Каждый месяц повторяется одно и то же: она тяжело опускается перед ним на стул и отводит глаза. Достает из сумки книги, штук десять, по большей части в переплете. Он бросает на них беглый взгляд и кладет перед собой. Она улыбается уголком тонких губ, но в лицо ему не смотрит. Она делает так на протяжении долгих лет, стреляет глазами туда-сюда. Она часто опускает голову. Тогда он замечает, что пробор у нее на макушке с годами всё сильнее напоминает проплешину. У нее длинные волосы, и никогда непонятно, чистые или нет. Даже когда она моет голову, они кажутся засаленными. Наверное, в далеком прошлом она блистала: одутловатое лицо до сих пор хранит отпечаток былой красоты. Он, конечно, тоже порядком обрюзг, но у него на то есть веские причины. А вот у нее, может, и нет. Ему нравится эта женщина. Точнее, он решил, что она ему нравится, поскольку он ничего к ней не чувствует, ни ненависти, ни любви. Иногда легкое раздражение. Он злится на нее за то, что она единственная его навещает. Он сердится на нее из-за других, из-за тех, которые никогда к нему не приходят, – немного несправедливо, учитывая, что нет никаких «других». Он достаточно проницателен, поэтому давно заметил: она хочет ему что-то сказать. Но что? Он понятия не имеет. Он ощущает давление невысказанного слова. И робость здесь ни при чем. С ним она всегда неестественна. Она играет. Довольно неловко, и смысл ее слов часто не соответствует интонациям. Иногда он чувствует в ней искорку, иногда про себя отмечает потухший взгляд. У нее большие дряблые груди и шея в морщинах. Не слишком привлекательно даже для шестидесятилетней дамы. Однако он рад, что она его не заводит. Нельзя завести машину, в которой нет ни капли топлива.

– Вы разговаривали с газетчиками?

Она обдумывает ответ. Она всегда сначала обдумывает ответ, словно она в ответе за свой ответ.

– Да, с несколькими на побережье. Они за… как бы это сказать… заинтригованы, что ли. Они в раздумьях. Но, наверное, всё может получиться.

Она начинает вращать глазами. Когда она так делает, ему хочется проломить ей череп, но в глубине души он знает, что не сто́ит. А затем, пока она извиняющимся голосом выпускает изо рта, слишком маленького для такой головы, по одному слову, он начинает воображать, как разворачивалось бы действие, дай он волю эмоциям. В ней, наверное, течет индейская кровь. Не свежая, а унаследованная еще от тех самых предков, над которыми в начале века завершили расправу.

– Для них это немного рискованно… Понимаете?

– Вы имеете в виду литературную критику?

– Нет, что вы! Меня беспокоит не это. Скорее, статус вашей личности. Если они не расскажут, кто вы такой, на них могут потом посыпаться жалобы. С другой стороны, раскрыть вас – это скандал. Средства массовой информации с цепи сорвутся…

В ответ он совершенно некстати поддакивает, словно разговор его больше не интересует. Он всегда общался в такой манере, когда хотел взять верх над собеседником. Внезапно он спохватывается:

– Я за свою жизнь прочел немало рецензий. Не думаю, что я в чем-то уступаю современным критикам. С начала семидесятых я проглотил 3952 книги. Я не упускал ни единой детали, и не вам судить о моей внимательности. Итак, имею ли я право на собственную точку зрения? Думаю, да.

– Они сказали, что считают вас, скорее, критиком детективного жанра.

Он старается выглядеть спокойным, чтобы не пугать ее: она легко пугается.

– Чувствую запах победы. Скажите им, что детективы меня не интересуют. Слишком много общих мест, условностей и глупых загадок.

Несколько минут они молчат. Друг на друга не смотрят. В этой комнате глазу абсолютно не за что зацепиться, поэтому каждый собеседник разглядывает противоположную стенку. Его уже порядком достал разговор, однако он не хочет, чтобы она это почувствовала. Она не виновата. Внезапно он взрывается:

– Можете огласить им цифру: 3952 книги с семьдесят первого года по сегодняшний день. А если хотите их посмешить – скажите, что между днем своего рождения в сорок восьмом году и семьдесят первым годом я прочел одну книгу. Три раза. Угадайте, какую!

– Библию?

– Нет. «Преступление и наказание». Чертовски хорошая книга. Правда. Думаю, за всю историю литературы никто не написал ничего лучше.

В ее взгляде мелькнул вопрос: не шутка ли это? У нее красивый прямой нос и глаза удивительного оттенка. Но от нее веет страхом, как от покойника – смертью. Всеобъемлющим страхом бытия. Она маскирует страх духа^́ми с ароматом пачули: обманка для большинства – только не для него.

Он пересматривает книги, которые она принесла. Находит одну лишнюю.

– Это что? Детская книга?

– Просто предложение. Мы заметили, что нет записей для детей. А слепых детей больше, чем кажется.

– Вы это нарочно?

Она постепенно тает, как мороженое на солнце, и вытирает лоб тыльной стороной ладони. Она не понимает, о чем он.

– Вы, конечно, не знаете, что моя бабушка писала детские книги, – произносит он очень мягко, пытаясь ее успокоить: слишком уж она покраснела. – Но как вы себе представляете, чтобы я записывал компакт-диски для детей? С моим-то голосом! Надо быть в отчаянии, чтобы вообразить подобное. Кроме того, сложно поставить себя на место ребенка, когда у тебя самого детство отняли. Я не справлюсь.

Она реагирует мгновенно:

– Никто не читает так, как вы. Никто не может похвастаться столькими наградами. Издатель хочет именно вас, то есть… мы хотим именно вас.

Она думает, что льстит ему. Однако время наград для него прошло, даже если он ими гордится.

Он обещает ей попробовать: это ничего не стоит, и все будут довольны. Он любит компромиссы. Довольно глупо звучит, но компромиссы доставляют ему истинное удовольствие. Если бы каждый согласился пройти полпути, то конфликты исчезли бы с лица земли. Он часто и занудно повторяет это, как проповедь, своим парням. Как только в сознании блеснет мысль о компромиссе, насилие отступит. Даже если не собираешься проходить полпути, один шаг навстречу другому человеку – и жестокость побеждена. Он больше не хочет обсуждать затею с детскими книгами; он попробует, так уж и быть. Иначе у него возникло бы впечатление, что прошлое возвращается, а он отказался от прошлого навсегда.

– Хорошие критики понимают: если автор на цыпочках ходит вокруг да около интриги – это важнее самой интриги. Это подлинная литературная прогулка, путешествие. Если бы тысячи страниц печатались лишь ради того, что должно быть сказано, – какой в этом интерес? Я слышала столько гадостей в адрес людей, которые их совершенно не заслуживали! Мэри Маккарти и Генри Миллер[2], не способные глубоко проанализировать тексты Сэлинджера, писали о нем такую чушь, что порой я начинала сомневаться, так ли уж хороши их собственные произведения. Иногда я просто из себя выхожу! Не буду вам пересказывать всё, что я читала о Карвере. Конечно, теперь ему отвели место в «пантеоне» великих писателей, если вообще не похоронили в семейном склепе Чехова, но я помню, как все злословили по поводу его минимализма[3]. Слава пришла после смерти. Все предпочитают мумий живым людям. Ну и черт с ними: пускай делают, что хотят, но не рассчитывают на меня, когда дело касается детективов, ясно? Слабый, презираемый жанр. Ни один детектив не в состоянии правдоподобно представить жизнь.

Он говорит, не повышая голоса. Он редко повышает голос. Его гнев крепко-накрепко заперт в герметичной пуленепробиваемой голове. Когда он в гневе, никто об этом не знает.

– Но если вы совсем не хотите детских книг…

Он вроде бы согласился, так почему она возвращается к вопросу? Он встречал многих людей, не способных сделать шаг вперед без оглядки назад.

– Я вам сказал, что прочту.

Она кривит губы – жалкая улыбка. Смотрит на часы и пытается сбросить с себя его навязчивый взгляд. Она принимает его взгляд за дурное намерение, хотя на самом деле он просто устал таращиться в стенку за ее спиной.

– Когда увидимся?

Внезапно она кажется ему удовлетворенной.

– Через четыре недели.

Он мог бы запретить ей к нему приходить. Достаточно было бы предупредить администрацию. Она просто передавала бы ему книги. Разумеется, у него есть право на такое пожелание, но это чересчур. Иногда его одолевает глухая ярость: ведь вместо женщины он видит высоколобую даму с волосами, похожими на мокрые колосья. Он уверен, что она сидит на какой-то наркоте. Она из тех, кто за завтраком держат кофе в одной руке и сигаретку с марихуаной в другой, забывая поесть. Наверное, целыми днями глушит содовую и перекусывает гамбургером, вобравшим в себя весь жир со сковородки. С тех пор как она стала его навещать, то есть уже тридцать лет, он благодарен ей за то, что она не изливает душу, не говорит о личном. Он бы этого не вынес. Сложно объяснить, но его не отпускало чувство омерзения. Он согласился на профессиональные отношения, не более. На корню душит всякую фамильярность, она это знает. И ни разу не дала маху.

Пришло время покончить со скукой:

– Можете в следующий раз принести мне компакт-диск? Только скажу сразу: денег у меня нет.

Она счастлива доставить ему удовольствие и лихорадочно кивает.

– Значит, договорились, – он поднимается. – Скип Джеймс. Что получится. Мне особенно нужны «Crow Jane» и «I’d Rather Be the Devil»[4].

Она обещает и тоже встает. С трудом. Вероятно, больным коленям сложно удержать такую тушу. Он поворачивается спиной, поднимает руку в знак прощания, опускает голову и выходит из комнаты, поправляя очки.

Уважаемый человек может иметь привилегии. Одна из его привилегий – самому забирать почту. Начальник с улыбкой вручает ему письмо. Он предпочел бы общаться только с такими людьми. У него ни дня без строчки. Вы не представляете себе, какое это удовольствие – вскрывать письма, будучи уверенным, что плохих новостей не будет. Он получает два вида писем. Чаще всего благодарности от слушателей. Обычно слушатели пишут не сами, а диктуют родным. Они благодарят его за внимательное прочтение и даже сравнивают с профессионалами «Актерской студии»[5]. Он ценит комплименты, хотя и не любит актеров. Он не доверяет людям, чья работа состоит в том, чтобы притворяться кем-то другим. Рано или поздно они перестают понимать, кто они. Сопереживание ему не особенно свойственно, но ко внимающим ему слепцам он питает добрые чувства. Он воображает себе несчастье жить слепым в США – в стране, пейзажам которой нет равных в мире; к счастью, врожденная слепота не оставляет шансов на сожаление.

Помимо слепых, ему шлют письма поклонницы. Частенько очень соблазнительные. Они присылают свои фотографии – паспортные и даже во весь рост. Некоторые позируют обнаженными, переходя от эротики к самой похабной порнографии: половые органы крупным планом. Ему это кажется отвратительным. Нередко письма попадаются безумные – он предпочитает не вспоминать о них: слишком грустный вырисовывается облик человечества. Авторши этих писем в его глазах подобны хищному воронью: зачарованное останками раздавленного дикого животного, оно слетелось, взгромоздилось на ограничители дорожного полотна шоссе и, улучив момент между двумя грузовиками, несущимися со скоростью ветра, жадно клюет мертвечину, боясь лишь одного – не успеть утолить свой голод.

Администрация никогда не проверяет его почту, поэтому фотографии до него добираются. Он складывает их на этажерку, но, как человек чести, никогда не разглядывает. Некоторые, впрочем, не доживают до этажерки: он рвет их сразу.

В самом начале нового тысячелетия, около десяти лет назад, одна женщина написала ему любовное письмо и попросила жениться на ней. Она приложила к письму свою фотографию скверного качества: черты лица правильные, о красоте речь не идет; сквозь уши, нос и язык продеты кольца, – всё это вызвало у него легкое недоумение. Фотографию он показал недавно прибывшему знакомому: тот заявил, что нынче люди прокалывают себе что ни попадя. Он подумал около получаса – и решился ответить загадочной женщине из города Рино[6]:

«Я не понимаю Вашего интереса к моей персоне. Я никогда не собирался жениться, и теперь хочу этого меньше, чем когда-либо. Судя по Вашей фотографии, Вы вульгарны, да еще и продырявили себе лицо почем зря. Не знаю и не хочу знать, что там диктует Вам Ваше больное сознание. Вам явно не хватает гармонии. Я уже не тот, что тридцать лет назад, впрочем, Вы и раньше оставили бы меня равнодушным. Отвечаю Вам в первый и в последний раз: мы живем в разных мирах, вбейте себе это в черепушку раз и навсегда».

Больше он о ней ничего не слышал.

В день, когда Ли Харви Освальд украл мою славу, невозможно было представить себе, что в этой части Сьерра-Невады[7] ноябрь уже наступил. На ферме моих бабушки с дедушкой природа успела сбросить свои шикарные наряды, но деревья на холме напротив дома всё еще оставались зелеными. День начинался в точности как и всегда. Я дважды кончил и только потом встал с постели. Старый добрый рецепт, чтобы встретить новый день расслабленным и спокойным. Бабушка едва дала мне завершить процедуру, принялась вопить:

– Вставай! Вставай!

Затем, не постучавшись, она вошла в комнату. Я еле успел набросить одеяло. Нарочито любезным тоном она произнесла:

– Сегодня чертовски хорошая погода! Не стоит терять время в постели – лучше пойди погуляй.

Я не так разозлился, как в прошлый раз, – тогда мне хотелось убить нарушительницу покоя. Она ворвалась в комнату за две секунды до блаженства. Никогда не чувствовал подобной ярости. В результате я, конечно, встал, но чуть позже. Не помню, на выходных это случилось или в будний день. Впрочем, легко проверить: 22 ноября 1963 года – знаменательная дата[8]. За три дня до этого мы с бабушкой и дедушкой отмечали мой день рождения. Старуха приготовила торт, на вкус как холодная глина. Старик увлажнил глаза и вынул подарок: длинноствольный винчестер «Генри-22»[9].

– Поохотишься на кроликов и на кротов, – уточнил он, похлопывая меня по плечу. Его рука показалась мне очень старой и морщинистой, хотя ему стукнуло всего ничего: семьдесят один год.

Мой дед был достойным человеком, но мне он не нравился: перед бабкой он выглядел, как маленькая собачка. Она только и делала, что отдавала ему приказы, словно мальчику на побегушках, выдерживая, однако, любезную интонацию, чтобы не обидеть. И старик беспрекословно всё выполнял. Встречая мой презрительный взгляд, он опускал глаза и стыдливо улыбался, словно говоря: «Что еще я могу, кроме как повиноваться любимой?» По мне, так нет ничего хуже рабства!

– Это двадцать второй калибр, Эл, ты знаешь принцип. Стреляет далеко, пули проникают глубоко и быстро, но для крупной дичи диаметр маловат: птички будут сильно страдать.

Оставались кролики, кроты, может быть, зайцы. Бабушка тогда вскочила и, с интонацией превосходства в голосе, которую она в себе так пестовала, произнесла:

– Увижу, что убиваешь птичек, – отберу винтовку и брошу в огонь!

Черта с два, старая ведьма! Стрелять кроликов – полный отстой. Они сбиваются в стаю, жмутся к садовой ограде, думая, что отлично спрятались, а потом неспешно куда-нибудь топают друг за дружкой. Зато птицы, вне зависимости от вида, действительно пробуждают охотничий инстинкт. Заставить птицу спуститься с облаков – настоящий спорт. Хотя, конечно, если она неподвижно сидит на ветке, то дело дрянь, согласен.

Я удивился подарку. Бабушка его не одобряла якобы потому, что я не слишком прилежно учился в колледже. Но как я мог распорядиться своими способностями? Тесты показали, что у меня IQ выше, чем у Эйнштейна. Однако оценки мне ставили ниже среднего. Бабушка считала мое времяпрепровождение в колледже пустой тратой времени – а она терпеть не могла траты. Еще она терпеть не могла, когда оставляли еду на тарелке, свет в пустой комнате или капающий кран, а также, когда использовали слишком много туалетной бумаги и не были круглыми отличниками. Всё это приводило ее в состояние истерики.

Помимо детских книжек, больше всего бабушка любила рассказывать о своих гинекологических проблемах. Я, кстати, не читал ни одной из ее книг: ведь я уже вырос из ползунков, когда к ней приехал, кроме того, меня совершенно не интересовала ни ее писанина, ни ее иллюстрации. Думаю, книжки моей бабули – страшный вздор. А еще у нее в матке с угрожающим постоянством вырастали кисты, которые добрые врачи удаляли с помощью чудесного хирургического вмешательства. Она считала свои операции, словно медали и награды. Я ненавидел ее глупое самодовольное хвастовство: можно подумать, что кисты – смертельно опасное заболевание, а бабка – героиня, борющаяся за жизнь.

К винчестеру я не притронулся. Положил его среди учебников на столик у подножия кровати. Легкое оружие с черным матовым стволом. Оно влекло меня, но я не осмеливался к нему подступиться.

Утром 22 ноября я спустился к завтраку. Бабушка мыла раковину. Я чувствовал: она мысленно корит меня за то, что я не поднялся по ее первому зову. Минуту или две мы просто смотрели друг на друга. Затем она спросила о моих планах, так как день выдался свободный. Одноклассники участвовали в школьных соревнованиях по рафтингу, но я, как всегда, от этого отказался. Проснувшись не в духе, я чувствовал себя не только угнетенным, но и совершенно асексуальным, хотя обычно утренний стояк для меня норма.

– Почему бы тебе не поохотиться? Мне кролики разорили весь участок! – Предполагалось, что я должен хотеть доставить бабке удовольствие. Вскоре она прибавила: – Пять центов за крота, десять – за кролика.

Будто меня так легко подкупить.

Наш пес, тощий старый английский сеттер, от одной мысли об охоте завертел хвостом и запрыгал, забыв о ревматизме. Я поднялся в комнату и медленно, аккуратно зарядил винтовку пятнадцатью маленькими пулями, которые входили в отверстие под стволом. Затем я почистил зубы и вымыл подмышки, широким жестом плеснув холодной воды. Я надел военную куртку отца – единственную вещь, которой дорожил и которая делала меня не просто громилой ростом до небес, а кем-то особенным.

Уже в пятнадцать лет я перегнал отца на восемь сантиметров, и мысль о том, что я рискую вымахать до двух метров двадцати сантиметров, меня не радовала. Я нагибался, чтобы выйти из комнаты, и куда бы ни отправился, все на меня оборачивались. Даже сидя, я был выше, чем мой школьный учитель, стоя, и взгляды, обращенные на меня, словно дивились неведомому чучелу. Иногда я мечтал превратиться в коротышку, чтобы меня обижали злые мальчики и жалели добросердечные девочки. Однако никто ко мне и близко не подходил, а девочки если и разглядывали, сдерживая смех, то лишь потому, что гадали, достоин ли мой член моего тела. Я не вру: однажды в коридоре на перемене я подслушал разговор.

Одноклассники всегда относились ко мне враждебно. Все считали меня странным загадочным человеком-горой посреди пустыни, и мои очки с толстыми стеклами, за которыми взгляд расплывался, как во сне, общению не способствовали. Программа колледжа казалась мне очень простой, и, глядя на то, как тупоголовые одноклассники пыхтят и потеют над элементарными уравнениями, я испытывал к ним глубокое презрение. Большинство парней и девчонок жили только рафтингом. Что за интерес со страшной скоростью сплавляться по горной реке, рискуя переломать позвоночник или вообще умереть? Не понимаю.

Классный руководитель, господин Эботт, относился ко мне с таким же недоумением, как бабушка. Он считал, что я загублю свой талант. Однажды даже позвал меня к себе в кабинет на втором этаже, напоминавший то ли исследовательскую лабораторию, то ли логово холостяка. Кажется, порой Эботт ночевал на работе, чтобы не возвращаться к жене. А она думала – у него любовница. Эботт, любовница, какая чушь! Слава богу, меня это не касалось. А касалось меня то, что парню моего роста сложно было примоститься в комнатушке Эботта.

– Кеннер, у вас IQ выше, чем у большинства школьников, а учитесь вы кое-как. Что с вами такое?

Вопрос был явно с подвохом и, на мой взгляд, не предполагал ответа.

– Не знаю.

– Вы представляете, каких вершин могли бы добиться при желании? Скажите, чем бы вы хотели заниматься в будущем?

– В будущем?

Я впервые за долгое время улыбнулся и поправил на носу квадратные очки: всегда так делаю, перед тем как заговорить.

– Я никогда не думал о будущем, господин Эботт. Что-то внутри подсказывает мне, что нет никакого будущего.

– Но ведь у вас есть какие-то желания, Кеннер?

– Желания?

Я отвечал с трудом. Не на вопрос, а учителю. Недоносок в несвежей бабочке, который спит в кабинете, прячась от жены, не смел ни спрашивать о моих проблемах, ни тем более их решать.

– Господин Эботт, вы не тот, с кем я стану обсуждать, что мне делать или чего не делать.

Он поправил бабочку.

– Отчего же, Кеннер?

Я пристально на него смотрел, ничего не говоря и не двигаясь с места. Он стал переминаться с ноги на ногу, и выражение его лица делалось всё кислее. Мой торс загораживал ему проход к двери; я давил на учителя своим молчанием, своим оцепенением. Когда Эботт начал потеть, я решил, что с него достаточно, поднялся и вышел из кабинета. Больше Эботт никогда не заговаривал со мной о моем будущем. Думаю, он заключил пакт с другими учителями, поскольку никто из них ни разу не пытался поднять эту тему.

Кому я мог рассказать о тоске, переполнявшей меня с утра до вечера, связывавшей волю в узел, обрекавшей любое действие на провал? За два года в Норт-Форке[10] я не завел ни одного друга. Я ни с кем не хотел общаться, и, наверное, это было заметно: меня предусмотрительно избегали. Я знал, что обо мне ходили разные слухи, но ничего не мог поделать. Я плевал на чужое мнение, на сплетни, на маленькие бесславные жизни, которые множились, цвели и пахли в городке, горделиво именовавшем себя «пуп Калифорнии». Началась война во Вьетнаме. Я с удовольствием пошел бы в армию, последовав примеру отца, заслуженного бойца времен Второй мировой. Однако я питал животную ненависть к физическому насилию. Всякий раз, когда в колледже случалась драка, я благодарил Господа за то, что нахожусь в стороне. Я бы сдрейфил перед любым парнем, готовым меня укокошить.

С миром женщин, свободным пространством, зоной произвола меня связывали лишь фантазии. В своем воображении я делал с девушками, что хотел, и никто не говорил мне ни слова. Фантазии управляют миром. Большинство людей, занимающихся сексом, представляют себе совсем не тех, кем обладают. Свои мечты я воспринимал как область превосходства над миром. В них я избивал женщин – всех: училок и школьниц, красавиц и дурнушек; я заводил, возбуждал их до градуса классного кальвадоса и доставлял им наслаждение, которого они не знали ни с кем из смертных. Во взглядах этих воображаемых сучек я читал смущение: слишком долго я имел их, до изнеможения, до судорог. Мне хватало фантазий. Я никогда даже не рассматривал возможности переспать с реальной девушкой – не только потому, что никто из них не согласился бы, но и, к несчастью, из-за неминуемой утраты контроля над ситуацией. В моих фантазиях всё было под контролем – но кто знал, что могло произойти на самом деле?

C Эвой Пинцер склеилось как-то само собой. Что-то связывало нас с самого начала. Она тоже была великаншей – не такой, как я, но выше метра восьмидесяти пяти: для девушки такой рост большая редкость. Три месяца мы не решались друг с другом заговорить. Хотя в коридорах над головами школьников я видел только Эву, а Эва – только меня. Я никогда не сделал бы первого шага – она тоже. Иногда мы обменивались участливыми улыбками.

Я заговорил первым только потому, что родители подарили Эве старый темно-синий «Додж»[11]: она жила далеко от Норт-Форка – школьный автобус туда не ходил. От конечной остановки Эва шла еще почти шесть с половиной километров по асфальту и по тропинкам – до поселка бывших искателей золота, где со времен процветания и достатка сохранился примерно каждый пятый дом. Это я узнал из первого разговора с Эвой. Выходя из колледжа, мы оказались буквально стиснутыми в толпе школьников, и она ко мне обратилась. Она не отличалась ни красотой, ни особенным уродством, в общем, мне подходила. У нее был длинный нос и слишком большой размер обуви, но в целом она выглядела достаточно женственной.

Ненавижу мужеподобных телок. Сталкиваясь с ними, я чувствую еще большее омерзение, чем при виде женоподобного мужика. Мужеподобные женщины вызывают у меня панический страх.

Эву родители назвали в честь Эвы Гарднер; как и я, она носила немецкую фамилию. Еще один пункт в нашу пользу, впрочем, мы на это плевать хотели. Я не слишком много знал о своих корнях, она о своих – тоже. Копаться в прошлом для Эвы значило выяснять, почему родители застряли в такой дыре. Ей не очень хотелось анализировать причины чужих поражений. Я помнил, что во время войны, до того, как мой отец ушел сражаться, его бесконечно допрашивали насчет происхождения. Он этому не особенно радовался, тем более что в шестидесятые немногие любили Германию. Меня не заботила немецкая фамилия – от меня и до войны люди шарахались.

А вот родители Эвы сразу меня оценили: наверное, я выглядел защитником, великаном-борцом; кроме того, Эва рядом со мной казалась миниатюрной и женственной. Ее родители мне понравились. Отец только что вышел на пенсию после многих лет работы в лесном ведомстве, мать напоминала монашку. Вокруг дома они разбили сад-огород, что позволяло им самим себя кормить, по крайней мере, частично. Несколько раз они приглашали меня на ужин, но я отказывался. Я знал, что они верующие и молитва перед едой иногда занимает не один час, – в те времена я не терпел подобных глупостей. Я отнюдь не считал себя атеистом, но не выносил ни разговоров о Боге, ни вмешательства в мое личное пространство: это казалось мне непристойным.

Эва со мной соглашалась. Она жила без видимой цели. Ничто ее особенно не увлекало. Она ненавидела спорт, но с удовольствием подолгу гуляла на природе, среди холмов, поросших травой и хвойными деревьями, за которыми прятались медведи и олени. Мы болтали о всякой ерунде, и мне это было по душе. Она держалась просто – не то что самовлюбленные девчонки, то и дело зудящие о конкурсах красоты. Она часто отвозила меня домой на машине, и, в отличие от ее родителей, внимательных ко мне, моя бабушка едва кивала ей головой, презрительно и равнодушно. Моя бабушка вообще не любезничала с людьми и вовсе обходила стороной женщин, если только не сгорала от любопытства. Мы с Эвой наслаждались одиночеством и жизнью без будущего.

Дружить с Эвой я перестал неожиданно, за неделю до памятного 22 ноября. Мы отправились на прогулку, но чувствовал я себя нехорошо: голова гудела, и я не мог наслаждаться природой. Начался дождь, внезапный и сильный; он бил по пыльной земле, иссушенной осенним солнцем. Мы укрылись в деревянной хижине, служившей, вероятно, пристанищем для искателей золота прошлого века. Дверные створки ходили ходуном. Внутри было дико, но чисто. У одного из окон стояло сиденье лимузина. В углу красовался стол из досок.

Мы присели. Через какое-то время Эва положила руку мне на бедро. Я не знал, как реагировать. Видя, что я неподвижен как истукан, Эва продвинула руку ближе к моему паху и подставила губы для поцелуя – всё в правильном порядке. Я не мог ее поцеловать. Я послушно терпел ее ласки. Но – ничего. Совсем. Она предложила раздеться, я счел идею нелепой. Позволил ей расстегнуть ширинку и вытащить пенис. Она взяла его в руку, словно малиновку, разбившуюся об оконное стекло. Птица не оживала, связь между моим телом и духом словно прервалась. Молча она долго смотрела на мое бессилие. Я хотел заплакать, но гордость не позволяла.

Я аккуратно отстранил ее руку, застегнул ширинку и покинул хижину. Мы спустились по горе, не сказав друг другу ни слова. Перед домом ее родителей я помахал ей рукой и пошел прочь. Мне хотелось биться головой о деревья, которые высились вдоль дороги. Я вдруг понял, что реальность мне недоступна, и я не представлял себе почему. В течение недели, отделявшей нас от 22 ноября, я старательно избегал Эву в колледже.

Я зарядил винтовку и надел сапоги, но всё еще не знал, хочу ли охотиться. Наш старый пес пританцовывал перед дверью, постукивая когтями по полу, и я понимал, что скоро крикливая старуха прибежит с воплями: мол, нельзя впускать собаку в дом – как будто я впускаю. Я спустился по лестнице в сопровождении пса, который дважды чуть не навернулся на гладких, натертых до блеска ступенях. Я не верил в то, что детский иллюстратор и писатель может быть таким маньяком. По-моему, люди, одержимые уборкой, просто не способны навести порядок у себя в головах. И уж конечно, настоящих писателей не заботит видимая чистота. Я вышел из дому без предупреждения, за мной по пятам вразвалочку топала собака.

Ни дуновения ветерка на моем пути, шаги отзывались эхом. Я брел вдоль бабушкиного огорода. Земля выглядела черной, рыхлой и влажной. На грядках сидели три кролика. Я заметил их прежде, чем собака. Надо сказать, запашок еще тот. Я дважды прицелился, но не выстрелил. Не из жалости – просто не хотел угождать бабуле. На сарай опустилась птичка, похожая на снегиря. Я прицелился и выстрелил, но ничего не увидел. Не знаю, убил ли я птицу. Просто почувствовал вдруг ту самую ярость, которая настигла и не покидала меня, с тех пор как я приехал сюда четыре месяца назад и увидел черную, мягкую, жирную засеянную почву.

Я подумал об отце, и слезы тотчас навернулись на глаза. Вспомнился единственный счастливый момент в моей жизни, когда я добирался из Хелены[12], где жила мать, к отцу в Лос-Анджелес. Я проделал весь путь автостопом, и сердце у меня замирало в ожидании земли обетованной. Я часами катил по дороге в компании крепких парней. С притворным интересом слушал их истории и поддакивал. Иногда подолгу простаивал в пустынных местах с протянутой рукой: эй, водилы, подбросьте меня! Внезапно мне вспомнился один из самых отвратительных моментов в моей жизни – я говорю один из, потому что их было достаточно.

Отец появился на пороге моей комнаты в маленьком деревянном выцветшем домике, окруженном садом и расположенном прямо у самой оживленной автотрассы Лос-Анджелеса, ведущей куда угодно – и никуда. Слышимость меня поражала, но я успел привыкнуть к страшному грохоту: это я-то – уроженец штата, где малейший шум считался оскорблением Творца. Лето начинало утомлять людей. И хотя жара и загазованный воздух угнетали астматиков, меня климат очень даже устраивал. Я еще не раздвинул занавески, а солнце уже упрямо просачивалось сквозь невидимые зазоры. Чем займусь днем, я точно не знал. Я проснулся с похмельем, поскольку накануне чуток выпил, и выглянул на кухню, чтобы утолить жажду и успокоить изжогу. Я взял из пакета горсть овсяных хлопьев. Проверил, есть ли кофе в кофеварке. Нет. А самому варить лень. Я вернулся в комнату. Дом казался пустым. Обычно, когда отец со своей новой женой куда-то уходил, он меня предупреждал. Я в принципе не интересовался их планами, но привык знать, где они и когда придут.

Вдруг все исчезли – и мне это не понравилось: я почувствовал себя нехорошо. Решил, что меня бросили, как собачонку, которая утомила хозяев. Видимо, пьянка накануне вечером сыграла свою роль и усилила мою тревогу. Я поспешил в спальню отца. Даже не подумал постучаться и оказался нос к носу с папиной супругой. Она стояла перед зеркалом. Спиной ко мне. Обнаженная. Ее светло-серебристые волосы ниспадали на худые плечи. Немыслимые изгибы бедер, еще не загубленных целлюлитом, который виднелся кое-где на ногах, меня буквально заворожили. Я не страдаю ностальгией, но, вспоминая тот момент, не могу не признаться себе в том, что смотрел на голую женщину первый и последний раз в жизни. В зеркале я видел ее лицо, хотя одновременно внимательно разглядывал грудь. От удивления глаза у нее вылезли на лоб – и я захлопнул дверь, прежде чем она успела открыть рот. Наверное, я долго пялился на папину жену, иначе он потом не устроил бы скандала. Отец утверждал, что дело не только в досадном недоразумении; по его словам, якобы супругу пугало мое тяжелое молчание, и она чувствовала себя в опасности, находясь со мной в одном доме.

– В какой еще опасности? – спросил я.

– Не знаю. В опасности. Ты не можешь здесь больше оставаться, понятно?

Мне было понятно и кое-что другое – то, о чем мы не хотели говорить; то, о чем я не смел говорить, не желая расстраивать отца. Он боялся существовать бок о бок, под одной крышей, с единственным свидетелем пыток, на которые его обрекала моя мать. Он боялся, что я всё расскажу его новой жене, и она изменит о нем мнение, перестанет воспринимать его как мужчину. Но я никогда не подвел бы отца.

– Мне здесь хорошо.

– Я этого не вижу, Эл. Нет, правда, ты не можешь здесь оставаться.

Я знал, что отец не передумает, и не хотел с ним ссориться, это не в нашем стиле. Конечно, он не планировал проститься со мной навсегда, но я чувствовал, что этот месяц для нас последний.

Когда мачеха отправилась к парикмахеру, отец позвонил матери. Он выглядел бледным, мышцы его лица нервно подергивались. Я понял, что мать не хочет брать меня к себе, и обрадовался. Лучше скитаться, чем возвратиться в Монтану. В результате родители договорились отправить меня к бабушке с дедушкой в Сьерра-Неваду. Забавно, что всякий раз, когда мои родители о чем-то договаривались, за этим следовала катастрофа.

Я положил винчестер рядом с собой в гостиной, снял сапоги и взял голову в руки. Я не дрожал, но мне казалось, что дрожу. Я странно себя чувствовал. Я совершил огромную глупость – одну из тех, которую непременно совершают в подростковом возрасте – в возрасте флирта с миром и с его гранями. Так я думаю сейчас – тогда я так не думал, тогда я вообще ни о чем не думал. Вдруг стало холодно: своим пышным телом бабка закрыла обогреватель. Я хотел увеличить температуру, но тогда пришлось бы потревожить старуху – а я этого не желал.

Я включил телевизор и решил, пока в комнате холодно, совершить набег на кухню. Опустошил полки, забрал всё готовое, всё съестное и упаковку пива впридачу. Пиво я точно заслужил. Мои шаги звучали странно: прежде я этого не замечал. Я открыл бутылку зубами (видел такое в кино) и разлегся на диване, свешиваясь с него по обе стороны.

Вскоре я поднялся, чтобы сделать телевизор погромче: стреляли в президента США. То факт, что какой-то парень позволил себе подобную роскошь, показалось мне просто невероятным. В новостях упоминался только один стрелок. Я не мог в это поверить. Неужели простой парень вдруг почувствовал в себе такие силы, что решил: «Сегодня я прикончу президента США»? Думаю, тысячи людей желали ему смерти, но осмелился только этот парень – и получилось только у него. Удивительно! Я пока не знал, насколько план удался: президент еще не умер от тяжелых ранений.

Я позеленел от зависти: этот парень украл мою славу! По крайней мере, местные газетенки должны были в тот день писать только обо мне. Как такое могло произойти? Я увлеченно следил за специальными корреспондентами и за лентой новостей, опустошая одну бутылку за другой. После шестой я решил, что убийство Кеннеди мне на руку: может, благодаря ему меня не станут сильно осуждать или вообще обойдут вниманием.

Постепенно во мне назревал чудовищный страх.

Отказавшись стрелять кроликов, я покинул ферму и направился к большой дороге. Выйдя за пределы огорода, я услышал бабушкин вопль. Он словно током меня ударил. Я приблизился к соседской ограде, за ней красовалась пегая лошадь с прекрасной гривой и мускулистым крупом. Я прицелился – просто ради удовольствия. Затем поднялся на холм, запыхался. Бабушка всё еще кричала, и голос ее раздавался эхом.

В те времена я весил не больше ста двадцати килограммов, но чувствовал тяжесть. За мной, высунув язык, бежала собака. Я достиг вершины, где ничто не нарушало моего покоя, и откуда не было видно домов. Сел и прислонился к высокой сосне. Дул западный ветер. Внезапно голос ненавистной старухи вонзился в мое сердце. Собака разлеглась чуть поодаль. Она никогда не ластилась ко мне. Смотрела на меня стеклянными глазами. Я хотел ощутить гармонию, но даже на просторе чувствовал себя запертым в четырех стенах, и при мысли об этом в голове поднимался ураган, похлеще, чем бывают в Алабаме.

Около получаса я сидел под деревом, ждал, пока злость утихнет, бросал собаке палки, которые она не собиралась приносить. Я спустился по другой тропинке, более длинной и менее крутой. Я всегда нетвердо стоял на ногах – наверное, слишком быстро рос – и боялся что-нибудь вывихнуть. Ровной дорога стала лишь на подходе к дому. Глядя на него издалека, я думал, что многие мечтали бы жить именно там, недалеко от живописного озера, в нескольких километрах от Йосемити[13], куда я ни разу не ездил.

На расстоянии около ста метров от дома я заметил бабушкин силуэт. Старуха стояла у окна своей комнаты, спиной ко мне и к солнцу. Она согнулась над мольбертом. Что она рисовала? Думаю, очередную иллюстрацию для детской книжки. Впрочем, иногда она рисовала и для себя. Как правило, природу. Я не понимал зачем. Однажды я сказал ей, что не понимаю, – она обиделась.

Я направился к ней, пустая голова звенела. Я не хотел видеть ведьму вблизи; чувствовал досаду, но не более. Мне оставалось около двадцати метров. Наверняка она слышала, как я в сапогах ступаю по сухой земле. Она не обернулась. «Обернись! Ну же, обернись!» – повторял я про себя. Почему я хотел, чтобы она обернулась? Я не знал. В моей голове юркой птичкой промелькнула мысль: «Интересно, что чувствуешь, убивая свою бабулю?». Подросткам часто приходят в голову безумные мысли, только вот действовать у них кишка тонка.

Стоя примерно в десяти метрах от бабули, я выждал какое-то время, поднял винтовку, замедлил шаг. Бабуля не поворачивалась, хотя скорее всего узнала мою поступь, тяжелую и уверенную: ее ни с чем не спутаешь. Я прицелился и выстрелил бабушке в затылок. Она упала на мольберт, мольберт – на землю. Я подошел к ней. Она лежала на животе и выглядела глупо, гротескно. Умерла она, конечно, сразу. Я не ненавидел ее до такой степени, чтобы заставить страдать, и на всякий случай дважды выстрелил ей в спину – туда, где сердце. Чтобы уж наверняка.

Я оставил бабулю на глазах у изумленной собаки. Вошел в дом. Теперь некому на меня орать: «Сними сапоги и надень тапочки!»

Когда Кеннеди скончался, я не знал, что думать. Парень, который убил президента, здорово преуспел и затмил меня, хоть это и не помешало мне наслаждаться собственным триумфом всю вторую половину дня.

Вскоре я ощутил смятение. Я думал сбежать, но знал, что далеко не уйду. Парень вроде меня, ростом больше двух метров, не останется незамеченным. Я хотел взять дедушкину машину, но эта развалюха с кузовом жрала бензин, как новорожденный теленок молоко, а у меня не было денег. Я обшарил весь дом. Развлекался, воображая себя в роли бабушки с дедушкой и гадая, где они заныкали добро. Старикан не особо верил банкам, чтобы хранить там все сбережения. Где-то между лесным ведомством и фермой, разумеется, нашлось местечко для тайника.

Я начал с бумажника в кармане куртки. Чувствовал себя при этом не в своей тарелке. Когда дедушка вернулся домой, я понял, что передо мной дилемма. Либо я позволю ему увидеть бабушкин труп и потерплю соответствующее наказание, либо казню старика. Я знаю, что через пару месяцев он возрадовался бы чудесному освобождению, но, подобно многим рабам, дед любил свои оковы.

Пока машина подъезжала к дому, я окончательно утвердился в мысли, что причинять дедушке боль для меня невыносимо. Я видел, как старик со своим фирменным гордым видом подъезжает к дому. Он махнул мне рукой – мол, рад тебя видеть – и чуть снизил скорость, чтобы вписаться в ворота гаража.

Припарковавшись, он вышел из машины, потянулся, сделал несколько шагов и открыл багажник. Хотел обернуться и попросить меня помочь ему, но я предупредил его действие: дважды выстрелил деду в спину. И вдруг вспомнил его слова: «Аккуратнее, Эл, не стреляй в крупную дичь: калибр маловат, птички будут страдать; разве что попадешь в голову». Он упал на колени, головой в багажник. Я всадил ему две пули в череп. Готов.

Я покинул гараж, чтобы успокоиться. Если убийство бабушки притупило мою ярость, то убийство старика, напротив, выбило меня из колеи. Вдруг появилась собака, словно специально отвлекая меня от мрачных мыслей. Что с ней станет? Эта бедная кляча слишком стара. Пес понюхал дедушкино тело, подозрительно на меня посмотрел и лег на цементный пол гаража. Я снова задумался о том, что делать с собакой, а затем воскликнул:

– Черт возьми, Бобби, не могу я совладать с мирозданием!

Я надеялся на отблеск понимания в его глазах. Но нет. Ничего. И я пошел прочь.

Дедушка начинал коченеть, когда я решил вывернуть ему карманы. Купюр из его кошелька должно было хватить дня на три-четыре, плюс в багажнике оставалась куча еды. В основном нескоропортящиеся продукты – редкое везение. Но я не мог заставить себя вытереть с машины капли крови. Не из отвращения – скорее, из суеверия.

Дедушкин труп я оттащил в сторону. Раньше никогда не прижимал старика к себе, и теперь по спине у меня бегали мурашки. Я аккуратно расстелил красное с зеленым одеяло в шотландскую клетку, на которое дедушка ложился, когда чинил машину, и перенес тело.

Я продолжил обыскивать дом. Вскоре до меня дошло, что лучшее место для хранения денег – туалет на улице: бабушка с дедушкой так и не накопили на удобства. Я нашел бабло в железной коробке, прямо в бачке унитаза. Маленькие хорошенькие связки купюр, с которыми можно весело смотреть в будущее. Мысль о том, что я способен украсть деньги и кто-нибудь сочтет меня подонком, прикончившим бабушку с дедушкой ради наживы, заставила меня содрогнуться. Сильнее всего я переживал по этому поводу.

Я вернулся в дом и, взяв справочник, отыскал телефон местного полицейского участка. Секунду поколебавшись, набрал номер. Ответила женщина. Я попросил шерифа.

– По какому вопросу?

– По личному.

– Не думаю, что у шерифа есть на тебя время, мой мальчик. Ты ведь знаешь: убили президента США!

– Неужели вы думаете, что убийца решил спрятаться в этой дыре? – спросил я.

– Как ты можешь такое говорить! Как можно не гордиться своим родным краем? Продолжай в том же духе, мой мальчик, и ты плохо кончишь! – Не знаю, с кем я говорил, и что именно эта женщина делала в полиции, но мое неуважение к нашему адскому уголку странным образом ее обидело. – Что тебе нужно?

– Вы могли бы попросить шерифа мне перезвонить?

– Как тебя зовут?

– Эл Кеннер.

– Как пишется?

– Ка, Е, два Эн, Е, Эр.

– Откуда звонишь?

– С фермы Вулф-Крик, в одиннадцати километрах к северу от Норт-Форка.

– Шериф тебя знает?

– Должен помнить.

Я был уверен, что шериф меня помнит. У дедушки в прикроватной тумбочке хранился пистолет сорок пятого калибра. Я это знал, и бабушка знала, что я знаю. Когда она уходила в магазин, она клала пистолет в сумку, чтобы я не соблазнился его опробовать. Поэтому однажды я позвонил шерифу и сказал: «Хочу сообщить, что шестидесятипятилетняя старушка с пистолетом в сумке мчится в сторону Норт-Форка на старом «Форде» пятьдесят девятого года. – И для пущего эффекта прибавил: – Если вы ее не остановите, последствия могут быть ужасны: я вас предупредил. Внуку ли не знать бабулиных планов».

В результате на подъезде к автостоянке, около банка, старушенцию окружило шесть полицейских машин. Бабулю прижали носом к капоту, заломили ей руки и забрали в участок. Она долго объяснялась, прежде чем ее отпустили. И, кстати, копы меня не выдали: они любят делать вид, что информаторы им не нужны. Бабуля меня подозревала, но я отпирался: откуда, мол, у меня время заниматься такими глупостями?

– Так чего ты хочешь?

– Хочу сказать шерифу, что убил своих бабушку с дедушкой.

– Я ему передам.

Она повесила трубку: решила, я пошутил. В день убийства президента США сложно убедить людей в том, что ты кого-то прикончил. Даже если преступник справился с президентом в одиночку, он мог действовать от имени коммунистов. Возможно, женщина из полиции теперь боялась ядерной войны и беспокоилась о том, как спасти собственную задницу, а не о стариках, которые в любом случае скоро окочурились бы.

Несмотря ни на что, я признался – бросил в море бутылку – и чувствовал себя уже лучше.

Теперь я собирался налегке отправиться в путь по широким дорогам Америки. Я собрал вещи. Не глядя на бабушку, перетащил ее за ноги в дом. Она окоченела и стала твердой, как ствол дерева. Я загрузил вещи в машину, сложил все свои рубашки в одну небольшую сумку. Захватил пиво и две бутылки виски – на случай, если выдастся холодная ночь. Заграбастал походную газовую плитку, кастрюли, чтобы не питаться одним фастфудом, одеяла и старый отцовский спальный мешок времен войны. Я был готов. Не забыл ни мыло, ни зубную щетку, ни туалетную бумагу. Выехал из гаража, открыл окна.

Через девять метров пришлось повернуть назад. Я вспомнил, что оставил в доме винтовку: плохая, очень плохая идея!

Вновь покинув дом и проехав примерно восемьсот метров, я почувствовал в салоне знакомый запах: через открытую дверцу в машину забралась собака. Сначала я хотел отвезти ее обратно, но потом решил бросить где-нибудь по дороге.

Южный ветер поднимал пыль. Я включил дворники. Природа стискивала меня в своих объятиях. На перекрестке я повернул на север с единственной мыслью: пересечь границу как можно быстрее, воспользоваться всеобщим смятением и тихонечко улизнуть. Если придерживаться северного направления, то приедешь в Канаду. Разумеется, от Сьерра-Невады ближе всего Мексика, но я не говорил по-испански, да и сама страна меня не слишком привлекала. Судя по вестернам, все мужчины в Мексике развратные и жестокие, а женщины только и делают, что позволяют себя насиловать или прислуживают на кухне пьяным тупым ханыгам. Плюс Канады в том, что там говорят по-английски. Первые пятнадцать лет своей жизни я провел в приграничном штате, в Монтане, так что в Канаде окажусь почти дома, хоть никогда и не любил его. На востоке меньше риск попасться. Но сначала надо пройти горы, а в это время года там можно превратиться в снеговика. Если пересечь горы, то окажешься в Неваде, тоже не отличающейся мягким климатом. Я не испытывал ни малейшего желания застрять в пустыне из-за нехватки бензина и умереть от жажды.

Итак, я решил ехать на северо-запад, к океану: суровая зимняя погода там не столь ощутима. В голове у меня уже возник план действий: продать машину-развалюху, отложить бо́льшую часть денег на побег, а на оставшиеся купить мотоцикл. Я предвкушал веселое путешествие. Чувствовал себя не беглецом, а, скорее, парнем, который хочет как следует оторваться на своих последних каникулах, прежде чем наступит не слишком приятный трудовой год. Я даже ни разу не помыслил о том, что могу выйти сухим из воды. Просто мечтал сделать последний глоток воздуха перед тюрьмой, а может, и перед казнью: в те времена на электрическом стуле подыхало столько же людей, сколько летним вечером – комаров на галогеновой лампочке, пока по телевизору показывают детектив[14]. Несовершеннолетних обычно не казнили, но, учитывая длительность судебного процесса, к моменту вынесения вердикта перед присяжными мог оказаться уже вовсе не подросток[15].

Так я думаю сейчас, тогда мои мысли путались. Меня всегда преследовали два страха: страх физического насилия, которое мне с моими габаритами вряд ли грозило, и страх себя самого, отравивший мою собачью жизнь от начала до конца. Всё, мною совершенное, имело свои причины. И бояться последствий не было никакого смысла.

По радио говорили лишь об убийстве президента. Моего героя вычислили. Супермен, замочив Кеннеди, отправился в кино. Какая самоуверенность! Парень подстрелил президента, преспокойно выкурил сигаретку, а затем развалился в красном бархатном кресле в ожидании того, как Хамфри Богарт[16] разделается с парнем в два раза крупнее себя, а парень, конечно, не посмеет взбрыкнуть, ведь перед ним Хамфри Богарт. На выходе из кинотеатра полицейский остановил убийцу, и тот, недолго думая, выстрелил в мужика, прямо как в комиксе, где мертвые никогда не выглядят мертвыми. В итоге преступника все-таки прижучили. Парень явно работал на красных, но убийство президента было якобы его собственной затеей[17].

Я гнал по дороге до двух часов ночи и остановился в Маунт-Шасте[18], на берегу озера. Я не увидел ни заграждений, ни полицейских машин. Если мой звонок действительно приняли за шутку, то выходные пройдут спокойно. Бабушка своим дурным характером отпугнула всех вокруг, так что гости к нам толпой не рвались. Старуха даже велела дедушке установить почтовый ящик подальше от дома, у дороги, чтобы почтальон не совал свой нос в чужие дела. Помимо посылок и срочных писем, требовавших подписи, ничто не понуждало почтальона нарушать границы.

Так или иначе, я опустил шлагбаум в знак того, что посетители нежелательны. Лег спать, опустив заднее сиденье, свернулся калачиком и выгнал собаку на улицу, чтобы не проснуться от тошнотворного запаха псины. От усталости я вырубился почти сразу. Перед глазами мелькали трупы. Я злился на себя за то, что оставил бабку с дедом лежать на земле, на полу, беззащитными перед лицом смерти. Я представлял себе, что будет, когда спустя несколько дней их найдут.

К рассвету я окончательно продрог и решил спать в мотелях, по крайней мере по пути до границы. Денег хватало. Я взял из своих запасов два пончика и поехал в сторону города, оставив собаку позади. Пес и не подозревал, что его подло предадут, пока он справляет нужду. Я подумал, что в Калифорнии собака легко отыщет себе тепленькое местечко.

Бар уже открылся. Первый клиент меня, конечно же, запомнил, и я его тоже; а впрочем, какая разница? Я не собирался жить в бегах.

Я заказал два больших кофе. Официантка ничуть не изумилась при виде великана. Она хотела поболтать. Убийство Кеннеди казалось подходящей темой.

– Вот смотрю на город, залитый утренним солнцем, и думаю: что может здесь произойти?

Маунт-Шаста вырисовывалась на фоне ясного желтоватого неба. Чертовски красиво.

– Останетесь у нас на какое-то время?

– Нет, еду в Лос-Анджелес, к отцу. Кстати, мне надо ему позвонить. У вас есть телефон?

Она указала мне на кабинку в глубине зала, между туалетом и автоматом с сигаретами. По ходу дела я купил пачку «Лаки»[19] без фильтра. Отец уже ушел, я нарвался на его жену.

– Могу попросить его тебе перезвонить.

– Нет, не надо.

– Ты не на ферме у бабушки с дедушкой?

– Нет.

– Что происходит, Эл? Есть повод волноваться?

– Лично у вас – нет.

– Так что мы будем делать?

– Я перезвоню через полчаса.

Я повесил трубку и вернулся к стойке, чтобы допить кофе, успевший остыть, хотя подали мне его обжигающим. Две вещи в этом мире выводят меня из себя: кипяток и чуть теплый кофе.

– Ваш чертов кофе совсем холодный!

По взгляду официантки я понял, что она не ждала от меня подобной реакции. Она испугалась. Я подумал: «Несчастная идиотка! Если ты считаешь, что я удовлетворился бы, содрав с тебя одежду и отымев за барной стойкой, ты крупно ошибаешься!»

Видимо, мои мысли отпечатались на лице: девушка побледнела. Я улыбнулся. Она пришла в себя.

– Вы не знаете, где тут можно продать машину и купить мотоцикл?

Она порекомендовала парня на выезде из города и обрадовалась, что я не задержусь. Полчаса я томился ожиданием. Начинал сожалеть о том, что позвонил отцу. Отступать было некуда: жена всё равно рассказала бы ему, и, если бы я не перезвонил, он поднял бы на уши всех бабушкиных и дедушкиных соседей, а это мне не на руку.

Я выпил кофе, спешно приготовленный мне официанткой, – не холодный и не горячий – и направился к телефону.

– Пап, у меня две новости: хорошая и плохая. Хорошая новость: я убил бабушку. Плохая: дедушку я тоже убил. Но пойми: дедушку я убил, чтобы избавить от страданий. Иначе он увидел бы мертвую бабушку.

На минуту воцарилось молчание, затем отец взял себя в руки:

– Господи, Эл, что ты наделал! Не может быть, не может быть…

Он повторял это, не в силах остановиться, и наконец замолчал. Я слушал в трубке его дыхание, затем он продолжил:

– Ты совсем спятил, Эл! Черт возьми! Только подумай: что ты сотворил с нашими жизнями! – Заикаясь, он прибавил: – Скажи, что это неправда! Скажи, что ты не делал этого! Почему, почему, черт возьми, ты это сделал? Почему, Эл?

– Почему? Я тебе объясню, пап. Потому что было необходимо это сделать. Иначе это пришлось бы сделать тебе. Я сделал это вместо тебя. Мне жаль старика: его я не собирался убивать, но надо было завершить грязную работу.

Отец немного остыл: все-таки он в спецвойсках сражался.

– Куда ты дел тела?

– Оставил на месте.

– А где ты сам?

– В пути.

– Где?

– В пути.

– Ты кому-нибудь рассказывал о случившемся?

На секунду я представил, что отец мог бы мне помочь. Мы замели бы следы; сказали бы, что старики купили за наличку автофургон для кемпинга и отправились в путешествие, решили прочесать Аляску вдоль и поперек; мы бросили бы тела в лесу, а потом их нашли бы на три четверти растерзанными медведями: «Ах, какое горе!»

– Надеюсь, ты позвонил в полицию?

– Из-за убийства Кеннеди они не слишком обратили на меня внимание.

– Лучше бы ты пристрелил этого козла-президента, чем моих родителей! Эл, господи, как ты мог! Ты расправился с моими родителями! Ты ведь и мою жизнь послал к чертям!

– У меня есть сестры. – Я хотел его утешить.

– Твои сестры похожи на твою мать. Но проблема не в этом. Ты собираешься сдаться?

– Да, но не сейчас. Я хочу подышать воздухом, побыть на свободе, которой меня скоро лишат. Если бы ты не спешил меня сдавать…

– Но я должен предупредить полицию, Эл. Они бросятся на поиски. Ты ведь не станешь сопротивляться?

– О нет, пап, ты хорошо меня знаешь. Я же не буйный! Я сдамся – и дело с концом. Просто я пока не готов. Скажи им, что это вопрос нескольких дней. Я впервые на свободе. Мне впервые вольно дышится, понимаешь? Если бы я не собирался сдаваться, я бы тебе никогда не позвонил. Но я хочу, чтобы бабушку с дедушкой похоронили. Я не осмелился. Не оставляй их так. Старик этого не заслужил. Мне гораздо лучше, когда я с тобой говорю. Ты себе не представляешь! Прямо гора с плеч: убийство и признание.

– Ты совсем спятил, Эл: твоя мать меня предупреждала. Я позвоню в полицию и отправлюсь на ферму. Где бы ты ни был, Эл, немедленно возвращайся!

– Я вернусь, но не сразу. Я должен подышать воздухом, прежде чем меня засунут в газовую камеру.

– Несовершеннолетних не отправляют в газовые камеры[20]. Ты сохранил оружие?

– Да. Винчестер, подаренный стариком.

– Эл, ты ведь не станешь убивать других людей?

– Других? С какой стати? Ладно, всё, пап, я вешаю трубку. Я скоро.

Я повесил трубку. Учитывая эмоциональную сторону дела и всё такое, об убийстве можно говорить часами.

Отец не сразу осознал происходящее. Реальность не всегда укладывается в голове. Однако беседы ни к чему не ведут.

Пока я болтал, в бар набилось народу. На меня поглядывали с любопытством, но не более того. На неместного всегда смотрят с любопытством, особенно если он на две головы выше всех остальных. Все шушукались об убийстве Кеннеди. Многие опечалились – многие открыто заявляли, что сукиному сыну поделом. Разговоры на отвлеченные темы в подобном захолустье никогда не длятся долго: каждый выпячивает свое мнение, не слушая остальных, и в итоге все снова возвращаются к обсуждению насущных проблем. Утром следующего дня мужики начинали охоту на оленей, и Кеннеди воспринимали на том же уровне.

Я почувствовал, что от меня ждут общительности, и поддержал дискуссию об оружии. Мужики спросили, откуда я: люди редко доверяют свои мысли незнакомцам. Я сказал, что изучаю индейские цивилизации в Ванкувере и еду на конференцию в Бёркли[21] через Маунт-Шасту. Еще сказал, что часто бывал здесь на каникулах с отцом и что летом мы разбивали палатку на берегу озера Сискию[22]. Очки с толстыми стеклами выгодно дорисовали мой образ: скучный ботаник, только и всего, что тут скажешь?

Девушка украдкой поглядывала на меня из-за барной стойки, и я чувствовал, что после моего приступа ярости она меня боится. Пламя беседы вдруг наелось и пропало, словно закончилась вечеринка у костра. В сущности, людям нечего сказать друг другу. Если разговор длится долго – значит, ведут его сплошь пьяницы. Я покинул бар и вернулся к машине.

Направление, указанное барменшей, было верным. Торговец автомобилями находился в пяти или шести километрах по дороге к автотрассе. Я ожидал более приличной картины, однако попал скорее на свалку металлолома, чем в рай подержанных кабриолетов. У ворот лаял и рычал, рискуя повредить себе голосовые связки, большой рыжий пес с белым воротничком. Однако, увидев, что я смело выхожу из машины, он передумал и с недовольной мордой побежал прочь. Владелец гаража напоминал среднестатистического фермера, каких постоянно изображают на этикетках аэрозолей от насекомых.

– Я хочу продать машину и купить мотоцикл.

Сделка предполагала не просто обмен, а обмен со сдачей: ведь мотоцикл дешевле автомобиля. Такое положение дел продавца явно не устраивало.

Мы подошли к машине. Он осмотрел ее со всех сторон, заглянул в салон, затем достал из кармана грязную тряпку и вытер ладони. Сел за руль, заговорщически улыбнувшись мне, выдвинул кресло чуть ли не на метр вперед, поехал по двору. Испытание его удовлетворило.

– Никаких проблем. Нормальная тачка. В качестве мотоцикла могу предложить «Индиан»[23]. В любом случае это единственная модель, которая тебе подойдет по росту. Если, конечно, ты не мечтаешь бороздить благословенные земли Америки коленками.

Довольный своей шуткой, мужик громко захохотал. Мотоцикл стоял за гаражом. Прекрасный мотоцикл: я всегда мечтал таким управлять. Здоровенный «Харли»[24], по сравнению с этим монстром в полцентнера, – просто комнатный велосипед. Мотоцикл был красно-белым, хромированным, с блестящим рисунком, защитными крыльями округлой формы и светло-коричневым кожаным сиденьем, отделанным бахромой. Понадобились бы годы непосильного труда, чтобы я позволил себе такую штуковину. Пока я пребывал в экстазе, продавец внимательно изучал бумаги на машину. Затем вернулся к мотоциклу.

– Модель пятьдесят три, одна из последних этой марки; пятизначный номер выпуска. Шикарный мотоцикл: двухцилиндровый двигатель тысяча триста кубических сантиметров, гидравлические вилки – ты можешь объехать весь мир, сынок. В обмен на автомобиль.

Вступать в дискуссию мне не хотелось. Я знаю, что бывает, если кто-то не оправдывает моих ожиданий. Преодолев критическую точку, гнев из меня выходит, поражая либо меня, либо другого человека. Чаще всего – меня, потом я восстанавливаюсь несколько дней. Я боялся испортить себе радостный момент. Оставив продавцу бо́льшую часть продуктов, закупленных дедушкой – мотоцикл не справился бы с таким грузом, – я оседлал коня. Продавец вытаращил глаза:

– Сколько ты весишь, парень?

– Около ста двадцати килограммов.

– Надо же, эта махина и не дрогнула, когда ты на нее взгромоздился! Будь осторожен на неосвоенных дорогах: там полно колдобин и рытвин.

Он проверил, хорошо ли смазан багажник из кожи с бахромой.

– Смазывать надо раз в неделю. И седло тоже. Особенно если эта крошка будет спать на улице.

Затем – с интонацией утвердительной, а не вопросительной, хотя мы уже всё друг другу сказали, – он добавил:

– А с продажей машины я пока повременю. Интуиция говорит мне, что так будет лучше.

И поскольку я не ответил, он продолжал:

– После убийства Кеннеди снова может случиться кризис, такой, как тот, что выкурил моих родителей из Арканзаса в тридцать первом. Когда дела плохи, первым почему-то страдает автомобильный бизнес. И будь внимателен: не спутай кнопку бензина с кнопкой масла. В худшем случае они могут перемешаться – и тогда… Ну, счастливого пути!

Он едва закончил фразу, развернулся и направился в гараж.

Я уже собирался уехать, как вдруг вспомнил, что забыл винтовку под задним сиденьем машины.

– Эй, я кое-что забыл!

Когда я вынул из машины оружие, продавец молча взглянул на меня, хитро улыбнулся и сказал:

– Во время войны у мотоциклов была кобура, туда клали ружья. У меня такой нет, а если ты поедешь с винтовкой, полицейские клюнут на тебя, как кобели на течную суку. Советую отпилить ствол. Если тебе и придется стрелять, то недалеко, это не охотничье ружье. Отпилим ствол – и винтовка поместится в багажник.

Он взял у меня из рук оружие и уверенно зашагал к верстаку. Зажал винтовку в тисках и аккуратно отпилил ствол.

Завершив операцию, протянул мне винчестер.

– Если копы это обнаружат, скажи, что играешь в Джоша Рэндалла из сериала «Разыскивается живым или мертвым»: у него такая же пушка.

Я смотрел этот сериал. Мне действительно не хватало только пушки, чтобы походить на Стива Маккуина. Может быть – еще и мотоцикла, но не уверен. Позже, случайно наткнувшись на мотофото, сделанное перед смертью Маккуина, я заметил, что байк у него – мой[25].

По пути в Орегон, где пумы убивают чаще, чем профессиональные киллеры, я думал о том, что с удовольствием служил бы в полиции, так как в глубине души ничего не имею против порядка. Впрочем, после того, что я совершил, вряд ли копы примут меня с распростертыми объятиями.

Навстречу пронеслись несколько полицейских на «Харли». Может, я ошибаюсь, но мне показалось, что они высматривают мою серую тачку-развалюху. Целый день я ехал по пустынным дорогам. Благодаря своему весу и чрезвычайно низкому центру тяжести я комфортно чувствовал себя, покинув прямую дорогу без конца и края, вдоль которой деревья словно расступались, пропуская огромные грузовики в облаках выхлопных газов; я с удовольствием мчался по серпантину прямо к Кратер-лейк[26]. Чем выше я поднимался, тем сильнее замерзал, несмотря на классную, только что приобретенную экипировку: перчатки с манжетами и шерстяной подкладкой, охотничьи сапоги и куртку из лошадиной кожи.

Двухцилиндровый V-образный двигатель успокаивающе мурлыкал, но мысли, не давая покоя, разбегались во все стороны. Мне хотелось позвонить матери и всё объяснить. Отец ей, наверное, уже рассказал. Думаю, она не так уж удивилась, даже если и не ждала от меня подобного: «Я тебе говорила: этот парень кончит серийным убийцей». В каком-то смысле она права: она трубила это со всех крыш – словно гадала, когда же сбудется пророчество. Я же, в свою очередь, гадал, что для матери окажется сильнее: радость осознания своей правоты или горечь осознания своей роли? В конце-то концов, убийцу у себя в животе выносила она, а не кто-то другой, и ничего тут не попишешь. Моя категоричная мать, которая всех вокруг учит жизни и презирает, вырастила убийцу. Думаю, для нее нет худшего оскорбления. Я превратил матку в оружие и почувствовал глубокое удовлетворение, хоть и ненадолго, учитывая все сложности моего безрадостного будущего.

Я остановился на вершине. Маленькая гостиница, словно дорожный знак, указывала на то, что выше некуда. Она была закрыта. Справа тропа вела прямо к озеру. Однако я пошел по главной дороге до развилки и, свернув налево, в сторону шоссе сто один[27]. Вдоль ручья выстроились прелестные шале. Я выбрал хижину на отшибе и решил устроиться там. Выбил дверь плечом, тут же испугавшись, как бы не рухнула вся конструкция. Внутри было чисто и прибрано. Я разжег в маленьком камине огонь, моля небеса о том, чтобы ночью не пошел снег. Вынул бутылку виски и кое-что из еды. Ощутил легкое опьянение и досаду, больше ничего.

Когда я закрыл глаза и свернулся калачиком на жесткой подстилке, поднялся ветер. На природе не бывает тихо или шумно. Это вам не город: любой шум, любой шорох всегда умиротворяет – стоит лишь довериться дикой природе. Я подумал о бабушке с дедушкой, о том, где они сейчас. Души их, должно быть, воспарили до того, как примчался отец и забрал тела. Впрочем, я надеялся, что в небесах ничего нет. Не для того я убивал дедушку, чтобы он всю оставшуюся жизнь терпел бабушку в аду. Или в раю.

Я подвел итоги своего путешествия. Я не знал, когда сдамся, но не хотел этого делать до похорон. В конце концов усталость и чистый воздух взяли верх, и я крепко уснул. Мне приснился кошмар, и, проснувшись, я услышал шум. Сперва я решил, что за мной явились копы, но потом понял: это медведи бродят вокруг багажника, в котором я оставил жратву. Я вышел на порог с винтовкой и увидел двух койотов: они улепетывали от меня на всех парах – хвосты болтались между ног.

Снова заснуть я не смог. К рассвету почувствовал усталость и похмелье. В дверь постучался какой-то тип с чашкой кофе и попросил разжиться сахаром. Сахар я ему вынес. Но этого оказалось мало: парень жаждал общения. С местным народом так всегда. Люди якобы ценят одиночество, при этом отнимают покой у каждого встречного, часами промывая ему мозги. Парень с гордостью сообщил мне, что убийцу Кеннеди пристрелили прямо у полицейского участка, или типа того. Убийцу убийцы звали Джек Руби. Он замочил моего героя – и я расстроился.

Парень, который со мной разговаривал, жил на склоне неподалеку и занимался лесным хозяйством. Моя манера медлить с ответами, думая о двух вещах одновременно, смутила его. Обычно я активнее думаю о том, что приводит меня в состояние стресса. Я не хотел слушать историю жизни своего собеседника: в ней не было ничего особенного. А даже если и было, меня это не заинтересовало бы. Когда он принялся расспрашивать о моей жизни, я спрятал голову, подобно черепахе, хотя черепахи обычно не выглядят злыми, а мне вменяют в вину именно злобный взгляд. Но я действительно считал, что разговор окончен.

Парень извинился за беспокойство и ушел, несколько раз обернувшись. Видимо, что-то в моем поведении его насторожило. Я сел на полукруглые деревянные штуковины, служившие ступеньками, и посмотрел на свой мотоцикл. Мне ничего не хотелось. Я пытался зацепиться за какую-нибудь интересную мысль, но безуспешно. Я ушел восвояси, хлопнув дверью и жутко ее искорежив.

Мотоцикл завелся с первого раза, и я отправился в Канаду, зная, что никогда не доберусь, так как стимул исчез, и что полицейские меня настигнут. К равнине я спускался на маленькой скорости, это меня успокоило. На поворотах я ловил воздух ртом, носом и глазами, проветривая голову и охлаждая разум. Надеялся, что внезапно меня собьет легковушка или грузовик и бессмысленно начатая жизнь оборвется. Но я никого не встретил.

На ровной дороге я поехал быстрее. Воздух потеплел. Через несколько километров передо мной открылся промышленный город, где товарные поезда только и ждали наживы. Вокруг вагонов суетились крепкие парни в бежевых перчатках и касках. Вдали трубы заводов выбрасывали клубы серого дыма, который словно застывал в воздухе и никак не мог взлететь. Главная улица просыпалась через силу. Депрессивный город пугающе планомерно приводил себя в порядок.

Я хотел прибавить газу, но топлива почти не осталось. Я отыскал заправку на главной улице. Старательно затушив сигарету, ко мне подошел старик с такими кривыми ногами, словно он в детстве седлал не деревянного коня, а автоцистерну.

– Красивый мотоцикл!

Я не ответил, даже не посмотрел на старика. В любом случае мой ответ пролетел бы мимо его ушей.

– С пятьдесят третьего года таких не делают, да? Жаль, жаль: они того стоят!

– Где здесь полицейский участок? – спросил я. – Мне нужен шериф.

Старик махнул рукой.

– Вы не застанете его на месте. Его вызвали куда-то в горы. Лесничий угостил свою жену топором. Жуткое зрелище, наверное… Впрочем, никто ничего не видел. Алкоголь народу вреден. Кто-то из заместителей шерифа должен быть на месте.

Он бросил взгляд на часы с трещиной на циферблате.

– Скоро откроются.

Затем взглянул на меня, как на гигантскую секвойю.

– В жизни не видел никого выше тебя, парень.

Что на это ответишь?

Я рассчитался за топливо и по главной улице отправился в полицейский участок. Резиденция шерифа напоминала почтовое отделение, и американский флаг, развевающийся на ветру, выглядел изрядно потрепанным и засаленным. Пару минут я не слезал с мотоцикла, медлил, сомневался. Наконец принял решение.

Войдя в холл, я подумал, что никого нет. Однако внезапно из-за стойки высунулась круглая светловолосая женская голова. Она глупо улыбнулась мне – такие улыбки Кларк Гейбл расточает в своих фильмах направо и налево[28].

– Чем я могу вам помочь?

Я положил шлем на стойку, перчатки – в шлем и расстегнул кожаную куртку.

– Я пришел сдаться.

Она засмеялась.

– Сдаться? Вас преследуют за превышение скорости?

– Нет, за двойное убийство.

Она вгляделась в меня, проверяя, шучу я или нет. Продолжила в том же игривом тоне:

– В нашем городе?

– Нет, южнее, в Норт-Форке – Сьерра-Невада, Калифорния. Ваши коллеги из Фресно[29] должны быть в курсе.

– Как они могут быть в курсе?

Она до сих пор не врубалась.

– Мой отец их, наверное, уже предупредил. Скорее всего, сейчас он уже на месте преступления.

– Очень хорошо, присядьте. Я сделаю телефонный звонок, чтобы удостовериться. Пока у меня нет подтверждения, я не могу вас задержать.

– Схожу куплю себе пончик, скоро вернусь.

Я взял шлем и перчатки и на глазах у изумленной блондинки покинул здание.

Неспешно оседлал мотоцикл и довольно медленно проехал по главной улице. По дороге я размышлял, чем готов заплатить обществу за двойное убийство бабушки с дедушкой, высчитывал среднее арифметическое лет, которые им оставались. Пятнадцать и девять, исходя из средней продолжительности жизни, – то есть из восьмидесяти лет. Разделить на два – получится двенадцать. Двенадцать лет каторги – значит, выйду в двадцать семь. Неплохо: большего старики не заслуживают.

Копы нашли меня на ступенях деревянного амбара на выезде из города. Я смаковал кофе и пончик и был погружен в себя; я завидовал всем, кто мог просыпаться каждое утро и делать свою работу, одну и ту же, всю жизнь. Из полицейской машины вышли двое. Оба держали руку на пушке, и это показалось мне драматичным. Я хотел отвезти мотоцикл к полицейскому участку и припарковать его в надежном месте. Надеялся, что отец его заберет. Прочтя в глазах полицейских опаску, я сказал:

– Вы думаете, я стал бы сдаваться, если бы собирался сбежать?

Весомый аргумент их убедил, и мне удалось поставить мотоцикл в гараж полицейского участка. Затем я ознакомился со своими правами.

После нескольких телефонных звонков меня отвезли во Фресно. На ночь мы остановились в какой-то деревушке, где я провел время в камере с двумя пьянчугами. Они без устали мололи чушь и гоготали. Когда всё это окончательно меня достало, я сказал, что оказался за решеткой из-за двойного убийства и мне нужен отдых. Пьяницы тут же замолчали, и больше я не услышал ни звука.

На рассвете мы снова отправились в путь. Копы говорили примерно о том же, о чем и накануне. Болтали всякую чушь и вспоминали обо мне, только когда я давал повод. Мне надо было на чем-то сосредоточиться. В качестве мишени я выбрал женщину-полицейского. Всю дорогу я воображал то, чего никогда не сделал бы с ней в реальности. В основном мое сознание производило сексуальные фантазии, благодаря которым я чувствовал, что еще жив.

По возвращении нас ожидали фотографы местных газетенок. Двое полицейских позировали рядом со мной, как Хемингуэй возле только что выловленной двухметровой меч-рыбы. Я счел несправедливым заявление о том, что меня арестовали, в то время как сдался я по собственной воле. Копы отвели меня к лейтенанту, которому поручили мое дело. Развалившись в кресле и положив ноги на стол, он пил кофе и разглядывал фотографии, не имеющие никакого отношения к моим старикам.

Пока меня вели по длинному коридору к кабинету лейтенанта, я чувствовал себя словно медведь, которого дрессировщик отдает на растерзание безжалостной толпе. Все копы и секретари на меня глазели. Лейтенант встретил меня скорее удрученной, нежели победной улыбкой. Отвел меня в комнату для допросов. Открыл папку с моим делом и выложил передо мной фотографии трупов бабушки с дедушкой.

– Вот, что ты сделал.

Он ждал, что я отведу глаза. А я взял фотографии одну за другой и всмотрелся в них. С тех пор как я уехал, старики не сильно изменились. Слегка побледнели, слегка одеревенели, ничего особенного. Я поразился тому, насколько зримая реальность противоречит идее возможного воскрешения.

– Почему ты это сделал?

Я глубоко вздохнул, и коп, наверное, решил, что я готовлюсь к длинной речи.

– Я хотел понять, как это бывает. К тому моменту я уже около двух недель воображал ощущения от убийства собственной бабушки. Это была навязчивая идея. Я думал об этом – и это произошло. Иногда мне хотелось этого больше, иногда меньше. Когда я убивал бабушку, я не задавался никакими вопросами: очевидное желание взяло верх над рациональностью. А вот дедушку я никогда не хотел убивать. Меня вынудили обстоятельства. Он слишком зависел от старухи. Если бы я оставил его в живых, он страдал бы до конца своих дней.

– А ты подумал о боли, которую ты им причинил? О боли, которую причинил отцу?

– Скажу вам честно: я должен был убить бабушку – и меня не интересовало, прав я или нет. Вот старика мне жалко. Что касается отца, я сделал ему одолжение. И хотя я не в состоянии объяснить почему, мне кажется, я оказал отцу огромную услугу. Разумеется, сейчас он в шоке, но спустя несколько недель, когда всё поуляжется, положительные моменты всплывут на поверхность, как утопленник, прошу прощения за сравнение. А где мой отец?

– Напротив, в баре. Он не хочет тебя видеть. По крайней мере, пока. Он переправляет тела в Лос-Анджелес. Сказал, вернется, когда мы определимся, что с тобой делать.

– Вам стоит присмотреть за ним.

– Почему?

– Он начинает пить, как только его что-то мучает. И выпить он может много. Вы видели: он тоже не маленьких размеров.

– Мы связались с твоей матерью.

– И что?

– Она сказала, что не удивлена. Сказала, ты давно задумал убийство и уже обезглавил кота.

– Если бы все мои однолетки, отрубавшие головы котам, убивали своих стариков, вы могли бы закрыть дома престарелых.

– В общем, ваша мать ждет решения суда – она не приедет в ближайшее время.

– А что решит суд?

– Тебя осмотрит эксперт. Поскольку ты несовершеннолетний и тебе меньше шестнадцати, эксперт должен решить, отвечаешь ты за свои действия или нет. Затем калифорнийский орган по делам молодежи определит, куда тебя девать: в тюрьму или в психиатрическую лечебницу. Я не вполне понимаю, что происходит, я впервые сталкиваюсь с двойным убийством, совершенным подростком. Почему ты сдался?

– У меня не было сил двигаться дальше. Я люблю ехать по дороге: могу путешествовать дни и ночи напролет – а затем словно чувствую торможение, резкое торможение. Я всегда был замкнутым человеком. Но когда я ощущаю свободу, спустя несколько дней головокружение напоминает о том, что я не создан для нее. И тем не менее я готов убить любого, кто покусится на мою свободу. Собственно, так я и поступил с бабушкой. Убийство подарило мне двое суток свободы.

– Думаешь, оно того стоило?

– Да.

Какое-то время он просто проводит в ожидании, затем видит в дверном проеме ее одутловатое лицо. Она тяжело вздыхает. Она смущена. Из-за себя, из-за своего груза, из-за всего.

– Они каждый раз заставляют меня подписывать этот формуляр, поэтому я опаздываю.

– Какой формуляр?

– О том, что я не буду жаловаться на тюремную администрацию, если вы на меня нападете.

Он смеется:

– Если бы я на вас напал – вы бы уже ни на кого не смогли пожаловаться.

То ли ей не смешно, то ли она не показывает своих эмоций.

– Однажды ко мне пришел тип из ФБР, и я сказал, что собираюсь его задушить. Он позвал на помощь, но никто не откликнулся. Смена караула, время обеда и всё такое. Он заявил, что вооружен; я ответил, что с оружием в тюрьму не пускают даже сотрудников ФБР. Он пролепетал что-то о военных искусствах, которыми занимается, и, увидев, что меня это не впечатлило, описался. Когда за ним явились, у него вокруг причинного места красовался прекрасный желтый ореол. Надо было видеть, как мужик в черном костюме, белой рубашке и черном галстуке, с безупречной стрижкой, косолапил, чтобы скрыть свой стыд. Охранники здорово потешались. Они знают: я спокойный парень.

Он взглянул на груду книг, которые она тяжело опустила на разделявший их стол.

– С днем рождения! – прошептала она.

– Откуда вы знаете, что сегодня мой день рождения?

– Я родилась в тот же день, что и вы, только с разницей в четыре года.

Она краснеет, словно извиняется за совпадение.

– То есть вам пятьдесят девять лет. Так я и думал. Чем больше вам лет, тем меньше остается времени на жизнь и на скуку. Я не осилю все эти книги.

– Делайте, как считаете нужным: это просто предложение. Все уже привыкли к вашей скорости…

– Я начал писать.

– Писать?

Она вздрогнула.

– У меня не берут литературную критику, поэтому я взялся за роман. Автобиографический. Не знаете издателя, который заинтересовался бы?

Она переспрашивает:

– Писать?

Он раздраженно кивает.

– Вы собираетесь рассказать всё?

– Это большой вопрос. Я соглашусь на публикацию, только если мой текст напечатают целиком.

– Я понимаю. Проблема в том, что…

– Проблемы нет… Вы знаете издателя?

– Знаю нескольких.

Она кажется потрясенной: с ней такое часто случается. Она эмоционально неустойчива. Словно в прострации. В этой тюрьме он каждый день видит людей в прострации. Если она будет продолжать в том же духе, он пошлет ее к чертям. История с книгой поразила ее в самое сердце. Он не знает почему, но она просто в шоке. Он добавляет масла в огонь:

– Я попросил меня перевести.

Она растеряна.

– Перевести куда?

– В рай, но мне отказали. Нет, серьезно, в исправительную тюрьму «Ангола»[30] в Луизиану. Понадобится время, потому что заключенный моего возраста из «Анголы» тоже должен попросить о переводе. Моя преданность церкви и постоянное присутствие на службах впечатлили директора «Анголы». Он слепо верит в Господа – я должен ему понравиться.

– И когда вас могут перевести?

– Завтра. Через месяц. Через десять лет. Никогда.

– Но вас там никто не будет навещать!

– И что это изменит?

Она не отвечает, склоняет голову.

– После стольких лет возникает вопрос: что поддерживает во мне интерес к жизни? Чтение, теперь вот писательство – мой вклад в понимание психологии серийных убийц. Я узнал, что в «Анголе» заключенные ухаживают за лошадьми на ферме. Я помню лошадей со времен своего детства в Монтане. Кстати, это мои единственные приятные воспоминания. В лошадях есть что-то очень человеческое – более человеческое, чем в людях. Я не хотел уходить из жизни. Дважды вскрывал себе вены – смотрел, как течет моя кровь, наблюдал, подобно ребенку, который следит за грязным ручейком рядом с домом. Перспектива выйти из тюрьмы меня тоже никогда не радовала. Я просил об условном освобождении, но перед комиссией выдавил из себя лишь одно: «Думаю, выпустить меня – не такая уж плохая идея, но кто знает». Мне нравится встречаться с вами. Но вы навещаете меня раз в месяц. А в «Анголе» со мной каждый день будут лошади, понимаете? К тому же там каждый год устраивают состязания ковбоев: заключенные седлают быков и мустангов, а их семьи и зрители любуются; получается дополнительный приработок. Я хотел бы участвовать в главном состязании. Посреди арены ставят стол. Вокруг садятся заключенные, играют в покер; требуется чрезвычайная концентрация, чтобы следить за крупными ставками. Затем на арену выпускают разъяренного быка – он опрокидывает стол. Кто поднимется с земли последним, забирает куш.

Они видятся лишь по полчаса в месяц, однако уже через пять минут им нечего друг другу сказать. Она бывшая хиппи, нет сомнений. До сих пор пахнет, как хиппи; ее жирные волосы то ли вьются, то ли просто растрепаны. Эта женщина состарилась и выглядит не лучше, чем ветераны войны во Вьетнаме. У тех, по крайней мере, глаза блестели, хоть и от ЛСД. Иногда он размышляет о девушках, которые отстаивали свободную любовь и трахались со всеми подряд лишь для того, чтобы доказать свою независимость. Он не воспользовался даже ими. Его от них тошнило. Одна затяжка – затем расставляю ноги, сжимаю ими чей-то торс: не знаю, чья во мне сперма, но знаю, что я за всеобщее братство. Такая программа. Правда, с детьми беда: непонятно, от кого они. Но из этого тоже можно извлечь выгоду: дети принадлежат всем – и никому.

Он ненавидит поколение хиппи. Теперь от хиппи остались ребята вроде Сюзан, которые считают себя людьми широких взглядов, а на самом деле просто туго соображают, потому что их мозг давно поврежден наркотой. Психиатр назвал бы это коллективной шизофренией, распадом личности, бредом, кататоническим синдромом, социопатией. Она потеет. Хотя сидит неподвижно. Она чувствует свою незащищенность, в этом всё дело. Он весит сто шестьдесят три килограмма и не потеет никогда.

– Не уверен, что вас привели сюда книги для слепых и прочие глупости. Но я буду с вами честен. Я не хочу знать настоящую причину, потому что, раз вы ее скрываете, значит, она самая важная. Мне плевать, Сюзан. У нас профессиональные отношения, и всё прекрасно. Я люблю, когда вы приходите. Но мог бы обойтись без этих визитов. Никто, кроме вас, не станет меня навещать – ну и ладно: что дальше? Вы единственная представительница женского пола в моем мире, где вокруг сплошные мужики, которые мастурбируют по восемь раз на дню в надежде раздвинуть стены. Если мне придется отказаться от вас…

Она клюет носом, улыбается жалкой улыбкой, которая тут же гаснет. Думает, стоит ли плакать. Не решается. Он разглядывает стопку книг и читает задники обложек. Ничто его не привлекает. Его вообще сложно чем-то заинтересовать. На самые толстые книги он практически не смотрит. Когда книга слишком длинная, читатель теряется, даже если он слепой. Он встает и потягивается:

– Поговорите о моей книге с издателем. Вы мне сделаете большое одолжение. До скорого.

Прежде чем уйти, он в последний раз оборачивается.

– Если меня переведут в «Анголу», я вам напишу.

Судебный эксперт огласил диагноз: параноидальная шизофрения. Выходило, что парень, не купивший за всю свою жизнь ни одного лотерейного билета, выиграл в лотерею. Слушание длилось около четверти часа. Психиатр монотонным голосом читал заключение и время от времени вдруг ускорял речь – видимо, чтобы присутствующие не уснули. Выглядело странновато. Судья, впрочем, тоже не отличался ретивостью. Психиатр объявил меня неадекватным психопатом, не способным функционировать, опасным для общества и для себя самого. Он также добавил, что лечение может оказаться весьма и весьма длительным, и в итоге объявил, что я не могу нести ответственность за свои поступки.

Пока одно ухо судьи слушало литанию психиатра, а второе, свернувшись в трубочку, отдыхало, я шепнул предоставленному мне адвокату, что считаю выводы врача просто смехотворными. Я хотел доказать осознанность своих действий. Однако адвокат мне не позволил, сказав: «Это твой единственный шанс выйти на свободу». Тогда я взял над собой верх.

Послеобеденное время я провел с психиатром. Это было всё, на что способно правосудие ради парня вроде меня. Психиатр был одержим «идеей убийства». Он хотел знать, слышал ли я голоса и находился ли во власти потусторонних сил, когда убивал бабушку с дедушкой.

– Я размышлял об убийстве несколько недель. Я знал, что это плохо, очень плохо. Я не надеялся, что общество меня простит, но для меня убийство стало вопросом выживания, необходимостью. Либо я убью – либо умру сам. Если бы я этого не сделал, то спустя несколько дней непременно покончил бы с собой. Я выбрал чужую смерть вместо своей. Я не чувствую вины: бабуля была уже старой, а я подросток. Кроме того, я оказал услугу своему отцу. Если бы отец отличался храбростью, мне не пришлось бы делать грязную работу за него.

Беседа о моем детстве не сильно затянулась. Психиатр услышал достаточно, чтобы составить мнение. Затем он снова заговорил о моей бабушке.

– Она вас била?

– Нет.

– Она вас унижала вербально?

– Нет, не особенно.

– Тогда в чем вы ее упрекаете?

– Она мешала мне дышать.

– И вы считаете, она заслуживала смерти?

Думаю, в этот момент доку показалось, что я сомневаюсь. Я никак не мог уловить ход своих мыслей и объяснить, откуда растут ноги. Я не был уверен в том, что мыслю логично. Четко я помнил только о своем решении. Но решение было мое, а не чье-то еще: я не слышал никаких голосов, которые якобы могли передать мне послание из другой галактики.

В зале суда я чувствовал себя как на похоронах. Солнце уже успело взойти высоко, крыша и стены здания нагрелись, головы присутствующих отяжелели. Судья несколько раз чихнул, прежде чем объявить меня психически нездоровым и отдать на попечение калифорнийскому органу по делам молодежи.

Во взгляде судьи я прочел удовлетворение: больше ему не придется ломать голову над моим случаем. Он покинул зал, предвкушая ароматный кофе, который выпьет у себя в кабинете.

Комиссия по делам молодежи провела примерно ту же работу, что и суд. Социальные работники и психиатры дефилировали передо мной днем и ночью, задавали вопросы, словно готовились выпустить мою биографию. Согласно моему адвокату, прочитавшему рапорты, психиатры сильно расходились во мнениях и друг с другом, и с судебным экспертом. Однако в конце концов комиссия решила, что тюрьма для меня неподходящее место: там мне не обеспечат правильного лечения, и тогда меня погубит чувство вины. Я совершенно не чувствовал себя виноватым, но, видимо, люди вкладывают в одни и те же слова разный смысл.

Недели, проведенные в тюрьме в ожидании окончательного решения моей судьбы, не оставили никаких выдающихся воспоминаний. Я готовился к приступам клаустрофобии или чего-то в этом роде, но напрасно. Наверное, всё зависит от состояния духа: можно чувствовать себя запертым на свободе и свободным взаперти. Обращались со мной хорошо. Сокамерники не лезли: знали, что я не останусь гнить в этой дыре. Я даже испытывал какое-то уважение к своему гигантизму. Новички всегда боятся, что в душевой к ним кто-нибудь незаметно подкатит и трахнет. Я подобной угрозы не чувствовал: трудно было вообразить, что у кого-то из местных парней между ног пожарная лестница вместо члена. Сам я ни с кем не связывался. Это не в моих привычках, да и смысла никакого.

Однако тюрьму я покинул в состоянии сильного напряжения. К тому моменту я не мастурбировал уже несколько недель. Стыдился. Дрочить в присутствии сокамерников – это деградация, хотя, конечно, я понимаю, что спустя годы становится всё равно. В окно машины, которая везла меня в психиатрическую лечебницу в Атаскадеро[31], я увидел компанию прелестных смеющихся девушек, они шли по улице, беспечно о чем-то щебетали, и мне захотелось плакать. Я ностальгировал по тому, чего у меня никогда не было. Вскоре желание подавило эмоции. Не желание обладания, а что-то более сложное, – я немедленно изгнал это из своего мозга. Вжался в сиденье и подумал о мотоцикле, который когда-нибудь, возможно, снова увижу… батарея, конечно, уже сдохла.

Внезапно меня охватил дикий страх. Я чуть с ума не сошел. Я не хотел ехать в лечебницу. Я вдруг решил, что лучше тюрьма. Вспомнил многочисленные истории о людях, которые случайно попадали в сумасшедшие дома и выходили потом психами, словно им мозги через мясорубку пропустили. Я спросил у полицейских, которые меня везли, не знают ли они, как там в Атаскадеро. Они ответили, что не особенно в курсе, но слышали, будто там защищают граждан Калифорнии от разных психов. Я спросил, чем в основном страдают тамошние больные. Полицейский погладил ус и ответил, что, с его точки зрения, одна треть в Атаскадеро – преступники, а две трети – психопаты, которые и мухи не обидят. Другой, тот, который всю дорогу молчал, принялся возмущаться по поводу скотин, которых держат в психушке за счет налогоплательщиков и якобы лечат, как будто зло можно вылечить!

– Ты думаешь, что человек, убивший бабушку с дедушкой, способен однажды стать добропорядочным американским гражданином? – спросил он, презрительно на меня посмотрев. – Ты действительно так думаешь, сопляк?

Уверен, что, если бы я не был в наручниках, он не прибавил бы «сопляк». Однако я не сломался:

– У меня были причины так поступить.

– Вот поэтому ты псих. Ты считаешь, что у человека могут быть причины, чтобы убить бабушку с дедушкой. Тебя годами будут держать в лечебнице и учить раскаянию. Но проблема в том, что зло уже в тебе. Ты по ту сторону от нас – и теперь слишком поздно. – Он открыл окно и закурил. – Знаешь, я хотел бы верить в то, что тебя можно вылечить. Но душевнобольных не вылечивают. Если собака укусила ребенка, ты больше не доверяешь ей, хотя через минуту она уже трется носом о твои колени и виляет хвостом. Лучше сразу смириться. Ты перешел черту. Я бы тебя за это не убил. Но я никогда бы не выпустил тебя на свободу.

Мы ехали мимо поля, где паслись черные коровы. Издалека больница напоминала огромный свадебный торт на ярком разноцветном блюде или на пестрой скатерти. Сбоку крем слегка подтаял. Торт увеличивался в размерах по мере нашего к нему приближения, стены вокруг него – тоже. Я заметил ограду из колючей проволоки. Сторожевых башен не увидел, но в целом местечко производило впечатление чертовой тюряги. Меня встретили крепкие парни – медбратья. Отвели к какой-то даме, любезной, но жесткой. Медбратья стояли рядом, пока я заполнял бумаги и отвечал на вопросы. Я спросил, могут ли меня навещать. Дама сказала, что да, затем удрученно прибавила: мол, звонили отцу с матерью, предлагали им присутствовать при оформлении в больницу, однако ни он, ни она пока не желают об этом и слышать.

– Со временем острые углы сглаживаются. – Она попыталась меня успокоить. – Надо их понять. Ты не просто убил – ты убил членов своей семьи, родителей отца. Понадобится время, чтобы тебя снова приняли в семью. Возможно, психиатр захочет их увидеть – тогда им придется приехать. Но не думай пока об этом.

На прощание она мне улыбнулась. Конвой в лице медбратьев сопроводил меня в палату. Мы прошли около пятисот метров, не меньше. В этой больнице всё было высоким, длинным, узким. Коридоры тянулись, словно вечность. В секторе для обычных больных (не преступников) попадались пациенты, свободно разгуливавшие туда-сюда. Многие казались жертвами серьезных родовых травм: низкие выпуклые лбы, слишком большие, иногда конусообразные головы. При тусклом свете, еле просачивающемся сквозь крохотные высокие оконца без решеток, картина представлялась мне, мягко говоря, безрадостной. Ни один из пациентов на меня не взглянул. Все они витали где-то далеко, так далеко, что оттуда, наверное, не возвращаются. Одни мучились множеством нервных тиков; другие ступали, как курицы, разлагая каждый шаг на составные. Я никогда не причинил бы этим людям вреда, но человечество, страдающее «церебральным недержанием»[32], вызывало у меня тошноту.

Блок для преступников больше напоминал тюрьму, но там люди были похожи на людей. По крайней мере, те, кого я заметил. В этот послеобеденный час все сидели по своим палатам. Моя была узкой, как штанина. Пройти между кроватью и шкафом невозможно. Окно без решетки располагалось так высоко, что обычный человек не достал бы. Медбратья извинились, сказав, что никто не предупредил их о моем телосложении. Меня оставили одного на полчаса, затем перевели в более просторную палату, если просторным можно назвать помещение, где не ударяешься лбом о стены, когда хочешь развернуться. Выяснив, что сортир на улице, я понял, что лишать свободы меня здесь никто не собирается; впрочем, за исключением некоторых деталей, больница здорово напоминала тюрьму. Тем не менее в одиночной палате я усматривал некоторые плюсы. Как ни странно, обстановка мне нравилась. Я чувствовал себя спокойно. В окно, проделанное в двух метрах над полом, виднелась полоска пастбища вдалеке, стены и колючая проволока. Я лег на кровать и часа два тупо смотрел в потолок, ни о чем не думая, удивительным образом ощущая себя в безопасности.

Я не мог провести годы в этой больнице, свернувшись калачиком на постели. Я позвал охранника и показал ему, что кровать сантиметров на тридцать короче меня. Как я ни прилаживался, ноги всё равно утыкались в спинку. Охранник пообещал мне посмотреть в амбаре, нет ли подходящей койки. Я дождался ужина. Надел форму, предназначенную для самых опасных пациентов (сверток лежал на кровати), и покинул комнату, когда охранник под звуки горна открыл мне дверь. Каждый пациент должен был держаться на расстоянии от других.

В столовой все выстроились гуськом перед кипящими котлами с полужидкой пищей, которую можно есть без ножей. Я присел на свободное место. В тюрьме это делать рискованно. В тюрьме любое место обязательно принадлежит какому-нибудь парню или целой банде. Однако в больнице не чувствовалось ни малейшей агрессии. Никто никого не задирал, каждый смотрел невидящим взглядом. Никто не навязывал своих законов. Убийцы, которых заклеймили как душевнобольных, страшные индивидуалисты: они погружены в себя. Сейчас, имея за плечами огромный опыт, я бы даже назвал сотоварищей по лечебнице тревожными, весьма опасливыми. Прямое столкновение приводит их в ужас. Насилие осуществляется лишь при условии чрезвычайной слабости жертвы. Впрочем, тогда я об этом еще не подозревал. Да и откуда мне было знать? Пациенты украдкой на меня поглядывали, вот, пожалуй, и всё. Мои размеры их впечатляли. И даже не сами размеры, а то, каков этот великан в действии.

Все заключенные, садившиеся возле меня, хотели показать, что я им до лампочки. Кроме одного типа лет пятидесяти, который очень выделялся на фоне остальных своим удивительно благородным утонченным лицом. Он несколько раз мне бегло улыбнулся и подмигнул, словно мы с ним заодно. Но в чем? Я не знал. Я предположил, что мужик, вероятно, гей, хоть я и не похож на мальчиков, о которых обычно мечтают геи. Среди прочих я приметил двоих парней жутковатого вида. Один мужик, тоже лет пятидесяти, смесь вождя краснокожих и какого-нибудь ирландского дальнобойщика, поражал размерами своей головы (любой шляпник умер бы на месте) и безумным взглядом длинных черных глаз (расходящееся косоглазие сыграло свою роль в завершении образа).

Кормили нормально. Лучше, чем в тюрьме, – хотя, наверное, хуже, чем в тюрьме, не бывает. Никто со мной не разговаривал, но я чувствовал, что многие сгорали от любопытства: для своего возраста я слишком быстро попал в психушку да еще в блок для особо опасных преступников. Передо мной уселся тощий парнишка, уродливый до такой степени, словно небеса над ним поглумились. Его тело ходило ходуном, а лицо искажала гримаса. Примерно каждые полминуты он скалился, как дикий зверь. Судя по лысине, волос у него не было никогда. Что-то явно препятствовало их росту. Парень хотел со мной заговорить, но у него не получалось. После каждой неудачной попытки он вытирал лоб. Слюни в уголках его губ вызвали у меня тошноту, я уставился в свою тарелку, чтобы спокойно доесть ужин.

Когда я не хочу на кого-то смотреть, я поднимаю голову и нахожу точку, на которой сосредотачиваюсь. Это мое преимущество. Пользуясь военной метафорой отца, скажу, что я отыскиваю воздушный коридор, где скрываюсь от обстрела. Отец всегда так делал, он тоже отличался немалым ростом. Я даже наблюдал за ним во время этого занятия, когда мать принималась орать как умалишенная. Он стоял, опершись спиной о стену, сложив руки на груди и глядя в никуда.

Я злился на то, что после ареста он ни разу со мной не говорил. С матерью всё иначе: она, наверное, и правда в ярости. Она не хотела приехать, потому что пришлось бы объяснять коллегам, куда и зачем. Я даже не уверен, что она сказала моим сестрам. А если и сказала – представляю себе разговорчик. Толстушки возвращаются домой, одна – с работы, другая – из школы. Мать садится чистить картошку. На горячей сковороде стрекочет масло. Дочери здороваются с матерью. Без объятий. В гостиной сидит новый мамин мужик. Читает газету. Он в тапочках. Ему жарко. Но без тапочек мать не пустила бы его на свою территорию. Не могу его описать, я уже уехал, когда он занял место отца.

Недолго мать страдала. Ей надо трахаться как минимум два раза в день. При этом на мужчину она даже не смотрит. Такой вывод я сделал, проанализировав факты, собранные за четырнадцать лет жизни в комнате прямо под спальней родителей. Особенно мать любит бросить в лицо мужику, который только что увидел рай, фразочку типа: «я не кончила», «ты не умеешь доставить женщине удовольствие», «в постели ты полный ноль» и тому подобное. Тогда мужику не остается ничего, кроме как начать заново.

Короче, представляю, как приходят домой мои сестры, и мать, не поднимая головы, сообщает им: «Ваш брат убил бабушку с дедушкой». Младшая сестра, у которой мозг размером с горошину, наверняка спросила бы: «Каких?» Хотя она прекрасно понимает, что мамины родители давно умерли и мы их никогда не знали. А старшая сестра – вижу, как наяву! – сказала бы: «Вот придурок!» и при этом ни на секунду не перестала бы рыться в холодильнике в поисках какой-нибудь дрянной закуски. Утолив голод, она тут же забыла бы о стариках. Она в принципе лишена эмоций и, по-моему, страдает гипомнезией[33]. Я никогда не видел ее ни веселой, ни грустной. Даже когда она злится, чувствуешь, что она себя заставляет, что для нее это неестественно. Доброта требует слишком сильного интеллектуального напряжения. Сестра не схватывает общий смысл понятия и не способна воспроизвести соответствующий тип поведения.

После ужина мы строем отправились в палаты. Охранник запер меня на засов. Я спросил у него, где можно взять что-нибудь почитать. Он ответил, что в виде исключения вместе с моими лекарствами принесет мне журнал, а доступ к библиотеке я буду иметь со следующего дня. И журнал, и лекарства я получил через полчаса. Я даже не спросил, от какой болезни лекарства. Видимо, от болезни, которая заставила меня убить бабушку с дедушкой. Снотворное подействовало быстро. Я добрался до третьей страницы журнала и теперь с наслаждением пожирал глазами задницу Мэрилин Монро, умершей почти два года назад (что, впрочем, не отразилось на ее притягательности), когда почувствовал, что глаза слипаются сами собой. Давнишние сексуальные фантазии пришлось отложить на потом, я провалился в сон и впервые в жизни проспал всю ночь без единого кошмара.

Проснулся без сил. Тем не менее перед завтраком сообразил вырезать фотографию Монро и повесить в шкаф. Завтрак прошел еще тише, чем ужин, хотя некоторые пациенты вели себя подобно заведенным игрушкам. Кое-кто снова принялся на меня таращиться. Мой возраст всех интриговал. Я был самым молодым из всех и приехал издалека. После кофе и вонючей плюшки меня отвели обратно в комнату, чтобы я подготовился к первой встрече с психиатром. Но я почему-то уснул, да с такой легкостью, словно не спал годами. Медбрат разбудил меня, и я, пошатываясь, добрел до кабинета, напоминающего комнату для допросов, с большим стеклом, через которое персонал наблюдает за безопасностью врача. На какое-то время меня оставили одного, и я снова уснул, положив голову на стол. Мои руки болтались по бокам безо всякой опоры. Вскоре медбрат разбудил меня в очередной раз.

Психиатр вошел в кабинет и любезно предложил мне присесть. Я ответил, что вообще-то уже сижу. Он улыбнулся.

– Мы не всегда будем общаться в этой комнате. Это просто проверка на первый раз. Я уверен, что ты будешь вести себя хорошо.

Я сразу же ощутил к себе благосклонное отношение. Благосклонность – то самое слово. Он пристально на меня посмотрел, пытаясь разглядеть за толстыми стеклами мои глаза.

– С тобой случилось страшное. Мы постараемся в тебе что-то исправить. Чтобы однажды ты мог выйти отсюда. Ведь ты хочешь этого?

Голова соображала медленно.

– Чего я должен хотеть?

Он снова улыбнулся.

– Выйти отсюда. Ты хочешь этого?

Я засомневался.

– Пока не знаю.

– Ты хочешь вернуться к жизни, которую ведут нормальные молодые люди твоего возраста?

Я понял, к чему он клонит.

– Мне кажется, вы не знаете, какой жизнью живут так называемые «нормальные люди». Я действительно хочу выйти отсюда. Но не для того, чтобы стать придурком вроде других.

– Эл, в досье сказано о твоем выдающемся интеллекте. Буду с тобой откровенен: мне никогда не встречались пациенты с таким интеллектом. Я впечатлен. Постараюсь быть на высоте. – Помолчав, он добавил: – Я очень рад, что буду с тобой работать. Однако должен тебе сказать, что интеллект ничего не стоит, если человек лишен гибкости. В данный момент твой интеллект для тебя обуза, потому что он зашкаливает и ты не умеешь им управлять. Ты выйдешь отсюда, когда комиссия сочтет, что ты больше не представляешь угрозы ни для общества, ни для себя и что гибкость ума позволяет тебе адаптироваться к разным жизненным ситуациям.

– Но я не представляю опасности для общества. Я замочил бабушку, потому что она не давала мне дышать, и к тому же я считал ее виноватой перед отцом. Что касается дедушки…

– Всё это мне известно. Ты сейчас убеждаешь меня в том, что несешь ответственность за свои поступки. Я не хочу этого слышать. Особенно после того, как ты заявил, что не уверен в своем желании выходить отсюда. Мы с тобой должны разобраться в твоих противоречиях. Будем разговаривать каждое утро. А после обеда будешь работать вместе с другими заключенными. Через несколько недель, если я сочту возможным, тебе позволят продолжать учебу. Расскажи, что тебя интересует, какие у тебя хобби.

Такие, как я, не сразу отвечают на подобные вопросы. Он почувствовал мои сомнения.

– Мотоцикл. Люблю мчаться, подставив лицо ветру. Но это когда со мной всё в порядке. А вообще я любил стрелять. Теперь, наверное, не получится…

– Наверное. Что еще?

– Больше ничего.

– Нет ничего, что бы тебя интересовало?

– Как вам объяснить? Всякий раз, когда меня что-то интересует, я от этого устаю, потому что меня одолевают дурные мысли. Эти мысли берут верх над любым увлечением и мешают мне идти вперед.

– Понятно. Мы об этом поговорим. То есть ты не в силах дочитать книгу до конца, да?

– Да.

– Давай заключим сделку. Ты возьмешь в библиотеке книгу и будешь заставлять себя читать каждый день, не думая ни о чем другом. Десять, двадцать страниц – сколько сможешь. Ты будешь стараться отгонять от себя дурные мысли. И ты выйдешь отсюда, когда убедишь врачей в том, что сам решаешь, о чем тебе думать. Понятно?

– Да.

Я сгорал от любопытства и не мог не задать вопрос:

– А что такое параноидальная шизофрения?

Доктор посмотрел на меня и почесал подбородок.

– Почему ты спрашиваешь?

– Судебный эксперт сказал, что я болен этим…

– А, всё ясно. Не думай об этом. Это жаргон психиатров. Никто точно не может сформулировать определение шизофрении. В общих чертах, шизофрения – это ненормальное поведение, несколько особенных болезней. Однако большинство убийц нормальные люди. Может быть, и ты нормальный, Эл?

– Если я нормальный, то меня стоит отправить обратно в тюрьму?

Он понял, что тюрьма меня не пугает.

– О нет, мой мальчик. Ты не улавливаешь всех тонкостей системы. Если бы тебя признали нормальным, тогда тюрьма грозила бы тебе пожизненно. Но если ты станешь нормальным после больницы, это будет означать, что тебя излечили. И позволь мне дать тебе совет: держись подальше от других, старайся с ними не связываться. Они могут тебя опустошить – и ничего не дадут взамен.

Он поднялся и дружески похлопал меня по плечу.

– Увидимся завтра. В моем кабинете.

Прошу прощения, я забыл описать врача. Так со мной всегда: внешний вид людей для меня не играет особой роли. Чаще всего, глядя на них, я их не вижу, зато представляю их отношение к себе. У Лейтнера были ярко-голубые глаза и квадратные очки в черной оправе. С годами его глаза не утратили блеска. Лет ему, на вид, было около сорока. Он не волок на себе все страдания рода человеческого. Не занимался чужими проблемами, чтобы почувствовать себя лучше. Он казался объективно мыслящим оптимистом. Наверное, за пределами больницы вел нормальную жизнь. Любил спортивные машины, любил скорость, мчаться вдоль океана. Правда, не знаю, мог ли он позволить себе спортивную машину. Мне сложно сказать, что я почувствовал после нашей первой встречи. Обычно я ничего не чувствую. А иногда человек мне не нравится, потому что я инстинктивно чувствую угрозу. Многих я презирал, видя, насколько они уступают мне в интеллектуальном развитии. Доктор Лейтнер не желал мне зла.

Я пошел в библиотеку. Она не отличалась от остальных зданий: длинных, узких, высоких. Мне интересно, о чем думал архитектор, рисуя проект больницы. За две секунды я понял, что библиотекарь на своем месте давно и навсегда. Мне вдруг стало страшно от мысли, что психиатрия не точная наука и вылечить удается не всех. Я вообразил себя через пятьдесят лет – бледным, заросшим, истосковавшимся по свободе. Я отчаянно надеялся на то, что Лейтнер все-таки профессионал. Медбрат, который меня сопровождал, обратился к библиотекарю по фамилии, поприветствовал его, однако тот не ответил. Тот вынимал из коробок книги и складывал их в две стопки. Одну книгу никак не мог пристроить. Спросил у меня, что я хочу почитать, внимательно оглядел мою форму, понял, что я преступник, поправил очки и отправился в путешествие вдоль полок. Вернулся с экземпляром «Преступления и наказания» и положил книгу передо мной, словно хороший бакалейщик, отыскавший нужную приправу.

Почему люди пишут? Часто из глухого тщеславия. Люди гордятся своим горем и хотят разделить его с человечеством, потому что ноша слишком тяжела. Думаю, еще люди пишут, когда не находят поддержки у семьи: тогда семья, в какой-то степени, источник всех несчастий. А читатели дают иллюзию духовной близости в дышащем пространстве, а не в тесном кругу семьи. Иногда пишут с целью оставить о себе память. Но чем жизни писателей лучше жизней других? Порой книга от издателя сразу же попадает в объятия скуки, а то и на помойку. Я знаю, почему я пишу. Я просто хочу догнать поезд человечества.

Достоевский тот еще фрукт. Я лег на узкую кровать, которая мне не по размеру. И погрузился в Достоевского. Я осилил около двадцати страниц, прежде чем пришли дурные мысли. В смятении я провожу часы, не замечая времени. Иногда всё заканчивается сильнейшим оргазмом. Иногда я засыпаю, воображая удовольствия, которые мог бы ощутить.

Лейтнер хорошо смотрелся бы в правительстве, среди людей президента Кеннеди. Он выглядел уверенным, в меру расслабленным, в модных очках. Глядя ему в глаза, невозможно было усомниться в том, что демократы спасут мир. Бежевая легкая куртка «Баракута»[34] придавала облику спортивности. Короче, доктор Лейтнер был членом того самого племени, которое мой отец ненавидел еще со времен операции в заливе Свиней[35]. Мой отец так и не простил им предательства, когда они оставили своих товарищей из спецподразделения подыхать на кубинском пляже лишь потому, что кому-то во время высадки не хватило смелости попросить помощи у авиабригады. Отец говорил, что не припомнит подобных подстав со стороны властей за всё время своей военной службы. Позже этот богач, вальяжно развалившийся в Овальном кабинете с сигарой в зубах[36], дорого заплатил за свое решение и за каждую жертву! Так мой отец рассуждал за покером со своими друзьями по армии, выжившими и оставшимися в Хелене после демобилизации. Разумеется, трое из них соглашались с ним и от души честили сволочного президента, предрекая ему адовы муки.

В первые месяцы терапии Лейтнер совсем не говорил со мной о бабушке с дедушкой. А когда я упоминал о них, слушал меня с отсутствующим видом, словно речь шла о чем-то второстепенном. Ни смерть моих стариков, ни ее обстоятельства дока не интересовали. На первом сеансе он установил правила игры. Спросил, люблю ли я шахматы. Дедушка научил меня базовым ходам; вряд ли можно сказать, что я его отблагодарил, прострелив спину и голову, но что было, то было.

Воспоминание о дедушке и шахматах привело меня в крайне неустойчивое эмоциональное состояние. Я сказал Лейтнеру, что сожалею об убийстве. Док сделал исключение и спросил, сочувствую ли я дедушке. Я не очень понимал, что такое сочувствие. Лейтнер объяснил, что это способность поставить себя на место другого человека и понять, что он чувствует. Вопрос меня удивил. Как я мог поставить себя на место дедушки? Как можно поставить себя на место трупа? Десятую долю секунды до выстрела дедушка был дедушкой. Просто стариком, который выгружал из машины продукты. О чем он думал? Скорее всего, он думал: «Не забыл ли я чего-нибудь по списку, который жена составила? А то она будет орать. Хотя она в любом случае будет орать, криком обозначая свою территорию». Возможно, он думал о вкусном обеде, о том, как откроет бутылочку своего любимого пива, или о том, как вечером будет работать в саду. Он также мог думать обо мне, о том, что мой отец, произведя меня на свет, не преподнес ему подарок, или о том, что бабушка со мной слишком сурова и надо ей об этом сказать, но страшно ей об этом говорить, совать нос не в свои дела: ведь старуха не ровён час отравит вечерние часы отдыха, часы пенсионного блаженства. А через десятую долю секунды дедушка, погруженный в раздумья, уже не дедушка. Он ничто. Мертвец.

Я спросил у Лейтнера, где тут место сочувствию. Сочувствуют лишь тому, кто знает, что умрет. Мой отец говорил, что видеть смерть друзей легче, чем видеть их предсмертные муки: «Клянусь тебе, Эл, они взглядом звали на помощь свою мать! Словно потерявшиеся дети». Однако между последней мыслью дедушки и его смертью не прошло и секунды.

Я победил Лейтнера, он замолчал. Только поставил между нами на табурет шахматную доску. Я воспользовался минуткой и спросил о его планах на выходные. Док засомневался, стоит ли отвечать пациенту на личные вопросы. Впрочем, молчание длилось недолго:

– Я купил себе «Харли» пятьдесят седьмого года – и собираюсь задать ему жару.

Я не верил своим ушам. Док понял, что произвел впечатление.

– А какая модель?

– XL Sportster [37].

– Какого цвета?

– Кремовый с золотым. Матовый. Объем двигателя – девятьсот кубических сантиметров. Трансмиссия встроена в картер.

Он почувствовал, что я в шоке.

– Ты воодушевлен?

Я подумал и предложил другое определение:

– Заинтересован. Но не воодушевлен. Когда человек воодушевлен, что-то влияет на его эмоции, занимает его долгое время. А меня ничто не занимает долгое время. Я тяжеловес, быстро выдыхаюсь. Сейчас я рад обсудить с вами мотоцикл, но если бы дискуссия продолжалась, я бы устал и отвлекся. Понимаете?

– Да.

Тем не менее я рассказал ему о своих недавних приключениях с новым мотоциклом. И о мотоцикле, который отец перевез из Форта Харрисон[38] в Хелену еще до конца войны. Одноцилиндровый мотоцикл тридцать четвертого года. Я добавил, что хотел бы забрать старый мотоцикл, когда выйду из больницы, не говоря уж о новеньком, который постепенно покрывается плесенью в полицейском гараже. Я даже окончательно осмелел и спросил, не может ли док забрать мой мотоцикл, поскольку мне больше некого попросить. Он решил, что это неоднозначная просьба, но обещал подумать.

Мы долго обсуждали мотоциклы и дальние дали. Я признался, что мне не хватает и того, и другого; но самое грустное – обидное до слез – заключается в том, что взаперти, в больнице, мне лучше. Я рассказал о том, как в возрасте одиннадцати или двенадцати лет работал помощником кузнеца на ранчо в тридцати двух километрах от Хелены; мать меня заставила. Лошадиные копыта, как женские руки, многое говорят об их обладателе. Док тоже кое-что знал о лошадях: его дедушка держал нескольких для состязаний в коротких забегах на севере Калифорнии, рядом с Маунт-Шастой, – там, где я обменял машину-развалюху на прекрасный байк «Индиан».

Вслух я заметил, что у меня с доком много общего. Разумеется, док не убивал своих бабушку с дедушкой и не страдал психическим расстройством. Судя по обручальному кольцу, дома его ждала жена и, наверное, даже дети. Хотя в пятнадцать лет рано ставить на себе крест, я не сомневался в том, что семья мне не светит. Впрочем, об этом я Лейтнеру не сказал. Безнадежность и одиночество вздымались передо мной, как бурый медведь в лесу Аляски. Я не грустил. Во всяком случае, не больше, чем гомосексуалист, осознавший, что никогда не увидит влагалище: так уж сложилось – о чем сожалеть?

Мы стали играть в шахматы. Он объяснил мне правила игры. Но не только правила. Еще он уточнил, что между ходами принято брать паузу и размышлять столько, сколько хочется. Партия могла длиться час или неделю, без разницы. Во время пауз я рассказывал доку о своей жизни. Иногда он прерывал меня и вспоминал какую-нибудь историю, связанную с моей проблемой. В качестве доказательства своего доброго расположения, по крайней мере, на те несколько месяцев, которые продлится наша авантюра, Лейтнер обещал попробовать забрать мой мотоцикл у полиции Орегона, если, конечно, мой отец об этом еще не позаботился. В результате кончилось тем, что через два месяца док с досадой объявил мне о продаже мотоцикла правовыми органами с целью покрытия некоторых расходов, связанных с моим делом.

– Вообрази себя романистом. Как бы ты рассказал свою историю?

По известной вам причине, я никогда не дочитывал романы до конца. Тем не менее некоторые я начинал из чистого любопытства, и, должен признаться, многие того не стоили. Я заметил, что американские авторы часто разворачивают сюжет, сперва обращаясь к истории своей семьи. Словно нельзя рассказать о дереве, не упомянув о корнях. Я спросил у Лейтнера, должен ли придерживаться хронологии. Он ответил категорично:

– Ты никому ничего не должен!

Однако я поступил, как все: просто сделал ход – и понеслось. Перед Лейтнером лежал блокнот, но записи он делал редко. Я рассказал, что в детстве часто думал о жизни и о смерти по причинам, которые изложу чуть позже. Я знаю, что люди жестко противопоставляют жизнь и смерть, их можно понять. Еще будучи ребенком, я уже восторгался тем, как взрослые ценят жизнь и как боятся смерти. Даже глубоко верующие. Помню одну нашу соседку, очень толстую: ее ожирение дошло до того, что дети порой возили ее на тележке. Она была набожной. Ее часто навещал проповедник. Она, как говорится, влачила жалкое существование – без денег, без мужа: с трудом передвигалась, с трудом дышала – отдувалась, как бык, кормила троих детей. По весне, когда солнце пригревало, дети оставляли мать в саду. Она сидела там, по нескольку часов ничего не делая. Мы находились по ту сторону забора и старались не попадаться ей на глаза, чтобы не выслушивать бесконечные монологи. Однажды я все-таки попался, и она не отпускала меня целый час. Она не интересовалась жизнями окружающих, но созерцание личной катастрофы было для нее неисчерпаемой темой. Она поведала мне о своем страхе смерти. Думала, одиннадцатилетний мальчик из ее слов ничего не поймет.

– Я боюсь небытия, Эл: всё, что я вижу вокруг, лучше небытия. Загробного мира нет, и за несколько дней черви съедают ту самую душу, которая якобы отличает нас от прочих Божьих тварей.

Пока она говорила, на ее жирную потную плоть примостилась большая черная муха. Муха неистовствовала над ужасающим телом, что символизировало для меня заранее проигранный бой. Соседка медленно сгибала опухшие руки, отгоняя насекомое. Страх безжалостной смерти отравлял ей жизнь, и только я понимал, до какой степени. Я хотел убить ее, чтобы избавить от страданий; потом сказал себе, что это не мое дело и никто не оценит моего благородства.

Внезапно, пока говорил, я ощутил страшную усталость. Лейтнер удивился.

– Не скажу, что я позавидовал страху смерти, который испытывала та женщина: сам я никогда его не испытывал. Но я почувствовал, что страх смерти – в какой-то степени источник наслаждения. Не более того.

Я продолжил как ни в чем не бывало. Затем вдруг вспомнил о том, какой размер ноги у моего отца.

– Мой отец похож на Джона Уэйна[39]. Он гораздо выше Уэйна, но на лицо они, как братья: твердые и смелые. Еще у них одинаковая походка. Я долго размышлял почему, прежде чем узнал, что у них один размер ноги – слишком маленький по сравнению с ростом. У меня размер сорок девятый, и рост два-двадцать. У моего отца – при росте два-десять – сорок второй размер. Представляете: сорок второй! Это всё равно что на культяпках передвигаться.

Я видел, что Лейтнер радуется моей общительности. Пациент, который болтает без умолку, лучше, чем пациент, из которого слова не вытянешь.

– Мой отец убил кучу народу. Около тридцати человек. И ничего.

– Но у него были на то причины, – возразил Лейтнер. – У государства есть, так сказать, монополия на законное насилие. Я тоже убивал, Эл. В сорок четвертом, в Нормандии[40].

Впрочем, док, судя по всему, не сильно гордился своими убийствами.

– Думаете, через пару лет я мог бы служить во Вьетнаме?

– Зачем?

– Может быть, убийства с благословения страны меня излечат? Так, по крайней мере, началась история моего отца. Он украл рядом с Лос-Анджелесом мотоцикл и оскорбил полицейских, которые его арестовали. Копы узнали, что отец покинул предприятие, производившее военные самолеты. Он работал электриком в «Мак-Доннелле» – оснащал электричеством «Би-25»[41]. Обожал скорость, но, так как денег на «Харли» у него не водилось, он угнал классный байк и поехал по дороге сто один к Олимпии. Пересекать границу он не собирался[42]. Поскольку отца подозревали в намерении дезертировать, его приговорили к трем годам заключения. Через несколько недель после ареста отцу предложили вступить в отряд специальных войск, где требовались такие парни, как он. Он вышел из тюрьмы в Лос-Анджелесе и направился в Хелену на поезде в сопровождении военной полиции. Отец рассказывал, что по приезде принял Форт Харрисон за декорации к фильму. Хижины из деревянных досок стояли друг за дружкой на равнине, окруженной грозными горами. Большинство местных не ладили с правосудием, но никто из них никогда не совершал ни убийств, ни серьезных преступлений. Они были драчунами, забияками, мошенниками, хулиганами, в общем, даже симпатичными ребятами. Отец отличался удивительным телосложением и высоким ростом, однако часто говорил о неискоренимом страхе перед физическим насилием. Он искренне считал, что в постоянном страхе невозможно достойно жить, а потому обещал себе измениться. Солдафоны бесконечно тренировались: государство хотело сделать из них самый ловкий и сильный отряд армии США. Всю зиму они карабкались по скалам, спускались с гор на лыжах, учились управлять самолетами и пользоваться самыми разными видами оружия. Больше отец ничего не рассказывал. Я знаю, что его отправили в Италию. Многие, слишком многие из его сослуживцев погибли, поэтому он не любил хвастаться сражениями. Но для меня отец настоящий герой.

Я никогда особенно не любил Монтану. Зимой там холодно, как в склепе, а летом жарко, как в преисподней.

Я окончательно обессилел от своего рассказа в тот момент, когда понял, что сейчас поставлю Лейтнеру шах и мат.

Моя мать родилась и выросла вместе с тремя своими сестрами на ферме в Монтане. Родителей матери я не знал: в конце войны они погибли в автокатастрофе. Дедушка был немецкого происхождения, родом из Баварии; его дед уехал из Германии в Монтану. Родители матери погибли из-за дедушкиного пьянства: в день своей смерти он выпил около пяти литров пива. Затем машину стариков вынесло с дороги, и она несколько раз перевернулась. Это произошло через несколько недель после знакомства моих родителей субботним вечером в баре Хелены. Отец пришел с тремя друзьями, двое из которых выжили в войне. Они как следует выпили, и отец почувствовал влечение к этой высокой женщине, ростом примерно метр девяносто, обычно не пользующейся популярностью у мужчин. Думаю, мать бросилась в объятия отца потому, что шанс встретить мужчину на двадцать сантиметров выше нее мог больше никогда не представиться, а ей, несомненно, хотелось выглядеть маленькой и хрупкой рядом с великаном, который ласково клал ей руку на шею. Отец не особенно разбирался в женщинах. Если четко не представляешь себе своих желаний, рискуешь оказаться в постели с копией собственной матери.

Лейтнер расхохотался.

– С чего ты это взял?

Я старался найти ответ, но не мог.

Едва заарканив мужчину, и бабушка, и мать, обе высокие и властные, всячески выказывали ему свое презрение. Это правда. Когда отец ушел, я думал, мать сойдет с ума от одной мысли об одиночестве. Однако она стала встречаться с сотрудником банка. Надо было слышать, как она разговаривала с ним на первых порах; я, конечно, подслушивал их беседы из своей комнаты. Она говорила ему ласковые слова, устраивала стриптиз, а потом просила отыметь ее, как последнюю шлюху. Не знаю, имел ли он ее как последнюю шлюху, только грохот стоял такой, словно надо мной по деревянному мосту проезжает товарный поезд. Как только парень заглатывал крючок, моя мать превращалась в монстра.

Я удивился, узнав о том, что смерть родителей облегчила матери жизнь. Она призналась в этом отцу во время одной из тех ссор, которые вспыхивали, стоило им только остаться в спальне одним. Обиженная непониманием отца, мать живописала ему, как старик терял над собой контроль и лапал дочерей. Мать ни разу от этого не пострадала, но младшая сестра испытала всё. В том числе содомию. В те времена я не знал, что это такое, но слышал, как отец сказал: «Замолчи, ребенок же внизу». Я сразу отправился за словарем. В словаре слово определялось довольно витиевато, словно авторы чего-то стыдились, однако я примерно понял, что содомия – это особая форма проникновения, немного… животного проникновения…

– Не думаю, Эл, что это форма животного проникновения. Напротив, она характерна для нашего вида с его представлениями о власти.

Мне показалось, Лейтнер на секунду замялся, решив, что чересчур разоткровенничался с шестнадцатилетним подростком, однако сомнения его тут же рассеялись: он понял, что говорит со взрослым человеком.

Когда я сделал ход ферзем, доку оставалась лишь рокировка. Впрочем, всё равно я побил бы его через три хода.

Моя мать вышла замуж за моего отца – героя, подарившего ей мою старшую сестру, – и оказалась в маленькой квартирке с электриком, который проводил свободное время, играя в карты с приятелями и охотясь. Он страстно любил покер и всегда играл с одними и теми же. Брюс Гэберти и Эндрю Стэмп служили в спецвойсках и, подобно отцу, никогда не вспоминали прошлое. Отец радовался, зная, что они рядом, в тишине. Они говорили о многом – только не о войне. Когда Джо Бенфорд, их четвертый товарищ, поднимал тему с азартом парня, проторчавшего три года в офицерской столовой, он встречал гробовое молчание.

Мужики играли субботними вечерами в подвале около моей комнаты. Обычно они много смеялись и шутили – тишина означала лишь одно: Бенфорд снова открыл рот не по делу. Мать считала себя хозяйкой дома: ведь она купила его на деньги от продажи ранчо своих родителей. По крайней мере, два или три раза в день она давала понять, что дом – ее личная собственность. Думаю, отца это унижало. Не проходило и дня, чтобы мать не напоминала о том, как отец ее разочаровал. Она хотела покинуть Монтану. Она хотела снова видеть отца в авиационной промышленности, чтобы он карабкался вверх по должностной лестнице и чтобы мы в конце концов купили дом на западе. Отец говорил, что не готов уехать из Монтаны, что ему необходимы просторы дикой природы, иначе он не выживет.

– С какой стати ты можешь не выжить, идиот? – Отец ничего не отвечал, и мать прибавляла: – Если бы я знала, что встретила хилую девчонку, которая не в силах оправиться от смерти друзей, я бы и близко к тебе не подошла! Я не родила бы тебе троих детей и не пожертвовала бы ради тебя своим местом в обществе!

Отец никогда не реагировал на оскорбления. Но я чувствовал, что мать своими кровожадными намерениями выбивает его из колеи. Когда мать наступала, отец смотрел под ноги, только под ноги. Мне так хотелось ему сказать: «Папа! Ради всего святого, подними голову, папа!» А он просто стоял, как маленький мальчик, и ждал, пока сердитая мать успокоится. Мать никогда не пыталась ударить отца. Она могла, но, наверное, боялась его возможной реакции: вдруг он бы взбунтовался?

Однажды утром он ушел навсегда. Ушел, чтобы помешать себе убить ее. Он двадцать лет не смел поднять на нее руку. Он предпочел избежать этого. Но я уверен: он точно убил бы мать – особенно если бы поднял на нее руку в моем присутствии. В присутствии моих сестер мать, возможно, выжила бы: ведь они просто жирные курицы – а мой отец не дурак. Он любил меня, хотя и не показывал своих чувств. Иногда я видел, что ему как бы стыдно за то, что он не примерный отец. И он страдал, сильно страдал. Не знаю почему. Его словно беспрестанно одолевали призраки.

Лейтнер ликовал и хотел меня остановить, потому что я мчался со страшной скоростью, рискуя разбить самые хрупкие воспоминания. Я поддержал дока одним ударом – вот вам, пожалуйста, шах и мат. Он не верил своим глазам. Впервые в жизни он проигрывал шестнадцатилетнему парню. Моя команда побеждала. И вместо того чтобы раздосадоваться, Лейтнер наслаждался. Этот человек глубоко уважал интеллект, хотя в моем случае имел дело с извращенным сознанием. Думаю, ему порядком надоели молчаливые пациенты: с аутизмом Лейтнер боролся каждый день. Он снял очки, положил их рядом, потом протер.

Я помню этот момент: он отпечатался в моей памяти как несколько секунд ликования, радости и надежды на жизнь.

Сеанс уже заканчивался, но Лейтнер хотел знать, читаю ли я по его рекомендации.

– Какую книгу выбрал?

– Досто…

– «Преступление и наказание». Да, понятно, библиотекарь обожает подсовывать этот роман новичкам из твоего блока. Тебе удалось сосредоточиться?

– Думаю, да.

– А как насчет дурных мыслей?

– Они ждут.

– Ты что-нибудь можешь сказать о книге?

– Пару слов. «Тогда он еще не верил в реальность своих снов и только позволял им щекотать себя, соблазнять себя гадкими сладкими обещаниями». И чуть дальше: «Он стал воспринимать “гадкие сны” как план для дальнейшей реализации…» Неплохо, да?

Лейтнер улыбнулся и посмотрел на часы. Мы прозанимались гораздо дольше положенного.

– Еще мне нравится пассаж об алкоголике в трактире. Мои родители оба пьют, но не до такой степени, чтобы совсем распадаться и тонуть. Когда мои родители пьют, они просто чуть больше становятся собой.

Первое время за обедом ко мне никто не подсаживался, словно пациенты, по соображениям безопасности, держали дистанцию. Стаффорд долго, с сомнением меня разглядывал. Наконец поднялся и присел рядом. Задрал голову, чтобы придать себе важности. Ему было где-то между сорока и шестьюдесятью. Судя по гусиной коже на шее, морщинистой и складчатой, словно увешанной гирляндами, – скорее, ближе к шестидесяти. Очевидно, мужик хотел со мной подружиться, что я заранее воспринял как посягательство на мою свободу. Я не шелохнулся, а лишь выпрямил спину и продолжил смотреть прямо перед собой. Мужик потянул меня за рукав.

– Эй, парень, не хочешь поговорить?

Не спеша, но с жадностью я проглотил огромную ложку пюре. Затем свысока посмотрел на соседа:

– Говорить – проще всего на свете. Каждый считает своим долгом говорить, болтать, чесать языком; такое ощущение, что это никогда не кончится.

Он кивнул. Но не один раз, а десять, двадцать кряду. Тихим голосом спросил, что привело меня в больницу, как будто мое преступление – государственная тайна. Когда я ответил, что пристрелил бабушку с дедушкой, он посмотрел на меня с сомнением, даже разочарованно: наверное, надеялся на что-то более впечатляющее.

– На какой возраст я выгляжу?

Я колебался, но, видя, как мужик из кожи вон лезет, чтобы понравиться, ответил:

– На пятьдесят с хвостиком.

Он захохотал как умалишенный:

– Я родился за год до начала века.

Несложно сосчитать.

Я вспомнил о рекомендации Лейтнера. Никто из моего блока не представлял для меня особой опасности, но связываться с этими извращенцами себе дороже. Я не имел ничего общего с насильниками и душевнобольными, которые не отличали женщину от мужчины, взрослого от ребенка и человека от козы, – им лишь бы самоутвердиться. От одной мысли о том, что я в одном ряду с этими ублюдками, меня захлестнула волна гнева. Я бы реагировал иначе, если бы из меня не пытались выбить чувство вины.

Я вернулся в комнату. Мне предписали сеанс групповой психотерапии, но еще не знали, в какой группе. Около полутора часов я лежал и читал. Устроился спиной к двери, чтобы в окно видеть кусочек неба, каждый день одинакового, голубого с белыми облаками. Я погружался в текст медленно – боялся уйти в литературу с головой.

Надзиратель отвлек меня от чтения, и мы отправились в прачечную на другом конце больницы. Пришлось преодолеть тысячу коридоров цвета мочи, столь же естественного для стен больницы, как алый – для крови. Я знал, что работа в прачечной – рискованное дело: мои способности к адаптации будут оценивать по ней. Я по шею увяз в грязи – настало время отмываться. Логично.

Каждую неделю в прачечную попадало около двух тысяч простыней, тонны формы всевозможных размеров, не говоря о нижнем белье. Работников привлекали, однако, чересчур много. Одни пациенты сортировали грязные вещи, другие распределяли их по большим стиральным машинам, третьи отвечали за сушку, глажку и раздачу. Впрочем, на кухне требовалась куда бо́льшая ловкость. Двое или трое пациентов осилили кулинарное искусство, но все остальные, включая надзирателей, чувствовали при этом, что обед под угрозой. Надо признаться – и я говорю это искренне, – что большинство заключенных в больнице, в отличие от меня, настоящие психи. Им не доверили бы серьезную работу. По крайней мере, так мне казалось до того, как я попал в прачечную, где чуть не упал в обморок. Запах порошка, в сочетании с влажностью мавританской бани, напомнил мне прачечную в Монтане. Я почувствовал себя так нехорошо, что чуть было не развернулся на триста шестьдесят градусов. Однако я стремился убедить врачей в том, что я нормальный человек. А единственный способ доказать свою нормальность – вести себя как разумный парень. Впрочем, в тот момент я, наверное, обменял бы двадцать лет тюрьмы на признание собственной ответственности.

Я убил старуху из-за ее ржавого скрипучего голоса, который сверлил мне мозг всякий раз, когда я удалялся от участка, обработанного и покоренного бабулей, разбитого на огороды, огражденные от кроликов и кротов. Ужас заключается в том, что я не особо хотел покидать этот участок. Это меня угнетало. Однако я не мог смириться с тем, что бабушка запрещает мне то, чего я сам себе не позволяю. Вопрос требовал радикального решения. Но когда я стрелял, я об этом не думал. Совсем. Не знаю, выше ли мой IQ, чем у Эйнштейна, но знаю, что в юности я не слишком много думал: я боролся с мыслями, которые приходили сами собой.

Воспоминания, смешанные с запахом стирального порошка и грязного белья, повергли меня в состояние глухой ярости. Я мог кого-нибудь убить, только не знал кого, поэтому буря постепенно улеглась. Надзиратель вверил меня сотруднику, который объяснил, что делать. Я вспомнил о том, как подрабатывал, будучи мальчишкой. Наниматели вечно дивились моей скорости. Я помогал кузнецу на ранчо, клеймил скот и продавал зимой газеты на торговой улице Хелены. Стоял такой холод, что я слышал, как скалы зловеще трескались по швам. Мать, с целью меня закалить, запретила носить перчатки. Мне тогда исполнилось одиннадцать лет. Я помню, как старик остановился и купил у меня газету, сказав, что новости в моем штате свежее, чем только что пойманная им рыба. Мать говорила, что отцовское воспитание превратит меня в девчонку. Так она утверждала на пустой желудок, зато, выпив, орала, что отец сделает из меня педика весом в сто килограммов. (До сих пор не понимаю, как вес влияет на сексуальную ориентацию.)

Несомненно, моя неприязнь к Монтане датируется этим периодом – холодов и маминых криков. В стужу она почему-то хотела, чтобы я вымерзал как бездомная собака. Отправляла меня в школу в рубашке и в куртке без подкладки, без перчаток, без шапки, – я буквально умирал в ожидании школьного автобуса. Если кто-нибудь упрекал мать, она отвечала, что, в отличие от других детей, укутанных с головы до ног, я никогда не болею. А когда наступало лето, особенно в период сильной жары, она выдумывала для меня изнурительную работу.

О том, что такое гомосексуальность, я узнал лишь в больнице. Через несколько месяцев после прибытия я застал трех парней, предававшихся утехам среди куч грязного белья. Мне показалось, что одного из них заставили, – я вмешался: хотел помочь. Все трое разошлись, не сказав ни слова. Это событие не вызвало во мне никаких чувств: ни отвращения, ни желания.

Сначала мне очень не нравилось складывать простыни. Мы работали вдесятером, по двое. Одним из моих напарников был маленький старик с грустными глазами. Он всё время улыбался; на его лысом черепе вместо волос виднелись голубые вены. После работы он подходил ко мне забавным танцующим шагом. Мне казалось, он друг Стаффорда – того, который заговорил со мной за обедом. Но насколько Стаффорд производил впечатление нормального парня, настолько его приятель казался съехавшим с катушек. Когда он рассказал, что в моем возрасте тоже убил своих бабушку с дедушкой, а затем его арестовали за изнасилование малолеток, мне стало нехорошо. Правда, последнее обвинение он с жаром отрицал, утверждая, что жертвы хотели сексуального контакта и сами провоцировали его. Старику явно давали огромные дозы лекарств: глаза у него впали, и лицо поражало противоестественной бледностью. Видя, что папаша мается с простынями втрое дольше, я принял на себя бо́льшую часть работы. Он сопротивлялся, однако мой рост и его лекарства поставили в нашем споре точку. Потом он вел себя со мной, как потерянная собака, ищущая хозяина. Я гордился своим авторитетом: именно благодаря ему я перестал принимать таблетки, которые всем пациентам раздавали перед сном.

С Лейтнером я был честен. Я сказал ему, что не хочу походить на всех этих зомби, которые шатаются по больнице в состоянии транса. Он заверил меня в том, что таблетки, которые мне давали, только расслабляли меня и облегчали чувство вины.

– Я часто чувствовал себя виноватым, но не знаю в чем.

Док не хотел настаивать, поэтому позволил мне не принимать таблетки. Однако вопрос вины явно не давал ему покоя.

– Ты никогда не переживал из-за дедушки?

– Я пытался переживать, но не вижу в этом никакого смысла. Почему вы от меня этого требуете?

Он закурил трубку, которой я у него никогда раньше не видел и которая не клеилась с его образом, запустил руку в волосы и насмешливо произнес:

– Моя работа заключается в том, чтобы задавать много вопросов. Я не всегда знаю, почему их задаю. И не всегда знаю, когда получу ответ. Иногда ответ приходит, когда я его не жду. Когда ты говоришь мне о дедушке, я думаю о другом дедушке. Я не знал его, но интересовался его жизнью. Этот человек жил на Среднем Западе[43] и много занимался внуком. Отец ребенка бросил, мать наведывалась нечасто: возила тяжелые грузы из города в город. Затем она сошлась со славным малым и снова взяла мальчика к себе. Он стал нервным депрессивным подростком. Однажды без видимой причины он убил мать и ее нового мужа. Его приговорили к смерти. Казнили. Дедушка на казнь не пришел, но через несколько дней умер от горя. Думаешь, парню стоило и дедушку убить, чтобы избавить от страданий?

– Думаю, смерти в этой истории заслуживает лишь один человек – сукин сын отец, бросивший сына. Но эта история не похожа на мою. Дедушка никогда мною особенно не занимался. Я не слишком хорошо его знал. На день рождения он подарил мне винчестер, но не столько для того, чтобы меня порадовать, сколько для того, чтобы удовлетворить бабушку: она с ума сходила из-за кроликов и кротов, которые поедали ее морковку. Ферма простиралась на две тысячи квадратных метров, но бабушка страшно пеклась о двадцати сотках своего огорода. Если бы я считал, что отец дорожит своими родителями, то засомневался бы, прежде чем их пристрелить. Наверное, он был в шоке, но теперь ему, скорее всего, плевать. Я его напугал, я знаю. Но он на меня не сердится. Он тоже убивал; он понимает, что это такое, и понимает, что иногда выбор стоит между убийством другого и собственной смертью. Почему я должен был пожертвовать своей жизнью ради старухи? Почему? А что касается подростка, о котором вы мне рассказали, я думаю, он действительно псих, если так промазал. Надо потерять рассудок, чтобы перепутать мишени!

– Эл, ты когда-нибудь терял рассудок?

– Можете отправить меня обратно в тюрьму, но я никогда не терял головы. Должен вам признаться, доктор Лейтнер: меня мучает мысль о том, что меня не отправили в тюрьму. Меня просто списали со счетов, меня приняли за несчастного психованного парня. Мать смотрела на меня, как лошадь – на собственное дерьмо, сестры – как на препятствие по пути к холодильнику, бабуля – как на козла отпущения, а дед – как на парня, из-за которого могут быть проблемы с женой. После всего этого, конечно, можно чувствовать свою вину, свою ничтожность: ведь надо быть монстром, чтобы родственники так к тебе относились. Отец единственный шел мне навстречу, но лишь тогда, когда это позволяла мать. Вот почему я немного разбираюсь в самобичевании и хочу, чтобы люди уважали отсутствие чувства вины у меня.

Глаза у Лейтнера сияли: я его заинтересовал.

– Эл, у меня нет цели снова отправить тебя в тюрьму. Я хочу, чтобы ты вернулся к жизни в нормальном обществе, но только тогда, когда ты не будешь представлять опасности для себя и для других. Пока ты будешь упорствовать, утверждая, что имел право убить бабушку, а дедушку пристрелил из чувства сострадания, тебя будут считать больным. Эл, мы знакомы не так давно, но ты вызываешь у меня симпатию. Пойми, общество пересмотрит свое отношение к тебе, когда ты раскаешься. Без раскаяния цивилизация не существует. Не раскаиваются только звери. Я тебе уже говорил, Эл, только государство может оправдать чье-либо убийство в интересах общества. Но общество всегда будет считать тебя больным преступником, если ты сам позволишь себе убивать. Общество избавится от тебя тем или иным способом, поверь мне. Обычно у человека в сознании существуют некие рамки, установленные обществом, и заходить за эти рамки нельзя. В твоем сознании рамки отсутствуют. Ты не различаешь добро и зло, потому что тебя этому не научили и тебя не любили достаточно. Граница между добром и злом в твоем сознании расплывается. Я попробую ее восстановить, и ты мне поможешь. Твоя семья сделала тебе больно, и твое сознание помутилось. Когда боль зашкаливает, сознание может изменяться. Именно это с тобой и случилось. Теперь скажи мне: когда ты пересек границу сада, ты услышал голос бабушки? Это он заставил тебя выстрелить? Почему? Он тебе о чем-то напомнил? Или нет, попробуем иначе. Ты говорил, что в детстве часто испытывал чувство вины. Из-за чего?

Я помнил о мощной тревоге, которая разрывала мне сердце. Тревога охватывала меня, когда я поднимался по лестнице из погреба на первый этаж. На свету, на воздухе, я ощущал себя невольником. Огромные пространства вокруг дома меня сковывали. Попадая в мир, я задыхался, чувствуя, как тело трепещет и наполняется тревогой.

Помимо родительской спальни, в доме было три комнаты: две для моих сестер и одна для гостей. В последней никто никогда не жил, однако она пустовала. Еще наверху располагался чердак, иногда я бегал туда тайком.

Моя комната была не такой уж и маленькой, по правде говоря, хотя, конечно, в глазах детей всё выглядит больше, чем на самом деле. Она занимала примерно треть подвала нашего дома – для ребенка пространство большое, даже слишком. Не знаю, можно ли говорить о комнате: ведь ничто не отделяло меня от парового котла. Огромный котел на керосине функционировал круглосуточно: либо обогревая дом, либо кипятя воду. Каждый час минут на пятнадцать котел открывался, и я видел, как в топке извергается адово пламя. Хотя на уроках катехизиса нам рассказывали, что Бог в конце нашей жизни решит, куда нас отправить, в рай или в ад, я думал, что моя песенка уже спета. О своем страхе я поведал католическому священнику в Хелене – высокому и доброму малому, насколько я могу судить о доброте. Однажды он неожиданно заявился к матери. Мать рассердилась: она не любила сюрпризов. Сперва она вела себя резко и говорила, что даже посланник Божий обязан предупреждать о своем визите. Однако священник не испугался ни маминого роста, ни грубого голоса, охрипшего от алкоголя и табака. Мать думала, священник пришел жаловаться на мое поведение, и сразу сказала, что, мол, ее ребенок несет в себе зло. Священник ответил, что вряд ли, а затем объяснил причину своего визита. Мать долго и внимательно на него смотрела – такая открытая и проницательная дама. Она объяснила, что как раз хотела напугать меня огнем и печкой, чтобы я знал, какой ад ожидает меня при плохом поведении. Священник попросил разрешения осмотреть дом, и мать извинилась за то, что не может показать мою комнату, ибо я содержу ее в неописуемом бардаке. Мать поднялась и выпроводила священника, не предложив ему даже чашки кофе. После его ухода я убежал и спрятался, боялся криков и наказаний. Однако во время ужина мать, забыв про меня, принялась попрекать отца.

На следующий день я решил преподать ей урок. Мать любила кошек. Думаю, только кошек она и любила. Гордилась ими, поскольку они выигрывали конкурсы красоты. К моим сестрам мать испытывала благосклонное равнодушие, ведь они не были ни кошками, ни мужчинами: позволяла им объедаться, как свиньям, и призывала к целомудрию. У матери была черная кошка с длинной шерстью, очень редкой породы. Она родила котят, которых мать продала, – всех, кроме одного. На следующий день после визита священника я вернулся из школы домой и поймал котенка. Он царапал мои ладони с таким отчаянием, словно чувствовал, что его ждет. Я колебался между жалостью к беззащитному животному и острой потребностью наказать родительницу. Потом я засунул котенка в печку и захлопнул дверцу. А когда мать, сидя напротив и буравя меня беспощадным взглядом, допытывалась, где котенок, я наслаждался ее муками. Я не отводил глаз, но неумолимо и упорно молчал. Мать готова была буквально выбить из меня правду, однако передумала: стакан скотча ее утихомирил. Я живьем спалил маминого конкурсного котенка.

Через полгода я обезглавил другого котенка, тельце закопал, а голову спрятал в своей комнате, в коробке для заплаток велосипедных шин. Не знаю, как она очутилась в комнате, при том что велосипеда у меня нет. Мать регулярно перерывала мои вещи, как тюремный надзиратель, в поисках чего-то, о чем я не имел конкретного понятия. Так она обнаружила гниющую голову котенка и принялась орать, сперва от гнева, потом от отчаяния: не могла смириться с тем, что родила палача. И, как всегда, чем больше росла ярость, тем быстрее мать от меня отдалялась. Она никогда не кричала, стоя со мной нос к носу. Странным образом, это событие сблизило меня с младшей сестрой.

Я делаю в своем повествовании паузу. Всё, что я рассказываю, далеко не в точности повторяет то, что я поведал Лейтнеру. Шестнадцатилетний подросток, даже очень развитый, не способен рассказывать столь гладко и в то же время спонтанно: ведь он, то есть я, не привык к исповедям. Иногда док вытягивал из меня воспоминания по капле, а затем сам регулировал их прерывистый поток. Мне нравилось, что Лейтнер меня не судит. Ни разу не слышал, чтобы он давал моим действиям оценочную характеристику. История с обезглавливанием заставила его содрогнуться, хотя он знал ее раньше: она фигурировала в протоколе, составленном во время моего ареста после разговора полиции с матерью. Мать заявила, что случившееся ее не удивляет, поскольку я уже однажды обезглавил кота.

Лейтнер встал и принялся бродить по кабинету. Впервые я заметил, что из окна открывается вид на деревню и что Лейтнер не запирает окно на засов. Но мне не хотелось никуда уходить. Даже если бы передо мной распахнули все двери и расстелили красную ковровую дорожку, я не ушел бы из больницы, потому что за ее пределами мне не с кем поговорить.

Вскоре Лейтнер занял свое место, и у него на лице отразилось удовлетворение. Он прояснял ситуацию для самого себя:

– Из-за нее ты теряешь голову. Из-за нее ты теряешь голову, отрубаешь голову дорогому ей существу. Вы квиты. Сперва ты засовываешь котенка в печку. Это реакция на печку и на огонь, которым тебя пугают. Но этого недостаточно. Ты отрубаешь голову ее котенку и хранишь в комнате, зная, что мать обязательно ее найдет. Ты следишь за моей мыслью?

Я следил.

– Это символично. Ты отрубил голову котенку, потому что не осмелился отрубить голову матери. Тебе хотелось обезглавить мать?

– Нет, никогда.

– Тем не менее голову ты теряешь именно из-за нее.

Он задумывается.

– До этого момента ты всё контролируешь. Ситуация выходит из-под контроля, когда ты приезжаешь к бабушке с дедушкой. Ты не очень хорошо знал бабушку. Сколько раз ты видел ее раньше?

– Два раза.

– Она тебе чужая? Ты чувствуешь к ней привязанность?

– Думаю, я никогда ни к кому не чувствовал привязанности.

– Даже к отцу?

– К отцу чувствовал.

– Бабушка напоминает тебе о матери. Такая же сокрушительница духа. Твой отец недаром женился на матери: она похожа на его собственную мать. Когда он начинает отдавать себе в этом отчет, он разводится, потому что спать с собственной матерью неприемлемо. Для тебя бабушка олицетворяет мать. Подсознательно ты считаешь, что в союзе родителей виновата она. Ты следишь за моей логикой?

Я следил, впрочем, ничего особенно нового для себя не открывая.

– Ты винишь в своем рождении бабушку. Бабушка несет настоящую ответственность: то, что ты можешь пережить, если речь идет о матери, не можешь пережить, когда речь идет о бабушке. Так возникает идея убийства. То, что удерживало тебя от убийства матери, не удерживает от убийства бабушки. Двери перед тобой широко распахнуты, ты ждешь лишь сигнала. Сигналом оказывается голос, крик: бабушка на тебя кричит. Бабушкин огород напоминает тебе другую ненавистную территорию: подвал родительского дома. Нет никаких сомнений в том, что ты должен действовать. Либо она, либо ты. Либо жизнь, либо безумие. Убивая, ты стремишься избежать безумия. То есть ты не безумен. Однако и полную ответственность ты тоже не можешь нести: тобой движет искра безумия. Ничего хорошего ты не сделал, Эл. Нельзя вершить правосудие самому, особенно когда общество не в состоянии принять твоего решения. Ты же знаешь, Эл, и в Библии сказано: «Не убий».

Он выдохнул с такой силой, словно всё самое сложное было уже позади. Снял очки и положил перед собой, чтобы проверить, надо ли протереть стекла. Откинулся, вытянул ноги.

– В наших краях люди очень интересуются своим географическим происхождением. Лучше бы они интересовались своим психологическим происхождением. Твоя история, Эл, началась очень давно. И мы никогда не узнаем, что превратило отца твоей матери в сексуального извращенца, стремящегося к инцесту. Твоя мать, наверное, всегда из-за него будет ненавидеть мужчин. Она могла бы держаться от них подальше – но нет, напротив: она собирает их вокруг себя, чтобы удобнее было потом растоптать. Твой отец попался в капкан. Что касается тебя, ты собственность своей матери – вещь, которой она распоряжалась, как хотела. Ты должен был как-то вырваться, искоренить зло. А как мы искореняем зло? Мы уничтожаем. Чтобы вылечить дерево, надо отрубить сухие ветки. Ты в какой-то степени так и поступил. Хорошо еще, что не всю семью перестрелял. Я работал над одним делом: парень, прежде чем покончить с собой, вырезал целиком всю свою семью. Это удивительным образом напоминает акт уничтожения расы…

Лейтнер помолчал.

– Вряд ли твой отец станет общаться с твоими сестрами. Дети от первой жены олицетворяют для него крах, катастрофу, муки, отчаяние и разочарование. Ты описываешь своих сестер как бессмысленных существ. Твоему отцу, герою войны, необходимо избавиться от вас, чтобы всё начать заново. Мне жаль, но ты больше никогда не увидишь отца, Эл. Когда он избавился от тебя в Лос-Анджелесе, отправив к бабушке с дедушкой, он, таким образом, себя защитил. Он понимает, что ты ни в чем перед ним не провинился, но его угнетал один твой вид.

Секунду Лейтнер поразмыслил.

– Я уверен, что перед поездкой в Лос-Анджелес ты собирался покончить с собой.

– Да, два раза.

– А сколько раз ты собирался убить свою мать?

– Тоже два.

– Ты решил покончить с собой сразу после того, как решил убить мать?

– Да, сразу.

Лейтнер прервал сеанс внезапно, словно мы двигались слишком быстро. Партию в шахматы мы даже не начали. На лице у дока читалось удовлетворение, которого я не ощущал. Я думал о том, насколько понимание ситуации меняет дело.

Следующие сеансы прошли так, словно всё главное было сказано. Тем не менее мы продолжали раскручивать историю. Дока интересовало мое отношение к младшей сестре. С ней мы играли в странные игры. Старое парикмахерское кресло, оказавшееся в доме непонятно зачем, служило нам электрическим стулом. По очереди мы привязывали друг друга проводом за запястья. В качестве пульта управления мы использовали трансформатор с переключателем, который выкопали из папиных вещей. С его помощью мы пускали ток и постепенно увеличивали мощность. Всего было шесть отметок. На максимальной наших пыток не выдержал бы и крупный рогатый скот. Мы тестировали свою устойчивость к боли. Стоило матери раскрыть какую-нибудь нашу шалость – мы казнили друг друга на электрическом стуле. Обнаружение головы котенка обошлось мне дороже всего. Мы с сестрой оба знали, что на шестерке я могу не выдержать. Однако любопытство сильнее разума. Я сел на стул, сестра аккуратно привязала мне руки. Я чувствовал: она упивается пыткой. Сознание я потерял в первые же секунды. Сестра испугалась и побежала за матерью, которая принимала копов: ей причитались санкции за вождение в пьяном виде. Мать неспешно спустилась вниз и, увидев, что я очнулся, пообещала наказать меня. Однако к тому моменту я пережил казнь на электрическом стуле – чего же еще мне было бояться?

Мать быстро забыла о злосчастной игре: видимо, электрический стул ее не впечатлил. Она переживала за свои водительские права. Штраф оказался крупным, и мать боялась за репутацию: ведь она всегда работала над имиджем добропорядочной дисциплинированной женщины.

От сеанса к сеансу Лейтнер всё больше в меня верил. Он даже собрал комиссию, чтобы мне снова позволили учиться. Я приготовился отвечать на вопросы, однако так ни одного и не дождался. Отчет Лейтнера полностью удовлетворил слушателей. Они хотели знать, есть ли шанс, что я применю силу в общении со школьными товарищами. Они чувствовали огромную ответственность. Представьте, что комиссия одобрила бы идею Лейтнера, а затем я вернулся бы в класс и перебил бы с десяток учеников, чем-нибудь мне не угодивших. Однако Лейтнер заявил со всей уверенностью:

– Эл Кеннер совершил убийство, находясь в состоянии аффекта, который был вызван серьезными семейными проблемами. Нет причин полагать, что вне семейного контекста у моего пациента может возникнуть желание кого-то убить.

Эксперты задали вопрос насчет моей параноидальной шизофрении.

– Не думаю, что случай Эла Кеннера можно классифицировать: на него трудно навесить ярлык. Я считаю, что мой пациент таким жутким образом отреагировал на весьма деструктивное влияние семьи. Он защищал себя, защищал от психоза. Однако он не безумен: он обладает удивительным интеллектом – и он останется здесь до тех пор, пока не отучится убивать. Я действительно уверен в том, что, помимо родственников, опасность от Эла Кеннера никому не грозит. Я работаю над его случаем уже несколько месяцев и не вижу оснований считать своего пациента шизофреником. Он не бредит, не выстраивает вокруг себя воображаемый мир. Он мальчик, твердо стоящий на ногах, способный анализировать обстоятельства реальности и собственные поступки. Что касается паранойи, мой пациент с недоверием относится к родственникам, но, учитывая, насколько враждебно они вели себя с ним с самого его рождения, это объяснимо. Паранойи как таковой я не наблюдаю.

В жизни есть два способа быть осторожным: либо действовать осторожно, либо не действовать никак. Я видел, что эксперты склоняются ко второму. Однако Лейтнер настоял на необходимости моей реинтеграции в общественную жизнь.

– Кеннер не ходит в школу уже около восьми месяцев. Мы больше не можем запрещать ему учиться. Мы не можем позволить столь высокоразвитому интеллекту погибнуть. Интеллект нуждается в соответствующей среде. Если вы оставите этого парня в прачечной, он скоро станет начальником прачечной, я вам гарантирую. Не забывайте о том, что ему всего шестнадцать лет. Больница пошла ему на пользу в том смысле, что он проанализировал ситуацию и вывел себя самого на чистую воду. Но мы рискуем войти в такую фазу, когда затворничество может стать опасным для мальчика, и тогда негативное воздействие больницы непременно скажется. Признаюсь вам: если бы всё зависело от меня, я освободил бы Эла Кеннера в ближайшие шесть месяцев, но с одним строгим условием – не видеться с семьей.

– Или с теми, кто остался от этой семьи, – съязвил эксперт, пристально глядевший на меня с самого начала заседания.

– …а главное – не видеться с матерью, – продолжил Лейтнер. – Что бы ни случилось, я уверен: мой пациент больше никогда не должен видеть свою мать. Никогда.

– Но сейчас вопрос не в этом, Лейтнер, – заметил один из членов комиссии, пожилой человек, похожий на восточного мудреца.

– Можете ли вы подписать бумагу и поручиться за то, что молодой человек больше не опасен? – спросил один из экспертов, которого я дважды поймал с поличным, когда тот дремал во время заседания. Проснулся он лишь для того, чтобы подвести итог.

Лейтнер подписал бумагу. Эксперты приступили к голосованию. Большинство поддержали решение дока. Один или двое хотели отложить мое возвращение в школу, однако в результате тоже согласились.

Спустя три недели я вернулся в колледж. Медбрат отвозил меня каждое утро и забирал каждый вечер. Медбрат попался не очень словоохотливый. Несмотря на впечатляющие мускулы, мысль о том, чтобы в случае необходимости меня утихомирить, наверняка пугала его. С персональным шофером я походил на большого чиновника.

Небо Калифорнии меня ослепило. За месяцы, проведенные в тени при искусственном свете, я отвык от солнца. По необъятным полям, огороженным проволокой, гуляли коровы и овцы. Всё казалось мне ненастоящим. До больницы мы добирались около двадцати минут, но я не думал о возвращении к свободной жизни. Лейтнер дал мне ключи к нормальному существованию, но пока не все. Невзирая на его уверенность, я чувствовал себя вполне способным убить постороннего человека, вставшего на моем пути, намеренного лишить меня моих прав, сбросить меня с корабля бытия или убедить в том, что моя жизнь бессмысленна; из чувства самосохранения я мог бы убить того, чье существование отрицает мое существование. Я не хотел говорить об этом Лейтнеру, чтобы не портить впечатление о себе. Док был слишком оптимистичен. Он надеялся, что я больше не перейду черту. Он считал, что мысли, фантазии об убийстве нормальны для любого человека. Мы часами обсуждали фантазии и реальность, безумие и воображение, воображение и желание. На примере Вьетнама Лейтнер показывал мне, что, когда общество снимает запрет на насилие, люди начинают убивать друг друга, не зная меры. Док старался обесценить убийство в моих глазах, доказывая мне, насколько отвратителен и в конечном счете ничтожен сам этот акт.

Док позволял мне задавать больше вопросов, чем задавал сам. Наши встречи по-прежнему проходили в его кабинете перед маленьким столиком, на котором стояла шахматная доска. Со временем я набирал скорость и побеждал всё быстрее. Иногда за сеанс терапии мы успевали сыграть три или четыре партии. Лейтнер никогда ничего не забывал. Мы оба отличались великолепной памятью. Я помнил даже форму пуговиц на блузках матери. Я помнил запах у нее изо рта и всегда знал, какой именно алкоголь она пила: пиво, виски, вино, мартини. Я помнил ее макияж – легкий или вульгарный, ее помаду, ее губы, обведенные карандашом или накрашенные неаккуратно, точно у клоуна; эти губы выдавали полное отсутствие женственности.

Лейтнер часто возвращался к вопросам, которые казались мне погребенными навек. С тех пор как мы стали работать, дурные мысли, мешавшие мне сосредоточиться, по-прежнему меня посещали, но уже не так навязчиво. Я понял, что, назвав явление, легче его нейтрализовать. Облекая всё в слова, ты словно оставляешь на воздухе открытый флакон духов – и они постепенно выветриваются. Однако мне с трудом удавалось говорить прямо. Я чувствовал себя обнаженным посреди улицы во время Хэллоуина, когда говорил прямо. Впрочем, Лейтнер на меня не давил, уважая внезапно овладевшее мною целомудрие. И тем не менее я удивился, когда перед комиссией он упомянул о шизофрении. После я попросил его во что бы то ни стало исключить этот диагноз.

– Я должен был упомянуть шизофрению, поскольку для их классификации это важно. Но для того чтобы анализировать причуды человеческого сознания, ярлыки не нужны. Наша психика очень сложна – это не аптека, где каждая пилюля на своем месте: одна лечит один орган, другая – другой. Но что тебя так беспокоит?

Надо было поговорить о паранойе. Эта мысль меня одолевала, не давала покоя, но я знал, что без нее точно сойду с ума, никогда больше не смогу испытать наслаждения. И я во всем признался.

Я рассказал Лейтнеру о Дне независимости. Мне тогда исполнилось двенадцать. В городе устроили огромную ярмарку. Жители Хелены валили на нее толпами. Мать в итоге уступила отцу и согласилась на семейную вылазку. Ей представилась счастливая возможность выпить столько пива, сколько влезет. Таким образом, пиво решило всё.

Стояла жара, парило; в начале лета в Монтане такая погода для всех привычна. Мы припарковались далеко, и мать не переставала ныть: она ненавидела прогулки. Время от времени мы встречали общих знакомых – тогда она притворялась доброжелательной и милой: лицемерие было ее второй натурой. Перед коллегами из мэрии она даже по голове меня гладила и рассказывала про то, как отец служил в спецвойсках. Мои наряженные сестры ступали медленно, разглядывая всех парней подряд, – словно кто-то мог воспылать желанием к таким рохлям. Их слишком женственная одежда меня смущала – я предпочел бы, чтобы они переоделись в мужчин.

Сестры вышагивали по обе стороны от матери – мы с отцом брели позади. Отец сделал попытку разделиться, но мать не позволила. Она не хотела предстать перед знакомыми в сопровождении своих куриц и без доблестного супруга, чьи военные подвиги идут на пользу семейному имиджу. А как похвастаться подвигами, если супруга нет под боком? Однако впервые в жизни отец не позволил обойтись с собой, как с тряпкой. Через час мы договорились встретиться у гильотины.

Долгое время мы провели у тира. Отец устроил показательное выступление перед группой охотников, которые не верили своим глазам: неужели можно стрелять так метко? Многие спрашивали, в какой армии отец служил во время войны, но он не ответил. Лишь повторил выступление – на сей раз с движущимися мишенями. Ничто не сбивало его с толку. В итоге он страшно устал: по его лицу я видел, как дорого он заплатил за успех.

На состязаниях в силе мы не блеснули. Дровосеки, спустившиеся с гор, тягали невероятные грузы. Начиналась гроза, и отец решил, что пора двигаться к месту встречи. Женщины уже пришли; они стояли возле гильотины, не зная, куда глаза девать. Мать изображала обиду. Я хотел посмотреть казнь. Я сказал отцу, тот – матери. Мать не разрешила. Отец наплевал: не станет же мать на публике оскорблять героя. Вот-вот собирался пойти дождь – горы тонули в тучах.

Вскоре ливень разогнал толпу, и ярмарочный артист вывел на сцену очень красивую девочку. Я никогда в жизни не видел таких красавиц. Ее светлые волнистые волосы лежали на плечах и касались едва развитой маленькой груди. Девочка была примерно моего возраста. Издалека я не видел ее глаз, но представлял их голубыми – ярко-голубыми. Я заметил, что многие парни вокруг меня внезапно замолчали, буквально оцепенев перед чудом природы, затмившим все недостойные намерения и мысли. Девочка встала на колени и склонила голову. Толпа вновь сгустилась и зашевелилась. Небо раскололось надвое, сверкнула молния, блеснуло лезвие гильотины. Казалось, голова сейчас полетит вниз, хотя на самом деле понятно было, что казнь лишь спектакль. Внезапно я ощутил сильнейший оргазм – экстаз, какого прежде не чувствовал никогда.

Пошел дождь, шумный, словно аплодисменты. Толпа двинулась к паркингу. Я искал девочку взглядом, но не находил.

Тем вечером мой отец впервые возмутился моим заточением в комнате рядом с подвалом. Мать не желала ничего слышать, и отец пригрозил позвонить в полицию – сообщить, что родительница истязает ребенка. Мать уступила. В отместку она отправила отца спать на диван в гостиной, зато мне позволили перебраться в комнату для гостей. Я плохо спал, скучая по своему аду и шумам канализации, по ритмам моих ночей. Рано утром отец впервые сбежал из дома, и после этого всё изменилось: террор прекратился. Два дня спустя отец вернулся и открыто заявил о разводе. Впрочем, он еще недостаточно осмелел и, думаю, боялся оставить меня с матерью наедине. Если бы отец меня так не защищал, я бы, наверное, не решился убить его родителей, чтобы выразить свою признательность.

Лейтнер схватился за голову, и я почувствовал, что моя исповедь сбила его с толку. Он спросил, возникало ли у меня желание снова причинить кому-то боль после убийства бабушки с дедушкой.

Я слишком ценил наши отношения, чтобы врать. Я признался, что планировал обезглавить одну из своих учительниц, проявивших ко мне, не знаю почему, большое внимание. Она казалась мне невероятно элегантной. Однажды вечером я приготовил необходимые для экипировки вещи и отправился к ее дому. Он стоял на отшибе. Собака на крыльце встретила меня, виляя хвостом. Я увидел учительницу сквозь занавески: в переднике, она суетилась у плиты, время от времени закуривая сигарету. Из комнаты раздавалась музыка. Проходя мимо зеркала, хозяйка всякий раз поправляла прическу. На ней были облегающие джинсы, однако ее формы возбуждали меня не так, как ее светлые прозрачные глаза. Даже если бы она полностью разделась, я бы смотрел ей в лицо. Издалека я заметил фары машины. Я надеялся, что она проедет мимо, – но нет. Автомобиль остановился перед домом. Из него вышел мужик. Я спрятался за деревьями. Учительница, покачиваясь и виляя задом, открыла дверь. Мужчина выглядел уверенным в себе. Дверь захлопнулась, и я вернулся домой. Завидовал ли я мужчине? Хотел ли я его убить? Нет, конечно. В его возрасте и с его внешними данными он имел право соблазнить великолепную женщину. Я не собирался лишать его удовольствия. Думал ли я, что доведу дело до конца? Не знаю, вряд ли, но чем ближе я подбирался, тем сильнее желал казни. Впрочем, я мог побороть свое желание. Даже если бы учительница осталась в одиночестве, я вполне мог бы развернуться и уйти.

Лейтнер, который часто размышлял вслух, искал новое объяснение моим фантазиям. Слово «обезглавить» его не устраивало. Он видел во мне желание кастрировать, проявить власть, хотя доказать этого не мог. А потом он задал мне самый интересный вопрос: способен ли я испытать удовольствие иначе, чем кастрировав кого-то? Я признался, что нет и что чувствую потребность удовлетворять желание два-три раза в день. Чаще всего – чтобы избавиться от дурных мыслей и ощутить себя нормальным человеком из крови и плоти.

Мне удавалось всё сильнее заинтересовать Лейтнера. Я чувствовал себя всё более спокойным. Я полностью раскрыл доку свою душу. Доиграл до конца.

– Я признателен тебе, Эл.

Он положил руку на мою руку. Встал, заправил трубку, закурил и принялся бродить по кабинету туда-сюда. Он широко распахнул окно – я увидел зеленую лужайку, какие бывают в университетских городках. С другой стороны от дороги, вдалеке, виднелся луг; по нему двигались темные пятна, наверное, стада. В любом случае, помимо больницы и скота, никакой жизни поблизости не было. Я с ужасом представил себе, что застрял здесь надолго, но Лейтнер нарушил ход моих мыслей:

– У тебя очень извращенный способ борьбы с психозом. Нам с тобой предстоит большая работа. Мы должны прогнать дурные мысли. Я несколько приуменьшил свою задачу. Впрочем, перед комиссией я всё сказал правильно. Не думаю, что ты особенно опасен для людей. И уж, конечно, не для школьных товарищей: ведь они в основном мальчики. Тебе никогда не хотелось обезглавить мужчину, Эл?

– Господи помилуй, нет конечно! Меня тошнит от одной этой мысли!

Он расхохотался. Я тоже. Впервые в жизни. Я удивился. Затем расстроился: док хотел полностью лишить меня дурных мыслей – а что я без них? Вот вопрос. Разумеется, я не собирался задавать его доку, но что мне остается, кроме бегства? Кроме бегства на мотоцикле? Я знаю – других людей интересует жизнь в ее полноте. У них есть семья, хобби, Бог, собака, дом, сад и мечты, которые они никогда не смогут реализовать. Такие люди могут открыть «Плейбой» на любой странице и пофантазировать о какой-нибудь девушке, разогреться. Они считают, что их жалкие жизни чего-то стоят, что вера способна творить чудеса, что нет начала и конца. А у меня есть лишь моя фантазия и желание мчаться вперед по дороге навстречу тьме.

Я смотрел на Лейтнера, погруженного в раздумья, и чувствовал, как сильно завишу от него. Я был словно большой дом с привидениями, в котором остался лишь один стул, и мне предлагают его сжечь. Я держал удар, но с тем условием, что Лейтнер снова позволит мне обставить дом. Только вот как? Впервые я засомневался в своем целителе. Он умел расчистить местность, но построить новую жизнь – нелегкая задачка. Я не находил в чертовом бытии даже того смысла, который ему обычно приписывают. И Лейтнер не знал, как помочь. Он напоминал мне предпринимателей, которые открывают в горах песчаные карьеры и обещают соседям их закрыть. Однако никогда этого не делают, потому что не умеют. А если и делают, то только для того, чтобы закопать токсичные отходы.

Я вернулся в колледж на следующий день. Чувствовал себя хуже, чем при аресте. Но это было незаметно. Вот в чем плюс молчания: тебя считают странным, но не сумасшедшим. Я обращался только к учителям, когда они спрашивали. Только учителя знали, откуда я взялся, и следили за мной. Если бы я мог, я бы отдалился от одноклассников еще больше: мне хотелось присутствовать в классе, но оставаться невидимым. Я думал о том, что общего между ними и мною. Что общего между молодым солдатом, вернувшимся из Вьетнама, и парнем, который видел войну по телевизору? Человек, который убивал, как житель гор: преждевременно стареет.

Ни до убийства, ни после мои отношения с товарищами не изменились. Время от времени мне хотелось похвастаться своими приключениями, но я опасался. Мои товарищи, деревенские ребята, с трудом учились и туго соображали. Некоторые делали над собой невероятные усилия, чтобы решить элементарное уравнение или сказать пару слов о новелле Эдгара По. Если бы я не пострадал, как выражался Лейтнер, то полюбил бы литературу раньше. Чтобы наслаждаться текстами, надо уметь чувствовать – если только речь не идет о «головных писателях». Лучшее, что я прочел в те времена, – рассказ Фолкнера из хрестоматии по литературе. Это история о старой деве, которая прячет у себя своего мертвого возлюбленного[44].

Примерно в тот же период я получил письмо от матери – в духе тех, какие мать отправляла Раскольникову. Параллель меня поразила, поскольку в письме мать тоже рассказывала мне о свадьбе сестры. Старшей сестры, с которой мы в принципе не общались. Я не верил своим глазам. Мать не интересовали мои новости, она не спрашивала, как у меня дела, как мое здоровье. Она составила информативное письмо, подобное тем, которые пишут, когда нечем заняться.

Моя сестра работала в «Кей-марте»[45] и собиралась замуж за своего коллегу. Но не просто за «какого-то там» коллегу, разумеется, а за такого, в чье успешное профессиональное будущее моя мать свято верила. Его дважды назвали лучшим сотрудником года и вскоре должны были отправить в Калифорнию заместителем директора то ли по закупкам, то ли еще по чему-нибудь в этом роде. Видимо, на своей сексуальности парень поставил крест, раз согласился всю оставшуюся жизнь трахать мою сестру. Мать воспользовалась случаем, чтобы наложить кучу на отца и заявить, будто ее друг-полицейский (нет у нее никаких друзей!) провел расследование и не обнаружил следов отца в нашем штате. Мать писала: мол, она понимает, почему отец бросил сына, больного на всю голову преступника, но почему он оставил дочерей – этого она понять не могла. Подробностей о свадьбе с безвестным сантехником из Монтаны меня не удостоили. Да и как сантехник из Монтаны может быть известным?

Мать также писала о том, что, если ее зятя отправят в Калифорнию, она, несомненно, тоже переедет, поскольку ей надоел климат Монтаны и менталитет жителей (то есть ее собственный менталитет), к тому же она ни разу в жизни не покидала штат. Судя по всему, она не горела желанием встретиться со мной и сообщала, что администрация больницы намерена оставить меня еще года на три-четыре, чего, с ее точки зрения, недостаточно. Она признавалась, что мое поведение удивило ее, однако, вспомнив прошлое, она поняла, откуда растут ноги. Откуда же? Она не объясняла. Наверное, речь опять шла о бедном котике.

Письмо сопровождал постскриптум. Мать спрашивала, сожалею ли я, но не о том, что убил, а о том, что опозорил честную и добродетельную семью. Она также хотела знать, как я собираюсь восстановить нашу репутацию, и заявляла, что считает меня не больным, а злым. Эксперты, признавшие меня безответственным, с ее точки зрения, ошиблись: ведь я не психопат, а всего-навсего воплощение зла. Мать писала, что изгнание беса подошло бы в моем случае лучше, чем психотерапия, и радовалась, что ей не прислали официального уведомления о моем заключении. Иначе я опозорил бы ее навек. Она вспоминала о том, как предупреждала отца: мол, его воспитание сделает из меня урода, я дьявольское отродье, и в подвале меня стоит держать как можно дольше.

Свое имя мать вывела крупными буквами: Корнелл Патерсон. Видимо, Патерсон – фамилия ее нового мужа. Она взяла его фамилию, чтобы избавиться от Кеннера.

За прошедшие месяцы я успел пообщаться только со Стаффордом. Он сам сделал первый шаг, почувствовав, что мы с ним одного интеллектуального уровня, хотя я был и младше, и хуже образован, и менее культурен; Стаффорд казался мне аристократом. Когда-то он преподавал литературу в одном из крупных университетов на западном побережье. Его арестовали за изнасилование одиннадцати студенток и убийство последней. Он не любил рассказывать о прошлом, был о себе весьма высокого мнения и утверждал, что студентки его обожали. Его обаяние, знания, внешность – всё это привлекало особ женского и мужского пола, которые, впрочем, никогда его не интересовали. Соблазнению он предпочитал насилие. Он знал, что я охотник. Я хвастался, что стрелял лосей и оленей, хотя на самом деле убивал лишь кроликов и кротов. Стаффорд придумал такую метафору:

– Мясо животного, которого выслеживаешь часами, вкуснее того, которое достаешь из холодильника в супермаркете.

Он считал, что насиловать студенток менее опасно для карьеры, чем соблазнять. Если бы он их соблазнял, они бы сплетничали об этом с подружками, и в итоге его бы уволили. Изнасилование намного безопаснее, поскольку зависит лишь от преступника. А впрочем, его ни разу не поймали. Он сам себя выдал, когда убил девушку. Он утверждал, что убил ее случайно, закрыв ей рукой рот и нос, когда она закричала. Он страшно гордился тем, что поимел стольких девушек и ни одна не кричала. Он вламывался к ним в дома, а затем убеждал в необходимости полового акта – безо всякой жестокости. Он никогда не кончал в них, говоря:

– Они этого не заслуживают, тут речь не о животном инстинкте, а о власти совершенно другого порядка.

Черт возьми, парень искренне полагал, что его сперма – святая вода! Следы он заметал отлично, и его никогда не подозревали. Он сам сдался полиции, поскольку не хотел убивать и чувствовал ответственность за свой поступок. Комиссия психиатров-экспертов единогласно признала его невменяемым. Он провел в больнице лет десять – это Лейтнер мне рассказал, хоть Стаффорд и не был его пациентом. Док утверждал, что за десять лет Стаффорд не продвинулся в своем лечении ни на шаг – он изо всех сил старался противостоять врачам. Стремился доказать свое превосходство над терапевтом.

В прачечной я работал на полную катушку. Управлял командой из двадцати ребят – и все выглядели старше меня. Но прорыва не происходило; всё застопорилось, и я стал скучать. Скука – моя вечная проблема. Сперва повторение одного и того же ритуала меня успокаивало, затем я начинал ощущать на себе такой груз, под которым не мог двигаться дальше. И если отсутствие рутины вызывало во мне глухую тревогу, то сама рутина своей абсурдностью причиняла мне такую боль, что я буквально взрывался изнутри.

Дойдя до критической точки, я попросил Стаффорда – его уважали в библиотеке – порекомендовать меня для работы с книгами. Он принялся изображать университетского профессора и спросил, что я читал. Я назвал себя специалистом по Достоевскому – довольно оптимистичное заявление, учитывая, что я осилил лишь первые тридцать страниц «Преступления и наказания», хотя вскоре и намеревался продолжить. Я хотел заставить себя завершить начатое. Не мог же я вечно всё бросать на середине. Я понимал, что причина моего «синдрома» в моем отношении к пространству – мне постоянно хотелось бежать куда глаза глядят, и одновременно я испытывал чувство вины за это. Если бы Стаффорд копнул чуть глубже, он убедился бы в том, что я ноль без палочки, а никакой не специалист по Достоевскому. Но ему было плевать. Для него имели значение лишь мой рост и тот факт, что рядом со мной он в безопасности.

Через несколько дней мою просьбу удовлетворили и взяли работать в библиотеку. Стаффорд и начальник прачечной меня поддержали; последний отрекомендовал меня как дисциплинированного человека, способного жестко организовывать работу. Я не просто так выбрал библиотеку. Я правда собирался читать как можно больше. Лелеял надежду проштудировать книги по психиатрии, чтобы лучше себя понять, начал с работ об извращениях и вскоре преуспел. Я представлял себе, как протекает болезнь и какова в ней роль отца. Однажды вечером, пока остальные пациенты смотрели по телевизору футбольный матч, Стаффорд принялся рассказывать мне о своем отце: о его жестокости, трусости, презрительном отношении к сыну. Затем сменил тему, посоветовал мне прочесть «Америку» Кафки[46], однако не объяснил зачем. Я до сих пор не прочел – и, наверное, так и не узнаю, ни что имел в виду Стаффорд, ни при чем здесь его отец.

Убедившись в своих силах, я обратился к священнику больницы, пятидесятилетнему мужику с тусклым взглядом. Католиков среди заключенных было немного. Первым делом меня спросили о моей мотивации. Я объяснил, что дьявол не покидал меня с рождения и что с детства я проводил сатанинские ритуалы – в одиночку или вместе с младшей сестрой. Пришлось также сказать, что, с моей точки зрения, если Бог и существует, то давно обо мне забыл. Я ни разу не чувствовал его благодати. Однако я верил в Христа не как в Сына Божьего, а как в гуру человеческого рода. Священник спросил, намереваюсь ли я когда-нибудь поверить в Бога. Мой ответ его порадовал: я бы с удовольствием поверил в Бога. Мы договорились проводить вместе по два часа каждую неделю.

Я желал, подобно змее, которая освобождается от старой кожи, освободиться от оков своего детства и больше никогда не просыпаться с эрекцией после навязчивых сновидений. Периоды оптимизма сменялись в моей жизни темными временами. Мне казалось, что я никогда не справлюсь с собой, что я потеряю контроль. Я становился мрачным; боялся, что от судьбы не уйти; распадался на части; чувствовал себя живым мертвецом, который продолжает ходить по земле, не ощущая ни радости, ни скорби. Я ждал неминуемой смерти, естественной смерти, которая, в противовес всякой логике, никак не наступала. Контраст между моим волюнтаризмом и бессилием ставил меня в тупик: я оказывался посторонним для собственной жизни и равнодушным к собственному бытию.

– Человеческое дитя, даже если оно рождается в срок, рождается преждевременно. Девять месяцев оно проводит в водной среде, в амниотическом мешке[47], питаясь через пуповину, похожую на трубку водолаза. Рождение человеческого отпрыска – изначально мероприятие весьма болезненное. Где бы мы ни были – в городах, в саванне, в океане, в лесах, – мы не слышали ничего более душераздирающего, чем плач младенца. Смерть идет за ним по пятам, и, в отличие от детенышей животных, ребенок обретает автономию далеко не сразу. Младенец кричит о своей слабости, о своей неестественной среде обитания, о своей постоянной зависимости: ведь он фактически рыба, выброшенная на сушу. Он кричит о том, что не желает оставаться в плену у своей матери. Внутриматочная беременность полностью определяет ребенка как существо, подчиненное матери. История человека – это история потерянного рая. Периоды прострации, которые ты описываешь, весьма напоминают приступы аутизма. Это возвращение к тишине, к спокойному покачиванию на волнах, к беззаботности и отсутствию какой-либо угрозы. Я не говорю, что ты аутист, Эл, ты далеко не аутист, но некоторые симптомы этой болезни налицо. Ты замыкаешься в себе, потому что мать в свое время не защитила тебя от мира, породив у тебя, таким образом, страх смерти, с которым ты борешься, готовясь к неминуемой гибели. Я знаю, что твои фантазии об обезглавливании отступают, когда ты переживаешь упадок сил, и, наоборот, вспыхивают, когда ты хочешь жить. Это может показаться противоречивым, но это так. Мы должны устранить противоречие, чтобы ты мог покинуть больницу. Нам нужна стабильность, постоянство желаний, психологическая устойчивость. Знаешь, Эл, я много думал о твоих дурных мыслях. Я долго сомневался, но думаю, что это в какой-то степени страх кастрации. Прошу тебя быть искренним в своих ответах. Могу я на тебя рассчитывать? Отлично. Скажи, можешь ли ты себя удовлетворить, никого при этом не обезглавив? На подсознательном уровне ты считаешь, что мать кастрировала тебя. Из-за нее ты не способен испытывать нормальное сексуальное влечение. Ты пытаешься защитить себя от кастрации, отрубая головы девушкам. Ты пытаешься расквитаться с матерью. Я пока что не до конца уверен в своих выводах, но думаю, что решение проблемы не за горами. Мы справимся, Эл.

С Лейтнером мы тогда говорили в последний раз. В пятницу вечером. Он сказал мне, что работы нам хватит еще года на два, прежде чем я смогу жить на свободе и наслаждаться. В следующий понедельник после полудня я снова пришел на сеанс. Однако вместо доктора я обнаружил у него в кабинете двух зловещих чиновников в черных костюмах и в галстуках. Они приказали мне вернуться в комнату и заявили, что сеанс терапии отменен. Я спросил, где доктор Лейтнер, но мне не ответили, и по лицам я понял: дело серьезное. После обеда я отправился в школу, а на следующий день явился на консультацию. В кабинете Лейтнера меня ждал другой психиатр, крайне взволнованный, переживающий свалившуюся на него ответственность. Он попросил меня присесть и назвал себя моим новым терапевтом. Он был старше Лейтнера.

Опустив глаза и погрузившись в чтение моего досье, новый доктор сообщил о смерти Лейтнера. Я сказал, что смерть для меня лишь тогда смерть, когда известны ее причины. Тогда новый доктор уточнил, что Лейтнер утонул, когда рыбачил на севере штата. Бурное течение унесло его, тело нашли в трех километрах от места рыбалки.

Собеседник показался мне расстроенным. В такие моменты никогда не знаешь, расстроила ли человека потеря знакомого или перспектива собственной смерти. Я удивился. Не могу сказать, что я был потрясен, – скорее, эмоционально нейтрален. Мне нравился Лейтнер, я ценил его. Он относился ко мне доброжелательно, как никто и никогда, за исключением, может быть, моего отца. Новый док боялся, что я расскажу о несчастном случае другим пациентам, он еще плохо меня знал. Почувствовал ли я горечь утраты? Хотелось ли мне заплакать? Нет. Интересно, что теперь я мог представить себе Лейтнера мертвым так же легко, как живым. Не знаю почему. Всем людям не хватает опыта смерти. Меня слегка лихорадило. Новый психиатр не имел с Лейтнером ничего общего. Он был благодарен за то, что мы быстро приступили к работе, словно ничего не произошло. Другие пациенты замыкались в себе и дни напролет оплакивали свою единственную связь с миром. Я – нет. Я четко понимал, что совсем не хочу лечиться у нового терапевта и что пришло время выйти на свободу. Нельзя исповедоваться всем подряд.

Я быстро осознал, что Уэлтон – полная противоположность Лейтнера. Он стремился всему дать название, обозначить каждую патологию. Обожал классификации и стремился сделать из психиатрии точную науку. Раньше он работал военным психиатром – тестировал парней, которые притворялись психами, чтобы их не призвали во Вьетнам. Затем лечил тех, которые возвращались из Вьетнама настоящими психами.

Вскоре я рассказал доку о своем отце, о его службе в спецвойсках, и таким образом быстро добился к себе доверия. Я стремительно реализовывал план. К счастью, Лейтнер оставил очень мало записей обо мне. Зато сохранились отчеты – в частности тот, благодаря которому мне позволили вернуться в школу. Я знал, что новый док хочет подогнать мой случай под определенную схему, а затем получить подтверждение моего выздоровления, поэтому я ни словом не обмолвился о своих фантазиях и дурных мыслях.

За несколько месяцев я проглотил множество книг по психиатрии. Уэлтона впечатляли мои знания. Он даже взял меня к себе ассистентом, чтобы тестировать больных. Мне это не нравилось. Не знаю зачем, но я отпустил усы, как у Уэлтона, – он был тронут.

Я сказал ему, что, убивая бабушку, чувствовал такую же ответственность, какую чувствует солдат, защищая свою семью. Док, разумеется, оценил мое заявление: ведь до того как стать врачом, он служил в армии – я сразу догадался. Жаль только, что Уэлтон проявил крайнюю неуверенность в себе и решил подвергнуть меня шоковой терапии. Он даже точно не знал, необходима ли она, но хотел устроить мне электрошок для профилактики. Может, он считал, что таким способом повлияет на мозговые волны. Я вспомнил об электрическом стуле своего детства, однако ничего не сказал. Мне дали мощное седативное средство, а затем взгрели, как лабораторную крысу. Один из эффектов шоковой терапии заключается в том, что пациент забывает ощущение от электрошока. После десятой процедуры Уэлтон решил: во мне достаточно электричества, чтобы осветить все дома Америки, и сеансы прекратились.

Всегда говорят, что авиакатастрофа – это совпадение нескольких факторов. Совпадение возможно лишь в определенных условиях. В моем случае – больнице не хватало мест, поэтому меня вытурили. Многие парни, вернувшиеся из Вьетнама, страдали серьезными психическими отклонениями. Каждый день в приемный покой привозили людей в бреду и с галлюцинациями. Некоторые, привыкшие к насилию на войне, просто не могли остановиться. Некоторые повредили себе мозг убойными дозами ЛСД.

Я хорошо учился и мог поступить в университет. Если бы я играл в баскетбол, мои шансы были бы еще выше. Однако я никогда не занимался спортом, не любил бегать и, подобно любому великану, отличался крайней неловкостью. К тому же во время медицинского осмотра обнаружилось, что колени у меня образуют букву Х, когда я держу ноги вместе, и мне грозят ранние проблемы с суставами. Мне посоветовали похудеть, сочли, что сто тридцать килограммов – слишком большой вес даже для моего роста.

Между решением выписать меня из больницы и моим выходом на свободу прошло два месяца. Врачи пытались отыскать моего отца. Однако он исчез и каким-то образом уничтожил все данные о себе. Понадобилось время, чтобы найти мою мать. Она переехала из Монтаны в Калифорнию и работала секретаршей в университете Санта-Круса на юге Сан-Франциско. В моей выписке черным по белому значилось, что я не должен снова жить с матерью, но отпустить меня одного не представляется возможным. Мать согласилась встретить меня и затем отправить на все четыре стороны. Сотруднику службы пробации через три месяца велели проверить, не остался ли я с матерью.

Когда я увидел мать в холле, мне захотелось развернуться и уйти. За четыре года она очень ссутулилась. Она всегда больше напоминала куотербэка[48], чем домохозяйку, однако новые очки сделали из нее бизнес-леди. Она, конечно, постарела, но раньше я не особенно к ней приглядывался, так что не знаю насколько. Ее облик меня по-прежнему пугал. Жалость в ее взгляде заставила меня почувствовать собственную ничтожность, словно я какая-то картофельная очистка, налипшая на ее туфли.

Не сказав ни слова, она погрузилась в чтение моей выписки, несколько раз перечитала пункты, которые касались ее ответственности, и минут сорок пять уточняла детали. Всё это время я провел как во сне. Реальность вызывала у меня головокружение, облик матери – тошноту. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Хотел вернуться в комнату, но мать подписала последнюю бумагу. Мы покинули больницу, она шла впереди. Свет ослепил меня, хуже, чем в день моего рождения. Я смотрел по сторонам и видел изогнутые спины полей и горизонт. Бледно-голубое небо бликами отражалось на асфальте. Я вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, и мне захотелось броситься прочь. Я подумал, что мог бы украсть у матери ключи от машины, уехать без нее, но меня тогда сразу вернули бы в больницу, а я собирался насладиться воздухом свободы.

Я сел рядом с матерью. Она молча завела автомобиль. Но как только мы выехали на дорогу, она буквально взорвалась:

– Что ты им сказал?

Я держал себя в руках.

– Это бессмысленный вопрос. За четыре года мы много о чем успели поговорить.

Она барабанила пальцами по рулю, но этого, кажется, было недостаточно. Она грохнула по рулю кулаком, словно молотком.

– Хватит уходить от ответа, Эл! Что ты им сказал? Почему они решили, что тебе будет лучше без меня? Я что, заразная? Что ты им наболтал? Ты говна не стоишь, гаденыш, ясно?!

Она была красной, как чехлы для сидений в машине.

– Ты свалил всю вину на родителей? Когда я представляю себе, что преступник и манипулятор вылез из моего собственного живота, мне хочется вырвать себе яичники! Ты даже не способен осознать свои проступки! А может, это я вложила в твои руки ружье и нажала на курок?

Она резко затормозила, и от шин поднялась пыль. Она глубоко вздохнула, затем сделала вид, что успокоилась.

– Послушай меня внимательно, Эл. Может быть, ты мой сын. Но ничто не обязывает меня тебя любить. Я сейчас работаю на серьезной работе: я личная ассистентка декана в университете. Я не хочу, чтобы ты продолжал портить мою репутацию. Тебя выпустили из больницы, потому что сочли здоровым. Теперь найди работу и проваливай отсюда. Я согласилась приютить тебя на три дня. На три дня – а потом выметайся. Порешив бабушку с дедушкой, ты покинул этот мир. Если хочешь в него вернуться – пожалуйста, без меня!

Она медленно ехала вперед.

– Что ты собираешься делать? – спросила она уже более мягким тоном.

Честно говоря, я пока не знал. Я хотел работать с мотоциклами или что-нибудь делать на природе, но мое желание еще толком не оформилось.

– Я попрошу, чтобы меня взяли во Вьетнам.

Идея показалась матери интересной и смелой.

– Тебе в этой больнице действительно промыли мозги. Я помню тебя трусом, писавшим в штаны при малейшей угрозе физического насилия. И что? В твоем нынешнем положении тебя могут взять во Вьетнам?

– Не знаю.

– Так разузнай. И побыстрее.

Мы возвратились в больницу. Женщина со стойки администрации встретила нас изумленным взглядом. Насчет службы она ничего не знала. Многие после Вьетнама попадали в психушку. Но я был первым, кто после психушки хотел попасть во Вьетнам. Женщина позвала старшего коллегу, который ответил на мой вопрос положительно. Находясь под надзором, на службе, я никак не мог нарушить правила поведения условно освобожденного. Начальник оставил мне свои координаты на случай, если военным понадобится дополнительная информация, и обещал уладить все возможные проблемы со стороны правосудия. Я давно готовился к войне, хоть и не сознавал этого. Я тренировал себя, контролировал свои реакции, эмоции. Я мечтал уехать подальше от матери.

В три часа дня мы прибыли в Санта-Крус[49]. Мать высадила меня в центре и отправилась в университет. Засомневалась, прежде чем дать мне дубликат ключей от дома и несколько долларов. Я купил себе гамбургер и, едва проглотив его, толкнул дверь в призывной пункт. Там в маленьком кабинете сидел мужик, чисто выбритый и в опрятном костюме. Когда я вошел, он отпрянул, косо на меня посмотрел и спросил, что мне угодно. Я заполнил вопросник, и меня отправили к сержанту: тот читал комикс, сидя в еще более маленьком кабинете. Сержант сделал важное, насколько мог, лицо, и мы перешли к фактам.

Я не солгал ни о чем. Упоминание об убийстве бабушки с дедушкой поставило сержанта в тупик. Он заявил, что мои физические особенности не вполне соответствуют армейским требованиям. Например, в армии ни за что не найдется обуви моего размера. Мужик выглядел обеспокоенным. Немногие приходили, чтобы добровольно отправиться во Вьетнам. Однако сама перспектива поместить меня в вертолет уже представлялась невероятной. Если бы я был либо просто великаном, либо просто парнем, который убил бабушку с дедушкой, тогда бы сержант еще справился. Но великан, который убил бабушку с дедушкой, – это уже слишком. Сержант взял мои координаты и пообещал перезвонить, если я понадоблюсь.

Мать снимала дом, похожий на все остальные. Не слишком старый, лет пятнадцать назад построенный, я думаю. Не мрачный, но и не то чтобы залитый светом. От соседей нас отделял садик метров двадцать в длину. Кругом царила чистота, характерная для квартала среднего класса. Сад утыкался в белую стену, не очень высокую. Сквозь стеклянную дверь я видел кошачий рай, который мать устроила для своих любимцев: конкурсные коты валялись на солнышке, чувствуя себя хозяевами в доме. Темные комнаты вгоняли меня в депрессию. Мать приготовила мне комнату на первом этаже, у входной двери. На случай неожиданного визита сотрудника службы пробации мои вещи мы решили не распаковывать.

Перед ужином я отправился на прогулку в город. Я не верил своим глазам. За четыре года мир изменился больше, чем до и после войны, насколько я знал. Повсюду шлялись молодые люди, грязные, словно нищие бродяги: девушки в длинных цветастых платьях и сандалиях, юноши непонятно в чем. Они шли, покачиваясь из стороны в сторону и сверкая красными глазами. На шеях и на запястьях висели побрякушки ремесленного производства. У парней жирные волосы ниспадали до плеч, словно у девушек; многие носили бороды. Еще никогда я не видел столько размалеванных лиц и людей в лохмотьях. Я подумал, что, наверное, страна переживает серьезный кризис, раз на улицах такие толпы бродяг. Внезапная победа уродства над красотой должна была иметь какую-то причину.

Несколько раз ко мне приставали девушки, которые жаждали рассказать о Христе, о мире во Вьетнаме, о реинкарнации, – в общем, несли полный бред. Одна остановилась передо мной, скрестив на груди руки, и назвала меня белым тотемом, истребителем индейцев. Мне даже не пришлось отталкивать ее: она сама внезапно захохотала как умалишенная и отступила. Я был не в настроении, чтобы связываться с психами. Просто хотел, чтобы меня оставили в покое. Мною овладела глухая жажда расправы, но я держал себя в руках. Я присел на скамейку в парке, где человек пятьдесят безумных декадентов пребывали в состоянии свободного падения. Я гордился тем, что, в отличие от них, одет в чистую рубашку – синюю, с короткими рукавами. Я выглядел слишком огромным, чтобы кто-нибудь покусился на мою скамейку.

Около часа я наблюдал за людьми, и наша судьба казалась мне совершенно бессмысленной. Ни один из этих бродяг не имел шанса выжить в ближайшие сто лет; история нашего рода представлялась мне геноцидом, а время – убийцей. Каждое новое поколение билось, воевало, дрыгало ручками и ножками, а затем ложилось в гробы. Я хандрил, не отрицаю. Я с удовольствием пустил бы себе пулю в лоб или подстрелил бы кого-нибудь из молодых психов или стариков, гулявших в парке – бесцельно, печально, по причинам, известным лишь им самим.

Санта-Крус влиял на меня отнюдь не благотворно. Я ненавидел паршивую больницу, отдавшую меня матери, оставившую меня без средств к существованию, без плана на жизнь, зависимым, словно младенца. Я ненавидел врачей, которые четыре года держали меня под замком и якобы лечили, а теперь просто бросили на произвол судьбы. Я хотел вернуться в больницу, чувствовал, что у меня отобрали достоинство. Черт возьми, почему они так поступили? Они не отдавали себе отчета в том, на что я способен в ярости! Хотел бы я посмотреть на лица несчастных психиатров, если бы завтра они узнали, что я подстрелил в парке двадцать человек и еще двух полицейских, прежде чем меня схватили. Могли бы, по крайней мере, найти мне какую-то работу. Любую. Где угодно. Даже такую, которую никто не хочет. Например, мыть трупы в морге или что-то в этом духе, тогда я чувствовал бы себя хоть немного увереннее. Я рыдал от злости.

Мать вернулась домой и принесла еды ровно на двоих, не то чтобы она устраивала пир на весь мир. Я лежал на ее диване с сиреневой бахромой. Затем поднялся, чтобы не думать. В доме запахло жареным цыпленком и горячей упаковочной бумагой. Жареный картофель в коробочках лоснился жиром. Как всегда, мать потратила больше денег на пиво, чем на еду; в этом она не изменилась. Она то поднимала глаза к потолку, то опускала, но в лицо мне не смотрела. Выпив литр пива, мать наконец прорычала:

– Я нашла тебе работу на автозаправке на выезде из города. И меблированную комнату у одной порядочной женщины – чуть больше, чем за треть твоей зарплаты. Если будешь получать хорошие чаевые, аренда обойдется почти бесплатно. Что тебе сказали насчет Вьетнама?

– Ничего не сказали, но, кажется, испугались, что не найдут мне в армии подходящей обуви.

– И всё?

– Нет, представь себе. Если бы я убил индейцев, меня бы тут же взяли, но вот убийство бабушки с дедушкой поставило их в тупик! Они должны перезвонить.

– Они никогда не перезвонят. Парень, способный убить бабушку с дедушкой, точно так же способен открыть огонь по товарищам из своего полка.

Я вскочил, словно ошпаренный.

– Ты не смеешь такое говорить!

– Смею, потому что думаю именно так.

Я снова сел. Она откупорила следующую бутылку пива, не предложив мне выпить. Мой гнев внезапно лопнул, как воздушный шар. Мы ели молча. Она включила телевизор, там как раз показывали репортаж про Вьетнам. Она переключила на бейсбол. Она любила бейсбол. Я видел, что она трепещет.

– Твоя сестра беременна.

На секунду я задумался.

– Чем?

Она посмотрела на меня изумленно.

– Что значит чем?

– Морским чудищем?

Она поджала губы – сделала над собой гигантское усилие.

– Эл, мне так хотелось бы гордиться тобой… Я вижу студентов университета и представляю тебя одним из них.

– Что же мне мешает? – спросил я, помедлив.

– Ты никогда не получишь стипендию, а у меня нет средств. Теперь, когда твой отец исчез, не думай, что я стану поддерживать тебя в одиночку. В любом случае, поддерживать тебя – бросать деньги на ветер. Я не отрицаю, что ты умен, Эл, но у тебя нет силы воли. Ты слаб. Ты не в состоянии развить собственную мысль. Ты хоть отдаленно представляешь себе, что будешь делать со своей жизнью?

Она встала, чтобы помыть посуду. Я не шелохнулся. Она разгневалась:

– Я тебе что, слуга? Не можешь поднять задницу и помочь?

Я медленно поднялся. Взял карандаш и бумагу, чтобы записать адрес автозаправки и хозяйки дома. Мать раздраженно продиктовала мне и то, и другое. Когда она закончила, я разорвал листок.

– Что ты делаешь?

– Сама видишь. Я разорвал листок. Мне не нужна бумажка, чтобы помнить адрес. Но на самом деле мне просто не нужна твоя помощь! Я не пойду работать на автозаправку и не поселюсь в комнате, которую ты нашла. Мне от тебя ничего не нужно. Даже ночлег. Я возьму сумку и уйду. Но сначала кое-что скажу тебе. Я действительно сожалею, что убил бабушку с дедушкой.

– Ах, ты сожалеешь? Хорошая новость!

Плевать она хотела на мои слова. Она искала зажигалку.

– Да, я сожалею, я не должен был их убивать. Я должен был разделаться с тобой!

Она искусственно усмехнулась, и я почувствовал, что ей страшно. Наверное, у меня изменилось выражение лица.

– Ладно, раз ты не хочешь мыть посуду, можешь идти; я одна управлюсь.

Она делала вид, что всё в порядке, однако отправилась еще за одной бутылкой.

– На твоем месте, Эл, я бы не стала угрожать. А то ведь я расскажу сотруднику службы пробации, и тебя тут же отправят обратно в больницу. Я этого не хочу. Лучше забери свои вещи и проваливай, как сделал твой отец. Живи своей жизнью, какой угодно жизнью, мне всё равно, только исчезни.

Она отвернулась от меня и говорила всё это, стоя ко мне спиной, пока я смотрел ей в затылок. Я отправился в комнату, сложил в сумку из джута цвета хаки кое-какие вещи и ушел, интуитивно чувствуя, что спас матери жизнь.

На улице было сухо и тепло, а в доме влажно. На город опустилась ночь, словно занавес на освещенную сцену; в темноте я не видел почти ничего. Я шел по парковой дорожке, где гулял днем. Сложно описать то удовольствие, которое я испытываю во время прогулки по опасным местам. Места могут быть обычными, но иногда достаточно одного мгновения, чтобы случилась драма. Это был час неудовлетворения, горечи и безумия. Всё на свете – вопрос возможностей, обстоятельств и луны.

Моя удивительная память часто запечатлевает детали, которые совершенно незначительны для прочих смертных. Но она также способна стирать целые пласты моего существования. Больница казалась мне далекой. Лейтнер – еще более далеким. Шагая по пустынным улицам Санта-Круса, я спрашивал себя, знал ли доктора вообще. Я думал о своем исчезнувшем отце и хотел его найти. Хотел объяснить ему свой поступок, чтобы он понял его причину. Я хотел бы поселиться неподалеку от него. Мы с ним хорошо ладили, когда вместе жили в Лос-Анджелесе, но нас всегда разлучали женщины. Мои мать и сестры, от которых он сбежал, как от холеры. Вторая жена, вообразившая, будто я за ней подглядываю. Новая жена, о которой я ничего не знал. Но больше всех – его мать. Убив бабушку, я возбудил у отца странное чувство вины… Он не плакал на похоронах, потому что, я уверен, ее смерть его не задела.

В Санта-Крусе царит ложное спокойствие маленького университетского городка. Сложно вообразить себе это место под обломками и в дыму. Однако если бы разлом Сан-Андреас[50] спровоцировал землетрясение, то от Санта-Круса ничего не осталось бы. Погибло бы всё калифорнийское побережье – о драма, о трагедия! Ад не так далеко от рая, но люди не хотят и слышать, они тихо спят, словно родились под счастливой звездой. Целыми днями они строят загоны для карликовых коз, хотя сами ничуть не лучше них. Они копят, собирают, коллекционируют. Им в голову не приходит задаться вопросом о том, что они, собственно, делают. Когда поблизости кто-то умирает, их жалкие жизни приобретают новый смысл. Смерти их не пугают, а, наоборот, вдохновляют.

К моему удивлению, ночью в парке собралось куда больше народу, чем днем. Мне пришлось свернуть на тропинку и углубиться в чащу, чтобы найти свободную скамью. Никогда в жизни не видел стольких психов в одном месте. Они прибывали отовсюду, я издалека узнавал их шаткую походку. Около десяти компаний собрались в круг, чтобы послушать музыку. Самые психованные лежали на земле, скрестив руки и глядя в небо. Я не жалел о том, что перед ужином побрился, подровнял усы и погладил рубашку. Я устроился посреди скамейки, разметил территорию и решил хорошенько выспаться, прежде чем искать работу. Я мог бы часами рассказывать о безумных придурках, от которых за километр воняло коноплей, но эти козлы меня совершенно не интересовали, и я не желал им зла. Я не понимал, откуда они берутся и куда направляются, словно они нематериальны и вот-вот рассеются в тумане.

Убаюканный музыкой, я уже начинал засыпать, положив подбородок на грудь, когда вдруг почувствовал чье-то присутствие. Я открыл глаза и увидел девушку своего возраста, может, чуть постарше. Ее светлые волосы ниспадали вплоть до изгиба бедер. Вырез белого, почти прозрачного платья с оборками приоткрывал высокую грудь. Девушка смотрела на меня очень доброжелательно. Я поздоровался: незнакомка показалась мне удивительно красивой. Я уже почти преодолел ярость, посеянную во мне матерью, но еще не до конца. Спокойствие – для меня состояние редкое.

– Ты путешествуешь?

Она присела на край скамейки и отвела от меня глаза.

– Напротив. Я ищу место, где смогу угнездиться надолго.

– Ты воевал во Вьетнаме?

– Нет, меня не взяли. Я слишком большого для них размера.

Она покачала головой.

– Так было предначертано.

– Что было предначертано?

– С самого твоего рождения было предначертано, что ты не поедешь умирать во Вьетнам. Ты гигантская мишень. Тем лучше. У тебя хорошая карма. У меня брат во Вьетнаме. Я животом чувствую: он оттуда не вернется. Поэтому я скитаюсь. Я из Сакраменто[51]. Но я не хочу быть там в тот день, когда полицейские позвонят в дверь и сообщат о смерти брата. Я надеялась, он дезертирует. Он отказался. Я состою в сообществе, которое формируется благодаря новым знакомствам и встречам. Нас уже человек пятнадцать. Если хочешь, присоединяйся.

– Что за сообщество?

– Мы хотим жить в соответствии со своими принципами, уничтожив блага и собственность.

Я спросил:

– Вы что – коммунисты?

– О нет! Ничего подобного. То есть… я не совсем понимаю, кто такие коммунисты. Мы пойдем дальше, на север, будем заниматься сельским хозяйством и питаться дарами земли. Все наши блага будут общими, а любовь – свободной…

– Свободной?

– Да… Надо покончить с собственностью: моя земля, моя жена, моя собака, мой телевизор. Наши дети тоже будут принадлежать сообществу. Никогда еще в истории человечества никто не любил детей так, как мы. У детей больше не будет психологических проблем, они не будут друг с другом соперничать, воевать. Мы создадим новый мир – без войн, мир любви, мир, глубоко отличный от мира наших родителей, мир, в котором материальные ценности не представляют интереса. Мы будем наслаждаться природой и гармонией.

Она вздохнула и спросила:

– Хочешь переспать?

Если бы в этот момент меня сбил грузовик, я бы удивился меньше.

– Не волнуйся, никто не увидит. Для хиппи нет такого понятия, как похоть. Мы удовлетворяем естественные потребности, столь же естественные, как есть или спать… Ты хочешь?

Она встала, задрала юбку и села на меня верхом. Я оттолкнул ее – не сильно, но решительно. Она поняла, что настаивать в данном случае – большая ошибка.

– Ты не готов к жизни в лучшем мире. Я понимаю тебя, брат мой. Но если все-таки захочешь к нам присоединиться, мы здесь еще два дня – подрабатываем, копим деньги, чтобы уехать. Мы отправимся в Маунт-Шасту, на север: знаешь эти места?

Разумеется, я знал, однако не ответил.

– Если захочешь попасть в лучший мир – добро пожаловать. Как тебя зовут?

– Эл.

– Я Лизбет.

Глупо отпускать такую девушку лишь по той причине, что не знаешь, как с ней быть… Она помахала мне рукой, прежде чем исчезнуть в темноте.

На следующий день, отправляясь на поиски работы, я заметил ее в спальном мешке между двумя грязными уродами. Мысль о том, что она спала с ними по очереди или вместе, вызвала у меня тошноту. Я с удовольствием избил бы их ногами. Почему-то мне казалось, что свободная любовь – мужская идея. Впрочем, это волновало меня меньше, чем тот факт, что я приду устраиваться на работу небритым.

Я спустился к центру города. Спина после ночи на скамейке страшно болела. На последние доллары, выклянченные у матери накануне вечером, я выпил кофе и съел три плюшки. С океана дул приятный ветерок. Я чувствовал себя хорошо и боялся лишиться этого чувства. Мне необходимо было найти работу до вечера, чтобы не пришлось возвращаться к матери. Пока погода позволяла, я мог спать в парке, но, помимо сна, организм требовал еды, и крохами я довольствоваться не мог.

Начальник первой автозаправки, куда я заглянул, к сожалению, не предложил мне работы. Начальник второй отсутствовал, а мне не хотелось его ждать. С начальником третьей, «Тексако», повезло: маленький толстенький итальянец больше напоминал хозяина пиццерии, но внешность, как известно, ничего не значит. Фиксированной зарплаты он не обещал, но чаевые за заправку, мытье окон, смену колес и тому подобное – пожалуйста. Итальянец считал, что я заработаю больше, чем себе представляю. К счастью, мой предшественник как раз недавно удрал с одной своей клиенткой, сорокалетней дамой на «Кадиллаке» последней модели. Джаннини полагал, что дамочка побалует малыша, но недолго, хотя он, судя по всему, славный парень.

На мое место просились уже двое, но Джаннини не захотел нанимать психов. От них несло за километр – даже запах бензина и отработанной смазки не перебил бы вонь. Итальянец, наверное, преувеличивал, но итальянцы всегда преувеличивают. Он спросил, откуда я родом и соображаю ли что-нибудь в механике, потому что к заправке примыкает его гараж. Я ответил, что из Монтаны. Ответ его мало интересовал: он осведомился для приличия. Сказал, что я проделал немалый путь, чтобы устроиться работником автозаправки или даже механиком. Я упомянул о том, что разбираюсь в мотоциклах. Джаннини, подобно большинству собеседников, не смотрел мне в глаза – боялся за свои шейные позвонки: долго разговаривать задрав голову не так-то просто. Он никогда не видел великанов вроде меня и, наверное, считал меня очень сильным, хотя кости у меня слишком тонкие для моего роста.

В первый же день чаевые позволили мне снять комнату. Клиенты с легкостью выворачивали передо мной карманы – то ли из уважения к моим размерам, то ли от страха. Я привык выполнять работу ловко, без сучка без задоринки, – и проблем у меня не возникало.

Хозяйка жила в доме, слишком большом для нее одной, на пересечении двух скучных улиц, которые существовали словно бы лишь затем, чтобы пересекаться друг с дружкой. Конструкция держалась на цементных столбах и выглядела слегка накренившейся, готовой упасть лицом вниз при первом дуновении ветерка. Разлука, смерть, скорбь, побег (кто его знает?) оставили пожилую женщину в полном одиночестве. Целыми днями она только и делала, что завивала волосы горячими щипцами и разглаживала морщины. Ей хотелось нравиться хотя бы себе самой. Стоило только попасть на ее личную территорию – явиться за почтой или с арендной платой, – в ноздри тут же врывался запах подпаленных волос.

Я сразу произвел хорошее впечатление: сказал, что работаю на заправке, коплю деньги на учебу. Нейлоновая синяя рубашка, видимо, тоже пришлась по нраву. Во время нашей первой встречи меня сильно смутило ее внешнее сходство с моей бабушкой. Наверное, муж и дети, измученные тиранией, покинули дом один за другим, чем доставили ей большое удовольствие. Она сдавала три двухкомнатные квартиры с кухней за вполне разумную плату. Сотрудник службы пробации заявился ко мне спустя месяц, без предупреждения. Я не мог представить ему расчетную ведомость и предложил понаблюдать за моей работой с тротуара напротив автозаправки. Он спрашивал, независим ли я от матери. Я заверил его в своей независимости, но одновременно и обеспокоил: ведь теперь за мной совсем никто не присматривал. Он напомнил, что выезжать за пределы штата мне запрещено и что малейшее нарушение правил навсегда лишит меня свободы.

– Куда мне ехать? Поменять климат Калифорнии на вечную мерзлоту Аляски?

Я видел: мужик мне что-то не договаривает. Он аккуратно осмотрел квартиру – на предмет алкоголя, наркотиков или чего в этом роде, – прежде чем спросить, как я поживаю. Мой однозначный лаконичный ответ вдохновил его на целый абзац писанины. Он строчил мелким почерком, старательно закрывая листок бумаги ладонью. Напоминал при этом рептилию, которая старательно выдает свои чешуйки за мягкий пушок.

Я чувствовал, что за маской судебного работника скрывается что-то интересное. Сотрудник службы пробации явно нес на своих плечах таинственный и неблагопристойный груз. Каждый жест выдавал в нем психа. Я многое знал об извращенцах (сколько книг перечитал!), и на секунду наши роли поменялись. Он по моим глазам понял, что я догадался, но быстро взял себя в руки и напомнил о том, кто я есть. А чтобы я не позволял себе вольных мыслей, приблизил срок ближайшей проверки.

Два месяца я с энтузиазмом наполнял баки и мыл лобовые стекла. Это была весна шестьдесят седьмого. Тяга к перемене мест не давала мне покоя. Молодые люди моего возраста хлынули в Северную Калифорнию. Многие уже завоевали Сан-Франциско, другие до сих пор туда не доехали из-за нехватки денег.

Один из моих постоянных клиентов работал инженером путей сообщения, он предложил нанять меня за зарплату. Идея серьезной работы мне понравилась. Джаннини расстроился, что я ухожу, но обрадовался, что в обществе, где всё больше молодых людей опускают руки, я в отличие от многих стремлюсь к развитию и прогрессу.

Мир и любовь – эти слова, как мыльные пузыри с ароматами розы и ванили (специально для старушек), бесконечно слетали с губ горемычных представителей моего поколения. Санта-Крус находится между Сан-Франциско и Монтереем[52], поэтому одержимые пацифисты практически захватили и город, и университет, где работала моя мать.

На территорию университета я заходил, чтобы посмотреть, что там происходит. Однажды даже решил навестить мамашу. Я знал, что она личный секретарь декана факультета психологии, и легко ее отыскал. Сказать, что мать не обрадовалась моему неожиданному визиту, – это не сказать ничего. Она побледнела, как труп, а затем позеленела. Однако закричать она, ясное дело, не могла. Никогда в жизни не видел ее такой жалкой. Коллеги зашли в кабинет, позвали ее на обед и, увидев меня, встали как вкопанные: надо же, у эмпайр-стейт-билдинга[53] есть мать! На лицо мы были так похожи, что прикинуться дурочкой мать не решилась. Она стояла посреди офиса, не двигаясь, как тупая лошадь. Я повернулся к ее коллегам и сказал:

– Здравствуйте, я Эл, ее сын.

Они страшно удивились, а самая толстая воскликнула:

– Я думала, у тебя только две дочери!

Я выиграл:

– Могу снять штаны: там неопровержимое доказательство.

Одна из женщин – видимо, не очень доброжелательная по отношению к матери – захохотала так звонко, что декан не выдержал и вышел из своего кабинета. Он не отличался высоким ростом и был одет в белоснежную рубашку с уморительной бабочкой на шее. Он открыл дверь с улыбкой, стремясь разделить с коллегами забаву. Мать представила меня как своего сына. Декан не понял, что в этом смешного.

– Мама не очень гордится тем, что я заливаю бензин в баки калифорнийских автомобилей, вместо того чтобы учиться в престижном университете, поэтому она не любит обо мне говорить.

– Да уж, есть над чем посмеяться, – сказал декан, контролируя интонацию, чтобы никого не обидеть.

Он быстро понял, что в его присутствии необходимости нет, и вернулся в свой кабинет, заглянув предварительно в почтовый ящик с целью хоть как-то оправдать свою нежданную вылазку.

Не говоря ни слова, мать встала и взяла сумку. Она постепенно приходила в себя, больше не боялась, что я всем расскажу правду, однако и не благоволила ко мне. Когда мы вышли на улицу, она сказала: «До вечера, Эл», словно я каждый вечер возвращался домой, и убежала с коллегами.

Я сел на скамейку, сложил руки на груди и огляделся вокруг. Студенты, группами или поодиночке, курсировали от одного здания к другому. Стоило лишь раз на них взглянуть, чтобы составить мнение о состоянии Америки с момента моего заточения. Долгое время все страшно опасались коммунизма, но в итоге США поразил совсем иной вирус. Слава богу, большинство студентов, как я, одевались прилично и уважали окружающих. Однако я чувствовал, что гражданская война не за горами, и знал, к какому лагерю примкну. В течение двух месяцев я разговаривал только с Джаннини, с сотрудником службы пробации и с квартирной хозяйкой. Слишком мало общения, чтобы оценить реальное положение вещей в стране. Я хотел быть полезен для США, я хотел прекратить процесс деградации, которым так упивалась молодежь. Я страстно желал стать сотрудником полиции, хотя понимал, что здесь прошлое наступит мне на пятки.

Вечером я гулял по городу. Проголодавшись, я направился к дому матери с целью получить бесплатный ужин. Дверь она открыла со вздохом и выглядела подавленной.

– Ты сегодня сказала мне: «До вечера»? Или я ослышался?

– Эл, это фигура речи. Ты не можешь войти в дом: у меня гости.

Отлично. На публике она никогда меня не доставала: ей приходилось сдерживать ярость, чтобы не показаться истеричкой. Я толкнул дверь, не собираясь отказываться от ужина. От гнева у матери так исказилось лицо, что мне даже стало интересно, как она сумеет совладать с собой. Мужчина, которого она принимала, оказался стареющим преподавателем психологии. Я решил, что, наверное, он глубоко не удовлетворен в плане секса, раз ухаживает за мужеподобной алкоголичкой с землистым цветом лица и дряблой кожей. Он никогда обо мне не слышал, однако его это не особенно беспокоило. Самец, охотящийся за самкой, может беспокоиться лишь о собственном успехе.

Мать накрыла на стол и нарядилась, как для вечеринки. Профессор возглавлял кафедру психологии и обожал демонстрировать свои способности в профессиональной сфере. Таким образом, он возвышался над людьми и страшно меня раздражал. Он хотел знать, останусь ли я на ночь, не сорву ли его планы.

– Мы с твоей матерью говорили о подростках, которые слетаются в Калифорнию из всех штатов Америки. Что ты о них думаешь, Эл?

– Думаю, что это банда пораженцев, которые выдают себя за пацифистов. Если они будут управлять страной, можно смело отворить двери Штатов перед СССР. Мужчинам даже не понадобится насилие: женщины сами будут отдаваться на растерзание – на ложе из цветов, разумеется.

Профессор счел мой ответ забавным, лед был сломан.

– Я хотел служить во Вьетнаме, но, видимо, у меня больше шансов удариться головой о потолок вертолета, чем быть убитым на войне. Меня не взяли.

– И что ты собираешься делать?

– Хочу получить высшее образование и работать в полиции. Я могу им помочь.

– В чем же?

– Составлять психологические портреты убийц, проводить расследования.

– Ты разбираешься в психологии?

У матери глаза вылезли на лоб.

– Я много изучал психологию в последние годы и даже помогал психиатрам тестировать пациентов, когда работал в Атаскадеро. Я много занимался извращенцами. И шизофрениками тоже. Маниакально-депрессивными расстройствами – меньше.

Профессор оценил мою искренность.

– Почему ты не запишешься в наш университет?

– Я мог бы. У меня есть необходимые дипломы, и, наверное, мама не сказала, но у меня IQ выше, чем у Эйнштейна.

Мать кивнула. Она чувствовала себя, как пиротехник со взрывчаткой в руках.

– Впечатляет.

Он быстро понял, что между мною и матерью не всё в порядке, и, будучи терпеливым человеком, не спешил срывать с нас маски.

Во время ужина я только и говорил о роли отца в жизни человека и о том, как родной отец влияет на психические расстройства. Профессор слушал меня, кивал, а затем произнес:

– Жаль, если ты не продолжишь образование.

Мать сперва делала вид, что не слушает. Затем, видя, что беседа уже не ограничивается формами вежливости, сказала:

– Одного интеллекта недостаточно. Нужны другие качества: упорство, настойчивость, твердость…

– Вы же не хотите сделать из него политика?

На этой шутке мы закрыли тему и перешли к другим мало интересовавшим меня вопросам. Внезапно я раскланялся и ушел.

Бродил я недолго. Я заглянул в первый попавшийся бар, полный фриков, и тут же покинул его. Следующий бар был пуст, и мысль о том, чтобы пить в полном одиночестве, облокотившись на стойку, меня не вдохновляла. Третье злачное место мне понравилось: там тусовались завсегдатаи – на вид в основном консерваторы. Рядом с баром были припаркованы три «Харли», и я окончательно убедился, что попал в свою среду. Я обошел мотоциклы кругом. Они наверняка принадлежали группе друзей – все с высоким рулем на базе FLH 1960[54], хромированные целиком и полностью, вплоть до мельчайших деталей.

С порога я заметил огромные груди барменши и бильярдный стол. Между стойкой и столом суетилась толпа мужиков. Какой-то псих вошел прямо за мной, однако его тут же выпроводили крепкие парни в духе Эдварда Руки-ножницы. Пацифиста трудно вовлечь в драку. Молодой человек с виноватым видом поднял руку и быстренько смылся. Крепкие парни обрадовались так, словно совершили подвиг.

Я заказал «Джек Дэниелз» у барменши, которая, казалось, на всё чихала. Она выглядела заложницей собственных грудей. Хотелось ее расшевелить, проверить, настоящая ли она. Я выпил стопку и попросил вторую. Понял, что меня подозревают в пьянстве, и объяснил, что великану не так легко напиться. Барменша сделала вид, что не слышит. Тогда я заорал, перекрикивая музыку, что прошу подать бутылку вина. От виски у меня изжога.

Рядом со мной устроились два мотоциклиста. Оба держали за руку пухлых убогих девушек: один – блондинку, второй – рыжую. Меня поприветствовали – видимо, из уважения к моему росту. Я выдул уже полбутылки, когда мы разговорились. Собеседники постоянно подливали себе пива. Они отличались крепким телосложением и могли позволить себе много выпить. Люди обычно хорошо ладят, когда у них есть общий враг, а вычисляют они друг друга по одежке. Эти четверо выглядели, как «Ангелы Ада»[55], а я – как папенькин сынок. Я всегда считал, что самый оригинальный способ одеваться – это следовать моде.

Мы заговорили о мотоциклах; парни быстро просекли, что я в этом разбираюсь. Я рассказал им, что оставил свой «Индиан» в Орегоне. Они поняли, что из-за высокого роста мне нужен один из самых больших мотоциклов на рынке, если только я не собираюсь использовать собственные колени в качестве солнечных очков. Меня предложили свести с парнем, который выгодно продавал «Панхед Полис» пятьдесят четвертого года. Качество гарантировали. Идея сесть за руль старого полицейского мотоцикла меня впечатлила. Новенький он стоил тысячу долларов, а этот отдавали за сто пятьдесят. Я согласился, но попросил отсрочки, чтобы скопить деньги.

Парни удивлялись тому, что я с удовольствием работал под раскаленным солнцем и вдыхал смог. Я мог бы упомянуть о своем детстве, о том, как мать приучала меня к адскому пламени, но не стал. Ограничился облегченной версией. Я чинил дорогу на побережье между Сан-Франциско и Санта-Крусом. Тихоокеанский воздух перебивал запах выхлопных газов. «Ангелы Ада» не любили пацифистов-слюнтяев и не одобряли их склонности к обособлению. Психи хотели устроить рай на земле. Ангелам больше нравился Ад. Две противоположные точки зрения без шансов примирения. Я обрадовался. Мне казалось, что принадлежность к какому-то сообществу на время избавит меня от самого себя, хотя длинные волосы и кожаные куртки не мой стиль.

Байкеры – жесткие парни, драчуны, в отличие от меня. Они сказали, что в Монтерее готовится фестиваль популярной музыки и все психи будут там. Я взял еще одну бутылку вина и не помню, как допил ее. Зато помню, что мы с парнями побратались, обнаружив, что наши точки зрения действительно сходятся.

Чем больше они напивались, тем активнее тискали своих девушек. Джеффри даже удалился со своей барышней в туалет – перепихнуться, руку даю на отсечение. Вторая телка последовала бы примеру подруги, но ее парень прилип к барной стойке, как рыба к червячку. Он выпил три или четыре литра пива, не выпуская изо рта сигарету, и признался мне, что лучшие моменты во Вьетнаме – это секс с вьетнамками, добровольный или принудительный. За добровольный приходилось дорого платить, и всё происходило слишком быстро и формально. Парень сказал, мол, если бы девушки лучше делали свое дело, то их реже насиловали бы на рисовых плантациях. Он был рад, что пришел с войны живым, но пережитый ад рвался наружу.

Я не знал, способна ли американская нация сопереживать своим героям, но, судя по глазам бывшего солдата, выбирать нам не приходилось. Я заплатил за выпивку, дружески похлопал по плечу мотоциклиста и покинул бар. Барменша взяла деньги, даже не взглянув на меня. Я провел остаток ночи между двумя мусорными баками и хорошенько отоспался. Проснулся вовремя, чтобы не пропустить автобус до стройки. Солнце уже встало, и я, несмотря на похмельную трещотку в голове, вдруг почувствовал себя живым и на секунду обрадовался тому, что не убил стариков на территории какого-нибудь жалкого штата на Среднем Западе, где, насколько хватает глаз, тянутся безликие равнины.

– Вы нашли мне издателя?

– Я поговорила с тремя, но пока никто не заинтересовался. Если вы раскроете всё, читатели будут шокированы, если ничего – разочарованы. Такие у наших издателей опасения.

Перед ним стопка книг. Он отодвигает ее резким жестом – Сюзан чуть не падает со стула.

– Что вы делаете?

– Меня это достало. Я больше не хочу читать слепым детям всякую чушь. Для меня никто никогда ничего не делает. У меня украли мою историю, чтобы написать биографии, обо мне сняли фильм, имевший мировой успех, а теперь, когда я прошу напечатать мою собственную книгу, двери захлопываются. Вы считаете, я не заслуживаю того, чтобы немного пожить для себя? Мне плевать на новые поколения, Сюзан. У меня с ними нет ничего общего. Человечество когда-нибудь исчезнет, это точно. Вопрос о поколениях – временный. Но я хочу рассказать о том, что пережил, потому что я часть нашего общества, слышите, Сюзан, я его часть.

– Я знаю, Эл, я знаю.

– Тогда зачем вы столько лет подряд ко мне являетесь и смотрите на меня неподвижными глазами, будто замороженная мексиканская дорада?

Сюзан начинает плакать. Он ждет, пока схлынет волна слез, чтобы не усиливать боль презрением. Она берет себя в руки.

– Потому что вы спасли мне жизнь.

Он молчит, словно услышал самые бессмысленные слова на свете.

– Я спас вам жизнь?

– В конце семидесятого. На университет Санта-Круса опустилась ночь, всё заволокло туманом. Я удачно завершила семестр и задержалась, чтобы собрать вещи. Мне надо было в центр, а до автобуса оставалось полчаса. Я стояла под уличным фонарем, хотела тормознуть машину. Подъехал белый грузовичок, оттуда выглянул человек приятной наружности. Я села к вам в машину. Я не боялась, хотя в то время наши места не отличались безопасностью. Ваш рост, ваша видимая сила почему-то вызывали у меня доверие. Вы сказали: «У меня нет времени, чтобы вас куда-то везти. Но если я этого не сделаю, а с вами посреди дороги что-то случится, – никогда себе не прощу». Я объяснила, куда меня везти, и мы разговорились. Вы спросили у меня, хиппи ли я, и если да, то почему продолжаю учиться…

У него такая феноменальная память, что порой ему тошно: ведь он ничего не забывает. Порой у него голова кругом идет, и нападает невыносимая мигрень. Как же он мог забыть ее лицо? Он ее перебивает:

– Вы сильно изменились с тех пор. У вас есть ваша фотография той поры?

Она достает старый снимок. Он тут же ее вспоминает. Время безжалостно. Теперь перед ним неузнаваемые руины. Девушка, которую он когда-то видел, исчезла. Он умолкает, чтобы она продолжила.

– Вы должны были отвезти меня домой. По дороге я рассказала вам о сообществе на севере Сан-Франциско, и мы внезапно решили туда отправиться. Вы помните?

– Прекрасно помню.

– Через несколько месяцев, когда я вернулась в Санта-Крус, все только о вас и говорили. И я поняла, что вы спасли мне жизнь. Я хотела разыскать вас: ведь никто по отношению ко мне никогда не совершал такого акта любви. Понимаете?

– Акта любви?

– Я была уверена в том, что вы ко мне что-то почувствовали, на подсознательном уровне. Я ошибаюсь?

– Какая разница? Я мог бы ответить положительно, чтобы ближайшие лет десять вы спокойно спали, но это бессмысленно. Я никогда вас не любил и не хотел, ни тогда, ни позже.

– Но я знаю, что вы любили меня. В глубине души я уверена в этом. Я чувствую это нутром. Если бы это было не так, то я не пожертвовала бы столькими годами ради вас, я не отказалась бы от жизни с другим человеком. Вы ничего не знаете о женской любви, Эл, но это высшая сила, божественная сила. Я люблю вас уже сорок один год. Но я не сумасшедшая: я не полюбила бы вас, если бы не знала, что вы для меня сделали, когда спасли мне жизнь.

Он не понимает, что происходит.

– Черт возьми! Вы что, сбежали из психушки?

Она молча на него глядит, запыхавшись после гонки воспоминаний.

– Вы сумасшедшая! Я терпеть не мог хиппи! Разумеется, я не причинил бы никому из вас вреда, но я считал вас идиотами; меня бесило то, что вы спите со всеми подряд, принимаете наркотики, валяетесь, где попало, роетесь в мусорных баках, а все деньги спускаете на травку. Вы меня раздражали. Я не одобрял ваше коллективное саморазрушение. Женщины-хиппи вызывали у меня рвотный рефлекс. У вас мозги вытекали из ушей, и, казалось, достаточно нажать на кнопку в черепе, чтобы вам ноги раздвинуть. Гадость. Я пытался вас понять, я вас изучал, методично и долго, однако все ваши психоделические эксперименты произвели на меня впечатление балагана. Даже музыка тех времен… Что от нее осталось? Вы когда-нибудь слушали «Джефферсон эрплэйн» или «Грэйтфул дэд»[56] не под кайфом? А ведь это была самая популярная музыка тех времен. Возвращаясь в дом бабушки с дедушкой через тридцать лет, поражаешься тому, как сжалось пространство, как уменьшился мир, – и становится очень скверно на душе. То же с вашим хиппи-опытом.

– Можете говорить что угодно, но даже если опыт и не удался, то я не жалею. Спустя двадцать веков мы напали на след Христа. Общество было в замешательстве, радикалы тоже. Никто никогда не отрицал насилие, как мы…

– Ганди отрицал.

– Но не в нашей культуре. Мы обезоружили мир. И все наши пророчества сбылись. Человеческий род себя уничтожает. Наши убеждения нас сплотили. А теперь мы все одиноки в этом мире, где правят деньги и рыночные интересы. Мы надеялись этому помешать.

– Но в итоге вам не удалось. Вам не удалось даже слегка замедлить процесс. От всего, что вы сделали, остались только майки больших размеров, которые ностальгирующие идиоты покупают в Хейт-Эшбери. Кто слушает Джоплин и Хендрикса? Кто читает Бёрроуза и Гинзберга? Вы ни разу не приносили их книги, чтобы я прочел для слепых. А Керуак, их мнимый вдохновитель, – кто такой Керуак, скажите на милость? Парень, который всё время проводит в пути, гадая, педераст он или нет?[57] Я знаю, что осталось от всего этого: СПИД. Как заражаются СПИДом? Через трах или через наркоту. Разве это не ваши базовые ценности? У вас абсолютно неправильные представления о природе человека. Человек не рождается добродетельным, чтобы затем стать жертвой коррупции и растления. Человек – рептилия, преследуемая цивилизацией; всю жизнь человек бежит от навязанных ему ценностей. Ваша претенциозность привела к тому же результату, что и идеология, против которой вы столь упорно восставали. Тысячи парней умерли от передозировки или выпали из окна, думая, что умеют летать. Кстати, знаете, что Бёрроуз сделал со своей женой? Он вообразил себя Вильгельмом Теллем и выстрелил в нее. Прислонил к дереву, положил яблоко ей на голову и, вместо арбалета, взял кольт. Прицелился слишком низко, в результате взорвал супруге череп. Но отделался легко. Непроизвольное убийство, знаете ли. Вроде, его даже не посадили. Всё произошло в Мексике или типа того, и поскольку парень находился под воздействием алкоголя или наркотиков, то к ответственности его не привлекли. Невероятно, да?[58] А что нынче творится в мире?

Под впечатлением от рассказа она переспрашивает:

– Что вы имеете в виду?

– Что интересного творится в мире? Я прочитываю километры художественных текстов, но сто лет не держал в руках газету. И телевизор сто лет не смотрел. Парни здесь только спорт включают. А меня просто бесят спортивные журналисты. Никогда не видел, чтобы люди, которым нечего сказать, столько болтали! Правда, остальные журналисты не лучше: никогда не могут остановиться. Как там наш чернокожий президент, хорошо справляется со своей работенкой? Жуткий воображала. Он когда-нибудь отзовет войска из Ирака и Афганистана? В наше время осмысленных войн просто не существует.

Он вздыхает.

– Итак, вы думаете, что я вас любил, что у меня были чувства… Это не так, Сюзан. Ничего личного, я просто никого никогда не любил. Мне знакомо это чувство, но я успел лишь едва коснуться его. Я ощутил на себе его потенциальную мощь, мурашки по всему телу, безмерная нежность, берущая начало не в недрах души, а еще глубже. Любить до изнеможения, до потери пульса, понимаете? Я регулярно восстанавливаю в памяти это чувство. Однако я никогда не мог любить долго. Каждый раз я терпел поражение. Так что интересного творится в мире?

– Всемирный потоп. Всё, чего мы боялись, наступило. Земля истощила свои ресурсы, как старая больная женщина, которой муж по-прежнему хочет доказывать свою любовь каждый день. Америка победила. Никакого коммунизма, никаких мечтаний, единственный идеал – наша модель общества. Через пятьдесят лет в океане будет плавать лишь та рыба, которую искусственно разводят, нам придется носить кислородные маски, чтобы дышать, а цены на воду побьют цены на шампанское. В принципе всё в порядке. Появляются новые страны, адаптирующие нашу модель существования. Оруэлл ошибался лишь в том, что тоталитаризм наденет страшную маску. Куда там! Ничего такого, если только вы не задумаетесь об отупляющем «белом шуме» социальных сетей, о глобальном устаревании всего, что вы покупаете, о сезоне скидок, единственном времени, когда Сизиф отдыхает, о всесилии «Гугла», которому известно о вас всё и который может передать информацию копам, а с помощью телефона вас вычислят всегда и везде. Помимо этого, вы ничем не рискуете. Человечество будет страдать всё меньше и получать всё больше – только вот в Национальный парк придется стоять в очереди гуськом, поскольку люди решили, что плодиться и размножаться полезно для человеческого рода. Теснота, которой обернется подобная демографическая политика, не вызывает у меня большого оптимизма.

Сюзан замолкает и смотрит вокруг. Она словно размышляет и говорит волнами; кажется, она ни в чем не уверена, кроме своей усталости.

– Знаете что, Сюзан? По-моему, у вас маниакально-депрессивный синдром. Буду честен. Я не специалист, мне больше известно об извращениях и шизофрении, однако я способен поставить диагноз. Вам надо обратиться к врачу. Бывшие наркоманы – думаю, вы из их числа – часто страдают от распада личности, депрессии и постепенного разрушения слабых нейронных связей. Я не кидаю в вас камень: я сам, например, много пил, хотя и не очень долго. Но уверяю вас, вы должны проконсультироваться со специалистом.

– У меня нет средств.

– Это другой вопрос.

Молчание упорядочивает наши мысли.

– Не знаю, Сюзан, увидимся ли мы снова. Меня переводят в «Анголу». Не знаю, сколько времени займет процедура.

– Чем вы займетесь, если не будете больше читать для слепых?

– Буду заниматься лошадьми и другими заключенными. Там моя жизнь будет менее скучной. Сначала меня здесь навещали люди; я играл с ними, манипулировал ими. Я возненавидел их за то, что они даже не пытались меня понять. Каждый частично узнаёт во мне себя и, словно в полудреме, предается созерцанию. Понимаете, Сюзан? Я не сею вокруг себя добро. И, по правде говоря, не сильно к этому стремлюсь. Я начал писать мемуары и знаю, что в них не хватает того самого компонента, который делает текст литературой: сопереживания. У Чехова и у Карвера это есть. Я привожу в пример их обоих, потому что второй считал себя наследником первого. Даже Селин и Гамсун, которые, согласно биографам, оба отличались скотским характером (Селин – еще больше, чем Гамсун, чьи дурные поступки объясняются в основном ранним одряхлением ума), писали книги, полные сопереживания по отношению к роду людскому, и тем самым искупали свои грехи[59]. Ничто в вас меня не волнует, Сюзан, ничто, впрочем, как и в остальных женщинах. Если бы вы умерли завтра, то переживал бы я не больше, чем за любого незнакомца. Уже несколько месяцев мне снится один и тот же сон. Пейзаж мне знаком: горная дорога между Медфордом и Голд-Бичем[60]. Дорога бесконечная, вьющаяся; лес густой и темный, как легенда; обрывы головокружительные, и вокруг ни одной тропинки. Когда видишь вдали Голд-Бич и пепельные волны, накатывающие на берег, чувство такое, будто гора с плеч. Каждую ночь мне снится лес, словно тупик, конец моего рода. Ни у одной из моих сестер нет детей. Вторая так и не нашла себе мужика, а первая умерла беременной из-за ожирения. Моя младшая сестра не так уж и плоха. Я помню, в детстве мы даже иногда бывали заодно; она пыталась со мной сблизиться. Здесь она навещала меня раз десять, в самом начале. Что сказать, она не знала – просто смотрела в потолок, ожидая от него совета. Она приносила мне огромные неудобоваримые пирожные с кремом. Ее постоянно раздирали противоречия, природа которых мне не ясна. Навещать меня она перестала задолго до того, как умерла в своей квартире в Окленде[61]. Иногда я надеюсь, что отец, которого так и не удалось найти, зачал позднего ребенка, чтобы искупить наш позор.

Ремонтировать дороги мне нравилось, но не более того. Дни начинались рано. Мы работали командами, человек по десять, каждый на своем месте, покидать которое запрещалось. Поскольку я не получил специального образования, то мне чаще всего поручали регулировать движение на участках, где шли работы. Автомобилисты издалека видели, как я машу оранжевым флагом. Я знал, что не продержусь на такой работе всю жизнь. Тем паче что дедушка, которого я убил, посвятил себя дорогам целиком и полностью, а я не хотел ему подражать.

От запаха жидкого дымящегося асфальта меня тошнило. В те времена у меня от алкоголя очень ослабла печень. Я много пил после каждой встречи с матерью и в какой-то момент перестал останавливаться. С каждым разом ранний подъем на работу давался мне всё тяжелее. Однажды утром, после безумной пьянки в баре напротив городского суда, я решил не вставать. Я сознательно валялся в постели до десяти утра. В полдень я забрал у администрации жалованье и распрощался с коллегами. Я не соврал: от запаха бензина и асфальта меня выворачивало наизнанку – я больше не мог продолжать. Коллеги проводили меня вполне сердечно.

После обеда я отправился выкупать «Харли». Видимо, я произвел хорошее впечатление на хозяина: зная, что ищу работу, он предложил мне торговать подержанными тачками. Я сразу же согласился. Представляя, как покачу по дорогам на мотоцикле, я ощутил радость, которую до сих пор бережно лелею в сердце. Каждый вечер в конце недели я мчался со скоростью ветра, подставляя лицо небу и солнцу, ощущая себя живым.

В глубине души я полагал, что эти поездки помогут мне бросить пить. Лейтнер часто повторял мне: алкоголь приобрел широкую популярность у рода человеческого, потому что оказался лучшим транквилизатором. Алкоголь меня успокаивал точно так же, как иных возбуждал. После одной-двух бутылок вина я попадал в чудесный мир – в мир спокойствия и гармонии, который многие мои современники искали в искусственном раю. Ни третья, ни четвертая бутылка никогда меня не дурманили и не толкали на безумства, как персонажей Буковского[62]. Я знал, что алкоголь ведет меня в никуда. Я видел, как он уродует мою мать, испещряет ее лицо морщинами, приводит ее в состояние полнейшего отупения. Алкоголь делал ее жестокой, и мне не оставалось ничего иного, кроме как тоже напиваться, чтобы хоть как-то переносить злобу, которой пьяная женщина делилась столь же щедро, сколь прихожанки церкви делятся Божьей милостью с африканскими сиротами.

Мне не с кем было поделиться хорошими новостями, поэтому незадолго до ужина я отправился к матери. Она уже порядочно набралась и выглядела воодушевленной: это предвещало неминуемый приступ агрессии. Я сообщил, что купил мотоцикл и устроился работать продавцом.

– Не знаю, стоит ли мне радоваться тому, что однажды ты разобьешься на мотоцикле, Эл. Ты знаешь: зрение у тебя плохое, и ездишь ты слишком быстро. Не вижу, чем эта работа лучше ремонта дорог. Там хотя бы какой-то карьерный рост обещали. Все-таки крупная компания. Впрочем, не важно. У меня тоже новости: я переезжаю в Эптос[63]. Этот дом мне слишком дорого обходится, и здесь я не была счастливой. Почему ты не попытаешься поступить в университет? Ведь школьный диплом позволяет.

– Это что-то новенькое. Я думал, ты не хочешь, чтобы я к тебе приближался.

– Я же не про Санта-Крус говорю, а в принципе. В Калифорнии много университетов.

– В любом случае, учиться поблизости от тебя я не стану.

Она посмотрела на меня мутными глазами.

– Я не понимаю, Эл, почему ты меня совсем не любишь. Я сурово обращалась с тобой, когда ты был маленьким, но ради твоего же блага.

– Моего блага?

Мы молчали, не глядя друг на друга. Словно медведи, случайно встретившиеся посреди леса безо всякого желания выпускать друг другу кишки.

Я прервал молчание, не зная, чем закончится моя речь.

– Если бы я тебя не любил, то не стал бы врать психиатру. Я сказал ему, что в Монтане была лестница, которая вела в подвал. Хотя ты знаешь: на самом деле туда попадали через дверцу в полу под твоим любимым креслом.

– И что это меняет?

– Не знаю. Я не сказал психиатру и о том, что ты била меня ремнем, отделанным металлом, – огромным ремнем, который оставлял фиолетовые следы на коже. Я не рассказал и о том, как старшая сестра пыталась принудить меня к сексу. Мне было лет восемь. Когда я пришел к тебе за помощью, ты от меня отмахнулась. Твоя любимая дочка, как всегда, ни в чем не виновата. Я не хотел портить твою репутацию: я терпел то, что мог вытерпеть. Просто хочу, чтобы ты знала. Скажу тебе еще кое-что. Ты думаешь, я единственный мужчина, который тебя никогда не оставит? Может быть. Но не обольщайся. Я не такой, как отец и все те, кого ты выбирала ему на замену. Ты обречена на одиночество. Это твой выбор, мама. Я знаю, что ты во весь голос орешь, будто изобрела феминизм первой из женщин на планете. Я не стану его жертвой.

Мать не любила, когда над ней брали верх.

– Что ты несешь, сопляк? Думаешь, для мужчин я теперь пустое место и удовлетворюсь наличием сыночка-преступника? Ты просто больной, Эл, тебя еще не вылечили.

– Вместо того чтобы оскорблять, лучше познакомила бы меня с девчонками из университета. А то пьяные сучки вроде тебя, которых я цепляю в барах, меня уже достали.

– Ни одна девушка из университета не согласится с тобой встречаться. Ты не стоишь их ногтя. Думаешь, я стану портить свою репутацию? Эй, девочки, дайте-ка я вам представлю своего сына, который пять лет провел в психиатрической лечебнице за то, что подстрелил бабушку с дедушкой. Он подает большие надежды: может, станет губернатором Калифорнии. Помню, доктор Кэдуик меня предостерегал, когда я забеременела: «Не нервничайте, не дергайтесь, мадам Кеннер, а то будут преждевременные роды!» Если бы я увидела того доктора сейчас – я сказала бы ему, что умудрилась родить недоразвитого ребенка точно в срок. Вот что я сказала бы!

«У присяжных» – бар без единого окна на темной площади напротив Дворца правосудия Санта-Круса. Удивительное строение, совершенно не сочетающееся с городом, словно ребенок раскрасил его в яркие цвета. Хотя город стоит на разломе Сан-Андреас, никакие драмы ему не страшны: здесь царят легкость и беззаботность. Гигиеничное место. Иногда мне хотелось остановить группу людей на Тихоокеанском шоссе и спросить: «Страдал ли хоть кто-нибудь из вас когда-нибудь?»

С тех пор как мать переехала в Эптос, я не помню, чтобы вылезал из бара «У присяжных». Обычно я пил до закрытия. Для большинства копов из Санта-Круса бар тоже был домом родным. Некоторых устраивала близость Дворца правосудия – некоторые, наоборот, прятались в баре от жен и семейных разборок. Купив «Харли», я словно переиграл свою судьбу. Я мечтал стать копом, копом-мотоциклистом, и с каждым днем желание становилось всё сильнее. Дело не в детских мечтах – не знаю, как объяснить собственную идею-фикс, – я просто нутром ощущал необходимость стать копом. Я хотел перейти на светлую сторону и укрепиться там.

Несколько месяцев иллюзии побеждали реальность. Я знал, что рано или поздно меня разоблачат, но старался избегать лишних вопросов. Тем временем моя компания вдохновляла копов. Подростки моего возраста в те времена считали полицейских порядочными свиньями. Отрицание власти переходило всякие границы, и копы просто не представляли, как реагировать. Мое поведение им нравилось, поскольку я никогда не позволял себе крайностей, и, следовательно, считался хорошим парнем.

Мужик, знающий, что единственное место, где он может увидеть свой орган, – зеркало, ставит на себе крест и безропотно принимает судьбу. Один старый коп мексиканского происхождения, который часто засиживался в баре допоздна вместе со мной, был из числа именно таких людей. Его живот размером с пивную бочку вываливался из штанов и волочился чуть ли не по полу. Когда он писал, он не видел свое сокровище и с трудом попадал в унитаз. Иногда я думаю – кроме шуток: не потому ли у него разладились отношения с женой?

Мы с ним много болтали. Его единственный сын покинул дом, чтобы примкнуть к сообществу в Сан-Франциско, и коп выражал свое беспокойство на мой счет. Его сын всё послал к чертовой бабушке ради альтернативных хипстерских убеждений[64] и поселился в Санта-Крусе, городке между Лос-Анджелесом, где балом продолжали править деньги, и Сан-Франциско, где восторжествовал революционный дух. Я пытался успокоить беднягу. Я не очень много знал о маргиналах, но представлял себе их психологический и социологический тип.

Когда я заикнулся о своем желании служить в полиции, он честно сказал, что из-за моего роста мне ничего не светит. Он понимал, что это дискриминация, и ему было жаль: он считал, что я неплохо справился бы. Отвечая на вопросы о себе, я знал, что вру и что мне придется потом придерживаться именно этой версии. Вранье интересовало меня не больше, чем правда, но я отлично знал, что одно не должно особенно отличаться от другого. Я приехал в Калифорнию к матери, проработав несколько лет ассистентом психолога в частной психиатрической больнице в Монтане. Однако Рейган[65] так урезал бюджет в этом секторе Калифорнии, что мне пришлось переехать и продавать мотоциклы «Харли-Дэвидсон».

Копу моя история по душе. Он рассказал ее всем коллегам, в частности главе уголовного розыска Дигану, ирландцу с большой головой. Мы симпатизируем друг другу, потому что оба не можем найти мотоциклетный шлем по размеру. Диган водил старый «Харли», на котором по воскресеньям отрывался по полной программе. Этот коп меня восхищал. И мне хотелось ему понравиться. С нашей первой встречи я пытался выглядеть примерным молодым человеком, лишенным пороков и пропагандирующим ценности США. Приближаясь к Дигану, я чувствовал, что моя личность выходит на орбиту, для которой он является центром притяжения.

Диган был сдержан и спокоен, как и положено уголовному следователю. Почти каждый вечер он заглядывал в бар «У присяжных» выпить пива, прежде чем отправиться домой ужинать. Никогда не задерживался надолго, если только работа не обязывала. Со мной он вел себя доброжелательно, однако держал дистанцию: с его точки зрения, я, как любой гражданин, являлся потенциальным подозреваемым. Я заметил, что он за мной внимательно наблюдает и слушает больше, чем говорит.

В те времена я ощущал необходимость говорить и в пьяном, и в трезвом виде. За четыре года больницы я успел пообщаться лишь с двумя психиатрами и с преподавателем литературы, извращенцем. А до того я помню лишь долгие односторонние беседы с собакой, вот и всё.

Мне так хотелось поговорить по душам, что когда Диган перестал мною интересоваться, я купил подержанный «Форд гэлэкси»[66] – забавное стечение обстоятельств.

Каждый вечер я возвращался с работы, оставлял мотоцикл, садился на «Форд» и медленно ехал по Хай-стрит в направлении университета, расположенного на возвышенностях Санта-Круса. Университетские здания скрывались за деревьями. Лани на холмах кормили своих детенышей травкой, не обращая никакого внимания на студентов. Средоточие такого количества умов в одном месте меня завораживало, и каждый колледж я воспринимал, подобно разным извилинам одного мозга.

Мать считала, что я не сто́ю и мизинца студентов, поэтому я наблюдал за ними, пытаясь понять, что нас так уж сильно отличает. Я не злился на них за то, что мать меня презирает, однако они меня интриговали: я знал, чем они интересуются, к чему стремятся, о чем мечтают. В те времена я совершенно не мог заставить себя поддерживать диалог ни с кем, кто ставит себя выше меня. Единственным способом общаться со студентами, не чувствуя себя слабым звеном, оказался автостоп. Когда я оказывал ребятам услугу, они благодарили меня, чувствовали мое превосходство и уважали мои размеры.

Я не выбирал друзей – я просто проезжал мимо университета и, как только видел парня или девушку с поднятой рукой, останавливался. Обычно я подвозил ребят до дому и, когда мне предлагали вернуть деньги за бензин, великодушно отказывался. С начала десятилетия автостоп вошел в моду у молодежи. Студенты, которых я подхватывал по дороге, хотели отплатить мне приятной беседой, которая, впрочем, редко длилась дольше четверти часа: примерно столько мы добирались до центра города. Неприязнь к хиппи никак не сказывалась на моих водительских способностях. Напротив, я решил всё о них разузнать. Во-первых – потому, что моих друзей-копов, завсегдатаев бара «У присяжных», страшно беспокоило их поведение. Во-вторых – потому, что меня интересовали психология и антропология.

Мое стремление к общению быстро переросло в зависимость. Я высаживал одного студента, чтобы заняться другим, парнем или девушкой. Девушки часто сомневались, хотя в ту пору автостоп еще не имел дурной репутации. Впрочем, истории о маньяках и насильниках уже успели всем попортить нервы. Хиппи, адепты свободной любви, не так боялись принудительного секса, как богатенькие отличницы с Клифф-Драйв. Чтобы произвести хорошее впечатление, я смотрел на часы с видом очень занятого человека: мол, не уверен, что есть время кого-то куда-то подбрасывать. В итоге все таяли. Воображалы из буржуазных кварталов следовали тому же стереотипу поведения, что обычные девчонки. Сперва они боялись меня, затем чувствовали благодарность за услугу и, наконец, презрение к парню из низшего общества, который пережрал гамбургеров и скоро умрет от ожирения.

Я, наверное, мог бы врать насчет своей матери – говорить, что она преподает какую-нибудь науку в университете, – но я не хотел. Сказать о матери добрые слова – непосильный труд даже ради того, чтобы впечатлить девушку. Презрение меня бесило, снисходительность – тоже. Порой мне хотелось пронзить кулаком небо или проломить череп глупышке, которая так разочарованно смотрела на меня, когда я представлялся продавцом мотоциклов. Впрочем, я всегда себя сдерживал, задавал барышням массу личных вопросов, а затем высаживал возле дома и улетал восвояси.

Они вечно хвастались, в частности своей семьей, и это выводило меня из себя. Ни одного жалкого типа – все сплошь доктора наук, предприниматели или титулованные спортсмены. Я успевал лишь вспомнить парочку заслуг своего отца, за что удостаивался высоко поднятых бровей, а затем секунда – и снова бравада, поток замечательных обстоятельств, приведших к рождению Мари, Лилли, Сары или Кэти. Прекрасные американки с нежной кожей и ухоженными ногтями жили в чудесном защищенном мире.

Они редко смотрели на меня как на человека, скорее – как на потребителя отходов производства их высокопоставленных отцов. Вряд ли я смог бы выносить этих претенциозных дурочек при других обстоятельствах, хотя сексуально они меня привлекали. Блондинки или брюнетки, девушки из хороших семей не имеют ничего общего с простолюдинками. Я чувствовал, что могу очень сильно захотеть такую девушку. Они напоминали мне детей Кеннеди, которых учили, что деньги оправдывают всё, – и не важно, как их заработали. Освальда следовало бы признать святым за то, что он показал народу силу воли Господней. Так я говорил своим попутчицам, когда они выдавали Кеннеди за Христа. Невзирая на моду, многие семьи придерживались республиканских ценностей. Для некоторых молодых людей присоединение к хиппи было реакцией на удушающую атмосферу республиканского общества.

Иные девушки садились в мой «Форд» без вопросов. Даже сигарету не успевали загасить. Они упирались виском в окошко и просили меня поставить другую музыку. Предлагали закурить – я вежливо отказывался. Большинство, за исключением нескольких бунтарок, казались мне блаженными – я их терпеть не мог. Я бы с удовольствием отправил их в парикмахерскую, а потом в душ. Однажды я так и сказал одной девушке.

Накануне я поссорился с матерью и никак не мог прийти в себя. Одной девушке я рассказал об отце, и она заметила, что он обращался со мной, как Гитлер с евреями. Я не сильно обрадовался такому замечанию. Меня раздражала мода. Меня раздражали предложения заняться сексом посреди леса. Девушки меня не знали – они просто жалели меня: за внешний вид, за комплексы, за нейлоновую рубашку с коротким рукавом, за дурацкие усы.

Помню, одна высоченная девица через пять минут разговора принялась меня провоцировать и обзывать скрытым гомосексуалистом за то, что я не влюбился в нее с первого взгляда. Девушка была очень красивой, но когда она сочувственным тоном предложила отсосать, мне захотелось ее придушить. Она почувствовала дурное предзнаменование и спросила, далеко ли я смогу уехать на мотоцикле. Я ответил, что один могу уехать далеко. Она едва помахала мне рукой, когда я высадил ее на месте.

О себе я всегда всем рассказывал одно и то же. Я хвастался подвигами отца, объяснял свое присутствие на территории университета маминой работой и называл себя лучшим продавцом месяца. Я продавал мотоциклы выгоднее всех, однако этот факт не впечатлял ни хиппи, ни богачек, ни отличниц.

Венди и ее подружка посмотрели на меня с восхищением, когда я похвастался уровнем продаж. Они не были ни хиппи, ни богачками, ни даже студентками. Я подцепил их на Хай-стрит уже за университетом. Венди могла бы быть настоящей красоткой. Покатые плечи, потрясающая грудь, живот, слишком большой для ее возраста, и лицо, свежее и умное. Подружка сильно ей уступала: ее лицо, усеянное прыщами, вызывало лишь одно желание – хорошенько пройтись по нему наждачной бумагой. Она подчинялась Венди и ничего не делала без согласия подружки. В какой-то момент я принял их за лесбиянок. Когда я это произнес, они расхохотались, и Венди, положив ладонь на плечо подруги, сказала:

– Думаешь, если бы я была лесбиянкой, то спала бы с такой сучкой?

Она говорила без злобы – просто подчеркивала негласные правила съема. Девушки казались немного праздными, меланхоличными, не ждущими ничего особенного от жизни; они еще не определились со своей судьбой.

Я предложил пообедать вместе, уточнив, что, увы, не могу их угостить. Мы направились к парку аттракционов, который занимал добрую половину Бич-стрит. Между колесом обозрения и туристической лавкой были сплошные комнаты ужасов. Бургеры были не дороже, чем везде, но и не крупнее. Моя прожорливость впечатлила подружек: они быстро поняли, что парень, который ест за троих, не в состоянии платить за всех.

Венди встречалась с продавцом овощей из супермаркета. Он их распаковывал, не неся никакой ответственности, и Венди не слишком его любила. Мэрилин, которую родители назвали в честь актрисы, не отдавая себе отчета в том, насколько это жестоко, занималась исключительно личной жизнью подруги. Венди не распространялась о любовных отношениях и для своего возраста была достаточно скрытной.

Я быстро понял, что мы оба толком не знаем, чего хотим. Она работала секретаршей у дантиста и думала, не продолжить ли обучение. Но какая уж тут учеба, если ничем толком не интересуешься? Она считала себя созерцательницей – Мэрилин, скорее, воплощала действенное начало. Я хорошо себя чувствовал в компании девушек, которые зря не болтали. Мне хотелось наведаться в бар «У присяжных», но Венди и Мэрилин там не ждали. Сперва я отвез домой Мэрилин, затем Венди. Они с отцом жили в перестроенном мотеле. Я высадил ее в тот самый момент, когда ее отец вышел из машины. Диган не привык удивляться, поэтому, увидев меня, просто слегка поднял брови:

– Вы знакомы?

Венди развеселилась, узнав, что я знаю ее отца.

– Иногда мы вместе пьем пиво в баре напротив суда.

Диган рассказал, как мы познакомились.

– Ваша дочь ловила машину на Хай-стрит. Я решил, что со мной она в большей безопасности, чем с кем-то другим.

– Правильно. Она мое сокровище. Выпьешь пивка?

Мы поднялись в просторную, кое-как обставленную квартиру. Окно выходило на парк аттракционов и полоску океана. Машины проносились мимо, но их почти не было слышно. Мы устроились на балконе, вокруг пластикового стола. Диган достал из холодильника три бутылки пива и улыбнулся мне. Венди потерла глаза, словно стараясь не уснуть.

– Простите, вина нет.

– Ничего, я пью его только в баре.

– Ты слишком много пьешь. Я видел тебя в деле. Это пройдет.

Я кивнул.

– Где вы встретились?

– На Хай-стрит. Я выходила с работы, – ответила Венди.

– Я думал, ты на автобусе ездишь.

– Обычно да, но тут за мной зашла Мэрилин. Мы прогулялись и решили поймать машину.

– А ты откуда возвращался?

Я несколько секунд молчал. Сложно признаться в том, какое удовольствие доставляет автостоп, даже если в этом и нет ничего зазорного.

– Я навещал мать.

– Она здесь живет?

– Она секретарша декана факультета психологии, но живет в Эптосе. Недавно переехала.

– А отец?

– Живет в Лос-Анджелесе с новой женой. От него давно ничего не слышно.

– Ты хорошо ладишь с матерью?

– Мы разные.

– Зато она у тебя есть. Пользуйся шансом: Венди потеряла мать в возрасте одиннадцати лет.

Венди не отреагировала.

– И вы потом не женились? – спросил я.

– Женщина, которая хочет жить с полицейским, – это женщина, которая хочет жить без мужчины. Мне такое не по душе. Мать Венди – исключение. Другой не нашел. Мне сказали, ты хочешь служить в полиции?

– Да, но сержант Рамирес говорит, я слишком огромный.

– Увы, это правда. Какой у тебя рост?

– Два метра двадцать сантиметров.

– Ужас. В полицию берут гномов, но не великанов. И не спрашивай почему. Правила, как топор. Ты сейчас работаешь продавцом «Харли», да? Не нравится?

– Думаю, я способен на большее. В школе я проходил тесты. У меня IQ выше, чем у Эйнштейна.

– Тогда не надо работать в полиции, сынок. – Он улыбнулся своей привычной грустной улыбкой. – А что тебя еще интересует?

– Психология. Я работал в психиатрической больнице в Монтане. Полезная для общества работа. Может, поступлю в университет.

– Хорошая мысль. Но если ты будешь заниматься психиатрией и анализировать уголовников, то я не уверен, что мы сможем общаться дальше. Психиатры – полные кретины: смотрят на меня, как на ископаемое; думают, что между кожаным футляром и сталью нет ничего – ни капли интеллекта, ни капли сострадания.

– Просто всех пациентов пытаются подвести под какую-то схему. Ни во что не ставят индивидуальность. С другой стороны, в психиатрии каждый случай уникален. Однако, по долгу службы, его обязаны классифицировать. Криминальные патологии – сложная вещь: тут не обойтись без проблемы ответственности.

Небо затянуло тучами, но дождь еще не пошел.

– Венди тоже должна снова учиться. Ты должен ее в этом убедить. Правда, Венди?

– Чему учиться?

– Хочешь всю жизнь работать у дантиста? Не самая увлекательная профессия, да, Эл?

– Может быть.

Венди встала, чтобы принести еще пива. Диган воспользовался моментом:

– Проблема Венди в том, что ей не хватает уверенности. Это, несомненно, связано со смертью матери. Я бы отправил ее к психологу, но не доверяю им совершенно. Видел бы ты ее дружка! Он овощи распаковывает в лавке. А потом серфингом занимается. Что за бред: стоять на доске и отбиваться от волн!? В свободное время он встречается с Венди, и они слушают музыку. Для меня это не музыка, это шум бесполезный. Они часами молчат. Неврастения какая-то, преклонение перед выдуманным богом. От этого парня Венди нет никакого проку. У него мозг размером со спичечный коробок. Он никакой. Он слабак. В его возрасте я в Тихом океане убивал японцев.

– А мой отец убивал немцев.

– Где он служил?

– Специальные войска. Форт Харрисон. Монтана.

– Как они назывались? Я забыл.

– Дьявольская бригада.

– Точно. Представляю себе, чего он за войну насмотрелся. Теперь мне ясно, как тебя воспитывали и почему ты такой упрямый.

Венди вернулась с пивом, и мы спокойно выпили, беседуя, словно родственники.

– Если на этот уикенд ни у кого нет планов – можем прокатиться на юг на мотоциклах. Как вам такая идея?

Я чуть не подпрыгнул от восторга. Не из-за Венди. Она была красоткой с прекрасными глазами и тонкими чертами лица. Однако она меня не привлекала. Я радовался доверию ее отца. Чувствовал настоящее удовлетворение. После третьего пива мы распрощались. Я хотел отправиться в бар, но не хотел, чтобы Диган знал о моем пьянстве.

Я сел в машину и отправился взглянуть на новый дом своей матери. Эптос – в пяти минутах от Санта-Круса. Впрочем, я немного поскитался, прежде чем добраться до места. Среди разрозненных участков я не сразу нашел нужный. Пришлось окликнуть парня, который, склонившись с фонариком над мотором старого «Форда», никак не мог заставить колымагу тронуться.

Дом моей матери стоял на отшибе, чуть выше других построек, и выглядел довольно обшарпанным: серо-голубой рисунок на стене почти полностью облупился. В окнах горел свет. Мать открыла дверь. Судя по наряду, она принимала гостей. Она представила мне Салли Энфилд, секретаршу, которая поздоровалась со мной с видом побитой собаки, как бы извиняясь за свое жалкое существование. Мать заводила себе только таких подруг. Она пребывала в хорошем настроении – видимо, потому, что уже набралась; Салли производила впечатление такой же пьянчужки. Она явно испугалась моих размеров, но тут же сделала моей матери комплимент: какой, мол, хороший мальчик. Мать взглянула на меня так, словно видела впервые, затем скорчила гримасу и налила себе еще вина.

Мать с подругой пили и болтали, не заботясь о том, чтобы задавать мне какие-либо вопросы. Они обсудили всех сотрудников, профессоров и учеников. Никто не ускользнул от их внимания. Мать воображала себя Элизабет Тэйлор в фильме «Кто боится Вирджинии Вулф?»[67], однако ее рост, крупные черты лица и очки с толстыми стеклами делали ее просто смешной. Я решил больше не ждать и попросить у матери денег взаймы. Я не собирался этого делать, но мне было слишком скучно.

– Эх, Салли, я не удивлена: иначе он ко мне не пришел бы!

Мать продолжала, меряя гостиную неуверенными шагами:

– Этот звереныш никогда не спрашивает, как у меня дела! Но я всегда для чего-нибудь ему нужна. Он считает, что я плохо с ним обращалась, когда он был ребенком, и якобы поэтому он наделал столько глупостей… не буду тебе рассказывать. Салли, если ты услышишь правду об этом мальчике, то решишь, что я напилась. Скажу тебе при свидетелях, Эл: денег у меня нет. Я и переехала сюда, потому что у меня нет денег. Ясно?

Черная дыра, в которую я проваливался каждый день и которая уменьшилась с появлением Дигана, снова разверзлась передо мной.

– Мне просто не на что купить бензин для мотоцикла, вот и всё. Черт возьми, не стоит превращать это в трагедию. Я пошел отсюда!

Покидая гостиную, я услышал:

– И эта свинья еще хочет, чтобы я его со студентками познакомила! Салли, ты представляешь себе студенток университета в компании этого хама, который навещает мать только для того, чтобы клянчить у нее деньги?

Проходя мимо кухни, я открыл сумку своей матери, взял деньги и вышел. Я знал, что снова увижу эту Салли с землистым цветом лица. Мать всегда укрепляла свои отношения с людьми, прилюдно меня оскорбляя. Демонстрируя непристойность наших отношений, она словно завоевывала человеческое доверие. Я сел в машину и почувствовал себя нехорошо. Отъезд, приезд, скука – всё во мне отзывалось болью. Каждый раз после встречи с матерью мне хотелось напиться, чтобы почувствовать себя живым. О радости жизни я и не мечтал. Только бы ощутить, как бьется сердце! Только бы не остаться безнадежно одиноким! Никто не в состоянии ни разделить со мной одиночество, ни хотя бы понять меня.

Спасением оказывается лишь акт абсолютного отрицания жизни, абсолютного отказа от нее, абсолютного отчуждения, отстранения. Тогда ты просто ждешь, что общество прервет твою единственную связь с миром. Наверное, именно в таком состоянии Освальд убил Джона Кеннеди. Лично Кеннеди ничего ему не сделал. Но убийство идола демократов всего мира – отличный способ заткнуть черную дыру в сердце.

Роберт Кеннеди должен был предвидеть, что однажды на его пути встретится сломленный человек, у которого внутри зияет пустота[68]. Я видел Кеннеди в Сан-Франциско, он тогда показался мне приговоренным к смертной казни. Прошел в двух шагах от меня, вздрогнул и побледнел, когда у его машины взорвалась петарда, тонкой рукой смахнул со лба прядь волос, а я подумал: «Да, дружище, ты долго не протянешь: кто-нибудь обязательно заткнет тобой дыру в своем сердце». Диган, услышав мой рассказ, изумился: он не думал, что история может повториться. Однако после победы Кеннеди на праймериз в Калифорнии, после торжественной речи в отеле «Амбассадор» в Лос-Анджелесе и после огнестрельного ранения сомнений у полиции не осталось.

Диган позвонил мне домой. Он никак не мог прийти в себя, хоть и старался держаться.

Мои предсказания сильно впечатлили завсегдатаев бара «У присяжных».

Сотрудник службы пробации, как всегда без предупреждения, постучал в дверь, когда я собирался на работу. Он получал удовольствие, тираня меня и перерывая мое жилище в поисках алкоголя, наркотиков, трупов, чего угодно. Я никогда не пил в одиночестве, особенно у себя. Я попросил, чтобы меня сняли с учета и освободили от постоянных проверок. В ответ мужик что-то пробурчал неуверенным голосом – словно боялся потерять клиента.

Зарплата не позволяла мне осуществить всё, чего я хотел. Я проводил жизнь в движении, а движение требует бензина. Поездки на машине и автостоп обходились недешево. Кроме того, я выпивал литры вина в баре и покупал пиво копам. Выпивка словно помогала мне не совершить огромную глупость. Я не знал, какую именно, но точно знал, что – огромную. По вечерам я мчался на мотоцикле куда глаза глядят, доезжал до границы штата, но никогда ее не пересекал: боялся снова оказаться в психушке. Ездить по дороге днем не так весело. Ездить ночью – несравненное удовольствие, ощущение свободы и силы. Я не смотрел по сторонам и ничего не видел, кроме городских огней. Иногда я до утра катался по Сан-Франциско. Мне нравилось подниматься и спускаться с холмов в предрассветном тумане. Хейт[69] кишел хиппи; я наблюдал за ними со стороны, а затем рвал когти, достигал скорости ветра и летел на север. Возвращался домой в состоянии экстаза, легкого безумия и полного изнеможения.

Я успевал побриться, переодеться, подровнять усы и начать рабочий день. Спустя месяцы клиентура стала мне надоедать. В основном приходилось общаться с «Ангелами Ада», толстыми, ограниченными, тупыми, отмороженными. Они культивировали в себе варварство, и рев мотоциклов по сравнению с грубой речью казался соловьиной песней. Я терпеть не мог этих придурков.

Когда Диган не задерживался на работе, воскресными вечерами мы катались вместе. Он любил ездить на юг, за Монтерей. Возвращались мы на рассвете. Я брал с собой сэндвичи и пиво, а Диган – Венди. С тех пор как у меня появилось пассажирское сиденье, Диган иногда доверял Венди мне. Я ехал впереди, чтобы Диган не терял дочь из виду. Я всё делал, чтобы ему угодить.

Я знал лишь сумеречную Калифорнию, ведь смотрел на нее по ночам. Мой отец считал Лос-Анджелес городом мечты. Иногда я плакал, думая об этом. Атаскадеро напоминал о том, что меня объявили сумасшедшим.

Мы редко спускались ниже Биг-Сюра[70] – к берегу, где дорога петляет, уходя в океан, где океан так и норовит проглотить редкие домики вместе с их славными богатыми обитателями. Крутые спуски вызывали головокружение, но поражали красотой открывающихся видов. Бесконечность и пустота притягивали меня, и, возвращая Венди отцу, я мечтал о большом прыжке и полете.

Иногда мы останавливались в Кармеле. Я в жизни не заглядывал ни в Санта-Барбару, ни в Беверли-Хиллз[71] и не представлял себе, как живут миллионеры, у которых всё есть и которые забоятся только о том, как спокойно провести старость, купаясь в шампанском. Люди на пляже поглядывали на нас подозрительно. Они парами прогуливали маленьких смешных собачек, подстриженных по последней собачьей моде, и беспокоились лишь о белоснежности своих водолазок. Наверное, детей эти удивительные обыватели рожали только тогда, когда не могли завести собаку. Маленькие ухоженные садики, где деревья подреза^́ли не иначе как маникюрными ножницами, глядели на прохожих подчеркнуто презрительно.

Мы припарковали мотоциклы у пляжа, чтобы искупаться и поджарить сосиски в пещере. Диган после второго пива уснул на полотенце. Венди устроилась лицом к солнцу, тыльной стороной ладони прикрыв глаза. Я забрался в тень, прислонился к скале и наблюдал за прекрасными парусниками, которые боролись с волнами недалеко от берега. Друга Венди Диган не пригласил – так сильно отец «почитал» ухажера дочери. Я понял, что Диган отдает предпочтение мне, но не знал, как себя вести, чтобы его не разочаровать. Он считал, что нет более подходящего и надежного человека для его дочери, чем я. Каждый день мы доверяли друг другу всё больше. Венди тоже ко мне благоволила.

Я испытывал к Венди симпатию, но не страсть. В первый раз, когда она меня поцеловала, я аж скорчился, но ничего не сказал. Затем она меня обняла. В день, когда она хотела перейти к более интимным отношениям, я аккуратно отстранился, объяснив, что намереваюсь предложить ей руку и сердце, а секс до брака для меня неприемлем. Она не возражала. Я пестовал эту дружбу, хотя знал: Диган в конце концов узнает о том, что я убил бабушку с дедушкой, и отберет у меня дочь, которую я, впрочем, совершенно не хотел. Тем временем завсегдатаи бара «У присяжных» стали считать меня своим парнем и будущим зятем главы уголовного розыска.

Диган проснулся усталым, но, увидев, что Венди спит у меня на груди, улыбнулся. На обратном пути Венди ехала со мной; мы любовались плодородными землями, где мексиканцы, склонив головы, работали, отвернувшись от океана. Дома у Дигана мы устроились на террасе. Шумный парк аттракционов не давал скучать. Постепенно меланхолия отступала, оставляя место благостной лени.

Внезапно зазвонил телефон. Диган не торопился отвечать. Однако уже через несколько минут он предстал передо мной в полицейской форме и попросил его подвезти.

Горная дорога петляла. По ней возвращались домой довольные собою серферы – все сплошь красавцы с полотенцем, обернутым вокруг талии, в сопровождении прекрасных девушек. Соль высветлила их кожу, и глаза у них сияли. На балконах двух особняков напротив океана я заметил американские флаги. Неделю назад их не было. Видимо, отпрыски богатых семей погибли во Вьетнаме.

Мы ехали в направлении Хаф-Мун-Бея[72] и Сан-Франциско по дороге номер один. На возвышении, среди леса и песчаных тропинок, столпились люди. Полицейские машины и мотоциклы никого не пропускали. Я следовал за Диганом, перед которым все расступались. Солнце уже почти село. На сером песке, повсюду испещренном дикой растительностью, светлые волосы напоминали чудесные золотые колосья в поле. Большие голубые глаза неподвижно созерцали вечность. Девушка лежала на земле, нагая, с выпущенными кишками, поджав под себя колени, в невероятно неестественной позе.

Диган присел на корточки. Я стоял за ним. Мысль о том, как живая девушка превратилась в труп, мучила меня так, словно не существовало в мире более интересной загадки. Санитары ждали сигнала Дигана, чтобы перенести тело в машину скорой помощи. Я не мог оторвать глаз от прекрасного лица. Меня потрясли необратимость смерти и сила, ее спровоцировавшая. Я вспоминал нелепую позу, в которой застыла бабушка, когда моя пуля ее настигла, и, как результат, удивительное чувство реальности моего собственного существования. Наверное, убийца ощущал то же, что и я. От внезапного чувства эмоциональной связи с убийцей мне стало не по себе.

Оправившись от первого шока, мы принялись за расследование. Девушка направлялась в Сан-Франциско: небольшой рюкзак, найденный рядом с телом, это подтверждал. Прежде чем вспороть красотке живот, убийца пронзил своей жертве сердце и оставил ее на дороге максимум два часа назад. Девушку нашел пес из соседнего дома, который уселся возле трупа и лаял, пока на него не обратили внимание.

Диган считал, что девушку убили в машине, там же ей выпустили кишки. Во всяком случае, об этом свидетельствовало расположение внутренних органов. Полицейские немедленно отдали приказ искать автомобиль со следами крови внутри. Диган попросил меня отвезти его в участок.

В участке почти никого не было, кроме охраны. Диган усадил меня напротив себя. Он ничего не говорил, пытался пережить событие. Вскоре заглянул коллега, знакомый мне по бару «У присяжных», и сообщил, что девушка была из Санта-Круса. Диган побледнел. Коллега предложил сообщить страшную новость родственникам. В ответ Диган пробурчал что-то невнятное – он сам намеревался всё сделать.

На этот раз мы взяли полицейскую машину, оставив мой мотоцикл на подземной стоянке. Родители девушки жили слегка на отшибе, вдали от буржуазных кварталов, рядом с тенистым парком. Когда мы подъехали, отец погибшей сидел в саду с толстой книгой в руках. На вид ему было около пятидесяти, седая борода аккуратно подстрижена. Его супруга открыла дверь, удивилась, увидев полицейского в сопровождении великана. Позвала мужа. Диган не знал, как сообщить новость, представил меня своим помощником. Отец погибшей казался достойным человеком. Он усадил нас вокруг стола в саду, жена его тем временем заткнула уши. Диган почти заикался:

– Вашу дочь убили на побережье, ее нашла собака.

Он говорил довольно быстро и по ходу своего монолога задавал родителям тысячу вопросов, словно пытался положить конец их горю, не дать им слететь с катушек. Диган чувствовал свою беспомощность и чужую боль. Оказалось, девушка отправилась в Сан-Франциско на концерт в клуб «Филмор». Она сказала, что едет с друзьями, хотя на самом деле намеревалась добраться автостопом в одиночку. Диган считал, что убийца наверняка из Санта-Круса.

– Как ты представляешь себе убийцу, Эл?

Я ответил сразу же:

– Чуть за тридцать. Психопат. Убийство носит ритуальный характер. И еще – плохая новость, господин Диган: этот парень так просто не остановится.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю. Я предчувствую. Убийство открыло для него новый мир. То, что он почувствовал, ему захочется почувствовать снова. Он убьет четыре или пять человек, прежде чем успокоится. И вы не обнаружите следов изнасилования. Причины его жестокости – в истории его детства. У него есть оправдание.

– Оправдание?

– Да, мистическое оправдание или что-то типа того. Он хочет себя разрекламировать. Он не хочет маскироваться. Он знал, что девушка едет на концерт. У него было время, чтобы разделать и спрятать тело. Уж Америка-то достаточно большая страна, чтобы нашлось место еще для одного трупа. Однако этот убийца хочет известности, публичности. Он гордится своим актом.

– Надо проверить психиатрические лечебницы!

Атаскадеро – единственная психиатрическая больница, куда помещают опасных преступников штата. Проверяя Атаскадеро, полицейские могли наткнуться на мое досье. А я так стремился впечатлить Дигана, что забыл о правилах предосторожности.

На протяжении нескольких недель меня преследовал образ мертвой девушки. Убийца не просто порешил жертву, не просто раздел, но еще и на радость публике выпустил ей кишки. Картинка распаляла меня. Не то чтобы я желал мертвеца, нет, конечно, но затуманенный, остановившийся взгляд и бледное, почти серое лицо меня возбуждали. Я не чувствовал никакого стыда. Однако не понимал, почему живая Венди оставляет меня равнодушным, а труп возбуждает.

В баре «У присяжных» я опустошил две бутылки вина, молясь о том, чтобы полицейские не прочли мои мысли. После второй бутылки у меня начались галлюцинации, и я отправился спать.

Утром, однако, дурные мысли не прошли. Безо всякого энтузиазма я занялся работой. Молодая пара хиппи хотела купить «Харли». Я порекомендовал им «Спортстер 1200». Они загорелись. Девчонка держалась за парня, как детеныш шимпанзе за родную мать, и я мысленно возмущался. И юноша, и девушка поразили меня своей красотой: оба блондины с голубыми глазами и тонкими чертами лица. Они бросили на прилавок наличные и, подпрыгивая от радости, убежали.

Я избегал Венди и давно не видел ее, но однажды почувствовал, что могу ее потерять. С тех пор как она бросила своего серфера-продавца, перед ее домом в очередь выстраивались поклонники.

Я позвонил ей и пригласил на обед. До сих пор не мог поверить, что увлекся мертвой девушкой, и хотел оставить дурное воспоминание позади. Я пошел в атаку:

– Венди, давай поженимся!

Она недоверчиво приподняла верхнюю булочку на своем гамбургере:

– Поженимся? Просто так?

– Нет. Я хочу с тобой построить семью, завести детей, купить фургон и объехать всю страну.

– С тобой всё в порядке?

– Да. Но я понимаю, что наши отношения тебя не вполне удовлетворяют.

Я видел, что утомляю ее.

– О каких отношениях ты говоришь, Эл? Ты меня никогда не целуешь, не держишь за руку, мы видимся пару раз в неделю – и в основном в присутствии моего отца.

Она произнесла это очень спокойно и без упрека.

– Я хотел бы всё изменить.

– Представишь меня своей матери?

Вопрос застал меня врасплох.

– Зачем? К моменту нашей свадьбы она уже подохнет!

Венди посмотрела на меня исподлобья, с тревогой.

– Почему ты так говоришь?

– Она столько пьет, что долго не протянет.

– Но ведь я должна с ней встретиться, разве нет?

– Нет.

Несколько минут мы молчали. Окунув нос в мороженое, Венди спросила:

– И когда ты хочешь пожениться?

Ее согласие меня удивило.

– Не знаю… А ты?

– Я хочу свадебное платье. Думаешь, мы сможем себе такое позволить?

– Я достану денег, Венди.

– Хорошо, что мы оба католики, правда?

Дату мы не назначили. После обеда я снова приступил к работе и всё оставшееся время наблюдал тупую молодежь без гроша в кармане, но с голубой мечтой о шикарном мотоцикле. После закрытия я чувствовал себя неважно и вместо пьянки в баре решил прокатиться до Орегона и вернуться на следующий день утром.

Вечером стало свежо. Я поехал по дороге сто один. Вместе со мной, в основном в Канаду, неслись, словно по рельсам, грузовики с одним-двумя кузовами. Я мечтал добраться до Сиэтла, затем до Олимпии, пересечь границу, увидеть Ванкувер, побывать в самых отдаленных частях Аляски. После ремонта дорог я знал, каких усилий стоило протаранить почву и положить асфальт, сколько на это угроблено жизней и потрачено тонн динамита. Я чувствовал гордость и глубокую причастность к общему делу. Я набирал скорость, не заботясь о правилах. Я, туша в сто тридцать килограммов, управлял мотоциклом «Харли» весом все четыреста, с невероятно мощным двигателем. Ветер давил на мои руки, словно тяжелый груз, но мне было плевать: я мечтал только о свободе.

К двум часам утра я увидел границу Орегона; к тому моменту я уже практически спал с открытыми глазами, наглотавшись кислороду и убаюканный шумом машин. Я знал, что пора возвращаться, но какие-то высшие силы заставляли меня ехать дальше, преступая закон. Бензина осталось мало, и я покинул магистраль. Заправившись, двинулся в противоположном направлении. Мое пари потеряло всякий смысл. Оно вдруг показалось мне смехотворным.

Я успокоился – и не потому, что устал. На приличной скорости я ехал до Пеппервуда[73]. Затем вырулил на дорогу, вдоль которой росли деревья-великаны, головами утыкающиеся в звездное небо. Под ногами было темным-темно, как в погребе моего дома, в детстве. Я старался смотреть перед собой и не думать, но шумы страшной адовой печи всплывали в сознании, словно я возвращался в Монтану. Я поднял голову, вдохнул свежего воздуха – и вдруг у меня под колесами мелькнула маленькая лань. Я не затормозил. Я переехал животное и внезапно сам оказался под колесами собственного мотоцикла.

Тяжелое падение помогает ощутить собственный вес. Сначала я думал, что отделаюсь царапиной, потом – что умру; оба варианта меня устраивали. Мотоцикл лежал на боку; фары светили, словно факелы в ночи. Я видел свою левую согнутую руку и вывихнутую ногу. За удивлением и острым чувством собственного бессилия последовала боль. Наступила тишина, и я почувствовал, как жизнь дала мне пинок под зад. Затем ко мне вернулся инстинкт самосохранения, и я отполз в сторону, чтобы меня случайно не сбила машина. Увы, первая машина появилась с первыми лучами рассвета. Из нее вышел лесничий. Его лицо не выражало ничего. Он долго разглядывал мертвую лань, затем встал, уперев руки в боки, и обратился ко мне:

– Хорошо ты расправился со зверем. – Затем лесничий вынул пачку сигарет и закурил. – Впрочем, ты сам еле живой. И слава богу. Много переломов?

– Нога и рука.

Мужик наклонился над мотоциклом.

– Сам я его отсюда не вытащу. Ты совсем не можешь помочь?

Глупый вопрос.

– Я не могу погрузить тебя в свою машину.

В итоге лесничий отправился за помощью в деревню в тридцати двух километрах от места несчастного случая.

Обездвиживание очень мне помогло. На несколько дней я от себя избавился и культурно провел время в палате больницы Гарбервиля[74]. Венди не поняла, почему, предложив ей руку и сердце, я отправился на край света.

– Что ты вообще там делал, Эл?

– Не знаю, Венди. Мне хотелось подышать воздухом. Иногда мне надоедает Санта-Крус, туман, океанский берег. Меня непреодолимо тянет в дорогу. Я радуюсь, когда это ощущение проходит. Но так было всегда, Венди.

– И когда мы поженимся, тоже будет так?

– Не знаю, Венди. Я никогда не был женат. Как твой отец?

– Я видела его мельком: он занят. Кого-то снова убили.

– Снова?

– Да, девушку из Эптоса. Она ловила машину, направлялась в сторону Монтерея. Ее нашли у скалы за Кармелом. Ей тоже выпустили кишки, как и той, первой, а в кармане нашли записку.

– Что там было написано?

– Бред сумасшедшего. Мол, божественный голос велел принести в жертву одиннадцать женщин, чтобы спасти Северную Калифорнию от землетрясения. Парень просто повинуется божественному голосу. С его точки зрения, убийство одиннадцати женщин по сравнению с возможной смертью тысяч человек – приемлемое условие. Этот сумасшедший просит полицию смириться. Когда тебя выпишут, Эл?

– Через две недели, если мать отправит мне немного денег.

После операции на руке и на ноге меня посетил шериф. Он выглядел озабоченным.

– Значит, тебя досрочно освободили?

Сложно было отрицать очевидность.

– Ты хотел сбежать в Канаду?

– Сбежать?

– Это я у тебя спрашиваю. Ты уверен, что не натворил глупостей, прежде чем пустился в путь?

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что поблизости орудует маньяк-убийца.

– Я в курсе. А еще я знаю главу уголовного розыска Санта-Круса и собираюсь жениться на его дочери. И, к вашему сведению, это я в первый раз отвез Дигана на место преступления. В тот день мы с ним и с его дочерью катались на мотоциклах близ Кармела, если вас это интересует.

Я почувствовал, что убедил шерифа.

– Ты тот еще фрукт…

– Я убил людей, которые меня угнетали, и сдался. Я не убивал незнакомых людей и не оставлял у них в карманах записок.

Шериф почувствовал, что обидел меня, неловко обвинив в том, чего я не совершал, и умолк. Потом мы виделись с ним несколько раз. Думаю, я ему понравился. Во всяком случае, достаточно, чтобы доверить мне некоторые подробности полицейской жизни.

Гарбервиль стал своего рода пересадочной станцией для хиппи. Из окна палаты я видел толпы людей. На главной улице они продавали какие-то жалкие побрякушки, якобы предметы искусства, и наркоту. Самые психованные хиппи в голос хохотали, хотя на лицах у них была написана мировая скорбь. Накануне вечером, если верить шерифу, банда молодых людей на «Додже» напала на пару хиппи: мужика отделали, бабу облапали. Мужик донес в полицию, но девушка и слышать о копах не хотела. В результате она от него ушла, а он бросился в реку и утонул. В общем, больница, где я лежал, оказалась настоящей психушкой. Вокруг меня многие молодые люди страдали болезнями, от которых человечество вроде бы давно избавилось, но которые настигали хиппи, чтобы вдребезги разбить их жалкие мечты, привидевшиеся в наркотическом тумане.

В те времена я метался, и мой несчастный случай наконец вывел меня из заколдованного круга. Когда я узнал, что место, где я разбился, называется «Дорога великанов», я решил: это знак, хотя великаны – всего лишь деревья вдоль дороги.

К моменту моей выписки из больницы шериф уже не помнил обо мне ничего, кроме того, что я славный малый, храбрый и упорный, превозмогающий боль на костылях. Я каждое утро самостоятельно добирался до раковины, чтобы побриться. Когда в последний день меня на инвалидном кресле выкатывали из палаты, шериф робко, как ребенок, ко мне подошел и поставил мне на колени большую коробку. Вскоре я открыл ее и нашел там голову лани, которую сбил. Подарок меня очень тронул. Местный таксидермист постарался. И в этом я тоже увидел знак судьбы.

Безденежье, которое настигло меня из-за несчастного случая, вынудило блудного сына вернуться к матери. Начальник не принял меня обратно на работу, хоть я и был у него на хорошем счету: ему не понравилось, что я самовольно рассекал пространство ночью. Я позвонил матери из Гарбервиля – сообщить, что денег на медицинские расходы у меня нет, работы я лишился и квартиру снимать больше не могу.

Она отреагировала относительно спокойно:

– С такими людьми, как ты, Эл, всегда случается что-нибудь нехорошее. Ты катишься вниз. Ты, наверное, думаешь, я удивлюсь. Нет, я не удивлена. Ты останешься у меня до тех пор, пока не найдешь другой вариант. Не дольше. Думаешь, я тебя еще не раскусила? Раскусила. Знаю, что ты мечтаешь стать единственным мужчиной в моей жизни и всех вокруг разогнать.

Каких таких «всех»? За матерью уже давно никто не ухаживал.

Дом в Эптосе не особенно отличался от дома в Монтане. А если чем-то и отличался, то не уютом. За несколько недель до моей аварии мать сняла дополнительный этаж – словно предчувствовала, что проведет остаток дней со мной. Всё в этой халупе выглядело зловещим, недоброжелательным, старомодным и безвкусным. Зато коты ощущали себя хозяевами. Стоило открыть дверь – в ноздри врывался запах кошатины. Свет просачивался в дом разреженными лучами – сквозь квадраты скользящих окон.

Я оказался на этаже в одиночестве: нога не позволяла мне активно пользоваться лестницей. В течение полутора месяцев, пока я выздоравливал, мать приносила мне еду и оставляла перед дверью, но никогда со мной не заговаривала. Порой, когда считала нужным, она также заносила мне рулон туалетной бумаги. Иногда я ждал ее на лестнице, стоя на костылях. Я смотрел, как мать поднимается, красная, запыхавшаяся.

– Кажется, будто алкоголь разрушает не печень, а кожу. Кожу лица в особенности.

– Заткнись, Эл, а то подохнешь у меня от голода.

– Ты ведешь себя хуже, чем охранники в психушке. Почему ты никогда не заходишь ко мне поговорить?

Она замерла от удивления.

– Потому что мне нечего тебе сказать. Я говорила о твоем поведении с молодым профессором психологии из нашего университета, но я не сказала, что говорю о своем сыне. И знаешь, Эл, он четко выразил свою точку зрения. – Она понизила голос, чтобы не сообщать ценную информацию соседям. – Он считает, что ты скрытый гомосексуалист, Эл. – И еще понизив голос: – Черт возьми, Эл, я говорила твоему отцу, что его воспитание до добра не доведет. Он меня не слушал. И где он теперь? Скажи!

Я великодушно промолчал, а затем произнес:

– С ориентацией у меня всё в порядке. Кстати, я женюсь, если ты не знала.

Мать развернулась, чтобы спуститься вниз:

– Можешь жениться, сколько угодно. Готова поспорить: ты к ней не прикоснешься.

Впрочем, на секунду мать остановилась и полюбопытствовала:

– Что за девушка?

– Дочь главы уголовного розыска Санта-Круса.

– Он знает о твоих подвигах?

– Нет, но с меня почти сняли все обвинения.

Мать тут же оценила, какое оружие ей вручили:

– Будешь меня доставать дальше – я расскажу твоему будущему тестю, каким примерным сынком ты был.

И, довольная, спустилась по лестнице.

Я хлопнул дверью так, что наверняка перебудил весь квартал. Я сел на кровать в единственной обставленной комнате на всём этаже: на другие у матери денег не нашлось. Я чувствовал себя ужасно: не мог дышать. Я попытался себя успокоить и вспомнить, хотел ли я когда-нибудь мужчину. Насколько я себя помнил, я не пылал страстью к мужчинам – никогда. А затем у меня случилась галлюцинация: пол, потолок и стены словно смыкались вокруг меня. Ночь я провел в прострации. Утром, перед своим уходом в университет, в знак примирения мать бросила у моей двери газету. Я проснулся в позе зародыша, в одежде.

Я не успел толком прочесть статью о Вьетнаме и о теории домино, а также о том, что коммунизмом вскоре заразится Азия и все прочие страны. Черт возьми, всё бы отдал – только бы меня отправили во Вьетнам! Уверен, там бы я пригодился. На первой странице газеты была напечатана фотография крайне смущенного Дигана перед толпой журналистов. На обочине песчаной дороги нашли убитыми молодую пару странников. Каждому прострелили голову пулей, какими в Африке охотятся на слонов. Девушке выпустили кишки. Записки на сей раз не оставили. Тогда в этой местности внезапная смерть не была диковинкой.

Позже я вспоминал об эстуариях, где смешивалась морская и речная вода[75]. Акулы там регулярно срывались с цепи и, словно обезумев, глотали всех подряд. В самом начале семидесятых Калифорнию поразил «синдром эстуария». Я анализирую ситуацию по-своему. Мы – дети войны. Наши отцы сильно натерпелись и в Тихом океане[76], и в Европе. Люди пытались прийти в себя, замаскировать страх и боль материальными благами. Однако традиционные семьи часто превращались для своих отпрысков в настоящее адово пекло. Мы видели по телевизору резню в Индокитае; молодые люди не знали, куда им деться, как им жить дальше. Многие нашли освобождение в массовых убийствах – как будто одного убийства недостаточно.

Диган интересовался мною через Венди. По ее словам, он продолжал прекрасно ко мне относиться, хоть и не понимал, зачем я рванул ночью на север и свернул себе шею. Венди приехать ко мне не могла. Машины у нее не было, а, учитывая обстоятельства, автостопом ездить не рекомендовалось. Я радовался, что Венди не приезжает. Иначе пришлось бы объяснять, почему мать не хочет ее видеть. Например, потому, что якобы не хочет слышать, как я развратничаю в ее доме, этажом выше ее собственной спальни. Бред.

Почти каждый вечер мать принимала у себя Салли Энфилд, и та часто оставалась на ночь. Обе стали неразлучны. Мать испытывала необходимость в дружеской болтовне – но только не со мной. Алкоголь делал ее более словоохотливой, Салли в основном кивала и поддакивала; все разговоры я слышал сквозь пол.

– Я знаю, почему у меня проблемы с мужчинами, Салли.

– Тебе повезло, что ты это знаешь.

– Первый муж меня очень разочаровал. Он имел глупость верить в то, что я навсегда останусь женой электрика. У него совсем не было амбиций, Салли. Ничтожная, но спокойная работа, пиво с друзьями по вечерам и… всё… Я мечтала не о такой жизни. Учитывая, что парень изначально завлек меня, представившись героем войны. Должна признаться, мужское достоинство у него было крохотное.

Насколько мать пьяна, я всегда определял по степени развязности ее реплик. Сейчас она вылакала явно не меньше двух бутылок вина.

– У него были малюсенькие ножки при росте два метра десять сантиметров. И все прочие части тела соответствующих размеров.

Салли Энфилд хохотала как безумная. Хохотала над моим отцом, хоть и не знала его. Придушил бы, честное слово! А мать, не способная посмеяться даже над собственной грязной шуткой, всё продолжала и продолжала:

– Затем на свет появился Эл. У тебя нет детей, ты не знаешь, как это бывает, но мать сразу чувствует своего ребенка. Я сразу почувствовала, что Эл монстр. Я держала его в ежовых рукавицах, чтобы пообтесать. Но этого было недостаточно. Я потерпела неудачу. Если бы муж за моей спиной всё не испортил, тогда Эл, может быть, и стал бы нормальным человеком, не знаю. Должна тебе признаться, когда Эл убил бабушку с дедушкой, я ликовала: его преступление доказало мою правоту. Готова поспорить, Эл уже не вернется на работу. Он упал с мотоцикла специально, чтобы жить с матерью. Если бы мой сын родился клиническим идиотом – мне было бы легче. Но чем я заслужила такое наказание? – Я услышал, как горлышко бутылки звякнуло о стакан. – На мужа никогда нельзя положиться. Он не кровный родственник. Но ребенок – он вылезает из твоего собственного живота! И когда вдруг обнаруживаешь, что у вас нет ничего общего, это ужасное разочарование.

Такое ощущение, что мать держала Салли Энфилд в качестве дрессированной собачонки, отвечающей на вопросы. Я давно заметил, что люди заводят собак ради одного-единственного удовольствия: иметь собеседника, который никогда не противоречит. Однако собака и согласиться толком не может. А вот Салли могла:

– Ты права, Корнелл, ты совершенно права.

Салли никогда не говорила о себе, а если подобный нонсенс вдруг случался, тогда мать прерывала ее, словно учитель ученика, который отвлекся от темы. За месяц, проведенный этажом выше гостиной, я не узнал о Салли ничего, кроме того, что она настолько слаба волей и бесхарактерна, что предпочитает быть рабыней.

В конце концов мне удалось наступить на больную ногу. А вот рука, сломанная в трех местах, осталась в гипсе еще на месяц. Искать работу я пока не мог, но уже мог водить. Я снова стал развозить студенток по домам. Мне хотелось с кем-нибудь поговорить. Безумный убийца прикончил своих последних жертв, не прибегая к автостопу, и массовое безумие вскоре схлынуло. Люди – как лошади: быстро пугаются – и быстро отходят. Студентки забирались ко мне в машину с меньшей уверенностью, чем пару месяцев назад, но альтернатива пройти три или четыре километра пешком явно придавала им храбрости.

Теперь я избегал хиппи и выбирал в основном богатых девочек, послушных и гладких, словно отполированные рекой камни. Они нравились мне даже больше, чем Венди. Однако Венди пообещала за меня выйти, а остальные девушки казались мне запретными. Наверное, именно это меня и возбуждало. Я наслаждался автостопом как единственной возможностью общаться с ангелочками из благополучных семей. Они не появлялись ни в баре «У присяжных», ни в других кабаках, хоть рейтинг полицейских там и побил рейтинг проституток.

Иногда я сидел на пляже, чуть поодаль от берега, любуясь загорелыми телами и разметанными по плечам прекрасными волосами. Все девушки занимались спортом и выглядели потрясающе. Должно быть, Берлинскую стену я преодолел бы с бо́льшим успехом, чем препятствие, отделявшее меня от чудесных созданий. Даже встретившись со мной взглядом, девушки меня не замечали. Лишь удивленно на меня смотрели: мол, надо же, секвойя из парка Йосемити ходит на двух ногах! А ведь мы жили в одном месте, в одну эпоху. И всё равно: если бы не моя инициатива, мы никогда не пересеклись бы.

В машине я задавал девушкам кучу вопросов: об ожиданиях, мечтах, надеждах, страхах. Меня восхищало то, насколько они ни в чем не сомневаются, словно их судьбы предначертаны. Никогда они не позволяли себе впасть в отчаяние. Малейший пессимизм тут же пресекался. Счастье казалось им собачонкой, подыхающей без хозяйки. Между университетом и пляжем десятки девушек – одного сорта, типа, веса и цвета – ежедневно поддерживали мой интерес к бытию.

Диган исхудал. Он боялся, что будут новые жертвы. Его охватило отчаяние. Убийцу искали, но безрезультатно. Он делал свою работу чисто, аккуратно и последовательно. Он не спешил; он действовал, как хороший директор… по продажам трупов. И хотя все тела находили в прибрежных районах, маньяк наотрез отказывался бросать мертвецов в океан.

– Но почему?

Я сидел напротив Дигана на террасе. Венди опаздывала, и он дергался. Я зашел в гости впервые после несчастного случая. Мы с Венди несколько раз говорили по телефону, но оба сознавали: что-то между нами не так. Этим чем-то был я.

– Признания и разговоры по душам – девчачье дело.

Так я однажды ответил на ее упреки.

– Но как я могу доверять тебе, если я не доверяю себе самому? У меня проблемы с матерью. Она стоит между нами.

– Но какие проблемы? Хотя бы объясни.

– Она портит мои отношения с девушками.

– Почему ты не уйдешь из ее дома?

– От нее не уйдешь. Как тебе объяснить? Если я уйду, она будет преследовать меня еще сильнее. Находясь рядом с ней, я хоть как-то ее контролирую. Как только я самоустранюсь, она возьмет надо мной верх. Я знаю: это непросто понять. Но я со всем разберусь.

– Но как, Эл?

– Я об этом думаю. Пока у меня нет решения проблемы, но я размышляю.

Помимо того что Венди отличалась сообразительностью, она еще обладала невиданным для женщины терпением.

Поднялся ветер. На улице играли дети. Их крики были аккомпанементом нашему молчанию.

– Наверное, убийца не хочет, чтобы океан портил его работу. Он же кишки выпускает, а затем оставляет тела на виду. Он устраивает спектакль и хочет, чтобы честной народ присутствовал.

– Однако этой информации недостаточно, чтобы составить словесный портрет.

– Он не любит женщин. У него крупные проблемы с тетками. Крупные проблемы с матерью. Но и этого недостаточно. Есть что-то еще – что-то сугубо личное; что-то, что сложно определить, не зная персонажа. Могу я свободно выражать свои мысли, господин Диган?

– Разумеется.

– Этот человек – скрытый гомосексуалист. Он никак не может справиться с самим собой, поэтому он мстит женщинам и выпускает им кишки. Не случайно ведь он уродует именно женщин? Этот человек отвергнут людьми. Скорее всего – отцом, и скорее всего – отцом-военным или предпринимателем. Хоть я и не специалист в данном деле. У меня нет никакого права, господин Диган, однако…

– Я понимаю, продолжай.

– Думаю, этот человек до определенного возраста был весьма успешен, а затем у него всё рухнуло в одночасье. У вас такие же шансы обнаружить его в деревянной избушке где-нибудь на окраине, как и в приличном доме в элитном квартале. Уверен: в момент кризиса бытия этот парень побывал и в психушке. Что еще сказать? Ничего. Мои соображения субъективны. Думаю, парень очень маленького роста, лилипут, а может, просто ниже среднего. Закомплексованный, но не безумный. Напротив: интеллект позволяет ему вас переигрывать.

Тут появилась Венди. Как всегда, беззаботная и веселая. Диган вскочил:

– Господи, где ты пропадала?

Никогда не видел, чтобы Диган кричал на дочь. Я понял, что заботливый отец доведен до ручки и требуется моя помощь.

– Я мороженое ела с Хэлли Нортон, – не растерялась Венди.

Диган взял себя в руки:

– Думаешь, сейчас время развлекаться, где попало?

– На дочку главы уголовного розыска не нападут просто так, из интереса. Правда, Эл?

– Не нападут, – ответил я с видом эксперта.

– У тебя что, на лбу написано, что ты дочка главы уголовного розыска?

Диган постепенно успокаивался.

– А где вы ели мороженое? На пристани? Я там сто лет не был.

Пристань как пристань. Деревянный пирс на сваях. Морские львы подплывают время от времени, радостно визжат сиплыми голосами. Туристы фотографируют пейзаж и друг друга на фоне океана. Множество ресторанчиков завлекают посетителей в любой час дня и ночи.

– Там особенно нечего делать, – сказал я и вновь обратил свои мысли к преступнику, чей психологический портрет только что составил. Интуитивно я его чувствовал. Я чувствовал его дыхание на своем плече. Если бы он встретился на моем пути, я бы его точно разоблачил.

Диган оставил меня с Венди, и мы перебрались в ее комнату послушать радио. Я буквально задыхался – как и всегда в ее присутствии. Она положила голову мне на плечо, я ощутил тяжесть и аккуратно отстранился. Чтобы предупредить обиду, произнес:

– Надо поговорить о свадьбе.

Венди медленно встала, вздохнула, потянулась, развернулась в мою сторону.

– Эл, что с тобой не так? Ты вспоминаешь о свадьбе всякий раз, когда отталкиваешь меня. Ты отдаешь себе в этом отчет? Твои действия противоречат словам, не так ли?

– Ты с отцом о свадьбе говорила?

– С отцом? Он занят своим убийцей. Я не хочу с ним говорить о свадьбе.

– Почему?

– Да потому что никакой свадьбы не будет, Эл, ты знаешь это не хуже меня. Я тебе нравлюсь, и с помощью свадьбы ты хочешь компенсировать отсутствие настоящей любви.

Меня чуть не вырвало.

– Но я не могу без тебя, Венди!

Она бродила по комнате, словно в поисках таинственного клада, затем обернулась и посмотрела на меня:

– Ты славный парень, Эл. Ты никогда не доставлял мне неприятностей. Ты умен, даже мой отец это признает; ты хороший и даже кажешься надежным, когда этого хочешь. Для женщины, особенно для такой, как я, важно, чтобы рядом был надежный мужчина. Ведь моя тень впечатляет меня больше, чем я сама. Но ты не испытываешь ко мне страсти. Почему? Я не знаю. Всякий раз, когда мое тело говорит тебе о желании, твои губы говорят о свадьбе, но твое тело съеживается в комочек. А я не такая скучная и бесстрастная интеллектуалка, какой кажусь, Эл.

– Ты говорила об этом с отцом?

– О чем?

– Обо всем этом.

– Говорю же тебе: нет. У меня ощущение, что для тебя мой отец важнее, чем для меня. Если бы не отец, ты бы обо мне уже забыл.

Мы долго молчали. Около часа. Иногда кажется, что девушка молчит, потому что она умная. Ерунда. Умом Венди не отличалась. Она читала женские журналы, и смысл бытия ее не волновал. По радио передавали английскую музыку. Я ушел от Венди.

На улицах Санта-Круса было пустынно. Маленькие домики, смехотворные садики, ничтожные жизни, огромные флаги – меня тошнило от всего этого. Я медленно ехал по городу. В этот час уютный очаг покидали лишь те, кому нечего терять, у кого нет ни денег, ни чести. Полицейские прогуливались туда-сюда, словно стражи ночи. Элитные кварталы отличались от бедных размерами домов и садов.

Я отправился в бар «У присяжных». До закрытия оставалось еще много времени. Полицейские ловили кайф: обсуждали «потрошителя». Я завидовал их адреналину и думал: вот если бы меня приняли в полицию, тогда «потрошитель» вскоре оказался бы за решеткой. Я ревновал. Повторно составив словесный портрет преступника для помощника Дигана, я ощутил собственное превосходство: ведь, в отличие от других, я представлял, чем руководствуется убийца. Мой психологический портрет преступника только раздражил полицейских. Наверное, если бы Венди не собиралась за меня замуж, то меня вообще послали бы подальше. Я много выпил и пошел к матери.

Она уже давно спала: свет в окне погас. Я поднялся по лестнице, и мне страшно захотелось разбудить и допросить ее. Однако разум восторжествовал.

Я лег спать в бездушной комнате, которую мне отвели. Стены источали сырость и напоминали какую-нибудь хижину на океанском берегу в летнем лагере. Едва я сомкнул глаза, как сосед принялся чинить машину – коричневый «Понтиак», старомодный, как наш кухонный стол. В пять утра удары огромного молотка по распределителю зажигания «Делько» окончательно меня разбудили. Я хотел наорать на соседа, но вместо этого встал и прошел мимо, не сказав ни слова.

Я сел в машину и понял, что денег у меня больше не осталось: всё истратил в баре «У присяжных». Дверь от первого этажа была закрыта, ключей мне мать никогда не давала. Я воспользовался соседским гвалтом, чтобы разбить окно на кухне. На дне маминой сумки обнаружил связку десятидолларовых купюр. Взял себе половину. Покинул дом так же, как в него забрался, – и вдруг почувствовал сожаление. Обычный вор взял бы все деньги.

Сказано – сделано. Я повернул ручку двери в комнату матери – дверь скрипнула. Мать спала на спине; ночная рубашка, задранная до бедер, обнажала уродливый венозный узор. Голова повернута набок, руки сложены на груди. Рот открыт, ноздри раздуваются. Запах алкоголя и гнилых зубов вызвал у меня приступ тошноты. Я закрыл дверь, пообещав себе, что больше не вернусь в этот дом.

На украденные деньги я купил для Венди музыкальные диски и обед, а потом навестил ее в обеденный перерыв. Она не верила своим глазам. Я чувствовал себя мерзко, но справлялся. Отвел Венди в ресторан на углу Бич-стрит и набережной. Туда часто захаживают и местные, и туристы, обстановка там гостеприимная, на гамбургеры невероятные скидки. Из окна открывается потрясающий вид на океан, в общем, не утолив голод, покинуть это место сложно. Я объяснил Венди, что бросаю мать и собираюсь исчезнуть на пару-тройку дней, чтобы всё подготовить. Я также рассказал ей об объявлении «Зеленого гиганта», которое прочел в газете[77]. Затем я проводил Венди до работы, и мы договорились встретиться послезавтра в тот же час на том же месте. Венди обрадовало то, что я полон энергии и энтузиазма.

После обеда пошел дождь. Я не мог не воспользоваться шансом. Я прицепил на зеркало заднего вида бэйдж, открывающий доступ к университету, и отправился ловить студенток. Припарковался на стоянке научной лаборатории. Я ощущал такую тяжесть, словно мне великан давил на грудь. Я хотел немного отоспаться, но сон как рукой сняло. Дождь усиливался, меня словно пытались утопить. Наконец ливень сменился легкой изморосью, и я поехал дальше. Я потерял желание с кем-либо разговаривать и решил выпить в баре «У присяжных». Невзирая на дождь, юные студенты все-таки побаивались маньяков и не голосовали. Я поехал в город и по дороге заметил двух девушек, они шли под одним зонтиком. Завидев меня, одна помахала рукой: мол, не можете же вы оставить таких милых девушек мокнуть!

Подъехав ближе, я взглянул на часы.

Брюнетка явно не собиралась никого останавливать, но повиновалась подружке – блондинке с прекрасными тонкими чертами лица. Никакой вульгарности, никакой вялости. Глаза – чистые, голубые, как морская вода, долгожданно холодные. Брюнетка заняла место на заднем сиденье без окон, без дверей. Блондинка устроилась рядом со мной и сразу же перестала улыбаться. На секунду мне показалось, будто она ждет от меня расплаты за первую улыбку. Маршрут меня не удивил. Такие девушки не живут около парка аттракционов.

Примерно за неделю до описанного случая я получил официальное письмо от психиатрической комиссии. Мне предлагали явиться на осмотр и навсегда освободиться от врачей и полиции. Мне предстоял экзамен на нормальность.

Комиссия находилась в Сан-Франциско – туда я и отправился. Из окна зала заседаний открывался прекрасный вид на Бэй-Бридж[78] и на океан изумрудного оттенка. Реабилитация меня мало интересовала. Один я знал, кто́ я на самом деле. Но я хотел получить разрешение на выезд из штата, в котором застрял. Пожилые эксперты, в количестве трех человек, не спешили, изучая мое досье со всей внимательностью и тщательностью. Их лица не выражали ничего. Время от времени они поднимали головы, чтобы оценить, совпадает ли то, что они читают, с тем, что видят.

Вскоре они заговорили о моей матери. Я рассказал о ее работе в университете, о том, как мы жили в доме с двумя этажами и двумя входными дверями, о несчастном случае с мотоциклом и так далее. Врачей беспокоили мои отношения с матерью. Им не нравилось, что я у нее жил. Я упомянул, что как раз очень рассчитываю на освобождение, которое позволит мне переехать.

– И что вы собираетесь делать? – спросил маленький лысый мужик.

– Заработаю немного денег, чтобы изучать криминалистику.

Он улыбнулся, обернулся на своих коллег.

– Интересно. Зачем же?

– Я интересуюсь криминалистикой. Кроме того, не скрою от вас, я собираюсь жениться на дочери главы уголовного розыска Санта-Круса и уже сотрудничаю с ним. Простите, но мне кажется, что мое собственное преступление помогает мне понять природу маниакальности, которая навсегда останется тайной для неофитов.

Эксперты покачали головами. На лице одного изобразилось удовлетворение. Я воспользовался ситуацией, чтобы окончательно убедить всех в своей правоте:

– Я не скрываю от вас того факта, что, несмотря на свой рост, наводил справки о поступлении в полицию. Я понимаю, что, пока я пациент, работать в полиции для меня лишь мечта. Я очень хотел бы забыть о своем прошлом и об ужасном убийстве, которое я совершил во время сильнейшего приступа шизофренического бреда.

– С тех пор шизофрения как-то проявлялась?

– Желание убивать, вы имеете в виду?

– Да.

– Нет, никогда.

– Даже при контакте с матерью?

– Скажу вам честно: моя мать не сильно изменилась за последние годы, но я научился вести себя спокойно, потому что осознал: ребенок не обязан любить родителей, не достойных его любви. Эта мысль помогла мне справиться с чувством вины; теперь я могу вести себя адекватно и смотреть на вещи здраво. Объективный взгляд на то, кто́ моя мать и что она мне сделала, выстраивает между нами стену безопасности.

– А что насчет вашей сексуальности? Как вы себя ощущаете? Как часть своего поколения или как… изгоя?

– Буду откровенен. Думаю, что проблемы сексуальности – и вчера, и сегодня, и всегда – это мужские проблемы. Свободная любовь, консолидация или разделение общества по сексуальной принадлежности – идея мужчин, а не женщин, хоть нас и пытаются убедить в обратном. Контрацепция – единственная женская идея. Мужчины хотят секса без границ и без тормозов, поэтому женщины придумали контрацепцию. Я достаточно высокого мнения о женщинах. Не думаю, что женщины мечтают спать с несколькими партнерами, как утверждают хиппи. Думаю, все эти фантазии связаны с желанием мужчин подчинить женщин своей воле. Я этого не разделяю. И не считаю, что любовь и секс – разные вещи. Я за традиционные браки. Они уже доказали свою устойчивость и обоснованность.

– Вы настоящий феминист, – прыснул мужик, буравящий меня взглядом с начала заседания.

Все воспользовались случаем, чтобы посмеяться, и я продолжил свою речь, спокойную, но страстную.

– Не хочу, чтобы вы думали, будто я недооцениваю свой акт. Я каждый день о нем думаю. Я необычный человек. Убийство – это преступление, прыжок через границу, который просто так не забывается. Я встречал людей, служивших во Вьетнаме. Многие из них спиваются: не могут простить себе, что убивали. Я их понимаю, однако Нация узаконила их убийства. Мое убийство не узаконят никогда. Мне больно, и даже если чувство вины меня не преследует, то всё равно оно всегда со мной: этого достаточно.

Я сам удивлялся тому, как хорошо и четко формулирую свою мысль. Обычно мои мысли расплываются. Эксперты внимательно меня разглядывали, и я читал в их взглядах удовлетворение. Они созерцали чудо искупления.

– Я продолжаю считать, что вам стоит держаться подальше от матери, – сказал мужик, возглавлявший комиссию. Он сидел посредине.

– Это вопрос нескольких дней, доктор. Мой несчастный случай привел меня к матери, как легкое судно, потерпевшее крушение, прибивает к берегу. Но я не собираюсь оставаться с матерью, об этом не может быть и речи. Я не хочу дальше наблюдать за ее самоуничтожением.

– За каким еще самоуничтожением?

– Мать пьет. У нее развился алкоголизм. Она всегда выпивала, но я вижу, что сейчас ситуация крайне серьезная. Днем ей удается обвести коллег вокруг пальца, но вечером она напивается до состояния полной невменяемости.

– Чем вы это объясняете?

– Неудачами в отношениях с мужчинами. Мать ненавидит мужчин. Ее отец злоупотреблял своей властью над дочерьми. Мать с ним так и не расквиталась: ее родители рано погибли в автокатастрофе в Монтане. С тех пор она мстит всем мужчинам на своем пути.

– Вы с ней об этом говорили?

– Никогда.

– Кто из вас не хочет об этом говорить: она или вы?

– Оба. Я жду, что она заговорит первой. Просто жду. Но она этого никогда не сделает. В психушку надо было заточить ее, а не меня. Понимаете, я не хочу больше быть ее марионеткой. Когда я убивал бабушку с дедушкой, я был, в каком-то смысле, ее марионеткой. Я больше не хочу ни убивать, ни как-либо еще нарушать закон, потому что это мать вложила в мои руки винтовку, – и я не хочу больше доставлять ей такое удовольствие.

Председатель комиссии улыбнулся, глядя на своих коллег.

– Кажется, наш друг более опасен для самого себя, чем для общества. Этот пункт стоит внести в заключение. Прекратите кататься на мотоцикле, Кеннер, вот вам наш совет. В остальном, похоже, вы двигаетесь в правильном направлении.

Третий эксперт, который за всё заседание не сказал практически ни слова, однако выглядел наиболее здравомыслящим, спросил:

– Вы действительно думаете, что отец вашей матери ею воспользовался?

– Точно не знаю. Я только слышал разговор своих родителей, когда был ребенком. Но ведь есть какое-то объяснение. Иначе почему она годами пестует в себе ненависть к собственному сыну?

Психиатр сделал вид, что задумался.

– Какой же вердикт мы вынесем?

Председатель комиссии удостоил меня широкой улыбкой:

– Мы вернем молодому человеку нормальную жизнь. Никаких врачей, никакого преследования по закону.

– Зачем вы снова ко мне пришли, Сюзан?

– Потому что вы не перестали читать. Может, вы и перестали читать для слепых, но для себя. Я в это не верю.

Она достает и кладет на стол две книги: Кормак Маккарти[79] и новое издание рассказов Хемингуэя. Да уж, с такими авторами – добро пожаловать!

На Сюзан длинное платье: такие носили в квартале Хейт-Эшбери в конце шестидесятых. Он не может не думать о том, что орнамент на платье, кажущийся ярким и красочным, и ткани на самом деле – убийственны для той, которая в них облачилась. Сюзан хочет показать, что она уверена в себе и доверяет людям, – а может, у нее просто такое настроение.

– Как продвигается ваш перевод?

– В «Анголу»? – Он тихонько посмеивается. – Не будет никакого перевода. Я просто увидел документальный фильм об этой тюрьме и решил, что здорово было бы там покончить с собой. Я тогда приговорил себя к смерти. Но с какой стати меня перевели бы в Луизиану? Я изменил стратегию. Я попросил освободить меня досрочно. Психиатр, который меня допрашивал три или четыре месяца назад, во всех передачах заявил, что, с его точки зрения, я единственный заключенный тюрьмы Вакавилля[80], который не представляет никакой опасности для общества. Он готов поспорить. Не знаю, что я стал бы делать на свободе: я уже пятьдесят лет как пропустил и свою жизнь, и жизнь современного общества – на свободе мне будет не лучше, чем взаперти. Да и в жизни мне будет не лучше, чем в смерти. Как многие люди, я не хочу жить, а умирать хочу еще меньше. Чтение – лучшее занятие в мире. Я читал бы в комнате, которую с трудом оплачивал бы, если бы меня выпустили. А зачем? Ведь я могу читать и здесь. Мне здесь всё подходит, но меня ничто не удовлетворяет. Я вспоминал наш предыдущий разговор. Вспоминал то сообщество, старался себя успокоить. Если бы я тогда отпустил себя, я бы избежал многих неприятностей, хотя владелец фермы и превратился в гуру впоследствии. Тогда происходили интересные вещи. Но я был слишком зажат, у меня не хватало чувства юмора. Помню, какой-то парень, появившийся из ниоткуда, сказал мне: «Знаешь, думаю, оружие вовсе не опасно. А вот парни с усами – да».

– В Хейт-Эшбери продают футболки с этой фразой.

– Это платье вы купили там?

– Оно вам нравится?

– Очень.

– Я приготовила вам подарок.

– Не знаю, люблю ли я подарки.

– Ничего.

Сюзан вынула из пакета футболку с изображением Джона Уэйна и надписью: «Пусть человек делает то, что должен».

Он улыбается и благодарит ее.

– Я была в нескольких магазинах – искала размер. Но еще могу поменять.

– А можете купить футболку с надписью про оружие и про парней с усами?

– Для вас?

– Нет, в подарок. Мне нужен самый маленький размер.

– Для кого?

– Для одного заключенного. Не помните Джеффа Макмаллана?

– Нет.

– Не помните убийцу конца шестидесятых? Он выпускал теткам кишки. А теперь созерцает вечность в двух камерах от меня. Доставьте мне удовольствие. Купите самый маленький размер, ладно?

– А как дела с рукописью?

– Продвигаюсь, но еще не закончил. Осталось самое сложное. Думаю, если вы найдете мне издателя, то он будет восставать против этой части. А почему вы спрашиваете?

– Нашла кое-кого, кто мог бы заинтересоваться.

– Тогда мне надо поработать над стилем. Пока что я писал для самого себя…

– Ничего не меняйте. Я хотела вам сказать…

Она смолкает, робеет, словно маленькая девочка. Эти ухватки его раздражают, хоть он к ним и привык.

– Если бы вы захотели отсюда выйти… Я была бы рядом. Но не ждите слишком долго. Нам обоим по шестьдесят лет, я не знаю, в какой форме буду через десять-двадцать лет.

Он хохочет.

– Вы думаете, что если я и выйду отсюда, то ради вас? Ради ежедневного секса со старушкой, бывшей хиппи? Пожалуй, я предпочту тюрьму.

Он хохочет всё громче. Сюзан тоже. Они впервые смеются вместе.

Я встретился с Венди у входа в стоматологию, где она работала. Уже несколько дней у меня страшно болел зуб. Я знал, что это кариес, но денег на лечение у меня не было, а клянчить я не привык. Поэтому я просто взял щипцы и вырвал зуб сам – на заправке около автострады. Минут десять хлестала кровь, потом всё прошло. Позже я убедился в правильности своих действий.

Венди выглядела странно, словно была под кайфом. Она дышала полной грудью и улыбалась во весь рот.

– Эл, мой отец хочет тебя видеть.

Я удивился.

– Он хочет видеть тебя как можно скорее.

– Но мы можем сначала пообедать?

По лицу Венди я понимал, что Диган не собирается обвинять меня в воровстве, хотя мать вполне могла донести: она обожает разделить ненависть ко мне с кем-то посторонним.

– Что происходит, Венди?

– Ничего не могу сказать. Пообедаем – и отправляйся к нему в участок.

– В участок? Ты правда не можешь сказать мне, в чем дело?

– Нет, я обещала ничего не говорить. Но, думаю, тебе стоит накормить меня вкусным обедом.

Мы не мелочились. Я не ел со вчерашнего дня, и мои сто тридцать килограммов требовали пищи. В кафешке с видом на океан мы провели около часа. Моросил дождь. Серое мутное небо и спокойный океан слились в одно целое. На пляже студенты играли в волейбол. Венди снова заговорила со мной о свадьбе.

– Ты хочешь много детей, Эл?

Я не знал, что сказать. Я знал, что высшие силы помешают мне завести детей, даже если у меня возникнет это любопытное желание. Эл Кеннер Третий – последний в своей династии. Это предначертано. Не знаю где и кем, но предначертано.

– Четверо, пятеро.

Раз уж взялся за вранье, можно врать по полной программе.

– Ты серьезно, Эл? При таком раскладе я стану настоящей коровой.

– Тогда назови свою цифру.

– Два. Я хочу двоих: мальчика и девочку. Что ты об этом думаешь?

– Идеально.

Я проводил Венди на работу, а сам, терзаемый сомнениями и любопытством, отправился к Дигану.

Охранник в участке при виде великана струхнул. Он тут же позвонил начальству – удостовериться в том, что меня действительно ждут. Получив подтверждение, он указал мне дорогу пальцем, не поднимая глаз.

В отделе уголовных расследований повсюду стояли столы с грудами бумаг. Я задумался о том, как полицейские управляются с такими тоннами информации каждый день и почему листы не вылетели в окно при первом же порыве ветра. Все парни, которых я встречал в баре «У присяжных», сидели на своих местах. Каждый со мной поздоровался. Не знаю, поприветствовали бы меня с той же охотой или нет, если бы меня не вызвал сам шеф. Даже его зам, считавший меня глупым мечтателем, подошел ко мне и похлопал по плечу. Диган в своем кабинете разговаривал по телефону. Беседа казалась важной, однако он жестом попросил меня присесть.

– Это был мэр, – произнес он, повесив трубку. Затем он пристально и с удовлетворением на меня посмотрел. – Садись. Мы тебя уже целые сутки разыскиваем. Где ты был? Я чуть не объявил тебя пропавшим. Ты плохо выглядишь. Не спишь?

– Я сплю редко, но достаточно.

– Я хотел тебя видеть, потому что у меня есть для тебя работа.

– В полиции?

– Не совсем, но тоже неплохая. Я убедил свою команду в том, что анализ психологии убийцы дается нам с трудом и нужна помощь. Надо сказать, ты сам же всех и убедил.

– Я?

– А ты не в курсе?

– В курсе чего?

– Тебе Венди ничего не сказала?

– Нет.

– Позавчера вечером маньяк попытался напасть на девушку рядом с Пало-Альто[81], но не успел. Отпустил жертву и сбежал на машине. Очевидец запомнил номер, и мы идентифицировали преступника. Это Джефф Макмаллан.

– Я рад за вас, господин Диган, но как это касается меня?

– Этот парень, как ты и предвидел, лечился в психиатрической больнице. Его поместили под надзор врачей после приступа безумия, спровоцированного, видимо, смертью лучшего друга. Психиатры утверждают, что Макмаллан был влюблен в своего друга. Следовательно, он неудовлетворенный гомосексуалист. В больнице ему стало еще хуже. Его лечили от острой шизофрении. Ты был прав и в том, что парень из хорошей семьи, сын людей высоких моральных принципов. После больницы он так и не вернулся к родным.

– Вы его задержали?

– Еще нет. Он пока не появлялся в своей квартире – в прекрасном доме в прибрежном районе неподалеку от Сан-Франциско. Должно быть, скитается. Меня несколько удручает тот факт, что Макмаллан, насколько известно, нигде не работает и непонятно на что живет. Наверняка он парень мобильный и хорошо умеет скрываться. Но мы его всё равно отыщем. И ты нам в этом поможешь. Уже помог.

– Вы нашли убийцу не благодаря мне.

– Но ты предугадал всё. Мне этого достаточно, чтобы предложить тебе работу следователя. Со случаем Макмаллана мы теперь разберемся сами, хотя если у тебя есть соображения, то все будут только рады их услышать. Но, помимо Макмаллана, меня волнуют случаи исчезновения людей в наших краях. Мы должны предоставить семьям пропавших информацию. Лично я считаю, что якобы пропавшие просто сбежали. Макмаллан не прятал тела своих жертв. И, кстати, одна исчезнувшая девушка вчера вернулась домой. Она скиталась в компании какого-то хиппи. Когда ей надоело голосовать на дорогах и есть из мусорных баков, мечта быстренько превратилась в реальность, и девушка возвратилась. Но вчера вечером пропали еще две студентки. Сомневаюсь, что это дело рук Макмаллана: около шестнадцати часов он напал на девушку в Пало-Альто – вряд ли другой рукой он в то же время похищал девушек на территории университета Санта-Крус, где их видели в последний раз. Если ты готов приступить к работе завтра утром, тогда я отведу тебя к родителям этих девушек и передам тебе дело. Ты определишь, могли ли они сбежать по собственной инициативе. Родители имеют собственное представление о своих детях, часто не соответствующее реальности. Порой им кажется, что у них замечательные отношения со своими отпрысками, а на самом деле отпрыски только и думают о том, как выпасть из семейного гнезда. Это феномен времени; не знаю, куда он нас приведет, но мы должны с ним считаться. Что касается зарплаты и прочих бумажек, тебе надо поговорить с Дебби Уотсон. Маленькая миленькая серая мышка, сидит рядом со входной дверью. Такие дела, мой мальчик!

Он поднялся, чтобы проводить меня, и сказал почти шепотом:

– Я беру тебя за твои личные качества, Эл. Так что, если у тебя с моей дочерью всё серьезно, не хвастайся перед моими коллегами. Иначе мой поступок оценят соответствующим образом, а я этого не хочу. Понятно?

– Понятно.

– Что с тобой, Эл?

Меня захлестнула волна, в голове гремело и грохотало, я ничего не мог сделать, и это, наверное, было заметно.

– Я вчера вечером подвозил двух девушек. Я это часто делаю – из соображений безопасности. Но я не смог довезти их до центра: мне было не по пути, и я высадил их раньше.

– Ну, теперь ты подозреваемый номер один! – расхохотался Диган, а потом добавил уже серьезно: – Если мы действительно говорим об одних и тех же девушках, тогда скажи: ты не заметил ничего подозрительного?

– Да нет. Хорошие, приличные девушки. Всё время болтали – так, словно тишина способна кого-то оскорбить.

– Думаешь, на них могли напасть?

– Кто знает!

Во второй половине дня я отправился к матери в университет. Я хотел еще раз с ней поговорить. Я хотел увидеть ее в трезвом виде, не под воздействием алкоголя, который превращал ее в злобную тупую курицу. Она была словно про́клятая актриса, вынужденная всю жизнь играть одну и ту же роль в ничтожном жалком театре. Днем она не пила: зависимость уступала страху увольнения. Зато вечером дома она методично напивалась до тех пор, пока сон не восторжествует над реальностью. Каждое утро доставляло страшные муки, через каждое утро мать продиралась, словно через колючий кустарник. Думаю, прежде чем решиться еще на один день жизни, она как минимум четверть часа уговаривала себя не подыхать на месте. Университет, гордость и деловые обязанности поддерживали мать в течение рабочего дня. Однако, будучи в одиночестве, она срывалась с цепи.

Я ждал мать на стоянке. Олененок с проплешиной на спине пришел пощипать траву и встал прямо передо мной, глядя презрительно, словно коренной житель на иммигранта. Он поднимал голову, прислушиваясь к шорохам, но не верил в реальную опасность. Я вышел из машины, чтобы размяться. Вся администрация уже высыпала на улицу, но только не моя мать. Я уже собирался сесть в машину и уехать, но вдруг передо мной возникла Салли Энфилд. Она увидела меня из своего кабинета.

– Мать ищешь?

Вопрос не стоил ответа.

– Она не выходит из дому.

– С каких пор?

– С тех пор как из ее кошелька исчезла крупная сумма. – Салли смотрела под ноги. – Это были не ее деньги. Теперь ее могут лишить зарплаты. И пока дело не разрешится, она не хочет появляться на факультете. Не знаешь, кто мог ее ограбить?

– Продавец спиртного, – сухо ответил я. – Учитывая, сколько вы с ней употребляете, у нее, наверное, уже гигантский долг. – Салли не реагировала. – Мать обратилась в полицию?

– Она не может, но у нее большие проблемы. Эл, скажи, это точно не ты?

– Меня только что взяли на работу в полицию – я не стал бы портить такой момент.

– Тогда тебе стоит зайти к матери, подбодрить ее. Сейчас ей главное не падать духом.

Я расхохотался.

– Да она об меня ноги вытирает! О чем вы говорите! Вы же ее подруга: разве вы не заметили, что у нее нет никакого духа? Может, она стыдится, но падать духом – эта идея явно не для моей матери. Я не желаю ее видеть.

– Но почему?

– Скажите ей, что у меня теперь есть работа и что я переночую у нее еще несколько раз, пока не встану на ноги, а потом она обо мне больше не услышит. У меня работа, и я собираюсь жениться. У меня будет нормальная жизнь. А мать скоро умрет от никотина и алкоголя. У нее это на лице написано. Мертвец, вылезший из могилы, выглядит рядом с ней, как модель на пляже. Мать не ценит одиночества и потащит вас за собой. Она бы предпочла потащить за собой меня – но, увы, я круче, чем она думает.

Я сел в машину. Чувствовал, что нервы на пределе. Медленно поехал вперед. Мне казалось, что я разбудил внутри себя какие-то тайные силы. Внезапно я увидел девушку; она голосовала, но как-то неуверенно, готовая при малейшем сомнении опустить большой палец. На девушке была короткая юбка, которой она словно стыдилась. Я посмотрел на часы, остановился, открыл дверцу и сказал:

– Надеюсь, вам не очень далеко ехать? У меня мало времени: я должен быть в полицейском участке через четверть часа.

Девушка тут же расслабилась. В машину она залезла лишь со второй попытки. Я разглядел ее раскосое лицо и хрупкое маленькое тельце. Устроившись рядом со мной, незнакомка равнодушно улыбнулась: девушки ее круга всегда мне так улыбаются. Я тоже улыбнулся и почувствовал, что состояние мое, похоже, нормализовалось. Уточнив, куда ехать, я начал разговор:

– Где вы учитесь?

– В университете.

– Чем занимаетесь?

– Авиационной промышленностью. Вообще-то я здесь уже отучилась. Завтра уезжаю в Стэнфорд, в аспирантуру[82].

– Вы очень молоды для аспирантуры.

– Мне двадцать два. Нормально.

– С виду не дашь.

– Расскажите о себе.

– Когда Хичкоку сказали, что он не стареет, он ответил: «Это нормально: ведь я с двадцати лет выгляжу на восемьдесят». Это про меня.

Она засмеялась. Потом вежливо добавила:

– Да нет, вы молодо выглядите.

– Вы вьетнамка?

– Нет, мой отец – китаец из Гонконга, а мать американка.

– Китайцы строили в США Тихоокеанскую железную дорогу, верно?

– Да, но мой отец был здесь задолго до этого.

Так я и думал.

– А братья и сестры есть?

– Нет. Я единственный ребенок.

– Ваши родители, должно быть, гордятся вами?

– Не знаю, они не особенно это показывают.

– Они не окружают вас любовью?

– В какой-то степени окружают, но не любят показывать свои чувства.

– Это неправильно. Любовь надо выражать. Особенно в отношениях с детьми.

– Каждый делает по-своему. Почему вы об этом говорите? Ваши родители вас не любили?

– Отец любил. Мать – тоже, по-своему, как вы выразились. Одно компенсировало другое: закон равновесия. Вы хотите детей?

– Да, но я не тороплюсь. Сначала хочу закончить учебу, найти работу – желательно в «Боинге», в Сиэтле, – ну, а потом можно искать подходящего человека, чтобы строить семью.

– Вы хотите выйти замуж за китайца или за американца?

– У меня нет предпочтений. Внешность для меня ничего не значит.

– Думаете, я мог бы вам понравиться?

Ей стало не по себе.

– Не знаю, мы ведь только познакомились. Но вы сказали, вы из полиции, – а я не очень люблю полицейских.

– Почему?

– Они всегда заняты, всегда на работе, нет?

– Вы правы. Я просто так спросил. На самом деле я скоро женюсь. На дочери полицейского, кстати.

Я почувствовал, что девушка успокоилась. Посмотрела в окно. Мы почти приехали.

Одна исчезнувшая девушка была из Санта-Круса, другая – из Сакраменто. Родители первой жили в трех домах от первой жертвы Макмаллана по дороге к океану. Диган ехал медленно. Он страшно устал, но крепкий ирландский характер не давал ему свалиться. Я не спал уже больше суток и держался только на кофе. Диган достал из кармана куртки фотографии пропавших без вести и положил мне на колени.

– Ты мне говорил, что в тот день подвозил студенток. Это не они?

Я мельком взглянул на фото.

– Нет, ничего общего. Те тоже были блондинка и брюнетка, но гораздо красивее этих.

– Жаль. У меня мало времени на это дело, так что представлю тебя родителям и поеду. Надо поймать наконец этого мерзавца Макмаллана. Если он успеет убить еще кого-нибудь, до того как мы его арестуем, мэр меня прикончит собственными руками. И, кроме того, меня замучает совесть. Думаешь, он убьет еще кого-нибудь?

– Думаю, он спрячется и постарается заставить всех о себе забыть. Он убивал людей, чтобы бросить вызов отцу. Теперь, когда его имя повсюду, он должен успокоиться.

– А где он спрячется?

– Откуда он родом?

– Из Салинаса[83].

– Он уже добрался до Лос-Анджелеса или Сан-Франциско. Думаю, он где-то в Сан-Франциско. Ему нужен большой город.

– Сегодня утром выяснилось, что он снял все деньги со своего счета в Салинасе. Много денег.

– Надо поспрашивать геев. Возможно, он убивал, чтобы самоутвердиться в своей сексуальности. Он же псих: рано или поздно у него снова начнутся галлюцинации. Не знаю, будет ли он дальше убивать девушек, но, вообще, может перерезать массу народа.

Вилла семьи Дал, видимо, стоила несметных сокровищ, и хозяева этого не скрывали. Огромные окна с видом на серый враждебный океан; гостиная, похожая на холл ресторана класса люкс на корабле. Внезапно я понял, что ни разу не был в океане. Я даже никогда не купался. Ни в бухте, нигде. И никогда не лежал на пляже. Идея выставить свое тело напоказ меня никогда не привлекала. И я не понимал, зачем платить такие деньги ради вида на какую-то ерунду.

Диган представил меня семье в качестве детектива, расследующего дело об исчезновении в муниципальной полиции. Отец выглядел еще сравнительно молодым, полным сил и высоким. Исчезновение дочери никак не повлияло на его веру в себя. Мать оказалась ярой оптимисткой. Она в принципе отрицала возможность какого-либо несчастного случая. В какой-то степени я ее понимал: несчастье, возможно, еще не произошло. Видимо, раньше этим людям не приходилось принимать у себя великанов вроде меня. Они долго сомневались, прежде чем предложить мне вместо кресла целый диван. Дерево в гостиной пахло не так, как в доме моей матери: достаточно представить себе запах в каюте дорогой яхты и запах дешевого гроба. Некоторые хвойные леса имеют точь-в-точь такой запах, как в доме, куда меня пригласили.

Интеллектуальное столкновение придавало мне сил. Хозяин дома привык всё за всех решать, не особенно слушал окружающих и тем более не верил им.

– Вы рассуждаете о побеге, но эта идея совершенно идет вразрез с характером нашей дочери.

Диган был не в настроении спорить. Он встал и жестом показал, что я в распоряжении семейства, а сам он будет лишь наблюдать за тем, как развиваются события. Наверное, родители общались с мэром, до того как стали клиентами Дигана. Прежде чем уйти, Диган сказал:

– В любом случае я вам гарантирую, что исчезновение вашей дочери не связано с делом об убийце, которого мы выслеживаем. Он просто физически не мог оказаться в том месте, откуда пропала ваша дочь, в то время, когда она пропала. В наших местах не так много серийных убийц, чтобы хватило на всех. Санта-Крус – более или менее спокойный город, и всегда был таким. Тем не менее мы проверим все возможности, не волнуйтесь.

Госпожа Дал принесла нам кофе в маленьких чашечках. Никогда в жизни не пил ничего подобного – словно кофе только что привезли прямо из Южной Америки. Я выпил чудесный напиток залпом и решил говорить прямо.

– Моя специальность – психология, даже скорее психиатрия. Замечу без ложной скромности: это я идентифицировал Джеффа Макмаллана – сбежавшего серийного убийцу.

Я выглядел на пять-шесть лет старше своего возраста, и это играло мне на руку.

– Несколько лет я наблюдал преступников в психиатрической лечебнице в Монтане. Затем я стал работать здесь. Впрочем, жертвами – предполагаемыми жертвами – я интересуюсь не меньше. Я всегда доверяю своей интуиции. Потом стараюсь подтвердить свои догадки. Иногда я ошибаюсь. В случае с вашей дочерью я действительно сильно сомневаюсь, что всё драматично. Капитан уже объяснил вам нашу точку зрения. Вы уверены, что ваша дочь не сбежала. Я хотел бы вам верить. Однако сейчас вероятность побега больше, чем вероятность похищения или убийства. Давайте рассмотрим разные варианты. Как зовут вашу дочь?

– Дженис.

– Итак, вы считаете, что Дженис не могла сбежать. Значит, нам нужна другая теория.

– Но если она не сбежала, то искать ее слишком поздно, – сказал отец, глядя на меня подозрительно.

– Вовсе нет, господин Дал. Что бегство, что похищение – мы будем искать одну и ту же информацию, поверьте. Я лично займусь расследованием и найду вашу дочь, где бы она ни была. Но вам придется мне помочь. А для этого – избавиться от предрассудков. Мы можем начать?

Госпожа Дал вопросительно взглянула на мужа. Видимо, всё в семье решал он. Супруга добровольно отказалась от собственной точки зрения. Она целиком и полностью доверяла мужчине, который оправдал ее ожидания. О военной службе я спрашивать не стал. Хозяин явно не откосил от армии. Я обошел комнату, рассмотрел старые фотографии военных в полном обмундировании. Рядом с фотографиями под стеклом красовались медали. Я задержался на них взглядом, чтобы Дал заметил мой интерес.

– Мой отец служил в спецвойсках в Италии. – Он вытаращился на меня, видимо, в знак уважения, но ничего не сказал. – Почему вы считаете, что ваша дочь не сбежала?

Хозяин покачал головой, встал и принялся ходить по комнате.

– Потому что это невероятно!

– Вы так хорошо ее знаете?

Госпожа Дал помотала головой, уклонившись от ответа.

– Кто может знать ребенка лучше родного отца и родной матери? – ошеломленно воскликнул Дал.

– В очень крепких сплоченных семьях дети частенько испытывают потребность в глотке свежего воздуха, в свободе. Вы никогда не думали, что представления вашей дочери о жизни отличаются от ваших?

Дал оскорбился.

– Простите меня, – продолжил я, – но, судя по вашей реакции, вам сложно даже предположить, что дочь от вас отличается, что у нее могут быть свои интересы… Кстати, что она изучает?

– Архитектуру.

– Простите, а вы чем занимаетесь, сэр?

– Недвижимостью.

Для пущего эффекта я выдержал паузу, затем продолжил:

– Вы помните тот день, когда дочь сделала выбор в пользу архитектуры?

Хозяин почесал голову.

– Ей исполнилось восемнадцать. Ее брат, настоящий талант по сравнению с ней, уже занимался медициной, и я заговорил о преемственности. Я предложил Дженис стать архитектором. Для меня самого архитектура всегда была наказанием. Дочь восприняла идею с энтузиазмом.

– Вот видите. Вы подавали ей пример во всем. Работа; заработок, крепкий, как сталь; брак, если я не ошибаюсь. Где место для самостоятельного развития личности при таком раскладе?

Дал был готов послать меня подальше, но сдерживался – не из страха меня обидеть, а оттого что сохранял определенный имидж. Я продолжал:

– У вашей дочери есть парень?

– Насколько нам известно – нет, – сказала жена, взглядом получив у мужа разрешение на ответ.

– Вы точно уверены, что у нее никого нет?

– Уверены. Она слишком искренняя, чтобы скрывать от нас такое, – сказал хозяин.

– Она никогда не приводила домой какого-нибудь друга?

– Приводила. Иногда. Спортсменов. Но у Дженис довольно традиционные представления об отношениях. Она не хотела обременять себя романом, пока не закончит учебу. Она хотела найти одного-единственного, выйти замуж и родить детей.

– Тогда как вы объясните тот факт, что она принимала противозачаточные таблетки?

Родители посмотрели на меня с изумлением. Я встал и подошел к огромному окну. Моросил дождь, и рябь на волнах поразительно успокаивала глаза.

– Я всего лишь сделал предположение. Но на месте матери я бы проверил комнату Дженис на предмет таблеток. Для расследования это важно.

Хорошо, что я великан, иначе хозяин порвал бы меня на части. Вместо этого он жестом попросил жену подняться наверх. Когда до нас донеслись ее шаги по лестнице, хозяин снова сел и налил себе кофе, но мне больше не предложил.

– Думаю, вы будете разочарованы, детектив.

Дал выглядел усталым и мрачным.

Госпожи Дал не было довольно долго. Потом она появилась – сначала у меня за спиной, но по взгляду хозяина я понял, что не ошибся.

– Я проделал это не для того, чтобы вы думали, будто дочь от вас что-то скрывает, – сказал я, стараясь сгладить острые углы. – У нее просто есть личная жизнь, нормальная жизнь для девушки ее возраста. Научно-технический прогресс часто способствует эволюции больше, чем наши собственные размышления и принципы. Ваша дочь принадлежит к поколению противозачаточных таблеток и радиоприемников. Даже если вы считаете иначе. Я не делаю скороспелых выводов, а только предполагаю. Подруга, в компании которой ваша дочь… исчезла, поссорилась со своими родителями – они мне по телефону признались. Эта подруга могла вовлечь Дженис в авантюру, предложить ей попробовать что-то новое. Если только Дженис сама не встречалась с хиппи и не стремилась к новой жизни. Сейчас она уже далеко, и она жива. Многие молодые люди возраста Дженис хотят получить опыт жизни в сообществе хиппи. И самые смелые из них совершают самые безумные поступки. Ваша дочь заинтригована – ей нужен новый опыт: ведь это опыт ее поколения.

В океане, как в живой тюрьме, дающей иллюзию свободы, покачивался парусник.

– Теперь вам решать, что лучше: осознать, что дочь не та, за кого вы ее принимали, или потерять ее окончательно?

Родители никак не могли прийти в себя после нашей находки, поэтому слабо реагировали на то, что я пытался им втемяшить.

– Я найду ее. И когда я это сделаю, вы решите, как поступать дальше.

– Как вы намерены действовать? – спросил Дал, опомнившись.

– Хиппи чаще всего передвигаются стадами. Многие направляют стопы на север Сан-Франциско.

– Но что интересного в том, чтобы быть хиппи? – спросила мать Дженис.

– Ваше поколение отличилось с помощью войны. Многие молодые люди нашего поколения против войны. Они изобретают массу глупостей с целью построить новый мир. Своего рода первозданный христианский мир – и, одновременно, мир наркотиков. Для христианства реальность – огромное препятствие. Наркотики помогают отрешиться от нее. Ваша дочь никогда их не употребляла?

– Я думал, что она и противозачаточных не употребляла, – буркнул отец семейства.

Выглядел он сбитым с толку и уже не таким уверенным в себе. Однако, несмотря на правильность своих шагов, я чувствовал, что не нравлюсь Далу.

– Откуда вам столько известно об этих людях, господин Кеннер? – волновалась госпожа Дал.

– Я в течение нескольких месяцев проводил обширное социологическое исследование. Подвозил до дома студентов. В машине легко вести непринужденную беседу. Молодые люди знают, что больше меня не увидят, поэтому говорят прямо, вверяют мне свою душу. Мы с ними по разные стороны забора, и без автостопа у меня вряд ли был бы шанс с кем-нибудь из них пообщаться.

Я приосанился и задрал нос:

– Вашу дочь я отыщу меньше чем за две недели!

– Держите нас в курсе, – ответил Дал с досадой, словно сбежавшая дочь интересовала его меньше, чем похищенная или убитая.

Я возвратился в город по горной дороге. Как только за мной захлопнулась дверь шикарной виллы, я ощутил космическую пустоту. Я не мог прийти в себя. Настоящий Эл Кеннер словно нырнул на огромную глубину и никак не выплывал на поверхность. Я стремительно домчался до Бич-стрит и потом около часа просто гулял. В участке Диган выслушал мой отчет о положении вещей и в очередной раз поразился моей невиданной интуиции.

– Как ты узнал про таблетки, Эл?

– Просто догадался. Я мог ошибаться.

Диган посмотрел в окно, где всё застыло в оцепенении.

– А ты не думаешь, что, если бы она хотела сбежать, она взяла бы таблетки с собой?

– Нет. Я думаю, в момент, когда ее в последний раз видели с подружкой, она еще не приняла решение. Она ведь очень воспитанная, правильная девочка. Ей хочется приключений, но спланировать побег ей слабо́. Зато, судя по фотографии, она вполне способна внезапно согласиться на ужасную глупость. Может, они с подружкой поймали машину, водитель оказался женщиной и сообщил, что едет в Сан-Франциско. И всё! Они отправились в Сан-Франциско. Сейчас я представляю их пьяными от восторга и замученными чувством вины. А позвонить родителям, чтобы сказать правду, они не могут. Знаете почему?

– Нет.

– Дженис так нравится волновать родителей, что даже чувство вины не способно перебить это удовольствие. Уверен, ей хочется навсегда покинуть семью.

– Но почему?

– С одной стороны, ее родители – идеальная пара. Мать настолько подчинена мужу, что боится его чем-либо раздражить, даже чрезмерной любовью к детям. При этом дети в точности исполняют требования отца, стремятся ему угодить. Дженис даже учиться пошла на архитектора из-за отца. Таким образом, отцы и дети в какой-то степени направляют свою энергию друг против друга. А что стало причиной взрыва, мы скоро узна^́ем. Я думаю, что найду девушку. У Дженис сильный характер, она в своем отрицании традиционных родительских ценностей далеко пойдет. Скоро мы ее увидим, она вернется внезапно.

– Не знаю, насколько нас касается эта история, но Дал – друг мэра. Даю тебе на всё десять дней. Возьми у администрации денег на рабочие расходы.

Не глядя на меня, Диган спросил:

– А эта история с женитьбой на моей дочери… ты серьезно?

– Да, я просто жду постоянной работы.

– Найди Дженис Дал – и получишь постоянную работу. Надеюсь, ты честен, Эл. Моя дочь хочет казаться сильной, но она хрупкая. Смерть матери ее подкосила, сказалась на ее целеустремленности. Однако всё наладится: Венди – хорошая девочка, просто ей сложно снова почувствовать радость жизни.

– Когда я работал в психиатрической лечебнице в Монтане, у меня был очень интересный начальник. Он говорил, что все проблемы начинаются в тот день, когда ты покидаешь чрево матери: ребенок кричит от гнева, потому что не хочет выходить из состояния невесомости, не хочет попадать в мир, где каждый вдох может оказаться последним. Разлука с матерью – драма.

– Моя дочь тебе доверяет, Эл. Даже больше, чем мне. Недавно я спросил, что она в тебе нашла, а она ответила: «Эл словно огромный локомотив, а я словно маленький вагончик». Она также сказала, что ты с ней галантен, что ты уважаешь ее. В наше время молодые люди часто стремятся залезть девушке под юбку, даже не поговорив с ней. Ты производишь хорошее впечатление, мой мальчик. Но я не уговариваю тебя жениться – просто хочу, чтобы ты знал: мы с тобой на одной волне.

– Это так, господин Диган.

– Можешь звать меня просто Пэт.

Покинув полицейский участок, я зашел в первый попавшийся бар. Поступив в полицию, я утратил всякое желание общаться с полицейскими в баре «У присяжных». Впрочем, «Сент-Джеймс» – притон не хуже, чем «У присяжных»; он стоял бок о бок с «Макдоналдсом», и запах жареного картофеля ни одному посетителю не давал покоя. У тротуара кто-то припарковал три мотоцикла «Харли». Не лучшие модели. Владельцы, кажется, играли в бильярд и курили; рядом с ними красовались многочисленные кру^́жки с пивом и бутылка виски. Хозяйка бара, симпатичная девушка, невзирая на все усилия, абсолютно не выглядела вульгарной.

Я заказал вино, и мы поболтали. Мотоциклисты за своим бильярдом вопили, как психи. Девушка приехала из Сьерра-Невады – из Басс-Лейка[84], что в нескольких километрах от Норт-Форка. Подобно мне, она не любила океан. Серфинг и прочая ерунда ее не интересовала. Она мечтала вернуться в Сьерра-Неваду. Ей предложили какую-то работу в парке Йосемити. Не бог весть что, но не хуже, чем продавать сэндвичи или сувениры. По крайней мере, в горах, на свежем воздухе, жизнь представляется куда более приятной. На деньги, заработанные во время туристического сезона, можно спокойно жить всю зиму.

Солнечный свет попадал в бар только через дверь, когда кто-нибудь входил. Приглушенный свет ламп придавал полу коричневатый оттенок. Абажур над бильярдом бросал зловещие тени на лица игроков. Барменша заметила, что я много пью, и я, достав из кармана долларовые купюры, медленно выложил их на стойку. Девушка спросила, страдаю ли я от несчастной любви. Я ответил, что всё намного хуже.

Один из мотоциклистов, пошатываясь, подошел к стойке, схватил барменшу за грудь, сжал соски и воскликнул:

– Высунь язык – и я тебя отпущу.

Если бы не алкоголь, я не посмел бы вмешаться. Парень сопротивлялся, но я завел руку за спину, словно в поисках пушки:

– С женщинами так себя не ведут. Я полицейский: не заставляй меня махать оружием.

В сочетании с ростом угроза подействовала именно так, как я ожидал, однако зубы у меня стучали. Я снова положил руку на стойку, довольный тем, что не пришлось демонстрировать пистолет, которого у меня нет. Мотоциклисты ушли. Я остался с барменшей один на один. Она сказала, что у нее кое-кто есть, однако дальнейшему знакомству это не противоречит. Она даже сказала, мол, готова подождать. Я словно был создан для девушек из нижней прослойки среднего класса.

С барменшей я расстался пьяный как никогда, сел в машину и медленно покатил в Эптос. Припарковался в сотне метров от дома, за садом. В комнате пахло плесенью, но я не отважился открыть ставни. Сквозь мутный тяжелый сон я слышал голоса матери и Салли Энфилд. Мать, видимо, тоже напилась и дремала, поскольку на этот раз я слышал в основном монолог Салли. Чтобы хоть сколько-нибудь расшевелить подругу, Салли говорила обо мне:

– Знаешь, Корнелл, твой сын меня пугает. Я никогда никого не боюсь, но твой сын действительно страшен. Он слишком пристально смотрит. При этом не угрожает, но словно превращается в камень. Могу поспорить: когда он убивал бабушку с дедушкой, он смотрел на них так же. Подумать только: последнее, что они видели, – его жуткие глаза.

Я прислушался к ответу матери:

– Они не видели внука: он выстрелил им в спины.

– Я надеюсь, что меня убьет молния. А ты, Корнелл?

– Я – нет. У меня украли жизнь – и я не позволю украсть смерть: я хочу наблюдать ее приближение.

Затем мать принялась кашлять, как старый астматик. Она кашляла минут десять. Вскоре я уснул. Утром меня, как всегда, разбудил сосед, который что-то чинил.

Я отправился завтракать в парк аттракционов. Колесо обозрения всё еще восстанавливало силы после рабочего дня и ночи. Я выпил мерзкий кофе и съел не менее мерзкую плюшку. Затем добрался до Дигана, подождал, пока появится Венди. Она была приятно удивлена. В синем платье она выглядела невероятно женственной. Я довез ее до работы. Ей показалось, что в салоне странно пахнет. Я открыл окна, и, поскольку Венди не опаздывала, мы немного прокатились по возвышенностям.

– Отец мне сказал, у тебя много работы.

– Да, поэтому я хотел провести утро с тобой. Я расследую дело о пропавших студентках – придется поехать на север.

– Зачем?

– Не знаю, у каждого из нас компас в голове. Стрелка моего компаса в эти дни показывает на север.

– Думаешь, девушек убили?

– Нет, думаю, они сами сбежали. Сами и вернулись бы, но так как отец одной из них большой друг мэра и важный человек, твой отец велел мне разыскать девчонок.

– Как ты намерен действовать?

– У меня есть план.

Мы улыбнулись друг другу, и она положила голову мне на плечо. В тот момент я бы всё отдал, чтобы быть нормальным.

– Отец говорит, что у тебя выдающиеся способности. Он хочет взять тебя в полицию, когда ты проявишь себя в деле. Когда мы поженимся, Эл?

– Может, через пару месяцев? Знаешь, у меня ведь нет средств, чтобы закатить пышную свадьбу.

– Знаю, Эл. Скольких человек ты пригласишь со своей стороны?

Я расхохотался.

– Никого.

– А я хочу пригласить Мэрилин и своего босса.

– А твой отец позовет весь полицейский участок. Это точно.

– Точно, но он не даст тебе платить за своих гостей. Когда ты вернешься?

– Через неделю. Может, через пару недель.

– Ты так надолго?

– Может, меньше.

Она вышла из машины, повернулась ко мне и помахала рукой. Я обрадовался тому, что остался наконец в одиночестве. Пока Венди в своем синем платье удалялась, я думал: «Только бы она исчезла, испарилась – только бы мы никогда не были знакомы!»

Несколько секунд я сидел неподвижно, глядя в одну точку и чувствуя себя разъятым, расщепленным. Я представлял бабушку с дедушкой в шикарных гробах, которые, наверное, купил отец. Скорее всего, стариков похоронили в чудесных дорогих нарядах, каких при жизни они никогда не носили. Я нажал на газ, и грустные мысли испарились. Я приехал в участок и зашел в бухгалтерию забрать командировочные и зарплату. Диган всё организовал, но на заполнение бумажек я всё равно потратил около часа.

На выходе из здания толкались фотографы и журналисты. Я спросил, что происходит.

– Макмаллан, маньяк и убийца, арестован.

Я подождал какое-то время и увидел, как из полицейской машины ликующие копы выводят маленького лысого человечка моего возраста. Диган на улице устроил якобы спонтанную пресс-конференцию, а Макмаллана отправили в участок. Вскоре к Дигану присоединился взявшийся из ниоткуда мэр:

– Арест Джеффри Макмаллана – огромное облегчение для нашей полиции. В течение нескольких месяцев это чудовище наводило ужас на жителей нашего штата. В качестве жертв убийца выбирал самых слабых и хрупких. Мы всем сердцем сопереживаем семьям жертв. Наша радость победы над преступником не перекроет, однако, нашей горечи утраты.

Я отправился в «Сент-Джеймс». По взгляду барменши я понял: она считает, что я вернулся из-за нее. В музыкальном автомате я поставил старую добрую мелодию Элвиса. Я никогда не интересовался музыкой, но музыка помогает, когда не хочется говорить. Обратиться ко мне барменша не решилась. Всё, что я нормально переносил накануне, уже не имело шансов на успех. Я пил много, но не торопился. Во второй половине дня я направился к университету. Как всегда, наедине со своими мыслями я чувствовал себя нехорошо. Я искал собеседника.

Первая голосующая девушка была никакой. От второй попахивало республиканскими ценностями – не лучшая компания для меня в тот день. Третью звали Сюзан. Она носила круглые темные очки в духе Дженис Джоплин, за ними прятались голубые влажные глаза. Красные волосы явно пострадали от частого окрашивания. Одежда больше напоминала отрепья. Многочисленные безвкусные украшения позвякивали, словно колокольчики на шее у коровы. Запах пачули едва перебивал стойкий запах пота. Я осведомился о том, куда Сюзан направляется. Она секунду поразмыслила и спросила, куда направляюсь я.

– Я парень в поисках приключений, но я еще не решился. Мне рассказывали о сообществах хиппи на севере. Думаю, надо попробовать.

– Никогда бы не подумала, что вы поклонник хиппи, – ответила Сюзан, отнюдь не шутя.

Если бы она шутила, я в два счета послал бы ее подальше.

– Я должна кое-что забрать из дому. Вы меня подождете?

– Не думаю.

Она спохватилась:

– Ладно. Пусть будет так. Расходы на бензин поделим?

– Не стоит.

Она покраснела от радости.

– Не проходит и дня, чтобы я не думала: брошу всё и отправлюсь на север! И вот в тот самый момент, когда я сдала все экзамены, появляетесь вы! Вы Дед Мороз!

Ее радость показалась мне нелепой.

– Вам не кажется, что дело нечисто? Перед вами внезапно возникает парень с короткими волосами, с усами и в синей рубашке…

Она смущенно ответила, что нет. Я продолжил тем же нейтральным тоном:

– Вы знаете, что не сможете самостоятельно открыть эту дверцу?

Она криво улыбнулась и, глядя на меня, сделала жалкую попытку.

– Вы слышали о маньяке Макмаллане?

Она перестала улыбаться.

– Да.

– Его сегодня арестовали. – Она выдохнула. – По крайней мере, полиция так думает.

– Почему?

– Я шучу.

– Вы не извращенец?

– Был. Но на такую девушку, как вы, не напал бы.

На этом обсуждение преступности завершилось.

– Вы знаете какое-нибудь конкретное сообщество?

– Да. У меня есть подружка, которая пять месяцев назад уехала и до сих пор не вернулась. Видимо, она напала на золотую жилу.

– Хорошо. Отправимся туда. Какое направление?

– Насколько я понимаю, нам нужна дорога номер сто один на Сан-Франциско.

– Как далеко от Сан-Франциско?

– Думаю, около двух часов вдоль берега.

– Как называется место?

– Точно не помню, но, как только увижу указатель, вспомню.

Я поехал по дороге сто один в направлении Сан-Франциско. Сюзан выглядела взволнованной, то и дело подпрыгивала на сиденье и вздыхала. По радио пел Чак Берри[85], и Сюзан хотела, чтобы я переключил программу. Я не уступал.

– Почему дверца с моей стороны не открывается?

Я не торопился с ответом.

– Думаю, машина стареет, механизм выходит из строя.

– Странно. А у меня такое ощущение, что вы просто заставляете себя быть крайне недружелюбным.

– Я никогда себя не заставляю, и в этом моя проблема.

Чем ближе мы подъезжали к Сан-Франциско, тем гуще становился поток машин. Я сбавил скорость. Сюзан внимательно меня разглядывала.

– Чем вас привлекает сообщество? Вы похожи, скорее, на одиночку. Вам что, действительно интересны другие люди?

– Нет, но я учусь проявлять интерес к другим.

– Видимо, вы на той стадии, когда у вас уже нет выбора. Вы не будете возражать, если я закурю?

– До сих пор в этой машине никто не курил.

– То есть я могу закурить?

Я ответил категоричным «нет», и девушка замкнулась в себе. Затем она страшно захотела писать. Мы приближались к Бэй-Бриджу, и я не знал, где можно остановиться.

– Проедем Золотые Ворота[86] – остановлю.

– А когда мы проедем?

– На такой скорости – примерно через час.

– Это невозможно!

Она пищала и визжала и в результате вынудила меня остановиться, обойти машину и открыть ей дверь. Она пописала, спрятавшись в кустах. Сначала я хотел бросить ее в кустах: в конце концов, я знал, как добраться до сообщества, не лучше, чем она; однако мои интересы взяли верх. Без нее я буду выглядеть слишком подозрительным.

Город Сан-Франциско погрузился в туман; было так влажно, словно шел дождь. Машины не желали освобождать дорогу.

– Думаю, я никогда не вернусь к жизни в нашей цивилизации, – прошептала она.

– Как ты можешь знать?

– Потому что наша цивилизация бессмысленная. Посмотри вокруг: мы стоим в этой пробке, словно стадо коров, которых скоро порубят на колбасу. Мы живем в обществе потребителей. Представляю себя в маленьком домике с садиком и соседями, которые приносят мне яблочный пирог с кремом, приветствуют меня в новом месте, украдкой заглядывая в гостиную в поисках распятия. Никто нигде никогда не извлекал из христианства столько выгоды, сколько в нашей чертовой стране, – а от Христа новостей нет: либо он умер и воскрешение провалилось, либо он отчаялся и опустил руки. Мне нравится, что наше поколение до сих пор не утратило надежду; мы до сих пор лелеем мечту о христианской любви.

– Хоть бы вы только заткнулись.

– Почему?

– Потому что человек от природы грешен. Зло присутствует в нем с рождения. Посмотри на любой школьный двор. Чем он лучше тюремного двора?

– А ты бывал в тюрьме?

– Дело не в этом.

Парень прямо перед нами вдруг резко затормозил. Я задел его слегка, не оставив даже царапины, однако он вышел из машины с твердым намерением меня убить.

– У тебя что, глаза на пятой точке, козел?

Я вышел из машины, и парень увидел сперва великана, затем девятимиллиметровый револьвер у великана в руках. Незнакомец дал деру мгновенно и даже не обернулся. Сюзан смотрела на меня круглыми глазами.

– Вы револьвер вытащили! Вы в своем уме?

– Не люблю, когда со мной обращаются неуважительно.

Мы двинулись дальше. Через три километра, пережив момент ярости, я произнес:

– Я не жалею. Когда я был мальчишкой, меня постоянно оскорбляли, и мне это надоело. Если не хочешь ехать со мной дальше, я тебя высажу, где скажешь.

– Это не очень здорово, ты вел себя совсем не классно, совсем не классно.

Она повторила свои слова несколько раз, но всё же осталась.

Затем она попросила меня избавиться от оружия.

– В любом случае это нелегально.

– Давай поставим все точки над и. Я полицейский. Я имею право носить с собой оружие: это моя работа. Я ищу двух исчезнувших девушек. Надеюсь обнаружить их в сообществе хиппи. Если я их не найду – значит, их убили. Заруби себе это на носу. Понятно? Я готов понять твоих друзей, но я никогда не буду одним из вас. Я не люблю ни бороды, ни длинные волосы, ни сигаретный дым, ни секс, ни грязь.

Дождь усилился и застучал в окна, молчание стало переносить легче. Сюзан обняла колени и приникла к дверце. Она привязалась ко мне, словно жертва к своему палачу. Я мог говорить всё, что хотел; я мог оскорблять ее – она всё равно меня не бросила бы. Меня от нее тошнило.

– Ты едешь туда, чтобы трахать всех подряд?

– Почему вы так говорите?

– Потому что свободная любовь – для дурнушек. Красивая девушка может поиметь любого, разве нет?

– Почему вы так злы со мной? Что вам это дает?

– Ты мне не нравишься. Что-то в тебе есть отвратительное.

– Потому что вы меня не хотите, да? Вы с радостью совместили бы приятное с полезным, но я вам не нравлюсь, правильно? Но ведь вы все-таки посадили меня в свою машину! Зачем?

Этот разговор казался мне бессмысленным. Мы толком даже не знали, что его спровоцировало.

– Что тебе известно об этом сообществе?

– Подружка рассказывала мне о нем лишь однажды. У них нет телефона, а поставить кабину стоит кучу денег. Люди классные, и хотя с пропитанием проблемы, они на верном пути. Думаю, мы должны что-то привезти с собой.

– Типа как на день рождения? Можем захватить вина.

– Думаю, вино они не пьют. Они скорее предпочитают травку или маленькие синенькие таблеточки.

– То есть?

– ЛСД.

Несколько минут мы молчали. На мосту было скользко. Машины ехали очень медленно. Снизу океан наблюдал за нами, словно акула за своей бултыхающейся на поверхности добычей. Вдруг Сюзан взбунтовалась:

– Даже самая некрасивая женщина всегда найдет мужчину, который захочет с ней переспать. А вот мужчина не так легко находит партнершу.

Я ничего не ответил: бесполезно отвечать на такие глупости. Дорога явно затянулась, и Сюзан снова захотела пописать. Я покинул дорогу сто один возле Саусалито[87] – маленького прибрежного городка, пристанища богачей, художников и художников-богачей – и свернул на трассу номер один, вьющуюся среди фантастических пейзажей. Я высадил Сюзан около лесной тропинки. Она не слишком заботилась о том, чтобы скрываться от посторонних взглядов. Я рассердился и спросил, что хорошего она нашла в парне, который с ней груб.

– А я не считаю, что вы со мной грубы, Эл, – ответила она.

Дорога петляла, Сюзан внезапно извлекла из сумки противозачаточные таблетки.

– Я не знал, что у тебя есть мужчина.

– У меня никого нет, но я не люблю сюрпризы.

Она произнесла это вполне серьезно – и прибавила:

– Это изобретение века. Так мы сможем избежать трагедий. Чем люди беднее, тем больше они рожают детей, тем больше они друг на друга орут, тем больше они рожают детей. Ощущение, что дети – универсальное лекарство от всего. Я не знаю, зачем мать меня родила. Она не любила отца. И меня не любила. Но она забеременела и оставила ребенка, не успев поразмыслить о последствиях. А я, сколько себя помню, никогда особенно не хотела жить.

– Жаль, – пошутил я, – а я как раз собирался перерезать тебе горло. Теперь у меня никакой мотивации: не убивать же того, кто не хочет жить! Это не интересно.

– Клянусь, в какой-то момент я предположила, что вы можете оказаться убийцей. Я подумала: забавно было бы столкнуться с маньяком именно в тот момент, когда хочешь покончить с жизнью.

– Не могу поверить в то, что ты совсем не хочешь жить.

– На природе я порой вновь чувствую смысл, но в городе я часто думаю о самоубийстве.

– Ты уже пыталась?

– Нет, я недостаточно себя люблю, чтобы оказать себе такую услугу. Скажите, а кто эти пропавшие девушки?

– Девчонки с факультета архитектуры.

– Я с литературного, вряд ли мы виделись. Они хиппи?

– На вид?

– Да.

– Да нет, вполне традиционного вида девочки.

– Я знаю многих девушек, которые, несмотря на свой традиционный облик, перешли на сторону хиппи. Вопрос выживания. Консервативные семьи не дают своим отпрыскам дышать, поэтому им приходится сбегать. Наши старики думают: раз они выиграли войну, их пример неоспорим. Но я презираю их модель семьи, труда, церкви, Родины! Как можно гордиться тем, что ты американец, после идиотизма во Вьетнаме, в Южной Америке, в Африке? Как только появляется кто-то со здравыми идеями, его топят, объявляют коммунистом. Америка – рай тупых задниц, лицемеров…

– Если ты не заткнешься – пойдешь дальше пешком.

Она сильно возбудилась и понимала это.

– Вы ведь из Вьетнама, правда?

– С чего ты взяла?

– Я способна отличить человека, который убивал, от человека, который никогда не убивал. Вы напряжены, как человек, которого вынудили кого-то убить, как человек, который никогда не оправится, никогда не преодолеет чувства вины. Знаете, я вас понимаю: наши отцы убивали, но у них была своя мораль. А убивать во Вьетнаме – это другое: эти убийства нельзя оправдать. Вы не любите людей, потому что люди не хотят вас оправдывать, не хотят вас чтить. Но я, знаете, я прощаю вас!

Я бы ее убил, честное слово. В глазах Дигана и Дала я был кем-то другим. Я изо всех сил старался поразить их своим интеллектом, словно собственных родителей. И вдруг замарашка Сюзан вернула меня к подлинному Элу Кеннеру. Я бы убил ее и бросил в кусты, которые растут вдоль дороги и где заблудится даже бродячая собака. Однако это желание убийства относилось к числу тех, что никогда не воплощаются в реальность. Она знала, что я убийца, но она не дорожила своей проклятой жизнью и веселилась, глядя на меня. Мужчина, который хочет убить, но не осмеливается, и женщина, которая хочет умереть, но не осмеливается, – вдруг увидели вдали кусочек океана. Честно говоря, я не представляю, кому охота убить таких депрессивных дамочек.

Узкая дорога, разбитая как будто специально, чтобы отучить водителей от лихачества, налево вела к морю. Я поехал по ней и остановился на паркинге для туристов. Я оставил машину и, ни слова не говоря, пошел к пляжу. Сюзан поняла, что лучше оставить меня в покое. Через прозрачный ручей был переброшен деревянный мостик. Я ступил на него, чтобы добраться до белых песчаных дюн, которые отгораживали океан от цивилизации. В этот поздний час мне навстречу брело довольно много народу, семьи вперемешку с босоногими хиппи. Некоторые сидели в бухте, оттуда виднелись дома Стинсон-Бич[88]. Я опустился на песок в надежде немного успокоиться. Однако кипение у меня в голове продолжалось, словно что-то внутри меня бесконечно напоминало мне о том, какой я особенный. Сюзан в конце концов ко мне присоединилась. Она сняла одежду, осталась только в лифчике и в трусах.

– Не хотите искупаться?

– Нет, водную стихию я устрашаю.

Она улыбнулась. Мне казалось странным, что такая жизнеспособная на вид девушка не хочет жить. Видимо, она просто расстраивалась, что не нравится мужчинам. В воде она вздрогнула от холода. Я хотел забрать ее вещи и уйти. Но я не хотел ей навредить. Она выбежала из воды, стуча зубами от холода, быстро оделась и заплакала. Я сделал вид, что ничего не заметил, встал и пошел к машине.

В машине, прежде чем тронуться, я почувствовал себя очень плохо. Мне вдруг показалось, что я бессилен и мне нужно в больницу. Я решил смотреть на вещи оптимистично и валить всё на гипогликемию[89]. Я рванул и припарковался у магазина. Чернокожая хозяйка невероятных размеров уже собиралась закрывать свою лавку, но терпеливо подождала, пока я пройду вдоль полок с алкоголем. Я взял четыре бутылки вина, и сам факт, что я держу их в руках, меня успокоил.

Сюзан ждала у машины с длиннющей сигаретой в зубах. Я забрался на заднее сиденье, чтобы выпить в одиночестве. Две бутылки я выпил до дна сразу же. Сюзан радостно устроилась на своем месте. Она вспомнила название города, где базировалось сообщество хиппи. Вскоре я нашел его на карте. Он располагался у океана, в двух часах езды к северу.

Мы отправились в путь. Напряжение между нами спало. Полицейские по дороге нам вряд ли попались бы, поэтому я откупорил третью бутылку и медленно насладился ею, любуясь пейзажем. Время от времени нам попадались чудесные тихие лагуны. Отшельники построили у океана деревянные шале, где предавались одиночеству и мечтали о счастье.

Постепенно я начинал приходить в себя. Я думал о Венди, о том, какой дом мы можем купить, о старом мотоцикле, который я буду чинить в гараже, пока она будет готовить домашнее печенье. Когда океан исчез из виду и мы увидели зеленые фантастические прерии, я принялся оплакивать человека без будущего – себя. Я не отличался особенной чувствительностью, я никогда никому ни на что не жаловался, я придавал значение глупым эмоциям, когда напивался, и только. Сюзан не поняла, что со мной такое. Она поставила ноги на щиток приборов, и темное платье слегка задралось, открыв моему взору худые (благодаря ракурсу) бедра. Мы погрузились в чудесный мир зелени и радости – в мир, где ни робость, ни неловкость, ни тревога не существовали.

– Мы первое поколение, которое вывело сознание на такой уровень.

Я ничего не ответил, потому что не слушал.

– Наши отцы выиграли войну, но ослепли. Они не поняли, что человечество показало свою самую темную сторону. В этой войне не было ни хороших, ни плохих. Нет больше места для зла на земле. Америка вечно делает вид, что борется за свои принципы, а на самом деле борется за свои интересы. Мы спокойно, по-тихому будем игнорировать современное общество. Мы откажемся от всех благ, которые нас душат.

Она вдруг замолчала, подумала и произнесла:

– Надеюсь, нас примут в сообщество.

– Надеюсь, примут тебя, – уточнил я. – Я здесь проездом.

– Вы так говорите, но вы не уверены. Не отказывайтесь от нового опыта: он спасет вам жизнь.

– Спасет мою жизнь? Ну уж нет. Хотя кому-то, может, и спасет.

Она не поняла, что я имею в виду.

– Молодых людей тысячи, а сообществ не так много.

– Почему?

– Сложно найти территорию.

После выпивки мне захотелось есть.

Проехав несколько километров по дороге вдоль океана, то близкого, то далекого, мы наткнулись на бревенчатую хижину, в которой располагался ресторан. Там готовили только жареную рыбу, а я никогда в жизни не ел рыбы. Когда я в этом признался, Сюзан спросила почему. А я понятия не имел почему! Пахло вкусно. Еще я никогда не пил вина нигде, кроме бара, своей комнаты и машины. Когда Сюзан ела, она всё время улыбалась, и меня это напрягало.

Ресторан стоял на берегу соленого озера, неподвижного, как скала. У понтона, выходящего к дому на сваях, рыбаки пришвартовали лодки. В доме жил человек. Из ресторана мы видели, как человек суетился у себя на кухне. Затем он вышел из дому в высоких резиновых сапогах. Длинная белая борода компенсировала выдающуюся лысину и ниспадала на грудь. На секунду мне захотелось поменяться с ним жизнями. На секунду я погрузился в мечтания о том, чтобы жить вдали от всех и лишь иногда обмениваться с людьми вежливым кивком, – может быть, раз в неделю, в магазине, где никто никому не задает вопросов, а только спички покупает.

Принесли счет, и фантазии рассеялись. Никогда не видел такого счета. Я порылся в карманах в поисках денег и задумался о том, с какой стати я кормлю Сюзан. Затем решил, что она показывает мне дорогу и, таким образом, делает одолжение. В машине я прополоскал рот вином, чтобы от меня не несло рыбой.

Сюзан заснула еще до того, как мы тронулись, и путь продолжался в тишине. Время от времени по дороге попадались олени: они бодрствовали в ночной час. Не так давно, лет сто назад, мужчины и женщины, завоеватели, явились сюда с Запада, чтобы укротить этот недружелюбный океан. Я представлял их себе раздавленными усталостью, но счастливыми: ведь они добрались до пункта назначения. Затем люди, наверное, двинулись к более плодородным землям.

Побережье казалось мне удивительно пустынным. Мы ехали часами, не встречая на своем пути ни машины, ни дома, ни кого бы то ни было. Я думал о своей семье, переехавшей из Германии в Нью-Йорк. Не знаю, что толкнуло миролюбивых крестьян бросить свои земли и сесть на корабль, кишащий неуправляемыми эмигрантами. В семье мы никогда об этом не говорили – наверное, потому, что предки матери покинули родную Баварию тогда же, когда переехали родители отца. Ни одних, ни других не гнал голод, клянусь, но скорее – темное прошлое, которым не хвастаются перед внуками, у очага, на ночь глядя, на одинокой ферме в Монтане или в Сьерра-Неваде.

Теперь одна из наших семейных тайн – я: я петарда, я фейерверк, я американский кошмар, я конец света. В семье не без урода, как говорится. Я последний Кеннер. Я также последний Хэзлер. Сестры матери умерли, не успев родить детей. Моя старшая сестра умерла беременной. Она была слишком толстой, чтобы растолстеть еще сильнее, поэтому ее сердце взорвалось на третьем месяце. Моя вторая сестра тоже умерла, но я не знаю почему, хотя она нравилась мне больше первой. Впрочем, я ее не любил.

Для человека, выпившего четыре бутылки вина, горная дорога не самое подходящее место, однако я оставался бдительным. Я поклялся себе, что после этого приключения разыщу отца. Должен же он где-то быть! Вряд ли на востоке, вряд ли на юго-востоке. Техасцы его раздражали. Флорида с толпами стариков, которые что ни день поджаривают свои кости на солнце, пугала его больше, чем кладбище. Луизиана напоминала прачечную. Он ненавидел тамошний климат и, хотя не считал себя расистом, говорил, что черные размножаются там, как кролики. Стоит уточнить, что отец ни разу в жизни не был ни в одном из этих штатов, но мнение о них имел. В Монтану он, разумеется, тоже не вернулся. Я чувствовал, что отец вместе со своей новой (а может, уже и бывшей) женой где-то неподалеку.

Когда мои фары осветили указатель с надписью «Тоумалес»[90], Сюзан крепко спала, свесив голову на грудь. Я потряс ее за плечо. В первые секунды она не понимала, где находится и почему.

Я припарковался под фонарями у какого-то отеля. В столь поздний час постояльцы, конечно, уже спали крепким сном за плотными занавесками. Я вышел из машины, чтобы побродить по близлежащим улицам в надежде встретить хотя бы привидение. Рядом со мной оставил свою машину старик, живший в доме на углу. Он посмотрел на нас без страха, но косо. Я приблизился к нему, и он поприветствовал меня, приподняв котелок.

– Простите, сэр, мы ищем сообщество хиппи.

Пожилой господин посмотрел на меня с печалью в глазах.

– Вы собираетесь присоединиться к этим дегенератам?

– О нет, мы просто кое-кого ищем.

Мой ответ старика удовлетворил. Он указал нам улицу налево.

– Это Океанская улица, она ведет к океану. Увидите: пейзаж сильно поменяется – эти места напоминают шотландский Хайленд[91]. – Я понятия не имел, на что похож Хайленд; и потом, в любом случае, уже стемнело. – Скоро равнину сменят холмы, и дорога будет петлять. Вы проедете около четырех километров и слева, при лунном свете (если повезет), увидите ферму, частично разрушенную. – Сюзан произвела на старика плохое впечатление: ей он едва отвечал. – Там, на ферме, хиппи живут и размножаются. Как кролики. Здесь часто гуляют женщины, почти всегда беременные. Мы их не любим, но не желаем им зла. Если вдруг вы доедете до деревни, состоящей из маленьких деревянных домиков, это будет означать, что вы проехали место назначения и оказались в Диллон-Биче[92].

Окончательно осознав, что я не из клана хиппи, старик задумался.

– Понимаете, я ничего не имею против бедных ребят, но мое поколение тяжело работало ради прогресса. Когда я вижу, как молодые ребята греются у костра и пользуются масляными фонарями, меня это оскорбляет. Они даже горячей водой не моются – и при этом обмениваются женщинами. Мы стараемся проявлять терпимость, но не разделяем их идей. Нельзя, впрочем, отрицать, что эти люди достаточно храбрые и целеустремленные: они получили земли и, хотя живут в бедности, с голоду не помирают вот уже два года. Я понимаю, что наряду с недостатками у них есть и хорошие качества. И тем не менее хиппи мне не нравятся, ничего не поделаешь.

Старик пожелал нам спокойной ночи и откланялся. Мы медленно поехали вперед. Ночь была очень темной. Туман сбивал меня с толку. Мы снизили скорость и теперь ехали не быстрее пешего хода. Вскоре мы наткнулись на крохотную деревушку. Штук двадцать домиков стояли друг на друге, окруженные маленькими садиками и песчаными тропинками. Рядом с каждым домом стояли пикап и небольшая лодка. Дальше ехать мы не могли, а возвращаться было глупо. Я решил дождаться рассвета. Сюзан уснула, а я задумался. Алкоголь и наркотики – единственный способ немного отдохнуть от себя. Постоянно быть наедине с собой тяжело, особенно для тех, кто редко спит.

Я вспомнил о Венди. Венди много спала. Она хотела бы спать со мной, но я не мог спать с ней ни в доме ее отца, ни в доме моей матери, которая тут же рассказала бы девушке всё о моем прошлом. Венди предлагала мне поехать в отель, но я в жизни не водил девушек в отель и не собирался обращаться с Венди, как с проституткой. Я не понимал, как она меня терпит.

На заре я уснул. Сюзан всю ночь, как маленькая, сосала палец. Шум двигателя ее разбудил, она потянулась и зевнула. Она хотела есть и на пустой желудок общаться с хиппи отказывалась.

Около часа мы ждали, пока откроется единственный супермаркет в Тоумалесе. Его держал бравый парень, причесанный и выбритый под офицера Кастера[93]. Пространства маленького магазина явно не хватало, чтобы дать выход энергии, поэтому парень с озабоченным лицом то и дело бегал от полки к полке. Я купил плюшек, большую бутылку пепси и ящик вина. Не факт, что вино мне понадобилось бы, но лучше перестраховаться.

Парень спросил, куда мы едем, и мы заговорили о сообществе.

– Вы гости? – спросил он.

Мы со Сюзан удивленно переглянулись.

– А что? Разве там вход только по приглашениям?

– Нет, просто спрос высокий. Каждую неделю туда рвутся десятки молодых людей. – Парень захохотал, словно сказал что-то очень смешное. – Понимаете, это не так, как уйти в монастырь. Наоборот. Свободная любовь, – прибавил он, глядя на нас круглыми глазами, – свободная любовь – это, должно быть, что-то с чем-то! Шучу. Наверняка у молодежи есть и другие причины стремиться к жизни хиппи. Я знаю, что у них скрываются дезертиры, поэтому скоро у нас в гостях будут копы. А впрочем, хиппи довольно милые ребята. И часто – хорошо воспитанные и неглупые. Вы собираетесь пополнить ряды?

Я кивнул в сторону Сюзан.

– Я просто сопровождающий.

Мы поехали в противоположную сторону – плюшка в одной руке, руль – в другой. Туман рассеялся, и вдалеке мы увидели четкие очертания фермы. Она располагалась на лугах, обрывающихся у океана. Первые здания казались руинами – последствием разборок с индейцами. Одна постройка даже сгорела и рухнула, словно карточный домик. Две постройки уцелели.

Мы въехали на территорию через ржавые ворота конца прошлого века. Машину оставили у крытого гумна и направились к первому дому. Несколько человек поздоровались с нами и молча прошли мимо. Один особо подозрительный тип с нами заговорил:

– Я могу вам чем-то помочь?

Сюзан отреагировала быстрее меня:

– Я приехала, чтобы навестить подругу. Эл меня сопровождает, он ищет двух девушек.

Последняя фраза парня насторожила.

– Мы никогда никому не рассказываем о людях, которые здесь живут. Таков наш закон. Вы из полиции?

– О нет! Родители девушек просто попросили меня разыскать дочерей. Мы считаем, что они здесь.

– Девушки сказали, что поедут сюда?

– Нет, но ваше сообщество притягивает молодежь.

– Даже слишком. Но это не повод, чтобы предоставлять о ком-либо информацию.

– Представьте себя на месте родителей пропавших девочек. В наших краях орудовал маньяк-убийца. Сейчас его уже поймали, но девочки исчезли. Думаю, на месте родителей вы бы с ума сходили и хотели бы знать, что с дочерьми всё в порядке. Я не прав?

Парень не сдавался.

– А вы представьте себе, что девочки не имеют ни малейшего желания общаться с родителями.

Я вынул две фотографии и сунул их парню прямо под нос. Он отреагировал спокойно:

– Обыкновенные девушки, без особых примет. Не помню, чтобы я их видел. Здесь их точно нет. Если бы они были здесь, я не позволил бы вам войти.

Жестом он попросил нас следовать за ним. Судя по тому, как на него смотрела Сюзан, он, видимо, отличался привлекательной внешностью. В его ускользающем взгляде я видел мужественность и стойкость. Его длинные волосы были собраны в хвост. А вообще он выглядел не слишком оригинально – примерно как студент отделения точных наук.

Он проводил нас в общий зал, где проходили обеды. Там в полной тишине суетились женщины и мужчины, человек пятнадцать. Даже дети почти не шумели. Пахло чаем и свежим хлебом. Мужчина, сидевший за столиком с прекрасной блондинкой, встал и направился к нам. В тот же момент Линда, подруга Сюзан, узнала мою спутницу и с улыбкой поднялась со стула. Новый знакомый представил нас народу. Парень, наслаждавшийся компанией потрясающей блондинки, жестом предложил нам положить себе еды. Он не очень хотел отвлекаться от блондинки – оно и понятно: никто на его месте не захотел бы.

Я присел на скамейку и подождал. Линда и Сюзан радовались встрече; со мной никто не заговаривал, но все мне улыбались. Никто не повышал голос, все шептались, словно в церкви. Я оглядел народ: дезертиров из Вьетнама вычислить очень легко. Их было трое. Они выглядели испуганными и бледными. Они себе даже не представляли, что еще два года назад я мечтал оказаться на их месте. Сюзан не удержалась и пересказала наш разговор с владельцем магазина. Впрочем, все понимали, что в округе знают о дезертирах.

Когда красивая блондинка встала из-за стола, ее ухажер воспользовался моментом, чтобы подсесть ко мне. Он смотрел на меня иронически и потягивал кофе. Он выглядел очень уверенным в себе. До такой степени, что не хотел открыть рот первым. Я тоже молчал, и в конце концов он не выдержал:

– Вы действительно думаете, что полицейские сюда доберутся?

Я прикинулся идиотом.

– Зачем?

– Чтобы забрать тех, кто отказался от военной службы.

– Тех, кто дезертировал?

– Если угодно. Мне не нравится это название.

– Не знаю.

– А что ты здесь делаешь?

– У меня есть свои причины.

– Чем ты занимаешься в полиции?

У него были белые ровные зубы, и он считал, что его улыбка искупает всё.

– С чего ты взял, что я коп?

– Не знаю. Но если ты не коп, то очень хочешь стать копом. Но ты не занимаешься дезертирами, ты занимаешься расследованием исчезновения добропорядочных девушек из республиканских семей, да? Это в принципе то же, что погоня за дезертирами. Парни ушли из армии – девушки покинули семьи ради настоящей жизни.

Я пристально посмотрел на собеседника, надеясь его впечатлить, – напрасно.

– Я не из полиции, я работаю с семьями пропавших. Если бы мы не предполагали убийство, меня бы здесь не было.

– Понимаю. Но это против наших принципов. Мы не даем информации ни о братьях, ни о сестрах, прости. – Он мне подмигнул: – Прости, старик, мы не можем… Но добро пожаловать! Можешь оставаться столько, сколько захочешь.

Он поднялся, потянулся, его рубашка расстегнулась, обнажив волосатый живот. Парень через стол протянул мне руку.

– Я Тед Вулф.

Люди постепенно освобождали столовую. Парень снова сел:

– Это собственность моей семьи, которую я пожертвовал сообществу. Здесь есть место для двадцати человек. Мы живем самостоятельно, разводим баранов, вымениваем мясо на овощи. Выращиваем картошку. Трое из нас рыбачат близ Диллон-Бича. Женщины делают одежду из шерсти. Иногда мы продаем нашу продукцию. Мы обучаем своих детей. Сейчас их у нас уже шестеро. Никто пока не достиг школьного возраста, но мы с ними играем в развивающие игры. Что еще? Ах, да. Всё, о чем я рассказал, – организация нашей деятельности. Но мы также ведем насыщенную духовную жизнь. Если тебя это интересует, можем обсудить. Но сейчас мне пора работать. Все люди здесь обязаны работать, чтобы кормиться. Впрочем, если кто-то не хочет работать, может покупать еду в деревне, мы этого не запрещаем.

Мне захотелось поскорее убраться, но любопытство победило.

Брайан, первый встретившийся нам парень, отвел меня к силачу, работавшему на гумне. Пол – так звали нового знакомого – вел себя так, словно мы были сто лет знакомы. Длинные волосы и борода его старили. Он пожаловался на то, что его вечно привлекают к физическому труду из-за внешности: другие парни развитой мускулатурой не отличались. Он оглядел меня с ног до головы и похлопал по плечу:

– Слава богу, что ты появился. Мне одному поручили застроить целую милю[94] загонами для баранов. А мне надо каждый раз вставать на ящик, чтобы клин вбить. Вот в чем проблема обмена: не так уж и часто удается выменять работу, которая есть, на работу, которую хочешь.

Клинья доходили мне до пояса. Мы погрузили их на двухколесную тележку вместе с металлической сеткой и какими-то инструментами, и лошадь, сначала отпрянув от меня, спокойным шагом двинулась вперед. Лошадь не привыкла видеть людей моего роста. Пол сразу понял, что я не впервые на ферме. Я рассказал ему про годы своей юности в Монтане, про школьные каникулы на ранчо, где люди настолько одичали, что почти не разговаривали.

Мы дошли до широкого луга, откуда виднелся океан – серый с белым воротничком, накатывающий на пустынный берег. Океанский воздух смешивался с дымом сигареты, которую Пол скрутил, пока мы болтали. Как всегда, когда я день проводил в состоянии крайнего нервного напряжения, на следующий день я чувствовал себя очень спокойно: спокойно дышал, спокойно размышлял. Я наслаждался ощущениями, заранее зная, что продлятся они максимум день-два, то есть пока я в гостях у хиппи.

Пол проделывал ямку и держал клин, пока я его ввинчивал в землю. Через какое-то время мы решили передохнуть. Пол скрутил новую сигаретку и предложил мне. Я отказался, объяснив, что никогда не употребляю наркотики.

– Ты прав: никто не знает, к чему это нас приведет. Говорят, что у некоторых случаются диссоциативные расстройства[95]. Понимаешь, о чем я?

– Конечно, – ответил я. – Я работал в психиатрической больнице.

– Черт, ты работал бог знает где! Я в жизни занимался лишь двумя вещами: изучал математику и два года убивал.

Я не отреагировал. Он продолжал:

– Представь себе, мы здесь строим загоны – и вдруг над нами шум самолетов. А через минуту начинается обстрел. Мы превращаемся в пыль. Мы становимся частицами праха, как сказано в Библии. От нас ничего не остается. Это апокалипсис. Больше ни единого живого существа, ни единого цветка. Я два года провел в таких самолетах. Разумеется, ответственность не на мне. Я убеждаю себя в этом каждый раз, стоит лишь вспомнить. А думаю я об этом всё время. Поскольку убедить себя я не в состоянии, то я закуриваю сигаретку, и дым уносит меня далеко-далеко от воспоминаний. Два года войны, но я всё еще жив, подумать только! Зато тысячи мужчин, женщин и детей погибли, а я так и не понял, что плохого они нам сделали. При всем желании я не могу об этом забыть. Ты был во Вьетнаме?

– Я хотел туда попасть, но меня не взяли из-за роста.

– Черт, старик, тебе страшно повезло! Не жалей! Во Вьетнаме было нечего делать, хоть правительство и считало иначе. Я присутствовал при конце света. Точно тебе говорю. Мне не хватало смелости, чтобы дезертировать. Сообщество меня приютило. Тед хороший парень. Он действительно помогает другим. У него интересные теории. Он говорит, что источник всех проблем – присвоение благ: оно ведет нас к катастрофе. Каждый думает лишь о том, как заграбастать землю, побольше денег и чужую жену в придачу. Теория даосизма – точно не знаю значения слова – состоит в том, чтобы отказаться от своего «я», прошлого, образования и слиться с природой. Мне это подходит. Мы тяжело работаем. У нас есть система. Копы за нами наблюдают, я так понимаю, что основную сложность для нас представляют пошлины. Ты собираешься остаться?

– Нет, я привез девушку, которая останется, и пытаюсь получить информацию о сбежавших студентках. Мне нужно знать, появлялись ли они здесь за последние две недели.

Я достал из кармана снимки. Он внимательно посмотрел и вздохнул:

– Я почти всё время под кайфом, поэтому точно не скажу. Но блондинку я как будто видел. Вторую, может, и нет. Они похожи на примерных студенток. Почему ты их ищешь?

– Он исчезли с территории университета Санта-Круса. А в наших краях только что поймали серийного убийцу, и родители девушек беспокоятся.

– Да уж. Есть о чем. Может, они и были здесь, но, уверен, они здесь не задержались. А если они здесь не задержались, то куда направились? – Он расхохотался. – Господи, когда я представляю себе всех этих копов, которые арестовали маньяка за то, что он прикончил девушек, я их понимаю. Это справедливо. Но я сам прикончил тысячи вьетнамцев, и у меня за это медаль. Чертова медаль, которую я спустил в унитаз своих бабушки с дедушкой. Мои бедные старики считали, что их внук герой. Иногда я думаю: лучше бы я убил людей в рукопашном бою – или хотя бы стоя к ним лицом. Тогда они по крайней мере могли бы защищаться. Но нет: я сидел в своей крепости, в своем самолете.

Пол казался мне неплохим парнем, однако он начинал меня сильно доставать. Я взял клин и сделал шаг вперед. Отдыхали мы недолго. Съели супа в столовой. Я не привык жить без мяса. На секунду я подумал, не сходить ли мне за гамбургером. Через час работа снова была в разгаре. Мы наткнулись на каменистую почву, и, как я ни усердствовал, клинья входили неглубоко. Пол чувствовал себя паршиво, но это меня не слишком интересовало. Дальше на лугах почва вновь стала поддаваться.

Вечером, при свете масляных ламп, Пол превозносил меня до небес, до тех пор пока Тед не предложил мне остаться. Я ответил, что не готов жить в сообществе, недостаточно люблю людей и считаю, что однажды их утопия растает, как весенний снег. Пока мы разговаривали, я чувствовал, что остальные суетятся, решая, кто с кем спит в эту ночь. Одним из правил сообщества был запрет на постоянные отношения с одним партнером. Тед считал, что постоянные отношения возвращают людей к устаревшей модели традиционной семьи.

Мы с Тедом проговорили полночи. Я видел, как Сюзан удаляется с каким-то не слишком привлекательным парнем, и решил, что наконец-то она удовлетворит свои потребности. Тед объяснял мне свою философию так, словно пытался самого себя в чем-то убедить. Его ждала прекрасная блондинка. Видимо, она боялась ложиться спать без Теда: вдруг другой парень придет и составит ей компанию? Ни тупая маргинальная философия, притянутая за уши, ни несовременные взгляды на жизнь меня не смущали. Однако то, как хиппи унижали женщин, заставляя их рожать непонятно чьих детей, вызывало у меня тошноту. Женщин насчитывалось в лагере меньше, чем мужчин, и каждый вечер кто-нибудь да оставался ни с чем, пока остальная команда развлекалась.

В тот вечер нас было трое. Отовсюду доносились стоны и крики. Мало кто закрывал двери; к тому же иногда парни менялись девушками прямо посреди ночи. Мы с мужиками сознательно выбрали одиночество. Вскоре к нам присоединилась девушка, у нее только что начались месячные. Мне казалось, что хиппи понимали природу человека еще хуже, чем пещерные люди. Во всем, что касалось сексуальности, они были дикарями. В два часа ночи я вдруг увидел Сюзан, совершенно голую, слегка прикрывавшуюся шерстяным покрывалом. Она спросила, не хочу ли я к ней присоединиться, – необязательно спать с ней: в комнате навалом других девушек. В этот момент я решил уйти. Я удалился в кусты, якобы справить нужду, – и больше меня никто не видел.

В машине я дорвался до своего вина, выпил две бутылки и поехал от лагеря хиппи прочь. Наконец-то я был один. Почему-то в тот момент я думал о Чарльзе Мэнсоне и его шайке, которая убила Шэрон Тейт[96]. Я тоже мог бы кого-нибудь замочить в сообществе. Достал бы девятимиллиметровый револьвер и повеселился бы. Но зачем? Непонятно. Просто желание либо есть, либо нет. Я не чувствовал желания кого-либо убивать, хотя хиппи мне не нравились. Доехав до деревни, я свернул на дорогу сто один.

У себя в комнате я выпил последние две бутылки, чтобы уснуть. Сон всегда давался мне с трудом.

Я проснулся на заре с жуткой мигренью. Мне страшно хотелось съесть гамбургер с сыром. Приняв душ и аккуратно побрившись, я надел синюю рубашку с короткими рукавами, штаны и вышел из дома. Мать устроилась в странном квартале, нищем и гиблом. Мне очень хотелось с ней поговорить, но я знал, что с утра она не в себе. Действие алкоголя еще не прошло. Я решил навестить ее вечером. Не слишком поздно – так, чтобы она была в состоянии соображать. Но о чем я собирался говорить? Я пока не знал. Знал только, что должен что-то сказать.

На Бич-стрит все еще спали. Одинокие сомнамбулы, зевая, выползали из домов. Я добрался до ресторана, где обычно рано утром завтракали рыбаки. Заказал огромный гамбургер с сыром, жареную картошку и целую бутылку кетчупа. Почувствовал себя умиротворенно. Выпил литр кофе и потихоньку направился к дому господина Дала. Я хотел принести новости к завтраку. Наверное, теперь они уже не так тщеславны. Я прошел вдоль скалы, где тут и там мемориалы напоминали о глупой гибели молодых забияк, воевавших с волнами. Они стремились обыграть океан, а сами утонули. Жаль, но ничего страшного. Солнце поднималось всё выше, и лучи золотили легкую дымку. Легкий бриз меня успокаивал.

В восемь утра я позвонил в дверь господина Дала. Он открыл мне, на нем был халат.

– Мы не ждали вас так рано. Входите.

Он смотрел на меня, не произнося ни слова. Он читал по моему лицу, не задавая вопросов, но я умею играть роль непроницаемого человека. Мы поднялись в гостиную. По дороге Дал постучал в спальню, чтобы предупредить жену о моем визите. Мы устроились на террасе.

– Итак?

Я взял паузу, чтобы помучить хозяина. Он вел себя высокомерно, даже когда речь шла о жизни его дочери.

– Я нашел Дженис.

Дал вскочил и бросился к жене, которая появилась в дверях, разодетая, как на День благодарения, и прокричал громко, еле сдерживая эмоции:

– Он нашел ее, Бет, он нашел ее!

Я наслаждался победой.

– Я представляю, где она находится.

– Где?

– В сообществе на берегу Тихого океана, на севере Сан-Франциско. Не спрашивайте, где точно. Парни, которых я опросил, заставили меня пообещать, что я сохраню их тайну. В любом случае, Дженис там больше нет: она отправилась уже гораздо дальше на север.

Облегчение на лице Дала сменилось недовольством.

– Честно говоря, господин Кеннер, я никогда не сомневался в том, что моя дочь жива. Тем более что серийный убийца признался во всех своих грехах. Вчера я говорил с Диганом: он утверждает, будто Макмаллан гордится своими преступлениями, а потому ничего не скрывает. Расскажите мне о сообществе, куда уехала Дженис.

Дал изо всех сил убеждал себя в том, что Дженис жива. Законы убогой республиканской морали снова вступили в силу.

– Когда я приехал, Дженис уже не было, но, возможно, она покинула сообщество на несколько дней, с тем чтобы позже вернуться туда окончательно. Члены сообщества не особенно хотели мне помогать. Они укрывают дезертиров.

Дал разволновался.

– Всё ясно! Но чем это сообщество занимается?

Я почувствовал себя подчиненным, который только зря отнимает время. Хозяин нервно взглянул на часы.

– Они разводят баранов на обширной территории, которая принадлежит одному из членов сообщества. Они курят много марихуаны и пропагандируют свободную любовь. Крепкие союзы не приветствуются. В основном все вегетарианцы – обменивают мясо и шерсть на овощи. Исповедуют даосизм.

– Что это за чушь?

– Насколько я понял, даосизм – это форма существования, при которой люди отказываются от благ, а материальной жизни предпочитают духовную. Люди полностью сливаются с природой и презирают Библию. С точки зрения многих хиппи, в Библии описан неправдоподобный Бог – Бог, который поддерживает мелкие интересы и низменные потребности человека. Зато доброту Христа все воспевают.

– Только послушай, дорогая!

Госпожа Дал прекрасно меня слышала, но с изумлением прикрывала рот рукой. Наконец она решилась заговорить:

– А… насчет свободной любви… вы хотите сказать, что…

Я придерживался фактов.

– По вечерам люди объединяются в пары, в зависимости от их личных желаний и предпочтений. Утром пары распадаются. Иногда мужчины обмениваются женщинами посреди ночи, иногда пары собираются вместе, но по утрам все в любом случае расстаются и возвращаются к работе. Никто не имеет никакого права на своего сексуального партнера.

Дал вскочил со стула.

– Господи, Кеннер, не говорите мне, что моя дочь этим занимается!

– Я никогда не видел ее, но вполне возможно, что она следует законам сообщества. С другой стороны, она могла покинуть сообщество, не приняв его морали. Существует много разных лагерей, где обмен партнерами недопустим.

Дал молча сделал несколько шагов по террасе, глядя на свою жену так, словно ей предстояло услышать нечто ужасное.

– Моя дочь меня больше не интересует. С сегодняшнего дня я ею больше не занимаюсь. Я очень верил в нашу дружбу. Я надеялся, что она продолжит мое дело. Но теперь – ни за что, никогда. Даже если завтра она вернется. Даже если она поклянется, что никогда не принимала наркотиков и не участвовала в оргиях. Даже если она раскается в своем грехе и попросит прощения за боль, которую нам причинила. Ты согласна, Бет?

Мать Дженис расплакалась, но муж смотрел на нее столь сурово, что слезы тут же высохли. Дал ненавидел драмы. Мы перешли в гостиную, где хозяин открыл комод, взял пачку денег и протянул мне.

– Мы хотим вас поблагодарить.

Я поднял руку в знак отказа.

– Не стоит. Полиция оплачивает мою работу, господин Дал. Если я приму эти деньги, возникнет конфликт интересов.

Он молча проводил меня до двери, и, когда мы прощались, я увидел в глазах хозяина, что Дженис для него умерла. Ничто на свете не искупит ее греха. Напоследок я позволил себе одну-единственную реплику:

– Господин Дал, простите меня, но, мне кажется, вы должны радоваться тому, что ваша дочь жива.

На набережной приверженцы здорового образа жизни бегали трусцой в спортивных костюмах и выгуливали собак. Я сел в машину на Бич-стрит и поехал в участок. Диган только что пришел. Арест Макмаллана позволил ему немного расслабиться и привести себя в порядок. Зато меня он нашел уставшим и выразил искреннее беспокойство.

– Наверное, всё из-за того, что я почти не сплю, – ответил я.

– У тебя есть причины не спать?

– Может быть, и нет. Но факт остается фактом.

Он похлопал меня по плечу.

– Когда будешь каждую ночь ложиться рядом с моей дочерью, бессонницу как рукой снимет. Нет лучшего лекарства для сна, чем женщина. Как расследование?

– Я обнаружил следы девушек в одном сообществе хиппи на севере Сан-Франциско. Либо они решили в принципе там не задерживаться, либо скоро туда вернутся. Там непросто проводить расследование: хиппи укрывают дезертиров и молчат как рыбы. При виде меня они тут же понимают, что я чужой.

– Теперь ты специалист по исчезновениям студенток. Успокоил господина Дала?

– Да, если можно так сказать. Родители отреагировали очень отрицательно: они думали, что знают свою дочь.

– Это понятно. По крайней мере, теперь Дал перестанет названивать мэру, а то он мне все нервы истрепал. Не знаю, что я сказал бы, если бы Венди перешла на сторону хиппи. Думаю, когда вы поженитесь, этот вопрос можно будет закрыть. Кстати, насчет свадьбы. Мы об этом никогда не говорили, Эл, но какую религию ты исповедуешь?

– Католическую.

Диган широко улыбнулся.

– Католическую? Черт возьми, это прекрасно! Знаешь, меня обычно мало интересуют такие вещи. Я хожу в церковь, хоть и не верю толком, но мои бабушка с дедушкой – они с юга Ирландии, и меня бы напрягало, если бы… в общем, ты католик, я рад. Хорошо…

– Венди вам не рассказала о том, как мы договорились?

– Нет… Венди мне далеко не всё рассказывает о вас. Кстати, пропали еще студентки…

Он порылся в бумагах на своем столе, напоминающем Иерусалимский храм после сожжения, и протянул мне три листка.

– Ничего особенного. Но хорошо бы, чтобы ты занялся…

Он положил ноги на стол и поглядел в окно.

– Я допрашивал Макмаллана. Никогда в жизни не видел таких психов. Я говорил с его матерью. Она утверждает, что до смерти лучшего друга Макмаллан был блестящим уравновешенным мальчиком. А после смерти друга он замкнулся в себе и стал сходить с ума до такой степени, что родители решили поместить его в психиатрическую больницу. Парня полечили и выпустили. Но нескольких минут разговора достаточно, чтобы понять: этот человек совершенно сумасшедший. Семьи погибших даже не увидят его на электрическом стуле.

– Почему?

– В Калифорнии принят мораторий на смертную казнь. Думаешь, Макмаллан родился убийцей?

Я глубоко задумался: вопрос того стоил.

– Думаю, процент людей, рождающихся убийцами, ничтожен. Остальные просто хотят расквитаться с обществом за пережитую боль. И когда я говорю «общество», я имею в виду в особенности семьи. Семья – рассадник преступности. Вместо того чтобы говорить о том, каким удивительно нормальным был Макмаллан, лучше бы его мать рассказала, что привело его к срыву, как семья боролась с его гомосексуальностью, как его жестоко подавляли и как, в конце концов, он выплеснул свой гнев и свою неудовлетворенность, вскрыв животы бедным девушкам, словно собственной родительнице. Из сотни людей с теми же проблемами около шестидесяти справляются при помощи алкоголя и наркотиков. Около тридцати восьми человек кончают жизнь самоубийством. И еще двое становятся серийными убийцами. Всё просто.

– Надеюсь, что второй негодяй будет убивать в другом штате. Калифорния уже достаточно настрадалась.

Дигана вызвали на место заурядного преступления: муж избивал жену, и та пустила ему пять пуль в лоб. Видимо, несчастная страдала долго – иначе и одной пули хватило бы. Перед уходом Диган пригласил меня на ужин в субботу вечером.

Я вышел из участка и почувствовал себя нехорошо. Мне казалось, что я не справлюсь со своими эмоциями, пока не поговорю с матерью.

Я отправился в университет во время обеденного перерыва. Мать сидела в кабинете одна, угрюмо жевала сэндвич и домашний салат, после ночи пьянства выглядела плохо, еле-еле держалась. Ее огромные очки с толстыми стеклами съехали на нос. Увидев меня, она отпрянула:

– Что ты здесь делаешь, Эл? Я тебя уже сто раз просила не приходить ко мне на работу и не отвлекать меня! – Она почти шептала – специально, чтобы никто не услышал. – Надеюсь, ты не деньги клянчить явился, после того как меня обокрал?

– Пить надо меньше.

Я подошел к закрытому окну и сложил руки на спине. В комнате сразу потемнело.

Мать поднялась со стула, чтобы выйти. Я преградил ей дорогу к двери. Как только я покинул свой наблюдательный пункт у окна, в комнате сразу посветлело.

– Я пришел, чтобы ты со мной поговорила.

– Поговорила?

– Неужели тебе нечего сказать? Подумай хорошенько!

– Что ты имеешь в виду, Эл? Здесь не место для семейных сцен, ты это знаешь.

– Ты не орешь только здесь, поэтому я пришел именно сюда.

– Мне нечего сказать кроме того, что ты страшно меня разочаровал.

– И всё?

– Всё.

Надо было видеть отвращение на ее лице.

– Я пришел сказать, что меня взяли на работу в полицию.

Она лишь вздохнула. И только.

– Ты сможешь оплачивать жилье и съедешь?

– Я тебе уже говорил, мама, что собираюсь жениться и жить вместе с женой.

– Она знает, что ты сделал?

– Нет.

– Лучше бы ты ее предупредил. Ее отец коп. Рано или поздно он раскопает твое криминальное досье.

– Досье больше нет. Я прошел комиссию психиатров, и меня признали способным вести нормальную жизнь. Но для этого мне необходимо, чтобы ты со мной поговорила, чтобы ты объяснилась, понимаешь?

– Чего ты от меня хочешь? Чтобы я объяснила тебе, почему ты урод? Такова жизнь, Эл. Некоторые рождаются нормальными людьми, некоторые – уродами. Ты можешь изображать хорошего человека, но навсегда останешься маленьким мальчиком, который отрубал головы котам своей матери; ты навсегда останешься подростком, который выстрелил в спины бабушки с дедушкой. Ты не виноват, Эл, ты таким родился. Ты не сопереживаешь другим людям. Чужая боль тебя не интересует, на мою боль тебе плевать. Ты знаешь, что я страдаю. Думаешь, я пью от большого счастья? Я пью, чтобы забыть о твоей бесчувственности по отношению ко мне. Ты не представляешь себе, сколько горя мне принес. Ты не представляешь, что значит для матери иметь сына преступника. Чего ты от меня хочешь? Чтобы я прыгала от восторга и представляла тебя студентам? Ты, наверное, способен выжить, Эл, но не жить. Потому что ты потерял честь. Отец хочет с тобой общаться? Нет. Он вычеркнул тебя из жизни, стер тебя. Из-за тебя он даже не знает, что его старшая дочь мертва. Так о чем мне с тобой говорить?

Она села на стул и задумчиво откусила от сэндвича. Проглотила, печально посмотрела на меня:

– Единственный вопрос, который сейчас передо мной стоит: позволить ли наивной девушке, воспринимающей тебя как рыцаря-великана, разрушить свою жизнь? С моей стороны это было бы безответственно. Если что-нибудь произойдет, правосудие может призвать меня к ответу, Эл. Это логично.

Она выбросила остатки сэндвича в мусорное ведро под столом.

– Я пока точно не решила, что буду делать. Может, промолчу. В любом случае в твоих интересах оставить меня в покое.

Не думал, что гнев способен пропитать человека до кончиков волос, однако именно это со мной и случилось. В меня словно проник злой дух, который хотел уничтожить всё вокруг себя – комнату, здание, факультет – и оставить лишь расщепленную на атомы пустоту. Впрочем, гнев не завладел моим сознанием полностью и, как всегда, испарился. Мать вернулась к работе.

Примерно четверть часа я приводил себя в порядок, прежде чем сесть за руль. Я открыл бутылку вина и выпил ее залпом. Лучше мне не стало, но выпивать вторую бутылку я не хотел. По дороге я ехал медленно, слушал радио, чтобы отвлечься. Мужик с мягким высоким голосом пел песню с дурацким припевом: «Лучше быть чертом, чем парнем этой ведьмы». В конце ведущий произнес имя певца: Скип Джеймс. Затем настала очередь рекламы: «А вы уже попробовали новый дезодорант?» и так далее. Вечно люди что-нибудь продают и никого не уважают.

На меня снова накатило. Я знал, почему больше не сплю: мои фантазии отступили.

Покидая университет, оказываешься на возвышенности Санта-Круса, откуда видна полоска океана и, если повезет, Монтерей. Там даже скамейку поставили, чтобы народ мог сидеть и любоваться пейзажем, но – странное дело! – от дороги скамейку отделяла колючая проволока. Именно в этом месте я остановился, чтобы подвезти двух девушек.

Я не знал, стоит ли, достаточно ли я спокоен, чтобы выслушивать пустую болтовню, но в итоге все-таки посмотрел на часы и пригласил подружек в салон. Они меня не боялись. Они пронзительно смеялись, так что у меня уши закладывало, и щебетали о своем, словно я в принципе не существовал. На склоне я резко затормозил. Обе девушки уткнулись носом кто во что. Казалось, до нас уже доносились звуки прибоя, хотя мы были в пяти или шести километрах от океана. Девушки не сильно ударились, зато сразу поняли, кто в машине хозяин. Я извинился.

– Простите, – сказал я, – когда у тебя размер обуви сорок девять, волей-неволей держишь ногу на тормозе постоянно.

Девушки поверили и сразу притихли.

– Куда вас отвезти?

Они ехали в Эптос. Я сказал, что тоже там живу. Они не знали, где находится мой дом, но какая разница? Я сказал, мне еще надо кое-что купить. А именно: проигрыватель и пластинку. Девушки поддержали меня с большим энтузиазмом и пообещали показать пару магазинов на выезде из Санта-Круса.

Меня приняли за электрика, и я почему-то обиделся, хотя электриком работал мой отец. Когда я объявил, что я полицейский, подружки извинились, но я понял, что им по барабану. Продавец в магазине никак не мог отыскать Скипа Джеймса, но наконец выудил альбом тридцатых годов. Девушки постоянно смеялись над какой-то ерундой, словно таким образом пытались от чего-то отвлечься. Пища и визжа, они снова забрались в машину. Мы направились к Эптосу.

К матери я вернулся лишь на следующий вечер – с проигрывателем и с альбомом Скипа Джеймса. На моем месте стояла машина Салли Энфилд – пришлось припарковаться перед ней. Я поднялся на второй этаж, чтобы немного отдохнуть. До меня доносились привычные пьяные разговоры, в которые я не очень вслушивался. Я хотел спать. И только.

Меня охватила тревога – и возникло беспричинное желание заплакать. Мое тело словно весило тонну, и я отслеживал каждый свой вздох, чтобы не забывать наполнять легкие. Никогда я не чувствовал такой усталости. Я взял конверт пластинки и посмотрел на фотографию Скипа Джеймса. Никогда не думал, что музыка и тем более черный музыкант могут произвести на меня впечатление. Чернокожих музыкантов я видел в основном в Лос-Анджелесе, когда жил у отца. Впрочем, я не имел ничего против негров. Мой отец говорил: «Блюз – это душа, которая отдыхает». Теперь я понимал смысл этих слов. Следовательно, мать ошибалась, и на самом деле я умел сочувствовать другим людям. А вот мать не жалела никого.

Я уснул на полчаса, затем меня разбудил хохот окончательно нажравшихся теток. От алкоголя и сигарет у них сели связки, и хрипотца звучала зловеще. Я включил проигрыватель и прослушал Скипа в первый раз, затем во второй, сделал громче, еще громче и наконец врубил на полную мощность. Хохот внезапно прекратился. Тетки стучали по потолку шваброй. Мать вопила. Тогда я спустился вниз. Увидел дверь, запертую на ключ. Постучался. Никто не ответил. Я постучался сильнее. В отчаянии я пробил кулаком деревянную дверь и повернул ключ. Тетки стояли посреди гостиной с бокалами в руках, перед низким столиком, заваленным бутылками.

– Что тебе надо, Эл? Не видишь, я с друзьями?

Я внимательно поглядел на Салли.

– Я прекрасно знаю твою жалкую подружку.

Указав на нее пальцем, я продолжил:

– Ее ничтожная жизнь ничего не стоит. Когда Салли Энфилд сдохнет, от нее ничего не останется, даже собаки, чтобы писать на могилу. И от тебя, мама, ничего не останется.

От ярости у матери исказилось лицо.

– Если ты сейчас же не уберешься, Эл, я вызову полицейских и всё им расскажу о твоем прошлом!

Вместо того чтобы убраться, я сел на диван и снова посмотрел на Салли Энфилд.

– Отправляйся спать, я дважды повторять не буду.

– Останься! – крикнула мать.

– Салли, что я тебе велел сделать? Семейные истории касаются лишь семьи, членов семьи, кровных родственников, а не приятельниц-алкоголичек. Убирайся отсюда, пока я не разозлился.

– Не двигайся с места, Салли! – крикнула мать.

Я продолжил мягким голосом:

– То, что я хочу тебе сказать, ее не касается. Если только ты не хочешь поделиться семейными тайнами.

Мать опустила руки, и Салли Энфилд направилась в свою комнату, как наказанный ребенок. Мать закурила длинную ментоловую сигарету и налила себе еще вина. Она явно не знала, как от меня отделаться.

– Ты больше никогда, никогда не будешь мною командовать, мама! Мы остались вдвоем – давай: говори! Я знаю: ты считаешь, тебе нечего сказать, но мне кажется, что если ты со мной поговоришь, то я смогу лучше тебя понять. О прощении я не говорю. Родителей не прощают в обмен на слова – родителей прощают, потому что они мама с папой. Поговори со мной.

Несколько секунд она молчала, пила вино маленькими глотками и затягивалась так сильно, что в ее легких, наверное, царила кромешная тьма. Челюсть и руки у нее ходили ходуном. Лед в стакане ударялся о стекло и позвякивал, словно погремушки.

– Почему ты не говоришь со мной о своем отце?

– Об отце? А что мне о нем сказать?

– Не знаю… Подумай.

– Я уже обо всем подумала.

– Однажды вечером в Монтане ты рассказывала папе о том, что твой отец трогал тебя и сестер.

Она расхохоталась.

– Я, наверное, тогда фантазировала, Эл. Мне так было проще. Иногда в отношениях проще выдумать драматичную ситуацию, чтобы всё уладить.

– Ты уверена, что отец не воспользовался тобой?

Она прыснула.

– Конечно, уверена. Мой отец был на такое не способен. Ты ошибаешься, Эл. Ничего подобного никогда не было. Клянусь могилой твоей умершей сестры.

По опыту общения в психиатрической больнице я знал, что, когда речь заходит о вещах, фундаментально важных для человека, он краснеет или бледнеет. Мать же оставалась стабильно пурпурной и, даже судя по жестикуляции, не врала.

– Просто поговори со мной.

Она посмотрела на меня, захохотала как безумная, потом внезапно замолчала и произнесла:

– Эл, не ищи в других людях того, что не дает покоя тебе самому.

Она повторила эти слова несколько раз, хоть и не слишком в них верила, затем обессилела, дошла, пошатываясь, до спальни и закрыла за собой дверь, даже не обернувшись, чтобы не встретиться со мной взглядом. Через секунду, когда я совсем не ждал подвоха, она приоткрыла дверь и произнесла:

– Я должна это прекратить, Эл. Я должна рассказать им о том, какой ты монстр. Если твоя девушка родит тебе ребенка, я этого не вынесу. Я не хочу быть виноватой в распространении зла на земле, понятно?

Сюзан вошла и расположилась в маленькой приемной. Эл опоздал. Он извинился:

– Я только что объяснял лицеистам из Сакраменто, почему надо выступать против огнестрельного оружия.

Он сел и протянул ноги так, чтобы не задеть Сюзан.

– Нельзя доверять оружие профанам. Но американцы не желают этого понимать. Без оружия они чувствуют себя словно обнаженными, во всей красе.

Он рассмеялся. Он был в хорошем настроении. Он вздохнул:

– Я вспоминал о нашем приключении в Тоумалесе. Когда вы оттуда уехали?

– Не очень скоро. Я влюбилась в одного типа из Миссисипи. Мне не нравилось, что он спал с другими девушками. Тед нас осуждал и в какой-то момент попросил покинуть сообщество, потому что мы превратились в дурацкую традиционную пару. Некоторые считали, что теория Теда объяснялась его желанием спать со всеми подряд. Я так не думаю. Он был искренне убежден в том, что возврат к традиционным практикам вернет нас к состоянию прежнего общества. Я встретила его через двадцать лет в Сан-Франциско. Мы немного поболтали. Он работал на «Эпл»[97]. И, кажется, успешно. Однако лицо его выражало горечь разочарования в нашем эксперименте. Вы записываете?

– Да. Я перехожу к последней части своей книги. И не знаю, как писать дальше. Я боюсь, что текст попадет в руки кого-нибудь, кто знал меня в прошлом. Могу ли я поговорить об этом с заинтересованным издателем?

– Им нужна законченная рукопись. Потом вы можете ее дорабатывать.

– Хорошо. Я только спрашиваю себя, насколько я могу быть верен реальности. Художественная литература – это реальность. Зачем людям читать, если не для того, чтобы заново чувствовать жизнь? Однако если перегрузить литературу реальностью, то произойдет непоправимое, потому что реальность на самом деле не есть реальность. Это история о яйце и курице. Я проходил комиссию психиатров ради условно-досрочного освобождения.

– И?

– Они снова признали меня совершенно нормальным и безопасным для общества. Но, невзирая на мое примерное поведение, директор тюрьмы не хочет меня выпускать. Он мне лично об этом сообщил. А я признался ему, что прошел комиссию для развлечения. На самом деле мне не очень хочется на свободу. Здесь меня, по крайней мере, кормят, дают крышу над головой – и уважают. Никто из заключенных ни разу не вел себя по отношению ко мне неуважительно. Кроме Макмаллана, назвавшего меня «китом-убийцей»: это мне не понравилось. Макмаллан – маленький тощий человечек, весит, наверное, килограммов пятьдесят пять. Однажды я встретил его в столовой, подошел к нему, аккуратно выдвинул его стул, сел к нему на колени и поставил свой поднос на его поднос. Я поел, никуда не торопясь. Макмаллан вышел из-за стола с фиолетовыми ногами – зато больше никогда не обзывался.

Он улыбнулся и продолжил:

– Мне немного скучно. У меня в жизни нет никакого личного опыта. Это грустно, но это так. Да и как может быть иначе? Это бессмысленно. Итак, стало быть, страна на грани катастрофы?

– Так говорят.

– Мы тратим больше, чем зарабатываем? Здесь это невозможно. В кредит ничего не дают, разве что смерть. Ни денег, ни дружбы, ни любви. Ничего. Я хотел бы чего-то желать. Наказание за удовлетворение желаний – отсутствие любых желаний. Желание – странная штука. Вы до сих пор спите со всеми подряд?

Сюзан покраснела, как робкая пастушка.

– Единственный, с кем я хотела бы спать, вы.

Эл прыснул.

– Даже если бы меня выпустили из тюрьмы, я бы с вами не переспал. Черт побери, даже бывшие заключенные не заслуживают в постели таких уродин, черт!

Сюзан сделала скорбное выражение лица и зарыдала.

– Иногда вы можете быть очень злым.

– Я не злой, Сюзан, – я над вами прикалываюсь.

Стояло субботнее утро. Субботним утром сосед всегда готовился к выходу в океан. Его лодка больше напоминала ванну, чем яхту, но денег на приличное судно у него, по-видимому, не было. Он как проклятый проводил в океане целый день, и я задумывался над тем, как он умудряется не потонуть на своем спичечном коробке. Мы никогда не разговаривали. Чем прогрессивнее экономика, тем меньше соседи общаются. Распространенное мнение. В тот день я особенно не хотел ни с кем говорить. Я вышел из дому и захлопнул за собой дверь. Сосед проверял, надежно ли закреплена лодка на прицепе и хорошо ли прикреплен тот к машине. Подобные приключения были ему явно уже не по возрасту.

– Такие приключения мне уже не по возрасту, – сказал он.

Он ждал, что я кивну или опровергну его мысль. Мое молчание его удивило, и я понял: он жалеет, что обратился ко мне. Я понял: он знает, что я сын Корнелл Кеннер – тот самый, который убил своих бабушку с дедушкой. Моя мать этим хвасталась всем подряд. Я даже примерно представляю себе, когда мать впервые меня выдала: с тех пор взгляды соседей изменились. Он продолжал:

– Я боюсь достичь такого возраста, когда ни на что не буду способен! Ох! Я никогда не отплываю очень далеко, но туман сгущается так быстро. В прошлом году я чуть не умер: туман заполонил всё вокруг, и уровень воды поднялся.

Я не собирался с ним разговаривать. Когда я сел в машину, он смущенно произнес:

– Передавайте от меня привет своей матушке.

– Считайте, что уже передал, – ответил я, не задумываясь. Он встал как вкопанный, а я наконец сдвинулся с места.

Никогда в жизни я не чувствовал такой усталости. Я проглотил две капсулы с кофеином и поехал на север. В голове гудело. Я чувствовал, что вот-вот взорвусь. Ноги каменели, кровь кипела. На дороге сто один я встроился в левый ряд. Нервы настолько не поддавались контролю, что у меня как будто исчезли всякие рефлексы. Я знал: если кто-нибудь попадет под колеса – затормозить не успею. Хорошо, что на спусках машина не разгонялась быстрее ста тридцати километров в час. Я представлял себе, как врежусь в зад какому-нибудь грузовику с полуприцепом, полным цыплят из Миннесоты. Гнев не проходил, словно температура у ребенка, больного менингитом, – и ничего не помогало. Я должен был разбиться вдребезги и сломать себе шею. В глазах водителей, которых я обгонял, был ужас: они тоже знали, что я разобьюсь.

Между Сакраменто и Сан-Франциско, около Вакавилля – города, в котором, благодаря исправительной колонии, заключенных больше, чем свободных граждан, – я понял, что копы меня остановят и помешают планам, которые я еще толком даже не обдумал. Через какое-то время я припарковал машину. Я чувствовал себя крайне перевозбужденным. Я вошел в кафе на заправке и выпил литр кофе. Затем провел около четверти часа в женском туалете, подставив голову под холодную воду. Одна из дамочек на меня накричала, однако пожалела об этом, когда я поднял на нее глаза. Я выпил еще литр кофе, а затем подумал – не угнать ли мне кабриолет? Чтобы мозги проветрить. Моя маниакальность меня пугала. Я мечтал мчаться со скоростью света, обгоняя ветер, чтобы не уснуть.

Около часа я провел в пригороде Вакавилля в поисках подходящей машины. У тротуара кто-то оставил «Мустанг»[98] – кабриолет 1967 года с крытым верхом. Завел я его за две минуты. Я вернулся к своей машине забрать вещи – точнее, девятимиллиметровый револьвер и веревку. Проверяя, ничего ли я не забыл, я нашел в салоне пачку контрацептивов. На всякий случай я взял ее с собой. Мне страшно повезло, поскольку водитель оставил в бардачке все необходимые документы. Однако я решил ехать медленно и не привлекать к себе внимания.

Сев за руль, я понял, что ехать придется с открытым верхом: иначе голова продавит крышу и автомобиль превратится в одногорбого верблюда. Видимо, изначально не предполагалось, что парень моего роста будет водить такую машинку. Верх я сложил в два счета, однако на этом мои проблемы не закончились. Верх ветрового стекла находился прямо на уровне моих глаз. Сесть ниже я не мог, поэтому пришлось вытянуть шею, чтобы видеть поверх ветрового стекла. Мелкие заботы меня развлекали.

Я поехал по дороге сто один. Пошел дождь, и его капли смешались с моими слезами. Я думал об отце. Всё бы отдал, чтобы его найти. Почему он не связывался со мной? В детстве я был его любимчиком. Он называл меня «малыш», и я ходил в его огромных ботинках, топая по полу. Господи, как я плакал, как я мечтал начать всё с самого начала, с нуля, с чистого листа, стереть прошлое. Он не должен был бросать меня. Я не заслуживал этого. Я знал, что сказал бы, если бы отец позволил мне объясниться. Нет, я не сумасшедший. Нет, у меня нет психоза. У меня просто не оказалось выбора: я совершил ужасные поступки именно из страха безумия. Я всегда удерживал себя на грани безумия и нормальности, я достаточно силен. Не просите у меня невозможного, ребята: не просите парня, который вот-вот сойдет с ума, не защищаться от безумия.

Дождь усиливался. Тяжелые капли падали на мои очки, я видел всё сквозь завесу, словно в болоте, покрытом кувшинками. Я не собирался умирать прямо там, поэтому перестроился в правый ряд и слегка сбавил скорость, хоть и не остановился. Если бы я умер, никто ничего не понял бы в этой истории – и тогда моя жизнь ничего не стоила бы. Я не мог смириться с подобным положением дел. И, однако, мне хотелось пустить себе пулю в лоб, положить конец этой ничтожной жалкой жизни и страданиям. Где мое счастье? Кто знает? Поскольку счастье мне не светило, я изобретал разные ходы и выходы. Странные, согласен, но каждый делает то, что в его силах. Черт! Вовремя остановился. Вовремя – даже если слишком поздно. Слишком поздно не для всех. Никто меня не остановил. Кто меня остановил, а? Никто. Я остановился сам, потому что это позволил мой интеллект. Не зря же у меня IQ выше, чем у Эйнштейна. Часть мозга, отвечающую за эмоции, уничтожили. Это точно. Но я пока еще способен самостоятельно мыслить.

Дождь усиливался. Я перестал протирать очки. Я ориентировался на фары грузовиков впереди меня. Люди из других машин смотрели на меня с изумлением. Я играл в супергероя, которому непогода нипочем. Моя рубашка слилась с моей кожей. Уснуть мне уже не грозило – остальное не важно. В конце концов я остановился, чтобы выпить еще кофе.

Я попросил крепкого кофе. С меня стекала вода, официантка наблюдала за мной молча. Она предложила мне салфетку за четверть доллара: своих у нее не осталось. С моих долларов тоже стекала вода. Я обессилел. После того как я высушил волосы, официантка сказала, что узнаёт меня: она обслуживала меня сутки назад. Видимо, я тоже должен был узнать девушку, но, хоть я уже и захаживал в заведение, лиц не помнил.

Я выпил кофе и отправился восвояси. Дождь кончился. Я сел в «Мустанг» и разрыдался. Я звал отца. Я хотел, чтобы он забрал меня, отвез домой; я давился слезами. Вдруг слезы кончились, подобно дождю. Я поехал дальше; денег оставалось ровно на то, чтобы завершить путешествие. Разумеется, при помощи револьвера я мог обеспечить себя чем угодно, но я же не мелкий бандит!

Проезжая Юрику[99], я снова захотел пустить себе пулю в лоб и достойно прервать недостойную жизнь. Я никогда не чувствовал себя ее хозяином, это правда, – зато отлично помню, сколько потратил сил, чтобы изгнать дурные мысли. А ведь достаточно было всего одного поступка – и они отступили бы. Одного-единственного поступка. Я совершил его. Слишком поздно. Мой интеллект преподал мне урок. Мозг Эйнштейна непригоден для простых уравнений. Меня преследуют сожаления. Я не жалею о том, что сделал. В этом моя мать оказалась права: я не сочувствую другим людям. Поэтому мое зло для меня лишь теоретическое зло. Меня не волновала боль, которую я причинял. А в грехах, которые не волнуют, нельзя раскаяться, о них можно сожалеть, но не рыдать до конца дней. И, разумеется, можно себя простить – но лишь перед смертью.

Не все люди умеют сочувствовать. Политики и военные, например, не умеют, но никто их в этом не упрекает. Власть принадлежит безжалостным мужчинам и женщинам. В какой-то степени они мои братья и сестры, и если присмотреться внимательно, то оправдания у нас одинаковые. Я тоже хотел признания тысяч людей. Я тоже хотел привлечь к себе внимание, хоть я и не самовлюбленный извращенец. И даже не просто не извращенец. У меня извращенные способы самообороны. Которую я скоро сниму. И когда я достигну младенческой девственности в своем сознании, я умру. Меня убьют. Они должны меня убить. На их месте я бы так и поступил, поэтому с самого начала пути я борюсь с возможностью подавления своего дьявольского ума. Чтобы доставить такое удовольствие им. Но они не смогут меня казнить, прежде чем я объяснюсь. Общество должно раз и навсегда понять, что я не родился убийцей.

На подъезде к «Дороге Великанов» я снова чертыхнулся: только у меня высохла рубашка, как снова пошел дождь. Меня достали непрекращающийся дождь и непредсказуемость погоды, меня достало мокнуть, никакого шарма я в этом не видел. Внизу, у дороги, меня манила автозаправка. Я залил топливо: «Мустанг» оказался весьма прожорлив. Меня обслужил пожилой мужик. Его жена стояла у прилавка; она держала небольшое кафе, где подавали несколько горячих блюд. Старикам давно пора было на пенсию, но, наверное, они не могли прокормить себя иначе.

Я заказал кофе и яичницу из шести яиц с беконом. Хозяйка отправилась на кухню. Входная дверь открылась, и передо мной возникла женщина лет тридцати. Под серым плащом виднелись красивые длинные ноги, их грацию выгодно подчеркивала мини-юбка. Женщина присела, достала сигареты и принялась нервно курить. Я чувствовал, что она хочет ко мне обратиться, но не решается. Я не обращал на нее особого внимания. Я смотрел на фритюрницу, на темное масло внутри, и чуть ли не падал от усталости.

– Вы на север едете?

Я не сразу ответил. Сперва повернулся к женщине.

– Да.

– Можете меня подвезти? Я еду в Юджин[100].

– Я тоже еду в Орегон, но планирую остановиться после границы, в Голд-Биче.

– Ничего, мне подойдет, если вы согласны.

– Да, но есть небольшая проблема. Я на кабриолете и не закрываю верх из-за своего роста – так что, если дождь, комфорт не гарантирую.

– Тогда зачем вы купили кабриолет?

– Я его не купил, а угнал. Это как украсть ботинки в гардеробе стадиона: невозможно угадать, подойдет ли размер.

Я не повернул голову, чтобы увидеть реакцию.

Вернулась хозяйка. Картошка была еще горячая.

Девушка заказала пепси.

– Так вы меня отвезете?

– На ваш страх и риск. Я три дня не спал. Возможно, вам лучше было бы дождаться кого-нибудь другого.

– У меня нет времени. – Ее жизнь меня не интересовала, и об этом я ей сообщил сразу. – Хорошо, я вас отвезу, но я ничего не хочу о вас знать и не хочу чувствовать себя обязанным с вами разговаривать. Я высажу вас около Реддинга[101], если к тому времени мы еще будем живы.

Она вдруг засомневалась.

– Вы правда три дня не спали?

Я пожевал и ответил:

– Правда.

– Ладно, подожду кого-нибудь другого.

Я доел яичницу и сказал:

– У вас не такие проблемы, чтобы рисковать жизнью. Хорошо, что вы это осознали.

Я встал и подошел к кабриолету. Синее небо глядело на меня сверху довольно дерзко. Я поглядел на запад. Грозы не намечалось. Я сел в машину и в тот самый момент, когда собирался тронуться в путь, уснул. Видимо, я проспал около часа. Проснувшись, я увидел, что девушка стоит у машины с чемоданом; плащ она повязала вокруг талии.

– Ну вот, вы выспались. Теперь можете меня отвезти? – обратилась она ко мне, когда я открыл глаза.

– Теперь, после того как я выспался, я больше не хочу никуда вас везти, – сказал я и завел двигатель.

Я сорвался с места и полетел вихрем. Меня одолевали воспоминания, в висках стучала кровь. Сон меня совершенно не расслабил и не придал мне сил. Усталость продолжала на меня давить, как коровье вымя на новорожденного теленка. От оживленного движения на сто первой дороге у меня кружилась голова.

Я покинул трассу, чтобы ехать вдоль океана до Голд-Бича, который находится в устье Роуг-Ривер[102]. В Орегоне я очутился, не отдавая себе в этом отчета. Я не вынашивал план во что бы то ни стало сбежать из Калифорнии: для меня это не имело особого значения. Голд-Бич – последний город перед лесом. Около ста шестидесяти километров я проехал, мысленно не возвращаясь к своему решению. Я намеревался забраться в горы и пустить себе пулю в лоб у расколотого молнией дерева. Впрочем, антураж не так уж и важен: Голд-Бич тоже подойдет.

Серые облака окутала ночь, и темный тревожный океан слился с небосклоном. Пустынный широкий пляж, казалось, презирает городок, ничем не оправдывающий своего существования. Я увидел три мотеля, один – в ирландском стиле. Я подумал о Дигане. И о Венди. До того момента у меня не было ни времени, ни сил думать о них. Однажды Венди рассказала мне о своей матери. Когда у той обнаружили рак, она несколько дней не верила, что умрет. Она говорила Венди, что нет в жизни большего мучения, чем знать свой срок годности. Эта фраза всколыхнула столько воспоминаний об ужасах, мною сотворенных, что я в отчаянии вдавил педаль газа в пол. Чего я ждал?

Вдруг я понял, что обязан совершить хороший поступок. Никогда в жизни я не прятался. И даже если я обезумлю от чувства вины, которое атакует мой мозг, подобно опухоли, я должен сказать Дигану правду. Я обязан сказать ему правду. У него и без меня достаточно неприятностей. Я не такой гад, чтобы не объясниться с людьми, которые мне верили. Я не мог. Я действительно не мог молчать. Однако это решение отнюдь меня не успокоило, а, наоборот, взвинтило еще сильнее.

Вдоль Роуг-Ривер я проехал километров шестнадцать и остановился у подножия горы. Поблизости не обитало ни одной живой души, кроме старика, который держал единственную на многие километры заправку. Усталым водителям она являлась, словно Иисус паломникам. Домик у старика был крохотный. Точь-в-точь телефонная будка посреди эспланады. Вокруг, помимо хвойного леса, впадающей в океан реки и невнятных руин, ничто не отвлекало от глубоких мыслей.

Старик узнал меня. Славный беззубый товарищ видел меня уже в третий раз. Никогда не встречал большего жизнелюба. Он посещал винный клуб и очень гордился своей коллекцией бутылок. К несчастью, пиво он любил в сто раз больше. Но с удовольствием угощал вином клиентов, чтобы хоть как-то компенсировать запредельную цену на бензин.

– Видано ли, чтобы умирающий от жажды, который пешком прошел пустыню Мохаве[103], стал торговаться?

Он предложил мне выпить. Я опустошил бутылку вина, чтобы успокоиться. Старик вытащил вторую бутылку, шутя заметив, что, мол, наконец-то он освободит погреб. У него в легком нашли злокачественную опухоль, которую он заботливо подкармливал никотином вот уже пятьдесят лет.

– Не уверен, что буду здесь, когда ты вернешься в следующий раз. Меня хотят оперировать. Без операции я умру. Но мне нечем заплатить за операцию. То есть я умру либо от голода, либо от опухоли. Вот так всегда в жизни: сперва всё в порядке – а потом судьба устраивает тебе шах и мат. Я не жалуюсь. – Он откупорил вторую бутылку и понюхал пробку. – Это вино с каждым годом всё лучше, но кто будет его хранить? Если хочешь, забирай все бутылки. У меня нет семьи.

– Жаль, но я вряд ли смогу принять подарок.

– Почему же?

– Я долго не проживу.

Он посмотрел на меня изумленно.

– В твоем возрасте, парень, нельзя такое говорить.

Прежде чем удовлетворить любопытство старого, одинокого, скучающего человека, я поднялся:

– Телефон работает?

– Утром работал. Я видел: какой-то парень утром стоял с трубкой в руках и махал руками, словно пытался кого-то в чем-то убедить.

Буквально содрогаясь от страха, я дошел до телефонной будки и набрал номер. Втайне я надеялся, что связи нет. На другом конце провода раздались гудки, затем – я уже думал, что повешу трубку, – запыхавшийся женский голос ответил:

– Полиция Санта-Круса. Чем я могу помочь?

Видимо, тетка бежала к телефону от кофейного автомата.

Я попросил капитана Дигана.

– Он сегодня на звонки не отвечает, – ответил сладкий голос.

– Тогда соедините меня с дежурным офицером.

– Это будет лейтенант Карлссон.

Я помнил Карлссона – рыжеватого блондина, со слишком близко посаженными глазами. Время от времени он захаживал в бар «У присяжных», но не пил, просто боялся пропустить веселье. Я ему не очень нравился.

– С кем я разговариваю?

– С Элом Кеннером.

– Могу я узнать, о чем вы хотите сообщить капитану?

– Нет.

– Хорошо, я спрошу, может ли Карлссон снять трубку.

– Скажите, что я должен был жениться на его дочери.

Дамочка заинтересовалась.

– Я должен был жениться на его дочери в следующем месяце.

– И не женитесь?

– Вряд ли.

– Хорошо, соединяю вас с Карлссоном.

Я подождал – довольно долго. Я боялся, что мне не хватит денег.

Наконец Карлссон ответил:

– Вы хотите поговорить с Диганом? У него выходной.

– Надо разыскать его, где бы он ни был.

– Зачем?

– Потому что я убил свою мать и ее подругу.

Молчание длилось недолго.

– Знаете, захаживая в бар «У присяжных», я заметил, что вы много пьете, но на такие глупости у меня времени нет. Я здесь единственный дежурный офицер.

– Я не шучу. Я звоню из телефонной будки, и мелочи у меня больше нет, я дам вам свой номер. Попросите Дигана перезвонить[104]. Сделайте это хотя бы потому, что у меня девятимиллиметровый револьвер и я буквально схожу с ума.

Я начал диктовать номер, но связь прервалась. В ярости я чуть не опрокинул будку. У меня не осталось ни цента. Я отправился обратно к старику и попросил выручить. Затем вернулся к будке. Там уже стояла женщина со вплетенным в волосы платком. В сумеречной тишине я слышал каждое слово.

– Мне плевать на твою жену, Шон, мне плевать. Я оделась и собралась, чтобы тебя увидеть, я буду через двадцать минут. Нет, Шон, выбирай: или я, или она. Думаю, что, когда я появлюсь, выбора у тебя уже не будет. Открой бутылку белого вина и выстави свою женушку. Ты и душ не успеешь принять – я буду уже у тебя.

Парень что-то ответил.

– Шон! Думаешь, что, пока ты там субботним вечером развлекаешься с женой в своем доме с видом на океан, я буду тихонечко поедать гамбургер в машине, припаркованной под фонарем? Шон, я приеду через двадцать минут!

Она повесила трубку и вышла из будки.

– Вы всё подслушали?

– Нет, я случайно всё услышал.

Внезапно тетку замучили угрызения совести.

– Ладно, дам ему час на то, чтобы избавиться от жены. Как вы считаете? Бедняжка столь безоружен перед лицом неприятностей.

– Позвоните после меня. У меня срочное дело.

Дама застыла в ожидании, словно герань в ботаническом саду.

На этот раз я наткнулся на старика Рамиреса, с которым часто тусовался в баре «У присяжных».

– Что за глупости, Эл? Ты не способен на такое.

– Способен.

– Да что с тобой? Ты спятил?

– Нет, я в здравом уме. Диктую адрес. Это серый дом на повороте. Моя мать и ее подруга Салли Энфилд – обе там.

– Как ты убил их?

– Честно говоря, не очень красиво. Я размозжил им головы молотком.

– Я отправлю патруль, Эл, но если это шутка… Не могу поверить! Ведь ты один из нас, Эл; ты хорошо работал. Что заставляет тебя так мрачно шутить?

– Уверяю вас, я не шучу. Я должен идти: у меня почти не осталось монет. Попросите Дигана мне перезвонить. И не тяните: у меня девятимиллиметровый револьвер и сильное желание пустить себе пулю в лоб. Из-за Дигана я до сих пор этого не сделал.

Я продиктовал номер и, прежде чем повесить трубку, прибавил:

– Жду у телефонной будки.

Тетка всё слышала. Она стояла ко мне спиной.

– Чего вы ждете? Звоните, только быстро. Мне должны скоро перезвонить. Скажете кому-нибудь хоть слово, я вас разыщу.

Тетка повернулась ко мне и окаменела.

Я сделал усилие и улыбнулся.

Не сказав ни слова, она села в машину и уехала. Я знал, она меня не выдаст: слишком ждет ночи с любовником – и к тому же слышала, как я выдал себя сам. Довольно долго я прождал у телефонной будки, глядя в пустоту и размышляя о своей жалкой жизни. Я не Халк[105]. У меня никогда не хватало силы характера, чтобы разбивать свои цепи, сбегать, ускользать от правосудия и обманывать судьбу. Я уснул и проснулся, когда бродячая собака обнюхала мое лицо. В эту минуту телефон наконец зазвонил.

Я узнал Дигана по его молчанию. Я тоже ничего не говорил, и он произнес усталым голосом:

– Мы возвращаемся из дома, Эл. Что ты наделал, господи, что ты наделал!

Я тяжело вздохнул.

– Знаю, что это выглядит ужасно, господин Диган, но я всё могу объяснить.

– Твоя мать обезглавлена, и в лицо ей воткнуты дротики. Ты можешь это объяснить?

Я чувствовал, что Диган готов расплакаться, и не хотел слышать его рыданий.

– Не стоит драматизировать, господин Диган.

– А Салли Энфилд… Эл! Где ты?

– В Орегоне. На парковке между Реддингом и Голд-Бичем, в шестнадцати километрах от Голд-Бича, у дороги вдоль Роуг-Ривер.

– Почему ты в Орегоне?

– Я объясню. Я готов сдаться вам и только вам, господин Диган. Если вы отправите за мной какого-нибудь кретина из местных, я его пристрелю, а потом пущу себе пулю в лоб.

– Я выезжаю, Эл. Ты можешь пообещать, что дождешься меня?

– Я ничего не могу обещать. Но я до сих пор не покончил с собой лишь потому, что должен вам всё объяснить. Вы единственный человек, который хорошо ко мне относился, лучше, чем мой отец и психиатр в Атаскадеро. Я знаю, что вам грозят большие неприятности, помимо разочарования, и не хочу оставлять вас над пропастью в одиночестве. Поверьте мне, я всё еще борюсь за жизнь, потому что больше ничего не жду. В любом случае у меня впереди электрический стул. Но я не боюсь. Я только прошу вас не считать меня безумным.

– Ты многого от меня хочешь, Эл. Оставайся на месте. Я с напарником буду в Орегоне на рассвете.

– Надеюсь, господин Диган, солнце взойдет.

– Почему ты так говоришь?

– Просто так. Я жду вас. Поезжайте вдоль Роуг-Ривер от Голд-Бича: я буду на первой заправке слева от дороги.

– Ты не хочешь поехать нам навстречу?

– Нет, я слишком устал, у меня нет сил. Кроме того, я хочу вам здесь кое-что показать.

Старик вернулся домой. Я постучал, но он не ответил. Я толкнул дверь. Дом состоял из одной комнаты с кухонным уголком, где грудой лежали консервные банки. Хоть формально я и считался молодым человеком, мои дни были сочтены, а потому я сочувствовал старому знакомому. Он тоже прожил жизнь напрасно. Уснул на диване с пустым стаканом из-под пива в руках. Мне вдруг захотелось срочно сбежать, доехать до Аляски, но смелости не хватило. Я просто собирался сдаться.

Я тихо закрыл дверь и пошел к кабриолету. Откинул сиденье. Стало холодно, поэтому я закрыл верх. Вспомнил последние минуты своего кошмара.

В комнате я не мог уснуть: я чувствовал, что случится непоправимое, страшное. Я немного выждал. Затем, не выдержав, спустился вниз. Постучал в дверь маминой спальни – она не ответила. Я вошел в комнату. Она лежала на кровати в одежде, скрестив руки: алкоголь вырубил ее. Я взял ее за руку и потряс. До того момента я не прикасался к ней сто лет. Я ущипнул ее за дряблую теплую кожу. Она открыла глаза, посмотрела на меня безо всякого удивления и вздохнула:

– Чего тебе еще?

Я присел рядом с ней на кровать и оперся спиной о стену:

– Мама, поговори со мной.

Она посмотрела на меня сурово:

– Знаешь, Эл, ты начинаешь меня бесить. Великан ростом два двадцать, выпрашивающий немного внимания, – это жалко! Оставь меня в покое: я спать хочу!

Но я не отставал:

– Мама, поговори со мной хотя бы раз!

Она села на кровати:

– Эл, я серьезно: оставь меня в покое – не то я позвоню твоим друзьям-копам и расскажу о тебе всю правду! – Но я не двигался с места, и тогда она заорала: – Господи, Эл, когда ты уже наконец исчезнешь из моей жизни? Ты меня в могилу загонишь, слышал? Ты загонишь меня в могилу!

Я вздохнул и, пока мать приходила в себя, покинул ее комнату. Я аккуратно закрыл дверь, стараясь не хлопать. Я не мог выносить жестокость. Я вернулся в комнату и лег на кровать. До четырех утра я слушал Скипа Джеймса, стараясь ни о чем не думать.

Можно иметь фантастическую память и провалы в памяти одновременно. Я не знаю, почему молоток оказался в моей комнате. Я им никогда не пользовался. Однако он лежал передо мной, у изголовья кровати, словно прилетел сам, пройдя сквозь стены. Я взял его – без ненависти, но решительно, словно умелый мастер, – и отправился на дело, свершения которого уже давно бессознательно жаждал.

Я сбежал по лестнице. Мать спала крепким сном – на этот раз уже в ночной рубашке, лежа на спине и раскинув руки. Я понял, что у меня нет выбора. Я сделал дело очень спокойно.

Три сильных удара. У Салли Энфилд, видимо, сработало шестое чувство, потому что глухие удары она услышать не могла. Однако она выросла передо мной в коридоре, одетая в смехотворную голубую ночную рубашку цвета средства для мытья посуды. Я как раз собирался положить на место молоток и не думал никого больше убивать, но вдруг тоненький голосок глупой птички спросил, всё ли у меня в порядке.

– В порядке. Я только что убил свою мать.

– Упс! – выпалила Салли и развернулась, чтобы спрятаться в спальне. Удар молотка настиг ее на пороге. Второй не понадобился: она умерла сразу.

Дальше можно не рассказывать. Я занялся с мамой любовью. Процедура длилась недолго. На кухне я взял всё необходимое, чтобы ее обезглавить. Голову я пристроил на колпак старомодного искусственного камина, а затем использовал в качестве мишени для метания дротиков. При этом я напевал песенку собственного сочинения: «Из-за тебя я потерял голову, тра-ля-ля; из-за меня ты потеряла голову, тру-ля-ля». В конце концов от вида багряных рек мне стало нехорошо. Никогда я не чувствовал себя таким живым, как в последующие минуты. Жаль, что усталость испортила удовольствие.

Холодало. Я завел машину и врубил обогреватель. Внезапно меня оглушило шумное дыхание Роуг-Ривер, которая стремительно неслась к океану. Я уснул. Разбудил меня маленький черный медведь: он принюхивался к машине, издалека почуяв запах крекеров. Вскоре медведь удалился восвояси.

Над горой взошло солнце. Я вспомнил о «Дороге Великанов», где упал с мотоцикла. Если бы не тот несчастный случай, я бы не вернулся к матери и, возможно, избежал бы трагических последствий. Я уехал не так далеко, однако природа вокруг выглядела совершенно непривычно. Хвойные деревья стояли компаниями, держась друг дружки, словно не желая никого пропускать.

Я оторвал взгляд от залитых светом вершин и увидел машину, которая медленно ехала в мою сторону. Она подпрыгнула на колдобине и остановилась в облаке пыли. Появились двое. Я узнал Дигана по его большой квадратной голове. Второго полицейского тоже узнал. Он был немного выше Дигана, очень коротко стриженый блондин, с таким набором нервных тиков, какой врачам и не снился. В полицию Санта-Круса его приняли недавно.

Я вышел из «Мустанга» и, высоко подняв голову, отправился навстречу представителям закона. Я чувствовал себя не таким изнуренным, как накануне, и мой уверенный шаг немного испугал блондина: он тут же схватился за револьвер. Мы словно играли в вестерне. Я поднял руки, показав, что у меня нет оружия, и начал разговор не лучшим образом.

– Думаете, я вас вызвал, чтобы прикончить? – Глядя на Дигана, я продолжил: – Теперь в полицию принимают кого попало.

На Дигана было жалко смотреть. Его лицо исказилось, словно он возвращался с похорон. Мы молчали, пока Картер, новенький, закуривал сигарету и осведомлялся, моя ли машина. Я ответил, что машина угнана и что в салоне нет ничего, кроме девятимиллиметрового револьвера, который теперь понадобится.

– Понадобится зачем? – полюбопытствовал блондин, выпуская сигаретный дым через нос, как дракон.

Я ничего не ответил. Диган смотрел на меня разочарованно, с глубокой печалью. Блондин отправился за моей пушкой. Мы остались вдвоем. Я сказал:

– В горах сейчас холодно.

Поскольку Диган не отвечал, я прибавил:

– Вам, наверное, надо обратиться в полицию Орегона.

Диган заговорил не своим голосом:

– Калифорния недалеко. Скажем, что задержали тебя там.

Я покачал головой.

– Нет, господин Диган, вам нужна полиция штата.

– Зачем, Эл?

Никогда в жизни я не видел его таким усталым.

– Не могу вам сказать, но я вас отвезу.

Блондин возвращался походкой наемного убийцы, и я прошептал:

– Простите меня, господин Диган, я хотел пустить себе пулю в лоб. Я удержался, чтобы всё вам объяснить, чтобы не оставить вас так… Но вас всё это может поставить в неловкое положение.

Он посмотрел на меня с любопытством. Я повернулся спиной к Картеру и проговорил еще тише:

– Я должен вам кое-что показать, но я предпочел бы, чтобы мы отправились только вдвоем. После вы решите, что делать дальше. Уверяю, это в ваших интересах.

Я повернулся к блондину:

– Мне надо кое-что показать капитану, но один на один.

Картер вытянул шею и обратил к Дигану вопросительный взгляд. Отсутствие интеллекта блондин компенсировал дисциплинированностью. Диган задумался, потом сказал:

– Хорошо, Картер, оставайтесь здесь.

Затем, глядя на меня:

– Сколько времени это займет?

– Всё утро.

Обращаясь к Картеру, я произнес:

– Если вам понадобится «Мустанг» – вот ключи.

Мы отправились незамедлительно. Диган не мог подобрать слова, чтобы начать разговор. На перекрестке мы свернули на юг, в горы. Я открыл окно и вдохнул аромат влажных хвойных деревьев. Узкая дорога петляла. Ели и сосны стояли, как войско. В лесу было темно, а над вершинами царствовало голубое небо. Вскоре мы оказались на головокружительной высоте. Диган молчал – я тоже. Наконец я заговорил:

– Вы посмотрели мое криминальное досье?

Он кивнул.

– Там ничего нет. Комиссия психиатров признала меня абсолютно нормальным. Но в шестьдесят третьем году я убил бабушку с дедушкой. Это произошло в день убийства Кеннеди. Пять лет я провел в психиатрической лечебнице. Меня признали невменяемым. Я это отрицал. Ответственность – глобальный вопрос бытия. Кто ответствен, а кто нет? Человечество в целом может не быть ответственным, но я целиком и полностью ощущаю свою ответственность.

Диган повернулся ко мне.

– Почему ты убил мать, Эл?

– У меня не было выбора. Только так я мог выжить. Если бы я убил ее в шестьдесят третьем, я прожил бы нормальную жизнь. Я злюсь на себя за то, что не осмелился раньше. Я выпал из ее чрева, как ящик из грузовика, и тем не менее она была моей матерью. Чтобы принять верное решение, нужно время.

– А ее подруга?

– Она мне не нравилась. Но она не в счет. Она была алкоголичкой и вряд ли прожила бы долго. Я оказал ей услугу.

Диган резко затормозил, вне себя от услышанного.

– Эл, ты ненормальный!

И повысив голос:

– Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты убил и обезглавил свою мать!

– Еще я ее изнасиловал.

Я думал, его вырвет. Чтобы до этого не дошло, я быстро продолжил говорить:

– Это извращенный способ самозащиты, господин Диган. Либо это, либо сойти с ума.

– Но ты и есть сумасшедший, Эл: тебе надо лечиться!

– Не хочу ставить вас в неловкое положение, но я действительно так не считаю. Я вовремя успел себя защитить, хоть и не лучшим способом. Эксперты признали, что я не страдаю психозом. Вы не знали моей матери, да я и не хотел вам ее представлять. Но если бы вы ее видели… живой, вы бы поняли, что для нас обоих на планете нет места. Она прожила пятьдесят лет, из которых в течение двадцати одного года я не мог дышать. Когда-то я должен был вздохнуть. В остальном я понимаю, что выглядит всё страшно, но нельзя убить собственную мать, не исполнив ритуал. Я должен был изгнать злых духов – символическим способом. Я обезглавил ее, чтобы вернуть голову себе: изнасилование – это своего рода дань уважения. Я возвратил ей семя, благодаря которому, черт возьми, родился. А дротики… Дротики – для того, чтобы отвергнуть ее, стереть ее, как она стерла меня.

Диган выскочил из машины как ошпаренный.

– Эл, ты псих! Ты сумасшедший! Ты что, даже не испытываешь угрызений совести?

Я тоже вышел – чтобы ответить и пописать.

– Испытываю ли я угрызения совести из-за того, что убил мать? Никаких угрызений. Зато я ужасно злюсь на себя за то, что подставил вас, в то время как вы мне доверяли.

Лес простирался, насколько хватало глаз. От высоты у меня кружилась голова и сводило ноги.

– Далеко еще? – спросил Диган.

Оставалось еще около часа. Я не понимал, почему Диган не спрашивает, куда мы едем. Я чувствовал, что он словно парализован. Он предавался мрачным мыслям, вспоминал годы карьеры и думал: что заставило его рисковать работой ради парня вроде меня, о котором он ничего толком не знает?

На какое-то время дорога стала пыльной, почти полностью песчаной. Затем снова асфальт. Наконец Дигану надоели крутые повороты и обрывы.

– Куда ты меня везешь, Эл? Ты хоть знаешь, где мы?

– Не волнуйтесь: мы почти приехали.

На одном из поворотов мы увидели расколотое молнией дерево. Оно напоминало распятого человека, которому отрубили голову и руки, и лишь израненный кусок плоти, подобно лохмотьям, всё еще висел в темном пространстве леса. Среди здоровых деревьев этот мертвец особенно выделялся. Я сделал Дигану знак, чтобы он остановился.

– Ты заставил меня столько проехать, чтобы посмотреть на дерево?

Я почувствовал себя неловко, зная, какую боль собираюсь причинить другу, и она давила на меня, словно скала. «Возможно, услышав мою исповедь, Диган выстрелит мне в голову», – думал я. Диган понимал, что добрых новостей можно не ждать. Он смирился и просто хотел услышать правду.

– Эл, что такое с этим деревом?

Я помолчал и ответил:

– Дерево погибло – так же, как девушки, которые под ним похоронены.

Диган облокотился о машину. Он не знал, готов ли слушать продолжение истории, но, сделав огромное усилие, прошептал:

– Какие девушки, Эл?

– Пропавшие девушки. Шесть человек. Студентки Санта-Круса.

Диган выпрямился и заглянул мне в глаза.

– То есть дочь Дала…

Я кивнул. Он заплакал, и мне стало его искренне жаль. Он резко умолк.

– Господи! Неужели ты убил дочь Дала?

Я постарался взять ситуацию под контроль.

– Я специально привез вас сюда. Теперь вам решать. Наверное, от них уже почти ничего не осталось. Знаете, медведи, койоты, волки, хищные птицы…

– Хватит перечислять обитателей зоопарка! Эл! Как ты их убил? Молотком?

– О нет, я стрелял им в грудь из револьвера. Но потом делал всё, чтобы их не смогли опознать. Отрубал головы и руки.

– И что ты делал дальше с руками и головами?

– Руки разбрасывал по лесу – направо, налево. А головы – хранил. Никак не мог с ними расстаться. Доходило до смешного. В день, когда я предстал перед реабилитировавшей меня комиссией психиатров, в багажнике у меня лежали две головы. Ладно…

– Что «ладно»?

– Неприятно вдаваться в подробности. Даже в холодильнике головы невозможно хранить больше двух-трех дней.

– И куда ты их дел?

– Выбросил в мусорный бак. Знаете, господин Диган, голова – занятная штука. Головам придают большое значение. Но, оказывается, даже чертов головастик может здорово напортачить. Теперь вам решать. Я не пытаюсь себя оправдать, но я подвозил сотни девушек. Только перед этими шестью я не смог устоять, даже когда пил. А три дня назад я подвозил двух девушек и вдруг понял, что они ни в чем не виноваты. Два дня спустя я убил свою мать. Теперь чувствую, что зло отпустило меня. Словно я изгнал злых духов и теперь знаю, что больше никому никогда не причиню вреда.

Диган молча смотрел под ноги. В фильме ужасов в этот момент обязательно раздался бы крик ястреба. Но в реальности стояла гробовая тишина, словно земля разверзлась и поглотила лес. Диган сделал шаг вперед, стараясь что-то разглядеть.

– Вы ничего не увидите. Они очень глубоко. Так глубоко, что никто никогда не наткнется на них случайно. Даже охотники. Однажды вечером меня чуть не засекли. Я возился с телом, как вдруг белозубый парень на пикапе остановился и спросил, всё ли в порядке. Он напоминал серфера. Я вышел из тьмы и улыбнулся ему. Он уехал, ничего не заметив. Так что вы будете делать?

– Позвоню в полицию Орегона и подам в отставку, как только вернусь в Санта-Крус.

– Мне жаль, господин Диган. Знаете, я изо всех сил старался сдерживать себя. А мог бы убить гораздо больше людей.

Диган уже не слушал. Он погрузился в мысли об отставке. Хотел уехать подальше от Санта-Круса. Куда именно – я не осмелился полюбопытствовать.

– Скажите Венди, что… мне жаль.

Мы поехали обратно. Диган был уже не так напряжен, как по дороге к дереву, но что-то его мучило. Наконец он спросил:

– А мою дочь ты тоже убил бы?

Вопрос меня поразил:

– Как вы вообще могли такое вообразить? Я даже никогда не допускал мысли! Я слишком любил и вас, и ее! Вы были моей единственной семьей! В любом случае, когда-нибудь Венди бы поняла, почему я к ней не прикасаюсь…

Я почувствовал, что признательность Дигана за уважение к жизни Венди сильнее обиды за испорченную карьеру.

– Ты насиловал девушек?

– Да, как только убивал. Пока они еще теплые. Но я не для того их убивал, хоть вам и трудно поверить. Я хотел собственными глазами увидеть переход от жизни к смерти. Мы живем лишь ради этого момента. Сложно себе представить, но когда девушки осознавали, что умрут, они смотрели на меня с любовью в глазах. Я возвращал им любовь, проникая в них. Я был им должен, разве нет?

Диган мчался по дороге, прочь от кровавой бойни. Я вдруг не выдержал:

– Знаете, получается, что я семь раз занимался любовью за всю свою жалкую жизнь. И, кстати, есть кое-что еще, чего я не сказал, господин Диган.

Диган резко повернул голову.

– Надеюсь, ты больше никого не убил?

– Нет-нет. Это просто деталь. Головы девушек… Я клал их на подушку рядом с собой, ложился в постель и натягивал покрывало до подбородка. Мы вместе смотрели телевизор. А потом я засыпал крепким сном. Никогда я не чувствовал себя так умиротворенно. Но теперь я не знаю, что делать дальше, и это меня расстраивает.

Воцарилось молчание. Когда мы спустились к подножию гор, я решил пошутить:

– Я убивал только республиканок. Думаете, Рейган на меня рассердится?[106]

– Почему? Тебя интересуют только консерваторы?

– Да. Либеральные девушки меня не интересуют. Хиппи – тем более. Хотя я знал красивых хиппи, но всё равно испытывал к ним отвращение. Думаю, я мечтал жениться на одной из республиканок, из тех, что смотрели на меня презрительно, хотя мой интеллект и мои способности в сто раз выше, чем у их родителей и у них самих.

Диган ответил не сразу. На перекрестке, где начиналась равнина, он произнес:

– Рейган тебя даже не убьет, Эл. В Калифорнии так и не аннулировали мораторий на смертную казнь.

– Я буду требовать, чтобы меня казнили.

– Ты ничего не будешь требовать. Отныне за тебя всё будет решать общество.

Мы подъехали к эспланаде. Картер нервно курил, подставляя лицо ветру. Напоследок я сказал Дигану:

– Все считают, что девушки сбежали. Их тела никогда не найдут. Картер не знает, что мы делали наверху. Вы можете не раскрывать правду: семьям легче смириться с побегом, чем с убийством, – надо подумать об их спокойствии.

– Ты еще говоришь о спокойствии? – спросил он, внимательно глядя мне в глаза.

– Да, прислушайтесь к моему совету, и вам не придется подавать в отставку. Можно остановить время. Я больше никогда никого не убью, господин Диган, после смерти матери у меня больше нет причин убивать. Зачем губить свою жизнь, жизнь Венди, жизнь несчастных семей? Зачем вся эта неразбериха, когда мы можем просто жить в согласии, мы можем стать одной семьей. Меня признают невиновным в смерти матери и Салли Энфилд, отправят в больницу, через пять лет вылечат и освободят…

– Замолчи, Эл, умоляю, просто замолчи.

– Не знаю, хочу ли всю жизнь делать чертежи и строить дома для бедных, как мой отец. Это, конечно, приносит доход. Достаточно посмотреть, как папа живет. (Девушка воздевает руки к небу – мол, идея очевидна.) Но я хочу стать архитектором с мировым именем. Хочу проектировать музеи, огромные стадионы, особняки для известных людей, для интеллектуалов, давать интервью в «Architectural Digest»[107]. Ты стал бы со мной работать, Джэмми?

– Еще бы!

– Надо съездить в Европу, изучить классическую архитектуру. Итальянцы и французы строили великолепно.

– Обожаю их кухню.

– Я тоже. Попрошу отца оплатить мне семестр в Париже. Хотя, говорят, французы – специфический народ.

– Почему?

– Когда у них спрашивают: «Как дела?», они, вместо «отлично», могут ответить «неплохо». Ты только представь: «Неплохо»! И они не такие красивые, как американцы.

– Зато в постели они что надо. Клянусь. У меня подружка изучала историю искусств в Париже целый семестр. Она встречалась с французом, который вечно был в депрессии. Но в постели он кончал по пять раз!

– По пять раз? Да ты, должно быть, не понял, Джэмми.

– Уверяю тебя, встречаться с французами очень классно. Но вот выходить за них замуж, жить с ними – это, наверное, каторга.

– Они вечно всё критикуют. И, кажется, каждый второй коммунист. Два года назад устроили настоящую революцию[108]. Американцев не любят. Мы действительно очень разные. Вы были во Франции?

– Нет.

– А вообще за границей?

– Никогда. Я никогда не ездил дальше, чем на восток Монтаны и на запад, в сторону океана.

– И вам не любопытно? Только подумай, Джэмми: он никогда не выезжал из США! Мы с родителями уже объехали всю Южную Америку и Японию. Отец говорит, что за Японией будущее. Теперь я поеду в Европу, и ты, Джэмми, поедешь со мной: я не хочу расставаться.

– Я с тобой, Дженис!

– Ты не боишься летать на самолете?

– Нет, я это обожаю.

– А вы боитесь?

– Я никогда не летал.

– Вы должны попробовать: это потрясающе – не понимаю людей, которые боятся. Но… куда вы нас везете? Вы же отдаляетесь от главной дороги!

– Именно так.

– Что происходит?

– Ничего. Я решил отвезти вас туда, куда мне хочется.

– Вы шутите, да? Что вы хотите сделать? Изнасиловать нас? Убить?

– Точно. Но не в таком порядке… Да не бойтесь вы… Я шучу.

Поместить реального человека в художественное пространство – значит предать реальность, чтобы заново ее вообразить, довериться своей интуиции.

Эд Кемпер, сидя в тюрьме Вакавилля, может решить, что я присвоил его жизнь. Стефан Бургуан[109] – тоже. Документальный фильм Бургуана о серийном убийце показывали на канале «Планета» – он-то и вызвал у меня интерес к сложному характеру и нестандартной личности маньяка.

Эмил Микел Чо́ран (Emil Michel Cioran, 1911–1995) – румынский философ-нигилист, в юности близко общался с Мирчей Элиаде и Эженом Ионеско. С 1937 года постоянно жил в Париже и писал только по-французски (под именем Эмиль-Мишель Сиора^́н). Последние двадцать лет ничего не писал, жил затворником. Название его книги «Écartèlement» (1979) с трудом поддается переводу на русский язык. Английский перевод названия – «Drawn and Quartered»: имеется в виду особый вид самой жестокой казни, применявшейся в средневековой Англии за государственную измену. – Здесь и далее, если нет иных указаний, примеч. ред.

Мэри Маккарти (Mary McCarthy, 1912–1989) – американская писательница. Генри Миллер (Henry Miller, 1891–1980) – американский писатель, скандально известный своими эротическими романами «Тропик Рака» (1934), «Тропик Козерога» (1939) и др.

Раймонд Карвер (Raymond Carver, 1938–1988) – американский поэт и новеллист, признанный мастер короткого рассказа. Критики часто сравнивали Р. Карвера с А. П. Чеховым именно с этой точки зрения.

Скип Джеймс (Skip James, 1902–1969) – выдающийся американский блюзмен и гитарист. «Crow Jane» и «I’d Rather Be the Devil» – названия песен Скипа Джеймса, записанных на пластинки в 78 оборотов (1931).

«Актерская студия» (Actors Studio) – организация для профессиональных американских актеров, театральных режиссеров и драматургов. Существует с 1947 года на Манхэттене (Нью-Йорк).

Рино (Reno) – крупный город в предгорной долине на западе штата Невада.

Сьерра-Невада – крупный горный хребет, тянущийся по восточной части штата Калифорния параллельно тихоокеанскому побережью.

Имеется в виду день убийства президента США Джона Кеннеди.

Бенджамин Тайлер Генри (Benjamin Tyler Henry, 1821–1898) – американский оружейный мастер. Изобрел магазинную винтовку с рычажным механизмом перезаряда (1860), ставшую весьма популярной в годы Гражданской войны (1861–1865).

Норт-Форк (North Fork) – маленький город в центральной части штата Калифорния. Расположен у подножия гор Сьерра-Невады, близ Национального парка Йосéмити.

«Додж» (Dodge) – американский автомобиль производства компании «Крайслер». Выпускается с 1914 года.

Хéлена (Helena) – столица штата Монтана.

Йосéмити (Yosemite) – национальный парк в штате Калифорния.

Рассказчик преувеличивает: на самом деле в США тогда казнили едва ли больше восьмидесяти человек в год (это примерно в пять раз меньше, чем в те же годы в СССР).

Полный мораторий на смертную казнь действовал в США только десять лет (1967–1977); до и после этого детей в США казнили на законных основаниях наравне со взрослыми. Смертная казнь несовершеннолетних младше 16 лет отменена в 1989 году, младше 18 лет – в 2005-м.

Хамфри Богарт (Humphry Bogart, 1899–1957) – один из самых выдающихся американских актеров. Наиболее известен по главной роли в фильме «Касабланка» (1942).

На самом деле никаких данных о сотрудничестве Ли Харви Освальда с советской разведкой до сих пор не обнаружено.

Маунт-Шаста (Mount Shasta) – маленький город у подножия одноименной горы на севере штата Калифорния.

«Лаки Страйк» (Lucky Strike) – марка сигарет, особо популярная в США в 1930-х годах.

Отец Эла имеет в виду, что, по традиции, детей в США казнили только на электрическом стуле.

Бёркли (Berkeley) – город на восточном берегу залива Сан-Франциско в штате Калифорния. В Бёркли находится Калифорнийский университет, один из старейших в США (с 1868).

Сискию (the Lake Siskiyou) – озеро в одноименном округе штата Калифорния, образуемое разливом реки Сакраменто в районе Маунт-Шасты.

«Индиан» (Indian Scout) – американский мотоцикл, выпускавшийся в 1919–1949 годах. Модель 1920 года была усовершенствована Бёртом Монро (Burt Munro) в 1962–1967 годах.

«Харли-Дэвидсон» (Harley-Davidson) – американский производитель тяжелых мотоциклов (с 1903).

«Разыскивается живым или мертвым» (“Wanted: Dead or Alive”, 1958–1961) – популярный американский телесериал. В роли Джоша Рэндалла снимался Стив Маккуин (Steve McQueen, 1930–1980) – известный американский киноактер и мотогонщик.

Кратер-лейк (Crater Lake) – живописное кратерное озеро в центральной части штата Орегон.

Дорога № 101 (U.S. Route 101) – самое протяженное скоростное шоссе в штате Калифорния (1300 километров), идущее вдоль тихоокеанского побережья; эксплуатируется с 1926 года. «Дорога Великанов» является частью дороги № 101.

Уильям Кларк Гейбл (William Clark Gable, 1901–1960) – американский актер, голливудский секс-символ 1930–1940-х годов.

Фресно (Fresno) – крупный город, столица одноименного округа в центральной части штата Калифорния.

Государственная тюрьма США, самая крупная и наиболее тщательно охраняемая. С трех сторон окружена рекой Миссисипи.

Атаскадеро (Atascadero) – город в южной части штата Калифорния, примерно в 300 километрах к юго-востоку от Сан-Франциско.

Язвительная метафора, намекающая на то, что главный герой уподобляет психические отклонения недержанию экскрементов. – Примеч. пер.

Гипомнезия – ослабление памяти.

«Баракута» (Baracuta) – модель легкой куртки. Такую куртку носил Элвис Пресли, что сделало ее популярной в 1960-е годы.

Крупная военно-десантная операция (The Bay of Pigs Invasion, 14–19 апреля 1961 года), имевшая целью свержение правительства Фиделя Кастро на Кубе. Готовилась с начала 1960 года, однако не только не имела успеха, но и привела к подрыву международного авторитета США.

Намек на то, что Джон Кеннеди был самым богатым из всех президентов США: его отец нажил гигантское состояние на спекуляциях алкоголем во время «сухого закона».

XL Sportster – самая крупная модель мотоцикла «Харли-Дэвидсон», выпускаемая с 1957 года.

Форт Харрисон (Fort Harrison) – тренировочный военный лагерь армии США. Эксплуатируется с 1911 года.

Джон Уэйн (John Wayne, 1907–1979) – американский актер, голливудский «король вестерна».

Нормандская операция («Overlord») – стратегическая операция войск Великобритании и США против нацистской Германии, длившаяся с 6 июня по 31 августа 1944 года.

«Мак-Доннелл эркрафт корпорэйшн» (McDonnell Aircraft Corporation, 1939–1967) – американская компания, производившая военные самолеты. «Би-25» (North American B-25 Mitchell, 1940–1979) – американский двухмоторный цельнометаллический пятиместный бомбардировщик среднего радиуса действия. Бомбардировщики «Би-25» выпускала компания «Норт-Америкэн эвиэйшн» (North American Aviation) – компания «Мак-Доннелл» их обслуживала.

Олимпия (Olympia) – столица штата Вашингтон, расположена на южном берегу тихоокеанского залива Пьюджет. Имеется в виду граница США и Канады, проходящая примерно в 160 километрах к северу от Олимпии.

Средний Запад (Midwest) – группа штатов США, расположенных в районах Великих озер и Великих равнин.

Имеется в виду рассказ Уильяма Фолкнера «Роза для Эмили», впервые опубликованный в выпуске «Forum» от 30 апреля 1930 года.

«Кей-март» (K-Mart) – крупная американская сеть дисконтных магазинов.

«Америка (Пропавший без вести)» – первый из трех романов Франца Кафки (1911–1916).

Амниотический мешок (амнион) – одна из зародышевых оболочек у самок высших животных, предохраняющая эмбрион от высыхания.

Куотербэк (quarterback) – в американском футболе: основной игрок нападения, разыгрывающий мяч.

Санта-Крус (Santa Cruz) – город в штате Калифорния на берегу залива Монтерей, примерно в 115 километрах к югу от Сан-Франциско.

Сан-Андреас (San Andreas Fault) – разлом между тихоокеанской и североамериканской плитами (1300 километров в длину); проходит вдоль побережья по территории штата Калифорния. С этим разломом связаны одни из самых мощных землетрясений в истории США (1906 и 1989 гг.).

Сакраменто (Sacramento) – столица штата Калифорния, город в 120 километрах к северу от Сан-Франциско.

Монтерей (Monterey) – город на берегу одноименного залива в штате Калифорния, примерно в 190 километрах к югу от Сан-Франциско.

Empire State Building – небоскреб на Манхэттене высотой 102 этажа. До 1972-го и после 11 сентября 2001 года – самое высокое здание в Нью-Йорке.

Модель и серия мотоциклов фирмы «Харли-Дэвидсон».

«Ангелы Ада» (“Hells Angels”) – американский мотоклуб, один из крупнейших в мире; существует с 1948 года. По данным полиции, многие члены этого клуба регулярно контактируют с миром организованной преступности.

«Jefferson Airplane» (1965–1972) и «Grateful Dead» (1965–1995) – популярные американские рок-группы, образовавшиеся в Калифорнии.

Хейт-Эшбери (Haight-Ashbury) – район в Сан-Франциско, один из центров движения хиппи в конце 1960-х годов. Дженис Лин Джоплин (Janis Lyn Joplin, 1943–1970) – выдающаяся американская певица, «королева рок-н-ролла». Джими Хендрикс (Jimi Hendrix, 1942–1970) – американский певец, композитор и гитарист-виртуоз. Уильям Сьюард Бёрроуз (William Seward Burroughs, 1914–1997), Ирвин Аллен Гинзберг (Irwin Allen Ginsberg, 1926–1997) и Джек Кéруак (Jack Kerouac, 1922–1969) – знаменитые американские писатели, яркие представители «бит-поколения».

История эта действительно странная. Бёрроуз тогда был арестован в Мехико, но затем подал апелляцию, и через две недели был отпущен по результатам повторной баллистической экспертизы орудия убийства.

Луи-Фердинанд Селин (Louis-Ferdinand CÉline, 1894–1961) – выдающийся французский писатель. Антисемит, отрицатель массового уничтожения евреев во время Второй мировой войны; некоторые его книги запрещены во Франции до сих пор. Кнут Гамсун (Knut Hamsun, 1859–1952) – великий норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1920). Открыто симпатизировал германскому нацизму, за что был лишен свободы (1945–1947). Главный герой романа намекает на то, что сила гуманистического таланта писателя способна перевесить его антигуманистическую идеологию.

Медфорд (Medford) – город в штате Орегон, округ Джексон. Голд-Бич (Gold Beach) – городок на тихоокеанском побережье штата Орегон, округ Карри.

Окленд (Oakland) – крупный город в штате Калифорния, расположенный на побережье залива Сан-Франциско.

Чарльз Буковский (Henry Charles Bukowski, 1920–1994) – американский поэт, писатель и журналист; представитель литературного направления «грязный реализм».

Эптос (Aptos) – небольшой город в штате Калифорния, примерно в 100 километрах к югу от Сан-Франциско.

Имеется в виду идеология движения хиппи.

Рональд Уилсон Рейган (Ronald Wilson Reagan, 1911–2004) – губернатор штата Калифорния (1967–1975), затем президент США (1981–1989).

«Форд гэлэкси» (Ford Galaxie) – американский автомобиль, выпускавшийся в 1959–1974 годах.

«Кто боится Вирджинии Вулф?» (“Who’s Afraid of Virginia Woolf?”, режиссер Майк Николс, 1966) – фильм по одноименной драме Эдварда Олби. Элизабет Тэйлор играет в нем главную роль дочери ректора колледжа, ведущей распутный образ жизни.

Роберт Фрэнсис Кеннеди (Robert Francis Kennedy, 1925–1968) – младший брат президента Джона Фицджеральда Кеннеди. Генеральный прокурор США (1961–1964), кандидат в президенты (1968). Убит палестинским террористом.

Имеется в виду Хейт-Эшбери: см. сноску на с. 128.

Биг-Сюр (Big Sur) – малонаселенный живописный район на тихоокеанском побережье в центральной части Калифорнии. В Биг-Сюре жил писатель Генри Миллер (с 1940), сейчас там находится его дом-музей.

Ка^́рмел (Carmel-by-the-Sea) – городок в округе Монтерей на юге штата Калифорния. Санта-Барбара (Santa Barbara) – город в одноименном округе, там же. Беверли-Хиллз (Beverly Hills) – город внутри территории Лос-Анджелеса.

Хаф-Мун-Бей (Half Moon Bay) – небольшой город-порт в штате Калифорния, примерно в 40 километрах к югу от Сан-Франциско.

Пеппервуд (Pepperwood) – поселение негородского типа на севере штата Калифорния, последнее на «Дороге Великанов».

Гарбервиль (Garberville) – ныне небольшое поселение в северной части штата Калифорния (около 900 жителей).

Эстуарий – однорукавное устье реки, расширяющееся к морю (Темза, Амур, Енисей). Противоположность эстуария – дельта (Волга, Нил, Меконг).

Имеется в виду война между США и Японией (1941–1945).

«Зеленый гигант» (“Green Giant”, 1903–2001) – американская кукурузная компания. Торговая марка «Зеленый гигант» использовалась с 1950 года.

Бэй-Бридж (Bay Bridge) – висячий мост через залив Сан-Франциско, соединяет города Сан-Франциско и Окленд (с 1936). Один из крупнейших и красивейших мостов в мире (свыше 7 километров в длину).

Кормак Маккарти (Cormac McCarthy, р. 1933) – известный американский писатель и драматург.

Вакавилль (Vacaville) – город в центральной части штата Калифорния, в 72 километрах к северу от Сан-Франциско.

Пало-Альто (Palo Alto) – город в центральной части штата Калифорния, в 44 километрах к югу от Сан-Франциско.

Имеется в виду Стэнфордский университет в Пало-Альто.

Салинас (Salinas) – город в центральной части штата Калифорния, в 140 километрах к югу от Сан-Франциско.

Басс-Лейк (Bass Lake) – ныне небольшое поселение в центральной части штата Калифорния (около 500 жителей).

Чак Берри (Chuck Berry, р. 1926) – американский певец, гитарист и автор песен; один из популярнейших исполнителей рок-н-ролла в начале 1950-х годов.

«Золотые Ворота» (The Golden Gate Bridge) – висячий мост через пролив Золотые Ворота (2700 метров в длину), соединяет города Сан-Франциско и Саусалито.

Саусалито (Sausalito) – небольшой город на северном берегу бухты Сан-Франциско.

Стинсон-Бич (Stinson Beach) – ныне небольшое поселение на тихоокеанском побережье в центральной части штата Калифорния (около 600 жителей).

Гипогликемия – патологическое падение уровня глюкозы в крови.

Тоума^́лес (Tomales) – ныне небольшое поселение в штате Калифорния (около 200 жителей), в 5 километрах от одноименного залива.

Хайленд (Highland) – холмистая область на севере Шотландии, крупнейшая в этом графстве.

Диллон-Бич (Dillon Beach) – ныне небольшое поселение на тихоокеанском побережье штата Калифорния (около 300 жителей).

Джордж Армстронг Кастер (George Armstrong Custer, 1839–1876) – американский кавалерийский офицер, прославившийся своей безрассудной храбростью, необдуманностью поступков и безразличием к потерям; погиб в стычке с индейцами. Яркий образ Дж. А. Кастера создал Марчелло Мастроянни в абсурдистском вестерне Марко Феррери «Не трогай белую женщину» (1974), который отдельные критики считают аллегорией восстания парижских студентов весной 1968 года (см. также сноску на с. 252).

Более 1,5 километра.

Диссоциативные расстройства – группа расстройств, для которых характерны изменения или нарушения ряда психических функций, таких как осознание собственной личности и ее непрерывности, память и др. Под диссоциативными расстройствами могут пониматься психогенная амнезия, множественная личность и др.

Шэрон Мари Тейт (Sharon Marie Tate, 1943–1969) – американская актриса и модель, вторая жена режиссера Романа Полански. Зверски убита бандой Чарльза Мэнсона в собственном доме, будучи на девятом месяце беременности. Чарльз Миллз Мэнсон (Charles Mills Manson, р. 1934) – американский маньяк-убийца, отбывающий пожизненное заключение в тюрьме города Коркоран в Калифорнии (с 1969).

«Эпл» (Apple Inc.) – транснациональная компьютерная корпорация со штаб-квартирой в городе Купертино, штат Калифорния.

«Форд Мустанг» (Ford Mustang) – культовый американский автомобиль производства компании «Форд». Выпускается с 1964 года.

Юрика (Eureka) – город в штате Калифорния, в 430 километрах к северу от Сан-Франциско и в 160 километрах к югу от границы штата Орегон.

Юджин (Eugene) – второй по величине город штата Орегон, примерно в 60 километрах от тихоокеанского побережья.

Реддинг (Redding) – город в штате Калифорния, почти в 900 километрах к северу от Лос-Анджелеса.

Роуг-Ривер (The Rogue River) – река на северо-западе штата Орегон. Вытекает с Каскадных гор, впадает в Тихий океан.

Моха^́ве (Mojave) – пустыня в юго-западной части США. Охватывает территорию штатов Аризона, Невада, Юта и Калифорния.

На любой уличный телефонный автомат в США можно позвонить: номер для дозвона обозначен прямо над наборным диском.

Халк (Hulk) – фантастический супергерой, созданный Стэном Ли и Джеком Кирби (1962). Один из самых узнаваемых персонажей издательства «Марвел комикс».

См. сноску на с. 137.

Architectural Digest (1920–1993) – ежемесячный журнал, выходивший в США.

Имеются в виду студенческие волнения мая 1968 года в Париже, в результате которых правительство Шарля де Голля было вынуждено уйти в отставку. Этим событиям посвящен фильм Бернардо Бертолуччи «Мечтатели» (2003). См. также сноску на с. 208.

Эдмунд Эмиль Кемпер 3-й (Edmund Emil Kemper III, р. 1948) – американский серийный убийца, отбывающий пожизненное заключение в тюрьме города Вакавилль в Калифорнии (с 1973); прототип главного героя романа Марка Дюгена. Стефа́н Бургуан (StÉphane Bourgoin, р. 1953) – французский писатель и книготорговец, специализируется по делам серийных убийц и других уголовных преступников.