Над страной, казалось, висели низкие тяжелые тучи. Воздух был напоен гнетущим ожиданием беды. Везде, где сходились люди: на рынках, в харчевнях, на церковных дворах, — говорили о пугающих слухах, о грозных событиях, об ужасных приметах. Боязливый шепот прерывался дикими выкриками кликуш: «Близится конец света!»

Склонившись над доской, Альбрехт Дюрер резал свои гравюры на фантастические темы Апокалипсиса, а перед глазами стояла Немецкая земля с ее бедой и тревогой, нуждой и печалью, растерзанная родина, край страданий и кривды — воздетые в ужасе руки женщин, раскормленные монахи, палачи, гремящие латами архангелы-ландскнехты, схватки, казни, битвы и сама Смерть, хищная, как тот разбойник-рыцарь, что грабит мужиков на дороге…

Брошен человек на произвол судьбы. Не спастись ему от неумолимого рока. С небес низвергается огненный дождь. Горы и острова приходят в движение. Мало кто уцелеет после кровавого града, огня, диких бурь. Повержен в прах даже папа. Трепещут, ожидая смертельного удара, цари и князья. Звезды, как смоквы, падают на землю.

Гнетущего настроения не прогоняли ни разгул на масленицу, ни великое пьянство в кабаках.

Страна лежала раздробленная на множество владений. Хозяйственные интересы слабо связывали отдельные части Германии. Могущественные князья, светские и духовные, чувствовали себя вольготно и распоряжались в стране как хотели. Управиться с ними было не по силам и императору.

Противоречия были на каждом шагу: успехи ряда отраслей производства, особенно горной промышленности, широкий размах внешней торговли, невиданные ранее операции ростовщиков и оптовых купцов, ворочавших огромными суммами, и одновременно — разрушение прежних цеховых порядков, ухудшающееся положение ремесленников, за счет которых наживались предприниматели, рост нищеты.

Недовольство зрело повсюду: и в лачугах подмастерьев и в замках рыцарей. Пушки, ружья и могучая пехота вконец подорвали значение закованной в латы рыцарской конницы. Ландскнехты-наемники были князьям выгодней, чем рыцари. Но те не хотели отказываться от своих привилегий и мечтали, сокрушив всесилие князей и духовных владык, восстановить крепкую власть императора.

Князья кичились друг перед другом пышностью дворов, величиною войска, грандиозностью построек. Богачи словно помешались на роскоши: часто платье именитого горожанина стоило дороже, чем добрый кусок поля. Дворяне не желали отставать от бюргеров и, постоянно нуждаясь в деньгах, еще свирепее давили мужика.

В погоне за новыми доходами сеньоры всеми средствами старались принудить крестьян к повинностям и податям, которых не знали их отцы, увеличить число зависимых и крепостных.

Так дальше продолжаться не может! Отчаявшиеся люди предрекали близкий конец света; другие, посмелее и порешительней, настойчиво твердили о необходимости перемен.

Достаток в семье был — не было согласия. Томас тяжело переживал ссоры родителей. Мать от зари до зари хлопотала по хозяйству, а отец изводил ее попреками. Его ремесло доставляло необходимые средства к жизни и обеспечивало ему видное положение. Но, человек расчетливый и скупой, ревниво сберегающий каждый грош, он постоянно корил жену, что она принесла ему нищенское приданое. Настоящей любви между отцом и сыном никогда не было. Зато родственники с материнской стороны относились к мальчику очень заботливо. Особенно любил его дядюшка Мориц, владелец маленькой типографии в Эльстерберге, весельчак и балагур.

Смышленость мальчика рано обратила на себя внимание учителей. Он делал поразительные успехи в латинском языке и читал уйму книг. Было ясно, что он пойдет по ученой части.

Детство Томаса прошло в Штольберге. Городок раскинулся среди живописной местности. С северо-востока поднимались величественные горы Гарца, покрытые вековыми лесами, а на юго-запад уходили в бесконечность дали плодородной равнины.

В 1503 году, когда в Штольберге не стало работы, семья Мюнцера переселилась в лежащий неподалеку Кведлинбург. Томасу было четырнадцать лет. Монетный двор, на котором работал отец, принадлежал монастырю, и аббатиса разрешала Томасу пользоваться книгами из монастырской библиотеки.

Семнадцатилетним юношей он направился в Лейпциг и записался в университет. Занятия философией и теологией перемежались с изучением медицины. Его врачебные познания были настолько велики, что кое-кто предпочитал за советом обращаться к нему, а не к лекарям. Смысл жизни он видел в служении людям и, выбирая окончательно путь, колебался — исцелять тела человеческие или души?

Кипучая энергия переполняла все его существо. Нет, он не создан для роли отшельника иль созерцателя! Он страстно любил книги, но еще больше любил людей. В его натуре редкая усидчивость сочеталась с крайней непоседливостью. Он целыми днями проводил за латинскими книгами, но никогда не мог долго находиться на одном месте. Ученые трактаты — это еще не главное. В них лишь крупицы настоящей жизни, а сама она, горькая и радостная, бесконечно сложная и простым-простая, — на больших дорогах, в прокопченных избах, на сходках мастеровых и в дешевых шинках, где рабочий люд, пропивая последний грош, выкладывает свои горести и свои надежды.

Сызмальства Томас любил странствовать. Мир так велик! Он то и дело оставлял свои занятия, чтобы отправиться в путь. Он не брал с собой почти никаких вещей, но носил много разных выписок и черновиков. А если случалось раздобыть любопытные книги, его дорожный мешок становился совсем тяжелым. По виду он ничем не отличался от бродячих школяров, которые в изобилии ходили по стране, — невзрачный, среднего роста, скромно одетый парень с немного скуластым, как тогда говорили, «скифским лицом». Он нигде не был лишним — ни в кругу спорящих рудокопов, ни на крестьянской свадьбе, ни у костра хвастливых ландскнехтов. Он быстро сходился с людьми, писал неграмотным письма, ухаживал за больными. Незнакомые пускали его ночевать, делились с ним ломтем хлеба или кружкой пива. Много друзей у него было среди книгонош и печатников. Временами, чтобы подработать, он поступал корректором в типографию.

Он оставлял за своими плечами десятки городов и сотни деревень. Сколько он слышал гневных речей и горьких жалоб!

Господа совсем потеряли стыд: они силой принуждают мужика на себя работать, увеличивают барщину, изобретают новые поборы, они хотят всех превратить в крепостных! Люди, словно скотина, питаются травой или грызут кору, а господа, ограбив собственных подданных, предаются разгулу. Они только и делают, что обжираются и пьянствуют, сломя голову носятся за дичью и травят посевы.

Князья сидят в своих замках за толстыми стенами и широкими рвами. Что видит бедный люд от правителей, кроме гнета и зла? Господин может в любое время заставить мужика делать все, что ему заблагорассудится. Нет ни одного дня ни зимой, ни летом, когда крестьянин спокоен, что на него не взвалят какую-то работу. Раньше он обязан был пахать, жать и косить, теперь должен еще нарубить и доставить в замок дров, возить навоз и сено. Над господским льном мучается вся семья: вырасти его, высуши, растрепи, увяжи в тюки. Малых детей и тех побоями принуждают работать.

Избави бог, барин задумает строиться — бросай все и вози ему известь, камень и тес. В страдную пору гонят по грибы, за можжевельником иль барбарисом. Крестьяне находятся в большем рабстве, чем иудеи у фараона: те хоть получали за подневольный труд достаточно еды и могли спать по ночам.

Господин тешит себя охотой, а ты до утра лежи в лесу, подкарауливая зверя, расставляй силки или участвуй в облавах. Коль что не так, охотники сгоряча немилосердно отделают тебя дубинками. Даже в праздник нет отдыха: то велят доставить на рынок зерно, бочки с вином, то посылают гонцом чуть ли не на край света. И все делай не только даром, но и на собственной лошади!

Мужика не считают за человека. Он не волен ни распоряжаться своим имуществом, ни выбрать невесту по сердцу. И часто после свадьбы неутешно рыдает новобрачная: право первой ночи принадлежит господину.

Надо подать прошение — сколько ни бейся, не возьмут твоей бумаги, пока не дашь взятки. Не можешь поставить кому следует кружку вина или кувшин пива — будешь напрасно обивать пороги. К господину тебя не пустят. Прождешь до глубокой ночи, а потом скажут, чтобы ты пришел в следующий раз. И так будут изводить неделя за неделей.

Нет правого суда. Будь чист, как Христос, тебя все равно ждет один крест. Восторжествует любая кривда, если враг твой с умом сделал подношения: советнику — золотое кольцо, возлюбленной его супруге — ожерелье к празднику, писарю — серебряную деньгу.

Сотни чинов вокруг, которые только тем и занимаются, что ставят капканы на бедного человека и высматривают, под каким бы предлогом оттягать у него имущество.

Кто только не душит мужика налогами и поборами! Император, князья, духовенство, рыцари — все они живут за счет его пота и крови. Отдай десятину церкви, внеси плату за свой клочок земли, плати за каждый шаг: хочешь жениться — плати, продаешь надел — плати, сдохнешь — будут платить наследники! Управитель заберет оружие умершего и одежду какая понарядней, а сеньор возьмет лучшую голову скота. Еще при жизни хозяина следят, чтобы он ее не продал и не заложил, — она как «посмертный побор» должна достаться господину. Ему ничего не стоит сказать, что скотина, которую привели, не лучшая, и, не возвращая первой, требовать другую.

Не в диковинку, когда детям не позволяют даже убрать хлеб, посеянный умершим отцом, их сгоняют с земли, чтобы отдать участок на более выгодных условиях. Крестьянин, уступая поле другому, обязан отвалить сеньору до трети всей недвижимости — не возьмут только порубленного на куски мяса и раскроенного сукна.

Куда ни посмотришь, почти все леса захвачены монастырями и замками. Господа подделывают грамоты, уничтожают межевые камни, пускаются во все тяжкие, чтобы прибрать к рукам владения общины. То барин велит пасти все свое стадо на лугах, принадлежащих деревне, то отрежет часть общинного леса и запретит мужикам выгонять туда свиней.

Нельзя крестьянину подстрелить и вепря, который портит посевы. Раньше хоть для жены, коль она на сносях, можно было наловить рыбы, теперь не разрешают и этого. Рыцари и монахи объявляют угодья своей собственностью и жестоко карают за каждый пустяк: бедняге, который в господском ручье наловил себе раков, палач отсек голову!

Стоит кому-нибудь возроптать, как его тут же нарекают бунтарем. С бунтарями разговор короток: палачи не зря получают жалованье — они жгут щипцами и колесуют, выкалывают глаза, четвертуют, отрезают носы и уши.

Нигде не найти заступника! Господин за высокое покровительство и защиту от неприятельских набегов тянет с мужика «охранные деньги», а сам обдирает его хуже любого турка!

Томас не из тех, кто может спокойно относиться к бедам народа. Но что же делать? Одни крестьяне отвечают, что скоро всевышний заставит господ уменьшить повинности и снизить платежи: нельзя у бедного человека отбирать почти все, он должен иметь возможность прокормить себя и своих детей. Другие, оглядываясь — нет ли поблизости подозрительных, шепотом произносят опасное и полное надежды слово: «Башмак!»

Мюнцер восхищен Лютером. Тот старше лишь на шесть лет, но Томас называет его учителем. Он гордится им. Все попытки Рима заставить Лютера отречься остаются тщетными. Положение в Германии весьма сложное, и папа вынужден считаться с нежеланием Фридриха Саксонского, влиятельнейшего курфюрста, выдать на расправу ученого богослова, к голосу которого он прислушивается. Святой престол хочет любыми средствами принудить Лютера к отречению. Когда угрозы оказываются напрасными, строптивого августинца начинают уговаривать. Его не накажут, но он должен признать свои заблуждения или по крайней мере хоть замолчать.

Лютер упрямо повторяет, что он прав. Теперь он уже не один. У него много сторонников. Андреас Карлштадт, знаменитый профессор Виттенбергского университета, пером и словом поддерживает Лютера. Повсюду — и в прославленных университетах и в захудалых местечках — идет ожесточенная борьба папистов с еретиками. Мюнцер принимает в ней самое деятельное участие. В Виттенберге его знают как очень одаренного, решительного и смелого человека. Его посылают в лежащий поблизости город Ютербог, гнездо отъявленных мракобесов. Задача не всякому по плечу. Там нужен проповедник, который не побоится всесильных францисканцев. Пребывание Мюнцера в Ютербоге было недолгим, но бурным. На пасху, при большом стечении народа, он резко выступил против папы и почитания святых. Несколько дней спустя он опять с кафедры обрушился на папистов. «Босоногие» забили тревогу. Еще один ересиарх объявился! Церковные власти тут же вмешались. В начале мая 1519 года Томасу пришлось покинуть город. В Ютербоге было написано первое полемическое сочинение, направленное против Мюнцера. Здесь впервые было печатно употреблено как ругательство слово «лютеранин», изобретенное ингольштадтским теологом Иоганном Экком.

Томас поехал в Виттенберг, чтобы рассказать обо всем Лютеру и Карлштадту. Его приняли очень хорошо. Мартин хвалил его рвение. Куда ему теперь отправляться? Для такого человека, как Томас, найдут подходящее место. А пока Карлштадт предложил ему поехать в его приход и пожить там у его заместителя Конрада Глича.

Орламюнде — маленький и тихий городок. В доме Глича была уйма книг. Мюнцер подолгу не вставал из-за стола.

У Глича жила кухарка, работящая, ничем внешне неприметная женщина. По вечерам она, прибрав кухню, садилась за книгу. Что она читает? Забавные шванки, рыцарский роман или жития святых? Томас поразился, когда увидел в ее руках «Немецкую мистику» Иоганна Таулера. Женщина разбиралась в сложнейших вопросах куда лучше, чем многие ученые теологи. Томас поделился с хозяином своим удивлением. Глич выслушал его спокойно: сам доктор Карлштадт под ее влиянием заинтересовался Таулером!

Мюнцер стал внимательно изучать эту книгу. Он воспринял кое-что из терминологии Таулера, но сути его учения не разделял. Ему была чужда и проповедь смирения и мысль о том, что бога нельзя познавать разумом[1]. Не к мистическому «слиянию с богом» стремился Мюнцер — он искал такого мировоззрения, такой веры, которая помогла бы людям бороться с тиранами.

Он много занимался Иоахимом Флорским, калабрийским философом конца XII века, и высоко его ценил. Иоахим писал о грядущем мировом перевороте. Это нравилось Мюнцеру. Но он шел дальше Иоахима: тот считал, что роль людей будет совершенно пассивной. Нет, руками человеческими будет осуществлен переворот!

Иоганн Экк, один из видных теологов Германии, быстро распознал опасность, которую таили в себе идеи, провозглашенные в Виттенберге. Отступники хотят поколебать святой престол! У Экка острый нюх: он тут же сообразил, что все величественное здание католической церкви под угрозой. Если выломать из фундамента несколько камней, не устоят и стены.

Между Экком и Карлштадтом завязалась яростная полемика. Экк чувствовал себя уверенно: за его спиной стояла великая сила. Папа официально объявил, что учение об отпущении грехов, отброшенное Лютером, правильно и незыблемо. Спорить только с Карлштадтом, когда основное зло — Лютер?

Экк видел, что богословские вопросы, поднятые Лютером, ставят под сомнение авторитет папской власти. Испокон веков римские первосвященники считали себя наместниками Христа. Они уверяли, что их власть основана на божьем праве. Но если это не так, то тогда римский папа просто узурпатор?

В своих тезисах Экк делал упор на положения, которые заставили бы Лютера громко высказать свои взгляды на папскую власть.

Диспут должен был происходить между Экком и Карлштадтом, но было ясно, что Лютер не останется в стороне. Местом диспута был выбран Лейпциг.

Экк появился в Лейпциге первым. Его встречали с почестями. На следующий день в религиозной процессии он шествовал рядом с учеными мужами теологического факультета.

Томас с нетерпением ждал Лютера и Карлштадта. Они прибыли 24 июня, и их въезд в город не был ни торжественным, ни пышным. Тот, кто надеялся поглазеть на блестящую кавалькаду, был разочарован.

Виттенбергские ученые ехали на двух обыкновенных повозках. На первой среди превеликой кучи фолиантов сидел маленький черноволосый Карлштадт. Лютер и Меланхтон были на второй. Их сопровождала большая толпа, человек двести, студентов, прихвативших с собой на всякий случай пики и алебарды. На повороте у передней повозки внезапно сломалось колесо. Карлштадт со всего размаху полетел на землю. Улица огласилась хохотом. Студенты помогли Карлштадту встать. Он упал очень неудачно и расшиб руки. В пыли валялись огромные книги.

Дурное предзнаменование! Похоже, что в предстоящих спорах милость божья будет не на стороне виттенбергских мудрецов.

Они остановились в доме Мельхиора Лоттера, печатника и шинкаря. Карлштадт чувствовал себя неважно. Врач перевязал ему руки и сделал кровопускание.

Вскоре Лютеру сообщили, что на дверях церквей появился приказ епископа, запрещающий диспут. Правда, магистрат тут же велел сорвать листовки, а человека, который их приклеивал, засадить в тюрьму. Диспут разрешен герцогом Георгом и должен состояться.

Хотя магистрат и почтил Карлштадта и Лютера традиционным кубком вина, по всему было видно, что симпатии городских верхов на стороне Экка. Лишь отдельные лица осмеливались открыто общаться с учеными из Виттенберга. А перед Экком были распахнуты настежь двери лучших домов, и он, шумливый и развязный, как бродячий актер, хвастливо разглагольствовал среди восторженных слушателей. Ему не знали чем угодить. Когда стало известно, что он привык ежедневно совершать прогулки верхом, отцы города поспешили предоставить ему отличную лошадь и расторопного конюха.

Первоначально было условлено, что диспут будет вестись в немецкой манере, то есть каждый будет читать заранее приготовленные выступления. Теперь же Экк, чувствуя поддержку герцога, требовал, чтобы диспут шел в вольной итальянской манере. Он был уверен, что переговорит кого угодно. Искушенный оратор, находчивый и острый на язык, он ловко жонглировал цветистыми фразами и, как никто, умел создавать впечатление, что доводы его непобедимы. Он превосходно понимал, что почти всегда успех его зависит не от истинности защищаемых им положений, а от его редкого искусства быстро и ловко топить противника в водопаде речей. Он терпеть не мог, когда выступления его записывались. Посидев на досуге над протоколом, нетрудно увидеть, насколько легковесны аргументы Экка. Да и вообще зачем распространять ложные взгляды раскольников! Поэтому он упрямо настаивал, чтобы протоколы не публиковались.

Лютер прибыл как один из спутников Карлштадта. Но Экку важней всего было добиться победы над Лютером. Он не скрывал, что приехал в Лейпциг только ради доктора Мартина. Он уговорил Георга Саксонского официально разрешить Лютеру участвовать в диспуте.

В конце концов Карлштадт согласился, что материалы диспута будут обнародованы после того, как третейские судьи выскажут о них свое мнение. Об этих судьях препирались долго. Виттенбержцев старались поставить в самые невыгодные условия: пусть они или откажутся от диспута, или признают судьями тех людей, которых им предлагают. По го роду разнесся слух, что они из трусости хотят избежать спора. Они приняли вызов.

Утром 27 июня Экка и Карлштадта церемонно приветствовал университет. После торжественного богослужения процессия направилась в герцогский замок. Зал был украшен дорогими коврами. Профессор поэтики, отчаянно кашляя и хрипя, битых два часа терзал слушателей нуднейшей латинской речью «О том, как следует вести диспут, в особенности по вопросам теологии». Когда он кончил, был исполнен псалом, который все слушали, стоя на коленях.

И вот диспут начался. Трудно найти людей, которые так резко отличались бы друг от друга. Экк — высокого роста, крепко скроенный, широкогрудый, сильный, самоуверенный. Он обожал театральные жесты и строил из себя большого барина. Даже его сторонники признавали, что грубое лицо и весь его облик скорее подходят мяснику или громиле-ландскнехту, чем профессору теологии. Рядом с ним щуплый Карлштадт казался совсем маленьким и слабым.

Слушать Карлштадта было тяжело: склонившись над бумажками, он, словно педантичный учитель непонятливым ученикам, диктовал свои положения.

Экк мгновенно сообразил, как легче всего обезоружить противника. Он добился, что устроители диспута запретили спорящим пользоваться записками и листать книги. Они должны держать все в голове!

Магистрат, опасаясь, что разгорятся страсти, отрядил блюсти порядок в замке около сотни вооруженных и облаченных в латы горожан. Они изнывали от безделья. На диспуте царила скука. Злые языки говорили, что даже лейпцигские богословы, сидевшие вокруг кафедры, спали, и их приходилось будить, когда наступало время обеда.

Неудача Карлштадта была очевидна и для его друзей. Мало утешения в том, что он прав. Он так вяло ведет диспут, что Экку безнаказанно сходят его плутовские трюки: приписывание противнику чужих взглядов, ловкое по ходу спора придумывание цитат, которых нет ни в одной книге. Карлштадт, оправдываясь, говорил, что из-за ушибов и кровопускания он не может достаточно быстро отвечать на выпады Экка.

Томасу с каждым днем все больше нравился Карлштадт, некрасивый, выглядевший старше своих лет человек. На этот раз он не блещет красноречием, но за его тяжеловесными фразами чувствуется непоколебимая убежденность. Да ведь и обращается он к книгам не из беспомощности — он хочет поосновательнее доказать заблуждения противника.

После нескольких дней диспута Экк был уверен, что с Карлштадтом покончено. А как поведет себя Лютер? Он вызывал всеобщий интерес. Доктор Мартин выгодно отличался от Карлштадта — сильный, полный энергии, с живыми, внимательными глазами. Даже в его внешности были черты, которые давали пищу праздным толкам. Замечали все: и ткань одежды, и покрой берета, и худобу — уверяли, что сквозь одежду можно легко пересчитать его кости, — и перстень на пальце. Странное дело, доктор Мартин и в этом не походил на других. Мода была на золотые кольца, а Лютер носил серебряный перстенек. Что в нем? Таинственный амулет, средство против нечистой силы или какое-нибудь снадобье, подаренное отступнику самим лукавым? Наверняка там что-то было. Сведущие люди уверяли, что в его перстне сидит сам черт. Монахи, встречая Лютера на улице, переходили на другую сторону и исступленно крестились: «Изыди, сатана!»

Многие вздохнули с облегчением, когда увидели, что на кафедру вместо Карлштадта поднялся Лютер. Доктор Мартин прекрасно владел собой. Он был подчеркнуто спокоен и самоуверен. В его поведении чувствовалась склонность к позерству. Он принес с собой букетик гвоздик и как ни в чем не бывало нюхал цветы, пока Экк метал по его адресу громы и молнии. Мюнцера при всем его пылком восхищении Мартином раздосадовала такая вольность. Шла борьба за умы людей. Уместно ли кокетливо прятать нос в яркие гвоздики? Мюнцеру претили позы. Решившись на борьбу, следовало запасаться оружием, а не цветами.

Лютер заговорил, и в зале воцарилась глубокая тишина. Доктор Мартин превосходный оратор. У него хороший голос. Речь его четка и немногословна. После громоподобных словоизвержений Экка его приятно слушать, тем более что был он весьма сдержан. Он заявил, что из благоговения перед папой и католической церковью он бы с радостью вообще не касался вопросов, вынесенных на диспут, если бы Экк его не вынуждал.

Но на следующее утро диспут принял весьма острые формы. Экк решил бить без промаха. К чему препираться о разных частностях, когда каждому должно быть ясно, что защищаемые Лютером положения просто-напросто гуситская ересь? Взгляды Лютера на природу папской власти, заявил он, поразительно похожи на заблуждения раскольников чехов.

Лютер отвел выпад Экка как недостойное измышление. Но тот и не подумал отказаться от темы, которая давала возможность показать противника в невыгодном свете. С издевкой в голосе он спросил Лютера: «Если ученый отец на самом деле против гуситов, то почему же он тогда не использует своих выдающихся талантов, чтобы письменно их опровергнуть?» Мартин решительно возражал против попытки представить его сторонником Гуса.

Когда объявили перерыв, толпа устремилась обедать — кто домой, кто в харчевню. Друзья окружили Лютера. Мюнцер не мог подавить волнения. Его тревожили ответы Мартина. Здесь нельзя было вилять. Лютер слишком пылко называет попытки Экка связать его взгляды с учением Гуса недостойными измышлениями. Отклонять идейное родство с Гусом — не значит ли это отрекаться от Гуса? Тогда многим ли отличаются новые реформаторы от тех священников-палачей, которые отправили его на костер? Надо прямо заявить об отношении к Гусу, считает ли Лютер его еретиком или нет. Конечно, такое заявление требует смелости. Оправдывать осужденного церковью еретика — значит впадать в ересь.

Мюнцер был рад, что не ошибся в Мартине. Сразу же после перерыва Лютер вернулся к вопросу, ответа на который добивался Экк. Он торжественно провозгласил: «Среди положений, выдвинутых Яном Гусом и гуситами, много воистину христианских и евангельских, коих церковь не может осуждать!»

Слова Лютера вызвали бурю. Возмущенные крики мешались с возгласами одобрения. Студенты из Виттенберга неистово шумели. Герцог Георг громко выругался: «Ну и разошлись!» Сидевший рядом шут строил уморительные рожи.

Экк ухватился за слова Лютера. Ведь это чистейшая ересь! Выходит, что ученый отец берет на себя смелость обвинять в заблуждении Констанцский собор, который признал учение Гуса еретичным и сжег ересиарха?!

Понимая, куда клонит Экк, Лютер заявил, что у него не было и в мыслях выступать против решений собора. Но Экк брался на основе сочинений и речей Лютера доказать, что тот сочувствует гуситам. Доктор Мартин перебил его и назвал это утверждение бесстыдной ложью.

Он принес жалобу: Экк нарушает правила диспута и ведет себя не как одна из равноправных спорящих сторон, а притязает на роль судьи. Возвращаясь к Гусу, Лютер сказал: «Заблуждений Гуса я не одобрял, и пусть докажут мне, что положения, которые я назвал христианскими, ошибочны».

Противники должны были употреблять обращение «господин доктор», но в пылу спора величали друг друга иначе. Оба они, и Экк — «Господин Орало», и Лютер — «Настырный монах», любили крепкие слова.

Комиссар герцога, уполномоченный наблюдать за диспутом, запретил допускать личные выпады и оскорбления. Экк пошел на попятную: он ведь не обзывал Лютера еретиком, а только установил, что тот защищает взгляды еретиков.

В зале продолжали шуметь. Герцог Георг не разрешил впредь касаться этой темы. Однако и на следующий день из-за Гуса снова произошла стычка. Страсти еще более накалились, когда Лютер перешел к другому вопросу: на каком праве, божьем или человеческом, основана папская власть? Постановления церковных соборов Лютер не считал непогрешимыми. Надо сперва доказать, что соборы никогда не ошибались и не могут ошибаться.

Вдруг с необычной для него вежливостью Экк сказал: «Достопочтенный отче, если вы верите, что собор заблуждался или мог заблуждаться, то, на мой взгляд, вы ничем не отличаетесь от язычника. А что такое еретик, здесь нет нужды растолковывать».

После Лютера опять спорил с Экком о свободе воли Карлштадт. Но главное высказал Лютер: притязания римского папы на неограниченную власть не основаны на божьем праве.

Экк торжествовал. Какие еще нужны доводы, чтобы осудить Лютера как еретика! Он радовался, что помог мятежному монаху вырыть собственную могилу.

А. Дюрер. Из серии гравюр на темы Апокалипсиса.

А. Дюрер. Крестьяне.

Герцог Георг, ожидая высоких гостей, хотел как следует подготовить замок к их приезду и велел свертывать затянувшийся диспут. Лютер не сомневался, что его доводы сильнее, чем аргументы Экка. Но лейпцигский диспут принес ему немало огорчений. Он еще долго с обидой вспоминал, что герцог Георг и городские власти были к нему несправедливы.

Хвастливый Экк возомнил себя победителем. Герцог Георг не только оплатил все издержки Экка, но и осыпал его милостями. Магистрат не отставал. Экку подарили отличную одежду из верблюжьей шерсти и добротный кафтан. Он чувствовал себя превосходно. Буйный и жадный до удовольствий, как ландскнехт, он усердно посещал кабаки и веселые дома Он нашел, что пиво в Лейпциге жидковато, а «сестрицы Венеры» чересчур хлопотливы. В этих вещах профессор богословия понимал толк. Предаваясь разгулу, Экк не забывал и о делах: он обратился к верховному инквизитору западных земель Германии с просьбой помочь ему бороться с виттенбергскими еретиками.

Экк был настроен очень воинственно. Заручившись поддержкой инквизитора, он добился, что два университета, Кельнский и Лувенский, осудили ряд тезисов Лютера и высказались за уничтожение его работ. А епископ бранденбургский признавался, что снова будет спать спокойно лишь после того, как Лютера отправят на костер.

Но сколько бы Экк ни изображал из себя триумфатора, настоящим успехом похвастаться он не мог. После диспута Лютер и его друзья наводнили книжный рынок сочинениями, где опровергались и высмеивались взгляды, которые защищал Экк. Число сторонников Лютера росло. Решение об итогах диспута должны были вынести третейские судьи — Эрфуртский и Парижский университеты. Эрфурт не пожелал высказаться, а ученые Сорбонны запросили такую кругленькую сумму, что герцогу Георгу она оказалась не по карману. Он был ревностным католиком, но не настолько, чтобы собственноручно отвалить парижским богословам шестьсот или семьсот золотых крон.

Смерть императора Максимилиана вызвала лихорадку вожделений. Усопший прочил на престол Священной Римской империи своего внука Карла. Курфюрсты, от которых зависел выбор, обещали голосовать за него, но когда Максимилиан умер, они поняли, что теперь воля их ничем не связана. У Карла, короля Испании и Неаполя, были опасные соперники: английский король Генрих и король Франции Франциск. Мысль об императорской короне не давала спать многим правителям Европы. Римская курия повсюду рассылала своих расторопных агентов. Папа Лев X, опасаясь, что избрание Карла сосредоточит в руках Габсбургов слишком большое могущество, поддерживал французского короля. Самонадеянный и честолюбивый, Франциск был уверен, что добьется успеха. Он цинично, почти в открытую подкупал курфюрстов. Но Франциск переоценил свои возможности. Он показал себя слишком деятельным и самоуправным. Князья Германии увидели в его поползновениях угрозу собственной власти. Карл, молодой и неопытный, сидящий в далеком Мадриде, был, по их мнению, более приемлем. В последний момент даже папа отрекся от Франциска.

28 июня 1519 года, когда еще только начинался лейпцигский диспут, во Франкфурте, в полутемной часовне, курфюрсты выбрали Карла императором.

Францисканцы Ютербога, обвиняя Мюнцера в ереси, связывали его взгляды с воззрениями еретиков чехов. Сто с лишним лет назад Ян Гус выступил со смелым осуждением официальной религии. Он порицал разложение клира, высказывался против огромных земельных владений церкви, против власти папы, против лжи пышных и ненужных обрядов. Его возмущала продажа индульгенций и жадность духовенства: Постановлениям римской курии он противопоставил свидетельства священного писания. Простые люди должны слышать проповедь слова божьего на родном языке! Он учил, что между священником и мирянином нет разницы, и поэтому каждый человек может причащаться под обоими видами, не только хлебом, но и вином — из чаши.

Гуса вызвали на Констанцский собор и, несмотря на охранные грамоты императора, сожгли как еретика. Но дело Гуса не умерло. Поднялся чешский народ. Гуситские войны сотрясли всю Европу. Армии крестоносцев, направленные против чехов, были разгромлены. Но среди гуситов не было единства. Состоятельные горожане и дворяне хотели ограничиться религиозной реформой и конфискацией владений церкви. Они звались «чашниками», потому что настаивали на причастии под обоими видами. Мелкие ремесленники и крестьяне понимали учение Гуса по-своему и стремились освободиться от господского гнета. Их главный лагерь находился в городе Табор, и они именовали себя «таборитами». Чашники сговорились с немцами и, предательски напав на таборитов, нанесли им поражение. Римский престол был вынужден согласиться с требованиями чашников.

Теперь в Чехии наряду с католическими церквами существовали церкви чашников, где службы велись на родном языке. Но учения таборитов продолжали жить в народе. Мюнцер испытал на себе сильное влияние их идей. Мечом, провозглашали табориты, обязаны «избранные» перебить всех носителей зла и уничтожить частную собственность!

Мюнцер очень любил Гуса. Свято и дорого должно быть каждому честному человеку его имя! Но почему Мартин, касаясь взглядов Гуса, делает столько оговорок?

Ряд суждений Лютера казался Томасу ошибочным. Ему надо самому во всем разобраться. Когда Мюнцеру предложили место исповедника в женском монастыре в Бойдице, он согласился. Здесь у него будет вдоволь свободного времени. Приехав в Бойдиц, он засел за книги.

Постоянно носится Лютер со своим блаженным Августином! Томас занялся сочинениями Августина. За четыре месяца он тщательно изучил пять огромных фолиантов. Вот где корень ошибок — вслед за Августином Лютер лишил род человеческий свободы воли! Гнусное это дело — так презирать людей!

Лютер учит, что человек «оправдывается», то есть освобождается от грехов и заслуживает вечного блаженства, одной только верой. «Оправдание» — это милость божья. Нет, с этим Томас никогда не согласится. Человека спасает лишь его собственное поведение, его непримиримая борьба со злом, его способность отрешиться от личного во имя общего!

Томас продолжал изучать Таулера и, кроме того, успел прочесть несколько хроник и старый латинский перевод «Иудейской войны» Иосифа Флавия. Несмотря на напряженную работу, он был, как всегда, жизнерадостен и общителен. Монахини знали о его занятиях. Кое-кто из них искренне сожалел, что магистр Томас, этот добрый, любящий веселую шутку человек, слишком много сил отдает ученым трактатам. Ему доставляло удовольствие подносить девушкам маленькие подарки. Однажды в письме монахиня Урсула лукаво спрашивала, уж не Таулер ли научил его делать подарки красоткам.

В Лейпциге среди слушателей, которые с особенным интересом следили за диспутом, было несколько чехов. Один из них, Яков, пражский органист, вернувшись на родину, рассказывал о диспуте и о своей встрече с Лютером. Виттенбергский ученый не только одобрительно отозвался о Гусе, но и высказал желание прочесть что-нибудь из его работ.

В Праге, в Тынской церкви, собирались убежденные последователи Гуса. Двое служивших там проповедников написали Лютеру письма, дружески приветствовали его как саксонского Гуса и послали ему Гусово сочинение «О церкви».

Однако прошло два с половиной месяца, пока Лютер получил эти письма. Они побывали уже во многих руках. Лютер побоялся сам отвечать чехам и не хотел, чтобы это сделал кто-нибудь из его ближайшего окружения. По его просьбе Меланхтон продиктовал посланцу, ехавшему в Прагу, письмецо, где благодарил за подаренную книгу.

Трудная это была проблема — отношение к чехам. Лютер был вынужден возвратиться к ней снова. Нет, он и не думал — упаси бог! — искать союзников для борьбы с Римом среди еретиков чехов. Он мечтал примирить чашников с католической церковью и заявлял, что направился бы в Чехию, если был бы уверен в успехе. Лютер был полон решимости выступить против «чешских заблуждений». Но события приняли неожиданный оборот.

Книга Гуса «О церкви» была издана в Германии в начале 1520 года. Многие ее уже прочли, а Лютер так за нее и не взялся. Только в марте он удосужился ее начать. И был потрясен — настолько его собственные мысли были близки учению Гуса.

«До сих пор, — признавался Лютер, — я бессознательно учил тому же, что и Гус… Все мы невольно гуситы…»

Признания эти обязывали ко многому.

Мюнцер часто говорит об «истинном Евангелии», «о духе святом», но в его устах эти слова звучат совершенно иначе, чем в устах попов. «Дух святой»— это стремление человека к общей пользе, способность ради общей пользы отказаться от всех личных, эгоистических побуждений и поступков. «Жить по-евангельски» — значит осуществлять принцип общей пользы. Иноверцы, турки или евреи, страдающие от своих господ, могут обладать «Христовым духом», а епископ, пьющий кровь своих мужиков, наверняка его лишен. Люди, по мысли Мюнцера, делятся на «избранных», или «праведных», и «отверженных», или «нечестивых». Не бог предопределяет судьбу человека — от самого него, от его дел и устремлений зависит, быть ли ему «избранным» или «отверженным»[2]. Нет, не надо ждать Страшного суда, чтобы определить, кто праведен, а кто нечестив. «Избранный» не похваляется своей безгрешностью, но он обладает «страхом божьим» — совесть не позволяет ему творить зло. А у «отверженного» совесть спит: он, не думал о других, своекорыстно стремится ухватить побольше различных мирских благ — этим-то он и выдает себя. Поэтому все угнетатели, какую бы личину они пи напяливали, нечестивы!

«Избранные» подчиняют свои поступки и помыслы борьбе за установление на земле «царства божьего», такого уклада жизни, когда народ осуществляет власть, а все блага становятся общими. Каждый по потребности получает все от общины.

Столетиями люди мечтали о царстве божьем на земле, о равенстве, об общности имуществ. Церковь беспощадно преследовала еретиков, но мысли этой так и не могла подавить. Тысячи людей в разные времена спорили, как достичь торжества справедливости. Но даже среди тех, кто этого искренне желал, было множество разногласий. Общность имущества? Прекрасная идея! Но разве ее осуществишь — дух себялюбия заложен в человеке от рождения. Разве можно изменить природу людей?

Жалкие сомнения маловеров! Да, сейчас каждый норовит тянуть в свою сторону, ибо народ еще темен. Но как только воссияет в сердцах человеческих настоящая вера, все преграды падут. В самих себе сперва подавить дьявола? Едва люди станут иными, исчезнет и царство зла? Веками людей убеждали в спасительности этого пути! А что изменилось? Он, Мюнцер, прекрасно понимает, что полное осуществление идеалов царства божьего на земле будет возможно только тогда, когда люди действительно станут иными. Но поднять человека до степени определенного внутреннего совершенства удастся лишь в том случае, если этому не будут препятствовать тираны, по воле которых народ пребывает в невежестве и в нужде. Вечная забота о куске хлеба и обязанность набивать горло прожорливым господам мешает беднякам постигать слово правды. Поэтому прежде всего необходимо освободить народ. Чем скорее крестьяне и ремесленный люд избавятся от господского гнета, тем успешней пойдет борьба за установление на земле царства справедливости.

В начале 1520 года по всей Германии разнеслась новость: Лютер бежал в Чехию! Томас воспринял это известие с восторгом. Мартин нашел в себе силы отбросить колебания. Лютер, с опаской похваливший Гуса, теперь смело, не оглядываясь на князей, встал на путь борьбы!

Но радость продолжалась недолго. Вскоре выяснилось, что доктор Мартин, как и прежде, живет в Виттенберге и внимательно прислушивается к курфюрсту. Доктор Мартин, верно, не такой человек, чтобы идти на опасную связь с еретиками чехами.

Видеть в потомках таборитов своих братьев и. союзников могут только те немцы, которые действительно хотят настоящих перемен,

Мюнцер стал серьезно подумывать о поездке в Прагу.

Он жил очень скромно. Привыкший со студенческих лет считать каждый грош, Томас, когда у него и бывали деньги, тратил на себя мало. Он довольствовался самой простой пищей и не думал о новой одежде. Бумага была дорога. Он писал на четвертушках, на обратной стороне полученных писем, на счетах — везде, где оставалось чистое место, между строк и на полях. Он таскал в дорожном мешке кучу разных записок часто только из-за того, что их можно было использовать для черновиков.

У него была страсть, которая делала его безрассудно расточительным, — страсть к приобретению книг. Здесь он не знал никакой меры. Он был знаком со множеством издателей и книготорговцев, от спесивых лейпцигских воротил до простых книгонош, торгующих по деревням лубочными листками.

На книги он тратил больше, чем позволяли средства, и постоянно был должен торговцам. Часто проходили долгие месяцы, пока он находил возможность расплатиться. Нередкие в его жизни периоды полного безденежья удручали Томаса особенно тем, что лишали его радости покупать новые издания. Он был неистовым библиофилом: случалось, что он заказывал два экземпляра одной и той же книги.

Круг его интересов был очень широк. Он старался не пропустить ни одной новинки: покупал все работы Лютера, Карлштадта, Меланхтона, книги античных писателей и произведения гуманистов. Он приобрел новое роскошное издание отцов церкви и фривольную книжку Апулея.

С книготорговцами он вел себя словно крез, а во всем остальном его непритязательность граничила с аскетизмом.

В середине апреля 1520 года Мюнцеру передали предложение занять должность проповедника в одной из церквей саксонского города Цвиккау. В Лейпциге Лютер познакомил Томаса со своим сторонником Иоганном Вильденауэром, который, следуя моде, звался на латинский лад Эграном. Эгран уезжал, и его место временно, до Михайлова дня, оставалось свободным. У Лютера в магистрате были друзья, и он порекомендовал им Мюнцера.

Томас тут же ответил согласием.

«Жемчужиной своих владений» называл Цвиккау курфюрст Саксонии. Город лежал на перекрестке древних торговых путей, среди широкой плодородной равнины, у подножья гор. Здесь шла дорога из Франконии в саксонские земли, Дрезден и дальше на славянский восток. Купцы Южной Германии спешили на ярмарку в Лейпциг, в Силезию или в ганзейские города. Отсюда рукой подать до Чехии.

С незапамятных времен в городе процветала торговля. Через Цвиккау проходили огромные массы зерна. Хлеботорговцы обязаны были три дня выставлять здесь на продажу свой товар. Дешевый ячмень породил множество пивоваров. На тридцать окрестных деревень распространил город свое право монопольной торговли пивом.

Цвиккау издавна славился своими сукнами — по качеству уступая только лондонским и нидерландским, они создали городу завидную славу. Но не добротные сукна принесли настоящее богатство. Уже несколько десятилетий как неподалеку, в районе Шнеберга, были найдены месторождения серебра. Оборотистые купцы и мастера суконщики стали вкладывать средства в новое дело. И не ошиблись. Серебро не успевали перечеканивать в монету. Хозяева рудников делили между собой слитки.

Конец XV века прошел в серебряной лихорадке. Повсюду вырастали дома, лавки, склады. Толстосумы подзадоривали друг друга. Трехэтажные особняки поражали своим великолепием. Торговец сукнами Мартин Рёмер стал первым богачом Саксонии. С ним соперничал Ганс Федерангель, бывший сукнодел. Они ссужали своих князей баснословными суммами, покупали у них замки, должности, привилегии. Они щеголяли показной щедростью, украшали храмы, содержали священников. В городе на их деньги был вырыт красивый пруд. 1 400 золотых гульденов отвалил Рёмер известнейшему нюрнбергскому живописцу Вольгемуту, учителю Альбрехта Дюрера, за большой алтарь в церкви св. Марии.

В рудниках надрывались и гибли горнорабочие. На нищенское жалованье жили впроголодь их семьи. А владельцы копей, у которых кладовые ломились от серебра, успокаивали свою совесть чем могли — покупали индульгенции, одаривали церкви, жалкие гроши тратили на бедняков. Как добродетельные христиане, они занимались благотворительностью: завели для бездомных ночлежку и по воскресеньям выдавали голодным порцию хлеба с мясом.

Из рудников Шнеберга в город постоянно текло серебро. Одним оно приносило неслыханные богатства, других ввергало в еще большую нищету. Зажиточные сукноделы, присосавшиеся к приискам, быстро и ловко использовали свои доходы, чтобы подчинить себе прежних собратьев по цеху, которые жили лишь за счет собственного труда. Неравенство росло с каждым днем. Мастера, еще недавно гордившиеся самостоятельностью, попадали в кабалу к крупным предпринимателям. В цехе ткачей-суконщиков, главном цехе города, количество мастеров резко сокращалось. Многие мастера, чьи отцы играли в городе видную роль, низводились до положения подмастерьев. Кое-кто из них уходил искать счастья на чужбине.

А что творилось в магистрате! Богачи уже не довольствовались тем, что прочно захватили кормило правления. Они сами освободили себя от городских налогов и переложили все бремя на бедняков. Поборов было хоть отбавляй: на нужды города, на курфюрста, на императора. Магистрат состоял почти сплошь из представителей богатейших фамилий. Финансовые дела держались в секрете. Под покровом тайны процветало лихоимство.

Приток серебра вел к дороговизне. Мешки со слитками вывозили из города, а с трудовым людом расплачивались порченой монетой. Ропотливых выставляли в три шеи. Хозяева могли себе это позволить. Серебряная лихорадка пригнала в Цвиккау массу народа — рабочих рук было больше чем достаточно.

Борьба никогда не прекращалась. Городские низы требовали улучшения своей доли. Иногда вспыхивали серьезные волнения. Но недовольные были разобщены, а у патрициата всегда находились наготове крепкие кнехты.

Они собирались в подвалах, в сараях или в домах при закрытых ставнях. Они избегали незнакомых людей. Иногда их встречи проходили под видом цеховых собраний. Власти косо смотрели на эти сборища. Попы уверяли, что это сходки еретиков. Но стоило сунуться туда какому-нибудь городскому чину, как дюжие подмастерья окружали его со всех сторон. Разве не дозволено им читать вслух священное писание? Они потрясали над его головой библией. И слово божье теперь под запретом?!

Когда ткачи по-настоящему узнали Мюнцера, ему разрешили посещать эти сходки. Да, на них читали библию, но еще больше ее толковали. Люди, изверившись в учениях церкви, жадно искали правды. Неужели суждено им вечно мучиться и страдать?

Анабаптисты, «перекрещенцы», были убеждены, что крестить надо не младенцев, а взрослых, когда те способны воспринимать слово божье. Они постоянно ссылались на библию. Цитаты из Апокалипсиса были у них на устах. Они охотно говорили о вещих снах и видениях. Близится день Страшного суда! Ненависть к угнетателям причудливым образом переплеталась с проповедью смирения.

Они верили в грядущее тысячелетнее царство справедливости. Томаса радовало, что среди них были люди, которые не только жаждали правды, но и готовы были за нее бороться. Однако среди перекрещенцев было немало тихих, богобоязненных людей. Зло может быть побеждено лишь нравственным совершенством, но отнюдь не силой! В воззрениях анабаптистов было много путаного и противоречивого. Но Мюнцер сразу увидел главное — они отвергали церковные догмы и не хотели мириться с существующими порядками. В основе их исканий лежало упрямое неприятие действительности. Надо было направить эти устремления по правильному руслу и добиться, чтобы в кругу анабаптистов восторжествовала мысль о необходимости борьбы — настоящей борьбы и словом и делом!

Тесная спаянность перекрещенцев, умение соблюдать тайну и вербовать сторонников, их широкие связи — все это облегчало превращение замкнутой секты в один из отрядов боевого союза.

Похвалы Шторху, произнесенные Мюнцером во всеуслышание, передавались из уст в уста. Новый выпад против церкви! Поощрять мирян — ткачей, сукновалов и горнорабочих — к толкованию библии — это значит проповедовать ересь и множить число отступников. Даже в кругу близких Мюнцеру людей, местных гуманистов, его дерзкое заявление вызвало недовольство. Письмо Лютера, призывавшее сторониться крайностей, было воспринято как догма. Умеренность была у них в крови. Они мечтали о разумных реформах, а не о жестоких сражениях.

Мюнцер знал, что надеяться на их поддержку можно только до определенной поры. Многие из гуманистов, как и их кумир Эразм Роттердамский, подвергая критике духовенство, стремились лишь к религиозной реформе в рамках существующей церкви. Чего же от них ждать!

Народ они часто называют чернью. Собственные фамилии переиначивают на латинский лад, чтобы и именем не походить на простых немцев. Даже внешним обликом хотят они подчеркнуть свою исключительность: носят черные, особого покроя одежды. Латынь им в сто крат дороже родного языка. Они презрительно говорят о толпе.

Ученые мужи из Греческой школы стали заметно охладевать к Мюнцеру. Они недоумевающе пожимали плечами. Поразительно ведет себя магистр Томас! Он все меньше уделяет внимания древней словесности и назидательным спорам об эпистолярном искусстве. Все чаще пропадает он в бедных кварталах. Странный человек! Он связался с перекрещенцами и дошел до того, что осмелился публично расхваливать Шторха. Хорошо, когда о священном писании рассуждает Эразм или кто-нибудь из его последователей. Но что будет, если каждый мастеровой примется толковать библию!

Новую книгу Лютера — «К христианскому дворянству немецкой нации об улучшении христианского состояния» — вырывали у книготорговцев из рук. Меньше чем в три недели разошлись четыре тысячи экземпляров — тираж по тем временам огромный.

Это была яркая, разящая книга. Ее написал человек, который очень остро переживал бедственное положение родной страны. Он ненавидел Рим. Разбивая в пух и прах богословские учения папистов, Лютер показывал, что за ними кроются безмерная жажда власти и неутолимая алчность.

Никакие турки не могли бы так разорить Италию, как это сделали кардиналы. Теперь они принялись за Германию. Отрезвев, дикари немцы поймут, как их провели, но будет поздно, у них не останется ни одного пфеннига.

Лютер с большим знанием дела писал о многочисленных уловках, с помощью которых папа римский выкачивает из Германии колоссальные суммы. «Как дошли мы, немцы, до того, что вынуждены терпеть от папы такой разбой?.. В Рим ежегодно уходит из Германии более трехсот тысяч гульденов совершенно бесполезно и напрасно; и взамен мы не получаем ничего, кроме насмешек и презрения; и мы еще удивляемся, что князья, дворянство, города, монастыри, страна и люди беднеют. Да мы должны удивляться, как еще у нас есть чем питаться!»

Надо лишить Рим тех источников дохода, которые он незаконно присвоил. Не в мирском великолепии и пороках должен пребывать римский первосвященник, а в молитвах о своей пастве. Он должен быть примером всяческого смирения. Если оставить одну сотую папского двора, то и того вполне достаточно. Лютер настойчиво повторял, что всем политическим поползновениям римского престола должен быть положен конец. Папа поглощен мирскими делами больше, чем любой император или король, а ведь его поприще проповедь и молитвы. Пусть он занимается своими обязанностями и предоставит светским властителям управлять странами и народами. В мирских вопросах и папа и любой священник должны подчиняться светской власти. Если поступки папы противоречат библии, то следует собрать собор и наказать виновного.

Нельзя дольше терпеть положения, в котором очутилась страна. Необходима серьезная реформация различных областей жизни. Лютер предлагал целый ряд изменений: он всеми силами старался поднять престиж светской власти, высказывался за уничтожение паломничества в Рим, за ликвидацию нищенствующих орденов, отмену множества церковных праздников, упрощение месс, отмену интердикта. Он считал, что священник имеет право вступить в брак. Папа разрешает клирику для ведения хозяйства держать в доме прислужницу: мужчину и женщину оставляют вместе, лицемерно запрещая впасть в грех. «Совсем, как если положить вместе солому и огонь и пытаться запретить им дымить и гореть!» Он не видел ничего предосудительного в том, чтобы не блюсти постов. «Сами они в Риме издеваются над постами, а нас заставляют жрать постное масло, которым они даже обувь не дали бы себе смазать. Потом они за деньги продают нам разрешение есть коровье масло и все прочее». А ведь бог раздает свои милости безвозмездно. «Знай твердо одно правило: то, что ты вынужден у папы покупать, не есть благо и не исходит от бога».

Надо уничтожить нищенство, изгнать продавцов индульгенций, реформировать университеты. Он осуждал роскошь, требовал, чтобы было сокращено потребление иноземных товаров. Своих земляков он попрекал обжорством и пьянством. Он ратовал за уничтожение публичных домов. Сколько добрых дел может совершить светская власть!

Книга была написана очень остро. Страницы, на которых римская курия подвергалась критике, так и пышели ненавистью. «Время молчания прошло, и время говорить настало…» Только говорить? Не на крестьянские цепа и не на мечи дворян вроде Гуттена надеется Лютер. Он не зовет к истребительной войне с папистами и не хочет, чтобы страну огласили звуки набата и жаркие возгласы «К оружию!». Он предупреждает, что надо отказаться от применения силы и браться за дело лишь в смиренном уповании на бога. Все свои надежды он возлагает на правителей Германии: они могут и должны провести разумную реформацию. Лютер испугался своей недавней смелости. Красноречивый призыв обратить оружие против папистов оказался пустой фразой. Он очень скоро сообразил, что открытая война всколыхнет широкие массы. А если поднимется чернь — мысль о восставшем народе была для Лютера кошмаром! — то народный гнев обрушится не только на прислужников Рима. Доктор Мартин пошел на попятную. Упаси вас бог понимать буквально выражение «омоем наши руки в их крови»! Это всего лишь слова библейского псалма. Их ни в коем случае нельзя понимать как призыв к кровопролитию. Враги умышленно подхватили эту фразу, чтобы доказать, будто виттенбергский ересиарх подстрекает к убийству папы и кардиналов. Лютер неоднократно протестовал против подобного толкования.

Эта книга Лютера пользовалась огромным успехом. Но Томас Мюнцер не был среди тех людей, которые ее приняли с восхищением. Лютеру нельзя было отказать ни в остром уме, ни в великих знаниях, ни в редком литературном таланте. Его сочный и образный язык, близкий к народной речи, был превосходен, а страстность, с которой он писал о бедах Немецкой земли, подкупающе искренней.

Мюнцер во многом не соглашался с Лютером. Теперь эти расхождения стали еще явственней и заметней. Как часто Мартин не договаривает до конца, останавливается на полумерах и видит зло не там. где оно действительно есть! Он рассуждает об отношении к чехам, зовет вернуться к единству. Чехи повинны в несдержанности, но гораздо большая вина лежит на папе и его присных. Немцы должны уступить и согласиться, что Гус сожжен незаконно. Однако Лютер избегает высказываться о сути учения Гуса, хотя и признает, что не нашел в нем ничего ложного. Он делает основной упор на другое: каким бы страшным еретиком ни был Гус, охранную грамоту нельзя было нарушать. И тут же оговаривается: «Я вовсе не хочу делать Яна Гуса святым и мучеником, как поступают некоторые чехи». Не хочет делать мучеником! А кто же тогда Гус?! Для Мюнцера Гус был святым борцом за правду, человеком, который во имя своих идей не побоялся пойти на мученическую смерть. Мюнцер считал, что чехи, безусловно, правы, когда причащаются под обоими видами, и сам в Цвиккау тайно причащал прихожан из чаши. А Лютер уходил от прямого ответа: причастие под обоими видами «нельзя назвать ни христианским, ни еретическим».

Обличая римскую курию, Лютер пылок и неудержим. Что же выходит: одни только паписты и виноваты в тех бедах, которые терзают Немецкую землю? Ему вдруг изменило его обычное красноречие: он ни словом не обмолвился о тех, кто в самой Германии делает жизнь невыносимой для простого народа, — о князьях и живодерах дворянах. Правда, он снова сыплет слова осуждения, когда говорит о торговцах шелком и бархатом — они хуже разбойников. Но величайшее несчастье — это ростовщичество. Лютер храбро поносит купцов и ростовщиков и молчит о главных виновниках всякой несправедливости — о господах, которые захватили все на свете. Как же, таких важных птиц очень опасно трогать. Здесь нет ничего удивительного: императору и князьям адресовал Лютер свои призывы. Эти «благородные князья и господа» осуществят необходимые преобразования — именно они, носители законной власти.

Ждать милостей от тиранов? Нет, не об этом мечтал Мюнцер. Тяжело было сознавать, что Мартин не допускает и мысли о восстании. Он стремится не к перевороту, а к постепенному «улучшению». Куда только заведет его эта стежка?..

Разногласия еще не привели к разрыву. Может быть, сама жизнь заставит Мартина понять, что лишь насильственный переворот обеспечит торжество справедливости. Одно знает Томас твердо: вместе с Лютером или против него, но по собственному пути, каким бы тернистым он ни был.

Эгран должен был вернуться со дня на день. Он очень любил храм св. Марии, где теперь находился Мюнцер. Не будут же они проповедовать с одной и той же кафедры! А что, если перевести Мюнцера в другой приход? Томас согласился: церковь, которую ему предложили, посещали главным образом бедняки суконщики да всякая голь.

Два члена магистрата, церковные старосты прихода св. Екатерины, резко высказались против нового назначения Мюнцера. Их квартал и так подобен пороховой бочке — зачем еще совать туда горящий факел! Они предупреждали о возможных беспорядках и открещивались от Мюнцера руками и ногами. Пусть он просидит до Михайлова дня на старом месте, а потом отправляется на все четыре стороны.

Они слишком все преувеличивают! В магистрате не вняли их предостережениям. Тогда оба они в знак протеста отказались исполнять свои обязанности. Они не могут находиться под одной крышей с таким смутьяном.

Проповеди Мюнцера в церкви св. Екатерины собирали толпы народа. Но еще большим успехом пользовались его выступления на цеховых сходках, в домах анабаптистов, на тайных собраниях ткачей и крестьян, пришедших в город. Он не хотел, чтобы его звали магистром — он всем им брат. От одной учености нет никакого прока — надо в душе своей услышать голос бога! Мюнцер часто говорил о «внутреннем слове».

Вот стоит простой человек и не знает, что ему делать. Жизнь его стала невыносимой. Всем своим существом чувствует он, что с ним обходятся гнусно, что право на его стороне. Но как поступать, чтобы не противиться воле господней? Горькая забота о хлебе насущном не оставила ему времени для учения. Где ему, темному, разобраться в слове божьем! Так что же, выходит, только славные мужи в своих красных и коричневых беретах, те, что читают красивые книги, одни знают слово божье? А им, неученым, оно навсегда закрыто?

Лживые басни! Выдумки корыстолюбцев, которые, вцепившись в писание, никого не подпускают к нему близко, потому что хотят по-прежнему продавать евангельские притчи за золотые гульдены. Мюнцер не жалеет злых, язвительных слов. Он не боится ни грубости, ни соленой поговорки. Он терпеть не может недомолвок. Главное, чтоб его поняли — нет, не господа из университетов, а вот все эти сидящие вокруг люди, подмастерья и мужики. Ибо от них зависят судьбы Германии и всего света.

Он говорит о своем понимании реформации как великой борьбы народа за освобождение от всех тягот. Он повторяет, что истинной верой обладают только люди, которые на собственной шкуре испытали весь ужас безысходной нужды, произвола, бесправия. Этот «крест» раскрывает разум больше, чем тысячи библий. Слово божье у самого страдающего, угнетенного народа. Чтобы найти его, простому человеку не обязательно знать грамоту и рыться в книгах. Правда — в его собственном сердце. Пусть только он настойчиво захочет ее услышать, и внутренний голос объявит ему волю бога. А бог повелевает, чтобы люди всегда и во всем блюли общую пользу.

Л. Кранах. Мартин Лютер, 1521.

Андреас Карлштадт.

К Мюнцеру шли по разнообразным поводам: один искал наставлений в вере, другой жаловался на барина, третий просил помощи в тяжбе с монастырем. Томасу чуждо было евангельское смирение. К слову «смирение» он присовокуплял эпитеты, не отличающиеся благопристойностью. Он никогда не советовал подставлять другую щеку, если ударили по одной. Он всем своим существом ненавидел покорность, которая делает людей рабами. Бьют тебя — обороняйся, отвечай ударами, нет достаточно сил — ищи товарищей! Ты не должен безропотно сносить издевательства господ. Твой долг — теснить притеснителей. Пусть кровопийцы упьются собственной кровью. На земле нет более святого дела, чем истребление тиранов.

Счастье, что они узнали Томаса! Какой он прозорливый! От его речей мужеством и уверенностью наполнялись сердца. То, о чем он говорит, осуществится на земле. Все в этом мире принадлежит народу. Но у него, единственного законного владетеля, обманом и силой отняли его достояние. Поэтому награбленное надо отобрать у богачей. С частной собственностью будет покончено. Каждый получит от общины все, в чем он нуждается: из пекарен хлеб, башмаки из сапожных, платье от портных — и все без денег, даром. Существующие правители, светские и духовные, будут уничтожены. Если князья и прочие господа не откажутся от власти добровольно, то надо, не задумываясь, пустить в ход меч.

Так что же делать, брат Томас? Он отвечал без колебаний: чтобы свергнуть тиранов, необходимо объединяться, создавать повсюду тайные союзы и готовить восстание.

Десятки людей, подняв руку, клялись, не жалея жизни, стоять за божье дело.

В Цвиккау возник «Союз избранных».

Постепенно Томас подчинил и Шторха своему влиянию. Учение о перевороте было Никласу по душе, но он, как и прежде, мог днем и ночью говорить о крещении. «Взрослых надо, — с жаром твердил он, — крестить вторично!» Детей не следует носить в церковь и кропить водицей, которая совершенно не отличается от той, что бежит у нас под ногами. Можно и собаку окунуть в воду — толк будет такой же. На младенцах нет греха. От орла рождается орел, от коршуна — коршун, от праведного человека — праведное дитя.

Вопрос о крещении не очень волновал Мюнцера. Он соглашался, что крестить детей бесполезно, но не видел необходимости совершать этот обряд над взрослыми. Куда серьезней были другие расхождения: Никлас, хотя и любил в меру выпить, не возражал, когда Мюнцер призывал ограничивать себя в пище и носить скромную одежду. За наружностью Шторх не следил. Он ходил в старом, заплатанном кафтане и широкополой шляпе. Однако под неказистой внешностью скрывалась горячая натура. На улице он провожал молодых женщин пристальными взглядами. Шторх не признавал брачных уз. Он был за полную свободу: каждый может вступать с женщиной в любовную связь — для этого не надо ничего, кроме ее согласия, ни поповского благословения, ни свадебных обрядов.

Они жестоко спорили. Мюнцер старался переубедить Шторха. Проповедовать подобное — только вкладывать оружие в руки врагов. Сколько разных пакостей распространяют церковники о людях, которых клеймят еретиками! Ведь они приписывают сектантам собственную разнузданность.

Взгляды Шторха на брак были Мюнцеру чужды. Томас часто говорил о великой ответственности родителей за воспитание детей. Он не хотел терпеть никаких ссылок на человеческие слабости. Если ты даже десять лет назад обручился с девушкой, ничто тебя не освободит от обета, и ты должен на ней жениться!

Поняв из писем, что власти заинтересованы в его скорейшем возвращении, Эгран не упустил случая и выставил новые требования. Он попытался еще сузить круг обязанностей, которые представлялись ему обременительными, выговорил ряд льгот и, безобразно торгуясь, настаивал, чтобы ему, помимо содержания, выплачивали двадцать гульденов карманных денег. Магистрат согласился. Эгран снарядился в дорогу и в конце октября прибыл в Цвиккау.

Его встречали с помпой. Мюнцер насторожился: видимо, неспроста толстосумы так носятся с Эграном.

Мюнцер знал о недостойном торге, который вел Эгран. Да, он превосходно владеет латынью, пишет стихи и сочиняет изящные послания. Однако он, как последний скряга, вымогал каждый лишний грош. Он до тех пор не возвращался, пока не приняли его условий. Из двадцати гульденов обещанных в год карманных денег он потребовал за первое полугодие — ну и арифметика! — тринадцать с половиной, да и то вперед. Поистине утонченнейший человек и бескорыстный сеятель правды!

В Виттенберге хорошо знали и Эграна и Мюнцера. Эгран еще только вернулся в Цвиккау, а Томасу уже писали: он должен хотя бы на людях поддерживать с Эграном добрые отношения и не допускать враждебных выпадов.

Все растущее влияние Мюнцера раздражало Эграна. Раньше он не уклонялся от диспутов. Здесь помнили, как блестяще побивал он противников в споре о том, сколько — единожды или трижды — выходила замуж святая Анна. Но одно дело — борьба с кафедры, отточенные речи, остроумные реплики, а совсем другое — сходки мастеровых и лютая ненависть к власть имущим, которая ежечасно может вылиться в бунт.

Если бы он знал, что все так переменилось, то не стал бы сюда торопиться. Когда он оставлял Цвиккау, тоже шла борьба. Но какая? Сторонники реформации скрещивали словесное оружие с монахами, верными папе. Споры были жаркими, однако никто не имел и в мыслях будоражить чернь. Миновало полгода, а город не узнать. И виной тому Мюнцер.

Человек не особенно воинственный, Эгран любил пожить в свое удовольствие. Зачем ему теперь изменять давним привычкам? Он умел ладить с властями и быть в почете у именитых бюргеров. Баталиям он предпочитал общество хорошеньких женщин, был мастер говорить им приятные вещи, ценил доброе вино и толково продуманный ужин. С досадой наблюдал он, каким великим успехом пользовался Мюнцер среди ремесленного люда. Вначале Эгран хотел остаться подальше от возможной свалки. Только изредка, в частных разговорах, позволял он себе презрительно посмеяться над пророком Собачьей улицы и глупцами суконщиками из его свиты. Но когда до него дошли слухи, что Мюнцер сколачивает какой-то союз, Эгран дал волю сарказму. О эти новоявленные апостолы! Их двенадцать. Мюнцер среди них, конечно, главный. Семьдесят два ученика, поклявшись в верности, бродят за ним по пятам.

Пробыв полтора месяца в Цвиккау, Эгран решил, что лучше уехать. Он подал просьбу об отставке. Ему отказали. Разве он недоволен взятым вперед жалованьем, что хочет покинуть город? Он остался. Однако мысль об отъезде настойчиво его преследовала. Тем более что поблизости, в чешских землях, были открыты значительные месторождения серебра. Город Яхимов богател не по дням, а по часам. Думы о хмурых рудокопах и неотесанных парнях из лесов заставляли Эграна морщиться. Но серебро! Он замыслил при первой же возможности перебраться в Яхимов.

А пока он считал своим долгом предупредить единомышленников о той угрозе, какую являет собой Мюнцер. Эгран не скрывал своих опасений. В Виттенберг то и дело приходили письма с жалобами.

Во исполнение папской буллы на площадях разожгли костры из книг Лютера. Зрелище это должно было устрашить всех его сторонников.

Испуганные лица, растерянные взгляды, низко опущенные головы. Нунций Джироламо Алеандро с нескрываемым торжеством доносил в Рим: «Подобные зрелища служат исправлению народа».

Но ловкие ребята, которым до смерти надоел римский Содом, сыграли с нунцием жестокую шутку. Алеандро радовался кострам. Он видел сумрачных и запуганных людей, но не заметил, что в толпе многие, низко опуская голову, прячут задорные улыбки или надвигают на лоб шляпу, чтобы прикрыть смеющиеся глаза. Долго не знал Алеандро, как его провели. Среди вороха книг, которые в Лувене студенты всучили палачу для сожжения, было больше сочинений папистов, чем работ Лютера. А в Кельне эта история повторилась лишь с той разницей, что здесь в огонь не попало ни одной страницы виттенбергского еретика — горели книги его противников.

В первый числах декабря Спалатин навестил Лютера. Несколько дней назад доктору Мартину сообщили о кострах в Лувене и Кельне. Он весь кипел от гнева. Проклятые паписты! Сами они еретики! Раз так, то он ответит им тем же и публично швырнет в огонь их лживые книги! Да и буллу Антихриста он превратит в пепел!

Спалатин тут же написал курфюрсту. При всем своем гневе Лютер не очень торопился исполнять угрозу. Он ждал, как отнесется к этому Фридрих. Курфюрст не счел нужным его отговаривать.

Утром 10 декабря 1520 года недалеко от ворот Виттенберга, на пустыре, где обычно живодер делал свое дело, Лютер, молясь и дрожа, бросил в огонь сочинения по каноническому праву, этот «коран Антихриста», и папскую буллу.

На рождество в церкви св. Екатерины было особенно многолюдно. Томас говорил с великим воодушевлением. Царство справедливости будет создано здесь, на земле, самим народом.

Вдруг зоркий взгляд Мюнцера упал на человека, притаившегося в задних рядах. Никак, Гофер собственной персоной? Что разнюхивает здесь этот гнусный папист? Мюнцер обращается прямо к нему. Пусть-ка он вылезает на свет. Нечего ему прятаться за чужие спины. Раз он пришел без злого умысла, то вправе сидеть на виду у всех.

Гофер начал спешно протискиваться к дверям. Почему он бежит? Знать, недоброе у него на уме. Соглядатаем явился он сюда, выискивая ересь. Гофер пускается наутек. Парни-подмастерья выскакивают ил церкви. Сейчас они навсегда отобьют у него охоту шпионить. Подобрав полу сутаны, Гофер бежит со всех ног. За ним с гиком и свистом несется толпа. Женщины не отстают от парней. Позор ябеднику! В него летят комья глины, камни, палки, осколки черепицы.

Его гнали через замок, потом вокруг крепостного рва. Он уже думал, что смерть близка, когда чудом пришло спасение. Он нырнул в какой-то дом, пробежал по саду, пролез через пролом в стене и избавился от преследователей. С перепугу он долго не мог прийти в себя.

Мюнцер повсюду громил Эграна: в церкви, в харчевнях, на цеховых сходках. В чем суть эграновых проповедей? Народ сам не может постичь божьего слова. Он должен во всем слушаться своих мудрых учителей и ничего не предпринимать без их совета. Для спасения души необходима лишь милость гоподня. Борьба за общее благо излишня. Верьте в загробную жизнь и довольствуйтесь существующим!

Мир стоит накануне величайшего переворота. Совершить его может только народ, который начинает пробуждаться и сознавать свою силу. К каждому святому делу всегда примазываются корыстолюбцы, ищущие личной выгоды. Озлобленность против церкви они намерены использовать в собственных интересах. Они не хотят коренных перемен и готовы всеми силами прислуживать правителям, лишь бы занять богатые приходы и тепленькие места.

Они во что бы то ни стало желают сидеть наверху и ради этого прибегают к обману. Тычут пальцами в толстенные книги: здесь, мол, вся правда, и только они одни ее знают, а простому человеку она закрыта. Так книжники присваивают слово божье, крадут его у своих ближних.

Давно уже Томас заметил, что среди сторонников Лютера немало людей, которые лишь прикрываются проповедью Евангелия. Они, не жалея красноречия, обличают стяжательство папистов, а сами только и думают о своем кармане. Народу ведь не станет легче, если на его шее вместо жрецов в шелковых ризах воссядут ученые ослы в докторских беретах!

Всякий, кто твердит, что вера заключена в священных книгах и недоступна простому человеку, обманщик и вор. Подобных наставников надо гнать прочь. Хорошего от них не дождешься. Они всегда защищают сильных мира сего! Ничем они не лучше прежних книжников и фарисеев, лицемерие которых обличал Христос! Новоявленные книжники, те, что носятся со своей пергаментной библией, опасней папистов, ибо народ еще не понял всей зловредности их учений. Они, эти жадные до денег плуты, швыряют пастве, словно собакам обглоданную кость, мертвые библейские тексты и высмеивают людей, которые обладают настоящей, не краденой, а выстраданной верой. Они ловко обращаются с писанием и выставляют себя знатоками божьего слова. Но недолго продлится их обман: народ увидит, чьими слугами стали книжники.

Утром 16 апреля Лютер въехал в Вормс на открытой повозке. Трубач возвестил с башни о его приезде. Народ повалил на улицы. Вот он, прославленный доктор Мартин! Из толпы неслись приветственные крики. Многим его скромная повозка казалась колесницей триумфатора. Не рано ли? Скептики пожимали плечами. Ведь приговоренных везут к эшафоту тоже на тележке.

В шинках бились об заклад. Отречется ли Лютер от своих взглядов, или будет упорствовать в ереси?

Возвратившись на родину, Марк и Томас встретились со Шторхом. Никлас рассказал, что в Цвиккау значительная часть жителей открыто издевается над духовенством. Магистрат не смог справиться с еретиками и просил о помощи герцога Иоганна. Шторху пришлось покинуть город, но советники не без оснований жалуются, что там по-прежнему царит мятежный дух.

Не то еще впереди! Поездка в Чехию не была бесплодной. Среди простых чехов сильны таборитские настроения, но власти умело их подавляют. Однако и во враждебной Риму верхушке чешского общества ошибочно видеть союзников решительной реформации, которая не ограничится лишь упорядочением церковных дел. Настоящую, народную, реформацию Могут осуществить только бедные люди городов и сел! Повсюду надо создавать «Союзы избранных»!

Мюнцер намерен в ближайшие месяцы побывать во многих местах. Они условились, через кого пересылать письма. Никлас и Марк пошли на север Саксонии.

После тяжелой зимы на долю Томаса выпала чудесная весна. Незадолго до его появления в Альштедте здесь нашли убежище несколько монахинь. Они отказались от сана и захотели жить в миру трудом собственных рук. Одну из них звали Оттилия. Мюнцер сразу ее заметил: она отличалась редкой красотой. Что заставило ее пойти в монастырь? Родители? Нет, это была ее воля. Она всем сердцем стремилась к правде, горела желанием служить людям. Монастырская жизнь принесла ей горькие разочарования. Она искала святого бескорыстия, когда ближнего и впрямь любят больше, чем самого себя, а нашла лицемерие, ненасытную жадность, бесстыдный обман, тунеядство.

Проповеди Мюнцера потрясли ее до глубины души. Попы и книжники на самом деле превратили Христа в чучело, в намалеванного человечка, настоящую веру они заменили вымышленной, живой голос бога — мертвой буквой. Оттилия часто говорила с Мюнцером. Мир нуждается в перевороте! Только когда угнетатели и обманщики будут повержены, люди смогут так перестроить жизнь, что все будет подчинено общей пользе. Истинная вера и есть борьба за осуществление этой святой и великой цели.

Томас задумался не на шутку. Гонения, нужда, побеги, неприкаянность. Часто кровом ему служил стог сена, заброшенный овин или шалаш пастуха. Неделями на его башмаках серела пыль рискованных и длинных дорог. Власти быстро распознавали в нем смутьяна, совратителя, еретика. Но он любил эту жизнь, полную опасностей и тревог, и ни за что ре променял бы ее на богатый приход, на обильные профессорские хлеба или придворную должность. Он был счастлив большим и суровым счастьем человека, который готов ради своего дела пожертвовать всем, даже жизнью.

Он мучительно размышлял об Оттилии. Разделить с ней свою судьбу? Он строго испытывал себя. Где границы разумного самоотречения? И что сейчас, когда соки бегут под корой деревьев, лишает его внутреннего покоя? Глубокая и чистая, как родник, любовь или коварное томление, которым полны весенние ночи? Он учит, что люди должны подавлять в себе страсти и во имя общего отрекаться от личного. Не готов ли он сам себя опровергнуть?

Трудную жизнь может он пообещать Оттилии. Но он не изменит себе. Он не похож на радостного жениха, забывшего обо всем на свете, кроме своей избранницы. Он придет к ней со своими муками, сомнениями, надеждами, со своей великой верой в нелегкую, но неминуемую победу.

Оттилия стала его женой. Книги, которые она читала вместе с Томасом, не мешали ей отлично вести хозяйство.

Позор, позор! Новая работа Лютера называлась «О светской власти, в какой мере люди обязаны ей повиноваться». Не недавние ли споры со Штюбнером и Шторхом заставили Мартина еще раз изложить свою точку зрения? Или правда, что он выполнял лишь волю герцога? Но что это меняет? В Веймаре, при дворе, он произнес две проповеди. Затем издал их с посвящением герцогу. О Мартин, Мартин, продал ты свое первородство за чечевичную похлебку! Крепка у тебя вера, которой ты похваляешься, но годится она только на то, чтобы защищать угнетателей.

Доктор Лютер доказывал, что в мирских делах крайне необходимо слушаться законных правителей. Сейчас все громче раздаются голоса, требующие упразднения властей. Почему один христианин обязан подчиняться другому? Опаснейшие мысли! Если бы не было меча карающего, то рухнул бы весь миропорядок. Злодеи только и сдерживаются, что страхом наказания. Лютер не жалел мрачных красок: «Не будь этого, то ввиду всеобщей распространенности зла — среди тысячи найдется едва ли единственный христианин! — один пожирал бы другого и никто не мог бы обзавестись женой и детьми, не мог бы добывать себе пропитания и служить господу. Мир превратился бы в пустыню».

Рисуя подобные картины, Лютер намеренно искажал взгляды своих противников, которые требовали не уничтожения всякой власти вообще, а передачи ее народу.

«Светский меч, — поучал Лютер, — полезен и необходим всем людям для охраны мира, для кары за преступления и защиты от злых. Поэтому-то христианин и платит подати, почитает начальство, служит и помогает ему, делает все, что идет на пользу светской власти, дабы ее не забывали, чтили и боялись».

«Цени меч и светскую власть не менее супружества, земледелия, ремесла и прочих установлений бога. Если господу можно угодить в супружестве, землепашестве, ремесле, так можно угодить ему и в применении власти».

Строгость красит князя. Ему следует брать пример с хорошего возницы, который не дает лошадям воли, а крепко держит кнут в руках и никогда не дремлет. Народ обязан подчиняться властям, даже если они поступают несправедливо. «Начальству не должно противиться силой, а лишь сознанием правоты своей, и если оно обратит на это внимание свое — хорошо, а если нет, то ты невинен и терпишь напраслину ради господа».

Лютер поругивал князей, особенно за их вмешательство в духовные дела. Но, будучи невысокого мнения о народе, считал, что ему вполне подходят существующие правители: «Мир слишком испорчен. Он недостоин иметь много умных, благочестивых князей — на лягушек нужны аисты».

Постыдная книга! Геракл Германии стал угодливым прислужником князей! Жалкая роль!

Вот окружают Мюнцера люди и спрашивают: «Брат, ты говоришь, что наш долг сопротивляться злодеям господам? А ведь Лютер, славный своей мудростью, учит обратному. Так неужели твои слова расходятся с Евангелием?»

Что ему отвечать? Он побьет книжников их собственным оружием. Он берет ту же самую 13-ю главу «Послания к римлянам», которую Лютер положил в основу проповедей о повиновении властям: «Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от бога, существующие же власти от бога установлены». Но эту главу Мюнцер толкует по-своему. Он делает упор на слова «начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых». Какой отсюда следует вывод? Единственный — слушаться властей должно лишь в том случае, если они рьяно выполняют свои обязанности по защите праведных и Наказанию злых. Но власти пренебрегают своим долгом, значит — высшее право Народа отобрать у них вверенный им меч и употребить его на погибель нечестивых!

Ссылками на Евангелие Лютер обосновывал необходимость покорности. А Мюнцер теми же текстами доказывал право народа на насильственный переворот, на восстание.

Вскоре по приезде в Альштедт Мюнцер переложил латинские псалмы на немецкий язык, сочинил несколько духовных песен, подобрал музыку. Он раздавал всем причастие под обоими видами — между духовным лицом и простым человеком нет никакого различия!

Богослужение Мюнцер тоже подчинил своим целям. К букве библии он не испытывал никакого почтения: на свой лад толковал он любые тексты, перекраивал речения пророков, вкладывал в их уста фразы, которых не было в писании. Он не связывал себя ритуалом, часто отступал от порядка службы, им же установленного. Полагалось читать один отрывок из библии, а он начинал говорить о другом. Весь он — вдохновение, порыв, страсть, но страсть, подчиненная воле. Жить по Евангелию — не значит уповать на загробное блаженство, здесь надо сделать всех равными и свободными. Этому мешают тираны — так пусть же их трупы рвут стервятники и терзают дикие звери.

Он отбрасывал главу, которую должен был читать во время вечери, и запевал по-немецки псалом, где мало осталось от подлинника. Все, кто был в церкви, подхватывали его слова, и многоголосый хор гремел: «Безбожных правителей господь повелел перебить!»

Широко разнеслась молва о брате Томасе. Послушать его стекались люди с разных сторон. Церковь всегда была переполнена. Пешком или на подводах добирались сюда не только крестьяне из соседних деревень, но и жители отдаленных сел и городов. Каждое воскресенье пришлых становилось все больше. Особенно радовало Томаса, что среди его слушателей было много милых его сердцу рудокопов. Эрнст, мансфельдский граф, с самого начала очень косо смотрел на то, что подвластные ему люди зачастили в Альштедт. Но горнорабочие по-прежнему приходили слушать Мюнцера. Он нашел среди них много верных друзей и единомышленников.

После проповеди они устраивали сходки на мельнице, где работал Петер Вармут, или в мастерской кожевника Бартеля Крумпа, среди дубильных чанов. Борьба будет долгой и жестокой. Бесконечная глупость надеяться, что бог мгновенно придет людям на помощь. Мюнцер требовал самоотречения и готовности на любые жертвы. Он предупреждал: впереди большие испытания. Скоро разразятся такие страшные бури, что человек потеряет охоту и жить. Бушующее море поглотит многих, кто думает, что уже достиг победы. Но не бежать надо от волны — в нее надо врезаться смело и ловко, как это делают опытные мореходы. Тот, кто не желает переносить страданий, сопряженных с борьбой, ничего не добьется.

Он учил самоотверженности и мужеству. В этом он видел залог победы.

Странное письмо! Миролюбивое по тону, оно насквозь пронизано притворством. Лютер не думает, что Томас вернется в стан виттенбергских книжников, но находит их встречу полезной. Мартин ставит ему в вину беспорядки в Цвиккау, распрю с Эграном, опасную склонность к мятежу. Пора уже по-настоящему разобрать взгляды, которых он держится.

Чувствуя подвох, Мюнцер не дает себя провести. Он отвечает уважительно и любезно, не жалеет комплиментов, охотно рассуждает об откровении божьем, но сути разногласий не затрагивает.

А что касается Эграна, то его очень удивляет, почему Лютер берет под защиту этого зачумленнейшего человека. Ведь Эгран, убоявшись преследований, покаялся и вернулся в лоно католической церкви. Он распознал его сразу!

Долго ли будут повторять вздорные россказни об участии Мюнцера в каких-то беспорядках? Все, кроме слепых главарей, превосходно знают, что во время волнений он находился в бане и ничего не подозревал. Его напрасно считают зачинщиком мятежа. Если бы он не помешал, то в ближайшую ночь все советники были бы перебиты.

Вспоминая свои ожесточенные схватки с Штюбнером и Шторхом, Лютер твердит, что они высказывали мысли Томаса. Незаслуженные упреки! Он, Мюнцер, и ведать не ведает, что они говорили или делали.

Простодушный Мартин становится в смиренную позу: порешим, мол, все наши споры, как и подобает ученым, в узком кругу сведущих людей. О, у тебя нет задних мыслей, ты стремишься только к правде, девственная вавилонская блудница!

Как все это ловко придумано: отступника приглашают в Виттенберг, там, за закрытыми дверьми, в закутке, устраивают разбор его учения и быстренько осуждают. А потом кричат на всю страну: остерегайтесь Мюнцера, не давайте ему проповедовать, ибо учение его, как доказал знаменитый университет, от самого сатаны!

Но этому не бывать! Покорных Лютеру книжников он не признает за судей. Отче Пролаза старается зря. На Мюнцера надо ставить капканы похитрей!

Доверху нагруженные хмелем фуры приезжали из Мюльхаузена. Томас не упускал случая расспросить возчиков о новостях.

Мюльхаузен, один из крупных городов Германии. Он в два раза больше Лейпцига или Дрездена. Но расцвет его уже позади. Раньше Мюльхаузен, торгуя хлебом, был тесно связан с рынками Англии. Теперь его оттеснили конкуренты. Доходы упали.

Вокруг лежали тучные угодья. Купцы владели обширными виноградниками и большими стадами, а какой-нибудь прядильщик или ткач в свободную минуту трудился на своем клочке в поте лица ради нескольких мер зерна. Мюльхаузен славился огромным числом неимущих. Жители предместий были лишены всех прав горожан и терпели безысходную нужду. Подмастерья льноткацкого цеха, самого многочисленного цеха в городе, перебивались с хлеба на воду.

Патрициат правил жестоко и самовластно. В ратуше всегда заседали представители одних и тех же семейств. Какой толк, что статуты запрещали выбирать в магистрат людей, состоящих в близком родстве? Повелевали деньги. В статутах десятки красивых фраз о недопустимости злоупотреблений, обмана, взяток. Пустые слова! Озорники острят, что отцы города так же держатся этих запретов, «как собаки блюдут пост».

Предместья не имели в ратуше почти никакого веса. Пользуясь безраздельным господством, толстосумы вводили новые налоги и всячески притесняли бедняков. В вольном имперском городе вольными были только члены магистрата. Низы все сильней сопротивлялись произволу. Подмастерья, особенно ткачи, были зачинщиками всех беспорядков. За их борьбой с патрициатом Мюнцер следил пристально и зорко.

В рассказах о Мюльхаузене часто повторялось имя Генриха Пфейфера. Он был из местных. В городе жила его мать, державшая маленькую лавку, и куча родственников. Юношей Генрих ушел в монастырь и снискал там дурную славу: он был слишком упрям, своеволен, горяч. Жизнь в обители пришлась ему не по нраву, и он бежал. Он служил ключником и поваром у одного рыцаря, но все силы отдавал борьбе с папистами. Чудом ему удалось избежать ареста. Его появление в родном городе было необычным.

Это случилось во время праздника. Подле церкви на огромном камне стоял торговец с бочонками и кружкой. Он бойко расхваливал свой товар и предлагал желающим отведать вина и пива. Какой-то человек в мирской одежде велел ему слезть:

— Слушайте, добрые люди, я возвещу вам о другом пиве!

Пфейфер обрушился на духовенство: все они, от римского папы до последнего монаха, живут за счет пота и крови бедняков.

Ну и речи! Но ведь все, что он говорит, — сущая правда. Люди плотным кольцом окружили Пфейфера. Здорово же он отделывает монахов!

Конечно, попы не любят местечек, где нечем поживиться. Зато в таких городах, как Мюльхаузен, ими хоть пруд пруди. Три монастыря, пятнадцать церквей и часовен — не слишком ли это много для одного города? Духовные лица не платят никаких налогов и смотрят на Мюльхаузен как на источник обогащения. Они стараются увеличить свои привилегии и доходы. Сколько грязных проделок было с индульгенциями! А чем добрым похвастаются здешние клирики? Строили новую колокольню. Священник ходил с чашей и собирал деньги. Он сколотил кругленькую сумму — и был таков! Другой поп нашел церковным деньгам подходящее применение: с их помощью он склонял женщин на любодейство. Однажды его застали с чужой женой и хорошенько вздули. Но и это не помогло. А недавно поймали францисканца, который ночью забрался в дом. Вот вам и пастыри! Один похищает вашу честь, другой — имущество.

Когда магистрат захотел выслать Пфейфера, у него было уже столько сторонников, что попытка потерпела провал. Пфейфера не дали в обиду. Теперь вокруг него собрались все недовольные засильем церкви и правлением богачей.

Жители предместий упорно добивались права участвовать в решении городских дел. Восемь выбранных— их так и называли «ахтманами» — потребовали именем общины покончить с произволом, уменьшить подати и одновременно обложить налогом дворян и духовных лиц. Магистрат под разными предлогами тянул с ответом.

Тогда по условному сигналу, схватив оружие, подмастерья осадили ратушу. Застигнутые врасплох советники согласились на перемены, пообещали признать ахтманов и допустить их на заседания.

В предместьях торжествовали победу и вовсю потешались над клириками. На дверях церквей и на рынке появились листки, высмеивающие духовенство. Любой скот при желании может не хуже попа поорать с амвона. Священнику, который держал нескольких ослов, объявили с издевкой: пусть-ка он прикажет своим ослам читать проповедь, если не хочет, чтоб ему под крышу пустили «красного петуха»!

Дома многих духовных лиц были разгромлены. Наказать виновных магистрат не мог. Он только просил вернуть растащенное добро прежним владельцам.

Возчики доставляли из Мюльхаузена не только хмель, но и добрые вести. Томас от души радовался успехам Пфейфера и ахтманов.

Мансфельдский граф Эрнст все лето препятствовал своим подданным посещать проповеди Мюнцера. Теперь он наотрез запретил им ходить в Альштедт. Он не допустит, чтоб его собственные люди впали в ересь.

Не много ли на себя берет этот живодер? Граф называет его еретиком? Томас срамил Эрнста перед всем народом. Пусть-ка он явится сюда и докажет, в чем его ересь. А если не сделает этого, то он последний плут и язычник. Ему не мешает быть поумней и сидеть себе тихонько в своем Хельдрунгене.

Несколько дней спустя Мюнцер предстал перед магистратом. Его уже неоднократно просили, говоря о господах, подбирать выражения помягче.

Что, собственно, так беспокоит достопочтенных советников? Мюнцер обвел взглядом присутствующих. Или они лучше знают, как проповедовать истинное слово божье?

Цейс развернул бумагу и прочел вслух грозное письмо Эрнста. Граф возмущался, что альштедтские проповедники при попустительстве властей ругают его бранными словами. Если это не прекратится, то он примет меры, чтобы оградить свою честь и наказать обидчиков.

Советники растерянно смотрели на шоссера. Цейс тоже был в затруднении. Зря отцы города задумчиво поглаживают бороды и чешут затылки. Да, он, Мюнцер, выступал против Эрнста. Можно ли иначе назвать мансфельдского графа как живодером, если он устраивает гонения праведных людей и хочет, чтобы его боялись больше, чем самого бога? Не Мюнцера, а Эрнста надо считать еретиком! Ни шоссеру, ни магистрату не следует ввязываться в ссору. Они так и могут отписать Эрнсту — это, мол, не их дело.

Пожалуй, выход не плох — умыть руки и отойти в сторонку. Цейс и советники ответили графу, что они не вправе принимать решений, касающихся духовных вопросов.

Одновременно в Хельдрунген было послано и письмо Мюнцера. «Если вы, свидетель тому бог, будете упорствовать в вашем неистовстве и настаивать на неразумном запрете, то я всегда, пока бьется мое сердце, буду вас поносить как злодея и тупицу. Я буду хулить вас не только перед всем христианским миром, но и перед турками, язычниками и евреями. Мои книги, направленные против вас, я дам перевести на различные языки… Вы должны знать, что в великом и правом деле я не боюсь и всего света!»

Он пригрозил Эрнсту, что может поступить с ним в сто тысяч раз суровей, чем Лютер с папой. Сидите себе спокойно — не то старый кафтан лопнет по всем швам! Подпись была выразительной: «Томас Мюнцер, искоренитель безбожных».

В Альштедт с несколькими товарищами приехал Пфейфер. То, что он рассказал, заставило Томаса помрачнеть. События в Мюльхаузене обернулись совсем не так, как он предполагал. Именитые бюргеры сумели разобщить тех, кто выступал против старого магистрата. Средним слоям они внушили страх: смотрите, сегодня чернь грабит дома священников, завтра, если вовремя ее не взнуздать, она наложит лапу и на ваше имущество. Они сыграли и на императорском эдикте об изгнании проповедников, сеющих смуту. Если не выполнить приказа императора, то на чью помощь надеяться, когда крикуны из предместий бросятся в очередные крайности?

Магистрату удалось выслать Пфейфера.

А. Дюрер. Фридрих Саксонский.

А. Дюрер. Филипп Меланхтон.

Уныния Томас не терпел. Каждая неудача должна укреплять решимость бороться еще настойчивей, еще беспощадней. Пфейфер видит, какое зло творят паписты в Немецкой земле, он видит лихоимство магнатов, но различает ли он новую опасность, опасность со стороны лютеровых книжников, которые всеми способами силятся удержать народ в повиновении властям?

Ему навязывают диспут в закутке? А ведь он не из тех, кто легко отрекается от своих взглядов. На него яростно нападают и паписты и сторонники Лютера. У них много общего: они хотят во что бы то ни стало помешать простому человеку самому судить о вере. Народ мечтает избавиться от попов, а тут откуда ни возьмись протискиваются вперед хитроумные книжники со своей пергаментной библией. Они не в силах окончательно порвать с догматами папистов. Старую постройку, чуть подбеленную известью, выдают они за новый дом.

Человек полон сомнений. Он не знает, что делать. Его мучает совесть, терзает безверие. Он страдает от болезней, бедности, несчастий. Он обращается за советом к ученым мужам. Книжники — они ценят свои слова на вес золота — отвечают: «Верь! А не хочешь верить, так проваливай к черту!» Тогда говорит бедный человек: «О ученейший доктор, я бы охотно верил, но безверие подавляет меня целиком». Книжник ему в ответ: «Ах, любезный, ты не должен беспокоиться о высоких предметах. Просто верь и гони прочь подобные мысли. Все это сплошь фантазии. Иди к людям и радуйся. Так ты забудешь обо всех горестях!»

Старые, набившие оскомину утешения! Верь в бога, не размышляя. И не твое дело — думать. На это есть ученые мужи из университетов!

Он писал работу, которая называлась «Протестация, или Вызов Томаса Мюнцера». Свое понимание веры он будет отстаивать перед лицом любых противников, но он никогда не согласится, чтобы в закутке, без свидетелей, два или три книжника втихомолку осудили его взгляды. Он вызывал врагов на открытый диспут. Народ будет судьею. Он, Мюнцер, готов защищать свое учение перед всем светом!

На острове посреди Цюрихского озера нашел прибежище Ульрих фон Гуттен. К страданиям от тяжкого недуга прибавилась и горечь поражения.

Было время, он думал, что молодой император возглавит борьбу против Рима, но после Вормсского рейхстага Гуттен понял всю тщету этих надежд. Значит, рыцари должны на собственный страх и риск начать войну с папистами, им помогут города! Много сил и времени потратил Гуттен, чтобы вдохновить своими идеями могущественного Франца фон Зиккингена. В беседах о призвании немецкого рыцарства проходили долгие зимние вечера. Франц, человек крутой и воинственный, был очень честолюбив. Волевое лицо с тяжелой челюстью, огромные руки. Силу он считал единственным аргументом в спорах. Он был воплощением кулачного права. Угрожая городам осадой, он заставлял их платить ему выкуп. Гуттен умело разжигал его ненависть к духовным владыкам и всесильным князьям. Император назначил Зиккингена своим полководцем, но поход во Францию был неудачен, и Карл не скрывал досады. А Франц злился на императора за то, что он оставил его без обещанных денег.

Зиккинген создал союз швабских, рейнских и франконских дворян. В обновленной Германии, Германии без князей и без католических попов, рыцари станут играть главную роль! В сентябре 1522 года Зиккинген обратил оружие против своего давнего врага, архиепископа трирского. Пятикратные попытки взять приступом Трир успехом не увенчались. Горожане и крестьяне, видевшие в рыцарях своих извечных врагов, не поддержали Зиккингена. И он вынужден был снять осаду.

Ожидая ответного нападения князей, Франц посоветовал больному Гуттену поискать себе более надежное убежище.

В мае при осаде своего замка был смертельно ранен Зиккинген. Рыцарский мятеж был подавлен.

На рыцарей возлагал Ульрих свои надежды. Он был уверен, что будущее за ними. Гуттен глубоко заблуждался — им принадлежало только прошлое.

Начиналась осень. В маленьком домике среди залитых солнцем лугов тяжело умирал одинокий Гуттен.

Дерзкое послание Мюнцера вывело графа из себя. Он тут же пожаловался курфюрсту. Фридрих недоумевал. Откуда взялся этот Мюнцер? Ведь как-никак его, курфюрста, обязаны были поставить в известность о новом проповеднике. Фридрих выразил городским властям свое недовольство. Он еще разберется в этом деле.

В ратуше Томаса крепко попрекали. Вот теперь приходится расхлебывать заваренную им кашу. Курфюрст намерен учинить расследование. Мюнцер должен дать клятву, что по первому вызову явится на допрос. Куда угодно! Томас принес присягу. Он немедленно напишет курфюрсту.

Излагая обстоятельства ссоры, он не оправдывался, а нападал. Именно такие люди, как Эрнст Мансфельдский, ожесточают народ, когда пытаются своими приказами мешать распространению правды.

Письмо к курфюрсту было вполне благопристойным. Мюнцер высказывал надежду, что Фридрих будет к нему справедлив. Но почтительные обращения не меняли сути. Мюнцер смело изложил курфюрсту свод, столь отличные от лютеровых, взгляды на власть. Он толковал все ту же 13-ю главу «Послания к римлянам». Князья обязаны защищать своих подданных от притеснений, а если они этого не делают, то — Мюнцер так прямо и написал — «меч будет у них отнят и передан разгневанному народу».

Ревниво и подозрительно присматривался Лютер к тому, что творилось в Альштедте. Еще бы! Он сам много распространялся о необходимости сделать богослужение понятным народу. Говорить-то он говорил, а все время оглядывался на курфюрста и одергивал нетерпеливых. Перемены в службах следует предпринимать лишь с полного одобрения властей.

К сообщению, что в ряде городов обычные латинские мессы заменили богослужением на немецком языке, доктор Мартин вначале отнесся спокойно. Но как только ему стало известно, что именно Мюнцер составил эти службы, он тут же опять высказался против новшеств.

Свое сочинение «Немецкая церковная служба» Мюнцер хотел опубликовать в Виттенберге, но потерпел неудачу. Типографы, которых он давно знал, отказались его печатать. Долгое время он был в неведении, чем это объяснить. На помощь Лютера он не надеялся, но думал, что тот по крайней мере не станет чинить препятствий. Но все оказалось иначе. Лютер не пожалел сил, чтобы добиться запрещения печатать эту работу. И все исподтишка.

Ну что же, любезный Мартин, смотри не обожгись!

Типограф нашелся в самом Альштедте. «Немецкая церковная служба» вскоре вышла в свет. Отвечая на ожесточенные нападки, которым ее подвергали, Мюнцер выпустил «Немецкую евангелическую мессу» и готовил «Устав немецкого богослужения».

Что спорить об обрядах, когда его с Лютером разделяют непримиримые противоречия? Вера как разумная деятельность, направленная на переустройство мира, на достижение общей пользы, или вера как милость божья, которую приобретают «готовой»? Кто обладает настоящей верой — простой темный человек, испытавший все тяготы жизни, или ученый муж, знающий назубок библию? Этому Мюнцер посвятил свое сочинение «О вымышленной вере».

Книжники ссылаются на священное писание, а сами, как воры, тащат из него отдельные куски. Истинной веры достичь нелегко, ее нельзя получить, читая книги или слушая попов. Как поле, не тронутое лемехом плуга, не может принести обильного урожая, так и человек не может считать себя христианином, если крест страданий прежде не сделал его способным воспринять слово божье.

Для книжников мертвая буква библии превыше всего. Другие люди мучаются, а они знай себе живут в собственное удовольствие и кичатся крепостью своей веры, которую они не выстрадали, а украли. Они проповедуют «сладкого» Христа и чураются «горького». Но так недолго и сдохнуть, обожравшись медом!

Больше всего, предупреждал Мюнцер, следует беречься книжников: они толкают на ложный путь. Они выдают себя за учителей, а пробавляются краденой, вымышленной верой. Человек сам способен различать дьявольское и божье. Если кто и может его наставлять, так только бог. Чтобы постичь правду, не надо никаких посредников: ни прежних попов, ни новоявленных книжников!

Томас радовался. Теперь он выступает не перед сотнями слушателей — типографский станок позволит ему заговорить на всю Германию!

Княжеский приказ застал его врасплох. Альштедтского печатника повелевалось немедленно выслать. Лютер был верен себе. Он любил бить врага после того, как его свяжут по рукам и ногам. Доктор Мартин, великий полемист, предпочитал опровергать противников, когда власти запретят им издавать их произведения.

Типография в Альштедте была закрыта.

Сначала в Альштедте их было немного: около тридцати человек. Они хорошо поняли Мюнцера. Все должно стать общим! Тираны добровольно не поступятся и толикой своих привилегий. Они будут яростно защищать награбленные сокровища и собственную власть. Не зря они кормят отряды наемников и держат при себе пушкарей.

В один из весенних дней они собрались в старом городском рву, из которого только недавно ушла последняя вода. Они клялись, что не пожалеют жизни ради торжества Евангелия и истребления безбожных кровопийц. Они покончат со всеми поборами и податями, разрушат монастыри, разгонят монахов.

Среди первых, кто принес клятву, были Бартель Крумп, Петер Вармут и стекольщик Бальтазар Штубенер. Ганс Рейхард переписал всех присягнувших. Списки взял на хранение Крумп.

Вскоре к ним присоединились люди и из других мест — мансфельдский рудокоп Петер Бэр, Тиль Банзе, проповедник из Зангерхаузена и мюльхаузенцы Ганс Куле и Ганс Роде, скорняк. Они разошлись по домам и принялись за работу — «Союз избранных» будет повсюду! О своих успехах и затруднениях они сообщали Мюнцеру. Его ответные послания были проникнуты воинственным духом. Время жатвы уже на пороге! Острите серпы и точите косы!

Замки и монастыри — оплот угнетения, церкви — притоны ложной веры. До тех пор, пока они существуют, народу не добиться освобождения. Не словом божьим — руками людей будет произведен переворот. Не бойтесь, братья, не бойтесь пускать в ход кулаки! Гнезда стервятников будут разорены!

«Союз избранных» рос и ширился. Скоро ли он даст о себе знать? Или жители захолустного городка способны только шуметь после проповедей и воинственно шептаться за закрытыми ставнями, когда на улице нет стражи?

Три печатника было в Виттенберге, и они едва поспевали за Лютером. Его произведения наводняли книжный рынок. Проповеди, поучения, памфлеты — все было написано остро и талантливо. У него было множество читателей. Томас негодовал. Казалось, Лютера волновало только одно: как лучше и надежней отвратить от господ, этих «Больших Гансов», нарастающий народный гнев. Верь, верь! — и в загробной жизни тебя ждет блаженство, а здесь, на земле, слушайся властей и помогай им — в этом тоже служение богу! Лютер взял на себя позорную роль защитника угнетателей.

Разве можно с этим мириться? Нет, настала пора разоблачить Лютера и его приспешников. Томас так и назвал свою работу «Разоблачение ложной веры». Он обращался прямо к народу.

Постыдные книги повсюду вносят смятение: одних людей они делают боязливыми и робкими, других возмущают. Простой человек должен быть сам учен, чтобы впредь его не обманывали!

Книжники хотят, чтобы о духе Христовом рассуждали только в университетах. Они желают сохранить за собой исключительное право судить о вере. Но теперь понимает каждый, что они добиваются лишь почестей и доходов. Они делают все, чтобы народ, которому так горько дается хлеб насущный, оставался бы темным. Достаточно, заявляют они, что ученые читают хорошие книги, а крестьянин обязан им только внимать. Книжники кричат, что без них и их краденого писания человек не может иметь веры. Хитрая уловка, чтобы на место прежних попов посадить еще худших мошенников!

«Браг Любитель сладко пожить» обожает мирские утехи и хочет вкусить их в полной мере. Он стремится сохранить и сладкое свое житье и все свои почести и, несмотря на это, иметь настоящую веру. Но нельзя поклоняться и богу и маммоне. А он, этот советчик властителей, пытается служить одновременно двум господам!

Миром правят тираны. Они всячески угнетают, мучают и убивают людей. Но недолго им еще царствовать: насильники будут низвергнуты. А Отче Пролаза уверяет, что можно исповедовать Евангелие и в то же время почитать даже безумных правителей.

С крайним бесстыдством поучает он, что народ должен позволять тиранам драть с него три шкуры. Видите ли, чтобы исполнить волю божью, надо им, любезным господам, быть во всем покорным.

Чему же тут удивляться, что ученые книжники и слышать не хотят о перевороте. Они твердят: это, мол, дело совершенно невозможное. А всех, кто верит, что с царством проклятых нечестивцев будет скоро покончено, они презрительно называют фантастами, витающими в облаках, а их замыслы — пустой и несбыточной мечтой. Да, крепка их вера, но годится лишь на то, чтобы защищать безбожных!

Чего стоят лицемеры, изображающие из себя охранителей веры? «Они проводят жизнь в скотском обжорстве и пьянстве. Выросшие в неге и холе, они с юных лет не пережили ни единого горестного дня, не желают ничем поступиться ради правды и не откажутся ни от одного геллера из своих доходов».

К несчастью, еще и сегодня многим кажется, что попы понимают толк в вере, потому что прочли уйму толстых книг. Вот простой человек и говорит: «Смотри на этих славных мужей в их красных и коричневых беретах. Кому, как не им, знать, что правильно и что ложно».

Из-за дурмана, который напустили книжники, народ не может прийти в себя и понять, что он без них прекрасно обойдется. Когда народ полагается на попов и книжников, этих ядовитейших людей, он знает о боге меньше, чем дубовая колода!

Лишь бы люди из народа осознали, что истинная вера внутри их, что они хозяева своей собственной судьбы, — тогда быстро бы кончилась власть сильных мира сего. О, если бы это знали бедные, забитые крестьяне, как бы им это пригодилось!

Мир должен быть очищен от безбожных властителей! Наступает жатва — все сорняки будут отделены от пшеницы и брошены в огонь. Сейчас со всех сторон раздаются вопли: еще, мол, не пора браться за серпы. Но это кричат сами плевелы и выдают себя с головой.

Нет сомнений, время жатвы уже пришло!

По просьбе Иоганна курфюрст вызвал шоссера к себе. С удовольствием бросил бы Цейс Альштедт и уехал подальше, если бы только знал, как выпутаться из истории, в которой оказался замешан. Он боялся угодить из огня да в полымя.

В Лохау его подробно расспрашивали об альштедтских событиях. Рассказать правду? Курфюрст обрушится на него с упреками, почему он так долго молчал. Он старался говорить уклончиво. Из его пространных ответов трудно было что-либо понять. Курфюрст выразил свое крайнее недовольство: он не только спокойно смотрит, как жгут святыни, но и не может толком объяснить, что вокруг творится.

Аудиенция кончилась плохо. Раздраженный курфюрст прогнал его прочь со своих глаз. Шоссер понял, что перестарался. В тот же день он написал Фридриху большое письмо. Монахини и аббатиса, конечно, виноваты, но и Мюнцер не без вины. Его проповеди разжигали страсти. Определить, что в учении Мюнцера от бога, а что от дьявола, — дело курфюрста и его профессоров. Но Мюнцер будет публично защищать свое учение. Если оно ложно, его надо опровергнуть, а если оно правильно, его следует держаться. У Мюнцера очень много сторонников, и с каждым днем их становится все больше. Власти должны сказать свое слово о его идеях. А то будет поздно. И так уже с Альштедтом куча забот. Если курфюрст не устроит разбор учения Мюнцера, то он, шоссер, будет покорнейше просить об отставке.

Фридрих и на этот раз не отступил от своего жизненного правила — не торопиться. Пусть-ка сперва выскажет свое мнение герцог Иоганн, любимый братец!

Саксонский курфюрст хорошо знал, что в сомнительных ситуациях никогда не следует самому выносить решений, особенно если это могут сделать другие.

Фридриха недаром прозвали «Мудрым».

Всякий повод годился Лютеру для того, чтобы восстанавливать князей против Мюнцера. Когда курпринц, сын герцога Иоганна, встревоженный опасным влиянием на отца его придворного проповедника, обратился к Лютеру за помощью, тот не замедлил ответить. Разделавшись с проповедником, доктор Мартин обрушился на Мюнцера. Да, именно от него исходят разные пагубные идеи. Пусть курпринц любыми средствами заставит Мюнцера явиться в Виттенберг и держать ответ за свое учение. Мюнцер воспользовался завоеванной Лютером свободой, чтобы бороться с ним. Доктор Мартин не скрывал вражды:

«Непорядочно, что он, пользуясь нашей защитой, нашими победами и всеми преимуществами, которых мы добились без его участия, обращает их против нас. Сидеть на нашем навозе и на нас лаять — это дурное дело. Пусть бы он, как я, отважился на поездку за пределы Саксонии и предстал бы перед лицом других князей, тогда мы увидели бы, хватило ли у него духу!»

Герцог Иоганн погрузился в тягостные раздумья. Неужели его любимец исповедует мысли, родственные учениям неистового Альштедтца?

Зал альштедтского замка был полон. Впереди, на почетных местах, сидели герцог Иоганн, курпринц, канцлер Брюкк, их советники и приближенные, шоссер, шультейс, за ними члены магистрата, а еще дальше всегдашние слушатели Мюнцера — рядовые горожане.

Он начал с того, что прочел из библии и перевел на немецкий язык отрывок из Даниила. Навуходоносору, царю вавилонскому, приснился сон. Никто из тайновидцев и гадателей не знал, что видел царь во сне. Разгневавшись, Навуходоносор повелел было перебить всех мудрецов, когда в его чертоги явился пророк Даниил. Он рассказал и объяснил царю его сон: Навуходоносор видел огромного истукана, который был сработан из различных металлов и глины. Но вот от горы без содействия рук оторвался камень и ударил по ногам истукана. «Тогда все вместе раздробилось: железо, глина, медь, серебро и золото сделались как прах на летних гумнах, и ветер унес их, и следа не осталось от них: а камень, разбивший истукан, сделался великою горою и наполнил всю землю». Отдельные части истукана, пророчествовал Даниил, означают царства, сменяющие друг друга. Одно лишь царство божие, которое начнется по разрушении всех остальных царств, будет вечным. Навуходоносор поклонился Даниилу и поставил его главным начальником над всеми мудрецами вавилонскими.

Голос Мюнцера наполнял весь зал, голос суровый и громкий. Мир находится в ужасающем состоянии. Церковь, бывшая при апостолах чистой девственницей, очень быстро стала распутнейшей прелюбодейкой. Книжники превратили Христа в идола, в чучело, в намалеванного человечка. Теперь он для всего света не больше, чем тряпье, о которое вытирают ноги. У турок, язычников и евреев есть все основания издеваться над нами и считать нас за глупцов, раз мы ничего и слышать не хотим о духе Христовом.

Вавилонские чародеи и гадатели, доказавшие свое бессилие, были подхалимами и льстецами. Они привыкли говорить только то, что нравится господам. Так и в наше время уступают книжники, которые при дворах правителей урывают самые жирные куски. А «Брат Любитель сладко пожить» еще находит этому оправдание! Томас не называл имени Лютера, но всем было ясно, в кого он метит.

Надвигается час великих перемен. Необходимо изменить весь уклад жизни! Близится конец пятого мирового царства, о котором говорил пророк. Томас по-своему толковал Даниила. Первым было вавилонское царство, вторым — царство мидян и персов, третьим — царство греков, четвертым — царство римлян. А пятое царство то, которое у нас перед глазами, — частично создано из железа, но оно на глиняных ногах — в нем процветает насилие и кишмя кишат притворщики. Повсюду лицемерие. А тех, кто не хочет обманывать и плутовать, считают круглыми дураками.

Томас не стесняется в выражениях. Нет, присутствие князей не вынудит его угодничать. Это он предоставит Мартину!

«Теперь прекрасно видно, — гремит его голос, — как угри и змеи сообща грешат в одной куче. Змеи — это попы и все злодеи клирики, а угри — это светские господа и правители!» Напрасно прислужники дьявола обмазали себя глиной, чтобы под христианской маской скрыть свое истинное лицо. Это им не поможет.

— Ах, любезные господа, как славно всевышний будет колотить эти старые горшки своей железной клюкой!

Томас смотрит на герцога. Иоганн то поднимал удивленно брови, то хмурился. Мину неудовольствия сменяло выражение беспомощности, досада уступала место сосредоточенному вниманию. Этот одержимый, словно ветхозаветный пророк, не страшась кары, бросает в лицо правителям, что старый мир доживает свои последние дни. А вдруг именно ему господь открыл истину? Иоганн в нерешительности. Все кругом так непрочно. Пришло время тревоги и неуверенности. Не стоит ли мир перед великими переменами, о которых твердят астрологи и вещуны? Со всех сторон идут слухи о небесных знамениях, реки нежданно-негаданно выходят из берегов, осенью вторично зацветают деревья, людей косит страшнейший мор. А сколько разных учений, сект! И каждый уверяет, что слово божье с ним. Все чаще раздаются голоса, будто господь хочет, чтобы власть была передана простому народу. Глупые побасенки? Но об этом говорят так упорно. Даже сам курфюрст в смятении. Он заявляет, что не будет противиться богу, скорее все бросит и, взяв посох, пойдет странствовать. Воистину, кто знает, что будет завтра?

Альштедтцев упрекали, продолжает Мюнцер, что они сожгли маллербахскую часовню. Шума было много, и зря. Томас очень далек от того, чтобы приносить извинения или сожалеть о случившемся. Он оправдывает подобные поступки. Нет сомнения, что и Христос разбивал бы иконы. Книжники утверждают, что апостолы не разрушали языческих храмов. О эти буквоеды, опять они носятся со своей пергаментной библией! Если там чего и нет, то разве это основание потворствовать злодеям? Исходить надо не из буквы, а из духа. Апостол Павел терпеть не мог идолов и наверняка не остановился бы перед разрушением капищ. Надо отказаться от одного из двух: от настоящей веры или от идолопоклонства.

Мюнцер возвращается к Даниилу. Книжники, ссылаясь на пророка, учат, что Антихрист будет уничтожен без содействия рук. За их наисладчайшими словесами кроется ложь! Людям остается только ждать и верить, крепко верить и терпеливо ждать. Низкий обман! Камень, о котором говорил Даниил, — это дух Христов. Им и преисполнены люди, чьими руками будут повержены все нечестивцы. Если земля обетованная и была завоевана не мечом, а силой господней, то ведь меч — средство, без которого не обойтись. Чтобы жить, необходимо пить и есть. Чтобы покончить с царством зла, необходимо применить насилие.

Настойчиво обращается Мюнцер к князьям:

— Не верьте подхалимам попам. Вы тоже можете помочь установлению истинно христианских порядков, а они хотят помешать. Да, камень, который уничтожит царство зла, оторвался от горы и неудержимо катится вниз. Бедные миряне и крестьяне видят это гораздо яснее, чем вы. Властители, ополчающиеся на защитников Евангелия, будут изгнаны собственным народом. Я это знаю наверняка!

— Народ разгневан. Если князья не хотят быть изгнаны, то должны действовать ему на пользу. Если вы желаете быть слугами бога, а не дьявола, то помните о своих обязанностях по отношению к народу и устраняйте его врагов.

— Но, любезные, не выкидывайте перед нами плоских трюков и не уверяйте, что сила господня совершит это и без вашего содействия мечом! — В голосе Мюнцера слышалась угроза: — Смотрите, так недолго и потерять власть! Книжники могут говорить вам что угодно, — Христос сказал достаточно ясно: «Дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь!» Поймите правильно это повеление. Если враги, которым будет предложено подчиниться, не пожелают этого сделать, то их следует беспощадно истреблять. Не оставляйте дольше злодеев, в живых! Ибо люди, творящие зло, не имеют права жить!

Он весь горел. Иоганн поежился: «Помилуй, господи!»

— Безбожных правителей, и особенно попов и монахов, которые называют борьбу за подлинное Евангелие ересью и все же выдают себя за примерных христиан, надо убить!

Князья, коль они не на словах, а на деле признают Христа, должны способствовать искоренению нечестивых. Это не просьба — это требование. Если они ему не последуют, то лишатся власти — меч будет у них отобран!

Герцог сидел, опустив голову. Его подавленное настроение передалось и Брюкку. Курпринц зло покусывал губы. Когда Иоганн встал и обернулся, все заметили его растерянность.

Никто из присутствовавших в зале альштедтского замка не высказал Томасу ни слова осуждения. Он обратился к канцлеру с просьбой разрешить напечатать проповедь. Недавно магистрат, уступая Мюнцеру, постановил, что город нуждается в типографии, и выделил ссуду в сто гульденов печатнику Рейхарду.

Издать проповедь? Князья выслушали ее до конца и не выразили своего несогласия. Брюкк не стал возражать. Пусть печатает, но только он должен пообещать — и обязательно в письменной форме, — что впредь будет представлять все свои сочинения на цензуру в Веймар.

А что касается его учения, канцлер развел руками, то герцог не считает себя достаточно сведущим в богословии, чтобы судить, сколь соответствует евангельской истине призывы изничтожать безбожных. Поэтому он желает, чтобы магистр Мюнцер изложил свои взгляды в Виттенберге, перед профессорами теологии.

А. Дюрер. Крестьяне на рынке.

Иост Амман. Красильщик.

Перед этими заядлыми книжниками и только перед ними? Мюнцер решительно отказался. Опять ему навязывают диспут в закутке. Он, конечно, готов защищать свое учение, но лишь всенародно. Надо созвать на диспут и католиков, и турок, и язычников. Он ставит это непременным условием. Если Иоганн действительно жаждет выяснить правду, то пусть всех их соберет.

Он никогда не угодничал перед правителями. Даже обещание присылать свои работы на цензуру звучало не особенно смиренно: «Меня порадует, если вы позволите выходить моим книгам в свет, если же воспрепятствуете, то я препоручу это воле божьей».

Герцог Иоганн не задержался в Альштедте. Препротивнейший городишко! Дерзкие мастеровые, с великой неохотой снимающие шапки, и Мюнцер, то ли безумец, помешавшийся на борьбе с нечестивыми, то ли новый Даниил, которому открыто грядущее.

Вереница всадников проехала по узеньким улицам — разодетые герольды, важные советники, надменные рыцари, ленивые ландскнехты. Шоссер провожал герцога далеко за городские ворота.

В типографии Ганс Рейхард торопливо набирал «Проповедь перед князьями».

Вокруг Альштедта уже целый год продолжались гонения на людей, посещавших проповеди Мюнцера. Они усилились, когда стало известно об альштедтских беспорядках и о создании какого-то союза. Теперь от запретов и угроз власти перешли к крайним мерам: сторонников Мюнцера начали бросать в темницы, мучить, подвергать штрафам. От них требовали, чтобы они клялись не ходить больше на сатанинские сборища. Кое-кто заколебался: кому охота терять имущество и гнить в вонючих подвалах. Власти особенно свирепствовали в Зангерхаузене.

Мюнцера очень встревожили эти события. Надо было внушить людям мужество: они ведь не одиноки, повсюду множатся ряды «избранных». Он писал им, что создано уже больше тридцати союзов. Во всех концах страны скоро начнется игра! Нам ли падать духом? Это удел тиранов — они будут вырваны с корнем.

Властям Зангерхаузена Мюнцер послал письмо, полное угроз. Да, он говорил, что не даст спуску врагам, и намерен их перебить. Он не остановится, пока они не будут повержены, даже если они и очень важные птицы. «Говорю вам со всей серьезностью, если вы не одумаетесь, то я больше не стану удерживать людей, которые хотят взять вас в работу».

В Альштедте появились жители Зангерхаузена, бежавшие от преследований. Они рассказали, что темница переполнена. Не все проявляют достаточную стойкость. Одни упрямо отказываются вносить штраф, а другие готовы подчиниться. Сейчас начальники пошли на хитрость; многим они предлагают свободу при условии, что те, заплатив штраф, поклянутся никогда больше не слушать еретиков. Узники спрашивают брата Томаса, как им поступать. Можно ли платить штраф и давать требуемое обещание?

Его глубоко взволновали беды гонимых братьев, отвечал Мюнцер, но он гордится теми, кто предпочитает быть в оковах, чем пресмыкаться перед безумствующими властителями. Если вы хотите сохранить незапятнанной вашу совесть, то научитесь бояться одного лишь бога — тогда вы устоите перед любым испытанием и одержите победу.

Он учил бесстрашию. Если человек осознал свою правоту, его ничто не напугает. Раз князьям не довольно налогов и они еще выжимают из вас штрафы, платите, платите черту все, что он хочет, но сохраните свободной вашу совесть. Ни в коем случае не подчиняйтесь приказам, запрещающим вам слушать правдивое слово, и никогда не давайте клятв, что отрекаетесь от него.

Кровопролития не избежать, и оно недалеко. Если кто не хочет отказаться от своего имущества во имя бога, то потеряет его ради дьявола. Князья, дворяне, попы и монахи поклоняются сатане. Тому, кто желает сражаться с турком, не надобно ходить далеко — враг здесь, в стране!

Говорите смело вашим господам: слово божье нельзя запрещать! Говорите это им прямо в глаза, ничего не бойтесь, не лицемерьте. Если вам причинят обиды, вы будете отмщены. Но если вы начнете притворяться и угодничать, то погубите себя. Расплата не за горами!

Письмо Мюнцера было тайком переправлено узникам зангерхаузенской тюрьмы.

В Альштедт приходили десятки людей, вынужденных покинуть родные места. Одни были изгнаны своими господами, другие спасались от преследований. Окружной начальник Зангерхаузена мог крутостью нрава потягаться с мансфельдским графом. Но обоих превзошел досель малоизвестный рыцарь Фридрих Вицлебен, владетель деревни Шеневерда, что лежала в трех часах ходьбы от Альштедта. Он решительно запретил своим людям шляться в город на проповеди и набираться бунтарского духа. Его приказу не подчинились. Тогда он, разъяренный непослушанием, задумал как следует проучить непокорных.

…Стоял погожий июльский день. Жители деревни занимались своими обычными делами: кто работал в поле, кто сидел за ткацким станком, кто хлопотал по хозяйству. Вдруг у околицы раздались выстрелы и тревожные крики. Война? Вторжение неприятеля? Набег разбойной шайки? Или выходки загулявших ландскнехтов?

По улице с обнаженными мечами бежали пехотинцы, а за ними на рослых лошадях трусили рейтары с пиками наперевес. Деревня была окружена. У крестьян вырвался вздох облегчения, когда человек в латах, отдававший команды, поднял забрало и они узнали в нем своего господина. Фридрих Вицлебен обожал военные потехи. Но что творится? Кнехты врываются в дома, избивают жителей, взламывают сундуки и лари. Вицлебен поклялся отменно наказать непослушных: он раз и навсегда отобьет у них охоту посещать сборища еретиков!

Ударами и пинками людей сгоняли в кучу. Доблестный рыцарь брал в полон собственных подданных. Правда, ландскнехты были так поглощены грабежом, что кое-кому из крестьян удалось уйти огородами и добраться до леса. Не довольствуясь добычей, захваченной в избах, Вицлебен, враг еретиков и пылкий защитник веры, утащил и из церкви все наличные деньги.

Убежавшие побоялись возвращаться домой. Они ходили из деревни в деревню и проклинали своего господина, который обошелся с ними, как грабитель с большой дороги. Повсюду среди крестьян они находили сочувствие. Ненавистные дворяне превратили страну в сплошной разбойничий вертеп. Нет простому человеку нигде защиты.

Беглецы направились в Альштедт. Там Мюнцер, он не даст их в обиду — ведь и пострадали они оттого, что остались ему верны.

На улице, недалеко от типографии, Томаса окружила толпа беженцев. Они были очень взволнованы. Перебивая друг друга, они напустились на Мюнцера с упреками:

— Что это за справедливость, если людей, которые готовы ради веры принять любые муки, совершенно безжалостно посылают под нож мясникам?

Томас опешил. Разве он когда-нибудь давал повод для таких обвинений? С трудом понял Мюнцер. что произошло. По городу разнесся слух, что все чужаки будут в ближайшие дни выданы своим господам. Встревоженные люди обратились к Рейхарду. Тот только что был в замке и должен все знать. А Рейхард разговаривал с ними надменно и грубо, словно княжий прихвостень. Томас был поражен: нет, он ничего не слышал!

Увидя Мюнцера среди обступивших его людей, Рейхард вышел из печатни. Томас встретил его гневным окриком:

— Так-то вы утешаете братьев, покинувших родные места ради верности Евангелию?! Неужели вы не можете понять, к чему все это приведет?

Рейхард оправдывался как только мог. Он не хотел никого обидеть. Он ничего не выдумал. Он лишь сослался на приказ шоссера. Если, велел Цейс, окружной старшина из Зангерхаузена будет настаивать на выдаче своих людей, то следует удовлетворить это требование. Мюнцер вспыхнул:

— Это было бы справедливо, если бы наши властители не выступали против истинной веры. Но теперь они действуют не только вопреки вере, но и вопреки естественному праву.

Толпа ответила Томасу гулом одобрения. Он продолжал резко и пылко:

— Следует заставить власти повсюду открыто признать, что их собрат из Шеневерды первым нарушил мир и стал грабителем собственных подданных!

Мюнцер едва владел собой:

— Раз господа поступают так, их надо передушить, как бешеных собак!

Шоссер отсиживался в замке и не высовывал на улицу носа. В один день Мюнцер направил ему два письма. Он подробно рассказал о случившемся и советовал, чтобы тот серьезно взвесил, какие последствия повлечет за собой враждебное отношение к беженцам. Их число растет и будет расти. Неужели он хочет заслужить благосклонность тиранов за счет стенаний и воплей этих горемык? Хватит угождать разным начальникам. «Их власти приходит конец, в скором времени власть будет передана простому народу!»

Немедленно должен шоссер сообщить князьям о преступлении Вицлебена. Этот архиразбойник подает пример и другим тиранам. Он сам вызывает народ на восстание. Князья обязаны его наказать. Если они этого не сделают, то мир будет нарушен. Народ окончательно изверится в своих правителях, а в этом кроется причина всякого смертоубийства. Пора им уже понять — настали новые времена. Или они дождутся, что волны поднявшейся бури захлестнут их с головой. Тот, кто жаждет крови, ею и упьется!

Цейс был очень напуган. Во втором письме Томас его успокаивал: он далек от мысли отдавать на расправу честных должностных лиц, которые помогут правому делу. Он опять предупреждал, что если беженцы не найдут в Альштедте настоящей защиты, то народ ожесточится. Никакие злодейства не будут больше сходить безнаказанно. Мир уже не тот, что прежде.

Черные сердца тиранов полны страха и трепета. Они чувствуют: близится переворот. Но ни один князь не желает помочь торжеству Евангелия, они думают лишь о том, как задавить праведных людей. Весь народ должен объединиться. Союз, к которому призывает Мюнцер, завещан самим господом: нечестивцы, обнажающие меч, от меча и погибнут! Медлить дальше нельзя. Каждый обязан честно сказать, готов ли он поддерживать союз, или намерен ему противиться.

На проповеди Мюнцера было очень много народа, альштедтцев и пришлых. Его речь то и дело прерывалась возгласами: «Кто не с нами, тот против нас!»

Мюнцер обратился и к членам магистрата. Еще не все из них поклялись на верность союзу. Не слишком ли долго они колеблются?

Всеобщее возбуждение, казалось, достигло предела. Присягайте! Присягайте! Рюккерт лез на самое видное место: он тоже всей душой за Евангелие. Кое-кто не прочь был и улизнуть, да боялся своих разгоряченных соседей. Не оставалось ничего иного, как, подняв руку, повторять слова присяги.

В это воскресенье сотни людей поклялись, не жалея живота, бороться с нечестивыми. Не дадим в обиду наших братьев! У многих было оружие. Воодушевление, вызванное речами Мюнцера, долго не ослабевало. Городок бурлил.

Со всех сторон гонцы приносили вести о расширении «Союза избранных». Тем с большим нетерпением ждал Томас письма от Карлштадта. Он возлагал на него столько надежд!

И вот ответ пришел. Карлштадт делал попытку обратить «заблудшего» на путь истинный. Мюнцер не должен сердиться, если это письмо придется ему не по вкусу, — «лучше получить раны от доброжелателя, чем лживые поцелуи — от врага». Некоторые взгляды Томаса он одобряет: например, его отношение к святым дарам. Что же касается стремлений Мюнцера, сколотив союз, уничтожить всех «безбожных», то он осуждает это самым резким образом. Он не намерен исполнять его просьбы и писать в Шнеберг и другие места. «Такие союзы находятся в страшнейшем противоречии с волей божьей». Создавать их — значит вводить людей в заблуждение.

«Я хочу, — продолжал брат Андреас, — чтобы ты и те, кто с тобой заодно, отказались от тайных происков и рассылки подобного рода воззваний. Они преисполнили наших людей здесь страхом перед великой бедой. Я удивляюсь такой твоей дерзости и испытываю к ней отвращение».

Тяжело потерять на поле брани соратника, но еще тяжелей увидеть, как человек, которого ты считал единомышленником, в час, когда обнажают мечи, торопится тебя оставить.

Каждый держится тех идей, которые ему ближе. Один ползает на брюхе перед властителями и видит в этом служение богу. Другой с оглядкой поругивает существующее неустройство, а когда приходит время засучивать рукава, прячется в кусты и уверяет простаков, что пуще всего надо остерегаться насилия. А третий, третий знает, что только борьба может сделать из раба человека. Бессловесный «раб божий» должен стать «воителем божьим» — борцом за общее благо. Не кровожадность, а подлинная любовь к людям руководит теми, кто осознал необходимость насильственного ниспровержения угнетателей. Тираны или сохранят свою власть, или потеряют ее в результате переворота. Иного не дано.

Листовка называлась «Письмо орламюндцев альштедтцам о том, как сражаться по-христиански». Она была написана в ответ на призыв Мюнцера присоединиться к союзу. Орламюндцы решительно отвергли это предложение. Христианин не может действовать силой! Иисус не разрешил Петру вступиться за него и велел вложить меч в ножны.

«Мы не хотим прибегать к ножам и пикам. Против врагов надо быть защищенным бронею веры. Вы пишете, что мы должны примкнуть к вашему союзу. Сделав это, мы перестали бы быть свободными христианами и доказали, что больше привязаны к людям, чем к богу». Это причинило бы Евангелию страшнейший вред. Тираны, возликовав, стали бы говорить: «Они похваляются своим богом, а сами вступают друг с другом в союз — их бог недостаточно силен, чтобы их защитить. Они хотят создать собственные секты и поднять мятеж. Давите их и убивайте, пока не поздно!»

Ответ был размножен на типографском станке. Жители Орламюнде, не колеблясь, придали гласности замыслы Мюнцера. Они не хотят ничего и слышать о его преступных затеях.

Как оказалось, Карлштадт участвовал в составлении этого письма и требовал, чтобы оно было достаточно резким. Брат Андреас, по его словам, «помог орламюндцам потушить разжигаемый Мюнцером пожар».

И он ставил это себе в заслугу.

«Письмо орламюндцев» было напечатано в Виттенберге.

Неожиданно пришел приказ герцога: Мюнцера, Цейса, Рюккерта и двух членов магистрата, Рейхарда и Боссе, зачем-то срочно потребовали ко двору.

В Веймар они прибыли 31 июля. Было воскресенье, и делами никто не занимался. Только на следующий день их вызвали в замок. Мюнцер думал, что с ним будут говорить в присутствии остальных альштедтцев. Однако им велели подождать. Герцог Иоганн встретил его с явной неприязнью.

Это был настоящий допрос. Мюнцер никак не мог понять, чем герцог так возбужден? Грубо напустился он на Мюнцера с упреками. Хорош проповедник слова божьего, который, где бы ни появился, сеет семена распрей и смут! Его дух — это дух разрушения и кровопролития. Он восстанавливает подданных против их законных государей. Может быть, он еще станет уверять, что не распалял страстей черни своими возмутительными речами и не лил на головы князей потока оскорблений? Его счастье, что об этом, как и о многом другом, узнали только теперь.

Что осмелился он во всеуслышание заявить о самом курфюрсте? У «старого бородача» столько же мудрости в голове, как у Мюнцера… Где? По знаку Иоганна секретарь прочел одну из бумаг. Выразительное сравнение!

Выдержка не изменила Томасу. Герцог волен читать какие угодно бумажки. Мало ли на свете клеветников и подметных писем! Томас упорно стоял на своем:

— Таких или подобных слов я никогда не произносил!

Герцог изменился в лице. Разве альштедтский проповедник довольствуется бранью? Он окрестил законных правителей «безбожными» и подстрекает народ к мятежу. Он создал союз, допустимость которого совершенно не подтверждается библией. Он будет отрицать, что призывал вступать в этот союз?

Нет, этого Мюнцер отрицать не будет. Он считает, что поступал верно. Естественное право на самооборону позволяет людям объединяться, чтобы не быть беззащитными перед злодеями, которые препятстствуют торжеству Евангелия.

Его оборвали. Он еще смеет говорить об Евангелии! В землях курфюрста и герцога, как ему известно, никому не возбраняется проповедовать слово божье. Но его учение не от бога, а от дьявола. Поэтому-то он и избегает диспута с теологами Виттенберга!

Тут вспылил Мюнцер. Для того чтобы судить об его учении, надо хотя бы его понимать. Он не виноват, что герцог глух и не разумеет истины. Не каждому дано разобраться в уловках книжников. Зря его упрекают в том, что он не желает отдать свою веру на суд виттенбергским мудрецам, которые поторопились бы, собравшись в закутке, опорочить ее и назвать ложной. Он готов защищать ее от всех хулителей. Но это должно произойти не перед жалкой кучкой книжников, а в присутствии народа. Тогда он докажет, кто отстаивает справедливое дело, а кто поклоняется сатане!

Ни герцог, ни его советники не спорили с Мюнцером. Пусть-ка он лучше расскажет, как мутит толпу бредовыми картинами близкого переворота. Его настойчиво расспрашивали все об одном и том же. Чего они хотят? Он достаточно подробно изложил свои воззрения в «Проповеди перед князьями». Герцог сам ее слушал.

Почтительным его не назовешь. Ему велели выйти. Иоганн приказал ввести для допроса остальных альштедтцев.

Мюнцер не знал, что творится за плотно закрытыми дверьми. Ждать пришлось очень долго, пока они появились один за другим — Цейс, Рюккерт, Боссе и Рейхард. Они были чем-то очень взволнованы, но старательно делали вид, что ничего особенного не случилось.

Потом снова в зал был потребован Мюнцер. Иоганн сказал, что порицает его за грубость, допущенную в проповедях, и за выпады против властей. Однако решать его судьбу он сейчас воздерживается. Он хочет все обсудить с курфюрстом. Мюнцер должен отправиться в Альштедт, избегать всяких действий и речей, могущих вызвать беспорядки, и спокойно ждать, когда ему объявят высочайшую волю.

У дверей его встретил Цейс:

— Ну как?

Лицо Мюнцера было хмурым и бледным. Он неопределенно махнул рукой:

— Похоже, дело идет к тому, что мне придется поискать места где-нибудь в другом княжестве!

На дворе какой-то крестьянин возился с телегой. Он выпрямился и с любопытством разглядывал Томаса. Княжьи челядины, фурманы и конюхи повалили следом за Мюнцером — горластые насмешники: «Где же твой прославленный дух святой?» К ним присоединилось несколько попов. В воротах его осыпали руганью ландскнехты. Мюнцер, не отвечая, прошел мимо. Желтые пятна проступили на скулах.

Большую часть дороги ехали молча. В ответ на настойчивые вопросы Томаса Рюккерт повторял, что герцог не объявил никакого решения. Боссе и Рейхард говорили то же самое. Один шоссер почему-то не смотрел Мюнцеру в глаза и нервно теребил поводья.

О, «Брат Любитель сладко пожить» получит свое сполна! Томас начал писать яростный, пронизанный сарказмом ответ Лютеру. Но его оторвали от рукописи. Шоссер настойчиво звал Мюнцера к себе. Не ожидая ничего дурного, он направился к Цейсу. Его неприятно поразило, что в воротах и на дворе замка находились десятки вооруженных кнехтов. Что все это значит?

Рядом с шоссером сидели те, кто ездил в Веймар, — шультейс, Рейхард и Боссе. Остальные члены магистрата расположились на скамьях вокруг. Народу много, но, удивительное дело, подмастерьев не видно. Уже это одно насторожило Мюнцера.

Разгадка не заставила себя долго ждать. Заговорил Рюккерт. Томас не хотел верить своим ушам. В Веймаре его подло предали! Недаром Иоганн отослал Мюнцера, когда вызвал к себе его спутников. Они скрыли от Томаса, что произошло между ними и герцогом, и хранили в глубокой тайне принятые решения. Только теперь, поставив у ворот надежную стражу, изменники рискнули сбросить маски.

Рюккерт громко читал приказ: герцог предписывает распустить союз, не противиться аресту маллербахских злодеев и избегать всякого непослушания. Типография, учрежденная по настоянию Мюнцера, закрывается.

Его подбадривали одобрительными возгласами: «Молодчина, шультейс! Пора приструнить крикунов!» Рюккерт был не один. Боссе и Рейхард от него не отставали. А шультейс набрался смелости и, не смущаясь присутствием Томаса, воскликнул, что скорее сломает мятежному проповеднику шею, чем позволит ввергнуть город в кровопролитие.

Гнев душил Мюнцера. Какую гнусную шутку сыграли с ним друзья-приятели! И теперь эти бесстыжие рожи еще пугают его расправой. Они выдали все замыслы, покорно согласились на роспуск союза и, вероятно, сами надоумили герцога закрыть типографию. Именно сейчас, когда надо пригвоздить Лютера к позорному столбу!

Настроение собравшихся было не в его пользу. Стараясь не терять самообладания, он обратился к магистрату с просьбой не закрывать типографию. Ведь им известно, что Лютер издал недавно позорную книжонку, где всячески его поносит. Будет несправедливо, если его лишат возможности достойно ответить.

Мюнцеру возразили, что решение о ликвидации печатни исходит от герцога и обсуждению не подлежит.

Плохо же они его знают! Если князья Саксонии, не позволяя выступить печатно против Лютера, хотят связать его по рукам и ногам, то он сделает им самое злое, что только сможет!

Ему не дали говорить. Магистрат уже однажды получил нагоняй за то, что не помешал Мюнцеру ругать законных правителей. Все, сказанное им, тщательно записывается и будет послано в Лохау.

Вспыльчивость и брань не помогут. Он одумался, сказал, что его неправильно поняли. Он хотел жаловаться на князей всему христианскому миру.

Отговорка не достигла цели. Члены магистрата заявили, что их долг передать курфюрсту его слова точно так, как они были произнесены. Мюнцер сам будет за них отвечать. А сейчас он должен дать обещание не покидать города, согласиться с упразднением печатни, освободить всех «избранных» от присяги.

На него наседали со всех сторон. Так вот чего они хотят! Верные прислужники князей, потрясая приказом, пугают колеблющихся и требуют, чтобы магистрат единодушно высказался против Мюнцера и вынудил его распустить союз. Еще совсем недавно среди советников было немало людей, которые называли себя его друзьями и братьями. Но они быстро от него отреклись, когда почувствовали опасность, и теперь готовы поддерживать его злейших врагов.

Зря они думают, что с Мюнцером так легко справиться. Они боятся? Ну что же, он их тоже не будет щадить! В магистрате берут верх его враги. Рано они торжествуют.

Он не подбирал выражений помягче и не скрывал своего гнева. Хорошенько ли все взвесили члены магистрата, намереваясь идти на поводу у изменников и подхалимов? Понимают ли они, что произойдет, если попытаются заткнуть ему рот или вышлют из города? Он ведь не один. Множество людей разделяет его взгляды. Широко известно, что Лютер выступил против него со своим постыдным писанием. Разве можно сейчас закрывать типографию? Он должен беспрепятственно напечатать свой ответ черному виттенбергскому ворону! Он готов защищать свои взгляды и посрамит любых книжников. Никто не докажет, что учение его ложно. Поэтому и «Союз избранных», который он провозгласил, нельзя запрещать. Это было бы произволом и тиранией. А народ знает, как на это ответить!

Ему не надо было особенно распространяться о недавних событиях. Все хорошо помнили, как над Альштедтом гудел набат, как на улицах горели костры и всю ночь не расходились вооруженные люди. Все помнили, как появился в городе отряд мансфельдских рудокопов, призванный Мюнцером на помощь. Или магистрат желает повторений?

Наивно полагаться на крепкие ворота и на усиленную стражу. Когда поднимается настоящая буря, она сметает любые преграды. Мюнцер не уговаривал и не убеждал. Грозен был он в своем гневе. Магистрат откажется от исполнения несправедливого приказа, или же начнется восстание!

В зале воцарилась напряженная тишина. Не прислушиваются ли советники к тому, что творится за стенами замка? Не чудятся ли им уже крики разъяренной толпы и лязг оружия?

Тишину прервали благоразумные голоса. В самом деле, справедливо ли, что с магистром Томасом, любимым проповедником, обращаются так незаслуженно сурово? Нет, пока не поздно, надо исправить положение. Большинство магистрата согласилось с Мюнцером.

Писцу велели снова взяться за перо. Вторая часть послания к курфюрсту во многом противоречила первой. Раз Лютер выступает против «нашего проповедника», то справедливость требует, чтобы типография в Альштедте была сохранена и Мюнцер мог бы напечатать в ней свой ответ.

Его учение нельзя считать ложным, пока оно не разобрано на публичном диспуте. Если курфюрст в ближайшее время не устроит такого диспута, а начнет преследовать Мюнцера, то возникнет кровопролитие. Фридрих должен понять всю сложность положения: «Пусть Ваша милость подумает не о проповеднике, а о благе наших бедных людей, и чем быстрее, тем лучше. В противном случае мы не сможем предотвратить восстания!»

Тут же, в замке, Мюнцер продиктовал и свое письмо Фридриху.

«Ради бога, молю я серьезно подумать, — предупреждал Томас, — что получится, если я как следует воздам Лютеру за клевету, которую извергают его уста. Я не намерен этого делать. Однако возмущение многих праведных людей, разделяющих мое учение, настолько велико, что нельзя такую хулу оставить без ответа».

Письмо было проникнуто ощущением силы. Мюнцер просит, но не тоном просителя, чтобы курфюрст не мешал ему устно и письменно распространять свое учение.

Томас одержал победу. Он добился, что магистрат отложил исполнение герцогского приказа, и, обращаясь к курфюрсту, признал доводы Мюнцера справедливыми. Однако в городе обстановка не разрядилась. Рюккерт не отказался от своих замыслов. Всеми средствами старался он заручиться помощью магистрата. Потакать Мюнцеру дальше — значит открыто противиться законным властям. Иоганн велел Мюнцеру вести себя тихо, не мутить народ проповедями и ждать решения курфюрста. А что он делает? Он грозит мятежом! Какие еще нужны доказательства, что он и не думает подчиниться? В первое же воскресенье, когда в Альштедт, как обычно, придет много народу, Мюнцер намерен выступить с проповедью. Новое ослушание! Не удобный ли это повод, чтобы скрутить возмутителя?

Мимо харчевни проезжали телеги. Томас узнал одного из возниц. Им было по дороге. Мюнцер забрался на подводу. Доски приятно пахли хмелем.

Исполняя поручение князей, Лютер ездил по Саксонии и проверял проповедников. Он получил власть отрешать от должности всех, кого находил нужным. Как только до него дошли слухи, что Мюнцер намерен обосноваться в Мюльхаузене, он тут же взялся за перо. Крупный имперский город станет очагом заразы? Лютер охотно посетил бы Мюльхаузен, но заботы, связанные с выпуском в свет его произведений, вынуждают его спешить обратно в Виттенберг.

Берегитесь лжепророка Мюнцера, этого хищного волка в овечьей шкуре! Всюду, где он ни побывал, особенно в Цвиккау и Альштедте, прекрасно знают, каков он. В проповедях и писаниях Мюнцер призывает к мятежу и кровопролитию. Он рассылает повсюду тайных гонцов, которые тьму предпочитают свету. Если вас не убедят мои слова, то вы сами скоро поймете, сколь безумно их учение. Я хочу уберечь вас от опасности и ущерба. Не принимайте Мюнцера! Если вы ослушаетесь, то станете причиной собственных несчастий.

Как встретить Альштедтского беса, если он покажется в городе? Ведь почтенный магистрат не звал его? Мюнцера следует публично спросить, кто его прислал. Если он ответит, что прислан богом, то сразу же потребуйте доказательств. Коль он не сможет явить чуда, гоните его прочь!

Доктор Мартин бил наверняка. Хитрая бестия! Но он опоздал,

Томас не стал спрашивать, разрешат ли ему поселиться в Мюльхаузене. Он не ждал ни приглашений, ни торжественной встречи. Мюнцер знал, что власти настроены против него: связь Пфейфера с Альштедтом была им давно известна. Друзья помогли ему незаметно пробраться в город. Когда магистрат получил письмо Лютера, то не смог уже ничего сделать. Мюнцер был в Мюльхаузене, и народ предместий стоял за него горой.

С первых же дней Томас отдавал все силы проповеди своего учения. Тираны любят рассуждать о законности их власти, а сами употребляют ее лишь на то, чтобы всячески притеснять людей. Короче, один христианин не должен безжалостно, как мясник, разделывать другого. А раз важные птицы не хотят этого прекратить, остается единственный выход — отобрать у них власть!

Хотя Мюнцер и нашел, что мюльхаузенцы не столь решительны, как он предполагал, но чувствовал себя в городе прочно. Вскоре сюда перебралась и его семья.

Вокруг Мюнцера всегда были люди. Случалось, прямо на улице он подолгу говорил о том, какие перемены необходимо осуществить, чтобы устроить жизнь по слову божьему. Разве этого требует священное писание? Мюнцер тут же разбивал все сомнения. Присев на первый попавшийся камень или ступеньку, он учил истинному Евангелию. Всю жизнь следует подчинить принципу общей пользы. Нечестивые, противящиеся этому, не имеют права жить!

Когда Томас оставался один, он работал над начатым еще в Альштедте ответом Лютеру. Острый, беспощадный памфлет до конца разоблачит книжников, которые, обманывая народ ложной верой, помогают угнетателям сохранять свою власть.

Памфлет назывался «Хорошо обоснованная защитительная речь, или Ответ лишенной духа, сладко живущей Плоти виттенбергской, которая обманным образом, украдя священное писание, так гнусно осквернила несчастное христианство».

Доктор Люгнер высмеивает истинный дух веры и, словно фиговым листком, прикрывает бесстыдную ложь библией. Он, тщеславнейший из книжников, с каждым днем набирается все большего чванства. Стоило только Мюнцеру отвернуться от подхалимствующих плутов, как они тут же из бешеной зависти и злобы принялись его травить. Они не поняли настоящей веры и ведут себя, как обезьяны, которые, подражая сапожнику, берутся шить башмаки и только изводят кожу. Они хвастаются знанием библии, намарывают целые книги и твердят все упорней: «Верь! Верь!» — а сами вообще не имеют веры. Никто из них не станет проповедовать, если ему не пообещают сорок или пятьдесят гульденов, а кто поважней, тот требует и двести. Они учат только ради того, чтобы жить припеваючи и наслаждаться почестями.

Черный виттенбергский ворон напустился на Мюнцера за то, что тот презрел мирские блага — падаль, на которой Лютер с удовольствием сидит. Он боится ее потерять и поэтому так снисходителен к сильным мира сего.

Архиплут, корчащий из себя нового папу, науськивает власти на воров и разбойников, но умалчивает об источнике всякого преступления. А ведь главная причина ростовщичества, воровства и разбоя — это наши господа и князья, которые присвоили все: рыб в воде, птиц в небесах, злаки на земле. Все принадлежит только им! Они старательно повторяют беднякам божью заповедь «Не укради!». Сами же дерут три шкуры с бедных пахарей и ремесленников. Но если кто посягнет на господскую собственность, будь то хоть капля, его тут же тащат на виселицу. А доктор Люгнер благословляет палачей!

Многие сейчас радуются, что не надо платить попам налогов, и не видят, что стало в тысячу раз хуже, чем прежде: людей поганят вреднейшими учениями. Лютер низкими уловками защищает тиранов и помогает оправдывать их злодейства. Христос, мол, страдал и нам велел! Носясь со своим гнусным смирением, Лютер учит покорности властям. Он не хочет приняться за князей, хотя они заслуживают кары больше, чем остальные.

Всеми силами старается он отпугнуть людей от учения Мюнцера, говоря, что оно бунтарское. Бунтарское? Господа сами виноваты, что народ их ненавидит. Они не хотят уничтожить корень всякого возмущения. «А если я это провозглашаю, то я бунтарь! Пусть так и будет!»

Выступить против Мюнцера на широком публичном диспуте Лютер боится. Он не желает, чтобы его называли гонителем правды, и подталкивает вперед князей. Пусть они преследуют бунтаря Мюнцера!

Отче Пролаза любит твердить о своем простодушии, а поступает, как хитрый лис. Он предпочитает действовать исподтишка. Он вообще поносит только тех, кого выгодно, правителей же не трогает и пальцем. Он обманул людей ложной верой, а теперь, когда надо исправить положение, не делает этого и пресмыкается перед князьями.

Памфлет писался очень остро. Беспощадные обличения сменялись разящей насмешкой. Но через все эти гневные, грубые, язвительные и блестяще написанные страницы красной нитью проходила мысль о том, что народ, раскусив нового папу, не даст ввести себя в заблуждение, поднимется на борьбу с. тиранами и добьется свободы. А таких, как Лютер, ждет заслуженная кара.

«Тебя, доктор Люгнер, — кончал Томас «Защитительную речь», — постигнет судьба пойманного лиса. Народ станет свободным, и один лишь бог будет над ним господином!»

Недалеко от Мюльхаузена Томас расстался с большей частью своих спутников. Каждый из них должен был идти в заранее намеченное место — кто в Саксонию, кто в Гарц, кто в Эйхсфельд. «Союзы избранных» будут везде! Мюнцер вместе с Пфейфером направился через Тюрингенский лес во Франконию. Он хотел добраться до Шварцвальда, где начались крестьянские волнения, но прежде должен был напечатать «Защитительную речь». Сделать это было удобней всего в Нюрнберге, город лежал по пути на юг, а главное — там были необходимые знакомства. Томаса волновала судьба «Разоблачения ложной веры». Рукопись Мюнцер отдал своему близкому другу, книгоноше Гансу Гуту. По последним сведениям, Гут находился в Нюрнберге.

Томас спешил, но он никогда не упускал возможности говорить с крестьянами. Он подходил к работавшим в поле, затевал разговоры на рынке, подсаживался к мужикам на постоялом дворе или собирал в избе, где оставался ночевать, вокруг себя десяток слушателей. После таких бесед крестьяне посылали за соседями, устраивали где-нибудь в лугах, у стогов сена или на лесной поляне тайную сходку. Он часто был свидетелем споров о «божьем праве». Еще со времен «Башмака» крестьяне мечтали добиться «божьего права», но это требование было весьма расплывчатым и неопределенным. Теперь новые идеи овладевали умами, и люди по-новому затолковали и о божьем праве.

К его речам прислушивались очень внимательно. Брат Томас лучше других знает, в чем суть божьего права, о котором теперь судачат в каждой корчме и на каждой ярмарке.

Жить так дальше крестьянину невозможно: он совсем уже гибнет под бременем бесчисленных тягот. Это несправедливо, и господь не может этого поощрять. Значит, само божье право требует перемен. Но почему тогда лютеровы проповедники, которые любят рассуждать о равенстве всех людей во Христе, сразу же начинают попрекать мужиков, что они слишком «плотски» понимают Евангелие?

Томас не может говорить спокойно. Не в его натуре рассудочные и холодные поучения. Плевал он на такое богословие, которое стремится, Чтобы в мирских делах все осталось бы по-прежнему! Если ограничиться только тем, что поносить одних попов, тогда не стоило и начинать. Грош цена такой реформации. Виттенбергский папа озабочен, как бы лучше подладиться к князьям. Он знает, как их умилостивить, — кладите, мол, с чистой совестью в собственный карман церковные владения. А когда мужик замыслит облегчить свою долю, Лютер тут же дает ему по рукам: не понимай Евангелие плотски!

Народ жаждет освобождения. И он будет свободен! Никто не должен стоять над народом, никакие власти — один только бог! Устроить все по-божьему праву — это значит создать совершенно новый уклад жизни, в основе которого будут лежать общая польза и равенство.

Возбуждение Мюнцера передается окружающим. Все они, как один, хотят сражаться за божье право.

Когда затихают восторженные крики, раздаются голоса, полные озабоченности и сомнения. Но как добиться божьего права? Соглашением с господами? На это мало надежды. Силой? Но ведь Евангелие запрещает всякое насилие.

Запрещает? Нет! Он говорит, что борьба со злыми — первейшая обязанность человека. Почему носятся с Христом, велевшим Петру вложить меч в ножны? Почему не вспоминают Христа, который сказал, что он принес не мир, а меч? Почему забывают Христа разгневанного и карающего, того, который бичом выгнал торгашей из храма? Так и народ должен гнать всех своих притеснителей.

Ему возражают. Все это, конечно, так, но почему тогда доктор Мартин говорит, что не надо подражать Христу?

О, этот доктор Люгнер! Как у него хорошо работает голова на всякие уловки! Народу постоянно твердят, что страдания надо переносить безропотно, и ставят в пример Христа. Но упаси бог, если народ, замысливший разогнуть спину, сам начнет ссылаться на Христа. Смирение, смирение прежде всего! Княжий угодник и кормится проповедью смирения, как ворон падалью. Лютеру его пуховики дороже правды. Разве не он похваляется, что для него священна каждая буква писания? Его легко припереть к стенке: это в Евангелии сказано, как Христос бичом выгнал торгашей из храма. Но Лютер верток, как угорь: Христу нельзя подражать в его делах, если он сам не предписал этого. Ведь в Евангелии нет фразы, которой Христос бы повелел людям поступать так.

Не буква библии, упрямо повторяет Мюнцер, а живой голос господа указывает людям, как осуществить божье право — силой совершить переворот. Для этого необходимо объединяться в союзы, имеющие целью полное освобождение народа. Все нежелающие вступить в такое сообщество — враги. Их подвергают «светскому отлучению». Любое общение с ними запрещается. Никто с ними не будет ни есть, ни пить, ни мыться, ни работать в поле, ни доставлять им пищи, ни дров. Их не допустят ни на рынки, ни к общинным лесам и пастбищам.

И пусть не рассчитывает на снисхождение тот, кто противится воле народа и отказывается содействовать торжеству общей пользы!

О Бальтазаре Губмайере Мюнцер постоянно слышал и от своих друзей-перекрещенцев и от крестьян, которые видели в «высокоученейшем докторе Бальтазаре» своего защитника и учителя. Взоры крестьян обращались к Вальдсхуту: там борются за право, там смотрят на мужиков, как на братьев, там не боятся ни небесных кар, ни военных приготовлений.

Когда Губмайер вернулся в Вальдсхут, его встретили так, «словно сам бог сошел к ним с небес», — восторженными криками, барабанным боем, великим ликованием. На радостях бросились к церкви, вытащили все иконы, побили лампады, а покрывала с алтарей и хоругви разорвали на куски и сделали из них помочи для штанов.

При той роли, которую играл в начавшемся движении смелый вальдсхутский проповедник, было очень важно, чтобы он не ограничился требованием религиозной свободы, а употребил бы свои силы на избавление народа от господского гнета. Губмайер был тесно связан с Цюрихом, с Цвингли, однако примкнул к перекрещенцам. Он высоко ценил работы Мюнцера, его учение о «внутреннем слове». Но убежден ли он в необходимости переворота? Сколько уже Мюнцер встречал людей, которых слова «применить силу» ввергали в трепет! А ведь это пробный камень: действительно ли человек хочет, не жалея жизни, добиваться справедливости или же он только любит порассуждать о ней, и поэтому сама мысль о настоящей борьбе пугает и отталкивает его? Губмайер, к счастью, не разделял убеждения цюрихских анабаптистов, что истинные христиане — агнцы, обреченные на заклание. Томасу нравилось, что он, опоясавшись мечом, наравне с другими горожанами нес стражу на стенах Вальдсхута или, усердно работая заступом, помогал строить земляные укрепления. Мюнцер поехал к Губмайеру.

Беседы были откровенными и острыми. Они уважали друг друга, но это не помешало сразу же выявить расхождения. Ну, конечно, Губмайер, верный последователь Цвингли, не так резко, как Лютер, возражает против «плотского» понимания реформации, но и он не склонен смешивать борьбу за слово божье с борьбой за удовлетворение обыденных, земных нужд. Для него самое главное свобода проповеди, и в защиту этой свободы он готов обнажить меч. Он не хочет, чтобы светские власти вмешивались в дела религии. Народ может сопротивляться властям, но право на это дают ему не разорительные поборы и крайняя нужда, а лишь подавление слова божьего.

Не восставать, а единодушно «отвергать» тирана? Не слишком ли туманно? Подобное говорил ему и Эколампадий. Томас требовал ясности. В конце концов Губмайер согласился, что народ вправе силой отнять меч у безбожных тиранов. Но в его устах даже эти слова приобретали иное, чем у Мюнцера, звучание. Для Томаса «безбожным» правителем был всякий, кто угнетает народ, а Губмайер считал «безбожным» только такого князя, который противится богу. Жалобы крестьян на гнет и поборы не главное. Главное, чтобы никто не препятствовал правильно наставлять их в вере.

Общение с Мюнцером не прошло для Губмайера бесследно. Но доктор Бальтазар все еще во многом был верен своему другу Цвингли. Основа учения Мюнцера — мысль о великом, всеобщем, насильственном перевороте — так и осталась ему чуждой.

Настоящего имени узника никто из тюремщиков не знал. Мюнцер назвал первую пришедшую на ум фамилию. Люди, которых о нем допрашивали, не выдали его. У бродячих проповедников обычно не выясняют имени: их просто слушают. И что властям вздумалось обвинять его в беспорядках, словно в Фульде мало своих смутьянов!

Чужака, угрюмого и молчаливого, решили, наконец, освободить. Пусть только мигом выкатывается вон!

Позже, когда фульдский аббат прослышал, что в его темнице находился сам Томас Мюнцер, он сокрушенно всплеснул руками. Этого-то архизлодея он бы ни за что не позволил выпустить!

Еще не поднялось солнце, когда Томаса разбудили. Вестник, шатаясь от усталости, передал ему письмо. Жители Франкенхаузена, опасаясь нападения со стороны мансфельдских графов, умоляли поторопиться с присылкой подмоги. Он тут же сел отвечать. «Вы просите двести воинов, но мы пришлем вам не такой маленький отряд, а значительно больший. Все мы хотим идти вам на помощь. Вы никого не должны бояться. Все будет хорошо. Только ни за что не дайте склонить себя красивыми словами к поганому милосердию!»

Всадник поскакал обратно.

Когда Мюнцер вышел из палатки, он заметил Генриха. Тот, окруженный слушателями, с жаром рассказывал о виденном сне. Ему приснился амбар. А в амбаре полным-полно мышей. Тогда он, не задумываясь, схватил палку и стал их беспощадно бить. Он истребил всех. Что это значит? Это значит, что он, Генрих Пфейфер, с товарищами должны уничтожить всех дворян и монахов! Поэтому они и пойдут в Эйхсфельд!

Томас вмешался. Отряд двинется не в Эйхсфельд, а к Франкенхаузену, Таков давний замысел, и сон тут ни при чем.

— С каких это пор, — зло огрызнулся Пфейфер, — брат Томас пренебрегает видениями и снами?

Спорить было не время. В лагерь пришли крестьяне Апеля фон Эбелебена и просили о заступничестве. Они тоже, как и другие, предложили господину заключить с ними христианский союз. Он ответил насмешками и бранью, а потом велел спустить на них собак. Неужели ему не отомстят? Ведь отсюда до его поместья рукой подать!

Они двинулись на Эбелебен. Узнав об их приближении, владетель замка предусмотрительно скрылся. Из окрестных сел сбежались крестьяне. Мюнцер обратился к ним с речью. Замки — оплот всякого гнета, вертепы разбойников, которые грабят собственную страну. Апель не захотел признать над собой власть общины. Поэтому замок его будет обращен в развалины!

Под ударами таранов затрещали крепкие ворота. Еще! Еще!.. Наконец-то они добрались до злодейского гнезда! Сколько лет терпели они Апеля и сейчас воздадут за все! Взломав двери, разбивали окованные железом сундуки, тащили вниз вороха одежды, ткани, ковры. Все это добро принадлежит мужикам: за счет их крови и пота Апель набивал свои кладовые!

Со всех сторон прибывали крестьяне. Там разнесли господские овины, здесь в поле вытащили из ям закопанное зерно.

— Разве по всей округе один Апель мучил людей? Каждый аббат или рыцарь, — повторял Томас, — который не пожелает добровольно отказаться от своих владений и не присягнет на верность общине, должен быть изгнан!

Когда замок Апеля был опустошен, отряд вместе с крестьянами направился к лежавшему неподалеку монастырю. Настоятельница, алчная и злая, ни-кому не прощала ни недоимок, ни грошового долга. Монастырь, а вслед за ним еще несколько замков были разорены дотла.

Захваченного имущества было много. Пфейфер вызвался следить за тем, чтобы обошлось без злоупотреблений. Он делил добычу, указывал, как лучше ее переписать и как вязать в узлы. Он орудовал очень умело, словно был не проповедником, а всю жизнь служил маркитантом у ландскнехтов. Долю отряда, целую цепь груженных доверху возов, решено было послать в Мюльхаузен и другие места, где нуждались в средствах для закупки оружия.

Ночь провели в Эбелебене. Сюда к Мюнцеру явились несколько дворян. Они отказались от своих титулов, клялись содействовать общей пользе, обещали выставить лошадей и кнехтов. Томас собрал сходку. Дворяне один за другим выходили на середину круга. Кто может обвинить их в чем-нибудь перед общиной? Особых грехов за ними не числилось, и их приняли в братство. Крестьяне добродушно похлопывали их по плечам: мужицкое сословие множится!

В лагерь прибывали гонцы, ходоки, посольства. Восставшие Нордхаузена прислали к Мюнцеру за указаниями и советом своих людей. Особенно приятно было Томасу увидеть среди них Ульриха Крайца, каменотеса, давнего друга, с которым в Галле они вместе создавали союз. Начатое дело Крайц продолжал в Нордхаузене. Он доволен своей работой, но не забывает о Галле и думает туда перебраться.

Послы торопились в обратный путь. Томас провожал их. При прощании он, усмехнувшись, сказал Крайцу: «А моему милостивому владыке передай, что мы намерены скоро быть у него и сами дадим ему отпущение грехов». Все дружно захохотали.

Вести из Лангензальцы злили. Там все еще не устранили полностью старый магистрат и не решили, что делать с Берлепшем; Его, правда, выкурили из замка и прибрали к рукам, но до сих пор не судили. Что они медлят? Мюнцер был очень недоволен и откровенно писал об этом. Братья из Лангензальцы вроде как бы выступили зачинщиками и еще других побуждали восставать. А теперь ведут себя так по-детски. Что они носятся с Берлепшем? Захваченного злодея надо подвергнуть пыткам. Нечего пригревать на груди змею. Берегитесь лживых проповедников, которые твердят вам о милосердии!

До слуха его донеслись радостные возгласы. Что там происходит? Еще какой-нибудь отряд прибыл в лагерь?

Десятки людей дружно разгружали возы. Генрих торжествующе улыбался. Он знал, что мюльхаузенцы не подкачают. Глядите, сколько прислали они разной снеди и пива! С тяжелым чувством смотрел Мюнцер на телеги, полные корзин и бочек. Хороши же эти бессребреники из Вечного совета! Когда надо было оказать Лангензальце помощь, они не захотели пошевельнуть и пальцем, а теперь, получив груду монастырского добра, они тут же в поощрение шлют окорока: мы, мол, помним о земляках, пусть и они нас не забывают!

Вечером разыгралось целое пиршество. Молчаливый и задумчивый, сидел Мюнцер у костра. Не веселило его доброе мюльхаузенское пиво: уж больно у него был горький привкус.

В отряде влияние Пфейфера было очень сильным. Когда Мюнцер сказал, что пора покинуть Эбелебен и идти на восток, Генрих стал решительно возражать. Спор продолжался и на военном совете. Какая нужда спешить к Франкенхаузену, когда здесь под боком богатейшие монастыри Эйхсфельда? Все доводы Генриха Мюнцер уже взвесил. Его не прельщает завидная добыча. Гонясь за временной выгодой, они упускают из виду великую цель. Добычу они возьмут, но они потеряют время, которого ничем не возместишь. Их ждут под Франкенхаузеном. Туда, следуя приказам, стягиваются отряды восставших, чтобы направиться в мансфельдские земли, соединиться с горнорабочими и общими силами ударить по врагу.

Спор становился все более острым, когда вдруг эйхсфельдцы попросили, чтобы их выслушали. Они говорили очень горячо, перебивали друг друга, волновались, шумели. Конечно, брат Томас мудрее их всех, но им-то что теперь делать?! Дворяне, которые попрятались по углам, когда они громили монастыри, оправились от неожиданности и начали нападать на деревни. Они жгут дома и измываются над бабами. Сейчас самая пора воздать им сторицей. Рыцари и их кнехты грозятся, что перебьют всех мужиков. Помощь нужна немедленная. Мюнцер не успеет вернуться из Хельдрунгена, будет слишком поздно — их уже никого не останется в живых!

Совет внял этим мольбам и высказался за поход в Эйхсфельд. Они быстро наведут там порядок и тогда смогут отправиться на восток. Пфейфер был очень доволен. Не он ли вложил в уста эйхсфельдцам, своим старым знакомым, столь пылкие речи?

То ли храбрецы рыцари испугались сильного отряда, то ли их воинственность была преувеличена, но и в Эйхсфельде до вооруженных столкновений дело не дошло.

Жители Оршеля выслали навстречу отряду своих старейшин и зазвали в гости. Они спустили воду из монастырских прудов. На кострах шипели огромные сковороды. Хороша рыбка, которой лакомились монахи! Ешьте, друзья, досыта, каждый получит вволю!

Отряд, не встречая сопротивления, двигался от одного замка к другому. Тамошние крестьяне потрудились на славу: во многих поместьях и монастырях остались лишь голые стены. Теперь их предавали огню. Пфейфер любил смотреть на пожары. С особым удовольствием сжег он замок, где прежде был поваром и ключником. Часто казалось, что он сводит какие-то личные счеты.

В том краю самым большим городом был Хейлигенштадт. За его стенами, как говорили, аббаты спрятали огромные ценности. Еще из Оршеля Мюнцер и Пфейфер направили туда послание: пусть им выдадут все имущество, принадлежащее попам и дворянам. Вместо ответа магистрат прислал послов и просил времени подумать. Что здесь раздумывать: они или защищают тиранов, или становятся на сторону народа!

Отряд обложил город. Советники заволновались. Они не хотят распри и просят предводителей с тридцатью всадниками пожаловать для переговоров. В ратуше их уже ждали накрытые столы. Мюнцер сердито отмахнулся. Он приехал не пировать, он хочет говорить с общиной. На это согласились весьма неохотно. В церковь, куда он пошел, сбежалась уйма народу.

Пфейфер и его друзья пировали. Угодливо потчуя гостей, советники уже надеялись, что сумеют повернуть все по-своему, когда вдруг в зал вошел Мюнцер. За его спиной стояли десятки возбужденных людей. Да он собрал голодранцев со всего города! Мюнцер показал на советников. Вот кто защищает тиранов! Члены магистрата не знали, как вывернуться. В церкви, оказывается, община присягнула на верность Евангелию. Кончилось дело тем, что они тоже принесли присягу и выдали скрываемое имущество.

В Лангензальце положение изменилось. Советники соглашались на разные мелкие уступки. Община подняла их на смех. Ну и ловкачи, они желают отделаться пустяками, когда пробил час великих перемен! Если они не хотят по доброй воле, как обещали, подчиниться общине, то придется снова обратиться к братьям из Мюльхаузена, благо они рядом.

Магистрат сдался, присягнул поступать согласно слову божьему. Город стал оказывать помощь крестьянским отрядам, действующим в округе. Берлепша, однако, не судили. Он на коленях выпросил прощение. Отправляясь в поход, его прихватили с собой. Отряд привлекал на сторону восставших одно местечко за другим. Берлепш от имени отряда предлагал вступать в союз или угрожал карой. Он усердно нес свою новую службу.

Поддерживая план Мюнцера, отряд из Лангензальцы повсюду призывал крестьян идти к Франкенхаузену.

Когда выяснилось, что мятежным деревням расправа, о которой говорили эйхсфельдцы, непосредственно не угрожает, Мюнцер потребовал прекращения похода. На всем своем пути они не встретили ни мстящих рыцарей, ни наемников. Два города, к которым они подходили, подчинились. Замки и монастыри разрушены. Они не могут оставаться здесь, когда в другом месте они действительно необходимы. Им уже пора быть под Франкенхаузеном.

Военный совет согласился с Мюнцером. На этот раз не возражал даже Пфейфер. Не потому ли, что эйхсфельдские монастыри, в большинстве своем уже опустошенные местными жителями, не дали столь великой добычи, как он мечтал?

Лютер понял, что ему надо убираться восвояси. Он думал, что ему удастся успокоить народ и предотвратить возмущение. Но даже здесь, вокруг Эйслебена, в родных местах, где раньше у него было столько восторженных сторонников, он ничего не достиг. Народ больше не желал его слушать. Проповеди Лютера прерывались насмешливыми выкриками. На улицах вдогонку ему неслось: «Княжий угодник!» От былого к нему уважения не осталось и следа. Дверь комнаты, в которой он остановился, вымазали дегтем.

А когда и в Тюрингии разгорелся бунт, ему пришлось совсем туго. В Нордхаузене его осыпали градом угроз. Он все чаще ловил взгляды, полные ненависти и презрения. Рудокопы наговорили ему такого, что он решил тут же уезжать. Пусть, мол, доктор Люгнер у себя в Виттенберге проповедует свое обгаженное смирение. Здесь больше дураков нет. Все знают, что над народом властвовать должен один бог. И пусть новый папа подобру-поздорову уносит ноги, пока с ним не обошлись, как с пойманным лисом!

Доктор Мартин не находил себе места от ярости. Мюнцер! На каждом шагу Мюнцер! Он своим учением развратил всех этих людей, отравил их души, подбил на непокорность. Они до мозга костей прониклись мюнцеровым духом. Чего же тогда от них ждать? Их надо давить немедленно и беспощадно!

Его поражала нерешительность князей. Можно понять курфюрста: он при смерти. Но что думают другие, здоровые и полные сил? Ослепли они, или у них в жилах не кровь, а вода? Если они будут слишком долго готовиться, они опоздают, и им, побежденным, самим придется просить милости. Какие сейчас могут быть уговоры: карать и карать, пока не поздно!

Огонь возмущения подбирался все ближе. Лютер спешно выехал из Эйслебена. Все время у него из головы не выходил последний разговор с Рюхелем, его другом и свояком, советником графа Альбрехта Мансфельдского. При расставании Рюхель сказал ему, что Альбрехт еще боится прибегать к крутым мерам. Поразительная слепота! Нет, он, Лютер, не может так этого оставить! Он должен вмешаться.

По дороге ему то и дело попадались крестьяне. Оживленно разговаривая, они куда-то шли. Многие прихватили с собой оружие. Лютер из своей повозки видел их лица. Он окончательно потерял покой. На первой же остановке, когда кучер поил лошадей, Лютер взялся за перо. Он напомнил Рюхелю об их разговоре и просил, чтобы тот всеми силами призывал графа быть твердым. Он опять писал об обязанностях правителя.

Ни в коем случае, предупреждал Лютер, нельзя верить крестьянам, когда они говорят, что не хотят никому зла. Чертовы штучки! Зачем тогда они собираются в шайки и настаивают, чтобы согласились с их требованиями? Им нельзя ни в чем уступать. Мужики походят на того разбойника с большой дороги, который сказал вознице: «Я тебе ничего не сделаю плохого, только отдай мне все, что имеешь, и поезжай, куда я хочу, или же прощайся с жизнью!»

Пусть ему, Лютеру, сто раз отрубят голову — он не признает их правыми и не одобрит того, что они делают. Крестьяне настроены по-мюнцеровски. Поэтому власти должны со спокойной совестью, без всяких колебаний карать их мечом!

Альбрехта Мансфельдского наставляли, подталкивали, раззадоривали вовсю. Он решил, наконец, проявить твердость и повел своих рейтар в поход. Он напал на крестьян, шедших к Франкенхаузену. Десятки убитых мужиков остались в поле. Деревню, лежавшую рядом, Альбрехт спалил. Он действовал, как учит доктор Мартин, в полном соответствии с волей господней. Бог и вручил рыцарю меч для того, чтобы бить им по непокорной мужицкой вые.

Альштедт опустел. Осунувшийся и постаревший бродил по своему замку шоссер Цейс. Беспомощность сковала его. Кругом все рушилось: мир, порядок, привычные представления о праве, о собственности, о долге, о власти. По проселкам двигались отряды восставших. Горели монастыри. Страшная вещь — никто не поднимает своего меча против этого, а столько в стране князей! Страх и растерянность царят повсюду. Многие города охвачены бунтом. Должностных лиц осаждают в их домах и грозятся убить. Дворяне скрываются, прячутся или, того хуже, опасаясь за свои поместья, величают крестьян братьями. Одного графа схватили на дороге. Перепуганный насмерть, он не помнил, как слез с лошади. Его заставили сесть на камень и подписать клятвенное обещание действовать с крестьянами заодно. Другой граф одолжил бунтовщикам пушку и дал провиант. Восстание ширится с каждым днем, и вот уже по всей Тюрингии народ поднимается против властей. Что-то будет дальше?

Цейс писал курфюрсту письма, полные тревоги. Альштедт объят мятежным духом. Замок укреплен очень плохо, кнехты ненадежны. Пусть курфюрст пришлет сюда более подходящего человека. Он, шоссер, не в силах что-либо сделать. Ночью половина альштедтцев убежала из города. Тем, кто оставался, пригрозили, что их, вернувшись, перебьют. И сейчас в Альштедте мужчин нет, кроме дюжины больных и слишком дряхлых. Все ушли к Мюнцеру. Окрестные деревни тоже обезлюдели, мужики последовали за подстрекателями. Лютер в мансфельдских землях, но от его увещаний мало толку. Его не хотят слушать. Рудокопы собираются в шайки. Крестьяне под Франкенхаузеном не противятся переговорам, с ними можно было бы поладить. Особенно опасен Мюнцер со своим мюльхаузенским отрядом.

Письмо за письмом слал шоссер своему повелителю. Но ответа на них не получил: Фридрих, курфюрст Саксонии, был уже мертв.

В эти дни смятения и тревоги Цейс постоянно вспоминал Мюнцера. Все чаще шоссером овладевала мысль о неминуемой победе крестьян. Видно, ни-кто из правителей и впрямь не удержится у власти, все будут повержены в прах.

Сколько раз он предостерегал: Мюнцер, этот кровавый пророк, отравляет людей своим учением и готовит мятеж! К его словам не отнеслись достаточно внимательно. И вот итог! Повсюду народом овладел мюнцеров дух. Еще совсем недавно крестьяне юга готовы были прислушаться к увещаниям Лютера, а сейчас и там царят убийства и погромы. Власть черни всегда вызывала у него отвращение, а в Тюрингии он сам убедился, что это значит. Корень всех несчастий в том архисатане, который правит в Мюльхаузене! Уговоры несвоевременны и бесполезны. Мятежников надо беспощадно истреблять!

Лютер задыхался от злости. От лукаво-примирительных фраз «Призыва к миру» не осталось и следа. Он совершенно потерял самообладание. Дикой, необузданной жестокостью были полны страницы его нового памфлета — «Против разбойных и грабительских шаек крестьян».

Десять раз заслуживают взбунтовавшиеся мужики смерть телесную и духовную! Три рода ужаснейших грехов лежат на них: как клятвопреступники и непокорные негодяи поднялись они против своих господ, которым обязаны послушанием; они как грабители и убийцы разоряют монастыри и замки; мало того, эти злейшие богохульники еще прикрывают Евангелием свои отвратительные преступления.

Каждый, кто раньше других удавит мятежника, поступит справедливо. Мятеж подобен большому пожару, который опустошает землю. Это величайшее бедствие. Поэтому всякий, кто может, должен явно или тайно убивать восставших крестьян, душить их и колоть! Нет ничего более дьявольского, более ядовитого и вредного, чем бунтарь. Его надо убивать, как бешеную собаку! Если ты его не уничтожишь, то он убьет тебя, а вместе с тобой погубит и всю страну!

Прежде Мюнцер упрекал мюльхаузенцев, что они слишком невежественны и медлительны. Но то, с чем он столкнулся, вернувшись, было еще хуже. Его противники умело играли на любви жителей к родному городу. Разве можно уходить в поход, когда дома дорог каждый человек и каждая пушка? В ратуше он спорил ожесточенно: за рассудительными речами членов Вечного совета о подготовляемом нападении князей ему так и слышался коварный шепоток толстосумов. На цеховых сходках он снова и снова говорил о единстве. Победа придет, если они будут действовать сообща с крестьянами. Если те будут разбиты войсками тиранов, то и Мюльхаузену несдобровать. Не помогут ни огромные пушки, ни мощные укрепления. С ним соглашались. Он призывал выступить из города — опять начинались колебания. Бросить жену и детей на произвол судьбы и идти за тридевять земель? О, как трудно, бесконечно трудно, наставлять братьев — уж очень они ограниченны и темны!

Ганс Бегам. Барабанщик и знаменосец восставших крестьян.

Восставшие крестьяне.

Драгоценные часы уходят на споры, убеждения, уговоры. А тем временем в лагере под Франкенхаузеном растет тревога. Где замешкался Мюнцер со своими людьми? Его просили прислать на подмогу двести воинов, он отвечал, что придет гораздо больше. Все они, как один, прибудут к ним! Пролетело больше недели, а брата Томаса все нет. Они снова пишут ему взволнованное письмо. Дела у них обстоят плохо. Не сегодня-завтра на них набросится Эрнст из Хельдрунгена. На каждом шагу предательство. Окружные начальники, обещавшие поддерживать крестьян, нарушают свои клятвы. Часть восставших Зангерхаузена обманом завлекли в замок и там обезоружили. Враги захватили весь скот. Женщины и дети, опасаясь господской мести, бежали из деревень. День и ночь они под открытым небом, в поле или лесу. В лагерь, объятые страхом, прибежали мансфельдские мужики из тех, кому удалось спастись, когда граф Альбрехт злодейски на них напал. Герцог Георг вместе с Эрнстом намерены перебить всех непокорных. Где та помощь, которую обещал Мюнцер? Если он в ближайшие два дня не явится сюда со всеми своими силами, чтобы спасти христиан от кровожадных волков, то общее дело потерпит непоправимый ущерб!

Его, ждут не только под Франкенхаузеном. Со всех сторон летят к нему призывы о помощи. Отряд, расположившийся лагерем под Эйзенахом, надеется, что он прибудет к ним. А он не может послать им ничего, кроме своих страстных писем, полных веры в победу. Он упрямо повторяет: «Мы со всеми отрядами придем к вам на помощь, нас ждут в другом месте — имейте немного терпения. Мы обязательно придем. Никого не бойтесь!»

Но сейчас нужны не обещания — нужны люди, пушки, порох. Мюнцер обращается к Вечному совету: если они еще никак не могут решиться на выступление, то пусть хотя бы выдадут ему часть военных припасов, купленных на добычу, присланную в город. Ему отвечают, что избытка в припасах нет. Чем же они занимались? Чего ради набивают сокровищницу золотом, когда пороховые погреба стоят полупустые?

Его слушают, переглядываясь и пожимая плечами. О каких огромных средствах он говорит? В казне считанные гульдены. Он настойчиво доискивается, куда же девались ценности, захваченные в монастырях и храмах. Томас поражен: самые дорогие предметы — серебряные дароносицы, парчовые покрывала, золотые чаши — в кассу общины не поступали. Их ловко похитили, неизвестно когда и неизвестно где. Это нельзя оставлять безнаказанным! Мюнцер поручает розыск надежным людям.

Пропавшие вещи находят в доме скромной, тихой старушки. Томас не хочет верить. Это родная тетка Пфейфера, Генриха Пфейфера!

Особой вины Пфейфер за собой не чувствует. Да, он взял часть монастырских вещей, но это его доля, его законная доля. Кому, как не ему, вкушать плоды победы. Он начал войну с монахами, когда Мюнцера здесь не было и в помине. Он нанес старому магистрату самые тяжелые удары. Если бы не он, Пфейфер, Томасу никогда бы не вернуться в Мюльхаузен. Он по праву взял свое, потому что настоял идти на монастыри, а не бежать навстречу рудокопам. Послушались бы Мюнцера — сидели бы все сейчас впроголодь под Франкенхаузеном.

Томас меняется в лице. Пфейфер еще оправдывает такое злодейство! А ведь он не просто украл у общины ее достояние, он пренебрег общей пользой ради низкой своей корысти. Пфейфер говорит о каком-то своем праве, а сам поостерегся хранить украденное в собственном доме и запрятал его к старой тетке. Он предал великое дело за парчовые покрывала да золотые чаши. И он должен быть за это наказан!

Мюнцер говорит Пфейферу, что будет всеми силами добиваться суровейшего наказания отступников. Да, ему давно пора в поход. Восемь драгоценных дней потеряны из-за эйхсфельдской затеи. Но он не может покинуть Мюльхаузена, пока дело не решено. Ведь это не просто хищение — это злейшая измена. И так уже прежние советники ехидно хихикают по углам: басни, мол, о царствии божьем на земле, когда все станет общим, только для того и нужны, чтобы ловкие плуты могли бы легче прибирать к рукам чужое добро! И что же выходит: Пфейфер, который годами обличал жадность папистов и кричал о равенстве, при первой возможности грабит общину. Ради чего же они борются — чтобы вместо монахов и рыцарей самим вырядиться в бархат и шелк, потягивать старое винцо и обжираться каплунами? Может, они еще возьмут и поповых наложниц, которые остались теперь без покровителей и кормильцев?

Томас требует от Вечного совета, чтобы разобрали дело Пфейфера и всех, кто постыдно нарушает клятвы. Сатана, пишет Мюнцер, орудует вовсю, он любыми путями стремится причинить вред общей пользе. Крайне необходимо сегодня же на сходке допросить всех, по чьей вине город терпит огромный ущерб. Если они не покаются в своем злодействе, то отряд должен их сурово наказать. Когда Иуда разоблачен, он уже не опасен! Мюнцер настаивает, чтобы общину собрали немедленно. С этим надо покончить еще до выступления в поход!

Его обращение повисает в воздухе. Вечный совет не торопится. Томасу не понятна такая медлительность. Неужели и впрямь не клевета слухи о том, что Пфейфер вовремя поделился добычей кое с кем из советников?

Он застрял в Мюльхаузене, а к нему со всех сторон летят письма. Его просят о помощи, быстрой, значительной. В него верят. Его ждут. Отовсюду — призывы прислать подкрепления, жалобы на нехватку оружия, на трудности, на измену. В надежде поживиться чужим добром к восставшим присоединяются разные проходимцы. С них надо не спускать глаз! Какой-то мошенник в Зондерсхаузене, ссылаясь на приказы, будто бы полученные от Мюнцера, стал своевольничать и притеснять горожан. Томас тут же отвечает: мы таким корыстным злодеям не давали никаких приказов, поэтому немедля сажайте их под арест. Не щадите их, карайте со всей строгостью. Иначе Германия превратится в вертеп разбойников!

Всеми силами старается Томас внушать мужество. Он хочет, чтобы действия отрядов были согласованными. Поднимайтесь, мы скоро будем у вас и вместе разорим гнездо стервятников!

Ждать больше нельзя. Вечный совет должен осудить Пфейфера и послать войско к Франкенхаузену! Ему возражают: сегодня созывать общину несвоевременно. Томас пытается сам собрать общину. Ему открыто идут наперекор. Вечный совет откладывает сходку.

Новый день приносит новые заботы. Крестьяне под Эйзенахом попали в беду. Они поверили в дружеские чувства горожан, а те обманом захватили их предводителя и ящик с деньгами. Теперь весь свет начинает понимать божью правду, пишет Мюнцер эйзенахцам, власть должна быть передана простому народу! А что делаете вы? Вы без устали кричите о справедливости, а когда наши товарищи на вас положились по простоте душевной, вы так коварно с ними поступили! Крестьянам следует отдать и их начальника и их добро.

В Вечном совете знали, что Мюнцеру давно пора выступать в поход, и не торопились разбирать обвинения, опасные не только для Пфейфера. Многое может всплыть! Тем временем Генрих восстанавливал против Мюнцера своих сторонников. Слишком уж много берет на себя этот Альштедтец! Подумаешь, какой самозванный король объявился! Не зря, видно, мюльхаузенцев попрекают, что они не признают законного императора, а поставили над собой собственного.

Мюнцер не мог больше ждать. Он настаивал, чтобы Вечный совет отдал приказ о выступлении мюльхаузенского отряда. Теперь Пфейфер был заодно с советниками: мюльхаузенцы должны прежде всего подумать о себе. Им угрожает нашествие, а они, бросив без защиты жен и детей, ринутся в чужие края. Пусть Мюнцер со всеми пришлыми и отправляется в поход, но граждане Мюльхаузена обязаны остаться дома!

Измена за изменой! Мюнцер обращается к предместьям, где всегда прислушивались к каждому его слову. Призывно бьют барабаны. Но под белое знамя с радугой собираются немногие.

В тяжелый час расстается Мюнцер с женой. Она так хочет идти вместе с ним! Но это невозможно: Оттилия снова ждет ребенка.

Когда 10 мая Мюнцер выступил в поход, отряд насчитывал триста человек, из них большинство были его верные альштедтцы. Они везли за собой всего восемь легких пушек. А ведь он обещал, что к Франкенхаузену направятся все, как один!

Мюльхаузенцы не сдвинулись с места, когда их звал Томас. А чуть позже, мстя за разрушение замка, сын Апеля фон Эбелебена со своими приятелями угнал с пастбища принадлежавшее городу стадо. На этот раз горожане вышли в поле с пушками. Скотину отбили обратно. Грабителей дворян захватили в плен. Во время стычки несколько мюльхаузенцев было убито. И исполнились слова, которые любил повторять Мюнцер: «Тот, кто боится пострадать во имя правды, погибнет ради сатаны!»

Под Франкенхаузеном собралось великое множество людей. Никто точно не знал, сколько их было — шесть или восемь тысяч. Радость, которую Мюнцер испытал, завидя огромный лагерь, сменилась чувством тревоги. Городок был укреплен плохо, оружия не хватало, резко ощущался недостаток ядер и пороха. Среди крестьян было мало людей, опытных в военном деле. Выбранные наспех вожди не могли обеспечить порядка. Но Мюнцера больше всего беспокоило не это. Если люди сильны духом, то цепа и косы становятся грознее ружей!

Мюнцера поражало легковерие крестьян. Тот же самый мужик, который на рынке, продавая курицу, долго и подозрительно разглядывает каждый грош, верит любым обещаниям, если дает их какой-нибудь князь!

В лагере начинались толки: необходимо, дескать, прекратить распрю и восстановить согласие. Мюнцер велел повнимательней приглядеться к тем, кто затевает подобные разговоры. Вскоре к нему в палатку привели трех подозрительных. Они были в крестьянской. одежде. Их выдали руки: измазанные, но без ссадин и мозолей, они никогда не держали ни вил, ни заступов. Им пришлось назвать себя. Это были два дворянина, вассалы мансфельдского графа. Третий был священник. Что они искали в лагере? О своем поручении они говорили весьма неохотно. Только ли ради христианских наставлений о покорности властям пробрались они в лагерь? Так почему же тогда их интересуют пушки и пороховые склады? Мюнцер объявил, что схваченных лазутчиков и соглядатаев будет судить община.

В дом, где спрятался Мюнцер, явился, ища ночлега, рыцарь Отто фон Эппен. Один из его челядинов, высматривая, чем бы поживиться, забрался на чердак. В полутемной комнатушке он неожиданно наткнулся на лежащего человека.

— Кто ты?

— Я болен. У меня лихорадка…

Слуга, может быть, и не тронул бы Мюнцера. Его выдали письма. Возле кровати валялась сумка с бумагами, которую он имел обыкновение всегда таскать с собой. Он не потерял ее даже во время битвы: она висела у пояса на надежном ремне. Жадный слуга набросился на сумку. Письма, письма, целая куча писем. Видно, важная птица прячется на чердаке! Он позвал хозяина. Тот стал внимательно разглядывать бумаги. Вдруг ему на глаза попались послания, которые Альбрехт Мансфельдский направлял в лагерь восставшим.

— Откуда у тебя эти письма?

Он молчал. Его поволокли поближе к свету.

— Да ты никак сам Мюнцер!

Отто фон Эппен расхохотался. Редкая удача! Сто флоринов, верные денежки, которые граф Эрнст сулил за поимку лжепророка, нежданно-негаданно оказались у него в кармане.

Его усадили, на скамейку посреди комнаты. В дверь ломилась толпа любопытных. Рыцари и ландскнехты окружили пленника тесным кольцом. Шумные, злорадные, они наперебой засыпали его руганью и насмешками. Это он-то, воитель божий с мечом Гедеона! А где его рать? Что же он не явил чуда и позволил восторжествовать врагам? Неужто его, ясновидца, подвел дух святой? Или он оглох и не расслышал божьего голоса? Сам сатана напевал ему свои песни!

Они смотрели на него, как на зверя, на опасного зверя, которого, наконец, упрятали в надежную клетку. Удачливый Отто фон Эппен чувствовал себя героем. Если бы не он, то лжепророк мог улизнуть! Они издевались над пленником до тех пор, пока за ним не прислали князья.

В покое, куда его привели, было просторно. Писец у своего пюпитра, телохранители подле двери и в удобных креслах — сами триумфаторы: крепкий, с красноватым лицом и холеной бородой Георг Саксонский, непоседливый Генрих Брауншвейгский и совсем еще молодой ландграф с умными, колючими глазами.

Не нарушая молчания, все они долго и внимательно разглядывали Мюнцера. Потом ему предложили сесть. Первым заговорил герцог Георг. Ну вот он, Мюнцер, и добился, чего хотел: тысячи несчастных людей полегли костьми на бранном поле. В чем виноваты перед ним бедные крестьяне, что он так жестоко их обманул, затуманил рассудок своим лжеучением и толкнул на верную гибель?

О, эти сердобольные владыки! Чем тратить слова на елейные речи, они бы лучше остановили своих мясников, которые превратили город в сплошную бойню!

Чего они хотят от него: покорности, раскаяния? Ждут, что он бросится на колени и начнет молить о пощаде? У вас не хватит палачей! Даже если вы будете сдирать с Мюнцера кожу, вам этого не услышать! Или вы думаете, что он станет оправдываться и, надеясь на снисхождение, валить все на неправильно понятых ветхозаветных пророков?

Человек в разодранной одежде, с разбитой головой и запекшейся в волосах кровью не похож на робкого пленника. Сурово и непримиримо смотрит он на князей. Скорбеть он может только о поражении, а не о собственной судьбе. Слова его звучат вызовом. Он упрямо повторяет, что поступал правильно, а намерения его были до предела ясны: он хотел покарать князей, попирающих Евангелие.

Он осмелился занести кулак на законных правителей? Ландграф перебивает Мюнцера. Зря тот ссылался на Евангелие, когда изрекал свои кощунства. Писание учит, что власть надо почитать, ибо она от бога, а господь запретил мятеж и всякое возмущение.

Ландграф, как видно, тверд в вопросах веры. Он легко и просто усвоил главное: его власть от бога, и поэтому люди обязаны ему покорностью. И какая еще нужна другая вера? Разве ландграф забыл истинные заветы господа? Нечестивые правители, угнетающие народ, должны быть истреблены! Филипп пускается в спор. Ему нужны библейские свидетельства? Мюнцер сыплет текстами из Ветхого завета. Ландграф ожесточается: он, слава богу, знает, в чем суть писания! Филипп вытаскивает принесенный с собой Новый завет и читает оттуда кусок за куском. Покорность и смирение — вот что отличает христианина от язычника.

Знакомая песенка! Ландграф не порвал еще окончательно с римской церковью, а уже залез по уши в мартинову похлебку. Смирение, прежде всего смирение! Мюнцер ничего не хочет об этом слышать.

Пусть сами князья со своим доктором Люгнером сидят в вонючем навозе смирения!

Его наглое упорство поразило их. Пора бы Мюнцеру одуматься и во всеуслышание заявить, что не кто иной, как сам дьявол, побудил его затеять мятеж.

Сатану пусть они оставят себе! Мюнцер повысил голос. Это они, князья, его верные прислужники! А он, Томас Мюнцер, отстаивал святое дело и ни на миг не раскаивается в совершенном. Если он у них в лапах, то это совсем не значит, что он собирается трусливо скрывать свои намерения. Да, он не жалел сил, чтобы поднять народ на борьбу. Он считал и считает, что все люди должны быть равны. Князей же и господ, которые противятся этому, следует изгнать и убить!

Дерзость этого крамольника была поистине безумной. Мюнцер не боится князьям в глаза говорить такие вещи, что другим и слушать-то страшно. А ведь он в руках у тех именно людей, кого он, называя тиранами, призывал истреблять. Они знают, на что способна эта кровавая бестия, — будь его власть, он бы беспощадно расправился с господами! Пример тому — горькая участь подданных графа Эрнста. Их казнили по приказу Мюнцера.

— По твоей это воле, — спросил герцог Георг, — в прошлую субботу в лагере мятежников умертвили троих?

— Не по моей воле, а по справедливости господней!

— Ты отдал приказ рубить им головы?

— Приговор слугам Эрнста Мансфельдского вынес я от имени общины.

Князья переглянулись. Он не очень-то пытается себя выгораживать. Ну, а что было бы, если все пошло так, как он хотел?

Мюнцер молчал. Взгляд его темных, глубоко запавших глаз был обращен куда-то вдаль. Скорбные складки бежали к подбородку от краешков упрямо сжатых губ. Он словно очнулся:

— Намерение мое — его одобряли мои товарищи — было таково: занять земли вокруг Мюльхаузена, занять земли Гессена…

Он закончил решительно и жестко:

— Все должно стать общим! Каждый человек будет все по потребности получать от общины! А с князьями и господами, которые мешают этому, надо поступить именно так, как я говорил, — повесить их или обезглавить.

Веселую же долю уготовил он князьям! А что ждет тех, кто соглашается принять новые порядки? Крестьяне объявят их братьями, разделят все их имущество и даже благородных коней не оставят прежнему властителю?

Нет, пусть дворяне, которые согласны присоединиться к восставшим, не пугают себя разными страхами. Если им немыслима жизнь без свиты, то можно потакнуть их привычкам: князю оставить восемь лошадей, графу — четыре, а простому дворянину хватит и пары.

Герцог Генрих Брауншвейгский всплеснул руками.

— Да ты воистину друг князьям! — Он весь побагровел от гнева. — Как это ты додумался, что князь не должен иметь больше восьми лошадей?!

Генриха прервал Георг Саксонский. Один страстно любил конюшню и пышные выезды, а другой находил, что сейчас уместней говорить на иные темы. Герцог Георг считал себя защитником религии и повторял, что корень всех несчастий Мюнцера в его отступничестве от церкви. Он задал пленнику несколько вопросов об его взглядах на святое причастие. Конечно, он так и знал, что и в этом Мюнцер еретик. Ландграф был другого мнения: разрыв Мюнцера с католической церковью — еще полбеды. Главное, в чем он должен сокрушаться и каяться, — в том, что подбил людей на восстание.

Но Томас не сокрушался и не каялся. С поразительной твердостью настаивал он на своей правоте. Враги готовы видеть в нем чуть не единственного зачинщика всей Крестьянской войны! Он нарочно, мол, направился в Шварцвальд, чтобы поднять там мятеж.

Странные рассуждения! Князья слишком переоценивают его силы. Не его, Мюнцера, воля заставила крестьян взяться за оружие. Сами господа тому причиной. Это они, живодеры, превратили страну в сплошной вертеп насильников и грабителей. Он действительно был у шварцвальдских крестьян. Но не он поднял их на восстание. Оно началось еще до его прихода. В Клеттгау и Гегау он пробыл несколько недель и составил статьи о том, как надо править. Они предлагали ему остаться у них, но он ушел. Его перебили: что он имеет против благородных рыцарей и их замков? Он не скрывал своей ненависти к этим разбойничьим гнездам. Графы и рыцари отягощают своих подданных бесчисленными повинностями, поэтому их замки надо разрушать.

О, они знают, что душа Мюнцера ликует, когда поместья охвачены пламенем — ведь он сам призывал сжечь замок Апеля фон Эбелебена?

Он этого не отрицает. Он поступал так, как находил справедливым. Уничтожение замков, средоточия всякого гнета, составляло часть его замыслов.

Кто эти «братья», которых он побуждал к поджогам и разбою?

Их интересуют имена? Томас усмехнулся: он их не знает!

Откуда вдруг такая забывчивость? Или он выступал перед безликой толпой? Ему стали грозить. Пусть-ка он лучше подобру-поздорову выкладывает все начистоту. А то его вмиг отправят в подвал и там поломают кости.

Он не отвечал. Герцог Георг зря надрывал горло. Ландграф нетерпеливо стучал ногой по полу. Сколь долго будут продолжаться уговоры?

Застенок был рядом. Среди пыточных инструментов, подбоченившись, стоял палач, осанистый и важный, словно лекарь.

Когда князья сели, он неторопливо принялся за дело. В первые мгновения боль казалась невыносимой. Мюнцер закричал.

— Тебе больно, Томас? — В голосе Георга Саксонского напускное участие мешалось с нескрываемым злорадством. — Но крестьянам было сегодня еще больней, когда их убивали. Это ты вверг их в такую беду!

И Мюнцер вдруг засмеялся, как безумный. Ну и глупы же эти князья, если думают, что тысячи крестьян поднялись на смертельную борьбу по воле какого-то одного человека! Они бы его покинули, если бы не желали битвы.

— Крестьяне знали, на что идут!

Неужели у него нет ни сострадания к несчастным, ни чувства раскаяния?

Раскаяния? Нет! От своего он не отступится. Он прав.

— Все на свете должно быть общим!

Больше он ничего не сказал.

Люди, видевшие Мюнцера в руках палача, были глубоко убеждены, что только вмешательством дьявола можно объяснить такую чудовищную закоренелость.

Напрасно он упрямится. Ему не дадут умереть героем. Он зря тешит себя мыслью, что кончит, как ветхозаветный пророк, который, не боясь палачей, бросает в лицо неумолимому владыке свои грозные пророчества. Он слишком часто говорил о готовности положить голову за свое учение, призывал к бесстрашию и самоотверженности. Но пусть он не надеется, что его упрямство позволит ему одержать верх над врагами. Нет, сколько бы тяжких трудов ни доставил он заплечных дел мастерам, они, поднявшись из застенка, не поспешат рассказывать братьям-крестьянам о нечеловеческой выносливости их одержимого дьяволом вождя. Или он ждет, что день казни станет днем его торжества? Он уже видит себя на лобном месте отталкивающим священника, который протягивает ему крест? Его окружает тысячная толпа, и он на глазах у всех встречает смерть, непоколебимо уверенный в своей правоте?

Но этого не будет. Его задавят прямо здесь, в каменном мешке, или на рассвете выволокут на старую живодерню и прирежут на зловонной земле. И никто, кроме десятка невыспавшихся, сумрачных рейтар, не будет свидетелем его последних минут.

Множество людей отравлено его дьявольским учением. Они видят в нем глашатая высшей правды. Если князья просто убьют Мюнцера, они собственными руками возложат ему на голову венец мученика. Такого промаха они, конечно, не допустят. Конец его должен быть жалок. Пойманный вождь бунтарей должен показать себя трусливым, малодушным, слабым. Он, всю жизнь внушавший людям мысль о неповиновении властям, должен стать примером покорности. А главное — он должен признать, что все, чему он учил, заблуждение. Уничтоженный поражением — так хотел сам бог! — он не может сохранить даже остатков мужества, у него от страха подгибаются колени, и он теряет дар речи. Именно так должен кончить главарь смутьянов. Подавленный раскаянием, он принимает смерть как справедливую кару.

На этом сходились все: и ярый католик герцог Георг и верный Лютеру Альбрехт Мансфельдский. Интересы скорейшего и окончательного разгрома крестьянского восстания требовали, чтобы именно так была обставлена смерть Мюнцера. От него этого и не скрывали. Как бы он себя ни повел, героем и мучеником он не умрет. Ему уготовлена другая доля. Он, конечно, может избавить себя от излишних страданий и приблизить развязку. Вначале ему даже подавали надежду: его пощадят, если он принесет отречение. Он усмехнулся. Они рубили в куски безоружных крестьян только по подозрению в симпатиях к восставшим, а ему, которого считали главным развратителем, обещали милость. Ложь эта, на самом деле, была бездарной.

Мюнцер знал, что ему не обратиться с эшафота к народу: с ним расправятся без посторонних глаз. Врагам нужно, чтобы он умер раскаявшимся, и они сделают все, чтобы оболгать мертвеца.

Разве не легче смертнику, если он уверен, что хотя бы на лобном месте он окажется победителем и его дерзкой отваге поразятся люди? А что, кроме беспредельной веры в свое дело, остается тем, кто обречен на пытки в тайных судилищах и казнь втихомолку?

Эрнст, граф мансфельдский, доказывал свои особые права на пленника. У него с Мюнцером давние счеты. Кто еще может похвастаться такой долгой и непримиримой враждой к Альштедтцу? Даже покойный курфюрст признавал, что Эрнст законно требует удовлетворения. Кого еще Мюнцер оскорблял так часто и так гнусно? К кому обращался со столь наглыми и возмутительными посланиями? В чьих землях баламутил рудокопов и крестьян? Куда хотел повести свои шайки? Чьих, наконец, подданных велел обезглавить в лагере?

Только три дня тому назад свое вызывающее письмо Эрнсту Мюнцер закончил угрозой, что скоро заявится в Хельдрунген. И теперь здесь, при дознании, он не постеснялся повторить, что в споре с графом правда на его стороне. Есть ли у этого еретика и смутьяна более заклятый враг, чем владетель Хельдрунгена?

Когда обнаружилось, что франкенхаузенский палач не в состоянии сломить упрямца, князья вняли доводам Эрнста. Пусть-ка он забирает Мюнцера к себе в замок и делает с ним, что хочет. Пусть, однако, не переусердствует: сдохнуть Мюнцер должен лишь в день казни.

Руки его, крепко стянув у запястий, привязали к задку телеги. О нем проявили заботу: нельзя, чтобы голова волочилась по земле, когда он будет спотыкаться и падать. А то можно доставить в Хельдрунген одни голые кости. Дорога предстояла дальняя.

Было раннее утро. Ландскнехты, толпившиеся вокруг пленника, перебрасывались солеными шутками.

Ганс Гут.

Г. Гольбейн Младший. Из цикла гравюр «Пляска смерти».

Эрнст круто осадил лошадь. Он и его спутники — пестрая кавалькада разряженных рыцарей и слуг — остановились у самой телеги. Граф, подражая герольду, закричал во всю мощь своих легких:

— Томас Мюнцер, воин божий с мечом Гедеона, искоренитель нечестивых, едет в Хельдрунген!

И под общий хохот он приказал трогать. Почему возница отложил кнут? Или он думает, что посланец господен не угонится за его одром? Дайте-ка ученому магистру как следует размять ноги, а то они у него здорово затекли от испанских сапожек!

Он не мог бежать. Падал. Его тащили волоком. Дорога была вся в выбоинах. Кисти рук оторвать человеку, оказываётся, не так уж просто. Остановив телегу, его пинками и ударами пик заставляли подняться и с гиканьем гнали дальше.

Потеха пришлась Эрнсту по вкусу. Он то и дело направлял свою лошадь к пленнику. В издевках он был неутомим.

— Ну как, пророк, едем в Хельдрунген? Конечно, тебе, запросто разговаривающему с богом, ничего не стоит предсказать будущее. Тебя не обманули твои видения. На этот раз ты действительно был ясновидцем. Ты грозил, что заявишься ко мне в гости, и держишь слово!

Временами телега двигалась медленней. Мюнцер едва ковылял.

Через несколько часов, долгих, как вечные муки, Томас увидел Хельдрунген. Высокий холм, мощные стены, круглые островерхие башни. Эрнст, пришпорив коня, проскакал мимо Мюнцера. Резким жестом показал он на замок:

— Таким он представлялся тебе в твоих видениях?

Ему устроили торжественную встречу. Все воинство Эрнста, от усатых пушкарей до последнего мальчишки-оруженосца, стояло на своих местах. Подъемный мост был опущен. По обочинам дороги, тут и там — группы зевак.

— Едет! Едет!..

Когда телега, прогромыхав по мосту, въезжала в ворота, какой-то шут заиграл на дурацкой свистульке веселую песенку.

Челядь Эрнста усердствовала вовсю.

— Сам бес альштедтский почтил замок своим посещением! Новый Даниил явился, как и обещал! Добро пожаловать!

У одной из башен, поджидая узника, прохаживался краснолицый крепыш в кожаном переднике.

Это была жестокая и циничная игра. Эрнст Мансфельдский и Христоф Лауэн с нескрываемым удовольствием издевались над пленником. Он упрямо не хочет назвать ни одного из членов «Союза избранных»? Они плюют на его молчание. Им прекрасно известно, кто входил в союз, кто были зачинщики, кто хранил у себя списки. Бартель Крумп, Петер Вармут, Бальтазар Штубенер и десятки других. Они не поленятся перечислить их в сводке дознаний. Пусть любой грамотей прочтет, как легко Томас Мюнцер выдавал своих единомышленников, — даже не под пытками, а просто из страха за собственную шкуру. Им, разумеется, известно, что Цейс не был в союзе, но они упомянут и его: Мюнцер, мол, не преминул отблагодарить шоссера за долгое покровительство. Они уж постараются: альштедтцам и мюльхаузенцам будет чем вспомнить своего любимого проповедника.

Он ничего не желает сказать о заговорщиках, оставленных в Цвиккау? Но и это ему не поможет. Им донесли, что у него была мелкая ссора с братьями Гербхард. Да, они слывут благонамеренными и не лезут ни на какие тайные сходки. Тем лучше, теперь пропечатают на всю страну, что Томас Мюнцер назвал их своими соучастниками. Вот он какой: и перед казнью сводит личные счеты и клевещет на недругов! Он может быть уверен, что я братья Гербхард и другие, кого они включат в его показания, не будут питать к нему добрых чувств и, оправдываясь, выложат побольше, чем знают.

Напрасно он мотает головой и не хочет вспомнить о своей связи с Эколампадием и Гугвальдом. Они направили его к крестьянам Клеттгау или он пошел по собственной воле? Он молчит? Ну, тем все равно будет приятно прочесть в «Признаниях Мюнцера», что они послали его к бунтовщикам.

Упрямо и надоедливо твердит он, что, возвратившись из Южной Германии, не переписывался с базельскими еретиками. Но ведь доподлинно известно, что это не так. Где спрятаны письма?

Их существование он вообще отрицает? Но они, слава богу, знают, как записать его ответ: письма Эколампадия и Гугвальда хранятся в мешке у его жены. Да, именно так. Пусть-ка любимый муженек, облегчая свою участь признанием, впутает ее в это дело и сам даст повод как следует потрясти злодейку, когда ее сцапают в Мюльхаузене!

Дрожащими руками вскрывал доктор Мартин новое письмо. Его извещали о разгроме восставших под Франкенхаузеном и о поимке Мюнцера. Он рухнул на колени, горячо и долго молился. Его обуяла неуемная, бурная радость. Наконец-то всевышний произнес свой приговор!

Словно в лихорадке, схватился он за перо. Он назвал свое новое сочинение «Ужасная история и приговор господен над Томасом Мюнцером». Господь осудил все, что делал Мюнцер, этот кровожадный пророк, сеющий повсюду смерть: его учения, его писания, его шайки! Он, Лютер, обращается ко всем дорогим немцам. Он обязан предостеречь и внушить страх тем, кто еще чинит беспорядки и участвует в мятеже. Он хочет одобрить и утешить тех, кто вынужден переносить неслыханные беды. Не сомневайтесь — господь проклинает и карает мятежников! Еще недавно они хвастались, будто исполняют божью волю, а вот уже тысячи их лежат поверженными в прах. Если бы бог глаголал их устами, то, конечно, этого бы не случилось! Раз Мюнцер повержен, то ясно, что в его лице, прикрываясь именем божьим, говорил и действовал сам дьявол! Для пущей наглядности он, Лютер, издает здесь несколько писем Мюнцера. Пусть все поймут, что такого господь не в силах был дольше сносить!

Рассказывая о франкенхаузенской битве, он по-своему толковал события. В роли миротворца у него, конечно, выступал Альбрехт: движимый христианскими чувствами, он пытался предотвратить кровопролитие. Все закончилось бы добром, если бы не вмешательство Мюнцера: он своими речами ввел крестьян в заблуждение. Вот итог: сразу больше пяти тысяч убитых! И души-то свои крестьяне погубили на веки вечные. А что стало с вашими словами, подстрекатели? Вы похвалялись, что вы, божий народ, забросаете врагов шапками и ядра неприятельских пушек будете посылать обратно. Где мюнцеровы рукава, в которые он обещал ловить ядра? Господь перед всем светом осудил и покарал Мюнцера и его сообщников!

Не обошелся Лютер и без лицемерных фраз. Эти строки он пишет не потому, что радуется несчастью Мюнцера. Он хочет предостеречь остальных мятежников, склонить к послушанию, чтобы и их не постигла подобная участь. «Я очень страдаю, что крестьяне, так страшно обманутые, погибли и душой и телом, но одновременно я и радуюсь: господь произнес свой приговор и решил дело! Теперь мы знаем наверняка: эти разбойные бесы проповедовали лжеучение, которое было противно богу и проклято им!»

Его, правда, тревожит, что крестьяне так закоренели в своем безумии, что не видят ничего и не слышат. Не помогают ни проповеди, ни письменные увещания. Лютер обращается к власть имущим. Если они одержат верх, то пусть не возносятся. Всевышний даст им победу не потому, что они праведны, а потому, что хочет наказать крестьян за их непокорность.

Теперь, после франкенхаузенского разгрома, Лютер просил о снисхождении к захваченным и сдавшимся в плен. Он не очень верил в победу и боялся, что в ответ на жестокости поднимется новая волна восстаний: господа должны быть милосердны к пленникам, дабы «погода не переменилась и бог снова не дал победы крестьянам».

Thomas Münzer, Politische Schriften, mit Kommentar hrsg. von C. Hlnrichs. Halle, 1950.

Thomas Müntzer, Sein Leben und seine Schriften, hrsg. von О. H. Brandt. Jena, 1933.

Thomas Müntzers Briefwechsel, hrsg. von H. Böhmer und P. KJrn. Leipzig — Beilin, 1931.

Barge H., Andreas Bodenstein von Karlstadt. Leipzig, 1905. I–II.

Barge H., Aktenstücke zur Wittenberger Bewegung Anfang 1522. Leipzig, 1912.

Baumgarten W., Zum Thema Thomas Müntzer, MG, B. 33/35, 1936.

Bemmann R., Thomas Münzer, Mühlhausen ln Thüringen und der Bauernkrieg — Gerhard Seeliger zum 60. Geburtstage. Leipzig, 1920.

Bloch E., Thomas Münzer als Theologe der Revolution. München, 1921.

Böhmer H., Studien zu Thomas Müntzer. Leipzig, 1922.

Böhmer H, Thomas Müntzer und das jüngste Deutschland, Gesammelte Aufsätze. Gotha, 1927.

Brandt O. H., Das Münzerbild der Gegenwart, — Geisteskultur, 8–9. Heft, 1933.

Brinkmann E., Gelegenheitsfunde im Mühlhäuser Archiv. MG, 32, 1933.

Clemen О., Zwei Anhänger Thomas Münzers, AR, 103/104, Heft 3/4, 1929

Clemen O., Das Prager Manifest, AR, 117/118, Heft 1/2, 1933.

Droysen G., Zur Schlacht bei Frankenhausen — Zeitschrift für Preussische Geschichte und Landeskunde, 10. Berlin, 1873.

Eberlein K., Auf dem Wege zu einer neuen Wertung Münzers, MG, 27, 1927.

Falkenheiner W., Philipp der Grossmutige im Bauernkrieg. Marburg, 1887.

Förstemann C. E., Neues Urkundenbuch zur Geschichte der evangelischen Kirchen-Reformation. Hamburg, 1842.

Förstemann C.E., Zur Geschichte des Bauernkrieges im Thüringischen und Mansfeldischen, NM, 12. Halle, 1868.

Franz G., Die Bildnisse Thomas Müntzers, — Archiv für Kulturgeschichte, 25, Heft 1, 1935.

Franz G., Bibliographie der Schriften Thomas Müntzers, ZVTG, 42, 1940.

Friedmann R., Über Thomas Müntzer, — Mitteilungen des Österreichischen Instituts für Geschichtsforschung, 47, Heft 1, 1933.

Fuchs G., Karlstadts radikal-reformatorisches Wirken und seine Stellung zwischen Müntzer und Luther, — Wissenschaftliche Zeitsschrift d. Martin-Luther-Univ. Halle-Wittenberg, 3, 1954.

Hinrichs C., Luther und Müntzer. Berlin, 1952.

Husa V., Tomäs Müntzer a Cechy, — Rozpravy ceskoslovenskè akademie ved, 67, 11. Praga, 1957.

Jordan R., Chronik der Stadt Mühlhausen in Thüringen, I. Mühlhausen, 1900.

Jordan R., Статьи, посвященные отдельным страницам биографии Мюнцера в MG, 6, 10, 11, 12, 15, 16–17 (1905–1917) и в Zur Geschichte der Stadt Mühlhausen in Thüringen 1–9. Mühlhausen, 1901–1911.

Kamnitzer H., Zur Vorgeschichte des Deutschen Bauernkrieges. Berlin, 1953.

Kolde Th., Ältester Bericht über die,Zwickauer Propheten, ZK 5, 1882.

Lenz M., Zur Schlacht bei Frankenhausen, HZ, 33/69, 1892.

Lohmann A., Zur geistigen Entwicklung Thomas Müntzers. Leipzig — Berlin, 1931.

Merx O., Thomas Münzer und Heinrich Pfeiffer 1523–1525. Göttingen, 1889.

Metzger W., Müntzeriana — Thüringisch — Sächsische Zeitschrift für Geschichte und Kunst, 16, 1927.

Meusel A., Thomas Müntzer und seine Zeit. Berlin, 1952.

Meusel A., Thomas Müntzer. Leipzig — Jena, 1954.

Müller H-J., Auf den Spuren Thomas Müntzers. Berlin, 1954.

Schiff O., Thomas Müntzer als Prediger in Halle, AR, 91/92, Heft 3/4, 1926.

Schiff O., Münzer und die Bauernbewegung am Oberrhein, HZ, 110, 1912.

Seidemann J. K., Thomas Münzer. Dresden und Leipzig, 1842.

Seidemann J. K., Frankenhausens Einwohnerschaft am Schlachttage 15 Mai 1525,—Anzeiger für Kunde der deutschen Vorzeit, 23, 1876, Nürnberg.

Seidemann J. K., Das Ende des Bauernkrieges in Thüringen, NM, 14. Halle, 1878.

Seidemann J. K., Zur Geschichte des Bauernkrieges in Thüringen — Forschungen zur deutschen Geschichte, 11, 14. Göttingen, 1871, 1874.

Sommer E., Die Sendung Thomas Müntzers. Berlin, 1948.

Steinmetz M., Zur Entstehung der Müntzer-Legende, — Beiträge zum neuen Geschichtsbild. Berlin, 1956.

Strobel G. Th., Leben, Schriften und Lehren Thomas Müntzers. Nürnberg und Altdorf, 1795.

Walter L. G., Thomas Münzer et luttes social a l’epoque de la reforme. Paris, 1927.

Wappler P., Thomas Münzer in Zwickau und die „Zwickauer Propheten“. Zwickau, 1908.

Wolfgramm E., Der Prager Anschlag des Thomas Müntzers, — Wissenschaftliche Zeitschrift der Karl-Marx-Universität, Leipzig, 1956/57, Heft 3.

Wolfram G..Thomas Münzer ln Allstedt, ZVTG, 5, 1887.

Zimmermann J., Thomas Müntzer. Berlin, 1925.

Zschäbitz G., Zur mitteldeutschen Wiedertäuferbewegung nach dem grossen Bauernkrieg. Berlin, 1958.