Трое волков живут в огороженном человеком леске. Тут у волков есть где спрятаться, есть недлинные тропы и места лежек. В подобной неволе волки не должны потерять природных повадок, и, стало быть, зоологам можно будет понаблюдать кое-что интересное.

Я перевожу объектив и вижу одну, вторую настороженную морду. Особенно запоминается средний волк, самый большой. Мудрый, немного усталый взгляд. Какая мысль в эту минуту шевелится под крутым волчьим лбом?

Несколько лет назад я завел папку с надписью «Волк» и стал в нее складывать все, что касалось этого зверя: газетные вырезки, книги, листки с личными наблюдениями, свидетельства биологов и охотников, рассказы о необычных встречах с волками, фотографии зверя. Недавно друзья прислали мне снимок памятника последнему волку, убитому немецким охотником.

Человек поставил немало памятников животным: собакам, лошади, дельфину, селезню, предупреждавшему жителей маленького городка о приближении самолетов-бомбардировщиков… Но памятник волку, извечному врагу человека?.. Удивление, однако, проходит, когда поближе узнаешь природу, повадки и образ жизни существа, справедливо гонимого человеком. Застреливший последнего волка снял перед ним шапку так же, как мудрый полководец обнажает голову при виде поверженного, но достойного уважения врага. Думаю, что немецкий охотник, убивший последнего волка, вздохнул. Он понимал: природа вокруг него будет беднее, скучнее и проще.

Такие же вздохи я наблюдал и у наших охотников. «Волков не стало…» — говорил мне опытный воронежский волчатник Василий Александрович Анохин, истребивший за свою жизнь не менее сотни зверей, хорошо знающий повадки волков и потому относящийся к ним с благоговейным уважением.

В европейской части страны волки становятся редкостью. И скорее всего именно по этой причине наш интерес к зверю в последнее время сильно повысился.

Листаю содержание своей папки. «Волк забежал по лестнице на пятый этаж строительства и сунул нос в сумки с едой. Рабочие, приняв его за собаку, подняли шум. «Собака» с испугу кинулась в окно. Но высота пяти этажей оказалась для нее роковой. Разглядели хорошенько, позвали охотников — волк!» Это пятилетней давности заметка в московской газете. Примерно в это же время поймали волка не где-нибудь — между павильонами ВДНХ.

Кое-кто, возможно, подумал: вот развелось, в город забегать стали. Но это были, наверное, последние могикане московских лесов. Охотников за их шкурой было не счесть. Изведав облавы, волки сообразили: искать убежища надо поближе к городу, где нет охоты, где никто не ждет появления волков. Волкам тут не надо было даже охотиться — хватало всяких отбросов.

Иногда, впрочем, они могли прищучить кошку или собаку — это обычные жертвы волков в голодное время. Погибли звери нелепо потому, что слишком новыми были для них условия обитания. Но, согласитесь, какая смелость — подняться на пятый этаж московского дома, пусть даже на окраине!

Впрочем, в этом нет чего-нибудь необычного. В деревнях волки частенько хватали собак из сеней у хозяина, через крыши проникали в овчарни. Волк с первобытных времен поселился на грани дикой природы и обиталища человека. Он одинаково преуспел и как вольный охотник, и как разбойник, способный без всякой необходимости убить полсотни овец.

Есть, впрочем, некая разновидность волков.

Одни неотступно держатся возле селений, пробавляясь разбоем и поиском падали. Другие живут в местах глухих и кормят себя охотой.

В жизни охотника риска немного, но много труда. Такие волки по-менее ростом, потощей телом. От них в отличие разбойник живет сытнее, но каждый момент его ожидает возмездие. И потому вся сила, весь ум и опыт уходят у зверя на то, чтобы выжить и приспособиться.

Такая борьба за существование выковала зверя необычайной жизненной силы, пластичности и ума.

Волк способен не есть многие дни подряд и пробежать при этом в поисках пищи пол ста километров за одну ночь. Его желудок принимает мерзлую падаль и кости, а при удаче он поедает все, оставляя от жертвы в точном смысле рожки да ножки. Он торопливо глотает огромные куски мяса, потому что всегда голоден и почти всегда обедает не один, а за волчьим столом нет братства. Съесть волк способен фантастически много. Биологи знают, сколько весит овца и сколько может вместить волчий желудок, и теряются в догадках — куда делось мясо? В крайней нужде волки находят зарытые летом кости и соскребают крохи засохшего мяса.

Удивительно было узнать: волки с большим удовольствием едят яблоки, находят в лесу землянику, жуют молочные зерна овса. Я записал наблюдения старика с Дона — волк приходил на бахчу за арбузами. «Подденет мордой и катит к логу. Кинул с обрыва, еще один покатил. Утром я нашел в яру одни шкурки»…

Известно, что волка ноги кормят. Действительно, волки — неутомимые ходоки, но при худой голове ногами не много вытопчешь.

Волка кормит и голова. Сметливый. Наблюдательный. Осторожный. По крику ворона волк догадается, что где-то можно перекусить.

По еле заметному следу и запаху учует опасность — презрительно помочится на капкан, обойдет лакомый, но отравленный кусок мяса.

Волк издалека отличит охотника от лесоруба и грибника. По интонациям голосов на подводе поймет, надо ему бояться или не надо. Уходя от преследования, он обязательно пробежит по накатанной человеком дороге, чтобы спрятать следы, для прыжка же с дороги выберет самое скрытное место.

Семья волков идет аккуратно, след в след. Только опытный человек догадается: прошла стая, а не один волк. Групповая охота волков осмысленна и толкова. Кто-то гонит, кто-то лежит в засаде. Копытных волки стараются выгнать на лед. Бывает, они искусно направляют оленей верст пять или семь и не напрасно — на льду оленя догнать и свалить очень легко.

Волк соблюдает все правила конспирации и старается ничем не выдать своего дома. С тяжелой ношей он бежит к логову многие версты и не тронет барашка, который пасется где-нибудь на виду у волчат.

Часто спорят: трусливы волки или отважны?

Волк схватит собаку из-под ног человека, но в то же время волк не защищает волчат, когда счастливый пастух по одному достает их из логова и бросает в мешок. Воробей и тот защищает своих птенцов. Потому кажется удивительным равнодушие волка. Но волки вовсе не равнодушны. Вряд ли можно найти в природе более нежных родителей и мудрецов-воспитателей.

Если волк заподозрил, что логово обнаружено, он немедленно хватает волчат за холку и переносит на новое место. Но если поздно, волки скрепя сердце наблюдают за грабежом дома.

Они хорошо понимают: человек только и ждет, чтобы явился родитель. Заряд картечи — и нет ни старых, ни молодых. Для продолжения рода это невыгодно. Лучше перетерпеть, затаиться и в новом году начать все сначала.

Волки — прекрасные семьянины. Из-за подруги волки грызутся насмерть. Волчица, определив избранника, нередко помогает ему прикончить соперника. Супруги не изменяют друг другу, не расстаются всю жизнь — вместе охотятся, вместе растят потомство. Отец-волк еду волчатам приносит в своем желудке.

Волчица ревниво наблюдает за этим кормлением. И если подросшим детям отец уже неохотно опорожняет желудок, волчица задает ему трепку. Волчица — глава семьи. «Поженившись», волки остаются там, где пожелает волчица. Она же и главный воспитатель детей.

Курс волчьей науки длится всю жизнь. Чтобы выжить, зверь постоянно «повышает квалификацию». Но основы всех знаний дает начальная школа вблизи от логова: как выследить, как затаиться, какой момент выбрать для нападения, чего надо и чего не надо бояться в лесу. По курсу учебы однажды мать принесет полуживого зайчонка и даст его поиграть детям — это первый урок охоты. Бывает, что жертва избежит своей участи — волчата, наигравшись с материнской добычей, ложатся спать. Чаще всего это случается со щенятами. Помните Белолобого у Чехова?

У меня в папке хранится снимок, присланный лесниками с Кавказа. Среди взятых из логова темных волчат — совершенно белый щенок.

Трудно сказать, что стало бы со щенком. Возможно, он вырос членом волчьей семьи. Вообще же к собакам волки питают враждебность и смело на них охотятся. И все же давнее родство иногда дает себя знать. Известны случаи, когда волчицы брали в любовники деревенских Трезоров. Можно только гадать, каким получалось при этом потомство, волки не терпят слабых.

Вот интересное свидетельство известного зоолога Петра Александровича Мантейфеля: «Мы наблюдали в Московском зоопарке, как жестоко расправлялась волчица, а за ней и весь выводок с кривоногими и вообще слабыми волчатами. Начинается эта расправа с того, что мать останавливает пристальный злой взгляд на избранной жертве. Волчонок извивается, виляет хвостом, не знает, куда глядеть… Момент — и весь выводок бросается на него, а через несколько секунд волки треплют уже оторванную голову и лапы погибшего. Не потому ли в природе среди бродячих выводков мы не находим хилых волков?»

У волка нет врагов, кроме человека. Но это враг, выстоять перед которым волку становится все труднее. Картечь, яд, капканы волки знают давно. Теперь же, кроме всего, надо еще бояться автомобиля, самолета, вертолета, моторных саней. Я видел сверху, как волк изнемог и, упав на спину, поднял лапы навстречу нашему вертолету. «От самолета волки прячутся в хлев к овцам, забегают в крестьянские хаты, прыгают в воду», — пишет воздушный охотник. Можно только дивиться, что при такой осаде волки все еще держатся.

Волчица с волчатами.

К обреченному всегда есть сочувствие. Появилось сочувствие и к волкам. В большой степени этому помогли прекрасные книги канадцев о северном волке и новые взгляды биологов на роль хищника в дикой природе. Доказано: хищник является необходимым звеном в саморегулирующемся механизме природы. Он убивает в первую очередь слабых и этим поддерживает естественный отбор. Стали раздаваться голоса в защиту волков. В областной газете я недавно прочел заметку о том, что волков надо допустить в заповедники: «пусть регулируют жизнь». Заметка вызывает улыбку. Автор ее ужаснулся бы, увидев, что сделает пара волков, например, с оленями в заповеднике.

В местах, где хозяйствует человек, волк всегда будет «персоной нон грата». Но разговор о разборчивом отношении к волку не лишен здравого смысла в тех района, где дикой природы человек еще мало коснулся. Тут волк-охотник действительно держит природу «в хорошей спортивной форме».

Надо признаться: о волке, веками живущем у нас под боком, мы знаем все-таки мало, и поэтому с большим интересом читаешь всякое наблюдение. Я завязываю тесемки своей папки с надеждой, что наблюдавшие волка откликнутся на эту заметку. Все до мелочей интересно: повадки зверей, любопытные встречи с волками, способы охоты, странные случаи привязанности к человеку или нападения на него, хозяйственный ущерб от волков, интересные фотографии, документы, забытые статьи и книги. Из наблюдений интерес представляют только личные. Фантазия, домысел, рассказы из третьих рук ценности не имеют.

Волк — уникальный, совершенный образец дикой природы. И если не суждено сохранить его на планете, так по крайней мере будем же знать, каков он, зверь, с давних времен бывший нашим врагом и соседом.

_{Фото автора. 7 января 1969 г.}

* * *

Более всего пленки я извел на жирафов.

Они встречаются часто, почти совсем не боятся людей, и даже высокая зелень не всегда может скрыть от фотографа мирное существо Африки.

Эту группу мы встретили в долине реки Львов заповедника Серенгети. Животных кто-то, видимо, потревожил. Они сбились в тесную кучу и беспокойно двигали шеями.

* * *

Последние две недели я проявлял пленку, приводил в порядок блокноты и отвечал на вопросы друзей. Любопытно, что расспросы об Африке начинаются одинаково: «Ну, скажи, жарко?», «А еда?», «А спал где?», «Неужели без ружья, с одной камерой?»… Мы уже много знаем об Африке и все-таки начинаем с этих вопросов.

Готовясь в поездку, эти вопросы я сам задавал тем, кто уже побывал в Африке. Я прочитал и выслушал много советов, как снаряжаться в поездку. Мне сшили короткие, выше колен штаны, рубаху из светлой плотной материи, из Туркмении и с Кавказа друзья прислали занятные шапки от солнца. Знакомый врач приготовил мне аптечку весом в два килограмма. На пузырьках и пакетах поверх латинских названий было написано: «от живота», «от малярии», «от укусов змей», «от бессонницы», «от воспалений»… Большим удовольствием было в последний день путешествия раскрутить в воздухе этот мешок со снадобьем и зашвырнуть в зеленые заросли.

Специальная одежда тоже оказалась излишней. Обычные полотняные штаны и клетчатая ковбойка оказались самой подходящей одеждой. И очень годился хороший свитер, в котором я ездил в Сибирь и который посоветовал взять один из друзей, работавший в Африке.

Конечно, это не значит, что мы не знали большой жары и что не было случая зацепить какую-нибудь хворобу. Но я не слышал, чтобы Соседи. в Африке европейцы мерли как мухи. Случается, везде, гибнут в автомобильных авариях, а вовсе не от укусов цеце или зубов леопарда.

Путешествие длилось сорок дней. Двадцать пять дней — в Танзании, пятнадцать — в Кении.

Всего мы проехали шесть тысяч километров. Но не надо думать, что на всех километрах мы видели что-нибудь интересное. Часто скорость (сто пятьдесят километров в час!) была нашим большим союзником. По сторонам тянулась однообразная зеленая чаща, и мы спешили в места, где ожидали увидеть что-нибудь новое.

Выбирая маршрут, мы решили: главным объектом внимания будет Природа. Дикая природа Африки сегодня одна из самых больших примечательностей планеты. Природа тут островками осталась такой, какой она была когда-то на всей земле.

Стада слонов. Жирафы возле самой дороги. Леопард на дереве, под которым делаем остановку. Тысячные стада кочующих антилоп.

Страусы, обезьяны, буйволы. Мы все это видели с близкого расстояния. На маленьком самолете мы дважды (в заповедниках Микуми и Серенгети) могли сверху снимать и видеть дикую жизнь. На вездеходе мы спускались в знаменитый кишащий животными кратер Нгоронгоро; были на озере, где кормится миллионная стая фламинго; провели ночь в свайном домике и видели, как слоны, буйволы, антилопы и дикие кабаны, припадая на колени, лизали солонцовую землю. Мы видели, как охотилась львица и как она не могла съесть добычу, потому что ее окружили двадцать машин с туристами.

В заповеднике Маньяра ночью наша одинокая машина в свою очередь оказалась в окружении зверей. В течение двадцати минут, притихнув, как мыши, мы ожидали: нападут или не нападут? Но окружившие нас слоны оказались благоразумными, и путешествие продолжалось.

В Африке сегодня много сделано для охраны животных. Но до сих пор сюда приезжают и люди с оружием. Мы ходили на охоту с профессиональным белым охотником и черным следопытом, носившим запасное ружье для охотника.

Из человеческих встреч интересным было знакомство с профессором Гржимеком, автором хорошо известных у нас книжек об Африке. Мы его встретили в момент киносъемки и, познакомившись, вместе провели день.

В другой день мы гостили у Патрика Хемингуэя, сына писателя. Он живет в тех же местах, где когда-то с отцом охотился. Он много спрашивал и не скупился сам на рассказы.

В столице Кении Найроби мы говорили с ответственными людьми о туризме и об охране природы, побывали в госпитале, построенном для кенийцев Советским Союзом. И, наконец, интересным было знакомство с жизнью знаменитого в Африке племени масаи… Так прошли сорок дней.

Я говорю «мы» и не представил моего спутника. Это корреспондент «Правды» Михаил Домогацких. Мы с ним родились в соседних селах под Воронежем, начинали работать в одной газете. Надо ли говорить, что значит встретить земляка в Африке! Без Миши путешествие не могло состояться. В шуточных разговорах я звал его: «Кормилец, поилец, водилец, переводилец». Водить машину и переводить было для Миши добавочной нагрузкой в этой нелегкой поездке.

Вот все, что можно сказать сегодня, когда проявлена и разобрана фотопленка. Теперь задача: об увиденном рассказать.

Соседи.

В Танзании мы имели редкую возможность летать над саванной на маленьком самолете. Мы снижались до двадцати метров и хорошо видели дикую жизнь. Тут сняты буйволы. Эти свирепые и неспокойные звери иногда собираются стадом голов до тысячи.

В заповеднике, где много туристов…

Поселок. Круглые домики в странах Восточной Африки. По образцу этих легких и удобных жилищ строятся туристские городки.

Госпиталь в Кении. Советский врач беседует с медицинскими сестрами.

_{Фото В. Пескова и из архива автора.}

 _{20 апреля 1969 г.}

Аистов мы встречали потом множество раз в самом экзотическом обществе: среди голенастых фламинго, среди похожих на сгорбленных старичков черных аистов, видели птиц возле лежащих свирепых буйволов и среди стада слонов. И всегда было чувство, будто видишь старого друга.

Однажды мы видели: аиста ударила и понесла над африканскими зарослями большая хищная птица. Другой раз аист ухитрился попасть под машину. Шофер-европеец был так огорчен, как будто сбил человека: «Куда-то он не вернется…»

В танзанийском местечке Мвека нам показали «русские кольца», снятые с пойманных аистов. Кольца были самодельные. В низовьях Волги птиц кольцевали, видимо, школьники — на алюминиевом ободке было нацарапано слово «Астрахань».

Европейская родина для аистов с каждым годом становится все менее гостеприимной. Осушаются болота, исчезают лягушки — любимая пища птиц. Аисты гибнут или перестают размножаться. Любопытные цифры. В 1939 году в Голландии жило триста двенадцать пар аистов.

В 1955 году их осталось только полсотни. В Швейцарии в 1900 году насчитали сто пятьдесят пар. Сейчас в Швейцарии не живет ни одна птица.

Очень мало осталось аистов на земле Франции. В городке Альсака в ресторане висит табличка: «Лягушачьи ножки просим вас не заказывать. Оставим лягушек для аистов».

У нас птицы живут в Белоруссии, на Украине, в Прибалтике. Лягушиный голод пока им, кажется, не грозит. И в любой деревне, у любого дома птица найдет покровителей.

Из «наших», кроме аистов, в Африке мы много раз видели иволгу, ласточек, удода и золотистых щурок. Ласточки в Африке, так же как дома, любят телеграфные провода и сухие деревья. Щурки гонялись за пчелами. Нарядных иволгу и удода непросто было узнать среди пестрого африканского мира.

В Африке наши птицы гнезда не строят и не поют песен. Песни они берегут для своей родины.

Почти все, кто на зиму улетал, вернулись теперь домой. Слушайте песни по случаю возвращения. Сейчас самое время.

_{Фото автора. 1 мая 1969 г.}

* * *

Кроме людей, на кордоне множество одушевленных существ. За безграничную власть над курами под окном у меня бесконечно дерутся два ослепительно белых петуха. Куры по-весеннему бодро кудахчут. Яиц на нашем столе, однако, негусто. Зато дня через три будем пить молоко.

Пегая коровенка сделалась матерью. Лесник, предвидя событие, настелил в сарае свежей соломы. Но Роза пренебрегла «роддомом», она исчезла на пару дней и вчера явилась из лесу с теленочком. Симпатичное существо усвоило первобытный способ питания. Теперь непросто приучить теленка к ведру.

Девять овец в нашем хозяйстве держатся удивительно слаженным коллективом — куда одна, туда все. Третьего дня черная овца из поколения молодых отбилась и сейчас же была наказана.

Она ухитрилась застрять в загородке и так измочалила ногу, что легла замертво. Лесник побежал за ножом, но потом, без большой, впрочем, надежды, решил овцу полечить. Лесник срубил липку и сделал лубок. Лубок — кора дерева.

Медики говорят теперь: «наложить шину», а на Руси «клали в лубок». Ногу овце поверх лубка мы спеленали бинтом. Вид у овцы несчастный, но никто во дворе, кроме собаки, этого не заметил.

Кобелю же овца с пухлой белой ногой явно не нравится. Охранник дома, впрочем, рад любой причине позлиться. До житья на кордоне кобель стерег деревенское стадо и, по словам лесника, «рвал коровам хвосты».

Меня коричневый пес готов был съесть. От ярости с клыков падала пена.

Глядя ему в глаза, я сказал ровным голосом раз пятьдесят: «Дружок, Дружок…»

Пес сконфузился, заморгал и сделал вид, что очень интересуется мухой. Кружок городской колбасы убедил Дружка, что не всегда выгодно «рвать хвосты».

Два кота в доме — две разные натуры. Один ласков, трется о ноги и под столом жалобно просит подачки. Другой грязно-бурой масти — явный разбойник. Нелюдимый, он наблюдает двор с верхушки колодезного журавца или с высокой сосны. Я сразу подумал, что он промышляет в лесу охотой.

И действительно, встретил его в километре от дома с трясогузкой в зубах. Маленький тигр бросился в лес как ужаленный и вот уже несколько дней не является в дом.

Самое крупное и самое кроткое существо во дворе — вороной мерин Васька. Но мерин измучил хозяина постоянным желанием убежать.

Васька родился на Чарусе, в лесном местечке за пятнадцать километров от Старого, и, видимо, помнит тамошнее лошадиное общество. Как только пустили Ваську на траву — он сразу в Чарус.

После двух приводов мерина стали треножить. Но Васька уходил и стреноженным. С полдороги его возвращали. Васька понял уязвимость дорожного путешествия и стал уходить напрямик лесом. Можно только гадать, какое чутье правит лошадью. Человек в болотистый лес без дороги не рискнул бы пойти…

Вечером где-то вблизи кордона кричал журавль. Я стоял на пороге и слушал. Перестала жевать корова, овцы подняли от земли головы.

Дружок, обычно лаявший на любой звук, тоже молчал. В полной тишине кричал одинокий журавль. Забыть невозможно, если хоть раз в жизни услышал, как кричат журавли.

* * *

В синеватом березняке падали капли дождя. Но небо было ослепительно синим. Дождем из сломанных веток лился березовый сок. Таинственные насосы гнали по стволам кверху сладкую влагу, и все в лесу знали: идет березовый сок.

Я наблюдал, как бражничал дятел. Он пробуравил березку вблизи от соснового «барабана». Напился, взлетел, пустил по лесу пять-шесть пулеметных очередей — и опять на березу.

Наша хромая овца тоже обнаружила вкус к сладкому. На берегу старицы бобры зимою срубили четыре березки. Деревьев нет, но какая-то сила по-прежнему гонит сок. Пенечки стоят, как оплывшие свечи, — сок застывает на них беловатым прозрачным студнем. Около березовых пней и поправляет здоровье овца.

Я тоже не удержался, привязал на ночь жестянку к белому деревцу.

* * *

Позвонили с кордона Полунино: «Только что волк зарезал ягненка…» Кордон от нас в шести километрах, вечером я пришел на Полунино.

Лесник Владимир Филяков показал место, где волк выскочил из подлеска. «Я делал рамки для пчел, гляжу — суматоха… Корова бежит, громыхает звонком, я заорал — хоть бы что! Скрылся с ягненком, и все».

Вечером вспоминали деяния волка. Оказалось: одна из наших овец имеет сзади волчью отметку. Всего с прошлого года разбойник прикончил: три овцы на Полунино, двенадцать овец на Бедной горе, восемь на Липовой и семь на Старом. Кроме того, на Старом у нас волку на зубы попали телушка и двадцать семь оленей.

Итого: олени, телушка и тридцать овец.

В заповеднике, когда волк объявился, ученый совет решил: не трогать — «нужна щука, чтобы карась не дремал». Но щука оказалась слишком зубастой. Двадцать семь оленей — это треть заповедного стада. Изнеженные заботами человека, олени стали для волка легкой добычей. «Регулирующая сила» оказалась разрушительной силой.

Сейчас волка хотят, кажется, подстеречь. Но попробуй поймать щуку в этом зеленом болотистом море.

* * *

Вчера под окном на солнышке я оставил хозяйский ватный пиджак. Пиджак старый, вата лезет на свет из множества дырок. Кто-то в лесу рассказал об этом чудесном складе мягкого материала. Столпотворенье! Щеглы, синицы, какие-то краснозобые птицы, огромный сорокопут. Особенно много щеглов. Работа идет под песню. Лес звенит множеством голосов. Особенно много в здешних местах кукушек. Утром я вижу кукушку в воровском низком полете над берегом. Ищет чужое гнездо. В этих местах жертвами странной птицы чаще всего становятся трясогузки. Я пристально наблюдаю, но увидеть: «кукушка кладет яйцо», вряд ли кому удавалось. Зато я несколько раз вижу сцену: какая-то птица-малютка гонится за кукушкой, бьет на ходу, налетает, когда кукушка садится на ветку. Соблазнительно предположить: гонит от своего гнезда. Но точно так же гонятся птицы за ястребом, филином, за вороной, а кукушка очень похожа на ястреба…

У скворцов гнезда уже готовы. Несколько дней назад я видел, как, пролетая, скворчиха уронила во двор яйцо — не донесла! Потерю заметила курица и жадно склевала вместе со скорлупой…

За один теплый день лес наполнился пахучим зеленым дымом — лопнули у берез почки. Я подтянул книзу ветку и разглядел зелень. Листки были с ноготок новорожденного человека.

* * *

В сосновом бору-беломошнике встретил целый городок муравейников. Семнадцать поселений было в великом царстве, и, конечно, была тут столица. Меж трех березок стоял патриарх-муравейник. Правильной формы гора имела предгорье из белых песков и темный остроконечный конус из иголок и палочек. Шестнадцать других муравейников были выселками столицы.

По иголкам и по сухим березовым листьям ползли миллионы жителей государства. Я закрыл глаза — шорох по сухим листьям напоминал мелкий дождь. Нельзя было понять: воюют или спешат в гости друг к другу?

Над коричневой теплой горой я опустил прутик. Сейчас же на солнце засверкали фонтанчики муравьиной защиты. Я облизал прутик, он был кислым-кислым.

Звездное небо и муравейник чем-то похожи. Много раз видел, но опять стоишь, врасплох застигнутый великой загадкой…

* * *

Я разложил карту и прочел названия здешних мест. Они таинственны, как черная вода в бочагах: Чарус, Ерус, Кочемары, Колтуки, Курша, Ламша. Это кордоны и деревеньки. А вот озера: Кальное, Вешурки, Песмерки, Мымрус. Болота в этих местах никто не считал — топографы метят карту сплошной сеткой тоненьких черточек. Это значит: места топкие, низменные. Знаменитая Мещера. Местные люди в этом слове ударение делают в самом конце, так же как в слове «густера», обозначающем мелких подлещиков.

Мещера была, наверно, последним убежищем от татар. На краю Мещеры над Окою стоят зеленые земляные валы старой Рязани. В самом заповеднике тоже есть остатки земляной крепости. И немудрено, если на дне черной воды лежат где-нибудь остроконечные татарские шлемы.

Лесник на Старом родом из села Кочемары, жена его тоже из Кочемар. Впрочем, почти все лесники в заповеднике и все их жены — родом из Кочемар.

Зовут лесника Царев Николай Иванович. Он немного хромает и в Кочемарах имел «сидячие должности» — возил на лошади почту, портняжничал, плел корзины и был пчеловодом. Три последних года он живет на кордоне и дослужился до «чина лесного техника». Мотоцикл облегчает ему лесные обходы, жена попалась хозяйственная, лес он любит и бережет. Одним словом, человек нашел свое место.

Из Кочемар на кордоне изредка появляются гости. На прошлой неделе была сестра лесника Мария Ивановна, привезла холодец и большой круг деревенского сыру. Два вечера мы сидели у лампы и я слушал рассказы о Кочемарах.

О «Ракете», которая ходит теперь по Оке, о недавнем пожаре — «в один час сгорело сорок домов», о попе, который завел с мотором велосипед, но вынужден пересесть на лошадку — «старухам не понравился механизм». Лесник хороший рассказчик. Вчера он сказал, вспоминая кого-то из кочемарских: «Рябой, как шилом брился…»

Вечером мы с лесником плаваем проверять сети. Попадаются щуки, лини, караси. Попался недавно огромный лещ, такой огромный, что высохший пузырь висит на стенке, как детский воздушный шарик, а тело леща для ухи рубили топором на пенечке. Чаще всего попадается в сети карась. Вода потеплела, у карасей начался нерест.

В болотных сапогах я брожу иногда по затопленным ивнякам. Караси кидаются из-под ног, с несвойственной карасям резвостью прыгают из воды. Кажется, из кустов в воду кто-то швыряет слитки красной горячей меди.

Рыбу лесникам в заповеднике ловить разрешается при условии, что каждая особь будет измерена, взвешена и для науки у нее должны быть взяты чешуйки. Операция не такая уж сложная, и мы с лесником по мере сил не даем науке остановиться на месте. Уху мы варим у речки в помятом полевом казанке.

* * *

У поворота реки с названием Паром я обнаружил двух странных бобров. Они видели, я стою, и не прятались. Бобры поочередно, как бабы вальком, колотили хвостами, но продолжали плавать.

Деревья у воды были срублены. Последней жертвою бобров стал необхватный дуб. Я представил себе, сколько хлопот грызунам доставила как железо твердая древесина. И стало жалко бобров. Я принес из леса пучок молодых осиновых веток и с мыслью «это будет как пряник» кинул в прудок. Наутро от веток осталась белая арматура. Я ликовал: буду носить бобрам «пряник» и приучу их к себе.

Представляю, как бы смеялись бобры, будь у них средство узнать мои планы. В тот же вечер, обходя пруд, я увидел бобровый путь из пруда.

Дорожка соединяла пруд с местной вселенной. А вселенная состояла сплошь из воды. В любой стороне были «пряники»: осинки, березы, липы, рябины — все стояло в воде и было доступным.

Но в сухое время бобры по реке сидят на «дубовых хлебах». Осины в здешних местах немного, береза в пойме погибла. Как людям в голодный год желуди были спасеньем, так и бобров спасают теперь дубняки.

* * *

Дрозды ужасно глупы. По суете, по громкому цоканью сразу знаешь — гнездо. И действительно, не сходя с места, нахожу аккуратную черепушку с пятью голубыми в крапинку яйцами. Вечером наклоняюсь к гнезду — пустое. Но тут же по крику нахожу еще две дроздиные черепушки. А через день та же история — гнезда пустые: значит, не только мне дроздиха указала свою квартиру.

Кто же разбойничал? Ни скорлупы, ни следов. Возможно, кот — он постоянно бегает по дорожке.

А может, сороки, они тоже шныряют по нижним сучьям. А может, куница?

Маленькие драмы происходят в лесу ежечасно.

На прошлой неделе я видел, как сокол-сапсан ударил в воздухе цаплю. Посыпались перья, небольшая по сравнению с цаплей птица, не выпуская жертву, снизилась в лес. Утром я нашел цаплю. Возле толстой ольхи лежали крылья, голова и тощие ноги. Остальное досталось охотнику…

В Брыкин бор ехал сегодня Киселевглухарятник. Он показал мне кольцо с номером Ж-13766. Кучу перьев и это кольцо оставил от глухарки ястреб-тетеревятник.

* * *

Ездили с лесником париться в Брыкин бор. Все было хорошо — двадцать пять километров пути по воде, березовый дух в бревенчатой баньке и чай в доме у Света.

Мой старый друг руководил в заповеднике научной работой, и звать его полагается Святослав Георгиевич Приклонский. Но мы все по-старому: Свет…

У Света мы засиделись, ждали сообщений о полете к Луне, а когда вышли, на реке была ночь. Шел мелкий и теплый дождь. Мотор забулькал, и мы тронулись в темноту.

Жутковатое плавание. Надо было угадывать повороты реки, помнить, где наклонились подмытые половодьем дубы и где от русла уходят тупиковые старицы. Я лежал на носу лодки с фонариком. Темнота съедала жиденький свет на полпути к берегу. Но если мы шли близко к обрыву, из темноты вдруг вырывалось дерево в белых кудряшках. Ослепительно белое! Я выключал фонарь, и дерево исчезало. Включал — и опять в полосках дождя мерцало окруженное темнотой дерево. Цвела черемуха. Раза три лодка почти натыкалась на берег, мотор испускал дух, и тогда было слышно: шуршит по воде теплый дождь и с ума сходят в темноте соловьи. Где-то не ближе Спас-Клепиков громыхала гроза. Казалось, по небу плыли в такой же, как наша, гулкой алюминиевой лодке.

Мы вымокли, но почему-то в избу не хотелось спешить. Я прислонился спиной к шершавому дубу и слышал, как в темноте стукнула дверь, залаял Дружок и зашлепали по воде весла. Жена лесника плыла нас встречать. На кордоне издали слышно мотор. Если звук не проплыл мимо, а сразу стих, надо встречать — от реки кордон отделяет широкая старица.

— Где вас носило… — несердито сказал в темноте женский голос.

— А мы загуляли, — в тон жене ответил лесник.

Я надел сухую рубашку и сел на пороге избенки. Небо очистилось, вода капала только с деревьев. Низко над соснами стоял красноватый Марс. В лесу, как в бане, сильно пахло березовым веником.

* * *

В прошлом году на кордоне жила «комариная экспедиция». Лучшего места для проверки комариной отравы и быть не может. «Комары появляются разом в день. И тогда хоть ревом реви», — сказал лесник. Я ждал судного дня, и он наступил. В теплый вечер комаров как будто просеяли с неба. Тучи! И каждый из них жаждал моей крови. Три километра на кордон с Волчьей вырубки я шел через звенящую комариную стену.

Я отбивался березовой веткой и хорошо понял, для чего у лошади хвост.

Но комары кое-кому принесли радость.

На лужке под окном охотилась стая скворцов. Птицы прыгали вверх, не взлетая. Издали комаров не было видно, и казалось, скворцы, слегка захмелев от тепла, забавно танцуют. Куры охотились на комаров возле коровы. Наша кормилица Роза позволяла курам клевать «комариные семечки» даже в ушах и с носа. Осмелев, куры стали взлетать на корову. Петух по привычке разгребал лапами шерсть на спине у притихшей Розы и кукарекал.

Я намазался диметилфталатом и пошел к речке. За комарами охотились рыбы. Вечерняя вода была покрыта живыми кругами. Остановившись под дубом, я стал снимать трясогузку. Она сидела на коряге, торчавшей из омута, и ловила комаров прыжками на одном месте.

Неожиданно трясогузка вспорхнула, и я застыл…

Охота за комарами началась возле моей головы. Трясогузка почти касалась крыльями носа, щек и ушей. Диметилфталат не давал комарам приземлиться, и я смог стоять неподвижно. Трясогузка, наверно, считала: «Так и должно себя вести существо, которого я, птица, спасаю от комаров».

Насытившись, трясогузка села на свою белевшую от помета корягу и задремала на одной ножке, превратившись в серый пушистый шарик.

Через какие-то щели комары на ночь пролезли в мою избушку. Пришлось в старом ведре развести дымный костер. Как поп кадилом, я помахал ведерком в «горнице» и в сенях. Комары улетели. А в деревянной избушке остался приятный запах улья.

* * *

Приехал Свет, и мы пошли искать оленьи рога. На Волчью вырубку олени в апреле приходят погреться. Как раз в это время они теряют рога. Мы отыскали два рога. Один прошлогодний, мышами тронутый рог, другой свежий, как из металла отлитый, с пятью большими отростками.

Неожиданно Свет схватил меня за руку и показал глазами под сосну. В семи шагах сидела на яйцах глухарка. Птица считала, что мы ее не заметили.

Она и правда была почти незаметной. Серовато-ржавые перья сливались с корою и опавшими иглами. Только сверкавший темным стеклышком глаз выдавал птицу. Без лишних резких движений мы делали снимки, доставали из мешка объективы, меняли пленку. Минут десять надежда — «я не замечена» — не покидала глухарку.

Мы приготовились тихо уйти, как вдруг большая птица, чуть пробежав, полетела. В гнезде лежало шесть коричнево-желтых яиц.

Дня через два мы навестили гнездо. Глухарки не было. Яйца были холодными. Еще через день — то же самое… В очередной приход я увидел: яйца тоже исчезли. Кто-то нашел гнездо. Лиса? На коленях я осмотрел землю. Ни следа, ни волоска.

«Дело о глухарке» можно было закрыть. Но, обходя по кругу пространство возле гнезда, я вдруг увидел свежую рытвину. Инструмент, которым выгребали песок, был явно не лисий. Я перевел взгляд в сторону и увидел «вещественное доказательство». Хорошо зная, как выглядит медвежий помет, сосновой палочкой я все же провел исследование. Медведь тут бродил и оставил переваренный муравейник.

Лесные шорохи сразу приобрели для меня новый смысл. Медведь ходил дня два назад.

Скорее всего, именно он проглотил глухариные яйца. Но я уже забыл о гнезде. Медведь! Вот оно, решение споров: есть медведь в заповеднике или нет? Есть медведь! И это южнее Москвы, в рязанских лесах. Я сделал снимки «сокровища» и толику бывшего муравейника положил в целлофановый мешок. Букетик ландышей придал прозаической ноше вполне лирический облик. Посвистывая, я пришел на кордон и сразу позвонил в заповедник. Зоолог, приплывший на лодке, сказал: «Да, сожрал муравейник!..»

* * *

Но мое доказательство опоздало. Дня четыре назад служащий заповедника Василий Васильевич Червонный видел медведя. Он столкнулся с ним на болотах почти вплотную.

* * *

Начинаю понемногу скучать по Москве. Вчера с попутной лодкой отослал «берестяные письма». Думаю, друзьям приятно получить в конверте лоскуток бересты с приветом и просьбой подослать бубликов. Древней бумаги в здешнем лесу много.

Березняк в пойме погиб от летнего наводнения. Вершины деревьев давно упали, и только стволы стоят, как голые кости. Береста на них отстает и трепещет на ветру белыми лоскутками…

По ночам звенит камышовка-сверчок. А днем без умолку считают время кукушки. И появился главный лесной певец — иволга. Удивительна песня у золотой птицы. Начало — нежная флейта, а конец — грубый кошачий крик.

Для меня прилет иволги и цветение рябин означает конец весны.

* * *

Девять часов я просидел в шалаше, ожидая: вот-вот прилетят. Аисты не прилетели к гнезду. Под вечер я вылез из ямы, попрыгал, чтобы размять затекшие ноги, и полез на сосну. Ни яиц, ни птенцов в гнезде не было. Два черных аиста почему-то не завели семью и, видимо, только держались вблизи родового гнезда.

* * *

Собираюсь в Москву. Лесник ходил вчера поглядеть травы в лугах и сегодня взялся отбивать косу. Наша овца за месяц вполне поправилась и только слегка хромает, а мерин Васька все-таки убежал в Чарус. Лесник махнул рукой: пусть ходит до осени. Весь месяц, опуская ведро в колодец, я видел на срубе синевший лед. Вчера вынули воду с последней оплывшей ледяшкой.

Лето. Щеглы и ярко-красная чечевица глушат у меня под окном пушистые семена одуванчиков.

Уносим в лодку мои пожитки, а из дупел, скворешен и из всех невидимых гнезд — сплошной гул жадных молодых голосов. Новая жизнь вот-вот выпорхнет из гнезда…

Из Мещеры добираться непросто. Лодкой до Брыкина бора. Потом автомобилем в деревню Лакаш. Отсюда ничем, кроме как самолетом. А из Рязани — поезд. Часов десять пути. Как раз столько я добирался из Петропавловска-на-Камчатке.

А всего-то по прямой из Мещеры в Москву километров двести, не более.

_{Фото автора. 8,14 июня 1969 г.}

По карте легко проследить полет до Танзании: Москва — Каир — йеменский аэродром Ходейда на берегу Красного моря — порт Аден — столица Сомали Могадишо — и наконец Дар-эс-Салам.

В Ходейде мы убедились: и в феврале солнце над землею не остывает. Мы сели утром. Но песок и военные самолеты, окрашенные под цвет пустыни, были накалены. Наш самолет, промерзший в небе, на горячем бетоне покрылся каплями влаги. Вода стекала по крыльям и жидкими ручейками лилась на бетон. Худая аэродромная собака, озираясь, быстро лакала из маленькой лужицы. Принимавший почту старый араб подставил ручейку сухую ладонь и, сняв узорную шапочку, помочил лоб… Кругом была сухая желтая Африка.

Часов пять кряду под крыльями плыл монотонный пейзаж. Синяя рябь океана. Белая полоса пены у берега. Земля сквозь толщу синего воздуха казалась бледно-сиреневой.

Зеленую Африку мы увидели с самолета в конце пути. Пальмы у океана. И далее вглубь вся земля была в сочных кудряшках. Меж двух океанов — синего и зеленого — выбрал место для жизни белый город Дар-эс-Салам.

По-русски Дар-эс-Салам — Гавань Мира.

Город недавно отметил столетие. Интересных для туристов морщин и седин у танзанийской столицы нет. Белые арабского и европейского стиля дома, мечети, церкви, конторы и банки.

Огромная пристань. Среди множества флагов над кораблями я ревниво искал и нашел-таки красный флаг. В бинокль можно было прочесть название корабля: «Академик Павлов».

Дар-эс-Салам — большие ворота в мир с восточного побережья Африки. Как во всех портах, тут перемешаны тысячи запахов и тысячи звуков: разноязыкая речь, скрежет лебедок, гудки и голоса чаек. Краны и потные докеры кладут в утробы кораблей тюки золотистого сизаля, мешки с кофе, ящики с чаем, стальные боксы с алмазами, табак, шкуры животных.

На берег идут: бензин, автомобили, пестрые ткани, машины, спички, приемники и консервы, словом, все, что делают в мире города с дымящими трубами.

В Дар-эс-Саламе я не увидел фабричных труб. Это торговый город. Магазинов и лавочек тут, кажется, больше, чем покупателей. Большую торговлю ведут главным образом белые: англичане и немцы. В маленьких лавках — сплошь индусы.

Терпеливо, до поздней ночи не гасит свет индус в своей лавке. И, видимо, не напрасно. Дар-эс-саламский индус всегда хорошо одет, имеет автомобиль, хороший дом на краю города. Африканец торгует на улице. Его товар — резные фигурки из дерева, щиты, барабаны, копья…

Работа, как и торговля, пока что тоже поделена по старому принципу: работа белая — белому, работа черная — черному. Часа два я постоял на городской стройке. Инженер-англичанин сидел в конторке. Индус, в забрызганной мелом чалме, руководил на лесах, другой индус вел кладку. Молодые высокие африканцы носили известь и камень. Ни одного крана в городе я не видел. Блоки с веревками, деревянные подпорки и клинья… Однако конечный результат стройки везде поражает изяществом и добротностью.

Строек много. И потому Дар-эс-Салам выглядит молодым. С крыши новой восьмиэтажной гостиницы «Килиманджаро» хорошо виден белый, горячий, пахнущий океаном город.

В Дар-эс-Саламе двести пятьдесят тысяч жителей. С одним из них в первый же день я познакомился на окраинной улочке. Старый рыбак вез на велосипеде акулу. Огромная рыба лежала на багажнике сзади — голова и хвост почти касались земли. Конечно, я пустил в дело весь арсенал фотографической техники. Наверно, я очень уж суетился, и рыбак решил, что я на нем хорошо заработаю. Он прислонил к пальме велосипед с необычной поклажей и подошел получить свою долю с дохода.

— Джамбо, бвана… — сказал старик для начала.

Так я узнал два первых африканских слова: «джамбо» — здравствуйте и «бвана» — господин.

Страничка истории…

Лежащий к северу от столицы Танзании городок называется Багамойо. По-русски — это Прощание с Надеждой.

Через два часа езды по прибрежным пальмовым рощам мы увидели закопченный, поросший травою форт, древнюю мощеную площадь и нынешний городок, по которому бегали куры. Из крайней хижины выбежал человек босой, в красной полинявшей рубахе, молодой и покоряюще простодушный. Он назвался Джозефом Агнесом, сказал, что промышляет столярным делом и что вторая его специальность «показывать Багамойо». За час с небольшим мы обошли место, теперь забытое, но много веков известное во всем мире торговлей рабами. Джозеф знал о своем городке не все, но главное знал.

— Джентльмены, их приводили оттуда, из глубины Африки. Их вели много дней. И тех, кто по дороге не умер, тут, в Багамойо, меняли на бусы, на ружья, посуду, цветные платки, на бруски меди. Тут их клеймили. Вот тут, где стоим, раскаляли железо и ставили метку.

А потом их вели на корабль. Корабли стояли вот там, против пальмы, где играют мальчишки…

Сохранился живой свидетель торговли людьми. Чуть-чуть выше крепости, построенной португальцами, стоит баобаб, к стволу которого цепью приковывали рабов. Баобабу сейчас лет триста, и на нем сохранился обрывок ржавой цепи. Огромный ствол баобаба почти полностью оплыл, поглотил цепь. Осталось всего два звена, они висят чуть повыше корней.

Времена более поздние помнит еще одно дерево Багамойо. Оно растет почти у самой воды. Живописное дерево. Под его кроной, похожей на шар, от солнца могли бы спрятаться человек сто.

— Отец мой, джентльмены, помнит: на этих сучьях висели люди. Сорок повешенных. Они восстали. Генерал-немец велел их повесить…

Это было другое, столь же черное для Африки время. Кончилась работорговля, началась колонизация. Это было не так уж давно. В 1891 году Англия и Германия поделили Восточную Африку. Германия взяла Танганьику, Занзибар.

Кения и Уганда достались Англии. Любопытно: колонизация Африки велась под флагом искоренения работорговли…

— Танганьика сопротивлялась, джентльмены. Но что можно сделать стрелой или даже ружьем, которое заряжалось осколками от бутылок и рубленой проволокой, против немецкого пулемета. Быть может, вы слышали что-нибудь о вожде Мквава?..

Да, мы слышали о вожде Мквава.

Он был один из многих героев, не покорившихся немцам. Несколько лет отряд и прославленный вождь народа хехе были неуловимы.

Большая награда за голову Мквавы решила исход борьбы. Мквава причинил так много хлопот колонизаторскому войску, что голову его сочли нужным послать в германский музей. Тело вождя народ хехе хоронил с почестями. Когда Танганьика перестала быть немецкой колонией, первой заботой страны была просьба вернуть голову Мквавы. Немцы ответили: «Головы в Германии нет». И только совсем недавно бременский музей вернул народу хехе пробитый пулей череп вождя.

В 1960 году Танганьика после долгой борьбы стала независимым государством. Слово «Танзания» образовано из названий добровольно объединившихся государств: Танганьики и Занзибара…

Обойдя берег у Багамойо, мы вернулись к развалинам португальского форта. Последнее слово столяра-проводника было о флаге над древней постройкой.

— Это, джентльмены, флаг моего государства… Сейчас я привык, а первый год у меня текли слезы от радости, когда я видел, как дрожит на ветру этот флаг… Я надеюсь, будет все хорошо.

Но надо еще бороться и ждать. Я, джентльмены, не первый раз обхожу этот берег. Англичане и немцы приезжают сюда в богатых автомобилях. А я провожаю их так же вот, босиком. Это не потому, что в Багамойо все время тепло…

Мы попрощались с Джозефом. Вечерний ветер у океана шелестел в жестких пальмовых листьях. В аккуратной из белого камня католической церкви возле дороги звонил колокол.

Благочестивый немецкий пастор в темной одежде с белым воротником созывал местную паству молиться.

Мы увидели странную репетицию. Высокий африканец стоял посреди круга девочек и мальчишек лет десяти. Взмах рукой, и к нам долетает звучное слово. Два-три голоса, потом хор. На поляне виднелись футбольные ворота, а чуть в стороне, под навесом, — столы. Мы догадались, что это школа, подошли ближе, представились и спросили: можно ли постоять?

Молодой учитель Мбария Бенефиций ничуть не смутился. Ученики тоже вели себя так же, как и минуту назад.

Шел урок африканского языка суахили. Учебников не было. То ли их вовсе не было, то ли шло повторение без учебника. Мы не все поняли в системе урока. Но было ясно: учитель изобретательно пользуется «наглядными пособиями», окружавшими школу со всех сторон. Мелькнула машина — взмах рукой на дорогу, и хор ответил: «Машина!» Учитель сорвал под ногами пучок травы, поднял его вверх — еще одно слово! По ходу урока начался вызов «к доске». Учитель протягивал руку и называл имя. Мальчишка от радости делал, видимо, вполне уместный кувырок через голову и становился в круг. Начинался перекрестный допрос-экзамен со взрывами смеха, с поправками хором, если «у доски» ошибались.

Я первый раз в жизни видел, чтобы учеба шла с такой радостью.

Мы с Мишей смекнули, что тоже можем кое-чему научиться. Миша на английском поговорил с Бенефицием. Учитель кивнул и вызвал в круг смышленого мальчугана. Мальчишка, танцуя, вытягивал руки вперед, в стороны, поднимал кверху — и вместе с классом мы узнавали слона, буйвола, льва, носорога. Весь класс хором называл для нас нужное слово на суахили. Я записал на этом уроке: слон — тембо, лес — симба, жирафа — твига, гиена — физии, носорог — фару…

Чай на языке суахили — «чай». «Мама», так же как и по-русски, — мама. И больше всего в красивом и звучном языке Африки мне понравилось слово «ребенок» — мтото.

В Восточной Африке много племен. У каждого свой язык. Язык же суахили — общий для всех. В любом селе на суахили кто-нибудь обязательно говорит. Знающий этот язык — свой человек в Африке. Истоком для суахили были языки африканские, индийский язык и арабский. На суахили написаны хроники, деловые труды и стихи, на суахили переводят Шекспира, и во всех школах Восточной Африки учат этот язык.

У моего спутника, корреспондента «Правды» Михаила Домогацких в кармане постоянно лежит словарь суахили. Ложится спать — обязательно достает: «два-три слова на сон грядущий»… Миша хорошо знает китайский язык и английский. Я с уважением гляжу, как он засыпает с книжечкой на груди. Кто-то из мудрых сказал: «Сколько человек языков знает, столько раз он человек».

Если б килограмм груза на самолет из Дар-эс-Салама стоил бы не шесть долларов, а раз в десять дешевле, всех московских друзей я одарил бы черными масками. Десять масок все-таки я привез… Лучшая маска, понятное дело, досталась мне. Сейчас, когда я сижу за столом, черное лицо большими глазницами глядит мне в затылок.

Африканская маска дорога мне не только как память о путешествии, но и потому, что я видел, как поленца черного дерева рука человека обращает в предметы, которые с радостью покупают и увозят из Африки во все концы света…

Мастерская резчиков стояла у дороги на север по побережью. Четыре кривых столба держали навес из пальмовых листьев. В тени навеса сидели семеро мастеров. Они кивнули на наше «джамбо!» и продолжали работать. Продукция многих дней лежала тут же на солнце.

Можно было взять в руки и хорошо разглядеть: маску, рыбаков в лодке, полированных суховатых охотников со щитами, слонов, носорогов.

Особняком стояли фантастические фигуры полузверей, полубогов и человеков, изогнутых, с переплетенными руками, оскаленных, искаженных гримасами.

— Маконде! — сказал старший из резчиков и поднялся, чтобы как следует показать черных уродцев. Слово «маконде» понимать надо было как стиль резьбы. При расспросах оказалось: семеро мастеров — выходцы из племени маконде.

Племя живет на юге Танзании и давно славится резчиками. В последние годы искусство сделалось ремеслом. Резчики разошлись по Танзании, осели вблизи городов и дорог, где можно продать товар. Раза два в месяц в эту артель приезжает из Дар-эс-Салама скупщик-индус. Но продается товар и здесь, всякому, кто остановится.

— Хотите вот эту маску — моя работа…

Старшего мастера звали Чилеу Корнелиус.

На мой вопрос: «Можно ли тут, под навесом, разбогатеть?» — мастер понимающе усмехнулся, почесал глядевшие сквозь драную майку ребра и опять усмехнулся, не отвечая…

Мне кажется, маска у меня на стене хранит усмешку старого резчика. Все, к чему прикасалась рука мастера-человека, хранит отпечаток души человека.

Сбоку шоссе я увидел пятерых рослых ребят. Они ждали попутной машины. Один из них ударял в барабан, другой отплясывал, не выпуская из рук японский транзистор. Тут же лежала связка небольших барабанов, потрепанный зонтик и тыквенная бутылка с водой.

Пятеро музыкантов спешили куда-то на свадьбу. Это был единственный случай за сорок дней, когда мы услышали барабан. Почти все иностранцы увозят из Танзании барабаны, от маленьких, с детскую голову, до огромных «лоханей», обтянутых полосатыми зебровыми шкурами. Барабан сделался сувениром. Из обихода же барабан исчезает. Правда. Восточная Африка и не знала барабанного культа, какой до сих пор живет в глубине континента и на западных берегах. В городской квартире знакомого танзанийца мы слушали магнитофонную запись барабанов конголезской деревни. Слушали с большим интересом и любопытством. Но только африканцу понятно, как много может сказать барабан. В поездке я прочитал книгу писателя Лоуренса Грина.

Он хорошо знает людей и землю, на которой родился и по которой много ходил и ездил. Вот свидетельства Грина о барабанах и барабанщиках.

«Ни одно событие в тропической Африке — будь то рождение или смерть, охота или война — не обходится без барабана, который разносит новости из одной деревни в другую».

Урок суахили.

«В Западной Африке самые искусные барабанщики. Их барабаны говорят в буквальном смысле. Но лишь недавно европейским исследователям удалось наконец выяснить, как именно барабаны передают информацию».

«На какое расстояние разносится бой барабана? Не так давно в районе водопада Стенли на реке Конго существовал барабан, звуки которого в ночное время тренированное ухо могло уловить и понять в Ятоке, в тридцати километрах от водопада вниз по течению…

Капитаны судов на реке Конго ежедневно прибегают к помощи барабана. Пароходы жгут там деревянное топливо, и барабаны заранее посылают сообщения на заправочные станции о том, когда придет пароход и сколько дров ему понадобится».

«Известия о знаменитом путешествии Стенли по реке Конго в 1877 году обгоняли самого путешественника на тысячи миль. Это один из случаев, когда с достоверностью был определен радиус действия барабанного телеграфа.

Другой замечательный случай передачи вестей отмечен в Бельгийском Конго в период Первой мировой войны, когда губернатор получил из Восточной Африки сведения о бельгийской армии. Барабаны передавали сообщения о ходе сражения и о потерях бельгийцев с большой аккуратностью и намного опережали официальные сообщения».

«…Самый крупный знаток барабанов племени ашанти Р. С. Рэтрей обучался игре на барабане.

Вероятно, это был первый европеец, который узнал, что барабанный бой вовсе не африканская азбука Морзе. Барабан воспроизводит гласные и согласные звуки, ударения и паузы. Это, по сути дела, музыкальный язык.

Своих барабанщиков племя ашанти называет «небесными барабанщиками». Рэтрей узнал, что африканец может выстукать на барабане даже всю историю своего племени.

Это делается во время праздников, когда барабанщики перечисляют имена павших вождей и описывают значительные события из жизни племени».

«Сначала бог создал Барабанщика, Охотника и Кузнеца — гласит предание одного из племен.

Барабанщик в Западной Африке — лицо важное, и во многих племенах у него нет больше никаких обязанностей».

«В далекие суровые времена новый большой барабан окропляли кровью человеческой жертвы. Считалось, что барабан не может говорить должным образом, пока не услышит предсмертного человеческого вопля. Барабанщику, если он допускал серьезную ошибку, передавая послания вождя, могли отрубить руку. Теперь такого обычая нет, и только в самых отдаленных уголках барабанщик до сих пор может лишиться уха».

«Деревянные барабаны сделаны по тому же принципу, что и долбленые лодки. Одно племя их так и называет — «говорящие лодки»… На все барабаны натягивают кожу с уха слона… Искусство изготовления барабанов требует такого же умения, как и отливка колоколов».

«Рум… та… ра… рат… бум!» Белый человек слышит звуки — только и всего. Африка слышит их и понимает».

…Мы с полчаса посидели с бродячими музыкантами. Четыре их барабана молчали. И только один вторил музыке из транзистора. Ожидая грузовую машину, пятеро музыкантов коротали время, отплясывая под старую и новую музыку.

В наши дни столкнулись два чуда, древнейшее и современное — Барабан и Радио. Ясно, на чьей стороне будет победа. Африка героически воюет с отсталостью. Но грустно видеть, как часто у многих народов земли вместе с отсталостью уходит и самобытность.

_{Фото автора. 6 июля 1969 г.}

От огня на асфальт выползали зеленые змейки и черепахи, бежала обычно скрытая зеленью четвероногая мелкота. В дыму с криком носились ласточки, ловили взлетевшую мошкару. Никто огня не тушил. Было жутковато глядеть, как пламя с гулом кидалось на плотную зеленую стену.

Но вот мы увидели остывшее пепелище. Все было черным. Уцелели только стволы высоких деревьев. Они, как печи в наших сожженных войной деревнях, усугубляли печальное зрелище. Но люди, которых мы тут увидели, вовсе не горевали. Наоборот, все были веселы.

Ребятишки что-то искали в пепле. Взрослые сидели у деревянного блюда с кашей.

Хозяин семьи встретил нас добродушно и, сказав «джамбо», поболтал в посуде из тыквы самодельное пиво. Он кое-как говорил по-английски и рассказал, что полгода назад на этом месте его семья подсекла лес. Солнце необычайно быстро превращает деревья в сушняк.

И вот мы видим участок земли, почти готовый кормить людей. Правда, огонь не мог сделать все до конца. Надо собрать и дожечь сучья, надо корчевать обгоревшие пни, и только потом в дело пойдет мотыга.

На прощание хозяин рассказал волновавшую его новость. Приезжал из города парень местного племени. Собрал людей и показал «большую мотыгу». «Ее по земле таскают быки, и надо только чуть-чуть управлять». Речь шла о плуге…

У той же дороги, в северной части Танзании, мы увидели тракторы, пахавшие землю под плантацию сизаля. На тракторах работали африканцы… Европа от подсечного первобытного земледелия до машины прожила многие сотни лет. Африке этот путь суждено сделать в короткое время.

Даже без карты мы догадались бы: приближаемся к побережью — пальмовый лес, духота.

У хижин лежали горы орехов. Карта обещала впереди городок с названием Танга-Парус.

Мы ночевали в Танге. Перебирая в памяти впечатления, сразу почему-то вспоминаю витрину вроде наших «Не проходите мимо». Танзанийцы обеспокоены модой, проникающей из Европы. На витрине висели снимки, бичевавшие местных модниц и щеголей. Действительно, черная молодая толстуха в юбке-мини выглядела забавно. Но витрина имела и «положительного героя». Красивая стройная африканка предлагала одеваться по-африкански: накидка из пестрой ткани через плечо до ног и скромный платочек. Но странно устроены люди — никак не хотят следовать положительным образцам.

Именно в юбках-мини проходили мимо витрины темнокожие девушки…

Африканский поселок.

В день, когда мы увидели Тангу, город переживал маленькую сенсацию. В гостинице за обедом по рукам ходила газета. На снимке огромный портальный кран поднимал с корабля громадную рыбу. «Три тонны весом, — писала газета, — такого еще не бывало».

Мы поспешили на пристань. Рыбу уже разрубили и отвезли в холодильник. Но все разговоры среди рыбаков, их жен и мальчишек, бегавших по песку, были об этой рыбе. Поймали ее арабы, ходившие в океан на корабле под большим треугольным парусом.

— В большую сеть заходит большая рыба, — вздохнул молодой парень и стал со дна лодки швырять в корзину добычу.

Маленькая долбленка едва держала хозяина. Она бы перевернулась даже у берега. Но еще во времена Адама, наверно, были придуманы противовесы, не дававшие лодке стать душегубкой.

Вся гавань кишела этими лодками, на них люди отваживались выходить в океан. О добыче на таких лодках газеты не пишут. Говоривший с нами рыбак подал жене дюжины три мелких глазастых рыбешек и прозрачного осьминога. Сейчас же рыбу нанизали на прутья и повесили над костром.

Весь берег кишел людьми. Рыбаки сортировали добычу, жарили, продавали, спали на теплом песке, уходили на лов. У воды валялись острые плавники акул, обломки носа рыбы-пилы. Остро пахло потрошеной рыбой, кострами, морской травой и человеческим потом. Танга — самое рыбное место на восточном берегу Африки.

Тысячи километров с юга на север уже достаточно много, чтобы увидеть: Африка не везде одинакова. Начало пути — зеленый тоннель. «Зеленый ад». Не будь дороги, именно так я назвал бы эту жирную плотную зелень, непролазную, непроглядную. Невысокую. Это не тропический лес, где на лианах качаются обезьяны. В этом лесу, называемом бушем, кустарник очень высокий, а деревья не слишком большие. И я не видел тут ни одного стройного дерева. Все перепутано, сплетено.

Надо специально остановиться, чтобы разглядеть, из чего состоит монотонная зелень. Но наши с Мишей ботанические познания не идут далее баобаба, банановых деревьев, тамаринда, манго и колбасного дерева, увешанного плодами, действительно похожими на прямые заплесневевшие колбасы. Ради интереса режем и пробуем «колбасу»… Несъедобно. Даже обезьяны брезгуют «колбасой». — Зато кислые «огурцы» баобаба, видимо, подходящее блюдо — обезьяны то и дело мелькают на верхушках необъятно толстых деревьев…

За Тангой зеленая первобытность постепенно редеет, и видишь уже культурную землю, завоеванную плугами. Безбрежные, колючие, как ежи, плантации сизаля. Сизаль — это пучок зеленых колючих сабель. «Арматура» листа, прочные белые нити — сырье, из которого вьют самые прочные в мире веревки. И, видимо, много надо миру веревок, если полдня справа и слева мы видим плантации, поселки рабочих, кипы срубленных листьев и золотистые космы волокон, которые надо сушить, трепать, и только потом это станет продуктом, за который Танзании платят золотой денежкой.

Беда, однако, в том, что немалая часть плантаций принадлежит не Танзании. Хозяин плантации — европеец, управляет делами индиец или араб, черные африканцы рубят сизаль. Мы остановились спросить у работавших, далеко ли до лавки, где можно купить воды, и постояли с тремя сизальщиками. На вопрос, сколько они заработают в день, парень с племенными насечками на щеках сказал:

— Четыре шиллинга, сэр.

В дорожной лавке бутылка фруктовой воды стоила один шиллинг…

Район сизаля — это место, где земля начинает горбиться, холмиться и синеть вдалеке горами с мягкими плавными очертаниями. Уже нет дремоты от монотонности зелени. Глазу открылись большие пространства. Деревья и кустарники поредели, они стали колючие и прозрачные. И хорошо видно: увешаны гнездами ткачиков и чем-то еще непонятным. Бегу посмотреть… Пасека! На деревьях как будто созрел урожай из дуплянок. Не сходя с места, насчитал тридцать восемь первобытных ульев.

Земля из черной постепенно сделалась красной. Это особенно хорошо видно на обрывах и термитниках — огромных сооружениях, построенных насекомыми. У одного из термитников стояла голенастая птица. Миша затормозил: «Этоже секретарь!» Голова с перьями, как у старинных писцов, с любопытством глядела, как я наводил оптику. Потом птица-секретарь побежала, но, чувствуя, что у фотографа ноги проворнее, оттолкнулась и полетела.

Не считая обезьян и уползавшей от огня черепахи, это была первая за тысячу километров живность для съемки. Конечно, большая дорога — не лучшее место увидеть зверя, но Африка уже не кишит животными, как, может, кто-нибудь думает.

Машина, на которой мы едем, называется «Пежо-404». Французы бьют своих конкурентов — на африканских гонках по бездорожью автомобиль почти неизменно бывает первым.

Африка покупает «Пежо» и немецкую прочную черепашку «Фольксваген». Когда мы съезжаем с асфальта, убеждаемся: наша «Волга» к бездорожью приспособлена лучше «Пежо». Но зато на асфальте «Пежо» становится чудом.

Я с опаской гляжу на красную полосу, которая набухает под циферблатом. При отметке «100 миль» (160 километров) лицо у Миши становится вдохновенным, как у охотника, который вот-вот настигнет добычу. Возражать бесполезно. Миша считает, что я на рязанских дорогах отстал от жизни. Но когда я чувствую, что машина, как самолет, вот-вот оторвется и полетит, я достаю вырезку из кенийской газеты.

На снимке — результат скорой езды: машина — в лепешку и носорог без движения. Картинка действует, но только самую малость. 120 километров. При этой скорости нас начинают обгонять даже «Фольксвагены». Шоферы, особенно африканцы, с любопытством оглядываются: «Чего это мы плетемся, как черепахи?»

В машине в первый же час мы создали два департамента: «департамент по фотографии» и «департамент движения». Но даже и столь простое устройство рождает межведомственную борьбу.

Я в своем «департаменте» сижу разувшись, чтобы в любой момент откинуть люк в крыше, встать на сиденье и снимать. При этом я буду командовать: «чуть-чуть назад», «полшага вперед», «еще минутку»… Но соседнее ведомство должно обеспечить приезд к обеду к месту, где засветло надо поставить палатку или застать нужного человека. От большой войны спасаемся шутками.

Постоянно в ходу четыре забавных слова: «шлеп хороший, а куру нет».

В Сибири я как-то присел на завалинке к старику. Он шлепал губами, старался раскурить трубку, которая почему-то плохо горела.

«Однако, паря, погода переменится, — сказал старик, — шлеп хороший, а куру нет». Я рассказал этот случай, и теперь Миша находит тысячу поводов, чтобы сказать: «шлеп хороший, а куру нет».

В одном месте я увлекся живописной картиной: десятка четыре людей в белой одежде с энтузиазмом копали пруд. Но вдруг мы видим: к машине бежит полицейский и дергает затвор у винтовки. Оказалось, я снимал отряд заключенных. Выручили карточки журналистов, которыми нас снабдило министерство в Дар-эс-Саламе. Полицейский повертел лимонного цвета картонку и поднес руку к берету. Я счел за благо спрятать свои объективы. «Шлеп хороший, а куру нет», — с удовольствием сказал Миша, запуская «Пежо».

Зеленые холмы… Я бы сказал, нежно-зеленые. Их много. Удаляясь, они становятся синими. Нежно-синими. Дымки между ними говорят о присутствии человека. Вспоминаем Хемингуэя. Он охотился в этих местах. Он не мог иначе назвать свою книжку. Зеленые холмы врежутся в память каждому, кто их видел.

Холмы можно назвать горами, они достаточно высоки. Но они мягкие, как курганы. И зеленые.

Внизу на равнине все пожелтело. Зонтичные деревья на фоне ближайшего из холмов кажутся черными. Облака за холмами остановились. Они спрессованы ветром, загустели и стали сизыми, с розовым дымом по кромке. А холмы освещены солнцем и кажутся изумрудными. Мы знаем: там, где облака скручены в жгут, должна быть вершина Килиманджаро. Облака по пути с Индийского океана на запад упираются в Килиманджаро и не могут перевалить. Невидимый ветер выжимает из облаков ливни. А с другой стороны гор — большая сушь. И мы стремимся туда, где сушь. Еще час с небольшим, и, пожалуй, увидим Килиманджаро…

Мы увидели гору, когда идущие впереди нас машины уже засветились красными огоньками, когда холмы обрели очертания темных горбов и в покрытых туманами деревнях зажглись огоньки.

Темно-лиловые облака скрывали весь низ горы. Выше их столбами клубились белые облака. И там, среди белого, виднелось спокойное, чуть розоватое место. И поначалу можно было только угадывать, что это снег на вершине горы. Но облака без солнца стали стремительно оседать. И на темнеющем небе теперь уже четко виднелась вершина Килиманджаро.

Я поглядел на часы. 18 часов 40 минут. Столько же теперь и в Москве. 16 февраля. Метельное время. Сколько снегу скрипит под валенками! А тут двое людей не могут тронуться с места из-за того, что увидели снег.

На голове ведро, а вторым этажом еще и сверток.

Душный вечер. Мы сидим у дороги и продолжаем глядеть, как гора выплывает из облаков. Мимо прошли двое пожилых африканцев.

Один с копьем, другой держал за ноги курицу и играл фонариком. Где-то в темноте недалеко плакал ребенок. Несколько поостыв и приглядевшись к вершине, я подумал: если бы горы, как девушки, съезжались на конкурсы красоты и если бы тут, в тропиках, объявилась тройка камчатских вулканов, Килиманджаро не был бы назван самым красивым. Но сопка Вилюйчик, Ключевская и Корякская сопки — невесты, сидящие взаперти, а Килиманджаро у всех на виду. Он прославлен в легендах, воспет писателями, поэтами и фотографами.

В городке Моши, лежащем у подножия Килиманджаро, в первый же вечер я увидел, как гора помогает людям выколачивать деньги. Словом «Килиманджаро» назывались: улица, два магазина, гараж, гостиница, открывалка для пива, пирожное… С витрин, с открыток, торговых проспектов и наклеек на чемоданах вперемешку со зверями и неодетыми женщинами глядел ледяной лоб африканской горы. Было что-то неприятное в предприимчивой суете. В душной гостинице я долго не мог уснуть. Этажом выше подвыпившие туристы отплясывали и бесконечное число раз повторяли в незатейливой песенке: «Ки-ли-манджаро! Ки-ли-манджаро!..» Я открыл жалюзи и увидел при лунном свете Килиманджаро. Гора не знала человеческой суеты. Она молчаливо возвышалась над духотой ночи. Пепельные облака на плече у горы лежали неподвижными прядями. Всюду была чернота, а вершина от лунного света казалась зеленоватой.

_{Фото В. Пескова и из архива автора.}

 _{10 июля 1969 г.}

Рискуем мы чем-нибудь, ожидая в двадцати метрах, что бегемоты покажут не только спины?

Пожалуй, нет, хотя известны случаи нападения. Недавно газеты писали: в Уганде, где бегемотов многие тысячи, один потерявший осторожность рыбак был зверем почти перекушен…

Слоны, которые по-прежнему топчутся на опушке, сулят нам хорошие кадры. И мы едем к слонам. Приближаемся метров на сорок.

Хорошо видно: крайний слон дёргает хоботом траву, трясет пучок, чтобы земля осыпалась, и несет в рот. Три других слона заняты туалетом, обсыпаются пылью. И тут инструментом является хобот. Наше соседство не вызвало радости у слонов. Раздув огромные уши, что означало опасное возбуждение, слоны начали двигаться.

Особенно беспокойна большая слониха с ушами как два потрепанных одеяла. Фабиан отъезжает, да и пора: шесть часов вечера. По твердому правилу все машины в этот час обязаны уезжать.

Звери ночью ведут себя иначе, чем днем, а ночь на экваторе наступает мгновенно. Только что было солнце, и вдруг словно занавес опустился: пятнадцать минут — и темно.

— Гуд ивнинг, джентльмены! Как прошел день? — Мистер Стивенсон явно доволен, что, кроме всего, чем обычно интересуются посетители заповедника, мы заметили еще и дороги, насыпанные с большим трудом, постройку музея, домики для охраны, гараж, насосную станцию, умелую планировку усадьбы.

Стивенсон не из тех англичан, для которых Африка — место, где умножаются капиталы. Он труженик. Правительство Танзании предложило ему остаться работать. Заповедник Микуми — его детище. Это самый молодой заповедник в стране.

— В Советском Союзе, я знаю, много строек. Вам не надо объяснять, что значит в диком месте иметь дорогу, электричество, горячую воду, — Стивенсон показал ладони в ссадинах и мозолях.

Дом Стива (так он просил его называть) сложен из дикого камня и стоит на самом краю усадьбы. Мы слышали, как в темноте совсем рядом топчутся буйволы и кто-то пробегает легким шуршащим шагом. На столик под тамариндом жена и теща хозяина приносят английский чай с молоком.

Разговор о природе и заповедниках. Сибирь и Подмосковье интересуют хозяина так же, как гостей Африка. Сколько заповедников? Что охраняют? Есть ли туристы? Каковы правила? Как удалось сберечь сайгаков и подмосковного лося?..

Потом наступает наша очередь спрашивать…

Вот что я понял из поездок в девять других заповедников и из этой беседы с директором Стивенсоном:

Восточная Африка — единственное на земле место, где еще можно увидеть стада крупных животных, какие жили когда-то по всей планете. Но таких островов жизни и тут осталось совсем немного. Из числа животных, которых европейцы застали на Африканском материке, явившись сюда в прошлом столетии, сегодня осталось «примерно десять процентов».

Виною тому — ружье белого человека. В тридцатых годах стало ясно: если срочно не принять меры, слоны, носороги, львы, буйволы, стада антилоп останутся разве что на картинках.

Были созданы первые заповедники. Появилась надежда. Но в это же время богатые люди Америки и Европы продолжали (и продолжают теперь!) ездить в Африку с ружьями. Пять тысяч слонов и тысяча носорогов — до сих пор ежегодная дань человеческой страсти к убийству.

Заповедники стали единственным местом, где еще может что-нибудь сохраниться. Но во всей Танзании был всего один заповедник. И когда государство в 1961 году обрело независимость, в Европе и Америке раздались расистские голоса: «Теперь все передушат». Обеспокоены

были и друзья Африки. В огромной куче забот, политических споров и хозяйственных дел найдутся ли время и силы подумать о единственной в своем роде ценности на земле? С гордостью за африканцев теперь можно сказать: они хорошо поняли огромную ценность своей природы для всего человечества и все выгоды, которые можно извлечь, приглашая в страну туристов.

Вот интервью президента Танзании Джулиуса Ньерере европейскому журналисту:

«Меня лично мало привлекают дикие животные. Я не могу себе представить, чтобы я мог проводить свой отпуск, занимаясь рассматриванием крокодилов, но мне известно — европейцам и американцам это нравится, они стремятся увидеть слонов и жирафов. В Танганьике сохранилось небольшое число африканских животных. Я позабочусь о том, чтобы туристы смогли их увидеть. По моим соображениям, дикие животные станут третьим важнейшим источником дохода в нашей стране после сизаля и алмазов».

Оптическая труба. Опускаешь монету и как на ладони видишь скрытую жизнь.

Сегодня в Танзании стало уже пять заповедников.

Заповедник Микуми еще не вполне готов к приему туристов, он пока осторожно себя рекламирует; к тому же он лежит не на главной туристской дороге. В других же местах мы видели: раскрашенные под жирафу и зебру автомобили туристских компаний идут в заповедники непрерывно.

Для ночевок туристов — почти везде легкие круглые хижины с камышовой, конусом, крышей. Под камышом, правда, всегда спрятаны жесть или пластик, но камуфляж разумен, он помогает туристскому городку вписаться в пейзаж, радует глаз самобытностью. А в хижине всегда сверкают белизной умывальник, ванна, уборная. Вода тут горячая и холодная, кровать — под пологом от москитов. Маленький музей, ресторан и неизменный большой костер по вечерам — таков приют для туриста. Ночлег в приюте — удовольствие недешевое. Но и едут пока что в Африку люди небедные.

Чаще всего видишь пожилых припудренных дам и таких же, преклонного возраста, кавалеров. Дети пристроены, забот немного, а деньги есть. Из радостей жизни осталась только одна — путешествия.

Забавны пожилые американцы. У каждого — книжечка, где перечислены звери от слона до крошечной антилопы дик-дик. Увидели — ставят галочку. «Джентльмены, — оборачивается взволнованный шофер, — гепард за деревом».

«Гепард?.. — Смотрят в книжечку… — Это мы уже видели».

Африканский заповедник посетить можно только в машине. Машины звери почти не боятся. Но надо соблюдать осторожность. Главное — не выходить, не сигналить, не кричать, не пытаться кормить детенышей. «Уступайте дорогу слонам», — предупреждает надпись при въезде. Слон — единственный зверь, который, пожелай он того, мог бы с машиной разделаться, как с банкой каспийских килек. Но слоны не ищут себе приключений: к тому же проводник и шофер всегда наготове, чуть что — немедленно газ. Общее всюду правило запрещает ввозить в заповедник оружие, сорить, включать радио. Особая памятка: «Не давайте работникам слишком больших чаевых. Помните о тех, кто придет после вас. Они могут быть не такими богатыми, как вы».

В воротах заповедника надо платить. За въезд. Потом за машину, если берете в аренду. За проводника. За всех сидящих в машине. (С ребенка половина цены.) Плата умеренная. Но большинству африканцев и она не по силам.

Многие, родившись в Африке, ни разу не видели ни слона, ни жирафу, ни носорога. В заповедниках строятся специальные интернаты для школьников. Ребятишек привозят на день-другой. Надо, чтобы африканцы знали цену своим богатствам, иначе трудно уберечь заповедник от посягательства браконьеров.

Порядок в заповеднике хранят одетые в зеленую, всегда хорошо отглаженную форму высокие африканцы. Они дорожат своим местом и работают добросовестно. В Микуми их пятнадцать всего. В прошлом это солдаты. Кое-кто окончил специальную школу в местечке Мвека.

В эту школу мы заезжали. В ней учатся парни почти со всей Африки. Ботаника, зоология, основы охоты, вождение машины, препараторское дело, ориентировка на местности — все это надо освоить в два года. Плата за обучение высокая. Но все правительства Африки посылают в школу своих парней — умелые люди нужны в заповедниках.

Наш разговор с директором прерывается неожиданным образом.

— Они пришли, — говорит Стив жене, к чему-то прислушиваясь. Мы с Мишей тоже слышим возню и глухое ворчание.

— Всегда в это время. Приходят и ложатся на теплые камни. Иногда их тринадцать, иногда девять…

Речь идет о львах. Камни — это площадка перед лужицей чистой воды в двадцати метрах от дома. Днем на камнях с ведерком и кубиками, мы видели, играла четырехлетняя девочка Стивенсонов. У дома нет никакой ограды. От греха мы уходим под крышу, но деловой разговор уже не выходит — слишком велико возбуждение…

— Есть признаки браконьерства, — говорит Стив, обсуждая с нами планы на завтра. — Полечу посмотреть. Беру и вас. Но самолет буду вести я сам. Если доверяетесь — в десять часов быть на площадке…

— Трубка выбита, можно лететь, — говорит Стив.

Мы стоим под крылом маленькой авиетки.

Площадка, с которой надо взлететь и которую надо потом разыскать для посадки, обнесена проволокой. Проволока под током и увешана флажками из серебристой фольги. Звери, кажется, убедились, что это место для них запретное, и держатся в стороне.

Взлет. «Птица» с тремя людьми повисает над царством зверей. Вон вчерашняя группа слонов — с трогательной поспешностью старики прячут в середину слоненка. То же самое происходит и во втором стаде. Рев самолета явно пугает слонов… Стадо импал. Буйволы. Тень самолета настигает большую группу жирафов.

Жирафы волнуются, и мы забираем чуть выше. Внизу саванна. Деревца в одиночку и группами. Вдоль маленькой речки — темно-зеленые заросли. И все пространство плотно заселено. Трудно даже сказать, сколько зверей видит глаз. Но они тут сосчитаны. Слонов — тысяча восемьсот, буйволов — две тысячи, антилоп — пять тысяч, зебр — пятьсот… Размер заповедника — семьсот двадцать квадратных километров. Сверху хорошо видно: дорога, по которой возят туристов, ничтожно мала на этом пространстве. Стало быть, если слонам или зебрам осточертеют машины, они легко находят тихие уголки.

Звери не ходят по земле как попало. На лужайке и в зарослях видны «проспекты» и «улочки», броды и площади, где, соблюдая звериную иерархию, можно полизать соли.

Сто метров — лучшая высота, чтобы разглядеть желтую по зеленому паутину тропок и переходов, колдобины с грязью, в которых нежатся буйволы. Широкий брод в зелени проделан слонами. Мы летим по курсу этого брода и догоняем зверей. Они цепочкой, как альпинисты, влезают и поднимаются на красноватую гору. Видно, два из них падали — бока в красной глине.

Фотографы в самолете вспотели от возбуждения, но Стив, как видно, уже не раз имел на борту таких пассажиров. Он делает развороты как раз там, где я больше всего хотел бы. Мы долго и совсем низко кружим над носорогом, снимаем стадо слонов, искавших проходы в болоте. Браконьеров мы не увидели, хотя, потом оказалось, они все-таки были, и одного охрана поймала.

Браконьеры — это окрестное население. Оружие примитивное: петли, отравленные стрелы, старые, времен работорговли, мушкеты и шомполки, стреляющие стекляшками от бутылок, мелкими кремнями и рубленой проволокой. Попадают в руки охраны и самопалы из ржавых велосипедных трубок. Бороться с такими браконьерами трудно. Редко поймаешь. А с пойманным неизвестно что делать.

Охранник настиг браконьера… Надо быть осторожным, браконьер часто пускает в ход отравленную стрелу.

Он плачет и искренне удивлен: «Кругом столько зверей, а я неделю голодный». Но есть браконьеры и с нарезными винтовками. Их жертвами чаще всего бывают слоны и черные носороги. Бивни и рог по хорошей цене уходят к белым торговцам. Но тут закон беспощаден — два года тюрьмы.

…Находим площадку и, распугав антилоп, приземляемся. На земле очень жарко. Пестрая птица садится на хвост самолета с открытым в изнеможении клювом. Стив набивает трубку и улыбается:

— Летали час и десять минут. Обычно гостей я вожу минут двадцать. Сам не знаю, почему расщедрился…

Когда Стив улыбается, видно, что трубку держат два ряда ровных крепких зубов.

Девять часов утра. Попрощавшись со всеми, кто нам помогал увидеть Микуми, мы с Мишей убрали палатку, вернули фонарь, две ночи стоявший у входа, и на минуту присели перед дорогой. У палатки ночью было у нас приключение, от которого мы заснули только под утро.

Но о нем имеет смысл рассказать, когда речь пойдет о слонах.

_{Фото автора. 13 июля 1969 г.}

— Из Москвы, тут у нас в Мвеке?!

Знакомимся. А через пять минут мы уже пьем холодное пиво в доме, куда вместе с людьми зашла поджарая, палевой шерсти собака.

Десять минут разговора, но ощущение такое, что собеседники знают друг друга лет двадцать.

— Ну… Вы, значит, тягу, а сзади тоже слоны? — Патрик хлопает по спине сидящего рядом с ним Мишу и громко смеется. Ему известны подобные ситуации.

Патрик типичный американец. Только они умеют так громко и так заразительно хохотать. Но Патрик американец воспитанный, он знает, где ставить точку, знает, как заставить смеяться гостей, и умеет хорошо слушать. Мы с Мишей вспоминаем несколько анекдотов, не очень молодых, но в Мвеку они еще не дошли. Патрик катается по дивану так, что скрипят пружины. Он запрещает нам говорить «Патрик».

— Пожалуйста, Пэт, иначе я себя чувствую католическим пастором.

Хозяин просит гостей поскучать, а сам уходит на кухню. Там он на ком-то «пробует» наш анекдот. Мы слышим: на пол падает сковородка, и хохот в два голоса.

Комната, где мы сидим, небольшая. Пестрая легкая занавеска на широком окне. Одна стенка занята книгами. Против нее камин с решеткой и сводом из кирпичей. Над камином большая картина, кажется, скандинавского мастера, над холодной землей стая гусей. Собака подходит к камину и навостряет уши. Из-под свода по стенке бежит геккон, ящерка, знакомая всем, кто когда-нибудь побывал в тропиках.

Никаких следов Старика. Ни портрета, ни книг. В доме еще несколько комнат. Скорее всего, портрет где-нибудь там. Минс сказал, что у Патрика превосходный портрет отца. Ну что же, не выставлять напоказ родовитость — неплохая черта в характере.

Холостяцкий обед. После густого, как кисель, английского супа — консервы, окорок, рыба в желе. Молоко Патрик тоже сыплет из банки.

— Не доверяюсь местным коровам…

Обед проходит без церемоний. Шутки, расспросы. Так сидят у костра вечером после дороги. Между супом и рыбой я украдкой пытаюсь снимать.

— Джим, включи-ка свет! — кричит Патрик на кухню.

Неизбежно наши расспросы касаются Старика.

— Отец любил пострелять. Он был одним из счастливцев, которые видели Африку полной зверями. Сейчас все изменилось. Я уже восемь лет не снимаю винтовку.

Патрик приносит карту и чертит для нас маршрут, по которому ездил с отцом.

— В этом месте — мой первый выстрел…

Я перешел, помню, сухое русло и в траве встретился с буйволом. Я вскинул ружье, но со страху выстрелил кверху и понял — конец… Почему, не знаю, буйвол кинулся мимо. У меня тогда началась рвота. Не только охотиться, но даже вспоминать об охоте долго не мог.

— Пэт, а Старик знал этот случай?

— Знал и насмешничал. Отец любил подсмеяться. Помню, от вас, из России, вернулся один писатель и долго рассказывал, как его принимал Горький. «Я произвел на него впечатление…» —

«А ты был в этой рубашке?» — серьезно спросил отец. «Да»… — «Тогда ты не мог произвести впечатление…»

— А как относился отец к знаменитым собратьям — Фолкнеру, Стейнбеку?

— По-моему, с уважением. Но тоже любил подсмеяться. Я несколько раз слышал, боюсь, что им же сочиненную байку. Стейнбека пригласили в Австралию. На телевидении его спросили: «О чем будете говорить?» — «А что предлагаете?» — «Давайте о лошадях». — «Нет, я не смыслю». — «Ну тогда о моряках…» — «Тоже не знаю…» — «Может быть, о себе?» — «Да, в этом я силен». Фолкнер, я думаю, о жизни знал больше отца. Но Фолкнер — это американец.

Отец же любил французов, испанцев, здешних масаев. Он любил всех. И потому, я думаю, мир его знает больше, чем Фолкнера.

У Патрика черные глаза. Когда он смеется, глаза обращаются в узкие, почти монгольские щелочки. Я мысленно добавляю к лицу знаменитую бороду… Пожалуй, похож…

— Пэт, а вы не пытались писать?

Заразительный смех:

— Я знал: обязательно спросите. Всех ужасно волнует, что я пишу. Пишу отчеты, письма друзьям, инструкции для студентов… В жизни, я думаю, всякий Хемингуэй должен знать свое дело… Джим, принеси-ка бананов!

— А желание ездить, видеть?

— Это, пожалуй, есть. Очень хочется к вам, в Советский Союз. И еще — в Бразилию и Колумбию. Мои увлечения и заботы связаны с Дикой Природой. Люблю ее и, кажется, понимаю.

— В Африке навсегда?

— Нет. Я думаю, лучшее на земле место — Калифорния. Бывали?.. Хороша! Особенно осенью или в начале весны. Года два-три — и поеду… Занятие здесь? Ну, работа… Меня занимают проблемы учета животных. Что касается увлечений, то раньше охотился. Но уже восемь лет не снимаю ружье. Мне сорок один. Боюсь, навсегда уже потерял отцовскую страсть к охоте. Но с удовольствием езжу на океан со спиннингом. Отец, впрочем, тоже в последние годы только рыбачил… Дома много читаю. Занимаюсь математикой и немного рисую.

Далее разговор касается книг.

— Тут, в Африке, это проблема. Заходишь в лавку — книги церковные и деловые. Книги надо выписывать или ждать от друзей. Из ваших прочел Тургенева, Гоголя, «Гиперболоид инженера Гарина» — забыл автора… Прочел «Казаков» Толстого. И вот только закончил…

Патрик уходит и возвращается с книгой.

— Читал с наслаждением. Гроза — так прямо чувствуешь запах дождя. И небо видишь. В этой книге я Россию почувствовал, как будто побывал в ней…

Смутно догадываюсь: Паустовский?.. Патрик подает книгу. Да, на обложке худое, грустное, с чутким взглядом лицо… Паустовский. Портрет сделан незадолго до кончины…

…Полдня прошли совсем незаметно. За кофе Патрик подробно рассказал об учете зверей по методике, им разработанной. У меня в блокноте он написал длинную формулу. Наверное, для биологов она любопытна, но я, по правде сказать, не все до конца понял и не рискую ее приводить…

Еще несколько веселых историй. Пиво в стаканах. Снимки на память. Получив наши подарки, Патрик достает с полки две книжки об Африке. Рядом с дружеской надписью появляются смешные рисунки льва и быка. Парень-африканец кладет на стол почту. Патрик быстро перебирает конверты.

— От дочки. Она учится в Танге, в частном пансионате. А это — Нью-Йорк, Калифорния, Париж… Странно — Сидней…

— Пэт, слава отца не мешает?

— Нет, ребята. В нашем мире это богатство, с которого мне тоже кое-что достается. Вот мы хорошо провели время. А если б звали меня не Патрик Хемингуэй, а, скажем, Патрик Смит или Патрик Браун, вы бы заехали? Ну, честно, вы бы заехали?

Хемингуэй-младший удивительно хорошо умеет смеяться.

Завтра, 21 июля, семьдесят лет от рождения Хемингуэя, Эрнеста Хемингуэя… Собираясь домой из Танзании, мы прочитали в газетах заметку. В маленьком городке Кэтчем, штат Айдахо, на могиле писателя будет установлен памятник — бронзовая антилопа. Такова воля друзей писателя. В Африке побывал скульптор англичанин Джонатан Кенворти. Он проехал по местам, где писатель охотился… «Зеленые холмы Африки» — не самая лучшая книга Хемингуэя. Но без нее разве можно представить Хемингуэя! Африка была частью большой неспокойной жизни. Образ африканской природы придет на могилу к Большому Американцу.

_{Фото автора. 20 июля 1969 г.}

Барону и фабрикантам из Австрии деньги распирали карманы, и они решили немного потратиться в Африке. В охоте они мало что смыслили и в разговоре то и дело попадали впросак. Деликатный Надь поспешил им на выручку:

— Джентльмены, будем чествовать Вильча.

Старичок Вильч был хорошим охотником. Много лет он копил деньги, чтобы увидеть Африку. В усадьбе Надя он месяц чинил деревянную утварь и в награду получил право убить одного буйвола. «Буйвол! Убью, и умирать можно». Сегодня утром Вильч с засидки на дереве застрелил буйвола, но умирать старику уже не хотелось. Он сидел пьяный от счастья.

Помятую шляпу украшало перышко, смоченное в крови. Трофей по традиции лежал у костра, и все могли его видеть. Черная окровавленная голова с большими рогами глядела на людей печальным остекленевшим глазом. В темноте за домом включили магнитофонную запись марша в честь охотника, который не промахнулся. У костра в кружки разлили вино… Завтра барон и австрийцы тоже положат у костра бычьи головы, а может быть, даже бивни слона.

Опять в темноте будет трубить рожок и грянет марш. «У доктора Надя все замечательно, — расскажут в Австрии фабриканты, — охота, костер, кухня…» И соблазнятся приехать сюда новые люди с деньгами.

Доктор Надь убедил правительство Танзании отдать ему в концессию четырнадцать тысяч гектаров буша, лежащего у горы Меру. Плата за землю умеренная, а Надь является временным хозяином всего, что есть на этой земле. Надь широко мыслящий человек и хорошо понимает: «дикая» охота, какая велась в Африке белыми сотню лет, не имеет перспективы. Но он считает, что вовсе охота исчезнуть не может и не должна.

Выход один: строить охотничьи хозяйства. Это значит, беречь зверя и территорию, не стрелять больше, чем можно, выбраковывать слабых животных.

— Пока, джентльмены, доходы не покрывают расходов. Но я полон энтузиазма…

Доктор Надь, конечно, лукавит. Концы с концами у него хорошо сходятся. И он, конечно, маленький белый капиталист. Но эксперимент его требует много труда, терпения, разума и, безусловно, полезен для Африки.

В конце концов власти Танзании в любой момент могут концессию ликвидировать, если увидят, что Надь печется только о своих интересах.

«…Надь фантазер, — сказал нам другой белый охотник в Аруше. — Африка — это не Венгрия…

Вкладывать средства и ждать чего-то… Есть способ иначе добывать деньги».

Разговор с традиционным профессиональным охотником проходил в ресторане арушской гостиницы «Сафари». Когда загорелый рослый голландец, простившись с нами, пошел к выходу, за столами пробежал восхищенный шепот: «Вайт хантер» — белый охотник.

Белый охотник — это профессия в Африке, не очень многочисленная, но пока еще вполне процветающая и во всем мире известная благодаря множеству хороших и плохих книжек об Африке.

С профессией белых охотников я познакомился в 61-м году. С нынешним корреспондентом АПН в Соединенных Штатах Генрихом Боровиком мы готовили снимки к путеводителю по Республике Сомали. Правительство снарядило для нас охотничье сафари. Два вездехода загрузили водой, продуктами, фонарями, палатками, фотографической техникой и разных калибров оружием. Ехали с нами повар, шофер, следопыт-сомалиец и белый охотник. Охотника звали Джульяно Белла Делиско. Это был темпераментный итальянец (в прошлом судья), страстно любивший охоту. С нами он ехал после больницы. «Мой тринадцатый лев», — отшутился Джульяно. Позже из римских газет мы узнали подробности. Джульяно вез на охоту итальянца с ружьем и оператора римского телевидения.

Повторился нередкий в африканской охоте случай. Гость промахнулся. Разъяренная львица торпедой кинулась на людей. Джульяно, как полагалось охотнику-проводнику, прикрыл гостя, но выстрел опять не был удачным. Львица сбила охотника с ног. И все, что было потом, можно назвать кошмаром. Умирающая львица сделала все, что могла. Джульяно выполз из-под нее едва живой. Одежда и кожа висели грязными клочьями. Из страшных ран на ногах лилась кровь. Стрелявший первым охотник в страхе сидел где-то в кустах. Не растерялся имевший в руках кинокамеру журналист. Сцена двухминутной драматической схватки оказалась на пленке.

Сомалийское сафари после всего, что мы видели с Мишей теперь в заповедниках Кении и Танзании, по трофеям удачным не назовешь.

Всего однажды, и то какие-то пять-шесть секунд, мы видели пробежавших красных от пыли слонов. Буйволов, газелей, страусов и жирафов мы видели вполне достаточно для охотника, но маловато, чтобы сделать хорошие снимки. Но то была охота по всем правилам Африки. Тряская езда в пыльных колючих кустарниках, ходьба по следу, когда во рту от жары и волнения сухо и когда в двух шагах от тебя охотник держит винтовку со снятым предохранителем. Починка автомобиля в кустарнике, поиски воды, разбивка лагеря, когда все валятся от усталости… За двадцать дней я хорошо пригляделся к работе охотника. Эта профессия не для всех.

Охотник должен водить машину и уметь ее починить. Он должен быть следопытом и знать повадки зверей, пути их миграции и кормежку.

Он должен быть хорошим стрелком, но достаточно сдержанным человеком — первый выстрел должен сделать клиент. Охотник должен быть человеком общительным и ненавязчивым, обладать чувством юмора и уметь развлекать богатого гостя. Разбить лагерь, приготовить еду, зашить рану и сделать уколы пенициллина, знать, объясниться на языке местных жителей…

Если в охотнике удачно соединяются все эти качества, он становится знаменитым. Охотничья фирма ему хорошо платит. Клиент после удачной охоты дарит ему дорогое ружье или хорошие чаевые. Все наперебой хотят ехать только с ним, и когда в Найроби или Аруше он проходит мимо туристов, кто-нибудь непременно его узнает, и тогда раздается восторженный шепот: «Вайт хантер»…

Есть и черный охотник. Это следопыт, без которого белый не делает ни шагу. Это глаза и уши охотника. Он всегда первый услышит, увидит, почувствует зверя. Он же носит запасное ружье. Опасность сближает людей. Оруженосец и белый охотник часто большие друзья.

Но дружба дружбой, а табачок врозь — черный охотник получает за труд раз в двадцать менее белого.

У нас дважды издавалась прекрасная книжка Джона Хантера «Охотник». После дневников Ливингстона лучшей книжки об Африке я не читал. Мы с Мишей попытались найти следы самого знаменитого из прежних белых охотников. В Найроби нам сказали: «Умер!.. Тысячу раз рисковал жизнью, а умер в постели. Тихо, как банковский служащий».

Доктор Надь долго служил профессиональным охотником. Но славы Хантера он не узнал, и потому, главным образом, что животными Африка катастрофически обеднела.

Не закрывая охоты совсем, животных стараются сохранить большим числом всяких ограничений и правил в охоте. Надь справедливо решил: от этих сложностей — один шаг до охотничьего хозяйства. Так у подножия вулкана Меру родилась необычная концессия. Правда, охоту в хозяйстве у Надя можно сравнить с уженьем в пруду, где рыбу подкармливают, где места клева известны заранее и к ним ведут утоптанные дорожки.

Приятней ловить в живой вольной реке. Но что делать? Европа давно охотится только в хозяйствах. И парадокс: благодаря культурной охоте и удалось сохранить многих зверей. Надь считает, что этот путь неизбежен и в Африке.

При первой встрече мы с Мишей намекнули доктору Надю, что хотим поглядеть, как ведется охота в его хозяйстве.

— В любой день, джентльмены, — сказал Надь.

Садимся в «Лэнд-ровер». Нас пятеро. Надь правит машиной. Оруженосец Камау, высокий парень из племени кикую, держит между колен две винтовки. С ним рядом двадцатилетняя дочь Надя Диана. Наверняка отцу-охотнику принадлежала идея именно так назвать первую дочь.

Едем по каменистой дороге вдоль кофейных плантаций и банановых рощиц. Потом начинается буш, дикие непролазные заросли. Как живые подъемные краны, проплывают жирафы.

Охотники к этим животным относятся так же, как в наших местах относятся к лебедям. Жирафы это, кажется, чувствуют — ни малейшего страха. Вот один «кран» опустил шею, чтобы напиться из лужи. Передние ноги смешно расставлены, голова едва достигает воды.

У нас договор с Надем. Охота по правилам, но без выстрела, только снимаем.

— Хорошо, джентльмены. Без нужды не стреляем.

Крутой спуск. Потом в гору, в гору. Потом опять спуск в молчаливый и душный лес. Деревья смыкаются над дорогой. В просвете плавает дымка болотных испарений. Мы проехали километров тридцать и тут оставляем машину.

Еле приметная тропа уходит в чащу. Надь совершенно преображен. Походка упругая, ружье в любой момент готово взлететь к плечу. Жилетка сверху белой рубашки. Мягкая куртка снята и обхватила пояс наподобие кушака. Под мягким ботинком Надя веточки не ломаются.

Черный охотник тенью движется рядом. Мы с Мишей сопим, едва поспеваем, обремененные бесполезным пока фотографическим арсеналом.

Мы ничего не видим. Но множество глаз и ушей наверняка следят за нами из чащи. Невнятный топот, бульканье, щебет и вдруг почти рядом с тропою обвал — треск сучьев, блестки упавших капель. Кто-то очень тяжелый пробил этажи зелени и мягко прыгнул на землю. Надь крутнулся на месте. Леопард? Обезьяна? Леопарды есть в этих местах… Тихо. Упавшая с веток влага живыми стеклышками трепещет в тонком луче солнца, проткнувшем зелень.

Непривычная для африканского леса широкая просека. В укромном месте — лестница на высокое дерево. Поднимаемся друг за другом. И на час замираем. Собака тоже застыла с разинутой пастью. Слюна бежит с языка и гулко падает вниз на лопух. Влажная зелень разных оттенков и высоты уходит к горбатому горизонту. Островами под зеленью стоят в одиночку деревья. И там, где полагается спрятаться солнцу, синеет гора — потухший вулкан Меру.

Сзади нас в лесу небольшое полутемное озеро с красноватой водой. Там, надрываясь, кричит утка. Я долго не отрываясь гляжу на воду, по которой живым утюжком плавает утка, и начинает казаться, что я сижу где-нибудь в ярославских лесах. Из-под зеленого полога к озерку выходит похожий на наших оленей водяной козел. Он нюхает воду, прислушивается и пятится в лес…

На вырубке треск, топот. В мелких кустах мелькает цепочка буйволов. Стадо скрылось, но один чересчур любопытный задрал голову, ищет что-то глазами. Вот и добыча. Я гляжу в оптический прибор винтовки, которую держит Надь.

Перекрестье как раз на груди у зверя. Ну и везет же рогатому дураку! На моем месте вполне мог бы сидеть фабрикант из Австрии или Голландии.

Вильч уложил буйвола именно с этой засидки…

Под вышкой случилось забавное приключение. Мишу угораздило потоптаться на муравьиной дороге. Большие африканские муравьи кусают, как будто у них не челюсть, а раскаленное шило. Миша заплясал, заохал, скинул куртку, рубашку, майку… Диана предусмотрительно отвернулась, но Миша на этом остановился и только яростно хлопал себя по ляжкам.

Остаток дня без приключений и без каких-либо встреч мы шли по полянкам, по бревнам, брошенным через топкое место, и по мокрому душному лесу.

Мы собрались вернуться к машине, как вдруг на одной из тропинок оруженосец Кимау присел и сделал угрожающий знак. Мы все присели и в тридцати метрах увидели слона. Переминаясь, он доставал из мелкой воды лопухи.

Надь сразу понял мое желание сделать снимки слона вместе с охотником. Но оба мы хорошо понимали, что это значит. Слонов тут стреляют. Щелчок аппарата — и слон мгновенно станет «самым опасным животным Африки». Все-таки Надь кивает. Щелчок. Слон встрепенулся. Второй снимок я делал, когда слон, прижав уши, уже мчался на нас. Я не понял, что крикнул Надь, но ясно было: бежать, и как можно скорее!!!

Краешком глаза я видел: пятясь, Надь поднимает винтовку. Сейчас, сейчас… Но выстрела не было.

Мы тяжело дышали от бега, когда появился спокойный Надь.

— Он раздумал, джентльмены, шагах в двадцати повернул…

— Мы рисковали?

— Пожалуй, нет. Рисковал слон — я ведь хороший стрелок…

У костра было что рассказать. Но рожок и охотничий марш не играли, потому что никто в этот день не был убит.

Уже вернувшись из Африки, мы узнали: осенью в Москве состоится всемирный конгресс охотоведов. Танзанию на конгрессе будет представлять доктор Эндриас Надь.

_{Фото автора. 23 июля 1969 г.}

Сам масай питается исключительно мясом, молоком и молоком, смешанным с кровью.

Я не видел, как готовится подобное блюдо. По рассказам, это бывает так: бычку стрелой с близкого расстояния попадают в яремную вену: чтобы вена хорошо обозначилась и чтобы кровь била фонтаном, на шее бычка делают жгут из веревки. И все. Кровь собрали в кувшинчик из тыквы, добавили молока, размешали и выпили. Бычку же рану залепили слюной или свежим навозом, и «донор», задирая хвост, побежал к стаду…

Самобытность масаев — не результат житья в каком-нибудь малодоступном для остальных закутке Африки. Масаи кочуют в открытой, величайшей в мире долине. Перемежаясь озерами, широкий провал в земле тянется через всю Африку с юга на север. Масаи облюбовали в долине травянистые степи к востоку от озера Укереве (Виктория).

Масайская степь не была спрятана от набегов соседних племен, она стояла на пути арабских работорговцев и европейских миссионеров. Но воинственные масаи сумели устоять против отравленных стрел соседей и против арабских мушкетов. В Христа масаи тоже не захотели поверить, бог, восседающий на вулкане Лонгонот, вполне их устраивал. Уклад кочевой жизни оказался устойчивым от сторонних влияний.

Но европейцы отняли лучшую часть масайской земли. Они оттеснили пастухов к югу с прохладного плоскогорья, где в засуху можно было отыскать воду и пастбища. А когда начался дележ африканских земель, англичане и немцы по линейке на карте разрезали масайскую степь пополам. Единый народ оказался в двух государствах: в Кении и Танзании. Масаи, конечно, помнят этот грабеж. С той поры гордая замкнутость пастухов могла только усилиться.

И белому человеку нечего обижаться, если на желание «пообщаться» масай ответит молчаливым презрением. А если приезжий прицелится объективом, масай потрясает копьем, и это не просто желание попугать. Такие сцены характерны, правда, для туристской дороги, где погоня за живописными снимками осточертела не только масаям. Но стоит с большака повернуть в травянистую степь, видишь других людей. Они по-прежнему сдержанны, но любопытны, не прочь посмеяться, простодушно потрогать твои волосатые руки и поцокать языком от удивления — масайская кожа не знает такой экзотики.

Поговорить с масаями, однако, и тут невозможно. Не много людей на земле могут похвалиться знанием трудного масайского языка.

К тому же масаи ревниво его берегут. Возможно, это и есть главный барьер от сторонних влияний. Откуда масайский язык, откуда вышли сами масаи? Ответы будут не очень ясными.

Веками Африка была муравейником, в котором все двигалось, кочевало, перемещалось.

Считают, что масаи пришли с севера, с Нила, и являются потомками египтян. Есть смельчаки утверждать, что масаи, мол, не что иное, как потомки римских легионеров. Приводятся доказательства: Рим посылал солдат в Африку, и они оседали в ней. Почему бы римлянам не смешаться с местными племенами и не двинуться к югу? А если так было, то понятно, откуда масайская «тога» и несколько латинских слов в языке. Подобные теории — издержки повышенного интереса к масаям. Но так или иначе самобытное племя выделяется в Африке. Это необычайно высокие, стройные и красивые люди.

Они жизнерадостны и умны. Они прекрасные ветеринары и очень смелые воины. Наше желание поближе сойтись с масаями разрешилось неожиданным образом. По пути к заповеднику Серенгети мы увидели человека, сидевшего под тенью пыльных колючек. Заметив машину, он вышел к дороге. Рост его был не меньше двух метров.

— Масай… Кажется, он хромает, — Миша остановился.

Масай хотел, чтобы его подвезли. Прежде чем сесть в машину, он по слою пыли копьем изобразил нору, в которую, когда шел по степи, попал правой ногой. Наверное, был вывих — нога возле ступни сильно распухла. Объяснив причину своего унижения, масай с легким сердцем уселся в машину.

Сразу же стало ясно, что баню масаи не признают и благовониями не натираются. Миша опустил стекла. Масай это понял по-своему.

Он радостно высунул руку и стал ловить ветер. Потом он поднял в двух пальцах воображаемую сигарету и зашлепал губами. Из протянутой пачки масай взял три сигареты, размял, засунул их в рот и с наслаждением стал жевать.

В зеркальце я видел его лицо. Масаю было лет тридцать. Два больших зуба слегка глядели вперед. Операция над ушами была сделана вовремя и очень искусно: в мочки можно было просунуть кулак. Но висели в ушах лишь небольшие значки, изображавшие самолет фирмы «Эр Франс» — подарок туристов нашел достойное применение.

Наша дорога была прямая, через степь к Серорнеру. Но масай похлопал водителя по плечу и показал, что ему надо бы налево. Мы с Мишей переглянулись и решили покориться судьбе.

В масайской степи в сухую пору можно ехать целиком без дороги. Надо только глядеть, чтобы не затесаться колесом в жилье бородавочников. Мы ехали между редких акаций, похожих на зонтики, по желтой пыльной траве.

Степь от нестерпимого солнца у горизонта струилась жидким стеклом. Стадо коров и жирафы, казалось, ходили в прозрачной воде. Скорость была небольшая. Возле сухого ложка, который надо было объехать, масай возбужденно захлопал рукой по сиденью.

— Симба! Симба!

Я моментально откинул люк и увидел, как по траве в сторону уходила львица с толстыми, как хомяки, львятами. Котят мучило любопытство, но львица сердито поддала одного лапой, и семейство скрылось в кустах.

— Симба! Симба! — масай с удовольствием повторял это слово, понимая, что своей зоркостью доставил нам удовольствие…

Масайское поселение издали не увидишь.

Хижины высотою в полтора метра обнесены валом из сухих колючих кустов. Забрехали собаки, и выскочили навстречу машине пять совершенно голых, облепленных мухами ребятишек. Наш пострадавший сделал знак постоять и, хромая, пошел за ограду. Мы видели, как его поприветствовал кто-то не по-масайски полный и с бунчуком из хвоста зебры в руке. Наш масай тоже положил руку на голову толстому в знак приветствия.

Толстый с бунчуком оказался в общине старейшиной. Он знал язык суахили. Поговорив с ним немного, Миша указал на низкое солнце и на машину. Глава поселка понял, что речь идет о ночлеге, но столь необычное дело, видимо, требовало парламентского решения…

— Каа ньюмбани (хорошо, оставайтесь).

Миша усердно и долго объяснял ему, кто мы, откуда и куда едем. Но старик не понял. Он сказал еще раз «хорошо, оставайтесь» и, отгоняя бунчуком мух, пошел заниматься делами.

Масайская бома — это степные убежища от львов для людей и скотины. Скотину на ночь загоняют в середину крепости, и потому площадь в поселке была основательно унавожена. Двенадцать хижин стояли по кругу вдоль загородки.

Строительный материал для них поставляли коровы. Но хорошо затвердевший на арматуре из тонких веток «степной цемент» запаха не имел. В разговоре со стариком мы просили разрешения рядом с бома поставить палатку.

Но или старик не понял, или вступало в силу гостеприимство, наш масай (его звали Олететип) повел нас к себе под крышу.

Верх входа был масаю по пояс. Мы тоже вдвое согнулись, чтобы пролезть в темноту. Это было одно из трех отделений масайского дома. В узкие щели чуть пробивался свет. Оглядевшись, я обнаружил, что наши колени стоят на бычьей шкуре, под которой поскрипывала подстилка из крупной травы. На сучках, торчавших в стенах, висели: посуда из небольшой тыквы, сухой бычий пузырь, пучок разной толщины ремешков. У входа к стенке был прислонен хорошо знакомый масайский щит, расписанный красной, черной и белой краской.

В «горнице» было прохладно, и, если бы не мухи, ночевать здесь было бы сносно…

Судя по навозу в ограде и по костям, разбросанным у забора, стойбище было старым. Масаи меняют место, если скудеют пастбища, высохли водопои или в бома кто-нибудь умер. Когда такое случается, масаи уходят немедля. Бома при этом сжигают. Умерших тут не хоронят. Их относят в кустарник. За ночь шакалы сделают все, что полагается сделать Природе…

На закате степь окуталась синим дымком. Деревья-зонтики сделались угольно-черными. Запах костров из бома созывал всех, кто затерялся на день в степи. Первыми со стадом овец вернулись мальчишки, они деловито загнали скотину и только потом сдержанно походили возле машины. В докладе мальчишек взрослому масаю несколько раз прозвучало:

«Симба! Симба!». Оказалось, львицу с котятами видели и мальчишки. Им даже пришлось потрясти копьями, чтобы львица не соблазнилась бараниной. Старшему пастуху было двенадцать, младшему — восемь.

У масаев со львами давние счеты. Лев не прочь задавить телушку или барана, но смертельно боится масайских копий. Лев на десять шагов подпускает автомобиль, но увидев фигуру с копьем, спасается бегством или прячется.

Война со львами у масаев сделалась чем-то вроде опасного спорта. Мальчишка, который сегодня испугал льва, лет через семь-восемь захочет жениться. Надо будет доказать девушкам свою храбрость. И молодые масаи докажут. Они выследят льва и окружат его. И «царь зверей», способный лапой переломить хребет лошади, погибает в схватке с людьми, вооруженными только копьями.

Сегодня, однако, масаю непросто проявить свою храбрость. Закон запрещает такую охоту — львов осталось немного. Но вряд ли закон масаями соблюдается очень строго…

Любопытно, что пребывание белых людей не стало в бома событием. Возле нас походили, поулыбались и занялись кто костром, кто хлопотами возле телят и коров. «Наш» масай в обществе трех своих жен и семи ребятишек сел ужинать. Олететип был масаем зажиточным — три жены и семь десятков коров кое-что значит у масаев. Бедняки имели в этом бома пять-десять коров, одну жену и вполне надежное число наследников. Старейшина, прояснивший для нас порядки в общине, был небедным масаем, управлял он общиной так, что «всем хватает и мяса, и молока».

Позже всех в бома вернулись восемь моранов с девушками и женщина с мальчишкой, тянувшим на веревке корову. Кажется, мать и сынишка надолго отлучались. Их все обступили. Расспрашивали, тормошили. Мальчишка был совершенно счастливый. Он скинул с себя козлиную шкурку и голым сел у костра.

Он рассказывал что-то чрезвычайно интересное и взрослым, и ребятишкам. Наш знакомый старейшина помахивал бунчуком и тоже слушал мальчишку…

Моран — молодой воин. Его сразу узнаешь среди масаев. Волосы заплетены в косы и покрашены глиной. Голова, ноги и руки украшены костяными и металлическими браслетами. На поясе меч в красных ножнах, в руках копье, щит, боевая палочка с утолщением на конце.

Время воинства — счастливая пора для масая. От работы освобожден. Любовь, война и веселье — вот занятия молодежи. Но воевать сейчас особенно не с кем, да и закон запрещает. Остается любовь и веселье. Вчера молодежь провела время в соседнем стойбище, сегодня вместе с гостями-сверстниками — веселье дома. Наше присутствие, кажется, подливает масла в огонь.

Наперебой поются частушки, сочиненные, видимо, тут же. Несомненно, «обыграны» наши персоны — после одной из частушек, которую спела невысокого роста девица, — взгляд в нашу сторону и дружный смех. Мы тоже смеемся, и это обстоятельство особенно забавляет компанию.

Но главную часть «вечеринки» масаев заняли танцы. Скорее это были даже не танцы, а состязания между моранами по прыжкам в высоту. Не сходя с места, столбиком двое прыгают вверх. Чаще толкнуться, выше подпрыгнуть, перетанцевать партнера! В этот момент худощавые парни особенно красивы и живописны. Девушки, покусывая какое-то угощенье, внимательно наблюдают за кавалерами. Они значительно ниже парней. Трудно сказать, брить голову — это мода или обычай, рожденный укладом жизни? Моранам, несомненно, нравятся их бритые девушки…

Чтобы не мешать молодежи, мы уходим к костру у палатки. Веселье кончается часам к десяти. Сонно дышат коровы, сбитые в кучу, блеет побеспокоенный чем-то ягненок. На изгороди висят три тусклых керосиновых фонаря.

У входа в бома сидит дежурный масай и при свете четвертого фонаря охотится с щипчиками за волосками на коже. Редкие незнакомые звуки в ночи. Прохладно. Месяц серебристым ягненком плывет по небу. В палатке у нас охапка сухой травы. Кидаем на нее одеяла и сразу же засыпаем.

Утром старейшина объяснил нам, откуда вчера пришла женщина с мальчиком… Для масаев стали открывать школы. Смышленого мальчишку определили учиться. «Со своей коровой» он пробыл в школе пол месяца. Но учение и жилье в школе показались неподходящими мальчишке-масаю. Он рвался домой. А когда мать пришла его навестить, они вместе решили, что самое прекрасное дело — обратать коровенку и двинуться к дому.

В деревне беглеца встретили без малейшего осуждения, а пожалуй, с одобрением.

— А что думает старейшина?

Старик не спешил отвечать. Он разжевал сигарету и долго перебирал волосы в бунчуке.

Наконец он сказал, что школа, пожалуй, дело не очень хорошее. Но там учат язык суахили, а он-то, старик, хорошо разумеет, что значит понимать язык суахили. Короче, мальчишку отправят обратно в школу.

Виновник разговора, десятилетний масай, возился с хромым козленком. Когда мы поехали, он вскочил и весело побежал рядом, стараясь не отставать. И долго не отставал, потому что целиною автомобиль двигался медленно…

Какою будет судьба у мальчишки, рожденного в племени гордых людей?

_{Фото автора. 27 июля 1969 г.}

Да, озеро как раз там и должно быть. А синяя плотная тень, наверное, лесок. Пожалуй, кратер просторней, чем я предполагал.

Самый большой на земле кратер. Крутые, поросшие зеленью стенки поднимаются на шестьсот — семьсот метров. Луг с озером и леском имеет в поперечнике двадцать два километра. Большой город поместился бы в чаше.

Нгоронгоро не единственный кратер в этих местах, миллион лет не знающий извержений.

Вблизи от Аруши мы поднимались на кромку Нгурдото, кратера меньшего по размеру, но с такой же голубой окаемкой, с таким же ровным зеленым пространством на дне и такой же торжественной тишиной.

На языке живущих в этих местах масаев Нгоронгоро означает «Чаша в чаше». Я не успел выяснить, что означает название еще одной чаши в горах по соседству. Название почти русское: Маланья.

Славу кратеру Нгоронгоро сделали четвероногие обитатели. Европейцы, впервые увидавшие горную чашу, стояли ошеломленные: «Зеленые поля были усеяны огромными стадами животных, как будто высыпанными из исполинской перечницы. Кратер буквально кишел ими. Изолированный кратер являлся последним оплотом диких африканских животных». Это свидетельство Джона Хантера, автора известной книги «Охотник». Он одним из первых белых охотников привозил в кратер заокеанских клиентов. Как вели себя люди, впервые увидавшие это богатство? «Американцы были как дети, вдруг пущенные в кондитерскую лавку. Они стреляли, пока их ружья не накалялись до такой степени, что стали обжигать руки.

Не хватало суток для того, чтобы удовлетворить их ненасытный аппетит на шкуры и рога». Такие охотники опустошили Африку. Но кратер чудом сохранил обилие жизни. Тут раньше, чем где-нибудь, запретили стрелять. И теперь в одном из самых знаменитых на земле заповедников можно увидеть тысячи диких животных…

Сверху скорее можно угадывать, чем видеть, животных. У обрыва на тумбе — оптическая труба. Опускаем монету, и стекла к самому глазу подносят кусочек зеленого дна. Спрессованный оптикой воздух дрожит, как вода. И в этой воде я вижу табунок зебр и рядом — черного носорога… Скорее в кратер!

Спуск занимает более часа. Машину надо сдерживать тормозом. Но даже на маленькой скорости по камням «Лэнд-ровер» прыгает, как будто снизу получает пинки. Нас провожают странного вида деревья. Кажется, в этом месте богу пришла идея соединить тополь и кактус.

Силуэты деревьев на фоне золотой дымки необычайно красивы. Я бегу из машины выбрать точку для съемки. Но в высокой траве из-под ног у меня пружинкой взлетает кто-то пестрый и гибкий… Сервал! Огромная кошка, пробегая по голым камням, вдруг оглянулась. Не знаю, как там сервал, но я вряд ли теперь захочу расстаться с потертой скамейкой в «Лэнд-ровере»…

Дорога описала по борту кратера плавную полосу и вынесла автомобиль на равнину. Нас теперь окружает синяя стенка, облака через которую зацепились и перевалить не решаются. Они висят над гребнями белой куделью. А над кратером — солнце. Мы едем к озеру и сразу попадаем в окружение полосатых лошадок и антилоп. Зебры, не удостоив нас взглядом, щиплют траву рядом с машиной или бегут рядком, стараясь перейти дорогу у самого радиатора. Наши деревенские лошади гораздо пугливей.

По числу голов первенство в кратере держат антилопы гну. Эти суматошные существа носятся как помешанные. Кажется, они непременно хотят побывать у нас под машиной и только в последний момент делают остановку, думают полсекунды и боком, боком, с поднятым кверху хвостом уносятся в сторону, совершенно противоположную той, куда только что направлялись. В кратере гну платят самую крупную дань местным хищникам.

Вблизи от озера мы наблюдаем любопытную сцену. Молодая гнучиха только что родила. Она с испугом глядит на мокрое существо и робко, осторожно начинает лизать гнучонка. Посвящение в жизнь происходит на глазах здешнего мира. Три желтых с черной полосой козлика томи равнодушно пасутся рядом. Зебры затеяли драку в десяти шагах от роженицы. Из травы поднялись и низко пролетели венценосные журавли.

Кажется, нет никому дела до матери и гнучонка. Однако гнучиха беспокойно глядит на песчаную осыпь. Я поднимаюсь на крышу автомобиля и вижу причину беспокойства гнучихи. Под песчаным обрывом стоит гиена. Вид у нее сонный.

Желтая, в черных крапинах шерсть всклочена, брюхо отвисло. Гиена сыта и не думает нападать. Но антилопе есть чего опасаться. В кратере около тридцати львов, столько же гиен и чуть меньше шакалов. Половина новорожденных гнучат почти сразу же погибает. И никто не заступится, не вмешается. Все в кратере предоставлено хорошо отлаженному механизму Природы. Расплодись гну слишком сильно — не хватит на всех травы. А кратер должен прокормить очень многих.

На берегу озера мы с Мишей просим шофера остановиться, лезем на крышу машины и, загибая пальцы, считаем всех, кто попадает на глаза. Гну, зебры, стайки газелей Томсона и чуть более крупные газели Гранта. Похожие на коров антилопы канны. Два носорога мирно пасутся в осоке у ручейка. А дальше, как стога сена, — девять слонов. Каким-то чудом в кратер пробрались бегемоты. Один из них пыхтит рядом с машиной. Озеро мелкое. Бегемоту хочется спрятаться. Он торопливо идет по дну, но спина не скрывается… Водяные козлы, страусы, обезьяны, шакалы… Не сходя с места, мы насчитали семнадцать видов крупных животных.

Это без многочисленных крупных птиц — пеликанов, фламинго, гусей, цапель, ибисов, заполонивших воду.

На земле нет больше места, где жизнь была бы так же разнообразно обильна. Кажется, Африка собрала в кратер на непредвиденный случай понемногу всех своих обитателей. «Африканский ковчег!» — восклицают туристы. Да, впечатление музея и зоопарка! Но зверей никто не неволит, никто не держит. Живут они первобытным законом: выживают сильные, слабые умирают…

— Джентльмены, львица! — шофер глазами показывает на ручей.

Львица. Оглядевшись, молодой зверь ложится и, как кошка из блюдца, начинает лакать бегущую воду. Хвост у львицы то мягко бегает по траве, то жестким поленом упирается в землю.

Мы подъезжаем ближе и выключаем мотор. Львица на две секунды поднимает усатую морду и опять припадает к воде.

Утолив жажду, львица скрылась в траве. Но минут через десять на сухом берегу того же ручья мы увидели сразу пять старых и молодых львов.

Львы спали. Мы подъехали метров на сорок — спят. Двадцать метров… десять… Три метра — спят! Позы как у спившихся личностей. Глава семьи с косматой, нечесаной гривой небрежно раскинул ноги и, кажется, специально для мух выставил туго набитый живот. Рядом с ним лежал, видимо, младший сынок. Двое детей постарше, не открывая глаз, хвостами сгоняли мух. Мать-львица лежала чуть в стороне. В объектив я разглядел странно белевшую нижнюю челюсть.

— У львицы несчастье, — сказал шофер. Три дня назад во время охоты зебра саданула копытом львице по челюсти. Неизвестно, что стало с зеброй, но львица обречена. Какой-то закон предписывал раненой львице держаться в стороне от семьи. И было неловко донимать зверя.

Машину львы совсем не боятся. Шофер сделал два круга около спящих, только тогда папаша поднял голову и удивленно воззрился прямо в мой объектив. Низкое солнце подсветило львиную гриву. Зверь был прекрасен. Люди его нисколько не волновали. Он зевнул, потом громко рыгнул и повалился вверх животом…

Возвращаясь к дороге наверх, мы видели, как под ногами у зебр деловито пробежали два чепрачных шакала. Видели, как танцевали на маленьком островке венценосные журавли и тихим вечерним строем двигались к лесу слоны. Мы сделали остановку, ожидая, пока слоны минуют дорогу. Шофер сказал, что к этим слонам (исключая одного со сломанным бивнем) можно подъехать совсем вплотную…

Быстро звери начинают доверять человеку, если он не стреляет. А ведь не так уж давно тут возле леска с охотником Херстом случилась драма. Он ранил слона. Тот скрылся в кустах.

Херст, пытаясь перехватить его, пошел в кусты, но, прежде чем охотник вскинул ружье, слон схватил его хоботом. Вот запись рассказа слуги-африканца, который видел, как это было. «Слон схватил бвану Херста, понес его к дереву и стал бить о ствол. Бвана закричал, и слон ударил его еще раз; бвана крикнул второй раз — слон ударил сильнее. После этого бвана перестал кричать — слон бросил его и ушел».

Сейчас слоны уходили неторопливой грифельно-синей шеренгой. Они скрылись в лесу, не произведя ни малейшего шума.

Без солнца кратер наполнился синевой, густевшей с каждой минутой. Белые облака по краям темного гребня в том месте, где скрылось солнце, казалось, вот-вот расплавятся и золотом потекут в потемневшую чашу. Я надел свитер…

Оглянувшись с высоты полдороги, мы увидели в темноте огонек. Это масаи зажгли костер. Жизненное пространство в кратере со зверями делили три маленьких поселенья людей.

Рано утром мы опять спускаемся в кратер. На этот раз нас занимает один только зверь — носорог. В знаменитой «африканской пятерке» — слон, носорог, буйвол, лев, бегемот — носорог занимает особое место. «Забыл вымереть», — сказал Миша, когда мы первый раз увидели носорога. Странное «бронированное» существо в сорока метрах от нас объедало кустарник. Тяжелая серая туша была неподвижна. Двигалась челюсть, и беспрерывно двигались волосатые уши. Уши поймали что-то тревожное для хозяина. Носорог вдруг сразу перестал жевать и кинулся напрямик по кустам. Треск, чавканье грязи — живой танк ломился по зарослям. На открытом месте носорог «включил тормоз» и опять сделался неподвижным. Большой, чуть загнутый рог увеличивал сходство с танком. Любопытно, что африканцы, воевавшие в Европе, называли танк фару — так же, как они зовут носорога.

Их было много. Один кинулся на машину. Я не успел опомниться, как всю площадь кадровой рамки заполнил рог и торчком стоящие уши…

«Вымирать» носорогам издавна помогали охотники. Теперь, когда животных осталось считанное число и охота на них повсюду запрещена, носорогов бьют браконьеры. Гонением на себя звери обязаны рогу, состоящему из уплотненного волоса. Истолченный рог будто бы возвращает старикам молодость. Средневековое шарлатанство дожило до космической эры. Особенно жаждут омолодиться богатые старики Индии. Своей жизнью за это платят ни в чем не повинные носороги.

Зверь умеет за себя постоять. Но охотник с пучком отравленных стрел садится на дерево и, ловко подражая звукам влюбленной самки, подзывает обладателя рога на расстояние полета стрелы. Поражаешься разрушительной силе яда. Капелька темной мастики, сваренной из веток и корешков дерева, растущего в тех же местах, где живут носороги, валит с ног стопудового зверя.

В природе из-за крайне плохого характера дружить с носорогом никто не желает. Упрям. Раздражителен. Без малейшего повода — рог книзу и мчится в атаку. Благоразумный слон, имея большое преимущество в силе, все-таки уступает ему дорогу. Львы тоже предпочитают не иметь дело с толстокожими подслеповатыми существами, хотя при случае могут напасть на детенышей — маленьких «игрушечных» носорогов.

Надеясь на силу, носорог довольно беспечен.

Человек с хорошими нервами может подойти к лежащему носорогу достаточно близко. Но мотор у машины надо держать включенным, а дверцу открытой. Подобные вольности туристам, конечно, не позволяются, да и мало найдется охотников испытать силу полуметрового рога. Но у мальчишек-масаев есть отчаянная игра. Надо неслышно подойти и положить на спину спящему носорогу камешек.

Кто-то другой, подкравшись, должен взять этот камень, потом опять положить… Не зря масаев считают самыми смелыми в Африке.

В кратере Нгоронгоро для носорогов истинный рай. Их тут больше, чем в любом другом месте Африки. И мы без труда находим двух, потом сразу трех носорогов. Они мирно пасутся вперемешку с зебрами. С тридцати метров в мощный объектив видны даже складки кожи у зверя. Видно даже мух и личинок, которых собирают красноклювые птицы. Одна из птиц залезает в ухо и наводит там чистоту. Носорог трясет головой, но птица делает свое дело. Крылатые санитары мгновенно взлетают, как только машина приближается слишком близко. Это лишний сигнал опасности, и носорог трусцой, задрав тонкий хвост, убегает.

Мы вдоволь наездились вокруг щипавших траву зверей и собрались покидать кратер, как вдруг один носорог выскочил из кустов, стал обегать наш «Лэнд-ровер». Я снимал в это время через верхний открытый люк. Кое-что зная о носорогах, я подал Мише длиннофокусный объектив и спешно привел в готовность обычную камеру; и как раз вовремя — носорог достиг подветренной стороны. Сильный запах, кажется, подстегнул зверя. По прямой линии носорог кинулся на машину. Я не успел опомниться, как всю площадь кадровой рамки заполнили большой рог и торчком стоящие уши…

Иногда носороги бросаются лишь попугать. Но в этот раз атака была серьезной. Я нырнул в люк. И тут же машина дрогнула от удара… Но странно, «Лэнд-ровер» не опрокинулся и даже продолжал ехать, а шофер был спокоен, как будто не туша в полторы тонны, а деревенский теленок по неразумности захотел испытать силу. Оглядели машину. Выше заднего колеса была хорошая вмятина. Мы с Мишей поцокали языками, но шофер показал нам еще четыре такие же отметки. Машина бы наверняка опрокинулась, не будь в атаке у носорога слабого места. Удар наносился не с разбегу. Носорог делает остановку и только потом бодает машину.

— Это, наверное, Джордж, — сказал шофер и попросил бинокль разглядеть убегавшего зверя.

Джорджа недавно усыпляли для каких-то обмеров. Стреляли в него шприцем с машины. С тех пор Джордж не выносит «Лэнд-роверов».

— А может быть, новичок… Носороги иногда спускаются с гор. Возможно, это один из тех, кто не усвоил порядки в кратере…

Нгоронгоро… Прощаясь, мы опять стоим на краю голубой чаши. Теперь я знаю: темные точки на внутренних склонах — это деревья с ветками сочными и колючими, как стволы кактуса. Два темных пятачка на зеленом — это деревни масаев. Сегодня пасмурно. Через лиловую тучу солнце пробивается в кратер мощным, дымным от влаги лучом. Кажется, большой прожектор с неба осветил луг. Темные подвижные пятна-это стада антилоп. Пятна светлее-зебры.

Одиночных зверей сверху не видно… Миром и покоем веет из чаши, наполненной жизнью.

Тут наверху нам сказали: «После убийства Роберта Кеннеди в эти места оправиться от беды привозили одного из его сыновей».

_{Фото автора. 31 июля 1969 г.}

Мы громко говорим, кашляем, раза три объезжаем ствол дерева. Лежит! Глаза, правда, чуть приоткрыты, и он, конечно, видит машину, но ни страха, ни любопытства на морде не появилось. Решаем спокойно чуть подождать…

И терпение вознаграждается. Леопард встал, потянулся, прошел по ветке, как домашняя кошка, поскреб когтями кору, поиграл мускулами. Все, что случилось потом, даже видавшего виды мистера Мура заставило ерзать от возбуждения.

Отряхнув сон, леопард вспомнил свою добычу. Он долго ее разглядывал, а когда убедился в сохранности антилопы, так же пристально поглядел вниз, на машину. Я встретился с ним глазами и сразу вспомнил рассказы охотников. «Леопард, притаившись, может пропустить человека, но если охотник и зверь встретились взглядом, леопард нападает мгновенно, без колебаний». Наш леопард не спешил, но искры в зеленых глазах ничего хорошего не сулили, и я подобру-поздорову спрятался в люк и плотно его закрыл. Это, кажется, успокоило зверя. Машина без торчащего на ней человека его, как видно, мало тревожила. Леопард зевнул и стал опять изучать свою кладовую.

Потом он легко прыгнул на сук повыше, еще прыжок, и вот уже кошка вцепилась зубами в висевшую антилопу, освободила ее из развилки и стала с сука на сук перетягивать вниз.

Человеку с таким грузом в ветвях вряд ли управиться. Но леопарду цирковой номер вполне удается. На нижнем суку, урча и поглядывая вниз, леопард стал лизать окровавленный бок добычи. Отдохнув и слегка поразмыслив, кошка, наверное, решила: «Эти друзья в своей колымаге не очень опасны, но еду от них лучше все-таки спрятать». Опять акробатический трюк, и я едва успеваю заснять момент, когда леопард с антилопой в зубах прыгнул на землю. Не теряя времени, леопард поволок антилопу по траве в заросли. Метров шестьдесят мы ехали сбоку, я беспрерывно снимал, а мистер Мур правил машиной и возбужденно говорил одну фразу:

— Вы родились с серебряной ложкой во рту… (По-русски — это «родиться в рубашке».)

Джентльмены, вы даже не знаете, как нам всем повезло! Я тут пятнадцать лет, но такое первый раз вижу…

Леопард подтащил ношу к зарослям. И потом минуты две мы видели, как у него на пути качались колючие травы. На радостях мистер Мур пригласил отужинать в его доме, и мы расстались до вечера.

Но прежде чем увидеться с англичанином у него за столом, мы еще раз встретились с леопардом. Целый день мы ездили в лощине над рекой Львов, а когда возвращались к ночлегу, решили проверить: действительно есть у леопардов любимое дерево или об этом только рассказывают? Мы сделали крюк, отыскали утренний след машины и без труда нашли большую акацию. Еще издали было видно: леопард здесь. Голенастая кошка, как будто в подарок фотографу, ходила взад и вперед по большому суку…

…За столом разговоры неизменно возвращались к «нашему» леопарду. А в минуту воодушевления мистер Мур (он работает заместителем директора института в заповеднике Серенгети) сказал смешные слова: «Джентльмены, человек, однажды прочитавший «Одиссею», на всю жизнь остается человеком, прочитавшим «Одиссею». Сегодня, джентльмены, можно сказать: человек, однажды увидевший леопарда, всегда останется человеком, увидевшим леопарда».

_{Фото автора. 2 августа 1969 г.}

* * *

В нашей печати Гржимек был назван чехом, и многие до сих пор считают его уроженцем Чехословакии. Ошибка вызвана необычной для немца славянской фамилией. Гржимек родился в Германии, на землях, граничащих с Польшей.

Его профессия — ветеринар. И он достиг высот в этом деле, став доктором ветеринарных наук. Он стал также доктором биологии и работает директором зоопарка во Франкфурте-на-Майне. Своим человеком могут считать Гржимека журналисты — он редактирует популярный журнал, выступает по телевидению и в печати страстным борцом-публицистом.

Перу Гржимека принадлежит несколько книг. Их популярность завидна любому из пишущих. Книги Гржимека переведены на двадцать шесть языков, в том числе и на русский. Высокие лавры Гржимек получил также в кинематографе.

Его фильм «Серенгети не должен умереть», сделанный совместно с сыном Гржимеком Михаэлем, получил «Оскар» — высшую из мировых наград. Это единственный «Оскар», полученный кинематографом ФРГ. В чем секрет такого успеха? Талантливый человек?

Да, талантливый. Удачливый человек? Да, удачливый и счастливый, потому что свой хлеб в жизни добывает любимым делом. Но главный секрет успеха заключается в сущности дела, которому Гржимек служит всю жизнь.

А дело очень простое. Оно началось в детстве со страстной любви ко всему живому, ко всему, что «бегает, ползает и летает». С курами, ужами и лошадьми Гржимек возился, когда стал студентом. Не изменил своей страсти и взрослый Бернгард. Когда Германия лежала в руинах и мало кто думал о зебрах, волках и оленях, он, превозмогая тысячи трудностей, восстанавливал зоопарк.

Чуткий и проницательный человек хорошо понял, что его обостренная любовь к живой природе свойственна всем людям. Переселяясь из деревень в города, люди вдруг почувствовали, как много значит для человека слышать пение птиц, нечаянно встретить оленя в лесу или даже наблюдать, как бегает мышь, стрекочет кузнечик, плещет рыба в реке. Бетонные стены, асфальт, огни и стекло городов не могут заменить человеку живого мира. Спасаясь от тоски по живому, люди хотя бы на время стараются вырваться из городов или, потеснившись в домах, заводят собак, кошек, птиц в клетках и рыбок в стеклянных ящиках. Необычайно большим стал интерес ко всем новостям из «потерянного мира». Заметки о жизни природы стали печатать даже политические газеты. Самыми популярными передачами телевидения сделались передачи из мира природы. И неизбежно было появление человека, который умел бы объяснить людям смысл их привязанностей, рассказать об открытых и не открытых тайнах живого, показать совершенные образцы природы, помочь заглянуть в уголки земли, недоступные большинству из людей.

Ежик на машине.

Бернгард Гржимек был не единственным человеком такого призвания. Но он имел все данные, чтобы стать среди них первым. Он был биологом и хорошо знал таинства жизни. Он был ученым и понимал сложные взаимосвязи всего живого. Он был поэтом и раньше других видел совершенство и красоту творений природы.

Он умел писать и рассказывать и не гнушался нынешней техники, хорошо понимая ее роль в общении людей. Наконец, он просто горячо любил природу и человека. Все это вместе быстро сделало Гржимека любимым писателем, другом-советчиком и умным собеседником по телевидению. Гржимек, однако, не мог оставаться только просветителем, посредником между природой и человеком. Он лучше других понимал последствия бездумной деятельности на земле, в которой природа почти всегда приносится в жертву. Загрязнение рек, разрушение почвы, исчезновение лесов, гибель животных…

«Если не образумиться, дорогая для нас планета превратится в место, малопривлекательное для жизни». Гржимек стал страстным борцом за землю, приносящую человеку радость. У него и для этого были все нужные качества: мужество и убежденность в своей правоте.

Дорогу пересекало стадо слонов.

* * *

С природой Африки имя Бернгарда Гржимека связано особым образом.

В пасмурный день декабря 1957 года из Франкфурта на юг стартовал маленький одномоторный самолет, выкрашенный под зебру. («В случае аварии его нетрудно будет найти»). Путь этой малютке с названием «Утка» предстоял очень большой — десять тысяч километров, в том числе над Средиземным морем и пустынными землями Африки. Последняя посадка была намечена за экватором. Двое людей за штурвалом не были профессиональными летчиками. Они обучились вождению самолета специально для работы, которую собрались выполнить. Они летели теперь, меняя за штурвалом друг друга.

Это были отец и сын, Бернгард Гржимек и Михаэль Гржимек… Я приведу сейчас несколько строк из книги, написанной после необычного путешествия.

«Михаэлю, который сидит сейчас рядом со мной в своей меховой курточке, — двадцать три. Он не только мой сын, это мой единственный настоящий друг. Еще совсем маленьким мальчиком он помогал мне в моих опытах с волками и собаками. Позже он превзошел меня в фотографировании животных и перешел к киносъемке. Когда ему было всего семнадцать лет, его любительские фильмы уже отмечались как выдающиеся. А потом у него засела в голове мысль отснять цветной фильм по мотивам моей книги «Для диких животных места нет». Нам хотелось, чтобы многие миллионы людей Европы и Америки узнали о том, что львы и слоны, носороги и жирафы, эти удивительные существа, которыми все так восхищаются, постепенно исчезают с лица земли и что последнее их убежище — национальные парки — все сужается…»

Снятый фильм имел огромный успех и принес авторам порядочно денег. Как лучше распорядиться этими деньгами? Сначала возникла мысль выкупить у английских властей земли, отрезанные у заповедника Серенгети, и «передать их диким животным». Но, изучив хорошо проблему, отец и сын принимают другое решение. Танзанийский национальный парк Серенгети — единственное на земле место, где еще остались большие стада диких животных.

Но звери не паслись на одном месте. Они то заполняли всю степь, то исчезали куда-то. Куда уходили животные, каковы пути их миграций?

Об этом можно было только догадываться. И по этим догадкам заповедные земли урезались и урезались. Надо было точно узнать пути и районы миграции. Но как это сделать?

«У правительства Танзании нет денег для подобных исследований… Я помню, мы часто лежали на нашем балконе, задрав ноги высоко на перила, и ломали себе голову над тем, как решить эту задачу.

— Мы должны научиться летать, — как-то вдруг осенило Михаэля.

Меня это несколько ошеломило, но я понял, что он прав. В течение нескольких недель у нас шли ожесточенные бои с женами, но победа осталась за нами… В свои сорок восемь лет я впервые решился сесть за руль самолета…»

И вот полосатый маленький самолет летит в Серенгети. На обычной карте этот клочок земли к востоку от озера Виктория не означен. Но самолет разыскал эту землю и благополучно сел среди пасшихся зебр, антилоп и жирафов.

И началась работа, тяжелая и радостная.

Отец и сын стали жить в алюминиевом домике, о который по ночам терлись львы. А днем они летали, постепенно осваивая технику подсчета животных с воздуха, искали способ ловить и метить зверей, чтобы потом проследить пути их миграции… Были в работе риск, опасности, забавные приключения и мучительный поиск, но дело решилось успешно.

Впервые в Африке на обширном пространстве звери были сосчитаны, и люди могли сделать вывод, каким должен быть на земле один из главных ее заповедников. Во время работы отец и сын вели киносъемку и подробный дневник.

Книга «Серенгети не должен умереть» и фильм того же названия известны теперь во всем мире.

И мы во всех подробностях можем проследить за благородной работой и увидеть красоту Серенгети. Но радость этой победы узнал только отец.

Михаэль Гржимек погиб в Серенгети. Случилось это в самом конце работы.

«После обеда Михаэль собирался полетать над горой Ленган, озером Натрон и равниной Салан, чтобы разведать, где сейчас находятся животные, которых мы собираемся снимать завтра. Он просит меня не лететь с ним, потому что на обратном пути хочет захватить с собой двух наших помощников… Я сажусь за стол, пишу и не обращаю внимания на то, как Михаэль уходит. Через несколько минут шум самолета затих вдали».

Утром профессор Гржимек завтракал в сторожке на дне кратера Нгоронгоро. В окошко посыльный масай протянул записку лесничего.

«Я должен вам сообщить прискорбное известие: Михаэль погиб в авиационной катастрофе. Он лежит здесь, наверху в моем доме».

На месте гибели самолета эксперты сделали заключение: в крыло машины ударился летевший навстречу гриф, образовалась большая вмятина, заклинило управление, самолет накренился и врезался в землю.

Михаэля схоронили на краю кратера Нгоронгоро, в таком месте, откуда видно равнину со стадами вольных животных. На пирамиде из серых камней укрепили литую доску.

МИХАЭЛЬ ГРЖИМЕК

12.4.1934-10.1.1959

Он отдал все, что имел, даже свою жизнь за то, чтобы сохранить диких животных Африки.

Михаэль Гржимек.

* * *

Этой же надписью отец кончает книгу о Серенгети. А начинается книга словами: «Могу пожелать всем отцам иметь такого сына, каким был мой, — верного помощника и друга, который все понимает с полуслова. Я бесконечно благодарен судьбе даже за те недолгие годы, которые прожил рядом с ним».

Это только одна страница, правда, самая яркая и драматическая, из большой человеческой жизни.

Мы сидим с профессором на лужайке у края обрыва, под которым сверкает озеро и синеет тропический лес. На открытой поляне, как раз под нами, лениво ходят слоны. Это, наверное, стадо, которое мы снимали…

За три часа о многом поговорили, чуть-чуть коснулись и памяти Михаэля, но я почувствовал, как до сих пор отцу тяжело. Могила стоит у дороги, соединяющей заповедники, и Гржимек, часто бывая в Африке, не может ее миновать. Я представляю, как он глушит мотор, выходит из машины и обнажает седую голову.

Он работает столько, как будто их, Гржимеков, по-прежнему двое. В Африке он бывает несколько раз в году. Тут у него множество дел. Даже просто их перечислить довольно сложно. Опыты над животными в заповедниках, визиты в научные центры (в Серенгети созданы институт и лаборатория имени Михаэля Гржимека для изучения дикой природы, Бернгард Гржимек является их куратором). Он занят съемками нового фильма, работает над статьями и книгами. Но едва ли не главной частью всех его больших и малых забот надо считать работу, которую у нас называют общественной. Гржимек встречается и постоянно ведет переписку с государственными деятелями молодой Африки. В конечном счете от их доброй воли и мудрости зависит судьба африканской природы. Авторитет Гржимека тут огромен. Иногда его специально приглашают для консультации или просят у него помощи.

Гржимек убедил африканцев, что их природа может стать источником, питающим национальную экономику, — «слонов и жирафов будут ездить смотреть с таким же интересом и радостью, с каким ездят смотреть Колизей и Кельнский собор». Туристов в Европе он убедил, как важно поддержать копейкой дело охраны природы. Люди не только стремятся теперь побывать в Африке, но и жертвуют на охрану животных, как жертвовали когда-то на строительство храмов.

Одна из главных работ Гржимека в последние годы — многотомное издание о животном мире земли, выходящее под его именем.

Очередной том только что вышел. Гржимек захватил его показать друзьям в Африке. Мы вместе листаем прекрасную книгу о птицах. Со времен Брема это первая попытка так же полно, но на нынешнем уровне знаний рассказать о животных. И попытка удачная! За Гржимеком укрепляется слава современного Брема.

Профессор много ездит по свету, три раза был в Советском Союзе и много доброго рассказал о наших людях, о нашей природе. В заповедниках Африки нас принимали по-дружески.

Многие разговоры начинались словами: «Да, да, нам профессор рассказывал…» Таков он — немец со славянской фамилией Гржимек.

Остается добавить только: среди прочих забот лежит на нем забота о воспитании внуков, двух сыновей Михаэля — Степана и Христиана. Одного из них он недавно привозил в Африку.

* * *

Дня четыре назад я получил письмо из Франкфурта-на-Майне. В уголке на конверте отпечатан знакомый ежик. Бернгард Гржимек спрашивает о репортажах из Африки, сообщает, что в апреле, боясь юбилейного шума, он на две недели уехал в горы, но что юбилейные торжества все-таки состоялись, и теперь он отвечает на горы писем. «В сентябре буду в Москве. Тогда смогу увидеться со всеми друзьями».

_{Фото В. Пескова и из архива автора.}

 _{12 августа 1969 г.}

* * *

Серенгети — малая часть степного пространства. Границы национального парка обозначены лишь на картах. На земле же в одном только месте, возле дороги, стоит каменный знак с надписью «Серенгети». Та же степь, но магическое слово заповедник заставляет искать глазами что-нибудь новое, и, проехав километров пятнадцать, мы видим наконец чудеса Серенгети. Сначала на горизонте появились неясные тени. Бесконечную ленту живых существ можно было принять за бегство разбитых армий. Неторопливо и методично армии двигались с востока на запад. С бугорка стало видно: движение идет в несколько ниток, и все они пересекают нашу дорогу. Я протер от пыли бинокль. Бесконечная армия состояла из темных больших антилоп валдбист, известных у нас под названием гну.

Машина встретилась с первой шеренгой. Мы стали, и антилопы остановились. Замерла вся шеренга. Лишь в дальних тылах теснились, двигались, напирали. А первые не решались идти.

Они изучали нас, помахивали хвостами и не знали, что делать. Выручил антилоп полосатый эскадрон зебр. Смышленые лошади, разглядев хорошенько автомобиль, отошли параллельно дороге и цепочкой одна за другой перебежали ее. Они развернулись мордами к антилопам: ну вот, смотрите, ничего страшного. И стоявшая первой гнучиха одолела терзавшие ее страхи.

Вприпрыжку, кидая кверху задние ноги, она помчалась через дорогу. За ней — остальные.

И вся бесконечная темная лента пришла в движение. У дороги антилопы приходили в неистовство. В сплошной пелене пыли проносились черные головастые бесы. Наступил момент, когда уже и нельзя было понять, кто там бежит — топот и мелькание каких-то теней в пыли. Так продолжалось почти полчаса и могло тянуться до ночи — шеренга не иссякала. Беспрестанно сигналя, мы двинулись в гущу пыли и, улучив момент, пересекли бесконечный живой поток.

Но дорогу пересекала еще одна темная лента, потом еще и еще. Антилопы и зебры упрямо стремились к какой-то цели. Мы были свидетелями удивительного явления природы — массовой миграции животных.

В Серенгети в поисках лучшей травы, водопоев и солонцов животные движутся круглый год. Но теперь, в феврале — марте, была пора главных передвижений, после которых степь на время пустеет. Земля будет выжжена солнцем, высохнут травы и водопои. Великое население Серенгети уходит на это время поближе к горам, в места более влажные, и вернется в степь, как только начнется сезон дождей.

Переходы начались, когда на земле еще не было человека. И, возможно, в те времена проложены тропы, по которым движутся звери. За травоядными антилопами, зебрами и газелями по пятам идут хищники: львы, шакалы, гиены, дикие собаки и птицы-стервятники. Проезжая, мы видим их постоянно. Они встают из травы с отвислыми от еды животами или рыщут мимо спокойно идущих валдбистов, выбирают ослабевшую жертву…

Мы ночевали в маленьком заповедном местечке с названием Серонеро и утром смогли увидеть миграцию сверху — из самолета. Маленький самолет несет в Серенгети постоянную службу. С него проводят учет животных, следят за пожарами и набегами браконьеров. Нам самолет дали бесплатно и искренне дружелюбно после записки профессора Гржимека. Начиналась записка так: «Дорогой Филд, я думаю, очень важно журналистам из Москвы увидеть миграцию…»

Директор заповедника мистер Филд сам поднял самолет, и в течение часа мы видели зрелище, которое ни в каком другом месте земли увидеть уже нельзя. Цепи антилоп гну сверху казались черными нитками бус, перехлестнувшими землю от горизонта до горизонта. В поисках начала или конца этих нитей мы пролетели над высыхающим озером и увидели: нити тут сходятся. Утомленные звери паслись и утоляли у воды жажду. Под низко пролетающим самолетом все приходит в движение.

Кажется, кто-то разворошил в степи множество муравейников…

В одном месте наблюдаем драматичную картину. Антилопы гну стремятся перейти речку. На желтоватой ленте воды их почему-то привлекает один только брод. И тут, как на людских переправах во время войны, столпотворение.

Сотни валдбистов не выбрались из воды. И звериная армия, напирая и напирая сзади, идет по трупам. В открытую форточку самолета доходит снизу смердящий запах. На переправу запах привлек множество хищников. Мы видим, как по кромке воды бегут четыре желтые гиены и поднимаются черные стаи грифов. Боясь разделить судьбу Михаэля Гржимека, берем круто в сторону, хотя ужасно хочется поснимать редкое зрелище…

Как стол, ровная степь. Местами лежат на ней громадные камни. Они как острова в желтеющем море. В камнях любят прятаться леопарды… Пролетая над краем степи, видим редкие деревца, синеватые склоны гор, мелководные речки. Тут постоянно живут слоны, крокодилы, стада бабуинов. Сюда спасаться от зноя и голода движется все живое.

* * *

И еще одну ночь мы провели в Серонеро.

Я плохо спал. Оглушительно громко трещали в траве сверчки, и до рассвета возле дома топтался и ревел буйвол. Мы выходили с фонариком, но видели только рубиновые глаза зайцев. Зайцы паслись почти у порога…

Утром нас пригласили в молодой институт Серенгети. Он создан недавно и обещает стать важным центром по изучению дикой природы.

Полтора десятка аккуратных небольших домиков архитектор искусно поставил у подножия каменных глыб. Они почти незаметны, и звери, кажется, не напуганы присутствием человека — под окошком одного из домов пасутся зебры и ходят жирафы.

Ученым тут надо решать много важных проблем. Одна из них, не самая главная, но любопытная и понятная всем, кто бывал в Серенгети, — степные пожары. В сентябре земля как будто посыпана порохом. Пожар вызывает любая крупица огня. Вся степь в пожарах. Огонь идет медленно, съедая все, что способно гореть, и мчится с гулом, если подуют ветры. Веками племена, живущие в окрестностях Серенгети, поджигали степь, чтобы собрать потом подгоревшую живность. Точно так же поступают они и теперь. Правда, живность за тысячи лет привыкла к огню и не очень его боится. Львы часто прыгают через пламя и ложатся на горячую землю. Спасаясь от огня, многие звери не убегают, а прыгают на опаленную землю, где после первых дождей вылезут травы.

Правда, кое-кто погибает, и в первую очередь змеи и черепахи. А как бороться с огнем? Пойди поймай поджигателей!

Но вот наукой поставлен вопрос: а надо ли бороться? Если все как следует взвесить и подсчитать, выходит, вреда от пожаров меньше, чем пользы. Без пожаров степные травы плохо растут. А тощие пастбища сокращают число животных намного больше огня. Пожары в этих местах стали частью отлаженного механизма природы…

В институте работают англичане, африканцы, голландцы, немцы, американцы. Доктор Лемпри, возглавляющий институт, сказал, что здесь ожидают приезда двух советских ученых: эколога и специалиста по химии почвы. «Мы очень их ждем и просим сказать об этом в Москве. Всюду, где можно быть вместе, ученым надо быть вместе. Охрана природы — благородное поприще… А жемчужину земли Серенгети сохранить можно только общими силами». Это последняя запись в моем блокноте о Серенгети.

Кажется, кто-то в степи разворошил множество муравейников.

_{Фото автора. 14 августа 1969 г.}

Чем болеют темнокожие люди? Большинство болеют тем же, что и в Европе. Удивительно многих подстерегает рак. Принято считать, что эту болезнь породила нервная сутолока городов, нечистый воздух. Но, оказывается, слишком горячая, торопливо съеденная мамалыга и большая радиация африканского солнца тоже влекут болезнь — рак пищевода, рак кожи. Много больных ревматизмом и воспалением легких. Есть и болезни сугубо местные.

Недоедание. Нехватка белков в еде. Особенно много страдает детей. Одна из болезней называется «квашиоркор» — «красный мальчик».

От недостатка питания ребенок становится красным, белеют волосы. Врачи делают все, что в их силах, но болезни, рожденные голодом, без перемен в жизни искоренить невозможно.

Наших в госпитале двадцать один человек — врачи, техники, лаборанты. Еще четыре врача — чех и индийцы. Наши — из разных мест. Хирург Косоротов Владимир Львович — москвич, другой хирург — Дудко Василий Иванович — украинец из города Черновцы, Пивоварова Панна — из Ровно, Радионова Александра — из Тулы… Муж и жена Олег и Татьяна Сиренко учились в Харьковском институте, работали в горном селе в Карпатах, теперь оба лечат детишек-кенийцев…

Справедливо сказано: «Человек за рубежом своим поведением может принести своей стране или много вреда, или много пользы». Советские врачи за год работы приобрели добрую славу. Африканцы любят давать своим детям имена знаменитых или чем-нибудь дорогих им людей.

В домах под тростниковыми крышами в окрестностях Кисуму живут несколько ребятишек с любопытными именами: Одиамбо Дудко, Отиена Сиренко, что означает: Дудко, рожденный после полудня, и Сиренко, рожденная утром. И еще

Госпиталь в Кисуму.

это значит: родители ребятишек лечились в госпитале и хорошо помнят советских врачей.

…А теперь я должен сделать поправку: в Кисуму сейчас работают только двадцать наших людей. Не стало хирурга Владимира Львовича Косоротова. Держу в руках телеграмму из Кении и не могу поверить горьким словам.

Мы встречались с Владимиром Львовичем у него в доме, в момент, когда он говорил с африканцами у дверей госпиталя, в прохладном зале операционной, когда хирург извлекал обломок копья из плеча африканца. Я любовался лицом сильного и красивого человека, любовался могучим, мне казалось, несокрушимым телом хирурга. На пороге операционной я сделал несколько снимков на память. Никто не знал тогда, что это будут последние снимки.

В Кисуму на Косоротове лежало много забот. Ежедневные операции, руководство группой наших врачей, он же был главой всей русской общины в Кисуму. Он был заступником, помощником и советчиком. Умер он неожиданно. Пришел домой после операции, лег отдохнуть и не встал. Сердце…

В жизни любого из нас есть что-нибудь стоящее доброго слова.

Владимир Косоротов был человеком, о котором много добра надо было сказать при жизни. Но как всегда, слово опаздывает. Сердце, которое служит людям, изнашивается быстрее, чем нам хотелось бы.

Косоротов Владимир Львович.

_{Фото автора. 17 августа 1969 г.}

Карабин у Патрика наготове.

_{Фото автора. 26 октября 1969 г.}

* * *

Надо оглядеться и чутьем, ведомым только охотнику, определить, на какую березу птицы сядут скорее всего. Мы уже знаем: тут, над опушкой, тетерева пролетают кормиться к овсяному полю. Лучше всего ставить шалаш вон там, у кромки низких берез. Рубим ельник. И когда шалаш с мягкой постелью готов, приступаем к самому главному. Мой спутник, вятский охотник Вадим Роженцов, достает из мешка черные тряпочки и садится у вороха желтого папоротника. Через минуту мешочек из полотна, набитый мягкой травой, превращается в птицу. Форменный тетерев! Красные брови, на плечах белые пятна и у крыльев внизу белые зеркальца. В десять минут готовы все чучела. Вадим лезет на деревцо, находит для каждого петушка нужную позу. Теперь только ждать. Расчет простой: пролетающий тетерев непременно присядет к сородичам погостить.

Таково стадное чувство. Иногда большая стая садится к трем-четырем птицам. «Сидят спокойно — значит, близко ничего страшного, сядем и мы» — таков, наверное, закон птичьей жизни.

И человек подметил этот закон.

Нам не везет. Раньше всех сроков повалил снег. Снежинки, как белые лопухи, заполнили воздух. Зубцы недалекого леса сразу исчезли. Пропала желтоватая дымка овсяного поля. В полчаса все стало белым, и наши тетерева тоже побелели с одного бока. Очищаем матерчатых птиц от снега, ставим на место и ждем. Но полетят ли в такую погоду? Другие птицы снегу, кажется, даже обрадовались. Как жаворонок весной, заливается песней невидимый в ельнике клест. Снегирь красным яблоком повис на репейнике: долбит и свищет. Вадим в шалаше тоже снегирем свистнул. Снегирь встрепенулся и сел на шалаш. Вадим еще поддразнил. Снегирь озабоченно ищет сородича, наклонил голову. Повернувшись на спину, я вижу красное пятнышко перьев и одну лапку. Травинкой щекочу птичью ногу. Сидит…

Опять снег. Как во сне, слышим в лесу лай собаки. Гонит зайца. Гонит сюда, на опушку.

Вадим говорит: «Выскочит там, у кустов», и почти тут же заяц именно там появился. Еле видный в пелене снега, он присел, постучал лапой об лапу и юркнул в бурьян. Собака вырвалась на опушку минутой позже. Видно было: заяц ее измучил. Почуяв запахи человека, гончая вдруг повернула к нашему шалашу и, виновато глядя в пространство, легла. «Не тебя ждали…» — Вадим вышел из шалаша и попытался прогнать дезертира. Но измученный пес не хотел уходить.

Еще раз отряхнув от снега сиротливые чучела, Вадим решает уйти попугать в лесу косачей, заодно увести и собаку.

Я лежу, высунув объектив в «амбразуру» между ветками елок. Тетерева могут появиться в любую минуту — как раз самое время лететь на кормежку. Но вместо них над березой вдруг появилась ворона. Хитрая птица явно чувствует что-то неладное. Она делает круг и вдруг пикирует на верхнее чучело. Что ворону насторожило? Долгая неподвижность тетеревов? Еле заметный снежок на боках? Или что-то другое?

Вадим рассказывал: однажды дятел сел и стал клевать чучело. Сороки подозрительно вертятся вблизи от фальшивых тетеревов. Но зато ястреб-тетеревятник бросается на них, как на живую добычу, — «раза три уносил чучела в лес». И сами тетерева не замечают подвоха…

В лесу грянул выстрел. Возможно, это Вадим пугает тетеревов. Я напряженно жду. Но не слышно характерного шума крыльев. От напряженного ожидания я задремал на какое-то малое время. А когда встрепенулся — не поверил своим глазам: на березе вместо четырех матерчатых птиц теперь сидело шесть. Не каждый сразу понял бы, какие два косача из этих шести живые. Щелчки фотокамеры птиц не спугнули.

Но сорока, застрекотавшая где-то рядом, двух тетеревов заставила вытянуть шеи. И почти сразу же птицы взлетели…

Я дождался Вадима. Оказалось, выстрелом он вспугнул стаю голов в пятнадцать, но только два отставшие косача соблазнились сесть к шалашу.

* * *

Вечером в избу на ночлег вернулись люди с ружьями и собаками.

— A-а, чучелятники, ну покажи, покажи, что у вас в рюкзаке.

В рюкзаке были у нас только мокрые черные тряпки. Вадим повесил их у печки сушить.

Как водится, много было вечером побрехушек и чистой правды о хождениях по лесам.

Всех забавлял спавший возле дверей кобель. Это был тот самый пес, отдыхавший у шалаша. Теперь он видел какой-то сон. Он лаял, перебирал лапами. Наверняка кобелю снился измотавший его заяц-беляк. А у печки сушились «тетерева». От мятых тряпок шел запах папоротника, хвои и березовых веток. Кое-где в тряпках виднелись дырки. Это дробь, не однажды настигавшая живых краснобровых птиц, задевала и чучела.

_{Фото автора. 21 декабря 1969 г.}

Крыши домов были усеяны мертвыми воробьями.

_{Фото автора. 7 марта 1970 г.}

_{Фото В. Пескова и из архива автора.}

 _{15 марта 1970 г.}

_{Фото автора. 29 марта 1970 г.}

В здании министерства есть два главка. Главк природы и главк защиты растений. Они расположены на одном этаже в разных концах длинного коридора. Между главками идет оживленная переписка. Главк природы, получив очередной вопль о гибели птиц и зверей, шлет бумагу в левую часть коридора с очередным категорическим требованием: «Запретить применять приманку с фосфидом цинка в открытой россыпи на полях». С другого конца коридора аккуратно приходит ответ, в котором есть обязательный вздох, сожаление, но все непременно кончается фразой: «Боремся за урожай». Пухнут от бумаг папки в двух комнатах министерства, а в это время летают над степью самолеты и сеют на землю ядовитые зерна. Летящим с юга гусям, журавлям и казаркам не дано знать, что зерна на поле для них смертельны…

Таковы комментарии к фотографии. Надо ли нам тревожить себя подобными снимками?

Обязательно надо. Открыв двери в наше хозяйство для химии, мы все должны следить за каждым ее шагом. Бедствия, о которых достаточно много писалось, заставляют нас быть очень бдительными. Важно, чтобы подобная информация попадала на глаза и колхозному председателю, и президенту Академии наук СССР Мстиславу Всеволодовичу Келдышу, и Чувахину Виктору Степановичу. Кто скажет, что не надо бороться за урожай? Но ценою ли окружающей природы мы должны платить за наш хлеб? Нет слов, проблема эта сложная. И, наверно, надо просить ученых лучшие свои силы повернуть к этой проблеме. Но мы вправе и требовать. Требовать большей ответственности всех, кто непосредственно связан с использованием химии в хозяйстве, будь то крестьянин у сеялки, химик или работник центрального министерства. Отравление дикой природы фосфидом цинка, о котором мы рассказали, лишь маленькое звено в общих проблемах, связанных с химизацией.

_{26 апреля 1970 г.}

Г. К. Жуков.

* * *

Вопрос: Георгий Константинович, прошло двадцать пять лет со дня окончания войны с фашизмом. Что бы Вы сказали о значении нашей Победы молодым людям сегодня?

Жуков: Чтобы понять значение нашей Победы, надо хорошо представлять, что нам угрожало. А под угрозу было поставлено все: земля, на которой мы живем, — фашисты ее хотели отнять; наш общественный строй — для фашистов он был главным препятствием к достижению мирового господства; поставлено под угрозу было существование народов нашей страны. По плану фашистов население занятых территорий подлежало уничтожению или превращению в рабочую силу нацистской империи.

Мы схватились с фашизмом, когда почти вся Европа была им повержена. Мы оставались для многих людей и наций последней надеждой.

Мир затаил дыхание в 1941 году: выстоим или фашисты и тут возьмут верх? Для нас самих эта схватка была величайшим испытанием. Проверялись жизнеспособность нашей социальной системы, нашей коммунистической морали, сила нашей экономики, единство наций, словом, все, что построено было после 1917 года.

Мы победили. Армия наша не только смела захватчиков со своей земли, но и освободила от фашизма Европу. Колоссально вырос в мире авторитет нашего государства. У миллионов людей на земле укрепилась вера в социалистический строй. Вот что значила наша Победа.

Вопрос: Георгий Константинович, всякий раз вспоминая войну, мы неизбежно возвращаемся к ее началу. Вы были начальником Генерального штаба. Что Вы знали о приближении войны? Каким для Вас было утро 22 июня?

Жуков: О подготовке Германии к войне с нами к середине июня скопилось довольно много сведений. Разумеется, обо всем этом докладывалось Сталину, но он относился к этим сведениям с преувеличенной осторожностью.

21 июня мне позвонили из Киевского округа: «К пограничникам явился перебежчик — немецкий фельдфебель. Он утверждает, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления и что война начнется утром 22 июня». Мы с Маршалом С. К. Тимошенко и генерал-лейтенантом Н. Ф. Ватутиным немедленно поехали к Сталину с целью убедить его в необходимости приведения войск в боевую готовность. Он был озабочен.

— А может, перебежчика нам подбросили, чтобы спровоцировать столкновение?..

Приказ о приведении армии в боевую готовность был передан войскам в ночь на 22 июня. Работникам Генштаба и Наркомата обороны в эту ночь было приказано оставаться на своих местах. Все время шли непрерывные переговоры по телефону с командующими округов.

В 12 часов ночи из Киевского округа сообщили, что в наших частях появился еще один немецкий солдат. Он переплыл речку и сообщил: «В четыре часа немецкие войска перейдут в наступление…»

В 3 часа 17 минут позвонил командующий Черноморским флотом: «Со стороны моря подходит большое количество неизвестных самолетов…»

Война… Я немедленно позвонил Сталину, доложил обстановку и попросил разрешения начать ответные боевые действия. Он долго не отвечал. Наконец сказал: «Приезжайте в Кремль…»

В 4 часа 30 минут мы с Тимошенко вошли в кабинет Сталина. Там были уже все члены Политбюро. Сталин, бледный, сидел за столом с нераскуренной трубкой. Он сказал: «Надо позвонить в германское посольство…» В посольстве ответили, что посол граф фон Шуленберг просит принять его для срочного сообщения…

27 апреля 1970 года. Георгий Константинович Жуков с дочерью.

Вопрос: Итак, приближение войны чувствовалось. В чем же причина промедления с приведением страны в боевую готовность?

Жуков: Одна из важных причин состоит в том, что Сталин был убежден: войну удастся оттянуть, удастся закончить перестройку и оснащение армии. Он опасался, что наши действия будут предлогом для нападения.

Судить о моменте, сложившемся перед войной, надо с учетом сложной международной обстановки того времени. Многое было неясным. Англия и Франция вели двойную игру. Они всеми силами толкали Гитлера на восток.

Опасаться разного рода провокаций были все основания. Но, конечно, осторожность оказалась чрезмерной. И мы, военные, вероятно, не все сделали, чтобы убедить Сталина в неизбежности близкого столкновения. Вообще есть глубокие объективные причины, предопределившие затяжной характер войны с огромными для нас жертвами, с огромным напряжением сил.

Вопрос: Каковы же эти причины?

Жуков: Двумя словами тут не ответишь…

Многое объясняет историческая неизбежность ситуации.

Сейчас, оглядываясь назад и тщательно все взвешивая, я могу твердо сказать: дело обороны страны в своих основных, главных чертах велось правильно. На протяжении многих лет в экономическом и социальном отношении делалось все или почти все, что возможно. А в период с 1939 по 1941 год народом и партией были приложены особые усилия для укрепления обороны, потребовавшей всех сил и средств.

Я вспоминаю те годы и поражаюсь, как много мы сделали. Развитая индустрия, колхозный строй, всеобщая грамотность, единство наций, высочайший патриотизм народа, руководство партии, готовой слить воедино фронт и тыл…

Это была великолепная основа обороноспособности гигантской страны. Но история отвела слишком небольшой отрезок мирного времени для того, чтобы все поставить на свое место. Многое мы начали правильно и многое не успели завершить.

И в собственно военном отношении делалось много. После Гражданской войны мы не имели заводов, производящих танки, самолеты, средства связи. Война началась в момент коренной перестройки армии. Мы получали новейшее оружие. Но прославленные «Катюши», танк «Т-34», самолет-штурмовик и многое другое только-только осваивалось. Гитлер знал это и очень спешил…

А теперь давайте посмотрим на нашего противника. Немецкая армия была к этому времени намного лучше оснащена, лучше отмобилизована, имела военный опыт, была опьянена победами. Боеспособность немецких солдат, их воспитание и выучка во всех родах войск были высокими, но особенно хорошо были подготовлены к войне танковые и авиационные части. Все это важно знать, чтобы иметь представление, с какой силой столкнулась наша армия.

Внезапность удара, конечно, тоже имела большое значение. В руки фашистской армии сразу попала стратегическая инициатива, и вырвать ее было очень и очень непросто.

Но при всех видимых победах отлаженная фашистская машина войны забуксовала. В гитлеровских штабах сразу это почувствовали.

Вот что писал, например, генерал Курт Типпельскирх.

«Русские держались с неожиданной твердостью и упорством, даже когда их обходили и окружали. Этим они выигрывали время и стягивали для контрударов из глубины страны все новые резервы, которые к тому же были сильнее, чем это предполагалось. Противник показал совершенно невероятную способность к сопротивлению…»

Трезво сказано? Трезво и точно.

Вопрос: Верховное главнокомандование направляло Вас на самые напряженные и ответственные участки войны. Какие сражения в этой связи Вы могли бы назвать?

Жуков: Оборона Ленинграда. Битва за Москву. Сталинградское сражение. Битва на Курской дуге. Белорусская операция в 1944 году. И, конечно, сражение за Берлин. Этими операциями я или руководил, или по поручению Ставки совместно с командующими фронтов занимался их подготовкой.

Вопрос: Какое из этих сражений Вам больше всего запомнилось?

Жуков: Этот вопрос задают мне часто, и я всегда одинаково отвечаю: битва за Москву. Это был ответственнейший момент войны. Я принял командование фронтом в дни, когда фронт находился, по существу, в пригородах Москвы. Из Кремля до штаба фронта в Перхушково мы доезжали на машине за час. Теперь даже трудно представить, как это близко. Бои шли в местах, куда теперь молодые москвичи ездят зимой на лыжах, а осенью за грибами…

Это были дни величайшего испытания. Опасность, нависшая над столицей, была велика. Пришлось эвакуировать за Волгу важнейшие заводы, некоторые государственные учреждения, дипломатический корпус. Но в городе осталось руководство партии, остался Государственный Комитет Обороны, Ставка Верховного Главнокомандующего. На защиту Москвы встали все, кто мог держать винтовку, лопату, кто мог стоять у станков, производивших боеприпасы.

Не помню, какого точно числа, в штаб фронта позвонил Сталин:

— Вы уверены, что мы удержим Москву?

Я спрашиваю это с болью в душе. Говорите честно, как коммунист.

Я ответил: Москву удержим…

На каждом из защитников Москвы лежала в те дни историческая ответственность.

Величие подвига под Москвой состоит в том, что силой мы немцев не превосходили.

На столицу фашисты нацелили главный удар, сюда были брошены лучшие, отборные части. Нам важно было выстоять до подхода резервов, которые спешно перебрасывались с востока.

Мы шли тогда на риск. На востоке у нас был тоже опасный сосед — Япония. Но иного выхода не было. Особенно остро мы чувствовали нехватку танков и боеприпасов. Теперь трудно поверить, но в конце боев под Москвой была установлена норма снарядов: один-два выстрела на орудие в сутки…

Вопрос: Известно, как тяжела война. Скажите, Георгий Константинович, насколько физически трудна была обстановка лично для Вас как командующего фронтом в битве за Москву?

Жуков: Я отвечу так же, как в 45-м году отвечал Эйзенхауэру. Битва за Москву была одинаково тяжела как для солдата, так и для командующего. В период самых ожесточенных боев (с 16 ноября по 8 декабря) мне приходилось спать не более двух часов в сутки. Чтобы как-то поддержать силы и способность работать, надо было делать короткие, но частые физические упражнения, пить крепкий кофе, иногда пробежать пятнадцать — двадцать минут на лыжах.

Когда в сражении наступил перелом, я так крепко заснул, что меня не могли разбудить. Два раза звонил Сталин, ему отвечали: «Жуков спит, не можем его добудиться…»

Вопрос: Переломный момент войны. Сталинград. Как рождался замысел этой знаменательной операции?

Жуков: Замысел окружения армии Паулюса возник в результате сложившейся обстановки. Осенью 42-го года Сталинград стал местом ожесточеннейшей битвы. По моему мнению, сравнить ее можно лишь с битвой за Москву. Героическая стойкость нашей армии позволила подтянуть к Волге накопленные резервы, и удар по немецкой группировке в этом районе назрел.

К этому времени наши командные кадры прошли суровую школу войны, многому научились. Среди них выявились талантливые люди. Очень возможно, что идея «котла» приходила в голову многим. Фактически же дело обстояло так. При обсуждении в Ставке плана контрнаступления мы с Александром Михайловичем Василевским обратили внимание Верховного на возможность окружения немцев под Сталинградом. Это резко изменило бы стратегическую обстановку в нашу пользу. Сталин все внимательно выслушал и спросил: «А хватит ли сил?»

Через несколько дней после произведенных расчетов было доказано, что это лучший способ закончить битву под Сталинградом. Замысел немедленно начал осуществляться: подтягивались резервы, перемещались огромные силы трех фронтов, разведка добывала важнейшие сведения о противнике. Всей этой работой руководили Ставка и Генеральный штаб.

Вопрос: Во время битвы под Сталинградом Вам приходилось бывать в тех местах?

Жуков: С прорывом немцев на Волгу я был назначен заместителем Верховного Главнокомандующего и сразу (29 августа 42-го года) получил приказ вылететь в штаб Сталинградского фронта. Как представитель Ставки участвовал в подготовке контрнаступления. Это требовало присутствия то в штабах наших армий под Сталинградом, то в Ставке в Москве…

Вопрос: После Сталинградской битвы заметны были качественные изменения в армии?

Жуков: Конечно. После Сталинграда армия стала как закаленный клинок, способный сокрушить любую силу. Сражение на Курской дуге это великолепно подтвердило.

Вопрос: Объясните, пожалуйста, смысл двух этих слов «Курская дуга». Не все знают, что это значит.

Жуков: Слова эти вошли в обиход с лета 43-го года, когда фронт стабилизировался и между Курском и Белгородом образовался дугообразный выступ нашего фронта, подобный тому, как у немцев образовался выступ в сторону Волги у Сталинграда…

Вопрос: Чем отличалось сражение под Курском от всех предыдущих?

Жуков: Я бы так сказал: преднамеренностью. Обе стороны заранее и длительное время готовились к сражению. Немцы полагали, что мы не догадываемся об их плане. Они ошиблись. После тщательного анализа стратегической обстановки и многих данных, добытых фронтовой и агентурной разведками, мы пришли к единодушному мнению: на Курской дуге немцы хотят взять реванш за Сталинградское сражение. Но, разгадав планы немецкого командования, мы не уклонились от места, выбранного им для сражения. Некоторые разногласия у нас были только по одному пункту: обороняться или, выбрав время, нанести упреждающий удар?

Тщательно все обсудив, решили, что прочная глубокая (до 300 километров) оборона выгоднее. Обескровить врага и потом всеми силами перейти в наступление.

Пятьдесят дней длилось сражение. За всю историю войн это, несомненно, была самая крупная битва. На курских и орловских полях остались горы обожженного исковерканного металла. Немцы потеряли тут около 1500 танков.

Наши потери тоже были немалыми. Но мы одержали победу.

Вопрос: Георгий Константинович, расскажите, пожалуйста, о Ставке Верховного командования, об атмосфере работы Ставки.

Жуков: Ставка… Это был мозговой центр войны. Солдат видел маленький участок фронта и на нем вершил свое ратное дело. Ставка видела все в целом. Слово, произнесенное в Ставке, приводило в движение огромные армии. Нетрудно понять, как велика должна была быть мудрость любого решения, принятого в Ставке.

По мере надобности в Ставку вызывались командующие фронтами. Все крупные операции разрабатывались с их участием. В свою очередь Ставка посылала своих представителей, облеченных высшими полномочиями, на решающие участки войны. Таким образом Ставка максимально приближала себя к фронтам.

Последнее слово в Ставке было, конечно, за Верховным Главнокомандующим.

Приказы и распоряжение Верховного Главнокомандующего разрабатывались и принимались обычно в рабочем кабинете Сталина. В комнате по соседству стоял большой глобус и висели карты мира. В другой комнате стояли аппараты для связи с фронтами.

В ставке часто бывали члены Государственного Комитета Обороны, руководители Генерального штаба, Начальник тыла. Часто в Ставку приглашались конструкторы самолетов, танков и артиллерии, командующие фронтами.

Доклад в Ставке для каждого был делом очень ответственным. Сталин не терпел приблизительных и особенно преувеличенных данных, требовал предельной ясности. Со всеми он был одинаково строг. Но умел внимательно слушать, когда ему докладывали со знанием дела.

Почти всегда я видел Сталина спокойным и рассудительным. Но иногда он впадал в раздражение. В такие минуты объективность ему изменяла. Не много я знал людей, которые могли бы выдержать гнев Сталина и возражать ему. Но за долгие годы я убедился: Сталин вовсе не был человеком, с которым нельзя было спорить или даже твердо стоять на своем.

Василий Песков с маршалом Жуковым. Фото на память.

Вопрос: Говорил ли с Вами когда-нибудь Сталин о личности Гитлера?

Жуков: Я помню один разговор. Это было ночью под 1 мая 1945 года. Я позвонил Верховному из-под Берлина и сказал, что Гитлер покончил самоубийством. Сталин ответил:

— Доигрался, подлец. Жаль, что не удалось взять его живым…

Вопрос: Георгий Константинович, как Вы ощущали руководящую роль партии в войне?

Жуков: Войну мы не сумели бы выиграть и судьба нашей Родины могла бы сложиться иначе, если бы не было цементирующей силы — партии. Все самое трудное, самое ответственное в войне в первую очередь ложилось на плечи коммунистов. А работа в тылу, организация промышленности! Я не могу без восхищения говорить об этой грандиозной работе, проделанной в самые трудные дни. За короткое время — с июня по ноябрь 41-го года — более полутора тысяч предприятий с территории, которой угрожала оккупация, были передвинуты на восток и вновь возвращены к жизни.

Нынешняя молодежь знает, что такое стройки и большие заводы. Так вот представьте, что авиационный завод в какие-нибудь месяц-два перевозился и начинал давать продукцию на новом месте. День и ночь с востока страны шли эшелоны с оружием и войсками.

Весь этот гигантский кругооборот происходит с величайшим напряжением сил, массой неурядиц, неразберихи и столкновений, но совершался он безостановочно, все нарастая, подчиняясь руководящей и организующей силе.

И это только одно звено в ряде бесчисленных военных забот, которые партия взяла на свои плечи. Я горжусь, что вырос в этой партии.

Вопрос: Всякая война неизбежно бывает войной умов. Что вы скажете в этом смысле о своих противниках в немецких штабах? Планируя операцию, учитывали Вы характер военного мышления какой-либо конкретной личности?

Жуков: Знали немцы почерк наших командующих или нет, мне неизвестно. Что касается нас, то в начальный период войны о таких тонкостях речь идти не могла. На втором этапе войны соотношение уровней военного искусства противостоящих сторон начало выравниваться. А когда наши войска приобрели надлежащий опыт и советское командование получило в свое распоряжение нужное количество сил и средств, оно намного превзошло немецкое командование, особенно в решении стратегических задач.

Учитывали мы, планируя очередную операцию, конкретную личность противника? Это трудно принимать в расчет, потому что любую операцию готовит не один человек. Но, конечно, мы знали, что, например, Манштейн — человек смелый, решительный. Модель — расчетливый, а Кейтель — авантюрист. К концу войны общий уровень стратегического искусства в немецкой армии резко упал. Часто стало случаться: ждешь от противника сильного, выгодного для него хода, а он делает самый слабый.

Если же говорить вообще о нашем противнике в минувшей войне, то я не могу присоединиться к тем, кто считает оперативно-стратегическое и тактическое искусство германских вооруженных сил неполноценным. Мы имели дело с сильным противником.

Г. К. Жуков с семьей.

Вопрос: Георгий Константинович, вопрос невоенного характера. Какие из человеческих чувств, по-вашему, сильнее всего пробудила в людях война?

Жуков: Ни одно из человеческих чувств на войне не затухало. Особо я сказал бы об очень обострившемся во время войны чувстве любви к Отечеству. Это чувство, естественное для каждого человека, глубокими корнями уходит в историю наших народов. И вполне понятно, в суровый час мы вспомнили все, чем Родина наша законно может гордиться. Вспомнили имена великих людей России, великие деяния и ратные подвиги прошлого.

Вопрос: Какие обращенные к сердцу народа государственные акты, вы считаете, имели особое значение?

Жуков: Я назвал бы три момента, ставшие, по-моему, символами трех этапов войны: Речь Сталина 3 июля 1941 года, когда народу была сказана правда о нависшей над нашей страной опасности;

Парад в Москве 7 ноября 1941 года, который вселил уверенность: несмотря на все трудности и неудачи, мы выстоим; Первый салют в Москве в честь освобождения Орла и Белгорода 5 августа 1943 года. До Берлина было еще далеко, но в этих огнях была видна уже окончательная победа.

Вопрос: Для многих в мире осталось загадкой, как удалось сдержать гнев и мщение, когда наши солдаты, изгнав врага со своей земли, вступили на его территорию?

Жуков: Честно говоря, когда шла война, все мы, и я в том числе, были полны решимости воздать сполна фашистам за их бесчинства на нашей земле. Имели мы право на святое мщение? Конечно. Но мы сдержали свой гнев.

Наши идеологические убеждения, интернациональные чувства не позволили отдаться слепой мести. Огромную роль сыграли тут воспитательная работа в армии, проведенная коммунистами, и великодушие, свойственное нашему народу.

Вопрос: Ваше мнение о помощи союзников?

Жуков: Эту помощь не надо сбрасывать со счетов. Она, безусловно, сыграла свою роль. Из Англии и Америки мы получали порох, высокооктановый бензин, сталь некоторых марок, паровозы, самолеты, автомобили, продовольствие. Но это была лишь очень небольшая часть всего, что требовала война.

Вопрос: Какие качества вы более всего цените в солдате?

Жуков: Смелость. Преданность Родине.

Вопрос: Георгий Константинович, важно услышать от Вас отцовское слово, обращенное к молодежи…

Жуков: Я считаю, что молодежь принесла главную жертву в войне. Сколько прекрасных молодых людей мы потеряли! Сколько матерей не дождались с войны детей! С командного пункта я много раз видел, как молодые солдаты поднимались в атаку. Это страшная минута: подняться в рост, когда смертоносным металлом пронизан воздух. И они поднимались. Многие из них только-только узнали вкус жизни.

Девятнадцать-двадцать лет — лучший возраст в обычной человеческой жизни. Все впереди…

А для них очень часто впереди был только немецкий блиндаж, извергавший пулеметный огонь.

На Висле, я помню, увидел плачущего солдата. Оказалось, солдат рассказывал о своем друге, только что погибшем молодом лейтенанте… Дорогой ценой досталась нам мирная тишина, возможность учиться, работать, ездить куда захочется. Мы, люди старшего поколения, этого не забудем. Важно, чтобы и молодые не забывали.

Какими я хотел бы видеть нынешних молодых защитников Родины? Знающими и выносливыми. Армия сейчас оснащена сложнейшей техникой. Изучить ее, конечно, труднее, чем в годы моей молодости научиться управлять конем и владеть шашкой. Но каждое время ставит перед солдатом свои задачи. К минувшей войне ваши ровесники мастерски овладели танками и самолетами. Нынешняя техника тоже по силам молодым цепким умам. Учитесь!

Знайте, что наши враги не сидят сложа руки. И еще я хотел бы сказать, что при всех знаниях солдату обязательно нужны крепость духа и крепость здоровья. Приучайте себя к выносливости. Учитесь плавать, бегайте, ходите в походы. Имейте в виду, что все сложности нынешней техники в любой схватке побеждать будут сильные, закаленные люди.

Вопрос: В вашем доме есть какие-нибудь предметы, дорогие Вам как память о военных годах?

Жуков: Много было всего. Отдал в музеи. Исторический музей взял недавно три мои шашки и бурку. В Музей Вооруженных Сил только что отдал пистолет…

Вопрос: Война длилась 1417 дней. Какой из этих дней был для Вас самым тревожным, самым тяжелым, самым счастливым?

Жуков: Пожалуй, самым тревожным был день накануне войны. 21 июня 1941 года. Очень тяжелыми были несколько дней в ноябре 41-го года под Москвой. Самым счастливым, конечно, был день, когда я от имени армии и нашего народа в пригороде Берлина Карлсхорсте принимал капитуляцию фашистской Германии.

Вопрос: Георгий Константинович, а теперь два слова о самом ярком, самом памятном моменте войны…

Жуков: Это, пожалуй, начало штурма Берлина…

Заключительная атака войны была тщательно подготовлена. На берегу Одера мы сосредоточили огромную ударную силу, одних снарядов подвезено было с расчетом на миллион выстрелов в первый день штурма. Чтобы сразу ошеломить немецкую оборону, штурм решено было назначить ночью с применением мощных прожекторов.

И вот наступила эта знаменитая ночь на 16 апреля. Никто не спал. Я с нетерпением поглядывал на часы. Казалось, стрелки застыли.

За три минуты до начала огня мы вышли из землянки на наблюдательный пункт. До конца дней буду помнить приодерскую землю, подернутую весенним туманом. Ровно в 5 часов все началось… Ударили «Катюши», заработали двадцать с лишним тысяч орудий, послышался гул сотен бомбардировщиков. А через тридцать минут жестокой бомбардировки вспыхнули сто сорок зенитных прожекторов, расположенных цепью через каждые 200 метров. Море света обрушилось на противника, ослепляя его, выхватывая из темноты объекты для атаки нашей пехоты и танков. Картина боя была огромной впечатляющей силы. За всю свою жизнь я не испытал равного ощущения…

И еще был момент, когда в Берлине над Рейхстагом, в дыму я увидел, как трепещет красное полотнище. Я не сентиментальный человек, но у меня к горлу подступил комок от волнения…

Вопрос: Как долго Вы работали над своей книгой «Воспоминания и размышления»?

Жуков: Почти десять лет.

Вопрос: Ваша книга вызвала большой интерес у читателей. Что Вам известно об этом?

Жуков: Я получил тысячи дружеских писем. Очень хорошие письма и от бывших солдат, и от тех, кто знает войну по нашим рассказам. Жалко, что не имею возможности всем ответить. Напишите, если можно, в газете о моей сердечной благодарности всем, кто откликнулся…

Вопрос: Чем Вы любите заниматься на отдыхе?

Жуков: Я страстный охотник и рыболов.

Вопрос: Георгий Константинович, сейчас, пожалуй, самый подходящий момент передать Вам дружеский подарок моих товарищей, журналистов «Комсомольской правды». Это пластинки. В одной коробке — пластинки с голосами птиц Подмосковья. В другой — песни времен войны. Не могли бы Вы к этому случаю назвать несколько своих любимых песен?

Жуков: Мои вкусы, я думаю, не расходятся со вкусом многих людей: «Вставай, страна огромная…», «Дороги…», «Соловьи…». Это бессмертные песни! А почему? Потому что в них отразилась большая душа народа…

Вопрос: Какой народ, по вашему мнению, принес наибольшую жертву в войне?

Жуков: Война для всех народов мира потребовала много жертв… Я счастлив, что родился русским человеком. И разделил со своим народом в минувшей войне горечь многих потерь и счастье Победы.

Вопрос: Георгий Константинович, мы говорим с Вами в канун праздника нашей Победы…

Жуков: Для нашей Родины всегда будет святым день 9 мая, и всегда люди мысленно будут возвращаться к маю 1945 года. В те весенние дни был закончен великий путь, отмеченный многими жертвами. И наш человеческий долг: поздравляя друг друга с праздником, всегда помнить о тех, кого нет с нами, кто пал на войне.

Празднуя Победу, мы всегда будем вспоминать, какие качества нашего народа помогли одолеть врага. Терпенье. Мужество. Величайшая стойкость. Любовь к Отечеству. Пусть эти проверенные огнем войны качества всегда нам сопутствуют. И всегда победа будет за нами.

С праздником, дорогие друзья!

_{Фото В. Пескова и из архива автора.}

 _{6 мая 1970 г.}

_{Фото автора. 17 мая 1970 г.}

Жирафы и с близкого расстояния не теряют своей необычности. Можно долго наблюдать, как животное тянет шею к лакомым верхним веткам или как, уронив ветку, старается поднять ее — высокие верхние ноги расставлены в стороны, шея дугой… Двигая челюстями, жирафа доверчиво за тобой наблюдает. Видны все морщинки на пятнистой коричневой шкуре. Между чутких ушей — два рога, покрытых шерстью. Иногда прямо на лбу видишь и третий рог. Назначение рогов непонятно. Жирафа — существо кроткое. Если приходится защищаться (при нападении льва, например), оружием служат мощные задние ноги. Возможно, рога нужны для турнирных боев? Но видавшие это редкое зрелище люди говорят, что успех поединка решается не рогами, а ударами шеи. Кроткие, добродушные существа в этот момент разъяряются. Раскачав шеи, они бьют ими друг друга с такой силой, что весящий тонну соперник едва способен устоять на ногах.

В обычное время шея (в ней, как и у всех других млекопитающих, семь позвонков) — это вышка, с которой голова может дотянуться за лакомым кормом, с которой легче всего заметить опасность. По этой причине смышленые зебры частенько пасутся рядом с жирафами. Чуть жирафа со своей колокольни заметит какую-нибудь опасность — зебры уже навострили уши и готовы бежать.

Сама жирафа тоже спасается бегством. При ее неуклюжести бег подобен кадрам замедленной киносъемки. Жирафа как бы плывет, лениво касаясь земли, движение, начинаясь возле хвоста, переливается по всему долгому телу. Но врагов у жирафы немного. И потому чаще всего видишь ее доверчивой и спокойной.

Молчаливое добродушное существо на африканском языке суахили называется твига. Танзанийцы избрали твигу символом государства.

_{Фото автора. 5 июля 1970 г.}

К полудню вышли на перевал. Жутковато было посмотреть вниз. Широким колодцем синела долина. Пенилась и глухо шумела внизу река. Два черных орла висели в воздухе ниже нас.

— Лучше и не глядеть, — пошутил егерь.

В Китайской балке, с пологой стороны гор, егерь надеялся встретить оленя. Он проверил винтовку и ходко начал спускаться. А мы с приятелем стали фотографировать серн, взбежавших на снежник. Потом в бинокль мы заметили двух медведей и долго наблюдали, как звери ворочали камни, искали под ними червей.

Незаметно наступил вечер. Густо-синей стала долина. На лимонном небе четко обозначились колючие гребешки гор. Солнце протянуло к нам в облаках прощальный широкий луч, и стало темно… Егеря не было. Приложив ладони к губам, мы стали кричать. Потом три раза стрельнули в темноту из немецкого карабина. Снизу донесся ответный выстрел. Мы стали мигать фонариком.

Но только через час с лишним усталый егерь вылез на перевал. Он увлекся поиском оленя и упустил время.

Скорей спускаться! Но сразу же мы поняли: тропу, еле заметную даже днем, нам сейчас не найти…

Около часа, пригнувшись, мы искали старинный след. Свет фонаря постепенно сделался красным, и мы боялись уже оступиться. Кто был в лесу и в горах ночью, знает, как в темноте все меняется, как появляется ощущение незримых опасностей. Здесь же опасность была реальной.

В темноте под нами глухо шумела река…

Благоразумнее было бы подождать тут, на каменном гребне, рассвета. Но была осень, вершины гор стояли уже в снегу — в легкой одежде за ночь окоченеешь. Ощупью мы продолжали искать тропинку… И в какой-то момент я почувствовал: не я веду лошадь, а она тянет меня. Засветил спичку — тропы не видно. Но Мотя, а за ней три другие лошади уверенно тронулись вниз.

Не выпуская из рук поводьев, мы тоже стали спускаться. Все время казалось: вот сейчас, сейчас нога не встретит опоры, и мы полетим в темноту.

Но лошади шли уверенно. И скоро мы поняли, что стоим на тропе. Без лошадей этот почти незаметный по камню след мы, конечно, потеряли бы и потому доверились лошадям полностью…

Благополучно мы миновали крутую часть спуска. А когда под ногами появилась трава, осмелели и забрались в седла. Куда вела нас тропа, куда шли в темноте лошади — было неведомо… Я стал подремывать. И очнулся часа через три, когда Мотя вдруг громко заржала.

Я огляделся и не поверил глазам: наша палатка-знакомая пихта над ней… запах костра…

— Мотя ходила когда-нибудь в этих местах? — спросил я у егеря.

— Нет. Нынешним утром прошла первый раз. Этой тропой лет десять никто не ходил.

Пока разгорался костер, я разыскал в рюкзаке узелок с сахаром и позвал:

— Мотя, Мотя!

Лошадь заржала, и я нашел ее за кустами…

До сих пор помню прикосновение к ладоням шершавой губы и хруст сахара на зубах лошади.

_{Фото автора. 26 июля 1970 г.}

_{Фото В. Пескова и из архива автора.}

 _{1 августа 1970 г.}

_{Фото автора. 16 августа 1970 г.}

Один из моих провожатых в деревне Тепки. Его зовут Вася. Мальчишка с колыбели знает о космонавтах, давно смотрит в деревне телевидение. Но я уверен: вырастя, этот мальчишка с благодарностью вспомнит, что в детстве его была старая мельница.

В круглой коробке спрятано что-то таинственно соединенное с облаками, с ветром, с дождем и солнцем.

Если таким же образом размышлять, глядя на мельницу, то в первую очередь мы отметим самобытность этой постройки. Ее ни с чем нельзя спутать. В наше время стандартов достоинство это немалое… Стоит мельница на юру, на ветру.

А одиноко стоящий предмет всегда привлекает глаз, всегда содержит в себе что-то влекущее.

Вспомните одинокое дерево в поле… Мельница, подобно парусу в море, связана со стихией. Это что-то вроде упряжки для ветра. Даже и не поэт обнаружит в этом скрипучем снаряде поэзию…

Сегодня имеет значение и материал, из которого эта постройка сработана. По мере засилья пластиков и бетона мы убеждаемся, что нет на земле материала благороднее дерева. А мельница — вся деревянная. Остов, кровля и крылья, поворотный круг и огромные шестеренки внутри — все деревянное…

И, пожалуй, самое главное: мельница — это древность. Это наравне с парусом — первый опыт заставить ветер служить человеку.

И опыт очень удачный. Мельницы много веков ловили ветер по всему свету. В Голландии ветряки помогли оттеснить море — день и ночь гнали воду с огороженных дамбами лоскутков суши. В России мельница завершала труды землепашца. И поскольку в России хлеб всегда был «всему голова», мельница была местом почитаемым и любимым.

Поездка на мельницу была для крестьянина праздником.

Для нас ветряные деревянные мельницы — дорогие самобытные памятники жития наших дедов и прадедов. Сработаны мельницы мастерами своего дела. Нередко мастерство плотника являет тут подлинное искусство.

Но ветряных мельниц в нашей стране осталось считанное число. Много их погибло в годы Гражданской войны и Отечественной.

Стоявшие на буграх ветряки были хорошим местом для наблюдателей, и, стало быть, пушки всегда держали их на прицеле. По фильмам мы знаем, как жарко горели деревянные мельницы, как разлетались в щепки от прямых попаданий снарядов. Много мельниц погибло по беспризорности. Пар, а потом электричество оказались надежнее ветра, и ветряки, как древние мамонты, были обречены. Остатки их исчезают на наших глазах.

Мы были бы непростительно равнодушными, если даже не попытались бы сберечь эти крохи былого. Много ли надо для этого? Немного! В первую очередь надо понять: каждый ветряк дорог нам как свидетельство прошлого, как постройка самобытная, поэтичная. Кое-где это хорошо понимают. Я видел, как берегут ветряки на острове Муху в Эстонии. И должен сказать, благодаря рыбацким сетям, развешанным для просушки, и этим старинным мельницам мне больше всего запомнился остров.

Кое-где мельницы остроумно приспособили под дорожные ресторанчики, в других местах ветряки свозят в «музеи под открытым небом». Это шаги разумные, но надо сберечь и те ветряки, которым не суждено сделаться ресторанами или переселиться в музеи.

Я хотел бы задать вопрос сельским ребятам, за селом у которых, по счастью, ветрячок сохранился: «Исчезни вдруг завтра мельница, правда, ведь поскучнело бы у села?» Уверен, что вы ответите: «Да, поскучнело бы». Значит, надо уберечь ветрячок! Надо посмотреть, не откладывая, нельзя ли починить мельницу, чтобы она стала работать. Это важно — живой организм сам себя сохраняет. Если же ветряку не суждено больше работать, надо его починить и приглядывать как за памятником старины. Уверен, что в деле этом вас поддержит и председатель колхоза, и старики-плотники. Мы в «Комсомольской правде» тоже обещаем поддержку.

И если работа будет исполнена, найдем случай непременно сказать о ней. Но старые ветряки дороги не только тем, кто живет возле них. Мы теперь много и быстро передвигаемся по земле и специально ищем: на что бы взглянуть в путешествии? Значит, судьба старинных построек должна волновать всех. А сельским школьникам мы бы дали совет: все ветряки взять на учет, нанести их на карты, сфотографировать, описать состояние построек (и, может быть, что-нибудь предпринять для их сохранения), а собранный материал передать в Общество по охране памятников, в управления культуры областей и республик.

А Обществу по охране памятников и министерствам культуры в республиках в число построек, подлежащих охране, разумно было бы взять и старые ветряки.

…Заметки эти я написал под впечатлением поездки по Кировской области. Земли в этих местах необычайно красивы и живописны — перелески, холмы, долины речек с копнами сена…

И раза три на холмах я видел старые ветряки.

В районе Котельнича один ветрячок стоит вблизи от дороги. Мы сделали остановку и пахучим некошеным лугом пошли к старой мельнице. Оказалось, почти сто лет мельница служит деревне Тепки. В хороший ветер мельница по сию пору способна за сутки смолоть двести пудов зерна.

Мельницу мне показал старик Аркадий Васильевич Толстобров. Был тихий вечер. Крылья ветряка не двигались. Звенели жаворонки над полем, в траве гудели шмели и пчелы. Ребятишки, игравшие возле мельницы, с любопытством нас окружили. Все вместе мы поднялись по скрипучей, белой от муки лестнице наверх, под крышу, потрогали огромные деревянные шестеренки, подержали в ладонях прохладные тяжелые зерна ржи…

Отъезжая, мы раза три останавливались, чтобы с нового места полюбоваться маленькой деревенькой с мельницей на околице.

_{Фото автора. 20 августа 1970 г.}