коммон в более поздний период проходили около знаменитой ветряной мельницы, построенной в 1817 г. И в самом-то деле, разве не мельник, Томас Дэнн, действовавший и как констебль, арестовал в 1840 г. Кардигана после дуэли с Харви Такеттом?

Лондон, конечно же, не был единственным местом в Британии, где встречались друг с другом дуэлянты, хотя он видел, вероятно, больше дуэлей, чем какой-то другой уголок страны. Шотландцы дрались на полях или на болотах под Эдинбургом. Согласно сэру Вальтеру Скотту, писавшему о 30-х гг. восемнадцатого века, Холируд-Парк радовал глаз и сердце дуэлянта, служил отличным местом для боя, будучи «глубокой, дикой и богатой травой долиной, усыпанной огромными валунами и обломками камней»^{459}. В 1790 г. сэр Джордж Рэмзи получил смертельную рану от капитана Макрэя из-за ссоры по поводу лакея на Масселбург-Линкс. Англичане тоже сражались у моря: на берегу в Брайтоне, в Госпорте, в Саутси, в Диле и в Плимуте. Вообще же они дрались там, где казалось всего удобнее: в Остерли-Парке, в Каусе и в замке Карисбрук на острове Уайт, на Бэгшот-Хид, в Ливерпуле, в Брайдлингтоне, в Эппинг-Форест, в дюнах выше Бата — там, где представлялась возможность укрыться от любопытных глаз и строгих очей находившихся при исполнении обязанностей полицейских. Валлийцы тоже бились в поединках чести. Провинциальную тишину Тенби нарушила дуэль, ставшая в 1839 г. следствием долговременной тяжбы по вопросу собственности. В 1799 г. Сэм Фортьюн сложил голову в Хаверфордуэсте на дуэли из-за ссоры, разыгравшейся вокруг какой-то несущественной мелочи. Некий Джон Бенион, похоже, убил человека при подозрительных обстоятельствах на дуэли около Ньюкасл-Эмлин в 1814 г.

Однако Хайд-Парк, со своей стороны, оставался, по меньшей мере, до конца восемнадцатого века местом проведения многих дуэлей. Он располагался близко к фешенебельным особнякам Мейфэра (дорогой район лондонского Уэст-Энда. — Пер.), предоставляя вместе с тем дуэлянтам изрядную уединенность для спокойного разрешения их разногласий. В 1763 г. Уилкес и Мартин пешком добрались до места рандеву в Хайд-Парке. Около 1760 г., как узнаем мы из литературы, «парк пользовался печальной репутацией места, в коем орудовали разбойники и где в стороне от глаз людских и без опасности постороннего вмешательства проходили дуэли»^{460}. Капитан Гронау, засевший за воспоминания в 60-е гг. девятнадцатого века, оставил описание Хайд-Парка таким, каким выглядел он в дни юности автора.

Немецкая путешественница, посетившая Лондон в начале девятнадцатого столетия, подтверждала воспоминания Гронау о сельской идиллии парка и поражалась показной роскошью зрелища, открывавшегося там ее глазам по воскресеньям после обеда, когда «весь светский мир ездит, скачет верхом или просто прогуливается там». Она уверяла читателя, будто в парке в такое время собирались приблизительно до 100 000 человек^{462}.

Несмотря на всю первобытность Хайд-Парка на заре девятнадцатого века, кажется очевидным, что на изломе столетий он стал выходить из моды как место встреч дуэлянтов. Капитаны Кларк и Иннес дрались в Хайд-Парке в марте 1749 г., хотя, вероятно, выбери они уголок подальше, Кларку бы удалось избежать суровой руки правосудия. Как мы уже отмечали, Уилкес и Мартин схлестнулись в Хайд-Парке в 1763 г., а Бэйт Дадли и де Моранд — в 1778 г.; правда, в обоих случаях им мешали прохожие, и дуэлянтам приходилось менять дислокацию. К 1800 г. желающие подраться предпочитали другие места — выяснять отношения в Хайд-Парке становилось все более рискованным.

Питт стрелялся с Тирни на Патни-Хид в 1798 г., как и Кэннинг с Каслри в 1809 г. Монтгомери и Макнамара столкнулись в Чок-Фарм в 1803 г., хотя сама ссора произошла в Хайд-Парке. Лорд Пэйджет и полковник Кадоган обменялись выстрелами на Уимблдон-Коммон в 1809 г., тогда как в тот же год лорд Фолкленд пал от руки мистера Пауэлла в Чок-Фарм. Словно бы желая лишний раз подтвердить, что Хайд-Парк перестал быть обиталищем дуэлянтов, некий Томас Смит написал в 1836 г. памфлет, озаглавленный «Исторические воспоминания Хайд-Парка», в которых содержались сведения о известных дуэлях, происходивших в парке. Как следует из записок Смита, поединки в Хайд-Парке к 1836 г. сделались прошлым и теперь принадлежали истории. В георгианский период неспособность уголовного права проводить сильную линию в отношении дуэлей приводила к значительным противоречиям. Что до положения дуэлянта в смысле закона, сомнения теоретически отсутствовали. Сэр Флетчер Нортон, генеральный атторней, открывая в 1765 г. судебное дело «корона против лорда Байрона», напоминал Палате лордов:

Все действительно совершенно ясно. Правда, не всем. Более того, как предписывал дуэльный этикет, поединок не должен был начинаться сразу же после ссоры, а потому дуэлянты, следовавшие кодексам, неизбежно подпадали под статью уголовного права. Рациональная установка в диктате этикета, безусловно, имела целью остановить дуэль, не дать, возможно, пьяным и излишне возбужденным дуэлянтам столкнуться друг с другом под влиянием момента — промежуток, предусмотренный в процедуре, позволял назначить секундантов и предоставлял время разрешить противоречие без боя. Но закон гласил, что если дуэлянт получил отсрочку для охлаждения страстей, уцелевший после поединка становился убийцей.

Так или иначе, присяжные неохотно обвиняли дравшихся на дуэлях господ в убийствах, при условии, если теми соблюдались все формальности. Именно так и происходило, даже когда дуэлянты имели много времени — несколько дней в отдельных случаях — для охлаждения страстей, что, с точки зрения закона, однозначно позволяло трактовать смерть в следовавшем затем поединке как убийство. И в самом-то деле, все только осложнялось тем парадоксальным явлением, что дуэлями, обычно вызывавшими нехорошее подозрение жюри, оказывались те бои, в которые стороны вступали в порыве гнева. Как раз вследствие поединка при таких условиях в 1808 г. майора Кэмпбелла обвинили в убийстве капитана Бойда. Хотя именно на такие дуэли — в теории, по меньшей мере — закон закрывал — или должен был закрывать — глаза. Таким образом, приходится признать, что право скорее поощряло пьяные потасовки, в которых, хотя и к сожалению, кто-то погибал, но осуждало дуэлянтов, соблюдавших предписанный этикет.

В январе 1830 г. Ричард Ламбрект убил Оливера Клэйтона на дуэли в Баттерси-Филдс. Поединок разгорелся в темноте, никто из участников не видел цели, но Клэйтон, тем не менее, погиб. Ламбрект и двое секундантов — Фредерик Кокс и Генри Бигли — впоследствии предстали перед выездной сессией суда присяжных в Кингстоне по обвинению в убийстве Клэйтона. Не вызывал сомнения тот факт, что роковой выстрел сделал Ламбрект, и судья, подводя итоги слушания, сказал жюри, что у него нет оснований снижать статью с намеренного убийства до нечаянного. Несмотря ни на что, присяжные вынесли приговор «не виновны»^{464}.

Нежелание жюри осуждать обвиняемых дуэлянтов иллюстрируют два шотландских дела 20-х гг. девятнадцатого века: процесс над Джеймсом Стюартом, убившим в 1822 г. в поединке сэра Александра Босуэлла, и суд над Дэйвидом Лэндейлом за убийство в 1826 г. на дуэли Джорджа Моргана. В обоих случаях присяжные без всякого сомнения оправдали фигурантов. В случае со Стюартом жюри даже не понадобилось уединяться для обдумывания приговора. Точно так же и в деле Лэндейла присяжные вынесли вердикт «немедленно и единодушно», не покидая зала. В последнем случае задачу заседателей облегчил судья, лорд Джиллис, который в своем напутственном слове фактически дал жюри указание оправдать Лэндейла. Все это, несмотря на тот факт, что защита даже не пыталась утверждать, что Лэндейл не убивал Моргана^{465}. Три приведенных выше примера показывают, как трудно бывало прокурорской стороне добиться справедливых приговоров по дуэльным делам.

Всю степень сложности задачи тех, кто стремился к непременному искоренению дуэлей, показывают некоторые статистические данные, согласно которым в правление Георга III отмечалось 172 заявленные дуэли. Из 344 главных участников 69 погибли, а 96 были ранены, таким образом остается 179 человек, не получивших, что называется, ни царапинки^{466}. Цифры представлены историками, изучавшими дуэли, и, хотя нет никаких способов проверить точность выкладок, они, тем не менее, красноречиво говорят о недейственности уголовного права в отношении дуэлянтов. Если посмотреть на дело иначе, можно сказать, что данные показывают то, до какой степени власти фактически поощряли поединки чести в Британии при Георге III. Из 172 дуэлей за 60 лет лишь 18 закончились судами, при этом из этого количества семерых обвиняемых признали в неумышленных и только троих в умышленных убийствах; двоих из троих казнили^{467}.[64] По мнению Грэнвилла Шарпа — реформатора, писавшего в 1790 г., — «снисхождение в судах» по дуэльным делам оказывалось «произвольно и без всякой оглядки на закон». Он шел дальше и утверждал, что безнаказанность, которой наслаждались дуэлянты перед лицом закона, являлась «одной из главных причин продолжения и даже роста в настоящее время отвратительной и позорной практики дуэлей»^{468}. Как ни смотри на имеющуюся статистику, получается, что не согласиться с Шарпом просто невозможно. Даже при том, что только одна десятая часть дуэлей вообще рассматривалась в судах и едва половину фигурантов признавали виновными, все равно на пути тех, кто желал видеть большее количество дуэлянтов обвиненными в совершенных убийствах, вставали дальнейшие препятствия. Первое, древняя юридическая аномалия, от которой у Гренвилла Шарпа волосы вставали дыбом, — право преимущества клира. Данную норму некогда ввели для защиты священнослужителей от преследований светских властей, особенно в свете наличия у церкви своей системы правосудия. Так как умение читать в средневековой Англии выдавало обычно принадлежность человека к духовному сословию, преимущество «делать заявление о своей невиновности» заключалось в том, чтобы зачитать (или протарабанить на память, как пономарь) стих из Нового Завета. По положению 1547 г. все пэры могли прибегать к требованию применения в отношении их права преимущества клира даже без необходимости клеймения руки (норму ранее ввели для того, чтобы светский человек не мог ходатайствовать о применении к нему права преимущества клира больше одного раза). Что же аномалия означала для дуэлянтов? При условии, если присяжные вообще выражали готовность осудить фигуранта хотя бы за сравнительно нетяжелое преступление — неумышленное человекоубийство, — он отделывался не более чем легким испугом. Существование подобной уловки, как считали реформаторы, подвигало жюри признавать дуэлянтов виновными в неумышленных человекоубийствах (то есть в убийстве без отягчающих вину злокозненных намерений, совершенном случайно). Эдуард, эрл Уорик, приятель лорда Мохана, потребовал применения к себе права преимущества клира, будучи в 1699 г. обвинен в неумышленном человекоубийстве. Лорд Байрон воспользовался приемом, чтобы вовсе избежать наказания, признанный виновным в неумышленном человекоубийстве после гибели на дуэли от его руки Уильяма Чауорта. Время от времени предпринимались усилия как-то ограничить право преимущества клира, однако оно продолжало занимать место в кодексе законов до отмены в правление Георга IV В отношении пэров оно применялось до окончательного упразднения в 40-е гг. девятнадцатого века^{469}.

Если дуэлянту особенно не везло и его обвиняли все же в умышленном убийстве (по таким делам право преимущества клира не применялось), всегда оставалась надежда на королевское помилование. В 1750 г. присяжные в Олд-Бэйли признали капитана Кларка виновным в убийстве капитана Иннеса при обстоятельствах, когда явно имело место двурушничество. Обмен выстрелами осуществлялся на очень короткой дистанции — ярда, наверное, четыре, не более, — но, что еще значительнее, пистолеты Кларка заметно превосходили оружие Иннеса. Жюри, обвинив все же Кларка в убийстве, указало на него как на лицо, достойное прощения^{470}. Георг II с радостью воспользовался рекомендацией суда и с чистой совестью избавил Кларка от виселицы.

В 60-е гг. девятнадцатого века Эндрю Стейнмец писал, что «Георг III априори одарял дуэлянтов «пардонами», которые те имели в карманах, когда следовали к местам поединков, как в случае эрла Талбота и Джона Уилкеса, что отлично осознавал последний»^{471}. Было ли это справедливо в буквальном смысле — как, если верить самому Уилкесу, обстояло дело на его дуэли с лордом Талботом, — можно посомневаться и поспорить, однако Стейнмец явно находил основания считать, что большинство дуэлянтов с уверенностью могли рассчитывать на помилование со стороны Георга III, если им довелось убить соперника в поединке. Однако приведенные выше статистические данные по дуэлям доказывают (если они вообще что-либо доказывают) обратное: только одного из трех признанных виновными в убийстве в правление Георга III король помиловал, что явно говорит не в пользу версии о том, будто монаршая милость в его царствование даровалась всем без разбора. Статистика говорит скорее в пользу того, что главная гарантия безнаказанности для дуэлянтов заключалась не в надежде на верную королевскую милость, а во-первых, в нежелании властей привлекать подобных нарушителей законов к суду, а во-вторых, в еще большей несклонности присяжных выносить обвинительные приговоры по делам дуэлянтов. Чего, правда, мы никогда не узнаем из статистических данных, — это того, скольких из них помиловали на раннем этапе — то есть фактически не доводя до суда.

Есть, однако, свидетельство того, что Георг III проявлял активную заинтересованность в вопросах дуэлей, особенно между офицерами в вооруженных силах. Данное наблюдение позволяет сделать вывод, что, вовсе не занимая попустительской позиции в отношении дуэлянтов, он делал все от него зависящее для недопущения поединков. Дуглас цитирует два случая, когда король вмешивался в процессы военных трибуналов. Первый касается майора 67-го пешего полка Джона Брауна, которого судили на Антигуа (в Вест-Индии). Председатель суда, лорд Фредерик Кавендиш, сообщал о «большом раздражении и враждебности» между сторонами и что «без какого-то своевременного посредничества можно ожидать последствий, подрывавших военный порядок и дисциплину». Лорд Фредерик получил указание от короля добиться примирения между развоевавшимися офицерами. Точно так же король приложил руку к охлаждению страстей между генералом Мюрреем и сэром Уильямом Дрэйпером. Ссора вспыхнула между этими двумя вследствие написанного Дрэйпером письма, в котором Мюррей обвинялся во лжи. Король велел вновь открыть слушания по делу Мюррея в трибунале с целью примирить офицеров. Желаемое было достигнуто^{472}.

В свете дуэли герцога Йоркского и полковника Ленокса в мае 1789 г. лордам Дувру и Амхерсту — полковникам лейб-гвардейских полков — задали вопрос в отношении того, что будет разумным предпринять, дабы гарантировать корону от подобных инцидентов в дальнейшем. Они посоветовали Георгу III «употребить всю Вашу королевскую власть для пресечения сих тревожащих и к тому же множащихся злодеяний за счет изъявления самым суровым образом Вашего в том неудовольствия». Расшифровывая, что же именно имелось в виду под неудовольствием, их сиятельные лордства предлагали поставить в известность всех и каждого из офицеров, что нарушения Военного кодекса будут караться увольнением со службы^{473}. Тремя годами ранее министр внутренних дел, лорд Сидни, обратился за помощью к королю в деле предотвращения перерастания в опасную фазу длительных разногласий между лордом Макартни и генералом Стюартом^{474}. В 1788 г. Георга III так глубоко и неприятно поразило гнусное убийство на дуэли капитаном де Ланей майора Чэпмена (см. четвертую главу), что король приказал навеки вычеркнуть имя капитана из списков личного состава армии.

Король также оказался вовлечен в кутерьму, поднявшуюся после обвинения майора Кэмпбелла в убийстве капитана Бойда на дуэли в июне 1807 г. Как мы с вами уже видели, обстоятельства поединка выглядели решительно подозрительными. Дело Кэмпбелла в связи с убийством Бойда разбирал судья Мэйн и присяжные на выездной сессии в ирландском графстве Арма летом 1808 г. Защита Кэмпбелла строилась на его завидной репутации как офицера и человека чести. Так или иначе, когда Мэйн подошел к напутствию присяжных — а он стяжал себе славу жесткого судьи, особенно когда дело касалось дуэлей, — он не пожелал почтить добрым словом кодекс чести. Мэйн также противодействовал любой попытке вызвать у жюри симпатию к Кэмпбеллу. Другими словами, он ни в коем случае не стремился использовать свое влияние и воздействовать на заседателей, расположив их к обвиняемому, как, например, поступил судья при разборе дела Лэндейла в Шотландии за несколько лет до того. В результате жюри признало Кэмпбелла виновным в убийстве — как мы уже не раз убеждались, случай на самом деле редкий в судебной практике того времени, — а Мэйн приговорил его к повешению. Как бы там ни было, все ожидали, что в итоге Кэмпбелла простят. Большое жюри графства Арма обратилось с ходатайством о помиловании к лорду-местоблюстителю (главе судебной и исполнительной власти в графстве. — Пер.), герцогу Ричмонду (который и сам, как полковник Ленокс, дрался на дуэли 20 годами ранее), но судья Мэйн блокировал этот шаг тем, что не квалифицировал Кэмпбелла как личность, достойную прощения. И все же исполнение наказания отстрочили до изъявления королевской воли по делу^{475}.

16 августа 1808 г. лорд Хоксбери (который, как эрл Ливерпуль, позднее служил премьер-министром) написал Георгу III относительно дела Кэмпбелла. Хоксбери сообщал королю, что, по мнению доверенных советников Его Величества, данный случай не заслуживал королевского вмешательства. Иными словами, он рекомендовал дать правосудию свершиться и препроводить Кэмпбелла к виселице. Соображения, двигавшие Хоксбери, были, если можно так сказать, трехсторонними. Во-первых, имело место явное нарушение обычных дуэльных норм. Во-вторых, из показаний свидетелей становилось совершенно очевидным, что Кэмпбелл вынудил Бойда драться тут же, причем против его воли, лишая возможности прибегнуть к посредничеству секунданта или даже успеть уладить дела. В-третьих, Хоксбери держался мнения, что бой случился все же через достаточно продолжительный промежуток времени после провокации, чтобы здравый смысл мог возобладать. Король последовал совету министра^{476}. На том все и решилось, несмотря на личное обращение миссис Кэмпбелл к королю и другое обращение — уже к принцу Уэльскому. 24 августа 1808 г. вынесенный Кэмпбеллу приговор был приведен в исполнение.

Дело Кэмпбелла стало одним из печально знаменитых дуэльных инцидентов за продолжительное правление Георга III, причем ход его сопровождался упорными попытками со стороны Кэмпбелла добиться помилования. Однако факт твердости Георга III, который не поддался давлению, оказываемому на него в пользу прощения Кэмпбелла, указывает на то, что король все же не проявлял неизменной готовности так уж попустительствовать дуэлянтам, как обычно принято думать о нем.

Доктор Джонсон выступал квалифицированным защитником дуэлей. В 1773 г. Босуэлл (сын которого погиб на дуэли) вспоминал о мнении Джонсона, которое тот высказал следующим образом:

Десятью годами позднее доктор все так же утверждал, что «человек имеет право выстрелить в того, кто вторгается в его персональные сферы, как не запрещено стрелять в тех, кто пытается вломиться в чужой дом»^{478}.

Однако Джонсон, несмотря на всю свою известность и образование, не выражал этакого единого и нераздельного мнения просвещенной части общества в отношении дуэлей. Немало голосов — особенно с церковных и университетских кафедр — звучало и в осуждение поединков чести. Экзаменующимся на соискание ежегодной литературной премии Ситона в Кембриджском университете давали дуэль как заданную тему два года подряд — в 1774 и 1775 гг. Совершенно очевидно, что как явление такого рода поединки изрядно занимали умы научных бонз, заправлявших премией Ситона. Между прочим, Георг III держал в личной библиотеке книгу Чарльза Лэйерда, победителя конкурса 1774 г., цветистый и эпический по стилю антидуэльный трактат в стихах^{479}. Хотя читал ли ее король, сказать трудно.

Последняя фаза дуэльной истории в Англии — отрезок времени с 1790 по 1850 г. — ставит перед историками проблему. Нет больших сомнений в отношении того, что конец восемнадцатого столетия и первые два десятилетия века девятнадцатого стали свидетелями роста числа дуэлей и укрепления готовности общества принимать дуэли как средство разрешения конфликтов. Как мы уже наблюдали, поединки чести считались чем-то de rigueur — само собой разумеющимся, — причем даже для премьер-министров, по меньшей мере, виделись таковыми в определенных и очень влиятельных сферах. Министры кабинета и парламентарии — политические руководители государственного уровня — считали естественным выходить на бой с пистолетом в руках для отстаивания своих чести и взглядов. Солдаты и аристократы в равной степени воспринимали возможность драться на дуэлях как некое богоданное им при рождении право. Не раньше и не позже 1829 г. премьер-министр, герцог Веллингтон, сошелся с оппонентом в поединке по откровенно политическим мотивам. Но вот в следующие 20 лет дуэль сошла со сцены событий. Она просто перестала считаться приемлемой нормой поведения. В данном разделе мы попытаемся объяснить данный феномен — весьма примечательный и прежде всего своими темпами.

Мы стали свидетелями того, как отреагировал Георг III на сообщение о дуэли Питта, но сын и наследник короля вовсе не спешил укорять своего премьер-министра за участие в поединке. И в самом-то деле, как мы убедились, он не то что не осудил, но едва ли не одобрил поступок главы правительства. Лорд Окленд говорил Генри Бругему следующее:

Однако не один лишь король выражал восхищение таким проблеском отваги. Лорд Джон Расселл отмечал: «Все дамы в экзальтации от дуэли герцога — большей чуши вы не услышите»^{481}. С другой стороны, однако, политик виг Томас Спринг-Райс поделился с все тем же Бругемом мнением в отношении того факта, что претендент на судейскую должность на Цейлоне до того выступал секундантом О’Коннела в одном из многих поединков, что могло бы повредить шансам соискателя мантии на получение места (которое он, кстати, получил)^{482}. Данный случай — само обстоятельство, что такой человек вообще мог занять место судьи, — очень многое говорит об официальной индифферентности в отношении дуэлей. Совершенно очевидно, репутация дуэлянта не служила помехой для продвижения вверх по политической лестнице. Полковник Ленокс дрался на двух дуэлях всего за полмесяца летом 1789 г. (причем в одном поединке его противником выступал брат короля). Тем не менее позднее, уже как герцог Ричмонд, он занимал пост вице-короля Ирландии и генерал-губернатора Канады.

Мы уже встречались с так называемой «реформенной» дуэлью между лордом Томасом Сесилом и Чарльзом Теннисоном д’Эйнкуртом в июне 1831 г., однако последствия поединка дают нам интересную возможность посмотреть на отношение к поединкам со стороны нового короля, Уильяма IV Через четыре дня после дуэли д’Эйнкурт присутствовал на приеме при дворе, где удостоился внимания короля, обращавшегося с ним в «весьма теплой и благодушной» манере в том, что касается «недавнего дела». Нет и намека на какое-то неудовольствие короля по поводу участия вельможи в поединке. И в самом деле, в следующем году д’Эйнкурт получил назначение в Тайный совет. Уильям IV — по меньшей мере, в данном случае — судя по всему, разделял нестрогие взгляды брата на дуэли.

Хотя приведенные примеры и не говорят однозначно в пользу терпимости всего общества к дуэли как явлению, все равно они довольно показательны в том, что касается взглядов на поединки среди элиты правящих классов. Не будет преувеличением сказать, что в 1830 г. представители ее (все еще) с легкостью и непринужденностью закрывали глаза на дуэли. Не позднее чем в 1842 г. парламентарий Крэйвен Беркли и такой же член парламента капитан Болдеро сошлись на дуэли около Остерли-Парка; секунданты их являлись также их коллегами по работе в законодательных органах^{483}.

Тот факт, что дуэльной практике вообще позволили встретить железнодорожную эпоху, представляется довольно примечательным, хотя порой и непростым для объяснения обстоятельством. Причина отчасти в том, что поединки являлись древней привилегией правящей элиты, представлявшей собой давно устоявшееся и санкционированное обычаем право, менять каковое положение высшее государственное руководство не спешило. Откровенное нежелание присяжных осуждать дуэлянтов есть прямое свидетельство признания дуэли более низкими эшелонами общества как аристократической (или, по меньшей мере, дворянской) привилегии. Отчасти живучесть дуэли объясняется приверженностью к ней военных. Армия выступала оплотом поединков чести и до самого конца не хотела расставаться с ними. На самом деле, как мы с вами уже убедились, она подталкивала офицеров к участию в дуэлях, по крайней мере, в не меньшей степени, чем само начальство с его требованиями дисциплины стремилось отвадить их поступать подобным образом.

Другой причиной устойчивости позиций дуэльной традиции являлось фактическое положение вещей, когда за некоторого рода оскорбления и обиды среди высших классов представлялось возможным поквитаться только на поединках — смыть позор кровью. Закон, который оперировал категориями денежных штрафов, просто не мог послужить инструментом воздаяния за иные злодеяния. Такими очень и очень серьезными действиями считалось соблазнение жены, сестры или дочери. Не представлялось возможным компенсировать бесчестье никакими деньгами, пусть даже и значительными. В 1809 г. дуэль лорда Пэйджета с полковником Кадоганом состоялась после того, как суд присудил Генри Уэллсли £20 000 компенсации — гигантскую сумму по тому времени — за внебрачную связь (внеб. св., как это тогда называлось на языке судейских). Пэйджет позволил приговору вступить в силу, не оспорив его и тем самым признав факт адюльтера.

В 1823 г. лорд Бруденелл (так звали этого господина до того, как он унаследовал титул эрла Кардигана) решился сбежать с прекрасной, своенравной и несдержанной миссис Элизабет Джонстон — женой капитана Джонстона. В 1824 г. капитан Джонстон предъявил Бруденеллу иск в возмещение ущерба по внеб. св., что стало первым шагом в рамках длительного бракоразводного процесса. Бруденелла представлял адвокат, однако сам ответчик не явился, оставив себя в данном вопросе на волю суда. Жюри присудило в пользу Джонстона 1000 фунтов. После разбирательства Бруденелл прислал к капитану Джонстону человека с предложением «дать ему сатисфакцию» на дуэли. Джонстон, расхохотавшись в лицо посланцу обидчика, ответил: «Скажите лорду Бруденеллу, что он уже дал мне сатисфакцию — полное удовлетворение тем, что избавил меня от самой вздорной и сумасбродной сучки во всем королевстве»^{484}.

Примерно через 20 лет эрл Кардиган вновь оказался в центре внимания из-за все той же внеб. св., на сей раз в связи с лордом Уильямом Пэйджетом — сыном лорда Пэйджета. Кардиган, не забывший еще так насолившего ему дела Такетта, которого мы коснемся позднее, отказался драться на дуэли. Когда же открылось слушание по вчиненному иску по внеб. св., дело быстро развалилось под грохот взаимных обвинений и заявлений, что главный свидетель Пэйджета был куплен Кардиганом^{485}. Процесс все же удалось запустить вновь, но судебная машина опять встала. На сей раз Кардиган занял, если можно так сказать, господствующую высоту, сумев представить все дело как не более чем попытку печально знаменитого мота и кутилы Пэйджета вытянуть денежки с «богатого, но не пользующегося популярностью у публики нобиля»^{486}.

В то время как правящие классы продолжали попустительствовать дуэльной практике на том основании, что-де гражданское право не предоставляет должного воздаяния за некоторые проступки, неадекватность уголовного права тоже продолжала питать силами организм традиции поединков чести. Мы уже подробно рассмотрели факты нежелания присяжных осуждать дуэлянтов, однако, как считали некоторые реформаторы, в равной степени отсутствовали и какие-то попытки усилить положения уголовного права, чтобы оно позволяло должным образом наказывать дуэлянтов за неподчинение нормам закона. В марте 1844 г. парламентарий капитан Полхилл решил проявить инициативу и внести поправку в билль с целью прекращения практики дуэлей на том основании, что, как пишет Хэнсард, «неразумно пытаться бороться с этим на основании существующего закона, который и без того уже сам по себе довольно жесток (смешок в зале)»^{487}.

Тайтес (иначе Титус или Тит. — Пер.), автор антидуэльной направленности, комментирует положение таким образом:

Другими словами, даже и в 1844 г. реформаторы считали существовавшее уголовное право недостаточно эффективным для искоренения дуэли. И все же, как мы видим, явление исчезало практически на их глазах. Другой случай критики со стороны Тайтеса в адрес уголовного права касался дела Кэмпбелла — Бойда 1808 г. Тайтес полагал, что чрезвычайная суровость в применении закона в деле Кэмпбелла — а он, как мы помним, был повешен — парадоксальным образом наталкивает на мысль, что если бы он «следовал правилам», то избежал бы кары. Согласно Тайтесу, «это дало почти открытую санкцию общепринятой практике»^{489}. Есть изрядная доли иронии в том, что реформаторы, посвятившие столько энергии порицанию неспособности закона суровым образом наказывать дуэлянтов, когда такое все же произошло — когда обвиняемый получил воздаяние по высшему разряду, — начинают жаловаться, что-де подобные проявления жесткости воодушевляют дуэлянтов.

Существует и еще одна — хотя и довольно метафизическая — причина такого долгожительства дуэлей: рост увлечения всем средневековым и рыцарским. Закат восемнадцатого и заря девятнадцатого столетий в Британии стали свидетелями возрождения интереса к средневековой истории и средневековой архитектуре. Стало модным, например, перестраивать дом в готическом стиле, делая его чем-то похожим на замок, вешать на стены картины с изображениями сцен из средневековой истории, собирать доспехи и вооружение. Сделалось общепринятым проявлением хорошего вкуса читать романы сэра Вальтера Скотта — самого крупного и наиболее популярного автора, пропагандировавшего все средневековое. Хотя никто и не претендует на справедливость утверждения в отношении того, будто распространение подобных идей напрямую связано с обновленным подъемом дуэльной традиции в описываемый период, было бы нелогичным не прослеживать каких-то — возможно, и подсознательных — ассоциаций между тем и другим. В конце-то концов, дуэли — пусть и отдаленно — строились все же на средневековых понятиях о рыцарстве и рыцарских поступках, а именно интерес к рыцарям и всему рыцарскому являлся сильной составляющей возвращения средневекового духа.

Между 1787 и 1789 гг. Бенджамин Уэст создал цикл из семи картин, посвященных приемам у короля в Виндзоре и показывавших различные эпизоды времен царствования короля Эдуарда III. Сериал служил прославлению рыцарских ценностей средневекового дворянина: Эдуард III и его сын, Черный Принц, изображены как само воплощение рыцарского идеала — могущественные победители и, тем не менее, заботливые, обходительные и пекущиеся о подданных милосердные правители.

Образное и идеализированное воссоздание сцен английской средневековой истории Уэстом нашло отражение и в архитектуре. Вкус ко всему живописному — представим себе раннюю акварель Тернера, посвященную Тинтернскому аббатству, — послужил стимулом развития моды к строительству замков в средневековом стиле или, по крайней мере, к перепланировке существующих строений: добавлению к ним башен, стен с бойницами и рвов. В первом десятилетии девятнадцатого века Роберт Смирк построил замки Лоутер в Уэстморленде и Истнор в Херифордшире, оба из которых прекрасные стилизации под средневековье. Примеров предостаточно, но самый амбициозный, наверное, план перестройки Джеффри Уайятвиллом Виндзорского замка в готическом стиле по заказу Георга IV начиная с 1823 г. и далее.

Другая демонстрация пристрастий ко всему средневековому — мода на собирание доспехов и оружия, что являлось также откровенным проявлением связи между описываемым историческим периодом и эрой рыцарства. Первым зафиксированным случаем продажи доспехов в Англии стал в 1789 г. аукцион Кристи. В 1824 г. Сэмьюэл Раш Мейрик опубликовал трехтомник «Критическое исследование древнего оружия», ставший первой работой по доскональному изучению данного предмета. В промежутке между двумя датами энтузиазм собирателей оружия привел к созданию нескольких коллекций, а в отдельных случаях и к строительству специального назначения оружейных палат.

Мы рассмотрели некоторые причины того, почему дуэли в Англии оставались неизжитыми в течение столь длительного времени. Теперь наступает время исследовать обстоятельства второй части ранее уже упоминаемой головоломки: почему же они вышли из моды так быстро и так решительно? Самый короткий ответ: общественное мнение более не собиралось терпеть это явление и попустительствовать дуэлянтам. Более длинный вариант подразумевает обсуждение ряда обстоятельств, сумма которых повлияла на смену настроений публики.

Памфлетисты к 1830 г. давно уже вели наступление на десятилетиями отстаиваемые позиции поборников дуэлей. В особенности обстрелу подвергались базовые положения: (1) дуэли исправляли пробелы в законодательстве, (2) дуэли способствовали поддержанию хорошего поведения в обществе, и (3) они основывались на понятиях о чести. Так или иначе, если посмотреть с другой стороны, никаких позитивных или исправительных признаков не находилось: «Среди адвокатов дуэлей главным образом обнаруживаются лентяи, распутники, дебоширы, игроки, соблазнители и нарушители брачных уз!»^{490}

Согласно одному борцу за дуэльный аболиционизм, писавшему в 1807 г., явление представляло собой «вырождающийся реликт», порочащий общество, «пагубный и нечестивый обычай»^{491}. Максимой автору служило следующее: «Лучший образ действий христианина есть подчинение диктату веры, а наивернейший способ поведения для англичанина — обращение к закону графства»^{492}. Оставшийся неназванным по имени Senex Observator (нечто вроде старейшина, или старец-наблюдатель. — Пер.), писавший в 1810 г., восставал против

Данный пассаж представлял собой плохо прикрытый подкоп под лорда Каслри и Джорджа Кэннинга, которые сошлись в поединке прошедшей осенью, однако высказанное выше мнение совпадало с направлением мышления авторов трактатов, нацеленных на противодействие дуэлям, считавших, что обычай драться по вопросам чести снова высоко поднял голову. И в самом деле, памфлетист, писавший не ранее и не позднее 1835 г., выражал убежденность в том, что «придется приложить еще много усилий прежде, чем порок нации удастся действительно искоренить»^{494}. По оценкам Джона Данлопа, воинствующего противника дуэлей, а также и активного поборника воздержания, сделанным в 1843 г., «затрагиваемый дуэлями класс» (как он не вполне удачно выразился) насчитывал что-то около 70 000 человек (или 0,3 процента от общего населения из 23,8 миллиона, согласно переписи 1851 г.). Данлоп сам отозвался о подсчете как о «приемлемой догадке», основанной на данных о «поступлении налоговых сборов с лиц, владеющих экипажами и верховыми лошадьми, а также о сведениях по количеству капиталистов и образованных людей из определенных открытых источников». Подавляющее большинство из этих 70 000 человек, как он считал, было бы счастливо покончить с дуэлями. По Данлопу, дуэль являлась практикой, недостойной благородных господ: «Она предоставляет предательской таинственности пистолетных перестрелок в пивных и грубому хулиганству неуместное преимущество над подлинным превосходством и чистотою личности». Решением проблемы, по мнению Данлопа, могло бы послужить «общество отрицания» дуэли — то есть объединение, посвященное противодействию практике путем отказа от участия в ней. Такая ассоциация «затрагиваемых дуэлями» джентльменов дала бы зарок ни в коем случае не идти на дуэли^{495}.

Реформаторы осознавали, что по мере отсчета лет девятнадцатого века и на фоне быстрого роста населения (причем активно подвергающегося процессу урбанизации) оружием против дуэли может стать давление общественного мнения. В 1822 г. преподобный Питер Чолмерс задавался вопросом: «Если бы удалось направить поток общественного мнения в подобающее русло, разве не стало бы возможным тогда… положить конец в нашей стране гнусной и разрушительной практике?» Чолмерс понимал силу общественного мнения и широту его возможностей в деле подавления дуэлей.

В июне 1830 г. Филипп Крэмптон произнес речь на открытом митинге Ассоциации по прекращению дуэлей в Дублине. Всецело поддерживай цели организации, он сказал (очевидно, обращаясь к председателю. — Пер.): «Сэр, пусть Ваше общество станет плавильной печью стеклодува, с помощью которой сольется в единый многогранный сосуд все лучшее, все человечное, что есть в народе»^{497}.

Одним словом, Крэмптон призывал к тому, что на современном политическом жаргоне называется фокусированием общественного мнения. В 1844 г. Тайтес отмечал процесс «быстрого формирования общественного мнения» против «мерзостной и глупой практики» — дуэлей^{498}.

Факт заключался в том, что, как признавали памфлетисты, общественное мнение и в самом-то деле пришло в движение. В отношении политического положения в Англии в 30-е гг. девятнадцатого века обстоятельства начали меняться, и меняться радикальным образом. В 1807 г. вышел запрет на работорговлю, а в 1833 г. было упразднено и само рабство. Католическая эмансипация 1829 г. сняла с римских католиков самые тяжелые ограничения, наложенные на них со времен реформации. Отмена Акта о присяге в предыдущем году (предварительный шаг в деле возвращения части населения полноты гражданских прав[65]) тоже помогла последовательным и упорным нонконформистам освободиться от так долго душивших их пут ограничений. Правительство долго остававшихся в оппозиции вигов впервые с 80-х гг. восемнадцатого столетия (не считая короткого периода в 1806–1807 гг.) приступило к изменению законодательства. Нельзя утверждать, что Акт реформы парламента 1832 г. тут же ввел нормы демократии в современном смысле слова, однако он начал разрушать олигархическую практику «гнилых местечек»[66] и закрытых электоратов.

Самое лучшее, страна скоро получила нового и молодого государя, а вернее, государыню. Когда в 1837 г. принцесса Виктория взошла на трон, ей едва исполнилось 18 лет, однако она твердо вознамерилась избавить двор от темных личностей, набравших такую большую силу в царствование одного и другого дяди, и покончить с былой распущенностью. Брак в 1840 г. с высокоумным и аскетичным Альбертом дал дополнительный толчок этому процессу. Королевская чета проводила дни досуга в здоровой атмосфере Осборна на острове Уайт, который если уж не в географическом, то в духовном плане располагался в необъятной дали от экзотических «мясных котлов египетских» Брайтона (библейское выражение, здесь подразумевающее плотские удовольствия. — Пер.). Вряд ли легко себе представить, что новый режим стал бы терпеть такой анахронизм, как дуэли — реликт заботящейся только о собственных наслаждениях эпохи. Все именно так и оказалось.

Страна вставала на современные рельсы в других важных аспектах. Индустриальная революция изменила лицо огромных районов Британии, создав, с одной стороны, сатанинские мельницы, но с другой — позволив сколотить колоссальные состояния новому классу — промышленной буржуазии. Постоянно все более урбанизирующееся население исповедовало евангелическое христианство. Великий адепт евангелической церкви, Уилберфорс, метал громы и молнии в дуэлянтов, в том числе и в Питта с Каслри, а потому трудно было бы ожидать со стороны евангелической общественности поощрительного отношения к подобной практике. Историк Донна Т. Эндрю писала: «В отличие от полной соревновательности общественной жизни светских людей, адепты евангелической церкви проповедовали трезвость, умеренность, труды и заботы во имя похвал от Господа»^{499}.

В такой среде вряд ли кто-то стал бы принимать или терпеть дуэлянтов. В равной степени, как указывает Эндрю, уже один постоянный рост влияния бизнеса и промышленности на все стороны жизни народа способствовал вытеснению из нее дуэли. Перемены повышали важность закона и поднимали уровень почтения к нему у населения. В обществе, проникнутом понятиями коммерциализации, индивидуумы не прибегают к разрешению противоречий на дуэльной площадке, они обращаются в суд. В 30-е и 40-е гг. девятнадцатого столетия Британия становилась все современнее: шла массовая индустриализация, шумел и набирал силу железнодорожный бум, тогда как дуэли начинали казаться этаким атавистическим и потому обреченным явлением. Как писала «Таймс»: «Падают вековые оковы, и поднимается человеческий разум…»^{500}

Если процесс осовременивания общества создавал основу условий для заката дуэли, то отметим и три события, который послужили ускорению ее ухода с исторической авансцены. Джеймс Бруденелл, 7-й эрл Кардиган, представлялся великолепным анахронизмом, по духу — личность, уместная во времена регентства, но родившаяся на 20 лет позднее, чем надо. Бруденеллу пришлось жить в более трезвом и ответственном обществе ранней викторианской Британии. Несметно богатый, беспросветно глупый субъект со взрывным, точно порох, характером, эрл славился как неисправимый донжуан и дуэлянт. Именно его поединок с капитаном Такеттом на Уимблдон-Коммон 12 сентября 1840 г. и обстоятельства, окружавшие последующее оправдание, подняли беспрецедентную шумиху с осуждением дуэлей. События, приведшие к поединку, так или иначе основывались на ненависти Кардигана к так называемым «индийским» офицерам в его кавалерийском полку — в 11-м гусарском. Собственно, все случившееся и проистекало-то, в сущности, из этой его непримиримости. В 1834 г. Кардигана отстранили от командования 15-м гусарским полком, однако всего лишь через два года он получил под начало 11-й гусарский полк. К тому моменту, когда в 1836 г. Кардиган приобрел командирскую должность в 11 -м гусарском, эта воинская часть стояла в Индии уже 17 лет. Эрл отплыл в Индию принимать командование и, проведя всего несколько недель в новом полку, успел проникнуться искренней ненавистью к «индийским» офицерам.

«Индийскими» офицерами назывались командиры, служившие в полку во время его длительного пребывания в Индии. В глазах Кардигана они стояли на низкой ступеньке социальной лестницы, им недоставало лоска, а также умения и желания должным образом выполнять обязанности военных. Он вовсе не пытался как-то умерить презрение к ним на парадах или в офицерской столовой. Подобного сорта офицеров он в своем полку терпеть не хотел. К лету 1838 г. Кардиган и 11-й гусарский полк вернулись в Англию.

Переходу отношений между Кардиганом и «индийскими» офицерами в высшую фазу накала способствовало так называемое «дело с черной бутылкой» в мае 1840 г., когда Кардиган заметил, как один «индийский» офицер, капитан Джон Рейнолдс, наливал за обедом в столовой бывшему в тот день с визитом в полку генералу из черной бутылки. Мало того, что Кардиган предал анафеме сами бутылки на столе в собрании офицеров — он предпочитал графины, — именно черные разновидности стеклотары вызывали в нем особое раздражение, поскольку в них обычно находился портер, который уважали «индийские» офицеры. Рейнолдс получил разнос и был лишен возможности очистить свое имя перед трибуналом, после чего взаимоотношения между Кардиганом и его «индийскими» офицерами стали просто отвратительными^{501}.

4 сентября 1840 г. в «Морнинг кроникл» под заголовком «Офицерам британской армии» появилось письмо оставшегося неназванным автора, нападавшего с критикой на Кардигана «со знанием подробностей и невероятной ядовитостью». Эрл обвинялся в нанесении глубоких оскорблений офицерам в столовой и склонности при этом избегать дуэлей под прикрытием звания командира, если кто-то пытался призвать его к ответу за таковое поведение^{502}. Всем известная тайна состояла в том, что автором был капитан Харви Такетт — «индийский» офицер 11-го гусарского полка, недавно ушедший в отставку с военной службы. Кардиган послал к Такетту друга с требованием извинений, а когда таковые не последовали, стороны договорились относительно дуэли.

Лорд Кардиган и Харви Такетт встретились около ветряной мельницы на Уимблдон-Коммон в 5 пополудни, в субботу, 12 сентября 1840 г., в присутствии секундантов — соответственно Дугласа и Уэйнрайта — и знаменитого врача сэра Джеймса Андерсона. Секунданты отмерили расстояние в 12 шагов, и их доверители обменялись выстрелами. В первый раз оба промахнулись, а вот во второй пуля попала Такетту в нижнюю область подреберья. К тому моменту на месте поединка появился мельник Томас Дэнн, исполнявший еще и полицейские функции. Увидев Кардигана с еще дымящимся пистолетом, он задержал его и Дугласа за нарушение порядка. Терявшего кровь раненого Такетта унесли с поля.

В конце концов дело Кардигана и Дугласа по обвинению по трем пунктам — попытка намеренного убийства или нанесения увечий или тяжелейших телесных травм Такетту — слушало большое жюри в Олд-Бэйли. Однако Кардиган, как позволял ему закон, выбрал суд пэров Палаты лордов. Предстоящий процесс вызвал большой резонанс, поскольку ничего подобного не случалось в течение 60 лет. Приготовления обошлись недешево: «несколько дюжин плотников, обойщиков и прочих работников» были наняты для проведения необходимых изменений в зале, где предстояло пройти заседаниям^{503}. Три четверти общих расходов на суд пошли на ремонт и обновление помещения^{504}. Билеты на процесс, спрос на которые достиг каких-то немыслимых пределов, распределялись очень скупо; был оглашен список свидетелей. «Таймс» не утерпела, чтобы не дать совета Палате лордов. Их светлостям следовало, как рекомендовала газета, засвидетельствовать «единодушное, бесстрашное и бескомпромиссное отвращение к безбожной системе дуэлей»^{505}.

Так долго и с таким нетерпением ожидавшийся процесс открылся 16 февраля 1841 г. под председательством лорда главного судьи, лорда Денмана. Слушания начались в 11 часов, а к пяти вечера Кардигана единодушно оправдали по представлению адвоката ввиду отсутствия оснований для привлечения к ответственности. Доказательства прокурорской стороны не позволяли установить, что лицо, поименованное в обвинительном акте как жертва, в действительности являлось тем самым Такеттом, упоминаемым свидетелями. Сам Такетт показаний не давал. По любым стандартам, благополучный для Кардигана исход стал делом техники и был вполне предсказуем. «Таймс» едва сдерживала возмущение. Дело, надрывался автор статьи, «пятнает глубочайшим бесчестьем весь английский закон в теперешнем его состоянии и заставляет исполниться величайшего сомнения в отношении того, как представляющие Корону офицеры… отправляли свои обязанности».

Доказательства были «наверное, самыми ясными, самыми убедительными из тех, которые когда-либо предоставлялись на рассмотрение какого бы то ни было суда», но все же Кардигана оправдали. Стало наглядно очевидным то, «насколько важнее для британской юриспруденции лица и имена, а не факты [и] сколь могущественны и всевластны в Вестминстере софизмы, отговорки и крючкотворство»^{506}.

Тем вечером, когда Кардиган появился в ложе театра «Друри Лейн», в зале начался самый настоящий бунт. Шум стоял такой, что не представлялось возможным начать спектакль.

Дело Кардигана так важно тем, какую сильную и бурную реакцию общества оно вызвало. Оно показало, что закон не хочет или не может ничего поделать со столь архаичной привилегией, как дуэльная практика. Обстоятельства поединка Кардигана, совершенно очевидно, подпадали прямехонько под положения недавно введенного антидуэльного законодательства. И в самом-то деле, эрла взяли с дымящимся пистолетом в руке рядом с окровавленной жертвой. И все же оправдали. Все очень походило на то, что дуэлянты — и Кардиган служил тому превосходным примером — наслаждались особыми гласными или негласными правами попирать закон, чего не дозволялось людям не столь выдающегося звена. Так или иначе, случай с Кардиганом не просто демонстрировал несправедливость, не только вызывал возмущение оправданием — куда больше, он являлся противоборством старого и нового порядка. Кардиган представлял собой мир старый par excellence — так сказать, по определению, — мир привилегий богатства, ничем не стесненного чванства и безнаказанности, ибо был человеком, который считал, что положение дает ему право делать то, что ему заблагорассудится, тогда и где захочется. Кардиган персонифицировал зло дуэлей как явления. Люди увидели вдруг, что дуэль есть нечто большее, чем антиобщественное, противное христианству и закону похмелье — отрыжка прошлого. Нет, она служила символом существа лорда Кардигана и ему подобных. Современный мир не собирался терпеть такого вызова.

Последнее слово в деле Кардигана следовало бы, наверное, предоставить Дж. У. Крокеру, политику тори и бывшему министру адмиралтейства. Он отличался врожденными симпатиями к консерватизму и обладал завидным опытом в общественных делах. Адвокат Кардигана, сэр Уильям Фоллет, воспользовался советом Крокера при подготовке к защите клиента. Крокер рекомендовал Фоллету не отстаивать института дуэли, если дойдет до необходимости «парировать выпад против системы в целом». Вместо того Фоллету надлежало строить защиту Кардигана, упирая все больше на то обстоятельство, что для скорейшего искоренения дуэли необходимо-де не карать отдельных личностей за склонность придерживаться принятых обычаев, а ужесточать юридические основы^{507}. Выкорчевывание дуэлей представлялось небольшой ценой, которую можно было заплатить за возможность сохранить «систему в целом».

Тогда как дуэль Кардигана всколыхнула умы и привела общество к осознанию того, что дуэли свое отжили — отжили раз и навсегда, — поединок между двумя некровными родственниками, связанными узами братства через брак, — лейтенантом Манро из полка «Синих» (Королевской конной Гвардии. — Пер.) и полковником Фосеттом из 55-го пешего полка — подтолкнул общество к действиям. 1 июля 1843 г. оба вышеназванных господина встретились у Брекнок-Армс в Кэмден-Тауне. Ссора возникла из-за небольших разногласий во взглядах на лучший способ управления собственностью. Пуля попала полковнику в грудь, и он, промучившись двое суток, отправился на встречу с праотцами. Согласно Эндрю Стейнмецу, «рассказ о дуэли сильнейшим образом шокировал публику», вследствие чего была создана Антидуэльная ассоциация^{508}. Аналогичный орган, Ассоциация по прекращению дуэлей, возник в предшествующем году (в 1842 г.). Основанная на убеждении, что «дуэльная практика есть как греховная, так и противоречащая разуму и в равной степени противная законам божеским и человеческим», организация могла похвастаться наличием в ее рядах многих высокопоставленных членов. Двадцать восемь пэров и двадцать четыре парламентария были рекрутированы в результате впечатляющей по масштабам «переклички» среди генералов и адмиралов, не считая большого количества офицеров более скромных званий из сухопутных сил и ВМФ. Среди штатских тоже попадались россыпи достойных судейских, адвокатов и врачей^{509}.

В следующем году (в 1844 г.) правительство представило на рассмотрение Палаты общин законопроект с поправками к Военному кодексу. Премьер-министр, сэр Роберт Пил, вознамерился искоренить дуэли, сломив решительным штурмом их главный бастион — армию. 15 апреля увидели свет статьи исправленного кодекса, в число которых входили и разного рода условия для примирения поссорившихся офицеров, что позволило бы предотвратить дуэли^{510}. Кроме того, предусматривались нормы против сторон — участниц дуэли, которые по приговору военного трибунала подлежали увольнению из вооруженных сил. Однако коронным трюком правительства выступало положение, не позволявшее женам погибших в поединке офицеров получать пенсию. Это, как надеялись авторы идеи, заставит потенциальных дуэлянтов задуматься о последствиях, перед которыми окажутся близкие в случае их гибели, и отказаться от боя.

Поставив эффективный заслон против дуэлей в армии, правительство рассчитывало на естественное отмирание традиции среди штатских. Так и случилось. С момента утверждения поправок к Военному кодексу дуэли в Англии можно было пересчитать по пальцам. Годом позже лейтенант Хоуки из Королевской морской пехоты убил мистер Ситона из 11-го гусарского полка в поединке, разгоревшемся на песчаном бережку возле Госпорта. Эндрю Стейнмец полагал, что «дуэль эта стала последней для англичан в Англии. По крайней мере, я не сумел найти упоминания о других». Тот же автор считал последней дуэлью в Англии вообще — и закончившейся смертельным случаем — столкновение между двумя французскими беженцами, Курне и Бартельми в октябре 1852 г. Курне погиб^{511}. По В. Дж. Кирнану, последний поединок в Англии вели Джордж Смайт и полковник Ромилли в 1852 г.^{512}.

Одной из примечательных черт процесса исчезновения дуэли всегда оставалась скорость, с которой она захирела и приказала долго жить. После двух с половиной столетий процветания в Англии, на протяжении которых явление, что называется, дышало полной грудью, оно стушевалось и в течение нескольких лет перестало подавать признаки жизни. Запрет по закону и практическая утрата позиций дуэлью почти полностью совпали по времени. В 1852 г. мистера Хэйуорда оскорбили, когда он обедал в клубе Карлтон. Слова обидчика не допускали двоякого толкования, а потому Хэйуорд тут же написал ему с предложением в соответствии с освященным веками обычаем назвать друга. Как бы там ни было, когда секунданты встретились, дело разрешилось быстро. К следующему утру стороны достигли соглашения, обещая взаимно «полностью и безоговорочно пойти на попятную» — взять назад все сказанное. Вот и весь инцидент.

Несколько дней спустя Хэйуорд рассказал о случившемся в клубе Карлтон в письме к доверенному другу. Документ просто примечательный, поскольку описание происшествия показывает, насколько неприемлемыми сделались дуэли всего за какие-то считаные годы. Ссора, которая 10 и уж точно 15 лет назад завершилась бы где-нибудь на полянке под грохот пистолетов, закончилась униженными извинениями и обещаниями не придавать дела огласке. Письмо дает понять однозначно, что вопрос возможности встретиться в поединке в Англии уже не стоял как таковой. Если стороны непременно хотели драться, делать это им пришлось бы во Франции. Несостоявшиеся дуэлянты сошлись на том, чтобы никто из них «не делал никаких записей из опасения придания их гласности»^{513}. Дни, когда стороны описывали поединки в прессе, безвозвратно ушли в прошлое. Трудно представить себе преподобного Бэйта Дадли и мистера де Моранда сидящими за кофе в «Голове турка» и, как покорные овечки, решающими не делать записей в отношении дуэли, на которой они только что дрались, «из опасения придания их гласности».

Мы остановились на 1852 г., но прецеденты имелись и раньше. В 1836 г. лорда де Роса обвинили в жульничестве за карточным столом. Не прошло и полгода, как в клубах Сент-Джеймса уже вовсю циркулировали слухи об отточенном умении де Роса проделывать sauter la coupe, или передергивать, как это называется в иных, но вполне определенных кругах. В конце концов слухи обрели материальную форму, выразившись в публикации с заголовком «Сатирик», а потом уже и стали достоянием самой широкой общественности. Де Рос, конечно же, все отрицал и стремился обелить свое имя. Он решил вчинить иск за клевету. В декабре 1836 г. де Рос написал обидчикам: «Я не побоюсь ваших умозаключений и не испугаюсь вашего числа, собираясь добиваться того, что мне посоветовали сделать. То есть я буду преследовать «Сатирика» судебным порядком»^{514}.

Джон Камминг — один из группы лиц, сомневавшихся в честности де Роса, — ответил ему, высказав оппоненту собственную точку зрения в отношении избранного им образа действий: «Ваша светлость предпочитает законный путь? Отлично, пусть будет законный, но такой, где я смогу доказывать свои заявления, вызывать своих свидетелей и назначать своих консультантов»^{515}.

В письме Камминга чувствуется очень плохо скрытый намек на способность дела обернуться дуэлью, а это показывает, что в 1836 г. дуэль все еще широко рассматривалась как средство разрешения вопросов чести в таких случаях, как обвинения в мошенничестве. Несмотря ни на что, де Рос предпочел отстаивать дело в судебных инстанциях.

1 июня 1891 г. в Лондоне началось разбирательство в отношении диффамации — слушания, которые обещали стать «во многих аспектах самыми сенсационными за все время царствования королевы»^{516}. Истец, сэр Уильям Гордон Камминг, богатый баронет, был подполковником шотландских гвардейцев и давнишним приятелем принца Уэльского. Он судился с клеветником, утверждавшим, что Камминг жульничает в карты, особенно в баккара. Заявление прозвучало прошедшей осенью во время домашней вечеринки в Трэнби-Крофт в Йоркшире, где собралось общество на Донкастерские скачки. В качестве главного гостя хозяева Трэнби-Крофт принимали принца Уэльского. Гордон Камминг тоже находился там в ту неделю среди прочих.

В первый же вечер гости после ужина играли в баккара. Один или два из участников вечеринки заметили, что Гордон Камминг как будто бы хитрит, скрытно повышая ставку после объявления карт. Наблюдательные гости ничего не сказали подполковнику, однако проинформировали других игроков, а потому, когда следующим вечером все снова уселись за стол играть в баккара, на возможного жулика смотрело уже множество глаз. И снова стало казаться, что сэр Уильям хитрит. На сей раз ему заявили об этом, и, хотя он отрицал любые утверждения в отношении его нечестности, ему в итоге пришлось подписать один клочок бумаги. Листок представлял собой взятое на себя Гордоном Каммингом обязательство больше не играть в карты. В обмен на такое заявление обвинители подполковника обещали хранить все дело в тайне.

Как и следовало ожидать, произошла утечка, причем подозрение как на ее виновника в глазах многих падало на принца Уэльского. Начали циркулировать сплетни и слухи. Когда же происшествие стало достоянием гласности, сэр Уильям решил судиться с клеветниками. Его уличили в мошенничестве, но теперь он собирался очистить свое доброе имя. Обращаясь к присяжным в суде, его адвокат, сэр Уильям Кларк, так высказался в отношении обвинений в жульничестве: «Это серьезный вопрос, касающийся его чести, репутации и вообще всей карьеры»^{517}.

Цветистая речь Кларка более чем наглядно показала каждому в зале суда, каковы ставки. Речь шла не о баккара или вообще о нравах позднего викторианского высшего общества, даже не о привычке поиграть принца Уэльского. То было дело чести. Если бы Гордон Камминг не сумел оправдаться, он, можно без преувеличения сказать, поставил бы на себе крест. Именно в таком случае, но лет 50–60 назад оскорбленному неизбежно пришлось бы прибегать к пистолетам. Более того, гости Трэнби-Крофт являлись как раз теми самыми богатыми, досужими, энергичными представителями военных кругов, которые — так же в прошлом — несомненно, искали бы выхода в дуэли. Точно в таких обществах во времена «золотого дуэльного века» процветала традиция биться за честь с оружием в руках, но все же сэр Уильям Гордон Камминг предпочел отстаивать свое дело в суде. Происшествие в Трэнби-Крофт и его последствия, вне всякого сомнения, показали, что дуэль в Англии окончательно отмерла.

ВРЕМЕНЕМ, КОГДА ДУЭЛИ в Ирландии достигли апогея, стали последние 30 лет восемнадцатого столетия. 1770-е и 1780-е гг. были эпохой так называемых «пожирателей огня» — не имевшей четких форм группы молодых ирландцев, кровавые деяния которой прославили дуэльные хроникеры, более всего сэр Джона Баррингтон (не Джон — то есть John, или Иоанн, a Jonah, по-русски Иона. — Пер.). На самом деле они больше походили на не привыкших дорожить людскими жизнями головорезов, чем на утонченных джентльменов-дуэлянтов, но истории их, или, точнее, легенды вокруг них — полные скорее надуманного, чем действительного, — сделали немало для того, чтобы создать ощущение, будто Ирландия тех лет представляла собой настоящий рай для дуэлянтов.

История дуэлей в Ирландии в те времена развивалась по сходной, но не идентичной кривой, что и история поединков чести в Англии. Тогда как дуэльная интенсивность в Англии до, скажем, 1820 г. неизменно возрастала, а после этой даты начала быстро катиться под уклон, ирландский график пережил резкий скачок после 1760 г., спад же последовал после 1800 г. Невозможно отрицать важности двух законодательных документов в истории дуэлей в Ирландии: во-первых, Восьмилетнего акта 1768 г. и, во-вторых, Акта об унии 1801 г.

Описываемый период активности открывается в Ирландии (как и в Англии) смертью короля Георга II. В Ирландии кончина короля ускорила парламентские выборы. Так или иначе, у них имелась и добавочная значимость, поскольку — в отличие от Англии — там ранее отсутствовали условия для выборов. Так что с восхождением на трон молодого короля — а Георг III наследовал деду в возрасте 22 лет — выборы могли определить политический ландшафт на десятилетия. Все это придавало особую остроту парламентским процессам, которые последовали за уходом Георга И. На фоне сменившего период апатии оживления в ирландской политике и одновременно роста благосостояния дуэли получили новое вливание необходимого для поддержания процесса горения страстей кислорода. На следующие 40 лет политика превратилась в наиболее питательную среду для вызревания дуэльных конфликтов в ирландском обществе. Всему этому в изрядной мере поспособствовало, хотя и не совсем неумышленно, прохождение Восьмилетнего акта, которым ирландскому законодательному собранию предписывалось проводить выборы, по меньшей мере, раз в восемь лет. Поскольку выборы-то как раз и являлись частой причиной возникновения несходства мнений у кандидатов, вышеупомянутый акт изрядно подхлестнул дуэли. Первые выборы, которые состоялись по условиям этого Восьмилетнего парламентского акта, пришлись на 1768 г., что не обошлось без целого ряда поединков. Веха того же, если не сказать обратного, характера — Акт об унии 1801 г. за счет делегирования ирландской законодательной политики Вестминстеру разом устранил самый опасный очаг разгорания дуэльных страстей^{518}.

Есть еще целый ряд других факторов, способствовавших расширению дуэльной практики на исходе 60-х и на заре 70-х гг. восемнадцатого века. Как и всегда в истории ирландских дуэлей, близость с Англией — связи с ней играют важную роль и тут. Публикация в Дублине памфлетов о знаменитых английских поединках чести служила одним из способов распространения дуэльной идеи. Темы двух таких опусов, оба из которых упоминает Джеймс Келли в своей истории дуэлей в Ирландии, касаются процессов в Лондоне по обвинению в убийствах Эдуарда Кларка в 1750 г. и лорда Байрона в 1765 г. И тот и другой (мы обсуждали их ранее) представляли собой печально знаменитые случаи, привлекавшие внимание пишущей братии в Англии. Публикация в Дублине сенсационных рассказов о боях повысила привлекательность — если вообще правомочно употребление такого термина — дуэлей в Ирландии.

Всё более тесные трения в политике и новостная привлекательность недоброй славы поединков в Англии, вполне возможно, внесли свою лепту в дело увеличения дуэльной активности в самой Ирландии, однако тут мы должны констатировать, что семена упали уже во вполне унавоженную почву. На глаза нам не раз попадалось (см. главы пятую и шестую) англизированное и англиканское нетитулованное дворянство, которое пустило корни в Ирландии в разные периоды освоения страны в шестнадцатом и семнадцатом столетиях. К середине восемнадцатого века данный класс протестантских землевладельцев прочно обосновался в Ирландии и почти всецело посвятил себя излюбленному культурному времяпрепровождению — а именно охоте, азартным играм и потреблению спиртных напитков. Общество, о котором мы ведем речь, жило простой и не подталкивавшей его членов к глубоким размышлениям жизнью — идеальная среда, в которой только и процветать дуэлям. Более того, согласно Келли, начиная с 1745 г. отмечался уверенно поступательный экономический рост, что побуждало все больше людей видеть в себе джентльменов и, на сем основании, считать себя вправе и давать сатисфакцию, и требовать ее от обидчиков. Многие из них, по монументальному выражению сэра Джона Баррингтона, являлись «слегка «подрощенными» джентльменами» — людьми, которым, тем не менее, ничто не мешало присваивать себе право защиты чести на дуэлях.

Келли также указывает на знаменитые дуэли, которые — совпадая с описанными выше процессами — способствовали подготовке условий для эксцессов, последовавших в конце 70-х и в 80-е гг. восемнадцатого столетия. 25 августа 1769 г. Генри Флуд встретил мистера Эгара в Данморе и уложил его первым же выстрелом. В широком смысле спор имел политическую подоплеку. Флуд славился как выдающийся член партии «патриотов» в ирландском законодательном собрании, вместе с тем за плечами у семейств оппонентов оставалась уже богатая история соперничества за парламентский контроль над городком Кэллан. В 1765 г. оба господина ездили в Англию с целью драться на дуэли. Непосредственным толчком для конфликта послужило дезертирство важного выборщика из лагеря Флуда к Эгару и спор по поводу пары дуэльных пистолетов последнего. Флуда за роковой выстрел в Эгара судили, но признали виновным только в неумышленном человекоубийстве, что на деле избавляло его даже от тюремного срока.

Второй поединок состоялся между лордами Таунсендом и Белламонтом в феврале 1773 г. в Лондоне. Тот факт, что лорд Таунсенд недавно, прослужив срок вице-королем Ирландии, оставил пост, придало дуэли особую зловещую привлекательность. Начало раздору положили банальные обстоятельства, однако он стал типичным примером ссоры на характерной для ирландской политики почве. Для многих тот факт, что Таунсенда призвали к ответу как частное лицо за совершенное в период нахождения на общественной должности, казался довольно непривлекательным оборотом событий. Местом поединка стали Мэрилебон-Филдс, оба участника готовились драться на пистолетах и на мечах. Таунсенд выстрелил первым и попал Белламонту в пах.

Третья дуэль стала следствием необходимости разобраться во взаимоотношениях между сэром Джоном Блакьером и Бошаном Бэгнэллом, которые пользовались репутацией завзятых дуэлянтов. В эпизоде прослеживаются параллели с двумя вышеупомянутыми поединками. Враждебность между господами вспыхнула не вдруг и не вчера, а повод для ссоры относился к сфере служебных полномочий Блакьера. Джентльмены обменялись выстрелами в Финике-Парке (Дублин) в феврале 1773 г., то есть через три дня после того, как Таунсенд и Белламонт проделали то же самое в Лондоне^{519}.

Представляется вполне вероятным, что 70-е и 80-е гг. восемнадцатого столетия стали свидетелями осязаемого роста числа дуэлей в Ирландии. Достоверная статистика, как мы уже не раз отмечали, редкая птица в истории дуэлей. Как бы там ни было, Джеймс Келли добыл кое-какие сведения о поединках на исходе восемнадцатого века в Ирландии. Между 1751 и 1760 гг. Келли насчитал 36 дуэлей, в следующее десятилетие планка поднялась до 47. Большинство встреч протекало в Дублине и его окрестностях. Те же самые статистические данные показывают, что по мере ухода столетия в прошлое пистолет постепенно все увереннее вытеснял меч как оружие, предпочитаемое дуэлянтами^{520}. Тут мы имеем дело с характерным отражением тех же тенденций, которые уже наблюдали, рассматривая дуэльную практику в георгианский период в Англии.

Так или иначе, после 1770 г. начинается решительный рост дуэльной активности. Выкладки Келли по десятилетию между 1771 и 1780 гг. дают картину в целых 159 дуэлей, что есть более чем троекратное увеличение по сравнению с предшествующими 10 годами. Между 1781 и 1791 гг. дуэлянты почти не сдают позиций, позволяя подвести баланс в 147 поединков. Данные свидетельствуют о том, что большинство боев, судя по всему, происходило в Дублине и около него, как показывают факты и то, что после 1770 г. пистолет превратился в наиболее востребованное дуэльное оружие^{521}. Статистические данные поддерживают утверждение о спаде накала дуэльных страстей в Ирландии с 90-х гг. восемнадцатого века. Данная тенденция получила поддержку с принятием Акта об унии, что привело к удалению политических раздражителей из Дублина и переносу арены борьбы далеко в Лондон, снизив количество такого рода дуэлей в Ирландии. Статистические данные Келли включают в себя уже только 113 дуэлей за период с 1791 по 1800 г., что ниже более чем на одну пятую по сравнению с предыдущим десятилетием. В 10 лет, прошедших с принятия Акта об унии в 1801 г., «температурная шкала» продолжает падать и останавливается на отметке в 81 случай столкновений на дуэлях. Все это показывает, что на протяжении первого десятилетия девятнадцатого столетия количество поединков чести, на которых сталкивались горячие головы, почти наполовину снизилось в сравнении с происходившим всего 30 лет назад — в 70-х гг. восемнадцатого века. Та же статистика говорит, что после 1800 г. дуэлянты практически всегда отдавали предпочтение пистолетам^{522}.

Натиск волны насилия в 1770-е и 1780-е гг. в Ирландии способствовал распространению и укреплению норм дуэльного этикета. Высшей точкой данного процесса стала выработка «Клонмел Рулз», или «Клонмельских правил». Преамбула гласила: «Практика дуэлей и вопросы чести, как постановлено на летней выездной судебной сессии в Клонмеле 1777 г. господами делегатами от Типперэри, Гэлуэя, Майо, Слиго и Роскоммона, предписываемые к принятию повсюду в Ирландии»^{523}.

«Правила» подписали Кроу Райен, Джеймс Киу и Эмби Бодкин — три самопровозглашенных специалиста, а вообще же кодекс представляется инициативой регулирования порядка силами самого дуэльного братства. Не менее значителен факт формулирования «Правил» на ассизах, то есть на выездной сессии присяжных, поскольку шансы дуэлянта избежать виселицы за возможное убийство человека заметно повышались, если суду предоставляли доказательства того, что рекомый господин «действовал в соответствии с правилами». А что так обычно и случалось, подтверждал опыт дуэлянтов по обеим сторонам Ирландского моря да и в других странах. «Правила» служили скорее средством уберечь дуэлянтов от больших неприятностей, чем снизить количество поединков.

70-е и 80-е гг. восемнадцатого столетия вошли в историю как эра «пожирателей огня». В действительности «пожиратели огня» являлись «крайне недостойными уважения фигурами» — отчаянными сорвиголовами и неугомонными дуэлянтами, а вовсе не теми личностями, что готовы подчиняться каким-то там «Правилам»^{524}. Самый знаменитый из них — Джордж Роберт Фицджералд, зафиксированный в истории как «Боец» Фицджералд. Его жизненный путь наглядно иллюстрирует то, за что ратовали «пожиратели огня».

Фицджералд появился на свет в 1748 г. в аристократической семье: матерью его была леди Мэри Херви, сестра эрла-епископа Арма^{525}. Согласно Уильяму Дугласу, Фицджералд, посещавший Итон и Тринити-Колледж в Дублине, представлял собой тихого, склонного к раздумьям молодого человека, при этом хорошо образованного. Все переменилось, когда пулей на дуэли его сильно ранило в голову, в результате чего он сделался «раздражительным, хитрым и трусоватым»^{526}. Уильям Хикни в своих мемуарах приводит несколько анекдотичное мнение о Фицджералде: «Как личность он вел себя невероятно изысканно и утонченно, манеры его отличало необычайное изящество и умение подойти к людям, однако в проявлениях характера и поведении местами он бывал яростен сверх меры». Хикни говорит, что в том месте, где пуля отбила кусок кости черепа Фицджералда, ему поставили серебряную пластинку^{527}.

В 1772 г. он выгодно женился и оставил Ирландию, чтобы отправиться в продолжительное свадебное путешествие во Францию, где сподобился найти путь ко двору в Версале. Фицджералд отличался чрезвычайным мотовством и расточительностью, причем даже по меркам эры кутил, в которую жил. Он любил блеснуть и пустить пыль в глаза.

«В любое путешествие он отправлялся с помпой, слуги его облачались в синюю гусарскую форму с желтой отделкой и несли огромные сабли, тогда как у него самого на треуголке всегда имелась лента с алмазами или азиатскими жемчужинами»^{528}. К моменту возвращения в Ирландию в 1775 г. неразборчивость в тратах средств привела к огромным долгам, сумма которых достигала, вероятно, £120 000.

Ко времени прибытия обратно в Ирландию из Франции в 1775 г. на счету Фицджералда числилось уже очень большое количество дуэлей — что-то около 27, наверное^{529}. Джеймс Келли, самый последний из авторитетов в рассматриваемой нами области, предполагает, что Фицджералд дрался на 12 дуэлях к моменту его казни в 1786 г.^{530}. Как однозначно показывает его дуэльная карьера, он не проявлял интереса к общепринятым установкам. Он с готовностью прибегал к любой уловке, которая бы помогла ему спасти шкуру: сгибался, чтобы представлять собой меньшую цель, скрытно носил доспехи или — что особенно действенно — просто убегал с дуэльной площадки, если дело пахло жареным. Келли заключает, что дуэли Фицджералда «являлись не чем иным, как квазизаконными способами убийства или просто мести под предлогом нанесенного оскорбления»^{531}.

В конце концов неуемная тяга к насилию и наплевательское отношение Фицджералда к правилам догнали его. Он был схвачен и предстал перед судом за убийство Патрика Макдоннела. В том случае начисто отсутствовали хоть какие-то извинительные мотивы — ни у кого даже не повернулся язык назвать бой дуэлью. Слушания открылись в Каслбаре 11 июня 1786 г. под председательством главного судьи суда казначейства и при собрании присяжных. В качестве прокурорской стороны выступал генеральный атторней, Джон Фицгиббон, с которым Фицджералд тоже уже однажды дрался на дуэли. Испытывал ли Фицгиббон какие-то симпатии к попавшему в переплет Фицджералду, сказать трудно, однако жюри, совершенно очевидно, не демонстрировало склонности к сантиментам. «Бойца» Фицджералда признали виновным и повесили^{532}. Одна дублинская газета потчевала читателя леденящими душу подробностями относительно того, как выглядели останки Фицджералда вскоре после приведения приговора в исполнение.

В начале девятнадцатого столетия характер дуэли в Ирландии начал меняться. Прежде поединки чести являлись почти сплошь и исключительно прерогативой протестантского земельного нетитулованного дворянства. Подобная тенденция отчасти обуславливалась запретом на ношение оружия католиками, введенным еще при Уильяме III на заре 90-х гг. семнадцатого столетия. Хорас Уолпол приводил рассказ об одной ирландской дуэли в письме в 1751 г. Приступая к пояснениям условий, он писал: «Тейф — ирландец, который переменил веру, чтобы выйти на поединок, ибо, как вам известно, в Ирландии католикам не позволительно носить меч»^{534}.

Что бы и кто бы ни думал в отношении этого обращения и ни говорил о силе религиозных убеждений и моральных правилах мистического Тейфа, к 1800 г. подобные жертвы уже более не требовались. В 1793 г. закон изменили, и, начиная с того момента, католикам дозволялось выходить в свет при оружии. Такое послабление, конечно же, облегчило для них возможность драться на дуэлях, и многие заметные господа католического вероисповедания с энтузиазмом бросились осваивать кодекс чести. Для католиков Ирландии (по причине гораздо большего процента католического населения) вопрос освобождения от наложенных на них еще с времен реформации ограничений в гражданских правах стоял острее, чем в Англии. Акт об унии удалось подавать под соусом обещания эмансипации для католиков, мотивированного для властей страхом перед повторением поддержанного французами вторжения 90-х гг. восемнадцатого века. Однако обещание осталось невыполненным, а эмансипация в первой четверти девятнадцатого века превратилась в один из наиболее важных с политической точки зрения предметов спора для всех проживавших как по ту, так и по другую сторону Ирландского моря, послужив, как водится, поводом для многих дуэлей.

Именно в таких условиях и сумел вырасти в выдающуюся фигуру ирландской политики Дэниэл О’Коннел (1775–1845). О’Коннел — адвокат по профессии — неустанно ратовал за права католиков. Он основал Католическую ассоциацию, ставшую «наиболее успешным политическим лобби того времени»^{535}. О’Коннел, кроме всего прочего, отличался довольно неуравновешенным характером, взрывы которого нередко вовлекали адвоката в разного рода переделки. Как-то раз несдержанность повлекла за собой дуэль. О’Коннел питал стойкую неприязнь к сэру Роберту Пилу, будущему премьер-министру и главному министру в Ирландии между 1812 и 1818 гг. Коль скоро Пил всеми силами противился католической эмансипации, он и превратился в мишень для острот О’Коннела. В 1813 г. он высмеивал Пила в полемике:

Надо ли удивляться, что привычка пользоваться подобного рода выражениями в итоге не прошла О’Коннелу даром. Спустя два года оба противника вновь обменялись оскорблениями, что вылилось в приглашение на дуэль, разыграться которой предстояло около Остенде (то есть в Бельгии, являвшейся тогда частью Нидерландского королевства. — Пер.). Как бы там ни было, власти, встревоженные отзвуками предстоящей разборки в печати, арестовали О’Коннела, когда тот следовал через Лондон по пути на Континент.

В феврале того же года (1815 г.) О’Коннел дрался на дуэли с мистером д’Эстерром под Дублином. И эта ссора имела подоплекой расхождения во взглядах между протестантами и католиками. О’Коннел в оскорбительном тоне отозвался о «пресмыкающейся Корпорации Дублина». Д’Эстерру — протестанту и члену Корпорации (городского совета. — Пер.) — такие высказывания не понравились, и он отписал О’Коннелу с просьбой разъяснить свои мысли. В ответе О’Коннел заверил д’Эстерра, «что ни в одном языке нет таких выражений, которые могли бы выразить чувства презрения, испытываемые им к этому органу»^{537}. Перепалка между д’Эстерром и О’Коннелом вызвала небывалый отзвук в обществе. Д’Эстерр поклялся отстегать О’Коннела плеткой за его наглость, вероятно, давая понять, что не считает О’Коннела человеком, достойным скрестить с ним оружие на дуэли. Добрую часть недели между обменом корреспонденцией и собственно поединком д’Эстерр с плеткой выслеживал О’Коннела, надеясь захватить врасплох между его домом на Меррион-Сквер и зданием суда.

В итоге два секунданта — майор Макнамара со стороны О’Коннела и сэр Эдуард Стэнли от д’Эстерра — договорились о рандеву в Бишопскорте, что в Нейсе. Дуэли традиционно проходили в укромном уголке подальше от чужих глаз, однако О’Коннел и д’Эстерр дрались на виду у довольно внушительной толпы зрителей. Переел О’Горман, который вместе с О’Коннелом приехал в Нейс, насчитал будто бы не менее чем 36 пар пистолетов среди «оранжевого» контингента — сторонников д’Эстерра, явившихся на место боя. Макнамара, как и полагается знающему секунданту, подготовил О’Коннела к дуэли. Он убрал связку печатей, торчавшую из кармана у О’Коннела, вместо белого галстука повязал ему черный. Обе предосторожности предпринимались с целью сделать О’Коннела худшей мишенью^{538}. Предоставим слово местной газете, рассказавшей читателям о событиях встречи.

Пуля О’Коннела прошла через оба бедра д’Эстерра, вызвав «изобильное излияние крови». Он умер 3 февраля. После дуэли О’Коннел, вероятно, знавший о плохом положении дел у д’Эстерра, находившегося к моменту дуэли на грани финансовой катастрофы, предложил вдове пенсию. Она отказалась. Однако тот убедил все же одну из дочерей убитого принять ежегодную ренту, которая выплачивалась до смерти самого О’Коннела^{540}. В долгосрочном плане результат поединка с д’Эстерром вылился для О’Коннела в клятву (хотя данную, судя по всему, не сразу, как показывает эпизод с Пилом позднее в том же году) никогда больше не драться на дуэлях.

К сожалению, решимость О’Коннела больше не выходить на поединки чести никак не повлияла на его способность или уж неспособность придерживать язык. В апреле 1835 г. он оскорбил лорда Элвэнли «грубой выходкой» в Палате общин, назвав того «раздувшимся клоуном, лгуном, позором своего племени и законным наследником того нечестивца, который умер на кресте»^{541}. Элвэнли послал О’Коннелу письмо с требованием извинений или же сатисфакции, но получил ответ от Моргана, сына и представителя О’Коннела. После долгих споров Элвэнли решился драться с Морганом, а потому в сопровождении секунданта отправился на встречу с младшим О’Коннелом. Чарльз Гревилл дал отчет о поединке в дневнике 17 мая 1835 г.:

Как доносят свидетели, лорд Элвэнли по пути домой с дуэли находился в таком отличном расположении духа, что дал вознице более чем щедрые чаевые, вручив тому гинею (золотая монета достоинством чуть больше фунта. — Пер.), Пораженный широтой жеста пассажира, кучер воскликнул: «Милорд, я и всего-то делов, что подвез Вас к…», на чем Элвэнли перебил его: «Гинея Вам не за то, что подвезли меня туда, а за то, что везете оттуда»^{543}.

В то же время О’Коннел оказался вовлечен в ссору с молодым Бенджамином Дизраэли. В ходе довыборов в Тонтоне весной 1835 г., в которых в интересах тори, хотя и безуспешно, участвовал Дизраэли, последний, как говорили, оскорбительно высказался об О’Коннеле. Как выяснилось позднее, ремарки дошли до О’Коннела в сильно искаженном виде, однако возмутили его, и на митинге в Дублине он «позволил себе отпустить одну из самых яростных инвектив, которые только помнили анналы британской политики». «Он особенно упирал на «чрезвычайную непристойность поведения» Дизраэли, его «бесстыдство», «самонадеянность» и «ничем не обоснованное нахальство»… Дизраэли сам был (в глазах О’Коннела) «порочным созданием», «воплощением лжи», «негодяем» и «низким подлецом»^{544}.

О’Коннел закончил так:

Сравнение с «разбойником на кресте» явно было излюбленной метафорой в джентльменском наборе острот О’Коннела, который не стеснялся прибегать к такого рода словам. Дизраэли, не теряя времени, написал Моргану О’Коннелу с призывом явиться и держать ответ за высказывания отца. Дизраэли мотивировал это тем, что, поскольку Морган недавно дрался с лордом Элвэнли за оскорбление в адрес того из уст отца, ему (Дизраэли) тоже должно рассчитывать на сатисфакцию от Моргана за поношения со стороны О’Коннела-старшего. Стороны договорились о дуэли, но прежде чем она состоялась, в дело успела вмешаться полиция^{546}.

«Освободитель» О’Коннел высокочтимая фигура в ирландской истории, он вполне вправе разделить изрядную долю заслуг за приход католической эмансипации на землю Великобритании. Однако неразборчивость в словах, агрессивность и готовность вести политические битвы на дуэльных площадках никак не делают его достойным похвал как человека. По меньшей мере один современник, Томас Мур, тоже ирландец и тоже побывавший в роли дуэлянта в молодые годы, выражал осторожный подход к О’Коннелу. Обсуждая дуэль с другом в 1833 г. (то есть еще при жизни О’Коннела), Мур

Что бы ни думал Томас Мур насчет влияния О’Коннела на нравы ирландцев, его чрезмерная воинственность немало отразилась на поведении одного из ближайших коллег по законодательному собранию, Э.С. Рутвена, парламентария от Дублина. В 1835 г. в Дублинском округе как-то особенно долго проходила проверка результатов выборов. Пока шел процесс, а значит, место Рутвена находилось «в опасности», Палата внимала его речам с некоторым нетерпением. Подобная «неучтивость» принимала форму назойливого покашливания. Как-то вечером Рутвен решил все же сделать замечание глумливым коллегам: «Уж не знаю, что могу поделать в Доме сем с эпидемией кашля, охватившей его почтенных членов, однако снаружи дело у меня за лекарством не станет». Чтобы показать серьезность намерений, Рутвен обменялся тремя выстрелами с Олдермэном Перрином, одним из предполагаемых «кашлюнов»^{548}.

Если оставить в стороне высокую сцену государственной политики, можно констатировать, что дуэли в Ирландии, как и повсюду, продолжали существовать как часть повседневной жизни, причем как в городах, так и в сельской местности. Как и всегда, история полна трагических смертей, счастливого везенья и благополучных концовок. Порой среди симфонии гордыни, высокомерия и трагической трогательности слышны прорывающиеся нотки иронии — иронии судьбы, скорее всего. В феврале 1816 г. в «Таймс» появилась копия сообщения из газеты Гэлуэя о дуэли между некими мистером П. Диллоном и мистером Б. Кейном, в которой Диллон погиб. В статье говорилось, что убитый ранее уже участвовал в нескольких поединках, при этом во всех из них Кейн неизменно выступал в роли секунданта. Особенно примечательно то, что отец Диллона также лишился жизни в том же возрасте и почти на том же месте. «Таймс» и на сей раз не удержалась от осуждающего комментария: «Не можем сказать, что испытываем особое сочувствие в данном случае: похоже, дуэлянт со стажем встретил ту судьбу, встретить которую только и можно ожидать в подобных условиях»^{549}.

Пусть «Таймс» и не нашла в себе ни йоты сострадания к печальной участи мистера Диллона, но тринадцать лет спустя та же газета сообщала о событии, которое просто обязано было вышибить хоть каплю жалости из каменных журналистских сердец. 11 июля 1829 г. двое друзей сошлись на дуэли в Джексонс-Таррите, в графстве Лимерик. Один из них получил попадание в бедро при первом же обмене выстрелами. Пуля прошла в нижнюю часть живота жертвы, отчего та скончалась тем же вечером. В день погребения погибшего его жена произвела на свет сына^{550}.

Двумя годами ранее в Дублине на дуэли погиб человек при обстоятельствах, способных послужить предостережением для всех. Они показали, насколько осторожно следует вести себя в обществе, где дуэль есть принятая норма. Одно предложение, даже одно неудачное слово, оброненное в неподходящий момент, могло сделаться залогом преждевременной кончины. Некий мистер Брик — адвокат, журналист и заядлый политик — стоял как-то в колоннаде почтамта Дублина и, ожидая оглашения результатов выборов в Корке, о чем-то болтал с приятелем. Брик среди всего прочего заметил, что слышал, будто «этого негодяя» Каллахена провалили на голосовании в Корке. К сожалению, не так далеко от Брика находился Хэйс, солиситор из Корка, который не просто выступал как доверенное лицо того самого Каллахена, но и приходился к тому же ему родственником. Слова Брика донеслись до ушей Хэйса, на что тот высказался однозначно: «Любой, кто называет мистера Каллахена негодяем, сам проклятый бандит». Брик тут же вызвал Хэйса. На дуэли пуля попала в грудь Брика и убила его мгновенно^{551}.

Дэниэл О’Коннел — все тот же Дэниэл О’Коннел — поведал трогательную историю счастливого завершения дуэли в письме сыну Моргану:

Мы уже во всех подробностях рассмотрели то, как работали (или, точнее, не работали) в Англии законы против дуэлей. Большинство из того, что можно сказать в данном случае в отношении Ирландии, есть mutatis mutandis — в общем, то же самое за исключением некоторых особенностей. В георгианский период Ирландия располагала, по сути, таким же уголовным правом, как и Англия, при этом применялось оно по той же схеме — с привлечением суда присяжных. При рассмотрении дуэльных случаев судьи и жюри руководствовались по большей части теми же мотивами. Словом, в Ирландии, как и в Англии, если в деле не прослеживалось прямого свидетельства нечестной игры, присяжные демонстрировали тенденцию либо оправдывать, либо признавать обвиняемых виновными в неумышленном человекоубийстве (в таких случаях те обычно выходили из зала свободными людьми). Проще сказать, закон вообще обрушивался только на тех, кому очень не везло. Дело Кэмпбелла в 1808 г. (рассмотренное в предыдущей главе) фактически было ирландским: дуэль происходила в Ирландии, и судило Кэмпбелла ирландское жюри. Пример стал одним из тех немногих по обе стороны Ирландского моря, когда дуэлянта казнили. Мы также видели, что ирландские присяжные, не терзаясь сомнениями, осудили «Бойца» Фицджералда при обстоятельствах, когда действия его явно нарушали правила честного поединка. В равной степени в деле Кина в 1788 г. (см. в первой главе) жюри без затруднений вынесло обвинительный приговор, поскольку имело дело с ничем не прикрытым убийством. Не были соблюдены никакие формальности, как то: контролируемое заряжание оружия, выработка условного знака и промер площадки. Кин просто пристрелил Рейнолдса, и все.

Однако приговоры эти — в Ирландии, как и в Англии, — не правила, а исключения из них. То, чего обычно ожидали от жюри по дуэльным делам, превосходным образом выражено в кратком резюме 1779 г., написанном в Ирландии. Вот что там говорится:

Рассказ этот в двух словах выражает взгляд на нормальный ход в суде дел о дуэлях, в которых соблюдались все формальности и по которым жюри не приговаривали участников к тяжелым, а фактически ни к каким наказаниям.

Другое ирландское дело — Рауэна Кэшела — тоже вполне типично. В августе 1815 г. на поединке в Трали Кэшел убил Генри Артура О’Коннела. Кэшел, как заявлялось, не просто не был человеком «незнакомым с дуэльным искусством», но и «упорно и систематически упражнялся в нем». Кэшел на значительное время задержался с выстрелом после подачи команды открыть огонь, затем поднял пистолет, «как следует и тщательно прицелился», в результате чего застрелил злосчастного О’Коннела. И все же, несмотря на очевидный факт того, что действия Кэшела очень походили на продуманную месть — по сути, намеренное убийство, — присяжные Кэшела оправдали^{554}.

Дело лорда Кингсборо 90-х гг. восемнадцатого века еще один пример несоблюдения дуэльного этикета, что, однако, не помешало уцелевшему участнику, а вернее, участникам избежать обвинения в убийстве. Кингсборо застрелил полковника Генри Фицджералда, своего незаконнорожденного племянника, в бою, больше походившем на драку, чем на дуэль. Ссора возникла на почве бегства Фицджералда с дочерью Кингсборо — Мэри. Частью приведших к кровавой развязке событий стал и поединок, в котором сын Кингсборо, Роберт, дрался с Фицджералдом в Лондоне. Однако закончилась история в Ирландии, где Кингсборо с сыном выследили Фицджералда и потребовали у него сатисфакции. Началась перебранка, во время которой Кингсборо застрелил Фицджералда. Все происходило совершенно против принятых норм поведения, продиктованных дуэльными кодексами, а значит, потенциально грозило Кингсборо с сыном серьезными неприятностями. Оба, однако, вышли сухими из воды. Роберта оправдал выездной суд в Корке по несовершению истцом процессуальных действий, отец же потребовал для себя суда пэров в Палате лордов, где все тоже прошло как по маслу — против него не нашлось никаких доказательств^{555}.

Закон в Ирландии, как и в Англии, совершенно очевидно, склонялся к поощрительному отношению к дуэлям. Более того, в Англии судейские чины редко, если вообще когда-либо, выясняли отношения в поединках, тогда как в Ирландии отмечалось несколько случаев с участием представителей этой части общества. Согласно Джеймсу Келли, Маркус Патерсон и Джон Тоулер — оба в разное время главные судьи в судах по гражданским искам — участвовали каждый, по меньшей мере, в одной дуэли. Джон Скотт, председательствовавший как главный судья в суде королевской скамьи, тоже «отметился» как дуэлянт хотя бы раз, точно как же и Питер Метдж — судья суда казначейства^{556}. Мы уже отмечали выше, что Джон Фицгиббон, генеральный атторней и обвинитель «Бойца» Фицджералда в 1786 г., сам тоже участвовал в поединке. Дэниэл О’Коннел был адвокатом с процветающей практикой в Дублине. В общем, драчливость затрагивала самые высокие эшелоны представителей юриспруденции. В апреле 1840 г. «Таймс» в статье под заголовком «Дело чести» рассказывала о дуэли между двумя мировыми судьями. Дуэль «произросла» из спора, начавшегося во время процесса над Кэшелом. Поскольку оба господина обязывались хранить мир в своем графстве, они отправились драться в Килкенни. Данное происшествие как нельзя более красноречиво говорит о состоянии дел с рассматриваемым нами вопросом в Ирландии, если два судьи предпочитают разрешать юридический спор на дуэльной площадке.

Трудно узнать, а еще труднее оценить, как поживало правосудие в руках таких «драчливых» судей. Невозможно доказать, что их предрасположенность к выяснению отношений с оружием в руках как-то влияла на отношение к дуэлянтам в плане проявления большего понимания к последним. Мы, однако, знаем точно, что некоторые судьи решительно противодействовали дуэлям. Одним из таких назовем Эдуарда Мэйна — служившего в суде общих тяжб. «Серьезный и обстоятельный человек и несгибаемый моралист», он пользовался известностью ведущего противника дуэлянтов в ирландских судах^{557}. Мы уже видели, какую роль сыграл он в том, чтобы довести до виселицы майора Кэмпбелла в 1808 г. В том же году судья Мэйн председательствовал при рассмотрении еще одного дуэльного дела, на сей раз Уильяма Хэммонда. В Сиксмайлбридже Хэммонд встретился в поединке с неким Уильямом Фоли, в результате чего последний погиб. Выстрел Хэммонда послужил причиной смерти его оппонента, но, поскольку дуэль проходила в соответствии с предписанным этикетом, присяжные без лишних размышлений могли вынести приговор «неумышленное человекоубийство», означавший обычно свободу для фигуранта. Мэйн, однако, напутствовал жюри наставлением задуматься над более серьезным вердиктом. Присяжные даже после этого отказались следовать подсказке судьи, тогда Мэйн приговорил Хэммонда к году тюрьмы и клеймению руки^{558}.

Прежде чем мы оставим тему дуэли и закона, позволим, однако, привести шутливый, но и разумный приговор, который в 1815 г. вынес оставшийся неназванным судья, оштрафовавший обоих главных участников дуэли и их секундантов на 25 гиней каждого. Затем он распорядился отправить деньги «на нужны приюта для душевнобольных, поскольку заведение, по природе своей, имеет полные основания получать средства из подобных источников»^{559}.

«Дуэльное безумство в последнее время изрядно ожило, особенно в Ирландии, и в печати, и на сцене предпринимались многие попытки обуздать эту отвратительную и абсурдную практику»^{560}. Так писал в 70-е гг. восемнадцатого века Хорас Уолпол и, как мы имели возможность наблюдать, мало погрешил против истины. В главе 10 мы уже проследили за тем, какое противодействие дуэлям в Георгианскую эпоху оказывалось со стороны светских и духовных критиков явления и как их усилия влияли на процесс окончательного отмирания дуэли. В ходе обсуждения рассматривался ряд ирландских примеров, поскольку в Англии и в Ирландии противодействие дуэлям приняло в широком смысле слова идентичные формы. В общем и целом противники дуэли по обе стороны Ирландского моря придерживались курса на осуждение явления как нарушающего законы Бога и людей — иными словами, в их глазах оно было противно христианству, закону и общественному устройству. Главное различие между английскими и ирландскими борцами с дуэлями состояло в том, что в Ирландии голос таких людей зазвучал не так скоро. Первым ирландским священнослужителем, вышедшим на бой с дуэлями, стал в 1814 г. Уильям Батлер Оделл^{561}. В отличие от этого, как мы видели, английские критики взялись за дело задолго до конца восемнадцатого столетия.

Годом спустя после опубликования трактата Оделла преподобный Джон Дэйвис прочитал проповедь против дуэлей в Иорк-Стрит-Чэпел в Дублине. Священника подтолкнул к действиям произошедший недавно поединок — это «прискорбное событие». «Сие есть зло и только зло! — громыхал Дэйвис. — И благосостояние общества, и счастье мира взывают громогласно к его запрещению». Затем отец Джон ударился во все тяжкие хитросплетений риторики, не жалея слов для описания всего ужаса дуэлей, после чего изложил собственные соображения по поводу того, как именно надо предотвращать поединки. Во-первых, следовало заставить жестче работать существующие законы, во-вторых, родителям надлежало с большим вниманием заниматься воспитанием собственных чад, ну а в-третьих, «общество в целом» обязано было выражать негодование в адрес дуэлей^{562}. В 1822 г. другой священник, преподобный Чарльз Бардин, выступил с антидуэльной проповедью в церкви Святой Марии в Дублине. Он набросился на практику как явление, противное христианству и духовному учению^{563}.

В 1823 г. увидела свет первая серьезная работа светского автора, направленная против дуэлей в Ирландии. Вышла она под псевдонимом «Христианский патриот», но в действительности принадлежала перу Джозефа Хэмилтона. Посвященная «матерям, сестрам, женам и дочерям нации», книга атаковала дуэль в основном с позиций здравого смысла, хотя не забывала о религиозных или моральных соображениях. Во-первых, она обнажала ложь в отношении мнимого равенства условий оппонентов на дуэли: слишком уж отличаются люди в плане нервной организации, силы, мастерства владения оружием, чтобы считать их равными в поединке. Во-вторых,

В-третьих, выходить на бой с «никчемным человечишкой» означает просто ставить себя на одну с ним ногу. И последнее, «опрометчиво карать бесчестье, грубость и несправедливость любого человека», какую бы позицию тот ни занимал, «ценой неоправданного риска для своей жизни». Хэмилтон осознавал, что дуэль отомрет только тогда, когда никто не будет больше обращать столько внимания на служащие ей фундаментом понятия о чести. Посему автор стремился выдвинуть альтернативную концепцию чести. Истинная честь

Дуэлянтам рекомендовалось задуматься над тем, что признаками достойного человека всегда считались «великодушие, верность, справедливость и щедрость». «Так значит, — заключал автор, — куда больше чести в том, чтобы отринуть порочный обычай, перестать следовать ему, чем убить сотню противников в сотне же поединков»^{566}.

Хэмилтону, однако, хватало здравого смысла, чтобы осознавать: коль скоро истребить дуэль в одночасье не представляется возможным, на текущий момент надо предпринимать шаги, так сказать, по сглаживанию ее воздействия. С таковой целью он приложил в качестве дополнения к памфлету трактат «Общие правила и рекомендации для всех секундантов на дуэлях», который вышел в Англии гораздо раньше — в 1793 г. Работа строилась на утверждении того, что большинство «шокирующих инцидентов» на дуэлях есть результаты небрежения, некомпетентности или неопытности секундантов. Публикуя это дополнение, Хэмилтон скорее всего надеялся на то, что секунданты, прочитав его, станут придирчивее относиться к взятым на себя обязанностям и изъявлять больше готовности способствовать прекращению ненужного кровопролития.

В качестве же практической меры Хэмилтон предлагал основание антидуэльного содружества. Задачами его стали бы пропаганда и продвижение постулата, заключавшегося в том, что дуэль проистекает из ложного понимания чести, а также создание «суда чести» в целях компенсировать урон от нанесенных оскорблений. Организация должна была, кроме того, оказывать давление на законодателей в интересах искоренения практики. Демонстрируя серьезность намерений, Хэмилтон снабдил книгу в качестве приложения «Вариантом устава антидуэльной ассоциации». Идеи Хэмилтона нашли воплощение в памфлете, опубликованном в 1825 г. и являвшемся, по сути дела, ирландским дуэльным кодексом, направленным на предотвращение решения споров путем насилия. Ассоциация по прекращению дуэлей (к которой, как мы видели, обращался в 1830 г. Филипп Крэмптон) не сумела привлечь широкой поддержки, однако возникновение ее все же стало заявлением о себе новой позиции — не столь попустительской к дуэлям, как обычно.

Мы уже выявили прочные связи между дуэлями как явлением в Ирландии и в Англии, а также параллели в их истории в обеих странах. И нигде близость эта не прослеживается так же четко, как в процессе упадка и окончательного исчезновения практики. Когда в 30-е гг. девятнадцатого столетия в Англии общественное мнение единодушно повернулось против дуэлей, то же самое случилось и в Ирландии. К 1850 г. дуэли прекратились как в Англии, так и в Ирландии. Возможно, в Ирландии сыграли свою не последнюю роль ужасы большого голода 1840-х гг., ибо рядом с человеческими страданиями тех лет щепетильная дуэльная гордыня и чванливая придирчивость чести казались чем-то и в самом деле несравнимым и нелепым.

Так утверждал Сэмьюэл Прентис в 1838 г. в ходе дебатов о дуэлях в Конгрессе. Ситуация в республиканских Соединенных Штатах — в «свободном» обществе — складывалась, однако, в представлении Прентиса, иным образом.

Независимо от того, прав ли был Прентис или не прав в мнении в отношении воли народа, факт остается фактом — как до, так и после 1838 г. дуэли в Соединенных Штатах оставались обычным явлением. Не раньше и не позднее 1780 г. Дженет Монтгомери из Нью-Йорка писала кузине Саре Джей: «Сама можешь судить, как модны стали теперь дуэли, поскольку у нас их состоялось пять на одной неделе». Клэйпулский «Дэйли эдвертайзер» в июне 1800 г. насчитывал 21 дуэль, имевшую место в Соединенных Штатах на протяжении полутора месяцев. Вещественным результатом стала гибель шестерых и ранение 11 человек^{568}.

Нельзя не подивиться парадоксу истории дуэлей — тому, что такой древний институт сохранился, а на самом деле не только сохранился, но и процветал в новой свободной республике. Отцы-основатели сбросили оковы британского правления, упразднили монархию и взяли на вооружение идеалы свободы и конституционности, но все же дуэли — аристократический реликт и привилегия — не ушли в прошлое. Поединки чести не только уцелели при переходе к республиканскому устройству, но и заняли особенное место в кипучей повседневной жизни демократизированных территорий на Западе. Дуэль перестала служить единственно прерогативой элиты, став для многих пропуском к социальному и профессиональному росту. Как выразился один историк дуэлей Американского Запада: «В Миссури дуэли, часто лишенные черт цивилизованности, стали боковой магистралью направленного в рост движения развития этого явления»^{569}.

У истории дуэлей в Соединенных Штатах есть две отличительные особенности, на которые необходимо обратить внимание. Перво-наперво следует помнить о важности разграничения между дуэлями — поединками, проходившими по правилам, — и перестрелками шпаны из дикого пограничья. Умопомрачительных стрелков, разборки которых так близки и милы Голливуду, и дуэлянтов, назначавших рандеву в Буа-де-Булонь или Финике-Парке, разделяет пропасть шириною в мир. Первые хватались за оружие под влиянием импульсивного толчка и дрались почти без правил, вторые, напротив, встречались по предварительному уговору и с соблюдением формальностей. Данная книга строит доводы на том, что дуэли — когда бы и где бы они ни происходили — обладают или обладали повсеместно схожими характеристиками, которые, собственно, и делают их дуэлями в строгом смысле этого слова. Кое-где — особенно на неспокойном пограничье — многие поединки, которые фигурируют в историях дуэлей, больше походят на свары хулиганов и головорезов, чем на встречи джентльменов-дуэлянтов. Это жизненно важное различие не может сбрасываться со счетов в дискуссии о дуэлях на Американском Западе.

Другая особенность американских дуэлей состояла в географическом делении страны, что способствовало росту, а позднее и спаду дуэльной практики. Если говорить в широком смысле, дуэли в Америке самобытно развивались в трех имевших свои особенности регионах. Возьмем Новую Англию и восточную часть страны, где, как мы уже отмечали, практика укоренилась в ранний колониальный период, но где первыми и начали набирать силу движения по противодействию дуэли. Теперь посмотрим на Старый Юг, включающий в себя южные штаты восточного побережья — Виргинию, Северную и Южную Каролины и Джорджию, — вместе с территориями так называемого Глубокого Юга, которые отошли к Соединенным Штатам в результате приобретения Луизианы в 1803 г. Земли эти прежде были французскими и испанскими колониями, и они принесли в Союз свои собственные культуры. Как мы уже видели в восьмой главе, в колониальную эпоху в Саванне (шт. Джорджия) проходило довольно много дуэлей. Новый Орлеан оставался городом дуэлянтов до конца девятнадцатого столетия. Ну и наконец, последнее — территории, тянувшиеся по границам, которые на протяжении девятнадцатого века постепенно отодвигались на запад. Такие земли иногда называют «Запад Старого Юга»: они включают в себя Миссури, Арканзас, Техас, Теннесси и прочие западные штаты. В 50-е гг. девятнадцатого столетия свое место среди американских территорий занимает и Калифорния. Вот в отношении таких-то краев как раз часто и возникает путаница, когда дуэли смешивают с банальными побоищами и откровенными убийствами.

В этой главе мы будем иметь дело с историей дуэлей в Соединенных Штатах с момента обретения страной независимости и до исчезновения рассматриваемого явления. Часто за водораздел принимается Гражданская война 1861–1865 гг. Лоренцо Сабине, писавший в 1859 г., озвучил тезис, состоявший в том, что дуэль «как всем известно, есть реликт «Темных веков».

После Гражданской войны дуэли (в отличие от свар и перестрелок) стали, судя по всему, куда более редкими. Как выразился один историк:

В текущей главе мы также исследуем процесс роста оппозиции дуэли в США и то, какие меры принимались для ее искоренения, кроме того, остановимся на связи, которую видели противники явления между ним и рабством, и на том, как отмена последнего отразилась на судьбе дуэли, а именно повлияла на ее быстрый уход в прошлое.

Самым памятным поединком в американской истории стала встреча между Александром Хэмилтоном и Аароном Бёрром. Бой этот настолько покрылся теперь наростом мифологии, фольклора и просто выдумок, что нелегко отыскать под всем этим грань, где кончаются факты и начинается легенда. Джозеф Дж. Эллис в мастерски написанном очерке, названном просто «Дуэль», предлагает наиболее короткую версию событий, которые могли, вполне вероятно, развиваться следующим образом:

Там, действуя в соответствии с уложениями дуэльного кодекса, они обменялись пистолетными выстрелами с десяти шагов. Пуля попала Хэмилтону в правый бок, отчего он скончался на следующий день. Хотя и не получивший ни царапинки, Бёрр нашел, что репутации его нанесена в равной степени смертельная рана. Если смотреть на случившееся с такой позиции, то обоих участников самой знаменитой в американской истории дуэли следует занести в разряд безвозвратных потерь^{571}.

Дуэль послужила развязкой продолжительного и очень непростого политического соперничества и личной неприязни. Хэмилтон являлся вторым после самого Вашингтона лицом и соответственно очень важной фигурой в партии федералистов — ее «мотором». Бёрр с 1800 г. занимал пост вице-президента при Томасе Джефферсоне. История вражды между двумя высокопоставленными господами длилась, по меньшей мере, 15 лет, но весной и летом 1804 г. она обострилась настолько, что выходом стала дуэль, вызов на которую Бёрр прислал Хэмилтону, устав терпеть уколы и выпады последнего.

И вот двое, сопровождаемые каждый своим секундантом и врачом, заняли позиции на расстоянии 10 шагов под Уихокеном на нависающем над водами Гудзона выступе. Пистолетная дуэль, особенно та, в которой участники делают всего по одному выстрелу, протекает очень краткосрочно. «Деловое свидание» Бёрра и Хэмилтона не стало исключением. Как бы там ни было, однако появились две совершенно противоречивые версии происходившего в те считаные секунды между тем, как прозвучала команда открыть огонь, и моментом, когда Хэмилтон упал на землю. На этих несхожих вариантах и основан противоречивый миф, окружающий дуэль. По версии стороны Хэмилтона, Бёрр выстрелил первым, и попадание пули привело к тому, что Хэмилтон непроизвольно разрядил пистолет вверх и в сторону. В лагере Бёрра предпочитают числить первый выстрел за Хэмилтоном, который по какой-то причине — все равно по какой — промахнулся, дав Бёрру секунду-другую на то, чтобы остояться и отправить в полет роковую пулю.

Придирчивый анализ Эллиса отвергает версию дуэли по Хэмилтону, приходя к выводу, что первым выстрелил все-таки Хэмилтон, но промахнулся, вероятно, из-за принятого накануне решения выстрелить широко (или не очень широко, но специально не целясь). Бёрр, не знавший о намерении Хэмилтона послать пулю «в молоко», наблюдал лишь выстрел Хэмилтона в него и посему, следуя дуэльному этикету, обязывавшему его сделать ход, выстрелил в противника^{572}.

Хэмилтон умер во второй половине следующего дня и был предан погребению со всеми подобающими почестями. Тем временем Бёрр позорно бежал из Нью-Йорка, стремясь избежать обвинения в участии в дуэли и в убийстве. Какой бы ни был исход столкновения, Хэмилтон выиграл пропагандистскую кампанию. Как считает Эллис: «Подавляющее мнение общественности состояло в том, что Бёрр просто хладнокровно убил Хэмилтона»^{573}. Нельзя сказать, что вердикт истории как-то отличался от такого заключения.

Дуэль Бёрра и Хэмилтона прочно обосновалась в историческом сознании американцев. Она настолько значительна для американской истории, что не идет в этом разрезе в сравнение ни с какой другой дуэлью, когда-либо происходившей в другой стране. Ни во Франции, ни в Британии — в странах, если так можно выразиться, наживших куда более значительный дуэльный опыт, чем Соединенные Штаты, нет ничего сравнимого с встречей Бёрр — Хэмилтон по печальной знаменитости события и его историческому резонансу. Подыскивая параллели во Франции, вероятно, можно назвать поединок Клемансо с Полем Деруледом или bêtise — безделицу — между графом д’Артуа и герцогом де Бурбоном. Лучший кандидат от Британии в этом смысле герцог Веллингтон и его дуэль с лордом Уинчелси. Но ни одна из встреч не может претендовать на ту же славу, что и поединок Бёрра с Хэмилтоном. В июле 2004 г., отчасти в ознаменование двухсотлетней годовщины дуэли и в каком-то смысле (как ни забавно) для увековечения символического примирения между потомками Бёрра и Хэмилтона, бой был заново инсценирован и сыгран.

11 июля Дуглас Хэмилтон — прямой потомок Александра и торговый агент компании IBM из Огайо — и Антонио Бёрр, прослеживающий свой род от одного из кузенов Аарона Бёрра, сошлись на берегу реки Гудзон. Облаченные в костюмы той эпохи и при участии секундантов они обменялись выстрелами — по всей видимости, холостыми патронами — перед лицом толпы из более чем тысячи зрителей. Репортаж «Дэйли телеграф» о событии наглядно показывает историческую потенцию дуэли. Вот что пишет газета:

Мистеру Чейни предстояло стать вторым вице-президентом (насколько это известно) после Аарона Бёрра, который стрелял в человека, пусть хотя бы и случайно, когда в феврале 2006 г. он дробью «припудрил» коллегу на охоте в Техасе[68]. Для изучающих тему дуэлей саммит Бёрр — Хэмилтон важен по двум причинам. Во-первых, он служит значительным водоразделом в отношении к дуэлям. Во-вторых, являет собой самый выдающийся пример как американская политическая дуэль — феномен, уродовавший лицо общественной жизни в Соединенных Штатах на протяжении большей части девятнадцатого века. Смерть Александра Хэмилтона вызвала подъем настоящего штормового вала беспрецедентной антидуэльной риторики: к громогласному хору критиков присоединились памфлетисты, священнослужители, адвокаты, даже ректор Йельского университета. По выражению Эллиса: «Стигмат поединка Бёрр — Хэмилтон заставил дуэльный кодекс как национальное явление переходить в оборону»^{575}. Один памфлетист, подписавшийся «Филантропос», выразил неодобрение дуэлям вообще и поединку поблизости от Уихокена в частности и особенно — в форме открытого письма Аарону Бёрру. Озаглавленное так, чтобы ни у кого не оставалось сомнений касательно адресата и темы, «Письмо Аарону Бёрру… в отношении варварского происхождения, криминальной природы и пагубности последствий дуэлей» представляло собой вдохновенную лекцию на тему зла, кое являют собой дуэли. Поединок с Хэмилтоном «опалил самыми болезненными чувствами сердца всех патриотично настроенных граждан от северных рубежей Мэна до самых южных окраин Джорджии». Судьба Бёрра, как уверял автор, станет ужасом и проклятьем грядущих поколений. «Разве не нанесли Вы, — вопрошал памфлетист, — громадного, я бы даже сказал, непоправимого вреда своей стране?» Бёрру напоминали: «Еще не рожденные ныне поколения будут скорбеть о преждевременном уходе доброхота Америки и предавать поношению руку, которая лишила родину его. Народ понес утрату, а вина за нее — на Вас»^{576}.

В сентябре 1804 г. Тимоти Дуайт, ректор Йельского университета, во всеуслышание выступил против дуэлей. Проповедь, которую прочитал он в воскресенье, накануне начала учебного года, совершенно очевидным образом стремилась стать посланием, которое будет услышано. Имея подзаголовком «Глупость, вина и злодейство дуэли», проповедь развернула атаку против традиционных тезисов, выдвигаемых в оправдание поединков, и полила ушатом презрения общепринятые понятия о чести. Ректор назвал дуэлянтов «высокомерными, чванливыми, вздорными, необузданными и негуманными, причиняющими беспокойство соседями, неудобными друзьями и нарушителями общего благосостояния»^{577}.

Поскольку речь произнес не кто-нибудь, а фигура такого масштаба, как ректор Йельского университета, она — что и неизбежно — привлекала большое внимание. С помощью бумаги и типографской краски слова покинули узкие пределы Йеля, чтобы стать достоянием более широкого мира. Считалось и считается, что она, несомненно, оказала заметное воздействие на антидуэльное мнение в Новой Англии. Дуайт, однако, не остался единственным из выдающихся представителей духовенства, обличавших дуэли с кафедры. В Америке, как и в Европе, клир выступал одним из самых несгибаемых противников дуэли.

Среди же светских господ мало кто рвался в бой за искоренение дуэли более рьяно, чем генерал Чарльз К. Пинкни — кандидат в президенты от федералистов в 1804 г. (то есть от партии Хэмилтона). Пинкни и сам дрался на дуэли, в которой получил ранение, а также дважды принимал на себя обязанности секунданта, а посему, что называется, приобрел некоторый личный опыт. «Дуэль, — писал он в августе 1804 г., — не есть мерило храбрости. Я видел и трусов, которые дрались на дуэлях, и убежден, что отвагу можно зачастую продемонстрировать отказом от брошенного вызова, а не его принятием»^{578}.

Во время президентской избирательной кампании в 1804 г. генерал активно ратовал за антидуэльное движение. Именно он обратился ко всем священникам в родном штате Южная Каролина с воззванием проповедовать против «греха и глупости дуэли». Он также играл роль в обращении к законодателям штата с просьбой о наложении запрета на дуэли^{579}.

В 1805 г. памфлетист, не подписавшийся никак, кроме «Постумий», разразился трактатом в защиту существующих в Южной Каролине законов против дуэлей. Он же приводил оценки, в соответствии с которыми в то время в Соединенных Штатах три четверти подобного рода ссор, выливавшихся в поединки, происходило по политическим мотивам. Как и в случае большинства статистических данных, которые попадаются нам в истории дуэлей, подобные выкладки следует принимать с определенной долей скептицизма. Тем не менее, «Постумий» не ошибался, утверждая, что политика служила значительным источником дуэлей в Америке так же, как в действительности и происходило в Старом Свете. Американские законодатели ни на федеральном, ни на местном уровне — что совершенно точно — не страдали от избытка сдержанности, когда дело касалось защиты их чести на дуэли. Поединок Бёрра и Хэмилтона — самая знаменитая американская политическая дуэль, но были и многие другие.

31 июля 1802 г., еще ранее встречи Бёрр — Хэмилтон, состоялся бой между Джоном Суортваутом и сенатором от Нью-Йорка — Девиттом Клинтоном. Суортваут поддерживал как единомышленника Аарона Бёрра и обвинил Клинтона — члена соперничающей фракции Республиканской партии — в клевете на Бёрра в собственных интересах. Клинтон за словом в карман не полез, обозвав Суортваута «лгуном… подонком и негодяем». Дуэль, состоявшаяся в Хобокене (шт. Нью-Джерси), примечательна непримиримой воинственностью обоих главных участников. Они обменялись ни много ни мало пятью выстрелами с дистанции в 10 шагов. Поединок в итоге удалось остановить, но не ранее, чем Суортваут получил две раны в ногу^{580}.

Среди людей, которые добрались до самого верха скользкого столба — достигли политических вершин в Америке, — тоже попадались дуэлянты. Джордж Вашингтон, будучи искусным фехтовальщиком, тем не менее, никогда не дрался на дуэли. В отличие от него, Авраам Линкольн чуть-чуть не оказался участником такого рода поединка. В 1842 г. тогда еще недавно разменявший четвертый десяток Линкольн практиковал в суде в Иллинойсе и делал все более уверенные шаги на поприще политика пока местного уровня. В этом году рухнул банк Иллинойса, а ценные бумаги его превратились в макулатуру. В связи с крушением Линкольн публично оскорбил аудитора штата, мистера Шилдса, назвав его «дураком, а также и лжецом», усугубив сделанное заявление замечанием, что, если вести речь об аудиторе, «правда вообще не есть уместное слово». Шилдс — что, учитывая времена и нравы, кажется резонным — тут же написал Линкольну с требованием опровержения и полного извинения. Линкольн же — вероятно, под влиянием более горячих голов из числа друзей и товарищей — сделать это отказался, тогда Шилдс вызвал Линкольна. Стороны договорились о рандеву на противоположном берегу Миссисипи, в Миссури, поскольку в Иллинойсе дуэли считались незаконными. Линкольн, как вызванный, выбрал палаши и 22 сентября в сопровождении секунданта переправился через реку в условленное место. Однако перед самым началом дуэли друзья двух господ вмешались и предотвратили бой. Линкольн и Шилдс помирились и, пожав друг другу руки, возвратились в Иллинойс. В отличие от большинства дуэлянтов, гордившихся поединками как некими знаками чести, Линкольн впоследствии глубоко стыдился своей необдуманной глупости. Он сам поражался тому, что, будучи адвокатом и судейским чиновником, совершенно намеренно нарушил закон. И верно, Авраама Линкольна, богобоязненного президента времен Гражданской войны, трудно — особенно при всем его аскетизме — представить себе участником дуэли^{581}.

Самым знаменитым дуэлянтом среди президентов по праву считается Эндрю Джексон. «Олд Хикори»[69] на протяжении раннего этапа карьеры адвоката и солдата дрался на нескольких дуэлях. Большинство источников считают, что к моменту избрания Джексона президентом в 1828 г. в его послужном списке числились, по крайней мере, 14 поединков, но некоторые авторы склонны поднимать планку куда выше. Томас Харт Бентон, который и сам «убил своего человека», шутил: «Да-да, я дрался с Джексоном, он любил это дело, да и кто тогда не дрался?»^{582} Наиболее известна дуэль Джексона 30 мая 1806 г. с Чарльзом Дикинсоном — коллегой-адвокатом из Теннесси. Хотя утверждать с точностью трудно, вызов, судя по всему, последовал после того, как Дикинсон допустил явно не походившее на комплимент замечание в адрес горячо любимой жены Джексона, Рейчел. Оба джентльмена — что совершенно противоречит дуэльному этикету — откровенно готовились прикончить один другого. Чтобы не иметь неприятностей с властями Теннесси, где дуэли считались незаконными, они пересекли границу штата и оказались в округе Логан (шт. Кентукки).

Стороны сошлись в поединке с отмеренных секундантами восьми шагов. По команде Дикинсон выстрелил. Пуля его угодила Джексону в грудь, но, сумев удержаться на ногах, Джексон поднял пистолет, выстрелил и убил Дикинсона. В определенных кругах дуэль вызвала пересуды и подозрение, будто Джексон словчил. Сомнения проистекали из того факта, что Дикинсон, судя по всему, угодил Джексону прямо и точно в грудь, но тот, тем не менее, как-то ухитрился не упасть и ответить оппоненту огнем. Поединок, несмотря на слухи о предстоящей разборке, ходившие в прессе до него, тем не менее, вызвал шок добропорядочных жителей Нашвилла. Если, однако, смотреть в долгосрочной перспективе, событие никак не повредило карьере Джексона. Юридическая практика шла достаточно успешно и принесла ему высокое судейское кресло. Военная карьера складывалась в равной мере удачно: кампания против индейцев во главе американских войск и особенно победа над британцами в битве при Новом Орлеане в 1815 г.[70] сделали Джексона национальным героем. И, конечно же, в итоге он достиг главного кресла Белого дома.

На Старом Юге и на новых территориях к юго-западу репутация дуэлянта явно не служила препятствием для продвижения по политической лестнице. И в самом деле, если просмотреть длинный список законодателей штатов, конгрессменов, губернаторов и прочих особ, занимавших важные посты в государстве, но дравшихся на дуэлях, представляется оправданным считать такого рода боевитость скорее подспорьем, чем помехой на пути того, кто хотел пробраться куда повыше. Многие имели право сказать о себе и дуэлях: «I have been out» (можно перевести: «Мне приходилось». — Пер.). Генри Фут, губернатор Миссисипи, участвовал, по меньшей мере, в трех боях в родном штате и в одном — в Алабаме. В 1819 г. А.Т. Мэйсон, один из сенаторов от Виргинии, и Джон Маккарти, конгрессмен от того же штата, ухлопали друг друга на дуэли. Так же в поединке убил своего заместителя Джеймс Джексон, губернатор Джорджии. В 1827 г. Роберт Вэнс, конгрессмен от Северной Каролины, пал от руки коллеги-конгрессмена, С.Р. Карсона^{583}. Сэм Хьюстон, удачливый генерал и соратник Эндрю Джексона, славился как дуэлянт со стажем. История рассказывает нам, что когда после битвы при Сан-Хасинто[71] Хьюстон получил вызов, этот бравый вояка, отмечая, что на тот момент для него поступившее приглашение уже «за № 14», будто бы заметил: «Разгневанному джентльмену придется подождать своей очереди»^{584}.

Еще одной из наиболее знаменитых американских политических дуэлей следует назвать состоявшуюся в апреле 1826 г. встречу между Джоном Рандольфом из Роанока и Генри Клэем. Рандольф происходил из очень старого и пользовавшегося влиянием рода Виргинии, тогда как Клэй являлся ведущим представителем новых жителей Запада. Оба были членами сената США: Рандольф от Виргинии, а Клэй от Кентукки. Политические разногласия между двумя высокопоставленными господами закипели весной 1826 г. по причине несходства взглядов на вопросы внешней политики. Рандольф оскорбил Клэя прямо в сенате, причем используя выражения, совсем не подходящие для стен такого важного собрания. На следующий день Клэй послал Рандольфу вызов, вследствие чего оба с пистолетами встретились на правом берегу Потомака — на земле Виргинии — и стрелялись с 10 шагов. После не принесшего никакого результата первого обмена выстрелами Клэй не пожелал считать себя удовлетворенным. Вторая пуля прошла через длинные белые одеяния Рандольфа очень близко к бедру. Рандольф, в свою очередь, выстрелил в воздух, и оба сенатора официально помирились^{585}.

Дэйвид Б. Митчелл — на сей раз из Джорджии — стал еще одним господином, убившим на дуэли человека, но, тем не менее, поднявшимся до политических высот. Митчелл закончил срок на посту мэра Саванны, когда ему довелось сойтись в поединке с Джеймсом Хантером — бывшим деловым партнером. 23 августа 1802 г. они встретились на еврейском кладбище, расположенном за городской чертой. Уговорились биться на пистолетах, начиная с расстояния в 10 шагов, делая затем по два шага навстречу друг другу после каждого выстрела. С первого раза Митчелл промахнулся, а Хантер лишь немного зацепил противника. Вторая попытка Митчелла убить оппонента, но уже с шести шагов (каждый сделал два шага вперед), закончилась успешно, он уложил Хантера. Впоследствии Митчелл дорос до командующего милицией (ополчением) Джорджии, а также проработал два срока в должности губернатора штата.

Эндрю Стейнмец — дуэльный хроникер девятнадцатого века — придерживался весьма невысокого мнения в отношении уровня стандартов, бытовавших у дуэлянтов Нового Света. «Среди них, — писал он с явным неодобрением, — никто не возражает против охотничьих ружей, винтовок и длинных ножей; последние у них всегда наготове». С точки зрения Стейнмеца, американцы в недостаточной степени сковывали себя узами приверженности внешним приличиям, подобавшим для благородных господ, как это водилось (по большей части) среди европейских дуэлянтов. «В гостиницах в Вашингтоне или где бы то ни было можно видеть следы от пуль на стенах — выстрелов, не попавших в цель»^{586}.

Стейнмец явно не одобрял дуэлей вроде той, на которой в июне 1840 г. в Новом Орлеане схлестнулись между собой Ипполит Труэт и Полен Прю. Условия почти не оставляли шансов обоим выйти из боя живыми и невредимыми: они стояли спина к спине, держа по пистолету в каждой руке, затем оба делали по пять шагов в противоположном направлении, разворачивались и стреляли по разу. Если ни тот, ни другой не добивался успеха, они должны были повторить попытку со вторым пистолетом. Месье Кроза, служивший в местном бюро регистрации рождений и смертей, выступал в роли секунданта Труэта. Оба выстрелили, а когда перекладывали вторые пистолеты из левой в правую руку, оружие Прю самопроизвольно разрядилось, что расценили как выстрел. Труэт получил право стрелять никем и ничем не тревожимый. Прю театральным жестом разорвал на себе одежды и, обнажив грудь, призвал Труэта не щадить его. Несмотря на протесты кое-кого из присутствовавших, секунданты дали разрешение продолжать. Прю погиб. Труэта судили за убийство, но оправдали^{587}.

Несмотря на всю предубежденность Стейнмеца в отношении якобы неготовности американских дуэлянтов придерживаться этикета, на Старом Юге, где дуэли являлись неотъемлемой частью жизни высшего класса, наблюдалось иное отношение к правилам. Один историк Старого Юга писал: «С самого раннего детства отцы готовят мальчиков к тому, чтобы те блюли правила, которыми поддерживается честь, ибо все это важная составляющая положения и основание для притязания на руководство»^{588}.

В обществе южан, где всем заправляли плантаторы, положение и репутация имели самое выдающееся значение, ведь не кто иной, как бывший губернатор Южной Каролины, Джон Лайд Уилсон, в 1838 г. составил американский кодекс чести. На относительно новых территориях Запада дуэли носили, мягко говоря, более свободный характер и куда менее подчинялись этикетам. В довольно недавно сложившихся, словно бы в наспех сколоченных, обществах поселенцы принимали дуэли с воодушевлением. Как мы с вами уже наблюдали, в таких, позволительно сказать, младших сообществах поединки являлись существенным показателем положения. В 1821 г. «Миссури интеллидженсер» отмечал, что дуэли представляли собой «самый недорогой и небольшой капитал, дававший человеку возможность стать современным джентльменом»^{589}. Юристы, политики и редакторы газет с готовностью хватались за дуэльные пистолеты, чтобы отстоять честь.

Исследование Дика Стюарда, посвященное дуэлям в Миссури, превосходным образом позволяет протиснуться в ментальность первых дуэлянтов пограничья. Миссури отошел к Соединенным Штатам после покупки Луизианы в 1803 г. Согласно Стюарду, до 1803 г. Миссури почти не знал дуэлей — хотя и являлся французской колонией, — однако после перехода территории в собственность США практика нашла быстрое распространение в штате. Первый дуэльный поединок «американского» Миссури отмечался в 1807 г. между Уильямом Оглом и Джозефом Макферраном. Разногласия возникли из-за поведения Огла по отношению к жене Макферрана. Когда оба встретились на Кипарисовом острове (Сайприс-Айленде) на Миссисипи, Огл погиб после второго выстрела. Хотя Макферран не подвергся аресту, он счел себя обязанным оставить должность служащего суда общегражданских исков. Однако его довольно быстро вернули обратно, и впоследствии он даже сделал неплохую карьеру. В следующем году некий Ричард Дэвис был отпущен под залог в $500 судом, перед которым предстал за направление вызова.

Отметим два поединка на новых территориях с участием дуэлянтов высокого общественного статуса. В 1811 г. Томас Т. Криттенден, главный прокурор Луизианы, дрался с преуспевающим врачом, доктором Уолтером Фенуиком. Секундантом Криттендена выступал Джон Скотт, депутат этой территории в конгрессе США, а позднее первый конгрессмен от штата Миссури. Обязанности секунданта Фенуика исполнял местный шериф, которому предстояло служить в должности генерала во время войны 1812 г., а также представлять в сенате США Висконсин. Уже первый обмен выстрелами стоил Фенуику жизни.

Спустя пять лет поединок Генри С. Гейера и капитана Джорджа X. Кеннерли вновь подтвердил прочность связи между дуэлями и политическими успехами. Оба джентльмена активно участвовали в войне 1812 г. и сделались видными гражданами Сент-Луиса — Гейер как адвокат, а Кеннерли как торговец. В схватке их Кеннерли получил ранение в ногу, но позднее поправился. После дуэли Гейер сделал блестящую политическую карьеру. В 1822 г. он прошел в Палату представителей штата Миссури, где он позднее стал спикером, выбирался и в сенат США, получил предложение президента Филмора занять пост в Кабинете. В случае Гейера (как и во многих других) факт участия в дуэли совершенно никак не повредил его политическому росту^{590}.

Однако самой памятной дуэлью в истории Миссури следует, видимо, считать встречу между Томасом Хартом Бентоном и Чарльзом Лукасом в 1817 г. Фактически надо выделить целых две дуэли. Лукас, получив ранение от Бентона в первом поединке, собрался поквитаться с противником через полтора месяца, но трагически погиб. Встреча эта характерна для дуэльной культуры новых территорий на западе Соединенных Штатов и очень многое может рассказать о том, какое общество складывалось там. Поединок иллюстрирует трения между новыми людьми — теми, кто приехал сразу же на волне смены политического подчинения в 1803 г., и теми, кто представлял собой старую колониальную элиту. Он также наглядно показывает важность дуэли как средства измерения уровня общественной значимости. Поединок определял — помогал определять — или подтверждал статус человека. И в самом-то деле, в рассматриваемом случае оба его участника являлись адвокатами, конфликт между которыми разгорелся по поводу взгляда на улики в суде. На сем, правда, сходство между героями драмы и заканчивается. Бентон приехал в Миссури около 1814 г. с более удаленных к востоку земель, где у него не все сложилось гладко — его, например, выгнали из университета за кражу денег. Затем он успел поссориться с Эндрю Джексоном в Теннесси, после чего и отправился искать счастья в Миссури. Обосновавшись в Сент-Луисе, он преуспел за счет способности много трудиться и умения обхаживать влиятельных людей.

Чарльз Лукас, в отличие от Бентона, был сыном прочно укоренившейся в Миссури фигуры. Старший Лукас (или Люка, если произносить его фамилию по-французски. — Пер.) — отпрыск старинного французского рода — приехал в Соединенные Штаты в 1784 г., а после 1803 г. получил назначение на высокий судебный пост в Миссури. Чарльз пока оставался на Востоке, где заканчивал образование, и прибыл в Сент-Луис почти одновременно с Бентоном. Несмотря на разделяемую отцом патрицианскую брезгливость в отношении грубых методов и неразборчивости в средствах юристов-оппортунистов новой волны, валом валивших в Сент-Луис делать карьеру на судейской скамье, младший Лукас занялся юридической деятельностью и скоро преуспел. Кроме того, он начал включаться и в местную политику. Сцена для спектакля по имени конфронтация между Бентоном и Лукасом была таким образом подготовлена. Зарядом для взрыва выступала мощная смесь из мелкотравчатых амбиций, политических противоречий, социальных устоев и профессиональных расхождений.

Искрой-детонатором послужил спор в суде в ходе процесса в октябре 1816 г., на котором Лукас и Бентон представляли противоположные стороны. Хотя началось все с разногласий чисто юридического свойства, вопрос этот оказался скоро оттесненным на второй план, поскольку джентльмены принялись осыпать друг друга обвинениями в недобросовестности. То обстоятельство, что Лукас выиграл дело, только еще сильнее распалило Бентона. Лукас фактически обвинил его во лжи, и, как получалось, присяжные вынесенным вердиктом подтвердили заявления противника. Бентон решил поэтому послать вызов Лукасу, который, тем не менее, отклонил предложение о встрече. Поступая так, Лукас исходил из отсутствия оснований для выяснения отношений: он выполнял обязанности, взятые на себя в отношении доверителя, к тому же жюри решило в его пользу, а значит, и делить нечего. Почему он должен принимать вызов на поединок из-за ведения дела в суде? Как бы там ни было, самым оскорбительным аспектом отказа Лукаса драться с Бентоном являлся намек на то, что он (Лукас) не чувствовал себя обязанным выходить на поединок с тем, кого считал ниже себя по положению. Амбициозный адвокат вроде Бентона, стремившийся к тому же высоко подняться в Сент-Луисе, просто не имел права стерпеть подобное. Горечь пощечины еще больше усугублялась тем, что нанес ее представитель давно и прочно обосновавшейся там городской элиты.

Двое господ напоминали два поезда, на полных парах мчащихся навстречу друг другу по одной и то же колее. В августе 1817 г., во время территориальных выборов, Лукас оспорил избирательное право Бентона — наличие у него надлежащей имущественной собственности, — в ответ на что Бентон обозвал Лукаса молокососом. У Лукаса не осталось выбора, кроме как искать удовлетворения за столь откровенное оскорбление, и он соответствующим образом направил обидчику вызов. Они встретились 12 августа 1817 г., и после первых же выстрелов Лукас получил попадание в шею — потенциально очень опасную рану. Бентона не без некоторого нежелания с его стороны удалось все же отговорить от продолжения дуэли, так как подразумевалось, что они встретятся вновь, когда Лукас поправится, если поправится вообще. Требование Бентона о второй встрече являлось нарушением дуэльного кодекса, поскольку долг его как лица, нанесшего оскорбление, состоял в даче сатисфакции оскорбленному. Похоже, Бентон откровенно стремился к мести.

23 сентября Бентон вновь послал вызов Лукасу, который, к тому времени оправившись от раны, решил драться после того, как попробовал исчерпать междоусобицу мирным путем. Спустя четверо суток стороны встретились на Кровавом острове (Блади-Айленде) на Миссисипи в виду Сент-Луиса. Условленное расстояние составляло 10 футов. Рассказы о случившемся винят секундантов в недостаточности предпринятых ими для предотвращения дуэли усилий. Есть предположение о подаче неясного сигнала. Каковы бы ни были недочеты или просчеты, результат получился печальным: первая же пуля Бентона угодила в Лукаса, который вскоре скончался^{591}.

Если адвокаты, практиковавшие на новых землях Американского Запада, показали себя как завзятые дуэлянты, что говорить о более традиционном сегменте поклонников дуэльной традиции — морском офицерстве? Несмотря на небольшие размеры, ВМФ Соединенных Штатов отличался эффективностью и, как говорится, заслужил шпоры[72] в войне 1812 г. В этом конфликте, имея в противниках располагавший подавляющим превосходством британский Королевский ВМФ, который — находясь на взлете славных традиций — к тому времени почти не переставая воевал около 20 лет, американский флот сполна отстоял свою честь. Морское противостояние американского и британского флотов в 1812–1814 гг. складывалось преимущественно из отдельных стычек между кораблями: «Юнайтед Сшейте» (United States, «Соединенные Штаты») и «Мэсндоннэн» (Macédonien, «Македонец»), «Конститьюшн» (Constitution, «Конституция») и «Геррьер» (Guerriere, «Воительница»), «Конституция» и «Джава» (Java, «Ява»), «Хорнет» (Hornet, «Шершень») и «Пикок» (Peacock, «Павлин»), «Чесапик» (Chesapeake) и «Шэннон» (Shannon) — вот названия только некоторых из них. Во многих этих боях успех достался американцам — искусство судовождения, а в некоторых случаях лучше управляемые и обладающие более тяжелым вооружением корабли сыграли решающую роль. Поединки судов один на один чем-то, безусловно, напоминали дуэли: противники, выжидая, маневрировали, ища возможности достигнуть какого-то преимущества, стараясь найти слабины в обороне противника, чтобы ударить наверняка.

В случае между «Чесапиком» и «Шэнноном» сходство с дуэлью, можно сказать, полное. Капитан «Шэннона» Брук командовал двумя британскими фрегатами, блокировавшими Бостон в мае 1813 г. В гавани Бостона запертым стоял американский фрегат «Чесапик», находившийся под началом капитана Лоренса. Бруку очень хотелось спровоцировать Лоренса на вылазку и бой, посему он послал противнику письмо с вызовом на дуэль корабль против корабля. Согласно американскому историку ВМФ, А.Т. Мэхэну, хотя письмо и служило образцом учтивости, «учтивость эта очень напоминала обходительность французского дуэлянта, до дрожи в руках озабоченного тем, как бы не ошибиться с ударением в имени человека, которого он собирается вынудить к бою [sic] и убить»^{592}.

Теперь нам известно, что Лоренс так никогда и не прочитал того письма, но, тем не менее, он покинул безопасные воды гавани Бостона^{593}. 1 июня Лоренс вышел из Бостона, чтобы сойтись в поединке с Бруком и его «Шэнноном». После краткого, но ожесточенного боя, продлившегося 11 или 12 минут, «Чесапик» был взят на абордаж и отправлен в Галифакс. Победа стала заметным торжеством Королевского ВМФ, «Шэннона», его команды и, конечно, лично Брука^{594}.

Вызов Брука, направленный Лоренсу, вовсе не единичен. В ходе войны 1812 г. подобное стало привычной практикой. Американский историк Генри Адамс, писавший в конце девятнадцатого столетия, объяснял «привычку, которая возникла у обоих флотов в 1813 г., вызывать на дуэль корабли».

Суть, конечно же, состояла в том, что британцы в отличие от американцев могли позволить себе нести потери. Как высказался Адамс: «Первая обязанность британского офицера заключалась в поиске риска, тогда как первая обязанность американского офицера в том, чтобы избегать его»^{596}. Чего стоила для британского правительства потеря фрегата, когда у него в море находилось более сотни таких кораблей (не считая множества других и больших боевых судов)? Для американского правительства утрата «Чесапика» равнялась гибели четверти флота.

Дуэльный характер поединков кораблей один на один зеркально отражал смертоубийственный вкус офицеров ВМФ США к дуэлям, к которым те охотно прибегали. Коммодора[73] Стивена Декейтора нужно, наверное, назвать самым выдающимся морским командиром у американцев. Еще молодым офицером он отличился на войне против Триполи, однако только его победа над британским фрегатом «Мэсидониэн» как капитана «Юнайтед Стейтс» в октябре 1812 г. сделала Декейтора по-настоящему популярным. Согласно Ч.С. Форестеру, Декейтор пользовался репутацией «взрывоопасного человека»; что ж, его карьера помнила множество ссор и драк, и в итоге он нашел смерть не где-нибудь, а на дуэли^{597}.

Поединок Декейтора с коллегой — морским офицером, Джеймсом Барроном, произошел в 1820 г., хотя предыстория уходила корнями в происшествие июня 1807 г., когда британский фрегат «Лепод» (Leopard, «Леопард») обстрелял американский фрегат «Чесапик», а затем захватил его. Британское судно занималось осуществлением заявленных прав Британии на обыск американских кораблей на предмет наличия там британских дезертиров. Хотя обе страны в ту пору не находились в состоянии войны, британцы открыли огонь по «Чесапику», нанеся некоторые потери команде и повредив матчасть. Баррон — несомненно, решивший, что осторожность лучшая составляющая отваги, — спустил стяги и позволил британцам подняться на борт. Впоследствии суд трибунала отстранил Баррона от занимаемых обязанностей сроком на пять лет за неоказание должного отпора британцам. Во время войны 1812 г. Баррон находился за пределами Америки. Возвратившись домой в 1818 г., он подал рапорт о восстановлении во флоте. Просьбу отклонили на том основании, что Баррон не воевал за свою страну в трудную минуту, когда она так нуждалась в нем. Декейтор с его незапятнанным послужным списком участвовал в составе трибунала, который отстранил Баррона, и как морской комиссар он возражал против восстановления этого офицера в 1818 г.

В начале лета 1819 г. Баррон вступил в длительную переписку с Декейтором, заявив в одном письме следующее: «Вы травили меня, преследовали и гнали всей властью и всем влиянием Вашей должности, Вы заявляли о Вашей решимости изгнать меня с флота». В конечном итоге разочарованный во всем Баррон отважился на вызов. Декейтор принял его с достойным sang-froid — с вполне подобавшим ему хладнокровием. Он отвечал:

Декейтор предпочел встретиться с Барроном в Бладенсберге, поблизости от Вашингтона, где жил. Выбор его объяснялся «неудобством для человека лежать раненым вдалеке от дома». Утром 22 марта 1820 г. Баррон и Декейтор сошлись на дуэльной площадке в Бладенсберге. Очевидец записал, что

Двумя годами ранее Декейтор взял на себя обязанности секунданта при Оливере Хазарде Перри, другом герое войны 1812 г., обеспечившем себе место в пантеоне морских богов Америки решительным разгромом британцев в битве на озере Эри в сентябре 1813 г.[74] Перри пришел на поединок с офицером морской пехоты Джоном Хидом из-за происшествия, имевшего место на борту «Джавы», когда та курсировала в Средиземном море в 1816 г. Командуя тогда «Джавой», он обвинил Хида в небрежении обязанностями и затем ударил его. Вопрос о поведении обоих рассматривал трибунал, который поставил офицерам на вид, но вернул их на службу. Так или иначе, на сем дело не кончилось, а сердце не успокоилось. По возвращении в Соединенные Штаты случай получил широкое публичное освещение. В общем, в результате всего Хид вызвал Перри на дуэль. В полдень 19 октября 1818 г. они, сопровождаемые секундантами — Перри представлял Декейтор, — встретились у Уихокена, на месте памятного поединка Бёрра и Хэмилтона 1804 г. или около него. Хид и Перри сначала стояли спина к спине, затем стали расходиться, чтобы в определенный момент повернуться и выстрелить. Хид сделал это первым, но промахнулся, в ответ на что Перри, в соответствии с принятым решением дать Хиду шанс ухлопать себя, но не отвечать огнем на огонь, разрядил пистолет в воздух^{599}.

Еще об одной дуэли, касавшейся морских офицеров, 29 апреля 1829 г. писали в «Таймс». Тремя неделями ранее Чарльз Э. Хокинс — офицер, служивший в мексиканском ВМФ, — вызвал Уильяма Макрэя, прокурора Южного судебного округа Флориды (США). Как и следовало ожидать от поединка между представителями двух наиболее воинственных профессий в Америке — юриста и морского офицера, — Хокинс и Макрэй не собирались щадить друг друга. Каждый сделал четыре выстрела. Первая пуля Хокинса пробила плащ Макрэя, а вторая — задела бриджи около пояса, нанеся контузию. Третьим выстрелом Хокинс продырявил шляпу Макрэя. Пока Макрэю везло в плане неточности неприятельского огня, но, с другой стороны, за все три попытки он так ни разу и не попал даже близко по противнику. Вовсе не следует винить Макрэя за недостаток храбрости, но на четвертом выстреле счастье покинуло его: пуля Хокинса попала ему в бедро и застряла там, на чем — ввиду наступления события удовлетворения чести — стороны почли за благо прекратить стрельбу^{600}.

Дуэли пользовались широкой популярностью в американском ВМФ до середины девятнадцатого столетия. Воинственность офицеров прекрасно продемонстрирована целой серией дуэлей с британскими офицерами на Гибралтаре в 1819 г. Как бы там ни было, к середине века дуэли в Америке пошли на убыль — процесс этот нашел, конечно же, свое отражение и на флоте. Морские уложения 1865 г. содержали пункт, напоминавший, что «отказ от вызова ни в коем случае не может рассматриваться как позор, поскольку подобный подход означает в точности соблюдение закона»^{601}.

Разумеется, дуэльные традиции не ограничивались рамками флота, как и во всех прочих странах, офицеры сухопутных войск тоже держали марку любителей подраться в поединках. Упомянутый выше генерал Сэм Хьюстон, например, был не просто дуэлянтом, а настоящим дуэльным ветераном. Генерал Смит, командовавший американскими войсками в несчастной Ниагарской кампании осенью 1812 г., являлся ирландцем по рождению и патриотом Виргинии. После крушения плана его «нелепой кампании» армия растаяла. Спустя несколько дней один из офицеров, служивших под началом незадачливого командующего, Питер Б. Портер, опубликовал письмо в газете Буффало, объясняя фиаско «трусостью генерала Смита». Смит, само собой разумеется, отправил Портеру вызов, и оба обменялись выстрелами^{602}. В описываемый период Соединенные Штаты не располагали крупными регулярными войсками, однако в большинстве штатов имелись местные ополчения, руководство которых обладало должными способностями, чтобы вселить в штатских некоторую степень боевого духа. Особенно справедливо это по отношению к Югу, где обладание военным чином виделось окружающим определенным знаком отличия.

В истории американской дуэли остались два южанина, на счету которых один из наиболее печально знаменитых поединков периода Гражданской войны. Джон С. Мармадьюк и Люшиэн (иначе Люсьен. — Пер.) Марш Уокер оба были генералами из лагеря конфедератов, служившими под началом генерала Стерлинга Прайса. Источником никак иначе не разрешимого противоречия стало суждение в отношении якобы допущенной со стороны Уокера трусости во время боевого соприкосновения около Хелены. Когда секундант Уокера попросил прояснить замечание, Мармадьюк отправил ему записку, в которой в деталях описывал то, «как с самым тщательным беспокойством генерал Уокер уклонился от занятия опасной позиции» в ходе сражения. По прочтении записки Уокер тотчас же направил Мармадьюку вызов. Стороны сошлись на плантации Ле-Февр в Арканзасе, оружием выбрали револьверы Кольта, морскую модель, емкость боезапаса которых составляла по шесть выстрелов в барабане. При дистанции в 15 шагов условия, надо заметить, оставляли мало шансов одному или даже обоим уцелеть после поединка.

Несмотря на все старания генерала Прайса предотвратить дуэль, она состоялась 6 сентября 1863 г. Мармадьюк страдал близорукостью, а посему, возможно, он и попросил выбрать такую убийственно короткую дистанцию, чтобы компенсировать невыгодное положение, в которое ставило его плохое зрение. В данном случае недостаток Мармадьюка не сыграл особой роли: в первый заход оба промахнулись, но второй выстрел противника свалил Уокера на землю. Пуля вошла в низ живота, прошла через одну из почек и застряла в позвоночнике, вызвав паралич. Уокер умер через день или чуть больше. Генерал Прайс приказал арестовать Мармадьюка с его секундантом по возвращении с дуэли, однако никаких обвинений не последовало, и скоро виновник вернулся на прежнюю должность. Поединок даже никак не затронул его политическую карьеру после Гражданской войны. В 1884 г. Мармадьюк удостоился избрания губернатором Миссури, в каковой должности и умер спустя три года^{603}.

В довоенном обществе на Юге (то есть до 1861 г.) дуэли, как и в прочих местах, служили признаком положения. Биться и умереть или не биться, но потерять лицо? Вот в чем заключался вопрос. На верхушке разграниченного миропорядка располагались плантаторы, располагавшие неоспоримым правом оценивать, что достойно, а что недостойно джентльмена, и, конечно же, защищать честь с мечом или пистолетом в руке. Так или иначе, для более широкой публики существовали определенные ограничения. Как выразился один историк дуэлей Старого Юга:

Высказывание это особенно интересно нам, поскольку проясняет близость между дуэлями и рабством — взаимосвязь, которую очень хорошо чувствовали и осознавали реформаторы. Равно как плантаторы, солдаты и адвокаты считались достойными драться на дуэлях, редакторы газеты становились той категорией общества, представителей которой довольно часто приглашали к ответу за их действия, а точнее, за слова, написанные пером, поскольку их, как известно, не вырубить топором. Социальный статус пишущей братии, однако, не носил столь ярко определенных и четко очерченных свойств, как высокое звание плантатора. Что, правда, не мешало газетчикам сходиться один на один с представителями определенно более достойных общественных слоев.

Джек К. Уильямс в его «Дуэли на Старом Юге» насчитал, по меньшей мере, 11 редакторов из штата Миссисипи, которые принимали участие в поединках чести, при этом трое погибли. Шести редакторам газет Южной Каролины и точно такому же числу их коллег из Виргинии пришлось подраться на дуэли. Точно так же по два из них от каждого штата оставили мирские заботы по причине полученных в схватках ранений. Некоторые оказывались куда как покрепче. О. Дж. Уайз — редактор «Ричмонд инкуайрер» — имел за плечами, по крайней мере, восемь дуэлей, хотя при этом он ни разу не попал в оппонентов, по счастью, и те не опережали его меткостью. Персонал газеты Виксберга, «Сентинел» (страж, часовой. — Пер.), особенно печально прославился на дуэльных площадках. Доктор Джеймс Хэйган, служивший редактором упомянутого печатного органа до 1843 г., отличался склонностью выяснять отношения в поединках — можно без преувеличения сказать, что поединки сделались его второй натурой. Он не раз и не два дрался вообще и на дуэлях в частности, пока не пал от рук сына некоего судьи, которого оболгал. Просто поразительно, сколь велико количество редакторов периодики и журналистов, раненных или убитых на дуэлях или в стычках в годы, предшествовавшие Гражданской войне^{605}. Вот уж поистине, сесть в кресло редактора «Сентинела» означало подвергнуть себя большому риску.

Дуэли в Соединенных Штатах, как и во всех прочих государствах, где распространилась эта культура, иногда приобретали довольно эксцентрические формы. Немцы выделяли, так сказать, подвид поединка, который они называли «американская дуэль». В ней стороны тянули жребий, и тот, кому доставался проигрышный «билет», просто стрелял в себя. Однако, насколько известно, столь отвратительный вариант дуэли не имел ничего общего с Соединенными Штатами, а потому причина, по которой он получил именно такое название, остается загадкой. В 1823 г. некий полковник Ричард Грэйвз, представлявший законодательную власть в Виргинии, вызвал некоего Арчибальда Лэйси на бой, которому предстояло проходить в самых необычных условиях.

Тевтонский вариант «американской» дуэли и метод, предпочтение которому отдавал имевший вполне соответствующую фамилию полковник Грэйвз (Graves — от англ. grave — могила. — Пер.), более походят на торжественно заключаемый пакт самоубийц, чем на поединок чести. В 1828 г. отмечался любопытный случай, когда майор Джордж У. Колламмер стрелял в яблоко на непокрытой голове Генри Ингрема с расстояния в 27 ярдов. Затем наступила очередь Колламмера играть в сына Вильгельма Телля, он занял место Ингрема, а тот взял пистолет. В рассказе говорится, что при состязании присутствовали какие-то зрители, пытавшиеся положить конец подобному идиотизму. История заканчивалась сообщением о том, что яблоки «оказались так изумительно прострелены пулями, что часть кожуры и мякоти осталась на головах» соревнующихся^{607}. Сия потенциально смертоносная демонстрация снайперского искусства состоялась в День святого Валентина. Можно только гадать о причинах, заставивших двух безрассудных господ воскрешать и заново проигрывать на новый манер средневековую историю о метком стрелке из лука: что это было, романтическое настроение или несносная скука?

В июле 1830 г. два эскулапа из Филадельфии решились на более или менее традиционную дуэль, хотя и закончившуюся трагически. Доктор Смит вызвал доктора Джеффриза. Они сошлись в намерении обменяться выстрелами «только с восьми шагов». В первом раунде оба промахнулись, но секунданты не сумели примирить стороны. Предоставим же слово современнику.

От такого поединка у противников дуэлей просто волосы встали дыбом. Встреча Бёрр — Хэмилтон дала толчок волне проповедей и памфлетов, направленных на искоренение практики. К 1804 г., когда дрались друг с другом Бёрр и Хэмилтон, дуэль фактически находилась под запретом во многих штатах Союза. И в самом деле, те двое пересекли реку Гудзон, чтобы драться в Нью-Джерси, избегая таким образом когтистых лап антидуэльных законов Нью-Йорка. Аналогичным образом поступали дуэлянты по всему Союзу — то есть просто ехали сводить счеты в соседний штат. В 1800 г. стало известно, что в силу «недавно скорректированных» законов Род-Айленда любого, кто отваживался драться на дуэли,

Далее гуманный закон предусматривал наказание за отправку или принятие вызова — штраф в $500 и полгода тюрьмы^{609}.

В 1803 г. в Северной Каролине вступил в силу закон, согласно которому участник дуэли лишался права занимать должность на государственной и общественной службе, а также пост в армии в пределах штата. Любой человек, убивший другого на дуэли, мог быть обвинен в уголовном преступлении^{610}. В отличие от Каролины взгляды законодателей в Вашингтоне отличались большей терпимостью. В 1802 г. мистер Грей из Виргинии представил на рассмотрение Палаты представителей предложение о создании комиссии для разбора проекта федерального закона, в соответствии с которым запрещалось бы занимать посты в государственных, муниципальных или общественных учреждениях всем, кто принимал участие в дуэлях или отправлял кому-то вызов. Палата отказалась рассматривать предложение^{611}. Спустя четыре года возник закон, направленный против дуэлей в армии: всякий офицер, пославший или принявший вызов, подлежал изгнанию из вооруженных сил^{612}. В новых штатах на Юге антидуэльные законы стали появляться позднее. Луизиана ввела такое постановление в 1818 г., Алабама и Миссисипи — в 1830 г.^{613}. В 1835 г. поединки чести подпали под уголовную статью в Миссури, причем без оглядки на то, имелись ли или нет смертельные исходы^{614}. В 1850 г. в Кентукки прошел соответствующий акт, «написанный в довольно жестких выражениях»^{615}.

Почти через 25 лет после того, как Северная Каролина на законодательном уровне установила карательные меры, направленные на искоренение дуэлей, «Таймс» перепечатала отрывки из газеты города Роли, где рассказывалось о двух поединках, происходивших в данном штате. Один случай имел политическую подоплеку, корни другого произрастали из конфликта за карточным столом. Рассказ заканчивался риторическим вопросом: «Доколе же граждане сей свободной и христианской страны будут терпеть варварскую практику разрешения споров, к тому же по большей части столь пустяковой природы?»

Очень уместный вопрос, не правда ли? И в самом-то деле, сколь долго должно было продолжаться процветание дуэли? В большинстве штатов Союза законодатели ввели уже соответствующие нормы, существовали подобные положения и в федеральных законах — всего этого, казалось, более чем достаточно для того, чтобы отбить охоту драться на дуэлях у многих, если уж и вовсе не искоренить практику. Между тем законы оставались законами на бумаге — в жизни они по большей части просто не работали. И все это, несмотря на то что с 1804 г. все громче звучал гневный голос и все яростнее скрипели перья тех, кто стремился поставить заслон дуэлям. Трудились на сей ниве как церковные, так и светские реформаторы.

Доктор Лайман Бичер был учеником Тимоти Дуайта, ректора Йельского университета (и — каких только совпадений не бывает! — приходился кузеном Аарону Бёрру), столь однозначно предавшего анафеме дуэли в 1804 г. Спустя всего два года в проповеди яростно обрушился на дуэли и Бичер. Он даже предложил никому не отдавать голосов за кандидата на любой государственный или общественный пост, если только человек этот оказывался участником дуэли, причем в любом качестве. Данная идея, конечно же, нацеливалась на прочные узы между политикой и дуэлями. Проповедь Бичера вышла в печатной форме и нашла широкое распространение среди антидуэльного лобби.

Спустя более чем 30 лет после того, как Бичер выступил с проповедью, один из его бывших прихожан вновь опубликовал ее, однако не прямую репродукцию оригинального текста слово в слово, а отредактированную и представлявшую собой интересный пример мастерски проведенного интеллектуального оплодотворения антидуэльных аргументов Бичера, перенаправленных на борьбу с рабством. Приемом интерпретатор Бичера воспользовался самым простым, он просто заменил в проповеди где надо слово «дуэль» и все, с ним связанное, на «рабство» и все имеющее отношение к нему. К такой трансплантации редактора опуса Бичера подтолкнуло одно обстоятельство: он услышал, как наследник доктора поднимает тост за печально знаменитого дуэлянта и кандидата в президенты. Дуэль, вещал разгневанный компилятор, «есть один из ЛЕГАЛИЗОВАННЫХ ПРОДУКТОВ и ПОСЛЕДСТВИЙ рабства. Два преступления эти… состоят в тесной связи между собой, как причина и следствие, и оба есть в равной мере «своеобразные и неотъемлемые атрибуты» Юга»^{616}.

Но на этом дело только начиналось. «Обязательные нормы так называемого «кодекса чести»… признавались и на Севере, — продолжал он, — однако они были сброшены, когда рабство исчезло у нас». Беспокоясь, вероятно, что самого-то главного читатели и не ухватят, компилятор задает риторический вопрос, интересуясь, есть ли у кого-либо сомнения: «исчезнут ли дуэли на Юге, коль скоро рабство будет отменено?»^{617} Вполне различимая связь между рабством и дуэлями очень важна и способна помочь объяснить тот факт, почему дуэли стали очевидно менее частыми после Гражданской войны — противостояния, в котором участники его сошлись между собой во многом из-за несходства взглядов на вопрос рабства. Рабство и дуэли представляли собой давно и прочно вошедшие в практику, лелеемые и обожаемые обычаи классовой верхушки Старого Юга. Разгром Конфедерации в Гражданской войне поставил точку в истории рабства в США, приговорив к смерти также и дуэли — и то и другое состояло в неразрывной спарке и могло жить или умереть только вместе.

В 1811 г. преподобный Фредерик Бизли разразился еще одной продолжительной проповедью в адрес дуэли (в печатном виде опус занял 40 страниц) в церкви Христа в Балтиморе. Хотя и трудно проследить и оценить степень практического воздействия на умы современников и на рассматриваемое явление громогласных наставлений подобного рода, поединок между двумя конгрессменами — мистером Силли от Мэна и мистером Грэйвзом от Кентукки — в ноябре 1838 г. и в самом деле представляется важным пунктом в истории противодействия дуэлям в Америке. Бой состоялся в г. Вашингтон (округ Коламбия) с использованием ружей, расстояние составляло 80 ярдов. Оба сделали по три выстрела, не нанеся друг другу ни малейшего вреда, но четвертая пуля убила Силли. На похоронах Силли собралось 600 человек, кроме того, очевидцы насчитали не менее 125 экипажей. Секунданты сделали традиционные заявления в прессе, уверив общественность, что дуэль «велась по благородным правилам и в соблюдении принципов послушания», каковые их слова, впрочем, мало поспособствовали снижению раздражения, которое вызвала дуэль среди общественности^{618}. Смерть Силли в поединке с Грэйвзом повлекла за собой два результата. Во-первых, конгресс выпустил закон с целью «запретить отправку или прием вызовов на бой всюду на территории округа Коламбия». В феврале 1839 г. положение было внесено в свод законов^{619}.

Во-вторых, поединок дал новый и очень большой глоток кислорода организму антидуэльного лобби. Можно сделать вывод (хотя оценить точно, в каких размерах, довольно трудно) о заметном росте мощи хора противников дуэлей в 1838 г. и на протяжении нескольких следующих лет. В апреле 1838 г. М.А.Г. Найлз, священник Первой Церкви в Марблхэде (штат Массачусетс), проповедовал против дуэлей. Судя по всему, толчком как раз и послужила смерть Силли (он ведь был из Мэна).

Трудно не заметить возмущения в словах Найлза. Мало того, что Силли происходил из Новой Англии, являлся потомком отцов-пилигримов, он ко всему прочему был еще и конгрессменом. Ведь в его лице люди видели или хотели видеть достойный пример.

Через шесть лет после того, как Силли и Грэйвз сошлись в их злосчастном поединке, в полк антидуэльных проповедников вступил преподобный У.У. Паттон. 4 апреля 1844 г. он разразился продолжительной и страстной проповедью в Бостоне, в которой не просто осуждалась сама пагубная практика, но и предлагался способ искоренить ее. Согласно Паттону, дуэль в 1844 г. продолжала оставаться все еще очень серьезной проблемой:

И все же, несмотря на очевидное и наглое попрание законов человеческих и Божеских, общественное мнение, судя по всему, не возмутилось и не пришло в движение в должной мере: «Они [дуэлянты] бесстыдно и без всяких угрызений совести восседают в законодательных органах и собраниях, занимая места подле миролюбивых и добродетельных людей».

Паттон, в риторическом вопросе поинтересовавшись мнением паствы в отношении способов решения проблемы, переходит затем к предположительному выходу. Пресса должна рассказывать правду о дуэлях, церковь — все более открыто обращать критику в адрес практики. Закону следует судить дуэлянтов как уголовников, никакое милосердие в отношении дуэлянтов совершенно неприемлемо. Однако самым эффективным средством воздействия в деле борьбы с дуэлями пастор считал отказ от голосования за тех политиков, которые участвовали в поединках. Признавая, что позаимствовал мысль у доктора Бичера, Паттон предлагал всем людям воздержаться от подачи голоса за дуэлянтов среди соискателей государственных и общественных должностей. Паттон приводил много доводов в защиту такого шага, упирая в том числе на то, что «любой, кто голосует за дуэлянта, голосует и за дуэль». Более того, он напоминал: «Избрание дуэлянта есть избрание убийцы, что в совершенно непререкаемой манере подчеркивает тот факт, что преступление не есть преграда на пути политического роста»^{621}.

Лишить дуэлянтов голосов поддержки означало бы послать им предупреждение — уведомление в неодобрении дуэли обществом в целом, что в конечном итоге привело бы к фактическому изгнанию любителей бороться за честь в поединках с властных выборных постов. Очень интересно то обстоятельство, что закоперщики антидуэльных кампаний в Британии в тот же самый период не прибегали к такому средству, хотя поединки чести являлись широко распространенным делом среди членов парламента. Вероятно, ввиду наличия большего процента допущенного к выборам населения и большей возможности для свободного волеизъявления среди широких масс в Соединенных Штатах при разнообразном спектре выборных должностей перспектива потери поддержки создавала более пугающую опасность для честолюбивых дуэлянтов.

Как бы там ни было, несмотря на все моральное давление напористого и ершистого антидуэльного лобби, американский дуэльный хроникер Лоренцо Сабине вполне справедливо замечал даже и в 1859 г.:

Одной из причин живучести дуэли, остававшейся столь широким явлением даже в 1859 г., служит старая как мир проблема, заключающаяся в неспособности или нежелании заставить закон работать. К середине столетия многие, если не большинство штатов провели через законодательные органы юридические постановления, приравнивавшие дуэльную практику к криминальным деяниям, сложность же заключалась в отсутствии достаточных для достижения результата усилий в проведении теории в жизнь. Проблема эта отравляла существование королям и правительствам по всей Европе начиная с шестнадцатого века, а в данном случае мы имеем дело с тем фактом, когда о нее же споткнулась республиканская Америка, тоже бессильная до поры до времени в своих попытках искоренить дуэли. Джек К. Уильямс дает нам примеры того, с какой легкостью люди избегали дачи присяги, направленной на выживание из общественных структур дуэлянтов. Во многих штатах подобного рода норма считалась обязательной для всех, кто занимал выборную государственную или иную общественную должность, и все же на практике ее удавалось обходить. В 1841 г. генеральная ассамблея Алабамы освободила от принесения присяги 13 граждан, а в 1848 г. — еще пятерых. В 1838 г. специальной резолюцией органа законодательной власти Миссисипи Генри Футу разрешили сделать поблажку и не требовать от него клятвы. В 1846 г. законодательное учреждение Алабамы даровало такую же привилегию Уильяму Л. Янси. Подобная склонность к либерализму проникла даже и в суды, где, как говорит Уильямс: «Судьи преимущественно демонстрировали нежелание поддерживать законы, которые, как они считали, могли серьезным образом нарушить личную свободу джентльмена»^{623}.

Внедрение в практику законов против дуэлей в Новом Свете носило все черты слабины, которую отмечали мы и в Свете Старом. Согласно Дику Стюарду, некто Уильям Беннет стал единственным человеком в Соединенных Штатах, который получил по заслугам за дуэль. В феврале 1819 г. в Беллевилле (шт. Иллинойс) Беннет вызвал местного адвоката, Алонсо Стюарта, после возникшей между обоими ссоры. Секунданты согласились с мнением Стюарта положить в зарядные каморы оружия только порох, но не пули, но Беннет открыл обман, и кто-то — то ли сам Беннет, то ли один из секундантов — зарядил его оружие должным образом. Будучи снаряженным как надо, Беннет после команды открыть огонь хладнокровно застрелил Стюарта в сердце. Беннета с его секундантами на процессе по обвинению их в убийстве Стюарта представлял Томас Харт Бентон — человек, знавший о дуэлях определенно все. Бентон потратил массу сил и таланта на убеждение жюри, так что сумел спасти секундантов, но даже его заступничество не помогло выпутаться Беннету, которого обвинили в убийстве и повесили^{624}. Факт того, что во всей дуэльной истории Соединенных Штатов не смог уйти от законного ответа только один дуэлянт, служит прекрасным доказательством практически полного попустительства там в отношении практики.

Гражданская война, вспыхнувшая в Америке в 1861 г., представляла собой кровавый катаклизм — всеобщее кровопускание на уровне страны, которая, выбравшись из страшной переделки, постепенно усилилась до такой степени, что стала доминирующий державой в мире в двадцатом столетии, подобно тому, как являлась ею Британия в девятнадцатом. Величайшие вопросы свободы и нравственности, лежавшие в основе возникновения Гражданской войны, накапливались, складывались и набирали вес в течение десятилетий, чтобы к 1860 г. оформиться в неразрешимые противоречия. Главным камнем преткновения выступало рабство, и тут для конфликтов Гражданской войны стали своего рода прообразом события, происходившие на дуэльных площадках. Наиболее знаменитой из дуэлей, как бы «отбрасывавших свою тень» на будущую Гражданскую войну — безусловно, ввиду знаменитости главных участников, — является встреча между Дэйвидом С. Бродериком и Дэйвидом С. Терри. Бродерик выступал в качестве одного из сенаторов США от недавно созданного штата Калифорния, тогда как Терри служил главным судьей в верховном суде штата. Непосредственной причиной ссоры стала речь Терри, в которой тот назвал Бродерика архипредателем, однако основополагающей причиной антипатии между двумя высокопоставленными фигурами был жизненно важный вопрос — рабство. Терри выступал в его поддержку, тогда как Бродерик показал себя как ярый аболиционист.

Поединок произошел в Сан-Франциско 13 сентября 1859 г. Встреча протекала в атмосфере, если можно так сказать, полной дуэльной корректности, нет и не было никаких оснований хоть в самой ничтожной мере считать случившееся причиной допущенной нечестности. Бродерик, пользовавшийся репутацией очень неплохого стрелка, выстрелил первым, почти сразу после команды. Вероятно, из-за незнакомства с оружием, которое держал в руках, он промахнулся — пудя вздыбила землю рядом с оппонентом. В следующий момент попытал свой шанс Терри, поразивший Бродерика в грудь. Явно тяжело раненный сенатор медленно упал на землю. Его отнесли в дом друга, где 16 сентября, после длившейся трое суток агонии, несчастный и отдал Богу душу. Придя в себя на смертном одре, Бродерик, как говорят, сказал: «Меня убили потому, что я выступал против рабства и коррумпированной администрации»^{625}.

Гражданская война есть очевидный водораздел в американской истории, не случайно же американцы, имея в виду первую половину девятнадцатого века, называют ее довоенной эпохой. Конфликт поставил Юг на колени в плане военном и экономическом. Несчастье поражения Конфедерации и последовавший затем процесс перестройки раз и навсегда изменили Старый Юг. Совершенно естественно, что наиболее заметным на первый взгляд результатом стала отмена рабства, однако гром пушек Гражданской войны отозвался звоном погребальных колоколов, зазвонивших и по дуэли. Общество Старого Юга с доминировавшими в нем плантаторами носило более сельскохозяйственный и более консервативный характер, чем то, что сформировалось в штатах, находившихся севернее линии Мэйсона — Диксона. Вследствие этого в довоенный период дуэли продолжали процветать в южной части Союза, несмотря на то что уже начинали хиреть и терялись позиции в северной его части. Можно сказать так, что дуэль стала одной из потерь в битве, закончившейся разгромом Конфедерации и, как следствие, Старого Юга. Как выразился Джек К. Уильямс:

Последняя дуэль со смертельным исходом в Саванне, прежде бывшей меккой дуэлянтов, произошла в 1870 г. Ладлоу Коэн пал от руки Дика Эллена в поединке, подоплекой которого служил спор о гоночных качествах яхт обоих господ^{627}. Спустя еще семь лет город стал свидетелем последней на своей земле дуэли, которая оказалась совершенно бескровной для обоих главных участников^{628}. В 1880 г. полковник Кэш из Южной Каролины убил на дуэли Уильяма Шэннона. Кэша судили за убийство, и, хотя оправдали, у него сложилась неприятная репутация человека, запятнанного кровью. Как рассказывают, полковник потратил большую часть оставшейся жизни на попытки оправдать свои действия. Через три года Ричард Бирн и Уильям Иден дрались на дуэли в Виргинии, в ходе чего Иден получил ранение. Чтобы избежать ареста, Бирну пришлось бежать из штата. Дик Стюард уверяет, что в 80-е гг. девятнадцатого столетия в Миссури традиционная дуэль (в противовес дракам или разборкам с огнестрельным оружием) практически приказала долго жить. Похоже, то же самое происходило везде в Союзе.

Конечно, Гражданская война подломила социальную опору дуэли как явления на Старом Юге, однако страшная резня и кровопролитие не в меньшей мере ответственны за то, что судьба поставила точку в дуэльной истории в США. Как позднее Первая мировая послужила финальным занавесом для сколь-либо серьезной дуэли в Европе, так и Гражданская война сделала то же самое в Соединенных Штатах. Мало кто из тех, кому повезло выжить в жестокой мясорубке противостояния Севера и Юга, испытывал нужду в приведении каких-то еще доказательств своей храбрости. И в самом-то деле, для людей, которые стали свидетелями ужасов длительного и кровавого братоубийственного конфликта, дуэли могли казаться бессмысленной и тщетной неуместностью.

То, что именно Гражданская война остановила дуэли в Соединенных Штатах, — неопровержимый факт. Как бы там ни было, отмирание дуэли не открыло жителям в Соединенных Штатах немедленно дорогу к миру и согласию. На самом деле, особенно на вновь приобретенных территориях западного пограничья Союза, наблюдался скорее полностью обратный процесс. Правда, место официальных дуэлей тут заняли, по сути дела, разборки с огнестрельным оружием — перестрелки ковбоев. Они представляли собой нечто совершенно другое: в настоящей дуэли главенствовал наиважнейший кодекс чести, тогда как в поединках сорвиголов с огнестрельным оружием правом служила сила, а королем становился тот, кто действовал быстрее. Честь и репутация не имели никакого значения — все, что играло роль, — это то, кто окажется ловчее и проворней. Два сорта одиночных поединков совершенно различны, и их не нужно смешивать. Перестрелки отчаянных парней с «пушками» не имели даже и привкуса той чести, что служила характерной чертой для любой классической дуэли. Перестрелки были такими же чужаками по сравнению с дуэлями, как выглядели бы сельские похитители скота с границы, поставь их рядом с горожанином и плантатором Юга. И тем не менее, столь разные вещи срослись воедино в общем историческом сознании, что является отчасти результатом неспособности или нежелания писателей обозначить жизненно важную разницу между ними. Чарльз Саммерфилд написал книгу под названием «Дуэлянты и дуэли на Юго-Западе», опубликованную в 1847 г., в которой четко изложил свое понимание термина «дуэль»:

Саммерфилд совершенно определенно дает понять читателю, что говорит не о подчиняющейся строгим правилам, почти бесстрастной дуэли, каковыми обычно являлись встречи джентльменов Старого Юга или Новой Англии. Нет, тот тип поединка, о котором заводит речь автор, зверь совершенно иной породы — и эту точку зрения Саммерфилд высказывает напрямую:

Рассказ Саммерфилда о жизненных путях «десперадос» с юго-западных окраин носит этакий угодливо-восхищенный тон. Он лепит героев из не признающих законов хулиганов и головорезов и прославляет бессмысленное кровожадное насилие. Он подчеркивает, что эти дуэлянты из юго-западных земель совершенно непохожи на старомодных джентльменов — дуэлянтов Старого Юга и Новой Англии. У типичного дуэлянта из юго-западных штатов

И в самом деле, как отличается их модель поведения от той, которую мы привыкли ожидать от человека чести на дуэли. Фактически дуэлянты Саммерфилда не более чем просто жестокие и разнузданные бандиты, для которых убивать направо и налево являлось образом жизни, как можем мы заключить по тем историям, которые рассказал нам автор о карьере и «боевом пути» своих героев.

Джек Смит Т. из Миссури — один из «дуэлянтов», привлекших внимание Саммерфилда. «Он был Аяксом как по габаритам, так и по храбрости», — рассказывает нам Саммерфилд. Однако любой флер благородства Смита, которым наделяет его автор, тут же испаряется, едва мы читаем о том, как он зарезал человека, пытавшегося его убить. Мы узнаем и о случае, когда Смит хладнокровно застрелил двух людей, которых повстречал на дороге, только за то, что те имели глупость признаться ему, что занимаются перекупкой земли^{631}. Мы читаем довольно цветистую историю о бое, который, судя по всему, происходил в стенах учреждения законодательной власти Арканзаса, между неким Энтони и спикером, Джоном Уилсоном, в 1836 г. Энтони грубо оскорбил Уилсона прямо в присутствии многих из членов Палаты. Уилсон и не подумал назначить секунданта и вручить обидчику вызов, чтобы далее дело шло, как положено в дуэльной практике, нет, он вытащил охотничий нож — грозное оружие, прозванное «арканзасской зубочисткой», — и ринулся на врага. После нескольких бросков и выпадов Энтони, вооруженный в том же духе, метнул нож в Уилсона, но промахнулся. Уилсон, видя противника безоружным, приблизился, чтобы покончить с ним.

Суть рассказанной только что выше истории иллюстрирует для нас различие между лицом, каковое мы, тотчас же увидев, узнаем и признаем как дуэлянта, и его более грубым родичем — необузданным шалопаем из салуна. Все это ясно показывает, что большинство поединков нового Американского Запада — даже и в 30-е и 40-е гг. девятнадцатого столетия — не имеют права претендовать называться дуэлями.

Когда дуэли исчезли в Америке в годы после Гражданской войны, место их в массовом сознании заняли драки головорезов с «пушками» в руках. Итак, встречи с пистолетом на заре остались в прошлом. Борзописцы, авторы популярных сказаний о ковбоях повествовали читателю о таких удальцах, как «Дикий Билл» Хикок, и о тех не признающих никакого закона, кроме закона силы, господах, лучшим примером которых служит Джесси Джеймс. По мере того как железнодорожные пути уходили все дальше и дальше через континент, с ними двигались и границы. В бесчисленных крохотных городках, расположенных в миле-другой неизвестно откуда, горячие ребята дрались — дрались между собой, дрались с шерифами или с индейцами. Они пьянствовали, таскались по шлюхам и играли кто во что на деньги, они грабили почтовые кареты, банки и поезда и были скорыми на расправу, грубыми и жестокими. Все это называлось Диким Западом и, повторимся, не имеет ничего общего с рассматриваемой нами темой.

ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ — гроза, которая разразилась над Францией 14 июля 1789 г., — смела ancien régime (старый режим). В те последовавшие за штурмом Бастилии полные тревог и кошмаров годы рухнула монархия, королю отрубили голову, церковь и нобилитет подверглись гонениям и террору, даже календарь, и тот до неузнаваемости изменили пламенные борцы за народное счастье. Франция вступила в новую эру, где правили — или должны были править — заявленные принципы: Liberté, Egalité et Fraternité (свобода, равенство и братство. — Пер.). Новые люди не оставили камня на камне от бастионов старых привилегий, в новой республиканской Франции все стали равны, все именовались citoyen — гражданин. В представленной здесь вниманию читателя главе освещается история дуэлей во Франции между революцией 1789 г. и началом Великой (или Первой мировой) войны в 1914 г. — период, который историки иногда называют «длинным девятнадцатым веком».

Одна из причуд данного отрезка времени в отдельно взятой стране состоит в том, что нам есть о чем поговорить применительно к нему, ибо дуэли во Франции не только не исчезли, но и расцветали пышным цветом. Странно, не правда ли? В конце концов, дуэль представляла собой типичнейшую черту ненавистного революционному народу ancien régime, такую же, как изысканные церемониалы Версаля, полотна Франсуа Буше или обсыпанные пудрой парики. И все же дуэль пережила революцию. Она не просто пережила революцию, но и сама стала революционной, включив в число своих адептов массы новых прозелитов. Тогда как при ancien régime дуэли являлись прерогативой офицерства и аристократов (и вообще дворян), что обычно значило одно и то же, во Франции девятнадцатого века буржуа Делакруа в их сюртуках и «дымоходах» [75]тоже признанно выходили на защиту чести со шпагой или пистолетом. Дуэли демократизировались: в результате во Франции они сохранили свою актуальность и привлекательность до 1914 г., тогда как в англосаксонском мире отмерли к 1870 г.

Революция не одобряла дуэлей — они представляли собой пережитки прошлого, привилегию, саму по себе не совместимую с новым порядком. Ж.А. Бруйе — кюре и член Национального собрания — хорошо понимал, в чем заключались обязанности его коллег-законодателей:

Кюре также находил себя особой, достаточно обмирщенной для признания за собой права и способности стать идеальным закоперщиком и руководителем кампании против дуэлей: «Нужно быть Цезарем или сельским викарием, чтобы отважиться противопоставить себя безумию дуэли — кем-то, кто стоял бы за пределами любого подозрения в боязливости или того, что называется трусостью»^{634}. Национальный конвент последовал совету кюре и во II году Республики [76] объявил дуэли незаконными. Якобинский режим 1793–1794 гг. попытался также извести поединки в армии^{635}.

Как бы ни смотрели на дуэль официальные власти, она, тем не менее, прекрасно прижилась и великолепно чувствовала себя в лихорадочной атмосфере французской политики после 1789 г. Томас Карлайл в его «Французской революции» замечал следующее:

Карлайл выделяет особую причину для скачкообразного подъема политической дуэли: «Предательский роялизм в своем отчаянии взял новый курс — курс на вырезание патриотизма на систематических дуэлях!»^{637} Похоже, роялисты твердо решились одолеть врага силой оружия в схватках один на один: «Черные предательские аристократы убивают народных защитников, срубая их не аргументами, в лезвиями шпаг»^{638}. Несгибаемый роялист герцог де Кастри вызвал радикала Шарля Ламета. В ходе их поединка де Кастри пронзил шпагой руку Ламета. В отместку толпа разграбила городской дом де Кастри. Депутат Национального собрания Мирабо служил объектом особой ненависти роялистов и постоянно подвергался оскорблениям со стороны «множества хлыщей и светских франтов». Не без причины он считался бойцовым петухом-чемпионом революционеров: когда его вызвали снова, он заявил в Национальном собрании, имея в виду 137 предыдущих вызовов:

В итоге, когда набрала силу реакция, радикализм и кровопускание революции уступили место более консервативному режиму. В конце 90-х гг. восемнадцатого века Францией управляла Директория до тех пор, пока после государственного переворота — coup d’état 18 брюмера (9 ноября 1799 г.) — ее не сменил Наполеон Бонапарт. Сначала он был лишь одним из членов консульского правительства во Франции — триумвирата, который фактически вытеснил Директорию. Однако его скоро назначили первым консулом, затем пожизненным первым консулом, прочно державшим в руках бразды правления страной. Восхождение Наполеона к вершинам абсолютной власти закончилось в декабре 1804 г., когда в присутствии римского папы он возложил на себя корону «императора французов». Наполеон — как и многие военные предводители до него — разделял амбивалентное отношение к дуэлям. Он хорошо осознавал, что поединки чести добавляли бойцовского духа офицерам, но в то же время способствовали бесцельному и бесполезному растрачиванию талантов.

Во время кампании в Египте Бонапарту пришлось упрекать Ланна, Мюрата и Бессьера за то, что они выступали в качестве секундантов в дуэли генерала Жюно на берегу Нила. Бонапарт посмеялся над ними, назвав «глупыми крокодилами, которые дерутся в тростнике»^{640}. Генерал Ренье, отличившийся в ходе Египетской кампании, поссорился со своим начальником, генералом Мену, и получил предписание возвращаться домой. Вернувшись в Париж и располагая временем, он написал провокационную книгу о кампании, в которой откровенно критиковал поведение Мену. В 1802 г. — в качестве прибавочного продукта к книге — Ренье пришлось встретиться с генералом Дестэном, верным сторонником Мену. Дестэн погиб. За этот проступок генерала Ренье изгнали из Парижа, и в течение какого-то времени его военная карьера переживала застой — короче, он довольствовался тинной водой мелких заводей[77]. На протяжении всей жизни Ренье пользовался репутацией отъявленного дуэлянта.

Наполеоновские маршалы представляли собой группу талантливых людей, многие из которых вышли из низов, но поднялись до командования армиями. Император осыпал их почестями и титулами, делая князьями, герцогами, награждая огромными орденами. Два из них — Бернадотт и Мюрат — даже вступили на трон (первый как король Швеции, второй — как король Неаполя. — Пер.). Вместе с тем они были, как и следовало ожидать, гордыми, чувствительными и воинственными людьми, очень предрасположенными к отстаиванию чести на дуэлях. В 1797 г. Бернадотт дважды вызвал на бой Бертье — долгое время служившего начальником штаба при Наполеоне. Во время кампании 1805 г. в Австрии поссорились маршалы Ланн и Сульт, в результате чего Ланн вызвал коллегу на поединок, от чего Сульт отказался. Но Ланн и в самом деле так возмутился по поводу поведения Сульта, что в утро битвы при Аустерлице, когда, как каждый мог бы ожидать, у него имелись заботы и поважнее, повторил вызов Сульту. В период Наполеоновских войн затаенная вражда и ревность к успехам друг друга часто прорывались наружу даже у самых высших офицеров. Так, маршалы Ней и Сульт, участвуя в войне на Пиренейском полуострове, не сошлись во мнениях и едва не устроили между собой поединок. В 1809 г. Ланн и Сульт чуть не перерезали друг другу глотки во время сражения против австрийцев при Асперне-Эсслинге, но до дуэли все-таки дело не дошло[78]. В ходе Русской кампании 1812 г. были чрезвычайно близки к поединку Мюрат и Даву. Однако самым печально знаменитым дуэлянтом и лучшим по мастерству фехтовальщиком среди императорских маршалов по праву считался Пьер Ожеро. Мало кто из оппонентов Ожеро дожил до того дня, чтобы рассказать об этом^{641}.

Знания многих людей о дуэлях в Наполеоновскую эпоху — и на самом-то деле о дуэлях вообще — почерпнуты из прекрасного фильма Ридли Скотта «Дуэлянты», поставленного по новелле Джозефа Конрада «Дуэль». Основанная на фактах, книга эта рассказывает нам о серии столкновений между двумя кавалерийскими офицерами из разных полков, д’Юбера и Феро, происходивших в 15-летний период, с 1801 г. до второй реставрации Бурбонов. Фоном для повествования служит эпическая эра Наполеоновских войн, на котором и разыгрывается история двух главных героев, перемещающихся по Европе по мере того, как события и долг влекут из одной страны в другую: «Наполеон I, карьера которого сама приобретала черты дуэльного противостояния между ним и всей Европой, не одобрял поединков чести среди офицеров своей армии. Великий император-воин вовсе не являлся сумасбродом, тогда как уважение ненужных традиций было не в его манере»^{642}.

Д’Юбер и Феро почти во всем противоположные друг другу фигуры: д’Юбер высокий и светловолосый — холодный аристократ-северянин, коротышка Феро гасконец и сын кузнеца — смуглый, темноволосый и вспыльчивый. Причина неприязни и вражды между двумя офицерами кроется в эпизоде доставки д’Юбером Феро приказа генерала поместить его под домашний арест за участие в дуэли. По мере того, как развиваются события, изначальное яблоко раздора все более и более отодвигается на второй план, пока наконец о нем окончательно не забывают. «К удивлению и восхищению товарищей, два офицера, точно два безумных художника, пытающихся подкрасить лилию и подправить осыпавшуюся позолоту, на протяжении лет всеобщей бойни сохранили убийственную традицию встречаться и пытаться сводить счеты друг с другом»^{643}.

В первую дуэль два тогда еще молодых лейтенанта в Страсбурге выбрали оружием сабли. Схватка происходила в саду у дома, где квартировал Феро, в присутствии глухого садовника, служанки и домовладелицы. Второй поединок разыгрался вскоре после первого и вновь велся с помощью холодного оружия; на сей раз д’Юбер получил ранение. Следующая встреча состоялась в Силезии после битвы при Аустерлице в декабре 1805 г. Местом четвертой дуэли оказались предместья Любека на севере Германии после сражения при Иене в 1806 г. На сей раз стороны предпочли драться верхом. Получив рану в лоб, Феро свалился с коня. После этого случая события войны надолго разделили д’Юбера и Феро и свели их вместе только во время вторжения в Россию в 1812 г.

К тому времени подозрительность и ревность к успехам старинного врага начали и вовсе отравлять душу Феро: тот ходил в любимчиках у генерала, но не питал всецелой преданности к императору, стремился к повышению, надеясь так избежать очередной дуэли с Феро. После катастрофической кампании 1813 г. в Германии д’Юбера произвели в генералы, но из-за тяжелой раны в 1814 г. он пропустил Сто дней и Ватерлоо. По невероятному совпадению Феро принимает командование бригадой вместо раненого д’Юбера, но история достигает высшей точки накала уже после окончательного поражения Наполеона. Когда Бурбоны благополучно вернулись к власти, многим тысячам самых верных офицеров Бонапарта пришлось влачить жалкое существование на половинном жалованье. Феро жил, еле сводя концы с концами, как «один из множества прочих обломков кораблекрушения после наполеоновской бури». Тем временем д’Юбер удачно вписался в рамки и условия нового режима. Когда Феро узнал об этом, он решил во что бы то ни стало найти д’Юбера и вызвать его на последний поединок.

Феро отыскал д’Юбера, который на тот момент проживал в сельской местности и готовился к женитьбе. Отыскал и вызвал его. Дядя невесты д’Юбера, вернувшийся после скитаний в родные края «бледный призрак старого режима», посоветовал будущему родственнику просто проигнорировать Феро.

Д’Юбер отклонил совет старика, задав тому риторический вопрос: «Кроме того, как можно отказаться от укуса собаки, которая только к тому и стремится, чтобы укусить?»^{645} Пятая дуэль между двумя старинными врагами произошла в рощице в Провансе. Они дрались по свободным правилам — каждый вооруженный двумя пистолетами. Д’Юбер, перехитрив Феро и вынудив его сделать свои два выстрела, заставил подчиниться.

«Дуэль» — захватывающая история, но нет ничего удивительного в том, что развязка в сюжете наступила в первые месяцы после второй реставрации Бурбонов. После поражения Наполеона во Франции бурлили самые настоящие водовороты из конкурирующих интересов и всеобщих раздоров — раздолье для дуэлянта: безработные слуги императора вызывают возвратившихся роялистов; сидящие на половинном жалованье офицеры дерутся с теми, кто получает полное; французы раздразнивают офицеров оккупационных войск — англичан, пруссаков и русских. Время от времени — и особенно в Париже — звучит эхом звон стали клинков и отзвуки пистолетных выстрелов.

В «Дуэли» точно показан конфликт между людьми из разных лагерей и миров. Как д’Юбер, так и Феро верно служили императору в ходе многих кампаний. После его падения, однако, стали проявляться их основные противоречия. В новелле хорошо прослеживается раскол после 1814 г. между несгибаемыми бонапартистами вроде Феро, которые не могут поддерживать возвращенного на трон короля, и такими, как д’Юбер, — хотя и преданно служившими императору, но никогда не бывшими ослепленными беззаветной верой в него и не сохранившими ему верность до конца. Приблизительно на такой же основе возникали трения между французскими офицерами, нашедшими себе применение в новых условиях, и теми их вчерашними коллегами, кто прозябал на крохотном жалованье, как, конечно, и между офицерами — выходцами из разных социальных слоев. Соперничество между д’Юбером и Феро служит очень наглядным воплощением конфликта Франции тех дней. Британский журналист и литератор Уильям Джерден находился в Париже в 1814 г. и стал свидетелем официального вступления в город Людовика XVIII после поражения Наполеона. Он оставил заставляющий становиться дыбом волосы рассказ об инциденте в ресторане — довольно, кстати, типичном для тех бурных месяцев. Три иностранных офицера коротали время в ресторане, попивая вино, когда за столик рядом сели трое французов. Сразу же создавалось впечатление, что французы «пришли в то место вовсе не с радужными и цивильными намерениями». Они едва успели заказать вина, когда один из них обратился к спутникам и,

После таких разговоров французы попросили счет и приготовились уходить.

Обе группы покинули ресторан, но…

В 1815 г., будучи молодым гвардейским офицером, капитан Рис Хауэлл Гронау находился в составе британской армии в Париже. Он вспоминал: «Когда произошла реставрация Бурбонов, разные обстоятельства сложились воедино, сделав дуэль привычной, так что едва ли день проходил без, по меньшей мере, одной враждебной встречи».

Он рассказывает, что наполеоновские офицеры и роялисты постоянно были готовы вцепиться друг другу в глотку, при этом состояние беспорядка еще усугублялось «раздражающим присутствием» иностранных войск в Париже.

Существовали особые заведения, которые демонстрировали недреманную готовность к удовлетворению определенных потребностей непримиримых офицеров.

В то время во Франции происходило множество дуэлей. Одной из наиболее печально знаменитых стала встреча между полковником Барбье-Дюфэ — несгибаемым бонапартистом и завзятым дуэлянтом со стажем — и молодым гвардейским офицером, известным истории только как Рауль. Полковник, особенно ненавидевший реставрацию, как-то вечером намеренно спровоцировал молодого гвардейского офицера на вызов. Когда же в конце концов они сошлись на шпагах, Барбье-Дюфэ быстро обезоружил Рауля. Затем полковник предложил продолжить поединок с кинжалами в руках в коляске, которую поведут вокруг Карусели секунданты. Несмотря на совершенно необычные и на самом-то деле неприемлемые по нормам кодекса условия, Рауль согласился. Когда коляска остановилась, Рауль был мертв, а Барбье-Дюфэ тяжело ранен^{648}.

Примерно в то же самое время британского офицера, известного только как лейтенант Дж …, находившегося со своей частью в Камбре, спровоцировал на дуэль недовольный положением дел французский офицер. Британец погиб, причем при условиях, заставляющих подозревать француза в возможном ношении доспехов — сильнейшее нарушение дуэльного этикета. В 1816 г. французский адмирал де ла Сюсс сошелся в поединке с одним немцем в результате какой-то пустяковой ссоры на балу в Фобур-Сент-Оноре. Когда они встретились в Буа-де-Булонь, немец выстрелил первым, но промахнулся, адмирал же попал в противника, но того от раны спасла «плотно подбитая кираса». Несколько лет спустя молодой француз, Пинак, погиб на дуэли с неким англичанином после ссоры из-за «заметки на манжетах». Британский офицер написал на полях рассказа о битве при Тулузе[79], что «каждая мысль здесь лжива, ибо лорд Веллингтон одержал полную победу, и французская армия не была предана мечу лишь по причине его (Веллингтона) великодушия». Как только замечание это попалось на глаза Пинаку, он тут же вызвал автора на дуэль.

Когда выдохлась дуэльная лихорадка первых лет с момента реставрации Бурбонов, дуэль начала принимать форму, в которой ей предстояло, что называется, в добром здравии прожить следующие сто лет. Во Франции секрет успеха дуэли как явления состоял в обращении к более широким слоям общества, где она встретила надлежащий отклик: понятиями о чести, на которых основывалась дуэльная практика, пропитались буржуазные круги, что увеличило количество желающих драться между собой в поединках. Очень симптоматичным получается сравнение ситуации во Франции с той, которая складывалась в Британии, где в то же самое время на дуэль все больше начинали смотреть как на пережиток прошлых и менее цивилизованных времен, а отчасти даже сделали объектом насмешек. Во Франции дуэль — неотъемлемый атрибут ancien régime — не только пережила радикализм революции и модернизации, но вышла из этого чистилища куда более сильной. Для Роберта Ная, работа которого служит освещением истории дуэли во Франции девятнадцатого века, секрет такого успеха дуэли заключался в следующем:

Как видится явление Наю: «В первые десятилетия века произошло всеобъемлющее социальное и политическое амальгамирование (то есть сращивание. — Пер.) старого нобилитета и буржуазии»^{650}. Дуэли во Франции как институту удалось демократизироваться.

Во Франции, как и в большинстве стран, главными бастионами дуэли служили военные и нобилитет, в среде которых обычай этот всегда особенно берегли и лелеяли. В эпоху ancien régime, когда доступ в офицерский корпус оставался открыт преимущественно для нобилитета, дворянство и офицерство служили почти неразрывными понятиями. Во время революции и при империи потребность в живой силе для вооруженных сил по причине постоянных войн вызвала необходимость в нахождении дополнительных источников пополнения рядов армейских и флотских командиров. Наполеоновские маршалы суть самый яркий пример того, сколь далеко за кормой всего за несколько лет остались общепринятые критерии набора кадров для офицерского корпуса. Мюрат был сыном трактирщика, Массена — красильщика, Ланн — крестьянина-фермера, а Ней — бондаря^{651}. Аристократов среди высшего командного звена наполеоновской армии надо еще поискать. Талант и напористость — вот что служило главным пропуском к самым высоким армейским постам. Маршалы, конечно же, представляли собой только самую верхушку айсберга, как нельзя лучше отражая процессы, которые происходили в нижних эшелонах армии.

Процесс продолжался и после реставрации, причем до такого уровня, что из 6474 офицеров на службе в период между 1848 и 1870 гг. около 88 процентов приходилось на людей незнатного происхождения. В отличие от этого, в 1860 г. в прусской армии 86 процентов офицерского корпуса являлись представителями нобилитета, и даже в 1913 г. уровень этот все еще оставался высоким — 52 процента^{652}. Одним из факторов, послуживших перемене характера социального статуса личного состава офицерского корпуса вооруженных сил Франции, следует назвать практику производства в офицеры военнослужащих старшего сержантского состава. При Луи-Филиппе одна треть офицерских чинов резервировалась как раз для бывших унтеров, что привело к тому, что к 1848 г. три четверти офицеров в армии вообще оказались выходцами из солдат^{653}.

Французские офицеры в целом зарекомендовали себя как завзятые дуэлянты. На заре девятнадцатого столетия они «мало помышляли о (возможной) смерти» и дрались на дуэлях по самым банальным поводам. Только в 1857 г. впервые отмечался случай, когда офицера разжаловали за убийство человека на дуэли. Однако тот факт, что спустя год его снова восстановили в звании, а путь свой он закончил генералом, есть, вероятно, самый лучший индикатор, показывающий то, какое отношение к дуэлянтам превалировало тогда, по крайней мере, в вооруженных силах^{654}. Во французской армии, как бывало и в британской, офицера могли даже выгнать со службы за отказ принять вызов. И в самом-то деле, большую часть периода военная дисциплина «в значительной мере основывалась» на дуэли. Срочнослужащих, которых заставали дерущимися друг с другом, заставляли разрешать противоречия на рапирах — благодаря такой практике среднегодовой уровень дуэлей на полк составлял примерно 50 случаев^{655}.

Военное лихолетье революционного периода и империи значительно потрепало офицерский корпус французской армии, в изрядной мере выкосив аристократическую составляющую. Дуэль — до 1789 г. прерогатива аристократов — продолжала процветать. В широком смысле — то есть среди невоенных — во Франции происходило то же самое. «Совершенно ясно, что потребность в дворянизации в обществе с революцией не прекратилась», — пишет Теодор Зельдин. До революции насчитывалось, вероятно, что-то около 12 000 благородных фамилий. К середине двадцатого века остается всего где-то между 3600 и 4400 такими родами, которых, однако, дополняют еще 15 000 фамилий, безосновательно притязающих на звание представителей нобилитета, хотя в общем и целом признаваемых таковыми^{656}. Ни революция, ни республиканское переустройство, совершенно очевидно, не погасили в французах инстинкта стремления к величию, а потому не будет безосновательным и утверждение, что успех, которым пользовалась дуэль в тот период, служил признаком того же самого феномена. Дуэли рассматривались как аристократический обычай и потому (отчасти потому) брались на вооружение теми, кто притязал на статус благородных людей. Во Франции девятнадцатого века дуэль «получила второе дыхание за счет стремления средних классов подняться до уровня нобилитета»^{657}. Пользуясь современным жаргоном, дуэль являлась побочным продуктом тяги определенных слоев к общественным высотам.

Помимо чистого снобизма, существовали, конечно же, и другие факторы, способствовавшие поддержанию популярности дуэльной практики. Одним из наиболее могущественных являлась неспособность или нежелание власти подавить явление, что само по себе в значительной степени служило следствием беззубости законодательной системы. При ancien régime монархи предпринимали столь же бессчетные, сколь и неудачные попытки искоренить дуэли, ничего не изменилось в этом отношении и в республиканской Франции. Между 1819 г. й концом столетия отмечалось девять отдельных попыток запретить дуэли — надо ли говорить, что ни одна так и не увенчалась успехом^{658}. Одним из камней преткновения выступало то обстоятельство, что те же самые люди, которым, казалось бы, полагалось возглавить движение за отмену явления, стать этакими дуэльными аболиционистами, то есть законодатели, оказывались наиболее выдающимися апологетами дуэли. Как замечает Роберт Най: «Внешняя сторона жизни парламентария, когда стиль человека был столь же важен для его политического успеха, как его убеждения и союзники, делал маловероятной перспективу объявления войны дуэлям со стороны членов французских законодательных собраний»^{659}.

В 1836 г., стремясь как-то компенсировать сдержанность органов законодательной власти и явную неготовность их поставить решительный барьер на пути дуэлянтов, Андре-Мари Дюпен, занимавший тогда, в период правления короля Луи-Филиппа, пост генерального прокурора, объявил, что отныне и впредь дуэли будут рассматриваться как один из видов попытки убийства, а их участники — караться соответствующим образом. Он предупредил, что дуэлянтов — в зависимости от обстоятельств и степени виновности каждого — ожидает целый спектр приговоров от оправдания до смертной казни^{660}.

Намерение свое власти быстро подкрепили судебным прецедентом, и действительно очень похоже, что это оказало влияние на число смертельных исходов на дуэлях. Опубликованные в 1846 г. статистические данные Министерства правосудия показывают, что в 1828 г., как стало известным, в поединках погибло 29 человек. В 1833 г. число составляло 32 убитых. А вот в 1839 г. уровень упал до шести погибших, в следующем году отмечалось дальнейшее снижение до трех, тогда как в 1841 г. — вновь подъем до шести^{661}. Уменьшение количества летальных исходов на дуэлях не сопровождалось, судя по всему, ростом стремления жюри приговаривать дуэлянтов к тяжелым наказаниям. Апологет дуэли замечал в статье в 1845 г., что между 1837 и 1842 гг. французские суды слушали 34 дела о дуэлях, причем во всех случаях оправдали фигурантов^{662}.

Так или иначе, наверное, сильнейшее влияние на развитие дуэльной практики во Франции девятнадцатого столетия оказало — как усилие одиночки вообще — опубликованное в 1836 г. Essai sur le duel («Эссе о дуэлях») графа де Шатовиллара. Шатовиллар — заядлый спортсмен и член французского жокейского клуба — написал трактат в попытке оправдать дуэль и привнести ее в современную эру как законное и естественное явление. Коль скоро он считал ее необходимой и неизбежной чертой культурной жизни, Шатовиллар набросал список правил, которые позволяли сделать дуэль как не столь частой, так и — если уж дело доходило до поединка — не такой опасной. Своими действиями он надеялся утишить голоса тех, кто выступал за запрет практики. «Эссе» Шатовиллара оказало куда большее воздействие на процесс, чем смел надеяться автор. Его концепции вылились в общепринятый протокол — в схему правильного ведения дуэлей. Причем влияние предложенной им схемы было настолько велико, что суды неизменно тяготели к вынесению оправдательных приговоров дуэлянтам, когда при рассмотрении конкретного поединка становилось очевидным соблюдение сторонами принципов, заложенных Шатовилларом. Другими словами, если дуэлянт придерживался правил Шатовиллара, он вполне имел основания рассчитывать ускользнуть из когтистых лап закона, причем даже невзирая на гибель оппонента в поединке.

Важно помнить, что Шатовиллар подталкивал людей выбирать менее опасные дуэльные условия в предпочтение более опасным. Он, например, не одобрял дуэли на пистолетах, но предпочитал схватки на мечах до premier sang — первой крови. Он считал пролитие крови, пусть и символическое, уже достаточным для того, чтобы смыть позор в истинном деле чести. Не будет преувеличением утверждать, что во многом благодаря «Эссе» к 1900 г. французская дуэль стала, несомненно, куда менее рискованным для жизни предприятием. Положение дел ярко контрастировало с прусской дуэлью, которая до конца оставалась очень опасным занятием. До самого завершения века идеи Шатовиллара диктовали дуэльные правила во Франции и служили судам мерилом того, как поступать с дуэлянтами. Концепции его также стали основой для написания других подобных трактатов на нескольких других языках, что помогло куда большей аудитории познакомиться с замыслами Шатовиллара.

Если период между реставрацией и пертурбациями 1848 г. стал временем становления и формирования современной французской дуэли, в годы Третьей республики она достигла зрелости. Третью республику провозгласили во Франции 4 сентября 1870 г., через два дня после того, как 84-тысячная армия Наполеона III сдалась на милость пруссаков после битвы под Седаном. Новая республика, простоявшая до того, как она рухнула под ударом Гитлера в 1940 г., представляла собой «один из самых парадоксальных режимов и сбивающих с толку феноменов… Живучесть системы на протяжении столь длительного времени трудно соотносится с ее же беспрецедентной нестабильностью»^{663}.

Во Франции Третьей республики с 1870 по 1940 г. сменилось ни много ни мало 108 различных правительств, каждое из которых находилось у власти в среднем восемь месяцев. Для сравнения, Британия за вдвое более продолжительный срок между 1801 и 1937 гг. видела 44 правительства, каждое из которых — опять-таки по усредненным данным — правило чуть больше трех лет^{664}. В таком политическом калейдоскопе перемен, когда верность и лояльность государственных мужей превращались в скоропортящиеся продукты, когда по мере неустанного вращения колеса правительственной карусели то и дело менялась обстановка, политика французского парламента во времена Третьей республики — да это и неудивительно — не отличалась стабильностью. Фракции сшибались в нем, как молодые олени на лесной полянке. Многие разочарованные или оскорбленные в лучших чувствах министры и депутаты с радостью отправлялись сводить политические счеты на дуэльные площадки. На исходе девятнадцатого столетия во Франции политики всегда находились в самых первых рядах отчаянных дуэлянтов.

Столь характерная для Третьей республики политическая нестабильность лишь осложнялась в первые годы расколом, существовавшим во французском обществе между теми, кто принял республику, и теми, кто питал надежды на реставрацию монархии. Политический резонанс дела Буланже на исходе 80-х гг. девятнадцатого столетия, например, приобретал особую звучность ввиду явных монархистских нюансов. Еще больше запутывал ситуацию тот факт, что и сами монархисты разделялись на орлеанистов и легитимистов. Орлеанисты ратовали за права на престол потомков Луи-Филиппа, бывшего королем Франции с 1830 по 1848 г. Легитимисты, со своей стороны, считали единственными достойными трона Франции королями представителей «законной» линии Бурбонов (отсюда и прозвище легитимисты. — Пер.), из коих последним на троне побывал Карл X (смещенный в 1830 г.).

В фокусе дела монархистов находился, естественно, претендент. До своей смерти в 1883 г. таковым от легитимистов выступал граф де Шамбор, а позднее эстафету перехватил граф де Пари (или граф Парижский), внук Луи-Филиппа. Лучший шанс сторонникам реставрации монархии выпал в 1871 г., в первые дни республики, и в 1885 г., когда роялисты заполучили большинство в Национальном собрании. Граф де Пари затем сошелся с генералом Буланже, когда же заговор провалился, борьба оказалась начисто проигранной. Граф де Пари скончался в 1894 г., после чего монархисты во французской политике перестали быть силой, с которой следует считаться.

Нестабильность политической жизни в Третьей республике не являлась единственным стимулом для развития дуэльной мании. Период характеризуется также и необузданной свободой прессы. Начиная с Великой Французской революции, когда только между 1789 и 1792 гг. появилось свыше 500 новых изданий, периодика превратилась в грозное оружие политической борьбы. Именно газеты играли важную роль в свержении правительств во время революций 1830 и 1848 гг. Вторая половина столетия стала свидетельницей настоящего бума печатного слова.

До появления «Пти журналь» в 1863 г. ни одна из французских газет не могла похвастаться тиражом более 50 000 экземпляров. «Пти журналь» продавалась очень дешево — за нее просили всего пять сантимов, тогда как издания конкурентов стоили втрое, а то и вчетверо дороже — и воздерживалась от серьезной журналистики, предпочитая непристойные сплетни и истории, «возбуждающие человеческий интерес». Впервые ее оборот перевалил за миллионную отметку во время президентского кризиса 1887 г. В 1881 г. воскресное приложение к «Пти журналь» выбросили в продажу и тут же реализовали 800 000 копий. Подобный коммерческий успех неизбежно способствовал размножению подражателей: на изломе столетия «Ле Журналь» продавала полмиллиона экземпляров, а «Ле Матен»[80] к 1905 г. — три четверти миллиона^{665}.

Эффект распространения газет широкого рынка особенно сказался ввиду факта отмены в 1881 г. цензуры. Снятие всех запретов, однако, не уравновешивалось введением эффективных законодательных норм, позволявших бы привлекать ретивых газетчиков за клевету. С тех пор газеты получили свободу безнаказанно публиковать любые истории, независимо от их правдивости и обоснованности. Закон о наказании за клевету, принятый в 1894 г., оказалось почти невозможным применять на практике.

Нетрудно понять, что дуэль процветала в подобных обстоятельствах, и многим журналистам приходилось отстаивать собственное облеченное в печатную форму мнение со шпагой в руке. И в самом-то деле, если можно так сказать, классическими дуэльными встречами Третьей республики служили поединки между журналистами и оскорбленными ими политиками. Ситуация становилась и вовсе взрывоопасной, поскольку нередко политики тоже выступали в амплуа журналистов или владельцев газет.

Эмиль де Жирарден (1806–1881) называется «вероятно, самой влиятельной фигурой в истории современной французской прессы»^{666}. Он выступил в роли основателя многих газет, включая и «Ла Пресс», ставшую первой во Франции газетой, снизившей стоимость экземпляра для читателя за счет добора разницы на поступлениях средств от рекламы. Де Жирарден в течение многих лет являлся парламентарием, хотя никогда не достигал высоких постов, будучи чем-то средним между бизнесменом и политиком, что вполне типично для прессы времен Третьей республики. Де Жирарден дрался, по меньшей мере, на одной дуэли. В 1836 г. он стрелялся с Арманом Каррелем, редактором газеты, которому встреча стоила жизни.

Анри Рошфор — следующий из выдающихся журналистов с репутацией дуэлянта. Рошфор — сын аристократа — стал редким примером, когда человек отказывался от титула; во Франции девятнадцатого века было куда более привычным приписывать к имени вожделенное для многих «де», чем отбрасывать его. Рошфор зарекомендовал себя как талантливый писатель и полемист, а также и как успешный владелец периодического издания. Он основал газету «Ла Лантерн» («Фонарь»), написал в ней чуть ли не все и умудрился продать 100 000 экземпляров первого же издания, благодаря чему смог тут же вернуть средства инвесторам. Памятной красной строкой первого выпуска «Ла Лантерн» стали слова: «У Франции тридцать шесть миллионов подданных, не считая поводов для недовольства»[81]. Рошфор дрался на нескольких дуэлях, в том числе и с принцем (князем) Ашиллем Мюратом — кузеном императора^{667}.

При всех высотах этой чрезвычайно горючей смеси нестабильных субстанций едкой, как купорос, политики и разгула откровения прессы Третью республику раздирали долгоиграющие скандалы в верхах, или causes célèbres. Самым памятным из них стало так называемое дело Дрейфуса (см. в начале второй главы), шумевшее на протяжении двенадцати лет — с 1894 по 1906 г. В центре стоял вопрос отношения Франции к антисемитизму, и — что, вероятно, неудивительно — годы эти ознаменовались дуэлями между евреями и неевреями. Один историк насчитал 31 дуэль, спровоцированную делом Дрейфуса^{668}. Еще одним такого же рода долгосрочным событием было Панамское дело — афера начала 90-х гг. девятнадцатого века, представлявшая собой сложный, как лабиринт, клубок темных финансовых махинаций со стойким запахом коррупционной гнильцы. Многие члены французского политического истеблишмента оказались замаранными связями с Панамским делом. Именно Панамский скандал побудил Жоржа Клемансо драться на одной из столь многочисленных в его карьере дуэлей.

Клемансо во многих смыслах заслуживает звания архетипа дуэлянта Третьей республики. Он был политиком-радикалом, послужившим на посту премьер-министра Франции в период между 1906–1909 гг., а затем в 1917–1920 гг. Он славился как отъявленный дуэлянт — прозвище «Тигр» дали ему отнюдь не без причины. В некоторых кругах склонны считать Клемансо участником не менее чем 22 дуэлей. По более трезвому подсчету Ричарда Коэна, за Тигром числится только 12 боев — семь пистолетных и пять с клинковым оружием^{669}. Для владельца газеты и журналиста, к тому же радикального политика Третьей республики, если он только хотел иметь право высоко держать голову, драться в поединках считалось чем-то de rigueur — то есть правилом, и Клемансо вовсе не являлся исключением.

Схватка с националистски настроенным автором и политиком, Полем Деруледом, уходившая корнями своей подоплеки в Панамский скандал, по праву считается самой знаменитой из дуэлей Клемансо. История с Панамским скандалом вещь весьма причудливо запутанная, достаточно заметить, например, что Панамская компания использовала месье Герца — еврейского финансиста иностранного происхождения и типичного «нувориша» — с целью добиться жизненно важного парламентского одобрения решения в пользу учреждения лотереи с целью привлечения средств. Не составляло большого секрета, что Герц являлся близким соратником Клемансо.

К декабрю 1892 г. домыслы в отношении коррупции начали просачиваться в прессу, и дело стало вентилироваться в Национальном собрании. Именно в ходе тех дебатов Поль Дерулед указал на Клемансо как на человека, ответственного за опеку над карьерой Герца и за облегчение проникновения последнего в высшие эшелоны французской политической жизни. Порицания Деруледа были крепко приправлены антисемитизмом и ксенофобией, но самые ударные реплики его метили в Клемансо как в лицо повинное в скандале, который опутал сетями весь французский истеблишмент; в общем, обвинения доходили до того, что Клемансо сам и есть главный коррупционер. Тот выдвинул аргументы в свою защиту и, после того как Палата закончила заседание, при посредстве секундантов направил Деруледу вызов. У Клемансо не оставалось выбора.

Стороны согласились встретиться в Сент-Уане во второй половине дня 22 декабря. Секунданты обговорили условия для дуэли, которые едва ли грозили превратить дуэль в некое опасное боевое соприкосновение: каждый из основных участников имел право на три выстрела с дистанции в 25 шагов. Клемансо провел утро с любовницей, после чего отправился в офис газеты, чтобы уладить дела на случай собственной гибели.

Дуэль началась в три часа. В первом и во втором круге оба промахнулись. Тут на место поединка выбежал какой-то зритель, заклиная стороны остановиться. Увещевания миротворца участники боя дружно проигнорировали и разрядили друг в друга пистолеты, промахнувшись и в третий раз. Пошли слухи о том, что Клемансо намеренно не целился в Деруледа, поскольку Тигр славился как очень хороший стрелок.

Много позднее Клемансо, уже как премьер-министр Франции, председательствовал на мирной конференции в Версале, которая изменила порядок вещей в Европе после Первой мировой войны. Другими столь же выдающимися фигурами на встрече являлись американский президент Вудро Вилсон и британский премьер-министр Дэйвид Ллойд Джордж. Великолепное живописное полотно сэра Уильяма Орпена с изображением заседания конференции запечатлело трех великих людей сидящими за высоким столом, решающими судьбу стран и народов и фактически пишущими саму историю. Невольно задаешься вопросом, что могли думать праведный книжник и миролюбец Вилсон и один из первых социалистов на государственном посту Ллойд Джордж о старорежимном и старомодном Клемансо — Тигре — с его 22 дуэлями? Вот уж и в самом-то деле встреча людей старой и новой закалки.

Другим стимулом для дуэлей служило возвращение на исходе девятнадцатого столетия во Франции интереса к фехтованию как к спорту. В шестнадцатом и семнадцатом веках любой более или менее крупный город имел фехтовальный salle (зал) с учителем, действовавшим под эгидой Королевской военной академии. Коль скоро институт этот революция отменила, к 1840 г. во Франции осталось, наверное, не более 10 salles. К 1870 г. увлечение фехтованием стало возрождаться, а после франко-прусской войны начался просто новый бум. К 1890 г. только в одном Париже к услугам желающих имелось свыше сотни salles d'armes с учителями, и такие же заведения открылись во многих провинциальных городах. Спорт стал настолько популярен, что ряд парижских универмагов — само по себе уже феномен — открыли у себя залы для фехтования, как поступили подобным образом и некоторые газеты^{670}.

Возрождение интереса к фехтованию тесно связывалось для всех французов со страстным желанием отомстить за унижение 1870 г. Упражнения во владении клинковым оружием способствовали развитию как раз тех качеств, которые могли бы пригодиться для восстановления военной силы отчизны, необходимой для того, чтобы поквитаться с немцами. Глубину антинемецкого настроя в Третьей республике хорошо демонстрирует то обстоятельство, что во Франции в ту пору суды считали порочащим честь применение к кому-нибудь термина «пруссак» или «прусский». Стыд за поражение 1870 г. очень остро ощущался каждым французом, родившимся примерно в середине столетия^{671}. Связь между возрождением моды на фехтование и дуэлями — особенно учитывая, что господствующей формой поединка являлся бой на клинковом оружии, — сама по себе, совершенно очевидно, заслуживает внимательного рассмотрения. Многие salles d'armes брали на себя роль арбитров в спорах и — если возникала такая потребность — обязанность следить за проведением собственно дуэли.

Одной из неистребимых сложностей для историка дуэлей служит вопрос: «Сколько?» Если вести речь о Франции на закате девятнадцатого века, тут мы располагаем куда более подробной статистикой, чем в отношении других эпох, хотя и в этом случае картина, тем не менее, не полная и требующая осторожного подхода. Сложно прийти к какому-то определенному заключению в отношении количества дуэлей применительно к самому раннему отрезку периода. Роберт Най очень сдержанно предполагает, что между 1815 и 1848 гг. во Франции ежегодно происходило примерно 100 дуэлей. Из них примерно в одной трети случаев дело заканчивалось смертельными исходами^{672}.

Тем фактом, что ученые располагают неплохими сведениями о дуэлях в Париже на протяжении 80-х гг. девятнадцатого столетия, мы обязаны трудам господина Феррё, «Дуэльный справочник за 1880–1889 гг.» которого вышел в свет в 1891 г. Как мы уже отмечали в третьей главе, автор этой книги — нечто вроде справочника «Уизден», но по дуэльным, а не крикетным матчам — пользовался подобными сведениями, почерпнутыми из парижских газет. Данные Феррё показывают, что в 1880 г. отмечалось 40 «дуэльных ситуаций» — то есть случаев, когда после ссоры назначались секунданты, — из коих 31 закончилась поединком. Оружием в двадцати четырех таких встречах служили шпаги, в остальных семи — пистолеты. Лишь двое из участников 31 дуэли погибли. В 1885 г. Феррё насчитал 61 дуэльную ситуацию, что дало 50 дуэлей — в остальных случаях сторонам удалось договориться, не прибегая к оружию. Из 50 дуэлей всего в 36 стороны выбрали оружием шпаги, погиб же только один человек. В 1889 г. дуэльных ситуаций сложилось примерно столько же, 62, при этом 20 удалось разрешить мирным путем. Тридцать две дуэли велись на шпагах, и лишь три завершились смертельным исходом.

В 1892 г. криминолог Габриэль Тард давал оценку, согласно которой в 80-е гг. девятнадцатого столетия ежегодно происходило около 60 дуэлей — количество, почти точно укладывающееся в рамки статистических выкладок Феррё. Роберт Най, однако, считает данные слишком заниженными: он выдвигает цифру в 200 в год за период 1875–1900 гг., при этом поднимает планку до 300 в «хороший» год, полагая, что так картина будет более точной^{673}. К сожалению, нет никакого убедительного средства, помогавшего бы сделать сколь-либо определенный вывод относительно всех этих показателей.

Достаточно и беглого взгляда на страницы альманаха Феррё, чтобы открыть факт наличия этакого ядра из господ, для которых дуэль стала своего рода привычкой. Возьмем, особо не выбирая, три примера. Месье Лиссагарэ, редактор газеты «Л’Энтрансижан» («Непримиримый»), прежде чем перейти в другую газету с очень подходящим названием «Ла Батай» («Битва»), фигурировал как главное действующее лицо в девяти дуэльных ситуациях, три из которых вылились в поединки. В двух из них он получил легкие ранения. Камиль Дрейфус — тоже газетчик — имел на счету восемь дуэльных ситуаций в роли главного участника и еще пять как секундант. Хотя только три ситуации закончились схватками, они, тем не менее, украсили тело Дрейфуса тремя ранами. Барон Хардон-Хикки дрался на шести дуэлях как главный участник и был ранен на трех из них. Анри Бернстейн — драматург — бился не менее чем в трех дуэлях за одну неделю в июле 1911 г. От двух этих встреч на память ему остались несерьезные ранения^{674}.

Данные по дуэлям Третьей республики показывают, что участники их повсеместно предпочитали клинки пистолетам, поступая, таким образом, в соответствии с принципами, изложенными Шатовилларом. Существовало распространенное убеждение, будто меч в каком-то полумистическом духе выступал оружием нобиля и рыцаря, являясь самым подходящим инструментом, с помощью которого благородный господин мог бы разрешать вопросы чести. Особенно полюбился дуэлянтам так называемый épée[82] — трехгранный клинок, происходивший из военных сфер. После 1880 г. salles d’armes стали предлагать курсы обучения владению как épée, так и более традиционным клинковым оружием. Подобные тенденции неизбежно стирали границы между просто фехтованием и дуэлью^{675}.

Во Франции девятнадцатого столетия неизменно находились авторы, постоянно питавшие своими трудами воды ручейка литературы по дуэльной теме. Сама по себе продукция их — в том числе и пьесы, и практические руководства, и монографии — разнилась между собой от комически фривольной до самой что ни на есть серьезной. Дуэли всегда служили предметом, интересовавшим драматургов, а потому парижская сцена не стала исключением. В VIII году Республики (1800 г.) появилась комедия Прево в трех актах, «Дамы-дуэлянтши, или Все за любовь», после чего пару лет спустя поставили «Невозможную дуэль» Мелльвиля. Полвека спустя вниманию театралов Второй империи была представлена оперетта Жилля и Фюпийя под названием «Табарэн, дуэлянт»[83], тогда как в 70-х гг. девятнадцатого столетия Поль Арен написал пьесу «Дуэль при фонарях»^{676}.

Если говорить о более серьезном направлении, то и тут отмечался ряд работ, направленных на запрет дуэли. В 1821 г. месье Детраво написал «Удар дубиной по дуэли» («Le Coup de massue au duel»), в котором ратовал за определенные шаги законодательного порядка, направленные на искоренение явления. «Дуэльное безумие, как пьянство, давайте же разбавим наше вино водой…» — призывал он. Иногда в дебаты о дуэли включались юристы. Два труда такого характера, разделенные 50 годами и написанные один в 1836-м, а другой в 1888 г., сетовали по поводу продолжавшегося попустительства закона в отношении дуэлянтов. Внешне легкомысленным по характеру вкладом в дуэльные дебаты стала книга месье Пон-Ламбера «Дуэльные эвфемизмы» (1846 г.), предметом которой становится концепция, представляющая собой, по сути дела, лингвистическое объяснение живучести феномена дуэли: «Способ, которым (общественное) мнение длительное время принимало и принимает дуэль, есть, вероятно, один из наиболее примечательных примеров, как здравому суждению человеческому наносится вред просто за счет сбивающего с толку употребления слов». Иными словами, если бы не маскировка эвфемизмом, дуэль давным-давно могла бы уже зачахнуть. Для подкрепления доводов Пон-Ламбер приводит следующий пример: «Так обстоит дело, когда кто-то говорит о намерении «биться до крайности» [combat à l’outrance], чтобы не произносить слов «драться насмерть».

Эвфемизм маскировал глупость и взбалмошность характера дуэли, позволяя оценивать ее как некую окутанную ореолом славы практику, вполне приемлемую для разумного человека. «Справочник неделикатного дуэлянта» Шарля Леруа, вышедший в свет в 1884 г., отличается весьма необычным подходом к дуэли как к проблеме. Одно из преимуществ от наличия у того или иного лица репутации дуэлянта, согласно Леруа, состоит в облегчении возможности брать деньги в долг: «Куда труднее отважиться отказать в займе лицу, которое запросто может зарезать кого угодно, чем тому, кого нет оснований опасаться». Тон книги и забавные иллюстрации показывают, что не все воспринимали дуэль как нечто совершенно серьезное.

«Законы дуэли» Брюно де Лабори, напротив, представляли собой не терпящий никакой иронии учебник дуэльной практики, растянувшийся на 240 страниц: «Я твердо уверен в том, что через публикацию этой книги мне удастся значительно облегчить задачу многим из тех, кто оказывается в роли секунданта, главного участника или арбитра (дуэли)». Наиболее достойный внимания аспект даже не сама работа, а дата, когда она увидела свет, — 1912 г. Вообще сам факт появления книги подобной тематики — со стороны автора, вероятно, как следствие надежды подзаработать — уже служит индикатором силы дуэльных традиций во Франции в самый канун Великой войны.

Живучестью своей дуэль как явление обязана людям определенного класса и присущим им склонностям. Энергия, питавшая ее, проистекала от давления, оказываемого со стороны равных, причем в довольно обостренной форме. Политики, журналисты, драматурги и прочие господа вызывали друг друга на бой в случае нанесения оскорбления потому, что в противном случае не смогли бы ходить с гордо поднятой головой. Обычай диктовал правило, которому они и подчинялись. Отказ от законного вызова подразумевал риск обвинения в трусости и, как следствие, позор — суд общества и коллег по профессии. Между тем отважиться на схватку — особенно во Франции времен belle époque, когда серьезный шанс погибнуть или даже получить тяжелое ранение на дуэли представлялся ничтожным, — было не так уж трудно. Клемансо, Рошфор и им подобные — все проявляли единодушную приверженность к дуэли. Она составляла неотъемлемую часть их жизни, как те же любовницы. Лучшей иллюстрацией силы побудительного мотива, подталкивавшего определенную часть общества к дуэлям, служит нам тот, кто, в общем-то, по тем или иным причинам страстно противостоял дуэльной практике, но, тем не менее, участвовал в одном таком поединке.

Марсель Пруст — человек книжный, утонченный и замкнутый, — но все же и он дрался на дуэли. В 1897 г. Жан Лоррен — журналист и писатель-романист — через прессу бросил обвинение Прусту в гомосексуализме. Лоррен пользовался скверной репутацией и отличался экзотичностью поведения, он, как заметил Ричард Дэвенпорт-Хайнс: «Питал достойную сожаления слабость пятнать в своих статьях клеймом гомосексуалиста всех и каждого, несмотря на собственную склонность к подобного рода развлечениям». Обвинение в гомосексуализме, исходящее от такого человека, не мог снести даже Пруст, который и вызвал Лоррена на дуэль. Встретившись в Буа-де-Медон (Медонском лесу), поблизости от Версаля, стороны обменялись выстрелами (по два для каждого), однако в цель никто не попал. «Дело это на всю жизнь вселило в Пруста гордость от того, что он продемонстрировал достойную мужчины отвагу»^{677}.

Жан Жорес заслуженно считался радикальным социалистом и человеком, глубоко преданным миру и социальной справедливости, «наверное, самым достойным политиком Третьей республики»^{678}. На главной площади некогда шахтерского городка Кармо в департаменте Тарн в честь него воздвигнута статуя. Жорес стоит в гордой позе оратора. Коренастый человек могучего телосложения — само воплощение привычных к тяжкому труду шахтеров, дело которых он так талантливо отстаивал столь длительное время. Ниже, на постаменте памятника, точно зачарованные святые с венецианского запрестольного образа, взирающие на спасителя, героя, защитника и вожака, — фигуры, призванные символизировать вооруженный кирками и лопатами промышленный пролетариат. На постаменте надпись: «Мученик и апостол мира».

И все же в лихорадочном политическом климате Третьей республики даже Жорес не чувствовал себя в состоянии отказаться от дуэли. В ходе дискуссии в отношении противоречивости личности Жанны д’Арк Поль Дерулед обвинил Жореса в том, что тот «самый одиозный извратитель совести, который только когда-либо служил иностранным интересам в нашей стране». Ответ Жореса, получивший широкое освещение в прессе, не оставлял сомнений в его позиции:

Склоняясь перед неизбежным, Жорес отправился на испанскую границу — Дерулед жил тогда в изгнание в Испании, — но выяснилось, что испанские власти, стремясь предотвратить поединок, арестовали его противника. Жорес, опасаясь, как бы над ним не стали подхихикивать из-за быстрого отказа от столь убедительно заявленного намерения перед лицом первой же трудности, послал французскому президенту телеграмму с просьбой временно вернуть Деруледа из изгнания. Когда же тот удовлетворил ходатайство, два господина получили возможность сойтись друг с другом на поле с французской стороны границы. 6 декабря 1904 г. Жорес — апостол мира — обменялся двумя выстрелами с Деруледом. Никто не пострадал, однако сам факт дуэли показывает движущую силу традиции, которая заставила даже такого человека, как Жорес со всеми его принципами, проявить волю и настоять на поединке. Крутой поворот судьбы спустя десять лет привел Жореса к гибели от руки французского националиста, застрелившего видного социалиста р парижском кафе.

К концу девятнадцатого века дуэль сделалась общепринятым явлением во Франции — согласно одному историку, до 1914 г. страна ежегодно видела не менее 500 поединков, — однако смертные случаи бывали редкими. Такое положение дел объясняется в значительной мере действием практики, предписанной графом де Шатовилларом в его «Эссе» 1836 г. и горячо приветствуемой подавляющим большинством французских дуэлянтов. Так или иначе, заметное снижение возможного риска — невысокая опасность поединков — стало причиной насмешек в адрес среднестатистической французской дуэли. Лондонская «Ежегодная хроника» за 1849 г., рассказывая о французской дуэли, позволила себе такой комментарий: «Подобные [встречи] в последнее время очень распространены, но они весьма и весьма безопасны»^{680}. В 1901 г. одна из берлинских газет предлагала читателю следующее разъяснение:

В 1893 г. британский писатель, X. Сатерленд Эдвардс, выпустил в свет книгу «Старый и новый Париж», в которой имелась и глава, посвященная феномену дуэли. В начале этой главы Эдвардс пишет:

НА ЗАРЕ ДВАДЦАТОГО века дуэль все еще здравствовала и даже процветала в большинстве уголков Европы: только чванливые и нерыцарственные британцы и их скучные собратья из бывших колоний — американцы — забросили заботы о честй, предпочитая звону клинков звон монет. В 1914 г. — на пороге войны — поединки чести чувствовали себя вполне вольготно в центре Европы. В июне «Таймс» сообщала из Парижа: «Дуэли за последнюю неделю сделались каждодневным явлением». Далее газета рассказывала о бое между Жаком Ружоном и Леоном Доде, ставшем следствием какого-то унизительного свойства высказывания Доде — «роялиста особо боевитого настроя» — в адрес покойного отца Ружона. Господа выбрали оружием мечи, Доде получил легкую рану в руку^{722}. В Германии в плане дуэлей тоже ничего не изменилось. В феврале два немецких офицера стрелялись в Меце из пистолетов без прицелов с 25 шагов. Лейтенант Хааге — старший субалтерн в 98-м пехотном полку германской армии — погиб мгновенно, когда вторая пуля противника попала ему в сердце. Оппонентом был младший офицер того же самого полка, делавший подступы к жене Хааге^{723}.

И в самом деле, в годы, предшествовавшие Первой мировой войне, дуэли, кажется, стали более популярными, чем когда-либо прежде. Представители общепринято дуэльных секторов общества с жаром продолжали поддерживать традиции: в январе 1913 г. граф Тиса, председатель венгерской палаты, дважды участвовал в поединках в Будапеште с разрывом между ними в две недели^{724}. В России принц (князь) Наполеон Мюрат, служивший офицером в русской армии, дрался на одной за другой двух дуэлях с братьями в мае 1908 г. Сам принц вышел из обоих поединков с ранениями, но во втором случае убил противника. К тому времени дуэль укоренилась во многих местах. В 1910 г. два греческих морских офицера стрелялись из-за обвинений во взяточничестве в прессе, при этом один из них погиб^{725}.

В 1909 г. пришло сообщение о двух дуэлях из Португалии; оба раза с участием министров правительства. В одном случае оппоненты выбрали мечи, в другом — пистолеты^{726}. В Южной Америке — на дальних рубежах испанской империи — тоже привилась дуэльная практика. Одним из признаков популярности явления там становится количество опубликованных книг, посвященных теме. В 1905 г. в Буэнос-Айресе, например, вышла работа Счипионе Ферретто «Кодекс чести.», которая, как и следовало ожидать, посвящалась правилам дуэли. Сам карманный формат книги позволяет сделать вывод, что она предназначалась как руководство к действию для дуэлянтов и их секундантов непосредственно на месте применения^{727}.

Только Первая мировая война, охватившая всю Европу после августа 1914 г., покончила со старомодными дуэльными привычками. Дуэли не прекратились совсем даже и после 1918 г., однако они словно бы потеряли прежний лоск и задор, да и смысл как будто бы утратился. Мировые бойни сказали свое слово: после чудовищных потерь в окопной войне воспринимать дуэли серьезно люди по большей части как-то уже не могли. Британия и страны, входившие в состав империи, потеряли около 900 000 человек, Австро-Венгрии 1 200 000, а Франция больше 1 350 000; ущерб в живой силе в Германии и России составил в каждой по 1 700 000 человек. Всего по Европе прямые военные потери достигли 8,5 миллиона человек^{728}. В эти статистические данные не входят многие миллионы тех, кто вернулся с войны жутко и навсегда искалеченным. После потери стольких жизней, стольких загубленных судеб мелочнопридирчивые кодексы чести казались чем-то чересчур неуместным.

Воздействие войны на дуэльную традицию во Франции сказалось немедленно. В 1918 г. Жорж Брейттмайер — признанный авторитет по части дуэлей — обнародовал книгу под названием «После войны августа 1914 г. — кодекс чести и дуэль». Значительную часть ее он написал до 1914 г., а когда события обогнали публикацию, сделал необходимые изменения, актуальные для нового, послевоенного мира. Брейттмайер осознавал, что если дуэль будет продолжать следовать традициям, водившимся до войны, она неизбежно утратит почтение. Средством исправления недостатков, по его мнению, служило ужесточение условий: «Дуэль на мечах представляется нелепо смешной, если бой прекращается после царапины в области запястья». Аналогичным образом, «дуэль на пистолетах будет посмешищем, если стороны обменяются выстрелами с двадцати пяти шагов из старомодных дуэльных пистолетов, и при этом ни одна пуля не попадет в цель»^{729}. «Теперь, когда война осталась позади, — продолжал он, не теряя оптимизма, — пора вновь со всей серьезностью отнестись к дуэлям, поскольку это позволит сохранить их не только сегодня, но и в будущем»^{730}.

Путем обновления дуэли и придания ей большей кровавости Брейттмайер стремился спасти явление от вымирания одновременно и за счет того, что не советовал прибегать к ней по банальным случаям. События, однако, скоро сполна показали, сколь ошибочно он истолковал настроение нации.

В сентябре 1921 г. граф де Поре и Камиль Лафарж схлестнулись на «необычайно яростной» дуэли в Парк-де-Пренс. Начали они с пистолетов, выстрелив по два раза каждый с дистанции 25 шагов, но, не сумев поразить цель, обратились к шпагам. Граф получил три раны в руку, а Лафарж две в правое плечо, но бой, тем не менее, продолжался. Только тогда, когда выпадом Лафарж практически распорол все предплечье оппонента, отчего рука того перестала слушаться, графу пришлось согласиться на прекращение поединка. Наверное, нет ничего удивительного в том, что от дуэли этой пошли волны по воде. Спустя двое суток власти объявили о предстоящем привлечении дуэлянтов к суду, чего уже 60 лет не случалось по дуэльным делам без смертельных исходов^{731}.

Дуэль имела самый громкий резонанс в печати после войны во Франции и неминуемо подтолкнула правительство к действию. В начале октября оно разослало прокурорам Франции соответствующие инструкции, напоминавшие о закономерности применения к дуэлянтам статей Уголовного кодекса за убийство и незаконное нанесение ранений. Обвинители взялись за дело, вполне готовые воздать дуэлянтам по заслугам^{732}. В январе 1922 г. граф де Поре и месье Лафарж вместе с четырьмя секундантами предстали перед судом в Париже. В сообщении о слушании дела говорилось, что, хотя «закону, запрещающему дуэли, долгое время позволяли почивать», министр юстиции намерен в этом случае действовать по причине резонанса в печати, который получило дело. «Таймс» рассказывала:

За несколько месяцев до встречи Поре — Лафарж Поль Кассаньяк вызвал на бой Леона Доде с условием драться на «обыкновенных армейских револьверах с 15 шагов, стреляя произвольно». Доде можно вполне считать одним из львов парижской довоенной дуэли — он провел не менее 11 поединков. Доде был редактором роялистской газеты «Л’Аксьон франсез», и ему говорили, что он «в день вызывает раздражение у большего количества людей, чем любой другой общественный деятель может разозлить за неделю». С войны он принял решение больше не драться на дуэлях, а потому отклонил вызов Кассаньяка^{734}.

В феврале 1922 г. парламентская комиссия, занимавшаяся проработкой вопроса о дуэлях, представила доклад о проведенных изысканиях:

Комиссия изучала вопрос в отношении того, не надо ли реформировать закон, чтобы он относился к дуэлянтам иначе, чем к тому, кто убивает или наносит раны людям при других обстоятельствах. Она пришла к выводу об отсутствии оснований для таких изменений:

К началу 20-х гг. двадцатого века стало ясно, какие ветры дуют во Франции. По ту сторону Рейна, в Германии, ситуация сложилась даже более определенная. Как и во Франции, всё та же война, всё тот же ужас и бесконечно множащиеся потери сделали невозможным продолжать смотреть на дуэли под тем же углом, что и раньше. Происходит грандиозное снижение количества людей, обвиненных по дуэльным делам в Германии в годы после войны: данные по периоду с 1920 по 1932 г. составляют всего одну треть от выкладок за отрезок времени с 1901 по 1914 г.^{736}. Более того, во многих случаях после 1920 г. речь идет об «аранжированных» дуэлях или встречах в духе мензур. Например, в 1929 г. суд в Иене приговорил студента к шести месяцам заключения в крепости за убийство другого учащегося на мензуре. Националистская газета с возмущением назвала наказание «невероятно строгим», тогда как католическая «Германия» выразила сожаление по поводу того, что закон вовсе не запретил студенческие дуэли^{737}.

В Германии, однако, где дуэли всегда оставались преимущественно военным феноменом, заработали и другие факторы. Версальский договор сократил немецкую армию до кадрового ядра из 100 000 человек, при этом офицерский корпус, насчитывавший на конец войны 34 000 человек, уменьшился до 4000 ^{738} К тому же вооруженные силы утратили значительную часть престижа после катастрофического поражения 1918 г. и стали прислугой нелюбимой республики. Миновали времена, когда армия могла полагаться на протекцию кайзера и выступала в качестве одного из самых мощных столпов германской империи. Ко всему прочему, конечно, многие из завзятых поборников дуэльных традиций навсегда сгинули в окопах. Во времена Веймарской Республики дуэли стали выглядеть старомодными и считаться концептуальной принадлежностью былой элиты — чем-то сугубо относящимся к старому, разгромленному и дискредитированному режиму. Статья 105 Веймарской конституции ставила вне закона военные суды чести, некогда так много сделавшие для прочного вколачивания дуэльной этики в сознание и душу офицерства кайзеровского рейха^{739}. В 1923 г. было объявлено, что дуэли в рейхсвере (как называлась тогда немецкая армия) более не считаются обязательными. Отныне и впредь любой офицер, отказавшийся от дуэльного поединка, не будет признаваться совершившим «недостойное деяние»^{740}. Армия, несмотря на драконовские сокращения, отважилась на упорные арьергардные бои за сохранение понятия чести перед лицом натиска реформаторской, модернистской по своим проявлениям Веймарской Республики — действия, которые поставили вооруженные силы в конфликтное положение по отношению к наиболее радикальным элементам в рейхстаге.

Тогда как дуэль умирала, мензуры — студенческие поединки — сохраняли прежнюю популярность. Несмотря на несколько попыток запретить их, успеха достигнуть не удалось. Правительству не хотелось отталкивать от себя студенчество слишком уж упорными усилиями по искоренению мензуры, которая сама по себе отличалась сравнительной безобидностью. В Берлине в ноябре 1930 г. толпу из более чем 200 студентов, собравшихся в зале на утреннюю мензуру, окружила и задержала полиция. Действия правительства социалистов — данная акция представляла собой «до сего дня самую отважную попытку» покончить со студенческими дуэлями. «Таймс» предсказывала «большие волнения среди студентов, которые высоко ценят дуэльные традиции»^{741}.

Когда в 1933 г. к власти в Германии пришли наци, дуэль пережила своего рода ренессанс. В апреле 1933 г. нацистский специальный уполномоченный при прусском министерстве юстиции, герр Керрль, рекомендовал прокурорам воздержаться от принятия мер против студенческих дуэлей. Керрль объяснял это следующим образом:

Как становится совершенно ясным из приведенной выше цитаты, наци имели все основания поощрять дуэли, и в 1936 г. терпимое отношение государства к мензуре распространилось и на дуэли вообще. В июле было объявлено о предстоящем внесении поправок в немецкий Уголовный кодекс с целью закрепить там права определенных официальных учреждений — в том числе армии, СА и СС — «защищать их честь с оружием». Дуэли отдавались под надзор судов чести, и любой дуэлянт, искавший для себя окольных путей для достижения преимуществ, не мог рассчитывать укрыться под защитой закона^{743}.

В октябре 1937 г. офицер СС, Рональд Штрунк, сошелся в поединке с таким же офицером в лесу около Берлина. До этого Штрунк как оскорбленная сторона немедленно направил обидчику вызов. Вопрос рассматривался в суде чести, который распорядился проводить дуэль на очень жестких условиях, что отражало глубину оскорбления. Сторонам предстояло драться на пистолетах — хотя сабли служили более привычным оружием — на малой дистанции. Каждый имел право на три выстрела. Когда на земле пометили границу барьера, начался поединок. Бойцы медленно двигались, держа пистолеты над головами. Штрунк выстрелил первым, но промахнулся. Затем сделал ход оппонент, угодив Штрунку в нижнюю часть живота. Раненый умер через несколько дней. Штрунк, как узнаём мы из источника, стал первой жертвой на дуэли при наци^{744}. Однако к 1938–1939 гг. радужное отношение нацистов к дуэли круто поменялось: она стала неприемлемой — «ошибкой… порожденной понятиями ушедшей эпохи». К началу новой войны дуэли в армии почти окончательно превратились в реликт прошлого^{745}.

До Первой мировой войны в Италии дуэли также были широко распространенным явлением. Существуют некоторые статистические данные (собранные, как ни странно, Министерством сельского хозяйства, промышленности и торговли), касающиеся всех дуэлей, которые протекали в королевстве Италия между 1879 и 1889 гг. Общее количество поединков за обозначенный период 2759, при этом подавляющее большинство — на саблях. Лишь незначительное меньшинство, около

6 процентов из всех дуэлей — пистолетные. Зафиксировано пятьдесят смертей — уровень летальности около двух человек на сотню — и всего 1060 ранений в категории «серьезные». Интересно, что среди поводов для ссор лидировали газетные статьи^{746}.

В начале 20-х гг. двадцатого века, судя по всему, опять наметилась этакая дуэльная реставрация, или, если угодно, ренессанс, обусловленный в значительной степени готовностью фашистов чуть что хвататься за сабли как средство решения споров. Участниками многих поединков в тот период, как представляется, становились, с одной стороны, журналисты, а с другой — сторонники фашистов. Муссолини, поощрявший порыв молодых приверженцев фашизма «жить опасной жизнью», и сам зарекомендовал себя как опытный боец в схватках один на один. Его биограф пишет, что в бытность свою молодым человеком будущий дуче славился как «печально знаменитый дуэлянт»:

Как и следует ожидать, итальянские дуэлянты, конечно же, не испытывали недостатка в советах относительно того, как им надлежит вести себя на дуэлях. На протяжении девятнадцатого столетия и в начале двадцатого в Италии вышло немало литературы с объяснениями принципов дуэли, причем настолько широкой направленности, что спектр их разнился от чисто практических учебников до научных трактатов. Не ранее и не позднее 1928 г. в Милане увидела свет книга «Вопросы чести», целью которой служило, вне сомнения, воодушевление местных дуэлянтов^{748}.

В октябре 1921 г. «Таймс» отмечала, что у фашистов и журналистов входит в привычку провоцировать друг друга на поединки и что несколько таких встреч «ожидаются» или предстоят^{749}. Позднее в том же месяце сам Муссолини дрался на дуэли с синьором Чиккотти — редактором римской газеты «Иль Паэзе» (ее название переводится с итальянского как «Страна». — Пер.). Удалось договориться о встрече двух господ на вилле около Ливорно. Когда они приготовились схлестнуться в саду поместья, нагрянула полиция, при этом главные участники, секунданты и доктора помчались спасаться бегством в здание. Очутившись внутри, они заперли двери, чтобы сдержать полицию, и приступили к поединку. Бой, как узнаём мы из источника, продолжался полтора часа. К 14-му раунду Чиккотти был уже изрядно вымотан — он, кроме того, получил небольшую рану, — вследствие чего бой пришлось остановить^{750}. Дуче же, конечно, продолжал оставаться полным сил и готовым к продолжению схватки.

В других уголках мира в 20-е и 30-е гг. двадцатого века дуэли нет-нет да иногда заявляли о себе, шипя вдруг, как брошенная и недогоревшая хлопушка фейерверка. Южноамериканские политики брались порой за пистолеты или мечи, чтобы выяснить отношения и разрешить разногласия. В 1930 г. в Парагвае выдался особенно кровавый бой между доктором Элихио Айяла — бывшим президентом республики — и сеньором Томасом Баррьеро. Господа стрелялись из револьверов: Баррьеро погиб на месте, а Аяла скончался от ран позднее^{751}. В соседнем Уругвае, но в 1920 г. так удачно названный сеньор Хосе Баттле-и-Ордоньес — также бывший президент республики — дрался на дуэли с редактором газеты «Эль Пайс» («Страна» в переводе с испанского. — Пер.)^{752}. Два года спустя действующий президент сошелся в поединке с провалившимся кандидатом в президенты в результате жестоких взаимных обвинений в нечистоплотности вокруг недавно отшумевших выборов^{753}. Случилось это примерно как раз тогда, когда правительство Уругвая — довольно не в духе времени — решило отменить существующие наказания за дуэли в тех случаях, когда секунданты сообщали о ссоре в суд чести^{754}.

В ближайшей Аргентине дуэли, похоже, пустили прочные корни незадолго до смены столетий. Факт выхода в свет в Буэнос-Айресе в 90-е гг. девятнадцатого века, по меньшей мере, двух наставлений по части дуэльного этикета говорит о том, что к тому времени обычай уже широко и уверенно вошел в жизнь страны. Не ранее и не позднее 1918 г. Карлос де Ренвьель опубликовал подробный и весьма обширный сборник правил и уложений — потребовалось целых 120 страниц, чтобы сказать все необходимое, — касавшихся роли врача на дуэли^{755}. Книга интересна совершенно очевидной и очень ярко выраженной практической направленностью, а это показывает, что дуэль в Аргентине считалась вполне привычным явлением и после 1918 г. Подборка из сообщений о дуэлях подтверждает, что и в 20-е, и в 30-е гг. двадцатого века не перевелись еще парламентарии и министры, готовые выйти на поединки за поруганную честь.

В июле 1935 г. в сенате вышла ссора между министром финансов доктором Пинедо и сенатором де ла Торре. В ходе поднявшейся в здании представительного органа суматохи министр сельского хозяйства — вмешавшийся, чтобы предотвратить назревавший обмен ударами между сторонами, — получил ранения от огня какого-то экзальтированного наблюдателя, принявшегося палить по сцепившимся политикам. Одному сенатору не повезло особенно — он расстался с жизнью. Что же до самой дуэли, то в ней не пострадал ни доктор Пинедо, ни сенатор де ла Торре^{756}.

В других местах Европы страсти, как тлеющие головешки на ветру, иногда вдруг раскалялись докрасна, воплощаясь в дуэли. То тут, то там кто-нибудь из испанских и португальских политиков вдруг сталкивался с себе подобными в поединке, в то время как в Восточной Европе фигура такого масштаба, как маршал Пилсудский, сочла себя обязанной — вскоре после оставления поста в 1922 г. — защищать доброе имя польского кабинета на дуэли с генералом Щептыцким. На заре тридцатых отрывочные сведения о дуэлях долетали из Румынии. Подобно тому, как у соседей, в Венгрии, плавное течение политических процессов там тоже иной раз вздрагивало и колебалось от звона стали клинков или звуков пистолетных выстрелов.

В июле 1935 г. Клемент Эттли — скупой на слова, обстоятельный и немыслимый без своей трубки мистер Эттли — получил вызов на дуэль от капитана Фанелли — итальянского фашиста и в прошлом редактора газеты. Он счел себя оскорбленным каким-то из якобы унижающих достоинство Италии высказываний, сделанных Эттли в Палате общин в ходе дебатов по вопросу абиссинского кризиса. «Таймс» сообщила, что Эттли, являвшийся в то время заместителем вожака лейбористской партии, «отклонил вызов на дуэль, каковое явление считает варварским и устаревшим способом устранения разногласий. Он сделал особый упор и подчеркнул факт наличия никем не отменяемой свободы слова в Англии»^{757}.

Но мы с вами — как и неоднократно в истории дуэли — вернемся во Францию, чтобы проследить за тем, как последний реликт рыцарственности выйдет на сцену, сплошь уставленную и увешанную декорациями современного мира. В 1926 г. произошла дуэль на мечах между месье Сержем Андре и месье Бернаром Денисаном — журналистом. Сам факт, что Андре служил председателем совета директоров нефтяной компании, придает встрече этакий легкий флер современности, еще более усугубляемый тем обстоятельством, что дрались господа на парижском велодроме. Бой остановили, когда Андре был ранен в руку.

В 1934 г. поссорились Андре Эсси, член Палаты депутатов, и журналист Жозеф Бенекс, причиной, как и бесчисленное множество раз до того, выступала статья, принадлежавшая перу Бенекса. Примирить враждующие стороны секундантам оказалось не под силу, пришлось договариваться об условиях дуэли. Стороны встретились в Парк-де-Пренс на окраине Буа-де-Булонь, где решили сделать по четыре выстрела каждый с расстояния в 25 шагов. Инновация состояла в том, что дуэлянты, обмениваясь огнем произвольно, должны были в то же время отстреляться за 90 секунд, которые отмерялись метрономом. Ни один не пострадал. В рассказе об эпизоде говорится, что дуэль проводилась «в соответствии с самыми честными традициями и правилами, принятыми на таких встречах, единственное отступление от общепринятого состояло в том, что происходящее снимали на пленку»^{758}.

В следующем году столкнулись между собой продюсер-постановщик произведений драматического жанра и критик — дошли до стадии вызова и назначения секундантов. Как в применении к политикам и журналистам, подобная спарка тоже представлялась обычным делом: и не раз, и не два, и даже не десять того рода ситуация проигрывалась на протяжении прошлого — девятнадцатого — века. Единственное, что делало конфликт особенным — современным, — это то важное обстоятельство, что продюсер был кинопродюсером, а критик — кинокритиком, и вся заваруха вышла, конечно же, из-за фильма, а не из-за спектакля, как бывало прежде^{759}. Идея дуэли не изжила себя и в эпоху большого экрана, причем не только на нем, но и около, или, точнее, вокруг него.

В 1934 г. «Таймс» повествовала о дуэли в Каркассоне между политиком и журналистом. Каждый сделал по выстрелу, после чего дело уладилось. Газета не без желчи замечала:

Если автор заметки из «Таймс» видел в каркассонских дуэлянтах нарушителей современного этикета, его душу наверняка погрели бы обстоятельства дуэли, в которой встретились в 1938 г. драматург Анри Бернстейн и Эдуар Бурде — глава театра «Комеди Франсэз». Сама ссора и последовавший за ней поединок чести — все происходило в сиянии прожекторов полного и бесповоротного паблисити, избежать чего главные участники и не пытались. В конечном итоге поединок чести опустился до уровня масс медиа-шоу, подобавшего визиту принцев крови или звезды кинематографа, но не встрече уважающих себя дуэлянтов. До войны Бернстейн славился как отменный дуэлянт. Он записал себе на счет восемь боев — и три из них всего за одну неделю, — ранив оппонентов в четырех случаях и получив ранения в двух. Бурде, будучи представителем младшего поколения, прежде, как считалось, на дуэли не дрался. Спор возник из-за планов «Комеди Франсэз» поставить пьесу Бернстейна «Юдифь». В ходе обмена письмами стороны наносили друг другу намеренные и хорошо продуманные оскорбления до тех пор, пока не пришла пора перейти к отправке вызовов. Оба выбрали именитых секундантов из мира литературы, хотя Бернстейн счел дальновидным рекрутировать Рене Прежлона — широко известного шпажиста^{761}. Оба господина встретились в саду частного дома в Нёйи в обеденное время 20 мая 1938 г. Дальше историю расскажет «Таймс»:

На фотографии к статье показан момент дуэли, так сказать, в развитии: оба господина в позиции en garde (то есть, грубо говоря, на изготовку. — Пер.)? в рубахах и фетровых шляпах из реквизиторской; позади — секунданты. На переднем плане — словно бы все происходящее постановочные кадры — какая-то элегантная статуя из набора украшений сада.

Автомобили, папарацци, стаи журналистов, преследующие участников, запись реплик последних и к тому же фотографии с места события — товарищеский матч Бернстейн — Бурде показал, что дуэль раз и навсегда вступила в современную эру. Она превратилась в объект для подробного освещения прессы — сладкую булку, не пустить слюну при виде которой не может ни один журналист. Как же далека была она от поединка тех двух людей, которые впервые ранним утром несколько веков тому назад вышли на лесную росчисть или полянку — песчаную ли пустошь или на полоску суши у моря среди дюн, — чтобы спокойно и без суеты разрешить назревшие между ними противоречия. Словом, так — история повторилась, и повторилась наконец-то, как и полагается, в виде фарса.

Если Первая мировая война послужила широко распространенным и — в некоторых кругах — окончательным стоп-сигналом для дуэльной практики, Вторая мировая прикончила ее раз и навсегда. Если в 30-е гг. двадцатого века люди, подобные Бернстейну, которые выросли во времена, когда дуэль являлась частью жизни, могли продолжать еще сходиться в поединках с соперниками, к 50-м гг. дуэль приказала долго жить. В 20-е и даже 30-е гг. двадцатого века существовали все еще люди определенной породы, полагавшие, что дуэль есть самый подходящий способ для улаживания определенного рода разногласий. После 1945 г. дуэль почти полностью исчезла из поля зрения, став областью приложения сил и талантов моральных эксгибиционистов, фантазеров и профессиональных прикольщиков. Дуэль пережила наступление эпохи кинематографа и массового автомобиля с бензиновым двигателем, но недотянула до атомной эры или времени утверждения так называемого «государства всеобщего благосостояния»[91]. Время от времени пресса с тенденциозным настроем и попытками интерпретировать события в угоду собственным прихотям редакторов — то с юмором, то с ностальгией — принималась обсасывать косточки тех или иных дуэлей, а то шутники из недорослей-бурсаков разыгрывали некое действо на ухоженной лужайке где-нибудь в Оксфорде.

В 1958 г. два француза встретились в «смертельном» поединке из-за каких-то театральных — во всех смыслах этого слова — разногласий. Точнее всего — из-за балета. 30 марта 1958 г. Серж Лифарь и маркиз де Куэвас[92] дрались на шпагах у мукомольного предприятия милях в 50 от Парижа. Одним из секундантов маркиза был молодой Жан-Мари Ле Пен, ставший впоследствии видным французским политиком националистского толка. Мадам Фортуна надела венок победителя на чело благороднейшего маркиза, сумевшего слегка поцарапать предплечье оппонента. После чего оба господина, «разрешив противоречия достойным кровопусканием, заключили друг друга в объятья…».

В 1954 г. известие о том, что Министерство военной авиации в Лондоне запретило восьми офицерам Королевских ВВС, которым вот-вот предстояло начать слушать курс лекций в немецком университете, принимать участие в мензуре, спровоцировало легкое вспорхновение редакторского мнения.

Газета приходила к заключению, что «аристократические манеры утрачены», и сожалела, что «слишком уж много людей, получив вызов на встречу à l'outrance (до крайности), готовы воспользоваться правом и уподобиться тем недостойным дуэлянтам, которые отваживаются на смертельный риск метнуть друг в друга по полкирпича со ста ярдов»^{764}.

В 1958 г. фельдмаршал Монтгомери подарил миру том военных мемуаров, в котором позволил себе ряд нелестных замечаний в отношении роли, сыгранной в войне итальянцами. Высказывания Монтгомери заставили высокие круги в Риме настолько сильно надуть щеки, что итальянского посла в Лондоне проинструктировали относительно необходимости заявления официального протеста по поводу некоторых абзацев книги. Помимо активности на правительственном уровне, Виченцо Капуто, председатель итальянской Националистической ассоциации, дошел до того, что вызвал Монтгомери на дуэль. Как сказал Капуто, вызов направлялся в целях «защиты престижа итальянского народа и чести его армии, возмущенных несправедливыми происками, основанными на заведомо ложных утверждениях и лжи»^{765}. Защиту точки зрения фельдмаршала взял на себя — из спортивного интереса — мистер Бриджленд из Хорсни, и есть не вполне обоснованные данные в отношении того, что и в самом деле бой между сеньором Карузо (не Капуто. — Пер.) и английским бойцом-защитником дела Монтгомери состоялся.

В 1959 г. аргентинский военный министр дрался на саблях с радикалом и членом законодательного собрания, приложив его над правым глазом^{766}. Несколько месяцев спустя аргентинский адмирал столкнулся в поединке с другим парламентарием радикального толка. Оба противника славились как отличные стрелки, но каким-то образом ухитрились не попасть друг в друга^{767}. В 1962 г. разъяренный французский полковник-парашютист, считавший себя оскорбленным статьей в сатирическом журнале «Ле Канар аншене» (Le Canard Enchaîné, т.е. «Привязанная утка». — Пер.), вызвал редактора на дуэль. Редактор же показал, какого он мнения в отношении обычая, дав наказ секундантам предложить полковнику стреляться из игрушечных пистолетов «с любого расстояния».

У французских парламентариев за плечами продолжительная и достойная всяческого уважения традиция защиты чести на дуэлях, а потому нет ничего более уместного в том, что два члена именно этой организации сошлись один с другим на уже самой-самой — или почти самой — последней дуэли, которая велась всерьез. В апреле 1967 г. Гастон Деферр, депутат-коммунист и мэр Марселя, принял вызов от Рене Рибьера — депутата-голлиста — по причине нанесенного оскорбления: Деферр назвал Рибьера идиотом. Как положено, назначили секундантов и подготовили рапиры, хотя Деферр выражал склонность предпочесть револьверы. Законодатели дрались в саду дома в Нёйи. Рибьер получил два укола в предплечье, затем бой остановили, признав победителем Деферра.

Два года спустя — первый землянин к тому времени уже успел ступить на Луну — Омеро Лахора Бурго — кандидат на предстоявших выборах президента Доминиканской Республики — принял вызов на дуэль, причем на бой до смерти, от генерала Антонио Имберта Баррераса. Лахора обвинил генерала в заигрывании с коммунистами. Легко понять чувства оскорбленного.

В марте 1970 г. «жаворонки» из жителей Копенгагена смогли насладиться небывалым зрелищем: два господина сражались на дуэли. И это в мертвенно спокойной Дании! Но повод был — и еще какой. Того Эсбен — режиссер театра «Дет ней Скала» — вызвал Хеннинга Дитлева — пресс-секретаря той же организации — на поединок за то, что последний… не включил фамилию Эсбена в программу. Два господина, вооруженные пистолетами с кремневыми замками, встретились в Королевском оленьем парке, где каждый, отмерив традиционные 24 шага, разрядил — или попробовал разрядить — оружие в другого. Пистолет Эсбена выстрелил, но пуля, что называется, ушла «за молоком», тогда как пистолет Дитлева и вовсе не высказался. Эта дуэль стала первой в Дании с 1912 г.^{768}.

Рядом с эксцентриками и мастерами публичного шоу вставали иногда и недопеченные пирожки из бурсы. В мае 1954 г. два студента Оксфорда — Алестер Форсайт и Рональд Иден — «дрались» на дуэли пониже Медоу-Билдингс в Крайст-Чёрче. Сценарий разработал Иден — «практикующий шут и прикольщик», — который выбрал для дела стартовые пистолеты с патронами и спрятанную капсулу с красной краской. Спор вышел из-за студентки с факультета изобразительного искусства.

Происшествие привлекало внимание, и газеты уделили ему значительное место на своих страницах, даже «Таймс» почтила его словом, заметив, что «Неделя восьмерок» [93]в Оксфорде… дала сегодня во второй половине дня первую сенсацию…»^{770}.

Четыре года спустя, в мае 1958 г., два чада из Бейллиола[94] — Денис Кросс и Кристофер Уэдди — стрелялись на дуэли пробками от шампанского. Кросс описал случившееся так:

Двое затем заняли места — шагах, вероятно, в 10 друг от друга, — вооруженные бутылкой — или, может быть, двумя — шампанского. «Как следует прицелиться, — вспоминал потом Кросс, — оказалось делом довольно непростым, хотя стрельнула она мощно». Ни один из участников даже близко не попал в другого. Затем — и это стало «лучшей частью всего дела» — дуэлянты с секундантами отправились в гостиницу «Митра» на Хай-Стрит, чтобы позавтракать, прихватив с собой открытое шампанское, совсем небольшую часть которого израсходовали на выстрел.

Эпизод сподвигнул «Таймс» на благодушную редакторскую ремарку, в которой газета задавалась вопросом: «Является ли дуэль подходящим объектом для юмора?»

Еще через шесть лет на пути к Модлин-Колледж (Колледжу св. Магдалины Оксфордского университета. — Пер.) вновь случилась разборка молодых людей из-за девушки, переросшая в дуэль, но на сей раз на мечах и закончилась настоящим кровопролитием. Одним из двух господ был Адам Пойнтер, а вторым — южноафриканский стипендиат Родса[95], Рори Донеллан, позволивший себе унижающее честь высказывание в адрес подруги Пойнтера. Дальше историю расскажет Пойнтер:

Когда Пойнтер уразумел, что происходящее не есть шутка, он решил потратить остаток вечера на получение нескольких элементарных уроков фехтования у друга, который являлся саблистом и чемпионом университета. На следующее утро, когда еще даже не рассвело и «в такой темноте было просто ничего не видно» — стоял февраль, — стороны встретились на лужайке около Нью-Билдингс и средневековом монастыре: «Присутствовали секунданты, медик и горстка наблюдателей».

Оппонент поранил Пойнтеру руку около большого пальца — шрам остался и по сей день, — чего хватило для остановки боя. По причине слишком темного времени не удалось сделать фотографий, хотя потом недостаток частично исправили за счет постановочных снимков, на которых Донеллан запечатлен «в прикиде Гамлета… в широкой белой рубахе и в черном трико». Позднее обоих господ вызвал к себе Т. С. Р. Боуз, директор Модлин-Колледжа, который сказал им только: «Очень приятно узнать, молодые джентльмены, что вы рано встаете».

В конце концов, дуэль просто выдохлась. Хотя есть целый набор факторов для объяснения ее исчезновения, ни один из них не может — с изрядной долей обоснованности — претендовать на звание решающего. Совершенно ясно, что рост власти закона и увеличивающееся уважение к узам, связывающим человека в современном обществе его долгом по отношению к нему, делали дуэль все более и более неприемлемой. Точно так же и с распространением набиравшего силы евангелического христианства — особенно в Британии и в Соединенных Штатах — дуэль начала все больше превращаться в реликт — в пережиток ужасного прошлого. Немалую роль сыграло и демократическое движение. Дуэли являлись по определению недемократическим институтом — они привлекали только представителей самоопределяющейся элиты. Альтернативной сделалась хорошая трепка. Демократы, так же, как и христиане, видели в дуэли варварский атавизм самодержавной эпохи.

Немаловажно и то, что от поколения к поколению общество становилось мягче физически — более привычным к комфорту. Для наших предков, которым приходилось терпеть ампутацию конечностей и операции практически без анестезии, фактор физического риска на дуэли — опасность ран и увечий — казался приемлемым. В наше время постулат о том, будто шрамы украшают мужчину, звучит как-то не очень убедительно.

Что тоже важно, в Западном мире двадцать первого столетия мы как индивидуумы с меньшей готовностью принимаем ответственность за свои действия, тогда как выход на дуэль являлся высшей формой признания личной ответственности. В современном мире всегда найдется кто-нибудь, на кого можно свалить вину, в том числе и собственную. Дуэлянт же в подобных случаях начинал отсчет с себя и собой же заканчивал.

Но в наибольшей степени повинна в исчезновении дуэлей утрата прочности служившего ей фундаментом кодекса чести — дуэльная основа основ потеряла мощь как движущая сила. Старомодного чувства чести практически не осталось в современной действительности. Обесцененный релятивизмом импульс этот постоянно путают с подменившим его своекорыстием. То есть вопрос как общественной, так и личной совести, но наиболее заметно проявляется он, так сказать, во всенародном нашем достоянии. Нами управляют политики, не просто не наделенные чувством чести, но и зачастую начисто лишенные стыда. Мало у кого из руководителей хватает принципиальности для ухода в отставку по собственной инициативе, не говоря уже о том, чтобы драться с кем бы то ни было на дуэли вследствие обвинения в бесчестных поступках.

Между тем ничто из вышесказанного вовсе не означает, что о закате и уходе дуэли следует сожалеть, сегодня мы просто живем в другом мире — лучшем во многих смыслах, хотя не в безоговорочно лучшем.