Размеренное гудение пробилось к сознанию через нембуталовый дурман. Я приподнял голову над подушкой, с трудом разомкнул свинцовые веки и тупо уставился в темноту, еще ничего не соображая. Прошла целая вечность, прежде чем до меня дошло, что звонит телефон. Вяло выпроставшись из-под одеяла, я опустил ноги на пол, нащупал шнурок под бра и включил свет. Часы показывали три. Чертыхаясь и кряхтя, я дотянулся до аппарата и, едва не смахнув его с журнального столика, сорвал трубку.

Голос Бориса я узнал не сразу. Какое-то время одурело вслушивался в астматические хрипы и истошную невнятицу. Потом раздраженно выругался. Последовало недолгое молчание, и чуть спустя — надрывный кашель, и наконец я уловил что-то членораздельное:

— Пожалуйста, приезжай… побыстрей, пожалуйста! Я у себя… на Обручева… Случилось… Помоги мне!

— Ты пьян? — прервал я его. — Посмотри на часы. Я принял снотворное и только-только уснул.

— Понимаю… Понимаю. Но мне надо… Очень плохо! Приезжай поскорей…

— Что стряслось? Скажи вразумительно, что…

Но ответом мне были частые прерывистые гудки — он положил трубку.

В оцепенении я простоял минуту-другую, предпринимая героические усилия стряхнуть с себя сонную одурь и собраться с мыслями. Сделать это было нелегко. Прошедшая неделя измотала меня донельзя. Я провел ее буквально в чаду и дыму: работа по очередному расследованию непозволительно затянулась, шеф рвал и метал, подстегивая меня беспрестанным ворчанием, я мотался как угорелый — нужные и ненужные встречи, уточняющие и бесплодные телефонные разговоры, ночные бдения у компьютера, прорва кофе, еда урывками, наспех и всухомятку; наконец вчера, кое-как завершив статью, я оставил ее на столе у Леночки, очаровательной секретарши шефа, и где-то к полуночи покинул вымершую редакцию, предвкушая двухдневное бездумное безделье. Мечтал завалиться в постель, приняв таблетку — слишком уж я был возбужден и взъерошен, — и спать, спать, спать и не видеть снов.

Единственное, о чем я мог сейчас думать, это — о постели: хотелось снова забраться в нее и наглухо от всего отгородиться. Наверное, так и следовало поступить — перезвонить Борису, выяснить, что происходит. Скорее всего, ничего страшного не случилось. Быть может, он переругался с Милой, напился вдрызг и теперь терзает себя — и меня — трагическим чувством вины. Но тут вспомнилось, что Мила с девочкой — на даче, а он, как сказал, звонил из своей прежней холостяцкой квартиры. Черт знает что!

Я побрел на кухню, зажег конфорку и поставил чайник. Мне позарез нужен был крепкий кофе, но молоть зерна недоставало ни сил, ни охоты, и я решил обойтись растворимым. Пока закипала вода, я забрался в ванну, ежась и дергаясь, потом окатил себя холодным душем и нещадно растерся махровым полотенцем. Это меня немного взбодрило, а пять ложек «чибо» на стакан кипятка — омерзительно горько, но действенно — довершили сборку расхлябанного сознания.

Тогда-то во мне вдруг зародилось какое-то смутное беспокойство: противно защемило под ложечкой и накатила дергающая нервозность. Так бывает порой, когда невесть отчего и откуда накатывает, казалось бы, бессмысленное предчувствие неведомых неприятностей. Разум подсказывает, что все действительно чепуха, что для волнения нет никаких оснований, кроме игры возбужденного недосыпом воображения, но к нему ты уже не прислушиваешься, он оказывается бессилен сладить с этой иррациональной тревогой. И вот ты уже спешишь незнамо зачем — тщетно увещевая и осаживая себя, но спешишь.

Всю субботу я отлеживался. Пробудился где-то в три, побрился, приготовил омлет и кофе, потом прошелся до ближайшего ларька за сигаретами, вернулся и, включив телевизор, снова залег — уже на софе в гостиной, и долго валялся так в праздности — то подремывал, то рассеянно поглядывал на экран, не особо вникая в смысл сменяющихся сюжетов. Ночное возбуждение улеглось: бесформенная тревога еще копошилась в душе, но мне удалось мысленно отстраниться от происшедшего и оттеснить все на самые задворки сознания.

Вечером я позвонил Борису. Хотелось как-то успокоить его — я понимал, каково ему в одиночестве, но испытал подспудное облегчение, когда он отказался выбраться со мной в Дом журналистов и поужинать: «Да нет, что ты — куда мне в моем состоянии…» Потом я все совестил себя, укорял за эгоизм, и в покаяние решил наконец, что и сам никуда не поеду.

Утром я отправился в Раменское — надумал порадовать мать своим посещением. Обычно эти дачные вылазки не доставляли мне большого удовольствия. С мамой, конечно, повидаться хотелось, но, как правило, я заставал ее в окружении всевозможных гостей — сестер, кузин и кузенов, подружек, бывших сослуживцев — и не переставал изумляться, как много разного люду вьется вокруг моей общительной, не в меру — для ее семидесяти лет — энергичной старушки. Так и на этот раз вышло: из ее торопливых объятий я попал в руки двух своих стареньких тетушек и каких-то соседей по даче. Все долго и шумно выражали радость неожиданной встречей, засыпали меня множеством пустяшных вопросов и чрезвычайно важной информацией. «У Миши, помнишь его, внучка уже в этом году собирается в школу…» — «Иван Андреевич судится с банком…» — «А бедная Варенька ищет работу — фирма, где она служила, обанкротилась…» Потом мама угощала каким-то неимоверным пирогом с грибами и жаловалась, что я редко к ней выбираюсь, а ей так требуется мужская поддержка — вон и крыша на веранде прохудилась… Потом я играл в шахматы с соседом, а рядом, мешая, гомонили дамы, увлеченно обсуждая серьезные проблемы засолки овощей и еще какие-то кулинарные тонкости… Но эти докучные прежде обыденности неожиданно подействовали на меня благотворно: мир окончательно вернулся в привычное, устойчивое измерение.

И катя в город по загруженному Новорязанскому шоссе, я уже думал о случившемся как-то отрешенно, и все казалось не столь уж страшным. История, разумеется, скверная, но вероятность того, что продолжения не будет, представлялась довольно значительной — по крайней мере для нас, причастных к ней лишь случайно и вскользь.

У меня была единственная зацепка: Борис назвал Бронского, познакомившего их в ЦДРИ. В девять я уже набирал его номер и с облегчением услышал бодрое «алло»: Илья любил работать по ночам, и я опасался, что вытащу его из постели.

— Что ты, — живо возразил он, — я уже час как на ногах. К одиннадцати должен успеть на Манеж.

— Мне надо кое о чем тебя расспросить, — не стал я ходить вокруг да около. — И не по телефону. Где бы нам состыковаться? — Он, заколебавшись, помедлил, и я поспешил предупредительно заверить: — Это займет не больше пятнадцати минут. Подъеду, куда скажешь. Но, прости, Илья, желательно прямо сейчас, с утра.

— Ого, ты меня заинтриговал, дорогой. Будь по-твоему. Выйду на полчаса раньше. Дай подумать, где…

— Есть вариант, — перебил его я, — который сэкономит твое время. Ты ведь у нас безлошадный. Так я подхвачу тебя прямо у подъезда и доставлю к Манежу. По дороге и поговорим.

— Прелестно, — с удовольствием согласился он. — Чего уж лучше — карета к дому!

До Малой Филевской, где располагалась его квартира, ехать было недалеко — пятнадцать минут от силы. Я управился за десять, но ждать не пришлось — Илья стоял у обочины. Тяжеловато ухнув, он забрался в кабину, слегка взлохматив пышную — в черных, как смоль, вихрах — шевелюру о притолоку двери, и приветственно осклабился, распахнув чуть утолщенные губы.

Живой умный человек лет сорока, он неизменно пребывал в приподнятом расположении духа и нравился мне своей открытостью и добросердечием. Но при всем хорошем к нему отношении я не обольщался: особо откровенничать с ним не следовало, ибо была у него известная склонность побалагурить и поболтать о чужих секретах. За стеклами огромных очков в массивной оправе я и сейчас угадывал любопытствующий взгляд проницательных глаз и сдерживаемое нетерпение. Не знаю, чего он ждал, но мои слова, последовавшие за обменом банальными любезностями, его явно озадачили.

— Расскажи мне о женщине, с которой ты познакомил Бориса Аркина, — попросил я. — Зовут ее Тамара.

— Та-а-ак, — протянул он и, хохотнув, спросил: — Значит, вот в чем твое неотложное дело? Ну и ну. Кто же это так сильно затронул сердце нашего сурового воина? Тамара?.. Гм, что-то я не припоминаю.

— Пожалуйста, Илья! Поройся в памяти. Было это в ЦДРИ. Прошлым летом. На презентации. Ты представил их друг другу.

— Тамара? Царица Тамар… — повторил он, покачивая головой. — Боюсь, что огорчу тебя, дорогой… — Помялся, помешкал, вновь протянул: — Не-е, не знаю… — И вдруг спохватился, хлопнул себя по колену и довольно засмеялся. — А кажется, догадываюсь, о ком речь. Есть такая. Красивая женщина. Прямо-таки картинка из «Плейбоя». У тебя, дорогой, губа не дура.

— Стоп, Илюша, — остановил его я, — не ерничай. Это действительно по делу. Расследование, которым я сейчас занят, выводит на интересных людей, как-то связанных с ее фирмой. Большего пока сказать не могу, прости. Но поверь: ты меня очень обяжешь, если расскажешь все, что знаешь.

Илья смутился, посерьезнел и растерянно проговорил:

— Но что? Я ведь и вправду почти ничего не могу рассказать. Вот о ком-нибудь из кино или театра — пожалуйста, что угодно, — пошутил он. — Но бизнес — это настолько от меня далеко. Познакомился я с ней, когда готовил материал о приватизации культуры. Помнишь скандал вокруг моей статьи?.. На одном из совещаний в мэрии сошлись чины московского правительства и воротилы от бизнеса. Для выяснения отношений: кое-кому тогда удалось прибрать к рукам некоторые муниципальные выставочные залы. И я удостоился при сем присутствовать. Она была с двумя важными бизнес-особами. Или правильнее сказать — при, сопровождала их скорее для эстетического облагораживания, а не как деловой партнер. Хотя, говорят, женщина она деловая. Не знаю. Несколько раз после встречал ее по случаю, там-сям. Знаешь, как это бывает при шапочном знакомстве — мимоходом обменяешься приветствиями, перебросишься фразой-другой. Нет, положительно я тебе тут не помощник.

— Однако же, — заволновался я, — что-то ты должен знать. Кто она — фамилия, где работает, кем?

Не поворачивая головы, из-за боковой дужки очков стрельнув в меня глазами, он иронически ухмыльнулся:

— Кажется, только что кто-то говорил о фирме, на которую вышел…

Я почувствовал легкую неловкость, но собрался и твердо попросил:

— Не надо, Илья, не подлавливай. Придет время — расскажу, но не сейчас. Итак…

— Иными словами, не суй нос, куда не велят. — Он засмеялся. — Хорошо, не буду. Представь себе, как величать ее, знаю: Крачкова Тамара Романовна. Служит в нехилой компании — в «Универс-банке». То ли помощником, то ли секретарем-референтом, то ли менеджером — никогда не разбирался в этих должностных тонкостях. В общем, нечто вроде правой руки у небезызвестного Вайсмана. — Он замолчал, потом неожиданно прибавил: — Но я думаю, ты получишь более обстоятельную информацию, если расспросишь своего друга.

— Вряд ли, — возразил я. — Он-то как раз ничего не знает.

— Ха-ха. Он что, и от тебя таится? Там, похоже, такой роман!

— Брось, — с досадой сказал я. — Ты ошибаешься. С тех пор как ты их познакомил, они почти не общались.

— Это называется: не верь глазам своим, — развеселился Илья. — Я, конечно, могу позабыть, я ли их познакомил и при каких обстоятельствах, но вот спутать с кем-то — не спутаю. Мы с приятелем отдыхали в пансионате на Истре. И там облюбовали один премилый кабачок, куда частенько наведывались скоротать вечерок за пивом. Эдакое стилизованное под избушку на курьих ножках заведеньице — с резными ставнями, жестяным петушком на крыше, столиками а-ля дубовые пни и плетеными лубяными креслицами. Представляешь? Так вот, однажды я, к своему удивлению, напоролся там на эту парочку. Обычно посетители предпочитают устраиваться на терраске, а они, смотрю, забились в укромный уголок полутемного зальчика, сидят рука в руке и о чем-то воркуют. Похоже, возвращались с водохранилища и заскочили по пути перекусить. Меня они, естественно, не заметили — я уж постарался не попасться на глаза: не буду, решил, нарушать этого сладостного уединения. И случилось это, дорогой, в июле, так что, если кто-то и ошибается, то никак уж не я.

Услышанное повергло меня в безграничное изумление. Но, на счастье, мы уже прибыли, и мне удалось не выдать себя. Остановился я под знаком, запрещающим стоянку, и потому мы наскоро распрощались. Я поблагодарил его, пообещав звонить, и поспешил уехать.

Мила объявилась в понедельник утром. Всю субботу и воскресенье я подсознательно ждал этого звонка, обмирая от каждого треньканья телефона. И все-таки он застал меня врасплох.

Я только помолол кофе, ссыпал его в джезве и, еще пребывая в полудреме, снял трубку и облегченно вздохнул, услышав знакомый голос. Затем поразился непривычно холодному, почти ледяному приветствию и еще больше — последовавшему за ним вопросу:

— Он еще не вернулся, верно?

— Вернулся?.. — растерянно пробормотал я. — О чем ты?

— Не надо, — сказала она сухо. — Я тебя понимаю. Дружба, солидарность — и все такое. Только не надо больше. Я звонила Майе Гаевне. Калининград, срочный вызов — не лучшая, согласись, выдумка.

Я совершенно ошалел и только и нашелся выдавить из себя:

— Прости…

— Не надо, — повторила она снова, не позволив мне прибавить ни слова. — Не надо ничего больше придумывать.

— Это серьезно, Мила, — просипел я и откашлялся. — Он исчез. И я не знаю куда. Боюсь…

— И хорошо. Исчез — и ладно. И не бойся. Я тебя понимаю — неловко, друг все-таки.

— Подожди, Мила! — чуть ли не вскричал я. — Говорю тебе: это серьезно. Я не знаю, где его искать.

— Да-да, я поняла. Выходит, и ты не в курсе. А я-то думала, что у него от тебя нет никаких тайн. Разве он не изливал тебе душу? По ночам — когда оставался у тебя ночевать.

В голове у меня будто включился реостат — свет в сознании нарастал медленно-медленно. Постепенно до меня дошло, что мы говорим о разных вещах. Я удрученно сник и проговорил угрюмо:

— С самого Нового года мы очень редко виделись. Все больше перезванивались.

— Извини, — после тяжелой паузы продолжила она, — я не собиралась загонять тебя в ловушку. Ты, кажется, сказал: это — серьезно? Знаешь, я рада. В последнее время мы стали настолько чужими, ты даже не представляешь. Меня уже перестало волновать, где он пропадает, куда все время ездит. Все опостылело. И прежде всего — опостылело играть прилюдно в счастливое семейство. Какой-то муляж, внутри которого пусто и глухо. Сейчас только Олечка нас и связывает. Но ведь это тоже обман. Ради ребенка?.. Я по себе знаю, каково ребенку расти и жить во взрослом вранье. Недавно я предложила ему разойтись. И честное слово, рада, если он наконец решился.

— Да очнись ты, Мила! Послушай…

— Не надо, — в который раз сказала она. Голос звучал устало и бесчувственно. — Я тебе позвонила с одной лишь просьбой: передай ему, когда встретишь, что сейчас не нужно никаких объяснений. И приезжать не надо. Пусть оставит нас в покое и живет как хочет.

Раздался щелчок, потом частые гудки. Она положила — может, бросила? — трубку, оставив меня в полном разброде мыслей и чувств. Минуту-другую я разглядывал телефон и колебался, но потом раздраженно махнул рукой и не стал перезванивать.

Она приехала утром — где-то в половине девятого. Услышав короткий звонок, я уже догадался, кто это может быть. Прильнул к глазку, удостоверился и, отперев замок и сбросив цепочку, отворил дверь.

— Входи, — пригласил, забирая у нее черный саквояж.

— Прости, что так рано. Я прямо с электрички.

Я кивнул, провел ее в гостиную и, усадив в кресло, предложил разделить со мной завтрак, но она отрицательно покачала головой.

— Тогда кофе, — решил я. И, подкатив сервировочный стол, принес из кухни две кофейные чашки, наполнил их дымящимся напитком и расположился напротив на пуфе.

Она прекрасно владела собой. Только в глубине красивых лазоревых глаз угадывалась безмерная усталость. Я залюбовался ею. На нее было приятно смотреть — даже сейчас, после явно нелегкой, очевидно бессонной ночи. Невысокая, чуть полноватая, но в то же время — пропорционально сложенная, она производила впечатление изящной, мастерски сработанной статуэтки. Русые волосы были гладко зачесаны назад и собраны на затылке в пикантный пучок; слегка вздернутый носик, чистая матовая кожа открытого лица и шеи, плавные линии плеч, нежные округлости бюста, соблазнительно топорщащие, приталенный темно-зеленый жакет… Я отвел глаза.

— Ты меня проводишь? — спросила она тусклым, безжизненным голосом. — В милицию, я имею в виду.

— Да, господи, конечно же, — проговорил я. — Отвезу. И побуду с тобой, сколько надо.

— Что мне говорить?

— Все, что нужно, скажу я. Тебе придется лишь заполнить бланк заявления. И ответить на вопросы. Но будь готова к тому, что кое-какие из них тебе могут не понравиться.

Она обреченно кивнула и отодвинула чашку с недопитым кофе.

Но я оказался не прав. Принявший нас в райотделе молодой капитан предстал человеком на изумление деликатным. Было ли это врожденным качеством, или возымел действие звонок сверху — не знаю. Но даже щекотливые, неудобные вопросы он умудрялся облечь в форму сострадательного участия. Кивая острым выдающимся подбородком, он выслушал мой короткий рассказ, что-то черкая на листке бумаги. Потом поворотился к Миле и мягко поинтересовался:

— Значит, у вас нет никаких догадок, что могло произойти? Не случилось ли между вами какого-нибудь — гмм — недопонимания? Может, он был чем-то обижен?

— Нет, — односложно сказала Мила и, стрельнув в меня боковым взглядом, добавила: — Все было как обычно.

Он перевел выжидательные глаза на меня. Я помотал головой.

— Ладно, — сказал он, сочувственно косясь на Милу. — Не буду вас больше терзать сегодня. Мы еще не раз встретимся после. По ходу розыска. Если что вспомните — обсудим. Пока напишите заявление. И ответьте на все, что сможете, по этому опроснику. — Он протянул ей бланк. — Дома, как я понял, вы еще не были? Осмотрите там все тщательно: что из вещей отсутствует и из документов тоже… Да, кстати. Машина у вас конечно же есть. — Мила кивнула. — И где она сейчас? — спросил капитан.

— Не знаю, — удивилась Мила. — Наверное, в гараже.

— Проверьте, пожалуйста. — Он оторвал листок из блокнота, что-то записал и передал ей. — Мой телефон. Позвоните, как выясните насчет машины и всего остального. И — эээ — не падайте духом. Будем искать. Надеюсь — все кончится хорошо.

Потом я отвез Милу домой. По пути пытался найти какие-то утешительные слова, но получалась лишь банальная белиберда. Да, похоже, она меня и не слушала. Тогда я тоже замолчал. До самой Мосфильмовской мы не обменялись ни словом. И только почти у самого дома она точно очнулась, порылась в сумочке, сказала: «Кажется, у меня с собой есть ключи… Вот». И попросила проехать до гаражей. Мы развернулись и через метров двести подкатили к рядам металлических коробок. Немного повозившись с замками, я распахнул тяжелую створку ворот. Машины в гараже не было. Она вздохнула и спросила:

— И что это значит?

Я пожал плечами. Это могло что-то значить, а могло ничего не значить вообще.

— Позвони капитану, — буркнул я.

…Упрямство?.. Пожалуй, Бекешев верно подметил: когда на меня находит, я и вправду становлюсь донельзя неподатливым и могу строптиво следовать избранной линии вопреки десятку загнутых пальцев. Расставшись с Милой, я нехотя направился на Малую Бронную.

Уже подъезжая, я глянул на часы на приборном щитке и забеспокоился: перевалило за двенадцать — был риск не застать его дома, а лишняя проволочка куражу бы мне не прибавила. Узрев табличку с искомым номером, я проехал еще два квартала, припарковался у обочины и заспешил к первому подъезду серовато-бурого кирпичного здания старой застройки. Но здесь меня ждал первый неприятный сюрприз: бездушная металлическая дверь ехидно щерилась кнопками кодового замка.

Чертыхнувшись, я прибег к нехитрой тактике дилетантов-домушников — отошел чуть в сторону и принялся ждать случайного проводчика. На счастье, он не замедлил явиться. Шустрый паренек с желтым ранцем за спиной устремился к подъезду, споро поманипулировал с кнопками и, тужась, потянул за ручку. Я тотчас же подвалил сбоку, помог ему справиться с тяжелой дверью и вошел следом. Пацан что-то прогукал — то ли поблагодарил, то ли поздоровался — и помчался вверх по лестнице. Я же, прикинув, что пятнадцатая квартира должна быть на пятом этаже, двинулся к лифту.

Звонок протренькал бодрыми тактами непонятной мелодии. И ничего не последовало. Я нажал еще раз и уже стал опасаться, что оправдались худшие ожидания, когда внутри послышалось некое движение. Что-то лязгнуло, и дверь медленно двинулась на меня. Я отшатнулся, потом вынужден был отступить еще на шаг, дав ей возможность открыться полностью.

В проеме высилась фигура мужчины в серой майке и черных трикотажных рейтузах. Первое, что бросилось в глаза, — темная львиная грива и тонкая струйка аккуратно подстриженных усов. Он был чуть ниже меня ростом — крепкий, поджарый, но впечатления атлета не производил. Только налитые бицепсы рук, покрытых легкой порослью волос, и бугристые, мускулистые плечи выдавали недюжинную силу. Удлиненное лицо с чуть подобранным подбородком можно было бы, пожалуй, назвать красивым, не порть общего выражения какая-то приторная, немужская слащавость. Несколько выкаченные карие глаза, в свою очередь, обежали меня изучающим взглядом и в ожидании застыли.

— Простите, — сказал я. — Я из газеты.

И полез в карман за удостоверением, но он, даже не соизволив на него взглянуть, сместился в сторону, освободив проход, и пригласил, подкрепив энергичным кивком:

— Входите.

Коридор был устлан толстенной бежевой дорожкой. Слева — проход на кухню. Справа — еще две двери, завешанные играющими бамбуковыми жалюзи. Мы прошли прямо и вступили в гостиную. Я огляделся. Обычный стандартный антураж современного богатого дома: дорогой ковер приглушенно-бордового тона, многоярусная хрустальная люстра, итальянская стенка орехового дерева, три громадных кресла, обитых бежевой узорчатой тканью под бархат, плоский телевизор, модерновый музыкальный центр, овальный стол, покрытый мохнатой темно-коричневой скатертью с заполненным фруктами фарфоровым блюдом посредине… Он указал мне на ближайшее к двери кресло, в котором я утонул едва ли не по пояс, а сам прошел к просторному дивану и вальяжно на нем расположился. Потом небрежно обронил:

— Пить будете?

Я мотнул головой и с удивлением подумал: пора бы и полюбопытствовать, с чем пожаловал незваный гость.

— Ну так спрашивайте, — сказал он, изрядно меня озадачив.

— Видите ли, дело несколько деликатного свойства…

— Деликатного? — повторил он, усмехнувшись. — Это вы про что — про интим, что ли?

Я недоуменно посмотрел на него, но так и не поняв, продолжил:

— Понимаете ли, нам, собственно говоря, нужна ваша супруга, Тамара Романовна.

— Супруга?! — Теперь уже он вытаращил глаза. — При чем здесь супруга? — Резко выпрямившись, красиво развел плечи и раздраженно проговорил: — Я думал, вы с этим самым… вашим социологическим опросом.

— Да нет, — возразил я. — Я по делу. К Тамаре Романовне.

— Тогда вы не по адресу. Она здесь уже сто лет не живет.

— Разве? А мне сказали…

— Послушайте, — холодно перебил он меня, — не знаю, кто и что вам сказал. И не хочу знать. Все, что касается этой… женщины, меня давно не интересует. Так что нам не о чем говорить.

— Но ведь речь идет о вашей жене.

— Какая она мне жена! Два года уже, как мы разбежались. И не желаю о ней ни слышать, ни говорить.

— Странно, — упорствовал я, — она даже сказала, что при надобности вы поможете ее разыскать.

Глаза его недоверчиво расширились:

— Что?.. Вы что-то, дорогой, темните.

— Больше того, из ее слов я понял, что вы в курсе дела, которое меня привело сюда, и можете многое в нем прояснить.

— Что за ерунда! Какое еще дело, черт подери! — Похоже, он начинал закипать.

— Вы знаете некоего Бориса Аркина?

— Это еще кто такой? — Я впился глазами в помрачневшее лицо, пытаясь высмотреть, насколько искренним было его недоумение, но ничего не углядел, кроме явно нарастающей враждебности.

— Мы ищем человека, — спокойно стал объяснять я, сделав упор на «мы», и заметил, что это от него не ускользнуло. — Человека, который уже объявлен милицией в розыск как пропавший без вести. Последним, кто с ним общался, была ваша супруга.

— И что? — спросил он зло. — Я-то тут при чем?

— Вы что-нибудь об этом знаете?

— Думаете, я знаю всех ее хахалей? Да я бы охренел от такого багажа.

— Кто говорит о хахалях? — подчеркнул я свое удивление. — Речь идет о пропавшем без вести человеке.

— Да пропади они пропадом все, — взорвался он. — И она с ними!

— И все-таки, по нашим сведениям, вы должны знать Аркина, — упрямо гнул я свое. — Любая, самая малая информация может тут помочь. Будем вам признательны.

— Плевал я на твою признательность, — процедил он сквозь зубы и резко поднялся с места. Я тоже встал. Мы стояли напротив друг друга, уперев глаза в глаза. Лицо его уже не казалось слащавым — хищно перекосились усы и на скулах заходили желваки.

— Слушай ты, писака, — жестко произнес он, — не знаю, в какие игры ты играешь. Но только я в них не участвую, понял? Если слетел с катушек — лечись. А сейчас шел бы ты к…

— Ну зачем же так, — сказал я. — Вроде бы мирно беседовали. Вам все равно не избежать этих вопросов. Придется ответить — не мне, так кому положено.

— Ты еще угрожаешь? — прошипел он. — Кто ты такой, черт подери? Вламываешься в дом и рвешь нервы дебильными вопросами. Давай мотай отсюда, пока тебя не вышвырнули вон.

Мне почему-то показалось, что он искусственно взвинчивает себя. С чего бы это? Я усмехнулся, пожал плечами, повернулся и пошел к двери.

В машине я потасовал в голове подробности разговора и свои впечатления. Чего я достиг? Я ухмыльнулся. Кое-что в обогащение моего жизненного опыта встреча, может быть, и привнесла. Тип конечно же занятный. Мне еще не доводилось столь тесно соприкасаться с такой яркой иллюстрацией характерной для нашей жизни апофегмы: сила есть — ума не надо. Но и только. Проблеск настороженности в глазах при имени Бориса? Напускной гнев? Скорее всего, померещилось — как отражение собственного негативного внутреннего настроя. Когда ищешь чертей, они могут привидеться и в безобидном солнечном зайчике. Он, несомненно, имел все основания возмутиться: поди-ка не насторожись и не взъярись от идиотских невнятных намеков — неведомо на что и про что… Если, разумеется, неведомо. И супруга… Очевидно, крепко она его достала — та еще, похоже, была особа, наша милая Тамара Романовна.

От встречи с подругой я ждал и того меньше. С ней, по-видимому, ходить кругами не стоило — вряд ли удастся выведать что-либо интересное. Парочка прямых вопросов. Звонил — не звонил ей Борис и что-то, быть может, о Тамаре. Хотя тут особенно, конечно, напирать не следовало, не перехлестнуть бы. «Ладно, — пробурчал я под нос. — Будет видно». Лучше всего, пожалуй, подъехать к концу рабочего дня и подловить ее у турфирмы. Но наперед не мешало бы удостовериться, что она на службе и я застану ее.

Подрулив к обочине, я остановился, вынул из кейса мобильник и записную книжку и, отыскав номер, позвонил. Да, доложили мне, Боровец на месте, будет до пяти. На любезное предложение позвать ее к телефону я только поблагодарил и отключился.

Утро было серым и насупленным, по всей видимости — опять намечался дождь. Я встал сам, без будильника, и пребывал в довольно бодрой физической форме, но в то же время — в странном душевном томлении. Извлек из-под кровати запылившиеся гантели, поразмялся. За завтраком потерянно подумал о Борисе — я действительно не представлял, как быть дальше. Чего я достиг? Прокрутил свои действия за последние дни. Было ощущение, будто бестолково пробежался по кругу и вновь оказался на исходной позиции — то же и с тем же. Ни малейшей наводки, ничего, что пролило бы свет на его исчезновение.

Однако же… Так ли уж ничего? Мысли мои завертелись вокруг загадочной Тамары. После всех моих встреч и разговоров ее прямо-таки окутал таинственный флер. Удивительно, но я будто столкнулся с необъяснимым заговором молчания. Или это игра воображения? Я задумался. В конце концов, мне ничего не оставалось, как попытаться хоть слегка развести непроницаемую завесу. Обозначится ли за ней сколько-нибудь удобочитаемый след, или нет, но сделать это все равно надо.

Я направился к телефону и уже потянулся к нему, когда он вдруг задребезжал у меня под рукой. Я вздрогнул и поднял трубку. Раскатистый голос Саши с места в карьер спросил:

— Радио слушал?

— Что? — не понял я. — Какое еще радио?

— Радио, говорю, слушал? — повторил он. — Любопытное сообщение передали по «Эху». Скоропостижно скончался крупный финансист, небезызвестный Вайсман.

— Как?! — Я пораженно повысил голос.

— Вот так. Прилетел из командировки. И вечером умер. Внезапно — от сердечного приступа. У себя в загородной резиденции.

— Это точно?

— Куда уж точнее, если завтра будут хоронить. — Я замолчал, собирая разбегающиеся мысли. — Молчишь? — Саша хмыкнул. — На меня тоже поначалу будто оторопь нашла. Потом покумекал и рассудил: вполне возможно, что это всего лишь ничего не значащее стечение обстоятельств. Сердце, знаешь ли, не выбирает, когда ему остановиться.

— Странно, — скептически заметил я, — очень даже странно. И почему такая спешка с похоронами?

— Так и думал, — отозвался Саша, — что сразу подключишь свое воображение.

— Что ни говори, а мысли навевает, разве нет?

— Может, да. А может, и нет.

— Черт! — разразился я. — В голове все смешалось. Тамара… Борис… А теперь вот Вайсман. Случайные, разрозненные события? Или как-то увязаны?

— Не знаю. Но всяко бывает.

— Кстати, есть что о Тамаре?

— Пока ничего, — ответил Саша. — Но, думаю, к вечеру что-нибудь проклюнется.

— Если она была с ним в Казани, — продолжил я, — следовательно, тоже уже вернулась? А если не была… Интересно, как они объяснят отсутствие на похоронах патрона его правой руки.

— А ты уверен, что ее не будет? — поддел меня Саша.

— Вот и ладно, — сказал я. — Вот и поглядим. А сейчас у меня к тебе еще одна неотложная просьба. Будь другом, напряги свой детективный ресурс и раздобудь ее московские координаты.

— Зачем тебе это? — насторожился он.

— Если можешь, сделай, пожалуйста. — Я не стал ничего объяснять.

— Как скоро?

— Часа через два буду в редакции. Удастся что-нибудь выведать — позвони туда сразу же.

К утру подспудная мысль заявиться на похороны вызрела в твердое намерение. Я позвонил Саше.

— Опережаешь, — засмеялся он, услышав мой голос. — Не терпится, да? Как раз собирался связаться с тобой. Только что говорил с ребятами: не было их в Казани, ни твоей Тамары, ни покойного олигарха. По крайней мере, в последнюю неделю. Ну как, озадачен?

— Пожалуй, нет, — сказал я. — Даже не удивлен, чего-то подобного и ждал.

Я бегло описал вчерашние события, обойдя лирико-эротические моменты, и признался, что собираюсь в Облатовку. Нелепая слежка его изумила, и в точности, как накануне, он пробормотал:

— Чушь собачья. — Потом усомнился: — Если тебе не померещилось.

— Не померещилось, — возразил я. — Пока что манией преследования не страдаю.

— Ладно, не кипятись. Только вот, знаешь, все это может не иметь никакого касательства к исчезновению твоего приятеля. Рыльце у них у всех в пушку, им внимание прессы ни к чему. Отсюда и выход на твоего главного, так сказать, превентивные меры самозащиты. И идиотский «эскорт»…

— И выдумка про командировку? И это заявление с того света? И скоропостижная смерть Вайсмана?

— Согласен, — остановил он меня, — туману действительно много. Но нырнешь в него — неизвестно, где вынырнешь. Может оказаться: очень даже далеко от твоего Бориса. Ну а эти похороны, по мне, вообще дело зряшное. Чего ты надеешься вызнать?

— Не знаю сам. Покручусь — посмотрю…

Дорога была необременительной. Помаявшись немного в привычных заторах, я выехал на Кольцевую и уже через пятнадцать минут свернул на Минское шоссе, где стало повольготнее. Автострада на удивление оказалась не очень загруженной, мне даже удалось включить пятую передачу. Я позволил себе расслабиться и ровно катил по серединному ряду, без лишних маневров и дерганья. Размеренное движение действовало успокоительно. Удручало только небо: оно пучилось непроглядными тучами, которые, как смольный дым от бушующего где-то вверху пожарища, причудливыми клубами грузно нависали над горизонтом. Который день грозило дождем, и — по закону подлости — ливень мог грянуть совсем не ко времени.

Где-то за памятником Зое Космодемьянской мне предстояло съехать с шоссе на боковую дорогу. Я вовремя углядел героическую фигуру. Притормозил у поста автоинспекции и спросил об Облатовке. «Второй поворот направо», — уточнили мне. Я свернул по указке, попетлял километров десять между рощицей и лугами и увидел наконец вдали, прямо перед собой, небольшое селение. Затормозил. На расстоянии деревушка смотрелась как альбомная картинка: сквозь густые разлапистые деревья проступали приземистые домики и избушки с островерхими крышами в кольце частоколов и тынов. Слева на отшибе виднелось несколько разбросанных коттеджей — эдакие современные усадебки, обнесенные высокими заборами. В одном из них, очевидно, и готовился в последний путь безвременно почивший Вайсман.

Заезжать за справкой в деревню не хотелось. Но мне повезло. Рощица вдруг расступилась, открыв широкую грунтовую дорогу. Прямо по ходу метрах в пятистах одиноко маячило крохотное сооруженьице, похожее на часовню. Примыкающая к нему небольшая поляна была усеяна крестами, плитами и редкими решетчатыми ограждениями. Я догадался, что ненароком набрел на искомое кладбище. Зарулил на грунтовку, подъехал поближе и остановился у широкого забранного цепью входа.

Это был скромный ухоженный погост. Не таким представлялось место вечного упокоения современного финансового воротилы. На счастье, погост оказался не столь безлюдным, как выглядел издали: за решеткой в центре наблюдалось какое-то движение. Я вышел из машины и отправился туда. У свежевырытой могилы копошились двое мужиков в синих робах. Да, подтвердили они, будут хоронить Вайсмана — бааальшой человек, с матушкой рядом ляжет, скоро привезут. Я поблагодарил и возвратился к автомобилю. Развернувшись, покатил к рощице, где, отыскав удобную просеку, втиснулся между двумя дикими яблонями и выключил двигатель.

Небо раскатисто громыхнуло. Я с опаской поглядел вверх: тучи, казалось, опускались все ниже и ниже. Закурил сигарету, затем другую, и на третьей услышал нарастающий шум моторов. Через минуту на площадку перед кладбищем выкатился черный катафалк, за ним — вереница дорогих иномарок, которая тотчас же рассеялась веером. Меня удивила малочисленность кортежа — всего-навсего семь легковушек и никаких автобусов, обычных в подобных ситуациях. Захлопали двери машин. Группки людей в темном высыпали к катафалку и сгрудились по бокам. Я прикинул: персон тридцать, ну тридцать пять от силы, для проводов в последний путь «бааальшого человека» было, пожалуй, действительно мелковато.

Четверо дюжих «близнецов» подхватили обитый красным гроб, неловко потоптавшись, примостили его на плечах и понесли. Разрозненные кучки вяло поволоклись следом. Я выждал немного, затем вылез из машины и, догнав, пристроился в хвост. Снова прогрохотало. Все разом задрали головы и засуетились. Гроб быстро затащили на отведенный участок и положили на свежую земляную насыпь. Человек пятнадцать подошли к нему вплотную, остальные облепили ограду снаружи, приняв подобающий случаю скорбный вид. Похоже, надмогильной отходной не планировалось — нигде не наблюдалось ни рясы, ни сутаны.

Почти всю церемонию прощания я прохлопал ушами. Меня не интересовали эти дежурные речи про дорогого и приснопамятного. Прильнув к решетке, я рассматривал незнакомые лица, пытаясь угадать, кто есть кто. Выделил невысокую даму лет тридцати, довольно приятную, стройную, в безукоризненно сшитом — черном в полоску — костюме и того же цвета платке на голове. Из трех женщин, застывших у изголовья гроба, она больше всего отвечала представлениям о безутешной вдове: глаза чуть подернуты влагой, тонкие губы подрагивают, пальцы рук сцеплены под лацканами пиджака в тугой узел. По-видимому, я пялился неприлично долго и назойливо: стоящий вплотную с ней дородный мужчина восточного типа — жгучий брюнет с шапкой жестких волос, орлиный нос, большие темные глаза — мазнул по мне кустистыми породистыми бровями и недовольно поморщился. Похоже — из начальства, подумал я и благонравно отворотился.

Потом я увидел господина Куликова. Он стоял поодаль на углу ограды и о чем-то беседовал с коротконогим здоровяком в черном кожаном френче. Я приветственно помахал рукой, пытаясь привлечь его внимание. Он понял не сразу, вытянул шею, прищурился — и забавно вытаращился в изумлении. Но больше ничем не показал, что узнал меня. И повел себя весьма странно. Даже жестом не ответив на приветствие, отвернулся, шагнул в сторону и скрылся за решеткой. Затем я узрел его уже внутри ограды. Как-то бочком он подступил к восточному мужчине, наклонился к уху и что-то проговорил. Очевидно, она тоже расслышала и среагировала первой: вскинула лицо, отыскала меня и пристально поглядела. Секундой позже я стал объектом отнюдь не дружелюбного обозрения ее соседа, но с честью выдержал этот колючий взгляд исподлобья и даже ответил открытой прелюбезной улыбкой.

Церемония, однако, подошла к концу. Люди у могилы отступили к решетке. Появились те же дюжие молодцы и мои сине-робые знакомцы. Я отважился напоследок глянуть на синюшный лоб и сухой, сучковатый нос покойного, с которым так и не удалось повстречаться при жизни. Потом отступил от ограды, обогнул ее и встал чуть в стороне от калитки.

Спустя минут десять все вокруг встрепенулось — будто по отмашке. Скорбящий люд, исполнивший свой тяжкий долг, оживился, задвигался, загомонил. Кто-то о чем-то распорядился. Кто-то кого-то позвал. Кто-то уже запускал на площадке двигатель. Сбившись в стайки, ватага вразброд потянулась к выходу. Дамы вышли из калитки последними — в сопровождении бровастого мужчины. Он что-то тихо сказал, затем громко бросил отрывистое: «Поедете с Алексей Алексеичем!» — и, прибавив шаг, оторвался от спутниц. Вдова огляделась — как-то робко, украдкой — и остановила глаза на мне. Они были сухими, но что-то в них меня всполошило — это были глаза испуганной серны. Я не сомневался: в них прочитывался страх, какая-то паническая растерянность и откровенный страх. Неожиданно она оступилась — или сделала вид, что оступилась? — захромала, приотстала и, нагнувшись, схватилась за щиколотку. В два прыжка я очутился рядом и обеспокоенно спросил:

— Вам помочь?

Она конвульсивно выпрямилась и полушепотом бессвязно, будто задыхаясь, проговорила:

— Да-да… Помогите… Мне надо… Встретиться с вами. Не сейчас. Пожалуйста, сделайте что-нибудь.

Дамы впереди оглянулись, повернулись и устремились к нам. Почти одновременно я услышал повелительный голос:

— Дарья Мартыновна, поторопитесь! — и краем глаза заметил спешащего по тропинке Куликова.

Я сориентировался мгновенно и, поддерживая за локоть, изловчился проворно всунуть в карман визитку.

— Звоните в любое время, — сказал одними губами, а вслух, для общего пользования, участливо произнес: — Пустяки, пустяки. Все обойдется.

Налетевшие матроны, будто вырвав ее из лап опасного хищника, бережно подхватили под руки и повели к господину Куликову, который, точно не замечая меня, замер в пяти шагах в нетерпеливом ожидании. Я усмехнулся — куда только подевалась изысканная вежливость и с чего бы это? — и, пожав плечами, медленно двинулся следом.

От кладбища я отъехал последним. Свернув с грунтовки, прибавил скорость. Дождя все еще не было, но воздух, казалось, уже насквозь пропитался сыростью и стало ощутимо прохладно. Я поднял стекло почти до отказа, оставив вверху щелочку с палец, и закурил. Мысли вертелись вокруг вдовы. Что бы это значило? Гадать не имело смысла, но ее испуганные, затравленные глаза сильно растревожили меня. Похоже, Саша прав, я действительно ныряю в густой, непроглядный туман — и неизвестно, где вынырну.

Джип я увидел сначала в боковом зеркале. Темно-серая махина шла со скоростью, чрезмерной даже для автострады. Дорога была пуста, но впереди довольно круто огибала выступающий клин рощицы, и я машинально слегка придавил тормозную педаль. Громадный автомобиль настиг меня, с взвизгом промчался слева, описав дугу, вырвался вперед — и внезапно резко застопорил. Я ничего не успел сообразить. Инстинктивно судорожно вжал ногу и одновременно дернул ручник. Скрежет колодок слился с глухим ударом и хрустом. Ошарашенный, я секунд десять точно пребывал в ступоре. Потом медленно открыл дверь и выбрался из машины. Двое мужчин уже поджидали меня у места сшибки. Одного я узнал сразу же, это был здоровяк в кожаном френче, с которым Куликов беседовал на кладбище. Он странно подергивал плечами, точно подчеркивая их мощь.

— Ты что это вытворяешь? — прогундосил он и шагнул ко мне, растопырив громадную пятерню.

Я обошел его и обозрел передок «девятки». Отлегло, повреждения оказались не такими страшными, как предвещал звук удара: заметно подогнуло книзу бампер, чуть помялось правое крыло и треснула фара. Потом, выпрямившись, я оглядел внушительную фигуру здоровяка. Он почему-то расстегнул френч, обнаружив наметившееся брюшко. Слегка одутловатое лицо, не лишенное некоторого мужского шарма, портили круглые совиные глаза.

— Что ты вытворяешь, козел! — тупо повторил он. — Кто это тебе права продавал?

Я саркастически усмехнулся и, стараясь сохранить хладнокровие, с неприкрытой издевкой спросил:

— А дальше? Что еще велели передать мне ваши шефы?

— Чего? — прошипел он, замигав редкими бесцветными ресницами. — Какие еще шефы? Что за ахинея?

— Да он еще и изгаляется, — взвизгнул откуда-то сбоку его сотоварищ. — А ну-ка вмажь ему, Михась.

Я опрометчиво повернулся на голос. И тут мощный кулак врезался мне в челюсть, что-то взорвалось в голове, на миг ввергнув в темноту с круговертью оранжевых блесток. Ноги подкосились. Второй удар пришелся в солнечное сплетение, согнув меня пополам. Потом будто ломом садануло по затылку, и я тяжело рухнул на карачки. Уже сквозь какую-то матовую пелену различил замах черного квадратного башмака — и задохнулся от пронзительной боли в боку. Сволочи! — вспыхнуло в мозгу, — ногами!.. Я никогда в жизни не терял сознания. Очевидно, и сейчас не впал в полное беспамятство, потому что смутно слышал их бессвязные крики и корежился не столько от боли, сколько от яростного чувства унижения и собственной омерзительной беспомощности.

Глухой шум в ушах неожиданно сменился отдаленным воем сирены. Кто-то — очевидно, напарник здоровяка — всполошенно воскликнул:

— Михась, менты!

— О черт! — раздалось в ответ. — Откуда их принесло…

Тупо мотая головой, я попытался стряхнуть застилавшую глаза пелену. Не сразу, но, превозмогая дикую резь в ребрах и где-то в затылке, мне удалось наконец сесть, привалившись к колесу «девятки». Плывущая перспектива замерла и обрела четкость. Я увидел остановившийся слева «уазик». Откинулись двери. Двое в милицейской форме направились к нам, помахивая жезлами. Один из них шагнул ко мне и помог подняться. Это был молодой сухощавый лейтенант с приятным мальчишеским лицом. С зубовным скрежетом я сумел встать на ноги.

— Что здесь, черт побери, происходит?

Второй инспектор с сержантскими лычками на погонах занялся осмотром автомобилей и асфальта вокруг. Здоровяк начал что-то пространно объяснять. Я не слушал. Прислонясь к крылу «девятки», я собирал свой расколовшийся мир. Мне всегда претила жестокость, но сейчас я смотрел на него и давился слепящим гневом. Безудержное желание убивать, причем самым изощренным изуверским способом, распирало виски. Впиться зубами в эту бычью шею — вон туда, прямо над кадыком, молотить и молотить кулаками аккуратный античный нос, вонзить пальцы в туповатые кругляши. Я тщился унять внутреннюю дрожь и загнать пробудившегося зверя в атавистические дебри души.

Голос лейтенанта вспугнул наваждение:

— Ваши документы…

Я оторвался от опоры, пошатнулся и поморщился, прижав ребра локтем. Потом мотнул и просительно прохрипел:

— Возьмите — там на сиденье. Будьте любезны, если не трудно.

Он как-то странно посмотрел на меня, пожал плечами, открыл дверь и достал сумочку. Внимание его привлекло удостоверение — пробежал по нему взглядом и с любопытством покосился на меня, но ничего не сказал. Подошел толстяк — протянул техпаспорт и права. Потом полез за пазуху. Извлек еще какую-то ламинированную квадратную карточку и, подав лейтенанту, многозначительно проговорил:

— Вот, инспектор, гляньте: мы с вами — коллеги.

— Ко-о-олеги? — протянул удивленно инспектор и прочитал вслух — Курлясов Михаил Осипович… Так-так, служба безопасности, значит. — Губы его насмешливо искривились: — Во как, при банке, стало быть, служите, коллега.

Я тоже усмехнулся. Но вдруг что-то царапнуло память, я напрягся. Фамилия редкая, однако нечто похожее я уже слышал — и совсем недавно. Но где? Поворочал мозгами — издерганные, взвинченные, они отказывались мне повиноваться. Ладно, сказал я себе раздраженно, черт с ним. Какое это имеет значение? И тут полыхнуло озарение: Вера… Ну конечно же, Вера — моя пышнотелая совратительница. О нет! Я едва не завопил, настолько одуряюще подействовало на меня неожиданное открытие. Неужели все оборачивалось банальной декамероновской историей: обманутый муж сводит счеты со шкодливым любовником. Я уставился в одутловатое лицо. Не хотелось верить в столь незатейливое объяснение, но в мыслях воцарился полнейший кавардак.

— Вам плохо? — озабоченно обратился ко мне лейтенант.

— Да нет, ничего, — встряхнулся я. — Терпимо.

— А знаете, коллега, — инспектор повернулся к здоровяку, — рукоприкладство-то — дело подсудное.

— И с чего это вы раздухарились, — подхватил подошедший сержант. — Вашему-то танку ничего не сделалось.

— Понимаете, — вознегодовал здоровяк, — мало что он нас приложил, да еще и наезжать стал. Я и сорвался.

— Ага, — кивнул лейтенант, — отчаянный какой. Прямо-таки стал наезжать? На вас двоих?

Я мысленно ему поаплодировал. Малый, похоже, попался порядочный — или коллег из банковских структур инспектора недолюбливали больше, чем нас, журналистов.

— Надумай товарищ выйти с жалобой, — продолжил лейтенант, — сильно вам может не поздоровиться, коллега. Да еще если увечья имеются…

Он многозначительно посмотрел на меня. Я безучастно пожал плечами.

— Ладно, — подвел он черту, — что будем делать? Оформлять, или по мирному разбежитесь?

Здоровяк засопел, пробормотал что-то неразборчивое, и принялся усердно изучать хмурое небо. Я покачал головой и сказал:

— Поеду, лейтенант. С вашего разрешения.

— Хорошо, — кивнул он. — Езжайте. Только осторожно.

Он наблюдал, как я бережно втаскиваю себя в машину, корчась, приспосабливаюсь к рулю и, склонившись к окну, с беспокойством спросил:

— Вы как, ничего? Осилите дорогу?

— Нормально, — отозвался я. — Спасибо. Все будет в порядке.

Когда я продрал глаза, в комнате было сумеречно и сыро. Стекла окна рябило от дождевых капель. Похоже, я проспал грозу. Погода, однако, не разгулялась: над мокрыми ветками все так же кружилась серо-бурая муть. Я потрогал затылок. Потом прижал локтем ребро и осторожно поворочался. В боку закололо, но я с удивлением отметил, что было терпимо. Опасливо поднявшись, я натянул халат и поплелся в ванную.

Двигался осмотрительно, и оттого утренние процедуры против обыкновения заняли много времени: что-то около часа я провозился с душем, мазевой терапией и символическим завтраком. Вчерашние злоключения не шли из головы. Но мысли вращались в замкнутой сфере, как белка в колесе. Потом вспомнил о своей побитой тачке и даже обрадовался. Пожалуй, именно это мне и требовалось сейчас — заурядные, незамысловатые заботы, нормальные люди и дела без загадок и подоплеки.

Я уже натягивал водолазку, когда в дверь позвонили. В замутненном глазке колыхалось откуда-то знакомое лицо с острым, сильно выступающим подбородком. Я напряг память. Высокий мужчина в синем плаще шагнул через порог и, поймав мой сосредоточенный взгляд, широко улыбнулся:

— Капитан Трошев. Не узнали, да?

Фамилия мне ни о чем не говорила, но в голове просветлело, и я узнал офицера из розыскного отдела, любезно принимавшего нас с Милой. Я удивился в душе неожиданному визиту и запоздало кивнул.

— Входите, пожалуйста. Не видел вас в штатском.

— Мне бы во что-нибудь переобуться, — как-то неуверенно попросил он, глядя на мое недавнее приобретение — зеленую дорожку в полоску. — Боюсь, наслежу вам. Мокро очень.

Я отыскал в галошнице завалящие тапки, помог повесить плащ, и мы прошли в гостиную. Предложив ему располагаться, показал рукой на кресло у журнального столика.

— Кофе пьете? Как раз приготовил.

— Ну если с вами…

Я притащил из кухни джезвейку с двумя чашечками и разлил по ним кофе. Он звучно прихлебнул, кивнул с видом знатока и спросил:

— Я вас не задерживаю? Вы куда-то собираетесь.

— Да нет, — успокоил я, — надо вот машину перегнать на сервис. Но ничего, успеется. У вас какие-то новости?

Он помотал головой.

— Просто из города попросили кое-что дополнительно выяснить.

— Из города? — не понял я.

— Делом уже городские инстанции занимаются. И у них возникли кое-какие вопросы.

Я удивился такой оперативности и мысленно поблагодарил Гринько: надо же, я, похоже, недооценил силу замолвленного им слова. Вслух же посочувствовал:

— Зачем же было беспокоиться. Да еще в такую погоду. Позвонили бы.

— Звонил. Все никак не мог вчера застать. А сейчас вот оказался рядом по службе и на всякий случай решил заглянуть. Понимаете, дело деликатное, к жене с этим обращаться как-то неловко.

— Интересно, — протянул я, уже догадываясь, о чем пойдет речь.

— Как выясняется, у вашего друга была связь. Понимаете, с женщиной. И видимо, не случайный роман, а довольно крепкие отношения.

— Да-а?

— Вы об этом не знали?

— Про крепкую связь не знал, — извернулся я. — А так… Все мы не без греха.

— Ага, — проницательно заметил капитан, — стало быть, знали.

— Некоторые его слабости мне известны. Но ни о чем серьезном не слышал.

— И вы ничего не можете нам сообщить — такого, что помогло бы в розыске?

Я пожал плечами и в свою очередь полюбопытствовал:

— Откуда вы почерпнули эти сведения?

— Насколько знаю, его сослуживцы поведали. С их слов установлено, что его неоднократно видели с одной и той же дамой. Красивая женщина. Ездит на иномарке. Она и на службу к нему не раз заезжала. Судя по всему, они не очень-то и таились. И это тянется уже с год. Так, во всяком случае, видится. Неужели вы ничего не знаете? — повторил он недоверчиво. — Или печетесь о его репутации? Поймите, это очень осложняет нам работу. Раз мы так вот чуть не месяц искали одного мужика. А он в это время спокойненько загорал на Черноморье со своей пассией.

— Какой там черт — репутация, — возразил я. — Послушайте, капитан, не загорает он нигде. У него хватило бы ума придумать что-нибудь для жены. И к тому же — работа. Вы ведь знаете, очевидно, какой переполох вызвало там его внезапное исчезновение. Поверьте, дело гораздо-гораздо серьезнее.

— Если бы вы могли подсказать, кто эта дама и где ее искать… — не отступался он.

— О господи, — сказал я. — Да знай я, сам бы давно уже к ней обратился.

Кажется, я произнес это с достаточной искренностью. Он с сожалением вздохнул, допил кофе и, отставив чашку, обронил:

— Жаль. Там, в городе, полагают, что дамочку нужно обязательно выявить. Не знаю уж с чего, но большое значение придают этому. — Он встал с кресла и подергал, как бороду, выступающий подбородок. — Ладно, будем разузнавать дальше. Если что прослышите, пожалуйста, сообщите нам немедля.

— Конечно, — заверил я. — Обязательно.

Он ушел, оставив меня в крайнем смятении.

Куда подевалось мое здравомыслие? Почему я скрыл, что знаю, кто эта дама? Мне хотелось убедить себя, что для умолчания имеются самые резонные основания. Действительно, ведь за «а» я должен был сказать и «б» — выложить историю про убийство. Иначе исчезновение Бориса представало в весьма искаженном свете, как обычный случай супружеской неверности. В банке подбавили бы красок: куда-то канувшая любовница, ее заявление об увольнении — ау, милые беглецы, где вы загораете, на каком таком солнечном Черноморье? Поведать сейчас об убийстве?.. Я видел Бориса в ту жуткую пятницу — его отчаяние было подлинным. Но в изложении все, очевидно, потеряло бы достоверность и только запутало дело. Вспомнилась Сашина реакция. «А был ли мальчик, или мальчика не было?» Нет, пожалуй, я поступил правильно.

Однако ощущение, что я окончательно завяз в липком и грязном болоте, не оставляло меня. Я прошел в гостиную, опустился в кресло, где недавно сидел капитан, поразмышлял, покурил и набрал номер Саши.

— Черт возьми, — разразился он, — сказано же было! Где твое благоразумие? Самое время открыть карты. И не мешать людям делать свое дело.

Инцидент на дороге его поначалу озадачил: «Гм, глупо как-то…» — но потом последовал новый взрыв негодования:

— Я говорил тебе. Ну куда ты суешься? Не подоспей случайно столь неуважаемая тобой милиция, валялся бы сейчас на больничной койке. Этого, что, тебе мало?

— Мало, — огрызнулся я. — Терпеть не могу насилия. И уж теперь-то точно ни за что не отступлюсь.

— Хрен с тобой, — помолчав, примирительно буркнул Саша. — Помощь нужна?

— И даже очень. Мне надо разыскать некую Дарью Мартыновну Вайсман. Или кого-нибудь из ее родных.

— Это еще кто?

Я рассказал. Он задумался. Потом пробормотал:

— Любопытно, очень любопытно, — и тут же отрезвляюще заметил: — Но скорее всего, это уже совсем из другого кино. Борис-то как сюда монтируется?

— Не знаю.

— Ну, прямо-таки Сократ! Приятно иметь с тобой дело. И, конечно, никаких исходных данных?

— Никаких, — сокрушенно признал я. — Разве только что квартира, в которой проживала Тамара, ее собственность.

— Не густо, — фыркнул он. — Ладно, посмотрю, что можно сделать. А ты уж, пожалуйста, будь поосторожнее.

— Об этом ты уже говорил, — сказал я, и мы рассмеялись.

Меня разбудило непривычное для холостяцкого уха движение в квартире. На кухне что-то брякнуло, тихо клацнуло. Зашелестело. Еще в глубокой дреме, я весь обратился в слух. Потом появилось ощущение, будто кто-то на меня смотрит. Я выкарабкался из похмельной одури и со скрипом расщепил веки. В дверном проеме стояла Наталья. Она была уже совершенно одета. Бодрая, свежая, элегантная. Я бросил взгляд на будильник — время едва подступало к восьми.

— Уже уходишь? — пробурчал я. — Так рано?

— Мне пора. Надо заскочить домой, привести себя в порядок. А ты спи. Дверь только запри за мной. Или она у тебя захлопывается? — Я пробормотал, что сейчас вот очухаюсь и провожу ее, и стал тяжело сползать с кровати. Но она рассмеялась: — Спи-спи, отпускник. Сама доберусь. — И упорхнула, прежде чем я успел встать на ноги.

Я поплелся в прихожую, запер дверь. Подумал, что могу еще с часок посопеть в подушку, и завалился в постель.

Но осуществить благостное намерение не удалось. Едва я закрыл глаза, как в гостиной загундосил телефон. Пришлось подняться. Я сорвал трубку и раздраженно гаркнул: «Алло!»

— Григорий Сергеевич?

Голос явно принадлежал немолодой женщине и был мне совершенно незнаком. На миг испугом зашлось за грудиной: не стряслось ли чего с мамой? Даме пришлось дважды назваться, пока я уразумел, кто говорит.

— А, Майя Гаевна. Простите, не узнал.

— Гришенька, милый, — запричитала та, — у нас беда! Милочку взяли в больницу. Она просила вам позвонить. Бедная девочка! Будто кто порчу наслал, так и сыпятся напасти разные.

— Тихо, Майя Гаевна. Успокойтесь. И объясните толком: что с ней, сердце?

— Какое там сердце! Бандюга к ней вломился. Спозаранку. Видно, не ведал, что хозяйка с дачи вернулась, хотел без помех квартиру обчистить. А тут Милочка дома. Ох, Гришенька, ее очень сильно избили! — Я на минуту точно дара речи лишился, выжал нечто похожее на стон и онемел. — Гриша… Григорий Сергеевич! Вы меня слышите?

— Слышу, — надсадно выдавил я наконец. — Вы знаете, как это произошло?

— Как не знать. Я-то как раз эту нечисть спугнула. Понимаете, я просыпаюсь ни свет ни заря, возраст, знаете ли. Вот и сегодня встала — шести не было. Вздумала ведро в мусоропровод вытряхнуть. Только вышла на площадку — вроде бы крик почудился. Я подошла к их двери. Притаилась: какой-то мужской голос послышался — что-то бубнит сердито. И вдруг опять вскрик. Я нажала на звонок — все сразу затихло. Я позвала: «Милочка! Милочка, это я». Слышу, возня началась. Кто-то как будто заругался. И тут Милочка как закричит истошно: «Майя Гаевна! Позвоните в милицию!» Я тогда как сумасшедшая в дверь забарабанила и ору: «Эй, вы там, слышите, сейчас милицию вызову!» И бегом к себе — звонить. Только набирать стала — дверь хлопнула. Удрал гаденыш, бандит проклятый. Потом уже милиция приехала. И «скорая помощь». Видели бы вы бедную девочку, Гришенька! Ой, не могу, слов нет.

Я слушал и все больше мрачнел. Что это: первые камешки разбуженной мной лавины? Но тогда почему Милочка? Полнейшая бессмыслица. Или действительно всего лишь незадачливый взломщик, нацелившийся на пустую квартиру и случайно оплошавший?

— Как он проник в дверь? — вклинился я в сетования Майи Гаевны.

Та запнулась, затем как-то растерянно проговорила:

— Я… я не догадалась спросить. И до расспросов ли было, Гришенька. Видели бы вы ее! Она все про Олечку лепетала. Беспокоилась очень. Ребенок-то у соседей по даче — обещалась скоро забрать. А тут такая беда.

— Я займусь этим, — сказал я. — Куда ее отвезли?

— Говорили, в районную нашу.

Я рассудил, что сломя голову мчаться в больницу не было никакого резону. Над пострадавшей, очевидно, все еще колдуют эскулапы. На всякий случай отыскал номер телефона и позвонил. Да, подтвердили мне, такую доставили; нет, палату назвать не могут, она пока в операционной. Я вконец расстроился — от самого слова «операционная» веяло чем-то пугающе серьезным.

Скомкав утренний туалет, я наскоро перекусил и поспешил в автосервис. День сулил напряженную беготню — без колес было тяжело обойтись. На счастье, машина ждала меня в полной форме. Беглый осмотр убедил, что поработали над ней на совесть. Ее даже предупредительно заправили — неожиданная любезность моего черноглазого мастера. Я искренне поблагодарил его, расплатился и покинул станцию. Хоть одно дело удачно сладилось.

Маячившая у перекрестка фигура гаишника внезапно надоумила наведаться в отделение милиции. Я прикинул маршрут и через двадцать минут оказался на месте. Дежурный капитан глянул в раскрытую перед ним амбарную книгу:

— На Мичуринском?.. Ага, вот. Не знаю только, есть кто сейчас из выезжавших по вызову. — Потом, вскинув голову, буркнул: — Ааа, вон… — И окликнул проходившего мимо молодого лейтенанта: — Крымов, это к тебе.

Лейтенант застопорил шаг, обратил ко мне удлиненное худощавое лицо и неожиданно пробасил:

— Да? А в чем дело?

— Это по поводу Мичуринского, — пояснил дежурный.

Я достал удостоверение. Юный страж порядка внимательно его изучил и, вернув, удивленно насупил белесые брови:

— Газета? Обычное происшествие, что вас в нем заинтересовало?

— Хотелось бы поговорить.

— Ладно, пойдемте.

Мы проследовали в небольшую комнату, почти пустую, если не считать потертой тумбочки и трех канцелярских столов с телефонами. Он деловито устроился за средним, указав мне на стул напротив, и как-то смешно подвигал слегка оттопыренными ушами.

— Ну, — произнес он нетерпеливо, всем своим видом точно подчеркивая, что не располагает избытком времени. — И какой прок газете от самой обычной попытки ограбления? Неудавшейся, замечу кстати.

— У меня интерес личного порядка. — Я ввел его в курс истории с исчезновением Бориса. — Поговорите с вашим коллегой, капитаном Трошевым.

Он ненадолго задумался. Потом разом оживился:

— Вот оно как… Считаете, что эти дела как-то стыкуются?

— А вы полагаете, что действовал простой домушник?

— Я ничего не полагаю, — недовольно парировал он. — Пока даже пообщаться с потерпевшей не удалось. Доктора предупредили, что допросить ее разрешат только завтра. И это в лучшем случае, если состояние позволит.

У меня упало сердце, и я с трудом выдавил:

— До того плохо?

— Досталось ей крепко, — признал он сочувственно. — Но я не врач. Не мне судить, насколько плохо. Внешне, конечно, впечатление тяжелое.

— И часто в вашей практике заурядные воры так лютуют?

— Всяко бывает, — протянул он неопределенно. — Но, согласен, странного здесь много чего. Наши квартирные взломщики и впрямь на рожон не лезут. Если напарываются на хозяев, то, как правило, стараются слинять. Хотя отморозки везде встречаются. Однако… — Он помедлил секунды три. — Опять же — маска… Тоже не вписывается как-то.

— Он был в маске? — поразился я.

— Так она сказала врачу. Но, может, он чего-то не понял.

Сообщение встревожило меня не на шутку. Я попытался найти какое-нибудь простое правдоподобное объяснение. Но грабитель, идущий на взлом безлюдной квартиры, и маска?.. Я посмотрел ему прямо в глаза, он отвел их.

— Послушайте, лейтенант, — выдавил я. — Тут не попытка ограбления. Боюсь, это гораздо хуже. Ее не просто били, из нее, похоже, что-то выбивали. И если не удалось, то могут покуситься вновь.

— Чего? — насторожился он. — Чего от нее добивались? Вы знаете? Или догадываетесь о чем-то?

— Все, что знаю, я вам рассказал. И полагаю, что надо что-то делать.

— Так что, по-вашему, я обязан делать? — он нахмурился, с раздражением подчеркивая слово «обязан».

— Ну как-то обеспечить безопасность Аркиной.

— Охрану, что ли, выделить? Вы знаете, сколько у нас людей? И сколько дел на каждом висит?

Я поднялся. Разговор грозился перейти в пустопорожнюю перепалку. Не вставая, лейтенант кивнул, забавно шевельнул ушами и примирительно сказал на прощание:

— Да не волнуйтесь вы так. Что-нибудь мы обязательно предпримем. Доложу в прокуратуру, пусть следователь решает.

Следующие два дня прошли без всяких происшествий. Мои оппоненты, кто бы они ни были, словно взяли тайм-аут и предоставили оглушенной — в прямом и переносном смысле — голове кратковременную передышку. Но роздыха не получилось. С утра в субботу позвонила мама и основательно выбила меня из колеи.

— Знаешь, сынок, — с места в карьер заговорила она, — мне приснился ужасный сон. Никак не могу успокоиться. Как будто ты решил научить меня плавать. Это в моем-то возрасте. И представляешь как? Столкнул в пруд и кричишь: «Плыви, мама, плыви». Проснулась вся мокрая, ну… вся в холодном поту, до сих пор трясет.

— Мама, родная. Это ведь сон, и притом глупый. Успокойся.

Я подтрунил над ней, обещал, что не буду учить ее плавать, и, посмеиваясь, положил трубку. Но чуть позже, внезапно похолодев, едва не опрокинул на себя чашку с кофе. Я точно вдруг прозрел, что, разворошив осиное гнездо, подвергнул риску не только себя. Опасность может грозить и близким мне людям. Не спровоцировал ли я сам нападение на Милу? И даже, возможно, направил? Чушь, они что-то искали. Но почему у нее? Я вспомнил серый «Фольксваген», преследовавший меня до аркинского дома. Что может взбрести на ум этим отморозкам? На какие еще превентивные меры они осмелятся для острастки? Чем бы я ни занимался после, мыл ли машину, ездил ли по магазинам, или просто смотрел телевизор — тревога не покидала меня. Память услужливо подбрасывала пищу воображению, рисуя картины по меньшей мере десятка известных мне трагических случаев.

Мало способствовало успокоению и вечернее посещение больницы. Миле стало несколько получше, но лицезреть ее все равно было тяжким испытанием. Она казалась какой-то заторможенной. Наверняка не только от физических страданий. Видимо, за прошедшие сутки о многом печальном успела передумать и совершенно душевно изнурилась. Мой рассказ о поездке в Томилино на секунду оживил пожелтевшее лицо, что-то похожее на благодарную улыбку скользнуло по отечным губам. Потом она сделалась апатичной и вместе с тем внутренне настороженной.

Мимоходом упомянутая мной затея со сменой замков ее никак не затронула, она даже не спросила, зачем это нужно. О следователе, который наведался к ней в полдень, отвечала вообще односложно и трудно — точно через страшные душевные муки. Я не мог не поинтересоваться, как он среагировал на пленку; она лишь пробормотала: «Никак особенно», — и опустила веки. Я сказал, что в понедельник с утра наши редакционные фотографы проявят и отпечатают снимки, хотя сильно сомневаюсь в их полезности для розыска. Мне помнилось, будто из-за ресниц сверкнуло странной настороженностью. Неужели она втайне винит меня в обрушившейся на нее беде? Скорее всего, это я сам себя винил, и моя собственная аура наполнила воздух палаты вяжущим беспокойством. Стало совсем невмочь, и я обрадовался, когда неожиданно объявилась кузина Галя и дала мне возможность благопристойно улизнуть.

Воспитанные люди не звонят спозаранку, но… Меня угораздило проснуться чуть свет, за окном — предрассветная темень. В голове будто шуршали опилки, но в целом самочувствие было вполне сносным, если не считать легкой умственной заторможенности. Во всяком случае, я не сразу уразумел, что за зуд нетерпения вырвал меня из цепких объятий Морфея. Потом поднялся, смыл со скованного тела и духа остатки похмелья прохладным душем и парой чашек крепкого кофе и принялся бороться с въедчивым благонравием, внушая себе, что особые обстоятельства дозволяют иногда поступиться принципами. В конце концов, дело касается тревожной участи ее, Лидии Абрамовны, родственницы. Каким бы киселем ни мерить, но должен же как-то отозваться — пусть плохонький — ген, хотя бы на клеточном уровне.

Я дал ей поспать до семи, но выдержать больше оказалось свыше моих сил. Трубку долго не снимали. Совестясь, я уже собирался положить ее, когда длинные гудки оборвал заспанный мужской голос:

— Алле. Кто это?

— Простите, ради бога, — проговорил я торопливо, — мне бы Лидию Абрамовну.

Раздался надсадный кашель, затем мужик прохрипел — то ли мне, то ли куда-то в сторону:

— Господи! В такую рань…

— Ради бога, извините, — повторил я. — Но это очень важно. Я от Дарьи Мартыновны.

— Что? От кого?

Последовала десятисекундная заминка. Потом послышалась какая-то возня и неразборчивое бормотание. Похоже, кто-то его о чем-то спросил, и уже этому кому-то он пробурчал раздраженно:

— Говорят, от Даши… Да возьми ты эту чертову трубку. Или я дам отбой.

Наконец женский голос, точно сквозь сжатые губы, протяжно прошептал мне в ухо:

— Да-а-а.

— Еще раз приношу свои искренние извинения, — заговорил я, стараясь выказать интонацией деловитую озабоченность. — Но я не знаю вашего служебного распорядка и боялся не застать вас дома.

— Мы в отпуске, — простонала трубка. — И улетаем… сегодня в ночь.

— Ох, — выдохнул я, — тогда тем более…

— Что тем более? Кто вы? Вы сказали, что — от Даши? Почему она сама не позвонила?

Женщина вроде бы проснулась, речь ее сделалась более внятной и быстрой. Но одновременно мне почудилась в ней некоторая настороженность. Я счел необходимым, ничего не уточняя, сразу же прибегнуть к черной краске:

— Видите ли, Дарья Мартыновна попала в беду. И ей настоятельно требуется помощь.

— В беду?! — всполошилась женщина. — Что вы говорите? В какую беду?

— Это не телефонный разговор. Если позволите, я подъеду к вам и все объясню.

— Когда вы с ней виделись?

— На похоронах, — сказал я и тут же нагло солгал: — Она дала этот телефон и просила позвонить вам, если вдруг в течение двух-трех дней не объявится.

Похоже, я ее заинтриговал. Она молвила: «Одну секундочку», — и, очевидно прикрыв микрофон, обратилась к мужу. Минуту я вслушивался в невразумительный говор, потом она возвратилась ко мне и нерешительно заблеяла:

— Право, не знаю… Понимаете, мы отвезли детей к бабушке и намеревались до отъезда переделать кучу дел. Да и как мы сможем помочь? И чем? Ведь мы улетаем сегодня. Не представляю, право.

— Милая Лидия Абрамовна, — не отступал я, — мне надо лишь поговорить с вами. Это займет у вас самое большее полчаса. Раз уж я вас все равно разбудил, могу подъехать прямо сейчас. Только растолкуйте, как вас разыскать.

— Ну хорошо. — Она замялась, помешкала и сдалась: — Передаю трубку мужу, он вам объяснит дорогу.

Спал я неспокойно — вероятно, оттого, что постель ощутимо благоухала Натальей. Утром после прохладного душа вчерашние впечатления несколько потускнели, хотя совсем не изгладились. За завтраком я с легкой печалью перебирал в памяти этапы нашего недолгого романа. Но потом решил, что личные неурядицы следует отложить до лучших времен, благо она оставила утешительную лазейку в будущее, это многозначительное — или ничего не значащее? — «посмотрим». И перевел стрелку, обратившись к предмету не менее печальному и беспросветному — к начисто сгинувшей вдовушке, Дарье Мартыновне Вайсман.

Почти полчаса я ломал голову, тычась в глухую стену. Куда теперь направить стопы? Где ее искать, черт побери, в какой такой «глубине опасной»? До горизонта не просматривалось ни малейшего следа. В безысходном раздрае я прохаживался по квартире, придумывая различные варианты, пустые и порой нелепые, и уже был близок к отчаянию, когда неожиданно набрел на мысль. Где-то на периферии памяти — неисповедимы пути мечущегося сознания — вдруг раздвинулись створки одной из ячеек и выпустили джинна — или джинну. Пышнотелая рубенсовская красотка выплыла из дыма и фантомом заструилась перед глазами, подбоченясь и насмешливо улыбаясь полными смачными губами. Меня встряхнуло. А что, подумалось, попробовать стоит. Чем черт не шутит. Конечно, едва ли супруг посвящает ее в секреты фирмы, но в семейной жизни особо плотно не закроешься. Другой вопрос: захочет ли она, даже если что-то случайно перехватила, поделиться со сторонним человеком. Что ж, проверим, сказал я себе, попытка не пытка. И, отыскав номер, решительно взялся за телефон.

Как только я назвал себя, трубка завибрировала от бурного потока эмоций:

— Ой, касатик! Я так рада! Признаться, не ждала. Но так рада, так рада! Знаешь, я сама ведь думала позвонить. Представь себе, я только вчера узнала, что учудил с тобой мой благоверный. Я ему такой концерт закатила — до сих пор, наверно, в его дурацкой башке колокола гудят. Надеюсь, ты не думаешь, что это я ему проболталась? Не пойму, с чего его так разобрало. Бедный ты голубок, очень он тебя?..

— Да нет, — слегка опешив, проговорил я, — пустяки. Не стоит и обсуждать.

— Как это не стоит! — взвилась она. — Я ему выдала по полной программе. И пригрозила, что уйду от него на фиг. Надоели уже эти дурацкие выходки. Но ты правда меня не винишь? Я только поведала, что приходил журналист и интересовался Тамарой. И ничего больше, ей-богу.

— Милая Верочка, — усмехнулся я. — Отчего ты решила, что это связано с нами?

— Как так? — изумилась она. — Он ненароком обмолвился, что наподдал моему журналисту, и я…

— Ладно, — остановил я ее, — оставим это. Как-нибудь потом, если захочешь, побеседуем подробно. При встрече. А сейчас у меня к тебе дело — и очень важное. Век буду помнить, если поможешь.

— Ну вот, — подтрунила она со смешком, — дело. А я думала, что забыть меня не можешь. И жаждешь увидеться.

— И это тоже, — смешался я. — Но… потом. Обязательно. Как только разделаюсь с делами.

— И в моих силах помочь тебе с ними разделаться?

— Надеюсь.

— Тогда не подбирайся, как лис. — Она опять хохотнула. — Я слушаю тебя внимательно.

Я немного поколебался и решился: к черту всякие хитроумные увертки, будь что будет.

— Понимаешь, мне очень нужно найти вайсмановскую вдову. Похоже, коллеги твоего мужа ее куда-то запрятали.

— Ах, вот что. Опять, значит, ищешь женщину. Как говорят наши братья-французы: шерше ля фам, да?

— Верочка, дорогая, поверь, дело нешуточное. Вопрос, можно сказать, о жизни или смерти. Не могу сейчас объяснить. Но надо вызволять человека, пока не грянула беда. Большая беда, понимаешь?

Она приумолкла. Потом призналась, посерьезнев:

— Если честно — не очень. Но раз ты говоришь… — Снова последовала пауза, затем она произнесла, на октаву понизив голос: — И кажется, я догадываюсь, что тебе нужно.

— Верочка! — воскликнул я.

— Да, представь себе. Мой балбес меня держит за дурочку. Видишь ли, его отрядили сопровождать какого-то важного гостя. Мол, поохотиться надумали. Я ничего в этих охотах не понимаю. Может, и вправду сейчас какой-то особый сезон охоты на дичь. Только мне подозрительным показалось. Все перезванивались, о чем-то шушукались. Туману напустили — будто не охота, а война какая-то.

— Верочка! — повторил я. — О чем ты? Теперь уж я ничего не понимаю.

— Говорю же тебе: мой Курлясов уже три дня как отбыл на охоту. Вчера вот звонил. Что-то плел про удачный отстрел чего-то там — не знаю чего. И предупредил, что, возможно, будет отсутствовать еще дней десять.

Я почувствовал, как у меня свело горло, и едва выдавил:

— И ты знаешь?.. Ты знаешь, где… где они охотятся?

— Знаю, — подтвердила она и добавила, веселясь: — Я все-все знаю.

— Прости, мне очень неудобно… — Мне действительно сделалось неловко: как-никак выспрашиваю о секретах мужа. Кажется, даже уголовный кодекс не требует от жены вредоносных показаний против супруга. Я вздохнул и договорил: — Ему это может очень не понравиться.

— Я тебе уже объясняла, — засмеялась она, — что по-настоящему неудобно, помнишь? А Курлясов мой… Да пошел он к черту! За ним должок, и если я немного помогу тебе хоть что-то взыскать с него, буду только рада.

— И?..

— Значит, так. Есть у них охотничий домик. Оттуда он и звонил. Это недалеко от нашей дачи в Раменском. Как-то мы проезжали мимо, и он мне показал.

— И ты помнишь дорогу?

— Ха-ха, у меня глаз-ватерпас. Раз увижу, вслепую найду. Так что бери карандаш и рисуй. Ну, значит, не доезжая до Раменского, где-то на тридцать восьмом километре, увидишь щит с указателем: совхоз — не помню какой. Да не важно. В общем, повернешь направо к этому совхозу и езжай до развилки. Прямо будет деревенька. Ее нужно объехать околицей — как бы в тыл зайти. И справа увидишь их охотничье подполье. За белой оградой — домик. Он стоит в стороне, прижатый к лесу. Не спутаешь: вокруг больше нет никаких других строений.

— Верочка, ты золото! — провозгласил я, искренне умиленный.

— Знаю. — Она хихикнула. — И не самоварное. Как некоторые — вроде этой твоей куклы. У тебя с ней, надеюсь, несерьезно?

Разговор круто повернул и вышел, похоже, на скользкую тропу женского злословия. Я ухмыльнулся. Джинн сделал свое доброе дело, теперь очередь за джинной. Что ж, подумал я, примем с благодарностью порцию дегтя — она заслужила право немного потешить свое природное естество.

— Считаешь, это я от бабьей вредности, да? — расшифровала Вера мое молчание. — И давно ты ее знаешь?

— Кого? — протянул я с напускным недоумением.

— Не притворяйся. Мы оба знаем, о чем речь. Или о ком. Не знаю, что правильней. То, что я слышала от Тамары…

— Может, не надо? — спросил я безмятежно.

— Я ведь от чистого сердца. Хочется тебя предупредить. К таким нельзя прикипать, опасно очень. Будь осторожен, касатик.

— Любопытно, — сыронизировал я. — Направляя меня в охотничий домик, ты забыла меня предостеречь, а тут…

— И там будь поосторожней, — сказала она всерьез. — Только здесь будет поопасней, милый, поверь. — Я рассмеялся. Но от того, что последовало дальше, враз поперхнулся и напрягся. — Поверь, касатик, — повторила Вера. — Хахаль ее пострашнее моего дурака. Тамара от него наплакалась, пока не ушла.

— Тамара? — бесчувственным эхом отозвался я.

— Согласна, она тоже не ангел. Они очень похожи, эти подружки. И нравом, и повадками, и принципами. Только Тамара, наверное, немножко поблагороднее. По крайней мере, к мужу подруги в постель не залезет.

— Черт! — возопил я. — Что ты говоришь, Вера?

— Я знаю, что я говорю. С того между ними и пробежала черная кошка. Когда она застала их. Конечно, ей, Тамаре, этот битюг уже давно был поперек горла. Плевать она на него хотела. Только ведь есть еще и самолюбие. Представляешь, что она почувствовала: самая близкая подруга — и такую свинью подложила.

— Свинью? — бессмысленно пробормотал я.

— Ох, неужели я тебя расстроила? Милый, никак у тебя?.. Ну нет, ты человек с головой. Никогда не поверю, что не разобрался сам. Не позволяй, касатик, такой стерве запускать в тебя коготки. Ведь с мясом выдернет. Да ты не слушаешь, что ли?

Больше я уже действительно не мог слушать — и слышать. Удалось ли мне более или менее деликатно завершить разговор, не помню. Кажется, на миг я все же собрался, как-то неловко закруглил тему и даже, спохватившись, вытащил из себя слова благодарности. Потом пробурчал, что кто-то рвется в дверь, извинился, обещал позвонить в самое ближайшее время и отключился.

Был ли я шокирован? Или потрясен? Нет, наверное. Скорее растерян и немного подавлен. Во мне шевелились какие-то смутные сомнения — чем они вызваны, я и сам не понимал. Оправившись от неожиданности, я не мог не признать, что в откровениях Веры не содержалось ничего из ряда вон выходящего. Ну, заглянул я в некоторые интимные подробности жизни Натальи. И что? Или я полагал, что она непорочна, как Дева Мария? У каждого из нас имеется много чего за спиной — и за душой. Почему она должна была мне исповедоваться.

Я извлек бутылку «Гжелки», налил себе полстакана, хватанул одним залпом. В голове немного прояснилось, но непонятное чувство горечи не проходило. Ты ведь не узколобый пурист, Рогов, подумал я. Любовная интрижка с мужем близкой подружки, конечно, не укладывается в рамки высокой морали, но, пожалуй, не это меня волновало — сплошь и рядом происходили вещи похлеще. Может, дело в Ломове? Этот тип вызывал во мне органическую неприязнь. Однако сохраняй здравую объективность, Рогов. Мужик смазлив, строен, спортивен — женщин к таким влечет, как мошек сладкий мухомор. Я закрыл глаза и представил их вместе: внешне пара смотрелась что надо. Неприятно? Согласен. И все-таки не это меня волновало и беспокоило. Я попытался вспомнить, что и как она говорила о Ломове. Интонация, характеристики, выражение лица — все свидетельствовало об отстраненности, отчуждении и даже о заметном пренебрежении. Или Наталья хорошая актриса, или она не врала мне: их связь могла оказаться случайной и кратковременной и остаться далеко в прошлом. Я плеснул еще водки. В голове зажглась тревожная сигнальная лампочка и противно-противно замигала.

…Я бежал во всю прыть, как затравленный заяц. В боку пронзительно кололо, глаза заливало соленым потом, нарастающей болью раздирало виски. Они догоняли меня — медленно, но неуклонно. Курлясов и этот стриженный ежиком. И беспорядочно метали кирпичи. Господи, как они умудрились развить бешеную скорость с таким грузом за пазухой. Тяжелые бруски падали все ближе и ближе, взрывались и обжигали икры мелкими осколками. Это была бесконечно пустынная улица, клубящаяся дымным маревом, с заколоченными крест-накрест окнами и подъездами. «Милиция!» — взывал я беззвучно: голос закатился куда-то в утробу и мерзко урчал в желудке. И никакой милиции. Как всегда — когда нужно, их нет — как всегда. В тумане вырисовывался одинокий фонарный столб. Я вцепился в него и закарабкался вверх, ломая ногти и обдирая колени, пока не запутался в проводах. Охотники уже достигли подножия и закружились в каком-то сумасшедшем плясе, истошно дудя в переливчатые манки. «Дудите, дудите до посинения, — бормотал я в отчаянии. — Черта с два я слезу». Но чувствовал, что соскальзываю, что руки уже не держат. О черт! Крепись, Рогов, крепись…

Со скрипом разняв веки, я невидяще уставился в потолок. Кисти онемели, плечи точно стянуло железным обручем. Прошла минута, прежде чем в мозгах немного просветлело и я уразумел, что выбрался из идиотского сновидения и лежу в своей постели — весь мокрый, разбитый и одуревший. Но манки продолжали надрываться. Я приподнял чугунную голову с влажной подушки. И сообразил: кто-то немилосердно терзает дверной звонок. С трудом, по кусочкам собрав себя в некое устойчивое тело, я сполз с кровати и потащился в коридор.

За порогом стояла милиция. Одного я узнал сразу же: наш участковый, юный лейтенант лет двадцати двух — двадцати трех. Другого, постарше чином на звездочку и возрастом годков, наверное, на десять, лицезрел впервые. Я кивнул, приглашая, и невежливо буркнул:

— Который час?

— Около девяти, — без смущения ответил незнакомый офицер. — Извините, если разбудили. Но дело срочное. В двенадцать вас хочет видеть старший следователь прокуратуры.

— Зачем? — удивился я, но тотчас ощутил, как по коже поползли холодные мурашки.

— Мне неведомо. Там вам объяснят. Вот, пожалуйста, повесточка.

Я взял серый листочек, бегло проглядел и пожал плечами:

— Вы что, намерены меня туда препроводить?

— С чего это? — вздернул он тонкие, почти женские брови. — В этом, полагаю, нет надобности. Думаю, вы сами доберетесь.

Не дожидаясь, пока они войдут в кабину лифта, я затворил дверь. И встревоженный, замешкался в коридоре. Что бы это значило? Единственное, что лезло на ум, — моя ночная боевая вылазка. Похоже, Шахов как в воду глядел: она обернулась-таки скверным, если не роковым, исходом. Неужто действие газа оказалось непредвиденно серьезным? Или дело в кирпичной добавке Курлясову — наверное, не следовало добивать его. Сон в руку, кисло усмехнулся я и удрученно поплелся в комнату.

Помучившись минут пять, я окончательно проснулся и позвонил Шахову.

— Чего тебе не спится, супермен? — бодро отозвался он.

— Уснешь тут, — посетовал я угрюмо. И рассказал о визите нежданного посланца правосудия.

— Ладно, — подумав недолго, сказал он. — Иди. Что сейчас гадать. На всякий случай я кое с кем свяжусь. У нас рейс в шестнадцать десять. Мы все зашились в делах. Вернусь — доложишь.

«Доложишь», с натянутой иронией повторил я про себя, опустив трубку. Если смогу доложить. Если меня не запрут в каком-нибудь уютном подвальчике. Я забрался в ванну, привычно ошпарился и остудился. Потом, всыпав в джезвейку прорву кофе, приготовил крепчайшую, сверхгорькую отраву и уже приступил к бритью, когда ожил телефон, перекрыв умиротворяющее жужжание «брауна». Я рванулся в гостиную, предположив, что это Шахов спешит уже чем-то меня утешить. Однако услышал совершенно незнакомый девичий голос:

— Господин Рогов? Вас беспокоят из «Универс-банка». С вами будет говорить господин Таги-заде Ашфар Гейдарович.

Ба, насторожился я, это что еще за номера? Сам большой босс, один из хозяев, возжаждал вдруг со мной пообщаться. Тоже в связи с наскоком на охотничий домик?

В трубке раздался приятный, чуть хрипловатый баритон.

— Дравствуйте, — с легким кавказским акцентом произнес большой босс, проглотив букву «з». — Я хотел бы с вами встретиться. Нам надо кое-что обсудить.

В памяти всплыл крупный черноволосый мужчина: мохнатые брови, красиво изогнутый, орлиный нос — он ли? Тот, кому не понравилось мое назойливое внимание к Дарье там, на погосте?

— Вы меня слышите?

— Слышу, — откликнулся я наконец. — Только, простите, не понимаю.

— Я хотел бы с вами встретиться и кое-что обсудить, — повторил он с приглушенной досадой.

А почему бы и нет, подумалось вдруг? Всякое может всплыть в таком разговоре. Хотя едва ли, слишком уж матерый игрок, зря, конечно, карт не раскроет никогда. И однако же что я теряю?

— Не понимаю, — опять усомнился я вслух. — О чем и зачем?

— Приезжайте к нам в офис, — продолжил он, точно не слыша. — В любое удобное для вас время.

— Ну нет, — категорически отверг я. — Если мы встретимся, то исключительно на открытой площадке. Где-нибудь после двух. — И ввернул как бы ненароком: — В двенадцать меня ждут в прокуратуре.

— В прокуратуре? — протянул раздумчиво мой собеседник. И нелепо спросил: — А зачем?

— Наверное, по тому же вопросу, по какому и вы хотите со мною встретиться.

— Послушайте! — вскинулся он, но осекся и спустя пару секунд отчеканил: — Хорошо. Говорите, где и когда.

— Площадь Пушкина подойдет? Постараюсь успеть к трем часам. Если, разумеется, не произойдет никакого ЧП.

Он буркнул: «Хорошо», — и отсоединился. А я закурил и погрузился в бесплодные размышления. Странное дело, упоминание прокуратуры как будто сбило его с толку и даже несколько напрягло. Или они вообще никуда и ни о чем не заявляли? Но в таком случае, чем обусловлен неожиданный вызов? И эта встреча — стоило ли мне на нее соглашаться? О чем пойдет речь? И как мне держаться? Потом внезапно ожили картины бредового сна, и сердце защемило от неприятных предчувствий. Я посмеялся над собой: теперь вот, как мама, начну расшифровывать фантасмагорические видения утомленного рассудка. В конце концов, я действительно просто устал. Поспать мне удалось всего-навсего три с половиной часа — отсюда и всякие ужастики и беспричинная тревога. К черту, не стану больше преждевременно тужить мозги — и долой разных пляшущих человечков.

Ее арестовали через три дня, в аэропорту Шереметьево. По подозрению в убийстве некоего Ломова. Во время обыска на квартире обнаружен переделанный газовый пистолет — предположительно орудие преступления. С собой она имела немалую сумму американской валюты. Обо всем этом мне сообщил вездесущий Бекешев. Голос его гудел и раздирал мембрану в трубке:

— Детский лепет! Будто деньги выручены продажей квартиры и прочего движимого и недвижимого имущества. Замыслила, мол, вложить их в какое-то дело за бугром. Но башли, представляешь, бешеные! На несколько порядков выше.

— Как она собиралась вывезти?

— Да, господи, у нее почти вся таможня там в приятелях числится. Нет, что ни говори, темная лошадка. Вот к кому надо было приглядеться, господин Шерлок Холмс. А не по кладбищам бегать.

— С чего ты взял, что она связана с моей историей? — вяло пробормотал я.

— Нюхом чую. Нюхом. Дай срок — убедишься. Что? Что ты там бубнишь? Да ты, никак, не в духе. Не выспался? Или настроение плохое? Что-то ты мне не нравишься, братец кролик.

Настроение?.. Я положил трубку и уставился в раскрытое окно. Небо пенилось густым смоляным дымом. Настроение действительно никуда не годилось — совершенно упадочное настроение. Я прогулялся по квартире, потыкавшись во все углы. И засел на кухне. Бессмысленно пересчитал кусочки рафинада в пластмассовой вазочке. Заварил кофе — что-то он получился слишком горьким и терпким. Включил приемник и попытался вслушаться: «Эхо Москвы» бойко играло в какую-то веселую «угадайку». Помаялся немного, вырубил. Отыскал в кипе старых газет заброшенный сканворд, но через десять минут уныло отставил: элементарные понятия словно начисто стерлись из памяти. Зато в ней, памяти, то и дело всплывала красиво огороженная светлым деревом батарея — и глухой стук шмякнувшегося за нее лже-газовика. Черт побери, зачем я это сделал? По телу пробежал холодный озноб. Я потрогал лоб и дыхнул на ладонь — не заболеваю ли? «Ты мне не нравишься, братец-кролик». Я и сам себе не нравился — и даже очень. Прямо-таки кисейная барышня… кисейная или кисельная? Точнее, наверное, будет — кисельная. Ну и размазня ты, Рогов, кисельная размазня.