В шестой том собрания сочинений Василия Михайловича Пескова вошло продолжение его репортажей из рубрики «Широка страна моя…», которую «Комсомольская правда» в конце шестидесятых годов прошлого века открыла к 50-летию Октябрьской революции. И конечно — первые публикации его знаменитой авторской рубрики «Окно в природу», которую Песков вел до своего последнего дня.
1.0 — создание fb2 из djvu
Песков обожал анекдоты. В редакции обычно если мы с ним встречались где-то в коридоре, на верстке или в отделе «толстушки» — нашего еженедельника, первое что спрашивал Василий Михайлович, поздоровавшись: «Ну, что? Новенькое? Есть?» Это означало, что он ждет новых анекдотов, потому как знал, что я как раз эту рубрику в «Комсомолке» и веду. Да дело не только в рубрике.
В 1989 году так получилось, что с десяток журналистов вылетел спецрейсом на Аляску. Тогда мы только начинали большие дружеские походы в Америку по принципу: наши живут дней десять в американских семьях, знакомятся с жизнью страны-«заклятого друга», а потом столько же американцев прилетает к нам в гости.
Так вот, рейс был специальный, по совершенно новому маршруту, для нас специально открыли пролет севером, через Берингов пролив, прямо на Анкоридж, до этой поры — совершенно нереальный маршрут. Лететь надо было, кажется, часов десять-двенадцать (учитывая посадки). На борту были изрядные запасы еды и выпивки. И так вышло, что сидели мы с Песковым рядом, я тогда был молод и по этой причине воздержан, а Василий Михайлович вообще спиртного не употреблял. Даже на самых дружеских застольях, как я узнал позже, он мог пригубить (именно пригубить!) рюмку водки, да и все, пожалуй.
Это я к тому, что компании было хорошо, а нам с Василием Михайловичем делать было положительно нечего. И как-то так случилось, что я стал рассказывать анекдоты. Песков оживился, рассказал пару своих в ответ. И пошло-поехало! Словом, не считая перерыва на пару часов на сон, мы всю дорогу, что называется, травили анекдоты.
С тех пор и подружились, хотя об этом тогда и мечтать-то было невозможно. Все-таки, Песков — мэтр, лауреат Ленинской премии (за книгу «Шаги по росе», составленную им из репортажей, напечатанных в «Комсомолке»), телеведущий популярнейшей передачи «В мире животных» не то, что мы, новички, только что прибывшие в редакцию с журфака.
И с тех же пор, повторю, все наши встречи начинались с вопроса «Ну что? Новенькое? Есть?» и обмена анекдотами. Это уже было как пароль.
Анекдоты Василий Михайлович, признаюсь, любил и знал разные. Весьма. Ну, вы понимаете, о чем я говорю? Но как-то сказал: «Анекдот подмены слов не терпит. Так что рассказывай спокойно, как есть».
К чему я все это вспоминаю? А к тому, что многие свои заметки он писал, как анекдоты. Но только — в изначальном значении этого слова. Ведь по классике литературы анекдот — это краткий рассказ об интересном случае. А уж потом юмор и прочие хохоталки.
Каждая из заметок Пескова — это анекдот: он никогда не писал о том, что было лично ему не интересно. Именно интересные и неожиданные случаи, никогда не бросавшиеся нам в глаза детали привычного мира (мы же страшно все не наблюдательные!), обязательное ненавязчивое поучение, совет, вопрос для размышления — все это заставляет читать Пескова годами. И помнить то, что он написал.
Почитайте, как он описывает никому не известный поселок Газета, название которого прочел однажды на карте у летчиков, с которыми летал по стране. Или про Ростов Великий, про который он почти ничего не рассказывает, зато великолепно и занимательно знакомит нас с историей названий городов на Руси, да и не только на Руси. Это запоминается!
Навсегда. Точно так же, как навсегда запоминаются нам хорошие анекдоты.
Вообще из всего, что написал Василий Михайлович, можно было бы сделать неплохие учебники для внеклассного чтения для ребят.
Учебник географии, учебник истории, учебник зоологии. Не даром, по сути, все свои книги тот же Жюль Верн задумывал, как настоящие увлекательные энциклопедии о мире для детей.
И поверьте, «учебники Пескова» были бы на сто порядков интереснее, чем нынешние скучные и плохо написанные пособия, которые школьники вынуждены штудировать одиннадцать лет. Так что не стесняйтесь — давайте вашим детям и внукам читать это собрание сочинений Василия Михайловича. Польза будет. И огромная.
Разглядываю снимок. Припоминаю, как мы летели к вышке. На всем пути в барханах встретили один-единственный колодец и двух верблюдов. На буровой, увидав вертолет, решили, что раньше времени прибыла смена. Смена из поселка всегда прилетает на вертолете — семь человек бурильщиков заступают работать, семь улетают на отдых. День и ночь крутится стальной стержень буровой вышки. Песок, вода, глина, соль. Но ради этого тут, в кызылкумских песках, не стали бы жариться. Ждут газ или нефть.
Вышку волокли сюда тракторами. Целый поезд тракторов тянул по пескам эту махину. А стала она на место, сразу же потянулись к геологам пастухи со своими отарами — около вышки всегда вода, есть с кем перекинуться словом.
Не сладко работать в пустыне, сейчас, зимою — мороз, а летом даже в тени жара — за сорок. Однако днем и ночью работает двигатель. Шестьдесят метров в сутки прибавляется глубины. Ждут нефть или газ…
Я сейчас подумал: мой дом в Москве крепко связан с этой вышкой в пустыне. Вот сейчас я захотел вскипятить чай. Повернул ручку на плитке, и заплясал под чайником синий огонь. Правда, пока что в московских домах горит ставропольский и саратовский газ. Но на промышленных картах уже прочерчена новая магистральная линия. Линия из кызылкумских песков переходит Аму-Дарью, обтекает Аральское море и движется дальше на запад. Местами линия сплошь черная, в других местах — только пунктир. Это значит, где-то газопровод уже построен, где-то строится. Три тысячи километров! Если заглянуть в справочник, обнаружишь: самый длинный газопровод в мире.
У него есть название: Средняя Азия — Центр. Несчетное число озер, речек, болот, песков, гор и разных других препятствий надо перешагнуть трубе, которая начинается у пустынных скважин и кончится у бесчисленных сковородок, чайников, химзаводов, мартенов, домен.
На наших глазах газ вытеснил из печей дрова, уголь, мазут. Кое-где упразднились и сами печи.
Вот против моих окон старинный пятиэтажный дом. У него девять труб. У труб одно назначение: выпускать дым. Они и дымили исправно лет пятьдесят. Но последние пятнадцать лет уже не дымят. Снег на крышах кипенно-белый, а в двух крайних трубах галки построили гнезда и каждую весну выводят птенцов. Вот что сказал по этому житейскому поводу заместитель министра газовой промышленности Юрий Ильич Боксерман:
— Мы привыкли к газу в домах так же быстро, как к телевизору, и не всегда сознаем, что в нашем быту произошла целая революция.
Ни одна отрасль нашей промышленности не развивалась так быстро, как газовая. Мы начали газификацию после войны, начали гораздо позже других. В 1945 году американцы добывали сто пятнадцать миллиардов кубов газа.
Мы — три с половиной миллиарда (в тридцать раз меньше!). Мы и сегодня пока еще значительно отстаем. Америка добывает четыреста шестьдесят миллиардов кубов. Мы — сто сорок пять (отстаем примерно в три раза). Но темпы нашего роста обнадеживают, и нет причин опасаться их замедления. В последнее время открыты богатейшие в мире месторождения в Средней Азии, на Крайнем Севере. Идет строительство трубопроводов. Южный и северный газ пойдет в промышленные центры. Бухарский дойдет к Москве уже в этом году.
— Газ — это не только революция в жилом доме, на кухне. «Кухня» потребляет всего двенадцать процентов добычи. Газ заставляет обновлять, перестраивать промышленность. Газ — это сырье для удобрений, замена дорогих коксующихся углей, это топливо для мартенов, электростанций, доменных и цементных печей. Потребность в газе на земном шаре можно сравнить разве что с нефтью. Франция ввозит сжиженный газ. Таким же образом до последнего времени снабжалась и Англия. Мы небольшую часть газа собираемся покупать у своих южных соседей.
Из Афганистана газ пойдет в среднеазиатскую сеть. Иранский газ — в Закавказье. На севере мы, в свою очередь, продаем излишки газа в Европу. Одновременно идут поиски все новых и новых месторождений.
Фото автора. Кызылкумы.
Тут, на лесной поляне, Европа встречается с Азией. Две елки. Одна в Европе, другая растет на виду у нее — в Азии. Замерзшие свиристели поднялись от людских голосов с рябины, сделали круг над поляной и сели на другую рябину, в Азии. Люди на поляне замерзли, греются — бегают из Европы в Азию и обратно. Автобус на дороге делает остановку, пассажиры глядят на каменный столб с надписью: «Европа — Азия», палкой провели черту на дороге, со смехом прыгают в Азию.
Два великих материка встречаются на Уральском хребте, глядят друг на друга через реку Урал: Европа и Азия. Кое-где граница проходит между соседними селами — в гости ходят на другой континент. В Магнитогорске день проводишь на правом берегу Урала, а вечером трамваем едешь в гостиницу — в Азию. В практической жизни граница значения не имеет.
Однако есть что-то значительное в минуте, когда в первый раз пересекаешь эту черту. Сзади — тысячи километров. А впереди подернутые морозом гребни синих лесов — новые тысячи верст твоей земли. В эту минуту явственно чувствуешь ее размеры. Европа и Азия.
Всегда ли именно тут по хребту проходила граница? Покопавшись в книгах, узнаешь: в пятом веке до нашей эры историк Геродот проводил границу по Константинопольскому проливу (Босфору), по Черному и Азовскому морям и по реке Дон. Далее к северу земля для греков была неизвестной. В семнадцатом веке границей считали Дон, Волгу, Печору и Каму. Француз Гильон на карте 1760 года продлил Европу до реки Обь.
Однако географ так плохо знал восточные земли, что упустил обозначить Уральские горы, он просто не знал, где они есть. Немецкий природовед Гумбольдт предложил считать Европу и Азию единым материком: Евразией.
Первым границу по Уральским горам провел русский географ петровских времен Василий Татищев. Этот замечательный человек хорошо знал свою землю. Он заметил: реки с Урала текут в двух направлениях, одни — в Печору и Каму, другие — в Обь. «На западной стороне рыба в реках красного тела: лососи, харьюсы. В восточных реках, хотя наружным видом подобны западным — таймени, нельмы и муксуны — но как телом белы, так и вкусом различны». Замечено было: растительность за горами тоже заметно меняется. «Сие и сему подобные обстоятельства подают причину утверждать сие горы за границу между Азией и Еуропою». Татищев же первым дал письменное название: «Уральские горы».
До него их звали по-гречески: Гипербореи. Татищев назвал их местным именем. По-татарски «Урал» — значит «пояс», каменный пояс.
Так определилась и закрепилась граница. Теперь едущий или идущий пешком в разных местах заметит на ней пограничные метки-столбы. Они ставились в разные годы. В одном месте это литое сооружение, похожее на церквушку, в другом — пирамида, кованная из демидовского железа. Есть столб с фонарем, предупреждавшим путника: подходишь к Азии. Совсем новый столб с моделью земного шара и спутниками. До последних лет не знали, сколько всего столбов на границе. Теперь насчитано, кажется, семь. Но нельзя поручиться, что сосчитаны все.
Граница тянется от Заполярья до Каспия. И столбы появляются в новых местах. В Магнитогорске при мне обсуждался проект такого столба…
Люди имеют объяснимую слабость ко всяким символическим линиям на планете. Перелетая экватор, летчик обязательно качнет самолет, и тут же тебе вручат значок и грамоту о том, что ты видел «середину Земли». Американцы на антарктической станции «Мак-Мердо» вручили нам дипломы «перешагнувших Полярный круг». Из Европы в Азию и обратно ездят столько людей, что до значков и грамот вряд ли дойдет. Хотя почему бы и не придумать что-нибудь в память о переезде границы? За рубежом в самолетах и поездах продают сувениры. Почему бы и нам не иметь веселый, со вкусом сделанный пустячок для украшения путешествия…
Обживают границу сегодня туристы. Десятки летних и зимних маршрутов. И есть особый туристский праздник, рожденный тут, на границе Европы и Азии.
Все началось с дружеской переписки Москвы и Свердловска: «Давайте встретимся у столба».
Встреча была столь веселой и интересной, что вот уже шестнадцатый год подряд в первое воскресенье февраля к столбу, стоящему в сорока километрах от Свердловска, едут туристы. И не только москвичи и уральцы, но и Прибалтика едет, Камчатка, Кавказ, Сыктывкар, Мурманск, Воронеж, Омск, Красноярск, словом, Европа и Азия.
Около тысячи человек и в этот раз зажигали костер. Я не видел более веселой и оживленной «туристской ярмарки». Обменивались подарками, значками, маршрутными картами. Состязались: кто лучше разберется с картой на местности. Новые песни, новые исполнители и сочинители песен, знакомства, уговоры встретиться там-то и там-то на летних дорогах.
И почти каждая из приехавших групп делает зимнее путешествие по Уралу.
…Стоишь на хребте и видишь землю, тебе принадлежащую. Направо — земля и налево — земля.
След самолета над головой. Голубые дымы из видимых и невидимых труб тянутся вверх над лесами. Обрыв скалы. Белая полоса речки. И опять то ли дымы, то ли морозный пар над землей. Железно-каменный, поросший лесами хребет на тысячу километров. А справа и слева — два крыла у страны: Европа и Азия.
Фото автора.
Пишет отец из Воронежской области: «Зима как по заказу. Старики не помнят таких снегов — выше прясла понавалило. А мороз — аж дубы в лесу стали лопаться». Я в том же духе пишу отцу о московских снегах, о морозах и знаю: доставлю ему удовольствие. Во всех нас живет неистребимое желание видеть зиму «настоящей» — морозной и снежной, а весну — многоводной. Дело тут, видно, не только в примете: «много снега — много хлеба». Просто любо русскому человеку и снежное обилие, и морозам он рад, потому что вся его родословная от пещерных костров знавала морозы. И если идет чреда зим бесснежных и мягких, ворчим: «Зима… Вот раньше…»
И вот после долгого перерыва стоит на дворе та самая «настоящая зима». От Молдавии до Урала — навалы снега.
Кое у кого из нас в память о январских стужах остались обмороженные носы и уши. Но в целом человеческий мир без потерь и больших трудностей пережил зиму. Человек что бы ни делал, в любом месте найдет спасение от мороза. А каково живется зимою тем, у кого ночью над головой звезды и постелью служит холодный снег? Со всех концов идут вести о бедствиях птиц и зверей. Холод, еды надо много, а еду не достанешь под снегом. Любопытно, что многие из животных ищут защиты и покровительства у человека. В Свердловске возле оперного театра растут рябины. Большая стая свиристелей каждый день прилетает из леса кормиться к театру. Кормятся в пяти шагах от прохожих, при шуме автобусов и трамваев.
В солдатской казарме в сибирском городе я наблюдал: стоит приоткрыть дверь — в казарму устремляются замерзшие воробьи. В Челябинском авиационном вокзале в морозные дни нашли себе приют воробьи и синицы. Щебет, теньканье, воровня крошек со столиков. Даже самые хмурые из людей улыбались…
Тревожные вести из заповедников: растеряли силы олени, козы и кабаны. Нужна скорая помощь.
Звери в такое время почти не боятся людей. Голод гонит их на лесные дороги, к поселкам, к стожкам сена. Наша обязанность: помочь животным и птицам перенести тяжкое время.
Горсть крошек и зерен, охапка сена — и чья-то жизнь спасена. За добрым делом мы сможем и лучше разглядеть лесное житье-бытье. Животные, конечно, не совсем утратили опасения к человеку. Но в такое время они чувствуют: человек милосерден и не поднимет руку на беззащитных.
А зиме скоро уже конец. Вы заметили: сугробы из серовато-белых стали золотистыми, с глубокими синими тенями. И весь мир над снегами в солнечный день залит тревожно-радостной синевой. Конечно, будут еще и метели. Но как ни дорога нам зима, мы с радостью проводим ее и с радостью встретим все, что бывает после зимы.
Олени
Идут к человеку. На поляне их ожидает корм.
Но поглядите, как нелегко идти оленям за этой подачкой. Остановились, прислушались, подбирают случайную ветку. Глубокий снег заставляет оленей собраться в стаю, так легче идти. Первый делает след, остальные — за ним.
Потом уставшего первого сменяет новый. У них сейчас много врагов: мороз, снег, волк может забежать в заповедник, даже обезумевшие от голода кабаны норовят окружить ослабевшего и тут же сожрать. Человека олени тоже боятся.
В другое время они не решились бы, а теперь голод заставляет идти шаг за шагом. Там, за соснами, темнеет спасительный корм. Гордый рогатый самец обессилел больше других. Крупные и сильные в голодную пору погибают скорее всех. Шаг за шагом олени тянутся к корму.
Завтра к тому же месту они пойдут смелее. Но это до тепла, до первых проталин. Тогда они опять станут дикими, осторожными.
Волк
Волков по российским лесам осталось считанное число. Человека этот зверь боится смертельно. Даже возле логова, где спят слепые детеныши, волк не кинется защищать потомство, поджав хвост, убежит. Причина этому — опыт постоянной жизни возле людей. Волк набирается мудрости, и эта мудрость учит его: с человеком лучше не связываться. И все-таки куда ему податься от человека? Голодная зима гонит серого поближе к деревням, ометам, где пахнет овцами, где на худой конец можно задрать собаку. За ночь тридцать — сорок верст меряют волчьи ноги в поисках хоть какой-нибудь пищи. И сразу же переполох в селах: волк! Ружья, флажки, собаки.
Люди прижимают волка где-нибудь в закутке леса, ставят загородку из кумачовых флажков и ждут с ружьями…
Почти вывелись волки. И только уж хитрый из хитрых оставляет следы в перелесках. Этот волк живет под Тамбовом. Его тоже выследили, обложили флажками. Как водится, шум подняли.
Кинулся волк к «воротам», а оттуда: шарах!
Охотник оказался не очень метким. Одна картечина достала волка. Роняя красные капли, обезумевший зверь кинулся куда попало. Но есть же и волков счастье! — выскочил на человека, у которого вместо ружья фотографический аппарат. Выстрела не было. Мгновение — и волк от страха махнул прямо через флажки… Другом зверя не назовешь, и все-таки было бы скучно в лесах без единого волка.
Белка
Для белок нынешняя зима — двойное бедствие. Холода, а главное — не уродились шишки. Замечали, наверное: в лесу под елками снег кое-где засыпан тонкими веточками. Это белки кормились еловой почкой.
Еда не сытная, и главное — сколько веточек надо срезать!
Лучшая судьба у белок, живущих где-нибудь поблизости от людей. Белки доверчивей всех из животных. И люди к белкам питают особую слабость. Вот и перепадает зверькам: орех, печенье, косточки сливы. Я знаю три места, где белок люди взяли под свое покровительство: сибирский Академгородок, Подлипки — недалеко от Москвы и городской парк в Таллине. Вот эта жительница Академгородка только что взяла из моих рук пряник.
Воробьи
В нашем доме живет глухой старик. Дворовые воробьи знают его уже несколько лет. Каждый день старик спускается с пятого этажа, неторопливо достает из кармана затейливую табакерку, и воробьи сразу же тут как тут.
Когда-то старик, наверное, курил или нюхал табак. Теперь по старости бросил, а табакерку приспособил к новому делу. Потрясет: из табакерки сыплется пшено или просо — угощение воробьям. Воробьи из тысячи людей, наверно, узнают своего благодетеля. Дня три назад идет он с сумкой из магазина. Воробьи, конечно, сейчас же ему под ноги. Лезет старик в карман, а табакерка пуста: «Ну что ж, нет пшена, вот вам булка». Тут я и заснял из окна забавную сцену.
Воробьи сразу поняли: булка — штука съедобная. Но очень уж непривычна еда. Собрались кругом, трещат. Голодные, а боятся. Нужен герой, который бы первым… Герой, конечно, нашелся, прыгнул на булку… И вот уже третий день идет пир под окном.
Филин
А этот житель лесов человека всегда сторонится. Ему не надо никакой помощи, чем больше бедствий в лесу, тем сытнее живется. Ночью он хорошо видит. И если услышишь в лесной темноте крик зайца, можно предположить: глазастый охотник настиг добычу.
Увидеть филина летящим или сидящим днем в каком-нибудь укромном уголке леса — большая удача. При встрече не спешите поднять ружье. Хотя и хищник, но очень редок. И его всячески стоит оберегать. Встреча с этой таинственной птицей оставляет много воспоминаний.
Фото автора.
Два этих снимка сделаны с самолета в разное время. Первый сделан в 1929 году. Второй — несколько дней назад. На снимках — одно и то же место над рекой Урал. Тридцать восемь лет назад это место выбрали для строительства. Тогда первый раз прозвучало слово «Магнитка».
Магнитка… Конечно, сразу хочется увидеть знаменитую Магнитную гору, от которой все и пошло. Слышал о ней в разговорах, в газетах.
Знаешь, что это клад необычайной цены, что японцы в свое время предлагали царю за гору двадцать пять миллионов рублей. И теперь стоишь растерянный: горы нет. Далеко внизу — почти игрушечный экскаватор, змейкой бежит состав с вагонетками. Тебе объясняют: «Гора была как раз на месте этого котлована…» За котлованом до горизонта стоят белые, красноватые, сизые облака. В погожий день, когда дымы и пар столбами уходят вверх, можно попытаться сосчитать трубы. Я насчитал двести семнадцать и сбился. Целый город темных, непривычных для глаза строений: эстакады, трубы, мосты, краны, шеренга домен. Все в белых дымках.
Позже узнаешь: в этот железный город приходят ежедневно десятки тысяч людей. Огромное число. Но где люди? Город кажется пустынным, так велики размеры сооружений и площадь, которую они занимают.
За день я едва осилил путь, где проходит руда из котлована до цеха, где по железным каткам несется красный, брызжущий искрами слиток стали, называемый слябом. Красное тесто, ускоряя и ускоряя бег, превращается в стальные листы.
Они проносятся над станом красными птицами и оставляют у новичка ощущение сказки. А где-то рядом в другом, столь же длинном цехе, сталь катают почти до бумажной тонкости, превращают потом в белую жесть. Другие цехи катают рельсы, проволоку, стальные ленты и полосы, арматуру для строек, разных видов фигурные профили. Тут во время войны катали броню танков, а теперь строят, кажется, самый большой из цехов — будут катать автомобильный лист для завода в Тольятти на Волге. Это новый заказ страны для Магнитки.
Но это не новость сама по себе. Со дня рождения Магнитка получает и получает заказы. Не будь Магнитки, мы вовремя не имели бы тракторов.
Без Магнитки вряд ли мог устоять Сталинград. Каждый второй снаряд, каждый второй банк были сработаны из стали, сваренной в этих печах. И сегодня: станок, пароход, комбайны, ученическое перо, иголка — все сталь. «В прошлом году подведен итог. Магнитка со дня первой плавки дала сто пятьдесят миллионов тонн металла. Много ли это? Это в семнадцать раз больше, чем давала за год вся индустрия старой России. Магнитная гора переработана в сталь!
В день знакомства с Магниткой я говорил с директором комбината и главным режиссером городского театра. На вопрос: «Какие заботы сегодня?» — директор Воронов Феодосий Дионисьевич, Герой Труда, член ЦК партии, сразу сказал: «Руда! Руда, руда…»
У режиссера Резинина Анатолия Андреевича другая забота: надо добыть пятьдесят пар лаптей. «Два месяца бьемся, списались со стариком из Чувашии…» Магнитогорский театр ставит пьесу «Стройфронт». Воскрешается Магнитка первого года жизни. Сто тысяч обутых в лапти людей начинали Магнитку.
Сто тысяч обутых в лапти… В городе я видел старую кинохронику. Сколько б ни говорили мы о Магнитке, о Днепрогэсе, о Комсомольске Амурском, никаким словом не скажешь больше, чем говорят эти старые в царапинах киноленты.
Роют котлован домны. Лопатами с уступа на уступ кверху швыряют землю. Первый котлован. Асколько еще всего вокруг этого котлована надо построить! Задуман комбинат не просто современный, но самый крупный из всех, какие в мире существовали. Знания, как построить? Их было немного. Механизмы? Лопата, лом, тачка, лошадь. Место выбрали дикое, необжитое. За рубежом мало кто верил, даже друзья. И только эти сто тысяч в лаптях, отчаянно копавшие землю, верили. Есть в хронике кадры январской метели.
Белое молоко. И в этом свистящем месиве — люди и лошади. В холода там, на экране, ежишься даже ты, сидящий в теплом, уютном зале. Работа не останавливалась и в такие зимние дни. А вечером: палатка или тесный барак, закоптелый чайник на печке. Есть кадры: у печки сушатся лапти. Обычная по тем временам обувка. Оператор, снимавший для памяти стройку, знал, что Россия будет носить другую обувку и будет дивиться: неужели так было?..
Ветхая подшивка газет. Почему-то особенно любопытно смотреть листы за тот год, когда ты родился. Вот пожелтевший номер. Тебе было пять месяцев, и мир, как утверждают врачи, был в твоих глазах еще перевернутым кверху ногами.
Каким-то вечером ты спал у материнской груди, а отец, возможно, около лампы читал вот эту статью о Магнитке. Вот о Магнитке говорит Максим Горький, вот Демьян Бедный пишет: «Вытянем!» Вот зарубежные вести: не верят, злорадствуют… В старых бумагах отыскалось письмо тех времен: «Товарищи магнитостроевцы»! Я работаю телеграфистом на нашей станции Амосов. Я много читал о вашем героизме. Так вот и представляется мне сибирский мороз, и в нем огни горят.
Из морозного тумана поднимаются леса вокруг будущих домен. Вокруг тех самых, что насытят нашу страну железом, сталь которых хлестнет по крыльям вражьих самолетов, если они задумают на нас налететь. Хотелось мне попасть к вам, но я больной и прикованный к станции. Смотрю я на поезда, хожу по станции и вижу, в тупике на вагонах мелком написано: «Груз Магнитострою».
И стоят эти вагоны… То идет, другое идет, а они стоят. Взял я и тайно (не знаю, можно ли так) написал плакаты да все приклеил на вагоны. А написал так: «Товарищи! Здесь срочный груз гиганту металлургии Магнитострою. Не будь преступником перед страной, жаждущей железа. Проталкивай груз в первую очередь!» И что же? Ушли все вагоны. Не показываю виду, спрашиваю у начальника про них. А он говорит: «На них надпись какая-то неудобная. Неловко их на станции держать». Мне стало радостно от своей помощи. Алексей Барышев, комсомолец».
Для комсомола в те годы Магнитка была испытанием. Все самое трудное, самое ответственное на стройке комсомол валил на свои плечи. Но и вся страна стояла у колыбели Магнитки. Подсчитано: сто шестьдесят заводов делали оборудование. Сто восемь учебных заведений готовили рабочих и инженеров. Сто тысяч крестьян из российских деревень с сундучками, с лопатами, топорами и пилами приехали на Урал.
Эти литые из бетона строчки я прочитал у монумента — палатки, недавно поставленной магнитогорцами в память о первых годах.
Небольшой труд разыскать сегодня тех, кто жег «золотые костры», они живут тут же, в городе. Найдешь их в Москве и во многих других местах. Я испытал радость, когда при знакомстве старый доменщик сказал: «Ну а как поживают Семен Нариньяни, Валя Китаин?»
И тот и другой журналисты, работали до тебя в «Комсомольской правде», тут, на Магнитке, в разное время они выпускали специальную «Комсомолку» строителям. Приятно было рассказать доменщику: именно в те годы «Комсомольская правда» получила свой первый орден. Был учрежден орден Ленина. И самый первый, орден № 1, вручили комсомольской газете.
…Тридцать четыре месяца разделяют на Магнитке первую палатку и первый металл.
Тридцать два года назад столь короткий срок ошеломил всех, кто сколько-нибудь смыслил в такого рода делах. Сегодня мы строим и много, и споро. Но если бы мы захотели из всего, что сделано, выделить самую большую победу, мы бы сказали: Магнитка. Это не только советская гордость.
Из всех работ на земле, исполненных в этом веке, едва ли не самая удивительная — Магнитка.
Заглянем в лицо тем, кто строил и кто тридцать два года непрерывно поддерживает огонь Магнитки.
Честно сказать, я растерялся: — кого назвать? Тысячи людей. Поискать своих земляков?
Вся Россия посылала людей. Есть, наверное, и черно-земцы?.. Я без труда нашел земляков.
Вот первый из них, Калмыков Виктор. Лучше всего о нем расскажут эти две фотографии, сделанные с перерывом в один только год. Сундучок, лапти, пиджак в заплатах, деревенская настороженность — таким был парень из черноземной Калмыковки в 1931 году. А в 32-м журнал, проследивший судьбу Калмыкова, весь номер посвятил этому человеку. Не будем повторять сказанное о трудностях стройки. Калмыков Виктор испытал их полной мерой. Заметим другое: трудности и лишения не ломали человека, а возвышали. Поглядите, сколько достоинства, сколько рабочей уверенности. Поглядите, как твердо он стоит теперь на земле, все тот же парень — Калмыков Виктор. За один год он и копал землю, и стал бетонщиком, а пришло время монтировать домну — стал и монтажником. Он приехал неграмотным человеком.
Вступая через год в партию, он своей рукою написал заявление. Мы можем гадать, каким чудом учился, если с утра до ночи был занят лихорадкой работы. Но ведь и вся страна тогда именно так работала и находила время учиться.
Виктор Калмыков погиб трагически перед войною. Но его помнят. Это был славный человек, один из ста тысяч, творивших чудо Магнитки.
Другой земляк. Шаталин Алексей Леонтьевич, ровесник Калмыкова. Он приехал на Магнитку из курской деревни. Пускал первую домну. Семь лет назад пошел на пенсию, но вернулей на комбинат. Я встретил его около домны.
Прищурившись, в синий глазок он разглядывал плавку. Был какой-то трудный момент — с десяток почтенных людей ждали: что же скажет Шаталин?..
«Обер-мастер, — шепнул мне молодой доменщик, — таких в стране — всего сорок девять. Он может даже министру звонить…»
Вечером мы сидим с обер-мастером за чайным столом. Понемногу не шибко словоохотливый мастер «разогревается». Я узнаю, как пускали первую домну, как пускали вторую домну, как пускали вторую «комсомольскую печь». Как возил мастер эшелон первого чугуна в Москву на завод «Серп и молот». Были у доменщика разговоры с людьми государственными. Около домны встречался с Орджоникидзе, а совсем недавно — с Косыгиным. С деревней до сих пор не потерял связь. Все годы помогает: одним, пока учатся, другому, потому что здоровьем слаб. Получает из села трогательные посылки: сало и деревенские пышки.
Все десять домен при нем строили. Он делал первые плавки, «обживал» эти печи размером с многоэтажный дом.
— Характер? А как же — у каждой свой. И капризы, и все такое. Почти как человек.
Спрашиваю: есть ли из десяти любимая?..
С улыбкой думает…
— Записывай: Шестая. Первую плавку делал на ней в войну с мальчишками-ремесленниками. На ней же горел… Как горел? Ну, металлом брызнуло, пришлось в больницу определиться…
На Шестой первый орден Ленина получил. И на ней же мы одно новое дело придумали — присудили лауреата. Мать, принеси-ка пиджак!
На спинку стула повешен пиджак. Лауреатский значок, три ордена Ленина, два ордена Трудового Красного Знамени, орден «Знак Почета»…
На бумажке подсчитываем, сколько всего чугуна сварил мастер за тридцать лет тут, на Магнитке. Получается: двенадцать с половиной миллионов тонн…
Мой третий земляк Константин Хабаров живет в этом же доме, этажом выше главного мастера. У Хабарова тоже звание: обер-мастер — два таких звания на Магнитке. А начинал он с Шаталиным на той самой Шестой печи в сорок третьем году. В пятнадцать лет у этой печи получил орден Трудового Красного Знамени. Все искусство Шаталина многие годы было у него на глазах. А что работа у домны — искусство, то тут спорить не следует. У печи сегодня десятки сложных приборов, и все-таки обязательно человеческий глаз через синее стеклышко должен угадывать, что происходит в этой махине.
Хабарова Магнитка посылала строить и пускать домны в индийском Бхилаи. Построили, сдали в работу. А два года назад 9 февраля мастера Константина Хабарова срочно позвали в Москву: «Немедленно самолетом — в Индию».
В Бхилаи индийские доменщики что-то недоглядели, и в одной из печей образовался «козел» — беда, хуже придумать нельзя. Столб чугуна поперечником более восьми метров застыл. Ситуация: домну надо ломать и заново строить. В газетах шум — остановилось огромное производство. Завтра проблема будет обсуждаться в парламенте. И тут прибывают на помощь четверо доменщиков. Двор залит чугуном, хаос, неразбериха. Непросто было даже узнать, в чем дело. За сутки был поставлен «диагноз», и директору комбината Инжиндру Синху твердо сказали: «Сегодня 12 число… 20 февраля домна будет работать». Бородатый директор удивленно пожал плечами: «Даже график… Как можно шутить…» Двести часов внутри печи непрерывно шла невидимая работа, оценить которую по-настоящему могут только доменщики.
Сначала по крупинке, потом кубометрами с помощью кислорода «выскребали» чугун. Константин Хабаров не спал подряд четверо суток.
20 февраля печь дала новую плавку. «Нам предложили огромные деньги. Отказались: за помощь не берем денег. Повезли нас показать Индию. Месяц путешествия. Побывали на заводах, построенных немцами и англичанами.
Радостно было видеть: наши домны в Бхилаи — лучше. И встречали нас немцы и англичане как больших мастеров: «Вы с Магнитки?!» Приятно было отвечать англичанину, который глядит на тебя с уважением: «Да, мы с Магнитки».
Я назвал только троих с Магнитки — своих земляков. А ведь у многих из нас есть земляки на Магнитке. Всем миром строили. Хорошо строили. Недаром слово «Магнитка» означает для нас гораздо больше, чем просто железо и сталь. Да и «кузниц» у нас прибавилось: «Липецкая Магнитка», «Череповецкая Магнитка», «Казахстанская Магнитка»… Трудно начинать было.
Фото автора и из архива В. Пескова.
Так выглядят сверху комбайны, если их оставили зимовать без крыши. Выше колес занесены снегом. Ясно, что снег нашел лазейки и в нутро каждой машины. Честное слово, так жалко их, будто это живые существа застыли в сугробах. При такой жизни срок службы комбайнов очень недлинный; даже простую лопату бросить на зиму под снегом — и то недолго послужит. Тут же сложная, дорогая машина.
Что же, надо звать кого-то к ответу?..
Не будем спешить называть конкретного Ивана Ивановича. Мы его просто не знаем. Мы не знаем даже, что за хозяйство: совхоз, колхоз? Снимок сделан с вертолета на пути из Челябинска в Магнитогорск. Мы надеемся: конкретный Иван Иванович, взглянув на снимок, сам отзовется и расскажет, какая нужда заставляет вот так хранить дорогие машины. Есть надежда, что отзовется не только «Иван Иванович». В чем дело, почему дорогая техника зимует у нас под сугробами? Подобные снимки можно ведь сделать и в Смоленской, Черниговской, Воронежской, Рязанской, Пензенской и других областях. Что за причина? Лесу у нас не хватает построить навес? Плотники перевелись на Руси? По бедности не можем строить? Вряд ли. Простой подсчет показывает: навес построить дешевле, чем губить и снова покупать дорогие машины.
А может, нет? Может, и есть хозяйская выгода с техникой именно так обращаться? Может, машинам зима вовсе и нипочем и беспокойство это — наивное и ненужное?
Хотелось бы знать мнение колхозных председателей, механиков, комбайнеров. Может быть, откликнутся из Министерства сельского хозяйства? Так ли, как надо, мы сберегаем машины?
Фото автора.
Мы привыкли к фотографии и не принимаем ее как чудо. А ведь чудо подлинное. Ну разве не удивительно: еще не побывав на Луне, мы уже знаем, как выглядят лунные камни! Разве не чудо: сидя в зрительном зале, мы путешествуем в джунглях. Или простой случай: фотограф, вернувшись из подмосковного леса, рассказывает историю, которую встречают не очень доверчиво. «А вот смотрите…» — И показывает снимок…
Природа неисчерпаема на загадки и удивительные явления. Тысячи разных случаев, приключений, ошеломляющих неожиданностей и примеров красоты встречаются нам в природе.
Слова часто не могут передать увиденное глазами. «Эх, если бы снимок…» Но фотографический аппарат мы часто по лености оставляем висеть на гвозде или чаще всего не бываем готовы к мгновенной съемке.
Был у меня поучительный случай. На реке Воронеж ловили с приятелем рыбу. Каждое утро вместе с удочками я клал в лодку фотографический аппарат. Стояла погожая осень, в лесу ревели олени, а я тайно надеялся: выйдут на берег… Но олени на берег не выходили. Возвращаясь в деревню, я уносил из лодки облепленный чешуей футляр с фотографическим аппаратом. Он начал надоедать мне — ничего интересного на реке не встречалось. Но однажды в туманной, поросшей ольхами низине мы услыхали заливистый лай. Кого-то гнала собака.
Чувствуем: зверя гонит. Забыли о поплавках.
Слушаем: ближе, ближе… И вот на другом берегу, как раз против лодки, выбегают из чащи олени: рогатый самец и самка. С минутку поколебались, но, услышав собаку, кинулись в воду. Плывут прямо на нас. Розовый от восхода плес. В нем медленно движется рогатая голова.
Тишина, только рыбьи круги и от плывущих — большие стеклянные волны… Мы сидели до крайности огорченные — корма, где обычно лежал аппарат, на этот раз была пустой…
Такой же случай, если я даже очень его искал бы, вряд ли повторится. Но ведь кто-то может увидеть такое. Возможность делать редкие снимки очень большая, поскольку число людей с фотоаппаратами у нас сейчас огромное — несколько миллионов.
В папке у меня есть несколько фотографических удач высшего класса. Снимки эти, сделанные в разных частях земли, обошли многие издания мира. Европейские журналы заплатили фотографам большие деньги. И снимки стоят этого.
Вот посмотрите: леопард настиг обезьяну.
Все. Последнее мгновение жизни. А как не хочется живому существу умирать! Последняя защита: крик ужаса. Даже хищник на мгновение оторопел от крика… Никакие слова не расскажут об этой драме лучше, чем снимок.
Столь же драматична другая сцена борьбы за жизнь: кошка во время пожара прыгает с крыши, прижав к телу котенка. Трудно поверить словам даже самого добросовестного рассказчика. А снимок свидетельствует: так было.
На третьей фотографии — летящая сова.
Шведский натуралист Хилдинг потратил два года на поиски этого момента. Все это — убедительные свидетельства: фотографический аппарат надо всегда держать наготове. Мы в редакции, разглядывая снимки, подумали: стоит, пожалуй, завести рубрику «Остановись, мгновение!». Давайте договоримся: будет что интересное — шлите. Но только самое интересное.
Фото из архива автора.
Редкая дорога обходится без мостов. И в памяти остается скрип бревен или гул железных пролетов. Сколько мостов ни пройдешь, ни проедешь, и все равно, как в первый раз, волнует тебя скрип проселочного моста и железный гул перехода через большую реку.
Из всех человеческих построек мосты самые поэтичные. Я размышлял: отчего это? Наверное, оттого, что стоят они над водой, оттого, что это — средство перешагнуть препятствие, оттого, что мост — это часть дороги, а дорога, движение всегда волнуют и радуют. Наконец, мосты соединяют людей…
Мосты были одними из самых первых земных построек. Один раз перейдя воду по упавшему дереву, человек смекнул, наверное: дерево можно и самому повалить. Потом кому-то из пещерных изобретателей пришло в голову приладить к дереву лыком перильца. Сегодня мосты поражают воображение. В Америке мост через озеро Поншатрен тянется на тридцать восемь километров. Другой мост висит на канатах толщиной в метр. Он так велик, что красят его непрерывно. Дошли маляры до конца, и надо уже возвращаться к началу.
Одним из самых красивых мостов на земле считается Сиднейский мост. Я видел его и сверху и ходил по нему. Красота эта стоит немалых денег. По сложному расчету сиднейцы будут платить за мост английской компании до тех пор, пока мост будет стоять. Проезд по мосту не бесплатный… У нас самым красивым знатоки называют днепровский мост возле города Запорожье. Одним прыжком, одной только дугой мост преодолел реку. Кажется, это самая крупная арка в мире…
Строительство моста — дело всегда недешевое и хлопотное. Стройка тянется иногда многие годы. Но, если надо, строят и очень быстро. Один из мостов через Днепр во время нашего наступления в 1943 году был построен в тринадцать дней…
История знает много славных инженеров-мостовиков, авторов дерзких проектов. Строителя мостов возьмут на любую стройку. «Мостовик» — это высшая аттестация, и не только там, где строят из камня, бетона и стали. Кое-кто видел, наверное, фильм о пигмеях бамбути.
Помните, как строят мост через реку Итури? Самого смелого привязывают в люльке к лиане, оттягивают лиану и отпускают. Смельчак птицей по дуге проносится над рекой, успевает крюком схватиться за ветку дерева на другом берегу. Лиана остается висеть над водой. К ней крепятся новые гибкие ветви. Так африканцы строят висячий мост…
Сколько всего мостов на земле? Вряд ли можно их сосчитать. Висячие, понтонные, каменные, бревенчатые, бамбуковые, металлические, бетонные, подъемные и разводные, виадуки и акведуки… Только в одном Ленинграде — триста семьдесят шесть мостов.
А возьмись проехать по нашей земле с Запада до Амура, сколько раз рельсы пробегут над водой! А сколько мостов и мостков над мелкими речками и оврагами, над заливами, низинами и ручьями. С давним и заслуженным строителем Г. И. Зингоренко мы пытались сосчитать мосты через Волгу. Насчитали семнадцать и сбились — мостов через Волгу больше. Но первенство по мостам, кажется, держит Днепр.
И есть река, которую не перешагнул еще ни один мост, — река Лена. Переправа только по льду, а летом — паром.
Зингоренко строит мосты сорок пять лет.
Сколько всего, построил, не помнит. Но несколько «своих» мостов он не может забыть.
Например, мост через Дон под Воронежем. Строил его Зингоренко в 30-м году. А через двенадцать лет, в 42-м, инженер получает задание: «Взорвать ввиду приближения противника».
«Саперов не было. Вдвоем с напарником ночью несли взрывчатку в мешках. Привязали мешки посредине пролетов… Над горизонтом стояло зарево, и мост мне показался в ту ночь очень красивым. Я глядел на часы и считал: вот сейчас, сейчас догорит шнур… А в 43-м мне же пришлось восстанавливать этот мост…» Такова участь мостов. В войну возле мостов больше всего падало бомб. Кто из переживших войну не вздохнет, вспомнив переправу, когда вода поднималась столбами справа и слева, и была вода мутной от крови. Военная хитрость заставляла прятать мосты под воду. Машины шли по такой переправе, утопая в воде колесами.
Мосты всегда разделяют судьбу народа. Переправу не оставляют врагу. А когда врага изгоняют, мосты поднимают в первую очередь…
В последние годы у нас построены десятки новых больших мостов. Через Волгу — возле Саратова, через Волгу — у Ярославля, через Днепр — у Киева, через Оку, Двину, Неву, Иртыш… Построили самый северный из наших мостов — у Норильска. Много мостов возведено по линии железной дороги Тайшет — Абакан. Большая часть из многих новых мостов — бетонные, автодорожные. Это показатель быстрого роста в стране автомобильных путей…
Мосты, как люди, имеют возраст и не живут бесконечно. Железобетонные — долговечны. Железным отпущено в среднем сто лет. Сто лет — и надо менять. На Дальнем Востоке, возле Хабаровска, стоит один из мостов-ветеранов. Кто проезжал на поезде через Амур, помнит долгий тревожный гул, самый долгий за всю дорогу с запада на восток. Амурский мост — самый длинный из наших мостов. Четыре километра узорной стали соединяют амурские берега…
И большие мосты, и маленькие в два бревна, с березовым перильцем, — одинаково дороги нам, потому что мосты соединяют людей.
Фото автора.
Одно из ярких воспоминаний детства: вечер, на полу в сенцах стоят два лукошка и деревянное корыто с водой, я помогаю матери перебирать грибы. Грибы прикрыты лопухами и увядшими ветками. В сенцах стоят незнакомые, непривычные запахи. Мытье грибов сопровождается разговором о каких-то известных матери и бабушке полянах, о кордонах Ракитном и Маклоке, о просеках, об ольховом болоте, о теленке, который до смерти напугал грибников… В соседской избе висела засиженная мухами картинка: «Царевич на сером волке». По этой картинке я представлял себе место, из которого отец привозил на лошади пахучие осиновые дрова, а мать приносила бидончик ягод, а осенью — корзины грибов и колючую, отливавшую синевой траву. Траву полагалось вешать над дверью и ставить в угол за образа — от домового. Изба у нас была маленькая, домовому спрятаться негде, но я не сомневался, что он существует…
Мир расширялся. И скоро единственным местом, где еще мог жить домовой, оставался лес, таинственно синевший за нашим селом и полем.
Наступил день (я помню его до самых малых подробностей), отец разбудил: «Ну, хочешь — возьму в лес?»… Помню колею, доверху забитую сырыми мягкими листьями. Дубы, точь-в-точь, как на картинке, тянули черные узловатые руки. Свистела незнакомая птица. Отец размял в пальцах и дал понюхать какую-то лекарством пахнувшую траву. Кто-то зашелестел в кустах, засвистел, зацокал… Мы рубили орешник и искали рогатку на грабли.
Отцу, видно, были приятны поиски. Рогаток попадалось немало, но он говорил: «Не то». Вместе со мной отец садился под куст искать в опавших листьях орехи…
Домой возвращались вечером. Я снял сандалии. Степная дорога к дому была гладкой и теплой. В пшеничном жнивье стрекотали кузнечики. Я оглядывался и спрашивал:
— Ну, лес… А там за лесом?..
— Опять лес…
Весь мир с того дня был сплошным лесом, и все самое интересное было в лесу…
Война в неделю унесла детство. Нужны были дрова. Я уже без отца стал ходить в бор. Пять километров степью и пять километров лесом (пока отыщешь сухую валежину). А к вечеру той же дорогой — домой. На плече жердина или вязанка дубовых сучьев. Десять километров. Бросишь на дворе ношу — к плечам притронуться больно.
Теперь ежедневное путешествие за дровами показалось бы каторгой, а тогда — ничего. Теперь, издалека, понимаешь, почему тяжкая, недетская работа нам, деревенским мальчишкам, казалась радостью. Лес! Ягоды, птичьи гнезда, грибы, распутывание лесных дорожек, поиски «землянки разбойников», сидение с прутиком около муравейников, погоня за барсуком… Память мудро устроена. Я не помню сейчас, как больно было плечам, но где-то в самом надежном месте память хранит радость, рожденную лесной беготней…
Лесов под Воронежем не так уж много. Бунин назвал эти места подстепьем. Равнина, и на ней, если бы глянуть с большой высоты, — острова леса.
Большие и малые. Совсем малые — в полдня перейдешь. И большие-Усманский бор, например, пятиверстовый краешек которого я и узнал детстве. Наверно, вы слыхали и такие известные всему миру названия: Шипов лес, Таллермановский лес. Большие зеленые острова. И тут же, в подстепье, множество мелких лесков: по балкам, над речками, у оврагов.
Цена этим лескам особая. Лес в степи не то же, что сплошной лес где-нибудь в ярославской земле.
Островок деревьев в степи — это островок радости. Это и прохлада, и загородка от суховея, и защита земли от разъедания оврагом, и хранилище питьевых вод, озер и маленьких речек.
В древности в этих местах проходила сторожевая линия русского государства. Леса вставали на пути половцев, нагайских и крымских татар.
На лесных дорогах в приближении врага делали «засеки» — валили деревья вершинами к неприятелю, и конница кочевников увязала в лесах. В более позднюю пору воронежский лес сыграл для русского государства особую роль.
Царь Петр, замысливший обзавестись флотом, искал подходящее место начать строительство. Много лесов было осмотрено. Но только тут, под Воронежем, царь увидел то, что искал. Вековой необхватный и стройный дуб, корабельные сосны, полноводные реки, бегущие к Дону. «Сие место красно есть!» «Золотой куст российского государства!» Царь был восторженным и хозяйственным человеком. Воронежские леса он объявил корабельными. Смертная казнь полагалась за самовольную рубку. Царским указом был отменен даже обычай хоронить в дубовых гробах. Лес — только на корабли! Звенели пилы, стучали топоры под Воронежем, на лесных вырубках жгли уголь и курили смолу, в сотнях кузниц ковали гвозди и якоря… И корабли пошли вниз по Воронежу и по Дону к Азову. Сегодня о тех временах напоминают названия воронежских сел: Углянец (жгли уголь для кузниц), Парусное, Гвоздовка, Клеповка. В самом Воронеже царю-работяге поставлен памятник. А в лесах нет-нет, да и встретишь дубы, которые еще помнят рождение деревянного русского флота.
Леса воронежские не один раз служили российскому государству. Доходом с продажи леса латались дыры в казне. Доходы были немалые, если, по утверждению лесоводов, некоторые породы дуба шли за границей по весовой цене шоколада.
В первые пятилетки воронежский лес приносил золото, нужное для покупки машин.
Шпалами лег по железной дороге из Донбасса в Москву. На каждый километр пути лес отдавал пятьсот — восемьсот зрелых сосен. На поворотном рубеже государства, так же как в петровскую пору, лес отдал людям все, что накопил за долгие годы роста.
Есть высокий смысл особо беречь эти дубравы в подстепье, стоящие на пути суховея, берегущие воду и землю от разрушения. И только годом самой крутой нужды можно оправдать звон топора в золотом кусте государства.
В Усманском бору, над рекой Воронеж, стоит красный кирпичный замок. До революции тут поселилась жить принцесса Ольденбургская. Принцесса любила охоту, и кое-кто из стариков помнит еще знаменитые в этих местах облавы. Из германских лесов принцесса привезла под Воронеж благородных оленей. Заезжие знатные гости любовались необычным лесным зоопарком. А когда в революцию принцесса скрылась из замка, местные лесники стали думать: что же делать с оленями? Отворили ворота и пугнули оленей в чащу. Лес был велик, чтобы надежно укрыть полтора десятка зверей. Лет через пять стало видно: стадо оленей не только выжило, но заметно умножилось.
Тут же в бору, на речках Ивнице и Усманке, каким-то чудом уцелели истребленные повсеместно бобры. Усманский лес, населенный оленями и бобрами, решено было объявить заповедником.
Если теперь летом на лодке вы бы двинулись по болотистой Усманке, то непременно увидали бы срубленные бобрами осины, увидали бы плотины на лесных ручьях, впадающих в Усманку, и хатки, сработанные странными пугливыми существами.
Оленя чаще всего увидишь весною, когда лес еще сквозит и звери, истощенные зимней бескормицей, собираются на больших теплых полянах. Но лучшее время — осень. По всему бору стон стоит от оленьего рева. Если идти осторожно, можно услышать сухой стук рогов.
Можно даже увидеть противников с налитыми кровью глазами, с морозным паром из раздутых ноздрей и тут же невдалеке — пугливый косячок самок, поджидающих победителя. В лесу в это время пахнет мускусом, опавшими листьями, подмороженной помятой крапивой. Но главное, что остается в памяти, — олений рев. Со всех сторон — могучие трубные звуки…
Уже после войны объявились в бору нежданные гости. С севера в воронежские леса пришли лоси, с юга неизвестно какими путями пришли кабаны. Сегодня на лесной просеке совсем нередкое дело встретить рогатого великана, неохотно уступающего дорогу твоей лошади. И тут же с боку просеки увидишь как будто плугом изрытое место — кабаны!
Бобры, олени и кабаны в лесах расплодились таким числом, что появилась возможность ловить и отправлять их в другие места.
Нынешней зимой ловили и отправляли оленей и кабанов. А бобры уже давно живут на многих российских речках, в Сибири, в Карелии, Белоруссии, на Украине, в Польше, Германии, Чехословакии… Многотысячный бобровый род пошел по Европе с болотистой воронежской речки…
Конечно, рядом с большим и заметным зверем живут в заповедном лесу и барсуки, еноты, зайцы, лисицы, белки, великое число птицы и разной другой мелкоты. От обилия жизни воронежский лес кажется веселым, звонким и радостным царством.
В детстве я знал Усманский бор не глубже пяти километров от края. Потом с рюкзаком пересек бор от южной опушки до северной за неделю. Пять дней назад на вертолете мы в три часа облетели лесные кварталы.
Нынешняя зима — великое бедствие для лесных обитателей. Снег выше пояса, морозы. Корм не достанешь. И каждый шаг по снегу мучительно труден. Олени сбились в стада — так легче друг за дружкой по узкой тропе идти на поиски корма. И все оленьи тропы в этом году ведут к человеку.
Вот дорожка идет прямо к лесному кордону и кончается у съеденной копны сена. Вот тропы узлом собираются на поляне. Там стоит трактор.
Двое рабочих валят в кучу свекольный жом. Нам сверху хорошо видно: десятка четыре оленей ждут, когда трактор уйдет, чтобы кинуться на поляну.
В другом месте лошадь с возком, а впереди по расчищенной просеке рысью бежит стайка оленей, спешит к месту, где свалят солому. Вот цепочка оленей. Бредут в гущине леса один за другим. Этим еще предстоит обнаружить подкормку. Один упал на тропе. Его обходят. Упавший услышал вертолет, пытается встать на передние ноги, но роняет голову. Попадаются уже занесенные снегом… Вон возле падшего пирует кабан… О, их тут целое стадо! Испугались шума, галопом несутся в убежище — в густые заросли тальников…
А вон вместе кормятся на дороге: кабанье стадо и стадо оленей. По лесной иерархии кабанам полагается у стола первое место. Олени терпеливо ждут в стороне. Шутки с кабанами плохие. Обессиленный тут же будет разорван.
Кабаны, однако, бедствуют больше оленей и не щадят даже собратьев, упавших на лесных тропах. Проходя на лыжах по заповеднику, я выпугнул из кучи соломы отощавшего зверя. Он не бежал, а шел впереди меня, покачиваясь, как пьяный, — бока плоски, шерсть дыбом, и только два желтых клыка напоминали: тот самый вепрь, держаться надо подальше…
Пожалуй, только лоси без потерь перенесли зиму. С вертолета мы видели трех великанов, спокойно объедавших тальники в пойме.
Оленей же и кабанов пало большое число. Для поддержания жизни в лесу люди сделали все, что могли. Но в эту зиму особенно стало ясно: лес может прокормить не бессчетное число едоков.
Всему должна быть разумная мера: и оленьему стаду, и числу кабанов и лосей. Только тогда и дорогие для этих краев леса будут развиваться нормально, и звери найдут в лесу все, что им надо для жизни.
Сверху в первый раз я увидал и речку своего детства. Маленькая речка просыпалась под снегом в лесу. Я глядел вниз и кричал на ухо спутникам в вертолете: «Кордон Веневитинский!
Вон место, где ловилась плотва!». «А тут мы тушили пожар… Пожар лесной тушили!» Сосед в вертолете понимающе улыбался…
Все мы вышли из нашего детства, и встреча с родными местами — всегда большой праздник.
Фото автора.
Одна из бесчисленных деревень. Не лучше и не хуже других. В разговоре о наших просторах можно было бы рассказать о ней просто как о деревне, одной из тысячи тысяч. Но выбор наш не случайный, в этой деревне родился Михаил Васильевич Ломоносов.
Не ищите на фотографии старый дом. Время не пощадило ничего, кроме маленького пруда, вырытого его отцом. В пруду семья Ломоносовых держала к столу карасей. Вон там, у дороги, темнеет елка, как раз против нее и находится этот пруд, поросший лозинками. За прудом справа — домик-музей. Он построен как раз на том месте, где когда-то стояла изба Ломоносовых. Слева — в верхнем левом углу белеет Двина, вернее, один из многих ее рукавов, называемый тут Курополка. По реке вниз уходили когда-то на промысел зверобои. По реке мимо этой деревни не один раз проплывал Петр I. Завидев его в этом месте, соседнее село Холмогоры било в колокола и палило из пушек. И совсем недавняя история: рядом с деревней находилась площадка, с которой в 37-м году поднимались самолеты и увозили на полюс папанинцев.
Деревню называли Денисовкой. По заблуждению же многие из нас родиной Ломоносова считают село Холмогоры. Холмогоры стоят через реку, в трех километрах. Заблуждение проистекает из того, что Денисовка в древности не была известной. Холмогоры же старше Москвы и были известны по всей России как самый крупный северный город, принимавший заморские корабли, а из глубин российских встречавший корабли с медом, льном, воском, мехами и хлебом.
Для полной точности надо сказать: совсем недавно установлено — Ломоносов родился в деревне Мишанинской. Это известие взволновало и огорчило денисовцев. Но страсти улеглись, когда докопались в истории. Оказалось, деревни давным-давно слились в одну, и название «Мишанинская» перестало существовать. Не существует сегодня и названия «Денисовка». Деревня именуется Ломоносово.
В музее хранится макет старой Денисовки: несколько домиков, засыпанных снегом, дорога. По дороге с рыбным обозом ушел в Москву юноша Ломоносов. Он ни разу потом не был в родной деревне. И вернулся сюда недавно бронзовым памятником. Скульптору удалась фигура мужика, ставшего первым академиком России. Бронзовый Ломоносов сидит на камне перед входом в деревенскую школу. В его времена школы в Денисовке не было. И четыре недели надо было идти пешком до Москвы. Сегодня, кончая школу, деревенский парень может в тот же день оказаться в Москве. Всего три часа самолетом…
Ломоносов… При этом слове мы сразу же вспоминаем человека в белом завитом парике, румяного и полнолицего. Мы так привыкли к этому образу, что иного Ломоносова не представляем.
А ведь был и без парика Ломоносов. В маленьком деревенском музее дольше всего стоишь именно перед этим портретом Ломоносова без парика.
Большелобый лысеющий человек. В этом лице легче разглядеть русского парня, выраставшего на краю деревянной России. Деревянные избы.
Деревянные прялки, посуда, лодки. Рыбацкие сети, светец для лучины… В окошко музея видны берег реки, поросший красным ивовым хворостом, оттаявший косогор и посиневший лед на реке. И не так уж много надо воображения, чтобы представить себе идущего с веслом парня по имени Михайло… И, конечно, вот этот Ломоносов без парика писал о начале своей дороги в Москве: «Несказанная бедность… В день на денежку хлеба и на денежку квасу… Школьники, малые ребята, кричат и перстами указывают: «Смотрите-де, какой болван, лет в двадцать пришел латыни учиться».
Так начинался первый наш академик. В деревенском музее любовно собраны свидетельства всех деяний великого земляка. Сегодня даже просто перечислить все сделанное великим человеком представляет немалую трудность. Он был первым нашим поэтом и первым физиком.
Он был великим знатоком российского языка, в основе нынешней нашей грамматики лежит «Грамматика» Ломоносова. Он был химиком, астрономом, механиком и художником. Ему принадлежат большие труды по здравоохранению, географии, минералогии, картографии и философии. Книга Ломоносова «Древняя российская история» была первым печатным трудом по русской истории и первым учебником. Он первый указал на возможность пройти на Восток северными морями. Во время наблюдения за Венерой он предположил существование на ней атмосферы… Если искать сравнения, то место «архангельскому мужику» — в ряду титанов эпохи Возрождения. Тот же неукротимый характер и страсть к познанию, та же разносторонность, та же ученость.
Есть у Ломоносова еще три достоинства, особенно близкие сердцу русского человека. Ломоносов был верным и преданным сыном России. И был он высоким гражданином Отечества.
«Умел за себя постоять и не дорожить покровительством своих меценатов, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его любимых идей. Послушайте, как пишет он… Шувалову, председателю муз, высокому своему патрону, который вздумал было над ним шутить: «Я, ваше высокопревосходительство, не только у вельмож, но ниже у господа моего бога, дураком быть не хочу». Эти строчки мы находим у Пушкина, который высоко чтил Ломоносова и которому, кстати, принадлежит крылатое слово: «Он был первым нашим университетом».
И особая наша гордость: «Университет» начинался в мужицкой избе. Наукой давно взвешена значимость свершенного Ломоносовым.
Не каждый из нас посвящен в подробности его трудов. Но каждому со школьных уроков известен великий путь от деревенской избы к высотам науки, поэзии и гражданственности. Во все времена выбирая дороги, люди оглядываются, ищут примера. Большое дело — оглянувшись, увидеть фигуру великого россиянина.
В нынешней деревне на берегу Курополки напрасно искать следы времен Ломоносова. Может быть, только старая кирпичная церковь и древняя вода в пруду помнят, каким вырастал сын у зверобоя и рыболова Василия Ломоносова. Деревня совсем не похожа на пять занесенных снегами домиков, которые видишь в музее. Над домами, как и везде, — антенны телевизоров. Раскисшую от весеннего солнца дорогу то и дело приходится уступать то трактору «Беларусь», то «газику». Девчонку, как в городе, увидишь в узких «брючатах».
Каких-нибудь старых обычаев я не заметил. И только если идти не спеша по скрипящему деревянному тротуарчику по улице вдоль реки, замечаешь лодки на берегу, рубленые закоптелые баньки, поленницы наколотых дров, плетенные из хвороста рыболовные снасти, резные наличники, предполагаешь: таким это могло быть и при нем.
В деревне сейчас сто четыре двора. Девяносто жилых домов. Остальное: почта, маслозавод, интернат, библиотека, столовая, магазин, фабрика.
Я зашел на фабрику. Обычный, чуть выше остальных дом. Жужжат «бормашины». Десятка два людей резали из кости фигурки зверей, шкатулки, корабли. Славное и очень древнее деревенское ремесло. В России сохранились, кажется, только две такие мастерские. В Тобольске и тут, в Ломоносове. Маленькая справка о ломоносовских косторезах. Тут начинал свой путь знаменитый российский скульптор Федот Шубин.
Изделиями косторезов гордятся многие большие музеи. На днях в Монреаль отправлена большая партия новых работ. Изящные изделия имеют хороший спрос, но славному промыслу, кажется, грозит оскудение — моржовой кости почти не стало, бивни мамонта попадаются редко, приходится покупать слоновую кость за границей, а это не то же самое, что иметь свое сырье под рукой. А было бы жалко утерять идущее из веков мастерство…
В мастерской работает примерно треть взрослых жителей Ломоносова. Остальные — в колхозе. Знаменитая порода коров «холмогорка» выведена в этих местах. Я спросил у председателя, как доятся «холмогорки» на своей родине. Оказалось: порода породой, а молоко все-таки у коровы на языке. Колхоз в здешних местах именуется средним, хотя его покупкам последних лет можно и позавидовать: четырнадцать тракторов, пять автомобилей, три комбайна…
Главная забота у председателя — люди. — После окончания школы все норовят в город. Есть пример — Ломоносов, попробуй держать, — улыбается председатель. — Есть кандидаты наук, преподаватели, медики…
Трудная задача у председателя. С одной стороны, и похвалиться не грех: вот, мол, наши куда пошли… А с другой стороны — хозяйство. Благополучие деревни зависит от тех, кто мимо памятника ходит сегодня в школу…
А есть ли сегодня в деревне фамилия Ломоносов? Оказалось, нет. И не было с тех пор, как ушел в Москву Михаил и умер его отец Василий Дорофеевич. А чтят ли память? Чтят. Колхоз называется именем Ломоносова, школа имени Ломоносова. Портрет земляка в белом завитом парике висит в правлении рядом с портретом Ленина.
Мальчишки, с которыми я познакомился около школы, очень толково и не без гордости рассказали гостю о земляке.
Подсчитано: в разных местах живет более сотни дальних родственников Ломоносова.
В самой деревне живет только один из них: Лопатин Дмитрий Михайлович. Мне о нем рассказали еще в Архангельске: «Обязательно попроси показать медаль, она у него всегда в кармане». Старику без года девяносто. Белобородый. Моргает слезящимися глазами и сразу же после двух слов знакомства лезет в карман.
— Медаль, дедушка?
— Медаль! — радостно сообщает старик. — Я родня ему…
Старик долго служил почтальоном.
В 61-м году, когда справляли юбилей Ломоносова, ему определили пенсию и в связи с родством подарили юбилейную медаль с изображением предка.
Медаль, кажется, продлила старику жизнь. Счастлив. С удовольствием сидит в президиумах, ходит на пионерские сборы…
Я уезжал из деревни по весенней распутице. В этом году необычно рано пришла весна на Двину. На ветках сидели скворцы. На проталине молодые земляки
Ломоносова гоняли футбольный мяч. Я сделал порядочно снимков в деревне. Уже в редакции разложив их, выбрал вот этот. Над рекой возле лодок стоит мальчишка. Стоит и глядит туда, где с горизонтом сливаются красные прибрежные ивняки. Я подумал: может быть, вот так же и даже на этом месте стоял и Михаил Ломоносов. И подумал еще: сколько у нас деревень и сколько растет мальчишек. И среди мальчишек есть где-то, растет пока еще неведомый никому Ломоносов.
Фото автора.
В полях уже черным-черно. Я подумал: и в лесу уже можно ходить. Но ошибся. Лес еще забит снегом. Снег рыхлый, в черных соринках, свищах. Ноги не держит, и следы сейчас же наполняются темной водой. Решимости пройтись по своей зимней лыжне хватило на сотню шагов.
Верхушка у снежных пластов уже съедена солнцем и весенним туманом. Все, что за долгую зиму увязало в снегу, лежит снаружи. Кольцо от палки, чья-то варежка, растрепанное мышиное гнездо… Тяжело идти. Стараясь попадать в свои же следы, возвращаюсь к дороге. Дорога сухая и звенит под колесами. От машинного тепла придорожная полоса леса уже без снега — лужи и струйки пара между березами. Подсыхают припечатанные к земле снегами прошлогодние листья. Почти сплошь проталины покрыты рыхлыми бугорками перемолотой кротами земли. И уже кое-где на самых теплых местах пробились сквозь листья зеленые гвоздики первой травы.
В гуле машин на дороге я вдруг услышал песню. Зеленый фургон катил по асфальту, и песню не очень умело, но громко и радостно пел шофер. Милиционеры не любят поющих шоферов… Так и есть, останавливает. Козырнул, наклонился в кабину… Нет, ничего, пошел зеленый фургон. Весна! Сам милиционер, улучив минуту, прыгнул на кочку посреди лужи, ломает побеги ивы. Оглядев в вытянутой руке букет, милиционер несет его к мотоциклу…
Весна голосов. Пригибаясь, ошалело кричит на телеграфном столбе ворона. Над лесной прогалиной трепещет, заливается жаворонок.
В светлых березняках — теньканье, посвисты, невнятное щебетание. Под снегом в лощине течет, булькает вода. Сорока летит над лесом и держит в клюве непомерно тяжелый для нее прутик березы…
Я присел на пенек закусить… Даже маленький остаток хлеба всегда совестно бросить.
Заостряю ветку березы и накалываю ломоть в надежде: поедят птицы. И вдруг с обрезанной ветки на руку — частые капли. Березовый сок!
Прилаживаю крышку от термоса. Пока вожусь у костра, из березы в «бадейку» до краев натекает сладковатая холодная влага.
От питья, кажется, даже хмелеешь. Еще раз приладив к ветке «бадейку», глядишь, как падает капля за каплей березовый сок, и думаешь: вот и еще одна весна. И радостно и немного грустно. А за спиной в светлых березняках свист, щебетанье и время от времени шорох — оседает под солнцем последний снег.
Фото автора.
Попавшему в Москву первый раз кажется: у нее нет края. Глянешь с Ленинских гор — сзади Москва и впереди за горизонт в дымку уходит Москва. Пятьдесят лет назад в городе жило около двух миллионов людей. Теперь — шесть с половиной…
Едущий на поезде не замечает края огромного города. По радио торжественно объявляют: «…в столицу нашей Родины…» Пассажир стоит у окна разочарованный. В эту минуту он не видит города, которого ждал. Старые шпалы, бараки, штабеля бочек, досок, ржавое железо, белье на веревке… К сожалению, у всех почти старых и больших городов мира «входные двери» не очень привлекательны. И все-таки можно и обязательно надо благоустроить «ворота» нашей столицы. Убрать мусор, хлам, насадить деревья, кое-что обновить, покрасить. В этом году это был бы тот естественный случай, когда к празднику в доме наводят порядок. Можно назвать ведомства, которым надо в первую очередь позаботиться: Моссовет, Министерство путей сообщения СССР. Но, наверное, и все москвичи, и комсомольцы в первую очередь, не откажутся взять в руки веник. Один-два серьезных субботника по примеру того, что был когда-то в Кремле, и дело будет хорошо сделано…
Но есть у Москвы край, где приезжающий сразу же после деревенек, лесов и пашни видит начало чистого высокого города. Поле, фронт строительства — и сразу асфальт, зеркальные витрины, россыпь огней на этажах. Это молодая Москва, Юго-Запад. В этом месте особенно хорошо видно, как растет древний город.
Метро тут выходит в поле за город. В трех шагах от выхода летом собираешь цветы, а зимой выходи — прямо на лыжи. Край города все время движется. Я уже лет десять вижу эти места. И всякий раз стоишь удивленный: дома подступили к овражку… дома перешагнули овраг…
Вот тут, на месте этого магазина, помню, поломал лыжу…
В первый раз въезжаешь в Москву в этом месте или возвращаешься издалека — всегда радостно видеть встающий на горизонте белокаменный город. Шум полевого ветра, и сразу же городской гул. Здравствуй, Москва!
Фото автора.
Начну с истории, которая для меня во многом определила отношение к миру. Всякий раз, когда заходит разговор «о людях», «хороши они или плохи?», я вспоминаю этот случай из детства.
Отец взял меня в город. Это был возраст, когда поездка в город — событие. Помню, мы искали обувку, но зашли и в книжный магазин.
Я там увидел книжку… Я не выпускал ее из рук и умоляюще глядел на отца. Отец полистал, заглянул за угол задней обложки и сказал: «В другой раз купим». Книжка была дорогой.
Но дома я целый вечер говорил только о ней. И отец сказал: «Собирай пузырьки…» За два дня я собрал и вымыл целую корзину мелкой посуды.
Отец взял занести посуду в аптеку. На другой день он вручил мне четыре с половиной рубля: «Как раз на книжку и на хорошую булку».
Сердце колотилось, пока мы на другой день с теткой шли к магазину: «А вдруг продали?»
Нет, книжка лежала на прежнем месте. И я стал ее обладателем.
Когда мы сели в вагон дачного поезда, все сразу заметили, какое сокровище я везу. Кое-кто подсаживался взглянуть, и я великодушно давал подержать книжку. То были «Басни Крылова».
Я сейчас не могу понять, почему мне так понравилась эта книжка. Наверное, из-за рисунков. Чуть ли не на каждом листе были большие картинки. Весь вагон радовался моей покупке.
Тетка рассказала, каким способом добыт капитал на книжку. И на полчаса я сделался центром внимания.
Поезд тронулся. Прошумели мосты. Побежал мимо окон сосновый и березовый лес. Я загляделся и поставил книжку на подоконник.
Толчок после стоянки. И — ужас! — книжки на подоконнике не было. Она исчезла между двойной обшивкой вагона. Еще не понимая серьезности положения, я испуганно глядел на тетку, на соседа-летчика, попытался просунуть руку…
Через минуту уже весь вагон участвовал в спасательных работах. Откуда-то взялась проволока.
Проводник пытался светить фонариком, летчик, закатав рукава гимнастерки, водил крючком между обшивкой. Весь вагон сгрудился около нашей скамейки. Но я не различал лиц. Глаза были мокрыми. Помню только: тук-тук-тук…
Поезд бежал, и вот уже скоро, через одну остановку, будет наша станция…
— Сейчас — Тресвятская, — объявил проводник.
Летчик застегнул рукава гимнастерки, обнял меня за плечи:
— Ничего. Поезд еще долго будет идти. Мы достанем и пришлем обязательно. Где ты живешь?
Я всхлипывал и не мог говорить. Говорила тетка, а летчик записывал…
Дома тетка красочно описала, как все случилось. На другой день, вернувшись с работы, отец, не раздеваясь, прошел к моей постели на сундуке.
— Не спишь? Ну вот держи…
— Достал?!
— Достал, достал… — Отец засмеялся и пошел к умывальнику.
В руках у меня была та самая книжка. Я засыпал, не выпуская ее из рук…
А дней через десять к нам зашел почтальон. Мы никогда не получали даже и писем. Мать удивилась, принимая большой пакет в желтой бумаге. Развернули… Книжка! И листок: «Я же говорил, что мы достанем ее…»
А через день — опять почтальон, и опять большой пакет. Потом сразу пришло два пакета.
Потом еще один. Еще… Семь одинаковых книжек!..
С той осени прошло без году тридцать лет. Книжки в войну потерялись. Но осталось самое главное — хорошая память о людях, которых я не знаю и не помню в лицо. Осталась подтвержденная жизнью уверенность: хороших людей больше, чем плохих. И жизнь движется вперед не тем, что в человеке плохого, а тем, что есть в нем хорошего.
Я знаю человека, который двадцать лет, с первого года войны, просидел на чердаке и почти потерял человеческий облик. На этот шаг его, неопытного и трусливого, толкнула корысть: пусть умирают другие, а я хочу жить.
И все мы знаем ровесника этого дезертира — Александра Матросова. Во имя других жизней человек отдал самое дорогое. Если говорить о высоких примерах бескорыстия, то это самый высокий пример.
Наша победа в минувшей войне добыта не только оружием, силой духа и строя, но и силой нравственности, бескорыстным служением Родине. Примеров этому очень много. Их найдешь почти в каждом доме, пережившем войну.
Врач Тихомирова Лидия Петровна в занятом фашистским войском Калинине, рискуя жизнью, выхаживала раненых красноармейцев.
Позже эта женщина удочерила и вырастила трех девочек умершей сестры. Вспомним узбекские семьи, приютившие сотни сирот. Вспомним дорогу через Ладогу в Ленинград. Погибая под бомбами, проваливаясь под лед, шоферы везли хлеб изможденному блокадой, голодному Ленинграду. В самом Ленинграде ученые, хранившие образцы злаков, голодая, не тронули зерен, принадлежащих науке. Тысячи людей отдали в те годы все, что имели. Полистайте газеты и вы увидите снимки самолетов с надписью: «Тамбовский колхозник», «Саратовский колхозник»… Колонны танков были построены на доброхотные средства уральцев, сибиряков, горьковчан, воронежцев. Последний рубль, варежки со своих рук, хлеб, кровь, сон, здоровье — все отдано было на общее дело. И часто даже ложь была бескорыстно святою. Я помню материнские письма отцу: «О нас не беспокойся. Мы все здоровы. Харчимся неплохо». И это в ту весну, когда мы ели «пончики» — гнилую, зимовавшую в земле картошку.
Бескорыстие не требует ни почестей, ни наград. Полтора года назад в «Известиях» я прочитал историю, которую уместно сегодня вспомнить. Вот эта история, рассказанная полковником Яковом Комловым. «Это донесение о подвиге. К сожалению, опоздавшее почти на четверть века…
В декабрьский день 1941 года танковая бригада, где я служил комиссаром полка, получила приказ: из района Нахабино обойти с юга Истру и выйти на Волоколамское шоссе, отрезать отступающие части противника.
17 декабря, овладев Дуплевом и Румянцевом, мы вошли в Ново-Петровское и стали: виадук через шоссе был взорван.
Три первых танка миновали полотно и подошли к броду, когда я заметил справа две фигуры — пожилую женщину и мальчонку. Они бежали наперерез и что-то кричали.
Я дал команду остановиться.
— Там мины! Мины!..
— А где же переправиться, мать?
— Лучше вон там, у моего дома. Там речка поуже.
Я огляделся. Дом стоял как раз поперек ложбинки, которой мы только и могли вскарабкаться на шоссе. Но берега против дома были слишком круты.
— Ничего не выйдет, мать. Нужен мост, бревна…
— Бревна — вот… Разбирайте мой дом.
— Где же вы будете жить? Село-то сгорело.
— Пересидим в землянке… Спеши, милый, фашисты уходят. — Женщина первая взялась за топор.
Десяток минут, и дом наполовину разобран. Через реку легли накаты из бревен. На глазах у матери мальчонка вызвался проводить танки в обход минного поля.
Переправа была в разгаре, когда под одной из машин разорвался некрупный фугас. Такие только и давить танком, но бежавшего рядом мальчонку контузило…
Мне доложили, что фашистов настигли в Антоновке. А позже я узнал: через переправу, наведенную на берегу Маглуши, прошли все части двух армий — 16-й и 20-й.
Я вернулся на переправу с блокнотом. Записал: «Женщину зовут Кузнецова Александра Григорьевна, судомойка сельпо, вдова. Сыну 11 лет. Зовут Петром». Вместе с командиром полка, ныне Героем Советского Союза И. Г. Черяпкиным, мы кратко описали случай в Ново-Петровском и просили органы Советской власти оказать Кузнецовым всемерную помощь…
Через двадцать три года день в день — 17 декабря я, оказавшись под Москвой, приехал в Ново-Петровское. Дом был как прежде, только кустарно залатан. Я постучал. Я высокой кровати подняла голову старая, видно, очень больная женщина.
— Вы меня помните?..
Мое лицо женщине не запомнилось. Но мы сразу же вспомнили все подробности переправы.
— А бумагу?.. Помните, танкисты вам дали бумагу…
— Да, да… Бумагу я в карман положила, а он полон снегу, наверное, выгребла…
— Но вы хоть просили, чтобы вам помогли?
— А что просить. У всех в селе тогда разрушилось и сгорело…»
Конечно, были в войну и предатели, и трусы, и жулики. Но это был только мусор на глубокой реке человеческого бескорыстия. Обмелела ли эта река сегодня, в погожие дни жизни? Нет. По-прежнему эта сила — самая мощная из всего человеческого. Вот пример еще с одним домом.
В Ташкент после землетрясения из Севастополя написала пенсионерка Максимова Федосья Геннадиевна: «Хочу помочь, чем могу.
С дочкой мы откладывали понемногу. Прочли о вашей беде и решили купить сборный дом. Поселите достойного человека…» В доме поселился семидесятилетний Азимходжа Исламходжиев.
Что можно сказать о нем? Всю жизнь работал. Вырастил сыновей. Один сын погиб под Севастополем, другой — под Смоленском…
Не менее искренна и бескорыстна лепта, присланная в Ташкент из Сибири. Пишут двое: «Посылаем десять рублей из нашего солдатского жалованья». И вот короткая справка: на открытый в Ташкенте счет сегодня пришло уже девять миллионов рублей. Миллионы рублей, которые пришли в Ташкент почтовыми переводами, — это особые деньги. Людей посылавших никто не неволил, так же как никто не неволит людей отдать свою кожу, свою кровь пострадавшему человеку — таких случаев множество. Это все та же река человеческого бескорыстия. Семь одинаковых книжек из моего детства — это только один из маленьких ручейков, образующих эту реку.
Сегодня, в день памяти Ленина, есть особый повод для нашего размышления. Владимир Ильич всей своей жизнью, до последнего часа, являл пример бескорыстного служения людям. Не было еще на земле человека, который отдал бы людям столько же много. В человеческом бескорыстии Ленин видел основу общества, о котором мечтал и которое начинал строить.
И самым лучшим нашим памятником Ленину является не тот, в который войдет большее число пудов бронзы, а дела наши и наше общежитие.
Мы обманем себя, если скажем, что корысть в нашем доме не существует. Существует, к сожалению. Она притаилась по разным углам и щелям и приносит нам горечь еще очень большую. Мещанство, карьеризм, казнокрадство, фальшь, иждивенчество, претензия получать привилегии и всякого рода «жизненные надбавки». Придется приложить еще немало труда, чтобы похоронить все это. Но мы не можем не замечать: в нашем доме корысть вынуждена приспосабливаться, носить личину, маскироваться. Корысть несовместима с избранным нами путем. В сутолоке жизни мы не всегда отчетливо сознаем, на обломках какого мира начинался наш путь. Вот человеческий документ из этого мира. Давнишняя выписка в моем блокноте из автобиографической книги канадского писателя Сетона-Томпсона «Моя жизнь»:
«Как-то раз отец позвал меня в свой кабинет. Он открыл большую приходно-расходную книгу и сказал:
— …Ты достиг совершеннолетия. Отныне все обязанности по обеспечению твоего существования, которые лежали до сих пор на мне, ты должен взять на себя. Я оберегал тебя. Всем, что есть хорошего в тебе, ты обязан мне, твоему отцу. Этот долг неоплатим. Но есть другая сторона дела.
Он стал перелистывать толстый том приходно-расходной книги, указывая на расходы, которые он записывал на мой счет, начиная со дня моего рождения. Вся сумма исчислялась в размере 537 долларов 50 центов.
— До сих пор, — сказал отец приподнятым тоном, взволнованный своей добродетелью, — я не насчитывал процентов. Но с сегодняшнего дня я буду причислять шесть процентов в год…
Я был потрясен до глубины души и сидел, как окаменелый, не в силах вымолвить слова и только думал про себя: «…Двадцать один год, а в жизни еще ничего не достигнуто. Ни гроша в кармане. Никаких перспектив. Ничего, кроме огромного долга… Конечно, отец прав. Я обязан уплатить долг и должен сам бороться за свое существование».
Можно представить себе аккуратные записи:
«Куплено пряников — 2 цента», «Куплено лекарств — 1 доллар 5 центов»… У всех людей на земле есть неписаный закон нравственности: родители заботятся о своих детях; поднявшись на ноги, дети заботятся о родителях. Но вот какую форму принимает этот закон в мире, где деньги, и только деньги управляют людьми. Нет, мы уже никогда не захотим вернуться к этому миру. Мы законно гордимся построенными за наши пятьдесят лет заводами, комбайнами, спутниками, ледоколами. Это естественная гордость общества людей, начинавших жизнь от сохи и лаптей. Но если оглядеть наши ценности, главной будут не комбайны и спутники.
Американец, с которым у меня состоялся разговор на антарктической базе Мак-Мердо, не мог понять: «Ваша целина без принуждения?.. Как это так, оставить жизнь в хорошем месте и поехать в трудное?..» Это в самом деле не легко понять человеку иного, не нашего мира. Главное, что радует нас в успехах и дает силу преодолеть трудности: в своих идеалах и устремлениях общество, задуманное Лениным, опирается на лучшее из человеческих качеств — бескорыстие.
Жизнь течет по-прежнему. А его нет. Радио передает траурную мелодию…
Дорога, по которой ходят люди, назвавшие себя космонавтами, — не гладкая. У нас вошли в поговорку слова: «Все системы работают нормально». Но будем честными: риск всегда оставался. И всегда от людей, поднимавшихся в корабль, требовались твердость духа и мужество, меня на космодроме минута старта была всегда драматична, потому что там, на верху ракеты, гремящей огнем и начиненной несчетным числом приборов, сидел человек. Обычный человек, из плоти и крови.
Когда в считанные секунды ракета исчезала с глаз, все спешили к конструктору, руководившему стартом:
— Поздравляем…
Я помню, как он всегда одинаково останавливал поздравлявших:
— Подождите, рано еще. Будет посадка. Тогда и радоваться…
Слишком много всего неожиданного подстерегает человека-разведчика. Сегодня — горький час для семьи, для России, для всей страны, для всей Земли. Это не преувеличение. Он был посланцем Земли. И умер у нее на виду.
Мы можем сетовать и искать ту «гайку», которая отказала. Мы обязаны найти эту «гайку» во имя новых шагов. Но мы сознаем и неизбежность риска, и возможность потерь. И мореплавание, и авиация, дороги к полюсам и неведомым землям отмечены жертвами. На этот раз жребий выпал Владимиру Комарову. Миру известны его лицо и характер, и образ мыслей. Он не был новичком в этом полете. Наоборот, только опытному можно было доверить новый корабль. И он первым из наших во второй раз поднялся по трапу.
Говорят, что старт был, как всегда, гладким. Все мы слышали знакомый спокойный голос уже с орбиты. И вот, когда испытание корабля уже заканчивалось, это случилось. Мы увидели: при всем мужестве и выносливости космонавты — обычные люди из плоти и крови…
Вспоминаю первую встречу с Владимиром Комаровым. Это было в апреле шесть лет назад, в тот день, когда миру предстал Гагарин. В квартире Гагариных все ждали вестей из космоса. Все волновались. Жена космонавта улыбалась и плакала. С недоумением глядели на взрослых дети, суетились журналисты. И только один человек оставался спокойным — летчик с погонами капитана.
Он сидел у приемника и что-то записывал в тетрадку. Я думал, что к Гагариным на этот случай приехал родственник.
Три года спустя, когда готовился очередной старт и я по адресу: «Владимир Михайлович Комаров» — постучал в квартиру, дверь, улыбаясь, открыл подполковник. Но я сразу узнал спокойное лицо знакомого капитана.
В тот раз мы просидели до глубокой ночи. Разговор шел о жизни, об отношении к ней, о предстоящем полете. Дочку долго не могли уложить спать. Она сидела у отца на коленях.
— Папа, тебе самое большое яблоко.
Отец на минуту сделался серьезным, поднял «антоновку»:
— Земля похожа на яблоко, только побольше…
Мне показалось тогда, что он говорил это не только для дочки, он искал простых образов для осмысления предстоящего…
Листаю уже успевшие чуть-чуть пожелтеть газеты. Его старт с тремя товарищами. Командирский отчет с борта «Восхода». Благополучный финиш. И его праздник — объятие родной Земли.
Он узнал радость победы и славу. Слава не изменила его. Встречаясь с Комаровым, мы всегда его видели ровным, скромным, приветливым.
При огромной занятости делами и учебой он не забыл друзей и не потерял сердечной отзывчивости ко всем людям. Таким был этот советский человек, рядовой нашей партии, воспитанник комсомола.
В ответственные часы предыдущих полетов я видел Комарова рядом с конструкторами.
С ним советовались, спрашивали его мнение. Он знал всю меру сложности этих полетов. И он без колебания поднялся на борт нового корабля…
Мы в нашей памяти имя его поставим в ряду с именами лучших сынов Земли. «Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым…»
Мы будем хоронить Комарова Владимира Михайловича, как солдата переднего края.
Вечная ему слава.
Вечной будет память о нем.
Фото автора.
Газета, которую вы сейчас держите в руках, весит двадцать шесть граммов. Тираж газеты — семь миллионов экземпляров. Газета поглощает ежедневно пятнадцать вагонов бумаги. Пятнадцать вагонов! А завтра — опять столько же…
Теперь глянем на снимок. Тут начинается эта бумага: газетная, чертежная, книжная, оберточная. Тут начинаются строительный брус, крепежные стойки для шахт, двери, полы, переплетные рамы и мебель. Вы видите на снимке примерно полмиллиона бревен. Это тоже суточный «тираж» одной только запани на северных реках. Завтра еще полмиллиона бревен остановятся у запруды, пройдут сортировку, будут связаны в плоты и отправлены по большим рекам к югу России или на Север в торговые порты для продажи за рубеж.
В каждом деле своя страда. У хлебороба — осень. У лесосплавщиков как раз это время — конец апреля и май. Вскрылись реки. Надо спешить по самой высокой воде сплавить все, что заготовлено за зиму. Это не только у нас.
В Скандинавии, в Канаде, в Соединенных Штатах малые реки, если поглядеть на них сверху сейчас, показались бы мощеными лесом.
Место сбора плывущих бревен называется запанью. Крепкий плавучий пояс прогибается, но не рвется под огромным напором. Бревна громоздятся, выстраиваются под водой в несколько этажей. Бывает, двенадцать рядом ждут очереди у запруды. По длинным коридорам бревна подгоняются к сплоточным машинам, и далее лес идет уже связанным в огромные пакеты.
В этом году с Севера поступают известия: снегу было немного, паводок очень низкий.
Местами воды не хватает даже для того, чтобы сошел лед. Плоты, связанные зимой, приходится распускать и сплавлять лес вот так, отдельными бревнами. Это называется — молевой сплав. Таким способом по малым рекам сплавляется почти весь лес.
И теперь другими глазами посмотрим на это зрелище сплава. Не все бревна дошли к запруде.
Много осталось на мелях, много утонуло. Дно у всех сплавных речек вымощено бревнами, и даже не в один слой. Но дело не только в этих потерях. В сплавных реках умирает всякая жизнь. Рыба не находит тут корма, вода отравляется продуктами разложения коры, разрушаются берега. Губятся особенно ценные нерестовые речки. И это не только наша проблема.
Та же картина в других странах. И хотя всем понятны издержки такого хозяйствования,
изменить дело к лучшему крайне трудно — слишком дорого стоят дороги в северных лесах и крайне дороги перевозки по ним. И все-таки шаги для облегчения участи рек делаются.
После войны две тысячи восемьсот крупных и малых рек в нашей стране были сплавными. Теперь только тысяча с небольшим рек несут все возрастающий груз.
Сейчас как раз самый разгар лесосплава.
Фото автора.
— Паром через море?..
— Да.
Наш вертолет появился в минуту, когда груженый паром покидал пристань в Баку. Сзади остались линейки рельсов. Паром отошел, и рельсы оборвались над морем. На другой стороне Каспия, в Красноводске, железная дорога вот так же обрывается возле воды. Двенадцать часов пути, и паром, развернувшись кормой, подойдет к рельсам. Откроется кормовая «заслонка», и десятки вагонов из утробы этого корабля покатятся в Ашхабад, Ташкент… Три часа стоянки, и опять вагоны, теперь уже из Ташкента, из Душанбе, пойдут морем в Баку. Раньше весь груз на берегах переваливали из вагонов на корабли.
Теперь кусок железной дороги ходит по морю.
Внешне паром не отличается от обычного корабля. Пожалуй, только размеры непривычны для Каспия. Его делали на Волге, в Сормове.
Первый путь по Волге до Каспия был самым ответственным. Со снятыми мачтами паром еле-еле прошел под мостами…
— Каспий неласковый, каково попадать в шторм с таким необычным грузом?
— Ничего не случается. Вот смотрите…
Идем с капитаном по гулкому, похожему на депо, нутру корабля. Вагоны растяжками крепко приторочены к палубе.
— Возим стекло, домостроительные блоки Ташкенту. Никаких жалоб…
— И пассажиров?
— А как же? В каждый рейс можем взять четыреста человек… Мягкие кресла, каюты, музыкальный салон, ресторан.
— Выгодна переправа?
— Каждый паром — миллион прибыли в год. И удобства! Представляете прежнюю перевалку: химикаты, удобрения, хлопок, хлеб…
— Единственный морской паром у нас?
— У нас да. Идет разговор о линии с Сахалина на материк. Но там много проблем.
— А в других странах?..
— В Европе много автомобильных паромов. Подобных нашему много в Японии. Там это — лучшее средство соединить островные дороги.
…У нас по рекам ходит много больших и малых паромов. С берега на берег переправляют паромы людей, автомобили, повозки, скот. У одного парома — мотор, у другого — старинная тяга: «раз-два — взяли». И у всего братства паромов есть свой флагман, вот этот, с «железной дорогой внутри», с музыкальным салоном, с локатором, с капитаном и штурманами. Паром через Каспий.
Фото автора.
«Кому-то пришла счастливая мысль затопить корабли. Потом уже началось все остальное…»
Корабли до сих пор целы. Соленая вода источила железо, но они еще держат палубы над водою, эти семь кораблей. Стоят кругом и не пускают в середину волну. И если даже весь Каспий подымется на дыбы — в кругу кораблей всегда можно найти спасение и бросить якорь.
Так посреди воды началась жизнь. Море в этих местах неглубокое — заколотили первую сваю, поставили первый дом. Теперь гостей везут поглядеть на дом и на семь затопленных кораблей. Это старина, которой, впрочем, нет еще двадцати лет. Молодой же город на железных ногах все дальше и дальше бежит по морю от первого дома.
Сюда можно прийти из Баку пароходом. Если очень спешишь, можно и вертолетом. Вертолет везет бараньи туши, ящики с молоком, пирожные, медикаменты. Для тебя находится уголок у окошка, и ты видишь сначала воду, зеленую в белых искорках, потом одинокие нефтяные вышки, а потом уже это… Ты просишь летчика сделать круг, чтобы получше разглядеть и запомнить… С большой высоты кажется: паутина аккуратным узором оплела море, и в паутине запутались кучки домов. Вон и пароход-паучок спешит к середине узора. И наш вертолет мотыльком опускается к паутине…
Изломанный узор из мостов. Бегут машины, ползет трактор с трубами, автобус. Мосты причудливо изгибаются, переплетаются, кое-где расширяются, чтобы могли разойтись встречные автомобили, кое-где превращаются в сплошную площадь на сваях. Для нашего вертолета площадка. Садимся. И сразу чувствуешь: море толкает, заставляет вздрагивать всю эту странную городьбу из железа…
Едем с шофером в поселок. Бесконечный мост с поворотами и отростками. Деревянный настил изъеден колесами, шевелится, топорщится. Вдоль моста, повторяя изгибы и повороты, жгутом тянутся трубы, тонкие и толстые, как удавы. Соленые брызги залетают в кабину. Зеленое море ворочается с боку на бок, то высоко лизнет гулкие сваи, то покажет далеко внизу бороды водяных трав.
В затишье — радужные расплывы нефти. Кажется, больше всего на этих мостах боятся пожаров — то и дело видишь таблицы, грозящие отдать под суд, и вежливые, как в ресторане: «У нас не курят».
Море! Когда-нибудь теснота на земле заставит, наверное, людей строить жилье над водами и даже в самой воде. Сегодня же так далеко в море человек ушел в поисках нефти. Мостам не видно конца.
— Если вытянуть в одну линию?..
— Сто шестьдесят километров…
Свист и удары огромных волн. Море… Непривычно со всех сторон видеть море.
Всю ночь штормило. Жалобно скрипела форточка, шевелились занавески и качалась люстра. Свистело за стенами, и гулко, тяжело ворочалось что-то под полом. Соседи на двухъярусных кроватях дружно храпели. Под самое утро я услышал пение соловья. Приподнялся. В окошко виден угол соседнего дома, море и мокрая эстакада. Лег — опять соловей. Так и не понял, во сне или на самом деле…
Днем я обошел «жилой и административный центр» поселения. Двухэтажные дома.
Контора. Столовая. Общежития. Магазины: книжный, продовольственный, промтоварный. Пекарня. Поликлиника. Парикмахерская. Пожарный гараж. Милиция. Газетный киоск. Дом культуры. Аптека. На площадке между домами свободные от смены парни играют в волейбол.
У порога столовой повар Мамед Сафаров ловит бычков.
— Мамед, нам мороженый хек, а себе готовишь уху?!
Десятка два рыбешек, чуть больше пальца, бегают в ведерке у повара. В окне крайнего дома бренчит гитара.
Девчонки-конторщицы стайкой порхнули в магазин. На скамейке возле Дома культуры парень в тельняшке играет в шахматы с милиционером.
В этом городе нет стариков и детей. Пять тысяч мужчин и женщин. Основной дом у каждого на берегу. Пятнадцать дней работы — пятнадцать отдыха. И поскольку полжизни проходит все-таки тут — сделано много, чтобы житье было сносным. Свежая газета, свежее молоко, свежий хлеб, фильм самый свежий — «еще в Москве не идет». Можно учиться — есть вечерняя школа и техникум. И если очень скоро надо на берег, вертолет постоянно служит поселку.
Среди проблем главная та же, что и на суше, — жилье. Спать в общежитии на койках в два яруса не очень удобно. Собираются строить несколько высотных домов. Кажется, о двенадцати этажах…
Днем город растекается во все стороны по мостам. Сами мосты удлиняются — огромная машина бьет сваи, кладет настил, становится на него и снова бьет сваи. На готовых площадках идет бурение. И как только железный щуп достигает нефти, вышку перевозят на новое место или тут же бурят новую скважину. Есть площадки величиной с комнату, где нефть из земли идет сразу по тридцати скважинам.
Узловатые вентили, змеи труб, чуткие стрелки манометров, танкеры, приходящие сюда даже в штормовые дни. Вся жизнь в городе подчинена громадному и хорошо налаженному хозяйству.
И ночью, и в шторм, и в праздники земля отдает нефть. Нелегкая служба нефтяника тут тяжела вдвойне.
Прочитав на одном из домов вывеску: «Спасательная станция», я заглянул в дом. В тесной комнате шли экзамены. На полу лежал «пострадавший», «только что вынутый из воды». Проверялось умение делать искусственное дыхание.
В жизни это самая легкая часть спасательной работы. Самая тяжелая — прыгнуть в море, если там кто-нибудь очутился не по своей воле.
— Случается?..
По лицам вижу, как наивен вопрос.
Тут же вспомнили десяток историй. Одну, давнюю, я и сам хорошо знал. Ураганная ночь 21 ноября 1957 года унесла сразу несколько жизней.
Ветер — постоянный враг. Но бывают редкие дни, когда море застывает зелено-голубым зеркалом. Урони гайку, и от этого места чуть ли не к горизонту идут круги. Вечерами такое море повторяет в себе бесконечные столбы эстакад, огни и звезды, и даже зажженная спичка на площадке, где можно курить, отражается в водяном зеркале. Я видел один такой вечер.
Отдыхали люди, и отдыхало море. Люди сидели на скамейках возле домов, танцевали, крутили транзисторные приемники, собравшись кучками, слушали остряков, сидели в чайхане возле больших самоваров. Тут, в море, сухой закон. Посидеть можно только за чаем.
На эстакаде возле крайних домов я услышал сверчка. Уютная деревенская песня… Почему-то вспомнилась заметка в газете: в Англии какой-то предприимчивый человек ловил сверчков на продажу. В новых домах с ваннами и телевизорами людям часто не хватает маленькой песни человеческого уюта. Может быть, и сюда кто-нибудь специально привез?.. И в этот же вечер я еще раз услыхал соловья. Теперь это явно не было сном. Соловей пел в трех шагах от промтоварного магазина в проволочной вольере… Я разыскал человека, который все объяснил.
Птицы на Север летят как раз над промыслом. Караваны гусей, орлы, перепелки, дрозды, скворцы, соловьи… Усталую птицу ничего не стоит поймать. Один из пойманных соловьев оказался хорошим певцом. По утрам на песню в вольере собираются пролетные соловьи. Шныряют между людьми, садятся на вывески магазинов, ищут козявок в цветочных ящиках, но ни один не подает голоса. И только пленник заливается каждое утро.
— А сверчки?
— Сверчки тоже летят над морем…
Тихая ночь. Море уснуло. Люди уснули. Только сверчки, соловей, и где-то далеко на эстакадах по железу били железом: бум… бум…
Этот город, или поселок, или промысел (кто как называет) именуется: Нефтяные Камни.
На карте кружок с этим названием вы найдете в море на линии Баку-Красноводск. Очень давно замечены в этом месте выходы нефти. Двадцать лет назад пробурили первые скважины. Сегодня скважин более тысячи.
— Наверно, очень дорога эта нефть?..
— В два раза дешевле сухопутной бакинской. Потому и продолжаем двигаться в море. Как это по-русски: овчинка выделки стоит… — Это слова начальника промысла Гаджиева Бахмана Абишевича. Он из тех, кто бурил первые скважины возле затопленных кораблей.
Фото автора.
«Когда вы будете в Спасском, поклонитесь от меня дому, саду, моему молодому дубу — родине поклонитесь…»
И. С. Тургенев.
Нынешние скорости позволяют за пять-шесть часов увидеть, как лесная Россия на путях к югу теряет по косогорам березовые одежды. От Москвы до Серпухова белые деревья кружатся у дороги, потом хороводы как-то вдруг отступают. За Серпуховом земля уже поделена поровну между полями и лесом. Земли в этих местах бугристые. Зеленые пашни и лес перемежаются суходолами и оврагами, горизонт отодвигается, просторнее становится глазу и ветру.
За Тулой дали наливаются синевой. Березовые сквозняки сменяет крутая зелень дубрав. Лесов уже не хватает, чтобы хранить малые речки и ручейки. Воду по балкам держат запруды. Леса с открытых мест разбегаются к лощинам и балкам. На косогорах в одиночку маячат дикие груши, дубки, кусты калины с хлопьями белого цвета. Земля в этих местах празднично хороша. Хлопнуть бы дверью автомобиля и бежать, бежать по разбеленной зелени молодой ржи к этим одиноким деревьям с синими тенями. Но дорога прочно натянута на невидимый барабан. Мчится и мчится, прогибается по лощинам, туго обтягивает холмы.
Все реже у дороги дома бревенчатые с резными наличниками. Все чаще — каменные, длинные и приземистые с белеными окнами и мальвами в палисадниках. Колодцы с воротом сменяют колодцы с длинными журавцами. В былые времена тут царствовали ветряные мельницы. Но теперь только один раз ветряк подбитой птицей мелькнул на пригорке.
А земля все просторнее. С горбины дороги даль открывается на многие километры. Видны деревеньки, острова леса, рощи, и там, где земле положено соединиться с небом, все затянуто синью. Под вечер синева густеет. От деревенек остаются красноватые огоньки, и кажется, что дорога несет тебя через море…
— Бабушка, до Спасского далеко ли?.. — Старуха на виду у проезжих доит корову. Запоздалые гуси ленивым строем идут к сараю. На долю секунды все вдруг озаряется красноватой вспышкой, как будто за бугром чиркнули спичкой.
— Пошли, господи, пошли, господи…
Это мольба о дожде.
— Бабушка, до Спасского далеко ли?
А до Спасского недалеко. Едем еще минут двадцать. Километровый столб с цифрою «303».
Поворот. Несколько подъемов и спусков. И вот он — парк. В прохладной темноте смутно белеет дом. Приглядевшись, различаешь стволы деревьев, дорожки. Дальний крик петуха. И вдруг прямо рядом с оградой в черном кусте оглушительно громкое пение: щелканье, свист, россыпи, от которых листья на кусте, кажется, шевелятся.
Неторопливо выгружаем магнитофонный ящик, рюкзаки и мотки проводов. В тург невском родовом парке мы будем записывать соловьев. Вовсю еще стараются утренние певцы. Спасский пастух только-только прогнал по улице стадо. А у ограды парка стоят уже четыре автобуса. В ожидании, «когда откроют», студенты из Орла играют в волейбол.
В Спасском-Лутовинове у Тургенева бывало много гостей. Приезжал сюда Лев Толстой. Рассказывают, двое великих спорили, какой парк лучше — этот или Яснополянский. Была тут актриса Савина, были Фет, Некрасов. Даже в те дальние времена, когда в центральной России было несчетное число таких дворянских гнезд, Спасское-Лутовиново и тогда славилось. Славу поддерживал и сам Тургенев, «до боли сердечной» любивший эти места: эти дороги с плавными изгибами по холмам, тихие пруды, сады, острова леса… парк издали не отличишь от степных перелесков. Из них собрано в одно место все лучшее, что может расти в черноземной полустепной России. Липы, рябины и тополя, жимолость, березы, ракиты, дубы и клены, яблони, елки, ясени — все перемешано в этом парке. Зелень, вода в прудах, птичий гомон, деревенские песни, охота — это и был мир, родивший Тургенева. Свое гнездо Спасское-Лутовиново писатель берег, сюда возвращался после скитаний и тут написал все лучшее. «…Соловьи, запах соломы и березовых почек, солнце и лужи по дорогам — вот чего жаждет моя душа!»
Построек в усадьбе осталось немного. Подлинные — только каменный мавзолей и сараи. Деревянный же дом с надписью «богадельня», баня и белый флигель отстроены заново до войны и после войны. Большой родовой дом, казавшийся в детстве Тургеневу «целым городом», сгорел в 1906 году. От него остался только заросший травою фундамент. Идут разговоры: восстановить дом. Пока же парк — главное, из-за чего стоит приехать в усадьбу.
Не все в парке помнит Тургенева, деревья умирают так же, как люди. Но липовые аллеи, конечно, помнят. И старые косматые ели, верхушки которых видишь с московской дороги, тоже помнят. Наверное, такими же солнечными и пахучими были поляны, покрытые шалфеем и белой кисеей одуванчиков. И пруд все тот же, и поле ржи. И деревенька за полем все та же, только на крышах вместо соломы — шифер, и название по чьей-то неразумности стало другим. Чем название Петровское показалось хуже нынешнего («Передовик»), трудно понять. Когда узнаешь, что в деревне родилась мать Тургенева, совсем огорчаешься. Проходя по лесу за селом Спасским, уже без надежды спрашиваешь у встречного: «Где тут Кобылий верх?» Ответ, как подарок: «А вон за оврагом».
Тот самый Кобылий верх в лесу, где Бирюк ночью в ливень поймал мужика-порубщика!
Волшебную силу имеют иные названия. Бежин луг, лежащий от этих мест верстах в двадцати, потерял бы для нас всякий смысл и значение, назови его даже самым красивым и «созвучным эпохе» словом. К счастью, он по-прежнему — Бежин луг…
По каким-то причинам издалека все увиденное в этих местах представлялось «не таким». И хотя ты знал: васильки в полосе ржи, крики грачей на тополях в усадьбе и красные карасики, которых мальчишки ловят и складывают в картуз, другими не могут быть, все-таки как открытие воспринимаешь обычность всего, что видят глаза. И еще раз убеждаешься: все, даже самое значительное на земле, питалось обычными земными соками…
Великой ценностью дошло к нам «тургеневское гнездо». Число нынешних гостей сюда измеряется тысячами. В автобусах, на попутных грузовиках, на собственных автомобилях, с рюкзаком пешим ходом — самые разные люди. Одним радость сфотографироваться у «тургеневского дуба» и убедиться: аллеи, как и сказано в путеводителях, образуют римские цифры. «XIX» — девятнадцатый век. Другие хотят побыть наедине в глухих уголках парка, где пахнет сыростью, где на солнечных местах растет земляка, где встретишь птичье гнездо и вечером в бурьянах услышишь маленькую певунью — камышовку-сверчка… В жаркий полдень на одной из полян я встретил мальчишек, присевших перекусить. Буханка хлеба и в большой темной бутылке — молоко, видимо, купленное тут же в Спасском. На траве — рюкзаки и книжка со стебельком ромашки между страницами.
— «Записки охотника»?
Кивают, не переставая отхлебывать из бутылки.
— Издалека приехали?
Оказывается, из Мценска, лежащего отсюда в двенадцати километрах. По совету учителя, на велосипедах решили объехать места, «про которые сказано у Тургенева»… По карте я помог мальчишкам определить дорогу на Бежин луг.
Потом сидим, слушаем птиц.
* * *
Неопытный человек скажет, что все соловьи поют одинаково. Совсем нет. Даже в одном саду — певцы разные. И есть места в России, где соловьи поют особенно хорошо. Совсем не зря, например, вошли в поговорку «курские соловьи». В курских садах, по оврагам и над ручьями, заросшими черемухой, крапивой и ежевикой, живут певцы необычайного голоса и старания. Замечено это было давно. Это мнение знатоки не меняют и по нынешний день.
Трудно сказать, откуда в курских садах пошла «соловьиная школа». Но она существует.
Соловей хоть и родится певцом, все-таки не станет мастером, если не будет учиться у стариков. Конечно, и тут все решает природное дарование. Один учись не учись — пять колен, и вся его песня. Много средних певцов — семиколенная песня обычное дело. Мастер же такие чудеса, такие тонкости выделывает — знатоки плачут от счастья, услыхав однажды такую песню. Десять — пятнадцать колен, и все отточено, отделано без путаницы и промедления.
В одном коленце — черный дятел желна проплакал, в другом — разбойничий свист, потом коршун заклыкал: клы-клы-клы… Иной из певцов изобразит кукушкин клекот в момент перелета, птицей юлой затрепещет. И есть одно коленце, довольно распространенное, названное во всех местах одинаково — лешева дудка…
Лешева дудка! Произнесите вслух два этих слова, и вы почувствуете немой восторг человека, уловившего в песне что-то знакомое всякому, кто хоть один раз бывал ночью в лесу…
О соловьях можно писать целый трактат. И в нем должное надо отдать не только таланту певца, но и, так сказать, композиторской способности соловьиного рода. С величайшим вкусом отбираются в песню самые яркие из лесных звуков. И эта счастливая работа лучше всего получается у соловьев курских.
Соловьев в усадьбе Тургенева, видимо, следует называть орловскими соловьями. Это близкая родня курским. И хотя тургеневский Ермолай без большой похвалы отзывался о местных певцах, для новой стереофонической пластинки лесных голосов Борис Вепринцев решил записать именно спасско-лутовиновских соловьев… И вот мы выбрали, кажется, самое подходящее время. Наплывает ночная гроза. Где-то уже не очень далеко погромыхивает. Тишина и темнота навалились на черный оцепеневший парк. Все живое умолкло. Кроме соловьев… Вот она, лешева дудка! Рядом, кажется, рукой шевельни и распугаешь певцов. Борис не спешит развязывать мешочки с магнитофонами. По всему парку россыпи соловьев, можно не спеша выбирать.
Кажется, там, вдалеке, — лучшая песня…
Теплые облака почти опустились на верхушки деревьев. Фонариком освещаем тропу. Стволы лип кажутся белыми. Соловьи не боятся света, но все-таки не спугнуть бы. В темноте, выставив вперед руки, добираемся наконец к пруду. Ощупью укрепляем два микрофона.
Щелчок. Слышу, как в рюкзаке у Бориса начинают вращаться катушки. Когда-нибудь, наверное, точно на этом месте ночью стоял Тургенев. И так же слушал. Сейчас поет очень дальний родственник того соловья… Борис передает мне наушники. Слышно все: гром, неистовый соловьиных свист, невнятный шум поезда и… странный шорох — пошел дождь.
Скорей, скорее сматывать провода и бегом через парк. Зашумели верхушки лип. Свет. Удар грома. Еще вспышка. Усадебный дом ослепительно белым квадратом на мгновение является из черноты. Ветер треплет сразу отяжелевшие ветки…
Отряхиваемся под крышей. Буря утихомирилась. На землю, постепенно редея, падает тихий дождь.
— Поют…
* * *
Обстановка старого дома Тургеневых хранится в Орле. Богатая библиотека — пять тысяч старинных книг; стол, на котором ребенком Тургенев делал уроки и за которым потом писал; бильярдный стол, кровать; большая черная икона в серебряном окладе, будто бы пожалованная роду Тургеневых Иваном Грозным; и тут же — красная мантия Оксфордского университета, портрет писателя в этой мантии.
— Все подлинное — часы, рояль… — Провожавший нас хранитель музея, симпатичный, знающий и, видно, очень любящий свой Орел человек, поднял крышку рояля и тронул желтую клавишу. Бум-ум… протяжный, немного печальный звук. Мы все улыбнулись:
— Подлинный…
Я не знаю города, который не гордился бы кем-нибудь из своих земляков. В поездках эта мысль приходила множество раз. Какой-нибудь маленький Рыльск, и вдруг узнаешь: отсюда пошел знаменитый путешественник Шелихов. Острогожск — жили Крамской, Рылеев, Маршак. Тобольск — родина Менделеева, город сказочника Ершова… В общем, нет такого «заповедника», где бы таланты «сеяли и выращивали». Любой угол земли может подарить миру способного человека. И все-таки есть места, загадочно богатые знатными земляками. И в этом смысле орловская земля выходит едва ли не на первое место. В городском музее писателей под портретом Бунина я прочитал слова: «Я рос… в том плодородном подстепье… где образовался богатейший русский язык и откуда вышли чуть ли не все величайшие русские писатели во главе с Тургеневым…» Не слишком ли сказано? Начинаем вспоминать: сам Бунин, Тургенев, Фет, Тютчев, Лесков, Писарев, Леонид Андреев, Пришвин… Если же взять подстепье шире Орловщины, то надо продолжить: Лев Толстой, Кольцов, Андрей Платонов, Есенин…
Можно гадать: откуда такая чаша талантов?
Бунин говорит о рождении именно в этих краях русского языка… Можно утверждать: и природа этих широт России не в малой степени служила колыбелью писательства.
Перечислим отдельно людей, для которых творчество немыслимо без присутствия в нем природы: Тургенев, Кольцов, Фет, Тютчев, Бунин, Пришвин, Есенин. Это все уроженцы полустепной России. Вспомним о соловьях, лучше всего почему-то поющих в садах и перелесках под Курском… Есть у земли какие-то тайны.
Фото автора.
22 июня. Двадцать шесть лет назад началась война…
С годами подробности больших событий постепенно теряются. Память хранит только узловые драматические моменты. Заговорите о нашествии Наполеона, и сразу вспомнятся Бородино, пожар Москвы, Смоленская дорога.
От последней войны не забудутся: сражение под Москвой, Сталинград, Севастополь, Ленинградская блокада, Курская дута, Берлин. И это — 22-е число в июне.
Под обвалами Брестской крепости найден будильник. Ему не суждено было прозвенеть утром 22 июня. Помятые взрывом стрелки остановились в четыре часа. За пятнадцать минут до этого немецким репортером сделана фотография: офицеры штаба Гудериана в ожидательных позах возле границы. Светает. Пятнадцать минут до начала войны… Гудериан вспоминал потом: «Тщательное наблюдение за русскими убеждало меня в том, что они ничего не подозревают о наших намерениях. Во дворе крепости Бреста, который просматривался с наших наблюдательных пунктов, под звуки оркестра они проводили развод караулов…»
Первую минуту нашествия видели неспавшие пограничники. Из них мало кто уцелел. Уцелевшие рассказали: «Впереди, за пограничной чертой, на западном крае чуть светлевшего неба, среди звезд, вдруг появились красные и зеленые огоньки. Они усеяли собой весь горизонт. С их появлением оттуда, с Запада, донесся рокот множества моторов. Сотни самолетов с зажженными бортовыми огнями стремительно пересекали границу». А в это время в Брестской крепости у чьей-то кровати мирно двигались стрелки будильника…
Что было потом с крепостью, никто не мог рассказать. И только случайно во время войны из захваченных документов немецкого штаба стало известно: «Русские в Брест-Литовске боролись исключительно упорно, настойчиво, они показали превосходную выучку пехоты и доказали замечательную волю к борьбе…» И более позднее свидетельство немецкого генерала:
«Там мы узнали, что значит сражаться по русскому способу…» Заметим, речь идет не о Сталинграде, не о Курской дуге и Севастополе. Речь идет о самой первой минуте, о первых неделях войны…
На этом снимке — Брестская крепость. Вернее, только малая центральная часть ее. Мысленно надо продолжить и замкнуть кольцом двухэтажный кирпичный пояс казарм. Разрушенная церковь-клуб стоит в центре почти двухкилометрового кольца цитадели. Сегодня кольцо во многих местах разорвано. До сорок первого года оно было сплошным, с тремя воротами. Крепость окружена водой двух сливающихся в этом месте рек: Западного Буга и Мухавца. На двух островах, прилежащих к острову-цитадели, — продолжение крепости: валы, мощные укрепления, обводные каналы. Когда-то здесь стоял город Брест. Его перенесли в сторону, и на этом очень выгодном для обороны месте поставили крепость. В этом году исполняется 125 лет со дня окончания громадного по тем временам строительства. Крепость со множеством укреплений, валов, казематов и подземных каменных сооружений была неприступной, пока существовали гладкоствольные пушки. Постепенно крепость теряла неуязвимость. С появлением авиации и тяжелых фугасных снарядов крепость перестала быть крепостью в старом понимании слова и была местом расположения армейского гарнизона. Стоит крепость на самой границе.
Лента воды отделяет ее от зарослей, в которых немцы в канун вторжения накапливали артиллерию, пехоту и средства для переправы.
Нельзя сказать, чтобы с нашего берега этого не заметили. Кое-кто из командиров открыто говорил о близости войны. Но из центра приходил неизменный приказ: «Сохранять спокойствие, усилить наблюдение» — Москва хотела всеми силами оттянуть роковой день, не дать повода к нападению.
21 июня в Брестской крепости были пойманы переодетые в красноармейскую форму диверсанты.
Позже оказалось: в крепость проникло большое число диверсантов. В ночь на 22 июня они резали электрические провода, занимали выгодные позиции для стрельбы…
«22 июня под утро я поднялась покормить годовалую девочку. Тронула выключатель — лампочка не зажглась. Я прилегла и вдруг — гром, свет, рама упала на пол… Муж, схватив портупею с наганом, успел только поцеловать меня и сказать: «В подвал! Детей держи возле себя. Война…» Больше я его не увидела».
Этот маленький эпизод первой минуты войны я записал позавчера со слов Лидии Михайловны Крупиной, приехавшей из Магадана «проведать места 41-го года».
Считанное число людей осталось в живых из тех, кто был участником или свидетелем героической драмы. По их рассказам, по найденным в развалинах останкам, оружию и документам прояснилась после войны картина многодневной схватки на берегах Буга и Мухавца. Глядя на снимок, мы можем представить сейчас место, где на резиновых лодках после артиллерийской бомбежки переправились немцы. Они ворвались в ворота цитадели. Сразу же захватили ставшую теперь руинами церковь-клуб. Отсюда удобно было держать под обстрелом «двор» цитадели.
Отсюда гитлеровцы вели по радио управление артиллерийским огнем. И казалось — все! К половине дня, как и намечалось планами, крепость падет. Но после первых минут замешательства крепость вдруг ощетинилась огнем и штыковыми ударами. И все пошло не так, как наступавшие предполагали. Пришлось отказаться от лобовой атаки и начать осаду. Фронт ушел далеко на восток, а тут, возле самой границы, били тяжелые, полуметрового калибра пушки. Самолеты бросали двухтонные бомбы, а перерывах между бомбежками вкрадчивый голос из репродуктора уговаривал сдаться. Но как только все утихало и поднимались немецкие автоматчики, крепость давала бой. Силы были неравными. Против самолетов, против танков и тяжелых орудий у осажденных были только винтовки и пулеметы.
Кое-где не хватало даже винтовок. В рукопашных схватках добывались немецкие автоматы…
Люди не знали, как сложилась война. Окруженные со всех сторон, первые два дня они ждали помощи. Радисты беспрерывно посылали в эфир позывные, пока не кончилось питание в батареях. Потом стало ясным: смерть придется встречать в этих стенах.
Было несколько попыток прорваться. Возвращались, оставляя убитых товарищей.
Так день, и два, и три… Есть кадры немецкой хроники: дым, обвалы, обезумевшая белая лошадь в дыму и тени автоматчиков. Немцы несли большие потери. Эта «крупная остановка» на фоне победного наступления по всем фронтам их раздражала. И с каждым днем все тяжелее становились удары снарядов и бомб. Все меньше защитников оставалось в крепости. Тут вместе с ними были дети и женщины, тут же умирали раненые. Кончались патроны. Не было пищи, не было воды. Вода текла от стен в десяти метрах, но добыть ее было нельзя. Смельчаков, ночью рискнувших ползти к берегу с котелками, сейчас же настигали пули.
Пробовали рыть в казематах колодцы, на веревках бросали в реку простыни и, подтянув назад, выжимали из них в котелок грязную жижу. От гари, от пыли и трупного смрада невозможно было дышать. Но как только немецкие автоматчики поднимались, обреченная крепость открывала огонь. Уже пал Минск, 16 июля немцы вошли в горящий Смоленск, а крепость продолжала бороться. В десять раз превосходящие силы немцев расчленили оборонявшихся, но не могли их сломить. К бойницам и амбразурам фашисты подвели огнеметы. Нельзя без содрогания думать о том, что было в подземных казематах. Кирпич от огня и тот плавился и застывал черными сосульками. Крепость истекала кровью, но не сдавалась.
До двадцатых чисел июля в крепости не стихали взрывы гранат и выстрелы. Кое-где огонь вели уже одиночки, оставлявшие для себя последний патрон. На стенах спустя три года мы прочитали последние слова, обращенные к нам:
«Я умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина. 20/VII-41».
Это было только начало войны.
Никакой памятник не может сообщить человеку большего волнения, чем изуродованные взрывами, изъеденные пулями и осколками, опаленные красные кирпичи крепости. Стена цитадели местами исчезла, местами проломлена.
Приходящему сюда покажут, где было зарыто знамя полка, где у стены был расстрелян немцами комиссар Фомин, покажут похожий на огромную подкову героический Восточный форт, которым командовал человек удивительной воли и мужества — майор, ныне Герой Советского Союза Петр Гаврилов.
Стоят в центре крепости величественные руины церкви-клуба. Камни и кирпичи поросли березками и бурьяном. Гулкий и жутковатый холод идет из подвалов. После сильных дождей то в одном, то в другом месте вдруг оказываются позеленевшие патроны, белые кости, оружие. Из семи тысяч стоявших тут насмерть в живых осталось немногим более трехсот человек. Все они после войны побывали в крепости.
Встречались и узнавали друг друга. Видавшие эти встречи рассказывают: седые, немолодые теперь уже люди, обнявшись, рыдали и становились на колени около опаленных стен…
Есть у крепости еще один настоящий солдат. Воевал он в других местах. Но крепость и ему обязана славой. Этот солдат — журналист Сергей Сергеевич Смирнов. У брестского подвига так или иначе нашелся бы летописец. Счастье, что он нашелся вовремя и оказался достойным тех, о ком написал.
В крепости каждый год бывает полмиллиона людей. Тут проводятся слеты и встречи. Но мы все еще недостаточно хорошо поняли, как велика цена этих красных развалин. Они дороже нам любого мраморного дворца. Туг не надо наводить лоск, делать дорожки и цветочные клумбы. Но надо, не скупясь на затраты, бережно сохранить эти стены. И они будут вечно служить делу, во имя которого люди умерли тут летом 41-го года.
Фото В. Пескова и из архива автора.
На этом снимке одна из долин Киргизии, одна из бесчисленных речек и одна из многих тысяч овечьих отар. Для Киргизии эта картина так же характерна, как березы и поле ржи для средней России.
В Киргизии есть и равнины с полями свеклы, пшеницы, опийного мака, хлопка и винограда, с поселками, издалека заметными по темному гребешку тополей. Но с любой равнинной дороги, в любом месте увидишь горы. Справа, слева, а то и сразу кругом: то белые, то дымные, то синие, то еле заметные за туманом и облаками — горы, горы… Равнина в этих местах немало дает человеку, но главный доход дают Киргизии все-таки горы.
Как и всюду, теперь на здешних дорогах великое число автомобилей. Но так же часто вы тут встретите всадника. И бывает сезонное время в году — хозяевами дорог становятся овечьи отары. Автомобили замедляют движение, а то и вовсе на сезон становятся возчиками овец.
Иногда считается выгодным перебрасывать отару высоко в горы даже и самолетом (при перегонах овцы сильно тощают). Тут у холодных речек на зеленых травяных склонах копится летом основное богатство Киргизии.
На этом снимке — ранее утро. Солнце только-только заглянуло в долину. Пастухи, выпив кумысу, оседлали лошадей и теперь поднимают отару. Пастбище — выше в горах. Весь день овцы будут ходить там, где недавно еще лежал снег, а поздно вечером отара опять вернется к реке.
Все лето пастух в горах. Часто вместе с ним в палатке живет семья: жена, ребятишки, и потому место для стойбища выбирают удобное и живописное. Рано ложиться спать не принято. До полуночи будет гореть костер у палаток. Возле кипящего котла с бараниной неторопливо обсуждаются дневные новости, бренчит в темноте комуз. Впрочем, комуз теперь часто заменяет «Спидола», да и кизячный костер у палатки все чаще заменяет огонек газа.
В Киргизии теперь насчитаешь сотни профессий: агрономы, шоферы, врачи, конструкторы, авиаторы, металлисты. Но главной по-прежнему остается древняя профессия пастуха. Одиннадцать миллионов овец ходят летом на пастбищах. Это ходят по горам шубы, воротники и валенки, нарядные кофты и солдатские сукна, варежки, свитеры, войлок и дорогие костюмы… Казалось, синтетика переведет овец. Но странное дело — синтетика заполонила рынок, а спрос на шерсть не уменьшился. Наоборот, рынок все больше и больше требует шерсти. Натуральное волокно, меха и кожи — все-таки нарядней и долговечней искусственных. К тому же по горам, по долам, кроме шуб и кафтанов, ходят еще шашлыки и овечий сыр. По этим причинам профессии овечьего пастуха не грозит кризис. И горные жители всегда будут убирать урожай со своей нивы.
Фото автора.
Волчонок родился в лесу. Он еще не знал, что местные ели издалека в хорошую погоду кажутся синими, а в плохую — черными. Внизу, где кончается лес, колотилась о камни река, а дальше было светлое зеленое пространство. Оттуда мать приносила ягнят.
Однажды, когда мать отлучилась, а братья на солнышке задремали, волчонок спустился к реке. Он навострил уши и долго с любопытством разглядывал берег. Волчонок первый раз видел отару овец, людей и костер. Тут у воды его и увидел сын пастуха. Волчонок отпрыгнул и спрятался за большой камень, но было поздно.
Мальчишка вернулся к юртам с добычей.
— Ага, попался, — сказал старший пастух. — Ну, что же, будем шкуру снимать…
Волки в здешних местах неуловимы. Схватил ягненка — и в лес. Поди догони. И уж если догоняла волка пастушья пуля — радость была на неделю. Теперь все с любопытством разглядывали волчонка. Прибежала из своей будки радистка Люба. Ей было скучно на стойбище. За много дней это был первый случай, когда Люба смеялась, и пастухи вдвойне были счастливы.
Люба нашла, что волчонок очень похож на щенка. Пастухи улыбались — им-то хорошо известно: долгое время волчонка почти и невозможно отличить от щенка. Приемщик на базе будет придирчиво разглядывать шкурку и, чего доброго, откажется принимать. За каждого волка — маленький он или большой — полагается премия: деньги и хороший баран. Того и гляди найдется обманщик, подсунет вместо волчьей собачью шкуру.
— Пусть подрастет, покажет себя, — сказал старший пастух.
Люба в этот вечер вместе со сводкой погоды передала в поселок первую за много дней новость: «А мы волчонка поймали. Живет он в ящике из-под спичек».
В ящике из-под спичек была дыра, и волчонок видел теперь: ели в лесу в солнечный день были синими, а в плохую погоду черными.
Ночами волчонок несколько раз слышал вой матери. Она искала, звала его. Он откликнулся неумелым гавканьем. Возле юрты забрехали собаки, вышел с ружьем пастух. Он походил, посветил фонарем и, догадавшись, в чем дело, накрыл ящик овчиной.
Как раз в эти дни у пастухов случилось событие. Петляя между вершинами гор, в ущелье прилетел самолет и сел рядом с юртами. Радистка Люба чуть не заплакала от радости. Самолет привез кино, газеты и самое главное: летчики взялись починить движок радиостанции.
Корреспондент, прилетевший вместе с летчиками, полез на гору искать хорошую точку для съемки. Сверху ему было видно: летчики чинят движок, рядом с ними в новом платье стоит счастливая Люба, а в стороне от юрты пастухи расстилают ковер и ставят на нем самовар.
Потом все собрались на ковре и уже выпили по одной пиалушке чаю, когда вдруг сидевший крайним пастух закричал и выронил пиалу.
Гавкала, не сходя с места, лохматая старая собака, а по зеленому пространству к лесу бурым клубочком катился волчонок. Все сразу: пастухи, летчики, корреспондент и даже радистка Люба кинулись догонять беглеца.
Летчики оказались самыми резвыми. Они настигли волчонка. Но поймать его никак не могли. Волчонок кувыркался, делал петли, увертывался и лязгал зубами. Люди запыхались, скинули пиджаки, и вся большая полянка заполнилась одним суматошным криком:
— Лови, лови!..
Лес был уже близко. Осталось совсем немного до первых кустов. Уже один только летчик бежал за волчонком. И тут в общем крике раздался отчаянный голос:
— Убегай! Убегай! Убегай! — Это кричал мальчишка, сын пастуха.
…Волчонка все-таки поймали. Летчик изловчился и сбил его брошенной курткой. У самовара летчик попросил Любу забинтовать ему палец.
Весело обсуждалась погоня. Оказалось: привязанная у юрты лошадь почуяла запах волчонка, пришла в возбуждение и опрокинула ящик.
Чтобы случай не повторился, ящик перенесли на новое место и придавили еловым бревном. Вот и вся история о волчонке. Я думаю, он пока еще жив, потому что по-прежнему еще похож на щенка. Ящик с волчонком стоит возле юрты, там, в долине. В этой долине удивительно стройный, прохладный лес. Высокие ели от самого корня покрыты густыми ветками. В солнечный день ели кажутся синими, а в пасмурный — черными.
Фото автора.
Тут не случилось великой битвы, нет на этом месте ни деревянных, ни каменных древностей.
Луг этот похож на тысячу других российских лугов. И все-таки луг необычный…
Пятеро ребятишек сто лет назад ночевали на этом лугу у костра. Фыркали в темноте лошади, плескалась рыба, тревожно кричала ночная птица. На огонек вышел заблудившийся в перелесках охотник. От него мы знаем, какая ночь стояла над лугом, о чем говорили мальчишки. Мы помним по именам этих мальчишек: Федя, Павел, Илюша, Костя и Ваня. Вот несколько слов давнего разговора:
«— А ведь вот и здесь должны быть русалки…
— Нет… здесь место чистое, вольное. Одно — река близко…»
Уже сто лет мы знаем эту ночь и этих мальчишек… Оказалось, без большого труда можно отыскать этот луг. Мы немного поколесили по перелескам на краю Тульской области и, наконец, встречный сказал: «А вот сразу за ржаным полем…»
Почти по Тургеневу «был прекрасный июльский день, один из тех дней, которые случаются только тогда, когда погода установилась надолго». Мы оставили на бугре машину и почти скатились вниз с крутого, заросшего травой обрыва. Стадо телят паслось возле кустов. Мы разыскали пастуха, чтобы спросить, тот ли луг.
— Бежин луг, — сказал он, потягиваясь после дремоты. — Деревня тоже называется Бежин луг… А вы, наверное, юристы?
Мы не сразу поняли, а когда поняли, не удержались от смеха.
— A-а, сам дьявол нынче не разберет: юристы, туристы… — не обиделся старик. — Мне надысь юристы стакан поднесли и закусить дали…
Мы огляделись и увидели: стоим на краю большой зеленой равнины. Земля с прудами, садами, оврагами, полосами ржи и пшеницы лежала теперь вверху и со всех сторон опускалась в низину зелеными, довольно крутыми обрывами. Прохладная, сырая равнина была похожа на плоское дно большого котла. Дикие груши, дубы и вязы группами и в одиночку бежали сверху в низину, но, как купальщик, опустив ногу в воду со словами «холодная…», отступает, так и деревья не решились опуститься с теплых бугров.
Внизу — царство лозняка и высокой травы. Темно-зеленый вблизи лозняк, разбегаясь по лугу, синел. По краям же, где равнина упиралась в бугры, все было синим: и дубы на холмах, и барашки кустов, и даже лошадь с маленьким жеребенком. К синеве добавлялся солнечный, золотистый туман, и горизонт уже только-только угадывался.
Большое облако, проплывая с запада на восток, кинуло на равнину прохладную тень. И луга вполне хватило, чтобы вместить и обозначить на лоснящихся травах все полотно и все узорные завитки облака. Мы догнали край тени и пошли вместе с ней по лугу к месту, где сплошная полоса лозняков и высоких ракит прятала речку.
Луговой праздник у лета — в июне. В деревнях уже точат косы, и луга, кажется, спешат показать солнцу все самое яркое и нарядное.
Выше колен трава. Нагретая у верхушек и прохладная, сыроватая у земли, трава через пару недель станет сеном. Собирая пахучие копны, затруднишься сказать, из чего она состоит, луговая трава. Теперь же, на празднике, все на виду: желтые брызги лютиков, малиновые головки луговых васильков, пушистые стебельки лисохвоста, белые зонтики сладкого купыря, лопухи конского щавеля, плети луговой кашки и тонкие ниточки душистого колоска — все перепутано, перемешано, и все вместе образует плотное душистое разнотравье — идешь, и за тобой остается сыроватый и темный брод.
Бежин луг… Гудят шмели. Луговые чеканы и желтые трясогузки с гибких стебельков настороженным глазом провожают идущего. Кричит потревоженный чибис. Два коростеля — один близко, в кустах, другой где-то у самых бугров то ли зовут, то ли пугают друг друга: крэке, крэке…
Безлюдно. Ходит вдалеке синяя лошадь. Так или не так выглядел луг сто лет назад? Пожалуй, так же. Холмы не могли измениться, кусты и ветлы растут, наверное, на старых местах, и речка течет по прежнему руслу. Вон с того обрыва увидел Тургенев ночной костер. А ребятишки сидели где-нибудь тут, за кустами. Под крики чибиса бредем по траве… Черный круг костра. Обрывок целлофана и спичечный коробок с портретом космонавта Егорова. Кто-то из приезжих так же, как мы, наверное, вспоминая Тургенева, определил место, где когда-то горел костер, и тоже зажег огонек. И так же, как сто лет назад, плескалась рыба в ночной воде, тревожно кричала птица и фыркали в темноте лошади. Мы позавидовали сидевшим тут у огня и пожалели, что надо ехать…
По-прежнему вдалеке, в синих кустах, ходила лошадь. За другим концом луга громыхал трактор. На том месте, где стояла когда-то «старая рольня», белело несколько домиков и коровник.
Я делал на лугу снимки на память и чувствовал: не хватает самого главного — нынешних ребятишек. И вдруг (везение фотографа!) к реке скатились мальчишки. Вприпрыжку, перегоняя друг друга, они катили большую автомобильную шину.
Я сделал вид, что снимаю в кустах что-то важное. Расчет оправдался — мальчишки остановились.
Десятью минутами позже мы уже знали: речка называется Снежедь; деревня Бежин луг стоит в километре от луга; поздний мороз в этом году тронул на огородах картошку и помидоры; в домах «по телевизору» видят Москву; четверо из ребят умеют ездить на лошади, а у двоих — отцы шоферы и дозволяют сыновьям посидеть за рулем…
— Мы слыхали, у вас тут русалки и ведьмы водятся…
Мальчишки переглянулись и прыснули. Записывая в блокнот имена ребятишек, я спросил, а знают ли они местных ребят: Федю, Павла, Костю, Илюшу…
— Это кто же? — насторожился старший. И тут же сообразил: — A-а, знаю! «Бежин луг», да?
И все остальные догадались, в чем дело.
Мальчишки попросили автомобильный насос: получше накачать шину. Они деловито по очереди сопели, пинали шину босыми пятками. И потом мы с бугра наблюдали, как мелькали в кустах белые головы и слышались звонкие шлепки ладоней по шине.
Я подумал: тургеневские мальчишки стали ведь взрослыми, у них были дети и внуки. Этим, нынешним ребятишкам, они приходятся прадедами… А луг все тот же.
Большой предвечерний луг дымился в долине. По-прежнему кричали два коростеля, лениво наклонялись к траве телята. Вечно молодой луг…
Даже в идущей машине слышно было, как внизу кричат два коростеля.
Фото автора. Тульская область.
Мой дед носил рубашку в заплатах, но слыл сельским аристократом, потому что пил «настоящий дорогой чай». Не тот фруктовый чай, что продается в брикетах, не деревенский грушевый и яблочный взвар, не отвар из малины, черемухи или сухого липового цвета, весьма почитаемый в деревнях, но непонятно почему называемый чаем.
Дед понимал вкус чая и ценил чаепитие. Его деревянная изба, зимой и летом пахнувшая медом, яблоками, сосновой стружкой и сушеными травами, были открыта для всех.
На столе всегда стоял самовар, горшок с сотовым медом, черепушки с творогом, с мочеными и свежими яблоками. Скуповатые деревенские мужики порицали деда за транжирство («Пал Матвев всю копейку на чай переводит»), однако всегда искали предлога заглянуть к деду, посидеть вокруг самовара.
Дед сам заваривал чай. Ополаскивал кипятком большой фарфоровый чайник и потом не спеша сыпал из серебряной обертки тот самый «дорогой чай».
Из всех застольных разговоров, какие мне когда-нибудь приходилось слышать, самыми интересными были за дедовским самоваром. Чай пили из блюдец, не спеша, и разговоры были степенно-неторопливыми. Чашка за чашкой.
Часто вопреки деревенскому порядку рано ложиться спать разговоры шли до полуночи. Деревенские новости. Рассказы, кто где был, что видел… Я сидел на задней лавке, и к полуночи стол и пускавший на нем пары самовар казались мне кораблем, который вот-вот уплывет в открытое настежь окно. За самоваром иногда пели старинные песни. И за этим же столом я не один раз слышал от деда рассказ о чае.
Дед давно уже выпил свою последнюю чашку.
На его поминках пили водку. Как это часто бывает, выпили много лишнего, нехорошо заспорили. Я подумал тогда: за самоваром такого никогда не случалось…
Внуку деда Павла довелось пить чай в разных местах земли: в русских «чайных» возле дорог; в узбекской чайхане; во Вьетнаме, где без чая не начинается ни один разговор; у костров в Сибири; в тундре, где путь за день меряют числом «чаевок»; дома, в начале дня и во время работы. И не один раз я вспоминал дедовские слова: «Устал — проси чаю», «Жарко — проси чаю», «Хочешь согреться — чай».
Три дня назад я был на чайном поле и сидел за лучшим из чайных столов, сидел с людьми, понимающими высший толк в чайном деле и в чаепитии. И опять вспомнил дедовский самовар.
Дед Павел мог бы как равный участвовать в разговоре, но старик далеко не все знал о чае.
Родина чая — Китай. По легенде, пастухи, заметив, как овцы, пожевав чайных листьев, заметно резвели, первыми испробовали отвар, которому суждено было стать едва ли не главным напитком земли.
Чай — это деревце, прирученное человеком и для удобства возделывания превращенное в куст. Щепотка черной массы, которую мы высыпаем в чайник, — это особым образом высушенные листья чайных кустов. Бывавшие в Грузии знают, как выглядит чайное поле — бесконечные зеленые упругие волны. Люди с корзинами (чаще всего женщины) все лето берут урожай с поля. Работа эта одинаково тяжела и в Китае, и в Индии, и на Цейлоне, и в Аргентине, и в Грузии. И не было никакой надежды хоть как-нибудь облегчить ее. Отец кибернетики Норберт Винер, не ставивший границ конструкторской мысли, опускал руки, когда речь заходила о машине для сборки чая. Известны высказывания и других не менее авторитетных людей: «Все можно придумать и сделать, исключая машину, которая могла бы убирать чай».
И все-таки машина была придумана. Слово «чудо» довольно замызгано неумеренным употреблением, но именно этим словом надо назвать механизм, соединивший в себе глаза и чуткие руки сборщика. Машину придумали в Грузии. Из Аргентины, из Бразилии, Турции и Японии сразу же приехали специалисты поглядеть на машину и, поглядев, повели разговор о покупке — «машина — это целая революция в чаеводстве». На фотографии хорошо видно, как идет стрижка чайных «борозд» этой машиной. Не следует забывать только, что машина не просто стрижет кусты, машина выбирает только самые нежные, молодые листы. Только они дают янтарному отвару неповторимые запах и вкус.
Но уборка чая — только середина пути от посадки куста до чайника на столе. Великого труда и внимания требует неприхотливое с виду растение. Чай давно признан самой трудоемкой из всех культур на земле. Грузины говорят: «Надо пятьдесят раз поклониться кусту, чтобы получить настоящий чай».
Не кончаются заботы и с уборкой листа. Сушка с тысячью всяких тонкостей дает нам тот или иной сорт чая, тот или иной вид его: зеленый чай, высоко чтимый узбеками, таджиками и туркменами; «кирпичный» и плиточный чай для Калмыкии и черный ароматный чай в маленьких серебряных пачках, которые есть теперь почти в каждом доме.
Вернемся, однако, к истории чая. На Руси его впервые попробовали триста лет назад при царе Михаиле Федоровиче, когда получили от алтайского хана подарок: четыре пуда диковинного сушеного листа «для варки чая». Царю и боярам напиток сильно понравился. В летописи тех времен найдена запись: «Питие доброе и, когда привыкнешь, гораздо укусно». В 1696 году Москва посылает в Пекин за чаем первых купцов.
За короткое время новый напиток повсеместно распространился. Россия не жалеет на чай золотых денег. Долгими путями: на кораблях, на верблюдах, на санях, на телегах шел в Европу чай из Китая. Самовар ли тому причина, но за Россией прочно укрепилась репутация «чаепитицы». Репутация сохранилась и ныне. И мы считаем себя чуть ли не главными «чаехлебами» в мире. Но вот за тем же чайным столом в Грузии зашел разговор: кто больше всех пьет сейчас чая? И оказалось: главный «чаехлеб» — Англия.
В Англии на человека в год приходится четыре с половиной килограмма чая. Потом идут: Канада, Голландия, арабские страны, Япония, США и только потом СССР (триста одиннадцать граммов). Самое удивительное — на последнем месте идут чаеводы: Индия, Пакистан, Китай.
Если и Грузинскую республику занести в этот список, то она оказалась бы самой последней.
Можно строить догадки, почему так случилось с Индией и Китаем, но с Грузией все достаточно ясно.
Тысячи лет грузины пили вино. В Грузии и сегодня вино предпочтительнее любого другого напитка. Чай же тут попытались выращивать менее ста лет назад. В последний год прошлого века всего пятьдесят шесть (!) гектаров земли было под чаем. Сегодня Грузия дает девяносто шесть процентов всего нашего чая и является крупнейшим чайным районом земли. В Грузии после винограда чай сделался основной культурой земледелия. Чай для Грузии сегодня то же, что хлеб для России и Украины. Чаем заняты большие площади. В Грузии впервые выведены высокосортные гибридные сорта чая и получены самые высокие урожаи. Для всей страны грузинские земли стали чайной житницей. Есть районы, где жизнь без чая просто немыслима.
Вот одна из телеграмм в Грузию из Ташкента: «Задерживается уборка хлопка. Срочно грузите чай».
Но в самой Грузии спросите чаю где-нибудь в ресторане или в столовой, официант удивленно поднимет брови. «Слушай, что, вина нет? Зачем чай?» И в доме, даже рядом с чайной плантацией, гостеприимный хозяин поставит вино и никогда — чай. Угощать чаем, значит обидеть гостя. Такова традиция.
И вот у нас на глазах традиция дает трещину.
И грузины, кажется, впервые за много лет начинают постигать достоинства продукта, который они производят. Начало всему положил журналист Михаил Даниелович Давиташвили.
Его взволнованная статья о грузинском чае вызвала поток откликов. То, что принято называть «газетной кампанией», сделалось интересом всей Грузинской республики. Тысячи людей признались в симпатии к чаю. Коллективной волей решено было открыть «чайные», в каждом кафе и ресторане перечень напитков стал начинаться чаем, в центре Тбилиси недавно построен красивейший и пока единственный в нашей стране Дом чая. Тут всегда можно выпить чашку душистого, заваренного по всем правилам чая, тут встречаются ученые и колхозники-чаеводы, тут можно встретить знаменитых титестеров (людей, определяющих вкус и достоинство очередной партии чая), тут, покидая Тбилиси, можно купить сувенир — грузинский чай высшего качества в праздничной упаковке.
Приятно было узнать: Дом этот в Тбилиси называют «Домом Давиташвили». Это немалая похвала журналисту, в нужное время сказавшему нужное слово. Я не стану утверждать, что к Дому чая в Тбилиси стоят очереди и что грузины, пренебрегая вином, примутся пить чай. Но лед тронулся, и, ей-богу, грузинский чай стоит того, чтобы его любили и в Грузии.
В других местах нашей страны чай вряд ли нуждается в особой рекламе и пропаганде. Но надо признать: в редких случаях мы пьем чай таким, каким он должен быть — ароматным и вкусным. Приготовление чая — дело не сложное, но требует все-таки и умения.
Всюду ли в российских «чайных» нам подают настоящий напиток? Чаще всего это «что-то коричневое» без вкуса и запаха. Это значит неумелый или нерадивый человек свел на нет весь кропотливый труд чаеводов.
Что касается наших домов, то почему-то ушло доброе время дедовских самоваров. Если гость в доме, то хозяин непременно ставит бутылку.
Часто это и гостю не в радость, и хозяин видит, что выпивка ни к чему, но так уж принято. А ведь чай — прекрасный посредник между людьми. Михаил Давиташвили, о котором я уже говорил, написал интересную, поэтичную книгу о чае (она получила союзную журналистскую премию и скоро выходит в русском издании). В книге, помимо прочего, собраны свидетельства людей, понимавших толк в чае. Вот страничка из старинного манускрипта: «Чай усиливает дух, смягчает сердце, удаляет усталость, пробуждает мысль, не позволяет поселиться лени».
Мой дед Павел был полуграмотным человеком, но и от него я слышал эти слова в детстве за чайным столом.
Фото автора.
Мцхета. Это название, может быть, и не всем известно. Но место, где сходятся две кавказские реки, воображение рисовало каждому, кто прочитал Лермонтова.
Вот они — Кура и Арагви. И монастырь по-прежнему на своем месте. Лермонтов, стоявший тут более века назад, для постройки, будь она живым существом, показался бы сейчас путником совсем недавним. Постройке тысяча четыреста лет. Если глянуть снизу, с реки, постройка венчает высокую гору и кажется продолжением ее — строгая, величественная и неприступная. Одних она заставляла творить молитву, другие, увидав ее, начинали поэму. В разное время тут побывали Дюма, Горький, Чайковский, Алексей Толстой.
Нынешний путешественник с рюкзаком засыпает экскурсовода вопросами: кто, когда, зачем строил?
Некоторые спешат привнести в историю и свою лепту: карандашом, гвоздем, а то и зубилом, как это сделал некий Миша Ардатов, увековечив свое посещение храма. Камни все терпят.
Самое лучшее время постоять за оградой — вечер, когда волна туристов отхлынула и на горе остаются один только сторож и старая черная лошадь. Сторож тихо покашливает, лошадь гремит металлической цепью. Останки монастыря становятся черными на красном закатном небе. В такую минуту особенно чувствуешь возраст камней.
А под горой в этот час сверкают две реки — Кура и Арагви. Кажется, плавленое серебро стекает из двух долин. И там, где воды сливаются, лежит маленький город. Старый храм на горе выглядит юношей перед сединами этого древнейшего на земле поселения. Пять тысяч лет назад «тут уже было воинственное и густое население».
Пять тысяч лет — непостижимо огромный срок.
Две любопытные вехи на пути времени: древнейшие изделия — кувшины для вина, в которых поселенцы хоронили умерших, и рядом с раскопками, где кувшины обнаружены, атомный реактор. Два крайних колышка — и между ними пять тысяч лет. Несчетное число войн, цари, глупые и даровитые, славные имена строителей, поэтов и разбойников, язычество и христианство, торговое место на пути из «варяг в греки», нашествие римлян, арабов, турок, монголов, спасительный союз с Россией — все это видел маленький городок Мцхета, бывшая столица Грузии. Четыреста пятьдесят лет назад город уступил первенство молодому Тбилиси и живет теперь рядом с ним седовласым, очень почитаемым старцем. Не вся история древней столицы доступна торопливому глазу туриста. Но многое узнали ученые. Раскопки тут можно вести под любым домом, и сразу же в руки идут находки вековых давностей.
Многие из древних городов являют собою мертвый музей. Мцхета счастливо избежал этой участи. Его тоже называют «большим музеем под небом». Каждый камень, каждый храм, памятник и поворот улицы — тут история. Но город полон жизни. С горы через окошко монастыря в бинокль можно прочитать вывески магазинов.
Только что построенный дом для спортсменов соседствует с домиком, которому тысяча пятьсот лет. Баня двадцативековой давности соседствует с баней на солнечных батареях. Но все, даже самое новое, неминуемо становится прошлым.
В двадцатых годах нашего века в окрестностях Мцхеты построена гидростанция. По плану ГОЭЛРО это была вторая после Волховской стройка. Энергии станции хватало для всей грузинской промышленности. Сегодня у станции та же мощность. Но это уже старушка. Ее тока едва хватает для питания телевизоров.
Надо заметить, нынешние постройки немногочисленны. Это следствие разумного отношения к главному капиталу города. При современных застройках ничего не стоило раздавить бетоном ветхие камни прошлого, как это во многих городах и сделано. Мцхета и этой участи избежал. Город сделался Меккой туристов, художников, архитекторов и ученых…
Сверху особенно хорошо наблюдать Мцхету вечером. Золотистым валом одна за другой уходят от берега горы. Маленькие дома сумрак постепенно соединяет, только два храма по-прежнему выделяются и царствуют над рекой.
Долго не потухает вечернее небо. Золотыми рушниками по красному растянуты облака. Густеет чернота монастырских стен. Монотонный звук снизу из города, шаги сторожа и невидимый вверху самолет дают остро почувствовать бездонную глубину времени, без начала и без конца.
К реке в толще горы есть древний подземный ход. Из-за боязни, что кого-нибудь из туристов привалит, ход заложили камнем. Мы спустились с горы по тропинке и переправились через реку, чтобы пройти по ночным улицам Мцхеты.
Почти любой город ночью по-особому интересен. Но тут, помимо всего, мы услышали песню. Мы разыскали место, где пели, и закончили день в доме, необычном, как и сам город. В кованых подставках горели свечи.
Возле деревянной стены стояла долбленая из липы посуда, в которой мнут виноград для вина. Тут же стояли деревянные бочки.
На крючьях висели связки лука и чеснока. Хор и танцоры мцхетской самодеятельности в этот вечер справляли победу на каком-то большом конкурсе в Тбилиси. Мы сейчас же были посажены за общий стол. Вино из бочки, грузинский сыр, кукурузная мамалыга, помидоры, шашлык, груши и какие-то травы…
Но главное — за столом были песни. Старинные грузинские песни: тягучие, с подголосками, с грустным и озорным переливом, с бешеным танцем и хлопаньем в ладоши. Застольная песня — не то же самое, что песня со сцены, для публики. Песня, прожившая сотни лет, многое может сказать за столом, потому что идет от сердца. Даже не зная слов, угадываешь печаль и радости прожитого людьми…
Часов десять мы ехали над Иссык-Кулем. Вода отражала небо и была то серой, то бирюзовой, то мягко-молочного цвета. Мы сделали крюк, чтобы поклониться могиле Пржевальского, и километрах в двадцати от нее остановились собрать полевых цветов…
Эти места над Иссык-Кулем Пржевальский видел не один раз. Тут в самом начале очередного похода подстерегла Пржевальского болезнь, которую он не смог одолеть. Старая книга в музее хранит подробности последних дней великого человека. За двадцать часов до смерти Пржевальский позвал лекаря. «Скажите, доктор, я скоро умру?.. Скажите правду. Смерти я не боюсь. Мне надо сделать распоряжения…»
Пржевальский не был женат — «великое счастье может обернуться для меня великим несчастьем». Самые близкие люди — его спутники в путешествиях стояли рядом. «Одно ружье — Роборовскому, другое — Козлову». Так он распорядился лично принадлежавшим ему имуществом. Все остальное, добытое им в трудах, принадлежало России, Россия при жизни воздала Пржевальскому большие почести и признания, назвала одним из лучших своих сынов. «Даже рядового члена его экспедиции во время торжественной встречи ученые пронесли через весь зал на руках».
Пржевальский прошел по земле тридцать три тысячи километров. Двадцать тысяч километров пути он впервые нанес на карту. Многие места Азии он увидел и описал первым. Он множество раз в трех шагах видел смерть. Все та же книга свидетельствует: «В Джунгарской пустыне экспедиция умирала от жажды. Последний глоток воды из своей фляги Пржевальский отдал больному. В тот же день он объявил мужественный приказ: «Кто уже не в силах испытывать мучения, разрешаю покончить с собой».
Постоянный спутник Пржевальского бурят Дондок Иринчинов подошел к Пржевальскому:
«Николай Михайлович, пусть не умирают, пока я не приду». Бурят ушел и вернулся со счастливой вестью: вода!!! Это один только день из многих дней экспедиции, и один только случай.
Теперь в самом начале очередной экспедиции тиф повалил сильного, не знавшего усталости человека. Скрывавшие слезы друзья ничего не могли сделать. «Похороните тут, на Иссык-Куле.
Надпись сделайте простую: «Путешественник Пржевальский». Это было последнее слово…
Восемьдесят девять скульпторов предложили свои проекты памятника над могилой у Иссык-Куля. Лучшим оказался простой карандашный рисунок одного из друзей путешественника. По этому рисунки исполнили монумент с орлом, раскинувшим крылья над картой Азии.
Почти сто лет уже стоит над Иссык-Кулем памятник великому россиянину. Могила Пржевальского — в нескольких шагах от этого па мятника. Среди цветов на гранитной плите мы увидели засохший пучок ржаных колосьев и васильков. Кто-то издалека, может быть, со Смоленщины, где начинался прекрасно пройденный путь, привез этот трогательный знак нестареющей человеческой памяти.
«Семь быков»
Недалеко от Пржевальска есть редкой красоты ущелье. Ночью в нем видно только звезды над головой и слышно бегущую воду, в которой звезды не отражаются. Утром, когда солнце обнимает верхушки гор, в ущелье прячется остаток ночи. Медленно уходит сумрак, медленно выплывают из тумана черные ели. А когда наконец солнце упрется лучами в пенную реку, ущелье наполняется звонким зеленым и синим цветом. Для реки немного простора в ущелье, и все-таки она ухитряется колобродить, прижимается то к одной каменной стенке, то к другой. Тропа из-за этого по мосткам бегает с одного берега на другой. Кажется, у восьмого моста речка наконец вырывается из ущелья. Но тут на широком пространстве горы делают последнюю попытку остановить воду.
Семь красных скал плотно одна к другой стоят наперерез воде. Конечно, воду остановить никак невозможно. Вода сделала себе широкий проход и без шума покидает теснину. В этом месте даже молодые пугливые жеребята заходят в воду напиться и с удивлением видят свое отражение.
Путник, если он шел из ущелья, обязательно остановится. Если в ущелье — тоже остановится. Небо синее, верхушки гор сиреневые, вся долина синяя и зеленая. И только эти семь скал ярко-красные. На закате и на восходе солнца, когда низина заполнена сумраком, освещенные скалы похожи на языки красного пламени.
— Как называется это место?
— Джеты-Оуз… — говорит киргиз-пастух, так же, как и я, остановленный необычным зрелищем.
— Наверное, есть какой-нибудь смысл в названии?
— Джеты-Оуз — по-русски сказать — Семь быков. — Пастух начинает рассказывать легенду про семь быков, которые когда-то ушли от хозяина. Но вдруг пастух кладет мне на плечо руку: — Слушай, ты видел быков, когда нападает волк? Погляди…
Ну, конечно! Семь красных быков тесно прижались друг к другу, наклонили головы навстречу волку, который вот-вот выскочит из ущелья. Маленькое открытие. Но мы оба довольны. Мы правильно поняли какого-то человека, окрестившего горы неповторимо точным названием.
Фото автора.
Лукоморье — изогнутый, как натянутый лук, морской берег. Наверное, так надо толковать поэтический образ.
Вот он, как раз такой берег. Во времена Пушкина тут можно было вообразить русалок. Про это место можно было сказать: «Там лес и дол видений полны…»
Все иначе на нынешнем берегу. Избушки, как видим, на прочных бетонных ножках. Добраться до них из самых дальних земель можно за пять-шесть часов. Аэрофлот из одной только Москвы каждые сутки направляет к этому берегу более сорока больших самолетов. Сейчас Пушкин из Ленинграда, с «берегов Невы», мог бы попасть сюда за три часа сорок минут. Для поэта все это показалось бы сказкой похлеще, чем про бабу-ягу. Но мы привыкли. На самолетах, на поездах, на автомобилях по Симферопольскому шоссе нас за лето приезжает к морю несколько миллионов. «Избушек» за последние пятьдесят лет построено тут несчетное число: маленькие и большие, красивые и не очень, и похожие на дворцы, ведомственные и профсоюзные, лечебные и просто дома для отдыха. И, как видим, строительство все продолжается. Но, конечно, на всех пока не хватает.
Ничего. Мы селимся под брезентовой крышей, в курятнике у какой-нибудь бабы-яги, у дальних родственников или чуть-чуть знакомых, спим в автомобилях, клянчим раскладушку в гостинице. А всему причина — вот эта сверкающая благословенная песчаная полоса возле воды. Нас тут собирается так много, что, если приподнять от земли ногу, через мгновение ее уже негде поставить. Но солнце одинаково всем отдает тепло.
Море со всеми одинаково ласково. Воздуху всем хватает. И мы миримся с теснотой. Правда, мы замечаем с грустью, что в тесноте погибает что-то нужное нам не менее солнца, воды и воздуха. «У лукоморья дуб зеленый…» Есть же где-то оно, лукоморье? Кое-кто из нас летом уходит искать его с рюкзаком на Белое море, в Карелию, на сибирские реки, на малые речки Средней России…
Лукоморье есть на земле. Только надо искать…
Ну а для тех, кто все-таки не может изменить Черному морю, эта фотография должна представлять интерес. Это мыс Пицунда, пятикилометровый язык суши, за миллионы лет намытый кавказской рекою Бзыбь. Мыс покрыт реликтовым сосновым лесом. Тут есть древние памятники. И лес, и памятники надо беречь.
Это стоит напомнить тем, для кого берег у моря лег чудесным пляжем. Тут скоро будет работать один из больших черноморских курортов. Семь многоэтажных корпусов почти готовы и смогут принимать одновременно десять тысяч людей.
Фото автора.
Самолет пересек Печору, Обскую губу, Енисей, Лену, Индигирку, Колыму… Менее суток, а стоишь уже на самом краю земли. Если поднять из-под ног камень и кинуть, то падает камень в Чукотское море. Менее суток пути после московских садов, берез, синего неба и теплой воды, и вот: косо летящий снег, люди в шубах, на воде вперемежку со льдинами продрогшие пароходы, грустная лошадь ходит по каменистому берегу.
Четвероногое существо не знает зеленых лужаек. В разгар местного лета лошадь ходит по свалкам, лижет жестянки из-под консервов.
Издалека, из Владивостока и Мурманска, в эту точку земли пришли корабли. Корабли привезли на Чукотку картошку, капусту, консервы, муку, бульдозеры, доски, горючее. В этот край все везут пароходами. Где-то там, в глубине земли, за сопками, — золотые прииски и рудники.
Но золото начинается тут, у пристани. Вся Чукотка живет событием. Пришли корабли.
Но корабли стоят уже восемь дней и не могут освободиться от грузов — прибрежный лед не пускает до кораблей ни лодку, ни баржу. Посыльные с приисков в грубых, как из жести сшитых, плащах собрались в поселке, ждут выгрузки. По одному и толпой они заходят к капитану-наставнику, топчутся, курят, вздыхают. С прибывших судов тоже вызывают капитана по радио:
— «Нептун»! Ну как там?..
Нужен ветер, который угнал бы прибрежные льды.
Больше всего люди ожидают картошку и капусту. «Понимаешь, Петрович, у нас кошка в бараке начала цветок есть…» Наставнику и самому до черта надоело открывать банки с пресной, как сено, говядиной, но что сделаешь. Капитан водил корабли. Теперь долгий опыт и «ледовая мудрость» привели его сюда, на самое трудное место в Восточной Арктике.
Капитан ледовой проводки должен указывать путь кораблям. Он же стоит посредником между «берегом» и «водой». Его терзают «представители» в жестких плащах, его издалека вызывают по радио застрявшие во льдах корабли.
Чтобы отыскать дорогу для кораблей, время от времени капитан вылетает в океан на разведку.
Разведка льдов — это десять часов беспрерывных полетов. Низкие облака прижимают самолет к самой воде. Над землей на такой высоте не летают. Тут же иного выхода нет. Взад-вперед от берега в океан. На карте от курсовых зигзагов остается след, похожий на большую пилу. Работа шутливо и называется: «Пилить океан».
На этот раз в самолете два пилота, штурман, механик, радист, капитан ледовой проводки и журналист. Непривычный для самолета уют.
Командир Юрий Клепиков снял ботинки, надел войлочные домашние шлепанцы. Механик Алексей Быков на газовой плитке вскипятил чай, режет капусту для щей.
Гидрологи непрерывно рисуют карту. Коричневый цвет — непроходимые льды, желтый — разреженный лед, голубой — сплошная вода.
Галс за галсом. Высота временами пятьдесят метров. Льдины под нами то кипенно-белые, то грязные, приплывшие издалека. На кромке ледовых полей — моржи. Большие стада моржей.
В окошко хорошо видно: от шума моторов звери приподнимают клыкастые головы, озираются и прыгают в воду.
А на обратных галсах мы видим чукотский берег — бурая тундра вся в блюдечках синей воды. Временами на берегу маячат высокие темные елки. Но подлетаешь — еловая роща обернулась узорными столбами выветренных камней — кекуров…
Гидрологи рисуют карту. Капитан связался с кораблями, которые с нетерпением ждут результатов разведки. Мы изменяем курс. И скоро на горизонте замечаем три «утюжка» — корабли остановились во льдах. Механик готовит для сброса вымпел. Делаем круг и проносимся над самыми мачтами. Красный вымпел летит на палубу.
А возле острова Врангеля еще два корабля ждут нашей помощи. «Пилим» и тут. Однообразное море битого льда. Моржей не видно.
Зато вдруг радостный крик: «Медведь!» Между льдинами, вытянув голову, оставляя «усы» по воде, плывет белый медведь. В дымных облаках виднеются сопки острова Врангеля. Мы же идем прямо, на розовый от вечернего солнца остров Геральд. Край земли. Отсюда, если подняться повыше, наверное, можно увидеть уже и Аляску.
Разведка хорошо помогла. Еще два корабля бросили якорь вблизи от берега. Но выгрузки по-прежнему нет. Лед. По-прежнему нетерпение на берегу и нетерпение на кораблях.
— «Нептун», «Нептун»!..
И вот наконец ночью ветер подул в нужную сторону. Урчат в темноте машины. Надо не упустить момент. В этих местах главный закон — не упустить момент. Не упустил, прошел, выгрузил-дело сделано. Упустил — будешь зимовать, вмерзнешь в лед, оставишь берег без груза.
Утро. Даже и новичку ясно, что началось. Во льдах образовались ворота. Самоходные баржи снуют между льдинами от корабля к берегу.
И уже по коридорам поселковой гостиницы тянет кухонным запахом. В другом месте люди бы морщились, а тут улыбки — картошка! Кто-то нетерпеливый в котелке на электрической плитке варит картошку. Не сушеную, осточертевшую за год, а настоящую, крупную, свежую белорусскую бульбу.
За год два больших праздника бывает в этом краю. В январе, когда после полярной ночи в первый раз заглянет на землю солнце. И летом, когда придут корабли.
Фото автора.
Эти строения в самом деле похожи на старинные замки. Высокая башня, неприступные высокие стены. Каждый большой город где-нибудь на окраине имеет такую постройку. А в степных районах эти замки — характерная деталь пейзажа. Едешь — станицы еще не видно, но уже плывет по горизонту в струйках марева не то корабль, не то крепость.
А если без романтических образов, то постройка, о которой пошел разговор, — элеватор, попросту же огромный амбар из бетона. Прадедушкой элеваторов был самый обычный горшок. В нем наши предки, приручившие дикие злаки, хранили первый маленький урожай. После горшков были хлебные ямы, потом деревянные и каменные амбары.
В России полтысячи лет назад в городах были учреждены «житные дворы». Борис Годунов, напуганный неурожаями, приказал хранить пятилетний запас зерна. Хлеб наравне с казной держали в монастырях, в крепостях. В Московском Кремле рядом с храмами стояли амбары. Первый элеватор в России построен в 1881 году в городе Николаеве. Новый «амбар» оказался очень удобным, в нем можно было не только хранить, но и «сушить, очищать и лечить зерно». Чуть более ста элеваторов имела Россия в канун революции. Это были небольшие, чаще всего деревянные строения.
Сегодня в стране девятьсот шестьдесят восемь элеваторов. На этом снимке вы видите очередное строительство в станице Мечетинской Ростовской области. Этот элеватор — из числа небольших. Москва, съедающая ежедневно три с половиной тысячи тонн хлеба, опорожнила бы его за трое-четверо суток. Самый большой в стране — элеватор в городе Омске — вмещает сто шестьдесят четыре тысячи тонн пшеницы.
Любопытно, что и этого многолюдной Москве хватит только на полтора месяца.
Заглянем на полчаса во двор какого-нибудь элеватора, ну, например, на станции Верблюд в той же Ростовской области. Сентябрь. Поток хлеба уже закончился. Редкие машины с пшеницей заезжают во двор. Проверка влажности, засоренности. Принято. Кузов опрокинулся, и теперь, если идти за потоком пшеницы, бегущей по транспортеру, надо подняться по лестницам башни. Зерно поднимает туда элеватор-лента, увешанная ковшиками. Двадцати этажей башни достаточно для того, чтобы по пути наверх зерно очистилось, подсушилось и пошло потом по нужному ходу, в нужную «банку».
«Банки» (или то же самое — силосы) — это вертикальные пустоты в строении. Одну «банку» можно засыпать пшеницей, другую подсолнухом, кукурузой. А в нужное время открывай заслонку внизу, и зерно потечет из «банки» в вагон.
Современный элеватор — сложное, полностью механизированное сооружение.
На пульте диспетчер нажимает ряд кнопок, и приходит в движение вся система «хранения, очистки, сушки и лечения зерна».
Кроме приемных, перевалочных, портовых и семенных элеваторов есть закрома госрезерва. В них хранится «НЗ» — неприкосновенный запас хлеба на всякий случай.
Такова служба девяти сотен бетонных замков, разбросанных по степям, над большими реками, в портах и на окраинах городов.
Фото автора.
С детства помню горсть чернозема в руках изможденного нуждой старика. В военную весну в нашем селе люди впрягались в соху вместо лошадей и быков. Ходивший за сохой дед, когда мы сели передохнуть, размял в пальцах комок теплой земли: «Пахнет, кормилица.
Уроди, кормилица…» Земля отзывалась этим мольбам.
Во Владимирской области я в первый раз увидел белесую пашню, совсем непохожую на наш воронежский чернозем. Не верилось, что на этой земле может что-нибудь уродиться.
Родилось! Осенью в том же году я видел частую, высокую рожь, и лен, и свеклу… И тут земля отзывалась трудам.
На Чукотке, где только камни гремят под ногами, летом земля все-таки покрывается зеленью. Диву даешься: за что цепляются корешками мелкие яркие цветы и травы?
В Антарктиде уже ничего не растет — нет земли. Но и там я был свидетелем урожая.
Кто-то в числе очень нужных грузов — приборов, продуктов и полярного снаряжения — привез в Антарктиду мешок земли. В ком-то жила душа крестьянина. В ящике на обледенелом окошке выросли огурцы. С великим интересом люди приходили взглянуть на хрупкую зелень. День, когда на всех по ломтику разрезали огурцы, был праздником. Радости было, как у крестьянина осенью…
Человек крепко связан с землей. Наши радости, достаток зависят полностью от земли.
Науки, искусства, песни и даже смех — все стоит после хлеба. И потому человек, бросающий в землю зерна, должен почитаться главным работником на земле.
Все истоки красоты, мир дорогих нам звуков, красок и запахов — все рождено Землей.
Туманы над речкой. Шорохи опадающих листов. Стрекот сороки над перелеском. Дымок сгоревшей на огороде ботвы и запах грибов в лесу — это Земля, наша колыбель и наш дом.
Земля стала казаться маленькой после спутников и больших самолетов. Но стоит пойти по Земле пешком — и она обретает свои неизменно большие размеры. Любознательность и поиски истины заставляют нас протянуть руку кзвездам.
И, может быть, скоро уже мы сможем подержать на ладони камень с Луны. Но человек, который принесет этот камень, будет плакать от счастья, что он вернулся на Землю и может пройти по ней босиком, может потрогать на грядке пригретый солнцем арбуз, может услышать чириканье воробья и вдохнуть запах свежего хлеба.
В суете жизни мы не всегда замечаем, что эти радости Земля припасла для каждого человека.
В трудах не всегда замечает их даже крестьянин, ближе всех живущий к земле. И потому людям необходимы праздники. Необходимо время от времени со свободной душой посидеть за столом и оглянуться вокруг себя на Земле. Сегодня у крестьян как раз такой праздник, самый естественный и самый хороший на Земле праздник.
Убран хлеб. Плотно в стога уложено сено. Бычок нагулял жиру. Птицы улетают на юг. Самое время для сельского праздника. Пусть же он будет радостным, этот праздник кормилицы-Земли и кормильца-человека на ней!
Шары над полем
В окне автобуса мелькнул большой серебристый шар. На остановке я вышел узнать: что за странная штука в степи? Все пожали плечами.
Любопытства ради пришлось вернуться. Таинственный шар оказался водонапорной вышкой.
Установлен совсем недавно. Назначение шара традиционное — снабжать сельскую ферму водой. Высота башни двадцать три метра. Объем воды пятьдесят кубометров. Устройство несложное — стальная штанга, растяжки. Немаловажное качество: вода автоматически подогревается электричеством и, стало быть, не замерзнет зимой. Летом воду от излишнего тепла оберегает серебристое покрытие шара. И, наконец, еще одно немаленькое достоинство: шар над фермой очень красив. Он не изуродовал сельский пейзаж. Напротив, его присутствие заставляет и все остальные постройки возводить аккуратно. Остается добавить: этот красивый шар — покупной. Венгры поставляют его сейчас в пятьдесят государств мира. Недавно они показали башню в Москве на выставке. И теперь несколько установок проходят испытания в условиях нашего климата.
Серая пчелка
Мы сели перекусить на берегу речки Кодор. И сейчас же появились у нас сотрапезники — плотоядные осы кинулись обгладывать рыбьи кости, а две пчелы попытались разыскать трещины в грушах. Мы не спешили и имели случай убедиться, как два пчелиных разведчика привели за собой целый отряд старательных сборщиков.
Нарочно раздолбив грушу, мы наблюдали, как тяжелогруженые сероватого цвета пчелы улетали через кусты. Мы проследили полет и увидели пасеку. Дорого обошлось пчелам знакомство с нашими грушами. Абхазец-пасечник выломал для нас по большому куску сотового меда. Пока мы, облизывая пальцы, возводили хвалу пасеке, реке и горам, пчелы старательно убирали с оброненных крошек вощины капельки сладости. Тут на пасеке я узнал кое-что любопытное о серой кавказской пчеле. Абхазец сказал, что «она лучшая в мире». Я проверил. Действительно, серая пчелка имеет особые качества. Хоботок у нее очень длинный, даже самый глубокий цветок для нее не помеха. Она трудолюбива и не очень склонна к роению. Находит дорогу к ульям в тумане. Заночевав где-нибудь в цветах, пчела все-таки вернется домой. Достоинства давно замечены. Со всей страны и даже из-за границы приходят на Кавказ письма: «Пришлите пчелу».
Запросов так много, что пришлось создавать специальные питомники пчел. Пчела хорошо переносит переселение. Ящики с пчелиной семьей, в числе прочих посылок, путешествуют в поездах и по воздуху. Если встретите где-нибудь серую пчелку, знайте: родина пчелки — Кавказ.
А этот снимок той самой пасеки, где мы отведали горного меда.
Фото автора.
Под Тулой, где Дон начинается, я бросил щепку и шел по берегу, вполне поспевая за течением маленькой речки. Жиденький ручеек продирался по камышам. Стаду гусей было на нем тесно. А внизу, под Ростовом, на той же реке теснились, как гуси, большие белые пароходы. Но и тут спичечный коробок по воде не обогнал пешехода.
Тихий Дон. Неторопливо собирая водную дань с земель тульских, воронежских, тамбовских и пензенских, Дон образует постепенно могучую реку. Почти две. тысячи километров петляет донская вода по земле, соединяясь по пути с такой же тихой водою Хопра, Воронежа, Битюга, Медведицы, Красивой Мечи и Тихой Сосны. Начинаясь в березняках, ельниках и дубравах, Дон постепенно теряет лесные одежды и течет по степям.
В среднем течении степь подступает уже к самому берегу. С меловых круч, названных Дивногорьем, далеко видны затуманенные изгибы воды.
Берега тут пахнут полынью и донником. Заметим название — донник. Трава с желтой кисеей мелких цветов имеет неповторимый дразнящий запах. На чужбине казаки узнавали земляков по запаху донника, подмешанного в табак.
На земле нет незначительных рек. Даже самый маленький ручеек годен уже, чтобы напиться. А чуть полнее вода в берегах — уже и стадо пьет, и рыбак с удочкой на воде, купание, гулянье на берегу, водяная мельница шумит колесами, огороды пьют воду, и леса, и лес.
Жизнь с изначальной поры тяготеет к воде. Но если маленькая речка определяет судьбу десятка селений, то есть реки, судьба которых слилась с судьбою народа. Таковы Волга, Днепр, Аму-Дарья, Енисей, Ангара. Таков и Дон.
В верховьях реки, под Воронежем, стоит поселок Костенки. Сколько лет донскому селу, если в огородах вперемежку с древними костями людей попадаются кости зубров, оленей, тигров и носорогов? Молчаливые курганы и каменные бабы в степях. Пещеры монахов, разбойников и бунтарей в меловых кручах. Могилы со звездами времен гражданской войны. И недавние окопы, заросшие теперь донником и полынью. Это все отголоски жизни, борений и страстей, кипевших на берегах тихой реки. По донской воде из Воронежа к морю прошли первые русские корабли. Почти в тех же местах, где строились корабли, спустя два с половиной столетия построена атомная электростанция.
Дон соединился с Волгой. По тихой воде, где когда-то ходили весельные казачьи челны, ныне ходят стремительные «Ракеты». Жизнь, как и вода в реках, не может стоять на месте. Но по-прежнему и в маленькой лодке можно пройти весь Дон из тульской земли до Азова.
По-прежнему можно увидеть пристани, заваленные осенью арбузами, увидеть старый, скрипучий паром, увидеть по-над берегом всадников и услышать песню, рожденную конниками под мерный шаг лошадей:
Есть что-то неуловимо связывающее человека и место, где он живет. Выросший в горах заметно отличается по характеру от выраставшего на равнине. Лесному человеку чуждо степное безбрежье. На Кавказе абхазец взял меня за руку: «Слушай, как речка шумит», я понял абхазца. Но мне, равнинному человеку, милее тихие, спокойные воды с отражением неба, деревьев и пролетающих птиц. На разных берегах и разные песни. Тихая вода рождает мотив задумчивый и спокойный:
Широко известная песня. В первый раз ее спело чье-то тоскующее сердце на Верхнем Дону.
Есть у Дона и певец, благодаря которому реку на всей земле знают теперь не только понятием географическим. Его песня названа «Тихий Дон», в полном соответствии с характером равнинной реки.
Но название только подчеркивает размеры человеческой бури, бушевавшей на берегах.
Народ на большом повороте судьбы — так двумя словами можно сказать об одной из лучших книг нашего века. Но одним из главных героев книги является и река — тихая вода с отраженным небом, домами, крытыми камышом, лодками, лошадьми, человеческими лицами, разрывами снарядов и распростертыми крыльями птиц.
Певец остался жить на берегу вскормившей его реки. И от этого наш интерес к Дону особый. Вот она, Вешенская. Снимки сделаны неделю назад.
Я получил много писем: «Во время путешествия непременно пролететь и над станицей Вешенской».
Фото автора.
«Катись, катись, яблочко, по серебряному блюдечку, покажи мне леса и горы, поля и реки…» Повод вспомнить русскую сказку самый что ни есть подходящий. В канун праздника начнутся телевизионные передачи через спутник «Молния». Уподобляя это небесное тело сказочному яблочку, наземные установки новой телевизионной системы «Орбита» мы назовем блюдечком. Они и в самом деле очень похожи на серебристые блюдца, эти странные сооружения, появившиеся за один год в самых удаленных местах страны. Этот снимок сделан несколько дней назад на Сахалине. Точно такие же «блюдца» появились в Хабаровске, Магадане, Комсомольске-на-Амуре, Иркутске, Братске, Ашхабаде, Новосибирске, Якутске, Сыктывкаре.
Всего двадцать станций построено в этом году, и все они уже могут следить за небесным «яблоком».
Напомним: короткие волны телестанций расходятся по прямым линиям. И какой бы высокой ни была передающая башня, вследствие земной кривизны московскую передачу уже в Рязани принимать трудно. Выход, правда, давно уже найден. В густо населенной европейской части страны проложены радиорелейные линии.
Вы замечали, наверное, высокие башни с «тарелками» наверху. Эти башни, как эстафету, передают друг другу московский сигнал. Киев видит Москву, и Москва видит Киев. Тбилиси видит Москву, и Москва видит Тбилиси. Для европейской части проблема дальности передач решена. Но попробуйте прошагать релейными вышками пространство до Магадана! И вот появились серебристые «блюдца».
Принцип работы новой системы таков: Москва передает, спутник Земли ловит сигналы и, в свою очередь, с большой высоты шлет на Землю. Мощность передатчика на спутнике небольшая. Для ловли слабого электромагнитного ручейка и построены двенадцатиметровые «блюдца». Пойманный сигнал будет усилен и подан на местную телестанцию.
В канун праздника золотоискатели Колымы, рыбаки Сахалина, нефтяники Туркмении и Тюмени, оленеводы республики Коми и рабочие Воркуты в первый раз увидят на экране Москву, увидят парад на Красной площади, Большой театр, одновременно с москвичами узнают новости.
В эти дни заканчиваются последние опробования наземных станций приема. Система «Орбита» — сложное и чрезвычайно тонкое устройство. Задумана и сделана «Орбита» в удивительно короткое время — в начале прошлого года специалисты только-только сели за чертежи. Приятно было узнать: выполнена система людьми молодыми.
«Орбита» готова к работе. В торжественный день, когда прозвучат позывные Москвы и засветятся ваши экраны, вспомните о ребятах, не спавших ночей, чтобы успеть к празднику.
Вспомним в этот день и безвестных мечтателей, у сохи и прялки придумавших славную сказку: «Катись, катись, яблочко, по серебряному блюдечку, покажи мне леса и горы, моря и реки…»
Долго сказка сказывалась, скоро дело делается.
Фото автора.
Если карта большая и вы стоите перед ней где-нибудь против Москвы, то надо сделать несколько шагов вправо, чтобы разглядеть острова. «Кто-то бежал из Японии на Камчатку и растерял крошки земли». Так я думал мальчишкой, разглядывая карту, на которой острова не были еще окрашены в красный цвет.
* * *
Самолет летит с Камчатки на юг. Я сижу в кабине рядом с летчиками. По желанию можно открывать в самолете форточку, снимать и разглядывать острова, считать их и даже зарисовывать — они, не спеша, как призраки, один за другим, выплывают из синевы. Самолет летит низко. В левую форточку мы вполне различаем четыре фонтана китов, плывущих навстречу.
Острова как будто связаны невидимой цепью. Один проплыл, но вот уже новый различается в синеве. Он еле заметен. Просто пятнышко чуть более плотное, чем безбрежная синева. Долго остров кажется тенью. Но вот уже хорошо видны очертания. Облако, заночевавшее на плече острова, еще не проснулось.
Осколок земли похож на сидящую женщину с белыми волосами. А впереди уже синеет что-то новое, столь же холодное и молчаливое.
Крупных островов, кажется, тридцать девять. Но между крупными — россыпь маленьких, необитаемых островков. И вся эта плывущая с юга на север земля — или вулкан, или осколок вулкана, или два-три вулкана вместе.
Они молчат сейчас. У редких из них дымок. Кажется, эти бесконечные синие зубья созданы для того, чтоб проплывающий тут не отрывал очарованных глаз от окошка. Ну как вот сейчас, например, не сделать один лишний круг, не попытаться снять удивительный по красоте вулкан Креницина. Остров. На острове озеро. В озере — конус молодого вулкана. Верхушка черной горы припудрена снегом и так слегка, самую малость курится белым дымком.
А потом мы делаем круг над вулканом Сарычева, самым свирепым из курильских «курильщиков». Несколько лет назад вулкан засыпал пеплом и каменными бомбами соседний островок, заставил людей, живших у подножия горы, искать спасения на кораблях. Сейчас вулкан притаился. Летим над кратером. Кинь в форточку крышку от объектива, и она упадет прямо в воронку. Легкий дым идет из «котла с отколотым краем». Японцы в свое время взорвали у кратера бок, чтобы дать направление лаве.
Вулканы: Тятя, Иван Грозный, Кучерявый, Немо, Трезубец, Колокол, острова с именами и безымянные — на тысячу километров с лишним тянутся курильские подводные горы с вершинами на поверхности. Глубины в этих местах такие, что, если осушить океан, альпинистам пришлось бы штурмовать вершины повыше, чем Джомолунгма.
Жизнь не очень густа на этой тысяче километров. Рыбацкий поселок, метеостанция, домики пограничников. Наш самолет везет почту. Время от времени мы снижаемся и видим: самолет ожидают. Бросаем почту. Видно сверху, как люди тут же на месте терзают мешки с письмами и газетами.
* * *
Морем Курильские острова даже с малыми остановками не объедешь и за полгода. Туманы.
Тайфуны. Бурное течение в проливах между островами. Предательские подводные камни, даже на картах обозначенные словом «ловушки».
Все это заставляет капитанов быть осмотрительными. На курильских камнях ржавеет сейчас не один десяток морских посудин. И можно только дивиться, как ухитрялись плавать тут русские открыватели островов. На деревянных парусниках локаторов, как известно, не было.
Берег в непроглядных туманах приходилось определять по реву и по запахам с лежбищ морского зверя, проливы узнавались в тумане по быстро убывающей температуре воды. Верхушка вулкана, вдруг мелькнувшая белой завесой, и сегодня вызывает вздох облегчения у штурмана, потерявшего в тумане земные координаты.
Названия островов — сплошная экзотика: Парамушир, Онекотан, Ушишир, Уруп, Итуруп, Кунашир, Шикотан… Названия дадены айнами, населявшими некогда острова, и означают простые понятия: «Большой», «Старое поселение», «Лосось», «Черный остров», «Лучшее место». Названия: остров Атласова, проливы Севергина, Головина, пролив Дианы, залив Натальи — многое объясняют из истории островов.
И совсем уже неоспоримое наше: камень Авось.
Я побывал на северном необитаемом островке, на среднем острове Матуа и самом южном острове Кунашире, с которого в бинокль уже можно разглядеть, как на японской земле Хоккайдо ходят машины и мальчишки у берега ловят рыбу.
Северный остров лишен какой-нибудь жизни. На нем нет ни воды, ни растений. Черный вулканический камень не успел еще ничем обрасти, кроме помета отдыхающих тут бакланов.
Серединный островок Матуа известен своим свирепым вулканом. Пространства вокруг дымящей горы немного — десять километров в длину и шесть в ширину. Японцы, однако, ухитрялись держать на острове пятитысячный гарнизон. Завладев островами, почему-то именно этот клочок земли они сделали неприступным.
Несколько тысяч пленных китайцев насыпали холм со сложной системой подземных ходов. Насыпная гора, даже рядом с вулканом, внушительна. Гора должна была укрывать японских солдат от неприятеля, если бы он рискнул подойти, и от вулкана, который тоже в любую минуту может начать бомбежку. Вся прибрежная часть Матуа изрыта окопами. Заросли бурьяном похожие на огромные сейфы бетонные бункеры.
Сверху на бункерах — стальные башни со щелями, сбоку — неимоверной толщины стальные двери.
В 1945 году островная крепость сдалась, однако без единого выстрела. Жертвами Матуа были только строители — пленные, которых японские генералы после завершения строек утопили.
Жизнь на маленьком острове под вулканом не назовешь райской. Но остров обитаем. Тут проходит наша граница.
* * *
Самый южный остров называется Кунашир — «Черный остров». Но в этих словах никакой зловещей аллегории нет.
Остров называется черным из-за лесов, которые растут на нем высокими и обильными.
В октябре месяце остров надо бы называть желтым — леса стоят теплые и нарядные. После северных скал казалось, что ты вернулся с Луны на Землю. Летают пестрые сойки, кричат в чаще какие-то знакомые птицы. И тебе хочется свистеть и кричать — так хороша и нарядна эта земля.
Сверху равнинная часть острова похожа на африканскую саванну — светло-зеленые травы, и по ним стадами и в одиночку пасутся деревья. Чуть выше в сопки деревья густеют и постепенно становятся непроглядными, непролазными. Причудливо извиваясь, текут по лесам мелкие, каменистые речки. На одной из них, пролетая на вертолете, мы застали рыболова-медведя. Идет кета, и встретить медведя на речке обычное дело. В другом месте на отмели кружились вороны. Где-то давным-давно я читал: курильские вороны выклевывают у обессилевших рыбин глаза…
Поселок рыбаков. Поселок добытчиков морских растений, из которых для кондитеров получают желеподобное вещество агар-агар.
На дальнем маяке в безлюдной части острова прилетевший на вертолете врач делает парню-маячнику операцию, и я имею время вдоволь походить по земле.
Зеленые травы на острове оказались густым, низкорослым бамбуком. Бамбук не исчезает и там, где деревья густеют. Стройные курильские пихты, изломанные ветрами березы — все это внизу перевито, перепутано высоченными травами, по стволам вверх убегают ярко-желтые плети лиан, а в самом низу шуршит пыльный бамбук. Высоко в сопках бамбук уступает землю низкорослому, плотному, как щетка, кедровому стланику. Рискуя встретить медведя, тут можно пособирать шишки с орехами. Ниже в лесах растет рябина, более вкусная, чем наша российская. А на опушке около моря я не поверил глазам:
— Помидоры?
В ответ довольный смех спутника, наполняющего картуз огромными ягодами:
— Нет, это наш курильский шиповник…
Столица острова и даже, пожалуй, всех островов — поселок Южно-Курильск. Деревянные дома, деревянные скрипучие тротуары, деревянные лестницы в гору (по ним бегут, если объявят приближение цунами), деревянный мост, с которого в солнечный день видно, как по реке идет нереститься кета.
В деревянной гостинице мест, как и полагается, нет. Молодой парень, которому досталась коридорная раскладушка, приспособил свечку в углу и все время пишет что-то в тетрадку. Постоит у окошка и опять пишет. Знакомимся. Парень добирается на Шикотан на рыболовную практику аж из Тобольска. Первый раз на Курилах. Хочется все запомнить. Никакого внимания на ругань и толкотню в коридоре. Пишет и пишет.
Аза окном мокрая буря. Видно, как от берега, подальше от острых камней, переливаясь с боку на бок, окутанные водяной пылью, уходят два корабля. Мелкие суденышки и катера, наоборот, жмутся к пирсу. Пассажирский «Орлец», которого ждут с Шикотана, конечно, не вышел в такую погоду. Мы все в гостинице, покорившись судьбе, будем ждать «Орлеца».
Шторм. Океан швыряет на берег бурые ленты водорослей, доски от ящиков, пластмассовые японские бидончики, флаконы и бутылки, не растерявшие еще запаха спиртного.
«Орлеца» не будет и завтра. Пробегая под дождем в столовую, с удивлением наблюдаю: южнокурильцы вроде не замечают ненастья. По улице взад-вперед снует, катается на велосипеде мальчишка. Секретарь райкома с художником обсуждают на улице, где лучше повесить плакаты с празднику. Десятиклассники неторопливо по деревянному тротуару шествуют в школу…
Главный запах в поселке — запах моря и морской живности. Поселок кормится океаном, и все в поселке — профессии, уклад жизни, достаток, слава и огорчения — связано с океанским промыслом. Технолог комбината в рыбном порту показал мне, как ленты морской капусты, кальмары и серебристая сайра превращаются в тысячи банок консервов. Из-за шторма я не видел, как ловят кальмаров и сайру — суда-добытчики спасались от ветра в бухте. В хорошую погоду днем они тоже стоят у пирса, зато ночью океан по горизонту рассвечен огнями. Сайру ловят на красный и синий свет.
Для кальмаров зажигают ослепительно белый. Спасаясь от света, кальмары собираются в тени корабельного корпуса, тут их и ловят крючками на удивительно глупую наживку из разноцветной пластмассы.
Я видел пойманных кальмаров, когда их «засыпали» в бункер, похожий на большую бетономешалку. Бункер вращался. Кальмары внутри бункера терлись друг о друга и теряли скользкую серовато-бурую кожу. Из бункера по желобу вместе с водой кальмары плыли уже кипенно-белыми. Ловкие руки работниц выдирали у облезлых кальмаров клювы (точно как птичьи), убирали внутренности. Промывка, развеска, раскладка в банки и вот уже все кончается автоматом, из которого банки вылетают, как желтые гильзы из пулемета.
Технолог, объясняя экономику дела, показался мне невеселым. Осторожно выясняю причину и узнаю: две недели назад местные романтики десятилетнего возраста разожгли на чердаке большого склада продукции «партизанский костер». В результате на месте склада теперь ровная пустая площадка. Пожар съел прибыли, прогрессивку и премиальные к празднику. «Селяви», — сказал технолог, кивая на большой плакат, призывающий не давать спички детям.
А погоды все нет. Парень в гостинице раздобыл где-то вторую свечку и пишет, пишет.
«Орлец» в глазах ожидающих вырастает в сказочно могучий корабль-надежду. В ожидании рейса я успеваю сходить на Горячий пляж. Так называют клочок песчаного берега, в часе ходьбы от Южно-Курильска. Пляж дымится белым горячим паром. Дома и прачечная в поселке на берегу отапливаются этим теплом. Взрослые разогревают щи на этом пару, а ребятишки, разжившись банкой сгущенного молока, варят в песке шоколадного цвета «тянучку». Интереса ради я добыл котелок и убедился: обед на пляже можно приготовить без дров и без спичек. Тут же вблизи протекает горячий ручей. На пути у него в камнях выбита ямка. Получился живописный бассейн, в котором без всяких путевок можно лечить экземы, радикулиты и ревматизм.
А можно и просто так полежать в воде, убедиться: изнутри планета Земля еще не остыла.
«Орлеца» нет. Блуждая по берегу, знакомлюсь с местным живописцем Николаем Виньковым. Живописец, приспособив под мольберт обломок весла, запечатлевал важный момент в состоянии курильской природы. За чаем в доме я узнал: Николай служил милиционером, приехал с Украины погостить к брату и вот уже год не может уехать. «Исходил с красками весь остров, но аппетит все растет, не хочется уезжать». Стены в доме увешаны маленькими картонками. Не поднимаясь из-за стола, совершаем с милиционером экскурсию в курильские времена года. «Вот видите, снег у нас выше трубы». «Вот тут ночевал. Заблудился, пришлось улечься под пихтой». «А тут вот сижу, рисую, чувствую, сзади что-то шуршит. Повернулся — медведь!..»
«Женщина на картинках — моя жена. Живем без конфликтов. Вместе ходим — она костер жжет, а я рисую, у костра руки грею. Она тоже работает, а вечером ходит в десятый класс…» «Остаться совсем вроде не думаем, но кто его знает… Шофер вон рядом живет — уезжал на Херсонщину, а в этом году, смотрю, назад прикатил. Двадцать лет на островах прожил, это ведь что-нибудь значит. Дочка у него там, на Херсонщине, обревелась: домой, на Курилы, и все…»
Пропавший где-то «Орлец» дает мне сходить с рыбаками на ловлю кеты… Непогода не помешала нам подобраться в самый конец хитроумно расставленной сети.
В прозрачной океанской воде, как акулы с черными спинами, ходили сотни две огромных рыбин. Лодка с уловом осела в воду по самый борт. Часа два рыбаки носили из лодки к трактору пузатую от икры рыбу. А потом был обед: уха и икра, только что посоленная в тузлуке.
Милиционер со своим самодельным мольбертом был тут же. Жена его Лида разложила костер. И все мы вместе, хлебая уху деревянными ложками, радовались утихавшей погоде. Небо вдали было синим, и виден был японский остров Хоккайдо.
* * *
«Орлец» пришел-таки. Это был старый-старый, потрепанный катеришко. Оставь его где-нибудь без присмотра, пионеры непременно бы растащили на металлолом. Но в катеришке сердце еще трепыхалось. И сколько радости было у истомленных ожиданием людей. На борт летели узлы, чемоданы. Помахал мне парень, писавший дневник. Я, увы, уже не мог участвовать в романтическом рейсе на Шикотан. Мое время кончилось, надо было спешить в Москву.
А жалко. Шикотан — самый восточный и, по рассказам, самый живописный из островов.
Есть на нем мыс с названием «Край света». Это в самом деле край света. Дальше нашей земли уже нет. И ничьей земли нет — океан на тысячи километров.
Фото автора.
Это Ленинград. Это город, к которому каждый из нас питает особые чувства. Тут каждый камень — история, каждый дом, каждая площадь, каждое старое дерево — свидетели великого.
Город был славен и сто лет назад, и двести. Но вторая его история и самая громкая слава родились при участии ныне живущих. Мы называем город: колыбель революции. В этих словах умещается и глубина первых течений, и обвал водопада, который пятьдесят лет назад смел все плотины. Город творил революцию.
Осень 17-го прибавила городу и почетных седин, и влила в него новую молодость. Город лучше, чем любое другое на земле место, хранит память о человеке, который направлял водопад.
Память о Ленине. И город получал право называться именем этого человека.
На памяти ныне живущих и девятьсот ленинградских дней, прожитых в осадном кольце. Ни один город, ни одна крепость за всю историю людей не выносила столь жестокого испытания. Ленинград вынес все муки и не согнулся.
Спасибо тебе, Ленинград, за твои жертвы, за твою силу и красоту.
Слава тебе, Ленинград!
Фото автора.
В музее Воронежского заповедника хранится срез старого дуба — огромное колесо, на котором хорошо видны годовые кольца. Я сосчитал кольца и сопоставил их возраст с датами человеческой жизни. Вот в самой середине колечко — год нашествия Наполеона. Год смерти Пушкина. Отмена крепостного права. Вот у края среза кольцо 17-го года. Год начала войны…
Даже камень, бывший свидетелем чего-то важного в человеческом бытие, перестает для нас быть просто камнем. Деревья же почти как живые свидетели. Чуть-чуть воображения, и в шорохе листьев слышишь голос минувшего.
На земле есть деревья, возраст которых — семь тысяч лет. Если вспомнить, что древнейшим городам — Риму и Самарканду — «всего только» две с половиной тысячи лет, то с каким почтением должен стоять человек под кроной секвойи.
В Европе дольше всех живут липы, дубы и платаны. В Литве я видел самый старый из европейских дубов. Он, как человек, имеет имя: «Старик». Возраст его — две тысячи лет.
На Днепре в селе Верхняя Хортица растет дуб, который можно назвать внуком литовского «Старика». Ему примерно шестьсот пятьдесят лет. Запорожские казаки наверняка пили под этим дубом вино.
В Средней Азии на горной дороге есть чайхана, где гостей сажают в дупле огромного дерева. Минувшим летом и на Кавказе, в Абхазии, я видел одно из таких деревьев. В Абхазии друзья-шутники заставили воткнуть карандаш в землю — «слышишь, как прорастает?» Климат и земля в этом благословенном краю таковы, что буйству всего растущего не удивляешься.
И все-таки под платанами в селе Ачандары стоишь взволнованный и вполне понимаешь, почему деревья эти обожествлялись и почему старики поныне потихоньку приносят деревьям дары — то гвоздь, то ремешок — сообразно задуманному делу. Огромные деревья! Да впрочем, вот снимок… Человек на лошади въехал в дупло платана, легко повернул там лошадь и выехал обратно. Двенадцать рослых абхазцев, взявшись за руки, только-только сумели обхватить дерево.
— Сколько же лет платану?
«Да так, примерно, лет тысячу, — сказал ачандарец старик Синат. — Мой отец говорил, что его прадед мальчиком спасался в этом дупле от дождя». Ученые в Сухуми сказали: «Ачандарским платанам четыреста лет». Тоже немало для того, чтобы поверить в святость и вечность этих деревьев.
Абхазцы долго были язычниками. Культ поклонения природе христианство тут не смогло вытравить. У священных деревьев совсем недавно еще резали жертвенного быка, тут устраивались молодецкие скачки, сюда приходили почтить умершего. Мужчины возле деревьев давали клятвы перед походами, а девушки приходили со своими тайнами. Трудно сказать, чего тут больше — религии или поэзии здоровой жизни.
Мы все, наверное, немного язычники. Нам кажется: деревья, переживая нас, хранят что-то для тех, кто когда-нибудь сядет в тени и будет слушать шорохи листьев.
* * *
На втором снимке тоже старое дерев о — береза на курильском острове Кунашире. Тут природа слегка пошутила. В развилку дерева ветром занесло семечко пихты, и появился у старой березы стройный, круглый год зеленеющий иждивенец. Кормить его с каждым годом становится все труднее.
Фото автора.
Минут десять мы говорили, Константин Сидорович даже пригласил к себе на обед, но когда дело коснулось золота, бухгалтер попросил у нас документы, придирчиво, хоть и с улыбкой, разглядел их и только после того подошел к сейфу.
— Извините, такой порядок…
Тяжелая литая кружка с пробкой с сургучной печатью. Бухгалтер идет к столу и, попросив соблюдать осторожность, высыпает мне на ладонь содержимое кружки.
Переглядываемся с приятелем… Золото…
Попадись под ногами, даже и не нагнулся бы — невзрачные желтовато-серые камешки. Золото, из-за которого столько страстей?..
— Сколько у меня сейчас на ладони?
— Дневная добыча драги…
Тусклые комочки металла. Вчера они лежали в толще земли. Под рукой чеканщика и ювелира они заблестят, и блеск уже вечно не потускнеет, но в насущных человеческих нуждах золото не может идти в сравнение даже с обычным железом. Железо нужнее.
Сыплю с ладони в кружку дневную добычу. Бухгалтер склоняется над столом, на всякий случай метет по стальному листу с бортиками заячьей лапкой — вдруг какая-нибудь крупинка с ладони упала не в кружку. Мягкая заячья лапка собирает все до пылинки. С удивлением узнаем — на приисках есть порядок: несколько лет — и домик, где принимают золото, сжигают дотла. В пепле находят с полкилограмма металла, потерянного по крупинке. Из пепла эту потерю вызволить дело нетрудное в сравнении с горной добычей. Авторитет золота на земле потому прочен, что природа спрятала золото в самых дальних и в самых суровых углах.
Каждая крупица металла достается великим потом…
На Камчатке золото искали давно. И нашли. Маленький ручеек, тысячи лет текущий в распадке между хребтами, наворовал в горах золотишко и напрятал его в долине — вперемешку с камнями, песком и глиной. Совсем недалеко, в двух часах езды от города Петропавловска, протекает ручей. Когда переходишь ледяное течение — напрасно искать какие-нибудь признаки золота. Сколько ни поддавай камни резиновым сапогом — самородки не попадаются. Ручей, каких тысячи на Камчатке. Гнутые березняки, ольха, заросли трав. И все-таки чей-то опытный глаз разглядел золотишко. Копнули — оказалось, овчинка выделки стоит! Заложили первый на Камчатке золотой прииск с названием «Каменистый».
Что такое есть прииск?.. Когда подъезжаешь, видишь десяток рубленых новых домов.
Пеленки сушатся на веревке между березами. Геолог сидит на бревне в сапогах, испачканных глиной, делает пометки в книжечке. Десяток кур пытается разыскать что-то в мусоре. Надолго хватит золота — долго будет в поселке жизнь. Кончится золото — люди бросят дома и уйдут на новое место. Теперь же тут как раз лихорадка работы. Каждое утро к ручью уходят геологи, драгеры и мониторщики. Давайте по тропе пойдем за драгерами и погладим, что они делают на ручье.
Снимок избавляет от долгого описания места, где добывают золото. Вот она, драга. Каким способом эту махину затащили в горы по бездорожью, для меня осталось загадкой.
Ручей Каменистый на своих водах может нести разве что бумажный кораблик. Но драга все-таки плавает. Чуть ниже ручей запрудили.
Неглубокой лужи оказалось вполне довольно. Мы видим этот почти сухопутный корабль со стороны «кормы». Спереди у него в воду опущен хобот. Зубатые черпаки поднимают со дна лужи мутную кашу — вода, камни, песок, глина, золото. На тонну «каши» — грамм золота. Но где между песком и камнями прячется этот разбитый в крупинки грамм? Как удается его разыскать? Наверное, эта машина-драга тонкостью механизма может поспорить с электронной машиной? Давайте поднимемся и посмотрим.
Четверо людей вполне управляются в дощатом плавучем доме. Между делом они находят даже время погреться чайком, который булькает тут же на печке. Грохот, брызги воды.
«Каша» из черпаков попадает в решетчатый барабан, называемый каким-то мудреным нерусским словом. Барабан крутится. Из него выливается и высыпается все, исключая крупные камни. Камни транспортер уносит наружу в отвал, а все, что просеялось, процедилось, попадает в струю воды. Напор так велик, что вода уносит, кажется, все… Нет, золото остается.
Драга, на которой мы с вами находимся, самая малая из существующих. Бывают целые плавучие фабрики. Но принцип добычи везде одинаково прост: драга — это увеличенный в тысячу раз лоток древних старателей. Вода смывает песок и камни, а крупинка золота, сколь бы ни была малой, обязательно остается.
— Так где ж оно, золото?
— А вон, — драгер Анатолий Дульяс показал на длинный рифленый коврик под решетчатым кожухом.
Не вижу золота. Почти черного цвета тонкая масса осела на коврике.
Когда кончилась смена, пришел съемщик с той самой кружкой. В присутствии всех, кто сегодня работал, подняли решетчатый кожух, осторожно стряхнули черную массу в металлический ящик, сполоснули ее и ссыпали в кружку.
В тот же день мы наблюдали, как на ручье добывают золото и другим способом. Огромная водяная пушка, пригибая кустарники и деревья, размывала струей породу. Стремительный поток пробегал по лотку-уловителю. Все та же картина: остается темный осадок. Нам объяснили: осадок «обмоют» ртутью, примесь отстанет, и будет виден золотой желтый песок.
В руке же при встрече с бухгалтером я, оказывается, держал мелкие самородки. Они попадаются на ручье, но не часто. Узнали мы также, что с приисков золото увозят на аффинажный завод. Там будет химическая очистка, и только после того золото отольют в брусочки, похожие на кирпичи… Миллионы лет спавший в земле металл станет посредником в делах и страстях человека.
Фото автора.
Не знаю, случайность это или обычное дело. Так или иначе, об этом следует рассказать.
30 ноября во МХАТе давали «Вишневый сад». Кончился спектакль. В зале поднялись с мест, а актеры все вместе вышли на сцену. Но это не был традиционный, взволнованный выход, когда благодарный зал стоя вызывает артистов.
Зал шумно спешил на вешалку. Актеры по собственной инициативе подошли к рампе, и народный артист СССР Михаил Яншин, игравший Симеонова-Пищика, сказал: «Товарищи, нам очень грустно. Грустно потому, что вы не умеете уважать труд других». У актеров были усталые лица…
В школах в десятых классах сейчас проходят Чехова. Театр делает доброе дело — именно в это время повторяя один из известных своих спектаклей. Я с трудом добыл билет. В кассе сказали, что все уже продано в школах.
Перед началом я увидел десятиклассников. Они веселыми стайками заполнили фойе. Я завидовал им. Вспомнил, как проходили Чехова у нас в деревенской школе после войны. Учитель принес листы со сценами «Вишневого сада» во МХАТе. В молодости учитель «на первую получку» ездил в Москву специально, чтобы увидеть чеховские спектакли. Он подробно рассказывал, как строилась каждая сцена в «Вишневом саде». Театр в Москве был для нас чем-то недоступно великим. И вот я вижу теперь, как в зал проходят московские десятиклассники.
Полчаса назад они были дома. Завтра после уроков они также могут пойти в театр. Хорошо одеты. На ребятах дорогие костюмы, галстуки-бабочки мелькают, девушки в узорных чулках, в изящных сапожках. И ростом они гораздо выше, чем были мы в десятом, — военная бескормица не очень помогала расти. Сравнивая, отмечаю, что эти, пожалуй, слишком шумливы.
Пожалуй, тому вон парню в галстуке не стоило бы садиться почти верхом на барьер, не стоило бы волновать билетершу-старушку. Но тут же упрекаю себя за придирчивость — семнадцать лет людям. Рассматривают программы: «Ого, играют сегодня: народный артист… народный артист…»
Открывается занавес. Раневская приехала в родное имение. Она взволнованна. Но что она говорит? Я ничего не слышу. В зале сплошной гул, как будто спектакль и не начинался. Сзади меня какой-то парень находил остроумным сползать с кресла, а потом с грохотом подниматься. Две девчонки оживленно комментируют какой-то вчерашний случай. Еще один «театрал» в белоснежной сорочке с бабочкой подбрасывает вверх и ловит монеты. Монеты время от времени падают в темноту на пол. Он ищет их.
Мои укоризненные жесты не замечаются. Внизу в темноте происходит что-то подобное. Гул, скрип кресел. В третий ярус со сцены долетают только обрывки слов.
Потерпев поражение в мимической борьбе с соседями, после первого акта спускаюсь вниз и прошу билетера поставить где-нибудь в уголке стул. Стало лучше, но ненамного. Шорох, скрип, комментарии вслух происходящего на сцене.
Больно за актеров, вынужденных форсировать голос. Девушка передо мной шепотом умоляет сидящих рядом: «Пожалуйста, потише, ну, пожалуйста, это же Чехов». Финальная сцена: вишневый сад продан, старик Фирс умирает. Залу почему-то это кажется очень забавным. Смех, хлопки в ладоши, глупые реплики.
Артисты вышли к рампе и сказали: «Нам грустно…» А зал без угрызения совести бежал к вешалке, поправляя в зеркале прически и галстуки. Зал, которому через полгода вручат аттестат зрелости.
Мне было тоже грустно. Ну хорошо, «Вишневый сад» — это классика. Понятно, что судьба «умирающего дворянства» не может глубоко волновать молодого человека сегодня. Да и спектакль может быть в разной степени удачным. Но ведь два десятка талантливых, заслуженных, не молодых уже художников хотели помочь людям понять Чехова, помочь прикоснуться к большому искусству. Как же к этому относиться без благодарности?! Да и в театре ли только мы часто видим неблагодарность.
Не надо ли продолжить «монолог» Яншина?
Короткая справка. Печально известный генерал Врангель к названию острова отношения не имеет. Остров назван в честь русского мореплавателя Фердинанда Петровича Врангеля.
В начале прошлого века проверить слухи о северной земле у Чукотки Россия послала двадцатичетырехлетнего лейтенанта. Четыре раза, четыре года подряд экспедиция Врангеля уходила по льду в океан. И четыре раза возвращалась ни с чем. Жестокие холода и торосистый лед преграждали путь и собакам, и людям. Все-таки лейтенант вернулся в Петербург уверенным, что «северная земля» существует. По косвенным данным, по легендам и рассказам чукчей он точно предсказал ее место.
Долгое время и корабли не могли пройти в малодоступный район. Лишь в 1867 году американский китобой Лонг впервые с расстояния в тридцать пять километров увидел остров.
Координаты земли совпали с предсказанием русского лейтенанта. И Лонг посчитал справедливым назвать остров именем Врангеля.
Минута, когда под ногой зашуршат камни или сомнется трава незнакомой земли, всегда значительна. У Врангеля прыжками в воду со льдины нас приветствуют шесть грузных моржей. С высоких камней за высадкой, не моргая, наблюдают две белые совы.
На острове, окруженном рваными льдинами, стоит тишина. Бурое пространство полого поднимается от воды и потом круто переходит в фиолетовые и пронзительно синие сопки. Горная цепь подпоясана дымной полоской тумана.
Тишина. Издалека слышно, как гремят камни под ногами бегущего к нам человека.
Весь остров из камня. Наблюдая пролетавших над сопками белых гусей, я вспомнил рыловскую картину «В голубом просторе».
Рылов передал точное ощущение северного пейзажа в ясный, погожий день — бескрайняя холодная вольность, свет, суровые краски.
Остров Врангеля, впрочем, редко бывает открытым и ясным. Погожих дней — считанное число.
Какова жизнь на острове?.. Человеческих следов почти незаметно. Только след вездехода пересекает остров в нескольких направлениях да темнеет штольня на одной сопке — американцы добывали здесь горный хрусталь.
Я спустился в штольню и нашел там обрывок взрывного шнура, доски от ящика с динамитом и кристаллы прозрачного камня.
В горной части острова чувствуешь себя, как на чужой незнакомой планете. Пологие каменные холмы. Скалы и мертвая вода полувысохших речек. Ни рыбы, ни каких-нибудь жуков и козявок нет в этих речках, питаемых снегом. Только синева неба да белые совы на бугорках напоминают: это все-таки родная тебе планета Земля. Наверное, все подходившие тут в первый раз испытали чувство непривычного беспокойства и даже тревоги. Карта передает это чувство: бухта Предательская, бухта Сомнительная, речки Неизвестная и Неожиданная, местечко Хищники, горы Туманная и Двуглавая…
Наш вездеход то ныряет в озера прозрачной воды, то с трудом одолевает большие поля валунов. Но что это? Водитель выпрыгнул и поднимает из воды изогнутое бревно… Бивень мамонта! Пожелтевший, в трещинах бивень огромного существа. Мои спутники не удивились. Такие находки на острове — обычное дело.
Ощущение безжизненной дикости исчезает, как только спускаешься вниз — в предгорье и на равнину. Поджарый пегий песец долго и с любопытством наблюдает, как наша машина одолевает каменистый брод через реку. Какие-то птицы низко летят над тундрой. И совсем неожиданность — в кабину залетает мохнатый шмель.
Вылезаем размяться у ручейка, и я убеждаюсь: жизнь для шмелей тут вполне подходящая — сплошные ковры цветов. Мелкие цветы, но какое разнообразие: синие, красные, оранжевые, фиолетовые. Столь же разнообразна окраска мхов и лишайников. Среди пестроты нахожу давних знакомых — полярные маки и красноватые кустики щавеля. Тут же возле воды растет низкий ивняк, который вначале принимаешь за траву…
Возвращаясь на берег, мы завернули к одинокому огоньку под горой. У костра сидели два бородатых ленинградских ботаника. Они два месяца жили в палатке и вели учет всему, «что тут растет и цветет». Я записал: на острове двести видов цветов и еще сто разных растений.
Удивительное обилие жизни, если учесть: даже летом тут бывают морозы, и земли в обычном понятии нет, только камень.
Прощаясь с ботаниками, я заметил в лощине что-то смутно белевшее.
— Снег?
— Нет, это гуси.
Мы сняли шапки и слушали, как в полутьме тихо переговаривались присевшие на ночлег птицы.
Я оказался на острове в дни, когда белые канадские гуси готовились улетать. На континентах мы видим уже пролетающих птиц, а тут они только-только собирались в дорогу. У молодых еще не окрепли крылья, и старики неустанно водили стаи вдоль побережья.
Тысячи птиц проводят лето на острове. В период гнездовий и особенно в линьку гуси совсем беззащитны. Их, как овец хворостиной, можно загонять в сети. Их так и ловят для зоопарков или для того, чтобы, откормив в загоне, осенью отведать дикой гусятины. Человеку на дальнем острове, лишенному многих радостей, трудно удержаться от подобной охоты.
Но людей становится все больше и больше. И, если не применить строгий запрет, еще одно живое существо постепенно исчезнет с лица земли. Когда-то, наверное, во многих местах на Севере гнездились эти белые птицы. Но только недоступность для человека далекого острова сохранила гусей.
Пролетая на ледовом разведчике к северу от Чукотки, мы увидели сверху медведя. Желтоватый зверь плыл между льдинами по направлению к острову, который веками служил медведям родильным домом. В конце августа, в сентябре, закончив блуждание в океане, самки приходят на остров и, побродив немного, залегают в берлоги. Первые зимовщики Врангеля в 30-х годах добывали в зиму до семи десятков зверей. Такая охота почти лишена риска. И человек иногда добровольно, возможно, в искупление своей всесильности, искал этот риск. Вот рассказ одного из первых зимовщиков:
«Когда у Званцева первый выстрел бывал неудачным и обраненный зверь уходил в берлогу, Званцев поступал «просто». Он клал винтовку на снег, доставал из кобуры «Кольт», ставил его в боевую готовность и головой вперед лез в берлогу к раненому остервенелому зверю…» Риск почти безрассудный. А сколько было по всему Северу безрассудной стрельбы без всякого риска.
Медведей убивали с бортов кораблей. Часто добычу не пытались даже забрать. Стреляли ради пустой похвальбы: «Я убил медведя». По подсчетам, медведей в Арктике осталось не более пяти тысяч. Остров Врангеля по-прежнему служит для многих из них зимним прибежищем. Присутствие человека, конечно, пугает зверей. Но вековые инстинкты каждую осень влекут беременных самок на землю.
Охота на белых медведей сейчас строго запрещена. Иногда только егерь ищет берлогу, чтобы добыть маленьких медвежат, на которых спрос во всех зоопарках. Я на два дня всего разминулся с островным егерем, который увез в Москву с Врангеля медвежат, белых полярных сов, песцов и гусей.
История человека на острове не длинна.
В 1916 году остров объявлен территорией России. В начале двадцатых годов, пользуясь тем, что молодая республика была занята большими проблемами на Большой земле, остров попытались колонизировать канадцы и позже американцы.
Советская канонерская лодка, приплывшая восстановить наши права, нашла тут людей, промышлявших моржей и медведей.
История освоения Врангеля удивительно интересна. В самолете до Чукотки я не мог оторваться от книжки Минеева «Пять лет на острове Врангеля». Пять лет беспрерывной зимовки. Три года по плану, а потом вынужденно — из-за льдов корабли не могли снять зимовщиков. Минеев был «начальником острова» и хорошо рассказал о драматическом пятилетии. Издательству географических приключенческих книг надо вспомнить записки Минеева. Книга стоит многих переводных изданий этого ряда. Кстати, Минеев жив. В радиопередаче для Севера я как-то слышал немолодой голос и слова диктора: «…выступал полярник Минеев». Жив и Званцев, зимовавший с Минеевым, тот самый Званцев, что лазил в берлоги с «Кольтом»…
Сейчас на острове два поселка — в бухте Сомнительной и в бухте Роджерс. Уже не бывает случая, чтобы корабли в навигацию не могли подойти — самолеты помогают найти проходы во льдах, и двести островитян имеют все, что надо для жизни. Живут на острове русские, чукчи, эскимосы, украинцы и осетины. Остров — важное место в метеослужбе страны. Но есть тут и доходное хозяйство оленеводов и охотников.
Оленей на Врангеле не было. После войны десять голов завезли пароходом с Чукотки. Сейчас в стаде пять тысяч голов. Необычное стадо — не домашнее и не дикое. Без пастухов, само по себе пасется в долинах, и только осенью во время забоя надо его разыскивать. Я обратил внимание: олени чуть ли не в два раза крупнее чукотских.
— Еда много. Гнуса нету совсем. Волки нету совсем. Олешкам хорошо жить, — объяснил старик чукча.
Островные охотники промышляют песцов и морских зверей. В конце осени появились моржи. Возбужденные зверобои каждый день садились с винтовками в маленькие из моржовых шкур лодчонки и уходили в прибрежные льды на разведку…
А гуси собирались лететь в Канаду. Однажды утром повалил снег, и это было сигналом. Все стаи поднялись на крыло. Длинные вереницы птиц тянулись над берегом, с тревожным криком пролетали над самым поселком. Услышав летящую стаю, в загонах кричали плененные летом гуси. Люди выходили из домов и с непокрытыми головами молча глядели, как в редком снегу мелькали белые птицы. Неделя, и опустел остров. В бухте низкими голосами перекликались два парохода, выгружавшие продукты и уголь. Не за горами была полярная ночь.
Фото автора.
В большом городе слышен стук копыт. Лошади… Непривычно: в потоке автомобилей — лошади. В фаэтонах — нарядные люди. Прохожие, продавцы фруктов, шоферы — все рады помахать рукой сидящим в старинных повозках. По улицам Тбилиси в сопровождении друзей едут жених и невеста, вернее, молодые муж и жена.
Только что во Дворце они надели на руки кольца и теперь совершают радостное неторопливое путешествие по родному городу…
Я помню деревенскую свадьбу после войны. По улице, обгоняя повозки, ехал убранный цветами автомобиль. Было непривычно и радостно. Долго помнили свадьбу. Сегодня автомобилем кого удивишь?! Многое меняется в жизни.
Но остается традиция и желание: день свадьбы должен остаться в памяти. И вот среди потока машин мы слышим цокот копыт. Двое сегодня счастливы. Они хотят, чтобы люди это заметили…
Память
Жил человек. Жил и умер. Над могилой поставили памятник. Кирпичная кладка, а на ней — оленьи рога, мусульманский месяц, красная звезда и скворечник. Сделав снимок, я заехал в аил и попросил объяснить, что это значит. Мне объяснили: «Жил-был охотник. Он был из мусульманской семьи. Но жил в советское время. Ну, а скворечник — это чтобы птицы селились: человек был охотником и любил птиц».
У дороги над Иссык-Кулем я видел много таких памятников.
Фото автора.
Снежная сова
В детстве, пробегая в саду на лыжах, я увидел сову. Она сидела на пеньке и, не шелохнувшись, поворачивая только голову, провожала меня большими, как желтые фонари, глазами. Это была залетная гостья. Недавно я увидел птицу на Севере, на ее родине.
Проезжая по острову Врангеля, в любой момент, оглядевшись, можно было заметить на бурой земле белую точку. Близко осторожная птица не подпускает. Но за сотню шагов в бинокль было видно каждое перышко.
Белая сова — хищник, от которого мало кому бывает пощады. Но любопытно: самые беззащитные на острове существа — белые гуси — выводят потомство под ее покровительством. Посредине гусиной колонии на возвышенности обязательно увидишь сидящую на гнезде сову.
Гуси не будут селиться, если не видят вблизи белой заступницы. Все объясняется просто: сова, обороняя свое гнездо, не подпускает песцов, ворон и чаек к гнездам гусей. Зарвавшегося песца совин-отец хватает в лапы и, подняв кверху, бросает. Точно так же совин поступает с шапкой человека, если тот подходит к гнезду.
Вороны и бургомистры немедленно спасаются бегством, увидев белого сторожа. При такой защите гуси спокойно сидят на яйцах.
Ну, а сами гуси — не страдают они от сов?
Видимо, не страдают. Сова, как и все хищники, вблизи гнезда не охотится. А может быть, и сама сова извлекает из соседства гусей какую-нибудь незримую для нас пользу — в природе мы часто наблюдаем любопытное сообщество живых существ…
Зимою белые совы покидают свой Север, и деревенский житель России может встретить сейчас белую птицу с глазами, как желтые фонари.
Горностай
Я был совершенно один на мысу. В этом месте земля Чукотка кончалась и начинался Северный Ледовитый океан. Земля обрывалась уступом зернистых камней. От скуки и чтобы согреться, я выбирал камни поменьше и швырял в океан. Надо было ждать, когда пароходы у кромки льдов займут нужную мне позицию и можно будет заснять их все разом, прихватив на переднем плане холодные зубцы камней. Но пароходы не двигались, и часы ожидания показались бы вечностью, если бы не эта встреча.
Я заметил его краешком глаза. Вернее, я почувствовал какое-то движение на камнях. Мы встретились глазами, и я сразу узнал его. Очень похожий на ласку, он только ростом значительно превосходил ее. Черный кончик хвоста подрагивал, длинная, змеиная шея почти под прямым углом поднималась над гибким туловищем, и два глаза, не моргая, глядели в мои глаза. Возможно, он первый раз встретился с человеком.
Надо было поменять объектив и снимать. Но я решил не делать движений. Горностай подбежал совсем близко. Я уже сверху вниз, у самых ног, наблюдал его. Он тоже изучал меня, подняв кверху мордочку. Наконец, совсем осмелев, он подбежал и понюхал ботинок. Запах ему не понравился. Он отскочил и, прыгая с камня на камень, скрылся в расщелине. Выскочил оттуда с мышью в зубах, спрятал ее в другом месте и вернулся. Все потом повторилось, как в первый раз. Горностай добрался к уступу, где я стоял, долго и внимательно разглядывал незнакомца и решил еще раз подальше спрятать добычу. Пока он бегал с мышью, я успел поменять объективы и, видимо, еще больше разбередил его любопытство. При каждом щелчке аппарата он вздрагивал или отпрыгивал и прятался в щели между камнями. Но проходила минута, и два глаза опять появлялись с какой-нибудь неожиданной стороны. Я вошел в азарт и стал бегать, стараясь в разных позах заснять обитателя пустынного мыса. Он исчезал, но опять возвращался, словно предлагал продолжить игру.
Мы были только вдвоем на мысу. Два существа на земле. Интерес друг к другу был у нас одинаковый. Горностай первый раз видел человека и узнавал что-то новое. Я первый раз видел горностая так близко и узнавал что-то новое…
Гудок парохода прервал наше знакомство.
Фото автора.
Летая на вертолете, я завел в блокнотах страницу с шутливым названием: «Научные наблюдения». Объектом наблюдений было все живое, что видел глаз сверху. Современная оптика, как пишут, позволяет с высоты пяти километров прочесть заголовок в лежащей на земле газете.
Орел с километровой высоты видит на земле мышь. С вертолета в погожий день на снегу различаешь даже следы ворон.
Лесная жизнь сверху лишается многих тайн. Во время пешего путешествия спугнутый олень сейчас же исчезает в неизвестности среди деревьев. Кабанов при встречах не удается даже и рассмотреть — стадо мгновенно скрывается в болотистых зарослях, и ты слышал только таинственный шорох осоки и камыша. Сверху же хорошо видно, как схоронился олень, что делают кабаны в зарослях после бегства. В детстве облака на небе и особенно расцвеченные закатные облака были для меня полными тайн.
Потом однажды я увидел облака не снизу, а сверху. Они паслись над землей, как стадо белых баранов. Это было необычайно красиво, но исчезла детская тайна — облака действительно были клубами пара. Наблюдая лес сверху, я еще один раз испытал грусть расставания с тайной.
Как ведут себя животные в приближении вертолета? Над лесом у Рижского взморья мы настигли летевшего коршуна. Он парил чуть внизу, впереди нас и беспокойно поворачивал голову, а когда мы совсем догнали его, сложил крылья и камнем полетел вниз. Летящие в стае дрозды, спасаясь от вертолета, обычно начинают петлять в воздухе. С земли я видел однажды, как птицы таким же образом разлетались от хищника.
Думаю, что для всех птиц вертолет представляется неким воздушным хищником, от которого надо спасаться как можно скорее. Когда летишь над деревней, у кур во дворах начинается паника. Ленивые птицы вдруг обретают способность летать. Куриный характер заставлял нас далеко стороной обходить птичники.
Домашние гуси такие же паникеры. Почуяв опасность сверху, они бегут из пруда и стаей торопливо ковыляют к домам. Но опасность нарастает так быстро, что гуси поднимаются на крыло и садятся на землю только вблизи домов. Если жилье далеко или гуси замешкались выскочить из воды, они мгновенно ныряют.
Только что белела на воде огромная стая и вдруг сразу исчезла, остались только круги на воде. Фламинго на степном озере спасались от вертолета бегством. Длинные ноги птиц хорошо приспособлены к мелководью. Стая успокоилась сразу, как только увидела: «хищник» не намерен охотиться.
Опасность ко всем птицам, видимо, часто приходит сверху. В Антарктиде я наблюдал дружелюбных и небоязливых пингвинов. К спящему пингвину, скрипя по снегу сапогами, подходишь вплотную. И он не слышит. Но стоит появиться поморнику, который подбирает мертвых или ослабевших пингвинов, как спящего будят даже неслышные шорохи крыльев. Пингвин вскакивает и, махая крыльями-плавниками, предупреждает охотника: «Я жив и силен, проваливай!» Пингвины терпят человека в самой середине колонии. Но стоит появиться даже высоко самолету — в колонии начинается паника.
Сверху кажется: ветром подхватило и несет по льду пригоршню маковых зерен.
Завидное спокойствие я наблюдал только у лебедей. В Латвии на озере Энгури мы опустились низко над камышами. Лебедушка спокойно уводила в заводь трех малышей. Надо было снимать, и мы опустились близко к воде.
От винта побежала рябь, перья на спине птицы зашевелились, но мать и три малыша не бежали, а с достоинством уходили из зоны опасности.
У животных самые боязливые овцы. И страх тем больше, чем дальше овца отбилась от стада. Услыхав низко пролетающий вертолет, овцы сломя голову кидались друг к другу. Несколько секунд, и отара, как магнитом, собрана в плотный круг.
Все стадные животные ввиду опасности собираются вместе. Беспорядочно ходившие по снежным тропинкам олени, как только вертолет появился над заповедником, моментально собрались. В плотные стада сбились степные олени и антилопы в Аскании-Нова. Долгая эволюция научила животных: стадом обороняться легче.
В Ледовитом океане не один раз мы видели стада моржей. Иногда по тысяче голов одновременно грелись на льдинах. Мы не рисковали снижаться, зная, какая давка может начаться в стаде.
Хищники спасают себя в одиночку. В степи под Челябинском мы встретили трех волков. Они бежали по снежным застругам друг за другом. Под вертолетом волки сразу кинулись в разные стороны. Самый смышленый повернул впять, а один побежал как раз по нашему курсу. Мы сделали круг и на малой высоте догнали большого желтовато-серого веря. Загнанный волк повалился на спину и выбросил кверху лапы. Испугом он и отделался — на борту у нас были только фотографические камеры.
Спокойнее всех лошадь. Случалось, мы пролетали низко над лугом — лошади, не поднимая голов, щипали траву. Наверно, разделяя дороги с автомобилем, лошадь больше других животных привыкла к реву моторов и уже не боится машин, хотя как раз существованию лошади машины угрожают больше всего.
Фото автора.
На Камчатке почти три десятка живых вулканов, у них есть похожие на человеческие имена, у каждого свой характер и возраст.
Авачу шутя называют домашним вулканом. Она стоит на виду у города Петропавловска. Из многих домов виден сверкающий конус с белым дымком наверху.
Аваче, как подсчитали ученые, тридцать пять тысяч лет. Однако характер у нее молодой.
На памяти людей вулкан извергался множество раз. Извержения были ритмичными с паузой в шесть-десять лет. В последний раз вулкан оживал в 1945 году. И были все основания ждать извержения. Особенно ждали ученые-вулканологи. Для них всякое пробуждение вулканов — праздник.
Но Авача почему-то молчит. По-прежнему зимою и летом курится над вершиной дымок и нет признаков извержения. Пасутся на склонах медведи, козлы и зайцы, по двум тропам на кромку кратера поднимаются люди. Бывали случаи, за воскресенье в кратер заглядывало пятьсот человек. Поднимались пионеры, поднимался немолодой уже академик Михаил Алексеевич Лаврентьев. Пять-шесть часов восхождения — и человек на вершине.
Вулканологи поднимаются за три часа и подолгу живут в маленьком доме у кратера.
Мы решили заглянуть в кратер из самолета. Несколько восходящих витков, — и вот она под нами, дымная чаша. Морозный день после обильного снегопада. Склоны сопки и кратер кипенно-белые. Клубами поднимаются пар и газы. Тут, конечно, никакой жизни. «Однажды случайно в рюкзаке занесли мышь, она жила вместе с нами в палатке и сделалась почти красная от кратерных газов». Это рассказал вулканолог, с которым мы кружим над кратером. Беззвучно поднимается к небу горячий пар. Вулкан спит. А когда проснется, из этой чаши на высоту в несколько километров вырвутся камни, тучи пепла, и, может быть, пойдет через край лава. Но никто не может сказать, когда проснется вулкан.
Три брата
Кто был на Камчатке, наверняка знает эти каменные столбы.
Уходя в плавание из Петропавловска, моряки на выходе в океан видят три поседевшие скалы.
Возвращаясь из океана в тихую Авачинскую губу, прежде чем обняться с людьми, моряки видят три этих камня. Скалам все равно кого встречать, кого провожать, а моряку дороги эти камни. Увидеть их — значит вернуться домой.
Название «Три брата» вполне отвечает чувству людей, увидевших землю после долгой разлуки.
Фото автора. Камчатка.
Нет Гагарина.
Мне позвонили, чтобы срочно приехал в редакцию. Редактор сказал два слова: погиб Гагарин.
Сбивчивые вопросы: как? что? где? Может, это еще неточно?… Потом мы молча и тупо глядим на большие часы и, кажется, начинаем замечать, как движется большая черная стрелка. И уже в машине, через маленький приемник, я услышал то, что так не хотелось слышать.
Семь лет назад, вот так же в машине утром, я услышал имя: Гагарин. Вдоль дороги тогда стояли толпы людей, они просили остановить машину и открыть дверцу — все хотели услышать: что там совершил парень, родившийся в Гжатске. И вот опять весеннее утро, десять часов. И опять имя: Гагарин. И просьба подождать минутку, погромче включить приемник. И вопросы: как? что? где?
В один час в каждом доме стало известно, что нет Гагарина. Люди знают, что жизнь состоит не из одних только хороших вестей. Но Гагарин… невозможно поверить.
И вот уже гора телеграмм на редакционных столах, музыка, от которой сжимается сердце.
И суетня воробьев в весенних лужах, и пение скворца, который только что прилетел в Москву, кажется неуместными. Нет дома в стране, где бы не вздохнули, не всплакнули сегодня. Ушедший от нас человек был частицей чего-то большого, что нас объединяет.
Он был русским человеком. И каждый русский гордился, видя в нем лучшие черты своей нации. Но он был сыном всех людей.
Грузин, латыш, француз, араб, узбек одинаково гордились им потому, что он был Человек и представлял все человечество, делая первый шаг в неизвестное. Мы, живущие в СССР, имели право на особую гордость — он был советским человеком, соединяя в своем имени лучшие качества советского человека. По сложным законам познания, мир, вглядываясь в его лицо, по-настоящему хорошо разглядел всех нас. Разглядел и лучше понял. За его улыбкой стоял дух народа. За его делом — стояло дело народное.
Вот почему имя Гагарина в один час покорило планету. И по той же причине нет на земле дома, где бы не разделяли сегодня нашу утрату.
Дело его жизни… Об этом так много сказано, что нет нужды повторять, как прошел его звездный час утром 12 апреля 1961 года, как много стало понятным с этого часа и как много стало возможным с этого часа. Плывут корабли по Атлантике. Много славного было на суровой морской дороге за пятьсот лет, но мы, говоря об Америке, всегда вспоминаем Колумба, открывшего новую землю. Такое же место в истории уготовлено и Гагарину. Люди привыкнут к тому, что три имени будут стоять рядом: Колумб, Магеллан, Гагарин.
Сегодня именем Гагарина мы назовем новые улицы, назовем, наверное, хороший, достойный этого имени город, мы поставим Гагарину памятник из самых долговечных металлов — это для тех, кто будет жить завтра. А мы вчера еще знали его живым. Знали, как он улыбается, как ходит. Кто-то в последний раз видел, как он надевал шлем, садясь в самолет. Жена помнит его последнее слово. Кто-то вчера получил письмо от него, а кому-то почта, возможно, еще несет его письма.
Он был хорошим человеком. Я видел его множество раз, знал достаточно близко.
Я помню, как худенький майор сбежал к нам по деревянным ступеням в домике над Волгой на другой день после приземления, помню, с какой радостью и удивлением рассматривал майор первые снимки в газете.
Семь трудных лет не изменили Гагарина.
О трудностях, какие вышли на его долю, не все и догадывались. Работа, семья, учеба и внимание людей — жадное, ненасытное, порой изнуряющее. Гагарин нес эту ношу с честью и достоинством настоящего человека и коммуниста. Не на все просьбы и пожелания он мог ответить «да». Он отвечал и «нет», в том числе нам, журналистам. Но делал это с предельным тактом и добротой. Он умел одинаково хорошо говорить и с английской королевой, и со старухой крестьянкой, которая, помню, узнала его на дороге под Ярославлем и, крестясь, подошла «поглядеть на Гагарина». Очень ему помогала в этом открытая улыбка сердечного русского человека. Наблюдая его, я всегда думал, какой безошибочный выбор сделан в апреле 61-го.
Всем нам Гагарин дорог еще и потому, что тридцать с небольшим лет его жизни — это частица нашей общей судьбы. Это детство с недоеданием, латаными штанами и учением при керосиновой лампе. Это юность после войны с кипением работ и комсомольских страстей. Это зрелость, когда убеждения позволяют человеку назвать себя коммунистом. В Гагарине мы видели своего человека.
Этим объясняется глубина наших симпатий с того дня, как мы услышали его имя, и глубина нашей скорби сегодня, когда мы с непокрытыми головами стоим у свежей могилы.
Авиационная катастрофа… Гагарин, прошедший через все главные двери опасности и риска семь лет назад, вернулся к нам невредимым. Что может случиться с ним на Земле или чуть выше ее? Так, наверное, думали многие, так, возможно, думал и сам Гагарин. И, возможно, поэтому есть сегодня какое-то ощущение нашей вины: а, может, не уберегли? Конечно, даже просто на скользкой улице может кончиться жизнь человека. Но кто из нас остается в гололед дома? От жизни не отгородишься. Мужчина не может позволить обложить себя пуховиками опеки, как бы ни дорога была его жизнь для других. Гагарин тем более хотел оставаться Гагариным. И с этим нельзя было не считаться.
Он постоянно летал, тренировался, говорил о новых полетах. Можно ли было запретить ему то? Думаю, что это трудное дело. Я, помню, ехал в одной машине с Гагариным сразу же после полета. На чистом шоссе «Волга» шла еле-еле.
Я упрекнул шофера: «Ну прибавь». Шофер посмотрел очень строго: «Разве не видишь, кого везу». И вот совсем недавняя встреча. Те же люди в машине. Едем с излишней скоростью. Милиционеры, увидев Гагарина, «делают ручкой». Толкаю шофера: «Нельзя так». Но шофер и Гагарин улыбнулись, переглянувшись: «Надо спешить, много людей ждут»…
Сегодня мы вспомним Королева, Комарова.
Великий путь неизбежно отмечен потерями. Но как во время войны гибель друзей вселяла в нас силу, так и сегодня печаль не остановит движения вперед.
Да будет светиться вечно и служить нам примером славное имя: Юрий Гагарин.
Фото В. Пескова и из архива автора.
В прошлом году, пролетая над Уралом на вертолете, на карте у летчиков я прочел странное название деревеньки: Газета.
— ?
Летчики пожали плечами.
Мы сделали поворот и через десять минут увидели деревеньку — несколько дворов на поляне, со всех сторон окруженные лесом.
Санный след по глубокому снегу соединял деревеньку с миром. Из крайней избы выбежал человек и, закрываясь от солнца, помахал нам рукой.
Газета… Вид деревеньки только раздразнил любопытство. На карте ближайшим к Газете
крупным поселком была Сосновка. Предполагая там школу, уже из Москвы я написал сосновским ребятишкам и попросил разузнать о Газете — когда появилась, почему такое название?
Каждый из нас обязательно с самого детства пытался найти ключи к тайнам названий. Мы без труда решаем задачу, если нашу деревню называют: Сосновка, Осиновка, Дубовка, Березовка. Тут все ясно, даже если сегодня лесом и не пахнет возле деревни.
Без особых усилий находим смысл и многих названий в городе. Известно, что Сокольники в Москве — это место, где при Иване Грозном жили мастера соколиной охоты. Котельники — жили котельщики. Хамовники — это большая слобода ткачей (хамовников). Басманная улица — улица пекарей, выпекавших басман (казенный хлеб). Однако не все так легко объяснить.
Вот, например, слово «Москва». Много десятков лет люди ученые спорят, откуда пошло это слово. Было много гипотез, в том числе и такая: «Москва» — это искаженное слово «мосткова», то есть река, имеющая много мостков. Легко заметить уязвимость подобного толкования.
Убедительней одно из самых первых предположений: Москва на языке сарматов, некогда живших на просторах России, означает «искривленная», «крутящаяся». Это вполне согласуется с характером русла Москвы-реки, прихотливым, извилистым.
За годы поездок у меня в записной книжке скопилось много любопытных названий. Некоторые из них я знаю на память. По дороге на Ярославль есть, например, деревеньки: Большие Львы и Лисавы. Есть в Подмосковье поселки с названием: Щеглы, Снегири. В Воронежской области есть речка Тихая сосна, то есть текущая в соснах. Но сосен не видно. Река течет в камышах, и привычные звуки названия на берегу туманной воды обретают совсем иной смысл: Тихая со сна — тихая после сна. Поэтично.
Но этому чувству при поисках смысла поддаваться опасно. Однажды в машине по дороге в Москвы зашел разговор о Мытищах.
— Мытищи… Мы тыщи — нас много! — предположил один из нас, и всех удовлетворило это оригинальное толкование. Но мне оно показалось неверным.
Мытищи — место, где что-нибудь мыли. На чистой речке мыли, к примеру, холсты…
По аналогии с «игрищами» и «стрельбищами» объяснение было приемлемым, но, как оказалось, тоже неправильным. Порывшись в книгах, я прочитал: «Мытищи — место, где брали мыт — пошлину за проезд и провоз товаров». Стало понятным и название улицы Мытной в Москве.
Разгадывать смысл географических названий — занятие одинаково увлекательное и школьнику, и ученому. Одному оно расширяет мир, раскрывает поэзию языка и дорогих ему мест. Ученому, кроме того, разгадка названий дает представление о том, какие народы жили в этом краю, какими путями вели торговлю, что промышляли, с кем воевали, чем богаты были здешние земли.
Названия городов и селений не всегда уходят глубоко в прошлое. Они меняются часто на виду одного поколения, хотя такие имена, как Владимир, Ростов Великий, Самарканд, Мцхета, Мценск, Ярославль, Кромы, Ныроб, Чердынь, пришли к нам из туманного далека. И за каждым названием часто стоит слава или назначение города. Возьмите Волоколамск и Смоленск. Два разных звучания. А при ближайшем рассмотрении находим схожую историю городов. Смоленск — варили смолу, смолили и конопатили лодки на волоке из западных рек в верховье Днепра. Смоленск был важнейшим пунктом на пути «из варяг в греки». Волоколамск тоже вырос на волоке у реки Ламы, тоже кормился нелегким промыслом перевозки товаров на волокушах.
А что, например, значит слово Тамбов? Или соседний Тамбову Моршанск? Сегодня это можно узнать, порывшись в книгах. Но кто-то первый заметил: «Тамбов» по-мордовски — «омут». «Моршанск» по-мордовски — «ровное место». Цепочка названий помогла определить пространство, где жил некогда мордовский народ, занимающий сегодня скромную территорию. Географические названия помогают проследить путь венгров, ушедших к центру Европы с земель, где живут сегодня удмурты, ханты, манси. Германский город Берлин, как полагают ученые, вырос на месте древнеславянского поселения в лесной болотистой местности — «берлен» и «брлина» по-древнеславянски означают: «болото» и «лужа».
Многие из названий послужили ключами геологам. Классический случай с алтайским золотом. «Алтын», «алтан» по-тюркски — «золото».
А может быть, и Алтай, где уже добывалось железо, свинец, олово, назван потому, что там золото? Стали искать. И нашли! Двести лет спустя обратились к другому слову на карте: Алдан. «Алдан» — тоже «золото». Стали искать и тоже нашли. Алдан сделался богатейшим местом добычи. Таким образом, разгадка названий служит геологам, историкам, географам, этнографам, экономистам. Есть и наука, специально изучающая географические названия.
Имя ей: топонимика. Это она установила, что самые долговечные из названий — названия рек.
Топонимика утверждает, что названия: Дон, Ока, Чу на разных языках означают одно слово — река.
Таким образом сразу становится ясным, почему, например, в нашей стране текут три Оки — по рязанской земле, в Башкирии и в Сибири. Топонимика объясняет, почему в Америке оказалось несколько Петербургов, есть Москва и Одесса, а в Сибири и в Самаркандской области встретишь: Варшава, Лейпциг, Берлин, Мадрид и Багдад.
Топонимика объясняет также, почему город, лежащий от Москвы на северо-восток, называется Юрьев-Польский, хотя польским он никогда не был. Ученые этой науки исследуют законы происхождения названий, ведут счет и анализ всего, что имеет на земле имя. В Швеции, например, все учтено: названия ручейков, рек, озер, болот, имена городов, улиц, перекрестков и даже приметных камней. Двенадцать миллионов! Вот общее число названий в Швеции.
А сколько же названий у нас, на территории в пятьдесят раз больше шведской?! Пока не подсчитано, да многое еще и не названо. Впрочем, рек у нас — полтораста тысяч, озер — двести пятьдесят тысяч. Сосчитаны города, рожденные в последние пятьдесят лет. Их уже за тысячу. Но сколько еще надо открыть и назвать. И первое слово всегда по праву принадлежит первооткрывателю.
Как рождаются названия? В Москве появилась недавно улица с именем Бирюсинка.
А в одном из сибирских поселков я видел улицу с самодельной, может быть, еще не узаконенной дощечкой: «Охотный ряд» — кто-то в Москве тосковал по Сибири, и кто-то в Сибири вспомнил Москву.
На антарктической карте меня поразило обилие женских имен: Земля Королевы Мод,
Земля Виктория, Земля Эдит Роне, Земля Мэри Берд… Женщин в Антарктиде не было.
Но в том-то и дело, что женщин в Антарктиде не было! Мужчины, скучая по дому, давали женские имена белым пространствам. Есть в Антарктиде название «Васюки». Я узнал: людям было так тяжело, что только юмор был им поддержкой на ледяном пятачке. Они шутили, вспоминая веселую книгу: «Васюки…» И шутка осталась на карте. На Камчатке я сделал запись: «Бухта Ложных вестей». Произнесите вслух: Бухта Ложных вестей… Сколько поэзии и подлинной суровой романтики! Воображение сразу рисует одинокий корабль с притихшей командой на палубе. Одинокая шлюпка спешит от берега с какой-то вестью, огорчившей людей.
Капитан, размышляя с минуту, какое имя присвоить месту, пишет на карте: «Бухта Ложных вестей». А может, было иначе? Может быть, чья-нибудь память хранит, как это было? Такие рассказы интересны и поучительны.
Знаете, почему кавказскую гору называют Казбек? Разгадка самая неожиданная: у подножия горы в прошлом столетии жил князь Казибек. Проезжавшие тут непременно встречали самого Казибека или его селение. Так и пошло: Казибек, Казбек… Грузины же всегда называли вершину Мквинари — «Ледяная гора». Нечто подобное получилось не так давно. В низовьях Енисея в безлюдных местах стояло одинокое зимовье русского охотника Егорки. Местные оленеводы звали Егорку: Игорка. Пришли строители. Первые избы они срубили рядом с избою Игорки. Поселок стал называться Игорка.
И потом Игорка превратился в Игарку. Такова судьба названий одного из самых крупных наших северных портов. Согласитесь: хорошее название. Оно самобытней и привлекательней многих имен, данных нами молодым городам и поселкам без заботы о вкусе, по бездумному следованию стандартам.
Чем больше оригинальных и самобытных названий, тем богаче и красочней мир вокруг нас. За каждым словом тянется ниточка к нашей истории, к пластам нашего языка, к истокам народного вкуса. Что же касается названий, пришедших к нам из дальних времен, то к ним относиться надо особенно бережливо. Они как самоцветные камни, просеянные и промытые временем: Дон, Кострома, Аштарак, Волоколамск, Торжок, Бухара… Давние названия такая же ценность, как древний памятник, как уголок реликтовой природы и золотой сосуд из скифских курганов. Это моральный капитал каждой нации.
Ничего не стоит росчерком пера переменить имя улицы или города. Часто так и случается. И вроде бы по хорошему побуждению.
Я был на Камчатке, когда в местной газете обсуждалось предложение изменить название «Петропавловск-Камчатский» на «Город Восход».
«День страны начинается тут, на Камчатке. Что может быть лучше Восхода? К тому же кто такие Павел и Петр?..» Я с тревогой и с любопытством ожидал откликов. И когда попросил у редактора их почитать, то испытал чувство гордости за «камчадалов». Умно и убедительно они объясняли «реформатору»: город получил имя от двух кораблей «Петр» и «Павел», объяснили, сколько много российской славы за гордым названием Петропавловск-Камчатский, и как безлики, безвкусны стандартные: «Восход», «Рассвет», «Радость», «Улыбка»…
Столица наша, к сожалению, не всегда подает хороший пример окраинам. В Москве в последние годы потеряно много самобытных и редких названий. А новые — не прижились.
И добро бы не было поучительного опыта. Есть!
Невский проспект в Ленинграде много раз пытались назвать по-иному. Нет, по-прежнему — Невский!
Вернемся теперь к началу заметки, к поселку со странным названием Газета. Сосновские школьники откликнулись на письмо. Они сходили в поселок на лыжах и разузнали все, как я попросил. Вот письмо. «Поселок Газета образован в 1929 году. Первыми поселенцами были Воробьев Павел Трофимович, Мещерягин Федот Антонович и Лев Петрович Осокин. Они выбрали место в лесу и образовали коммуну. Руками корчевали деревья, вспахали землю. Понемногу поселок разросся, в нем стали жить восемнадцать семей. По соседству была другая коммуна «Мирок природы». Название Газета для поселка придумал Семен Санников, отбывавший при царе каторгу.
В 31-м году почти все люди из поселка ушли, кто в колхоз, а кто на золотой прииск. Сейчас в Газете живет семья егеря».
Вот и все, что хотелось сказать о названиях, нас окружающих. Возможно, кто-нибудь захочет прочитать о топонимике специальные книги.
Начать стоит с популярной книжки Ивана Владимировича Сергеева «Тайна географических названий». Из нее я привел несколько любопытных историй.
Фото автора.
Я очень люблю это время. И как бы ни держали дела, на день-другой уезжаю за город. По сторонам от дороги, в огородах и палисадниках горят костры, жгут прошлогодний мусор. Голубой дым плавает между деревьями и постройками, стелется над канавами и низинами, полными талой воды. Если хоть чуть приоткрыто окно, запах костров проникает в вагон, возбуждает желание поскрести землю граблями и допоздна стоять у огня, ковырять палкой тлеющий лист.
Дымки, запах талой земли, большие пространства открытой воды, даже ночью не умолкающий говор птиц — это особое, скоро проходящее время в году. «Неодетая весна» — назвал это время между снегом и первой зеленью Михаил Пришвин. Оглянитесь вокруг, и вы подивитесь поэтической точности этих слов.
Не одеты прошлогодние пожити, не одеты луга и рощи. Забурелись, но еще не одеты леса.
Никогда в году не увидишь в лесу так много живого, как в эти дни. Лес сквозит, не может хорошо спрятать даже тех, кто усиленно прячется. Сонный барсук выплыл из воды на бугор, шумно отряхивается. Лось осторожной тенью мелькнул в осиннике. Птицы, от которых в лесу, как говорят деревенские жители, «стон стоит», в это время доступны для глаза. На белом стволе березы пируют лесные жуки и мошки — пьют сок, неудержимо бегущий из пореза на дереве.
Далеко видны синее покрывало подснежников и желтые звезды мать-и-мачехи. Набухли почки осины, дрожат над водой пушистые фонари ивы-бредины. По вечерам зябко, иногда от мороза влажные прелые листья начинают похрустывать, но засветишь фонариком — в луче мечутся мохнатые бабочки, предвестницы близкого потепления. Половодье день ото дня убывает, но вода местами сверкает еще до самого горизонта. Самое время свадеб у щуки и хода плотвы на нерест.
А поглубже в лесу, в нелюдных местах, токуют тетерева. Из шалаша, в который надо прийти задолго до рассвета, видишь все подробности состязаний между петухами за право продлевать птичий род. Умение петь ценится в этом турнире не меньше умения драться.
Кричат, кувыркаются в воздухе чибисы, с блеянием падают сверху бекасы, где-то близко от шалаша кричат журавли, а вверху невидимый, неустанный звенит колокольчик жаворонка.
По пути к дому разминаешь в пальцах почку березы и видишь в ней крошечные прилипшие друг к другу пахучие листья. Неделя — и брызнет душистая зелень. Лес оденется, прилетит кукушка, наступит новое хорошее время, но это будет что-то другое, совсем не похожее на время, которое Пришвин назвал: «Неодетая весна».
Фото автора.
Позавчера в Ташкенте я видел фильм «Анна Каренина». Фильм идет в нарядном и просторном Доме искусств. Две тысячи людей одновременно переживают любовь Анны, вздыхают и вдруг в самом неподходящем месте веселое оживление. Помните разговор в церкви:
— Ну, а Вронский? (После того, как он стрелялся.)
— Ничего,'поправляется. Собирается ехать в Ташкент…
Именно в этом месте веселое возбуждение: «Берем каменщиком!..»
Позавчера же в Ташкенте я видел еще один фильм, волнующий едва ли меньше, чем драматическая любовь Анны: «Ташкент, землетрясение».
Почти два года узбекские операторы, не жалея пленки, снимали жизнь города после драматической минуты утром 26 апреля 1966 года.
Из пятидесяти тысяч метров пленки режиссер Малик Каюмов отобрал две тысячи. Создан документальный фильм со всеми законами этого жанра, не позволяющими долго держать зрителя в зале. Но я сидел более часа и не заметил времени. И дело, видно, не только в высокого класса работе кинематографистов, дело в том, что все мы близко к сердцу приняли судьбу Ташкента, многие из нас в какой-то мере являются героями этого фильма, если даже в Ташкенте ни разу не были. Один в ту весну поделился с Ташкентом своею получкой, другой спешно приехал сюда работать, третий взял к себе под крышу ташкентских детей (более ста тысяч детей в ту весну вывели из Ташкента!). «Как делили беду» — так можно определить главный смысл фильма.
Но, конечно, особо волнуют кадры, снятые в Ташкенте в первый час, когда из-под обломков надо было выводить раненых и ставить палатки.
Кто-то сказал в те дни: «Дрогнула земля, не дрогнули люди».
Фильм документально подтверждает: емкая похвала Ташкенту сказана не напрасно.
Были слезы. И много слез. Но вот у развалин, где студенты, потонув в пыли, растаскивают бревна, бумажный плакатик: «Трясемся, но не сдаемся!»
Или плакат во всю стену у архитекторов — карандаши в те дни от толчков прыгали по бумаге, но надпись и сегодня вызывает улыбку: «Землетрясение — бумажный тигр!» Чтобы оценить этот юмор, надо знать: толчки разрушили двадцать пять тысяч жилых домов, две сотни школ, двести пятьдесят детских домов и ясель, полтораста больниц. В одну минуту землетрясение поставило город перед тысячью проблем. Ташкент пережил беду. Ташкент переживает сейчас радостное обновление.
После хождения по городу я приношу на ботинках к гостинице комья желтой земли. От земли во время дождя и от желтой пыли в погожий день некуда деться. Ташкент сейчас — сплошная строительная площадка. С окраин, сделав там наиболее спешное дело, несколько сотен кранов переехало в центр. По высоте этих кранов уже можно судить, каким станет вчерашний одноэтажный и двухэтажный Ташкент.
Это новый рубеж строительства. Вчерашняя линия фронта — жилой район Чиланзара. Вы помните сообщения о строительных поездах, прибывших в Ташкент из Москвы, Киева, Ленинграда, Тбилиси, почти из всех больших городов? Все пути поездов сошлись в этом районе Ташкента. Я помню закладку фундаментов. Горы земли, кирпича, бетонных блоков, досок, труб, проволоки. Разноязычная речь. Жара. Смех. Ругань. Рядом с привычными письменами по красной материи помню надпись на листе шифера: «Не сбреем бороды, пока не построим Ташкенту восемь домов!»
Чиланзар строила молодежь. Тут можно было понаблюдать дух подлинного, а не бумажного соревнования. Каждый город ревниво следил: а как у соседей? По этой причине, несмотря на крайнюю спешку, постройки получились добротными. Целый город жилых домов! Город обжит уже. Сушится на веревках белье. На площадках между домами играют дети. В одном из дворов я видел девчонок, наверно, из только что переехавших. По складам девчонки читали слова, выложенные на стене дома: «Ташкенту от сибиряков». Такого рода непредусмотренные архитектором надписи читаешь в каждом квартале: «Ташкенту от киевлян», «Ташкенту от Подмосковья», «Ташкенту от туляков». Одесситы свою улицу назвали Дерибасовская. Ленинградцы — Невский проспект.
Латыши на одном из домов укрепили кованый герб Риги, эстонцы дорожки между домами посыпали песочком, привезенным с Балтийского взморья. В полтора года — огромный жилой массив! Пролетая на вертолете, я даже сверху не мог определить край Чиланзара. Кто-то подсчитал: с разных концов страны в Ташкент привезено три миллиона строительных грузов. Воображаемый поезд, на котором этот груз привезен, протянулся бы до Москвы. И все стало на свое место: каждый кирпич, каждый метр трубы и провода. Увезен мусор. Пятьдесят тысяч семей в Ташкенте обрели кров. Всем понятно, конечно: каждый дом в Чиланзаре — это не построенный вовремя дом в Москве, в Тбилиси, в Иркутске. Но таков закон нашей жизни — сначала тому, кто в беде.
Сделав главное дело, строители разъезжаются понемногу. На днях Ташкент провожал ленинградцев. Впрочем, уезжают не все.
Кое-кто женился и решил остаться в Ташкенте. Большие группы строителей, например, киевляне и москвичи, остаются, чтобы продолжить работу в центре Ташкента. И уже островами белеют в центре дома. Уже обросла кранами знаменитая Кашгарка. Два года назад, пройдя по Кашгарке между домов, качавшихся от прикосновения руки, я, помню, писал: «Кашгарка годится только на то, чтобы пройтись по ней бульдозером, сгрести все в кучу и вывезти».
Бульдозер уже давно прошел по Кашгарке. И те, кто жил на ней, уже не могут найти место, где был глиняный дом. О жилье напоминают только одинокие деревья, стоящие теперь вперемешку с кранами. Возле одного из деревьев позавчера я встретил мужчину и женщину с девочкой.
Из-под кучи глины они бережно откапывали побеги яблони и сирени.
— Тут жили?
— Да. Вот тут во дворе у нас печка стояла.
Я посидел полчаса с семьей Александра Васильевича Босых. Сам он служит экономистом в Госплане республики, жена — товаровед.
Судьба этой семьи характерна для многих семей в эти два года. После первого толчка в дом опасно было зайти. Приютили добрые люди.
Месяц назад семья получила свою квартиру тут, по соседству с Кашгаркой.
— Доволен ли?.. Да что спрашивать, была мазанка, а теперь вон посмотрите наш дом — кухня, ванна, все, как положено. Через год-другой мы позабудем землетрясение.
Эти слова я слышал не один раз. У каждого часа — свои заботы. Сразу после землетрясения самым занятым и замученным человеком был сейсмолог Уломов. Сегодня главную ношу забот несет архитектор. Дом, где работает главный архитектор Ташкента Александр Викторович Якушев, гудит, как улей.
У подъезда и во дворе — вереница машин. Люди в коридорах, в приемной, в самом кабинете. Споры. Нетерпение. Совещания одно за другим. Пожалуй, ни одному городу не выпадало сразу столько архитектурных проблем. Первая из них — нехватка самих архитекторов. И следом — самый главный вопрос: как строить? Два этих года Ташкент не был обременен заботой о красоте.
Надо было возможно скорее сдавать жилье. Теперь, когда есть над головою добротная крыша, пора оглянуться, а хорошо ли строим? И выходит: не очень пока хорошо. Строителей, правда, упрекнуть не в чем. Они сделали все, что могли, они строили наверняка лучше, чем строят у себя в городах. Но, честное слово, это не анекдот: один человек, получив жилье, несколько раз возвращался и ночевал на службе, потому что не смог отыскать свой дом. Все одинаково! А ведь строили разные люди. Из разных городов. С хорошим опытом. Старались. А получилось: строили один многоликий дом. Это значит — во всех городах у нас жилые массивы — сплошной одноликий стандарт. Это, конечно, не новость. Об этом давно идут тревожные разговоры. Просто в Ташкенте на «ярмарке строительства» еще один раз обнаружилось: товар у всех одинаковый.
Однообразны жилые районы. Но стандарт постепенно одолевает и центральную часть городов. Ташкент сейчас стоит перед этой проблемой: быть ему городом самобытным, или будет он похожим на десяток других. Кое-что из построенного в центре уже внушает такую опасность. Выход один-единственный: строить по возможности не спеша, строить по индивидуальным проектам. У Ташкента есть много своих особых архитектурных проблем: надо защититься от солнца: при новизне форм не позабыть национальный дух, надо возможно щедрее пустить в город зелень и воду, решить транспортную проблему, помнить: в Ташкенте возможны землетрясения. И все это приходится решать теперь, сразу, когда краны уже заполнили центр города. Вот почему у главного архитектора красные от бессонницы глаза, а дом, где он работает, пожалуй, самый многолюдный из всех больших домов города.
А толчки? Они еще до сих пор не утихли. Кажется, в марте был самый заметный из всех последних.
Я побывал на сейсмостанции у старого знакомого Валентина Уломова. Это в Ташкенте, пожалуй, единственный человек, кому землетрясение доставило профессиональную радость и даже принесло продвижение по службе.
Кроме сейсмической станции с двадцатью сотрудниками, в Ташкенте образован Институт сейсмологии с двумястами ученых. Валентин теперь руководит институтом. Заботы, связанные с землетрясением, посеребрили голову человека. «Чего стоила одна забота убедить ташкентцев: никакой ямы под городом нет и что японцы с рыбками тоже выдумка».
— А может, правда рыбки что-нибудь чувствуют? — я напомнил о поведении кошек, змей и собак.
— Помню, помню. Мы серьезно отнеслись к предложению: изучить. Собрали все, что трудно подвергнуть сомнению. В Москву в специальный институт послан наш сотрудник биолог Чапай Асабаев. Будем ждать результатов от его экспериментов. Я не исключаю возможности какого-нибудь «шестого» чутья у животных, но пока доверяю только приборам.
На Земле ежегодно бывает до миллиона толчков. Умная техника может многое предсказать, кроме самого главного: когда случится землетрясение. Пока ученые будут искать подходы к этой проблеме, строителям надо думать о прочности городов.
Фото автора.
Под майские праздники пришла тревожная телеграмма: «Шубин в больнице. Напали волки».
Шубин мой давний друг. Волков я тоже хорошо знал. Напали… Профессия у бывшего охотника и военного разведчика была необычной. Я, признаться, давно боялся какой-нибудь драмы. И вот случилось…
В электричке до станции Петушки игравшие в карты парни что-то оживленно обсуждали. Я уловил слово «волки» и, поняв, о чем речь, присел к ребятам.
— Волк сиганул в окно. Шубин за ружье, а поздно…
История успела уже обрасти небылицами, и я мог только гадать: что же случилось?
В больнице из кокона бинтов улыбнулись знакомые глаза. Я нагнулся к кровати, чтобы обняться.
— Это Лобан тебя?
— Лобан. Начала Машка. А потом и Лобан… Жалко. Придется расстаться с обоими.
На кровать присел хирург. Все доктора любят шутить, когда дело пошло на поправку. Больной тоже шутил, рассказывая, сколько «портняжной работы» досталось хирургу. Но я понял: неделю назад шуток не было.
* * *
Первый раз Лобана я увидел семь лет назад. Где-то в рязанских лесах егерь выследил логово и выгреб из-под земли шестерых огрызавшихся, поджарых щенят. За волка, малый он или большой, полагается премия. Кое в каких местах, кроме денег, дают еще и овцу. И потому найти логово — почти то же самое, что разыскать в лесу клад.
Рязанский егерь двух из шести волчат почему-то решил пощадить. Волчата, проделав изрядный путь в плетеной корзине, оказались в лесу под Владимиром, на базе, где снимают фильмы о жизни зверей. Опытный человек сразу разглядел в одном из щенков хорошего волка: «Такой нам и нужен». Шел разговор о съемке цветного широкоформатного фильма «Белый Клык». Черно-белый вариант хорошо известной картины авторам казался теперь уже бедным.
Волков в нем играли собаки. К тому же новая кинотехника и быстрое сообщение позволяли снять вариант фильма на самой Аляске. Предполагалось участие в фильме американцев…
Нужна была хорошая стая волков. А этот неуклюжий, рослый волчонок с огромным лбом обещал стать главным героем. Так почти с пеленок уроженец рязанских лесов становился кинозвездой. Звать его стали Лобан. Брат Лобана, волчонок щуплый и небольшой, получил имя Ромка. Два существа, не зная, что их ожидает, стали жить по соседству с людьми и скоро привыкли к неволе. В наставники дали им собачонку по имени Дымка. В тот год у Дымки отняли щенят. Собачья забота и материнская ласка достались волчатам. Дымка, разумеется, вела воспитание на свой обычный собачий лад. Было забавно видеть, как часто приемыши своей дикой ухваткой оставляли Дымку в растерянности.
Она, впрочем, не церемонилась, и ослушники получали изрядную трепку. Природа волков от этого не страдала. То же самое они получали бы в логове от волчицы. К Дымке они привязались.
Слушались даже в то время, когда в два раза обогнали собаку ростом.
Через год на базу из-под Калуги привезли маленького щенка-волчицу. Дымка опять занялась ясельным воспитанием. А когда еще через год волчица, нареченная Машкой, ростом поравнялась с Лобаном и Ромкой, всех поселили в одном загоне.
Несколько раз за день в загон заходил человек. В такие минуты все вместе: собака и волки вились вьюнами, терлись о сапоги человека, старались подпрыгнуть и лизнуть его в щеки. У человека всегда был твердый, вкрадчивый голос. Рука ласково трепала по холке или щекотала между ушей. В другой руке всегда наготове был кусок мяса. Его получал отличившийся. Ясное дело, отличиться хотелось всем.
Мало-помалу человек воспитывал у зверей навыки и привычки героев фильмов. Волков старались приучить к людям, к свету, к стрекоту кинокамер. На съемках никто не должен был пострадать от волков. Опытному, знающему и любящему зверей человеку добиться этого не так уж сложно. Сложность состоит в том, что волки при всем при том должны оставаться волками — кровожадными, сильными, беспощадными. Кому в фильме нужен волк ласковый, как собака?
«Хождение по острию», — думал я, наблюдая, как смело Георгий Георгиевич бросался разнимать дерущихся или отнимал у них только что данное мясо. Волки рычали, скалили зубы, но оставляли за человеком право поступать так, как он хочет.
* * *
Цветной «Белый Клык» почему-то не состоялся. Но без работы лесные артисты не были.
Волков собралась уже целая стая, и всем находились роли. Сценаристы любят волков. В картинах о природе волк заостряет сюжет, сообщает повествованию драматизм. В последние годы спрос на волков появился у режиссеров и обычных художественных фильмов. Опять же причина тому — дефицит драматизма. Волк идет по пятам человека, стая волков рвет беглеца из тюрьмы… На волков при этом возведено немало напраслины. Но давняя репутация волка заставляет нас верить в нападение на людей. И мы только ахаем в кинозале: «Как это снято?!»
Как заставить зверя выполнять пожелания сценариста и режиссера? Дрессировщик на съемке прибегает ко всяким хитростям и уловкам, основанным на точном знании биологии, повадок и характера зверя. Но чаще всего секретом поразительных кадров является кусок свежего мяса. Из-за него некормленый волк пробежит по какому угодно месту, по снегу и через воду. И у зрителя будет чувство, что зверь стремительно мчится по следу. Рвет человека? Все тот же голод заставляет зверя кинуться к мясу, но оно спрятано где-нибудь, и человек преграждает зверю дорогу. Свалка. Полная иллюзия нападения. Редкий актер, конечно, согласится преградить дорогу голодному волку. Но это может сделать дублер. А кто может быть лучшим дублером, чем сам дрессировщик?
Роли волкам выпадают разные. Чаще всего «играет» волк один-единственный раз. В какой-нибудь облаве перед глазком кинокамеры бегущего зверя настигает заряд картечи. И опять зритель доволен — злодей ведь должен погибнуть.
Но есть среди волков кинозвезды. Лобан играл в двадцати фильмах. В «Войне и мире», вы помните, наверное: во весь широкий экран волчьи глаза — это Лобан.
* * *
Чаще всего они выступали в паре: Лобан и Машка. Как и полагается кинозвездам, на самолетах и в поездах они объехали много мест.
Снимались в воронежском заповеднике, в Подмосковье, на аральском острове Барса-Кельмес.
Два смышленых и сильных зверя быстро поняли свою задачу. Под стрекот кинокамеры они со всеми повадками, унаследованными от диких родителей, резали лошадей, косуль, овец, оленей, бросались на кабанов. Добыча, правда, им не досталась ни разу. Подбегал человек и отнимал только что задранного, пахнущего кровью оленя и вместо этого кидал им привычный, завяленный кусок мяса. Операция крайне рискованная. Только Шубин мог это делать, и волки всегда ему уступали.
Зверь хорошо чувствует характер каждого человека. Вы замечали, наверно, собака одного спокойно провожает глазами, на другого злобно рычит. Волки же особенно ясно выражают свои антипатии и привязанности. Только Шубин мог заходить в волчий загон. И всегда приветствием ему были восторженные прыжки, желание потереться о его сапоги, заглянуть в глаза. Георгий Георгиевич гордился этой преданностью. Мы часто возле ограды наблюдали волков. «Сделай вид, что хочешь меня ударить». Я резко протягивал руку, и в ту же секунду шерсть у волков на загривках вставала дыбом, оголялись клыки, и четыре глаза готовы были прожечь обидчика.
На съемке других опасных зверей, например, кабанов, Шубин не опасался, если тут же были и волки. Лобан и Машка всегда готовы были защитить своего друга.
* * *
Лобан и Машка были «женой и мужем». Они привязались друг к другу после первой же встречи. Я никогда не наблюдал у животных более трогательного союза. Волки в природе самые примерные семьянины. Волки не изменяют друг другу. Вместе кормят и обучают волчат. Часто с гибелью одного другой уже не ищет семьи до конца дней. Лобан и Машка эти качества сохранили в неволе.
Иногда по вечерам они устраивали волчьи концерты. Сидя на задних лапах, поднимали глаза к луне, и тогда весь живой мир от сверчка на крыльце до коровы, вздыхавшей по соседству в хлеву, с трепетом слушал тягучие, протяжные звуки. Для всех это был вой, тоскливый и жутковатый. Для волков — это песня, и в песне: любовь, призыв, воспоминания об охотах. Умолкали они так же неожиданно, как начинали.
Четыре весны Машка приносила волчат. Их, правда, сразу же отдавали на воспитание Дымке, и потому Лобан и Машка не знают судьбы своих сыновей. Кажется, три из них сыграли для кинокамеры роль «погибшего волка», два попали в уголок Дурова, а целый выводок — пять волчат — продали в Москву на выставку.
Этой весною Лобан и Машка пятый раз ожидали детей. В конце апреля появились признаки скорого прибавления семейства. Располневшая Машка уже не стремилась к играм.
Она бесцеремонно таскала супруга за холку, заставляя в загоне рыть логово. Лобан покорно исполнял все капризы подруги, рыл землю, отрыгивал для нее полупереваренное мясо.
Драма разыгралась вечером 20 апреля. Дрессировщик зашел навестить волков. Лобан, как обычно, потерся о ногу, подпрыгнул и лизнул в щеку. Машка лежала в углу загона. Шубин нагнулся, чтобы вычесать возле сосцов у волчицы линявшую прошлогоднюю шерсть. Он каждый год в это время помогал волчице приготовиться к родам. В этот раз волчица не проявила особого дружелюбия. Надо было бы остеречься. Но дрессировщик пожелал все обернуть в шутку, щелкнул волчицу по носу. Дальнейшее длилось секунд десять, не более. Волчица подпрыгнула и с рычанием вцепилась в руку. И тут же появился Лобан! Для волка, одним прыжком валившего лошадь, человек в эту минуту был существом слабым. Крики: «Лобан! Лобан!» — не помогли. Шубин позвал людей. Пока прибежали, пока открыли запор, Лобан уже отскочил и, забившись в узкий проход, загородил Машку.
* * *
В больнице мы обсуждали причину волчьего вероломства.
— Все объяснимо. Одно дело — привязанность к человеку. Другое дело — сила продолжения рода.
Лобан услышал призыв волчицы. Защищать! Ничего выше этого долга у него не было. Я не имею зла на волков. Все правильно.
…Вчера я позвонил в Петушки. Георгий Георгиевич сумел уже сам подойти к телефону:
— На днях выберусь из больницы… Волки?
Не знаю… Очень я к ним привязан. Восьмого мая у Машки появилось потомство. Вот вернусь, будем думать…
Но придумать вряд ли что можно. Карьера волков-артистов окончена. Лучшее, что может ждать Лобана и Машку, — клетка в зоологическом парке. Потомство? Потомство останется.
С потомством Шубин начнет работу. Это уже решено.
Фото автора.
У меня дома рядом с самоваром и глиняными грузинскими кувшинами стоит кумган из красной кованой меди. Этот восточный кувшин на моих глазах ковал старик хивинец. Он сидел на базарной площади в маленьком закутке.
На земляном полу горел огонек. Старик подсыпал из ведерка древесный уголь, трогал латаный мех, и молоток начинал весело прыгать по медной раскройке. Рядом такой же работой был занят молодой парень.
Стук молотков, запах гари, запах жареной рыбы в чайхане по соседству… Два дня я бродил по Хиве со странным чувством, что вижу сон.
Хива… Почему-то казалось раньше, что города нет сейчас на земле, что он был когда-то давно — Хива, Хивинское ханство… А он есть. Он живет тихо и незаметно, не поминаемый ни в сводках погоды, ни в списках награжденных и отличившихся…
* * *
Сначала я увидел Хиву с высоты. Мы делали съемку, и маленький самолет пролетал чуть выше самого высокого минарета. Хорошо было видно стену с башнями и бойницами. Стена, как серый кушак, плотно обтягивала муравейник старых построек. Казалось, разорвись этот пояс, и город разбежится по пыльной равнине. Так бы и случилось, наверно, если бы город рос. Так ушла в свое время за кремлевскую стену Москва, так вылезли из крепостных стен многие старые города. У Хивы рядом тоже растет новый двойник. Но древний пояс стены не разорван, он плотно держит все, что сохранило для нас очарованье средневекового города. Хиву как будто принесли нам в подарок из глубины времен.
В самолете я иногда забывал съемку, так интересно было разглядывать плоские лабиринты крыш, купола, похожие на бритые головы, башни и минареты, дворцы и домишки.
«Вон место, где продавали рабов!», «Ханские бани!..», «Недостроенный минарет!» — кричал на ухо летчик, хорошо знавший Хиву. Синими красками сверкали стены и купола. Но общий цвет у города — глиняно-серый. Позже, проходя по кривым улочкам и площадям, я увидел: город сделан из глины. Глинобитные стены домов и дувалов, глиняный необожженный кирпич положен в стены дворцов. Человеку, прожившему безвыездно в таком городе, казалось, наверное: весь мир сделан из глины. В дождливом месте земли город не простоял бы и десяти лет. Тут же, в сухой Азии, Хива стоит тысячу лет и, кажется, может простоять столько же.
Я не взялся считать хивинские памятники, потому что весь город — памятник. (Так к нему, к счастью, теперь и относятся.) Есть постройки не очень древние. Есть ушедшие от старости в землю. Есть дворцы, покрытые глазированной плиткой, и есть убогие хижины, двери в которые, впрочем, почти всегда украшены резьбой.
Из многочисленных памятников запомнилась усыпальница мастера-скорняка, силача, борца и поэта Пахлаван-Махмуда, жившего шестьсот пятьдесят лет назад. Народ так почитал эту могилу, что ханы завещали хоронить себя рядом с поэтом.
Осталось в памяти о Хиве вечернее чаепитие в домике хивинского старожила Юсуп-ака Ташпулатова. (На полу — чистое красное одеяло, гора лепешек. Самовар. Тихий разговор под пение сверчка.) Запомнилось лазание по винтовой лестнице на верх минарета. Запомнился крик муллы, созывавшего стариков на молитву, и чей-то молодой голос, певший вечером в темноте грузинскую «Сулико».
Особенно запомнилась хивинская ночь. Любой город ночь изменяет неузнаваемо. Тут же совсем теряешь ощущение времени. Где ты? Как ты попал сюда? Кривая улица ведет то вправо, то влево. Черные, непривычные силуэты строений.
Кто-то кашлянул на другом конце города — слышно. Слышно: кто-то идет в темноте, шаги гулко отзываются в нишах дворцов. Где-то стрекочет швейная машинка, кто-то зовет собаку.
Петляешь, петляешь по закоулкам и вдруг узнаешь силуэт трактора «Беларусь». Как он ухитрился проехать в такой тесноте? А это что за гора? Да это ж стена! Карабкаешься по не остывшему после жары глиняному откосу.
Подлунным светом средневековый город сверху кажется синим. Сверкают голубые чешуйки на минаретах, плывет под крышами пахучий дым от костра — прямо под стеной во дворе девчонка с матерью пекут лепешки: накалили шар глиняной печи и теперь швыряют в отверстие тесто. Вместе с теплым воздухом кверху поднимается запах свежего хлеба.
Нынешняя Хива состоит из не похожих друг на друга двух городов. Старый город и новый.
Новый для туристов большой ценности не представляет, но удобен для жизни — зеленый, прохладный, чистый. В городе швейная фабрика, ковровая фабрика, завод бытовой утвари. Но доходы с этой промышленности показались бы мелочью, если б пустить в оборот большой капитал старой Хивы. В разговоре о доходности туризма мы уже не раз вспоминали фразу миллионера Ротшильда, будто сказанную им при посещении Суздаля: «Дайте мне этот город на тройку лет, и я удвою свой капитал». Может быть, нам стоит расспросить Ротшильда, как это сделать? «Капитал Хивы» пока что дает очень немного. И это понятно, если гостиница города может приютить всего двадцать пять человек, а гостиница в стольном Ургенче (по соседству с Хивой), кажется, сто. Несмотря на это, приехать в Хиву все-таки надо. Пару дней можно перебиться у добрых людей или даже раскинуть палатку за городской стеной. И я уверен, не заслужу хулы за то, что заманил глянуть на город.
* * *
Звонкий кумган у меня на столе. Щелкнешь ногтем — гудит, как колокол. А сработан кумган почти из полосок старой-престарой меди — принесли кузнецу дырявую посуду, сделанную, должно быть, еще при первых ханах Хивы. Из нее старик и скроил кумган: «Нету меди, сынок».
Страна наша ежегодно производит много тонн меди. Понятно, что металл очень нужный, что это — провода, обмотки моторов. Но, может быть, можно хотя бы одну-две (!) тонны выделить на кумганы. Не ради посуды. Ее у нас вон сколько прессуют из алюминия! Ради древнего мастерства, которое вот-вот может угаснуть.
А ведь оно тоже входит в «капитал старой Хивы». Если посчитать, то денежку, взятую у туриста за тот же кумган, можно с выгодой обернуть в туже медь, нужную для моторов. Так ведь, наверное, надо хозяйствовать?
Фото автора.
Он мне понравился прямо с дороги. «До города — на трамвайчике», — сказали у самолета.
Я поискал глазами трамвайный путь. Оказалось, речной трамвайчик. У пристани множество лодок. И тут же на воде — самолет. Ты первый раз видишь самолет на поплавках. На трамвайчике тебе объясняют: в этом краю на воду легче садиться, потому что воды больше, чем суши.
С реки ты в первый раз и видишь Тобольск. Ты видишь белые облака вдалеке, и среди них плывет что-то, заставляющее тебя вспомнить сказочные города в детских книжках. Кипенно-белые постройки на высоком темном мысу. Крепостная стена с башнями и бойницами, церкви, дома — все так высоко стоит на земле и так величаво плывет навстречу, что ты уже не можешь глаз отвести.
Почти час плывет белый город навстречу из синего далека. «Пушки с пристани палят, кораблю пристать велят», — шутит капитан катера, хорошо понимая настроение приезжего человека.
А потом ты идешь по городу, по деревянным половичкам-тротуарам, сквозь которые проросла трава. По улице пастух гонит стадо. Мычание, скрипы ворот. Деревянные дома стоят в глубине палисадников в гущине облепихи, черемухи и берез. Как в деревне, пахнет пылью и молоком. Встречные ребятишки тебе, незнакомому человеку, вежливо говорят: здравствуйте. У пристани, на пятачке асфальта, танцуют парни и девушки. Клочок асфальта — новость для города, и подошвы молодых тоболяков скребут его под гитару с такой же радостью, с какой приезжий из мира, залитого сплошь асфальтом, ставит ногу на деревянный, пружинящий тротуар.
Жилой Тобольск — внизу, под горой. А вверху, на бугре, куда попадаешь по деревянной уже (более длинной, чем одесская) лестнице, стоит белая древность, при лунном свете еще более величественная, чем днем. Гостиница тоже тут, на горе. Новая постройка украшена неоновой вывеской. Это тоже новинка, на которую вечерами собирались глядеть любопытные…
Был Тобольск когда-то в Сибири самым главным и самым большим городом. Это была столица всех земель, начинавшихся от Урала и уходивших за дальний Иркутск. Это был единственный город в России, принимавший послов наравне со стольной Москвою. И вот получилось: живет теперь город тихим и незаметным, потому что оказался в стороне от новых путей. Жизнь с грохотом и огнями катится где-то южнее, а он застыл. Город не производит ничего, что бы заставило его помянуть где-нибудь далее среднего Иртыша. Солит рыбу, чинит речные пароходишки, из звериной кости, добытой в размытых иртышских кручах, режет недорогие вещицы. Удивительный город! Как будто берегли его где-то в коробке и вот открыли, смотрите — 18-й век!
Молодым ребятам это не нравится. «Вот найдут нефть, все переменится…» Старикам древняя тишина вполне по душе. А приезжий открывает для себя целый мир. В ожидании нужного самолета мне надо было только заночевать. Но я, рискуя основным делом, не мог улететь, не разглядев хорошенько Тобольска.
Так иногда бывает при встрече со стариками. Присядешь на завалинке на минуту — глядишь, до вечера не ушел.
Тобольску почти четыреста лет. В 1587 году наскоро, чтобы закрепить победу Ермака над ханом Кучумом, разобрали речные суда и из этого леса поставили крепость Тобольск. Всем известная по картине Сурикова битва казаков с ханом Кучумом случилась тут, подле одной из круч Иртыша. В этих местах Ермак и погиб. Над кручей в березняке, недалеко от кремля, стоит памятник Ермаку — строгая четырехгранная пирамида.
Тобольск долгое время был деревянным. Несчетное число раз горел. Снова строился. Пожары наконец заставили наместников просить царя о строительстве каменном. Довольно быстро выросли на мысу кремлевские стены, церковь и колокольня, гражданские службы. В сплошь деревянной Сибири это была первая каменная постройка. Можно представить себе, какие чувства владели человеком, выросшим в этих местах, когда он, выйдя из дебрей, видел каменный кремль, перед которым и сегодня стоишь в радостном изумлении.
Тобольск закрепил за Россией пространства, пройденные землепроходцами, и стал центром бескрайних земель. Религия, войско, ремесла, торговля, администрация — все нашли в Тобольске удобное место, и город стал великим городом. Через него ехали на восток послы и купцы. Его не могли миновать географы, путешественники.
Город сохранил следы былого величия, следы богатства материального и духовного.
Даже самая бедная улица хранит следы вкуса и фантазии плотников, некогда рубивших и украшавших Тобольск. Резные ставни. Наличники. Коньки на крышах. А на одной из улиц вдруг видишь терем. Да, именно таким я представлял терем по сказам — резное крыльцо, кружевные карнизы, башни, оконце в крыше.
Вот-вот на крыльцо в собольей шапке выйдет боярин или молодуха в праздничном сарафане.
Подхожу. В окошке действительно лицо молодухи… кассира — терем принадлежит театру.
Здешний театр — один из самых первых в России. Давностью может похвалиться и местный музей, и архив, работать в который приезжают соискатели степеней докторских и кандидатских из многих городов российских и нероссийских. И, кажется, никто из них не пожалел о затраченном времени — в архиве ценнейшие документы времени допетровского, времен Петра, когда в Тобольске работали пленные шведы, и более поздних времен, когда город был и центром культуры, и местом ссылки.
Тобольск вырастил для России химика Менделеева, художника Перова, поэта-сказочника Ершова, автора бессмертного «Конька-Горбунка». Любопытно: Ершова в гимназии учил отец Менделеева, Ершов же, в свою очередь, стал учителем юного Менделеева-сына. В Тобольске жил композитор Алябьев. Не по своей воле тут побывало много людей, составлявших славу России. Первым ссыльным в Сибирь считают церковный колокол, звонивший в Угличе в день убийства младенца-царевича. Борис Годунов, как говорит летопись, повелел сечь плетьми колокол и после того отправить в Тобольск.
Людей, неугодных царям, побывало тут множество: Радищев, Чернышевский, Достоевский, Короленко. Тут отбывали ссылку многие декабристы. Их имена я прочел на черных могильных плитах за городом. Ирония: ссылку сюда испытал и последний из русских царей. В 17-м году он жил тут с семьей.
В музее среди ядер, пищалей, щитов и кучумовских стрел стоит камень с могилы сибирского хана: «Сия жизнь — один час, а потому употребим ее надела». Посетитель музея: и тоболяк, и приезжий обязательно замедляет шаги возле этого камня. Из приезжих я видел больше всего бородатых парней в грубых сапогах и плащах — геодезисты, геологи. Земли вокруг, несмотря на давнее присутствие человека, разведаны недостаточно, и, может быть, желанная нефть, открытая по соседству, в Тюмени, отыщется и тут, под Тобольском. Тогда мы будем свидетелями пробуждения долго спавшего старинного города.
Железная дорога, которой так не хватало, ветвясь по Сибири, на этот раз не миновала Тобольска.
Недавно сюда пришел первый поезд…
Города могут обретать новую молодость. И тогда они становятся особенно привлекательными. Седина прошлого и кипение молодой жизни — лучшие украшения любого поселения на земле. Пожелаем этой судьбы Тобольску.
Фото автора.
Я встретил их на горной дороге недалеко от Пржевальска. Внизу, в долине, глухо и часто, как в старых часах, куковала кукушка. Белым цветом, похожим на цветы европейской вишни, цвела рябина. Даже тут, наверху, недалеко от снегов, было жарко, пахло нагретыми травами — было время, когда с горных лугов в долину на стрижку спускались стада овец.
В голове одной из отар я увидел двоих ребятишек. Мальчишек наблюдать всегда интересно.
Тут же был случай особый. На рыжей кобыле сидели двое. Кроме того, поперек седла лежал заболевший ягненок. А сзади навьючено было столько всего, что я с любопытством спросил: «А что там у вас?» Сзади были привязаны детская люлька, палатка, посуда с кумысом, черный котел, ружье, ведро, лампа, туго свернутая кошма, походная печка. Все было хорошо перевязано и покачивалось вместе с телом рыжей кобылы и с двумя седоками. Сзади на веревке к седлу была привязана еще одна лошадь, почему-то совсем не навьюченная. Она на ходу успевала хватать пыльную траву, веревка натягивалась, и тогда младший из седоков сердито поворачивал голову.
Два брата — Кенен и Болот Токрашовы вместе с матерью и отцом спускались с лугов в долину.
Пылила по дороге отара овец голов примерно в тысячу. Отец подгонял, вычесывал из кустов отставших ягнят. Мать, сидя на лошади, держала спеленатую в красное одеяло дочку. А двое старших сыновей — Кекен и Болот везли имущество. Семья жила в палатке в горах. И вот пришла пора стрижки, и отару спускали к реке, в село Теплоключенки. В этот день семья прошла двадцать пять километров. Кто ездил на лошади по горам и знает каменистые подъемы, спуски и шумные речки, тот поймет, почему я, бросив свои дела, пошел с ребятишками. Я просто влюбился в двух всадников. Старшему было девять, младшему — семь. Встреча в горах с человеком, обвешанным фотоаппаратами, была для них неожиданной.
— Дядя, ты, наверно, шпион, — простодушно сказал младший, Болот.
Я улыбнулся и сказал, что прилетел из Москвы.
— A-а, это, наверное, для телевидения, — сказал старший.
Ребятишки признались, что в горах соскучились по телевизору.
— До самой ночи не ляжем спать…
— Это если бабушка и сестра телевизор не поломали, — сказал старший.
Я все время снимал и подивился достоинству, с каким держались мальчишки. Никакой позы. По-взрослому четкие ответы на все вопросы.
Младший придерживал больного ягненка и понукал привязанную сзади лошадь, старший прокладывал путь отаре и вежливо поддерживал разговор.
Я спросил, не знает ли он стихи: «Однажды в студеную зимнюю пору…»?
— Это про мальчика и про лошадь?.. Знаю, нам учительница читала.
— А есть книжка про старика и про лошадь… Лошадь Гульсары называлась.
Этой книжки Кекен не читал. Но когда я сказал, кто написал книжку, мальчишки в один голос сказали, что знают Чингиза Айтматова.
— Его по телевидению показывали…
Так за разговором мы незаметно прошли несколько километров. Отец ребятишек выгонял из кустов овец, не давал отаре разойтись в просторных местах. Мать на своей лошади бережно везла дочку. И два брата на умной, спокойной лошади ехали впереди. Я сделал около сотни снимков мальчишек, стараясь не пропускать живописных поворотов горной дороги. Но выбрал самый первый из снимков — когда младший из ребятишек спросил:
— Дядя, а ты не шпион?
Фото автора. Киргизия.
Один и тот же календарь висит в избе подмосковного лесника, в юрте казаха и в доме на Диксоне. Всюду вчера наступило календарное лето. Отрывая листок, я подумал: лето при нашей большой земле не везде одинаково. Припоминая поездки, я мысленно побывал на крайнем юге и крайнем севере.
Помню слова туркмена: «Лето — когда пойдет кызыл-су». Кызыл-су — значит красная от размытой глины вода. Она идет, когда начинают таять снега на горах. В это время созревают хлеба, пестревшие цветами пески превратились в пустыню. Лето крайнего юга.
В это же время на крайнем севере солнце уже не прячется. Белые ночи. Тепло. Но в заливах еще синеют льды. Весенние свадьбы у перелетных птиц. Первые корабли робко вышли из гавани.
Но это скорее весна. Лето наступит дней через двадцать, когда тундру покроют цветы, когда чередой пойдут корабли. И можно будет купаться в маленьких прогретых солнцем озерах.
В Сибири приход лета для меня всегда связан с запахом дыма. Сушь. Начинают гореть леса…
К июню из Краснодара самолеты везут клубнику. В Молдавии созрела черешня. А в подмосковных лесах зацвели ландыши — безошибочная примета: пришло лето.
Странный июнь на Байкале. Кругом уже лето. А на озере лед. И холод такой, что ночью надо надевать шубу. Сопки кругом зеленые, а у воды кусты и деревья не смеют выбросить листья…
В лесах сейчас увидишь бесчисленные оттенки зеленого цвета. Все уже распустилось. Но не потемнело еще, не запылилось. Зелень надежно укрыла лесную жизнь. А жизнь к июню полна великого таинства. У птиц и зверей подрастает потомство. И где-нибудь на лесной тропинке вы можете неожиданно встретить лисенка или енота, которые ослушались матери, отправились в одиночку бродить по зеленому миру.
Еще поет соловей. Но песен будет теперь все меньше и меньше. У всего живого в природе наступило время семейных забот.
А к людям пришла пора «великих миграций» — летние отпуска. Вчера мы целый вечер просидели с соседом над картой, выбирая для него речку, по которой лучше всего совершить путешествие на плоту.
Фото автора.
2 июня под вечер пастухи в приаральских Каракумах увидели странное зрелище. По пескам у горизонта плыли три белых паруса. Пустыня с жарким, струящимся, как вода, воздухом может обмануть человека, и пастухи разбудили дремавшего в юрте старика Асана Бахмырзаева.
— Мираж?
Старик долго разглядывал горизонт, протирал глаза ситцевой тряпочкой:
— Нет, не мираж.
Новости в пустыне расходятся непостижимо быстро. Уже на второй день в приаральских песках было известно: «Три чудака из Москвы идут по пустыне на тележках под парусами».
Первый раз о парусах и колесах я услышал в прошлое лето.
— Сумасшедшие, — сказал я, когда узнал о затее. — Это ж пустыня.
— Ну что ж, — сказал Эдуард Назаров, — пусть на этот раз будет пустыня.
Я не мог ничего возразить, потому что давно уже знал Эдуарда. Штурман подводной лодки, ставший способным инженером, обошел с рюкзаком Север, в одиночной байдарке под парусом и на веслах плавал в Аральском море. Я подружился с ним на Камчатке, куда он по доброй воле прилетел с шутливым девизом «покорить пару вулканов». Один вулкан мы покоряли с ним вместе — восемь дней сидели в засыпанной снегом палатке, но одного вулкана капитану третьего ранга показалось мало. Дождавшись отпуска, опять улетел на Камчатку. Я получил от него телеграмму: «Видел землю с вершины Ключевской сопки». С этим успехом можно было поздравить — в нашей стране всего десятка четыре людей видели землю с вершины Ключевского вулкана.
В пустыню теперь собралось четверо. Я познакомился с мастером спорта по парусу инженером Владимиром Талановым, инструктором по туризму Геннадием Галиуллиным и подполковником, таким же заядлым, как все остальные, землепроходцем кинооператором и гитаристом Сысоевым Игорем.
— Для путешествия на яхтах надо иметь как минимум яхты…
— Мы их сделаем.
— Сумасшедшие, — сказал я уже с большой долей симпатии.
Кто в своей жизни пытался сделать хотя бы хорошую ручку для молотка, может понять, что значит построить яхту. Надо иметь опыт конструкторов, чтобы придумать эту «тележку», способную двигаться без мотора, надо было стать кузнецом, слесарем, сварщиком, токарем, столяром, такелажником.
— Сумасшедшие, — сказал я с любовью, когда увидел в подвале странные тележки, похожие на кузнечиков и на первые самолеты-«этажерки».
Я попросился посмотреть, как начнется любопытное путешествие.
Яхты в разобранном виде, продукты и снаряжение погрузили в товарный вагон, и мы попрощались, чтобы встретиться через неделю на берегу Аральского моря.
В тот же вечер в редакции я разыскал французский журнал и еще раз убедился: сумасшедших на свете не так уж мало. Бригадный генерал Дю Бусе рассказывал о переходе колесных парусных яхт через Сахару. Генерал руководил путешествием, в котором, кроме французов, принимали участие англичане, американцы, бельгийцы. Дули ошеломительной силы ветры.
Спортсмены за 32 дня преодолели три тысячи километров. Караван сопровождали машины с грузом и снаряжением, два легких самолета, по радио генерал Дю Бусе держал связь с воинскими гарнизонами, расположенными в пустыне. Из двадцати яхт благополучно закончили путь только восемь. Читая подробности перехода, я понял: наша доморощенная экспедиция, у которой не было ни машин, ни самолетов, ни радио, может быть только первой разведкой в пустыне.
На берегу Арала я увидел красную и голубую палатки, три белых паруса и четверых черных облезлых людей.
После объятий и после того, как бутылка из-под армянского коньяка была закинута далеко на бархан, я как следует оглядел лагерь.
Недельное сидение в песках планировалось, надо было привыкнуть к походной еде, к солнцу, сделать доводку яхтам.
Сидя на месте, человек даже в пустыне обзаводится живностью. У входа в палатку в банке из-под фасоли жил волосатый тарантул, названный почему-то Фролом. В корзине скреблись два ушастых ежа, по лагерю бегал котенок, а в самом центре на капроновой нитке по кругу ходила большая, очень серьезная черепаха…
Все готово к «отплытию». Нет самого главного. Нет хорошего ветра. Нельзя даже опробовать яхты. Три паруса только чуть вздрагивают, не способные двинуть с места колеса.
Прошел еще один день, и еще. Ветра нет. Остается только вздыхать и искать хоть какое-то занятие. Я ухожу в пустыню фотографировать. Эдуард садится у яхты с дрелью и молотком. Геннадий начинает потрошить сазанов, которых утром привозит нам любопытный глухонемой рыбак. В палатке сонно бренчит гитара.
Капитан экспедиции Володя Таланов зачем-то берется перекладывать целлофановые пакеты с едой.
— Гена, это что, молоко?
— Нет. Кажется, это капуста.
Белый порошок в пакете в конце концов оказывается «голубцами ленивыми с вермишелью». Институт консервов снабдил ребят экспериментальной едой, взяв слово, что они будут учитывать съеденное и взвешиваться. В первую неделю сушеная пища разнообразилась аральскими сазанами, все равно экспедиция в общей сложности похудела более чем на пуд.
Вечерами мы собираемся у костра, топливо для которого в виде небольших шариков нам поставляют верблюды. Когда умолкает гитара, слышны пустынные звуки и шорохи. Пески, спавшие днем, пробуждаются, как только солнце опускается в аральскую воду. Отголоски загадочной жизни приходят прямо к костру. Котенок Кешка то и дело выгибает спину горбом и фыркает в темноту. На всякий случай мы надеваем ботинки и одежду потяжелее — вчера у костра поймали черного паука-каракурта, который невидимой капелькой яда может свалить даже верблюда.
Большие теплые звезды висят над пустыней. У горизонта плывет огонек — автомобиль. В море тоже движется огонек — рыбаки на моторном боте возвращаются с лова в Аральск. И в небе красные огоньки — самолет из Ташкента. Налицо все моторные преимущества века. Все движутся. И только мы сидим, как древние моряки, ожидаем попутного ветра.
Звезды. И звуки невидимой жизни. Религиозных людей пустыня располагает к молитве. Был бы бог, в такие ночи наша молитва была бы о ветре.
Ветер!!! Хороший северо-западный ветер!
В десять минут свернуты палатки. В багажники на яхтах втаскиваем капроновые бидоны с водой, ящики сушеной еды, спальные мешки.
И вот уже Володин парус наполнился ветром. Минутный зевок, и яхта с номером «2» показывает, для чего она создана. Одна, без человека яхта, как лепесток большого цветка, с места быстро понеслась по песчаной косе к барханам. Уверен, что наш капитан никогда в жизни не бегал так быстро. Ему удалось догнать и «взнуздать» яхту.
На лице радость — от того, что догнал, и от того, что это трехколесное существо способно бежать. Вот уже три паруса, как три большие белые ладони, вздрагивают под ветром. Теперь только чуть изменить угол, и, кажется, мы поедем. Поехали!! Мы едем! Чувство этой минуты знакомо разве что парашютисту, когда над головой открывается купол. Говорят, парашютисты в эту минуту поют. Мы тоже заорали от возбуждения.
Чуть скрипит алюминиевый хребет длинноносой тележки, шуршит, мнется под шинами песчаная корка, слышно, как монотонно стрекочет в песках какая-то птица. Все пятеро чувствуем себя слегка опьяневшими. Мы с Игорем, на ходу протирая объективы от пыли, убегаем к барханам, чтобы сбоку заснять бегущие по пескам паруса. Необычайно красивы! Сидящий под парусом человек одной рукой крутит баранку, направляя переднее колесо, другая рука на веревке от паруса. Облупленные черные лица ребят счастливы. Правда, скорость могла быть побольше. Но яхты сильно нагружены, и слабоват ветер. Все-таки километров семнадцать-двадцать за час проходим.
Идем по ровным плотным пескам, по бородавчатым, покрытым колючками дюнам и потным солончакам. Любая машина в этих местах завязнет. От нас же на топкой, белой от соли земле остаются три легких следа. Идти по качкам, однако, не сладко. Дюраль скрипит угрожающе, яхта местами становится, как норовистая лошадь, того и гляди подвернет ногу и кувыркнется. При всех заботах мы все-таки успеваем увидеть больших ящериц, сидящих, как птицы, на верхушках кустов, видим, как стремительно бегут наперерез парусам коричневые сайгаки и прячутся в норки суслики.
Пятьдесят километров за три часа. Для начала большего мы не желаем. Но на заходе солнца попадаем в ловушку. Более километра не мы на яхтах, а яхты на нас поочередно едут по буграм, покрытым колючками… Палатки ставим в темноте и «верблюжье топливо» для костра собираем с фонариком. Похлебав «ленивых голубцов с вермишелью» и посчитав ссадины и ушибы, ложимся спать.
Начало есть. Утро могло обрадовать кого угодно, только не нас. Прохладно, солнечно.
Два десятка верблюдов, сгорая от любопытства, мнутся вблизи от палаток. Суслик посвистывает.
Желтая птичка уселась на мачту, тоже свистит. И мы грустно свистнули — ветер за ночь переменился, из попутного сделался встречным.
После чая палочкой на песке чертим разные выкладки, держим совет. Итог: 1. Придется маршрут приспосабливать к ветру. 2. Максимально разгрузить яхты, чтобы пытаться идти по дюнам. Для нас с Игорем этот пункт драматический.
Перечисляется снаряжение, резервный запас еды, который надо выложить из багажников. И главное — придется сойти и двум пассажирам. Немного грустно, но что сделаешь. Прощальный чай. Прощальная песня.
Прощальный снимок — трое ребят остаются ждать попутного ветра.
Мы с Игорем, уложив как следует рюкзаки и, обнявшись с ребятами, уходим искать дорогу, по которой между Аральском и Бугунью изредка ходят машины. Прицел у ребят — Бугунь. Это вторая после Аральска населенная точка маршрута. Далее будут Нукус, а потом по Каракумам в сторону Красноводска. Это программа-максимум. Есть еще запасный маршрут. Бугунь покажет, за каким ветром надо будет идти.
Человек так устроен, что ему обязательно надо когда-нибудь в первый раз, переборов страх, пройти темную комнату, переплыть речку, одному остаться в лесу ночевать, покорить гору, переплыть океан, отправиться в космос. Эта цепь испытаний, которым человек добровольно себя подвергает, не будет иметь конца. Вот почему надо с симпатией отнестись с ребятам, ждущим теперь в пустыне попутного ветра. В их затее есть и житейски приближенная цель. Колесные яхты все больше и больше привлекают спортсменов. Говорят теперь даже о первенстве мира по «сухопутному парусу». Бескорыстный труд — сконструировать и испытать сухопутные парусники — дело почетное и похвальное.
«Северо-западным ветром прорвались через дюны в Бугунь. Выдержали. Укрепляем передние вилки. Будем двигаться на Казалинск, Кзыл-Орду. Таланов, Назаров, Галиуллин».
Главные трудности впереди. Пожелаем ребятам попутного ветра.
Благополучно закончили маршрут и вчера вернулись в Москву трое ребят, совершивших путешествие по пустыне на колесных яхтах под парусами. Напоминаем имена путешественников: Эдуард Назаров, Владимир Таланов, Геннадий Галиуллин. Вчера же ребята побывали у нас в редакции. Вот короткий разговор с ними.
— Здоровье, самочувствие?..
— Целы, невредимы. Отпуск кончился, завтра на работу.
— Скажите все, что хочется сказать.
— Ну что ж. Маршрут пройден благополучно.
Правда, этот маршрут запасной. Первый, значительно более длинный путь с финишем в Красноводске неподходящие ветры пройти не позволили. В Каракумах мы прошли по маршруту: Аральск — Бугунь — Камышлыбаш — Новокозалинск — Тюратам — Кзыл-Орда. Всего с зигзагами пройдено около тысячи километров.
В пути были месяц. Это не значит, конечно, что все время шли. Больше приходилось стоять в ожидании ветра. Средняя скорость — двадцать километров в час, но бывало по пескам и кочкарникам ползли со скоростью пешехода.
На ровных такырах скорость достигала восьмидесяти километров в час. Это хорошая скорость, она доставляла нам много радости.
— Трудности, приключения?..
— Трудности были. В Бугуни чинили яхты — работа в дороге не очень приятная. Ну и жара донимала, конечно. 42 градуса — не мед даже у Черного моря. У нас же кругом были только пески. С водой не бедствовали. Но вода в бортовых цистернах была постоянно горячей и постоянно невкусной. Вспомнили древний способ облагораживать воду — опускали в посуду посеребренные пластинки. Суток двое сидели голодные. Пришлось ловить черепах. Не осудите, и нашу «домашнюю» Тортиллу пришлось съесть.
— А как еда, которой снабдил институт?
— Еда ничего. Но если говорить правду — самой нужной и самой надежной едой оказались добрые солдатские сухари.
— Встречали людей в пустыне?
— Чаще всего пастухов. Они нас поили верблюжьим молоком и айраном. С любопытством, иногда насмешливым, пастухи разглядывали наши сухопутные корабли, спрашивали: а много ли платят за такую работу?
Все яхты благополучно пришли в Кзыл-Орду?
— Нет, на середине пути, когда шли по такыру, одна яхта у края зарылась в песок. Скорость была километров под пятьдесят. В результате мачта — в дугу и вся яхта стала похожа на упавший самолет. «Седок», правда, не пострадал, хоть и летел в песок по воздуху метров пять. Дальше пошли под двумя парусами…
— Самый трудный участок пути?..
— Пожалуй, возле озера Камышлыбаш. Там большие бугры и кочки. Но за муки была и награда — озеро необычайно красивое.
— Да, совсем забыл, а Кешка, котенок?
— Он был с нами до последнего дня. Мы к нему привязались, и он к нам привык. Ночью, когда мы, расстелив один парус и накрывшись другим, ложились спать, Кешка уходил на охоту. Ящериц кругом было много, и Кешка благоденствовал.
Страдал он только в жару, ложился у мачты почти неживой. В Кзыл-Орде во дворе гостиницы Кешка исчез. Скорее всего, украли. А может быть, Кешка не был рожден путешественником и оставил нас, как только почуял оседлую жизнь.
— Последний вопрос: итоги?
— Мы довольны. Довольны как туристы-путешественники, потому что пережили и увидели за месяц много интересного. Мы довольны как инженеры — в конструкции яхт ошибок не сделано. Яхты испытаны в тяжелых условиях, и нам теперь хорошо видно, какими они должны быть, если бы пришлось сделать серию таких машин для спортсменов.
В заключение мы хотели бы сказать спасибо помогавшим нам: Московскому совету по туризму, ребятам-комсомольцам в Аральске и Кзыл-Орде, рыбакам в Бугуни и пастухам, до которых газета, может быть, не дойдет, но в пустыне мы убедились: вести и без газет распространяются хорошо. И еще. Полезная работа, проделанная нами, скромна. Но все равно мы хотели бы связать ее с именем нашего комсомола, у которого в этом году юбилейная дата.
Фото автора.
На охоту он выходит, когда не спят только птицы. На лесной поляне, убедившись, что не будут мешать ни трактор, ни самолет, ни крик петуха из деревни, он осторожно ставит на землю рюкзак с чувствительным магнитофоном и укрепляет на треноге похожее на большую тарелку алюминиевое «ухо». Теперь надо только безошибочно выбрать певца…
Я уже писал о Борисе Вепринцеве, о его сложной судьбе и о большой страсти природоведа. Сегодня многим известны пластинки с записью голосов птиц. По справке фирмы «Мелодия», тираж их составил более двухсот тысяч.
Комплект пластинок продавался на Всемирной выставке в Брюсселе. «Русские записи птиц» вошли во все мировые каталоги. Сейчас Борис готовит пластинку стереофонических записей.
К сложной аппаратуре прибавилось «ухо» — сувенир из Франции. Отражатель, в фокусе которого ставится микрофон, конденсирует звук, помогает выделить птичью песню из общего хора лесных звуков и голосов.
Борис Вепринцев — ученый-биофизик. Охота за голосами — всего лишь постоянное увлечение. Но высокий класс этой работы замечен и оценен.
Недавно Борис избран вице-президентом всемирной биоакустической ассоциации «Эхо». Этой осенью в Стокгольме соберется конгресс специалистов по записи голосов животных. Борис примет участие в его работе.
Фото автора.
Отправляя письма в большой южный город Ростов, на конверте обязательно пишут: «Ростов-на-Дону», смутно догадываясь, что есть еще где-то какой-то Ростов. Он действительно есть. И не всем известно, что огромный южный Ростов — дитя в сравнении с незаметным, маленьким Ростовом северным…
Ростову на севере было 900 лет, когда в устье Дона рубили первую избу. Москва была деревенькой, когда Ростов называли не иначе как Ростовом Великим. Первый раз Ростов летописцами упомянут в 862 году — тысячу сто шесть лет назад. Попытаемся представить эту глыбищу времени, отмерим тысячу с лишним годов не назад, а вперед. Каждый год теперь создаются новые города. Вообразим: нынешние Дубна, Комсомольск-на-Амуре или Ангарск простояли тысячу сто шесть лет. На земле 3074 год… Какой фантаст решится предсказать, что будет и чего не будет на земле в то дальнее время. Вот что такое тысяча лет. Ростов преодолел эту толщу времени. И мы с любопытством и восхищением разглядываем его, как некий корабль, приплывший из страны с названием Древняя Русь.
Ростов начинается с дороги к нему. Дорога от Москвы в Ярославль такая же древняя, как два ее конечных пункта и все маленькие городки, деревушки, монастыри и церкви, посаженные на ней, как драгоценный жемчуг на прочной нитке.
Старинная дорога не поросла и быльем. Это один из самых оживленных трактов страны. Вперемежку со стариной краснеют на дороге бензоколонки, гудят под колесами бетонные мосты, рядом с рублеными домами — стеклянный фонарик кафе, течет половодье машин с грузами и туристами.
На этой дороге задремать невозможно. Вот плывущий перед тобой поток машин, кажется, сейчас с разгона сплющится от удара о розовую церквушку, упрямо стоящую на пути. Но привыкшие к прямым линиям машины тут делают петлю, обтекают церквушку, и она остается гордо стоять, со всех сторон открытая взгляду.
Нарисованный на ней бородатый бог вполне уживается с ликом молодого милиционера-орудовца на дорожном щите…
А уже маячит, теряясь в красках вечернего облака, еще одна колокольня. Дорога стелется по задумчивым перелескам, заполненным дымом молодой зелени. В этих местах дороги я почему-то всегда вспоминаю картины Рериха.
Лобастые косогоры, полоски полей между пятнами леса. А дальше еще волна косогоров, низин, зеркальца опушенной кустами тихой воды. Белую лошадь на этой земле, даже если она трется о телеграфный столб, фантазия легко обращает в коня Алеши Поповича, который вполне мог в этих местах проезжать, потому что родился, как утверждает былина, в деревеньке возле Ростова.
Дорога между тем приготовила что-то совсем необычное. Колокольня, смутно темневшая в облаках, обернулась теперь сплошным облаком куполов, золотистых, серебряных, синих в золотых звездах. Все это стремительно выплывает навстречу из-за бугра. И вот уже машина въезжает в ярмарочно пестрый, нарядный и какой-то радостный городок. В центре — крепостного вида стена, может быть, чуть более низкая, чем стена в Московском Кремле. А за стеной странным, праздничным цветником стоят и строгие, и пышно-пестрые церкви, колокольни, часовенки, терема. Тут видишь вдруг сытого, рослого монаха в темной до пят одежде, в черном клобуке — деловая походка, в руке какие-то книги, широченный рукав качается в такт скорым шагам. А все пространство между церквами заполнено старухами и туристами.
Старухи, по всему видно, пришли из неближних мест. Усталые, сидят на каменных папертях, пьют молоко из бутылок, ломают краюхи деревенского хлеба. Обходя лавру, старухи поминутно крестятся, целуют камень у потемневшей иконы святого Сергия. От поцелуев на камне образовалось изрядное углубление. Пять лет назад я даже не знал, что такое еще можно увидеть…
Уютный, нарядный и пестрый, как лоскутное одеяло, Загорск — один из трех старинных посадов на Ярославской дороге. Далее будут: Переславль-Залесский и Ростов. Разделяют их равные промежутки пути — семьдесят верст, в былые времена — один дневной перегон лошадьми. Сегодня после Загорска Переславль покажется как раз через час. Слева от дороги на горке неприступной крепостью проплывает Горицкий монастырь, а потом, в низине, покажется кудрявый от зелени городок. Невысокие дома и деревья теснятся у речки Трубеж, текущей в мягких извилистых берегах, не одетых ни в камень, ни в дерево. Летом речка пестреет белым цветом кувшинок, мостками для полоскания белья и лодками, которых тут, кажется, столько же, сколько и жителей в городке.
Переславль моложе Ростова, но и его прошлое как глубокий колодец. И не на самом дне его лежит дата рождения славного гражданина России Александра Невского. Памятью тех времен стоит у самой дороги церковь. Единственная глава ее, похожая на древний шлем, не поднимается выше деревьев. Маленькое чудо из белого камня! Четкие линии, плавные дуги, строгая простота, к которой во все времена стремилось искусство. Постройка, простоявшая 800 лет, являет собою одно из бесценных сокровищ России.
Переславль, так же как и Загорск, любознательного человека не тотчас от себя отпускает. Но даже и мимоходом можно увидеть знаменитое Плещеево озеро, на котором молодой Петр играл в морскую войну. Можно увидеть один из уцелевших маленьких кораблей. Хранится он в специальном доме над озером…
Под Ростовом дорога устремляется вниз и вниз. Леса редеют и сходят на нет. Остановившись, ты неожиданно видишь почти степной чернозем. Это ополье, житница севера. Леса росли когда-то и в этой низине. Но хлебопашец свел их. Великий Новгород кормится ростовским хлебом и «зело страдал и мер», когда обозные дороги в годы междоусобиц перерезались. С дороги сейчас видно: плоской равниной трактор тянет две хлебные сеялки.
Легко представить на этом месте и пахаря с деревянной сохой. Тысячу лет ополье не устает кормить человека…
Блеснуло впереди обширное озеро, забелелся над озером город. В былые времена на таком расстоянии уже, наверное, услышал бы колокольный звон. Подъезжаем к Ростову.
«Поехал черт в Ростов, да испугался крестов» — так в поговорке запечатлелся облик старинного города. Сам по себе жилой нынешний город хоть и возбуждает изрядное любопытство, особой древности не обнаруживает. К недавней славе города надо отнести знаменитые ярмарки и хорошо известное в Средней России мастерство огородников.
Ростовские огородники снабжали овощью Петербург и Москву. И, видно, не просто давали высокую цифру вала, но поставляли отменную овощь, коль скоро даже и на Парижских выставках получали золотые медали и всякого рода отличия. Многие из прежних секретов овощеводства ныне утеряны. Но и теперь ростовский лук — это ростовский лук, нигде в Средней России не умеют так солить огурцы, и только тут умеют сохранить до глубокой зимы свежие помидоры.
Следы древней жизни надо искать около самого озера. Тут поныне мальчишки находят черепки первобытной посуды, кремневые наконечники стрел, костяные крючки. Стало быть, как раз тут, где стоят теперь на приколе вереницы моторных лодок, стояли свайные хижины каменного века. И, видно, всегда удобным было житье над озером, если именно в этом месте родился город.
По вечерам, когда нешумная жизнь городка вовсе стихает, на берегу озера Неро можно услышать, как бьют на пожарной башне часы.
Бом! Бом! — несется над озером голос времени. Одиннадцать веков… Не каждый год и даже не каждая сотня лет оставила о себе память. Но одно столетие дошло к нам дивным творением человека. Из-за него-то Ростов и стал сегодня городом знаменитым. Сюда едут историки, архитекторы, художники и туристы. И весь остальной город служит только оправой драгоценному белому камню, возведенному русскими мастерами. Название этой постройки — Ростовский кремль.
Постройки стоят на берегу озера. И потому самое выигрышное место, с какого надо увидеть Ростовский кремль, — лодка. Надо, толкаясь шестом в илистое дно, немного отплыть. И то, что увидишь, из памяти уже никогда не изветрится. Все, что ты слышал о древних городах в сказках, в одну минуту вдруг обернулось реальностью. И ты понимаешь: сказки о граде Китеже, об острове Буяне потому и родились, что кто-то видел вот эти постройки над озером.
Башни. Стены с бойницами. Крылечки. Оконца. Ворота. Резные крыши. Несчетные кверху устремленные купола. Все умело сплетено и завязано, все находится в подчинении друг у друга и образует одно прекрасное целое.
Очарование кремля не исчезает, но усиливается по мере того, как начинаешь обходить и уже подробно разглядывать могучие белые башни, золотые флажки на остроконечных зеленых дымниках, каменную вязь над окнами и воротами, кованые двери и голубовато-охристую роспись внутри церквей. Ни в один, ни в два приезда сюда нельзя постигнуть всей красоты — постройка всегда таит в себе не открытую новизну. То ты вдруг увидел кремль со стороны, весь сразу на фоне закатного неба, то, тихонько блуждая по закоулкам между стенами, находишь вдруг необычное сочетание башен и куполов, узорных карнизов и золотых шпилей.
Проходя по крытой галерее над крепостной стеной, видишь кремль то в бойницу, то через металлическую решетку, то через цветное стекло.
Особое любопытство вызывает резная сказочно неправдоподобная кровля. Ростовские башни покрыты так же, как крыли в древности, — осиновым лемехом. Осина, обветренная, омытая дождями, обретает вид благородного серебра.
Древние это свойство осины хорошо знали. Но секрет лемеха считался утраченным. И только недавно в Карелии отыскался старик-плотник, знавший этот секрет. Восстановлена кровля, похожая на кольчугу.
Трудно что-нибудь выделить в Ростовском кремле, рассмотреть обособленно. Все с отменным вкусом, подогнано одно к другому. И все-таки можно представить себе красоту и отдельно стоящей, например, церкви Иоанна Богослова. Мне этот храм необычайной стройностью своей, строгостью и чистотой линий почему-то всегда напоминает юношу, решившего заглянуть через стену крепости на синие дали за озером. Державной мощью веет от Успенского собора, стоящего у кремля, где некогда собиралось Ростовское вече. И хотя эта громада, поражающая благородством, спокойствием и совершенством пропорций, строилась для утверждения бога, главное, что она воплотила в себе, — сила духа и безупречный вкус людей, творивших ее.
Имена ростовских мастеров и художников до нас не дошли. Правда, в церковном синодике следом за именем митрополита Ионы Сысоевича в числе именитых людей записан каменщик Петр Досаев. Только за большие заслуги каменщик мог оказаться в ряду бояр и высокого духовенства. Отсюда можно предположить: каменщик Петр Иванович Досаев был одним из главных мастеров, возводивших Ростовский кремль. Что касается митрополита Ионы Сысоевича, то имя этого человека дошло к нам в известности как раз потому, что его заботами строился кремль. Сын бедного священника в деревенском приходе, Иона из простых монахов вышел к высшей церковной должности, посажен был на московский патриарший престол, но оказался в опале и, удалившись снова в Ростов, всю силу, вкус и талант человека, вышедшего из народа, отдал строительству. Безупречным вкусом этого- человека отобрано лучшее, что уже было накоплено тогда русскими мастерами.
Иона жил во время, когда в Россию уже стала проникать чужеземная мода, и многие памятники второй половины XVII века подпорчены сторонним влиянием. Ионе чуждо было влечение моды. В выборе образцов он не знал искуса и колебаний. И потому в Ростове мы видим шедевры подлинно русского зодчества. Белокаменные постройки дошли к нам, как песня, в которой с необычайной ясностью выражено представление наших пращуров о прекрасном.
Дома у меня хранится несколько памятных вещиц из Ростова: каменный наконечник стрелы, осиновый лемех, очень похожий на валек, каким в деревне бабы колотят белье, маленькая, величиной с ручные часы, икона, исполненная в прошлом веке мастерами финифти, иначе говоря, писанная эмалевыми красками. (Промысел этот и теперь существует в Ростове). И особенно дорога мне пластинка с записью ростовского колокольного звона. При нынешнем засилье «транзисторной музыки» порою чувствуешь почти потребность услышать простые глубокие звуки, исторгнутые древнейшим из музыкальных снарядов. Огромное расстояние отделяет примитивные, казалось бы, звуки, рожденные на колокольне, от тончайшего совершенства симфонической музыки.
Но, честное слово, испытываешь глубокое волнение, слушая мерные удары колокола с подголосками маленьких колоколов и чириканьем воробьев, уловленным микрофонами на колокольне в паузах между ударами. Стены жилья в эти минуты перестают существовать. Чувствуешь большие пространства с плывущим над ними набатом, и воображение рисует людей, идущих на вечернюю площадь, или тревожную сумятицу городского пожара, приближение к стенам неприятеля.
С древнейших времен колокола на Руси сопровождали весь жизненный путь человека.
Колокольный звон объединял людей на праздниках и перед лицом неприятеля. Колокола звали людей на совет, в непогоду указывали дорогу заблудившимся путникам, часобитный колокол отмечал время. И, видно, велика была будоражащая сила звуков, коль скоро Герцен назвал свой мятежный журнал «Колоколом», если, покорив город, неприятель первым делом увозил из него вечевой колокол, а русские цари за провинность отправляли колокола, как людей, в ссылку.
Петр Первый переливал колокола в пушки. В тридцатых годах, помню, в нашем селе Орлове тоже снимали колокола. Огромная толпа любопытных. Бабы крестились: «Трактора будут лить». И действительно в том же году по селу, сверкая шпорами, проехал новенький трактор, подтверждая для нас, мальчишек, реальность странного превращения.
Наверняка нынешний репродуктор удобнее колокола. Но, согласитесь, интересно ведь услышать и понять звуки минувшего. Помните в «Войне и мире» торжественный колокольный звон?.. Во всей России сохранилось, кажется, одно только место, где можно было записать эти звуки — Ростовский кремль, звонница Успенского собора.
Звонница построена старанием все того же Ионы Сысоевича и являет собою редкую архитектурную удачу, она прекрасно соединила Успенский собор с кремлем. Но и своему основному назначению: звонить — колокольня отвечала много веков как нельзя лучше. Главный колокол он отливал незадолго до смерти. Видимо, размышляя о жизни, он отдал должное своему деревенскому, почти мужицкому происхождению, назвав колокол именем своего отца — Сысой.
В рассуждении у звонницы уместно сказать: сами по себе колокола не звонят. Вечная бронза молчалива, как молчалив и рояль, которого не коснулась рука. И не думайте, что звонить так же просто, как, скажем, бить в чугунную доску. Приноровившись, можно, конечно, раскачать даже стопудовый язык Сысоя. Но вести мелодию десятью разноголосыми колоколами — тут нужен мастер, музыкант с хорошим слухом, вкусом и пониманием дела. Громадность музыкального инструмента требует присутствия на колокольне не менее пяти звонарей, и, стало быть, мы имеем дело с необычным оркестром.
За сотни лет Ростов вырастил и схоронил на своем погосте много поколений мастеров-звонарей. Они же сами творили колокольную музыку, шлифовали ее, и до нас дошли подлинные шедевры звонов. Гектор Берлиоз, Шаляпин, Горький специально приезжали в Ростов услышать звоны колоколов.
В Ростове сегодня живут четыре старика звонаря. Это последнее звено в цепи, идущей из XVII века. Умрут — утратится единственная возможность услышать голос былых времен.
К этому нельзя относиться спокойно. Умение стариков непременно кому-то должно быть передано. Мы тратим изрядные средства на реставрацию. Надо и это считать реставрацией памятника (единственного!). Скупость и промедление нельзя будет ни понять, ни простить.
Всегда есть опасность утратить великие ценности. Джоконду, когда привозили в Нью-Йорк показать людям, ставили за бронированными стеклами и охраняли целым нарядом полиции из-за боязни, что украдут. Памятники искусства, подобные Ростовскому кремлю, украсть невозможно. Но они могут быть утрачены по небрежению, по халатности, невежеству и равнодушию. Ростовский кремль на своей судьбе испытал в совокупности все эти беды.
Беды обрушились сразу же после смерти Ионы Сысоевича. Сначала утрата вкуса и мастерства в текущем строительстве, потом вовсе упадок и запустение. Без присмотра погибли древние книги, летописные свитки, иконы, архивные документы. В палаты въехала уездная канцелярия, купцы заняли постройки под склады вина и соли, у кремлевской стены на том месте, где стоял когда-то «славный ученостью» Григорьевский затвор, устроили скотобойню. Дело дошло до того, что генерал-инженер Бетанкур предложил разобрать кремль и сложить на его месте гостиный двор, иначе говоря, европеизированный караван-сарай для торговцев. Это было за девятнадцать лет до убийства Дантесом Пушкина и может хорошо свидетельствовать тому, что если мы сами не бережем своей славы, то Дантесы и Бетанкуры поднимают на нее руку.
К счастью, в тот раз злодейство не совершилось, хотя уже успели разобрать верхнюю часть часобитной башни и верхний этаж Красной палаты.
Усилием патриотов, среди которых надо назвать достойных нашей памяти ростовчан Титова и Шлякова, в конце прошлого века в кремле начались восстановительные работы. Великая постройка осталась жить.
В 1953 году над Ростовом узкой полосой как раз над кремлем пронесся необычайный для этих мест ураган. «Крыши и покрытия куполов несло над озером, как бумагу». Кремль опять был выведен на крайнюю грань бедствия. Но в этот раз не было вопроса: «восстанавливать или не восстанавливать?» Правительство отпустило хорошие деньги. И стараниями талантливого архитектора Владимира Сергеевича Баниге кремль не просто восстановлен, но предстает перед нами в своем изначальном образе.
Кропотливым исследованием сняты все несообразности поздних пристроек, устранены ошибки торопливых починок. И хотя мастерам-реставраторам работы еще немало, мы уже видим кремль таким, каким зодчие возвели его триста лет назад.
Кажется, благополучно решается теперь и всегдашняя проблема: «помещение должно иметь жильца». Опыт учит: постройка сохраняется лучше, если она обитаема. В наиболее просторной сводчатой Красной палате решено поместить туристскую базу «Спутник». Палата в древности служила путевым дворцом царя Алексея Михайловича. Позже в ней останавливались приезжавшие на богомолье. Палата обретает теперь свое прежнее назначение, но с иными потребностями будут приезжать гости — много людей со всего света хотят увидеть Ростовский кремль.
Старанием молодых архитекторов палата уже обрела жилой дух. Удалось тактично совместить нынешние жилые удобства с самобытным обликом древностей. Тяжелые дубовые двери висят на больших кованых петлях. Под белыми сводами повешены светильники-паникадила.
В просторной трапезной «обживаются» образцы резных дубовых столов и скамеек. И хотя по деталям стилизованной обстановки можно поспорить, в целом большая работа по возрождению к жизни древней палаты удовлетворяет.
Пожившие тут неделю увезут ощущение старины. Правда, теперь уже, перед тем как открыть двери гостям, стали прикидывать: «Дороговата заказная дубовая мебель, давайте поставим финскую стильную». Это уже огорчительно. Хороший замысел сразу нарушится. Затратившись одежку, не резон экономить на пуговицах, тем более что палата — первый наш опыт приспособить старину к нуждам туризма.
По Ростовскому кремлю хорошо пройти с другом-единомышленником, когда при каком-нибудь новом открытии или догадке испытываешь радость, шевельнуть локтем: смотри… и почувствовать — друг тебя понял.
Но со звездным небом, морем, лесом и полем, а также с искусством, отмеченным принадлежностью к вечности, необходимо побывать иногда совсем одному.
Ростовский кремль я несколько раз видел вечером, не спеша проходя по обтекающим постройки и стены дорожкам. В такое время на озере обязательно тарахтят одна-две моторки, слышно, как говорят у машин, оглядываясь на кремль, шоферы, слышно часы на городской башне. Иногда почти комаром гудит невидимый над остатком зари самолет. И среди этих вечерних, приглушенных, но четко обозначенных звуков стоит молчаливый, смутно белеющий кремль…
Ощущение прошлого в прямой связи с тем, что тебя окружает, с тем, что тебя касается в жизни, всегда давало людям уверенность в будущем, давало человеку необходимое равновесие в размышлениях о смысле жизни и своем месте в ней. Мы говорим: памятники старины и революции воспитывают в нас ощущение Родины, причастность к ее судьбе. Это верно и очень важно. Но это не все. Узнавание всего прекрасного, что оставили жившие до тебя, оставляет у любого человека ощущение и твоей нужности на земле. Это великое, необходимое людям чувство. И если Ростовский кремль помогает у кого-нибудь зародиться этому чувству, спасибо судьбе за то, что он есть на нашей земле.
Фото автора.
На шестом этаже, в «Комсомолке», уже три недели стоит бронзовый монумент, покрытый сверху донизу складками белого полотна.
Сегодня после полудня мы на час оставим свои дела и соберемся у монумента. Мы, правда, все украдкой успели уже глянуть за белое полотнище и знаем, как выглядит недавно отлитая бронза. Бывший командир взвода скульптор Эрнст Неизвестный на фоне застывших в бронзе языков пламени поставил символ, ясно определяющий смысл монумента, — перо и штык. Памятник поставлен нашим товарищам — журналистам из «Комсомолки», тем, которые не вернулись с войны. Сверху вниз идут чеканно строгие буквы имен. Их шестнадцать: Иван Войтюк, Аркадий Гайдар, Виталий Гордиевский, Яков Гринберг, Борис Иваницкий, Лилия Карастоянова, Виктор Кривоногов, Михаил Луцкий, Леонид Лось, Николай Маркевич, Иван Меньшиков, Иван Наганов, Михаил Розенфельд, Александр Слепянов, Владимир Чесноков, Лазарь Шапиро.
Готовясь написать эту заметку, я обложился подшивками старых газет, чтобы еще раз встретить знакомые имена.
Поздно вечером 24 августа я сделал запись из книги воспоминаний о Леониде Лосе. «Он был до войны сугубо штатским… Писал о театре, рецензировал книги. На войне не только писал, но и стрелял. И был случай, когда в рукопашной схватке пустил в ход лопату…» Погиб Леонид Михайлович Лось под Ржевом. Из редакции пришла срочная телеграмма: «В деревне под Ржевом крестьяне перекололи вилами гитлеровцев и помогли войскам занять ее. Любой ценой летите на место». Утром 18 января 1942 года с полевого аэродрома поднялся маленький самолет и взял курс на Ржев… Позже стало известно, что в те же часы враг контратакой занял деревню, куда летел журналист.
Я сидел, задумавшись, над этой обыденной для войны драмой, когда дверь открыла библиотекарь Наталья Николаевна Прибылова. Она давно работает в «Комсомолке», и я подумал, что она вошла сказать о ком-нибудь из шестнадцати. Но она была бледная:
— Только что сообщили: под Прагой погиб Карл Непомнящий…
Я побежал к редактору. Все подтвердилось. Погибли два журналиста. Карла я хорошо знал. Три недели назад, провожая в Африку друга, мы сидели с ним за столом рядом. Листая обветшалые газеты, я то и дело встречал подпись «Наш военный корреспондент К. Непомнящий».
Теперь Карла нет. Мы хороним товарищей, еще один раз убедившись: журналист всегда на переднем крае…
Эти шестнадцать… Что я узнал о них? О некоторых почти ничего. Виталий Гордиевский и Виктор Кривоногов были до войны журналистами, но ушли воевать солдатами. Они не писали в газету. Редакцию известили о них как о смелых бойцах. Один погиб в окопе, другой умер от ран.
Аркадий Гайдар. Он ушел на фронт нашим корреспондентом. Вот в книжке о нем — удостоверение «Комсомолки» № 0143, помеченное 19 июля 1941 года. А 26 октября Гайдара уже не стало. Обстоятельства гибели стали известны много времени спустя. Я, признаться, только теперь узнал о них в мелких подробностях и особенно ясно увидел, какой необычной закваски был этот большой Человек — Гайдар.
Из пишущих, погибших в войне с фашизмом, две фигуры можно поставить рядом. Экзюпери и Гайдара. При всей несхожести в этих людях есть нечто большое общее. Экзюпери вымаливал для себя боевые полеты. Гайдар, тоже вопреки уговорам, вместе с солдатами лежал в окопе у пулемета и кидал гранаты, когда враги подползали на двадцать шагов. Оба больших писателя погибли солдатами. Дело не только в том, что они считали себя обязанными наравне со всеми держать оружие. Это были люди особого склада: мужественные, искренние и совестливые. Они понимали, что, только испытав наравне со всеми тяжесть и опасность войны и положив свою долю в победу, они смогут писать о войне с чистой совестью…
Все, кого мы вспоминаем сегодня, выполнили свой долг. Это были люди разного характера, разного таланта и разной судьбы. Одни были известными до войны журналистами.
Таким был, например, Михаил Розенфельд — журналист-романтик, объехавший всю страну и окраины, поспевавший всегда вовремя, превосходно писавший и самозабвенно любивший свою профессию. Погиб он в окружении под Харьковом. Последний человек, видевший его, свидетельствует: «Мы попрощались, он оставался таким же, как был всегда: живой, веселый, не терявший надежды».
Там же, под Харьковом, погиб Иван Наганов, державший до этого оборону Одессы и рассказавший об этом читателям «Комсомолки». Под Харьковом его видели в последний раз, «он бежал, держась за броню танка».
Иван Меньшиков летел в партизанский отряд, вез типографское оборудование, бумагу и свое перо, чтобы в тылу у немцев выпускать маленькую «Комсомолку». Горели костры на поляне. Но самолет, видно, подбитый над фронтом, вдруг загорелся и упал на глазах партизан. Так погибали комсомольские журналисты.
В «личных делах» редакции хранятся фотографии «шестнадцати не вернувшихся». Почти все они — молодые люди, не прожившие треть жизни. На одном из листков у меня помечены вместе две фамилии: Лилия Карастоянова и Александр Слепянов. Это муж и жена. Оба работали в «Комсомолке». Александр погиб под Калинином в 42-м, Лилия после этого стала упорно проситься на фронт. Ее послали в партизанский отряд. «Сердечная, заботливая, смелая» — таким был отзыв о журналистке из «Комсомольской правды». Но эта весть имела грустный конец: болгарка, нашедшая в России вторую родину, погибла при неожиданной стычке с фашистами…
Людей нет, осталось только написанное ими, добытое в боях под пулями, на грязных осенних дорогах, в партизанских лесах. Остались репортажи и очерки, написанные у костров, в землянках, в снегу, в мокрых окопах. Все это надо было еще ухитряться передавать, пересылать в Москву. В нашей профессии и в мирное время хватает трудностей. Но одна только мысль, «сколько перенесли люди тогда», прибавляет нам бодрости.
На листке против фамилии Борис Иваницкий в записях первым поставлено слово труженик.
Я посмотрел его снимки в газете — великий труженик, спешивший на войне добывать правду!
По рассказам, он добывал ее ценой риска, переползая из окопа в окоп. О нем рассказывают: «Цепь дрогнула и стала пятиться по дороге. Обезумевший комбат размахивал пистолетом и ничего не мог сделать. Вдруг на помощь к нему кинулся коренастый невысокий человек в очках с толстыми стеклами. В руках у него был высоко поднятый старенький «ФЭД». — Остановитесь! Остановитесь, трусы, буду снимать! Вся страна узнает!.. И, удивительно, остановились, залегли, стали стрелять…»
И еще один труженик войны, в которого я влюбился, читая его газетные очерки и отрывки из дневников, опубликованные недавно.
Скромный, мужественный, лежавший с солдатами в Синявинских болотах под Ленинградом, голодавший вместе со всеми в осажденном городе, он писал в газету, посылал снимки и аккуратно делал трудное по тем временам дело — вел солдатский дневник. Вот они строчки, написанные Николаем Маркевичем.
Последняя запись в большом дневнике. Честная и открытая. «Мне сказали:
— Есть возможность отправиться с воздушным десантом в тыл врага.
Первое мгновенное ощущение — страх. Но сразу же — опасение, что задание может быть передано другому, и гордость — это предложено мне. И я равнодушно говорю: Очень хорошо!»
С того задания Николай Маркевич не вернулся. Бомбардировщик, на котором он вылетал, был подбит.
…Такими были наши предшественники в «Комсомолке».
* * *
А в 16 часов собрались все, кто сегодня работает в «Комсомолке», кто когда-то работал, родные и близкие тех, кто не вернулся. Пришли друзья нашей газеты: генерал-полковник дважды Герой Советского Союза Александр Ильич Родимцев, генерал армии дважды Герой Советского Союза Дмитрий Данилович Лелюшенко, писатель Сергей Сергеевич Смирнов.
Пришли: первый секретарь ЦК ВЛКСМ Евгений Тяжельников, секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Камшалов, пресс-атташе посольства Народной Республики Болгарии в Москве Иончо Христов, редактор «Комсомольской правды» во время войны Борис Сергеевич Бурков.
Митинг у монумента открыл главный редактор «Комсомольской правды» Борис Панкин.
Сердечные слова и цветы принесли журналисты своим товарищам, павшим за нашу победу.
Фото А. Дятлова (2014 г.).
Так называлась статья в нашей газете семь лет назад. Разговор шел о человеке с ружьем и скудеющей год от года природе. Сегодня статья о тех же проблемах. Мы повторяем заголовок первой статьи, подчеркивая этим нерешенность давней проблемы.
* * *
Прошлой весной я встретил в лесу интересного чудака. Как первобытный охотник, он выслеживал глухарей с луком. Охота на глухаря — одна из самых поэтичных охот. Но даже ружейный охотник чаще всего возвращается без добычи — глухаря взять непросто, к тому же птицы стало до крайности мало.
И вот мы видим охотника, который добровольно во много раз уменьшил и без того малые шансы иметь добычу. И, конечно, за три дня, какие мы провели в лесах на Севере, он ничего не добыл. Ружейники, правда, тоже почти ничего не добыли, но у лесной избы все дружно потешались над лучником. Желая иметь какой-нибудь предлог для стрельбы, предложили:
— А ну, каменный век, давай-ка посмотрим, чего стоит гнутая палка!
В старую шапку с тридцати шагов стрела из многих попыток попала всего два раза. Дробь же превратила мишень в комок ваты и тряпок…
Не будем, однако, смеяться вместе с охотниками и спешить с выводами. Во многих странах охота с луком стала явлением массовым. Известны случаи, когда тренированные современные лучники решались идти даже на крупного африканского зверя. Одиночки с луком появились теперь и у нас. В этом разговоре важен не результат их охоты, а причина появления таких охотников.
С детства для каждого из нас охотник всегда был существом симпатичным. Смелый, ловкий, немного поэт, немного чудак, немного «Мюнхгаузен». Таким же запечатлела его литература: герои Купера, Тартарен из Тараскона, Елеська-охотник, толстовский Брошка, тургеневский Ермолай…
С раннего детства я помню сельского охотника деда Самоху. Рыжий, молчаливый, в нескладной заячьей шапке, он был мишенью всяких насмешек и ходил огородами, чтобы не попадать на язык бабам. Шестилетним мальчишкой я караулил минуту, когда усталый Самоха будет идти с охоты.
Чаще всего Самоха ничего с охоты не нес. Но я с жадным любопытством провожал его и чувствовал: Самоха знает что-то такое, чего никто другой вокруг меня знать не мог. Я робел о чем-нибудь спрашивать. Но дед однажды сам поманил меня. Присев на кучу хвороста, не спеша свертывая цигарку, чуть выпивший дед сказал странные и, может быть, потому до сих пор сидящие в памяти слова: «Смеются, пристают. Ну верно, ничего не добыл. А я теперь не стреляю. Вижу, а не стреляю. Не хочу…»Я ничего не понял. Мне тогда хотелось стрелять. Я выслеживал с рогаткою воробьев, делал самодельные пистолеты из медных трубок. Один из самых счастливых дней для меня был день, когда в мою собственность перешла берданка, принадлежащая сельскому сторожу. Я наловчился сам делать порох, сковородкой катал на полу дробь, и поскольку со свинцом было туго, то дробь рубилась из старых гвоздей. Я стрелял уток и зайцев (сразу после войны дичи было порядочно), но жажда охотиться так была велика, что я выслеживал горленок, бил чибисов и дроздов. За этим занятием на лугу застал однажды меня приезжий охотник. Он взял мою берданку, поглядел и спокойно зашвырнул в воду: «Если хочешь охотиться, заходи, поговорим».
При первом знакомстве мне было показано двуствольное чудо с названием: «Зауэр три кольца». И было сказано: «Со временем можешь брать. Но ты должен кое-что понять и кое-чему научиться».
Не знаю, что заставило городского, умного человека возиться с деревенским подростком, но мы стали друзьями. С того дня интерес к миру, который лежал в лугах и болотцах за нашей речкой, потек по какому-то новому руслу.
Через полгода я уже с недоумением думал: как же я мог в чибиса… Теперь щемящую радость доставляло сидеть в кустах и видеть, как чибисы кричат и кувыркаются в небе, счастьем казалось подглядеть, как ловит рыбу зимородок и как лиса у норы отдает лисятам потрепать полуживую курицу. Я научился читать следы, научился зажигать костер под дождем, готовить на нем еду из дичины, научился по песням различать маленьких луговых птиц, запоминал названия трав.
Две счастливые весны и две осени был у меня учитель. В эти два года я узнал Брэма, Сетон-Томпсона, Пришвина, Паустовского и хорошо понял: наши болотца, лесок возле деревни Горки и речка Усманка — только малая часть огромного мира, населенного муравьями, птицами, большим и малым зверьем, цветами и травами. По книгам я чувствовал: мир этот волнует и радует не меня одного. В размышлениях о жизни в тот год появилась зацепка: «Жить уже потому хорошо, что можно слышать, как чирикают воробьи, и видеть, как вечером опускается солнце.
Лет в девятнадцать с ружьем у меня получился конфликт. Я выследил зайца. Но заряд пришелся неточно. Заяц метался, разбрызгивал по снегу красные капли. И когда я кинулся к нему, он пронзительно закричал. Я первый раз слышал, как кричат зайцы, и остолбенел — это был крик смертельно испуганного ребенка. Зверя надо было добить. А это не то же самое, что выстрелить, когда ты, возбужденный, идешь по следу…
С того дня я понял: стрелять уже не могу. Я переживал это, как слабость. Вспомнил слова матери: «Ну что за мужик растет — курице голову не отрубит».
Я стал без ружья ходить на охоту. Но чувство было такое, как будто после интересных романов теперь открывал бессюжетную книгу. Но скоро стало понятно: «сюжет» вовсе не обязателен, хотя и важен. К тому же в лесном месте, где мы теперь поселились, «сюжетом» могли быть рыбалка, грибы, ягоды.
Постепенно я забыл про охоту. Но она вернулась в новом и неожиданном качестве. Занявшись фотографией, я вдруг увидел: объектив вполне заменяет ружье. Все та же страсть следопыта. И выстрел. Но крови нет. Охота в любое время, в любом недоступном для ружья месте, и даже лежа в траве у дома, можно увлеченно снимать муравьев и козявок.
Решение не стрелять я не нарушил ни разу, несмотря на соблазны. В Африке семь лет назад нам с корреспондентом «Огонька» Генрихом Боровиком подарили лицензию на отстрел «одного слона, одного бегемота, одной жирафы, одного буйвола, одного льва…» В сомалийском буше мы видели животных стадами и в одиночку.
Нам удавалось подходить к ним на верный выстрел. Но мы брали с машины только объективы и фотокамеры, а ружья для страховки оставляли проводнику-итальянцу. На память он подарил нам нерасстрелянные патроны. Они стоят сейчас у меня дома в шкафу. На слона предназначался патрон с большой, толщиной в палец, позеленевшей пулей. Стирая пыль с памятных безделушек, я иногда подбрасываю на ладони этот тяжелый патрон и думаю: где-то в Африке ходит сейчас большой лопоухий слон, для которого отлита была позеленевшая пуля…
С позиций личного опыта я хочу теперь принять участие в разговоре, вернее сказать, даже в споре о природе, об охотниках и охоте.
Спор разгорелся немалый. Началом была статья в «Литературной газете», объявившая охотника по существу вне закона. Потом пошел поток писем, горячо одобрявших эту позицию или с возмущением отвергавших.
«Охотник — враг природы!» — «Ничего подобного, охотник друг и защитник природы!» «Огрубление нравов!» — «Нет. Охота всегда была в ореоле поэзии!» — «Убивать аморально!» — «Не более чем рубить курице голову!» — «Гонят последнего зайца!..» — «Неверно. Мы самые активные участники воспроизводства дичи. И разве только охотник виноват в оскудении природы?» — «Человек с ружьем это варвар!» — «Допустим. Но как относиться к Тургеневу, Аксакову, Пришвину, Хемингуэю?..»
Таковы крайности спора. Крайности, как всегда, мешают приблизиться к истине. Противники охоты еще больше уверились в своей правоте. Обиженные охотники «заперлись» в своем журнале «Охота и охотничье хозяйство» и, заняв круговую оборону, из номера в номер убеждают друг друга в правоте своего дела.
Я тоже хочу предъявить счет охотникам. Но прежде считаю справедливым защитить охоту от напраслины, порожденной горячностью, предубеждением, незнанием сути дела, а порой и невежеством.
Прежде всего из числа всех идущих в природу с ружьем выделим охотников-профессионалов. Для них охота издревле такой же труд, как хлебопашество для крестьянина. У нас не хватает охотников-промысловиков. Мы недобираем в Сибири много пушнины.
Стало быть, спор касается только любителей, для которых охота есть отдых, средство общения с природой. Я считаю охоту одной из радостей жизни. И лишать людей этой радости, дающей к тому же бодрость, сноровку, здоровье, знание природы, бессмысленно. К тому же в нашей большой стране еще немало мест, где охота является единственной возможностью разумно и счастливо провести выходной день.
Можно ли упрекнуть охоту в огрублении нравов? Думаю, что нет. Я немало времени провел среди охотников и могу утверждать: стрельба по утке или зайцу зверем человека не делает. И если какие издержки все же имеются, они во сто крат возмещаются благодатным влиянием природы, с которой охотник соприкасается очень близко. Вспомним высокую нравственность великих людей. Аксаков, Тургенев, Пришвин. Они были охотниками.
«Лишать жизни животных аморально…» Возможно, но не более чем лишать жизни барашка, которого вчера мы растили, а сегодня едим из барашка шашлык. Если настаивать, обвинять, то логика требует объявить наше общество вегетарианским.
Катастрофически у нас на глазах оскудевает природа. Надо согласиться: значительная вина за это лежит на человеке с ружьем. Вспоминаю войну. Ружей не было. Зайцы в нашей лесостепной полосе расплодились таким числом, что в садах по снегу были пробиты тропы и мы, ребятишки, ловили петлями зайцев. Но только ли охотник виноват в том, что мы теперь гоняем «последнего зайца», редко слышим перепелиный крик и удивляемся безмолвию леса? Нет, не только охотник. Распашка новых земель, сплошные вырубки, осушение болот, огромное строительство, химизация сельского и лесного хозяйства, небывалая вспышка туризма. Все вместе за последние двадцать лет нанесло огромный удар по дикой природе.
Особо надо сказать о туризме. Всего три года назад я выходил из автобуса по дороге на Внуково и, блуждая по лесу, почти всегда спугивал большую стаю тетеревов. Охота в этой зоне ближнего Подмосковья не допускалась.
Зимой тетерева, случалось, взлетали из снега у самой лыжни, я фотографировал их сидящими на березах. Теперь исчезли тетерева. И я хорошо знаю: охотники тут ни при чем. Птицы покинули лес, кишащий теперь людьми. Пропали не только тетерева, редкими стали мелкие птицы. И это неизбежно там, где начинает действовать, как говорят биологи, «фактор беспокойства».
Две недели назад, оказавшись на родине под Воронежем, я пошел с рюкзаком по знакомым с детства лесным дорогам. С волнением подходил я к пойме Усманки, ожидая, как прежде, услышать тихое щебетание птиц, увидеть коршунов, кругами ходивших над темными плесами. Я ужаснулся. Весь лес теперь простреливался мотоциклами, берега белели от рваной бумаги. Костры, палатки и шалаши. Птица если и подала бы где-нибудь голос, услышать ее было нельзя — вся пойма заполнена звуками транзисторной музыки. Какой-то умник повесил свой музыкальный ящик высоко на сосну. Я приготовился вразумлять школьников. Но за палаткой чистила рыбу взрослая личность.
— Далеко слышно, — кивнул я на дерево, не скрывая иронии.
Но владелец не понял или не захотел понимать.
— Да, отличная штука. Японцы здорово делают…
Все, кто был на берегу, вряд ли подозревали, что всего два года назад тут можно было слушать кукушку и коростелей, увидеть оленей на водоеме, спугнуть кабанов. Теперь живая природа невесть куда отступила. И прогнал ее человек не с ружьем, а с безобидным, изливающим речь и музыкальные звуки никелированным ящиком.
Хочу ли я взять под защиту человека с ружьем? Нет! Охотникам счет особо серьезный. Но в размышлениях о природе надо хорошо сознавать все причины и следствия, иначе мы заведем «мальчика для битья», тогда как на каждом из нас лежит доля ответственности за все, что происходит с природой.
А теперь счет охотникам.
Идущего в лес или в поле с ружьем мы называем охотником. Но охотник и человек с ружьем это совсем не одно и то же. Охотник соблюдает порядок охоты, участвует в воспроизводстве дичи. Он не позволит себе бездумно выстрелить в дятла или дрозда, не пойдет туда, где охота запрещена. Даже при избытке дичи он не станет стрелять более установленной нормы.
Наедине с природой, где судьей ему может быть только совесть, охотник не преступит закон, он весьма щепетилен в вопросах чести. Таков настоящий охотник. И все, что сказано выше в защиту охоты, относится только к нему.
Но в стране сейчас пять миллионов ружей (!), и надо признать: только малой частью из них владеет культурный охотник. Остальные люди с ружьем, сознательно или несознательно, являются врагами природы. Я разделил бы их на несколько категорий.
Молодой владелец ружья. Он убежден: если ружье куплено, надо стрелять. И он стреляет. «Охотник» часто и не стремится искать достойную дичь, стреляет по галкам, по дятлам, по вывескам «Охота запрещена». Природа для него — все равно что тир, и он не жалеет патронов. Он не соблюдает ни сроков, ни мест охоты. Мотоцикл делает его вездесущим. На подбитого дрозда иногда глядит с сожалением, иногда в веселой компании на поляне мертвая птица заменяет футбольный мяч. Именно такие «охотники» делают молчаливыми наши леса и рощи.
Взрослея, человек уже не всегда поднимает руку на дятла. Но в отношении с природой это все тот же опустошитель, беззастенчивый и распущенный. Часто он носит в кармане охотничий билет. Но там, где проследить за ним трудно, он бьет из-под фар зайцев, он норовит на день-другой опередить сроки охоты, он не сдержит себя и будет стрелять, пока есть патроны, хотя порой добытую дичь ему приходится бросить из-за того, что ее нельзя донести или неудобно попасть на глаза добросовестному охотнику. Он может быть неплохим человеком в общежитии, но природа для него — такое место, где поживиться ради довольствия — сам бог велел.
Недавно в газетах промелькнуло сообщение: на Камчатке на одной свадьбе подали к столу двадцать жареных лебедей, начиненных яблоками. Я видел лебедей на Камчатке. Зимой они не улетают, а собираются на теплых, незамерзающих речках. Места глухие. Добыть лебедей ничего не стоит. Сдержать человека тут может только совесть. Но вот, пожалуйста — лебеди с яблоками!
Много ли столь беззастенчивых ходоков в природу с ружьем? Вот статистика браконьерства: в прошлом году более чем половину всех нарушений сделали члены охотничьего общества.
Среди этой категории нарушителей особо надо выделить тех, кто сам стоит на страже закона. Беззаконность и пренебрежение законом позволяют некоторым облеченным властью «охотникам» искать дичь даже в святая святых нашей природы — в государственных заповедниках.
Год назад, приехав в Воронежский заповедник, я вдруг увидел в знакомом лесу новый, хорошо отстроенный домик.
— Что это значит?
Лесники мнутся.
— Да вот теперь охотники к нам приезжают…
Такой же домик я встретил в Приокско-Террасном заповеднике.
Охоту в заповедниках придумали работники Министерства сельского хозяйства, в чьем ведении заповедники и находятся. Говорю с директором заповедника:
— Как же так можно?
— Ну, что волноваться, — отвечает директор. — Ну, убьют оленя или там утку. Люди много работают. Можно понять…
Нет, понять это нельзя! Заповедник есть заповедник. На недавнем совещании по охране природы в Москве о такого рода охотниках говорили с возмущением. Но министр товарищ Мацкевич, выступавший тут же, почему-то счел нужным не заметить серьезную критику.
Надо ли говорить о том, что охота в заповеднике безнравственна и должна рассматриваться не иначе как самое злостное браконьерство. И дело не только в том, что какой-то зверь, вопреки охраняющему его закону, попал под выстрел. В данном случае это выпад против самой нашей законности.
И, наконец, самый злостный из браконьеров — человек, живущий за счет грабежа природы. В средней полосе, где «гоняют последнего зайца», ему поживиться нечем. Но там, где дичь скапливается на перелетах, на пастбищах и зимовках, где она более всего нуждается в покровительстве человека, там орудуют бандиты с ружьем. Доходы за одну ночь «охоты» столь велики, что грабитель не жалеет денег на быстроходную лодку, на дорогие ружья и снасти. Все окупается!
На острове Врангеля уезжающему человеку предлагают диких гусей «по рублю за голову».
Притчей во языцех стал многолетний разбой на птичьей зимовке в Кызыл-Агаче. В Казахстане по-прежнему идет ночная пальба по сайгакам с автомобилей. В печати приводился возмутительный случай, когда стадо сайгаков браконьеры загнали на лед. Лед проломился. Все шестьсот голов до единой погибли. А вот «рыболовное новшество», с возмущением рассказанное газетой «Труд». Изобретательные механики приспособили мощный насос откачивать воду из маленьких пойменных водоемов.
Представляете: сидят себе у костра, развлекаются, а насос работает. Ночь — и нет водоема. Собирай рыбу!
Такого рода факты можно перечислять бесконечно. В газетах в последние годы браконьер стал едва ли не самым распространенным объектом негодующей критики. Но число браконьеров растет. И причина тому — полная безнаказанность. Общество до хрипоты осуждает грабеж в природе, но ничего не сделано пока, чтобы пресечь его.
Итак, что же делать с охотой? Вовсе запретить ее нереалистично и по многим причинам неразумно. Значит, остается только один верный путь: жесткая регламентация и повышение культуры охоты.
Регламентация… Что это значит? Во-первых, надо резко сократить производство дешевых ружей. Пять миллионов — это уже слишком много. Но каждый год заводы дают на рынок многие сотни и тысячи новых ружей. Они очень доступны. Великое число «охотников за дятлами» пополняется именно потому, что двери в «природный тир» все время открыты и плата за выстрел очень невелика. Проблема «перенасыщения ружьями» уже несколько лет очевидна. Но Госплан почему-то не берется ее решать. Да, на производстве ружей занято какое-то число рабочих. Им надо будет найти другое дело. Так надо ж найти это дело! Интересы общества этого требуют. Что угодно вместо ружья — лодочный мотор, мотоцикл, медицинские приборы, наконец. Умелые руки занять всегда можно.
У нас очень дешев припас для стрельбы. В интересах общества снизить цену, к примеру, на туристскую обувь и повысить на патроны, порох и дробь. Не должно быть человека с ружьем вне общества охотников. С другой стороны, доступ в общество не должен быть такой простой формальностью, как теперь. Право охотиться целый год у нас стоит чуть дороже бутылки водки.
Охота в наше время должна стать дорогим удовольствием. Хочешь его получить — плати. Эти деньги разумно направить на воспроизводство дичи в охотничьих хозяйствах. В густонаселенных районах страны (это почти все области европейской части СССР) охотничьи хозяйства должны стать единственным местом охоты.
Таким образом мы избавимся от беспризорного человека с ружьем, которого теперь там и сям встречаем по лесам и рощицам. В охотничьем хозяйстве легче контролировать и воспитывать человека. Там же, в случае несоблюдения норм и охотничьей этики, не говоря о браконьерстве, можно будет наказать охотника или вообще отлучить от охоты. Именно по такому пути давно уже пошли в некоторых странах Европы, и результаты этого поразительны. В небольшой по площади высокоиндустриальной стране хорошо сохраняется дикая природа, но также сохраняется и процветает охота. Правда, ставится много жестких барьеров. Я знаю, такой способ охоты не всем нашим «вольным охотникам» по душе. Ловить рыбу в реке, где на удочку может клюнуть плотва, и сом, и щука, и язь, и еще какая-то неожиданная рыба, конечно, более интересно, чем ловить той же удочкой в пруду, где ходит людьми же запущенный и подкормленный карп. Охотничьи хозяйства отчасти будут похожи на этот пруд с карасями и карпами. Но тут уж ничего не поделаешь. По одежке протягивай ножки. То, что в отношении с природой терпимо было вчера, сегодня мы должны осудить, запретить, изменить. Тридцать лет назад Хемингуэй стрелял в Африке крупных животных, а сегодня сын его, биолог Хемингуэй, в тех же местах Африки озабочен сохранением диких животных. Стало быть, надо признать: вольные хождения с ружьем по земле кончаются. Не охота, а охотничьи хозяйства!!! Поневоле станешь рачительным и бережливым.
Правда, при огромных пространствах страны есть у нас еще для охоты и «дикое поле».
В Сибири, на Чукотке, на Дальнем Востоке человек пока еще «покоряет природу». Но в этой борьбе природа лишена прежнего преимущества. Дед Самоха в подшитых валенках за день мог пройти верст двадцать, не более. Сегодня на мотоцикле, на лодке с мотором, в автомобиле и самолете человек с ружьем забирается в самые потаенные уголки природы. И если он беспощаден и невоздержан, к тому времени, когда мы густо заселим восток, мы и там найдем леса молчаливыми и пустынными. Стало быть, и в этих краях нужны какие-то строгие рамки для человека с ружьем. Я думаю, нужен новый закон об охоте. Все его положения трудно предусмотреть без обсуждения. Но, несомненно, он должен быть гораздо более строгим к охотнику и совсем беспощадным к браконьеру всех мастей и повадок.
Проблема природопользования стала сегодня одной из острых проблем. Она волнует практически все наше общество. Редкий номер газеты обходится теперь без «статьи о природе».
За словами и спорами должно теперь последовать дело. И первым шагом следовало бы создать по этой проблеме комиссию людей авторитетных и знающих. Комиссия хорошо помогла бы законодательным органам.
Законы, оберегающие природу, неизбежны для бурно развивающегося общества. Давайте же не откладывая примем один из них: закон об охоте.
А теперь вернемся к нашему чудаку — парню с луком. Это московский художник. Как видите, вера в свою выносливость и мастерство следопыта была у него не напрасной. Почему с этого современного лучника мы начали разговор об охоте и им же кончаем? Потому что, помимо всех нужных законов, человеком обязательно должен руководить еще и внутренний голос Разума, Чести и Милосердия. И если страсть к оружию и охоте мы таинственным образом наследуем от предков-охотников, то благородство, разумное отношение к миру и милосердие воспитываются. Мы постоянно должны помнить об этом. Авторитетный борец за разумное отношение к природе француз Ж. Дорст писал недавно: «У человека вполне достаточно объективных причин, чтобы стремиться к сохранению дикой природы. Но в конечном счете природу может спасти только его любовь.
Природа будет ограждена от опасностей только в том случае, если человек хоть немного полюбит ее просто потому, что она прекрасна».
Надо сказать, все больше и больше людей стремится в природу не за добычей, а за красотой. Вот почему мне симпатичен этот чудак-охотник с луком и стрелами.
Фото автора.
В клетке давно живет рысь Яшка. Изредка, раз или два в году, рысь увозят сниматься в кино. Остальное время Яшка скучает. Житье беззаботное, но неволя сделала зверя ленивым и жирным. Только иногда глаза Яшки загораются рысьим огнем и кисточки на ушах начинают чуть-чуть подрагивать — это значит, на поляне у клетке возятся голуби. Яшка помнит вкус теплой крови. Но теперь он даже не шевельнет лапой, потому что хорошо знает прочность железной сетки.
Чтобы Яшке не было скучно, в просторную клетку к нему посадили пять кошек. Я не видел, как встретила рысь «продавшихся» человеку сородичей. Но сейчас житье в клетке благополучное. Большая лесная кошка и пятеро мелких охотников за мышами и воробьями едят из одной чашки, с одинаковой страстью крадутся к венику, который после уборки иногда забывают в клетке. В прохладные дни рысь ложится подремать на деревянный помост. Пять кошек тоже прыгают наверх и бесцеремонно, как на мягкой постели, рядком укладываются на спине Яшки и засыпают. Языком наводя по утрам чистоту на своей шерсти, кошки не забывают полизать и рыжую Яшкину шерсть.
И даже когда они просто все вместе сидят на деревянном помосте, наблюдают сквозь сетку за проходящими во дворе, сразу видно: это родня.
И все-таки дикари
В Москву на выставку прилетают дикие утки. Зимуют утки где-то на дальнем юге, а весной, вместе с караванами птиц пролетая на север, они каким-то чутьем находят Москву, людную выставку и тут остаются. Утки выводят птенцов и живут до осени, почти у людей под ногами. Люди, проходя возле пруда, думают, что это обычные экспонаты — домашняя птица.
И в самом деле, трудно заподозрить дикарей — чутких и осторожных — в доверчивых птицах, берущих еду из рук человека. Выдает их, пожалуй, лишь страсть к постоянным полетам.
Утром и вечером над Москвою можно увидеть утиную стаю. Это чтобы не потерять силы при сытой жизни возле людей, тренировка крыльев.
А осенью, как и полагается дикарям, они соединятся с большими пролетными стаями и двинутся на зимовку. Я всегда думал: как же на зимовках и в перелетах удается выживать этим доверчивым птицам? Знающий человек объяснил: «Выживать помогает закон большой стаи. Среди подлинных дикарей московские утки тоже становятся осторожными». И все-таки в Москву весной их возвращается меньше, чем улетело осенью.
Фото автора.
Это Земля. На пять минут отложите дела, и давайте вместе рассмотрим удивительный снимок.
Ребенку известно, что Земля — шар. Но, я думаю, и седые академики с волнением будут разглядывать этот подлинный, «во весь рост», портрет планеты Земля.
Себя со стороны человек увидел в изначальные времена, заглянув в тихую воду. Свой дом мы видим, оглянувшись с дороги. Город мы можем увидеть, поднявшись на самолете.
Землю со стороны увидеть было нельзя. Жил человек муравьем на огромном арбузе и считал арбуз плоским. Последние полтысячи лет мы знаем, что Земля — шар. Знаем благодаря множеству доказательств. Знаем настолько хорошо, что создали точную модель Земли — глобус и нанесли на него все черточки и морщины планеты.
И все-таки в обыденной жизни трудно представить, что мы плаваем, ходим и ездим по шару.
На снимках, сделанных космонавтами, проглядывала округлость Земли, но только теперь мы отчетливо видим: Земля — это шар. Все, как на глобусе. Вон, посмотрите справа — остров Мадагаскар. Виден весь материк Африки. Тоненькой змейкой тянется долина Нила. На юго-востоке Африки, против Мадагаскара, видим озеро Ньясо и тонкую нить Замбези. Очень ясно видно аравийское побережье, Красное море, Суэцкий канал. Видно Средиземное море, Гибралтарский пролив. А если глянуть чуть-чуть правее, видно Черное море, пересеченное полоской облаков, за ним отчетливо видны моря Каспийское и Аральское…
Это живая планета. Посмотрите на облака. Даже непосвященному человеку можно судить о погоде на земном шаре в минуту, когда делался снимок. На полосе Крым — Киев — Москва пасмурно. Центральную Европу закрыли тучи.
А левее, в Атлантике, облака закрутились в улитку — мощный циклон. Кучевые плотные облака стоят над Атлантикой и Центральной Африкой. Такие облака, когда пролетаешь на самолете, кажутся высокими белыми замками.
В эту минуту над экватором Африки сверкали, наверное, молнии, грохотал гром. А на юге материка безоблачно и спокойно. Антарктика вся сплошь затянута пеленой облаков. И, наконец, хорошо видно, что происходит на легендарных сороковых широтах. Моряки называют их «ревущие сороковые». Посмотрите левее Юго-Западной Африки. Как плотные пряди белых волос, тянутся облака. На просторах от Африки до Америки гуляют ураганные ветры.
Земной шар… Облака. Песок пустынь. Воды морей и рек. Горы. Ледяные поля. Вспаханные человеком земли. Все мчится в темном пространстве Вселенной с огромной скоростью. И ничего Земля не расплескает, не потеряет в движении.
Если бы чей-нибудь неземной глаз увидел планету издалека вот таким шаром, он не обо всем мог бы догадаться. Ему надо было бы опуститься под облака, чтобы узнать: Земля полна шорохов, криков, музыки, запахов. Растут на Земле леса и цветы. В воде плещется рыба. И живет на Земле Человек.
Невообразимо маленьким и незаметным кажется на таком шаре Человек со своими страстями, войнами, мечтами и огорчениями. Но как велик этот Человек, если он сумел в точности предсказать очертания своей планеты, сумел найти средства глянуть на Землю со стороны так же, как мы глядим на свой дом, обернувшись с убегающей вдаль дороги.
Фото автора.
Старуха возвращалась «с охоты». Она с удовольствием показала добычу. В прикрытой тряпкой корзине лежали битые перепелки. Ни ружья, ни силков у охотницы не было. Просто каждое утро, стараясь опередить конкурентов, старуха выходит к дороге и собирает добычу — птицы разбиваются ночью о провода.
На буграх в Приазовье я этой осенью встретил тысячные стаи отдыхающих перепелок. Почти с каждого метра земли, покрытой высохшим бурьяном, взлетали и почти тут же садились одна, а то и две птицы. Охотники подобные места называют перепелиными «высыпками». Разыскав «высыпку», охотники палят беспрестанно, пока есть патроны, и домой возвращаются с полными сумами.
Большую дань по пути на зимовку платят перепелиные стаи. Начав двигаться в одиночку, где-нибудь под Калугой или под Курском перепелки постепенно собираются в стаи, летят ночью, а днем, усталые, отдыхают. На «высыпке», приглядевшись, можно в сухой траве различить серый беззвучный комочек с внимательной бусинкой глаза. Даже при явной опасности птица взлетать не хочет — так велика усталость и так нужны силы для ночного полета над морем. На воде сухопутной птице не отдохнуть. Усталость в конце пути так велика, что стая, едва дотянув к первой полоске песка, падает на него замертво. С полминуты лежат недвижные птицы — можно подойти, взять в руку.
Очнувшись, перепелки перелетают в места поукромней и там уже отдыхают как следует.
Иногда, правда, обессилевшей стае удается отдохнуть и в пути. Без колебаний птицы опускаются на палубу корабля, на лодки, на маяки.
Известно наблюдение морского капитана-подводника: «Мы всплыли рядом с гусиной стаей. Караван птиц, видимо, отдыхал на воде.
Но удивительное дел о-на спине почти у каждого гуся сидели две-три обессиленных перепелки…»
Весной мучительный перелет повторяется в обратную сторону. Перепелиные стаи замертво падают на северных берегах Черного и Азовского морей. И потом уже не спеша, где на крыльях, а где пешком движутся птицы на север, чтобы под Курском, Калугой или Тамбовом облюбовать подходящее поле и начать нехитрые, но дорогие для сельского жителя перепелиные песни.
О повадках перепелок на перелетах мне рассказал Черненко Иван Гаврилович, продавец бердянского магазина «Охотник». У продавца прозвище «перепелиный лекарь». С радостью принимает Иван Гаврилович от охотников подранков-перепелов. Одному крыло подлечил, другому ногу в лубок из щепок заправил…
Зиму поздоровевшие птицы живут в магазине, а в апреле «клетка-госпиталь» открывается.
На севере от Бердянска кто-то услышит перепелиную песню.
Гость из Сибири
На опушке воронежского леса я увидел непугливую птицу. Она как будто ждала, пока я сделаю снимок. Если я подходил совсем близко, птица взлетала, но садилась тут же и сразу начинала копаться в дубовых листьях. Опереньем напоминая скворца, размером птица была не менее сойки.
В тот день я встретил с десяток доверчивых птиц и заметил, что не один с любопытством наблюдаю за необычной для наших мест сборщицей желудей. Лесник остановил лошадь. Баба присела на вязанку хвороста, глядит, как птица почти у ног нашла желудь и уселась на пень.
— Кедровка?
— Мне тоже кажется, что кедровка, — сказал лесник. — Но почему тут, под Воронежем? Ей полагается быть в Сибири…
Я навел справки. Оказалось: нынешней осенью кедровок видели во многих местах Европейской России. Их привлек хороший урожай желудей? Возможно. Но скорее путешествие из Сибири в Европу вызвано плохим урожаем кедровых орехов.
Фото автора.
Это было в прошлое воскресенье…
Зима не зима, и осень уже не осень. На лыжах — рано. Но в ботинки уже засыпается снег. Мы едем на час-другой «подышать лесом».
Борис не берет микрофоны и «ящики» для записи — в лесу сейчас редкое существо подает голос. Я тоже оставляю в рюкзаке хлеб и яблоки. Но в последний момент все-таки беру и фоторужье, потому что знаю странный закон: зверя встречаешь, когда совсем безоружный.
Едем недалеко. Через час мы уже на опушке.
По шоссе, как пчелы к улью, мчатся автомобили к аэродрому. Самолеты идут на посадку так низко, что всякий раз задираешь голову и провожаешь глазами махину, пока она не осядет и не затихнет где-то поблизости за верхушками елок. И тут же рядом с этой ревущей, а по ночам мигающей цветными огнями жизнью осталась на зиму почти незаметная лесная тихая жизнь.
В березняках возле деревни, как пловцы с вышки, ныряют к земле сороки. На старой облезлой осине за поворотом дороги, как всегда, сидит дятел. Тут у него кузница. Если постоять, схоронившись в кустах, можно увидеть, как дятел вынет из «наковальни» пустую шишку, бросит вниз и улетит добывать новую.
Я часто бываю в этом лесу и знаю кое-что из его маленьких тайн. Я знаю поляну, сплошь покрытую буграми «кротовой земли». У кротов на поляне целый подземный город. Земля тут податлива? Или какое лакомство обнаружилось?
Но шахтерская работа велась все лето и осень. Да и теперь из-под снега появляются кучки рыхлой земли. Одна из них растет у нас на глазах, шевелится, пучится, как тесто в горшке.
Если составить веселую карту «моего» леса, то в ней появилось бы много странных названий: «Поляна зеленых дятлов», «Ночлежка», «Столовая», «Ежиное пастбище». Как на любой карте, за названием — какая-нибудь история, но маленькая, конечно, интересная лишь тому, кто был ее участником или свидетелем.
Вот, например, «Ночлежка». Под осень я задержался в лесу. И шел уже наугад в сплошной темноте. Чтобы меньше робеть, я посвистывал, стукал по стволам березовой палкой. На тропинке в молодом сосняке от ударов вдруг поднялась паника: захлопали крылья, кто-то зашуршал, заметался. Я догадался, что распугал ночевавших птиц. В другой раз остался нарочно до темноты — та же история. Хлопок в ладоши или удар по сосенке — переполох, как спросонья в курятнике. В густом сосняке ночевали дрозды и сороки…
Сейчас многие тайны прикрыты снежком. Кто-то уснул, другие до весны улетели. Но кое о чем первый снег расскажет. Вот, например, крупный лосиный след. Он приводит нас к глухому болотцу. Вода замерзла. Но лед совсем тонкий. Лось пробил его ударом копыта и напился из лунки. Это было совсем недавно — оконце во льду едва затянулось и на снегу видны следы от капель, упавших с волосатой лосиной губы.
Людей у большого зеркала льда всегда одолевает желание кинуть, как в детстве, камешек и слушать гулкий, долго не угасающий звук: тек-тек-тек-тек… Что-то необычайно радостное есть в упругой отзывчивости молодого льда.
Весной, когда Борис «писал» тетеревиный и глухариный ток, мы за чаем у лесника вспоминали поэтичные звуки, какие стоит записать для пластинки: шум леса, гроза, скрип уключин на лодке, гудение проводов, капель, журчание воды, олений рев, скрип снега под валенками…
Теперь этот звук. Хочется еще и еще раз запустить в ледяной барабан комок мерзлой земли. Борис пожалел, что не взял приборы для записи.
Я же готов пожалеть, что тащу с собой аппараты и оптику. Стайка синиц и поползень, уронивший при нашем появлении с осени припасенный орех, — вот и вся живность для съемки.
Мы уже стали прикидывать, какими путями выходить на дорогу, как вдруг Борис схватил меня за рукав. В ивняках за болотом объедал ветки лось. И не один. Два, четыре. Пять, шесть… Восемь! Восемь лосей стояли в ста шагах от болота. Скорее, скорее занять удобное место для съемки! Но лоси, кажется, не хотят убегать.
Совсем не хотят. Один рогатый задрал голову, объедает верхушку ивы. Еще два таких же рогатых затеяли драку. Разошлись. Сухой треск от ударов рогами. Но драка, видимо, несерьезная.
Драка была в сентябре, а сейчас это скорее воспоминание об осенней поре страстей. Разошлись. Мирно принялись за еду. Один кивком головы кверху содрал полоску коры у дуба. Другой гложет осину.
Лосей хорошо видно. Четыре рогатых самца. Четыре других — без рогов, но мы никак не можем определить: самки это или молодые самцы. Все восемь зверей в белых «штанах». От этого ноги на снегу не очень хорошо видны. Зато четко видны огромные темные туши. Рога не очень большие. Загнутая книзу губа. Большие ноздри, из них-легкий парок. У всех бородки. Большие уши шевелятся, со всех сторон ловят звуки.
Сделав первые снимки, мы осмелели. Ищем место удобнее, стараемся подтолкнуть лосей на поляну. Не переставая кормиться, они движутся потихоньку. Нас из виду не упускают, но, кажется, не боятся. Один из безрогих улегся под елкой. Остальные едят.
Совсем близко подойти мы все-таки не решаемся. Осенью в этом лесу я встретил одинокого лося. Он тоже не хотел убегать. Я, увлеченный съемкой, ходил за ним по пятам, кидал сучьями, когда он ложился, и, видимо, сильно ему надоел. Дело кончилось состязанием в беге.
Моим друзьям по газете пришлось бы служить панихиду, если бы в последний момент я круто не повернул в сторону. Лось с размаху промчался мимо и тупо остановился, не понимая, куда же я делся. То было осенью, во время гона.
Сейчас звери спокойнее. Но один из безрогих глядит в нашу сторону явно без удовольствия и даже чуть прижимает уши. Это означает готовность обороняться. Держимся шагах в тридцати.
Иногда переглядываемся, счастливые от удачи.
Борис и я — не новички в лесу, но такого видеть не приходилось. Разговор лосей не пугает. Они пригляделись к двум неотступным фигурам и, наверное, считают нас докучливыми, но не опасными существами. Хлопками в ладоши, треском сучков заставляем лосей двигаться понемногу. В северных лесах, где на лосей охотятся постоянно, такая картина немыслима. Лось — осторожный зверь. Достаточно запаха человека, чтобы обратить его в бегство. Но природа привыкает и к человеку. Три десятка лет лосей под Москвой не стреляли, и вот результат: не боятся.
Два часа мы ходим за стадом, как пастухи. Лазим по буеракам, по зарослям ивняка. Остановки делаем, чтобы зарядить новую пленку и вытряхнуть снег из ботинок. Серенький день заметно пошел на убыль. Еще полчаса — и снимать будет уже нельзя. А все еще нет желанного кадра, где бы лоси собрались кучнее и съемке не мешали заиндевелые ветки.
Наконец лоси подходят к обширной поляне.
Но как заставить зверей по ней пробежать? Они привыкли к хлопкам и окрикам, ведут себя, как будто нас вовсе и нет. Остается испытать последнее средство. Лоси не любят собак и боятся их. Борис протирает очки, откашливается и уходит, чтобы из ельника подать нужный нам голос. Я выбираю круг и прячусь для съемки.
Лай получился вполне натуральным. Лоси как по команде вскинули головы. Трое из них издали звуки, похожие на приглушенное отрывистое мычание. И все стадо цепочкой через поляну кинулось в чащу.
Красив на бегу этот могучий зверь. Ноги, как длинные рычаги. Голова чуть приподнята. Кажется, нет такой чащи, какую не одолел бы в беге исконный житель лесов.
Пытаемся не отстать от лосей… Отдышавшись, мы пожевали холодные яблоки с хлебом и огляделись. Оказалось, стоим у знакомого места. За два часа с лосями мы сделали круг и вернулись к болоту.
Опять швыряем сухие сучки. Тек-тек-тек-тек… — отзывается молодой лед…
«Лосиная лежка». Так, возможно, буду я называть теперь сырое место в лесу, заросшее камышом, рогозом, ивняком и осинками.
— Ну что, домой?
— Домой.
Смеркается. Верхушки леса посеребрил иней. Низко и тихо плывут сплошные рыхлые облака. Оглушительный нарастающий гул. Но самолета не видно. Только красный огонь туманным пунктиром косо плывет к земле.
Высыпая снег из ботинка, вспоминаю вдруг «Птичью ночлежку». Сороки, наверное, уже задремали. Показать бы Борису. Да нет, слишком тепло и приветливо светятся окна автобуса, идущего на Москву.
Фото автора.
Почти каждый день в пуще мы видели кабанов. Но только одно мгновение. В самом неожиданном месте дорогу перебегало безмолвное существо в темной попоне. Все случалось так быстро, что я не успевал навести объектив, не успевали мы и как следует разглядеть зверя. Мелькнул — и все. Борозда в рыхлом снегу подтверждала: только что прошел крупный зверь. По крику сойки можно было догадаться, что кабан где-то рядом, в глубине ельников.
Один раз дорогу пересекала семья кабанов.
«Попоны» тут были разные: черные и посветлее, и рыжеватые в продольную полоску у совсем маленьких поросяток. Визг, хрюканье. И сразу же тишина. Опять мы стоим возле следа, уходящего в сумрак между стволами. Жизнь леса только маленьким краем мелькнула перед глазами. И опять все скрыто мокрыми лапами елок и теплым туманом.
— Поглядеть бы одним глазком…
— Терпенье есть — можно и поглядеть, — сказал лесник. — В глухом месте посажу вас на вышку. Рассыплем подкормку…
Сидим на вышке. Это сооружение в еловом лесу можно принять за крохотную избушку на длинных скрипучих ногах. Маленький деревянный помост прямо-таки стонал, пока мы поднимались по лестнице. И теперь, когда мы сидим наверху, укутанные в тулупы, помост скрипит от малейшего шороха, скрипит, кажется, даже от движения головы. Краешком глаза вижу часы на руке — сорок минут сидим. Мороз отыскал щели в тулупе. Нестерпимо хочется пошевелить руками, ударить валенками друг о друга. Но мороз должен быть и нашим союзником — аппетит у кабанов в такую погоду отменный. Вот-вот должны появиться.
Почти под вышкой между стволами берез и елок рассыпан корм — картошка и желуди.
Кабаны знают об этой столовой. Скрип саней и разговор егеря с лошадью — для них привычный сигнал к обеду. Но что-то медлят… Сидеть, впрочем, совсем не скучно. Мы видим лесную жизнь в минуты, когда она не вспугнута.
Главных едоков нет, но пир уже начался. Лесные мыши шныряют по россыпи желудей. Почти одновременно появилось полдюжины соек. Они поочередно пикируют сверху. Схватили желудь — и низом-низом в сторонку.
Где-то у каждой своя кладовая — избыток еды, надо делать запас. Пикируют беспрерывно, и мы видим необычайно красивый наряд лесной модницы. Два дрозда уселись на ветку над головами у нас. Дрозды верещат, чистят перья — значит, сидим мы достаточно скрытно.
Холодная тишина. Вдруг один из нас вбирает голову в плечи — какой-то звук или показалось от напряжения?.. Проходят две-три минуты. Еще. Теперь уже явственный звук: глуховатое хрюканье. Старый кабан унимает нетерпеливых подростков.
Надо совсем замереть. Но именно теперь смертельно хочется почесать левое ухо, ну, кажется, совсем нельзя превозмочь это проклятое желание… Идут. Шорох, повизгивание.
И опять тишина. Так и должно быть. Стадо идет толчками — торопливое шествие, а потом остановка: прислушаться, принюхаться.
Уже совсем хорошо слышно: визжат поросята и шуршит подмороженный снег. Только бы не чихнуть, не выронить от напряжения какую-нибудь фотографическую штуковину. Вот они!
Из-под елок, напирая друг на друга, выкатываются семь или восемь темных годовиков. Мгновенная остановка, но при виде еды уже нельзя удержаться — галопом мчатся под вышку. Если сравнить с людьми, то эти семь молодцов похожи на смелых, почти безрассудных ребят лет восемнадцати. Наскочили, дерутся, торопливо хватают промерзшую мелочь картошки. Случись беда — эти семеро пострадали бы первыми. Но семья за них, видно, меньше всего боится. Уже не дети, и сил много — не пропадут. А если что и случится, то семейных забот у молодцов пока нет, кому же, как не им, рисковать? Но они сейчас ничем не рискуют. С победным хрюканьем рыщут под вышкой.
Звуки довольства, видимо, убеждают остальных, выжидающих в ельнике: опасности нет. Все стадо теперь мчится к столу. Впереди с визгом, натыкаясь друг на друга, катятся рыжевато-серые, полосатые поросята. А следом трусят мамаши, тетки, дядья. Достигли корма и сразу, бесцеремонно поддавая в бок, стали теснить разведчиков-молодцов — «дайте поесть малышам». Сами мамаши и тетки не забывают хватить там, где погуще насыпано. Молодцы же, видно, хорошо понимают за столом свое место — быстро отскочили на край. Один-два ослушника прорываются к середине, но получают затрещины рылом. Обед идет по всем правилам иерархии.
Мы с вышки не сразу замечаем главное лицо в этой суетливо-подвижной компании. Старый кабан. Он почему-то едва показался из темноты ельников. Чуть пригнувшись, я вижу, как он стоит на месте, порывисто обращая клыкастую морду то в одну сторону, то в другую. Может, ему, старому секачу, так и положено, а может, он, умудренный опытом, что-то почуял. В другое время кабан ходня бы совсем один. Но теперь, в начале зимы, пора свадеб, и старый вожак вернулся к стаду. Не очень торопливо он решается наконец покормиться. Видно сразу: ему полагается первый кусок. Но, хватив раза три желудей, кабан вдруг начинает трусить кругами вокруг кормежки.
Я чувствую: наступило время снимать. Шорох, хрюканье, визг.
Щелчки зеркала в моей камере вроде бы не должны быть услышаны. Старый кабан, однако, считает, что надо насторожиться. С резким хрюканьем он отбегает в сторону, слушает, перебегает на новое место, вгорячах сильно поддает какую-то нерасторопную тушку. Кабан встревожен. Но, скорее всего., не звуком, а запахом. Он бегает туда-сюда. Поднять кабану морду — он бы увидел наши возбужденные лица. Но кабану не дано поглядеть кверху. Он ловит запах. Ветерок в нашу сторону. Мы хорошо чувствуем весь аромат хлева. Но, шныряя, кабан наверняка забежит сзади нас, и ветерок принесет ему с вышки запахи человека. Так и есть. Кабан шуршит где-то у нас за спиной. Затихаем. Но бесполезно. «Ве!!!»
Чувствуем, как, издавая горловой отрывистый звук, старый кабан подпрыгнул. К стаду он проносится напрямик как раз под вышкой. Еще один такой же сердитый повелительный окрик, и уже нет никого на поляне. Как будто и не было.
Кое-где на снегу белеют остатки желудей и картошки. Две сойки удивленно нагнули головы с ветки сухой березы. Непостижимо быстро умчались, я даже не успел заметить, кто бежал первым, кто отставал…
Разминая затекшие ноги, мы всласть попрыгали на скрипучей площадке, разглядели как следует вышку. В щелке между досками я увидел мятую картонную гильзу шестнадцатого калибра и живо представил, как проходит охота на кабанов. Промахнуться почти невозможно, если даже ты первый раз в жизни держишь ружье.
Впрочем, приезжая домой, охотник вряд ли кому-нибудь говорит, каким образом одолел зверя. Возможно, дома его считают героем. Ведь кабан издавна считается зверем свирепым.
Он и в самом деле свиреп, этот зверь с древним названием вепрь. Охота на него требует мужества и сноровки. А тут, на вышке: тулуп потеплее, немного терпения и желание стрельнуть по живому — вот и вся доблесть. И если не все кабаны попадают под пули, то в этом заслуга исключительно кабанов, зверей осторожных, чутких и сметливых.
Фото автора.
Морозное утро. День никак не может проснуться, выбраться из ледяной дымки. Солнце мягким светлым клубком повисло над перелесками. Тихое оцепенение. Слышно, как на реке донышком ведра баба пробила лед в проруби.
Плеск воды, стук о ведро маленьких льдинок. Потом шаги на пригорок, где стоят пять бревенчатых изб. Пять столбов теплого дыма соединяют небо и землю. В крайнем дворе пекут хлеб.
Вместе с паром и дымом через трубу по морозу растекается запах еще не вынутых из печи ржаных караваев… Хрустит снег у бабы под валенками. В согласии с шагом качаются ведра на коромысле и мнется накаленный морозом снег: хруп-хруп-хруп…
С пригорка от крайнего дома видны заиндевелые перелески, белый холст речки и частые копны сена. Летом тут бушевало пахучее вятское разнотравье. Теперь же пространство за речкой пустынно и диковато. И только копны напоминают: были тут теплые росные ночи и жаркие полдни. Воображаешь, что и сейчас тепло совсем не исчезло. Оно спряталось где-то в средине стожков. Кажется, подбеги, разгреби сено, сунь замерзшие руки поглубже — и отогреешься.
Скрип саней за пригорком. Морозное фырканье лошадей. Обоз? Да, обоз с сеном. Целиной по пригоркам, по белой речке движется темная живая цепочка. У лошадей пар из ноздрей. Люди, кто на возу, а кто бежит рядом — греется.
«Семен, завалишься, завалишься!..» Задремавший Семен прыгает с воза, неизвестно кому отпускает пару горячих слов и начинает вилами поправлять съехавший набок воз…
Проплыл и скрылся за поворотом реки обоз. Остался только след от саней. Глубокий след в рыхлом снегу. Завтра, если не будет метели, обоз снова пройдет за речку. И так до весны, пока стоят на лугах копны. И утвердится в стороне от машинных дорог неторопливый первобытный след по снегам. Лиса, мышкуя на луговинах, не минует этой дороги.
Будут бегать по ней овсянки и серые куропатки. Зайцы ночами на такую дорогу придут поискать клочья сена, погрызть на лошадиных стоянках солоноватый желтый ледок. И человек, пробегая на лыжах по этой дороге, может найти подкову на счастье.
Лошади не часто, но все же теряют подковы.
Фото автора.
Может быть, кому-нибудь приходилось в полях и в лесу слышать ночью пронзительный крик, похожий на крик ребенка. Это значит, кому-то удалось настичь зайца.
У зайца много врагов: лиса, волк, рысь, ястреб, филин. И надо ли удивляться, что природа дала зайцу крепкие ноги. Поглядите, какие мощные рычаги толкают смертельно испуганное тело. Разве что кенгуру имеет столь же мощное средство для бега.
Но вот беда: зимою ноги надолго оставляют следы. Заяц хитрит, петляет, прежде чем лечь, прыгает далеко в сторону. Но охотнику, мало-мальски смышленому, эти заячьи хитрости — только забава.
Воронежский лесник Александр Александрович Анохин наблюдал, как выслеживал зайца ястреб-тетеревятник. «Низко летит по следу. Сядет на куст, оглядится и опять летит, не спуская глаз с ямочек на снегу. И ведь выследил. Я согнал его с окровавленного, умиравшего зайца».
Зимой у зайца появляется еще один враг. Немногочисленный, правда, но бесшумный, почти незаметный среди снегов, ловкий и беспощадный. Этот охотник прилетает из тундры и живет до весны, чтобы опять вернуться потом на Север. Называют гостя белой совой. Для зайца — это белая смерть. Вся надежда на ноги.
Успел с открытого места убежать куда-нибудь в заросли, — может быть, и спасешься. Не успел — крик. И все кончено.
Фото автора.
Какие новости?» — два этих слова при встречах мы произносим так же часто, как слово «здравствуйте». И в этом нет случайности.
Важно здоровье, но столь же важно пополнять знание окружающего нас мира. Какие новости? С этой мыслью мы включаем приемник, разворачиваем газету, жадно листаем книгу, слушаем путешественника или ученого. Лавина информации проходит через наше сознание ежедневно. Чтобы «в одно ухо влетело, в другое вылетело». Но что-то накапливается, осмысливается, обретает систему. И все человечество коллективным умом глубже и глубже познает мир и себя в мире, приспосабливается к жизни в меняющихся условиях. Эта жадность узнавания вырастила на земле могучий человеческий ум.
Но не надо думать, что только человеку дано стремление замечать, запоминать новое. Все живое в разной степени любознательно. И для всех это вызвано необходимостью совершенствования, чтобы удержаться в ряду сущего на земле.
Недавно я был свидетелем любопытной сцены. Мы никак не могли подойти к стае тетеревов. За триста метров птицы взлетали. Но вот лесник взял ружье и стал выделывать странный танец. Он падал в снег, вертелся волчком, размахивал красным шарфом, при этом он понемногу двигался к птицам. И что же, фокус удался! Тетерева вытянули шеи и с любопытством наблюдали небывалое зрелище. Любопытство стоило птицам одного петуха. В панике взлетев после выстрела, тетерева наверняка стали чуть-чуть умнее. И я не уверен, что к этой стае смышленому охотнику удастся подойти еще раз.
Недавно я наблюдал в Подмосковье лосей. Я видел: лесные звери совсем не боятся рева низко пролетающих самолетов. Но стоило мне подуть в тихий деревянный свисток, как звери насторожились, подняли головы. Хорошо было видно, как шевелятся подвижные лосиные уши.
Лосям важно было узнать: что за новые звуки? Надо бояться или не надо?
Подобные сцены в природе совсем не редкость. Вот перед вами три фотографии. Две сделаны в Антарктиде, одна — в жаркой пустыне. И там и тут — любознательность. Для пингвинов человек — большая диковина. Стоило нам с геологом появиться на скалах, как сейчас же вокруг собралась «толпа любопытных». Одного пингвина мы посадили в мешок, чтобы отнести на новогодний вечер в поселок Мирный.
Пингвин в мешке ворочался, подпрыгивал. Надо было видеть, какое возбуждение царило у птиц.
Они собрались кругом, кричали, хлопали ластами. «Живой мешок» для пингвинов был величайшей загадкой.
Нечто подобное я наблюдал в минувшем году и в Каракумской пустыне. Колесные яхты под парусами разбудили любопытство, казалось бы, ко всему равнодушных верблюдов. Непонятно, откуда они приходили. Но на каждой стоянке в безлюдных местах, просыпаясь, мы видели озадаченных аборигенов пустыни.
Все живое на земле любознательно. Потерявший интерес к узнаванию обречен.
Фото автора.
* * *
Редактор
Редактор-составитель
Дизайн-макет
Корректор
Верстка
Подписано в печать 09.10.2014.
Формат издания 60x84/8. Печать офсетная.
Уел. печ. л. 10. Заказ № 107133
Издательский дом «Комсомольская правда».
125993, Москва, Старый Петровско-Разумовский проезд, д. 1/23.
Адрес для писем: kollekt@kp.ru
Отпечатано н типографии «PNB Print», Лагния
* * *