Я живу в Шотландии, на восточном побережье, в нескольких милях от города Сент-Эндрюс. Восточная часть Шотландии низменная и равнинная, и пейзажи здесь не столь эффектны и живописны, как на западе страны. Тут не увидишь ни скалистых горных вершин, ни суровых ущелий с отвесными пропастями, где, по множеству жутких рассказов, погибло ужас сколько народу. У нас все мягче и гораздо менее драматично: однообразные холмы с пологими склонами да море, вид которого всегда поднимает мне настроение, что не способны сделать никакие красоты горных пейзажей.

Погода здесь тоже не сказать чтобы очень. Пара-другая солнечных дней – и снова все укрывают холодные густые туманы, надвигающиеся с Северного моря, такие плотные, что не видно даже пальцев вытянутой руки. Но в этот вечер погода как раз по мне, и, закончив приготовление ужина, я стою перед кухонной раковиной, ополаскиваю ножи и разделочную доску и гляжу в окно в сторону моря, где вдоль берега гуляет какая-то парочка, любуясь последними лучами заходящего солнца.

Звонит телефон. Вытираю мокрые руки, беру трубку:

– Алло.

– Грейс?

Не отвечаю. Кажется, я узнала этот голос, но сомнения еще остаются. В памяти что-то проступает, я морщу лоб. Свободной рукой потираю щеки.

– Грейс?

И снова я не отвечаю. На этот раз потому, что узнала голос наверняка.

– Грейс, это я, Орла.

Кладу трубку, возвращаюсь к раковине, не торопясь беру ножи, тщательно ополаскиваю, стряхиваю капельки воды и устанавливаю на подставку. Промываю спагетти, сбрасываю в кастрюлю с маслом, накрываю крышкой, наклоняюсь и открываю дверцу духовки. Ягоды пустили сок, он пошел сквозь дырочки пузырями и побежал поверху алыми ручейками. Выключаю духовку и иду в нижнюю ванную комнату. Закрываюсь на задвижку, и меня вдруг начинает рвать, непрерывно и так сильно, что чувствуется привкус крови.

Слышу, как открывается и с грохотом захлопывается входная дверь.

– Мама!

Это Дейзи, она бросает школьный ранец на пол в коридоре и топает в сторону кухни.

– Мама!

– Я здесь! – Голос дрожит, я откашливаюсь. – Подожди, через минуту выйду.

Споласкиваю лицо, гляжу на себя в зеркало. Вижу застывший взгляд, расширенные зрачки. Кожа бледная, под черепом кто-то безжалостно молотит в барабан. Глотаю две таблетки ибупрофена, запивая водой из горсти, медленно считаю до десяти и только потом открываю дверь. Дейзи сидит на нижней ступеньке лестницы, ведущей в верхние комнаты, рядом с ней наша собака Мерфи, положила ей голову на колени. Дейзи что-то ей напевает и чешет за ушами. Собака замедляет дыхание и негромко, удовлетворенно рычит.

– Как дела в школе?

Дейзи поднимает голову:

– Господи, на кого ты похожа! Жуть! Снова мигрень?

– Скорей всего, – говорю я, пытаюсь улыбнуться, но не выходит; голова раскалывается. – А Элла где?

– Идет… со своим Джеми. – Она закатывает глаза, встает и сбрасывает туфли. – Не знаю, что она в нем нашла. А что у нас к чаю?

– Спагетти болоньезе и ягодный крамбл.

Представив себе еду, снова чувствую: к горлу подступает тошнота. Пытаюсь отвлечься, нагибаюсь и подбираю с пола ее туфельки, ставлю на полку для обуви под вешалкой; мне становится лучше, но барабанщик в черепе продолжает выстукивать так, что кажется, будто сейчас виски лопнут. Прислоняюсь к стене и пытаюсь успокоиться, но, когда барабан немного стихает, снова слышу голос: «Грейс, это я, Орла».

Иду за Дейзи на кухню, она подходит к плите и зачерпывает из кастрюльки полную ложку соуса:

– Вкуснятина!

Она улыбается, протягивает мне руки, целует в щеку, потом обнимает. Дейзи уже на целых два дюйма выше меня ростом, и это рождает во мне странное чувство робости, словно мы с ней поменялись местами: она стала взрослой, а я превратилась в ребенка.

– Мама, ты пойди полежи хоть немного. Чай подождет.

– Да ничего, скоро пройдет. Я выпила пару таблеток. Скоро подействуют.

– Ну, как хочешь, – говорит она, гладя меня ладонями по спине. – А я пойду переоденусь.

Я отстраняюсь, оглядываю ее и улыбаюсь: «Ах, Дейзи, Дейзи…» Рубашка выбилась из-под пояса юбки, галстук съехал на сторону, в колготках светится дырка, манжеты почти нового свитера уже расползаются.

– Терпеть не могу форму, – говорит она, и на щеках появляются ямочки.

Глажу ее по стриженой голове, по щеке, и дочь на секунду прижимается к моей ладони. Я мягко отталкиваю ее.

– Давай, – говорю. – В бой.

Кликнув за собой Мерфи, она выходит из кухни, и собака мягко ступает рядом, отчаянно вертя хвостом. Я сажусь на стул и пытаюсь не думать ни о чем и ни о ком. Сосредоточилась только на своем дыхании – положила руку на грудь и считаю вдохи и выдохи.

Когда раздается шуршание шин по гравию подъездной дорожки, я уже почти спокойна. Слышу щелчок замка закрывающейся дверцы, приглушенный голос Пола, ответ Эллы. Вот они входят в дом, и Элла что-то говорит, захлебываясь смехом:

– Я вовсе не то имела в виду, папа! Ты чем, интересно, слушал? Я тебе про Томаса, а ты про Джереми.

Пол тоже смеется:

– И ты считаешь, что у моих дочерей нет чувства юмора? Слышала? Что дальше-то будет!

Они входят в комнату; Элла висит у него на руке. Пол наклоняется ко мне и целует.

– Как себя чувствуешь, радость моя? – Он гладит меня ладонью по щеке.

– Прекрасно. – Я встаю и кладу голову ему на грудь. – А ты как? Как прошел день?

– Устроили в отделе общее собрание, такую нудятину развели, не знал, когда кончится…

Он умолкает. Внимательно смотрит на меня. Я делаю вид, что складываю в аккуратные стопочки письма и счета, лежащие на буфете. Он берет меня за руку и снова тянет к себе:

– Грейс, ты вся дрожишь. Что случилось?

– Да ничего особенного… Голова болит. – Я прижимаю кончики пальцев к векам, не хочу, чтоб он видел мои глаза. – Не волнуйся, скоро пройдет.

– Правда?

– Честное слово. – Откашливаюсь. – Просто устала… да еще обезвоживание… – Гляжу в пространство между ним и окном. – Ты же знаешь, мне не хватает жидкости.

– Сколько раз я тебе говорил…

– Ну да, тысячу раз, а мне хоть кол на голове теши.

Украдкой заглядываю ему в глаза: в них ни недоверия, ни раздражения, ничего, кроме искреннего беспокойства. Этот добродушный взгляд всегда успокаивает меня, несет утешение. Набравшись смелости, снова прижимаюсь щекой к его груди:

– Спасибо тебе.

– За что?

Тянусь вверх и целую его чуть пониже уха:

– За то, что ты есть.

Он крепко прижимает меня к себе, потом отпускает и оглядывается на стол, переводит взгляд дальше, туда, где Элла роется в холодильнике.

– Дейзи дома?

– Наверху, переодевается.

– А как сегодня папа?

– Хорошо. Ездил в Сент-Эндрюс, в магазин. Вернулся с полным багажником, будет ремонтировать изгородь.

– И никакой потери памяти? – Пол пытается сделать безмятежное лицо.

– Ни о чем таком он не упоминал. – Веду рукой от его плеча вниз, к ладони, сплетаю наши пальцы. – Не будем пугаться раньше времени, хорошо?

– Хорошо, – скупо улыбается он. – Просто очень не хочется думать, что он может заблудиться, потеряться и никто не сумеет ему помочь. Ну ладно, – он открывает дверь, ведущую во внутренний дворик, – пойду-ка загляну к нему.

Он направляется к небольшому флигелю, примыкающему к нашему дому, а я продолжаю заниматься салатом.

– Еду готовишь? – спрашивает Элла, пристально глядя на меня поверх стакана с соком, который она поднесла к губам и теперь делает огромный глоток, так что щеки раздуваются.

– Да. Собственно, все уже готово. Советую не кусочничать, аппетит перебьешь. – Поливаю салат маслом и спрыскиваю лимонным соком. – Переодеваться не собираешься?

Она окидывает себя взглядом. На ней такая же форма, как и у Дейзи, но на Элле почему-то она выглядит гораздо элегантней. Синяя плиссированная юбка красиво облегает бедра, складки при ходьбе изящно расправляются, на мгновение приоткрывая коленки. В ее колготках дыр не бывает, а галстук всегда лежит точно по центру.

– А зачем? Мне и так хорошо.

Сует в рот кусок холодной ветчины, берет пакет с соком, собирается долить в стакан, но, подумав, подносит ко рту и преувеличенно огромными глотками поглощает содержимое.

Я не говорю ни слова. Все еще болит голова, нервы натянуты, как струны. «Это я, Орла». Нет-нет, что бы там ни было, спорить с дочерью я не собираюсь. Иду к плите, достаю из духовки теплые тарелки.

– …и тут я ему говорю: «Не беспокойтесь, молодой человек, меня и коричневый устроит»…

В дом входят Эд с Полом.

– Грейс, что у нас сегодня к чаю? – кричит Эд, потирая ладони. – Эх, люблю это время – лучшее время дня, я считаю.

Я улыбаюсь. Обожаю своего свекра. Редко найдешь такого джентльмена до кончиков ногтей.

– Что-то у вас нынче усталые глаза, дорогая, – говорит он, беря меня за руки. – Помощь нужна?

– Перемешайте салат, – говорю я, слегка приобнимая его жилистое тело. – С остальным справлюсь сама.

Наконец садимся за стол. Пол с Эдом по разные концы стола, мы с девочками друг против друга. При виде еды желудок болезненно сжимается. Я стискиваю зубы, жду, пока не пройдет приступ тошноты. Накладываю себе совсем немного. Остальным – как обычно. Все благодарят, кроме Эллы. Она нырнула под стол и устраивает у себя на коленях голову Мерфи. Пол смотрит на пса и приказывает ему убираться на свою подстилку. Мерфи – ноль внимания.

– Папа, он мне совсем не мешает, – говорит Элла. – Он мне ноги греет.

Пол улыбается:

– Прямо как Бесси, папа, помнишь?

– Да-а, классная была собачка, – откликается Эд.

Кладу в рот немного спагетти и машинально жую, занятая тем, что творится в голове. А там черт знает что, воспоминания проклевываются одно за другим, как цыплята в инкубаторе: вот Орла делает стойку на руках, вся освещенная солнцем, я держу ее за ноги, волосы ее падают мне на босые ступни; вот мы бежим с ней, обнявшись, на соревнованиях по бегу на трех ногах, моя правая нога связана с ее левой, мы хихикаем и толкаем друг друга, потом, задыхаясь, падаем; вот лето, мы взбираемся по песчаному склону и переваливаем через высокие дюны, носы и уши забиты песком и жутко чешутся; вот мы на занятиях по кулинарии, на ее щеках мука, она в шутку замахивается на меня скалкой; вот примеряем обувь, кофточки, брюки, юбки, собираясь растранжирить все свои карманные деньги. И вот в последний раз, когда мы с ней были только вдвоем. Горит щека при воспоминании о жесткой пощечине, которую она мне отвесила.

– Мам, добавка есть? – Дейзи протягивает мне пустую тарелку.

– Конечно. – Накладываю, передаю обратно. – Кому-нибудь еще?

Эд похлопывает меня по руке:

– Как всегда, Грейс, очень вкусно, просто объедение. Но надо оставить место и для сладкого, если позволишь.

Кладу добавку Полу, гляжу на Эллу, потом на ее тарелку. Такое впечатление, что еды там стало больше, чем вначале. Элла ковыряет в ней вилкой, устраивает какие-то узоры, оливки располагая отдельно, помидоры отдельно, сыр моцарелла с одной стороны тарелки, базилик – с другой. Когда из соуса болоньезе она начинает доставать кусочки красного перца, я отворачиваюсь.

– Погодите, девочки, вот вырастете, вылетите из гнезда, тогда поймете, что такое мамина еда. Пожалеете, что мало кушали, – говорит Эд.

– Почему, я и сейчас понимаю, – говорит Дейзи, бросая косой взгляд на сестру.

Элла, похоже, не слышит и, отодвинув тарелку, оглядывает нас всех по очереди.

– Угадайте, кто получил главную роль?

– Какую роль и в какой пьесе, позвольте узнать?

– В «Ромео и Джульетте», дедушка.

– А-а…

Словно облако надвинулось на солнце, глаза Эда вдруг тускнеют. Уставившись на вилку, он вертит ее в руке и так и этак, разглядывает со всех сторон, потом аккуратно кладет рядом с тарелкой.

– Что-то я не совсем понимаю, зачем мне эта штуковина, – объявляет он, а потом, оглянувшись, спрашивает: – А где же Эйлин?

– Эйлин сейчас здесь нет, дедушка, а мы все сидим ужинаем, – говорит Дейзи.

– А-а, ну да, конечно, конечно… Сидим ужинаем…

На лице его беспокойство, так и чувствую, что в груди его, как снежный ком, нарастает страх. Кладу ладонь на его руку.

– Ну так где же все-таки Эйлин?

Как объяснить ему, что жена его уже пять лет как умерла? Когда-то мы все вместе пытались вернуть его в реальное время, в настоящее, но это лишь вновь пробуждало в нем скорбь, острую как бритва.

– Мама сейчас занята, папа, – говорит Пол. – И сегодня ты ужинаешь с нами.

– Да-да, понимаю. – Он кивает, словно разговаривает сам с собой, пытаясь осмыслить ситуацию, обдумывая слова сына, а потом смотрит на меня: – Элисон, а десерт будет?

– Сейчас подам, – отвечаю я.

В такие моменты он часто путает меня с дочерью, и я его, конечно, не поправляю.

– Вообще-то, – небрежно говорит Элла, поворачиваясь к отцу, – роль дали мне.

А потом так широко, так взволнованно и радостно улыбается, что кажется, за столом становится светлее.

– Поздравляю! – говорим мы с Полом одновременно.

– Фантастика! А кто играет Ромео? – спрашиваю я.

– Роб. – Она пожимает плечами. – Честно говоря, я бы выбрала кого-нибудь другого, но мистер Симмонд, похоже, считает, что лучше его не найти.

– А сколько девочек прослушивали на роль Джульетты?

– Кажется, двадцать, что-то около того.

– И ты оказалась лучше всех. Молодец!

Пол тянется к ней и хлопает по плечу.

– Это потому, что она флиртовать хорошо умеет, – вставляет Дейзи вполголоса.

– Можешь говорить громко, я все равно слышала, – говорит Элла.

– Но это же так, разве нет?

– К твоему сведению, тут главное – умение играть, вот, это лишь на первый взгляд кажется… Что такого, что я парням нравлюсь? Может, если б ты не одевалась как чучело…

– А ты бы не гонялась за модой и не тянула из меня деньги в долг.

– А еще сестра называется… другая бы радовалась за меня, – огрызается Элла.

Глаза полны злых слез, она отшвыривает ногой стул и выбегает из комнаты, громко хлопнув дверью.

Дейзи смотрит ей вслед:

– Ишь какие представления устраивает, неудивительно, что ей дают роли.

– Дейзи! – со вздохом говорит Пол. – Ей-богу, это уже слишком.

Дейзи краснеет. Я передаю ей десерт.

– Зелен виноград, – продолжает Пол, ковыряя ложечкой в тарелке с фруктовым крамблом. – Тебя недостоин.

Дейзи застывает, не донеся ложечки до рта:

– Думаешь, я ей завидую? С какой стати? Между прочим, мы близняшки, мы абсолютно одинаковые. Я точно так же способна…

– И поэтому не стоит вот так заводить друг друга. В этом нет никакого смысла. Понимаю ты, небось тоже хотела бы получить роль…

– Да я даже на прослушивание не пошла, – раздельно проговаривая каждый слог, возражает Дейзи. – Актерствовать? Мне это неинтересно.

– И поэтому нападаешь на Эллу?

– Наоборот, я поддерживаю ее. Между прочим, больше, чем вы знаете.

– Странно… я почему-то этого не замечаю.

Говорит он сдержанно, мягко, но Дейзи явно злится. Я жду, что она совсем выйдет из себя, но этого не происходит, она молча доедает десерт и передает мне пустую тарелку. Движения рук спокойны, только глаза выдают, что у нее творится на душе.

– Да мне-то что… – бормочет она, выходя из комнаты.

– Дейзи! – кричит Пол ей в спину, но она не обращает внимания, и он виновато улыбается мне. – Прости, милая. Ты приготовила прекрасный ужин, но вот пожалуйста, девочки расстроились, обе. Сам не знаю, что это иногда вдруг на Дейзи находит. Элла хотела блеснуть перед нами, а сестра все испортила.

– Они же сестры, – пожимаю я плечами. – Сестры всегда так себя ведут. Ругаются, даже дерутся. Элла тоже бывает такой, когда не в настроении.

– Пожалуй, ты права, – грустно говорит он, передавая мне тарелку. – Я поговорю с Дейзи, и мы с ней помиримся. Попозже. И кто это сказал, что быть родителем легко?

– Только не я.

Вспоминаю собственных родителей. Им от меня тоже досталось.

– Впрочем, ты ухитряешься делать так, что обе тебя любят.

– Сегодня что-то не очень. Особенно Дейзи.

– Любят-любят, даже сегодня, – стою я на своем. – И уважают. Иногда мне кажется, что Элла ревнует тебя ко мне, хотела бы, чтобы меня не было с тобой рядом.

– Погоди, скоро переметнется на другую сторону, настанет моя очередь принимать огонь на себя. – Он наклоняется и целует меня в щеку. – Ничего, все будет хорошо. Главное, что мы вместе.

Заглядывает мне в глаза. У него глаза серые, как голубиное крыло, взгляд мягкий, в них светится столько мудрости, что на душе сразу становится спокойно. Даже хочется рассказать про телефонный звонок. И не только про него. Но я не могу. Нельзя. Не теперь. Никогда.

Он смотрит на Эда, сидящего на другом конце стола:

– Может, в скраббл сыграем, а, папа?

Спокойно доедающий десерт Эд сразу светлеет, оба отправляются в гостиную, а я остаюсь на кухне загружать посудомоечную машину. Делаю я это автоматически, мысли блуждают далеко. Да-да, Орла. Не встречалась и не разговаривала с ней уже больше двадцати лет – до сегодняшнего вечера. Даже думать о ней забыла. А в юности мы были самыми близкими подругами. Ходили всюду вместе, делились друг с другом мечтами, тайными желаниями, победами и поражениями. И вдруг, когда нам было по шестнадцать лет, все изменилось. Погибла Роза. У нас был шанс открыть, как все было, но мы не воспользовались им. Мы лгали, каждая ложь порождала следующую, пока мы не нагромоздили огромную гору лжи, запутанный клубок, который стал нашей тайной.

Раздается звонок в дверь, я вскакиваю, роняю тарелку; она катится по полу и со звоном ложится рядом с собачьей мисочкой для питья. Поднимаю, кладу на подставку и иду в переднюю. Ужасно боюсь, что сейчас вот открою – а там стоит Орла во плоти и крови, материализовавшись всего через пару часов после того, как я слышала ее голос. Открываю и облегченно вздыхаю – это не она, это Джеми, последний из многочисленных ухажеров Эллы. Стоит на пороге, смотрит на меня, явно робеет. Волосы густо смазаны какой-то дрянью и торчат пиками наподобие гребня, от него так и несет дезодорантом.

Стуча каблучками, сверху сбегает Элла и отталкивает меня локтем. На ней коротенькая, узенькая, в обтяжку, джинсовая юбочка и кофточка, открывающая живот.

– Элла, здесь все-таки Шотландия, – говорю я.

Она еще и волосы распрямила, и они теперь падают со лба широкой прядью, закрывая один глаз. Другой же смотрит на меня довольно воинственно, даже агрессивно.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты же замерзнешь. Прошу тебя, надень что-нибудь потеплее.

– Я ее согрею, – осмеливается вставить Джеми, и Элла хихикает.

Он смотрит на нее откровенно похотливо, даже плотоядно. Облизывает губы, и я представляю, как моя прекрасная доченька лежит на песке в дюнах под его потным, еще не вполне созревшим телом. Сразу хочется вытолкать его взашей и никогда больше не пускать в дом.

– Вы будете только вдвоем? – спрашиваю я.

– Не-а, – мотает она головой. – Еще будут Сара, Мэтт, Люси, Роб. Как всегда.

– А где встречаетесь?

– Возле «Ди Роллос».

– А потом идете на пляж?

Она одаривает меня лицемерной улыбкой:

– А то куда же?

Провожаю их взглядом: идут чуть ли не в обнимку, бедрами трутся друг о друга. Вот его рука скользит по ее спине, и, дойдя до уличного фонаря, они целуются. Я отворачиваюсь. Вижу рядом Дейзи; она натягивает сапожки.

– Послушай, папа вовсе не хотел тебя обидеть, – говорю я, гладя ее по голове.

– Я знаю, мама. – Она пожимает плечами и быстренько набирает на мобильнике какое-то сообщение. – Пойду немного прогуляюсь. Вернусь, когда стемнеет. А насчет Эллы не беспокойся, – уже кричит через плечо, – она будет осторожна.

«Что? Будет осторожна?» Тревога змеей заползает в сердце, под ложечкой сосет. Хочется закричать в спину Дейзи, позвать ее, но она уже в конце улицы. Закрываю дверь и прислоняюсь к ней, потом иду к лестнице, кое-как поднимаюсь, вхожу в комнату Эллы. На туалетном столике полный хаос: коробочки с косметикой вперемешку с обрывками оберточной бумаги, ватными палочками, мелкими монетами, использованными автобусными билетами, пустыми банками из-под диетической колы, огарками свеч. Одежда на полу – чистая и грязная в одной куче. Школьные учебники свалены в углу. Выдвигаю ящик прикроватной тумбочки и вижу щетку для волос, а сверху полупустой блистер с пилюлями. Беру, читаю название. Микрогинон. Каждая таблетка поименована днем недели.

В голове полный хаос; пытаюсь собраться и разложить мысли по полочкам. Не получается. О чем это я… ах да, она слишком молода, образ жизни взрослого человека ей не по силам: секс, ответственность, проблемы правильного выбора, последствия. Это же минное поле. Умом понимаю, что она уже не ребенок. Ей сейчас столько же, сколько было мне, когда мы с Орлой в последний раз видели друг друга; это было в полицейском участке, обе грязные, завернутые в одеяла, обе замешаны в чем-то очень нехорошем.

Кладу пилюли обратно в ящик. Надо поговорить с Полом. Человек он более уравновешенный, чем я, у него есть навыки и опыт воспитателя, здесь мне до него далеко. Мною же движет материнский инстинкт, который подсказывает, что я должна как-то защитить своих девочек от роковых ошибок. Но в голову приходит единственный способ – запереть на ключ и не выпускать из дому; других я не знаю.

В кармане чирикает мобильник. Гляжу на экранчик: это Юан.

– Привет, Грейс. Сара не у тебя?

– Нет. Они все отправились в «Ди Роллос».

Он вздыхает:

– Плохо. После школы она еще дома не появлялась, а ей на завтра готовить историю.

– Так пойди и забери ее, хотя…

– Вот и я не знаю, стоит ли. Ну что тут такого, почему не погулять вечерком в пятницу и в субботу?

– Вспоминаешь нашу молодость?

– Ага, – смеется он.

Мы с ним часто ведем такие разговоры. И всегда они заканчиваются примерно так: вот в наше время мы не смели даже подумать о чем-нибудь этаком…

– Ну а вообще как дела? – спрашивает он.

– Как дела? – повторяю я, как эхо, и смеюсь; правда, смех получается какой-то сдавленный.

– Чего не приходила работать?

– Да ездила в Перт, к Марджи Кэмпбелл, – оправдываюсь я, закрыв глаза, чтобы не думать об Орле и о том, что она обо мне знает. – Она заказала мне картину с видом на ее родовое гнездо в Ионе.

– Здорово! – Я так и вижу, как он одобрительно кивает. – Ты у нас становишься местной знаменитостью.

– Может быть. Но, Юан… – делаю паузу, прижимаю трубку к уху плечом и складываю руки на груди. – Ты помнишь Орлу? – торопливо задаю вопрос.

– Да, а что?

В глазах закипают слезы, прижимаю к векам пальцы, жму, пока не сыплются искры.

– Она недавно звонила.

– Вот черт! – Он даже присвистывает. – И что ей было надо?

– Не знаю. Я сразу отключила мобильник, она не успела сказать. – Пытаюсь отскрести ногтем чернильное пятнышко на стене. – У нее был такой голос, что я чуть с ума не сошла. Я думала, что больше никогда о ней не услышу… что мы не пересечемся. Надеялась…

– Как думаешь, она еще будет звонить?

– Не знаю.

Слышу, он что-то говорит жене, Монике, отвернувшись от микрофона.

– Пошла на пляж, – разбираю я слова. – Ну хорошо, иди. Да.

Потом он возвращается к разговору:

– Интересно, с чего это она вдруг позвонила? Столько времени прошло.

– Двадцать четыре года минус шесть дней. Я подсчитала.

– Послушай, Грейс. Не надо. Не вороши прошлое.

– А помнишь, когда мы были маленькими? – Теперь я говорю шепотом. – Помнишь, как Орла всегда все делала по-своему и всегда ей это удавалось, помнишь?

– Как же, помню.

Несколько секунд он молчит. Интересно, уж не пытается ли он понять, о чем я сейчас думаю?

– Завтра на работу придешь?

– Да.

– Ну тогда до завтра, и… послушай, Грейс!

– Да?

– Не переживай.

Я не отвечаю. Ну как я могу не переживать?

– Грейс!

– Что?

– Мы что-нибудь придумаем. Скорей всего, она вспомнила прошлое, ей стало тоскливо, схватила трубку – и все такое… Думаю, она больше не позвонит.

Хотелось бы мне в это верить.

– Откуда у нее мой номер? Как думаешь, от Моники могла узнать?

– Моника ничего не говорила, а сказала бы обязательно. Она никогда не любила Орлу. Так что сначала спросила бы у тебя, можно давать ей твой телефон или нет.

Да, похоже, он прав. В детстве они были как кошка с собакой. Вряд ли Моника дала бы ей мой телефон, вряд ли даже поздоровалась бы с Орлой, встретившись с ней на улице. Закончив разговор с Юаном, я иду в гостиную; Пол с Эдом сидят за столом, играют в скраббл. Так увлеклись, что меня и не замечают. Отец и сын. Играют себе. И им хорошо вместе. Пол выигрывает, но, как всегда, не кичится этим, он смеется вместе с Эдом, ему нравится ощущение воображаемого соперничества с отцом. Какой он все-таки хороший человек, добрый, прекрасный муж и отец… и как я люблю его, так сильно, что и словами не выразить. Что бы я делала без него в этой жизни, не представляю. Интересно, насколько может хватить у него терпения жить со мной. Насколько глубока и сильна его любовь ко мне. Но выяснять это мне что-то не очень хочется.

Роза пробирается вперед, острыми локтями расталкивая девчонок. Они и не пикнут. Уступают дорогу, потому что у Розы недавно умерла мать и мисс Паркин строго приказала нам всем быть с ней помягче.

– Грейс, Роза будет в твоем звене, ты уж возьми над ней шефство, я ведь знаю, на тебя можно положиться, – говорит она.

Мне это все малоинтересно, но я не подаю вида. Мне скоро шестнадцать, я ужасно хочу поскорей выйти из скаутской организации, и это последний мой поход с ночевкой, что делать, я обещала. В моем звене пять девчонок, всем еще нет и двенадцати, а Розе, самой младшенькой, недавно исполнилось девять. Вообще-то, в скауты принимают с десяти лет, но мисс Паркин, ее учительница в начальных классах, разрешила ей вступить в организацию на год раньше.

Девочки уставились на меня, раскрыв рты, ожидают приказаний.

– Ищите ветки для костра, – говорю я. – Обязательно сухие. А ты, Роза, задержись. – Я хватаю ее за руку, пока она не успела удрать с остальными, и указываю на волочащиеся по земле шнурки. – Сначала завяжи, а потом догоняй их.

Она провожает пропадающих между деревьями девочек беспокойным взглядом.

– Не волнуйся, догонишь, они далеко не уйдут.

Я наклоняюсь, чтобы помочь ей.

– Спасибо, Грейс. – Она неуверенно улыбается, открывая дырку на месте выпавшего зуба. – Я не умею завязывать бантиком.

– Научишься. – Ерошу ей волосы и слегка подталкиваю: – Давай беги.

– Ну что, избавилась наконец от собственной тени?

Ко мне подходит Орла. Руки в карманах шорт, челюсти непрерывно двигаются, жуют резинку, губы слегка приоткрыты.

– А что, хорошая девочка. Просто слишком старается. Мы тоже когда-то были такими.

– Ты – может быть. А вот я – никогда, – говорит она, доставая из кармана сигареты и зажигалку. – А папа у нее ничего, скажи?

– Да я как-то внимания не обратила.

– Ладно врать!

– Что ты несешь! – шепчу я, оглядываясь по сторонам, не слышит ли кто. – У него недавно жена умерла.

– Ну и что? – Она небрежно пожимает плечами. – Он что, от этого стал уродом? Так ты идешь?

Орла протягивает мне сигареты. Я качаю головой.

– Ну как хочешь. – Она бросает на меня сердитый взгляд. – А еще подруга называется!

Орла топает прочь, ботинки ее шлепают по грязи, а я не знаю, что делать, хочу идти за ней, но потом решаю: нет, не надо. Последние несколько недель она ведет себя очень странно. Не знаю, что с ней такое творится, а сама она ничего не говорит. Подозреваю, тут что-то связанно с ее родителями. У них там какие-то свои проблемы, Орла – единственный ребенок, и она как между молотом и наковальней. Хотелось бы ей помочь, но только я пытаюсь заикнуться об этом – нарываюсь на грубость: не суй, мол, нос не в свое дело.

Пробираюсь между деревьями к лагерному костру. Земля усыпана желудями и сосновыми шишками, они то и дело выскакивают у меня из-под ног. Сквозь густые заросли веет легкий ветерок, а воздух такой густой и ароматный, что хоть ножом режь и уплетай за обе щеки, и еще в нем есть что-то от запаха новорожденного племянника Юана, когда его выкупают и попудрят тальком. Все звеньевые уже собрались на поляне, и минут десять мы стоим болтаем о том и о сем, ждем, когда придет мисс Паркин с новыми распоряжениями. Вот и она. Лицо усталое, утомленное. Волосы торчат во все стороны, блузка мятая, словно она не снимала ее уже не одну неделю.

Возвращается Орла, снова веселая, жизнерадостная. Бочком подходит ко мне, припадает губами к уху.

– Еще денек-другой, и у нее совсем крыша поедет, – шепчет она.

– Вечно ты болтаешь, Орла, – рявкает мисс Паркин и переводит взгляд на меня. – Вы обе займетесь сосисками.

Сосиски завернуты в жиронепроницаемую бумагу, их больше сотни, все они такие плотненькие, блестящие. Я отрезаю несколько штук, выкладываю на поднос. Потом беру за конец гирлянды и начинаю вертеть ею над головой, как ковбой лассо. Мы с Орлой переглядываемся и хихикаем. Локаторы мисс Паркин мгновенно улавливают непорядок, и она поворачивает голову в нашу сторону. Выкрикивает наши имена, мы становимся по стойке смирно и застываем, как два телеграфных столба. Я держу сосиски, а Орла ножом отрезает их по одной и кладет на поднос.

– Интересно, что это тебе напоминает, а? – спрашивает она, приставляет сосиску себе к шортам, кончиком немного вверх, и вертит туда-сюда, туда-сюда.

– Как у Каллума, когда мисс Фрейзер наклоняется у доски, – отвечаю я не задумываясь, и нами овладевает припадок истерического смеха, так что руки и ноги слабеют, и мы, вцепившись друг в друга, падаем на землю.

Вдруг, будто из-под земли, появляется мисс Паркин и шлепает нас по голым ногам.

– Какой пример вы подаете младшим? – шипит она. – Быстро вставайте и продолжайте работу, иначе ваши звенья не заработают ни одного очка.

Мы поднимаемся, я пытаюсь подавить новые приступы смеха тем, что думаю о голодающих детишках в Биафре, о людях с отмороженными ногами и о бедных собачках, которых бьют хозяева.

Потом разжигаем костер и выкладываем сосиски на решетку самодельного гриля. Я должна вовремя переворачивать их, и я старательно это делаю, то и дело стряхивая горячие искры, так и норовящие попасть на руки. Орла вертится рядом, организуя тарелки и столовые приборы. Всякий раз, когда мисс Паркин не смотрит, она толкает меня в спину, причем довольно сильно. Когда Орла проделывает это в четвертый раз, я с силой отталкиваю ее, и она падает на землю, рассыпав при этом кучу палочек, которыми надо протыкать сосиски. Она лежит без движения, притворившись мертвой. Я не обращаю на нее внимания. У меня есть значок санитарки, недавно получила, и мне раз плюнуть отличить мертвого от живого.

Сосиски почти готовы, и некоторые я сдвигаю в сторону. Запах такой, что слюнки текут, даже сплюнуть хочется, как это делают мальчишки, но мисс Паркин зорко за мной наблюдает, впрочем, и за Орлой тоже.

Моника и Фей, голова к голове, тоже усердно трудятся. Одна разрезает ножом продолговатые булочки, другая кетчупом выводит на каждой половинке синусоиду. Моника, как всегда, чистенькая и опрятная, прическа такая, будто только что из парикмахерской. Интересно, как ей это удается.

Орла снова поднимается на ноги.

– Я же могла насмерть разбиться, – говорит она, раздраженно надув губки.

– Вот бы мне повезло, – парирую я.

Она берет сосиску и откусывает кончик.

– Как ты насчет слинять вечерком к мальчишкам?

Я не отвечаю. Лагерь мальчишек из юношеского клуба всего в трех сотнях ярдов, через лес и вокруг озерца. Там есть и парни из нашей школы, среди них Юан, с которым я встречаюсь уже пять недель и шесть дней. Он живет по соседству, а знаем мы друг друга чуть не с рождения, но я все равно взяла и влюбилась в него. При одной мысли остаться с ним наедине в палатке сердце мое бьется, как птичка в клетке, но мне не очень хочется, чтоб при этом присутствовала Орла. Юан мой, и делиться временем, проведенным с ним, я не собираюсь ни с кем.

Наконец усаживаемся за еду, и впервые за весь день все сидят тихо, как мышки. Сосиски, уложенные между половинками булочки, кажутся пищей богов. Булочка тает во рту, сосиска острая, пряная, сочная, просто объедение. Мы уплетаем одну за другой, а насытившись, откидываемся на камни, подложив под спины свитера, и хвастаемся оттопырившимися животами.

Солнце садится, тени становятся все длиннее, сквозь деревья постепенно подкрадываются сумерки, прохладный ветерок обдувает наши усталые тела. Когда мисс Паркин отворачивается, Орла тянется к бутылке с кетчупом, переворачивает горлышком вниз и, не торопясь, аккуратно выводит на подносе слова, буква за буквой, с таким видом, словно украшает торт. Я выпрямляюсь, чтоб прочитать: «Роза! Мамочка хочет поговорить с тобой».

Мы встречаемся взглядами. Она смотрит самоуверенно и дерзко, как волк, который вышел на охотничью тропу. Не отрывая от меня взгляда, толкает Розу ногой. Та уже почти спит, свернулась котеночком у меня под боком, но принимает сидячее положение, хотя один глаз остается закрытым.

– Что такое? – спрашивает она, потирая щеку.

– Вот тут для тебя послание, Роза! – Орла трясет ее, чтобы та проснулась как следует. – Смотри! Прямо из астрального мира.

Я быстро хватаю пережаренную, почерневшую сосиску и, до того как Роза успевает прочесть надпись, провожу ею по кетчупу, пока все, что осталось, не превращается в неудобочитаемое месиво.

– Ой! – горестно вскрикивает Роза, а я притягиваю ее к себе.

– Спи, Роза, она пошутила, – говорю я, укладывая ее снова себе под бочок.

– Но что за послание такое, из какого астрального мира? – бормочет она.

– Ни из какого. Спи, – повторяю я, а сама бросаю сердитый взгляд на Орлу.

Она отвечает мне таким же и цедит сквозь зубы:

– Хотела повеселиться, и на тебе, всё коту под хвост.

На следующий день я валяюсь в постели почти до семи, прижавшись к спине Пола, все еще под впечатлением ночной близости с ним. Весь вечер после звонка Орлы меня не покидало чувство настороженности и тревоги, но, когда я уже засыпала, звонок ушел куда-то на периферию сознания. Как только мужчины закончили играть в скраббл и Эд отправился к себе готовиться ко сну, я рассказала Полу, что Элла принимает противозачаточные таблетки. Его реакция, как я и ожидала, была более взвешенной и не столь панической, как моя. Он напомнил мне, что девочка она ответственная и разумная, что через несколько дней ей уже будет шестнадцать лет, еще не взрослая, конечно, но уже и не ребенок. Строгостью тут ничего не добьешься, но поговорить с ней надо, спокойно и мягко, о том, как она себя чувствует и каковы ее планы на будущее. Мы вместе решили, что я поговорю с ней после школы, а заодно и с Дейзи; Элла не должна считать, что я к ней придираюсь.

Потом девочки вернулись с гулянки домой, и все легли спать. Мы с Полом лежали рядышком, тихо говорили о том, не отправиться ли нам пожить на какое-то время в Австралию. Пол уже четырнадцать лет преподает в Сент-Эндрюсском университете биологию моря. Но ему положено заниматься и научно-исследовательской работой, и он подал заявление в Мельбурнский университет. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, ему не должны отказать, и через пару месяцев мы соберем чемоданы и поплывем в город Виктория. Там уже пятнадцать лет живет сестра Пола с семейством, и они ждут не дождутся, когда мы приедем.

Лежа в постели, мы с Полом рассуждали, где будем жить, как станем проводить там время, спорили, что лучше – подводное плавание или верховая езда. Большой Барьерный риф или Голубые горы. А через несколько минут уже занимались любовью; в брачной жизни это занятие продолжается минут десять, но оставляет за собой сладостное чувство, которое потом длится несколько дней.

Дейзи просыпается и встает первой, а за ней я; готовлю завтрак, провожаю до дверей и лишь потом сама отправляюсь работать. С работой мне повезло. Я хожу туда пешком. Кликнув за собой Мерфи, выхожу из дома, и мы идем до конца нашей улицы, упирающейся в береговую линию. Сегодня утром гавань пуста, отлив. Лодки рыбаков отправились дальше в открытое море, туда, где поглубже, где водятся съедобные моллюски и крабы. Гаванская стена простирается более чем на две сотни ярдов, толщина ее почти четыре фута, и я шагаю по внутреннему ее краю, с удовольствием подставляя лицо соленому морскому ветру, который безуспешно пытается согнать меня со стены. Мерфи то и дело останавливается, привлеченный каким-нибудь неотразимым запахом, долго обнюхивает то одно место, то другое, а я оборачиваюсь, жду его и любуюсь нашим домом. Стены его выкрашены лазурной краской, он так уютно смотрится на берегу, словно греется под ласковыми лучами летнего солнышка. Садик, конечно, не мешало бы привести в порядок, да и посыпанная гравием дорожка упирается прямо в дорогу, но мне наш дом кажется идеальным.

Дойдя до конца стены, спускаюсь на дорогу с односторонним движением и кустами утесника, усыпанными желтыми цветами, с одной стороны и песчаным пляжем – с другой. Море, серое и неспокойное, ритмично бьет волнами в берег у моих ног – постоянный мой спутник, несущий мне душевный покой. Я дышу полной грудью, вдыхаю соленый воздух, гляжу в синее небо, где облака несутся к далекому горизонту.

Мне очень нравится здешний климат. Для меня погода не фон, на котором происходят события, она сама – главное событие этих мест. Иногда за сутки здесь можно наблюдать все четыре времени года, словно природа – некий актер, участвующий в прослушивании, чтобы получить свою роль в божественной драме. Сбитые с толку туристы то натягивают непромокаемые плащи, то снимают их и стаскивают теплые свитера, ворча на немилосердно палящее солнце, а уже через двадцать минут снова роются в рюкзаках в поисках теплой одежды, которая согрела бы их, покрывшихся гусиной кожей.

Вода тут не бывает теплой. Никогда. Поэтому огромным благом для этих мест стало изобретение гидрокостюма. В нашей молодости мы ни о чем таком и не слыхивали. Детьми мы вбегали в море, толкались, плясали на волнах, подпрыгивали то на одной замерзшей ноге, то на другой. Зато здесь всегда дует ветер, и в сотне ярдов от берега уже виднеется несколько виндсерферов. Их паруса устремлены в небо, и яркие цветовые пятна бегут по белой ткани, как мазки кисти по картине, выполняемой детской рукой.

Это небо внушает оптимизм, и я чувствую, как и в моей груди оживает надежда. Мысли теснятся, сменяют одна другую, об Орле, об Элле, об Эде – это троица, порождающая в сердце тревогу, – но я стараюсь отбросить их. Наслаждаюсь прогулкой, каждым ее шагом, Мерфи идет по пятам, и морской ветер приятно ласкает мои щеки.

В последний раз поворачиваю за угол и вижу Монику, укладывающую в багажник машины портфель и сумку. Я замедляю шаг, иду нога за ногу. Понимаю, что это трусость, но все равно надеюсь, что она усядется в машину и уедет до того, как я подойду ближе, когда неизбежно надо будет вступить в разговор.

Моника – такой человек, на фоне которого высвечиваются все мои недостатки. Она преуспевающий, всеми любимый и уважаемый врач-терапевт. Прекрасно одевается: на ней всегда шелковая кофточка и элегантный, сшитый по фигуре костюм. Ходит на фитнес, бегает на длинные дистанции, играет в теннис и гольф. Она не сомневается в том, какими достоинствами обладает и чего хочет. Жизнь ее организованна и упорядоченна. Ее дети никогда не забывают взять с собой в школу завтрак или физкультурную форму, а домашние задания всегда делают вовремя. И ей кристально ясно, как их надо воспитывать. Она в точности знает, что нужно ее детям: любовь, мудрое руководство и благоприятные перспективы. Она не пьет больше одного бокала вина за вечер, двух чашек кофе в день и всегда выбирает низкокалорийную выпечку.

Мы с ней давно знаем друг друга, с первого класса начальной школы, с той минуты, когда я, новоиспеченная первоклашка, в своем новеньком передничке, в тугом белоснежном накрахмаленном воротничке, стояла совсем одна на школьном дворе. Кругом царил страшный шум. Мальчишки толкались и теснились в очереди. А у меня болел живот и воротило от самого вида школьного обеда: комковатое картофельное пюре, капуста, от которой меня пробирало до самых печенок, и громадная металлическая банка с сардинами в масле.

Мне очень хотелось плакать. А Моника подвинулась и освободила место рядом. Она похлопала ладонью по скамейке: давай, мол, садись. Волна благодарности поднялась у меня в груди и, видимо, отразилась на лице улыбкой. А потом она вдруг сказала, что у меня грязные туфли. Не мешало бы почистить, обязательно, нынче же вечером. А еще лучше – выбросить и купить новые.

Такова Моника. Одной рукой дает, а другой тут же отнимает.

Что-то сегодня она не очень-то торопится. Ну да, нарочно поджидает, когда я подойду. Что делать, подхожу ближе, она поворачивается ко мне и улыбается, щурясь на солнце:

– Привет, Грейс. Слышала, тебя можно поздравить.

– С чем это?

– Юан говорит, ты получила еще один заказ?

– А-а, вот оно что, – киваю я, будто только что об этом вспомнила. – Да, от Марджи Кэмпбелл.

– От Марджи Кэмпбелл, значит…

Она проводит ладонью по лавандовой живой изгороди. Мерфи думает, что она собирается его приласкать, и подходит ближе, виляя хвостом. Она отталкивает его и быстрыми, проворными движениями срывает увядшие цветы лаванды.

– Марджи… – повторяет она, – потрясающий человек. Настоящий член общины, она чувствует единение людей. Всегда поддерживает местных художников.

Делает паузу и заглядывает мне в глаза:

– И в радости, и в горе.

– Мм… Пожалуй, – улыбаюсь я, не отводя взгляда.

– Том у нас сегодня не пошел в школу. Вчера вечером вдруг заболел, лежит в постели.

Открывает дверцу машины:

– Напомни Юану, чтоб не забывал проверять, как он.

– Хорошо.

– И если ему станет лучше, пусть Юан напомнит, чтобы позанимался на пианино.

– Ладно.

Я открываю калитку и иду к дому.

– И где-то в одиннадцать придет мойщик окон! Его гонорар на кухонной стойке!

Не оборачиваясь, машу рукой и захожу за угол дома. Он построен из громадных цельных кусков серого гранита, соединенных между собой швами золотистого и серебристого цвета. Этот камень хорошо переносит негативные влияния атмосферы, а растущие повсюду вьющиеся розы довершают картину идеального деревенского дома.

Иду по выложенной камнями извилистой дорожке в дальнюю часть сада. Юан – архитектор, и мы с ним работаем вместе. Он проектировал здесь все сам, когда с семьей переехал обратно из Лондона. Флигелек, в котором расположена мастерская, современной конструкции, построен из скандинавской сосны, в нем нет ни единого острого угла. Крыт несколькими слоями кедровой кровельной дранки, и это прекрасно гармонирует с окружающими деревьями. Стропила поставлены под таким углом, что это позволило сделать пять больших мансардных окон, чтобы в дом попадало как можно больше солнечного света. Здесь два помещения: в одном мы работаем, в другом спальня для гостей с двуспальной кроватью и смежной ванной комнатой.

Подходя к двери, вижу через боковое окно Юана. Он стоит перед чертежной доской, работает над перепланировкой амбара для одного из местных стряпчих. На нем футболка с надписью «Не сейчас, я занят», джинсы и кроссовки.

Толкаю дверь. Мерфи с громким лаем бежит к Юану и прыгает ему на грудь. Юан сбрасывает его, чешет за ушами, Мерфи снова лает. Тем временем Маффин, собачка Юана, подбегает ко мне и сует в руку тряпичную тапку. Маффин тоже лабрадор, но характером поспокойней и помягче, чем Мерфи. Беру тапку и швыряю ее через всю комнату. Маффин несется вслед, за ней и Мерфи, потом они вдвоем устраиваются на своем коврике в углу, уложив головы друг другу на спины.

Юан машет руками, словно делает разминку.

– Как прогулялась?

– Отлично. День сегодня просто изумительный. Слышала, Том у вас заболел?

Снимаю куртку.

– Ну да, температура, голова болит, всю ночь рвало. Не знаю, что и делать. – Он трет ладонями лицо. – Я думал, все это уже в прошлом.

– Во сколько ты начал работать? – спрашиваю я.

– Где-то около шести. – Он садится. – От Орлы больше звонков не было?

Качаю головой:

– Я шла сюда сегодня и думала: может, не с чего волноваться?

Вешаю куртку, гляжу на него, ища поддержки. Выражение лица его неопределенное.

– Ну скажи, зачем ей раскачивать лодку? Что ей с этого, какая выгода? – Проверяю, сколько воды в чайнике, потом включаю. – С чего это ей вдруг захотелось ворошить прошлое? Ну в самом деле? – Я вздыхаю. – Кофе будешь?

– Буду.

Пауза.

– Нет, вряд ли она снова позвонит.

Гляжу на него, он поднимает бровь, ждет продолжения.

– А если позвонит, я дам ей ясно понять, что знать ее больше не хочу. В конце концов, мы взрослые женщины. Что она задумала? Будет преследовать меня? Угрожать? Залезет на крышу и станет кричать о нашей с ней тайне?

Поток моего красноречия быстро иссякает. Проходит минута.

– Знаешь что? Я все принимаю слишком близко к сердцу.

– В общем-то… – с сомнением в голосе начинает Юан.

– Нет, правда, так нельзя. Ей самой, наверно, от всего этого не по себе, и…

– Ей никогда не бывает не по себе. Ее ничем не прошибешь, – перебивает он.

– Но она могла измениться.

– А ты изменилась? Или я, например?

– Мы с тобой… – Я думаю. – Ну… и да и нет.

– Только не позволяй ей себя одурачить. Ты прекрасно знаешь, на что она способна.

Я вспоминаю: да, пожалуй, она столько врала в своей жизни, столько людей от нее пострадало… я даже невольно вздрагиваю.

– Как думаешь, она собирается сюда вернуться? – Проглатываю комок в горле. – Думаешь, станет рассказывать всем про Розу?

– Не знаю, – говорит Юан; лицо озабоченное. – Думаю, все возможно… если только она не сделала операцию по трансплантации личности.

Совсем не это я хочу от него услышать. Коленки дрожат, и я плюхаюсь на стул.

– И что же мне делать?

– Веди себя спокойно, говори с ней дружелюбно. Постарайся узнать, чего она хочет.

– По принципу «с друзьями будь близок, а с врагами еще ближе», так, что ли?

– Точно.

– Ты и правда считаешь, что она мой враг?

– А ты сама подумай. Вспомни, как она себя вела.

Я думаю.

– Ну… не такая уж плохая она была… не всегда, правда.

– Она всегда заставляла тебя плясать под свою дудку.

– Так уж и всегда… – медленно говорю я. – Порой мне казалось, что мы с ней занимаемся перетягиванием каната…

В коридоре скрипит пол, мы оба смотрим туда. Господи, как это Тому удалось незаметно прокрасться через сад? Мы слишком увлеклись разговором. Стоит перед нами босой, чешет в паху.

– Грейс, а я заболел.

– Бедняжка. – Гляжу на него с состраданием. – Тебе все еще плохо?

– Нет, уже немного лучше. – Он щурит на меня глаза. – Солнце на улице какое-то слишком жаркое.

– Слышу голос истинного шотландца! Хочешь полежать здесь?

– А можно? А то я в доме совсем один…

– Ну конечно можно.

Юан слегка хлопает его по спине и ведет в спальню. Кровать застелена, я сдергиваю покрывало.

– Залезай, малыш, – говорю я, стараясь придать голосу интонацию веселой и заботливой няньки. – Сон для тебя – лучшее лекарство.

– Жалко, что в этой постели никто никогда не спит. – Он бросается на кровать, обнимает подушку. – Когда у нас гости, они всегда спят в доме. Вот будет мне восемнадцать лет, надеюсь, папа разрешит мне жить здесь, будет у меня такая холостяцкая нора, знаете… А для работы ему вполне хватит места и света в двух комнатах наверху. – Он открывает один глаз. – И для вас тоже, Грейс. Понимаете, я уже буду большой, мне нужно будет свое местечко, потому что я ведь буду приходит поздно… и все такое.

– Сара тоже глаз положила на это бунгало, Том. А она на два года старше.

– Так она ж не собирается все время торчать дома. Как кончит школу, так сразу в университет поедет учиться. – Широко зевает. – Да и мама действует ей на нервы.

– А ты думаешь, просто быть мамой? – спрашиваю я, подтыкая вокруг одеяло. Вспоминаю про Эллу, и снова на сердце ложится камень. – Порой хочешь сделать что-то хорошее, а получается наоборот.

– Я очень хочу есть.

– Потерпи, тебе еще рано есть. Вот проснешься, я тебе что-нибудь приготовлю вкусненькое. Обещаю.

– Спасибо, Грейс. Вы такая клевая.

Я приглаживаю ему взъерошенные волосы. Длинные ресницы его ложатся чуть ли не на полщеки, нос усыпан веснушками, рот широкий, уголками вверх, словно он постоянно улыбается. Он так похож на Юана, что мне даже смотреть на него больно.

Домой я прихожу позже девочек. Они уже в гостиной. Элла лежит на диване на животе, подложив под голову учебник вместо подушки и закрыв глаза. При этом она лениво накручивает волосы на палец левой руки. Другая рука, свисающая чуть ли не до пола, тянется к Мерфи, который, опередив меня, врывается в комнату. Дейзи сидит боком в мягком кресле, свесив ноги через подлокотник, на коленях у нее какая-то научно-популярная книжка, и, когда я вхожу, она поднимает голову.

– Мам, а ты знала, что химику Антуану Лавуазье во время Французской революции отрубили голову на гильотине? А перед этим он объявил своим друзьям, что, когда голова его отскочит, она будет еще очень долго моргать. – Она снова смотрит в книгу. – И последний раз он мигнул через пятнадцать секунд после того, как его обезглавили.

– Поразительно! – улыбаюсь я. – Представляю, как ему должно было быть больно. – Потираю руки. – Ну-ка, девочки, сменим тему. Думаю, сейчас самое время немножко поболтать.

– Отлично! – Дейзи захлопывает книжку.

– Элла! Хочешь поболтать?

Элла приподнимается на локте и, нахмурив брови, смотрит на меня.

– Я, между прочим, повторяю домашнее задание.

– Вижу, – одобрительно киваю. – Но может, хоть минут на пять отвлечешься, а? Слышишь?

Она тяжело вздыхает и кое-как, чуть не кряхтя, принимает сидячее положение.

– Если это про беспорядок в моей комнате, скажу сразу, что приберусь в выходные. И не надо читать мне нотации.

– Нет, я вовсе не об этом хотела поговорить. – Я сажусь на подлокотник кресла. – Скорее, о мальчиках. Ну, скажем, о тебе и о Джеми, о том, как вы представляете себе будущее.

– Господи! Ты что, смеешься?

Она встает и складывает на груди руки. На ней обтрепанные почти до дыр джинсы. Мерфи лапой пытается поймать бахрому, тянущуюся от штанины по пола.

– Если начнешь давать всякие дурацкие советы насчет мальчиков, я уйду.

– Прошу тебя, Элла. – Я вытягиваю руки ладонями вперед. – Прошу, выслушай меня.

Она смеется – саркастично, почти издевательски. Я стискиваю зубы: только бы не взорваться.

– Могу поспорить, до восемнадцати лет ты была чистенькая такая, аккуратненькая девственница. Ну что ты можешь рассказать нам про мальчиков?

– Может, я действительно отсталая по вашим меркам и не очень-то потакала в их домогательствах, но не забывай, что я как-никак родила вас двоих…

Тут я прикусываю язык и перевожу дыхание, напоминая себе, что речь не обо мне, что мне нужно постараться не замечать неприязни Эллы и убедить ее выслушать меня.

– Дело в том, Элла, что ты быстро растешь, и…

Я умолкаю, пытаясь найти правильные слова.

– И что?

– И торопить этот процесс не всегда хорошо, – продолжаю я. – Порой мы хотим поскорей стать взрослыми, а время еще не пришло. От этого у нас могут быть большие неприятности.

– У нас? У кого это – у нас?

– У вас, Элла. У вас, у кого же еще.

Я встаю перед ней. Особенного толку в этом мало, ведь она выше меня ростом, зато теперь я могу расхаживать по комнате.

– Я понимаю, ты не хочешь, чтобы с тобой так разговаривали, но пойми и ты, тебе еще только пятнадцать лет, и это факт.

– В субботу будет шестнадцать, – быстро вставляет она. – И мы будем отмечать, не забыла?

– Дело в том, – продолжаю я, стараясь говорить тверже, – что ты моя дочь, и ты живешь в моем доме, и я бы хотела, чтобы ты вела себя так, как должна себя вести всякая порядочная девочка.

Дейзи ерзает в кресле и цокает языком.

Элла смотрит на нее, но лишь секунду, а когда снова поворачивается ко мне, взгляд у нее какой-то ломкий, и я больше не сомневаюсь, что ступила на скользкую дорожку и в любое мгновение могу не удержаться.

– Ах, ты, значит, шарила в моей комнате.

– Да, я была в твоей комнате, но не шарила, как ты выражаешься.

Недоверчивость на ее лице сменяется обидой, а потом гневом.

– Ты моя дочь, и я очень люблю тебя, – продолжаю я. – И желаю тебе только добра.

Она все еще сердито смотрит на меня, но вдруг трезвонит телефон, и Дейзи вскакивает, чтобы ответить.

– Отдохните немного, – говорит она, протягивая мне трубку. – Мам, тебя.

– Кто? – шепчу я.

Она пожимает плечами.

– Мы договорим позже, хорошо? – поворачиваюсь я к Элле.

Та молчит. В последний раз с ненавистью бросает на меня взгляд и уходит. Слышу, как ее каблуки барабанят по ступенькам – она бежит к себе.

Беру у Дейзи трубку:

– Алло?

– У твоей дочери приятный голос.

У меня сжимается сердце: снова Орла. Вся моя решимость испаряется мгновенно, как капля воды на раскаленной плите.

– Грейс!

Я кладу трубку, беру аппарат, иду через кухню и спускаюсь на три ступеньки вниз, в подсобку. Через несколько секунд он снова звонит. Я не отвечаю. Отключаю звонок, вижу, как вспыхивает дисплей и наконец гаснет – на другом конце трубку повесили. Стою, сложив руки на груди, жду. Это повторяется несколько раз, и мне становится ясно, что настроена она решительно и прекращать не собирается. Когда дисплей вспыхивает уже в десятый раз, отвечаю:

– Чего тебе надо?

Говорить стараюсь спокойно, кажется, получается, но колени дрожат, и ноги подкашиваются. Снова беру себя в руки.

– Говорю, голос у твоей дочери совсем как у тебя. Она на тебя похожа?

– Чего тебе надо, Орла?

– Поболтать, – беззаботно отвечает та. – Чего же еще?

– А вот мне не хочется с тобой болтать, – говорю я. – Так что больше не звони.

– Послушай, Грейс, чего ты на меня дуешься? – В ее голосе слышится недоумение. – Почему бы нам не встретиться, не провести вместе часок-другой? Ведь когда-то мы дружили.

– Вот именно – когда-то. Двадцать четыре года назад.

– Но мы же все равно были подругами. Причем близкими. Настоящего друга найти не так-то легко, ты не согласна?

– У меня хватает друзей. И я вполне ими довольна.

– А я хочу с тобой встретиться, – говорит она, на этот раз более уверенно, и за внешне вполне доброжелательным и дружелюбным голосом я ощущаю холодную сталь.

– А я – нет, – твердо отвечаю я. – И хочу, чтоб ты мне больше не звонила.

– Не понимаю. – Она громко вздыхает.

Я жду.

– У нас же с тобой было столько общего, вспомни. Разве нет?

– Все это было давно… и неправда.

«Похоронено и забыто», хочется сказать, но я этого не делаю.

– Ну хоть разок. Давай хоть разок встретимся. Ради нашего прошлого.

– Какого именно прошлого?

– Ты что, хочешь сказать, у нас с тобой в прошлом не было ничего хорошего? Неужели все годы нашей дружбы будут окрашены тем, что случилось потом?

Я снова вспоминаю Розу. Она мне во всем доверяла – безоговорочно, бесконечно. Знакомая печаль сочится и заливает душу, как сок помятого до несъедобности плода.

– Да, будут, – отвечаю я.

– Грейс, я переменилась, теперь я совсем другая. – Она понижает голос до шепота. – Честное слово. Не могу объяснить… По телефону все звучит как-то глупо, и мне кажется… я боюсь, что ты мне просто не поверишь.

Она смеется, и этот звук раздражающе скрежещет у меня в голове.

Я отнимаю трубку от уха и держу ее на вытянутой дрожащей руке, чтобы только не слышать ее взвинченного голоса.

– Понимаю, все это может показаться довольно странным, прошло столько времени, и вот я снова явилась, позвонила, но прошу тебя, выслушай меня. Я приехала в гости к маме. Сейчас она в Эдинбурге живет. В Мерчистоне. А папа, ты знаешь, наверно… несколько лет назад он умер.

Я снова прикладываю трубку к уху.

– Мне очень жаль. – Мне действительно его жаль. – Мне очень нравился твой отец. Он всегда ко мне хорошо относился. И твоя мама тоже. – Секунду молчу. – И я ее тоже любила.

– Я знаю. Все это было очень грустно. Папа сильно болел, мучился, ему было очень больно, но в конце успокоился и… ну… В общем, всем нам придется рано или поздно…

– Ты говоришь как настоящая американка.

– Правда?

– Интонация. Некоторые слова.

– Это благодаря Канаде. Я жила там довольно долго.

– А как твоя мама?

– Нормально. Снова вышла замуж. Счастлива с новым мужем. Мюррей Купер его зовут. Добрый малый, как ты говоришь.

Я напряженно пытаюсь уловить в ее голосе хоть капельку озлобленности или обиды, но ничего такого не слышу. Может, она и вправду изменилась? Отбрасываю эту мысль, вспомнив слова Юана: «Выясни, чего она хочет».

– Зачем ты хочешь встретиться?

– Длинная история. Лучше говорить тет-а-тет.

– А какое отношение эта твоя длинная история имеет ко мне?

Стараюсь говорить легко и свободно, а у самой челюсть трясется, во рту пересохло, каждое слово дается с трудом.

– Успокойся, Грейс. Это совсем не то, что ты думаешь, – таинственно говорит она, и в интонации ее слышится радость. – Давай я заеду к тебе завтра, идет?

– Нет, – быстро отвечаю я. – Лучше я к тебе. И не завтра. Давай в четверг.

– В Эдинбурге?

– Да. Мне все равно там надо купить кое-какие материалы – кисти, акрил и все такое.

– Ты все еще занимаешься живописью?

– Где встретимся?

– Есть один ресторанчик, на середине Кокберн-стрит, с левой стороны, если ехать к центру. В час устроит?

– Отлично.

– С нетерпением жду.

Слышу, она улыбается.

– До встречи.

И все, тишина, но ноги мои продолжают дрожать в коленках и больше не держат – я опускаюсь прямо на пол. Минут пять, не меньше, сижу без движения, пытаюсь осмыслить степень своего испуга. С одной стороны, она говорила дружелюбно и заинтересованно, но с другой – была напориста, бесцеремонна и довольно решительна. Возможно, ей просто хочется возобновить нашу дружбу, но это вряд ли. Орла никогда и ничего не делала просто так, у нее всегда были тайные намерения и планы, и, как напомнил мне Юан, пока она не добьется своего, не остановится. Вспоминая прошлое, мне не понадобилось много времени, чтобы прийти к твердому убеждению: даже если в ней осталась лишь половина прежней неудержимости и способности манипулировать людьми, мне надо ее очень и очень опасаться. Осторожность и еще раз осторожность. Нельзя снова впускать ее в свою жизнь, ни в коем случае. Зачем мне это живое напоминание случившейся много лет назад трагедии? А кроме того, я не хочу, чтобы она появилась рядом с Полом и моими девочками в свете того, что ей обо мне известно.

Мать Орлы – француженка. Она носит аккуратные черные костюмы с узкой юбкой ниже колена и коротеньким, свободного покроя жакетом с квадратными карманами и большими пуговицами. На ней всегда какой-нибудь шелковый шарфик с узорами, который она обычно три раза оборачивает вокруг шеи и подтыкает под воротничок. И еще она неизменно надевает не колготки, а чулки. И туфельки с каблуками в три дюйма. Губы красит красной помадой, хранит которую в холодильнике. Духи ее одновременно и простенькие, и очень необычные, и это мне в ней чрезвычайно нравится. За мойкой посуды она всегда напевает печальные песенки. Она курит сигареты открыто и вызывающе, затягивается, закидывает голову и пускает в потолок кольца дыма. Меня она называет «mon petit chou»[1] и гладит по голове, словно кошку, медленными, долгими и щедрыми движениями, и я всегда при этом гляжу ей в лицо и не могу не улыбаться. Когда я прихожу к ним в гости, она целует меня в обе щеки. У нее случаются вспышки гнева, и тогда она топает ножкой и употребляет слово «merde».[2] И тут же, буквально через секунду, весело смеется, словно мир для нее снова стал исполненным счастья и радости. Когда отец Орлы приходит домой с работы, она целует его в губы и гладит его руку таким же движением, каким меня по голове.

– Эта мадам – совершенная эгоистка, – говорит моя мама.

– Рыбка, которую выбросили из воды, – говорит мать Юана.

– Бог знает что в ней Роджер нашел, – говорит мой отец. – Кокетничает, как блоха в бутылке.

А мне она кажется удивительной женщиной. Когда мне уже десять лет, я задаю ей вопрос: неужели она всегда хотела жить в Шотландии? Она запрокидывает голову и хохочет, словно не слышала вопроса смешнее. Потом смотрит на меня загадочным взглядом.

– Будь осторожна, Грейс, с человеком, в которого влюбишься. Жизнь можно прожить по-всякому, выбрать любую дорогу.

Мне разрешается называть ее просто по имени.

– Ан-же-лин, – говорю я, отчетливо выговаривая каждый слог.

Она хлопает в ладоши:

– Произношение просто идеальное!

Для Анжелин я умненькая, хорошенькая девочка, и лучшей подруги для своей дочери она и желать не хочет.

Орле разрешают пить вино. Его смешивают пополам с водой, но она пьет его из настоящего винного бокала, сидит с родителями за столом как равная, имеет право вступать в разговор, и ее слушают, как настоящую взрослую.

Мы с Орлой – единственные дети в наших семьях, но меня часто оставляют дома, никуда не пускают, грузят всякими выражениями типа «это очень опасно», «будь осторожна», «смотри не упади», «так и убиться можно», а Орле разрешают зимой купаться в море, бегать по лужам, отправляться в походы с ночевками под открытым небом.

Однажды, когда мне уже десять, я застаю Анжелин в садике позади дома без бюстгальтера.

– В этой стране, – говорит она, – мало солнца, надо пользоваться каждой минуткой солнечного дня.

Я глаз не могу от нее оторвать. Кожа цвета жженого сахара и вся блестит, смазанная маслом с сильным запахом кокосового ореха. Она наклоняется, чтобы поцеловать меня, и соски ее касаются моей руки.

И еще она католичка. Носит на голове черную кружевную мантилью. И тогда становится похожей на Скарлетт О’Хара из фильма «Унесенные ветром». Когда взгляд ее черных блестящих глаз устремляется в мою сторону, я испытываю настоящее блаженство. Иногда мама позволяет мне сходить с нею в церковь, и я вижу, как истово она молится, словно вся жизнь ее зависит от этой молитвы. Молитвы она читает на французском, вполголоса, с придыханием, быстро произнося монотонные фразы, и пальцы ее перебирают жемчужины четок, проходя полный круг и опять начиная сначала. Потом зажигает перед статуей Девы Марии свечку, крестится, поворачивается ко мне и берет за руку.

– Хочешь мороженого? – спрашивает она, и я с улыбкой киваю, заглядывая ей в глаза.

У нас в доме пища за столом обычно самая простая.

– Давай наворачивай, – говорит мама, передавая мне тарелку с горячей тушеной картошкой с помидорами. – Румяная станешь, как помидор.

Анжелин же при одном упоминании об отварной солонине с капустой или о рубленом бифштексе с картошкой морщит носик. Она говорит, что традиционный шотландский хаггис[3] даже порядочная собака есть не станет. Раз в неделю она едет в Эдинбург и покупает там цукини, баклажаны и сладкий перец, а также оливковое масло и анчоусы. Порой они едят перед экраном телевизора. Обычно сушеные фрукты – абрикосы и фиги, макая их в мягкий сыр камамбер, специально для этого расплавленный прямо в коробочке.

Орла с матерью общается мало, чаще всего вообще не обращает на нее внимания.

– Я скорее папина дочка, чем мамина, – говорит она.

Когда мы уже становимся старше, подросткового возраста, между ними происходят настоящие ссоры, с визгами и криками, кто кого перекричит. Орла ругается по-французски, орет на мать, быстро и лихорадочно выкрикивая французские слова, швыряется чашками и бокалами, пока мать не хватает ее за кисти рук и не начинает трясти изо всех сил. Как раз после таких схваток Орла без предупреждения заявляется к нам, просто приходит, и все, как к себе домой. Неважно, чем я в это время занимаюсь – пью чай, или мокну в ванне, или даже сплю, – она все равно врывается и закатывает истерику. Мама успокаивает ее, утирает ей слезы, выслушивает жалобы, кормит домашним печеньем и пирожными. Потом папа отвозит ее домой. Если бы я устроила что-то подобное, мне просто сразу указали бы на место, велели бы немедленно прекратить эти глупости, но Орле все сходит с рук.

– Очень нервная девочка, – заявляет мама. – Это в ней французская кровь играет.

Когда мне исполняется четырнадцать лет, бабушка везет меня в Эдинбург. В большом универмаге она отправляется в туалет, я стою неподалеку, жду, когда она выйдет. Потом делаю буквально несколько шагов и захожу в отдел дамского белья, стою у прилавка, перебираю висящие на вешалке ночные сорочки с изысканными кружевами на лифе и рукавах.

И вдруг вижу Анжелин. Сердце подпрыгивает, я открываю рот, чтобы поздороваться, но тут к ней подходит какой-то мужчина. Я узнаю его, это отец Моники. Недоумеваю, что он здесь делает. Вижу, как он обнимает ее сзади и она прижимается к нему спиной, а он целует ее в шею. Потом что-то шепчет на ушко, еще крепче обнимая за талию.

Она замечает меня, и бровь ее слегка приподнимается. Анжелин прижимает пальчик к губам и держит так до тех пор, пока я движением бровей не даю ей знать, что поняла. Она улыбается и посылает мне воздушный поцелуй.

Я не знаю, что и подумать.

На кладбище никого, кроме меня. Деревья качаются и шелестят листьями, они кое-как защищают кладбище от непрерывного соленого ветра с моря, но все равно многие надгробные камни уже покосились или совсем упали, другие потускнели, покрылись мхом. Люди забыли про лежащих под ними близких, а погода довершила остальное. Но к одной могиле это не относится. Надгробный камень стоит прямо, позолоченные буквы на розовом мраморе читаются отчетливо.

Видно, что за могилой тщательно ухаживают. И я тоже принесла с собой несколько нежных желтых роз, двенадцать, если быть точной, перевязанных шелковой ленточкой кремового цвета. Ставлю их в вазу, выпалываю несколько сорняков. Потом становлюсь на колени, складываю ладони и закрываю глаза. Вот уже двадцать четыре года я прихожу сюда, и всякий раз меня неизменно охватывает чувство вины, сожаления, глубокой печали и раскаяния. Но сейчас, после вчерашнего звонка Орлы, все эти чувства вытеснил страх. Я ужасно боюсь разоблачения. Пытаюсь молиться, но мы с Богом никогда не были близки, и молиться я не умею, а теперь и подавно – я не чувствую, что у меня есть хоть какое-то право призывать Его и обращаться к Нему. И тогда я обращаюсь прямо к Розе: «Прошу тебя, Роза. Прошу тебя, прости. Я сделала все, что могла. Прости меня». Не много, конечно, но больше я ничего не могу придумать.

В ушах продолжает звучать голос Орлы, и я ловлю себя на том, что снова и снова прокручиваю в голове все, что она говорила. И чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что она настойчиво вела меня туда, куда ей было нужно; она добилась своего, разговорила меня, и я в конце концов согласилась на встречу. Я очень недовольна собой: снова попалась в ее силки и становлюсь частью ее плана, но в то же время не знаю, что можно было с этим поделать. Она бы все равно не отстала от меня. Если бы я не ответила на вчерашний звонок, она бы позвонила сегодня, и завтра, и послезавтра, звонила бы до тех пор, пока бы я не сломалась. Теперь остается лишь терпеливо выслушать все, что она хочет сказать, и надеяться, что она снова исчезнет с моего горизонта, не причинив ни мне, ни моим близким никакого вреда. В одном я совершенно уверена: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы она встретилась с Полом и с моими девочками, я отчаянно не хочу этого. У меня своя жизнь, неплохая, надо сказать, и для Орлы в ней нет места.

На обратном пути к машине останавливаюсь перед камнем на могиле матери Юана.

Меня снова поражает, как, впрочем, и всегда, одна мысль: это тире между двумя датами ничего не говорит о жизни, которую прожила эта женщина. Морин, или Мо, как все ее звали, воистину была земным воплощением самой идеи материнства; ее любили все без исключения, а вдобавок она принимала участие в моем воспитании не меньше, чем мои собственные родители. Мо родила шестерых детей – четверых мальчиков и двух девочек. Мои же родители в течение почти двадцати лет безуспешно пытались зачать ребенка, и у них получилось, только когда брак приблизился к концу второго десятилетия и никаких надежд на долгожданное дитя у них уже почти не осталось. Каждый месяц они ждали знака, а когда этого не происходило, предавались горестному отчаянию, посылая проклятия судьбе; жизнь их потеряла всякий смысл, говорила моя мать, и тогда, совсем уже расставшись с мечтами о ребенке, они с головой окунулись в работу: мать трудилась в университетской библиотеке, а отец плотничал в местной строительной фирме.

Мо со своим мужем Энгусом жили по соседству, их дети, здоровый, жизнерадостный выводок, частенько лазили через нашу изгородь, и эти вторжения не могли не влиять на жизнь моих родителей. Возможно, общение с соседскими ребятишками было для них неким утешительным бальзамом. С девочками моя мать частенько пекла вместе пирожные, а отец учил мальчиков работать с деревом, пользоваться электрической пилой, скреплять деревянные детали, шлифовать, делать скворечники, вырезать деревянные ложки, изготовлять вешалки и полки.

В такой вот атмосфере, когда родители уже совсем махнули на все рукой, на двадцать первый год их брака вдруг появилась на свет я. Но после всех этих бесконечных ожиданий, надежд, молитв и разочарований моя бедная мать вдруг обнаружила, что уход за ребенком требует слишком много сил и забот и она зачастую с этим просто не справляется. И вот так вышло, что, когда я наотрез отказывалась есть кашу или вместо горшка писала в трусы, Мо просто забирала меня к себе, и я оказывалась в чужом доме, окруженная толпой детишек. Меня сажали в детскую коляску к Юану, младшенькому, который был всего на три месяца старше меня, или совали в детский манеж на кухне, где Мо резала овощи, разделывала курицу и вела с нами бесконечные беседы.

Когда я подросла и меня отдали в детский сад, мама снова стала ходить на работу. И теперь каждый день я была избавлена от назойливой опеки родителей, столь омрачавшей мое детство, но неизбежной, когда в семье всего один ребенок; из детского садика меня забирала Мо вместе с Юаном, и остаток дня я проводила с ними и с другими отбившимися от семьи детишками, которым некуда было пойти. Частенько я оставалась до вечернего чая, мне с Юаном под попу подкладывали подушки, пока мы не подросли и не смогли сидеть нормально, чтобы над столом были видны не только наши макушки, но и подбородки.

Жаль, что я не принесла двух букетов, надо было и для Мо захватить. Зато убрала с могильной плиты комья земли и опавшие листья – и то дело. Она умерла уже почти девять лет назад, но я до сих пор помню ее голос. «Есть вещи, Грейс, которых нам знать не положено. Принимать как должное – и все тут».

Пытаюсь вспомнить, что я принимала как должное, а что – нет. И надеюсь, что, где бы Мо сейчас ни была, она бы поняла меня.

До дома, где живут родители, две минуты езды, и на обратном пути из церкви я заворачиваю к ним ненадолго. Отца застаю на стремянке. Ему уже под девяносто, но он все такой же бодрый и деятельный. «Если б я не жил как нормальный мужик, давно бы сыграл в ящик», – любит говорить он.

Я подхожу к стремянке:

– Эй, там, наверху, привет!

Он смотрит сквозь ступеньки вниз:

– А, это ты, детка. Чего не на работе?

– Надо было кое-что сфотографировать, как раз для работы.

– Хорошая, как я погляжу, у тебя работенка! А сюда каким ветром занесло? – Он осторожно спускается. – Ну конечно, небось за тортами приехала ко дню рождения. – Он крепко меня обнимает. – Мама уже несколько дней переживает, все из-за этой глазури. Как делать, розовую для обеих или только для Эллы?

– Только для Эллы.

– Я ей так и сказал.

Иду за ним к скамейке, он тяжело опускается на нее и откидывается на спинку так, что ноги взлетают в воздух.

– Ты посмотри, какой вид!

Дыхание у него хриплое, он торопливо достает из кармана платок и откашливается.

– Нет, такого вида ни за какие денежки не купишь.

Папина скамейка стоит на вершине холма, с нее действительно открывается прекрасный вид: склон полого сбегает вниз, постепенно переходя в береговую линию, за которой раскинулось море. Воздух здесь чист и свеж, на далеком горизонте едва заметно ползет танкер. Ветер довольно крепкий, на волнах, бьющихся о скалы, белые барашки, в небе кричат чайки; они изящно планируют над водой, время от времени резко срываются вниз и ныряют в погоне за рыбой.

Я дышу полной грудью и невольно улыбаюсь.

– Да, мне очень здесь нравится, – говорю я и вдруг замечаю на папином носовом платке красное пятнышко. – Это что у тебя там, папа, кровь?

– С чего вдруг? – Он прячет улику подальше в карман. – Что мама, что ты – все вы одинаковые. Вечно ищете проблемы там, где их нет и быть не может.

– Папа!

– Ну что «папа»?

Лицо его невинно, как у младенца, но в глазах затаилась явная тревога.

Как хочется обнять его, крепко прижать к себе, но я беру себя в руки. Хватит с меня своих проблем, они и так скоро сведут меня с ума… я едва удерживаюсь от слез и от желания рассказать ему обо всем, что меня мучит.

– Хочешь, приготовлю чая?

– Боюсь, ты только помешаешь маме. – Он саркастически хмыкает. – Минуту назад я пытался сочинить себе чашечку, но меня поперли с кухни.

Кладу руку ему на плечо, потом встаю и иду в дом. На стенах коридора у моих стариков развешено множество фотографий: вот мы с Юаном сидим рядышком в коляске, с ног до головы перемазанные мороженым; вот я с папой, который держит в руках полку, сделанную моими руками; свадебная фотография родителей, на которой потрясающе юная парочка, застенчиво взявшись за руки, позирует на паперти церкви.

Есть среди них и фотография, на которой сняты мы с Орлой. Нам по тринадцать лет, мы стоим на фоне высокого деревянного забора, обнимая друг друга за талию, и наши сапожки для верховой езды и бриджи заляпаны грязью. У обеих рот до ушей. Я хорошо помню этот день. Мы с ней участвовали в местных отборочных соревнованиях по верховой езде и вернулись домой с трофеями: четыре наградные розетки и два кубка на двоих.

Я наклоняюсь поближе и вглядываюсь в эту фотографию. Сразу видно, что на ней сняты лучшие подруги: мы с Орлой почти висим друг на друге, усталые и веселые, моя голова лежит у нее на плече. Она тогда была почти на шесть дюймов выше меня, лишь позже я догнала ее. Я гляжу на ее лицо, обрамленное черными вьющимися волосами, на ее темные глаза, открытую улыбку, и меня охватывает чувство, которого я никак не ожидала. Я счастлива. Завтра, в первый раз за двадцать четыре года, мы снова посмотрим в глаза друг другу. Ей стоит лишь шепнуть несколько слов кому надо, и мой мир будет полностью разрушен, уничтожен… но, оказывается, в душе моей есть крохотный уголок, который с нетерпением ждет встречи с ней.

Потрясенная, я останавливаюсь и прислоняюсь к стене, пытаюсь напомнить себе, что в моей ситуации подобная чувствительность просто неуместна. Мне надо постоянно быть начеку и использовать любой удобный случай, чтобы дать ей от ворот поворот, пока она еще не успела снова разрушительным вихрем ворваться в мою жизнь. Здесь ошибок делать нельзя ни в коем случае, иначе…

Снимаю фотографию со стены и иду на кухню, где мама украшает розовой глазурью поверхность торта диаметром двенадцать дюймов. Открываю дверь, и она сразу испуганно вскидывает голову. Щеки покрываются малиновым румянцем, она тяжело дышит, словно только что пробежала стометровку.

– Ах, это ты, Грейс, – говорит она и обходит стол кругом, чтобы поприветствовать меня. – Боже мой, как ты здесь оказалась? – Она кое-как обнимает меня, делает шаг назад и сердито смотрит в глаза. – Если явилась за тортами, то знай: я еще не закончила.

– Да знаю, раньше субботы готовы не будут, – говорю я и целую ее теплую щеку. – И я не собираюсь тебя торопить. – Протягиваю ей фотографию. – Можно, я возьму ее на время?

– Конечно. Хоть совсем забирай, – машет она ножом.

– Спасибо, мама.

Сую фотографию в сумку, хотя сама еще не совсем понимаю, зачем она мне.

– Интересно, как у нее сейчас дела, у Орлы, – небрежно бросает она.

Я пожимаю плечами:

– Понятия не имею. Сорвалась с места и пропала куда-то.

– Но она же писала тебе, Грейс. – Мама бросает на меня пристальный взгляд. – А ты отнеслась к ее письмам небрежно, можно сказать, наплевала.

Да, с этим вряд ли поспоришь. Снимаю с крючков пару чашек.

– Я только что была у папы. Хочется выпить с ним чая. Может, прервешься на минутку и посидишь с нами?

– Нет, нет, нет! Я занята, надо сделать последние штрихи. – Она прищурилась и с разных ракурсов проверила безупречную гладь глазурованной поверхности торта. – А ты иди поговори с ним. У него вдруг появились какие-то нелепые идеи насчет покраски дома. Я закончу с тортами и быстренько приготовлю ланч. Как я понимаю, ты остаешься на ночь?

Не знаю, что на это ответить.

– Ну… только если это будет удобно.

Она хмурит брови:

– С каких это пор моя родная дочь считает, что это может быть неудобно? Разве я давала тебе повод?

– Нет, мама, я не то имела в виду, – отвечаю, раскладывая пакетики с чаем по чашкам. – Конечно, я с удовольствием останусь на ланч. Но у тебя, как я понимаю, еще с тортами много работы.

– Я делаю торты для девочек на каждый день их рождения, начиная с года. – Она вынимает из папиной чашки пакетик с чаем. – Этот твоему отцу не пойдет! Положи ему лучше с мятой. У него неприятности с желудком.

– А что там у него такое? – Стараюсь говорить как бы по ходу дела, разливая по чашкам кипяток, и лишь потом гляжу ей прямо в лицо. – Мама, скажи честно, папа плохо себя чувствует?

– Ну ты же знаешь своего отца. – Она проскальзывает мимо и берет из стола еще один нож. – Вечно твердит, что у него ничего не болит.

Думаю, стоит ли сообщить ей, что видела кровь на его платке, но мама уже вышла из кухни в кладовую и что-то там энергично ищет. Я беру чашки, выхожу к скамейке и сажусь рядом с папой.

– Слышала, у тебя желудок пошаливает?

– У кого, у меня? – Он оглядывается, будто рядом еще кто-то может быть. – Да я здоров как бык, не знаю, куда силы девать. Твоя мать помешалась на моем здоровье. – Он отхлебывает из чашки и морщится. – Ну рассказывай, как там мои внучки?

– Почему ты не сходишь к врачу провериться, папа? Столько хороших клиник кругом… ты же знаешь.

– Я знаю одно: старость – не радость. А я старею, детка. Это факт. И суетиться по этому поводу нет смысла. Только хуже будет. Посмотри вон на Энгуса. В голову ничего не брал, пока до него не добрались врачи. К ним только попади. Да и Мо тоже. – Он устало качает головой. – С ней то же самое случилось.

– Прошу тебя! – Я беру его за руку и кладу ее себе на колени. – Пожалуйста, папа. Ради меня.

– Ну… даже не знаю, девочка.

На лице его сменяется несколько выражений, от неприятия моей идеи до раздражения, брови сдвигаются, потом вскидываются, шевелятся; кажется, он смилостивился, на лице написано: «Ну так и быть, может, и схожу».

– Ты всегда умела добиваться своего.

– Я так понимаю, что ты согласен, – говорю я с улыбкой.

– Так как там наши девочки? Много с ними хлопот?

– Девочки у меня замечательные, – киваю я.

Кивать-то киваю, а сама думаю о том, что после вчерашней стычки Элла ведет себя так, будто меня на свете не существует. Надо будет продолжить прерванный разговор «про мальчиков», и я понимаю, что борьба предстоит нелегкая.

– Элла получила главную роль в «Ромео и Джульетте», не забудь отметить это событие в своем дневнике.

– Обязательно, с удовольствием.

К соседнему дому подъезжает машина, и из нее выбирается молодая пара. Мы приветственно машем друг другу. Они направляются по дорожке к дому, а папа глубоко вздыхает.

– Да, все изменилось с тех пор, как скончались Мо с Энгусом. Вот и весна пришла, а в доме новые хозяева.

– Я тоже, папа, к этому никогда не привыкну.

Кладу голову ему на плечо, и мы смотрим, как волна набегает на берег, откатывается, набирает силу и снова идет на штурм.

– Время не ждет, – говорю я.

– Да уж, в том-то и штука.

– Завтра я еду в Эдинбург. Вам чего-нибудь привезти?

– С чего это тебя вдруг понесло в такую даль?

Отец всегда с недоверием относился ко всяким поездкам и путешествиям, даже самым коротким. Он представить себе не может, какая сила способна заставить человека тащиться куда-то дальше чем за десять миль от Сент-Эндрюса.

– Да и вообще, в наши-то дни можно по Интернету заказать все, что угодно, с доставкой на дом.

– А я люблю сама ходить по лавкам художника, по галереям. Мысли всякие возникают.

Я умолкаю. На языке так и вертится: «Папа, ты помнишь Орлу? Она уже два раза мне звонила. Хочет со мной встретиться. Не знаю зачем, зато знаю, что я очень этим напугана. Ты очень любишь меня, папа? Очень-очень?»

Мне хочется выплеснуть это перед ним, выговориться, и я уже раскрываю рот, но как раз в эту минуту подходит мама и ставит перед нами поднос.

– Давайте уплетайте, и без всяких церемоний.

Мама умеет приготовить вкусный сэндвич, и, когда настает время уходить, я чувствую, что сыта по горло. Отъезжая, вижу в зеркальце заднего вида: они стоят обнявшись и смотрят мне вслед, держась за калитку.

Когда я сворачиваю к дому Юана, где меня ждет работа, уже почти два часа.

Вхожу в мастерскую. Юан говорит по телефону и смотрит на меня.

– Конечно. Не волнуйся. Встретимся через неделю. – Кладет трубку на рычаг. – Ну что, утро прогуляла?

– Делала фотографии. Потом ездила на кладбище. Заехала к папе с мамой, перекусила. – Опускаю сумку на пол. – Как Том? Как себя чувствует?

– Нормально, слава богу. – Не вставая с кресла, он откатывается от стола. – Пошел в школу.

Подхожу ближе, сажусь на край:

– Она снова звонила.

Широко раскрытыми глазами он смотрит на меня в упор:

– Ты спросила, чего ей надо?

– Она не ответила. – Смахиваю со стола несколько крошек, отправляю их в мусорную корзину. – Сказала, что сообщит, когда мы встретимся лично.

– Ну а ты?

– Завтра встречаемся, в Эдинбурге.

Он смотрит в пол, размышляет.

– И еще она сказала, что это совсем не то, что я думаю.

Он снова смотрит на меня:

– Она тебе все, что хочешь, скажет, лишь бы тебя заполучить.

Утром у меня тоже мелькнула такая мысль, а потом весь день изводила, так что сердце болезненно сжимается, когда Юан почти слово в слово повторяет ее вслух.

– Но что еще мне остается делать? Надо ехать. А когда она узнает, за кого я вышла… – Пытаюсь смеяться, но что-то плохо выходит. – Она же ничего никому не расскажет, правда?

Он становится напротив, сунув руки в карманы, двигает плечами вперед, потом назад:

– От нее всего можно ожидать.

Грудь его находится на уровне моих глаз, и я подавляю желание опустить на нее голову и заплакать от страха и отчаяния.

– Ты так плохо о ней думаешь?

– Это ж не баба, а настоящая чума, Грейс. Она всегда такой была. – Он кладет ладонь мне на руку. – Хочешь, я поеду с тобой?

– Нет.

Ладонь у него теплая, крепкие пальцы охватили мое предплечье. С ним я чувствую себя в безопасности. Освобождаюсь от его руки, отхожу, и теперь между нами стол.

– Не волнуйся, все будет хорошо. Я справлюсь.

– Думаю, мне лучше удалось бы уговорить ее.

– Сомневаюсь, Юан. Ты ей никогда не нравился. Мне кажется, я сама справлюсь. – Делаю глубокий вдох, иду к своему столу и сажусь в кресло. – Ну да, я уверена, у меня все получится.

Передо мной на столе пачка фотографий, с которыми нужно работать. Это виды с домом Марджи Кэмпбелл в Ионе, мой очередной заказ, которого я долго и с нетерпением ждала. Обожаю писать море с его переливами оттенков и настроений. Марджи дала мне полную свободу интерпретировать фотографии по своему вкусу. Холст уже натянут и загрунтован, я надеялась начать прямо сегодня, но сейчас стало понятно, что сосредоточиться не смогу. В голове маячит только одна мысль: чего Орла от меня хочет, что у нее на уме? Отчаянно хочу это знать, жду не дождусь, поскорей бы пришло завтра, и все бы закончилось, и я снова зажила бы своей обычной, размеренной жизнью.

Мы с Юаном играем рядом с нашим штабом, который устроили на опушке леса. Юан недавно вступил в скауты и теперь всегда носит в кармане перочинный ножик и тонкую веревку. На ней он тренируется вязать узлы, а сейчас связывает мне обе руки и приматывает к стволу дерева.

– Сбегаю домой, принесу что-нибудь поесть, – говорит он и убегает. – Жди меня здесь! – слышу издалека его голос.

Я жду. А что еще остается делать, если тебя привязали? Я прислоняю голову к коре и наблюдаю за муравьями, которые ползают по стволу и по моим рукам. Незаметно погружаюсь в полудремоту. Проходит неизвестно сколько времени, и сквозь сон слышится голос матери:

– Господи, да что же это такое?

Я виновато вздрагиваю:

– Юан сейчас придет, через минутку…

Мама борется с узлом:

– Что это за игры у вас такие, Грейс? Бог мой, на кого ты похожа!

Юбка у меня задралась почти до пояса, и она торопливо одергивает ее.

– И это твои новые сандалии! – горестно кричит она.

Узел наконец поддается, и я пытаюсь вытереть с сандалий грязь, но мама не дает, изо всей силы трясет меня, хватает за руку и тащит за собой.

На звонок дверь открывает Мо; она стоит в проходе и улыбается, вытирая руки о передник. Но едва лишь мама раскрывает рот, улыбка с ее лица исчезает.

– Знаешь, где я только что нашла Грейс? – Мать толкает меня вперед. – В лесу, за полем! Она была привязана к дереву. Одна! И юбка на ней была задрана чуть не до шеи. А если бы это была не я, а кто другой? Он мог сделать с ней все, что ему захочется!

Рядом с Мо появляется Юан.

– Я уже собирался бежать обратно! – Он поднимает перед собой сумку с сэндвичами, имбирной коврижкой домашней выпечки и двумя бутылками лимонада. – Я прибежал за едой, понимаете?

– В следующий раз, Юан, не оставляй Грейс одну, а бери с собой, – говорит Мо, приглаживая ему вихры.

– Но ведь я охраняла наш штаб, – говорю я.

– Ага, – подтверждает Юан, хмуро поглядывая на наших матерей. Он кладет сумку с едой на землю и дергает себя за пальцы так, что трещат суставы. – И вообще, что мы такого сделали?

– Ты слышишь, Мо, это он привязал ее к дереву! – Мама так кричит, что от неожиданности Мо делает шаг назад. – Привязал к дереву, ты можешь это себе представить?!

– Послушай, Лилиан, немножко свободы им не помеша…

– И ты имеешь наглость учить меня, как воспитывать детей? У тебя самой Клер целыми днями болтается по улицам с местными хулиганами, Джордж по вечерам уже лыка не вяжет… а твой Юан? Вечно что-нибудь натворит!

Мо белеет, как ее же свежевыстиранная, развевающаяся на ветру простыня.

Мама опускает голову и смотрит на меня.

– С Юаном ты больше играть не будешь, поняла? – говорит она и переводит взгляд обратно на Мо. – А на после школы я приму еще кой-какие меры.

Мама резко поворачивается и ведет, нет, скорее, тащит меня за собой, словно на буксире. Я оглядываюсь: Юан все еще трещит суставами пальцев, потом бьет кулаком по дверной коробке, и Мо уводит его в дом.

На следующий день в школе он со мной не разговаривает.

– Я оказываю на тебя дурное влияние, – сообщает он, сковыривая грязь со штанов. – Мама говорит, я должен держаться от тебя подальше.

Я от обиды вся мертвею, что-то лепечу, мол, я постараюсь убедить свою мать, что она не права. Он ноль внимания. Я сержусь, потом меня охватывает невыносимое отчаяние, грудь болит, словно от удара кулаком. Меня зовут прыгать через скакалку, но я не иду. Шаркая новыми сандалиями, отправляюсь смотреть, как Юан играет с мальчишками в футбол.

Весь следующий месяц после школы я хожу играть к Фей. Она целыми днями сидит дома, на улицу носа не кажет, не то что по деревьям лазить. Море, говорит, холодное, в нем купаться нельзя. У нее нет ни собаки, ни цыплят, ни козы, а сестра ее вечно меня поправляет:

– Надо говорить не «заместо», а «вместо»! Не ставь локти на стол! Если что-то просишь, надо говорить «пожалуйста»!

В пять часов у нас вечерний чай, но я отказываюсь есть, выхожу из-за стола, оставляя тарелку нетронутой. Так проходит две недели, я все больше и больше устаю, становлюсь вялой и апатичной, уже не в состоянии ходить в школу, и маме приходится сделать то, что делать она терпеть не может, – взять на работе отгул.

Я перемещаю три горошины на вершину кучи вареной картошки и хлопаю по сооружению вилкой.

– Ненавижу Фей, ненавижу ее сестру. Никогда больше к ним не пойду.

– А вот у вас новенькая появилась, Орла, как ты к ней относишься? – спрашивает мама каким-то чересчур радостным голосом.

– Я ее совсем не знаю, – качаю я головой.

– А Моника? Красивая, умненькая девочка…

Я кричу так громко, что из гостиной выходит папа.

– Что тут у вас происходит? – спрашивает он.

Мама чистит кастрюли. Она даже не оборачивается, продолжает яростно тереть мочалкой.

– Опять капризничает.

– Может, надо выслушать человека, – обращается папа к прямой, как доска, спине мамы. – Что мы ее мучим, какой толк?

– Мучим? Да она сама кого хочешь замучит! – Она со звоном и грохотом водружает скороварку на сушилку. – Вечно все хочет делать по-своему!

– Лилиан! – рычит папа, а я сую в рот полную вилку еды; она не лезет в горло, застревает комом, будто я пытаюсь проглотить большую карамелину. – Ей уже восемь лет. Посмотри на нее, она же так у тебя скоро сляжет. Хватит драть нос и немедленно отправляйся к Мо.

– Ни за что! – кричит мама в ответ, наконец поворачиваясь к нему; губы ее искривлены злостью, в широко раскрытых глазах ярость. – Не пойду, понятно? Она еще будет указывать мне, что делать в моем собственном доме, истеричка и хамка!

Отец еще не успевает ничего прокричать в ответ, как я срываюсь с места, мчусь к лестнице, забегаю в туалет на втором этаже, выплевываю картошку в унитаз и сажусь, зажав уши ладонями, чтобы не слышать их ругани.

Через несколько минут кухонная дверь с грохотом захлопывается. Я бегу к заднему оконцу и вижу, как мать шагает по дорожке в сторону сада Мо. До слуха доносятся обрывки фраз: «нарочно…», «все нервы измотали…», «была не права…» Не пройдя и половины пути, мама закрывает лицо руками. Из дома выбегает Мо, обнимает ее, как она обнимает детей. Дает маме платок, та сморкается, потом идет обратно. Затаив дыхание, жду. Она входит ко мне в комнату. Ничего не говорит, просто смотрит на меня, и все. Я обвиваю руками ее талию как можно крепче, потом выбегаю и мчусь вниз по ступенькам. Папа поднимает глаза от газеты, и, пулей пробегая мимо, я вижу улыбку на его губах. Мчусь к калитке, проскакиваю в нее и попадаю прямо в объятия Мо. Она смеется и отрывает меня от себя.

– Вот чумовая, чуть с ног не сбила, ей-богу.

Я радостно прыгаю вокруг:

– А Юан где?

– Да там, у себя в пещере. И не забудь ведерко! – кричит она уже мне в спину.

На бегу подхватываю ведро.

– Я люблю тебя, Мо! – воплю, не оглядываясь, и спускаюсь к берегу.

Ветер развевает подол платья, волосы. Бегу босиком, раскинув руки в стороны и оставляя на мягком песке следы.

Вижу его у самого берега, он наклонился и смотрит на что-то в воде, плещущейся между скалами. Я кричу, но ветер уносит голос в сторону. Наконец добегаю; я так взволнована, что едва могу говорить, только приплясываю на одной ножке и кружусь.

– Юан! Юан! Знаешь что? А нам снова можно играть вместе! Моя мама сдалась! Я им устроила настоящую голодовку, как в Ирландии, и мама сдалась!

Он смотрит на меня сощурившись. На лице пятнышки прилипшего песка.

– А кто сказал, что я захочу теперь с тобой играть?

Потрясенная, я застываю на месте, слезы наворачиваются на глаза, щиплют веки.

– Как это не захочешь? Ведь мы же с тобой друзья.

– Да, может быть. Но тогда… чтоб больше мне не плакать… и трусы не показывать, – скалится он. – Если, конечно, сама не попросишь, чтоб я их спустил.

– Нахал!

Я толкаю его, он тоже меня толкает. Я падаю, он садится на меня верхом и держит за руки. Морская вода плещется у самых моих ног, я пытаюсь упереться в песок пятками, но у меня ничего не выходит, они скользят и проваливаются.

– Сдаешься?

– Ни за что!

Я сопротивляюсь, брыкаюсь, толкаюсь, но он прижимает мне руки к песку и не обращает внимания на то, что я луплю его по спине коленками.

– Сдаешься?

Всем своим весом он давит мне на живот.

– Ладно, ладно, сдаюсь! – хрипло отвечаю я. – Но только на этот раз, понял?

Он отпускает меня и ложится рядом, головы наши совсем близко. Так и лежим, затаив дыхание, смотрим в небо, по которому медленно плывут облака.

– Вон те, большие такие, видишь? На цветную капусту похожи, – он показывает пальцем, – они называются кучевые. А вон те, смотри туда, они очень высоко, называются перистые… образуются на высоте тридцать тысяч футов и состоят из ледяных иголок.

– Откуда ты все это знаешь? – спрашиваю я.

– Моника рассказывала.

– Моника?! – поворачиваюсь к нему и хихикаю. – Ты что, играл с Моникой?

Он пожимает плечами:

– Да она все это время ходила за мной как хвост. Между прочим, она очень много чего знает. Даже в рыбалке разбирается.

Я больно щиплю его за руку.

– Ой! – вскрикивает Юан.

Я вскакиваю и бегу прочь.

– Все равно догоню! – кричит он. – Никуда не денешься!

Я сажусь на утренний поезд до Эдинбурга. Пытаюсь читать журнал, пробегаю глазами броские названия: «Муж бросил меня ради мужчины», «Дети, так и не научившиеся дышать», потом начинаю статью про еду с низким индексом глюкозы. Через пару минут откладываю журнал в сторону. Никак не могу собраться с мыслями. Жду не дождусь конечной станции, чтобы покончить с этим делом раз и навсегда.

Встаю, начинаю ходить взад-вперед по проходу. Вагон почти пуст, только какой-то подросток прилип к своему айподу, в перерывах отправляя ко-му-то текстовые сообщения по телефону. Вот поезд въезжает на железнодорожный мост, и я подхожу к окну. Вода серая, как свинец. Внизу проплывает баржа; начинаю считать разноцветные коробки на ее борту, уложенные в высокие штабели, словно строительные блоки. Это заставляет меня вспомнить игру, в которую я играла, когда была маленькая, она всегда скрашивала скуку долгого путешествия. Считаю автомобильные номера, начинающиеся с буквы V, или фургоны, движущиеся на север. Потом автомобили красного цвета, автомобили с кузовом «хэтчбек», коров, которые не стоят, а лежат на траве, пережевывая жвачку. Считаю, сколько раз я вспомнила о Розе с тех пор, как она умерла. Бесполезно. Тысячи раз. Десятки тысяч. В общем, не сосчитать.

Поезд прибывает в Эдинбург, и на платформу я выхожу первая. На вокзале Уэверли толпы народу, гул голосов поднимается до самых сводов. У меня в запасе пять лишних минуток, и я направляюсь в книжный магазин, чтобы выбрать Полу подарок на день рождения, который будет через две недели после дня рождения девочек. Я знаю, какую книжку ему подарить. Автобиографию знаменитого музыканта – это увлекательный, откровенный и во многом саморазоблачительный рассказ о жизни. Расплачиваюсь за книгу и выхожу на улицу, насквозь продуваемую ветром, лишь на минутку останавливаюсь, чтобы застегнуть куртку и полюбоваться Эдинбургским замком. Построенный на глыбе вулканической породы, он гордо возвышается над городом и над заливом Ферт-оф-Форт. В те редкие дни, когда он весь освещен солнцем, замок смотрит со своей высоты на созерцателя величественно и благосклонно, но сегодня он словно погрузился в глубокие раздумья. Над бастионами, бросающими длинные тени на скалы внизу, торчащие острыми пиками, нависают мрачные серые тучи.

Быстренько обхожу толпу туристов, направляющихся к Принсес-стрит-гарденс, и медленно иду вверх по Кокберн-стрит. В животе бурчит, словно там происходит какая-то невидимая работа, но, как ни странно, тревога отходит на второй план, заглушаемая жгучим любопытством: что ждет меня, что сулит мне встреча с былой подругой? Мне уже самой не терпится. Хочется узнать, что она поделывала, чем занималась все эти двадцать четыре года нашей разлуки. Но больше всего любопытно узнать, чего она хочет от меня, зачем ей понадобилось непременно повидаться.

Подхожу к ресторану и только за десять футов замечаю ее в проеме двери. Гляжу и глазам своим не верю. Ни следа макияжа на лице, черные вьющиеся волосы стянуты сзади простой лентой, подчеркивающей седину на висках и надо лбом. Одета просто: джинсы, белая футболка, шерстяной жакет синего цвета, туфли на шнуровке без каблуков. В замке стреляет пушка: ровно час дня. Выстрел так пугает меня, что я невольно бросаюсь к ней, она видит меня, выкрикивает мое имя, бежит навстречу, обнимает и целует в обе щеки. От нее пахнет лавандой.

– Ты чудесно выглядишь, – говорит она, отступая на шаг и не отпуская моих рук.

Мы с ней одного роста, и глаза у нас на одном уровне; у нее темно-карие, почти черные, как горький шоколад.

– Ты совсем не постарела. – Она смеется, оглядывает меня, качает головой. – Жизнь взрослой женщины идет тебе на пользу, Грейс. Идем! – Она машет рукой и делает шаг обратно, едва не зацепившись за ножку стула. – Я заказала столик вон там, в уголочке.

Мы усаживаемся. Мне и радостно и грустно одновременно, я ужасно волнуюсь, но больше всего ощущаю какую-то неловкость. Она мало изменилась, но все же некая искра в ее глазах пропала. Уже в пятнадцать лет она была очень эффектна и сексапильна, от нее так и веяло озорством и знойным соблазном. Парни ходили за ней табунами, с вытаращенными глазами и лишившись дара речи, а она бросала на них такие жгучие взгляды, одаривала такими многообещающими улыбочками, что они таяли, едва не превращаясь в лужи гормонов.

Не сводя с меня глаз, она переводит дыхание, задерживает его, потом делает медленный выдох.

– Как все-таки здорово снова увидеть тебя! Я так много думала о тебе все эти годы. – Она с задумчивой грустью смотрит на меня, потом взгляд ее снова теплеет. – Ты прихватила с собой семейные фотографии?

Я еще не сказала ни слова и теперь лишь качаю головой, на большее пока не способна. Не знаю, как описать охватившее меня очень странное чувство.

– Ничего страшного. Надеюсь, я скоро приеду в гости и познакомлюсь лично. – Она игриво улыбается. – Лучше поздно, чем никогда, правда? Господи, двадцать четыре года!

Она ставит локти на стол и кладет подбородок на руки.

– Ну давай рассказывай. Про что хочешь.

Взгляд ее пронизывает меня насквозь, и, чтобы не смотреть на нее и подумать, что ответить, я беру меню, но не успеваю прочесть и слова, как она выхватывает его:

– Я уже сделала заказ на двоих. Надеюсь, ты не возражаешь.

Возражаю, еще как возражаю. Какая, однако, бесцеремонность… что и говорить, мне это очень не нравится. Она автоматом присвоила себе право принимать за меня решения, так всегда было и в детстве. Меня это уже начинает раздражать. Еще не очень сильно, но достаточно, чтобы я наконец обрела дар речи:

– На двоих, говоришь?

– Не хотела тратить время. Пока приготовят, понимаешь, пока принесут. Ты же знаешь, в этих маленьких ресторанчиках всегда не хватает обслуги, для них это дорого.

Я откидываюсь на спинку стула и демонстративно оглядываю помещение. Дюжина столиков и три официантки. Может, настоять на своем и заказать себе то, что хочу я сама? Но нет, так и быть, не стану. На это тоже нужно время, а мне хочется поскорее перейти к главному и покончить с этим делом.

– Ну как живешь? – спрашиваю я.

– Нормально. – Она пожимает плечиком, напомнив мне свою мать. – Жила там, жила здесь, где только не жила, пыталась что-то делать. Так, пустяки всякие, ничего серьезного, даже детьми не обзавелась. Расскажи лучше ты! Я знаю, что у тебя дочь… а еще дети есть?

– Так, значит, все двадцать четыре года ты разъезжала по свету? Довольно долго. – Я делаю глоток воды из бокала. – А вообще, путешествовать – это здорово.

– Да, здорово, – соглашается она. – Дальний Восток, Австралия, Перу, Италия, Мумбай, везде года по три провела, потом в Канаде… ну, там задержалась на целых двенадцать лет.

– А мужчина в твоей жизни есть?

Она закатывает глаза:

– Давай не будем об этом. Я и долгая связь – вещи несовместимые, для меня это беда. Впрочем, до недавнего времени.

Выражение лица ее как-то смягчается, она улыбается в воротник.

– До недавнего времени? – Мне становится любопытно; уж не это ли причина, по которой она вернулась сюда. – Ты что, влюбилась?

– Кажется, да. – На лице ее появляется задумчивость. – Да, влюбилась. Но прошу тебя! Расскажи теперь о себе! Как поживаешь, что делаешь.

– У меня все хорошо. Просто прекрасно. – Я беру кусок хлеба и ломаю его пополам. – Событий, конечно, не особенно много. Все то же, все так же, сама знаешь, как это бывает. За городом время течет медленно.

– Не верю ни на секунду! – Она капризно кривит губки. – Перестань! Расскажи про детей! Сколько их у тебя? Чем интересуются? Большие уже небось?

– У меня две девочки, двойняшки, как две капли воды, Дейзи и Элла. У Дейзи, правда, короткие волосы, а у Эллы длинные. Глаза у них папины, но, когда улыбаются, ни на кого не похожи. У Дейзи склонность к точным наукам, любит делать что-то руками. У Эллы явные актерские способности, обожает сцену.

Я умолкаю – подходит официантка и ставит перед нами тарелки с салатом: сыр из молока буйволицы, дыня и листья полевой горчицы.

– В субботу им исполнится шестнадцать лет, – заканчиваю рассказ.

– Шестнадцать? Ого! – Орла встряхивает салфетку и кладет ее себе на колени. – И что, будете отмечать, гостей наприглашали?

– Да, устроим вечеринку в поселковом клубе. С тех пор как ты уехала, его привели в порядок, так, слегка, косметический ремонт, в остальном он мало изменился. Пригласили диджея, заказали еды, напитков. – Я пожимаю плечами. – Сейчас все так делают. В клубе каждые выходные происходит что-нибудь в этом роде.

– А ты помнишь, что было, когда мне исполнилось шестнадцать лет?

Я киваю:

– Как раз вчера вспоминала. Сначала ты поссорилась с матерью, потом все эти дела с Моникой. Надеюсь, у нас обойдется без драм.

– А ты знаешь, я свою мать так и не простила.

– До сих пор?

– Ей всегда хотелось быть в центре всего. – Она морщит нос. – Но… впрочем, ладно, что об этом вспоминать. Проехали.

Покончив с салатом, она отодвигает тарелку.

– Значит, говоришь, две девочки? И уже почти совсем взрослые…

– В общем, да, особенно Элла. Ей очень хочется думать, что это так.

– А что, характер? Упрямая?

– Да не то чтобы упрямая, просто всегда твердо знает, чего хочет.

– Значит, вся в мать.

– Я никогда не была упрямая. – Бросаю на нее оценивающий взгляд. – С тобой мне тут не сравняться.

– Да, были моменты, есть о чем вспомнить, правда? – признает она. – Но все, слава богу, проходит, и пятнадцать лет в жизни бывает только раз.

Подходит официантка убрать наши пустые тарелки, и Орла лезет в сумочку, достает мобильник.

– Мне нужно быстренько позвонить, не возражаешь?

Она встает и отходит в сторону.

Прекрасная возможность понаблюдать за ней, что я и делаю. Интересно, с кем она говорит. Выглядит умиротворенной, улыбается. На вид совершенно безобидна. В лице нет и намека на коварство, внутреннюю злость на весь мир, столь характерные для нее когда-то, и я уже начинаю думать, что волноваться мне не с чего. Она уже не та опасная Орла с ее взрывным характером, от которой всего можно было ожидать. Кажется, мало изменилась, но стала значительно спокойней. В общем, гораздо более причесанная версия прежней Орлы.

Она возвращается.

– А как наша банда? Моника, Юан, Каллум, Фей? – быстро перечисляет она. – Где они, что с ними?

Ресторанчик между тем уже почти полон: время ланча. Официантки снуют меж столиков, ловко пронося над головой подносы с тарелками. Нам подают основное блюдо – кефаль со свежими овощами, и я чувствую, что проголодалась. Перед тем как ответить на вопрос, кладу в рот кусочек.

– Вкусно, – говорю я, указывая вилкой.

– Мама часто ходит сюда. Ты помнишь, какая она всегда была привередливая… да и сейчас не изменилась.

– Как ее здоровье?

– Нормально, что ей сделается. Для ее возраста держится прекрасно. Новый муж, денег полно, много общается. – Она качает головой. – Я иногда удивляюсь, как это папа терпел ее все эти годы. Мы ведь из-за нее отсюда уехали, ты же знаешь.

– Нет, я ничего не знала…

Где-то на периферии сознания у меня всегда маячила мысль, что это случилось из-за Розы, потому что после того, что мы с Орлой натворили, жить вместе в одном поселке, каждый день глядеть друг другу в глаза стало невозможным.

– А ты что думала, из-за Розы?

Я киваю. Она всегда была на шаг впереди, словно умела читать мои мысли.

– Нет, это не так, ты ошибалась.

Она смотрит куда-то в пространство, мимо меня. Глаза ее все еще поразительны. Смесь какао и жженого сахара.

– Ну ладно, расскажи лучше про наших.

– Фей уехала… – делаю паузу, подсчитываю, – где-то лет двадцать назад. Живет на Айл-оф-Бьют. Вышла замуж за фермера, он разводит овец. У нее четверо детей, по последним сведениям. Каллум продолжает бизнес отца. У него с дюжину рабочих на судне и в рыбной лавке. Совсем не изменился. Все так же чешет языком без перерыва, все такой же футбольный фанат. Его сын Джеми ухаживает за моей Эллой. Юан архитектор, а Моника врач.

– Так, значит, Юан все еще в поселке?

– Мм.

– И ты не вышла за него, да? – Глаза ее расширились, сверкают. – Скажи, что это неправда!

– Нет, что ты, конечно не вышла! – Гляжу на нее, как на сумасшедшую. – Господи! Это все равно что выйти замуж за брата!

– Грейс, у тебя нет никакого брата, вы всегда смотрели друг на друга такими глазами, что видно было, братской любовью тут и не пахнет.

– Перестань, Орла! – Делаю вид, что тема мне неинтересна. – Все это было давно и неправда.

– А он женат? Ты с ним видишься?

– Он женился на Монике.

Я произнесла эту фразу небрежно, она слетела с языка, как мороженое с горячей ложки.

– Что? Юан на Монике? – Она откидывается на спинку стула и хмурится, не отрывая от меня взгляда. – Я тебе не верю.

– Мм… – Мгновение молчу, задержав во рту глоток минеральной воды. – У них двое детей, мальчик и девочка. У Моники своя практика…

– Погоди-погоди! – перебивает Орла. – Юан и Моника? Они женаты? Но это какой-то нонсенс!

– В любви часто такое бывает, разве не так?

– Но Моника никогда не нравилась Юану. Ни капельки.

– Откуда ты знаешь?

– Это же очевидно!

– Ну, иногда так тоже бывает, подумай сама. Тебе кажется, что этот человек тебе не нравится, даже противен, и вдруг – бац! Амур делает свой выстрел, и ты готов.

– А ты как к этому относишься?

– Я? Я была за него очень рада!

– И нисколько не ревновала? Вы же были с ним неразлучны, как веревочкой связаны!

– Вовсе нет. Вот мы с тобой – да, – тычу я пальцем в нее, потом в себя, – мы с тобой были неразлучны.

– Юан любил тебя, – тихо говорит она. – Даже тогда, несмотря на шестнадцать лет, мне было видно.

Я смеюсь. Пожалуй, дело оборачивается серьезней, чем я думала.

– Я же сказала. Мы с ним были как брат и сестра. И до сих пор у нас такие отношения.

– Тогда за кого же вышла ты?

– За Пола. Он работает в университете. Преподает биологию моря.

– Я его знаю?

Тут приносят десерт. Я сую в рот ложку взбитых сливок с куском меренги и ощущаю острый вкус малины. Мне приходит в голову, что не стоит сообщать ей фамилию мужа, что надо как-нибудь схитрить или даже просто придумать другую фамилию. Но мой брак уже для нее не секрет, она легко сама все узнает. И еще я надеюсь, что Юан ошибается. Если она намерена обнародовать правду о смерти Розы, это наверняка ее остановит.

– Это Пол Адамс.

Она смотрит на меня, разинув рот. Челюсть отвисает прямо на глазах. Я не отвожу взгляда. Успела к этому подготовиться. Даже репетировала. Знала заранее, что ей очень не понравится мой выбор. И не она первая. Почему люди думают, что знают меня лучше, чем я сама?

Я сверлю ее взглядом так, что она опускает глаза, берет стакан с водой, подносит к губам. Рука ее дрожит, и она пытается унять дрожь другой рукой.

– Не буду притворяться… ты меня очень удивила, – тихо говорит Орла.

– Не сомневаюсь.

Она делает короткий выдох:

– Пол Адамс?

Я не отвечаю.

– Грейс!

– Что?

– Тот самый Пол Адамс?

– Да.

– Отец Розы?

– Да.

– Не знаю, что и сказать… – Она откидывается назад, дергает себя за волосы и повторяет: – Просто не знаю, что сказать.

– Ты считаешь, что это дурной выбор? Но почему? Из-за того, что тогда случилось с Розой? Мы познакомились, узнали друг друга поближе и полюбили. Потом поженились. У нас родились две девочки. Я люблю его до сих пор. Вот и все. – Аккуратно складываю салфетку на коленях. – Все, и хватит об этом.

– И ты счастлива?

– Да, счастлива.

Она улыбается:

– Ну что ж, я рада. Правда, честное слово, рада. Ты заслужила свое счастье. Впрочем, мы все его заслужили.

Не могу поверить, что она искренна. Жду, что она скажет еще что-нибудь, что-нибудь колкое, но она молчит. Мы заканчиваем с десертом, я тоже откидываюсь на спинку стула, поглаживаю живот.

– Вкусно здесь готовят.

Она кисло улыбается.

– А где ты остановилась? У мамы?

– Нет. В женском монастыре в Бордерс.

– В монастыре? В католическом монастыре? С монашками?

– Да.

– Не может быть! – смеюсь я.

– А что тут удивительного?

– Ну как же! Я ж помню, что твоя мать никакими пряниками не могла заманить тебя в церковь. Ты ж с двенадцати лет уже называла себя атеисткой, забыла?

– Мм… да, я и была атеисткой. Но я изменилась. Ухожу в монастырь, для начала послушницей. Хочу стать монахиней.

– Потрясающе… впрочем, что я, ладно. – Пожимаю плечами. – Это дело твое.

Я улыбаюсь, стараюсь делать это искренне. И вдруг понимаю, что действительно улыбаюсь искренне. Правда, это как-то не вяжется с ней, но, ей-богу, мне хочется пожелать ей удачи.

– Я, конечно, удивлена, но… это хорошо.

– А что тут удивительного? Ты же за Пола Адамса выскочила? А этот номер почище будет.

– Что-о?

– А ты чего ждала? Что я ничего тебе не скажу? Ошарашила и думаешь, что я буду только улыбаться и поздравлять, да? – Голос ее становится жестким и неприятным. – Пол Адамс! Ты что, черт возьми, с ума сошла? Отец Розы! Ты вышла за отца Розы!

Я сижу, откинувшись на спинку и сложив руки на груди.

– Интересно выражается будущая монашенка, – говорю я спокойно. – А я все думала, когда же прежняя Орла покажет зубки.

– А что такого? Я обрела Бога, в нашем возрасте это неудивительно, такое часто случается. А вот ты…

– Ты мало знаешь, Орла, о моей взрослой жизни, как, впрочем, и я о твоей… – Неожиданно меня охватывает усталость. Я откидываю волосы назад и с усилием заставляю себя сидеть прямо. – Так что давай-ка лучше перестанем притворяться друг перед другом, и ты прямо скажешь, зачем сюда явилась и что тебе от меня надо.

– Ну хорошо. – Она переводит дух, отодвигает стакан с водой в сторону и кладет руки на стол. – Может, тебе это и не понравится, но я хочу, чтобы ты помнила: зла я на тебя не держу.

– Ладно, ладно, выкладывай.

– Просто хочу исправить прежние ошибки. Хочу примириться с людьми, которым сделала больно.

У меня холодеют сначала кончики пальцев, потом руки, затем холод охватывает все тело, и я начинаю мелко дрожать.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я ходила на исповедь, исповедалась. И теперь мне нужно исповедаться перед людьми, которым мои поступки причинили вред, – говорит она не то чтобы весело, нет, но каким-то отвратительно слащавым тоном. – То, что случилось с Розой, было ужасно. Мы поступили плохо, неправильно, а потом еще усугубили это, обманув и полицию, и самих себя.

– И это ты говоришь мне? – Не знаю, смеяться мне или плакать. – С каких пор ты взялась судить о морали?

– Не сердись, Грейс. – Она пытается взять меня за руку, но я вовремя отдергиваю ладонь. – Тут дело не столько в тебе и во мне, сколько в элементарной справедливости.

– Послушай, Орла, я выплатила все свои долги, понятно? – Понижаю голос: – Может быть, я не была до конца честной со своими близкими, да и с обществом тоже, но с собой я всегда была честной и себя не обманывала. – Делаю паузу, тщательно подбираю слова. – Я искупила все грехи, которые когда-то совершила.

– Но надо же принести покаяние…

– Я не католичка. И что касается меня, религия здесь ни при чем. Надо просто вести себя так, как требует справедливость.

– Но и я тоже так считаю. – Она наклоняет голову набок. – Мне как раз и нужно поступить так, как требует справедливость. Неужели ты этого не понимаешь?

– И как ты это себе представляешь?

– Надо все рассказать Полу.

– Зачем? Господи, зачем?!

– Чтобы он узнал правду и почувствовал облегчение.

– Ценой распада семьи?

Я повышаю голос. Чувствую, дамы за соседним столиком поворачивают голову в мою сторону.

– Ценой счастья его дочерей? – Я прихожу в неподдельный ужас. – Мы же с тобой договорились хранить это в тайне! – Я стучу кулаком себе в грудь. – Пол – мой муж. У нас с ним две дочери. Если ты расскажешь правду о том, что случилось в ту ночь, то разрушишь нашу жизнь, каждого из нас в отдельности и всего семейства. Это что, тебе твой поп насоветовал? Неужели ты думаешь, что это угодно Богу?

– Но поставь себя на мое место, – говорит она вкрадчиво, черные глазки блестят, как расплавленный битум. – Мне же надо очистить совесть, чтобы уйти в монастырь.

Я встаю и беру стоящую на полу сумку.

– Так и знала, что ты нисколько не изменилась. Ты чуть не надула меня, но я, черт возьми, знала. Вся в мать, честное слово. Думаешь только о себе.

Роюсь в сумочке, достаю кошелек, вынимаю тридцать фунтов и швыряю на середину стола.

– Отправляйся обратно, откуда явилась, дорогая Орла. И держись подальше от меня и от моей семьи. Иначе берегись, я за себя не отвечаю.

Я поворачиваюсь, но она хватает меня за руку:

– Даю тебе десять дней. И ни дня больше. Или сама все расскажи Полу, или это сделаю я. Выбирай.

Я резко вырываю руку. Мне уже наплевать на остальных посетителей.

– Ты угрожаешь моей семье, Орла, и я этого так не оставлю!

Выдерживаю ее взгляд несколько долгих секунд. В глазах ее ни капельки страха.

– Ты очень пожалеешь о том, что затеяла. Я тебя по стенке размажу. Так что сама выбирай.

Я выбегаю из ресторана и быстро шагаю по дороге к станции. Вдруг вспоминаю, что оставила книгу, которую купила для Пола, но не возвращаться же после того, что случилось. Из глаз текут слезы, но я не обращаю на них внимания. Сажусь на ближайший поезд, идущий в моем направлении, и думаю о том, что же, черт возьми, теперь предпринять. Я всегда, всегда ждала чего-нибудь подобного. Знала, что это вернется ко мне и станет преследовать всю оставшуюся жизнь. Выйдя на станции, сажусь в машину и еду домой, вцепившись побелевшими пальцами в баранку.

Когда сворачиваю на подъездную дорожку, меня уже переполняют страх и раскаяние, в голове мечутся отчаянные мысли, я совершенно не знаю, что предпринять. Все это настолько серьезно, что мне хочется на полной скорости врезаться в стенку, чтобы больше не чувствовать ничего. Но вместо этого ставлю машину, быстро прохожу на кухню, открываю бутылку «пино гриджо» и тупо гляжу, как вино, булькая, перетекает в стакан. Потом выпиваю залпом, наливаю еще и еще. Вся моя жизнь – мои девочки, мой муж, мой дом, моя собака, даже кресло – все это кажется мне сейчас пределом мечтаний… и все это я скоро потеряю.

На кухне появляется Элла.

– Где ты была?

– В Эдинбурге.

– Господи! Хоть бы предупредила. Купила бы мне джинсы, о которых я давно мечтаю.

Ногой закрывает дверцу холодильника и оглядывает меня с головы до ног.

– Как, ты уже на вино налегаешь? Еще только полпятого.

А голова-то уже кружится. Между мной и словами в голове появляется благословенная дистанция. Конечно, Орла стерва, но я найду способ заткнуть ей рот. Обязательно найду. И возможно, в этом мне поможет Юан. Я не была до конца искренна с Орлой. После смерти Розы мы договорились никому не рассказывать, что случилось на самом деле, но я все-таки рассказала. Все рассказала Юану. Буквально через два дня после того, как сделала это. Не смогла держать в себе. Тайна просто не вмещалась у меня в груди.

Руки и ноги тяжелеют, становятся неуправляемыми, я верчу головой туда-сюда, чтобы ослабить напряжение в плечевых мышцах.

– Ну? – продолжает приставать Элла, внимательно наблюдая за мной. – Что это с тобой? С чего это ты вдруг напилась?

Но у меня в груди внезапно появляется уверенность, что все под контролем.

– Элла, – улыбаюсь я ей, – нам все-таки нужно поговорить.

– Ладно, – говорит она. – Во-первых, ты была в моей комнате, и не отпирайся. Так о чем нам с тобой говорить?

Она прислоняется спиной к кухонной стойке и складывает руки на груди.

– Значит, ты знаешь, что я принимаю таблетки, и тебе это не нравится. И еще тебе не нравится Джеми. Ну и что? Подумаешь! – Она усмехается мне прямо в лицо. – Уже давно не девятнадцатый век. И девочки сами выбирают себе парней. И между прочим, знаешь, кто мне посоветовал принимать противозачаточные? Дейзи! Она не такой ангел, как ты думаешь.

– Вот и прекрасно. Я очень рада, что вы, девочки, помогаете друг другу, даете друг другу советы. Вы же все-таки сестры. И… знаешь что? Ты права. – Я поднимаю стакан, размахиваю им из стороны в сторону. – Мое мнение тут не должно иметь никакого значения. Давай, вперед! Делай все, что хочешь, живи своей жизнью, как сама хочешь, и мы посмотрим, что из этого получится.

Наливаю четвертый стакан, швыряю в корзину пустую бутылку, снова поднимаю взгляд на дочь и вижу в уголках ее глаз беспокойство, которое должно обязательно вылиться в какие-то слова.

– Что это с тобой сегодня? – спрашивает она.

– Что со мной? – смеюсь я. – А что со мной? Ах да, знаю, что со мной. Я устала от твоего ко всему отношения. Хочешь быть взрослой? Ну так я и относиться к тебе буду как к взрослой.

Поворачиваюсь к ней спиной и роюсь в ящике для столовых приборов, пока не нахожу то, что искала.

– Ты что, куришь? – недоверчиво спрашивает она.

– Что? А ты думаешь, у тебя и на это монополия? – Я протягиваю ей пачку. – Будешь?

– Мама!

Я прикуриваю, глубоко затягиваюсь, на несколько секунд задерживаю дыхание и только потом выпускаю дым в потолок.

Она начинает загибать пальцы, считая улики:

– Ты плакала – это раз, ты куришь, ты пьешь вино как лошадь, будто завтра конец света…

– Конец света? – смеюсь я сатанинским смехом. – Ну, на этот раз ты попала в самую точку!

– Господи, мама, ты что, заболела? Может, позвать папу?

Из глаз ее уже текут первые слезинки, и она стряхивает их.

Я машу на нее рукой. Вино успокаивает меня, снимает все комплексы и запреты, мне сразу хочется все рассказать, во всем признаться.

– Нет, я прекрасно себя чувствую. Это просто…

Но тут я останавливаюсь. Если начну изливать чувства, обязательно придется рассказать правду. А этого делать нельзя. Гляжу на дочь и понимаю, что она не должна знать об этом, никогда. Нет, никогда.

– Правда, я прекрасно себя чувствую. Просто у меня приступ самобичевания и жалости к себе. – Я пожимаю плечами. – Такое бывает.

Она крепко меня обнимает, и я ощущаю, что ко мне прижимается тело уже созревающей женщины.

– Это тоже часть взрослой жизни, – делаю я виноватое лицо. – Частенько чувствуешь себя неудачницей, стервой, жалеешь о том, что неправильно себя вела, а переменить уже ничего нельзя.

– Но ты всегда ведешь себя правильно… поэтому и действуешь мне на нервы! – кричит Элла. – Всегда со мной такая терпеливая, даже когда должна отругать меня как следует или все рассказать папе. Вот и на дедушку никогда не сердишься, даже когда у него совсем крыша едет и ему сотню раз надо повторять одно и то же… ты всегда такая добренькая, все смеешься… и картины пишешь, лучше тебя художников я не знаю, и выглядишь прекрасно! На тебя все мужики оглядываются! Ты у нас просто «махотра»!

– Что-о? Какая такая «махотра»?

Она делает круглые глаза:

– Неужели не знаешь? Неприлично рассказывать!

– Придется рассказать, ведь мы договорились, мы с тобой взрослые женщины.

– Это сокращенное слово такое. Расшифровывается как «мамка, хочу тебя трахнуть». – Она морщит носик. – Это мне Джеми сказал. – Теперь дочь смеется. – Ты прости меня, мама, но это действительно комплимент.

– Да уж вижу, чего там! – Чувствую, что мне уже можно погладить ее по головке, и пользуюсь случаем. – Так, значит, если меня посадят в тюрьму, ты будешь носить мне передачи?

– Ну, мама, прекрати! – отталкивает она меня. – Ты ж не совершила ничего дурного…

Яркая вспышка молнии прорезает небо, и я считаю секунды: одна… две… три… четыре… пока оглушительный удар грома не прокатывается над самыми крышами палаток. Льет как из ведра, крупные холодные капли больно жалят щеки. Я пробираюсь по лесу, спотыкаясь о корни деревьев и упавшие ветки и фонарем освещая тропинку под ногами. Проходит всего минуты две, пока добираюсь до Орлы, но волосы уже прилипли к голове, в ботинках хлюпает вода. Она поджидает меня на берегу озера. Сюда нам ходить нельзя, потому что менее чем в сотне ярдов от берега расположен лагерь мальчиков. Где-то сразу за деревьями, совсем близко, в палатках сидят Юан, Каллум и еще несколько наших ровесников и, скорей всего, пьют вино.

Орла пускает по воде блинчики. Один из камешков подпрыгивает шесть раз и лишь потом тонет.

– Лучше вернемся! – кричу я, приближаясь. – Нам влетит! Парки сказала, что кишки нам выпустит, если застукает нас здесь, да еще ночью.

– Учись жить рисково, Грейс, и не трусь, прорвемся! – кричит подруга в ответ, швыряя еще один камешек. – Ну что такого она может с нами сделать? Турнуть из скаутов? – Она поворачивается и смотрит на меня. – И тебя это пугает? Мне, например, наплевать.

– Мне тоже, – признаюсь я.

Орла частенько обвиняет меня в том, что я боюсь рисковать, излишне осторожничаю. А еще в том, что мне не все равно, что обо мне подумают другие люди. Я не разделяю ее подход «да пошли они все…». Жаль, конечно, мне тоже хотелось бы так, но я думаю не только о себе. Меня давит груз ожиданий – мои родители так долго ждали моего появления на свет, они души во мне не чают, трясутся надо мной. Я – Грейс. Я всегда стараюсь со всеми быть вежливой. А также доброй и внимательной к другим людям. В школе у меня никогда не бывает неприятностей и скандалов. Учусь на «хорошо» и «отлично». Стараюсь делать все правильно и как следует.

Скоро полночь. Облака постепенно расходятся, на небе появляется полная луна, яркая, как серебряная монета. Но дождик все не прекращается, наполняя лес шелестом падающих на листья капель, бульканьем, журчанием воды, стекающей с согнувшихся под ее тяжестью веток в лужи. Вода падает и мне на голову, волосы насквозь мокрые, она течет по щекам и по губам. Холодная и свежая на вкус. Я запрокидываю голову и пью ее, не обращая внимания на капли, падающие мимо рта и стекающие под одежду. Скоро мне станет совсем холодно.

– Ну что, Орла? Про что ты хотела мне рассказать? – кричу я.

Подруга подходит ко мне вплотную.

– Как про что? Про Юана, конечно, – громко шепчет она мне на ухо.

– Что про Юана?

– Знаешь, а ведь я испытала его… ради тебя.

В недоумении сдвигаю брови:

– Как это – испытала?

– А вот так, испытала, ради тебя, понимаешь? Целоваться как следует, конечно, еще не умеет, но в остальном… – Она умолкает, смотрит вверх, словно созерцает звездное небо со всеми его вселенскими тайнами, потом снова смотрит на меня. – А в остальном… трахаль хоть куда.

Я гляжу на нее широко раскрытыми глазами; такое чувство, словно в живот мне вонзился ледяной клинок. Я промокла насквозь, мне холодно, но все равно в груди полыхает пожар.

– Господи, какое у тебя лицо! – смеется она, вода капает с ее ресниц, носа, прядей волос, с уголков растянутых в смехе губ, коварных, хитрых и все понимающих; «змея», сказал бы папа, глядя на нее сейчас. – Будто у тебя умерла любимая собачка.

Она толкает меня в плечо, ноги мои скользят по грязному берегу. Я падаю на колени, и мне едва удается удержаться и не шмякнуться лицом прямо в грязь. Мокрая земля пахнет горечью; я кашляю в руку, поднимаюсь, ставлю ноги между камнями и кустами вереска и убираю волосы с лица, закладывая за уши. Орла снова принимается «печь блинчики». Похоже, ей на все наплевать.

– Ты занималась сексом с Юаном? – кричу я.

– Что? – прикладывает она ладонь к уху. – Не слышу!

Я подхожу к ней, хватаю за плечи, притягиваю к себе и повторяю:

– Ты занималась сексом с Юаном?

Она смотрит мне прямо в глаза. В них раздражение, злоба и еще какое-то чувство, для меня непонятное.

– Как ты могла, Орла? Ведь можно было с кем угодно! Как ты могла!

– Да он для меня тьфу! – говорит она. – Трахни его сама, и покончим с этим.

Чувствую, кто-то дергает меня сзади. Не отпуская Орлы, оборачиваюсь. За спиной стоит Роза. Губы ее шевелятся, но я никак не могу разобрать, что она говорит. Не понимаю слов, они превратились для меня в какие-то загадочные звуки.

– Иди обратно в палатку, Роза! – ору я ей прямо в лицо.

Она вздрагивает, отступает, но куртки моей не отпускает.

Я снова поворачиваюсь к Орле.

– Да наплюй ты на него! – кричит она. – И забудь!

Она хохочет, черты лица ее в лунном свете кажутся жуткими, дикими и грубыми. Она крутит головой, и брызги разлетаются во все стороны. И тут до меня доходит, что она просто наслаждается моим шоком, получает от всего этого удовольствие. Она нарочно все спланировала и выбрала подходящий момент, чтобы сообщить мне. Мы в лесу одни, кругом никого. И мне не к кому здесь обратиться за помощью.

– Ну ты и стерва, – произношу я так тихо, что сама едва слышу себя.

Роза снова дергает меня, я поворачиваюсь и сильно толкаю ее назад, прямо на покрытый грязью берег, и опять разворачиваюсь к Орле.

– Стерва и сучка. Сволочь, стерва и сучка проклятая!

Я отвешиваю ей крепкую пощечину. Голова ее дергается, она едва не падает, но в последнюю секунду сохраняет равновесие и выпрямляется. Я снова бью, на этот раз она падает на колени и остается в этом положении. Даже не пытается сопротивляться, дать мне сдачи. Я бью ее снова и снова, пока не становится больно рукам, пока в них уже не остается никакой силы.

Я направляюсь обратно к лагерю, спотыкаясь о камни и упавшие ветки. Два раза ноги скользят по грязи, и я падаю, чувствую боль от удара, царапаю щеку. Встаю и шагаю дальше и наконец прихожу в лагерь. Вижу, рядом со складской палаткой стоит Моника.

– Я подумала, что это лучше убрать подальше от дождя, – говорит она, передвигая пластиковые коробки с кашей на завтрак и кухонную утварь под навес. – Нельзя, чтобы все промокло. Помоги мне, пожалуйста, если ты не против, конечно.

Я не обращаю на нее внимания, расстегиваю нашу палатку и в темноте нащупываю свой спальный мешок. Снимаю влажную одежду, бросаю в угол. Полотенце у меня в рюкзаке, сверху. Вытираюсь насухо, натягиваю пижаму. Вокруг слышно тяжелое, умиротворенное дыхание спящих. Костяшки пальцев болят. Я автоматически потираю их, думать не хочется, я изо всех сил оттягиваю момент, когда начну плакать.

Залезаю в мешок, сворачиваюсь в клубок, размышляю о том, что случилось.

Орла – моя ближайшая подруга. Была. Мы с ней очень дружили, так или не так? Как же она могла? А Юан? Как мог он?

Натягиваю мешок на голову. Все, больше я с ними не разговариваю. Орла мне больше не нужна. И Юан тоже не нужен.

Сегодня утром у нас визит – мы ждем Софи, патронажную сестру психиатрического отделения поселковой клиники, поэтому на работу ни Пол, ни я не идем. Пол сидит в своем кабинете, проверяет работы студентов, я на кухне жарю оладьи, любимое кушанье Эда. Это дает ощущение занятости. Но не вполне. Никак не могу забыть вчерашний день, ужасный ланч в Эдинбурге, Орлу с ее откровениями. Значит, она хочет стать монашенкой. Кто бы мог подумать?! Орла решила принять обет, постричься! В подростковом возрасте она не только отличалась совершенным равнодушием к религии, но всегда была задирой и хулиганкой, лгуньей, обманщицей и плутовкой. В ней никогда не было ни тонкой чувствительности, ни смирения, и, оглядываясь назад, я сама поражаюсь, как это я могла оставаться ее подругой столь долго.

Никак не могу забыть ее прощальное условие: десять дней. У меня десять дней, чтобы объяснить Полу, как на самом деле умерла Роза, иначе явится Орла и сама это сделает. Но я представить не могу, как можно ему рассказать про такое, и с ума схожу от тревоги. В душе теплится робкая надежда, что она передумает и не нужно будет ее переубеждать. До нашей вчерашней встречи она не знала, что я вышла замуж за отца Розы. И этот факт должен заставить ее передумать. Я в такой ситуации обязательно передумала бы. Но это слишком оптимистическая позиция. Гораздо верней будет пессимистическая: я не Орла. И когда она рассуждала о совести и покаянии, на лице ее было написано нечто совсем другое, и тон голоса подтверждал это. А когда я ушла, она самодовольно ухмылялась. Я в этом нисколько не сомневаюсь.

Стараюсь сосредоточиться на позитивном: вчера вечером мы с Эллой сблизились, чего уже давно не было. И выяснилось, что они с Джеми еще не успели зайти так далеко, чтобы заниматься сексом, просто она беспокоилась, что это может случиться, и решила позаботиться заранее. Они собирались использовать «двойной голландский» метод: презервативы и пилюли. Она советовалась с врачом, тот рассказал ей о побочных эффектах этих таблеток. Она принимает их еще всего только две недели и рассказывала об этом с легкой печалью в глазах.

– Мама, скажи, ведь я не очень легкомысленная, правда? – спросила она.

– Мне нравится, что ты со мной так откровенна, – отозвалась я, и мы с ней рассмеялись, прямо как две самые близкие подруги.

Я сама не ожидала, что у нас так получится, слава богу. Не думаю, что это продлится долго, но мне все время хочется вспоминать о вчерашнем вечере, с удовольствием смаковать каждое произнесенное слово и радоваться, что в кои-то веки мне удалось взять правильный тон с дочерью. Но эта радость омрачается иными мыслями, разумеется об Орле. Я понимаю, что не так надо было вести себя с ней, а я не сдержалась, стала орать, выскочила из ресторана как дура – этого нельзя было делать. И вот теперь ситуация зависла в состоянии тревожной неопределенности.

Гляжу в кухонное окно: там Эд занимается прополкой клумбы. Стоит на коленях, подложив циновку, время от времени перенося вес с одной ноги на другую. У него артрит, больные суставы, и я понимаю, что работа в саду дается ему нелегко, он страдает от боли, но упорно ковыряется в земле – Эд обожает это занятие.

– Не могу же я часами сидеть в кресле и ничего не делать, – говорит он. – Может, я и больной, но не совсем же развалина.

Я восхищаюсь его мужеством, его исключительным упорством. Его принцип: «Каждый день и не спеша», – и сейчас у него, похоже, как раз такой хороший день.

На кухне появляется Пол и начинает возиться с тостером.

– Элла говорит, он сломался.

– Сигнализатор дыма сработал, когда ты прогуливал Мерфи, но я думаю, он просто заблокирован, – сообщаю ему. – Она вечно сует туда эти толстые булочки к чаю.

Он несет тостер к черному ходу, переворачивает над мусорным ведром и трясет, высыпая крошки. Я наблюдаю, забыв про свои оладьи. Он на двенадцать лет старше меня, но не могу сказать, что между нами заметна разница в возрасте, ну, разве что росли мы, увлекаясь разными стилями музыки и группами. Но для нас это никогда не было проблемой. Как и у многих других, в семейной жизни у нас бывало всякое, но, несмотря ни на что, я ни минуты не сомневалась и не сомневаюсь в том, что люблю его, что, выйдя за него, я сделала правильный выбор.

Муж ставит тостер на место, и я беру его за руки:

– Слушай, а почему бы нам не отправиться в Австралию пораньше? Прямо сейчас. В выходные, а?

Он смеется:

– Но я же еще не получил согласия из университета.

– Неужели ты думаешь, что тебя могут завернуть? Твое заявление – просто формальность.

Он снова смеется:

– Давай не будем педалировать, родная. Да и куда нам спешить?

– При чем здесь спешить? Просто сделаем это спонтанно, сорвемся с места и…

Я продолжаю настаивать. Мне вдруг приходит в голову, что это самое простое и верное решение. Вряд ли Орла помчится за нами в Австралию.

– Но у девочек еще школа. И Элла… должна же она потрясти всех нас в роли Джульетты.

– Да не думаю, что она станет сильно возражать. И завтра у них день рождения, вечеринка. Успеют попрощаться со всеми друзьями. – Я крепко обнимаю его, потом немного отстраняюсь, заглядываю в лицо. – Ты только подумай! Воплотятся все наши планы, все, о чем мы с тобой мечтали.

– Да они и так воплотятся! Через какие-то два месяца.

– Ну пожалуйста, – выжимаю из себя улыбку. – Я просто хочу, чтобы мы все были вместе, как одна семья.

– Но мы и так живем все вместе, как одна семья, а у тебя ведь еще заказ. Картину для Марджи Кэмпбелл кто будет заканчивать? Да и дом там надо снять, на это тоже нужно время. – Он берет в ладони мое лицо и целует. – И мне на работе надо все закончить. Всегда остаются разные пустяки, надо с ними разбираться. Сама знаешь…

– Послушай, Пол, я…

Умолкаю, не зная, что сказать дальше. Не могу же я взять и все ему рассказать. Когда я выходила замуж, у меня мелькала мысль, что можно признаться ему в случившемся с Розой, что мы достаточно близки и он простит меня. Что будет такой момент, возможность, благоприятные условия, я покаюсь и искуплю все, что натворила. Мы с Полом часто говорим о Розе, но, увы, момент истины так и не наступил, и я постепенно привыкла к мысли, что никогда не смогу рассказать ему.

Он ждет, по глазам вижу, но не торопит меня. Помню, однажды я читала где-то про самые необходимые качества супругов, обеспечивающие долгий и счастливый брак: терпение, чувство юмора, доброта… и умение прощать. Знаю, что первыми тремя качествами Бог Пола не обделил. Но вот умение прощать… это требование несколько иного рода. Зато я знаю, как он понимает ответственность. Он всегда хотел выяснить, кто ответственен за смерть Розы, и я уверена: если он когда-нибудь узнает, то виновника обязательно призовет к ответу. Одного я не могу предположить: что он станет делать, когда узнает, что эта ответственность лежит на мне.

– В чем дело? Я же вижу, тебя что-то беспокоит, – говорит он, дергая меня за прядь волос. – Давай рассказывай.

– Пол…

Я все не решаюсь, я помню, если правда вылезет наружу, обратно ее не затолкаешь. И всю оставшуюся жизнь мне придется расхлебывать последствия. На нашем браке можно будет поставить крест, вся жизнь пойдет по другим рельсам, а девочки… Боже, что будет с девочками?!

– Грейс!

Надо же что-то сказать, но что? Я не могу рисковать, не могу рассказать ему про Розу, про мое участие в ее гибели. Но ведь как-то надо предупредить его о том, что на горизонте появилась Орла.

– Понимаешь… нам угрожает опасность… нет, не жизни, конечно, – быстро говорю я, чтоб он ничего такого не подумал, я ведь хорошо знаю, как он беспокоится о безопасности девочек. – Нашему счастью угрожает опасность.

Он как-то неуверенно улыбается и едва заметно качает головой:

– Что за опасность такая?

– Дело прошлое, но…

– Ну так что же?

– Когда-то давно… я совершила один ужасный поступок.

Он смотрит на меня, обдумывает мои слова.

– Наделала долгов и скрывала это?

– Нет. Я…

Он берет меня пальцами за подбородок и поднимает лицо, чтоб смотреть мне прямо в глаза:

– У тебя завелся любовник?

– Нет. Просто я… Понимаешь… предположим, если кто-то придет к тебе и станет говорить обо мне, – я уже тороплюсь поскорее высказаться, – станет рассказывать про меня что-то нехорошее, чего ты не знал и даже представить себе не мог… ты станешь его слушать?

Он даже вздрагивает и слегка отстраняется:

– Ты это серьезно?

– Да.

Я прислоняюсь к столешнице и жду, пока он все обдумает. Он же ученый. Он живет фактами, выкладками и доказательствами. Информации я ему предоставила, конечно, с гулькин нос, но он все равно размышляет, из вежливости.

– Значит, говоришь, предположим? – Он вскидывает брови и кивает. – Приходит человек и рассказывает, что ты что-то такое совершила… когда?

– Довольно давно.

– Еще до нашего с тобой знакомства?

– Да.

– Это преступление? С точки зрения закона?

– Очень может быть.

– Но тебе сошло с рук?

– Да… Вообще-то, не совсем! – быстро поправляюсь я. – Мне не сошло с рук. Может, внешне это и выглядит так, но я за это дорого заплатила. – Я тяжело вздыхаю. – Да, я считаю, что заплатила дорого.

– Ну тогда все в порядке, – говорит он, проводя тыльной стороной ладони по моей щеке. – Да, я не стал бы слушать никого, кто бы там что ни говорил. И если ты считаешь, что я не должен ничего знать, пусть так и будет. – Он пожимает плечами. – Впрочем, как-то странно все получается, Грейс. – Улыбается смущенной, даже несколько болезненной улыбкой. – Не знал я, что у нас с тобой могут быть друг от друга секреты… но… ладно, все равно. – Он решительно кивает. – Это случилось до нашего с тобой знакомства, и я признаю твое право… у тебя была своя жизнь.

– Спасибо тебе.

На глаза наворачиваются слезы, и я усиленно моргаю, чтобы муж не заметил.

– А с чего это ты вдруг об этом заговорила?

– Да так… просто вспомнила, – пожимаю я плечами. – Ты же знаешь, как это бывает. Возраст, время.

– Только ответь мне на один вопрос, – слегка хмурится он. – Тебе не нужно приводить подробности, но мне интересно знать… почему ты не можешь взять и все рассказать мне?

И взгляд у него такой мягкий, обнадеживающий. Мы с ним вместе уже больше двадцати лет, но на пальцах одной руки я могу посчитать, когда мы причиняли друг другу боль. Однажды, когда мы были во Франции, отдыхали на пляже, потерялась Элла. Он тогда очень на меня рассердился, обвинил в беспечности и разгильдяйстве. И потом, уже через несколько месяцев после того, как мы вернулись в Шотландию, у меня была жуткая депрессия и я то и дело ловила на себе его взгляд, он смотрел на меня украдкой, словно боялся усилить мою апатию, боялся, что я совсем размагничусь.

– Не могу, – шепчу я. – Боюсь, что ты навсегда разлюбишь меня.

Он сразу протягивает ко мне руки, и я приникаю к нему всем телом, обвиваюсь вокруг него, как вьюнок вокруг тростинки. Так мы и стоим минуту или даже больше, пока у меня не кончаются слезы, потом он отстраняет меня на расстояние вытянутой руки, заглядывает в глаза.

– Слушай меня внимательно. Я прекрасно знаю, какая ты. Я знаю, что ты хороший, добрый человек. И что бы там у тебя ни было в прошлом, это все не имеет никакого значения! Я никогда не перестану любить тебя. Запомни это. Никогда.

Его слова ложатся мне прямо на сердце, проникают в самые его глубины, и на мгновение все мои страхи приглушаются, но почти сразу же я понимаю, что это чувство долго не продлится.

Он смотрит куда-то мимо меня, в сторону входной двери.

– Похоже, машина Софи. Ты готова к ее визиту? Или попросить, чтоб приехала в другое время?

– Нет, все в порядке, – улыбаюсь я бледной улыбкой. – Ты прости меня, я наделала столько шума.

– Полагаю, что в целом все это дело яйца выеденного не стоит. – Пол быстро обнимает меня. – Так что давай забудем об этом.

Он направляется к выходу, и сразу там, где он только что стоял, становится пусто и холодно. Я споласкиваю лицо под краном, выхожу через черный ход, делаю несколько глубоких вдохов, окончательно проглатываю слезы и нацепляю на лицо улыбку, которой встречу Софи, когда она войдет на кухню.

– Ну, Грейс, как дела, как наш пациент?

Софи – невысокая темненькая женщина, от нее так и веет спокойствием и уверенностью. Она склоняет голову набок.

– У вас все в порядке? Щеки у тебя какие-то красные… Что-то случилось?

– Нет-нет, все в порядке. И к Эду это не имеет отношения. Сама знаешь, две взрослые дочери, у них вечно проблемы.

Чувствую себя виноватой, свалив все на девочек, но так проще всего отделаться от ненужных вопросов.

– У меня все это еще впереди. Моим парням два и четыре годика, а третий здесь, на подходе, – осторожно гладит она вздувшийся живот. – Чувствую, еще один футболист. Зато одежды нужно будет меньше. Станет донашивать за старшими.

– Два зайчика, значит?

Она кивает.

– Наслаждайся, пока маленькие. – Передаю ей чашку с чаем. – Это время пролетает в один миг. Бегают в памперсах, а потом глядишь, а он уже выше тебя ростом и заявляет, что ночевать домой не придет.

– А, Софи! Как жизнь? – кричит Эд, входя в кухню и протягивая ей руку. – А я тут, понимаешь, огородом занялся. Погода прекрасная, надо пользоваться.

Садимся за стол, и Софи достает из сумки тетрадку с историей болезни.

– Ну вот, в прошлом месяце мы говорили о провалах в памяти и о том, как с ними бороться.

– Да, – отзывается Эд, доставая из заднего кармана блокнот. – Я тут делаю заметки, чтобы не забыть, кто приходил в гости, о чем говорили и все такое. А Грейс, спасибо ей, специально выписала для меня кое-какие вещи. Они у меня здесь.

Он открывает тетрадку.

– Вот тут телефонные номера, которые могут понадобиться. – Он надевает очки. – На этой странице – что надо делать, если заблудился. А здесь – что делать перед тем, как лечь в постель… выключить телевизор, запереть дверь и так далее. – Он криво усмехается. – Конечно, от этой тетрадки мало толку, если я забуду, что надо в нее заглянуть, когда я что-то забуду. Что тогда будет, а?

У Софи есть целый набор обнадеживающих фраз, и сейчас она прибегает к одной из них:

– Надеюсь, Эд, этого не случится. Тут все касается периодично повторяющихся, ежедневных, рутинных действий. – И она сразу меняет галс: – Ну а как общее самочувствие? Как развлекаетесь?

– Самочувствие прекрасное. Два или три раза в неделю играю в боулинг. – Он смотрит на меня. – Да и в доме у меня есть чем заняться.

– Эд у нас в семье просто незаменим, – говорю я. – Ухаживает за садом, заменяет ручки для дверей, ходит по магазинам, в общем, без него как без рук. Где что сломалось или куда сходить – он тут как тут.

Эд благодарно улыбается, а Софи записывает несколько слов в историю болезни.

– А как у вас с памятью?

– Ну, провалы бывают, конечно. Я уже не тот, что прежде, но в целом, мне кажется, справляюсь. С числами бывают трудности, забываю, как складывать, отнимать, ну и… людей иногда не узнаю.

– По вечерам мы обычно играем в скраббл, – вступает в разговор Пол. – Очень помогает не забывать некоторые слова.

– И еще мы скоро едем в Австралию, ждем не дождемся, – говорит Эд. – Вот об этом я вряд ли забуду! Скоро придет письмо, и тогда… – Он шлепает Пола по коленке. – Я уверен на все сто, заявку Пола обязательно примут, и тогда мы будем жить рядом с моей дочерью Элисон. И свободное время будем проводить вместе.

Софи начинает расспросы об Австралии, и я уже не слушаю, совсем отключаюсь, только киваю и улыбаюсь там, где это необходимо. Но в голове настойчиво звучит голос Орлы, и как ни стараюсь я прогнать мысли о ней, они бумерангом возвращаются и изводят меня. Тогда я пытаюсь разложить все по полочкам – то, что знаю наверняка, и то, что более или менее вероятно. Значит, Орла уходит в монастырь, а перед этим желает очистить и успокоить свою совесть. Если она обнародует правду о той ночи, меня найдут хоть на краю света. И в результате – полная катастрофа.

Попытка все рассказать Полу была ошибкой, больше такого не повторится. Я машинально обратилась к нему, чтоб он меня успокоил, утешил, но в этом деле он мне вряд ли чем-то поможет. Я убедилась, что он меня любит и полностью на моей стороне, но это слабое утешение, поскольку фактически я обманываю его. Он поддержал меня, не имея на руках всех фактов. Узнай он, что я на самом деле от него скрываю, уверена, придет в ужас и посчитает это предательством. И сомневаюсь, что когда-нибудь простит меня. Я хотела еще раз убедиться в том, что он меня любит, а в результате стало еще хуже. Один обман нагромождается на другой… у меня ощущение, что я стою на скользком склоне и, пока еще не поздно, мне надо как можно скорей перебраться в безопасное место.

Одна из девочек моего звена падает мне прямо на голову.

– Ой! Анджела!

Я отталкиваю ее и потираю ушибленное темя.

– Извини, Грейс, – хихикает она и, пытаясь сунуть вторую ногу в штанину, прыгает в крохотном пространстве между спальными мешками. – Никак джинсы не могу надеть.

– Сидя надо надевать, тогда никого больше не покалечишь.

Я достаю из рюкзака одежду, натягиваю на себя. Линн еще спит. Мэри и Сьюзан уже при полном параде.

– А где Роза?

– Наверно, в туалет пошла, – сообщает Анджела.

Теперь у нее обе ноги в одной штанине, она мелкими прыжками передвигается по палатке и вдруг валится во всю длину прямо на спящую Линн. Та немедленно начинает молотить по воздуху руками и опрокидывает кружку с водой на бумагу с характеристикой Мэри для получения знака отличия. Мэри тут же выходит из себя и начинает орать. Господи, когда все это кончится?! Я почти всю ночь не спала, а когда впадала в забытье, передо мной возникало лицо Орлы, неестественной величины, суровое и беспощадное.

Глаза у меня опухли, соль от высохших слез натянула кожу. Я хватаю мыльницу, расстегиваю палатку и выхожу на воздух, где солнышко еще только показалось и едва начало пригревать землю. По всей территории лагеря видны огромные лужи после ночного дождя. Дрова, сложенные в кострище, намокли. В смысле завтрака это не сулит ничего хорошего.

Семь часов утра, и большинство звеньевых уже встали. Прошедшая ночь кажется каким-то кошмарным сном. «Могла ли я представить себе такое?» Оглядываюсь, ищу глазами Орлу. Ага, вон она. Где-то нашла сухих дров и сооружает костер с девочками из своего звена. Наклонилась и пытается раздуть пламя. Одна из девочек о чем-то ее спрашивает, и она поднимает голову. На щеке виден синяк, а рядом с правым глазом большая царапина – это след моего перстенька. Ночью я этого не заметила. Сердце сжимается, я снова вспоминаю ее слова: «Я испытала его, ради тебя. Целоваться как следует еще не умеет, но в остальном… трахаль хоть куда».

Мне снова хочется кричать на весь лагерь, но тут мисс Паркин, слава богу, свистит в свисток:

– Девочки, построились по звеньям! Кто сегодня дежурит по кухне?

Руки поднимает звено Фей.

– Всем бутерброды с ветчиной. Начинайте. Все, что нужно, найдете в складской палатке.

Она оглядывает остальных:

– Так, Сандра, заправь рубашку. Анджела, прекрати хихикать. Грейс! А где Роза?

Я оглядываюсь и в первый раз замечаю, что Розы с нами нет. Это очень странно, обычно она не отходила от меня ни на шаг, с той самой минуты, как мы сели в автобус. Гляжу поверх голов, надеясь увидеть ее где-нибудь между деревьями с хворостом или с ведерком воды. Ей нравилось быть полезной. И вдруг вспоминаю подробности минувшей ночи. Вспоминаю, что она подошла ко мне и хотела что-то сказать, но мне было не до нее. И я оттолкнула ее. Да-да, я хорошо помню, что оттолкнула ее. Довольно сильно, и если бы она содрала кожу, скажем, на коленке или больно ударилась локтем, я бы услышала, как она плачет, несмотря на шум дождя. Может, она обиделась и сидит сейчас где-нибудь дуется?

– Пойду поищу ее, мисс Паркин. – Выхожу из круга. – Наверно, ботинки чистит или еще что…

– Давай побыстрей, Грейс. Орла, сходи и ты с ней.

Я уже почти на опушке леса.

– Не надо! Сама справлюсь! – кричу я. – Она где-то недалеко!

Уж с кем, с кем, а с Орлой я не хотела бы сейчас оказаться рядом. Я думаю о Юане, представляю, как они целуются, как он шарит языком у нее во рту, лапает ее где только можно. Ну и так далее. Меня бросает в дрожь. Черт бы его побрал! Как он мог? Ведь он встречался со мной, мы с ним гуляли, все это видели.

Слышу, меня догоняет Орла:

– Подожди!

Уже почти догнала.

– Проваливай к чертовой матери, Орла! – Я что было сил отталкиваю ее. – Ты мне больше не подруга, понятно? Не подходи ко мне.

– Ой-ой-ой! – Она снова хватает меня за руки. – Да я просто дразнила тебя! У нас ничего не было, нужен он мне! Он тебя любит, только тебя! Все это знают.

Я складываю руки на груди и гляжу на нее в упор. Ох, как хочется ей поверить, но я столько раз видела, как она нагло лжет всем подряд: учителям, родителям, нашим ровесникам. Глазом не моргнув и без зазрения совести. Лжет интуитивно, вдохновенно, естественно, как дышит, глядя при этом такими невинными глазками, что в ее ложь всегда легко поверить.

– Откуда мне знать, что ты не врешь? – спрашиваю я.

– Как откуда? Мы же с тобой подруги. Лучшие подруги, забыла?

Волосы ее спутались, как попало разбросаны по плечам, отдельные пряди торчат над головой. Под глазом синяк, на щеке царапина, лицо жутко бледное, такого я у нее еще не видела, и мне приходит в голову, что она тоже всю ночь не спала.

Но все же глаза выдают ее. Бегают глазки, беспокойно бегают. Ясно вижу в них тревогу и даже какое-то уныние. И вспоминаю кое-что еще.

– А почему ты не хотела дать мне сдачи? – спрашиваю я.

– Потому что ты была права. Так мне и надо.

– Но ты же утверждаешь, что ничего между вами не было.

– Ну да, не было.

– А почему ты сразу мне не сказала?

– Почему-почему… Потому. – Она сует руки в задние карманы джинсов и пожимает плечами. – В общем, я заслужила.

Такой ответ ничего для меня не проясняет, но мне все равно становится жалко ее. Стоит передо мной, такая несчастненькая, будь она трижды проклята.

– Давай потом поговорим об этом. Сейчас надо Розу поскорей найти. Пойду посмотрю возле пруда.

Она прикладывает ладони ко рту:

– Роза! Пора завтракать!

Я с трудом продираюсь сквозь заросли папоротника и кустов ежевики.

Сейчас мне гораздо легче, дышится как-то свободней. Делаю несколько глубоких вдохов. Я еще не совсем верю, что она говорила правду, неубедительно как-то, но теперь все видится не в таких черных красках, как ночью. Надо бы сейчас как следует вымыть лицо и руки. Я становлюсь на колени, достаю из сумки мыльницу, наклоняюсь к воде. Мама снабдила меня ландышевым мылом. «Когда нет подходящих условий, запах ландыша скрасит вам существование».

Вытираюсь футболкой, откидываюсь спиной на скалу. Кругом тишина, слышен только голос Орлы и в ветках деревьев отрывистые крики черных дроздов, обсуждающих какие-то свои дела. Воздух необычайно тих, неподвижен, солнечные лучи пригревают щеки. Чувствую, что постепенно снова проваливаюсь в сон, беру себя в руки, встаю, машинально отряхиваю обеими руками спину, оглядываю берега озера. Розы нигде не видно.

И вдруг замечаю в воде, футах в двенадцати, куртку. Отсюда плохо видно, но похоже, форменная куртка нашего лагеря. У нас у всех одинаковые синие водонепроницаемые куртки с надписью на левой стороне груди «Герл-гайд» и номером отряда. Это мама Анджелы постаралась, она работает на швейной фабрике.

За моей спиной сквозь кусты пробирается Орла.

– Здесь ее нет. Пошли обратно, а то ветчины не достанется.

Она останавливается рядом:

– Чем это так хорошо пахнет?

– Ландышевым мылом, – отвечаю я, указывая носком ботинка на сумку с туалетными принадлежностями. – Ты же знаешь, мама всегда обращает внимание на подобные мелочи.

– Не то что моя. Все выходные меня нет дома, а ей хоть бы что. Будто не замечает.

Я протягиваю руку:

– Смотри, кто-то из наших куртку потерял.

– Да ну ее, – небрежно говорит она, – потом за ней вернемся.

Но я уже ищу подходящую палку, подлинней, чтоб достала до куртки.

– Погоди, сейчас я ее выужу.

Снимаю обувь и носки, закатываю джинсы и вхожу в воду. Подцепляю палкой куртку. Пытаюсь подтянуть, но что-то плохо получается.

– Зацепилась, что ли… Сейчас подберусь поближе.

Выхожу из воды и снимаю джинсы.

– Здорово ты меня разукрасила, – говорит Орла; она лежит на скале, потирает щеку. – Между прочим, болит, зараза.

– Будешь знать, как болтать что попало. Мало еще получила.

Снимаю футболку, бросаю на джинсы и снова вхожу в воду. Вода холодная, захожу выше колена, у меня перехватывает дыхание.

– Надеюсь, хозяйка куртки скажет спасибо.

– Отправим скрести кастрюли, – говорит Орла. – Парки собиралась приготовить на обед ирландское рагу. Рагу на костре, представляешь! Совсем спятила.

Вода уже доходит до бедер, и я останавливаюсь. До куртки остается всего несколько футов, она покачивается на волне, поднятой мной, слегка разворачивается. Рукав становится ближе. Хочу подцепить его палкой, но останавливаюсь, моргаю, еще раз и еще. Глазам своим не верю. Из рукава торчат пальцы.

– Ну что ты там застряла? Давай быстрей! – раздраженно кричит Орла. – Роза небось давно уже в лагере, уплетает остатки ветчины.

Я поворачиваюсь к ней:

– Орла… там… я…

Не могу продолжать, голос пропал.

– Что там у тебя? – Она хмурится, смотрит на конец палки. – Это еще что?..

Орла с шумом заходит в воду, мы вдвоем хватаем тело, подтягиваем к берегу и вытаскиваем на сушу. Переворачиваем, и из наших глоток одновременно раздается отчаянный визг. Это Роза. Наша красавица с белокурыми волосами… Роза. Посиневшее лицо раздулось, в волосах водоросли и какие-то щепки.

– Черт, черт, черт… Грейс! Черт побери!

Тело ее жесткое и холодное. Я поворачиваю его на бок, жму на спину, чтобы выдавить из легких воду. Изо рта льется, но совсем немного. Снова кладу на спину и разок ударяю в область сердца. Потом щупаю в нижней части груди и начинаю делать непрямой массаж. Нажимаю на грудную клетку, считая движения… пять, шесть, семь… потом вдуваю воздух ей в рот. Изо рта ее страшно воняет, но мне удается подавить позыв к рвоте.

– Сбегай за мисс Паркин, Орла! – кричу я, задыхаясь. – Нужна ее помощь.

– Грейс! Она же мертвая! – Орла пытается оттащить меня от Розы. – Ты что, не видишь? Она давно умерла.

– Не может быть…

Я морщу лоб, эти слова заставляют меня попятиться, я тру ладони о голые ноги, широко раскрыв глаза, гляжу на Розу, точнее, на то, что от нее осталось. А осталось одно лишь тело. Глаза бесцветные, пустые, в них нет больше ни капельки духа, благодаря которому это тело было Розой. В голове моей совсем пусто, ни единой мысли. Все кажется бессмысленным, и ни одно слово не способно хоть как-то помочь осмыслить ситуацию. Оглядываюсь на Орлу.

Руки и ноги ее дергаются, все тело какое-то кривое.

– Это… – Она хватает себя за волосы и протяжно стонет.

Я накрываю лицо Розы футболкой. Нельзя, чтобы она лежала вот так, с открытыми глазами, и смотрела на происходящее.

– Это все ты… – Орла закрывает ладонью рот. – Это ты…

– Что ты такое говоришь! – в ужасе кричу я.

– Это же ты толкнула ее!

– Что?

– Она была в палатке, когда ты вернулась?

– Не знаю.

– Подумай и вспомни, Грейс. – Глаза Орлы широко раскрыты, взгляд лихорадочный. – Вспоминай.

Я пытаюсь вспомнить. Я не проверила, лежит ли Роза в спальном мешке. Вообще никого не проверила. Мне это и в голову не пришло. Я была слишком расстроена. А потом я вдруг вспоминаю, как Роза стояла ночью за моей спиной и тянула меня за куртку. Как сейчас вижу: я поворачиваюсь к ней, мы стоим вот на этом самом месте. Она пытается мне что-то сказать, но я не могу разобрать ни слова, мне не до нее, я не даю ей повторить.

Я опускаю глаза, гляжу на свои руки. Тяжкий груз ложится мне на сердце.

– Господи! Я же толкнула ее. Я толкнула ее, и она упала.

Орла испускает какой-то стон и длинными шагами начинает мерить берег, спотыкаясь о булыжники, кочки, поросшие травой, один раз чуть не падает, но в последний момент успевает сохранить равновесие.

– Думай, думай, думай, – стучит она кулаком по собственной голове. – Надо срочно придумать, что будем говорить.

А у меня в ушах поет чей-то отчаянный голос: «Она мертвая… она мертвая…»

До меня доходит вся чудовищность этих слов, меня начинает трясти, я поворачиваюсь к кустам, начинается рвота, меня буквально выворачивает наизнанку. После нескольких приступов чувствую, что в желудке уже пусто, а во рту одна кислота.

– Только спокойно! – Орла хватает меня за плечи, ногти ее больно впиваются в кожу. – Тебя могут обвинить в убийстве.

– В убийстве?

Тыльной стороной ладони я вытираю губы. Мысленно представляю, что меня ждет: бледные лица родителей, мое имя во всех газетах, решетки тюрьмы. Внутри все холодеет, ноги как ватные.

Орла подхватывает меня и, прижав к своему бедру, подводит к дереву и прислоняет спиной к стволу.

– Но это произошло случайно. Это просто несчастный случай. Господи, Орла. Это же был несчастный случай.

Я гляжу на лежащее на земле тело Розы:

– Нарочно я бы никогда такого не сделала.

В груди словно огромный камень, давит так, что я не могу вздохнуть. Задыхаюсь, хватаюсь за горло, пытаюсь прокашляться, но не могу.

Орла с силой отвешивает мне пощечину. Я вздрагиваю, прикусываю язык, кричу от боли.

Она трясет меня за плечи:

– Послушай! Тебе все равно могут предъявить обвинение. Давай ничего никому не скажем про прошлую ночь. Ни слова, слышишь? Нас здесь не было, мы ничего не видели и ничего не слышали, – шепчет Орла.

В одном конце помещения расположился диджей. За его спиной вспыхивают разноцветные лампочки, постоянно меняя цвет и отбрасывая тени на потолке. Дейзи одета в джинсы и простенькую черную кофточку со стоячим воротничком, лицо ее сияет каким-то переливчатым счастьем. На Элле лосины, раскрашенные под леопарда, золотистые туфельки без каблуков и черная юбочка с оборками. Да еще ярко-розовая футболка с вызывающей надписью искрящимися буквами «Суперстерва». Волосы лежат на спине, высоко зачесанные на одну сторону, – прическа имитирует какой-то тропический цветок. Вокруг них толпятся друзья и подруги. Сестры открывают пакеты с подарками – Дейзи аккуратно кладет пустые на стоящий рядом стол, Элла бросает себе под ноги.

Оставляю их за этим занятием, иду расставлять тарелки, бутылки с напитками и бумажные стаканчики. Потом выношу мешок с мусором на улицу и закуриваю. Господи, как я устала бороться с тревогой, растущей в душе, как ядовитый гриб. Не успеваю выкурить и половины, как вдруг слышу за спиной голос Юана:

– Что я вижу! Ты же бросила! Не выдержала?

– Да не в этом дело. При таких стрессах кто угодно закурит.

Он спускается по ступенькам, подходит ко мне, и я протягиваю ему сигареты и зажигалку. Он вынимает одну, прикуривает и, щурясь, смотрит в небо. Оно все усеяно яркими мерцающими звездами, они так близко, что кажется, можно рукой достать.

– Ну, как прошло у вас в Эдинбурге?

– Ужасно, – признаюсь я. – Хуже не придумаешь.

Он пускает над моей головой струю дыма:

– Неужели собирается рассказать Полу, как умерла Роза?

– Угу.

Он вздрагивает и бледнеет:

– Вот зараза.

– Именно, – пожимаю я плечами, понимая что дело безнадежно. – Ей, видите ли, надо совесть очистить. Она уходит в монастырь.

Он сухо усмехается:

– Чушь собачья. Из нее такая же монашка, как из меня папа римский.

– Я тоже не знаю, верить ей или нет, но не раз бывало, что некоторые монахини как раз и начинали как отчаянные грешницы, пока на них благодать не снизошла.

– Она была хуже чем грешница. Жестокая, злобная, циничная стерва, при этом очень опасная. От нее так несло бедой и угрозой, Грейс. – Он тычет в мою сторону сигаретой. – И она из тех, кого можно было поиметь где-нибудь за сараем. Та еще девица.

Я резко поворачиваюсь к нему:

– И ты тоже имел ее за сараем?

– Может быть.

Я вздрагиваю и выпрямляюсь:

– Может быть?

Он спохватывается и делает вид, что ему стыдно.

– Ну так что, было или нет?

– Думаю, вполне могло быть. Не за сараем, конечно…

– Могло быть или было?

Он вздыхает:

– Ну было.

– Ты никогда не говорил мне об этом. Господи, Юан! Твою мать!

Он тянет ко мне руку, но я отстраняюсь.

– Да это для меня ничего не значило, а еще меньше для нее, честное слово. И вообще, какая разница?! – кричит он.

– Не ори! – Я бросаю взгляд в сторону лестницы, но там все тихо. – Когда это было? Скажи точно, когда ты с ней занимался сексом?

– Да двадцать с лишним лет назад! Я был еще девственником. И был сильно сексуально озабоченным.

– А поточнее нельзя? Юан!

Он пожимает плечами.

– Это было перед гибелью Розы, да?

– Не помню.

– Постарайся вспомнить!

– Да что такое? – Он тянется ко мне, гладит по руке, на которой выступили пупырышки гусиной кожи. – Зачем тебе это?

– Прошу тебя, вспомни.

Я уже едва сохраняю спокойствие. На это тоже требуются силы. Господи, ну почему мы с Юаном не говорили об этом раньше? И вдруг до меня доходит. Как почему? Да потому что я поверила ей. Поверила, когда на следующий день она сказала, что все выдумала. Что никаким сексом с Юаном не занималась. «С какой стати?», – сказала она.

– Ну постарайся… пожалуйста.

Он смотрит куда-то в пространство, несколько секунд размышляет.

– Это случилось, когда мы были в Йоркшире, на экскурсии в пещерах… нужно было для экзамена по географии. Жили в палатках возле молодежной турбазы. Все как обычно, после отбоя никаких контактов с противоположным полом, мы, само собой, нарушали, и вот… – Он вскидывает брови. – Сам не знаю, как получилось, что мы с Орлой оказались в одной палатке в спальных мешках рядышком. Остальные тусовались на свежем воздухе. Ну… и я начал типа приставать к ней. – Он на мгновение умолкает. – А она, похоже, прекрасно знала, чего я хочу и чего она хочет. Все сделала сама. В общем, все было…

– Она заранее все подстроила, – перебиваю я. – Она знала, что ты мне очень нравишься.

Расхаживаю туда-сюда мимо мусорных баков и, загибая пальцы, подсчитываю дни.

– Значит, так, в марте тебе исполнилось шестнадцать. В апреле вы отправились на экскурсию. Пятого мая мы начали встречаться. Роза погибла пятнадцатого июня.

Сажусь на нижнюю ступеньку, ноги не держат.

– А почему ты не сделал это со мной?

– У тебя по географии экзамена не было. Ты с нами не ездила.

– Да почему обязательно именно тогда? В любое другое время не мог? То есть я имею в виду, тогда… – спохватываюсь я.

– Грейс…

Он грустно смотрит на меня, протягивает руку, но я далеко, не достать, и рука его повисает в воздухе.

– Ну да, это было, когда Роза погибла. Вот именно. – Он пожимает плечами. – А ты тогда вообще ничего кругом не замечала.

Он, конечно, прав, но больно слышать, когда он произносит это вслух. Не могу поднять на него глаза.

– Прости, мне надо в туалет.

Иду наверх, с улыбкой прохожу мимо юной парочки, открываю дверь. Мою руки, гляжу на себя в зеркало. Господи, ну и рожа. Будто несколько суток не спала. Глаза мутные, взгляд блуждает, словно я хочу бежать, да не знаю, в какую сторону. Вся моя жизнь пошла наперекосяк только из-за того, что я решила сдавать экзамен не по географии, а по истории! Почему? Если бы я была там, Юан не клюнул бы на Орлу. Уверена. И не о чем было бы спорить.

Но даже если так, как быть с тем, что произошло ночью, когда погибла Роза? Если бы не было такого сильного дождя, я бы услышала всплеск, когда она упала в воду, и сразу бы вытащила ее. Если бы мисс Паркин назначила ее не в мое звено, а, скажем, в звено Моники или Фей, она бы не пошла меня разыскивать. Если бы я простудилась (а это бывало со мной довольно часто), я бы не поехала в этот чертов лагерь… да что там говорить, если б я вообще не вступала в эти скауты, будь они прокляты, Роза была бы жива.

Цепочка случайностей, неверных решений привела к столь ужасному результату, что воспоминание об этом жутком событии преследует меня всю жизнь.

Возвращаюсь обратно. Юан все еще там.

– Мы с ней тогда поссорились из-за тебя, – говорю я и прислоняюсь головой к холодной каменной стене, склоняюсь к нему, пока мое плечо не касается его предплечья. – Она заявила, что занималась с тобой сексом. А потом, уже на следующий день, все начисто отрицала. Сказала, что просто хотела меня подразнить.

– Уж что-что, а врать она всегда была мастерица.

– Вчера я пыталась все рассказать Полу.

Воспоминание об этом снова наполнило меня таким ужасом, что даже дыхание участилось.

– И никак не могла заставить себя… но если я не смогу переубедить ее, придется все ему рассказать, иначе расскажет она, а это гораздо хуже.

– Не делай этого. И думать забудь, ни к чему хорошему это не приведет. – Он крепко хватает меня за плечи, пытается успокоить взглядом. – Сначала надо поговорить с ней.

– У меня это плохо получилось.

В душе полное опустошение, нет и намека на желание вступать в борьбу.

– А знаешь что? Может, действительно пришло время, когда я должна встать и объявить всем, что я совершила в жизни страшную, ужасную ошибку. Толкнула маленькую девочку, она упала в воду и утонула.

– Еще неизвестно, отчего она утонула.

Он уже не раз говорил мне это, и, как и в другие разы, мне очень хочется верить ему, но все это вилами на воде писано. Маловероятно.

– Я устала, ужасно устала скрывать. Честное слово, очень устала. – Я снова принимаюсь расхаживать взад-вперед. – Разве ты не считаешь, что Пол должен знать правду? Он заслуживает… Все-таки его дочь. Дочь, Юан, понимаешь?

– Исповедь хороша для души, но для семейных отношений – не всегда. Подумай о возможных последствиях. – Он умолкает, смотрит в землю, потом снова на меня. – Ты ведь любишь Пола, так?

– Да.

– Значит, должна сохранить семью, – категорическим тоном говорит он. – Сохранить свою любовь к нему и его любовь к тебе. Счастье ваших девочек. На первом месте у тебя должна быть семья.

Он опять прав, и слышать эти слова от него – для меня большое облегчение. Я киваю, расправляю плечи и глубоко вздыхаю.

– А как же Орла? С ней что делать, как остановить ее?

– Если разрешишь, я постараюсь помочь тебе. Вместе подумаем, что с ней делать. Одна голова хорошо, а две – лучше.

На душе становится легче, но внутренний голос не дает мне расслабиться. «Будь осторожна», – шепчет он. Дело в том, что нам с Юаном не всегда полезно быть друг с другом.

– Ты уверен, что хочешь помочь?

– Да, – тихо говорит он, глядя на меня в упор. – Ведь мы с тобой друзья, разве не так?

Его нога касается моей, я сразу отодвигаюсь и едва не спотыкаюсь, торопясь сохранить между нами дистанцию.

– Но надо, чтоб все было, как говорится, кошерно. – Я стараюсь говорить весело. – Ты понимаешь…

– Понимаю, – обрывает он, и глаза его на секунду сужаются. – У нас был роман. Но это было тыщу лет назад. Все давно позади.

– Ну хорошо. – Я сую руки в задние карманы джинсов. – Просто хочу, чтобы между нами все было ясно, никаких недоразумений.

– Орла тебе угрожает, и ты нуждаешься в помощи. Вот о чем речь. – Он снова пожимает плечами. – Это все. Никаких задних мыслей.

– Тогда я ценю твою помощь, – говорю я и быстро обнимаю его. – Спасибо тебе.

– Не за что.

– А все-таки как можно ее остановить?

– Придумаем что-нибудь. Обязательно.

Мы стоим буквально в паре футов друг от друга и не отрываясь смотрим друг другу в глаза. Так проходит несколько минут, по крайней мере, мне так кажется, и вдруг я слышу за спиной голос Пола, быстро опускаю взгляд и непослушными, дрожащими пальцами принимаюсь завязывать мешок с мусором.

– Думаю, она где-то здесь. Да, вот она! Грейс! – широко улыбаясь, кричит он. – Ты посмотри, кого я тебе привел!

Рядом с Полом на верхней ступеньке в дверях черного хода появляется Орла. У меня перехватывает дыхание, я гляжу на нее с минуту, которая кажется вечностью, хватаю ртом воздух, не в силах сделать вдох. Она улыбается нам сверху, потом сбегает по лестнице, обнимает меня и нежно прижимает к себе, будто мы с ней сестры, которые сто лет не виделись.

– Грейс! Наконец-то! Как я рада снова тебя видеть!

Мои же руки повисли плетьми, я молчу, не могу выговорить ни слова. Слишком потрясена ее неожиданным появлением – этого удара исподтишка я никак не ожидала, аж дар речи напрочь пропал.

Орла отпускает меня и тут же бросается на шею Юану, потом делает шаг назад и оглядывает с головы до ног, словно вещь, которую она собирается купить.

– Юан Макинтош! – восклицает она. – Неужели! Да ты нисколечко не изменился!

– Орла! Вот это сюрприз! – слегка усмехается он. – Каким это ветром тебя занесло в нашу дыру?

– Представь, совершенно случайно. Я всегда обожала всякие тусовки… ну вот, прихожу, вспоминаю молодость, вспоминаю, как мы когда-то здесь веселились, и вдруг гляжу – Дейзи! Я ее сразу узнала, с первого взгляда поняла, что эта милая девушка – дочка Грейс! – Она скалится в мою сторону. – Ах, я словно снова вернулась в дни моей молодости! – Отпустив Юана, Орла хватает меня за руки. – А ведь и нам когда-то было шестнадцать! Кажется, это было лишь вчера!

Я вырываю руки. Во рту горечь, я не могу поднять на нее глаза. Кажется, если сделаю это, то немедленно вцеплюсь ей в волосы и стану трясти, пока не вытрясу все мозги, пока у нее не выпадут все зубы, а позвоночник не рассыплется на отдельные позвонки.

Пол словно чувствует какое-то напряжение и по очереди заглядывает нам в лицо.

– Ну ладно, я покидаю вас, вам троим, видно, есть о чем поговорить без меня… правда, дорогая?

Он вопросительно смотрит на меня.

А мне сейчас хочется защитить своего мужа, укрыть его от нависшей опасности. Хочется прильнуть к нему, сказать, чтобы он не верил ни единому слову Орлы, чтобы ни в коем случае не оставался с ней наедине, сказать, что она плохая, что хуже ее на свете нет никого. Что она только делает вид, будто хочет открыть истину и примириться с прошлым.

Беру Пола за руку и подталкиваю вперед.

– Пойдем ко всем, я тоже с тобой.

Мы поднимаемся по лестнице и находим девочек в кухне.

Увидев отца, Элла пронзительно верещит:

– А я-то думала, куда ты подевался! Пошли скорей, папочка, я приглашаю тебя на танец!

Не обращая внимания на его протесты, она тащит Пола танцевать, а Дейзи, раскрасневшаяся от танцев, поворачивается ко мне.

– Какая у тебя милая подруга детства, мама, – говорит она и, запрокинув голову, выпивает стакан колы. – Очень даже. Папа пригласил ее к нам в воскресенье на ланч.

– Что-о?

Дейзи смеется:

– Спокойствие, мама. Ты чего рот разинула?

– Папа пригласил ее на ланч? – переспрашиваю я в надежде, что ослышалась.

– Ну, если честно, она сама напросилась. Сказала, что ей хочется с тобой пошушукаться, посплетничать и все такое, мол, хорошо бы как-нибудь посидеть всем вместе за одним столом, а папа сказал, что она может как-нибудь заскочить, а она тогда спросила, как, мол, насчет воскресенья, а папа сказал – нормально.

Чувствую, как челюсть моя отвисает сама собой. Ушам своим не верю. Значит, эта змея уже успела обработать Пола и явится к нам в воскресенье на ланч, а в воскресенье будет как раз десятый день со встречи в Эдинбурге. О, она всегда умела добиваться своего. И не шутит. Она и вправду намерена рассказать Полу все про ту давнишнюю злополучную ночь. Впервые до меня доходит вся серьезность ситуации. Кружится голова, я едва стою на ногах и, качнувшись назад, больно ударяюсь о дверцу шкафа.

Дейзи успевает подхватить меня и удержать в вертикальном положении.

– Что с тобой, мама?

Я сжимаю пальцами виски, и она убирает мои руки, чтобы видеть лицо.

– Что такое? С тобой все хорошо?

– Да, нормально. Извини. – Делаю глубокий вдох и заставляю себя улыбнуться. – Мы с папой скоро уйдем, прогуляемся до дому пешком. А вы веселитесь…

– Отлично. Не хочешь сначала потанцевать? Хоть один танец, а?

– Нет, спасибо. А ты иди танцуй. Посмотрим, кто кого перепляшет, ты или папа.

Иду за ней, останавливаюсь недалеко от танцующих, наблюдаю, как Дейзи присоединяется к Элле с Полом. Между ними происходит короткий разговор, девочки громко смеются, Пол качает головой, видимо, ему не по душе то, что он услышал. Но храбрая Дейзи выкрикивает в сторону диджея свое пожелание, и энергичный ритм блюза заставляет большую часть подростков высыпать на танцевальную площадку. Девочки с обеих сторон берут Пола за руки и начинают учить его, как нужно двигаться. Через несколько минут он уже вполне освоил движения, но выглядит все еще довольно неуклюже, дочери задыхаются от смеха, но продолжают обучение, пока у него не получается вполне сносно.

Мне тоже хочется к ним, но я понимаю, что никак не могу. Не заслужила. Руки трясутся, и я сую их в карманы. Дрожь мгновенно переходит на бедра, ноги и даже ступни. Это моя семья. Я жена этого человека и мать этих девочек, но я скрываю от них тайну столь огромную и столь страшную, что, выйди она наружу, все хорошее, что я успела сделать за последние двадцать четыре года, будет сметено и уничтожено, а надеяться, что Пол когда-нибудь простит меня, равносильно тому, что луна вдруг сойдет с неба и сядет перед моим порогом.

Я гляжу, как веселятся родные мне люди, и знаю, что готова на все, лишь бы не допустить осуществления нависшей над ними угрозы. Иду обратно в дальнюю часть зала, ищу Орлу. Она в кухне с Юаном и Каллумом – он тоже учился в нашей школе.

– Ну а почему не вышла замуж, не нарожала детей? – спрашивает Каллум. – Неужели не чувствуешь, что упустила свой шанс?

– Главное – духовная жизнь. Это для меня все. Я считаю, что наконец нашла себя и свое предназначение, – напыщенно говорит Орла, смеется и со значением смотрит на меня.

Но я глядеть ей прямо в глаза все еще не могу. Очень хочу, чтоб она поскорей ушла. Вот так, просто и ясно. Кулаки сжимаются и снова разжимаются сами собой, кажется, я уже готова пустить их в ход.

– Я много странствовала по свету, – продолжает Орла. – Совсем было заплутала в этом мире, едва не пропала. У меня были мужчины, но они были… – делает паузу, смотрит на Юана, словно ждет, что он подскажет ей точное слово, – они были черствы, не понимали меня. Сколько времени потрачено на достижение недостижимого, на поиски невообразимого, но теперь я обрела тихую гавань. Да-да, не смейтесь, в монастыре.

Она улыбается так, словно на нее снизошла благодать Божия. Выражение лица точь-в-точь как давеча в ресторане.

– А как же секс? – спрашивает Каллум. Обычно он похож на этакого застенчивого и дружелюбного медведя, но сейчас немного на взводе, вот и задает такие вопросы. Стоит, опершись на стойку, смотрит на Орлу во все глаза, словно хочет проглотить вместе с косточками. – Что будешь делать, когда припрет, а?

Она глядит на него добрыми материнскими глазами.

– Секс в жизни не главное, дорогой Каллум.

– Да я и не говорю, что главное. Но ведь все-таки важная же часть. Ты живой человек. Надо же поддерживать организм в рабочем состоянии. – Он поднимает ладони. – Нет, конечно, я не хочу сказать, что много в этом понимаю. Вот даже развелся. Живу сейчас просто, можно сказать, аскетично. Да и дел по горло, для развлечений просто нет времени.

Сейчас он явно валяет дурака, и Орла смеется, он ее забавляет.

– А ты, Юан, как думаешь? – подмигивает он. – Поддержи друга, а?

– Думаю, от человека зависит, – говорит Юан.

Он стоит слева от меня. В одной руке держит сосиску в тесте, в другой чашку с чаем.

– Послушай, Орла, я представить себе не мог, что тебя потянет на такую жизнь… ведь тут требуется… самоограничение. – Он пожимает плечами и улыбается. – Впрочем, у каждого свои тараканы в голове.

– Вот именно! – хихикает она, и лицо ее при этом как у легкомысленной девочки.

Нет, явно она с ними не кокетничает (все-таки это уже не прежняя Орла), но, похоже, получает огромное удовольствие от внимания мужчин.

– Нет-нет, конец всей этой земной суете, вечному соперничеству. Если б вы знали, как надоело тратить жизненные силы на достижение суетных целей – и ради чего? – Она смотрит вызывающе. – Ради дорогой машины, ради нового дома, который больше, чем у соседа, и напичкан всякими новомодными приспособлениями?

– И вера в Бога освобождает тебя от этих мыслей?

– Да, представь себе, освобождает. Я говорю искренне. – Орла прижимает обе руки к груди. – А разве ты, Юан, не веришь в Бога? Разве не чувствуешь, что за всем этим, – она разводит руками, – стоит какая-то иная, могущественная сила, иная реальность?

– Да мне, вообще-то, все равно, я к вере равнодушен, – отзывается тот. – Жизнь многообразна, в ней много возможностей, они сменяют одна другую, как волны на берегу моря. Такова природа вещей. Есть ли за этим какой-то Бог? Честное слово, не знаю.

– Значит, ты считаешь себя хозяином своей судьбы, так, что ли?

– Я верю в личную ответственность.

– Правда? – Она говорит тихо, и следующие ее слова я едва разбираю: – Личная ответственность и чистая совесть идут рука об руку, ты не согласен?

– Я стараюсь прожить свою жизнь как можно лучше. И не стоять на месте.

Она бросает быстрый взгляд на меня, потом снова на Юана.

– И не оглядываться назад, да?

Он качает головой:

– Прошлое не вернуть, Орла. Что сломалось, того уже не починишь. И что совершил, того уже не переделаешь и не отменишь. Что толку ворошить то, что было и прошло?

– А искупление?.. – Она секунду размышляет. – Спасение души?

– А можно ли спасти душу, принося при этом боль другим людям?

Она не отвечает, и вопрос повисает в воздухе; видимо, все присутствующие поражены ясностью этой мысли. Одна за другой проходят секунды, и мне становится трудно дышать.

– Что-то я ничего не пойму. – Каллум неуверенно улыбается, пытается поймать взгляд то Юана, то Орлы, но тщетно: оба уставились друг на друга с таким видом, будто играют в гляделки. – Ребята, вы что, серьезно? А я думал, все это просто стеб…

– Каллум, мне кажется, диджею нужна рука помощи, – говорю я, обретя наконец дар речи.

– Ну тогда, кроме меня, некому, – говорит он, сует в рот горсть чипсов и направляется к двери. – Сейчас вернусь.

– Послушай, Орла, прошло двадцать четыре года. Мы теперь уже не те, что были когда-то. Если ты исполнишь свою угрозу, то разрушишь жизнь не только Грейс, но и всех членов ее семейства. И ты сможешь, имея такое на совести, спокойно жить дальше?

В помещении повисает тишина, только из угла доносится шум вентилятора. Снаружи задувает ветерок, заставляя колебаться его лопасти. Наконец Орла скашивает глаза в мою сторону, и наши взгляды встречаются.

– Он все еще твой рыцарь в сверкающих доспехах?

Я не отвечаю.

Губы ее дергаются, она кусает их, смотрит вниз, на свои ноги, ставит ступню на носок, потом другую, вращает правой лодыжкой, левой, словно разминается. Снова смотрит ему в глаза. Смотрит так, будто хочет сказать: «Так ты бросаешь мне вызов? Неужели?» Но Юана не так-то просто сбить с толку, человек он решительный. Он смотрит ей в глаза открыто и прямо – я даже любуюсь им в эту минуту.

– Так что же будем делать, Юан? Что будем делать, а?

– Уходи, – быстро встреваю я в разговор. – Вот дверь, уходи, и чтобы духу твоего здесь не было.

– Но я только что пришла.

– Это праздник моих дочерей, и тебя сюда никто не звал.

– А Дейзи сказала, что мне можно побыть здесь, с вами, никаких проблем.

– Это она из вежливости. – Эти слова я произношу нарочно медленно, и глаза Юана предостерегающе сверкают. – Не говорить же тебе в лицо, чтоб ты убиралась вон.

– Да хватит тебе, Грейс! – кричит вернувшийся Каллум и натужно смеется. – С диджеем я разобрался. Послушайте, ребята, может, завалимся вместе куда-нибудь в паб? – Он смотрит на часы. – Самое время. В «Якоре» сейчас скидки. До десяти.

– И приглашение Пола на воскресный ланч я тоже отменяю, – продолжаю я. – В моем доме тебе рады не будут, понятно?

– Ты, что ли, меня приглашала? Как это «отменяю»? – Она поднимает с пола сумочку. – Дело еще не кончено, не надейся.

Орла выходит из кухни, я иду за ней и вижу, что она направляется прямиком на танцевальную площадку, туда, где Пол и мои девочки. И с ужасом обнаруживаю радость на их лицах. Дейзи хватает ее за руку, а Элла вообще лезет обниматься. Несколько секунд, и Орла тоже извивается в одном ритме со всеми тремя, они весело смеются… такое впечатление, будто они уже много лет знают друг друга. Потом, подняв обе руки, она трепыхается всем телом перед Полом, откровенно и нагло, дерзко и соблазнительно.

– Монахиня-стриптизерша, – говорит мне на ухо Юан. – Смотреть противно.

Меня уже охватывает нешуточная злоба. Я делаю шаг вперед.

– Не надо, – хватает он меня за руку. – Она же именно этого добивается, хочет, чтоб ты устроила сцену. Не доставляй ей этого удовольствия.

Стискиваю зубы и жду, когда умолкнет музыка. И вот танец заканчивается, Орла целует всех троих в обе щеки, Пола оставляет напоследок – кладет ему руки на плечи, ладони ее ползут по его рукам, добираются до ладоней, она крепко их сжимает и очень расчетливо отпускает за мгновение до того, как он мог бы почувствовать неловкость. Она направляется к двери, и я иду за ней. Наконец выходит на воздух и топает к машине.

– Дело еще не кончено, – бросает она через плечо. – И ты прекрасно понимаешь это, правда?

– Все, что было той ночью, останется между нами, – отвечаю я. – Я все сказала.

– Между нами троими? – Орла оглядывается в ту сторону, где в тени прячется Юан. – Ты же все ему выболтала, верно?

Я не отвечаю.

– И Юан знает, что это сделала ты. Я права? И он тебя защищает? А может, тут что-то другое? – Она понижает голос. – Ишь ты, как он на тебя смотрит. Как же он на тебя смотрит? – Она поднимает голову, мгновение размышляет, потом щелкает пальцами. – Поняла! Голодными глазами. Да-да, именно так. Он смотрит на тебя голодными глазами.

– Проваливай, – цежу я сквозь стиснутые зубы. – Пока мост не развели.

– Ей-богу, честность и откровенность – лучшая политика. – Орла изо всех сил пытается изображать сожаление. – Мой тебе совет, облегчи свою душу, сними с нее груз.

– Заткнись! – Сил нет, я уже близка к тому, чтобы сорваться. – Хватит лицемерить, все это чушь собачья! Чего ты ожидаешь? Воскресного ланча в нашем доме, где мы, удобно расположившись вокруг стола, станем выкладывать свои секреты? А ты подумала, что будет с моей семьей, когда ты очистишь перед Полом душу?

– Пол – человек разумный. Думаю, ты его недооцениваешь.

– А я думаю, ты должна заткнуться и не лезть в мою жизнь! – Я уже кричу.

Голос рассудка предостерегает, что меня могут услышать, но я так разозлилась, что забыла всякую осторожность. Ох, как хочется силой затолкать ее в машину и смотреть, как она уезжает далеко-далеко, чтобы никогда не вернуться назад.

– Неужели ты так уверена, что можешь мне помешать? – Орла вставляет ключ в дверцу. – И вообще, мотивы моих действий ясны, кроме пользы, они ничего не принесут, Грейс. А твои? Ты можешь сказать о них то же самое?

– Да, могу. Дело касается моей семьи.

Я отворачиваюсь – мое внимание привлекает Моника. Она стоит на другой стороне дороги, сложив руки на груди, и внимательно наблюдает за нами.

– Должны же дети рано или поздно узнать, что родители тоже делают ошибки.

– Да что ты говоришь? – Я снова гляжу на Орлу и киваю. – Так вот о чем ты хочешь затеять разговор, да? О родителях, которые делают ошибки? Может, поговорим о твоей матери? А, Орла? Я, что ли, виновата в том, что твоя мать спала с кем попало? Я виновата в том, что ты от нее не отставала? Сколько мальчиков ты перетрахала за последний год в школе?

Ее передергивает.

Но я продолжаю.

– Дейв Мейкл, Ангус Уэбб, Аластер Мердок, – загибаю я пальцы. – Ах да, Юан, конечно, ну как же! Это ты специально для меня сделала, в подарок лучшей подруге.

Мы стоим лицом к лицу, совсем близко, мы готовы вцепиться друг дружке в волосы и драться до последней капли крови.

– Хочешь покаяться своим попам в смерти Розы – давай кайся, но меня в это дело не впутывай! – кричу я.

– А мне и не надо тебя впутывать. Ты и так впуталась. Я просто расскажу всем правду, нравится тебе это или нет.

Эффектным движением она открывает дверцу машины и садится за руль. О, как хочется пнуть ее шину! Но я сдерживаюсь. Нарочно делаю шаг назад. Пусть поскорей отваливает. Немедленно. Мелкая месть – это не вариант.

Наконец машина заводится, и Орла уезжает.

– Что она здесь делает? – слышу вдруг голос.

Уфф, это Моника, она успела перейти через дорогу и стоит рядом. Лицо побледнело, глаза широко раскрыты, она явно встревожена.

– Чего ей от тебя надо было? И что это ты вдруг на нее взбеленилась?

«Тебе-то что?» – хочется сказать, но я перевожу дух и нацепляю как можно более беззаботное выражение лица.

– Ну ты же знаешь Орлу. Кого хочешь заведет.

– Меня уж точно завела, – отзывается Моника.

Действительно, видно, как она вся трясется, подбородок дрожит, она прилагает явные усилия, чтобы успокоиться.

– Мы с ней всегда собачились, но вы-то как-никак подругами были.

– Больше уже не подруги. Ты зайдешь или как?

Поворачиваюсь и направляюсь обратно к двери.

Мисс Паркин сидит на деревянной скамье.

– Скорей всего, захотела ночью в туалет, – качает она головой, слезы стекают на воротник кофточки. – Я думала, наш лагерь далеко от озера, на вполне безопасном расстоянии. А тут вот что вышло. – Она повторяет это снова и снова. – Да, а тут вот что вышло. Как же это? Я думала, что лагерь достаточно далеко. Знала ведь, что она не умеет плавать, но думала, что озеро далеко, расстояние безопасное. Сотня же ярдов, даже больше, ведь это достаточно далеко, правда?

Сержант Бингем – мужчина громадного роста, руки у него в два раза толще, чем у моего папы. Одну он кладет ей плечо.

– Уверен, вы сделали все правильно, все, что могли, мисс Паркин. А несчастные случаи… они всегда бывают. Трагедия, конечно. Жуткая трагедия.

– Грейс! – умоляюще смотрит она на меня. – Почему Роза ушла из палатки? Ты ничего такого не слышала?

Открываю рот, хочу сказать что-нибудь утешительное, но не могу. Мы сейчас в полицейском участке. Орла сидит на скамейке напротив. Мисс Паркин справа. На плечи нам накинули одеяла. Орла уже успела сбросить свое, а я все еще плотно кутаюсь, потому что дрожу не переставая. Роза погибла. Она мертва. Милая, добрая Роза, какая была хорошая девочка, мухи не обидела. А я ее убила. Мне кажется, череп мой сейчас расколется, разлетится на тысячи крохотных осколков, которые никогда больше не соберутся вместе. Сижу, стиснув челюсти так, что зубы чуть не крошатся, но они все равно выбивают дробь. Женщина-полицейский пытается заставить меня выпить сладкого чая, но он во мне никак не удерживается, сразу выскакивает обратно.

Зато Орла вполне владеет собой. У меня нет больше сил, хочется рассказать все как было, слова толкаются в груди и рвутся наружу, но подруга не спускает с меня строгого взгляда. У нее железная воля. Каждый раз, когда я начинаю что-то нерешительно мямлить, она посылает мне глазами строгий сигнал, взгляд ее словно магнитом притягивает мой, как бы передавая свою решимость.

Приезжают мои родители, и папа заключает меня в объятия. Я закрываю глаза, прижимаю лицо к его твидовому пиджаку. От него, как и всегда, знакомо и сильно пахнет деревянной стружкой и кофе, и я снова начинаю плакать. Он обнимает меня еще крепче, начинает укачивать.

– Тело девочки нашли ваша дочь и ее подруга Орла, – сообщает им сержант Бингем.

Мама от изумления раскрывает рот.

– Господи боже мой! – выдыхает она. – Да что же это? Как это случилось?

– Похоже, трагический несчастный случай, – говорит полицейский. – Чтобы привести Розу в чувство, ваша дочь безукоризненно проделала все, что необходимо, искусственное дыхание и все такое, но все оказалось тщетно. Скорей всего, тело несчастной пролежало в воде всю ночь.

Мама снова вскрикивает и прижимает ладонь к губам.

– Боюсь, что Грейс пережила сильное потрясение и ей потребуется время, чтобы прийти в себя.

– Сержант! – бочком подходит к нему женщина-полицейский. – Там пришел отец Розы.

Боюсь поднять глаза. Боюсь смотреть на него. Не хочу видеть его лицо… но все-таки какое-то смутное чувство заставляет меня взглянуть на этого человека. Правый глаз мой прижат к папиному пиджаку, но левым я его вижу. Он стоит, сунув руки в карманы. Совершенно неподвижен. Сержант Бингем сообщает ему о случившемся, и я до конца дней своих буду помнить то, что происходит потом. Мистер Адамс падает на колени, а когда сержант Бингем пытается его поднять, он яростно сопротивляется и начинает колотиться головой об пол. Звуки ударов, громкие и глухие, напоминают выстрелы из духовой винтовки.

– Мистер Адамс! Прошу вас! Перестаньте! Позвольте, я помогу вам встать, сэр!

Но Розин папа словно не слышит его. Он начинает плакать, кричать, душераздирающие рыдания оглашают полицейский участок и эхом отзываются у меня в груди.

Меня отпускают домой. Я сажусь на заднее сиденье машины, а сержант Бингем на прощание обменивается с папой несколькими фразами.

– Возможно, нам придется еще раз поговорить с вашей дочерью, – говорит он. – Решение принимает прокурор, конечно, но, похоже, дело ясное: смерть в результате несчастного случая.

Все подробности этой истории были напечатаны в местной газете. Под кричащим заголовком «Смерть в скаутском лагере. Девочка тонет в озере ночью», напечатанном огромными жирными буквами, идет такой текст:

С левой стороны текста помещена небольшая черно-белая фотография Розиного отца. Выражение его лица одновременно безумное и отстраненное. Мама говорит, что он совсем потерял голову от горя. С правой стороны – большая цветная фотография Розы. На ней белая блузочка с глубоким вырезом, заканчивающимся фестончиком в виде сердца, и вязаная шерстяная кофта без воротника. Передних зубов не хватает, она широко и искренне улыбается, обнажая черные дырки. Выглядит веселой, жизнерадостной, и, вспоминая, когда я видела ее в последний раз, я не могу удержаться от слез. На сердце словно огромный холодный камень.

Я лежу в кровати. Встать не могу, нет сил. Пытаюсь, но у меня кружится голова. Это состояние продолжается уже больше недели. Мама изо всех сил пытается сохранять спокойствие и терпение, но к концу третьего дня я замечаю, что она хочет лишь одного: чтобы все это поскорей кончилось и мы вернулись к нормальной жизни. Она пытается убедить меня сделать над собой усилие, принять ванну, спуститься вниз, выпить со всеми чая, но я не могу.

На восьмой день у меня в комнате появляется Мо. Она прижимает меня к груди, и я плачу ей в фартук.

– Это было ужасно, Грейс, то, что случилось. Ужасно. Но я не понимаю, что с тобой, почему ты не встаешь?

– Не могу, Мо. Только встану, сделаю пару шагов – и сразу падаю.

– Это потому, что ты ничего не ешь, – говорит она и лезет рукой в хозяйственную сумку. – Я тут приготовила тебе лепешки с луком и сыром и печенье домашнее спекла – просто во рту тает. – Она протягивает мне мои любимые лакомства. – Ну-ка, понюхай, а потом скажи, что ты есть не хочешь.

Она права. В животе пусто, он отчаянно урчит от голода, я мгновенно забываю, что минуту назад от еды меня воротило.

В дверях появляется мама с подносом, на котором расставлены чашки и чайник.

– Ну что, поела?

– Слопала за милую душу, Лилиан, – отвечает Мо, сжимая мне руку.

Если маме и обидно, что аппетит мой был восстановлен благодаря не ее стряпне, а искусству соседки, то она хорошо скрывает это.

– Ну и прекрасно, молодец! Когда закончишь, наберу тебе горячую ванну. А пока ты отмокаешь, сменю постельное белье.

Мо встает:

– Прислать потом Юана, может, пусть попробует развеселить тебя?

– Отличная идея! – весело восклицает мама – она так и сияет. – Ты много в школе пропустила, он заодно поможет догнать.

– Да, – отвечаю я Мо.

Опускаю печенье в чай и подхватываю размякший кусок губами, пока не отвалился.

– Да, – повторяю я, – передайте, пусть зайдет.

Регулярно встречаться мы с Юаном стали после вечеринки, устроенной Орлой еще в мае. Вечером перед отправкой в лагерь я долго лежала с открытыми глазами в постели, никак не могла забыть вкус его поцелуев, прикосновения его ласковых рук, которыми он обнимал меня, гладил мне волосы. А после трагедии он стучал к нам в дверь каждый день, а мама все говорила, что я сплю. Я не спала, но так легче притворяться. Я боюсь засыпать, потому что сразу начинается кошмар, каждую ночь один и тот же, и кончается он всегда одинаково.

Я понимаю, что нельзя оставаться в постели всю оставшуюся жизнь, но и к прежней жизни нельзя вернуться и вести себя так, будто ничего не произошло. Знаю, если объяснить Юану, как я должна поступить, он обязательно поймет, – только он способен это сделать, только он будет на моей стороне.

– И Орла тоже забегала, уже несколько раз на этой неделе, – сообщает мама соседке. – Грейс спала, но мы с ней немного поболтали. Очень благоразумная девочка. – Мама бросает на меня быстрый взгляд. – Старается поскорей забыть этот кошмар… живым надо жить, говорит. Грейс, она оставила для тебя еще одно письмо. Ты его прочитала?

Я не отвечаю. Это от нее уже пятое. Я игнорирую все ее письма, даже не читаю, но она все равно пишет, не понимает, что я чувствую. А я больше не хочу иметь с ней ничего общего. Сама мысль о нашей встрече мне отвратительна. Нет, я ее ни в чем не обвиняю. Боже упаси. Во всем я виню лишь себя. Но Орла для меня – живое напоминание о том, каким я могу быть ужасным человеком.

Заканчиваю еду, принимаю ванну, жду Юана. Как только он входит, сердце мое переполняется радостью. Выскакиваю из постели, бросаюсь ему на грудь, целую в шею.

– Господи, как мне тебя не хватало.

Он прижимает меня к себе. На мне сейчас хлопчатобумажная ночная рубашка, совсем тоненькая. Мне вдруг становится стыдно, что он сейчас ощущает все подробности моего тела. Быстренько юркаю снова под одеяло, натягиваю его до самого подбородка.

– Я принес тебе сэндвичей.

Он присаживается на край кровати и передает мне один, с яичным майонезом и солеными огурчиками, а сам откусывает от другого. Несколько минут жуем молча.

Потом он наклоняется, хочет поцеловать меня. Я кладу руки ему на плечи.

– Это я сделала, – говорю я быстро, пока хватает духу.

– Что сделала?

– Убила ее.

Он хмурится:

– Кого?

– Розу. – Тут я вспоминаю, что иных версий гибели Розы, кроме несчастного случая, не было. – Это я во всем виновата.

– Если ты была ее звеньевой, это еще не значит, что ты во всем виновата.

– Нет. Я сделала это. На самом деле. Случайно.

– Да что ты такого сделала? Как это случайно? Каким образом?

Он качает головой.

– Понимаешь, Юан, я толкнула ее. Сильно толкнула, лило как из ведра, а она была такая маленькая.

Он отстраняется.

– Земля была скользкая, а озеро глубокое, и она не умела плавать.

Он с изумлением смотрит на меня, словно я сошла с ума.

– Я не знала, что она упала в воду. Было темно, а мы с Орлой ссорились, ругались и…

Тут я умолкаю, вспомнив, из-за кого мы ругались, но на следующий день она сказала, что все наврала, ничего между ними не было.

– Понимаешь, дело в том, что… – Я вытягиваю обе руки вперед и умолкаю.

Он смотрит на меня не мигая, ждет продолжения.

– Я все не так рассказываю.

– Конечно не так! Ты не убивала ее!

Я вылезаю из-под одеяла, становлюсь коленями на кровать и начинаю все сначала. Рассказываю все до мельчайших подробностей, повторяю, что озеро было глубокое, что она дергала меня за куртку, что я обернулась и никак не могла понять, о чем она говорит, заорала на нее, потом изо всей силы оттолкнула от себя – в сторону озера, потом вернулась в палатку и даже не стала проверять, на месте ли она. Выкладываю все, не говорю только, из-за чего мы с Орлой ссорились.

Когда я заканчиваю, он несколько секунд молчит.

– Все равно это еще ничего не доказывает. – Говорит он как-то напряженно, губы дрожат. – Ты слышишь, Грейс, это не доказывает, что именно ты ее убила. Все логично, конечно, когда ты рассказываешь, но вполне могут быть и другие сценарии, не менее логичные.

– Например?

– Например, ты ее оттолкнула, она вернулась в палатку. Потом, когда ты уже спала, она встала и снова вышла.

– Зачем ей это надо было делать?

– Ну мало ли, может, хотела еще с кем-нибудь поговорить, может, что-то искала, может, лунатиком была, в конце концов! – торжествующе заканчивает он. – Я смотрел одну передачу, там как раз описывались такие случаи. Ты не представляешь, сколько людей страдает лунатизмом – очень много!

Хочется ему верить, но я не могу. Я-то знаю, что сделала, и знаю, что надо делать теперь.

– Если это не я, почему она все время ко мне приходит?

– Кто приходит?

– Роза, кто же еще. Каждую ночь с тех пор, как это случилось, во сне. – Я сжимаю кулаки и стараюсь говорить спокойно. – А когда я просыпаюсь, вижу, что она стоит возле кровати и пытается мне что-то сказать.

– Черт побери! Какая все это фигня! – Он хватает меня за плечи. – Ты просто расстроена. И тебе все это только кажется. Знаешь, как бывает по ночам, – чудится чудовище под кроватью. Это все ненастоящее!

Я начинаю плакать. И злюсь – ну какой толк в этих слезах? – сжимаю кулаки и стучу ими по кровати. Но в одиночку мне этого не сделать.

– Послушай, Юан, прошу тебя. Я хочу, чтобы эти сны прекратились. И ты должен помочь мне.

– Помочь? Но как?

Я объясняю.

Он отстраняется от меня, смотрит в глаза:

– Но это же безумие, Грейс. Совершенная чушь собачья.

Говорит, а сам продолжает гладить по голове, и я уже знаю, что он мне поможет. Может быть, даже вопреки собственному желанию и воле, но обязательно поможет.

Совсем скоро он уходит, и в первый раз за неделю с лишним я могу уснуть без страха, что снова окунусь в кошмар. Но кошмар все же приходит, как приходил каждую ночь с тех пор, как я нашла Розу мертвой. Мне снится, что я стою на берегу реки. Вокруг меня сосны, высокие, как пятиэтажный дом, они отбрасывают зловещие тени. В небе над головой грохочет гром, дождь как из ведра поливает меня, но, как ни странно, я остаюсь сухой. Вода ручьями падает мне на голову, на лицо, но тут же стекает, образуя под ногами лужу.

Я стою и терпеливо жду ее. Прислушиваюсь к каждому шороху, поворачиваюсь кругом, на триста шестьдесят градусов, стараюсь не пропустить ее появления в полумраке и вдруг вижу, что она стоит прямо передо мной, насквозь мокрая, полы ее куртки отяжелели от влаги и свисают, прикрывая колени. Она пытается мне что-то сказать, но, когда открывает рот, начинает ускользать прочь. Я тяну к ней руку, касаюсь ее пальцев… секунду держу ее… и вдруг она уплывает и исчезает под водой.

Я отбрасываю одеяло, вся мокрая от пота, дышу тяжело. Сердце сжимается, но я все равно поднимаю голову, не могу не поднять. Она стоит в ногах моей кровати, с волос стекает вода, глаза цвета тины. Губы ее шевелятся. Я наклоняюсь вперед, стараюсь сосредоточиться, пытаюсь читать по губам, но все равно не могу разобрать, что она говорит. Однако на этот раз чувствую, что в силах сама ей кое-что сказать. Долгое мгновение мы смотрим друг другу в глаза, потом я моргаю, и она исчезает.

– С чего это вдруг она приехала? Явилась не запылилась. Странно…

Я не отвечаю. Мы сидим у Моники на кухне. Я пришла вернуть контейнеры с едой, которую она приносила на день рождения моих девочек. Чистота здесь такая, что все буквально блестит. Под настенным шкафчиком в идеальном порядке висят кухонные принадлежности. Все жестяные банки снабжены этикетками – чай, кофе, сахар – и выстроились в ряд позади чайника. Кругом ни пылинки, ни пятнышка, ни капельки пролитого молока, ни луковой чешуйки возле мусорного ведра. Ни яичной скорлупки, случайно прилипшей к посудомоечной машине, ни частички картофельного пюре, раздавленной на кафельном полу. Ну прямо как на выставке. А Моника – как экскурсовод на ней, безупречна с головы до ног, под стать идеальному порядку кухонного пространства. Волосы, всегда тщательно расчесанные, аккуратно лежат на плечах. Макияж наложен безукоризненно, неизменная улыбка словно прилипла к ее губам.

– На-ка, подкрепись. – Она протягивает мне чашку со свежесваренным кофе. – Я спрашиваю, с чего это она вдруг явилась? Орла?

– Я ее об этом не спрашивала, если ты именно это хочешь знать.

– А от тебя чего ей надо? Похоже, она на тебя зуб точит?

– Что-о?

– Если бы взгляд мог убивать, она бы точно лежала мертвой, а я была бы свидетелем.

– Понимаешь, без спросу приперлась на день рождения моих девочек, ее никто не приглашал. Мне это не понравилось.

– И ты не знала, что она приедет? Правда?

Брови ее едва заметно вздрагивают. Она пытается понять, что творится у меня на душе, подловить меня на лжи и тут же разоблачить ее. Мне кажется, ее этому специально учили. Врачи прекрасно знают хитрости и уловки своих пациентов.

– Мой папа прислал тебе вызов? – спрашиваю я в свою очередь, вдруг припомнив кровь на его носовом платке.

– Если бы и присылал, я все равно бы тебе не сказала, – отвечает она. – Врачебная тайна.

– Я все понимаю, но ты, может, хоть подскажешь ему, чтобы он это сделал? Я очень за него беспокоюсь. На днях была у него и заметила кровь на платке, когда он кашлял. Мама считает, что это желудок.

– Вообще-то, с ним работает другой врач, но… – она утвердительно кивает, – ладно, я поговорю с ним.

– Спасибо тебе.

Я чуть было не проговариваюсь про Эллу с ее пилюлями, но вовремя спохватываюсь: не хочется доставлять Монике удовольствие прочесть мне лекцию о правильном воспитании детей, а кроме того, я очень устала. Накануне не спала до двух ночи, да и потом с урывками.

– Ты что, уборкой по ночам занимаешься? – Я оглядываю сияющую чистоту и вздыхаю. – Серьезно, Моника, никак не могу понять, как это у тебя получается. Гляжу на твою кухню, и мне за свою стыдно.

Она откидывается на спинку стула:

– Просто меня по-другому воспитывали, вот и все.

– Вот как?

Меня вдруг охватывает сильное неодолимое желание немедленно закурить; интересно, нет ли тут у Юана где-нибудь заначки на всякий случай?

– Да, тебя в детстве избаловали, – изрекает Моника и умолкает.

Я не отзываюсь. Все еще думаю про сигареты. Если и есть заначка, то наверняка в мастерской.

– У тебя никогда и ни в чем не было недостатка, – продолжает она, садясь напротив. – А мне надо было все делать самой. И воспитывала я себя сама. Брак моих родителей закончился полным крахом. Сколько себя помню, на меня у них не было времени, они были заняты лишь собой и своими страданиями.

– Прости, – я делаю глоток кофе и теплую чашку обратно на стол не ставлю, – я этого не знала.

– А к тебе относились как к принцессе, и не только мать. – Она пристально смотрит мне прямо в глаза. – У тебя была еще Мо. Ох уж эта Мо! Всеобщая любимица. Все ее обожали. – Она умолкает, смотрит куда-то в пространство. – А я была рада, когда она умерла.

– Что?!

Ее слова бьют меня словно током, я вздрагиваю, резко выпрямляюсь, кофе из чашки выплескивается прямо на красновато-коричневую крышку стола.

Моника смотрит на меня безучастно.

– Ну разве я могла бы с ней состязаться?

– Ты еще скажи, что желала ей смерти!

– Нет, не скажу. И не говорила. Я сказала, что была рада, когда она умерла. Впрочем, не совсем так. Когда она умерла, я была не то чтобы рада, просто смерть ее меня никак не тронула. – Она вздыхает. – Ох, я сама не знаю, что говорю. – Роняет лицо в ладони и плачет. – Господи, только не говори Юану. Он очень расстроится. Прошу тебя.

– Успокойся, ничего не скажу.

Я искренне поражена, и не столько откровениями Моники, сколько тем, что на моих глазах она вдруг теряет всю свою выдержку. В таком состоянии я не видела ее с самого шестнадцатилетия Орлы. Не знаю, что делать. Может, сейчас лучше встать, подойти к ней, обнять, пожалеть? Кладу ей руку на плечо, держу пару секунд, потом убираю:

– Ты, наверно, просто устала. Тебе надо отдохнуть, выспаться как следует.

– Послушай! – Она хватает меня за руку, смотрит мне в глаза с таким отчаянием, что у меня сердце падает: тут что-то явно имеет отношение ко мне. – Орла появилась – жди беды. Я знаю, вы были подругами, но мой тебе совет: не подпускай ее к нашему поселку на пушечный выстрел.

Она сжимает мои ладони, я пытаюсь вырваться, но ее хватка становится только крепче.

– Хочу, чтоб ты знала: если тебе нужна помощь, чтобы разобраться с ней, можешь рассчитывать на меня. Я готова.

Лишний раз напоминать мне о том, что Орлу надо держать подальше от наших мест, не нужно. После поездки в Эдинбург я ни на минуту не забываю об этом. Появление Орлы на дне рождения девочек – еще один гвоздь в гроб, где будет похоронено наше счастье и спокойствие. А после того как она хитростью добилась приглашения на ланч, моя судьба вообще под вопросом.

– Прошу тебя, Моника, – говорю я, – отпусти меня.

Она сразу же отпускает и, тяжело дыша, откидывается на спинку стула. Губы ее шевелятся, но вслух она не произносит ни слова.

Я вытираю пролитый кофе, выжимаю тряпку в раковину и кладу ее рядом.

– У тебя есть сигареты?

– В гараже. На верхней полке. За банками с краской.

Иду в гараж, нахожу сигареты. В пачке осталось восемь штук. Помятые, но это все же лучше, чем ничего.

Возвращаюсь обратно, Моника зажигает спичку, дает прикурить, открывает дверь, ведущую во двор.

– Тебе известно, что было между матерью Орлы и моим отцом?

Делаю глубокую затяжку. Вряд ли это поможет от головной боли… но, когда никотин проникает в кровь, я ощущаю прилив энергии иного рода, которая, дай бог, поможет продержаться остатки утра.

– Я видела их вместе в Эдинбурге. Они целовались. Хотя я не сразу догадалась, что к чему.

– Ты их видела, правда? – Все тело ее содрогается. – Где? Когда? Почему мне не рассказала?

– Мне было тогда четырнадцать лет. Я своими глазами видела. Бабушка возила меня тогда в Эдинбург за покупками. Почему не рассказала? – Я качаю головой. – Ох, временами я тогда бывала такая стерва… Решила, что это меня не касается. Но не подумай, я была не такая уж плохая.

– Это у них продолжалось около года, пока я не узнала.

Откидывается на спинку, смотрит в потолок. На щеках следы слез; она отрывает кусок бумажного полотенца, сморкается, потом идет к раковине, споласкивает лицо холодной водой.

– Теперь ты понимаешь, почему я ее так ненавижу.

– Но это же была не Орла, а ее мать.

– Яблочко от яблоньки недалеко падает.

– Моника, ты ведь врач. Это ненаучный подход!

Последние слова я кричу ей в спину, потому что она уже вышла из кухни и поднимается по лестнице. Иду к двери черного хода, гляжу на сад. Отсюда мастерской не видно, но я знаю, что она никуда не делась, меня тянет туда, как магнитом. Хочется скинуть туфли, побежать по дорожке, закрыться там и не выходить больше.

– Вот, смотри, мы тут все втроем. – Моника вернулась и протягивает мне фотографию.

Беру. Черно-белая, вставлена в блестящую серебряную рамку.

– Она всегда стоит возле моей кровати.

Моника сидит на шее отца, положив руки ему на голову. Правой рукой он придерживает ее ноги, левой обнимает талию матери. Моника смеется. Впрочем, смеются на фотографии все.

– Какая ты здесь счастливая, – говорю я, возвращая снимок.

– Мне здесь семь лет. Это мы в Норт-Берике, на отдыхе. – Она смотрит на фотографию, глаза ее неподвижны, видимо, предается воспоминаниям. – А Анжелин все это у меня отобрала.

– Нельзя жить одним прошлым, – говорю я, хотя сама прекрасно понимаю, что прошлое нас никогда не отпускает. – Ты была еще маленькая. От тебя ничего не зависело.

– История имеет обыкновение повторяться.

– Твои родители умерли, Моника. – Я ласково трясу ее за плечо. – А Анжелин сейчас живет в Эдинбурге. Она не может больше причинить тебе вреда.

– А тайны обладают разрушительной силой. Ты это знаешь?

По спине бегут очень неприятные мурашки. Уж кто-кто, а я хорошо понимаю разрушительную природу всяческих тайн, когда чувство вины и раскаяния медленно, капля за каплей подтачивает здоровье, оставляя свой липкий след на всем, что ты делаешь и чувствуешь.

Тычу большим пальцем в сторону двери:

– Мне пора возвращаться.

– Конечно.

Моника провожает меня по коридору до выхода. Рядом с вешалкой на стене висит расписание школьных уроков, уроков музыки, спортивных секций и так далее. Я останавливаюсь, любуюсь.

– Вот бы нам тоже сделать что-нибудь в этом роде.

– Здорово помогает, дисциплинирует.

Она нервно потирает руки. Явно снова отчего-то волнуется. Волны тревоги исходят от нее, как радиация.

– Грейс!

– Мм…

– Послушай, не говори про наш разговор Юану. Ни словечка. Ладно?

С языка чуть не срывается: «А я-то думала, что ты устала от всех этих тайн», – но я вовремя спохватываюсь, потому что ясно вижу, что мы с ней в одной лодке. Не хочу видеть, но вижу.

– Не скажу, – обещаю я.

Сажусь в машину, но трогаю с места не сразу. Сижу с закрытыми глазами, откинув голову на подголовник. В первый раз за много лет Моника раскрылась передо мной, и я вдруг как бы вспомнила, что она тоже человеческое существо из плоти и крови, что у нее, как и у меня, тоже есть душа. Мы с ней далеко не близки, никогда и не были. Детьми мы терпеть не могли друг друга, эти же отношения сохранились, когда мы стали взрослыми. Но супружеская измена – страшная вещь, она не щадит никого, и, когда мы с Юаном стали встречаться, я как могла старалась избегать Монику. Это было легче, чем при каждой встрече сознавать, как станет ей больно, если она узнает. А Пол? Что же со мной такое? Хуже жену, чем я, нельзя и представить. Я обманывала его, я ему изменяла, теперь у меня такое чувство, что все катится по наклонной, летит в тартарары.

Кто-то стучит в окошко машины, я вздрагиваю и поднимаю голову. Это Юан. Он влезает на сиденье рядом, и я машинально отодвигаюсь, прижимаясь к двери.

– Ты чего здесь? – спрашивает он.

– Привозила Монике подносы, контейнеры, – улыбаясь краешком губ, отвечаю я. – Спасибо за вчерашнее. За помощь, я ее очень ценю. Честное слово.

– Жаль только, в самом конце ты стала пререкаться. Не нужно было. – Он вскидывает брови. – Мне казалось, что мы договорились, а ты начала дразнить ее. Не стоило.

– Да я знаю. – Хлопаю ладонью по приборной доске. – Прости. Мне очень жаль. Правда. Но она нарочно заводит меня, честное слово. Сознательно это делает. Как думаешь, она в самом деле намерена уйти в монастырь?

– Слушай ты ее больше! Это все болтовня, и она делает это не для того, чтоб очистить совесть, а чтоб воду мутить, – задумчиво и несколько даже печально говорит он. – Она жаждет крови.

– Ты уверен? Откуда знаешь?

– Ну какой священник может посоветовать такое? Она ведь Розу не толкала. И то, что случилось той ночью, к ней не имеет отношения, никаким боком не касается. Сто процентов, что Орла сама выдумала эту интригу.

– Скорей всего, да, – глубоко вздыхаю я. – Я все думала, думала. Не могу больше сидеть здесь и ждать, когда она снова нагрянет. Поеду в Эдинбург, попробую поговорить с ее матерью.

– Думаешь, поможет? Вряд ли.

– Анжелин всегда любила меня. Может, она встанет на мою сторону и уговорит Орлу передумать. У них частенько бывали стычки по поводу поведения Орлы, но в конце та слушалась ее во всем.

– У тебя есть ее адрес?

– В общем-то, нет, но я знаю, что она замужем за неким Мюрреем Купером и что они живут в Мерчистоне. Найти их будет не очень трудно.

– Ну попробуй. А что, если Орла там?

– Она должна быть в монастыре, но если у матери, то… – я пожимаю плечами, – поговорю и с ней тоже, постараюсь на этот раз держать себя в руках, попробую узнать, зачем… зачем она вернулась.

Он вздыхает:

– Ворошить прошлое – значит заставлять всех вспоминать, как все было. Ничего хорошего это не сулит. Никому из нас.

Я вся так и дрожу.

– Меня беспокоит только, что скажет Пол.

Ох, как нелегко думать о Поле. Я боюсь, что он так болезненно воспримет все это, так близко к сердцу, что станет сомневаться во всем: в нашей любви, в будущем нашего брака, в наших общих воспоминаниях – и наше общее будущее для него потеряет смысл. Несмотря на все мои гадкие тайны, я верю, что у нас с ним крепкий, исполненный любви союз. Смогла бы я встать перед судьями и убедить в этом присяжных? Смогла бы заставить их понять мотивы моих поступков, а значит, и простить мои ошибки?

Мне кажется, смогла бы.

Уже больше двух месяцев, как Роза погибла, я снова хожу в школу, но как-то без интереса, машинально, что ли. Я скоро поняла: надо делать вид, что я уже забыла про случившееся, иначе все будут смотреть на меня, шептаться, показывать пальцем, и покоя мне не видать. Я так и делаю. Притворяюсь. Но перед людьми притворяться можно, а перед собой – это вряд ли. Я помню все до малейших подробностей: и ее раздутое лицо, и восковую кожу, и широко раскрытые, пустые глаза. Помню и горе ее отца, неподдельное и глубокое, опустошающее. Буквально. Словно кто-то взял и вынул из него все нутро.

С началом нового учебного года Орла в школе не появилась, и я потом узнала, что она вообще уехала из поселка. Отца перевели в Лондонский филиал компании, и теперь они будут жить в Суррее. С тех пор как все случилось, я не видела ее и не разговаривала с ней. Зато подслушала разговор Мо с матерью о том, что Орла не хотела уезжать, заперлась в доме. Пришлось вызывать полицию и ломать дверь, и ходили слухи, что ее силой тащили к отцовской машине, а она кричала и отбивалась руками и ногами.

Я рада, что она уехала. Рада, что мне никогда больше не придется видеть ее лицо. Она прислала мне письмо с новым адресом, написанным на обратной стороне конверта. Письмо я порвала не читая. Потом пришло еще пять. Их я тоже порвала.

Юану надоело со мной возиться. Он считает, что уже давно пора прекратить «пускать сопли», оплакивая Розу: жизнь продолжается, ее никто не отменял, говорит он. Я его понимаю, понимаю, что он чувствует, но не могу жить дальше, пока не уляжется муть в душе, иначе эти кошмарные сны не прекратятся. И, просыпаясь, я всегда буду видеть стоящую у своей кровати Розу.

Я читала про привидения и знаю, что нужно, чтобы они оставили тебя в покое. Привидение будет являться до тех пор, пока не восторжествует справедливость, пока те, кого покойник любил при жизни, не заживут спокойно и счастливо без него. Роза не оставит меня в покое, пока я не искуплю свою вину. Я в этом уверена. Уверена так же, как и в том, что я дышу, так же, как и в том, что я виновна.

Но что же делать? Вернуть ее я не могу, как не могу и пойти в полицию, все рассказать, во всем признаться.

И я придумала: надо что-то сделать для мистера Адамса, подыскать для него кого-нибудь. Меньше чем за год он потерял двух близких людей, которые так много значили в его жизни, которых он любил больше всего на свете: сначала любимую жену Марсию, а потом обожаемую дочь Розу. Марсия умерла от рака, причем от той страшной его формы, которая возникает неизвестно по какой причине и пожирает человеческую жизнь быстрее, чем лето сменяется осенью. Это все для меня разузнал Юан. Два вечера в неделю он работает посудомойщиком в ресторане напротив университета. Мистер Адамс и Роза были там, можно сказать, завсегдатаями, и трагедию обсуждал весь персонал. Как, должно быть, тяжело сейчас мистеру Адамсу. Двойная потеря: сначала жена, а потом еще и дочь.

– Все, хватит, я больше не буду шпионить для тебя, – говорит Юан.

– Я и не прошу тебя шпионить. Это не шпионаж.

Мы сидим на кровати у меня в комнате. В динамиках звучит голос Дэвида Боуи. Вообще-то, я предпочитаю Элтона Джона, но поставила Боуи специально для Юана. Мама с папой думают, что мы с Юаном занимаемся, что он помогает мне наверстать биологию. Школьные занятия едва начались, но я сразу отстала. Пора уже решать, чем я буду заниматься после школы, и я заявила, что хочу учиться на медсестру, и консультантше по профориентации это очень понравилось. Она записала и посоветовала, на какие предметы надо обратить особое внимание и в какие заведения я могла бы подать заявление.

Но если честно, я понятия не имею, чем стану заниматься, когда буду взрослой. Пока даже думать об этом не хочется, не могу, и все. Как можно о чем-то думать, когда каждую ночь у моей кровати стоит тень Розы и я должна ломать голову, чем угодить ей, чтобы она оставила меня наконец в покое.

– Выглядит он неплохо. Снова вышел на работу… – Юан вертит в руках пакет из-под пластинки, подбрасывает и снова ловит. – Вчера вечером приходил в ресторан, ужинал.

– Один?

– А что? Многие ходят в ресторан одни… – Он целует меня в щеку пониже уха. – А вообще, я бросаю эту работу. Есть вакансия в местном общественном клубе. Там условия лучше. И спортзалом можно бесплатно пользоваться.

– Тебе уже нашли замену?

– И не думай даже, – мотает он головой. – Знаю, что у тебя на уме, но я не пущу тебя на эту работу. Да и вообще, зачем тебе работать? Карманных денег у тебя и так хватает.

– Да, но…

Но он не дает мне сказать, буквально затыкает мне рот своими губами. Несколько секунд позволяю ему целовать, потом отстраняюсь:

– Больше я тебя ни о чем не попрошу, никогда. Обещаю.

– Да черт меня подери! – встает он. – Долго еще это будет продолжаться?

– Что именно?

– Ты просто зациклилась на этой дурацкой идее.

– Вовсе нет…

Я умолкаю. Как же получше ему это объяснить? Но вижу, он уже сжал зубы, а я хорошо знаю, что это значит.

– Я просто хочу, чтобы все было как надо.

Он вздыхает и смотрит в пол.

– С мистером Адамсом все будет хорошо. Он отличный мужик. Найдет себе другую жену, наделает еще детей. Погоди, всему свое время. Нельзя же прямо вот так заменить одного человека другим, – щелкает он пальцами. – Так что выбрось из головы.

Я не отзываюсь. Не могу избавиться от этой мысли, она держит меня, словно в тюремной камере. Юану что, он спокойно может в любой момент уйти и не думать больше об этом. Я не могу.

– Ну и ладно. С меня хватит.

Со смиренным видом он идет к двери, берется за ручку, оглядывается:

– Пока.

Я вскакиваю с кровати.

– Ты что, вот так и уйдешь?

На лице его каменное выражение.

– А о чем с тобой еще разговаривать?

Он выходит, осторожно закрывает за собой дверь. Слышу, как он прощается с родителями и выходит из дома.

Следующие несколько дней пытаюсь убедить себя в том, что мы с Юаном просто поссорились и это скоро пройдет, и уговариваю родителей разрешить мне пойти работать. А это непросто. Я обещаю хорошо учиться, чуть не вылизывать тарелки за едой и поменьше сидеть одной, запершись в своей комнате. И только тогда они сдаются.

Донни сообщает, что место в посудомоечной уплыло, зато есть кое-что получше. Я буду официанткой. Почасовая оплата ниже, зато гарантированные чаевые.

– Особенно если будешь улыбаться, вот так, как сейчас. Ты же у нас такая хорошенькая.

Когда я обслуживаю мистера Адамса в первый раз, он смотрит на меня внимательно, опускает глаза, потом снова смотрит, будто пытается что-то вспомнить.

– Грейс… Грейс Гамильтон? – Он встает и пожимает мне руку. – Как поживаете?

– Спасибо, хорошо, – смущенно отвечаю я, мне даже почему-то немного стыдно перед ним. – Мне очень жаль… Простите, я так и не смогла сказать вам всего, что я чувствую… – Щеки мои пылают, губы трясутся. – Вы приходили к моим родителям, я это знаю, но… Простите меня.

В глазах его столько печали, что у меня перехватывает горло.

– Роза была так довольна, счастлива даже, что попала в ваше звено. Она очень вас уважала. – Мистер Адамс снова садится и придвигает стул. – И незачем вам извиняться.

Он указывает на черную доску на стенке, где мелом написано сегодняшнее меню.

– Ну так что вы порекомендуете? Что-нибудь особенное, а?

– Все заказывают мидии. И может, медовый пирог на десерт?

Потом ловлю себя на том, что наблюдаю за ним из полутемного коридора, ведущего на кухню. А он довольно красивый мужчина, красивее, чем мне показалось, когда я увидела его в первый раз. Высокие скулы, мягкие серые глаза, которые, когда он улыбается, улыбаются тоже. По вечерам он играет в теннис, часто приходит после игры и ест с большим аппетитом; волосы, еще влажные после душа, зачесаны назад ровными прядями.

Я также помню, что не одна Орла из нашего скаутского отряда западала на него. Он был моложе многих пап наших девочек и произвел на всех нас впечатление, в разной степени конечно. Всегда был очень открыт, дружелюбен, но держался в рамках, зато был способен слушать и понимать нас, в то время как остальные взрослые эту способность давно утратили. Мне всегда очень хотелось поговорить с ним, но всякий раз я стеснялась.

Проходят дни, недели, я постепенно начинаю звать его просто по имени: Пол. Иногда он сидит за столом с коллегами, в основном мужчинами, но порой с ним бывает и женщина по имени Сандра, садится всегда рядом, почти ничего не ест, смотрит ему в рот и ловит каждое слово. Если он один и у меня есть свободная минутка, я подсаживаюсь к нему за столик, и мы болтаем о школе, о его работе в университете, о погоде. Я ревниво и придирчиво наблюдаю за женщинами, с которыми его знакомят, незамужними школьными учительницами и другими посетительницами ресторана, но мне кажется, что ни одна из них ему не подходит, а если честно, несколько раз, когда он приходил с Сандрой, я жутко ревновала и выискивала у нее всяческие недостатки.

Ночные кошмары беспокоят уже не так часто (наверно, я что-то делаю правильно), и жизнь моя обретает какой-то упорядоченный ритм. Юан продолжает ловко избегать встречи со мной, и я не ропщу, а после первой четверти он вообще не показывается в школе. Проходит неделя, в классе его все нет. Я спрашиваю маму, не заболел ли он.

– Не знаю, не слыхала, – отвечает она, но после минутного колебания добавляет: – Вообще-то, он уехал к дяде в Глазго.

– Зачем?

– Ну… говорят, ему там лучше, к экзаменам готовиться никто не мешает.

Я чувствую, что это неправда. Этого быть не может. Он уже сдал экзамены, необходимые для поступления в университет.

Я иду к соседям, хочу поговорить с Мо. Мы с ней уже несколько дней не виделись, она обнимает меня, крепко прижимает к себе, расспрашивает, как дела, как здоровье. Наконец умолкает.

– А где Юан? – спрашиваю я, воспользовавшись паузой.

– В Глазго, у родственников. Там ему будет лучше.

– Он даже не попрощался.

– Торопился, ехать надо было срочно.

– Вы дадите мне его адрес?

Она гладит меня по голове:

– Он напишет тебе, когда будет готов.

– Я сама напишу. Тем более, – усмехаюсь я, – вряд ли он любит писать письма.

Жду, что Мо улыбнется и даст мне адрес, но она отворачивается.

– Лучше не надо, Грейс, – говорит она. – Лимонаду хочешь? Только что приготовила.

– Ну пожалуйста, Мо, – заглядываю я ей в лицо. – Мы же с ним друзья. Я хочу написать ему.

– Нет, – отвечает она. – Нельзя.

– Но почему? – Глаза мои наполняются слезами, и я стараюсь унять их.

Она вздыхает и печально смотрит на меня:

– Он не хочет, чтоб ты ему писала.

Солнечное сплетение прошивает острая боль, как от удара. Выскакиваю из дома, бегу, не могу остановиться, пока не оказываюсь на игровой площадке. Сажусь на качели, качаюсь, отталкиваясь ногами, гляжу в пространство невидящим взглядом. Никак не могу в это поверить. Юан уехал. Мне не дают его адреса. Он не хочет со мной общаться.

Сижу на качелях больше часа. Начинает накрапывать дождь. Я не двигаюсь с места. Выходит, ничего поделать я уже не могу. А что тут поделаешь, если он не хочет, чтоб я ему писала? Я понимаю, что Мо адреса мне не даст, а Макинтош – фамилия очень распространенная, Макинтошей на свете тысячи, и искать его бесполезно. Остается одно: ждать, когда он приедет, и рано или поздно это случится, и он обязательно зайдет, и тогда мы поговорим. Что ж, буду ждать. А пока надо учиться, работать, и время пройдет быстро. В ресторане у меня три вечера в неделю, остальное время я усердно занимаюсь, корплю над домашними заданиями, как и обещала. Учительница рисования считает, что мне нужно поступать в Эдинбургский колледж на отделение живописи. Даже пишет письмо моим родителям.

– Ты прирожденная медсестра, – говорит за столом мама. – И не вздумай менять решение, уже поздно.

– Успокойся, Лилиан, – вмешивается папа, кладя на стол нож и вилку. – Чего ты сама хочешь, Грейс?

«Я хочу, чтобы все было как раньше. Хочу вернуть 15 июня 1984 года и прожить этот день по-другому». Он ждет, что я ему отвечу.

– Сама не знаю, папа.

– В таком случае остановимся на медицине, – резюмирует мама и кладет мне на тарелку еще картофельного пюре. – Так будет спокойнее. Ты не представляешь, какие люди тебя будут окружать, если поступишь в художественный колледж.

– Не торопись, – говорит папа, похлопывая меня по руке. – Чтобы принять окончательное решение, времени хватает.

К окончанию школы нам всем уже по семнадцать лет. Юан, насколько мне известно, домой не вернулся. Даже не заезжал ни разу. Но я узнаю, что его приняли в университет, на архитектурный. Я набираю достаточно баллов, чтобы пойти на курсы медсестер, но мне еще нет семнадцати с половиной, поэтому я решаю продолжить учебу в школе еще один год.

– Ты пока маленькая, чтобы уезжать из дома, – говорит мама.

Биология в последнем классе оказалась гораздо более сложным предметом, чем я ожидала. Уже год, как я обслуживаю клиентов в ресторане, в том числе и Пола, и у меня хватает смелости задать ему вопрос.

– Вы берете учеников? – спрашиваю я, ставя перед ним тарелку с каменным окунем и жареной картошкой. – У меня с биологией проблемы.

Он отрывает глаза от газеты:

– Ну что ж, буду рад помочь. Поговори с родителями, что они скажут.

А что родители, они только счастливы, что я серьезно принялась за учебу, и Пол начинает заниматься со мной прямо в лаборатории университета. Мне нравятся его уроки, очень скоро я ловлю себя на том, что с нетерпением жду очередного занятия. Он помогает мне с проектом, кроме того, я встречаюсь с ним в иной обстановке, вижу, как он увлечен работой, как его уважают студенты и коллеги. С ним мне легко, как не бывает ни с кем другим из моих знакомых. Мы частенько говорим о Розе, а однажды, после занятий, он рассказывает о жене, Марсии. Они познакомились в университете, когда обоим было по восемнадцать лет. Начался бурный роман, она забеременела, и аборт делать не захотели оба. Взяли и поженились. Родилась Роза, он обожал ее до безумия, «прямо влюбился в нее» – это его слова. Она была замечательная девочка, милая и жизнерадостная. Потерять почти сразу и жену и дочь было для него очень нелегко.

– Ну ладно, хватит обо мне.

А я вижу, как дрожат его руки, когда он запирает лабораторию.

– Кстати, ты уже подала заявление на курсы медсестер?

– Еще нет. Но бланк заявления уже достала. Только не заполнила.

– А в чем дело?

Я пожимаю плечами:

– Сама еще не знаю, хочу ли стать медиком. Не переношу вида крови.

– Да, тогда все не так-то просто, – смеется он и нажимает кнопку лифта. – А знаешь, мне очень понравились твои рисунки в практических заданиях, прекрасные рисунки. У тебя настоящий талант.

– Я вообще люблю рисовать, и маслом пишу, и другими красками, – признаюсь я. – Была у меня мысль поступить в художественный колледж, но мама считает, что там учатся только хиппи, наркоманы и всякая богема и я там сама превращусь в хиппи. Марихуана, секс с кем попало и все такое.

– Ну, мама должна беспокоиться, такая уж у нее должность. Ты на нее не сердись.

Я слегка толкаю его в плечо:

– С чего вы взяли, что я на нее сержусь?

– Да уж вижу… у тебя бывает такое лицо… мол, отстань, отвали, а не то…

Мы входим в лифт, и он бросает на меня искоса быстрый взгляд:

– Сварливое, в общем.

– Сварливое? – поднимаю я вверх кулачки. – Это я сварливая?

Ночью, оставшись одна в своей спальне, я снова думаю о нем. Я все еще девственница. Давно пора избавиться, я уже не маленькая, мне почти восемнадцать лет, но этим должен был заняться Юан, а он уехал, и от него нет ни одного письма, ни словечка, и хотя я пару раз гуляла с другими парнями, но мне это быстро надоело. Неинтересно. Мысли переходят на Пола, я представляю, как он меня обнимает, целует, занимается со мной любовью. Руки у него уверенные, опытные, руки взрослого мужчины, он совсем не то что эти сопляки моего возраста, которые торопливо щупают меня дрожащими холодными пальцами.

Роза мне больше не снится. Я каждый день думаю о ней, но общение с Полом несколько умалило чувство вины. До конца, конечно, я его еще не преодолела. Я прекрасно помню, что натворила, и понимаю, что с этой памятью покоя мне не видать до конца дней моих. Я убила маленькую девочку, совсем еще ребенка, я всегда буду помнить об этом, но, слава богу, уже способна работать, совершать поступки, улыбаться и даже порой смеяться. Надо только держаться подальше от мест и избегать ситуаций, которые напоминают мне о трагедии, – теперь я и близко не подойду к лагерю скаутов или к озеру и не выношу запаха ландышевого мыла. Передо мной сразу встает картина: берег озера, посиневшее, распухшее лицо Розы, ее обезображенное водой тело.

Близится к концу учебный год, у меня последнее занятие с Полом. Я в отчаянии. Этот человек так глубоко вошел в мою жизнь, что я не знаю, как буду жить без него, не знаю, что делать, никак не могу придумать, что предпринять, какой найти предлог, чтобы наши встречи с ним не прекращались.

Мы переходим дорогу, направляемся к ресторану. Сегодня я не работаю, не моя смена. Я пригласила его на обед, хочу поблагодарить за все, что он для меня сделал.

Подают закуску – салат с креветками и острым соусом, – и мы начинаем есть, как вдруг он сообщает, что собирается на пару лет уехать в Америку. В Бостонском университете освободилась вакансия, и ему хочется поработать с профессором Баттеруортом, выдающимся и весьма уважаемым ученым в области биологии моря.

Сердце мое сжимается.

– Я буду очень скучать, – ни с того ни с сего вырывается у меня, даже сама удивляюсь и густо краснею.

– И я тоже, Грейс.

Он смотрит на меня добрыми глазами. Он всегда так на меня смотрит – по-отечески сдержанно и вместе с тем сочувственно, всепонимающе. Терпеть не могу этого взгляда.

– Я уже не ребенок, – говорю я. – Вы всегда смотрите на меня, будто я маленькая. А это не так. Через месяц мне будет восемнадцать.

Цепляю на вилку порцию салата и сую в рот.

– Знаю, знаю… – Он секунду молчит. – Я о тебе все знаю.

– Правда?

– Ну конечно. Я ведь мужчина, а ты юная женщина, к тому же весьма привлекательная.

– Вы считаете, что я привлекательная?

Сердце в груди стучит как сумасшедшее.

– Грейс, – он снова смотрит на меня этим своим противным взглядом, – не надо.

– Почему? Из-за разницы в возрасте? Не такая уж большая. Всего каких-нибудь двенадцать лет. Да мы с вами почти ровесники! – всплескиваю я руками.

– Я не совсем об этом. Я пережил большую трагедию. А ты еще так молода. У тебя впереди целая жизнь. И было бы нечестно с моей стороны…

– Да, то, что случилось, ужасно, – перебиваю я. – Вы потеряли Марсию и Розу. Но прошу вас. Не отвергайте меня! – Тянусь через стол и беру его за руку. – Пожалуйста.

До его отъезда в Америку еще три месяца, и он соглашается: мы с ним будем иногда встречаться, проводить вместе время. Сейчас он работает над диссертацией «Проблемы токсикологии и болезни морских млекопитающих», и я прихожу в лабораторию, помогаю ему в опытах или тружусь сама, собираю портфолио для поступления в художественный колледж. Хотя родителям еще не сказала, что решила отказаться от карьеры медсестры. Профессия хороша, конечно, но лишь теоретически, я понимаю, что из меня в этой области ничего не выйдет. И дело тут не в том, что я боюсь вида крови, сломанных рук и ног, нет; мне страшно еще раз своими глазами увидеть смерть. Я просто не выдержу. Сразу вспомню о Розе, о том, что я с ней сделала. И мне будет очень больно.

Три дня в неделю, после занятий в лаборатории, Пол учит меня играть в теннис. Ученица я хорошая, схватываю буквально на лету, и совсем скоро мы с ним играем почти на равных; конечно, выигрывает он чаще, но дается это ему не так-то просто. Еще мы ходим в кино, и выясняется, что у нас одинаковые вкусы, нам нравятся одни и те же фильмы и книги. Он знакомит меня со своими друзьями, и, к моему удивлению, я легко вписываюсь в его компанию. Я уже неплохо разбираюсь в том, чем занимается Пол, и уверенно могу поддержать разговор с его коллегами. Кроме того, на его друзей производит немалое впечатление мое увлечение живописью, а во мне самой растет убеждение, что я действительно могу писать картины, и очень даже неплохо. Проходит время, и я замечаю, что Пол смотрит на меня совсем другими глазами. Я для него уже не прежняя девочка-подросток, он относится ко мне как к ровне и наконец, уже в самом конце лета, решается поцеловать меня. И я понимаю, что он разглядел во мне женщину.

– Ты знаешь, перед твоими чарами не устоит ни один мужчина, – признается он.

И уже перед самой поездкой в Бостон он просит моей руки. Я сообщаю родителям. В ответ изумленное молчание. Мама смотрит на меня, разинув рот. Отец тоже уставился широко раскрытыми глазами, уронив газету на колени и слегка склонив голову набок, хмурится, словно не расслышал, и хочет, чтоб я повторила.

– Вот! – Я протягиваю к ним руку, на пальце красуется обручальное кольцо, поворачиваю палец так, чтобы свет от торшера отразился в бриллиантах.

Папа откашливается:

– И долго будет длиться ваша помолвка?

– Не очень, папа. На следующей неделе Пол приступает к работе в Америке. Я хочу повенчаться уже к Рождеству. Закончу школу и поеду к нему.

– Что? Это же безумие, Грейс! – вставая, восклицает мама. – Тебе еще рано замуж!

– Лилиан! – осаживает ее папа, тоже встает и роняет газету на пол. – Грейс, ты, конечно, прекрасно знаешь, как мы уважаем Пола, но… этот человек пережил в жизни две ужасные утраты.

– В том-то и дело, папа, – говорю я, беру его за руку и тяну к себе. – А я могу сделать его снова счастливым.

– Грейс, но ведь это ты обнаружила его несчастную девочку, – он понижает голос, – мертвой… Невольно приходит в голову, что именно это было причиной твоих к нему чувств, другой я не вижу.

Отпускаю папину руку и делаю шаг назад. Я тоже об этом думала, но искренне верю, что наши с Полом чувства с Розиной смертью никак не связаны. Я уверена, если б Роза была жива, мы все равно полюбили бы друг друга.

– Я люблю его, – говорю я тихо.

– Ну тогда я прошу тебя, не торопись. Подожди немножко.

– Но я хочу быть с ним в Америке.

– Вы можете приезжать друг к другу.

– Два или даже три раза в году, – вставляет мама. – А время летит быстро.

– А если он встретит другую женщину?

– Если он тебя любит, то потерпит, ничего страшного. Другой был бы счастлив…

Папа направляется к телефону:

– Мне надо поговорить с ним.

– Нет! – кричу я; мне почему-то кажется, что он сейчас возьмет и откажет Полу. – С Полом я буду счастлива. Я надеялась, что вы это поймете.

– Грейс, – говорит папа, потирая лоб, – а как же Юан?

– А что Юан?

– Мне всегда казалось, что ты его любишь, что вы собираетесь быть вместе, – говорит он с огорченным лицом. – Вы с самого детства были неразлейвода.

– Но детство прошло, и я уже не ребенок, я тыщу лет не видела Юана, я неделями о нем даже не вспоминаю.

Это, конечно, не совсем правда. О Юане я думаю почти каждый день. Это происходит невольно, само собой, не хочу, а думаю. Не знаю почему и как, но он постоянно возникает в мыслях. Ем сэндвич и думаю, что Юан не любит помидоры. Слушаю музыку и вспоминаю, как мы с ним ездили на концерт в Эдинбург. Иду по пляжу – и в памяти всплывает, как мы качались вместе на волнах. Сажусь в автобус и оглядываюсь, не сидит ли он на заднем сиденье.

Но все это ничего не значит. Юан уехал. Детство прошло. Мне уже восемнадцать, и я готова жить дальше и сама распоряжаться своей судьбой. Отец настаивает, чтобы Пол пришел поговорить с ним. Пол с готовностью соглашается. Он хочет, чтоб все было как у людей, как издавна было заведено, хочет просить моей руки у родителей. Только я не разрешаю. Не хочу, чтобы у папы появилась прекрасная возможность отказать ему. Меня не покидает чувство некоей завершенности, высшей справедливости в том, что мы с Полом отныне будем вместе.

Пол говорит с отцом. Соглашается подождать год. Но я не согласна. Я настаиваю, упорствую, оказываю давление, стою на своем, пока мы не идем на компромисс: полгода, не больше. Мама ворчит и стонет. Ах, надо готовиться к свадьбе, а осталось так мало времени. Я надену ее подвенечное платье. Шелковое, цвета слоновой кости, со старинными кружевами на рукавах и вокруг шеи.

– Целых полгода, вполне хватит, – говорю я.

– Все делается с бухты-барахты, впопыхах, – жалуется она.

– Но я хочу поскорее уехать к Полу в Бостон.

– Куда торопиться. Тем более что ты там уже была, целых два раза.

– Да, но я хочу жить там, а не ездить на экскурсию. Причем как его законная жена.

Я улыбаюсь себе в зеркало и, шурша, расправляю юбку платья то в одну сторону, то в другую.

– Ты только представь, мама! На выходные мы сможем съездить в Нью-Йорк или еще куда-нибудь.

– Да-да, конечно. Но папа будет по тебе очень скучать.

На ремешке вокруг запястья у нее висит подушечка с булавками. Она вынимает парочку и пришпиливает мне платье в талии.

– Господи, какая худая! Я в твоем возрасте была полнее. Надеюсь, Пол знает, что ты очень разборчива в еде.

– А вы с папой будете прилетать к нам в гости, правда?

– На самолете, что ли? Не думаю, что твой отец захочет садиться в самолет. Мы – люди старого склада, Грейс. Любим жить тихо, никуда не рвемся. Ты это знаешь.

Нет, с мамой лучше этой темы не поднимать. Поговорю потом с папой отдельно.

Мы с Полом женимся 15 апреля 1987 года. Когда я вижу его стоящим перед алтарем, стихи, воспевающие любовь, кажутся мне бледными по сравнению с тем, что я чувствую. Обряд проходит в глубоком, прочувствованном ключе, все освящено любовью, которая струится из его глаз к моим и обратно. Гостей совсем мало, лишь самые близкие родственники и друзья. Присутствуют и Мо с Энгусом, а вот Юана нет. Он в Бристольском университете изучает свою архитектуру.

– Сдает экзамены, – сообщает мне Мо накануне. – Но шлет вам наилучшие пожелания.

По глазам ее вижу, что это неправда, но все равно улыбаюсь: как ни странно, мне совсем не больно. Отныне я принадлежу Полу. А он мне. В душе у меня уже совсем иные чувства. Я ощущаю себя не только взрослой, но еще и полноценной личностью, человеком, перед которым лежит прямая и открытая дорога; ощущаю полноту жизни и вижу свое место в ней. Впервые с тех пор, как погибла Роза, я верю в будущее, верю, что я наконец смогу сделать все, чтобы это будущее было счастливым.

Когда я добираюсь до Эдинбурга, уже далеко за полдень. Телефонная книга подтверждает, что существует лишь один Мюррей Купер, живущий в Мерчистоне, в отдельном доме Викторианской эпохи, одном из немногих, не поделенных на квартиры. Оставляю машину на улице и прохожу между двумя каменными колоннами, к которым крепятся железные ворота; за ними начинается гравийная дорожка, с обеих сторон обсаженная кустами рододендронов, которая ведет прямо к парадному входу, где стоит легковой автомобиль с кузовом «универсал» и раскрытой дверцей со стороны водителя. Рядом с багажником покоится сумка для гольфа. Деревянная парадная дверь наполовину забрана цветным стеклом в стиле Ренни Макинтоша: красный мак с зелеными листьями на непрозрачном бежевом фоне. Ощупываю квадратики медной фольги по краям витража и только потом нажимаю кнопку звонка. За дверью слышен мелодичный перезвон, и почти сразу же возникает фигура человека с лысеющей головой и румянцем во всю щеку; он аккуратно прикрывает за собой внутреннюю дверь, открывает наружную и смотрит на меня – внимательно и не говоря ни слова.

– Простите за беспокойство, я ищу Анжелин. Она сейчас дома?

– Как вас представить?

– Грейс Адамс. Девичья фамилия Гамильтон. Когда-то была подругой Орлы.

– А! – Он рассеянно чешет жирный живот, потом тычет пальцем в машину. – Я сам уезжаю, решил, видите ли, в гольф поиграть, но, думаю, Анжелин сейчас свободна и не прочь поболтать. Пройдите, пожалуйста, в дом.

Иду за ним, попадаю в прихожую. Широкие ступени, ведущие наверх, выложены черно-белым кафелем. Застекленный купол впускает естественный свет, заполняющий все пространство теплым светом.

– Так говорите, вы были подругой Орлы?

– Да, в детстве.

– Думаю, она и вас настроила против себя, я прав? Со всеми своими выходками. Представить не могу, чем провинилась перед Богом Анжелин, что у нее уродилась такая дочь. – Он слегка наклоняет голову набок. – Однако если вспомнить про ее отца, полагаю, это неудивительно.

Уж не ослышалась ли я, приходит мне в голову, но переспросить я не успеваю.

– Мюррей! – слышится из глубины дома.

Голос мелодичный, но с повелительными нотками, без сомнения, это Анжелин.

– Мюррей! У нас что, гости?

– Да, дорогая! – Он держится за перила лестницы из орехового дерева и кричит, обратив лицо вверх. – Молодая дама, подруга Орлы. Ее зовут Грейс.

– Грейс? – Анжелин подходит к верхней ступеньке и останавливается. – Грейс!

Быстро и изящно, несмотря на высоченные каблуки, сбегает по ступенькам. Лицо ее буквально светится.

– Дай на тебя посмотреть! – Она протягивает ко мне руки и целует воздух возле моих щек. – Ну до чего же хороша!

Анжелин делает шаг назад и внимательно смотрит мне прямо в глаза, потом оглядывает лицо, скользит взглядом по фигуре, снова смотрит в лицо. Поднимает прядки моих волос, трет их между пальцами.

– Ты знаешь, у меня парикмахер – просто сказка! – Касается кончиками пальцев моего лба. – И пользоваться косметикой никогда не бывает рано. Хотя бы простенькой, совсем чуть-чуть. – Она придвигается ближе, берет меня под руку. – Выглядеть привлекательной – священный долг каждой женщины.

– Спасибо, меня вполне устраивает и так. Какая уж есть. – Я не могу удержаться от улыбки.

Она выглядит почти так же, какой я ее помню, меня будто отбросило в прошлое, когда мне еще десять: я провожаю Орлу из школы до дома, мы заходим к ним, я наряжаюсь в старые кофточки Анжелин, примеряю шарфики, напевая, отбиваю чечетку по дому, Анжелин пляшет впереди; вот мы нарезаем овощи на кухне, я учусь готовить рататуй, рагу из овощей на оливковом масле, жареную утку, настоящий, крепкий рыбный бульон для буйабеса. А потом каникулы в Ле-Туке, где она пропала на целых два дня, а Роджер с Орлой делали вид, что ничего такого не случилось, все идет отлично и только я одна беспокоюсь как дура.

Она все еще красива, морщин почти не заметно, нос все тот же прямой и изящный, взгляд глубок и ясен, как и у дочери. Стиль одежды классический, сдержанный. На ней простенькое черное коротенькое платье и черные замшевые туфельки на шпильках. На шее изящное ожерелье из розовых жемчужин. Впрочем, губная помада, как и прежде, кричащая, кроваво-красного цвета.

– Ты познакомилась с Мюрреем? – Она протягивает руку с наманикюренными ногтями в его сторону. – Мы женаты уже почти пять лет.

– И оба счастливы, – вставляет он, глядя жене в рот, словно ждет подсказки, что говорить дальше.

– Мюррей занимался страховым бизнесом, но сейчас от дел отошел. Мы обожаем путешествовать. В этом году уже три раза побывали за границей.

Она отпускает мою руку и берет за руку мужа, улыбается ему в лицо, потом снова поворачивается ко мне.

– А ты все еще живешь в Файфе, Грейс?

– Да, все там же, в нашем поселке, – киваю я.

– В Файфе прекрасные площадки для гольфа. Вы играете в гольф? – спрашивает Мюррей.

Я отрицательно качаю головой.

– А ваш муж?

– Да, я замужем, но, увы, муж тоже не любитель.

– Жаль. Такой шанс упускает, – поджимает он губы. – Я бы с удовольствием туда прокатился, но у Анжелин с этим местом связано слишком много неприятных воспоминаний. – Он похлопывает ее по руке. – Увы, не всякому мужчине дано такое качество, как верность.

Я пытаюсь поймать взгляд Анжелин, но она как раз занята тем, что поправляет Мюррею воротничок. «Что он такое только что сказал?» – мелькает в голове. Образ Роджера в клетчатых подтяжках, с его бесконечным терпением к вялым, то и дело замирающим ритмам семейной жизни, никак не вяжется в моей голове с понятием адюльтера.

– Я вас не совсем понимаю, – говорю я.

Она поворачивается ко мне спиной.

– Мюррей, хватит болтать, дорогой! Ты опоздаешь.

Она чуть не силой тащит его к двери, сует в руки тапочки для гольфа, ключи от машины и буквально выталкивает из дома. В дверях он машет рукой в мою сторону, выходит, послушно усаживается в машину, покорно дает погладить себя по головке, а потом еще и расцеловать в обе щеки и даже в губы.

Гляжу на них, а сама думаю о Роджере, каким он был трудягой, настоящая соль земли. Добряк, всегда почтительный, спокойный и тихий. И постоянно шокируемый своей экстравагантной женой, которая никогда не упускала случая выпендриться перед публикой. Когда я была маленькой, мне очень нравилась ее буйная жизнерадостность, ее бьющая ключом энергия, ее бесшабашное поведение, которое было так непохоже на поведение моих родителей, но теперь, стоя здесь, я прекрасно вижу, как много усилий прилагает Анжелин, чтобы проявить свою волю.

Она машет рукой, пока Мюррей не скрывается за поворотом, потом возвращается в дом.

– Выходит, Роджер вам изменял?

– Изменять можно по-разному, Грейс. – Она вытирает ноги и смотрит на меня знакомым взглядом, тем самым, который некогда превращал меня в ее рабыню. – Он не дал мне той жизни, которую обещал.

Я озираюсь по сторонам. В прихожую Анжелин могла бы вместиться половина моего дома, а учитывая цены на жилье в Эдинбурге, эта недвижимость стоит раз в десять больше, чем моя.

– Потому что мало зарабатывал?

– Мне нравятся сильные мужчины, Грейс. Мужчины успешные, удачливые. А значит, и богатые. И я не делаю из этого никакого секрета.

– Да, но…

– Но? Но? – Мелодичный тон ее голоса меняется, становится резким. – Если человек постоянно стремится к новому, это что, преступление? Или, может, и жизненный успех – тоже преступление?

– Да я вовсе не хотела никого осуждать, – иду я на попятную, вдруг сообразив, зачем я здесь. – Просто вспомнила, какой Роджер был добрый.

– Память может нас подводить, ты так не считаешь? А кроме того, дети вообще многого не замечают.

Она идет впереди, а я за ней, мы оказываемся в квадратной гостиной со стеклянными двустворчатыми дверями, ведущими во двор с садом. Стены здесь выкрашены в ярко-желтый цвет, ковер на полу голубого оттенка. Над камином висит большая картина. Простыми, широкими мазками на ней изображен африканский пейзаж: заходящее солнце, силуэты крадущихся диких кошек на переднем плане, в отдалении еще какое-то удаляющееся животное.

– Итак, что тебя сюда привело?

– Неделю назад я встретилась с Орлой, мы с ней поговорили, а вчера вечером она явилась в поселок, чтобы встретиться со мной.

– Вот тебе на! А я-то думала, она больше ни с кем не общается. – Анжелин неодобрительно пощелкала языком. – На нее никогда нельзя было положиться. Совершенная эгоистка. Присядем, Грейс.

Я опускаюсь на диван, обтянутый кожей кремового цвета, такой мягкий, что он чуть не затягивает меня в свое чрево. Помогая себе рукой, сползаю на краешек.

– Ну вот, я приехала к вам, чтобы кое-что о ней расспросить.

Анжелин садится напротив на стул с высокой спинкой, выпрямляется:

– А зачем?

– Она может доставить мне много неприятностей.

– Каких?

Я медлю в нерешительности, гляжу на канделябр, потом снова перевожу взгляд на Анжелин:

– Это долгая и сложная история.

– Настолько сложная, что ты не можешь мне ее рассказать?

Пытаюсь улыбнуться:

– Она знает обо мне кое-что такое, что может разрушить мою жизнь. И собирается все рассказать одному человеку, которому это причинит страшную боль.

– Твоему мужу?

– Да.

Она наклоняет голову:

– Знает, что ты изменяла ему?

– Хуже. – Я на мгновение закрываю глаза. – Гораздо хуже.

Она хмурится. Перекидывает ногу на ногу.

– У тебя есть дети?

– Две девочки.

– Ради детей мать готова пойти на все. Ты можешь осуждать меня…

Я открываю рот, но она поднимает руку в останавливающем жесте:

– Ca ne fait rien.[4] Ради своего ребенка мать готова пойти хоть на край света, готова на любое унижение, на рабство, если понадобится. Я не уходила от Роджера из-за Орлы. Какие бы ошибки я ни совершала, а их было очень много, я старалась быть хорошей матерью, насколько это было в моих силах.

– Не сомневаюсь, Анжелин. – С этим спорить я не собираюсь. – Я просто подумала, может быть, вы поможете мне понять Орлу. Понять нынешнее ее поведение. Зачем она вернулась в Шотландию? Зачем она хочет разворошить прошлое? В самом ли деле хочет уйти в монастырь?

Анжелин раздраженно мотает головой:

– В голове у нее одна чепуха. Собирается очиститься от прошлого… У нее это пройдет. – Она разглаживает юбку ладонью, отряхивает от каких-то невидимых пылинок. – Да, пройдет, рано или поздно.

– Рано или поздно… То есть неизвестно когда. – Голос мой дрожит, я судорожно сглатываю, подаюсь вперед. – В воскресенье она снова явится к нам, она угрожает, что все расскажет моему мужу. Я не могу описать, насколько пагубно это будет для моей семьи. Есть ли хоть какая-нибудь возможность, чтобы вы отговорили ее?

– Нет.

– Нет?

– Нет.

Она откидывается на спинку.

– Анжелин, – я пытаюсь унять дрожь в руках, положив их на колени, – я бы ни за что не приехала сюда, но я в полном отчаянии. Я молю вас помочь мне, молю как женщину и как мать.

Она какое-то время обдумывает мои слова, смотрит на меня сквозь ресницы, такие длинные и гладкие, с загнутыми вверх кончиками. Скорей всего, накладные.

– Не выпить ли нам кофе?

– Пожалуйста.

У меня такое чувство, будто рассмотрение моего дела на время отложено, и, когда она встает и выходит из комнаты, я покорно плетусь следом, обходя какие-то столики и прочие интерьерные штучки. Возле стеклянных дверей стоит огромный рояль, словно упоенный своим величием. Крышка его украшена фотографиями в рамках. Еще довольно молодой Мюррей с тремя девочками: улыбающаяся кроха, едва начавшая ходить, с детской лейкой в руке, девочка-подросток с металлической скобкой на зубах, в неуклюжей позе, еще одна девочка, которая пытается пройтись колесом. Три свадебных фото – те же девочки, но уже взрослые: красивые платья, обнаженные плечи, диадемы, смеющиеся подружки невесты, букеты, новоиспеченные мужья в шотландских юбках. Потом фото свадьбы Мюррея и Анжелин: вокруг них какие-то люди, ярко светит солнце, рядом экипаж, запряженный лошадью, ослепительные улыбки. Я внимательно разглядываю лица друзей и родственников, но Орлы среди них нет.

Возвращается Анжелин с подносом:

– Медовый месяц мы провели на островах Теркс и Кайкос. Ты там не бывала?

– На ваших свадебных фотографиях я не вижу Орлы, – говорю я, пропуская вопрос мимо ушей, и сажусь на этот раз рядом с Анжелин на стул с жестким сиденьем.

– Да. – Она берет кофейник, разливает кофе по чашечкам, сделанными из костяного фарфора, с широкой каймой по краю. – Орла не смогла присутствовать.

– Правда?

– Жизнь всегда выстраивается в цепочку вариантов, когда приходится делать выбор. Порой ты идешь направо, порой налево. Но всегда надо двигаться вперед. Обязательно. У Орлы не было такой способности. – Анжелин приподнимает кувшинчик, подносит к моей чашке. – Сливки?

– Спасибо.

– Подняла страшный шум, когда мы уезжали из Шотландии. Она писала тебе, ты знаешь это?

Киваю.

– Но ты ни разу ей не ответила.

Я молчу. Отказываюсь признать себя виноватой и в этом. В конце концов, не Орла убила Розу, ее убила я. Именно мне пришлось жить с теми же людьми, ходить по тем же улицам, днем и ночью ощущать присутствие Розы рядом и нести в себе это чувство доныне, хранить в душе эту тайну, опасную, как рак.

– У нее есть какие-то доказательства?

Отзываюсь как можно более небрежным тоном:

– Доказательства чего?

Анжелин отпивает из чашки, возвращает ее на блюдечко и выпрямляет спину:

– Ты производишь впечатление женщины, обладающей жизненным опытом, Грейс. Как на твой взгляд, всегда ли полезно быть искренним?

– По возможности.

– И тем не менее ты способна хранить тайны, правда?

Отвечаю не сразу. Интересно, много ли она знает, Анжелин, с ее испытующими глазами, острым умом, достаточно широкими взглядами, терпимыми к вульгарным и неприкрытым изменам и лжи, если она несет хоть какую-то выгоду. Могла ли Орла рассказать ей о том, как погибла Роза? Письма ко мне, оставшиеся без ответа, новая школа, отсутствие друзей и подруг – не подтолкнуло ли ее все это поверить нашу тайну матери? Вряд ли. И я не собираюсь поддаваться давлению и говорить нечто такое, о чем потом стану жалеть.

На подносе серебряная сахарница с коричневым сахаром. Беру крохотные щипчики, подхватываю ими кусочек, кладу в чашку. На поверхности напитка появляются пузырьки, я медленно размешиваю, делаю маленький глоток. Все это время Анжелин внимательно за мной наблюдает. Явно ждет, когда же я дам слабину. Но я не собираюсь отступать.

– Значит, когда вы уехали из Шотландии, Орла была несчастлива?

– У нее был кризис, нервное расстройство. Она совершила глупую ошибку, пришлось делать аборт, но это еще не все… пришла, как говорится, беда – открывай ворота. – Она тяжело вздыхает. – Ее госпитализировали, и в больнице она выбросилась из окна. Слава богу, отделалась сотрясением мозга и сломанным бедром, но осталась, как видишь, живехонька.

Анжелин смотрит на меня, ждет реакции. Ломаю голову, зачем она мне все это рассказывает, с такой откровенностью, с такими подробностями. В голове теснятся вопросы: «Аборт? Попытка самоубийства? Но почему? Что произошло?» – однако я стараюсь сохранять бесстрастное лицо. До тошноты устала думать и про Орлу, когда она была юной, и про ту женщину, в которую она превратилась теперь, но меня не покидает чувство, что, если я слишком энергично стану добиваться ответов на свои вопросы, Анжелин замолчит и мне придется убираться несолоно хлебавши.

– Вам, наверно, нелегко пришлось в это время.

– Это все были трюки, театральные жесты, ничего больше. – Она сопровождает слова резким движением кисти. – Печенья?

– Да, спасибо.

Я откусываю кусочек печенья. На вкус – прессованные опилки.

– А что случилось с Роджером?

Она бросает на меня быстрый взгляд.

– Орла сказала, что он умер.

– Ничего он не умер! – восклицает она сердито. – С Роджером я развелась десять лет назад.

– Орла сказала неправду? – быстро спрашиваю я, не веря собственным ушам.

Зачем она это сделала? В ушах моих звучит голос Юана, который дает на этот вопрос недвусмысленный ответ: «Она хотела встретиться с тобой и была готова на любую ложь, чтобы добиться своего».

– Может, неправду, а может быть, ты просто неправильно ее поняла, – равнодушно говорит Анжелин. – Это совершенно не важно. Важнее то, что в этом году моей дочери исполнилось сорок лет, а чего она в жизни добилась? Мужа нет, детей нет, собственности тоже нет, долги и пагубные привычки, да вдобавок…

Она умолкает, снова выпрямляет спину и поворачивает голову, глаза закрыты, подбородок низко опущен. Меня поражает, что каждое ее движение продуманно, многозначительно. Всю эту пантомиму она проделывает специально для меня.

– Пагубные привычки? – переспрашиваю я, понизив голос.

– Да, Грейс. Моя дочь – наркоманка… точнее, была наркоманкой, – поправляется Анжелин, – потом бросила… правда, мы знаем об этом только с ее слов. Но какое значение имеет то, что случилось много лет назад? В жизни всякое бывает, и плохое, и хорошее. Главное – как мы с этим справляемся.

Ее слова отзываются болью в моей душе. Роза погибла двадцать четыре года назад, и что я сделала? Скрыла правду. Да, я старалась возместить Полу его утрату, быть хорошей женой и матерью, но главное… я тщательно скрывала истину.

– Ну а у тебя как дела? – Анжелин одаряет меня открытой улыбкой. – Расскажи, как муж, как дети.

Настроение ее снова меняется, но мне нельзя подыгрывать ей. Нельзя позволить ей увлечь меня в светскую болтовню.

– Все хорошо, живем дружно и счастливо. Я ведь пришла к вам затем, чтобы и дальше все было так же.

– Надо же, как заговорила. Грубишь, милочка. – Она делает паузу, хочет еще более подчеркнуть свой резко охладевший тон. – Но позволь мне напомнить, что это ты явилась ко мне, а не наоборот. Что ты находишься в моем доме!

В ее словах столько враждебности, что мне становится как-то не по себе, даже страшно. Появляется ужасное чувство, что она видит меня насквозь, как и Орла. Ощущаю, как почва уходит из-под ног, чувствую себя перед ней снова маленькой девочкой, хочется скрыть свои переживания, отступить. Но разум подсказывает, что этот дом надо покинуть, лишь получив об Орле как можно больше информации.

– Вы играете со мной, Анжелин. И мне это не нравится.

Она смеется. Смех ее глубокий, гортанный, смеясь, она запрокидывает голову и не сдерживает эмоций – так смеются девчонки-подростки.

– Грейс! Tu es si grave![5]

Она протягивает руку, хочет коснуться моего колена, но я вовремя отодвигаюсь.

– Все это действительно очень серьезно.

Глаза ее вспыхивают.

– Ну хорошо. – Ее губы принимают нейтральное выражение. – Может быть, истина даст тебе возможность помочь и себе, и моей дочери. Когда-то она любила тебя, очень любила… и, может быть, вы снова полюбите друг друга.

В последнем я сильно сомневаюсь, но не говорю ни слова.

– Дело в том, что Орла несколько лет провела в тюрьме. Вышла четыре месяца назад.

Кажется, само время вдруг замерло на месте, настолько я ошарашена.

– В тюрьме?

– Да, в тюрьме, и ей надо время, чтобы прийти в себя, разобраться, что к чему. Отсюда и эти дела с монастырем. Вздор и чепуха.

Она потирает руки.

– И здесь ей может помочь друг, человек, который облегчил бы ей возвращение в нормальное общество. Шотландия занимает особое место в ее сердце. – Она вытягивает ко мне палец, потом прикладывает его к губам. – Я надеюсь, что могу доверять тебе, надеюсь на твою рассудительность. Мюррей ничего не знает, я ограждаю его от всех этих неприятностей.

– Неприятностей? Вы называете срок в тюрьме неприятностями?

– Я что, неправильно употребила английское слово?

Она пытается разыграть удивление, но брови остаются на месте, а на лбу ни единой морщинки. Английским она владеет в совершенстве. Уж я это знаю, знает и она.

– Но за что ее посадили? – спрашиваю я. – Что-то серьезное?

– Да. Понимаешь… – она встает, – Орлу всегда тянуло ко всяким подонкам… Ты хочешь подробностей? Не стану их приводить, пусть сама тебе расскажет при случае. И на этом все, Грейс! Мне кажется, мы достаточно пообщались.

Она дарит мне ледяную улыбку и быстро идет к двери. Я поднимаюсь и следую за ней.

– Будет лучше, если ты больше сюда не придешь. У меня теперь совсем другая жизнь. Возможно, и тебе тоже нужно подумать об этом. О том, чтобы начать новую жизнь. Открыть новую главу. А ворошить прошлое… это не приведет ни к чему хорошему.

– Но куда мы от него денемся? Наша жизнь – результат прошлых событий, поступков, вы не согласны?

Сходя по ступенькам, чувствую, как дрожат ноги.

Анжелин пропускает мои вопросы мимо ушей.

– Фамилия Орлы по мужу – Фурнье. Скандал был ужасный. И еще… – говорит она, уже наполовину закрыв дверь. – Послушай-ка, Грейс…

– Да?

– Вся эта чушь с уходом в монастырь. Узнай там они про ее прошлое, ни минуты не сомневаюсь, ей бы тут же указали на дверь. – Она смотрит на меня совершенно пустыми глазами. – Ну что, получила то, за чем пришла?

Поворачиваюсь к ней спиной раньше, чем она ко мне (маленькая, но все же победа), и мне почти удается устоять перед искушением тут же пуститься по дорожке бегом, прочь от этого дома. Роняю ключи на землю, подбираю, сую в скважину замка машины, открываю и лишь потом оглядываюсь. Над крышей дома зловеще нависают низкие, тяжелые тучи, словно хотят поглотить и задушить его. Анжелин стоит у окна. Она слишком далеко, выражения ее лица мне не видно, но все равно становится не по себе, по спине бегут мурашки. Сажусь, включаю зажигание, проезжаю сотни две ярдов, нахожу стоянку, заезжаю и сижу там, напряженно размышляя, пытаясь вспомнить и связать воедино услышанное только что.

Картина складывается весьма колоритная, правда оттенки, которыми окрашена жизнь Орлы, исключительно мрачные: аборт, попытка самоубийства, наркомания, тюрьма. Что с этим делать, как к этому относиться, я пока не знаю. Все гораздо более драматично, чем я ожидала. Хотела бы я знать, насколько Анжелин сгустила краски, насколько исказила правду, делая столь безжалостные заявления относительно своей дочери и опуская подробности, которые могли бы помочь мне понять Орлу и ее поведение.

Поразительно, что в доме избегают даже упоминать имя Орлы: по ее адресу не было произнесено ни единого слова нежности или сострадания. Даже фотографий Орлы нигде нет, я не видела ни одной. А что касается пафосной речи Анжелин о том, что ради своего ребенка мать способна на все… я ей не верю. Любая другая мать – да, но только не эта.

Звоню Юану:

– Ты сейчас можешь говорить?

– Секундочку.

Слышу, он выходит на воздух и закрывает за собой дверь.

– Ну как, встретилась? Как впечатление?

– Ничего хорошего. Если верить Анжелин, Орла – человек непредсказуемый, от нее всего можно ожидать. Но дело в том, что Анжелин совсем не производит впечатления любящей матери. Если выразить все одним словом – она ее совершенно не щадит.

– Больше чем одно слово.

– Мне даже почти жалко Орлу, – быстро говорю я.

– С чего это вдруг? Она тебя не пожалеет. Забыла, что она намерена тебя уничтожить, Грейс?

– Знаю, знаю. Но послушай, если я хоть когда-нибудь стану тебе жаловаться на свою мать, напомни мне об Анжелин.

– Все настолько ужасно? Ну ладно… Ты хоть что-нибудь полезное для себя выяснила? За что ее можно зацепить и заставить сдать назад?

– Может быть. У тебя компьютер далеко?

– Могу вернуться в дом. А что?

– Погоди минутку.

Я делаю глубокий вдох, сама еще не верю в то, что сейчас скажу.

– По словам Анжелин, у Орлы был аборт, потом она пыталась покончить с собой, потом пристрастилась к наркотикам и сидела в тюрьме.

– Ого! За что, черт побери?

– Не знаю. Анжелин не сказала. Она подчеркнуто делала вид, что ничего от меня не скрывает, но подробности сообщить отказалась. Не удивлюсь, если она все преувеличила. А может, даже просто наврала. Ты еще не у компьютера?

– Как раз включаю.

– Кстати, о вранье. Орла сказала, что ее отец умер, но это не так. Не кажется ли тебе это странным?

– Да, похоже, для этой бабы все средства хороши, лишь бы получить то, что она хочет, – сухо говорит он.

– Можешь поискать ее в Сети? По мужу она была Фурнье.

– Еще не загрузился.

Я размышляю о связях, ниточках, соединяющих одно событие с другим. Когда все это у Орлы началось? После трагедии с Розой? Или еще раньше?

– Ну что, нашел что-нибудь?

Слышу щелканье клавиш.

– Пока ничего.

– Значит, ничего особо серьезного, так?

– Кто знает. Я еще поищу. Завтра на работу выйдешь?

– Да.

– Ну тогда до завтра… Постой, Грейс!

– Да?

– Ты, главное, не очень переживай. Мы все уладим.

– Ты ведь не откажешься присоединиться к нам в лагере, да, Грейс? – спрашивает мисс Паркин.

– Мм… Я, вообще-то, хотела…

Но на меня смотрит мама.

– А когда? – спрашиваю я.

– Через полтора месяца. Соглашайся, мы будем очень рады, тем более что в твоем звене теперь Роза. Я понимаю, она еще маленькая, но, честное слово, она такая милая, такая хорошая, и отец ее замечательный человек. Между прочим, очень даже симпатичный мужчина, – задумчиво добавляет она. – Вдовцом долго не прокукует.

Мисс Паркин зашла к нам потому, что папа делает для нее кресло-качалку. Меня ее предложение не очень устраивает, в июне я надеялась увильнуть от лагеря, но сейчас, когда мама дышит мне в затылок, отказаться возможности нет.

– Грейс будет очень рада, правда, Грейс?

Я киваю, пытаюсь улыбнуться:

– Ну ладно, я пошла к Орле. Вернусь к одиннадцати.

– Не позже! – кричит мама мне в спину, и я сдерживаю желание хлопнуть дверью.

До дома, где живет Орла, десять минут ходьбы. Дом у них очень красивый, стоит в стороне от дороги, встроен в естественное углубление в скале, кажется, будто вырастает из нее, прямо как в сказке. Вечер только начинается, и я иду, чтобы помочь подготовиться к празднованию ее шестнадцатилетия. В последние два дня она что-то хандрила, обращалась со мной холодно и свысока, и теперь я надеюсь, хандра ее прошла, я увижу прежнюю Орлу и мы неплохо проведем вечерок вместе.

Стучу в дверь и слышу, что Орла о чем-то громко спорит с матерью. Я не удивляюсь, это у них в порядке вещей. Они частенько ругаются, порой до крика, пока один из них не сдается. Но на этот раз, похоже, дело серьезное, уж больно яростные доносятся вопли. Нажимаю кнопку звонка. Через несколько секунд Орла широко распахивает дверь, не обращая на меня внимания, снова поворачивается к матери и продолжает злобно что-то выкрикивать.

Они ругаются по-французски, да так быстро, что я почти ничего не успеваю понять. Ловлю лишь отдельные фразы: «Это не твое дело!», «Да как ты смеешь!», «Твой отец настоящий джентльмен!» – это кричит Анжелин, а Орла швыряет в нее оскорбительные обвинения: «Salope! Garce! Putain!»[6]

Я в коридоре не задерживаюсь. Знаю, что вмешиваться тут бесполезно. Пробовала раньше, но чуть не схлопотала по морде. Сразу иду наверх, в комнату Орлы, сажусь на кровать и начинаю листать старый номер журнала «Джеки».[7] Вообще-то, мы уже выросли из него, но бывает, или она, или я покупаем номер ради раздела «Письма читателя». Сейчас я читаю письмо под заголовком «Я знала, что он женат, но мне было наплевать». Не успеваю дойти до половины, как в комнату врывается Орла и с такой яростью хлопает дверью, что книжная полка срывается со стены и повисает на одном гвозде, а книги, пролетев в дюйме от моей головы, падают на кровать. Правая щека ее пылает – наверно, заработала от матери пощечину.

– Боже мой, Орла! – говорю я, отбрасывая журнал и принимаясь складывать книжки в аккуратную стопку. – Нашли время ругаться! Что вы опять не поделили?

– А то ты сама не слышала!

Она отталкивает меня, сгребает книги в кучу и кидает на пол, где они лежат жалкой бесформенной горкой с разодранными корешками и смятыми страницами.

– На французском у мадам Жирар мы таких слов, кажется, не проходили, – говорю я, пытаясь приладить полку обратно.

– Да оставь ты, к черту, эту полку!

Она хватает ее за край, срывает со стены и швыряет через всю комнату. Полка летит в окно, ударяется о край стекла, по нему веером расходятся трещины. Одна из них проходит почти до рамы.

– Орла, ты что, обалдела?! – кричу я, хватаю ее за плечи, трясу. – Успокойся! Будешь так себя вести, тебя из дома не выпустят. Хочешь пропустить собственный день рождения?

Она отталкивает меня и роется в тумбочке возле кровати. Под кучей бантиков, косметики, мелких монет спрятана пачка сигарет. Она бросается на кровать, скрещивает ноги. Резко меняет их местами, и кровать трясется. Она стучит кулаком по стенке, сучит то одной, то другой ногой.

– Моя мать – сучка позорная, putain, шлюха!

– У всех матери бывают не сахар, – говорю я, хватая ее дрыгающуюся ногу. – Ничего сверхъестественного в этом нет. Господи, да я сама иногда думаю: «Скорей бы ты умерла», – это про мать. Бывает, так меня достает… но потом это проходит.

Она смотрит на меня, в глазах ее слезы. У меня тоже начинает щипать под веками. Не так часто можно увидеть, как Орла плачет. Насколько я знаю, с тех пор, как в десятилетнем возрасте она упала с гаванской стены и в двух местах сломала руку, она ни разу не плакала, ничего даже близко похожего не было. Бывает, выходит из себя, до ярости даже, может наброситься на кого угодно, вытерпеть все, что угодно. Вот поэтому она мне и нравится. Правда, не только поэтому.

Она отворачивается, ковыряет ногтем обои.

– Ты и половины всего не знаешь. – Голос у нее теперь совсем тихий. – Какой же папа все-таки козел, что связался с этой сукой и терпит все ее закидоны!

Я вспоминаю эпизод в Эдинбурге, когда я стояла в универмаге и видела маму Орлы – она прижималась к отцу Моники, а сама улыбалась мне ярко накрашенными губами.

– Орла, не забудь, у тебя день рождения! – протягиваю руки и обнимаю ее. – Забудь про все, давай просто оттянемся как-нибудь.

– Ну да, точно. – Она поднимается, судорожно вздыхает. – И на этом чертовом дне рождения тоже оттянемся.

– Давай сделаем друг другу макияж.

Я нахожу в тумбочке румяна, тени для глаз и тушь для ресниц. Орла вытягивает шею и закрывает глаза:

– Скорей бы выбраться из этого болота.

Я навожу ей на веки зеленоватые тени до самых бровей.

– Бывают места и похуже.

– Например?

– Не открывай глаза!

– Перед нами весь мир, – жалобным голосом говорит она, – а мы живем в какой-то дыре, которой и на карте нет, и все друг друга знают как облупленных.

– А ты поезжай к своей тете во Францию.

Тетушка Орлы еще более шикарная женщина, чем ее мать. Она занимается отбором модной одежды для галереи Лафайет, и, когда приезжает, от нее так и веет духом высокой моды, элегантности и изящества.

– Ах, как бы я хотела пожить в Париже! – вздыхаю я.

– Да что там такого особенного, в этом хваленом Париже? Город как город, – говорит Орла, любуясь собой в маленькое зеркальце. – Вот Америка – это да! Огромная страна, открытые пространства. Ковбои. Мускулистые мужчины верхом и без седла. – Она надувает губки, кокетничая со своим отражением. – Возьми меня, я твоя!

Когда мы приходим в клуб, она успокоилась, стала прежней Орлой. Звучит музыка в стиле «диско», и первые минут десять мы пляшем, потом отходим в сторонку, берем по бутылочке лимонада, смотрим на танцующих.

– Может, выйдем подышим воздухом? – предлагает Орла. – У меня тут за телефонной будкой в кустах немного водки припрятано.

Выходим, и тут из-за угла появляется Моника. Смотрит на нас явно враждебно. Прямо вся светится ненавистью, как красная лампочка, дышит тяжело, словно только что пробежала целую милю. Подходит вплотную к Орле.

– Мне надо с тобой поговорить.

– Не сейчас, Моника.

Орла тяжко вздыхает. «Ну вот, опять, надоело до смерти», – показывает она всем своим видом, но я стою достаточно близко и замечаю, что жилка на ее шее начинает биться чаще.

– Ты что, не видишь, мне сейчас не до этого? – продолжает она. – У меня день рождения!

– Твоя мамаша – грязная французская шлюха.

– Моника! – Я встаю между ней и Орлой. – Какого черта? Давай вали отсюда! Тебя никто не звал!

– А я не с тобой разговариваю, а с Орлой, понятно?! – кричит она, а у самой глаза горят, волосы дыбом, ну прямо совсем крыша поехала. – Убирайся с дороги!

Оглядываюсь на Орлу – что она скажет.

– Все нормально, Грейс, – говорит она, равнодушно пожимая плечами. – Мы уже раз подрались из-за этого. Похоже, ей показалось мало, вернулась за добавкой.

– Не думай, что так легко отделаешься. – Моника тычет дрожащим пальцем прямо в щеку Орлы. – Чтоб ты сгорела в аду, Орла Картрайт! Чтоб вся твоя семья сгорела в аду! Все до единого!

Последние слова, как какая-нибудь колдунья свои заклинания, она бросает прямо в лицо Орлы, и я не удивляюсь, что заканчивает она проклятие тем, что плюет на землю у наших ног.

Моника поворачивается, чтобы уйти, но тут уже Орла хватает ее сзади за кофточку. Все происходит очень быстро, я не успеваю ничего сделать. Когда прихожу в себя и пытаюсь разнять их, Орла уже сидит на спине у Моники и отчаянно таскает ее за волосы. Визг и ругань такие, что мои просьбы немедленно прекратить не слышны. Орла гораздо сильней меня. Сюда бы сейчас Юана на помощь, но он еще не пришел. Я знаю, где его искать, это недалеко, в гавани, он вечно там болтается с Каллумом.

Что есть духу бегу туда, слышу их голоса. А вот и они, сидят себе на зеленой скамеечке возле стены. У каждого рядом банка пива, развлекаются армрестлингом.

– Скорей! – кричу, задыхаясь, уперев руки в коленки. – Моника с Орлой дерутся!

Оба, как по команде, вскакивают, и мы все вместе бежим обратно к клубу. Каллум оттаскивает Орлу и держит, пока Юан помогает Монике встать. Говорит, что у нее на голове рана и надо обязательно показаться врачу. По щеке ее стекает кровь прямо на воротничок кофточки. Моника трогает ее пальцем.

– Да ничего страшного, царапина. Я знаю, что говорю, сама скоро стану врачом. Все, я пошла.

– Ну как хочешь, – бормочет Юан, делает несколько шагов назад, становится рядом со мной.

Губы Моники кривятся. Ну и видок. Интересно, что она скажет дома.

– Давай провожу, – вызывается Каллум.

Моника меряет его взглядом:

– Можешь не беспокоиться. Иди танцуй, веселись. Не хочу тебе мешать.

Глаза ее наполняются слезами. Она поворачивается и, пошатываясь, уходит.

Гляжу, как она удаляется, и меня охватывает дрожь.

– Ну пошли, что ли… – говорит Юан, трогая меня за локоть. – Хочешь, потанцуем?

Мы все возвращаемся в зал. Тыльной стороной ладони Орла вытирает кровь с губ, в остальном она выглядит нормально, будто и не дралась. Идет танцевать медленный танец с мальчиком из старшего класса. Рука его скользит по ее ягодицам, он прижимает ее к себе. Юан берет меня за руку, тоже ведет танцевать. Обнимает меня за талию.

– Не хочу здесь больше оставаться, – говорю я и отрываюсь от него. – Пойду домой.

– Я провожу, – отзывается он и оглядывает зал. – Тут все равно ничего интересного.

Я беру его за руку, и мы идем к морю, чтоб прогуляться до дому по берегу. У нас есть фонарики, светим ими себе под ноги.

– Из-за чего они подрались?

– У папы Моники с мамой Орлы роман.

– Вот блин!

– Ага. Мы с Моникой никогда не дружили, но мне ее жалко, – говорю я, кладя голову ему на плечо. – Не представляю, как она с таким лицом появится в понедельник в школе.

– А не надо было драться. Особенно с Орлой. Монике с ней не справиться.

Мы подходим совсем близко к воде, волна словно подстерегала нас и сразу же накрывает ноги по щиколотки. Вода очень холодная.

– Просто ледяная! – визжу я и тащу его наверх, к дюнам.

Рука его обвивает мою талию, он нежно целует меня в губы.

– С чего это ты вдруг? – спрашиваю я.

– А ни с чего. Просто ты самая красивая, красивей всех на свете.

– Ну да, неотразимая.

Посылаю ему воздушный поцелуй и принимаю позу манекенщицы на подиуме. Он светит на меня фонарем, свет отражается и падает на его лицо. Странно, я думала, что он улыбается. А у него такое серьезное выражение, будто он решает сложное уравнение.

– А ты хочешь со мной встречаться? Хочешь? А, Грейс? – тихо говорит Юан.

– Да мы и так с тобой с утра до вечера вдвоем.

– Да нет, я не это имею в виду. Встречаться. По-настоящему. – Носком ботинка он чертит на песке полукруг. – Ты меня понимаешь?

Я хмурю брови:

– На свидания, что ли, бегать?

– Ну да.

Молчит, ждет, что я скажу.

Я размышляю. Пытаюсь себе представить, как это будет. Юан и я. Я и Юан. Парочка.

– Ну ладно, давай.

– Давай?

– Давай.

Я хихикаю и толкаю его. Он тоже толкает меня, и я с визгом падаю.

– Грейс, это ты там? – слышу вдруг голос.

Похоже, это папа. Юан подает мне руку, помогает подняться.

– Что тут у вас происходит?

Папа вырастает перед нами словно из-под земли, по очереди освещает фонариком.

– А, это ты, Юан. А я как раз топаю в наш клуб, в бильярд постучать партейку-другую. А вам, ребята, пора по домам. Холодно уже в темноте обжиматься.

Пол уходит в университет, девочки – в школу, я быстренько прогуливаю по берегу Мерфи, а потом и сама еду на работу.

Юан уже на месте.

– Нашел в Сети что-нибудь про Орлу? – спрашиваю я, не успев закрыть за собой дверь.

– Нет, ничегошеньки. Неизвестно, за что она села, в прессе об этом ни слова.

– Блин. – Я начинаю расстегивать плащ. – А я-то надеялась, мы найдем, что она там натворила.

Снова вспоминаю слова Анжелин.

– Мне казалось, что фамилию мужа Орлы она назвала как Фурнье, но, может быть, я не расслышала как следует.

– Неизвестно, как пишется, потом попробую другие варианты, а пока я тут звонил в разные места и нашел, в каком монастыре она остановилась, – говорит он. – Святого Августина. Это недалеко от Хоика.

Он отключает компьютер и встает:

– Ну что, поехали?

– В монастырь? – спрашиваю я удивленно. – Прямо сейчас?

– А почему нет? Ты же сама сказала: нельзя сиднем сидеть на одном месте, пока она плетет свои сети.

– Думаешь? – Я не ожидала от него такой прыти. – Дорога неблизкая. Займет целый день.

– А, все равно на этой неделе я не планировал много работы, – говорит он, уже надевая пиджак. – Обещаю, мешать тебе не буду, говори сама. Зато буду рядом, на всякий случай, мало ли что.

– Как думаешь, надо там кого-нибудь предупредить, что мы едем?

– Нет. Не хочу, чтоб она пронюхала. Лучше всего нагрянуть неожиданно. Тогда она не сможет отшить нас.

Он запирает мастерскую, мы садимся в машину и едем. Мысль, конечно, неплохая – застукать Орлу, когда она нас не ждет, и я очень рада, что Юан вызвался ехать со мной. Собственно, идея-то его. Часы тикают, и с каждой минутой угроза разоблачения приближается, что давит на душу тяжким грузом. До рокового воскресенья, воскресного ланча, осталось меньше недели. Орла в этот день собирается… что? Объявить обо всем, когда мы будем вкушать пищу? «А кстати, вы знаете? Грейс разве не говорила вам? Это ведь она убила Розу. Правда-правда! Толкнула ее в воду, представляете? Повернулась и ушла, а та утонула». Или она отведет Пола в сторонку, ну, скажем, к нему в кабинет, где на письменном столе громоздятся книги, бумаги, материалы исследований, а на стенах улыбаются с фотографий наши девочки. И три его дочери, Элла, Дейзи и Роза, станут свидетельницами его душевных страданий, когда он станет слушать рассказ о печальной судьбе своего первенца. Может быть, Орла даже снимет со стены фотографию Розы и будет держать ее в руках, рассказывая, как все произошло.

Нет, этого я ни за что не допущу. Конечно, она гораздо опытней меня, и нрав у нее покруче, вдобавок мыслит она широко, как и ее мать, рамок для нее не существует, но я бьюсь с ней за своих близких. И важнее этого для меня нет ничего в мире.

Юан мчит меня к месту назначения, и по дороге я рассказываю ему об Анжелин.

– Ведет себя властно. Как королева какая-нибудь. И к Орле никакого сочувствия.

– Ну, у нас к ней тоже никакого сочувствия.

– Но она же мать! Можно было бы ожидать хотя бы капельку любви и понимания. Возьмем, например, аборт. Беременность она называет глупой ошибкой, а попытку Орлы покончить с собой – театральным фокусом.

– Многие женщины делают аборт. Но потом почему-то не выбрасываются из окна.

– Да, а вот Орла выбросилась! И чуть не покалечилась. А мужчина, отец ребенка? С него как с гуся вода.

– Послушай, Грейс, может, хватит оправдывать ее? – Он снижает скорость и внимательно смотрит на меня. – Орла для тебя – беда. Она расскажет Полу про смерть Розы, и твоя жизнь кончена. Ты сама это знаешь. Не пытайся ее понять, эта дорожка приведет тебя в ад. – Он говорит со мной резким тоном. – Она умеет так же ловко манипулировать людьми, как и ее мамаша. Лживая и коварная стерва. И ты это прекрасно знаешь.

– Знаю, знаю. – Меня удивляет его страстность, и я кладу руку ему на колено. – Такое чувство, будто ее мамаша…

Умолкаю и размышляю о собственных дочках, о том, что я готова горы свернуть, чтобы защитить их. Орла – реальная угроза их счастью. И никакого места для слабости у меня в душе не должно быть.

– Да-да, ты прав. Не должно быть к ней никакого сочувствия. Ни капельки.

Монастырь расположен неподалеку от английской границы, в стороне от длинной, прямой как стрела дороги, проходящий меж холмов, по обеим сторонам которой зеленеют рощицы хвойных деревьев. Мы видим знак «Монастырь Святого Августина Римско-католической церкви». Сворачиваем с трассы на узенькую однополосную дорогу, тряскую, с множеством выбоин и рытвин, и подъезжаем к стене из красного кирпича. Высота ее футов этак тридцать, посередине огромные деревянные ворота, по форме напоминающие пасть кита. Сбоку в них имеется небольшая дверца в рост человека, на которой висит дверной молоток. Юан стучит три раза, мы отходим на шаг назад и ждем.

Меньше чем через минуту слышим отчетливый звук отодвигаемого засова. Дверь растворяется, и в образовавшейся щели показывается улыбающееся лицо монахини. Маленького росточка, не больше пяти футов, с телом хрупким, как у ребенка. Так и кажется: подует ветер посильней, легко подхватит ее, раздувая черную юбку, и унесет в небеса.

– Простите за беспокойство. Меня зовут Грейс, а это Юан. Нам нужно поговорить с Орлой Фурнье. Срочно, – говорю я.

– Фурнье? – переспрашивает она и поджимает губы.

– Картрайт, – поправляет Юан и смотрит на меня. – Сейчас она носит девичью фамилию.

Монахиня кивает:

– Вы ее друзья, милая, или как?

– Не совсем друзья, но нам очень нужно поговорить с ней. По важному делу.

– Ну что ж… Орла попросила у нас убежища, а при таких обстоятельствах мы…

– Это очень срочно. Дело касается ее семьи, – говорит Юан, выходя вперед, и как бы невзначай ставит ногу между дверью и порогом. – Мы не можем уехать, не поговорив с ней.

Монашка продолжает все так же улыбаться:

– Вы тот самый молодой человек, с которым я говорила по телефону?

– Да, верно, – подтверждает Юан. – Простите, конечно, что мы явились, не договорившись заранее, но у нас уже не было времени.

– В пятницу Орла покинет нас. Может быть, ваше дело подождет до пятницы?

– Боюсь, что не подождет, – возражает Юан. – Время поджимает.

– В таком случае вам надо пройти внутрь.

Монахиня открывает дверь шире. Петли немилосердно скрипят, пока створка не останавливается, упершись в заднюю сторону ворот.

– Меня зовут сестра Бернадетта. – Она поочередно протягивает нам руку; рукопожатие ее довольно крепко. – Добро пожаловать в наш монастырь.

Мы входим на мощенный камнем двор, посреди которого устроена квадратная площадка, заросшая травкой и по периметру обсаженная розами. Трава аккуратно подстрижена.

– Минуточку, только запру калитку, – говорит сестра Бернадетта и ловкими движениями маленьких ручек загоняет тяжелый железный засов на место. – Осторожность никогда не повредит.

Прямо ко мне направляется неизвестно откуда взявшийся черно-белый кот, трется о мои ноги, обвивая хвостом лодыжки. Потом жалобно мяукает, садится рядом и, подняв мордочку, умильно на меня смотрит. Наклоняюсь, чтобы погладить, и он громко мурлычет, закатывая глаза от удовольствия.

– Вижу, наш Пузырь уже успел с вами подружиться, – замечает сестра Бернадетта. – Уж столько у нас развелось этих котов! А мышей ни один не ловит.

Она отводит в сторону длинную юбку, и мы видим прячущегося в ее складках серенького котеночка. Она подхватывает его и прижимает к груди, у самой шеи.

– Ну что с ними поделаешь… Не станешь же топить, верно?

Я озираюсь и вижу еще пять кошек, аккуратными клубочками свернувшихся на травке, пригревшихся под солнечными лучами.

– Ого, да у вас тут действительно полный набор.

– Когда в последний раз пересчитывали, набралось тридцать шесть. – Монахиня на секунду хмурится. – Надо бы их пристроить в хорошие руки, конечно, – озабоченно продолжает она, но тут же спохватывается: – Пойдемте же, мои дорогие.

Мы огибаем заросший травкой скверик с кошками и проходим в открытую арку здания, расположенного напротив, по диагонали. Пузырь бежит по вымощенному плитами проходу впереди. Легко ступая бесшумными лапками, он останавливается у двери и ждет, когда мы догоним. Нас проводят в квадратное помещение с тремя высокими окнами, выходящими на юг. Уже почти полдень, и видно, как в ярких лучах солнца летают пылинки. Помещение обставлено скромно, но уютно. Два видавших виды дивана, один против другого, и между ними, в сторонке, под окнами, прочный низенький столик из дуба. На нем лежит несколько книжек, довольно потрепанных временем и частым пользованием.

– Сестра Филомена все грозится купить новую мебель, но мне кажется, и так хорошо.

– Вполне уютно, – поддакивает Юан, гладя спинку дивана.

Пузырь прыгает на диван рядом с его рукой и ждет, когда погладят и его спинку.

– Здесь у вас хорошо и кошке, и человеку, – добавляет Юан.

– Именно! Могли бы обойтись малым, кое-где подправить… ведь мы здесь для того, чтоб молиться Господу. Пусть другие заботятся о модных интерьерах.

Мы с Юаном улыбаемся. Я ощущаю такое напряжение, что кажется, кожа на лице сейчас потрескается.

– Пойду поищу Орлу. В этот час она, скорей всего, помогает на маслобойне.

– Минутку, сестра, пока вы не ушли, – говорю я, касаясь ее рукава. – Я вот о чем думаю… Как считаете, Орла останется здесь навсегда?

– Хотите сказать, как послушница?

Киваю.

– Нет, она об этом ничего не говорила. Лично я думаю, что душа этой женщины всецело принадлежит внешнему миру. – Тут она заговорщически подталкивает меня локтем. – Жизнь, посвященная молитвам, мало ее вдохновляет.

– А я думала, что чувство общего дела, возвышенная атмосфера духовной жизни могли бы оказать на нее благотворное влияние.

Лицо монахини выражает сомнение:

– Это со стороны жизнь в молитве и служении Богу может показаться привлекательной… На самом деле она требует от человека много сил и усердия.

Пузырь уходит вместе с сестрой Бернадеттой, и мы остаемся одни.

– Ты был прав, – говорю я. – Она опять солгала. Тоже мне будущая монашка… Тут и говорить не о чем.

– Тем лучше для нас, – отзывается он. – Раз она делает это не из соображений очистки совести, у нас больше шансов заставить ее изменить намерения.

– Господи, у меня сейчас сердце лопнет.

– Успокойся, я с тобой, – говорит он, слегка касаясь моей щеки. – Моральная поддержка.

Но мне все равно очень страшно. От того, что случится в ближайший час, зависит вся моя оставшаяся жизнь. И в то же самое время душу греет, что я первая сделала следующий ход, что не сижу сложа руки. Третья попытка должна быть удачной. «У меня все получится», – пытаюсь мысленно уверить себя. Дышу глубоко, меряю шагами комнату. На этот раз я твердо настроилась не терять головы и держать себя в руках.

Минут через пять в комнату входит Орла. Юан стоит у окна, я сижу на подлокотнике дивана, в руках раскрытая книга «Подражание Христу» Фомы Кемпийского.

– А-а, Грейс! И Юан здесь! – Она выжимает улыбку. – Какой сюрприз!

Орла смотрит на книгу, которую я держу.

– «Видишь, Господь, вот я стою пред Тобой, нагой и нищий, умоляю о милости и прошу о сострадании», – цитирует она.

– До этих слов я еще не дошла.

– Глава сто двенадцатая.

Она одета так же, как и раньше: темные брюки и кофта без воротника, под ней белая рубашка; волосы стянуты назад и подвязаны простой ленточкой, на лице нет и следа макияжа.

– Ну хорошо… – Я кладу книгу обратно на стол. – Прости, что я прервала твое послушание на маслобойне, но мы…

Гляжу на Юана, однако он отвернулся, смотрит в окно, будто увидел там что-то интересное.

– Мне надо поговорить с тобой.

– Что ж, садись.

Она протягивает мне подушечку с вышитой надписью «Бог – это свет». Я подкладываю ее под себя, сажусь. Она устраивается напротив, кладет ногу на ногу, ждет. Гляжу на нее и сразу вспоминаю Анжелин. И мать, и дочь обладают свойством излучать непоколебимое, как скала, спокойствие, оно словно окружает их неким силовым полем. Обе всегда абсолютно уверены в себе, словно их мысли, мотивы, движущие их поступками, всегда недосягаемо превосходят и мысли, и мотивы остальных смертных.

– В общем… мне показалось, что нам с тобой не удалось поговорить как следует. В первый раз, в ресторане, я была слишком потрясена, чтобы отвечать тебе разумно, во второй раз это был день рождения моих девочек, и, понимаешь… – Господи, как это трудно – улыбаться ей. – Я же все-таки мать, и меня прежде всего заботило это.

Здесь я умолкаю. Повисает напряженная тишина. Орла никак не реагирует на мои слова. Просто сидит, сложив руки на коленях, и наблюдает за мной. Улыбка моя в сложившейся ситуации кажется неуместной и тактически слабой. Поняв это, я сразу становлюсь серьезной.

– Орла, я пришла к тебе с просьбой: не приходи в мой дом в воскресенье.

Он вскидывает одну бровь:

– А ты не думаешь, что для Пола будет лучше, если мы подведем окончательную черту под этим делом?

– У Пола есть заключение патологоанатома.

– Но разве у него не должно было возникнуть вопросов?

– Это был несчастный случай, – нажимаю я на последние два слова. – И скорей всего, причина его – сочетание нескольких факторов: непогода, незнакомая местность, естественное любопытство ребенка, поставившее его жизнь под угрозу.

Пока я это произношу, в памяти всплывает картина. Несколько лет назад Пол, посещая могилу дочери, с горечью вопрошал: «Ну почему она пошла в воду?» Отбрасываю это воспоминание и продолжаю:

– Твоя история стала бы…

– Моя история? – перебивает она. – Что ты называешь историей? Это правда. А правда есть правда – и ничего больше. Ты согласен со мной, Юан?

Все это время Юан стоял у окна, но теперь подходит к нам и садится рядом со мной, прижавшись своим бедром к моему.

– Для этой правды сейчас не время, Орла.

– Правда рано или поздно всплывет… шила в мешке не утаишь, – говорит она медоточивым шепотом.

– И только потому, что ты… благодаря тебе…

– Давно пора.

– Но это не принесет никому пользы.

Она звонко смеется:

– Как – никому? А мне? Мне принесет пользу! Разве мои чувства не в счет?.. И…

– Орла, у нас с тобой была возможность рассказать правду, – перебиваю я. – Но время прошло, и мы с Полом, – я складываю ладони, – наши с ним судьбы неразрывно связаны. У нас двое детей. Ты должна понять, как губительно будет это для нас. Разве ты не видишь, что так оно и будет?! От нашей семьи не останется камня на камне.

Мне удается говорить ровным тоном, но не более того. Я жду ответа, едва дыша.

Но она молчит. Только переводит изумленный взгляд на Юана, потом на меня и снова на Юана.

– Давайте начистоту, – говорит она наконец, наклоняясь ко мне. – Нравится вам это или нет, я все равно все расскажу Полу. А что вы там думаете или чувствуете – это к делу не относится.

– Но, Орла, при чем здесь ты со своей совестью? Ведь ты даже не прикоснулась к ней! Это я ее толкнула! Ты здесь совсем никаким боком!

– Я тоже была там. Стояла рядом с тобой. С таким же успехом могла толкнуть.

– Но не толкнула же! Ты просто присутствовала как свидетель.

– Ах вот как…

Она смотрит в потолок, затем снова переводит взгляд на меня:

– Предположим, по улице идет слепой. На его пути канализационный люк, с которого кто-то снял крышку. Я вижу, что он подходит к нему все ближе. Потом вижу, как он падает в люк. Ответь мне, Грейс, кого нужно винить в этом? Того, кто оставил люк открытым? Самого слепого – если слепой, сидел бы дома, а не шлялся по улицам. Или виновата я: видела, что он сейчас упадет, и ничего не сделала?

– Это не одно и то же, – вмешивается Юан. – Никто не видел, как Роза тонула.

– Значит, ты хочешь сказать, что Грейс невиновна?

Я едва дышу. Жду, что он скажет Орле все, что твердил мне все эти годы: нет никаких твердых и непреложных свидетельств тому, что это сделала я. Бывают разные совпадения. И факт, что Розу нашли недалеко от места, где я ее толкнула, ничего не доказывает.

Но сейчас Юан почему-то не подвергает сомнению мою вину. Он говорит совсем другое.

– В жизни случаются несчастные случаи. Бывают и трагические, когда ничего исправить уже нельзя. – Он пожимает плечами. – Но ведь живым надо жить дальше, другого не дано. Оставить все позади и жить дальше.

Орла снова смотрит на Юана с изумлением.

– Мы убили человека, – решительно говорит она. – И не просто человека – ребенка.

– Но было темно, Орла! – кричу я. – Мы не знали, что она упала в воду.

Она снова оборачивается ко мне:

– А на следующий день, когда мы ее обнаружили? Что ты скажешь про это? Что?

– Но ведь было уже поздно, разве не так? Она была несколько часов как мертва.

– Но мы могли бы признаться.

– Могли бы…

– Но я сказала, чтоб ты молчала.

– Но мне необязательно было слушать тебя!

– Но ты послушалась как миленькая! Ты всегда меня слушалась.

– Я могла и не послушаться. В этом была моя воля. И ты ни в чем не виновата.

– Если б не я, ты вообще туда не пошла бы.

Орла склоняет голову набок.

– А если серьезно, – тихо говорит она. – Как ты жила все эти годы, имея такой груз на душе?

– Нелегко жила, – признаюсь я. – И поверь, это еще мягко сказано. Но я всегда, понимаешь, всегда, насколько могу, стараюсь совершать добрые поступки.

– Она была ребенком. А мы – жестокими и легкомысленными девчонками. И в результате она погибла.

– Я все понимаю, Орла! Все понимаю, черт меня побери!

Юан кладет ладонь мне на руку.

– Поверь, – говорю я, судорожно сглатывая и понижая голос, – не было ни единого дня, чтобы я не вспоминала Розу, чтобы не жалела о том, что случилось, чтобы не желала вернуть все назад и сделать все по-другому. Но это случилось. Ну признаюсь я Полу, протащу всю семью через эту грязь… но это ведь не отменит факта, что мы там были. И Роза погибла.

– И поэтому ты никак не можешь избавиться от прошлого, так, что ли?

– Что ты имеешь в виду?

– Застряла на одном месте, не двигаешься. Раскорячилась – одна нога в одном времени, другая в другом. Ведь это очень неудобно, тебе не кажется?

Пятки мои начинают барабанить об пол.

– Я понятия не имею, о чем ты толкуешь.

– Правда? А ты уверена в том, что не живешь там, в прошлом, где все для тебя остановилось? А, Юан? Что скажешь?

Она смотрит на него, но он наживки не проглатывает.

– Вот перед тобой мужчина, который, как ты считаешь, должен был принадлежать тебе. Твои чувства к нему свеженькие, яркие, как в первой любви. Ты постоянно думаешь о том времени, когда жизнь была простая и ясная, пока ты не взвалила на себя груз вины и раскаяния, да еще семьи в придачу.

– Семья для меня никакой не груз, Орла. Именно поэтому я сейчас здесь.

– Да брось! Ты прискакала сюда себя спасать.

Раздражение мое все растет, охватывает все мое существо, я даже боюсь раскрыть рот.

– Это болото, Грейс, и ты в нем погрязла. Тебя словно магнитом тянет в прошлое. Ты все время мыслями возвращаешься к той ночи, к тому ужасу, который за ней последовал. Даже замуж вышла, – фыркает она, – за ее отца.

– Я просто полюбила его. Я уже говорила тебе об этом. И я все еще люблю его.

Я говорю отрывисто, сжав кулаки. Ах как хочется сделать ей сейчас больно, физически, повалить ее на пол и каблуками вколотить в нее хоть немного здравого смысла. Я не привыкла испытывать подобные чувства, щеки мои пылают от усилий, которые я прилагаю, чтобы сохранить спокойствие.

Она смотрит на меня не отрываясь и удовлетворенно улыбается. Тут до меня доходит, что главная ее цель сейчас – вывести меня из себя. Перед внутренним взором предстает картина: Орла стоит на коленях, деморализованная, на щеках пятна от слез. И сразу на душе становится легче. Я плотно прижимаю ноги одну к другой, тем самым успокаивая их дрожь.

– А знаешь что, Грейс? – Она сплетает пальцы и вытягивает руки над головой. – Мне кажется, тебе станет гораздо легче, когда мы вытащим все это на свет. – Она смотрит на Юана. – Всем нам станет от этого легче.

– Я пришла сюда не шутки шутить. – Голос мой снова звучит спокойно.

Глаза ее раскрываются шире, словно она поверить не может, что я способна на такое заявление.

– А я и не шучу.

Я наклоняюсь, подвигаясь к ней ближе:

– Ты должна понять, насколько немыслимой станет моя жизнь.

– Но подумай, какой она станет, если тебе не нужно будет больше что-то скрывать.

Она тоже наклоняется вперед. Переходит на шепот. Для стороннего наблюдателя это выглядит так, будто мы с ней о чем-то секретничаем.

– Каково тебе будет тогда, а?

Такое чувство, будто я проваливаюсь в бездонную пропасть ее глаз. Ничего не могу поделать. Под прямыми солнечными лучами глаза ее кажутся огромными, дымчатыми, подвижными и мягкими, как кашемир. На мгновение в голову приходит мысль: а как бы сложилась моя жизнь, какой бы она могла быть свободной и легкой без этих отвратительных тайн и скелетов в шкафу. Как естественно и непринужденно текла бы она, если бы не было этого жуткого страха, что все раскроется. Как удивительно и приятно жить, когда не нужно ничего таить, с чистым сердцем смотреть в глаза людям. Просто удивительно. Но, увы, неосуществимо.

Я отрываю взгляд от нее и смотрю в окно. Там древний садовник с тяпкой пытается выполоть сорняки, пробивающиеся между потрескавшимися камнями, которыми вымощен двор. Он работает медленно, не торопясь, время от времени методично нагибается, поднимает выполотую траву и бросает ее в тележку. Проходит минута, я успокаиваюсь и снова гляжу на Орлу. Она сидит, откинувшись и вытянув ноги.

– А ты знаешь, Юан считает, что существует довольно большая вероятность того, что я Розу не убивала, – говорю я.

Она бросает на него косой взгляд:

– Да? Он все еще так считает?

– Он думает, что для случившегося могут быть и другие объяснения. Например, она могла страдать лунатизмом. Или могла выйти, чтобы поискать какую-нибудь потерянную вещь…

– Боже упаси от этих нелепых предположений. Это всего лишь мнение Юана, и пусть оно остается при нем.

– Но эти предположения не лишены оснований.

– Его там не было. Он был далеко, пьянствовал с Каллумом и остальной компанией. Разве не так, а, Юан?

Он не отвечает.

Я хватаю ее за руку:

– Но мы же непроизвольно, совсем не думая, предположили, что виновата именно я.

– Да ведь место то же самое!

– Простое совпадение.

– Я точно знаю, что и как произошло с Розой, – отмахивается она. – У меня нет абсолютно никаких сомнений. Ни единого.

В комнате становится темнее. Солнце спряталось за облака, затянувшие небо, и стены помещения тускнеют. Я застегиваю кофту на все пуговицы.

– А что стало с твоим мужем?

Она пожимает плечами:

– Тебе-то что до этого?

– Просто любопытно.

– У нас с ним не сложилось.

– Почему?

– Не сошлись характерами. Такое тоже иногда бывает, правда? – говорит она вдруг подозрительно охрипшим голосом. – Нам показалось, что мы подходим друг другу. Оба наполовину французы. Оба обожали рок-музыку. Он был красив, такой сексапильный… – Она делает паузу. – Познакомились, а через три недели поженились, в Лас-Вегасе. Это было потрясающе, захватывающе. Прожили вместе год, а потом вдруг я поняла, что он совсем не то, чем казался. Вот так. Добавить больше нечего.

– А наркотики? А тюремное заключение? – спокойно и тихо спрашиваю я.

Она вздрагивает, откидывается назад, но почти мгновенно берет себя в руки:

– Ну, поздравляю. А ты, оказывается, неплохо подготовилась. Юан подсказал, верно?

– Нет, самой пришло в голову. И мать твоя помогла.

Ее так и передергивает. Это длится всего долю секунды, но в мою душу – резко, вопреки желанию – снова проникает жалость. Даже сейчас Орла хочет, чтобы мать думала прежде всего о ней.

– Ты что, ездила к ней?

– Да, вчера.

– Небось мать была счастлива, когда ты у нее появилась! Со своими шикарными друзьями говорить обо мне она не смеет. Такого наслаждения лишает себя, как же – посплетничать, перемыть мне все косточки… потому что тут, видишь ли, тень падает и на нее. Она относится ко мне по принципу «с глаз долой – из сердца вон».

Заметно, что Орла в замешательстве, нога ее дрожит, пальцы барабанят по подлокотнику дивана.

– Не сомневаюсь, она получила огромное удовольствие, рассказывая тебе про негодяев, которые меня окружали все эти годы. Да еще наркотики. И тюремный срок вдобавок. Очень для нее удобно получилось: мол, не будет таскаться по делу и без дела. Спроси, она хоть раз навестила меня? – Орла вскидывает брови. – Ни разу.

Она смотрит на меня и смеется. Смех звучит настолько неожиданно и так не соответствует ситуации, что я с отвращением отшатываюсь.

– Со своим Мюрреем не познакомила небось?

– Почему, познакомила. Но он скоро уехал играть в гольф. На него произвело неизгладимое впечатление, что твой отец изменял Анжелин.

– Понятное дело. Моя мать – и вдруг жертва? – язвит она. – Это ж какой-то нонсенс, кто бы мог подумать!

– В детстве я совсем не замечала, насколько она любила манипулировать людьми, вертела ими как хотела.

– Она считает, что ей дано на это исключительное право…

Орла вдруг обрывает себя, похоже, вспомнила, что нам как-то не полагается хоть в чем-то соглашаться.

– Ну и как, твоей матери можно верить?

– Мне плевать. Хочешь – верь, хочешь – нет.

– Ты солгала мне насчет смерти твоего отца. Это… – я пытаюсь найти подходящее слово, – низко. Низко и бессердечно.

– Ах вот как? И из-за этого ты примчалась ко мне, так, что ли?

Орла произносит эти слова совершенно равнодушно. Настроение ее меняется подобно маятнику – от сдержанности до полной замкнутости и обратно. Взгляд сбивает меня с толку, словно она все понимает, но ее это совершенно не волнует. Да, теперь она совсем не та девочка, какой была прежде. Я-то считала, что имею дело с той же девицей, которую когда-то знала, только повзрослевшей: легко возбудимой, вспыльчивой, упрямой и своевольной, способной лгать и обманывать, но при всем этом обладающей живым, горячим сердцем. Нет, передо мной сейчас сидит совсем другой человек.

– Странная ты какая-то… что-то я не припомню, чтобы ты была такой. – Я протягиваю руку и тереблю ее за колено. – Что с тобой произошло?

– Всякому приходится выбирать, по какой дорожке пойти.

– Как это?

– Одна прямая, другая кривая. Если пошел не по прямой, жди наказания, верно?

– В общем-то, да, но…

– А ты, Юан, как думаешь? – громко спрашивает она. – Должен человек всю жизнь оставаться безнаказанным?

– Смерть Розы была несчастным случаем, – говорит он. – Наказание необязательно должно быть прямым или публичным. И существует много способов творить добро.

– И я делаю это как могу, – подхватываю я. – Стараюсь сделать Пола счастливым. Это правда. А если ему рассказать про гибель его дочери, добра это ему не принесет.

– А кто тебе дал право решать за него? Интересно, если бы ты потеряла дочь, неужели не захотела бы узнать, кто в этом виноват?

Мысль о том, что я могу потерять одну из дочерей, гнусна и отвратительна. Я не собираюсь обсуждать подобные нелепости. И не стану анализировать, насколько заросла душевная рана Пола. Об этом я не смею и думать, даже в самые безмятежные минуты, когда все в доме спят, а я лежу в постели, всем телом прижавшись к спине мужа.

Меняю тему:

– Так, значит, уходить в монастырь ты не собираешься?

– Кто это тебе сказал?

– Сестра Бернадетта. Она говорит, что нет ни намека на это.

Орла пожимает плечами:

– И что из того?

– Как что? Что из того, что ты вся изолгалась? Что из того, что ты суешь свой нос туда, куда тебя не просят? Что из того, что тебе плевать на всех, кроме себя?

– Грейс, – предостерегающе говорит Юан, кладя ладонь мне на руку; я откидываюсь назад и глубоко вздыхаю.

– Да-да! Слушайся Юана! – Орла криво ухмыляется, так что руки чешутся влепить ей пощечину. – Уж он тебя худому не научит.

– Что с тобой случилось, Орла? Явилась через двадцать четыре года, чтобы всех просветить и осчастливить, рассказать о том, что произошло четверть века назад. Зачем?

Она пожимает плечами:

– Да так… Прошлое вдруг вспомнилось… Знаешь, как это бывает.

– Нет, не знаю. Не знаю, как это бывает. Не понимаю, как это ты из прежней Орлы превратилась в такую вот…

– А я не собираюсь выворачивать душу. Тем более перед вами.

У меня в сумочке все еще лежит фотография, которую я сняла со стены в доме родителей, где мы с Орлой сняты в бриджах и обуви для верховой езды, заляпанные грязью, со счастливыми лицами, с наградами в руках. Целых шесть лет мы с ней дружили – водой не разольешь. Почти все свободное время проводили вместе. Мы знали друг о друге все – что мы любим и что ненавидим, мы могли говорить друг за друга, угадывали мысли друг друга. Должно же это хоть что-то значить для нее.

– Слушай, я прихватила с собой одну фотографию. – Роюсь в сумочке, достаю фото. – Помнишь?

Она бросает быстрый взгляд и отворачивается.

– Нет-нет, ты посмотри! – Я протягиваю ей снимок, хочу, чтоб она взяла его в руки. – Ну посмотри же.

Вижу, глаза ее пробегают по фотографии, она разглядывает ее, задерживаясь то на одной детали, то на другой.

– Ты тогда выиграла приз, кажется.

– Мы обе выиграли, – показываю пальцем на значки. – Ты получила награду за преодоление препятствий, а я за кросс.

– Мой Боббин терпеть не мог кросс. Вечно останавливался пощипать травки. – Она возвращает фото. – Да, были времена.

– Были времена. Хорошие времена.

Я улыбаюсь, но вижу, что ее лицо застыло как маска.

– Но в конце концов, не такие уж мы были с тобой подруги… скажешь, нет?

– Орла…

– А мои письма?

– Какие письма?

– Письма, которые я тебе писала после того, как Роза погибла. Ты ведь их даже не читала, признайся.

Она права, я их даже не читала. За три месяца она прислала мне писем двадцать, не меньше, половину опустила к нам в ящик сама, а потом, когда они переехали в Англию, посылала по почте. Сначала я рвала их и клочки разбрасывала по ветру. А потом и это перестала делать. Бросала в мусорную корзину не распечатывая.

– Я долго над ними корпела. Очень хотелось помириться с тобой. Ты должна была их прочитать.

– Орла… – Я умолкаю, не зная, что сказать. – Мне тогда совсем было плохо. Я не вставала с постели. Не могла держаться на ногах. Постоянно в полуобмороке. И страшно боялась, что кто-то узнает, что я натворила, и в то же самое время боялась, что никто не узнает и я всю оставшуюся жизнь буду жить с этим страшным чувством вины.

Она слушает и смотрит в пол. Я хочу коснуться ее руки, но потом, опомнившись, сжимаю ладонь в кулак и кладу на колено.

– Мне очень жаль, что меня не было рядом с тобой, но я и себе не могла помочь, я была сама не своя! Словно зомби. Скажи, Юан!

– Ну вот, опять! Почему ты все время хочешь, чтобы он подтверждал?

– Но он был тогда со мной!

– Ты всегда смотришь на него, будто он что-то знает, а ты – нет.

– Но он на самом деле знает меня как облупленную. Все происходило на его глазах.

– Еще бы!

– Послушай! Не у тебя одной есть совесть. Но, раскрыв правду, мы ничего не изменим, результат останется тем же. Чего мы этим достигнем?

– Я хочу искупить свои ошибки. И добьюсь своего. – Она встает. – Что произошло в ту ночь с Розой? Это касается не только тебя. Мы могли бы помочь друг другу. Если бы ты проявила ко мне хоть малейшее участие…

Я тоже встаю.

– Так ты, значит, собираешься сделать это только потому, что двадцать четыре года назад я не прочитала твоих писем? – Едва удерживаюсь от смеха. – Боже мой, Орла! Прости меня, мне правда очень жаль, что я сделала тебе больно, – я прижимаю ладони к груди, – но…

– Слишком поздно. Я хочу открыть правду и в твоем разрешении не нуждаюсь. И в твоем тоже, – бросает она злобный взгляд на Юана. – А теперь убирайтесь отсюда, оба.

Орла покидает комнату. Юан вскакивает и идет за ней – я не успеваю среагировать. Догоняю их в коридоре, он держит ее за руку повыше локтя. Что-то быстро и горячо говорит, она слушает, потом смеется, плюет ему в лицо, что-то отвечает. Он хватает ее за горло и прижимает к стене. Слышу глухой удар, ее голова отскакивает от камня.

– Юан!

Я пытаюсь оттащить его, но он не обращает внимания, будто меня вообще здесь нет.

Они пристально смотрят друг другу в глаза. Она не пытается освободиться от его руки, сжимающей ей горло. И похоже, ей нисколько не страшно. Более того, как ни странно, она улыбается. Через несколько секунд он ее отпускает, разворачивается и направляется к выходу.

Я поражена его неожиданным нападением, но еще больше поражена тем, что Орла явно наслаждалась происходящим. Гляжу на нее вопросительно, жду объяснений.

– Орла!

Глаза ее ярко горят, в них бушует буйная радость, словно она получила огромное удовольствие. Это так диссонирует с происшедшим только что… Я делаю шаг назад, но тут ее внимание привлекает сестра Бернадетта, которая направляется к нам из другого конца коридора.

– С нетерпением жду встречи… итак, в воскресенье? – громко говорит Орла, прижимая меня к себе. – У нас с Полом есть что рассказать друг другу. – Она целует меня в щеку и шепчет в ухо: – Ты не одурачишь меня дерьмовыми россказнями про то, как ты любишь свою семейку. – Затем протягивает руку в сторону уходящего Юана. – И скажи спасибо, что я не стану рассказывать Полу про твоего дружка.

Открываю дверь. На нижней ступеньке стоит Юан. На нем темно-коричневая кожаная куртка с поднятым до ушей воротником. Он отпустил длинные волосы, пряди колышутся от ветра, падают на лоб, ветер сдувает их назад.

– Грейс, – говорит он.

Гляжу на него и не могу опомниться. Глаза синие-синие, и в них отражается летнее небо.

– Грейс, – повторяет он и улыбается.

Не могу произнести ни слова. По правде говоря, и не хочу. Совершенно потеряла голову, словно вижу прекрасный сон, боюсь, если хоть разок моргну или заговорю, очарование исчезнет, как дым.

– Можно зайти? – спрашивает он.

Как в полусне делаю шаг в сторону, и он поднимается по ступенькам. Проходит мимо, я глубоко вдыхаю воздух и закрываю глаза. Мы стоим на верхней площадке крыльца. Она квадратная, пять на пять футов. От него пахнет ветром и морем, но главное – Юаном.

– Грейс!

Заглядываю ему в глаза. От смелости кружится голова, словно я прыгаю с высокого моста, привязав к ноге эластичный жгут.

– От тебя пахнет все так же.

– Все так же? – повторяет он и смеется. – А как, интересно, я могу пахнуть, конечно, все так же, разве нет?

Гляжу на него и не могу наглядеться. Упиваюсь этим давно невиданным зрелищем.

– И выглядишь все так же.

– Как двенадцать лет назад, что ли?

Я киваю. Мы не виделись с тех пор, как нам было по шестнадцать, когда он уехал в Глазго.

– У меня теперь возле глаз морщинки, – улыбается он. – Видишь?

Я снова киваю.

Он стоит, сунув руки в карманы и покачиваясь на каблуках.

– Ничего, если мы зайдем в дом?

– Да, конечно.

Он проходит в дверь, я иду за ним. Он идет сразу на кухню и останавливается возле окна, смотрит, любуется видом.

– Мама сказала, что у тебя две девочки. Они дома?

Никак не могу унять дрожь. Ничего не могу с этим поделать. Тоже подхожу к окну и закрываю его.

– Пол повез их на Скай, к бабушке с дедушкой. Они должны вернуться завтра утром. Он их очень любит.

Юан смотрит на разбросанные по всему столу бумаги. Берет угольный карандаш, снова кладет обратно.

– Я рисовала. И думала при этом о том о сем.

Умолкаю, мне трудно дышать, потом снова начинаю говорить:

– Надеялась что-нибудь нарисовать. Думала, как подготовиться, чтобы писать маслом. Снова хочу писать картины. – Кое-как заканчиваю свой монолог, чувствуя себя совершенно беспомощной.

Он прислоняется к столешнице и складывает на груди руки.

– А раньше ты разве не писала картины?

Я не отвечаю.

– У тебя хорошо получалось. А теперь что случилось?

Собираю листы в аккуратную стопку, пожимаю плечами:

– Да так, знаешь, суета, дети.

– Ты довольна своей жизнью?

– А ты?

Он кивает:

– Да. В основном – да, доволен.

Стараюсь не смотреть ему в глаза, включаю чайник, раскладываю по чашкам растворимый кофе. Наливаю кипяток, добавляю молока, опускаюсь на скамейку с чашкой в руке. Он садится напротив. Левая нога его касается моей под столом, и я убираю ногу.

– Извини, печенья нет, – говорю я. – Собиралась днем испечь, но…

Умолкаю, гляжу в свою чашку. Слишком много молока налила. Отодвигаю ее.

– Если честно, готовлю я плохо… – И тут вспоминаю, что в доме совершенный кавардак. – Да и хозяйка из меня так себе.

Я смеюсь, получается как-то визгливо, и я хмурюсь.

– Тебе кто-нибудь помогает?

Я морщусь:

– А зачем? Все это совершенно нетрудно. Просто надо не лениться, и все.

– Тогда в чем же дело?

– А в том, что я… очень устала.

Пожимаю плечами, сам, мол, не видишь, что ли. Обычная вещь.

– А девочки? Им уже по четыре, верно? Спят хорошо?

Я киваю. Потом качаю головой:

– Это не из-за девочек.

– А из-за чего тогда?

– Что «из-за чего»?

Он отвечает не сразу. Просто смотрит на меня, будто он разочарован, будто ждал, что я брошусь к нему на шею, раскрою всю душу нараспашку, выложу все сразу, что можно и что нельзя.

– А ты похудела, – говорит он наконец.

Пытаюсь смеяться:

– Зато фигура!

– Да при чем здесь фигура…

– Любая женщина хотела бы иметь такую фигуру, скажешь, нет?

Мне нечем дышать, я с усилием набираю в легкие воздух и кашляю в кулак.

– Ну а ты зачем явился не запылился? У меня сложилось такое впечатление, что ты избегал меня все это время. Мо держала меня в курсе, конечно. Поздравляю с детьми, кстати. Мо говорит, они еще совсем маленькие, но хорошенькие, как ангелочки, правда, писаются.

Пытаюсь подражать добродушной интонации Мо, но, похоже, он не оценивает шутки. Оглядывает меня с головы до ног, словно мерку глазами снимает.

– Ты плохо выглядишь, Грейс.

Эти слова больно задевают меня – мягко говоря. Изо всех сил держусь, чтоб не заплакать, сжимаю кулаки, так что ногти больно впиваются в ладони. Я, конечно, понимаю, что он имеет в виду. Бог свидетель, я первая признаю, что совсем опустилась. Волосы нечесаны. Челку подстригаю сама ножницами. Вечно она лезла на глаза, надоело, взяла и откромсала. И теперь правый край выше левого. На одежде пятна. Отпечатки пальцев четырех детских ручек. Похоже, их уже не отстирать. Не успею вытереть ручки от йогурта у одной, как другая испачкалась мелом, залезла в грязь, измазалась шоколадом. Да, я совсем худая, знаю. Кофточка висит как на вешалке, глазищи в половину лица, щеки ввалились, скулы торчат. В коридоре есть зеркало, еще два в ванных комнатах. Я все вижу, все замечаю. Но слова его задевают больно потому, что хочется, чтобы он видел во мне прежнюю Грейс, такую, какой я была когда-то.

Он смотрит на меня, ждет, что я скажу, ждет, что стану что-то объяснять, оправдываться. Что я ему скажу? Что мне даже некогда поесть, что мне вообще не до еды? Что я слишком устаю, какая уж тут еда! Что сам акт, требующий наколоть на вилку кусочек чего-то и поднести ко рту, начисто убивает во мне всякий аппетит? Что я давно не чувствую вкуса пищи? А самое худшее – не вижу в этом никакого смысла?

– Ты что, в гости к своим приехал? – спрашиваю я, когда обоюдное молчание становится таким тяжелым, что я задыхаюсь.

– И да и нет. Возвращаюсь в поселок насовсем, с Моникой и с детьми, в общем, буду здесь жить.

Я сую ладони под бедра – только так могу унять дрожь.

– С чего это вдруг? Я еще тогда думала, что ты ждешь не дождешься, как бы поскорей удрать отсюда.

– Понимаешь, мы с женой решили, что, в конце концов, здесь нам жилось довольно неплохо. Саре уже четыре года, Тому всего два.

Он смотрит в окно, туда, где детская площадка с конструкцией для лазания и садовая хибарка, дальше низенький частокол, за которым раскинулся песчаный берег, на который обрушиваются и откатываются назад морские волны.

– Разве нам тут было плохо? – спрашивает он. – Лучше места, чтобы растить детей, не найдешь.

– Похоже, ты и вправду истосковался по родине.

Я говорю, а у самой тоже перед глазами всплывают картины прошлого, пикники на пляже, поиски сокровищ, ночевки в дюнах. Вспоминаю, как мы носились по берегу моря, босиком в любую погоду. Заливчики в скалах, замки из песка под дождем, мороженое, которое таяло и стекало по пальцам. Вспоминаю, как резвились на гаванской стене. Хвастались друг перед другом смелостью. Спорим, я залезу на это дерево выше, спорим, если постучишь в дверь миссис Янг, удрать не успеешь – поймают. Где-то оба подхватили ветрянку, две недели не ходим в школу, сидим запертые в гостиной, режемся в «Монополию», мухлюем из-за какой-то гостиницы, чтоб перейти на другой уровень. У меня все красные и зеленые, Стрэнд, Трафальгарская площадь, Бонд-стрит, Риджент-стрит, у него – Парк-лейн и Мейфэр. И в другие настольные игры, «Змейки и лесенки» например, змейка – перепрыгиваешь вверх, лесенка – падаешь вниз. Учимся играть в шахматы, сидим друг против друга, сосредоточенно думаем, пока один из нас не находит удачный ход и – мат.

– Значит, вернулся? – говорю я так тихо, что сама себя едва слышу.

– Моника нашла работу в Сент-Эндрюсе, терапевтом в поликлинике.

– Она у тебя молодец, – говорю я, а сама удивляюсь, как ей удается управляться еще и с двумя детьми. – Впрочем, она всегда была девочка собранная и организованная.

Звучит довольно ехидно. Я совсем не хотела этого.

Он улыбается:

– Моника всегда была трудягой, не то что мы с тобой.

– Но ты ведь выучился на архитектора?

– Да, но я не очень-то честолюбив. – Он смущенно смеется, будто признается, что это его самое уязвимое место. – Но мы наконец возвращаемся домой. Я возьму какую-нибудь работу на неполный рабочий день, зато больше буду с детьми. А Моника станет работать на полную ставку. Мы купили дом Жарденов. Помнишь такой?

– На Маркетгейт?

– Точно.

– Он же старый, вам придется вложиться, чтоб довести его до ума.

Он кивает, отодвигает чашку, ставит локти на стол. Я замираю, едва дышу. В голове какой-то гул, в душе радость и ликование. Сердце бьется так, что готово выскочить из груди, я уже представляю, как мы снова заживем рядом, это будет удивительно и прекрасно, я буду видеть его у газетного киоска, во время воскресных ланчей в пабе, на родительских собраниях, наши девочки обязательно подружатся, мы станем устраивать совместные новогодние праздники, а может быть, даже и пикники на природе, барбекю и все такое.

– Ну что, Грейс, двенадцать лет прошло… Ты-то как поживаешь?

Голос мягкий, словно он разговаривает с маленькой девочкой, но у меня горло перехватывает, трудно дышать…

– Ну… да… в общем-то… – Я умолкаю. Думаю. Тяну время. – Что ты хочешь знать? Что именно тебя интересует?

– Как живешь. Нравится быть женой и матерью? Как вообще жизнь?

Верчу в пальцах ложечку, что-то мычу, достаю из сушилки кучу детской одежды, начинаю складывать. Дохожу до четвертой футболки, когда он осторожно берет меня за руку.

– Так как все-таки поживаешь?

Я не отдергиваю руку. Кажется, она сейчас вспыхнет, так горячо, жар охватывает все тело, хочется даже скинуть одежду.

– Что же ты? Рассказывай.

Только что я была какая-то вялая, словно из жил моих выкачали всю кровь, но теперь краска бросается мне в лицо.

– Справляюсь кое-как, – бормочу наконец.

– Ну-ка, посмотри на меня.

Поднимаю голову.

– Рассказывай.

Я качаю головой.

– Грейс!

– Что?

– Я же твой друг.

– Правда?

Я говорю это шепотом, и он наклоняется ближе, чтоб расслышать, осторожно убирает волосы, упавшие мне на лицо.

– Что ж ты, рассказывай, – снова говорит он.

– Я не лгу тебе. Не лгу. Только не тебе.

– О, Грейс…

Это все, что он говорит, – «о, Грейс», потом протягивает руки через стол, а я не выдерживаю и начинаю рыдать, не плакать, а именно рыдать, слезы текут из глаз буквально ручьями. Он встает, поднимает меня со скамьи, прислоняется спиной к стене, прижимает меня к своей груди, а я все плачу, пока рубашка его не становится совсем мокрой. Он ничего не говорит, просто прижимает меня к себе и гладит волосы, а когда рыдания мои смолкают, берет меня за руку, ведет в гостиную и усаживает на диван. Дает мне носовой платок, садится на корточки напротив и гладит мои колени.

– Тебе, наверно, холодно, – говорит он, откуда-то достает одеяло, заворачивает меня в него, пеленает, как ребенка, и я, несмотря на свое состояние, хихикаю.

– Ты, должно быть, хороший папа.

– В общем-то, да. Правда, не всегда. – Он улыбается, проводит пальцем по моим распухшим векам. – Ну так рассказывай. Как живешь?

– Она является мне, – отвечаю сразу, не раздумывая. – Роза… я ее постоянно вижу, чаще всего во сне, она тонет, а я не могу ее спасти… а бывает, снится на пляже или в саду, и с моими девочками… снится с моими девочками. Все было хорошо, пока я не вернулась в Шотландию.

– Наверно, ты просто очень устала, Грейс, – говорит он с серьезным лицом и стискивает челюсти. – Ты устала, и больше ничего.

– Нет, тут не только усталость. – Я хватаю его за руку. – Я правда вижу ее, Юан. Честное слово.

– Привидений не существует. Ты просто вымоталась. Дети, ешь мало. Послушай! – Он приближает лицо. – Я готов спорить на что угодно, что Роза погибла не от твоей руки.

– Правда?

– Да, я уверен. Ты же добрая, ты очень хороший человек. Лучше, чем многие. Я не знаю никого лучше тебя. Честно!

В его словах столько сочувствия, столько убежденности, что они бальзамом ложатся мне на душу. Кажется, будто я получаю прощение.

– Ты не должна думать об этом. Эти мысли уничтожат тебя. Подумай, как все это скажется на твоих девочках, каково будет Полу.

Я киваю:

– Полу я не могу рассказать. Никогда не могла. Врачи говорят, у меня депрессия.

– Нет, это не депрессия, – горячо говорит он. – Тебе просто нужно быть добрее к себе. Надо жить, а для этого надо хорошо питаться.

Он идет на кухню. Слышу, открывает холодильник, дверцы шкафа. Я откидываю голову на спинку дивана и в первый раз за многие годы чувствую, что оживаю, что я действительно существую. Я трусь щеками о мягкие края одеяла, мне становится тепло и уютно.

Возвращается Юан. Успел приготовить яичницу-болтунью.

– На-ка покушай, и попробуй только сказать, что тебе не нравится. Я же знаю, ты ее обожаешь.

Чувствую, желудок благодарно бурчит: выглядит действительно аппетитно. Слюнки текут, когда я беру у него тарелку. Ставлю ее прямо на колени, гляжу. Это тарелка матери Пола, с ивами, с голубой каймой, очень красивая. Яйца у нас свои, из-под наших курочек, бегающих в загончике, который устроил для них Пол в дальнем конце сада. И цельнозерновой хлеб, поджаренный в тостере. Выглядит великолепно, но есть это почему-то не хочется. Тогда я кладу кусок яичницы на поджаренный хлебец, а сверху аккуратненько так веточку петрушки. Так, а откуда взялась петрушка? Я понятия не имела, что у нас есть петрушка. Где он ее откопал?

Так тихо, что слышно тиканье часов на руке. Кручу в руке вилку. Он ждет, что я скажу.

– Давай наворачивай, – говорю я.

– Не буду, если ты не будешь.

Он подцепляет кусочек яичницы и подносит к моему рту. Я продолжаю сидеть, стиснув зубы.

– Попробуй, за уши не оттащишь.

Перевожу дыхание.

– Ну так и быть, попробую.

Закрываю глаза, открываю рот. Хочется выплюнуть. Но я жую. Медленно. А что, очень даже вкусно. Он добавил туда тертого сыра. Протягивает мне еще.

– Хотела бы я быть твоим ребенком, сидеть на высоком стульчике, а ты бы меня кормил.

– Бедненькая, за тобой никто не присматривает? Придется мне этим заняться.

Когда моя тарелка пустеет, он подвигает мне свою, а сам похлопывает себя по плоскому животу.

– Моя мама пользуется любой возможностью накормить меня до отвала. Теперь я ее понимаю. Надеюсь, не откажешь мне в этом удовольствии.

Я начинаю есть сама. Доедаю его порцию, едва удерживаюсь, чтоб не облизать тарелку. Отдуваясь, откидываюсь назад.

– А что, довольно неплохо. Только сейчас поняла, как проголодалась.

Он гладит мои руки, снова сжимает ладони:

– Ну хорошо, а теперь давай договоримся так. Ты перестанешь думать о Розе и начнешь думать только о том, что существенно в твоей жизни. Вспомнишь, что мы с тобой друзья, что ты умеешь рисовать и писать картины. Обещаешь?

– Да.

– Не слышу.

– Да, – говорю я немного громче.

Он прикладывает ладонь к уху.

– Да, да, да! – повторяю я совсем громко, ощущая в животе благодать. – Даю слово.

Потом мы сидим разговариваем и не можем наговориться, говорим обо всем, что придет в голову. Каково быть отцом или матерью, слушает ли он все еще радио в темноте, зарисовываю ли я до сих пор все, что попадется на глаза интересного. Уходит он около полуночи. Мы останавливаемся на верхней ступеньке крыльца, обнимаемся, потом он разворачивает меня кругом и подталкивает в дом.

– Встретимся завтра на гаванской стене?

Я киваю.

– В два часа нормально? Приводи девочек. Пора мне с ними познакомиться. Я же, в сущности, почти им дядя.

Провожаю его взглядом до конца улицы и только тогда вхожу в дом. Сердце стучит, тает от радости, губы болят – давно я столько не улыбалась. Юан и вправду самый близкий мне человек, ближе брата. Мы с ним росли вместе, практически не разлучались, куда он, туда и я. Конечно, бывало, и ссорились, даже дрались, но вообще нам хорошо было вдвоем. До сих пор, когда он рядом, я думаю о себе лучше, мысль о нем напоминает мне, какой мне хотелось бы быть. И как единственный человек, который знает все о гибели Розы, кроме нас с Орлой, конечно, он олицетворяет собой силу, которая разгоняет мои страхи. Слава богу, что он вернулся, для меня это подарок судьбы. У меня сегодня радостный праздник, радостней, чем все праздники Рождества и дни рождения, вместе взятые.

На следующее утро встаю рано, иду в душ, мою голову, сушу, причесываюсь так, чтобы хоть на что-то было похоже. Нахожу кофточку именно такого цвета, который бы выгодно оттенял мои зеленые глаза. Надеваю ее поверх белой футболки с длинными рукавами, натягиваю свободные брюки с глубокими карманами. Отыскиваю тени для век, полузасохшую тушь и губную помаду. Опорожняю посудомоечную машину, пишу на кухонной белой доске фломастером «Ушла в парикмахерскую», выкладываю на стол тарелку с ложкой. Насыпаю мюсли, заливаю молоком. Подношу ложку ко рту, останавливаюсь, закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Начинаю есть, медленно, вдумчиво и осторожно, словно шум разбудит и привлечет к себе внимание демонов тревоги. Съедаю всю тарелку, чувствую такое облегчение, что хочется плакать. Но нет, я встаю, иду к зеркалу и улыбаюсь своему отражению, будто заново знакомлюсь с собственным лицом. Все еще худое, утомленное, но в глазах уже мерцает свет, которого я давно в них не видела. И если бы потребовалось описать этот свет, я бы назвала его светом надежды.

Когда муж с детьми возвращаются домой, я сижу и рисую; это простенькие наброски углем, портреты моих дочерей, частично по памяти, частично по фотографиям, украшающим кабинет Пола.

Пол заходит на кухню один – девчонки заснули в машине. Я показываю ему рисунки.

– Ну, что скажешь?

– А что, мне нравится, очень даже. – Он внимательно рассматривает каждый, по очереди подносит поближе к свету, вертит в руке и так и этак. – Можно, я оставлю их у себя? Вставлю в рамочки, повешу на стену.

Я прижимаюсь к его руке, улыбаюсь:

– Да они не очень-то хороши для этого.

– Ты меня прости, конечно, но я не согласен. Тем более тут сразу видно, кто есть кто.

Он тычет в рисунки пальцем и называет девочек по именам.

– Верно, – отзываюсь я. – У них позы разные. – Умолкаю, размышляю секунду. – Да, у Эллы осанка немного другая.

Вдруг он порывисто обнимает меня:

– Господи, я так боялся, что мы можем тебя потерять, – горячо шепчет он мне в ухо.

Я отстраняю голову, чтоб заглянуть ему в глаза:

– Пол, ты прости меня, в последнее время я была плохой женой и матерью.

Он хочет что-то ответить, но я закрываю ему рот ладонью:

– Не надо, я ведь понимаю, так оно и было. Но мне кажется, все может измениться. Я даже уверена, что у меня теперь все будет по-другому.

Он осыпает меня поцелуями, я крепко прижимаюсь к нему, мне хорошо, тело мое словно поет от близости с ним, я закрываю глаза и полностью растворяюсь в этом чувстве: о, какое это наслаждение, знать, что он меня любит, что я нужна ему, нужна гораздо больше, чем я могла себе представить.

Пол наконец отстраняется, но я снова притягиваю его к себе. Он смотрит куда-то через мое плечо, да, на входную дверь, и я прислушиваюсь. Снаружи доносятся крики:

– Папа, папа, ты где?!

Рука об руку мы выходим из дома и видим в машине извивающихся девчонок, которые пытаются освободиться от ремней безопасности.

– А, проснулись!

Пол вынимает Эллу, подносит к себе, и они трутся носами. Я обхожу машину кругом и отстегиваю Дейзи. Она немедленно забирается мне на руки и трется щекой о мою щеку.

За несколько минут до двух я сажаю обеих в коляску. Они уже большие, могли бы и пройтись пешком, но Элла настойчиво требует экипаж. Обе сестренки одеты в колготки и юбочки, резиновые сапожки и кофточки домашней вязки, а также шапочки с пестрыми узорами: зеленый, розовый и кремовый тона для Эллы, голубой, красный и кремовый – для Дейзи. Мама души в них не чает, вяжет с утра до вечера, и у девчонок теперь столько шерстяных одежек, что жить можно не только в холодной Шотландии, но и, пожалуй, на Северном полюсе.

Я выдаю им по пакету с хлебными крошками для чаек, и мы держим путь в сторону гавани. Дорога вымощена булыжником, и девчонки хихикают и визжат, когда коляска резко подпрыгивает на выступающем камне. День выдался прекрасный. Море спокойно, поверхность его как полированное стекло, которое разбивается вдребезги всякий раз, когда чайка ныряет за рыбой.

Подхожу к началу гаванской стены и останавливаюсь. Вообще-то, я не очень надеюсь, что он придет. Да был ли весь этот вчерашний вечер? Небось под влиянием недосыпа и пустого желудка мне вдруг привиделось, что осуществились мои тайные, подсознательные желания? Я прикладываю ладонь к глазам и всматриваюсь в даль, туда, где стена делает поворот. И через несколько секунд замечаю Юана. Он стоит ярдах в пятидесяти, разговаривает с рыбаками, починяющими сети на берегу, освещенном яркими лучами солнца. Вот он поднимает голову и видит меня, карабкается на стену и рысцой бежит навстречу, так близко к краю стены, что мне становится за него страшно. Он подбегает и делает вид, будто потерял равновесие и сейчас упадет со стены спиной назад. Я вскрикиваю и хватаю его за штанину.

– Да я пошутил, – скалит он зубы и спрыгивает рядом с нами.

Девочки разглядывают его спокойными, серьезными глазками.

– Дядя глупый, – говорит Элла, тыча в него пальчиком.

– Устами младенца, – комментирую я, а у самой рот до ушей – хоть завязочки пришей.

Мы прислоняемся спиной к стене, и он заводит с девочками беседу:

– Меня зовут Юан, а тебя?

И умолкает, забавно вскинув брови.

Но ни та ни другая не соизволят ему отвечать.

– Это Дейзи, – показываю я. – А это Элла.

– А мне показалось, что у меня в глазах двоится.

Сестры продолжают молчать.

– Они это уже не раз слышали, – шепчу ему на ухо.

– А это что? Чаек кормить?

Он тянет руку к пакету с хлебными крошками, но Элла крепко прижимает его к животу. Он поворачивается ко мне. «Помоги», – говорит его беспомощное лицо.

Посмеиваясь, я качаю головой.

Юан снова разгибается, смотрит в небо, оглядывается и опять наклоняется.

– Идея! – Он потирает руки. – Кто хочет мороженого?

– Я! – кричат обе в один голос, машут ручками и стучат ножками.

– Может, сначала чаек покормим? – спрашивает он.

– Нет! – вопит Элла, стараясь освободиться от ремешка, удерживающего ее за плечи и пояс. – Они не голодные.

– Вся в мать, – говорю я, помогая ей, а потом и Дейзи. – Никак потерпеть не может.

Они бегут по дорожке в сторону магазина «Ди Роллос», топая сапожками по соленым лужицам, натекшим из коробок с рыбой, которые грузят в кузов грузовичка. Юан берет меня за руку, а другой рукой толкает коляску. Мы приходим в магазин, и Элла указывает пальчиком на самый большой вафельный рожок.

– Да ты съесть не успеешь, растает, – говорит ей хозяин, которого зовут Джанлука. – Ну надо же, какие люди! – восклицает он, увидев Юана, и выходит из-за стойки пожать ему руку. – Что, погостить приехал?

– Нет, насовсем, – отвечает тот. – В Лондоне жить невозможно – приличного мороженого днем с огнем не найдешь. – Он смотрит на Эллу и Дейзи. – Ну, какое выбрали?

Элла цепляется за его джинсы и прыгает на месте:

– Мне с шоколадом, мне с шоколадом!

Он бросает на меня быстрый взгляд и подмигивает:

– Меня это нисколько не удивляет. Интересно почему?

Джанлука накладывает в рожок два шарика мороженого, передает Юану, а тот вручает Элле. Она смотрит на него изумленными, полными восторга глазами, потом, удовлетворенно причмокивая, начинает слизывать верхушку.

– А тебе, Дейзи?

А Дейзи стоит в сторонке и наблюдает за происходящим. Хочет что-то сказать, но ни один звук не вылетает из ее рта. Неуверенно смотрит на меня. Юан поднимает ее повыше, она упирается ручками в стекло витрины, хмуря бровки, разглядывает подносы, потом снова ошеломленно смотрит на меня.

– Ты всегда выбирала мятное, – подсказываю я. – Какое папа любит.

Она кивает, и Юан опускает ее на пол. Она подбегает ко мне, обвивает ручкой мою ногу и сует в рот большой пальчик.

– Ты уверена, что они совершенно одинаковые? – спрашивает Юан, доставая из кармана деньги.

Я пожимаю плечами:

– Ты тоже заметил? Да, они совсем разные. С самого рождения заметно было.

Кладу руку на шапочку Дейзи.

– Дейзи у нас скромница, – говорит Джанлука, перегибаясь через стойку и протягивая ей рожок. – И ничего в этом нет плохого, верно, bambina?[8]

Она улыбается в ответ, устраивается в коляске и принимается за мороженое.

Повязываю им на шеи салфетки – Юан тем временем держит мою порцию. Мы прощаемся и выходим на залитую солнцем улицу. Идем к рыбакам, рассаживаемся рядом с ними на перевернутые ящики, Элла сразу втискивается между Юаном и мной. Над нашей головой с криками кружат чайки, потом садятся неподалеку и начинают, толкаясь, клевать кем-то брошенный недоеденный сэндвич с ветчиной.

– Бузотеры и вымогатели эти чайки, вот кто они, – раздается голос Каллума.

Он очищает сеть от запутавшихся в ней водорослей, швыряя их через плечо.

– Как считаешь, а, Дейзи? Надоели небось своими криками, верно?

Каллум ей нравится, и вместо ответа она отдает мне подержать мороженое и закрывает ладонями уши. Он смеется, наклоняется, чтобы пощекотать ей коленки, и она соскакивает с колясочки и пытается поднять пустую сеть для ловли лобстеров и подтащить ее поближе к остальным.

– Как бизнес, нормально? – спрашивает Юан.

– Грех жаловаться.

Каллум пропускает сквозь сеть иглу, заделывая прорехи.

– Что ни наловим, все идет нарасхват – и крабы, и лобстеры. Дорогие рестораны у вас там, в Англии, скупают все на корню.

– Все, Англия больше не наша, – говорит Юан. – Я вернулся, буду жить дома.

– Вот это ты молодец. Взялся наконец за ум, верно, Грейс? – смотрит на меня Каллум. – Что скажешь? Юан вернулся в родные края, к себе на север.

– И не говори, просто здорово!

Разница между моими словами и тем, что я чувствую сейчас, столь велика, столь огромна, что меня бросает в дрожь, чувства мои подобны шампанскому в бутылке, которую взболтали, и пробка вот-вот хлопнет и вылетит, и из горлышка ударит струя. Я скорей встаю и помогаю Дейзи тащить сеть. Оглядываюсь – Юан сидит, где сидел, и улыбается.

Выхожу вслед за Юаном из монастыря. Он так и кипит от злости. Руки и ноги его дрожат, это видно, когда он садится в машину. Он трогает, мы молчим, пока он не идет на обгон грузовика чуть не на повороте дороги, и я прошу его снизить скорость. Он не отвечает, просто сворачивает на придорожную стоянку. Впереди на горизонте собираются тучи, ветер гонит их прямо на нас.

– Послушай, брось ты это дело. У тебя своих проблем полно, – беру его за руку. – Не хватало, чтобы и ты пострадал. Я этого не хочу. Лучше брось меня, сама выпутаюсь как-нибудь.

Он отрывисто смеется.

– Интересно, как ты это себе представляешь? Возьму вот так и брошу, пропадай, мол… Ты же мне ближе родных сестер. Ты у меня вот где. – Он стучит кулаком себе в грудь. – Ну уж нет, дудки! Не за того меня принимаешь. Лучше послушай вот что… нам надо ее перехитрить.

– Как?

– А вот как. Скажем, что в ту ночь, когда погибла Роза, мы были вместе. Прямо так, внаглую. А что? У нее нет никаких доказательств. Кто ей поверит? Кто поверит такой, как она, с ее прошлым – психушка, наркотики, тюрьма. Да она такой же надежный свидетель, как я папа римский.

– Но если мы скажем, что были вместе, это будет ложь. Ты предлагаешь мне лжесвидетельство, так, что ли?

– Грейс, это же не для суда, о суде и речи быть не может.

– Тем не менее.

Я напряженно размышляю. Нет, я не смогу. Двадцать четыре года я скрывала правду, то есть лгала, но на новую ложь не могу решиться. Дело в том, что в полиции меня и не допрашивали как следует о том, как погибла Роза. Сразу приняли версию, что смерть ее – трагический несчастный случай, что никто ничего не видел и не слышал. Мне так и не пришлось оправдываться и защищаться, но я абсолютно уверена, что перед лицом Пола не смогла бы разыгрывать невиновность.

– Никак не могу поверить, что она превратилась в такую… – не уточняю, в какую именно. – От прежней девочки ничего не осталось.

– Она всегда была такой. И не только с тобой. Ты просто сейчас видишь ее с другой стороны. Курить хочется. – Он открывает дверцу машины. – Будешь?

– Нет.

Я отключила мобильник и теперь вижу, что звонил Пол. Говорить с ним сейчас не могу – после. Вместо этого набираю ему текст: «Буду дома позже. Обед в духовке».

Сижу, откинувшись на спинку, грызу ногти, совершенно расстроенная и напуганная, совсем не ожидала, что поездка в монастырь так обернется. Никакие слова, ни мои, ни Юана, на Орлу не подействовали. Кажется, даже наоборот. Чем больше она убеждалась в том, что я ужасно боюсь ее угрозы все рассказать Полу, тем тверже становилась ее решимость это сделать.

Начинается дождь, да такой сильный, что Юан возвращается в машину. Льет как из ведра. Мы смотрим на потоки воды сквозь ветровое стекло. Тяжелые, низкие тучи поливают землю, прибивают траву, в ямках и рытвинах быстро образуются лужи. Несколько овец, втянув голову и прижимаясь друг к другу, стоически ждут непонятно чего на склоне холма, копыта их скользят по его скалистой поверхности.

Я тру ладонями лицо.

– И зачем я только не читала этих проклятых писем, – говорю я.

– Да письма здесь ни при чем, – отзывается Юан. – Ею движет желание властвовать, помыкать тобой. И чувство мести.

– За что она хочет мне отомстить? – спрашиваю я, наблюдая за тем, как еще две овцы подходят к образовавшейся маленькой отаре. – Честное слово, не понимаю, зачем она после стольких лет вдруг взяла и вернулась.

– Такое с людьми бывает, согласись. Обида, которая гноится и терзает человека много лет. Потом нарыв прорывается – и вот результат.

Я опускаю руки и тоже сажусь боком, чтобы видеть его лицо.

– Что ты ей такое сказал?

– Когда?

– Только что. Перед тем, как схватил за горло.

– Сказал, чтоб отстала от тебя. И засунула свой поганый язык сама знаешь куда.

– И что она тебе ответила?

Он пожимает плечами:

– Не стоит и повторять…

– Почему ты так взбеленился? Ну, когда она плюнула в тебя?

Он качает головой:

– Ну ругалась, порола всякую чушь. Она вообще не похожа на разумное существо…

Приходится с ним согласиться. Глаза ее, когда мы уходили, сияли каким-то нездоровым восторгом, тут скорее не радость, а безумие.

– Дождь стихает, – говорит Юан. – Надо ехать домой.

– В воскресенье в лепешку разобьюсь, лишь бы не подпустить ее к Полу, – говорю я. – Уж я не стану стоять в сторонке и наблюдать, как она ему вкручивает.

– Не торопи события, – говорит он, включая зажигание. – Еще не все кончено. Далеко не все.

Мы выезжаем на трассу, и теперь он едет с нормальной скоростью. Я стараюсь успокоиться, молчу, размышляю. Не могу избавиться от чувства, что прошлое вдруг своей жестокой реальностью вторглось в настоящее. Словно все двадцать четыре года сжались в один-единственный день. И я оказалась отброшенной туда, с чего все это началось. Кажется, только что я убила Розу. Отчетливо помню, как оттолкнула ее от себя, толкнула в грудь, рука помнит это прикосновение, словно оно было вчера. Кажется, что мне снова пятнадцать лет, странное ощущение для взрослой женщины. Мне очень страшно, я в панике, хочется распахнуть дверцу на ходу, выпрыгнуть из машины и бежать куда глаза глядят.

Гляжу на Юана: он уже тоже взрослый мужчина, но во многом все еще шестнадцатилетний мальчишка, каким я его хорошо помню. Несмотря на свою спокойную и уверенную манеру править машиной, несмотря на то, что у него модный автомобиль, деньги и успех в жизни, когда он потерял самообладание в монастыре, это был уже не Юан – муж и отец семейства, добропорядочный член общества. Это был тот шестнадцатилетний юноша, горячий, настойчивый и своевольный.

Пока едем через мост и въезжаем в Файф, оба молчим.

– Может, остановимся перекусим, хочешь?

Я гляжу на часы. Уже начало четвертого.

– Нельзя. Пора браться наконец за картину для Марджи Кэмпбелл. Я и так сколько дней пропустила. Может, за работой хоть немного отвлекусь.

Он согласно кивает, и мы едем дальше.

Зайдя в мастерскую, я сразу сажусь за стол, но тут же вскакиваю и начинаю расхаживать по комнате. Юан проходит на крохотную кухоньку, расположенную между рабочей комнатой и спальней, включает чайник и сооружает сэндвич.

– Нет, сначала пойду прогуляюсь, – говорю я. – Проветрю немного мозги.

– Как хочешь, – говорит он и тычет пальцем в хлебную доску. – Сэндвич будешь?

– Нет, спасибо.

Открываю наружную дверь и на пороге понимаю, что гулять мне совсем не хочется. Поговорить – вот что мне хочется. Поворачиваюсь, подхожу к Юану.

– Орла была права, – выпаливаю я, – когда говорила, что я одной ногой живу в прошлом.

Он бросает на меня быстрый взгляд и отворачивается.

– У тебя бывает такое чувство, будто тебе все еще шестнадцать?

– Нет.

– Совсем-совсем никогда?

Он молчит, думает.

– Остались, конечно, кое-какие чувства, которые были тогда, но чтобы полностью ощущать себя шестнадцатилетним… нет, такого нет.

Терпеть не могу, когда он это делает – начинает вдаваться в подробности и описывать тонкости, казуистикой заниматься, поправлять меня, словно я какая-то недоразвитая. Так и хочется дать ему в лоб.

– А знаешь, что она заявила, когда мы уходили? Я должна сказать ей спасибо, что она не рассказала про нас с тобой Полу.

Он прекращает лить себе в чашку молоко и обращает наконец на меня внимание.

– Откуда ей про нас известно? Откуда она знает, что у нас были отношения? – спрашиваю я.

– А она и не знает! – Он сердито мотает головой. – Она берет тебя на пушку, и я почти уверен: по твоему лицу она поняла, что попала в точку.

– Не только по моему лицу. На дне рождения девочек она сказала, что ты смотришь на меня голодными глазами. Вот так прямо и сказала.

Он разводит руками:

– И что из того?

– Мы же с тобой договорились! – Я хлопаю ладонью по крышке стола.

– А я и не нарушал никакого договора. – Он проходит мимо меня к раковине. – На себя посмотри! Она заводит тебя, а ты таращишь на нее глаза, как кукла.

– Ага, а тебя как завела в конце? Даже ей в горло вцепился. Мог задушить, между прочим!

– А ты что, пожалела эту дрянь? – Он говорит спокойно, вплотную приблизив ко мне лицо. – Тебе действительно было бы ее жалко?

Да пожалуй, она меня и в самом деле достала, я готова сама придушить ее. Вспоминаю, как она стояла на верхней ступеньке лестницы, когда явилась на день рождения, как уходила от нас в монастыре, вспоминаю ее кошачью улыбочку с ямочками на щеках, как она сидела напротив в ресторане, улыбалась, а сама уже знала, что собирается поломать всю мою жизнь. Я угрожала ей, но насколько серьезна была моя угроза? Я не могу ответить на этот вопрос. Стану ли я спасать ее, если она обратится ко мне за помощью? Нет, не стану. Определенно не стану, это уж точно.

– Я просто хочу, чтобы она… ушла из моей жизни… чтоб я ее больше никогда не видела, – говорю я с запинкой.

– Этого не произойдет, если ты сама не примешь меры и не остановишь ее. Так что не спать надо, черт возьми, а действовать!

Я вздрагиваю:

– Только не нужно повышать на меня голос!

Я тычу в него пальцем, как, бывало, в Эллу, и он смеется.

– Что тут смешного, Юан?

– Ничего. Действительно, смешного мало. И послушай! Она теперь поняла, что мы будем защищаться.

– Терпеть не могу, когда ты на меня ругаешься. Отвратительно. Ты становишься сам на себя не похож.

Я прижимаю пальцы к вискам. В мозгу мельтешат разные мысли, крикливые, хаотичные и нестройные, они мечутся, сталкиваясь одна с другой. Кажется, еще немного – и череп разлетится вдребезги. Охватываю голову ладонями и начинаю раскачиваться взад и вперед.

– Иди-ка сюда.

Юан обнимает меня, и сразу меня обволакивает знакомое и сладкое, непреодолимое и опасное чувство, от которого необходимо во что бы то ни стало избавиться.

– Не надо, – говорю я и отталкиваю его.

Со вздохом он отступает.

– Прости, – быстро говорю я. – У меня в голове все смешалось. Никак не могу собраться с мыслями. Да черт побери, черт побери, я не знаю, что делать.

– Соберешься с мыслями – сообщи. А пока я хочу спокойно поесть.

Он идет и садится за свой стол. А я вышагиваю взад-вперед, дрожа от беспокойства и страха, никак не могу успокоиться. Страх парализует волю, я осуждаю себя, но не могу остановить эту безжалостную, жестокую карусель: а что, если… что же теперь будет… где выход… надо что-то делать, пока не поздно. Вспоминаю, что в шкафу стоит бутылка виски. Достаю, наливаю в стакан и в несколько больших глотков быстро выпиваю, невольно содрогаясь, когда огненная жидкость обжигает горло и бежит по пищеводу. Через несколько минут чувствую некое оцепенение в членах, но голоса в голове продолжают кричать и браниться. Мне хочется сейчас полного забвения, и я наливаю снова. Проходит еще несколько минут, в ушах слышится и нарастает умиротворяющий гул, и мне удается погасить посторонние звуки и настроиться на мысли более спокойные: я начинаю вспоминать.

Мне семь лет, и мы с папой едем кататься на велосипедах. Лето, и каждый вечер мы с ним отправляемся на соседнее поле покормить лошадь морковкой и ее любимыми мятными колечками. Завидев нас, она бежит навстречу, позволяет мне гладить бархатистую морду, а потом весело ржет, обнажая зубы, и я тоже смеюсь взахлеб. Но в этот день, как только мы приезжаем, происходит нечто ужасное: бедную лошадку убивают выстрелом в голову. Она падает на землю, резкий звук раскатывается по полю, во все стороны с криками разлетаются вороны. Я с визгом падаю с велосипеда. Папа помогает мне подняться, подходит к хозяину, мистеру Смиту, и стоящему рядом ветеринарному врачу, о чем-то говорит с ними.

– Она была больна, Грейс, – сообщает он мне. – Очень страдала. И врач пожалел ее, посоветовал пристрелить.

– Ничего он не пожалел! – кричу я и в первый раз в жизни начинаю понимать, что взрослым не всегда можно верить, что они часто лгут.

Меня мучают ночные кошмары. Снится кровь, снятся внутренности и много еще всякого, чего на самом деле не было. И единственный человек, который меня утешает и успокаивает, – это Юан, он делает это не словами или еще чем, нет, он просто пускает меня в свою кровать. Целых три ночи я лежу по ночам рядом с ним. Я ни о чем не думаю, просто лежу, в голове совсем пусто, и под звуки его дыхания израненное сердце постепенно успокаивается.

Руки и ноги уже тяжелеют, но я еще держусь, не падаю. Спотыкаясь, иду в рабочую комнату, гляжу на Юана. В ушах звенит, сердце отчаянно колотится, словно хочет выскочить. То, что я собираюсь сейчас сделать, большая ошибка, но я искренне верю, что цель у меня благая.

– Помнишь, как застрелили лошадь Смитов? – Чувствую, губы мои шевелятся, но голос звучит откуда-то издалека. – Помнишь, ты разрешил мне спать в твоей постели, рядом с тобой?

Он уже поел и сидит, откинувшись на стуле, положив ноги на стол.

– Сколько нам было лет?

– Семь.

– И я не воспользовался случаем, не попытался лишить тебя невинности?

Ужасно хочется ответить шуткой, но я не делаю этого.

– На четвертую ночь тебе надоело, и ты выгнал меня из постели пинком под зад, потому что тебе, видите ли, было жарко со мной, но три ночи ты был для меня все.

Я подвигаюсь ближе, словно меня тянет к нему невидимая веревка.

– И когда погибла Роза, ты был единственным человеком, которому я могла все рассказать.

Двигаюсь еще ближе.

– И когда ты вернулся в Шотландию, то снова помог мне. Я понимаю, ты женат, я замужем, понимаю, что я не должна это говорить…

Я в нерешительности умолкаю, пытаюсь сглотнуть, но такое ощущение, будто язык распух и едва ворочается.

– Ты всегда знал, как привести меня в чувство. Всегда, понимаешь?

Выражение его лица становится мягче.

– Грейс…

Он встает.

Я гляжу на его рубашку, не могу оторвать взгляд от пуговиц. Их шесть штук, голубенькие и с острой кромкой. Верхняя расстегнута. Я расстегиваю следующую, и рука моя скользит ему под рубашку, чуть пониже ключицы. Грудь его заросла мягкими волосами, они обвиваются вокруг моих пальцев. Взгляд мой следует за рукой. От него пахнет имбирным печеньем, и теплым шоколадом, и чем-то еще, и этот запах сводит меня с ума. О, какое облегчение. Я ни о чем не думаю, но вместе с тем какая-то неведомая сила тащит меня к нему все ближе и ближе. Касаюсь губами жилки, все быстрее бьющейся у него на шее.

– Ну пожалуйста… – шепчу я.

Он снова произносит мое имя, но на этот раз тверже и нежнее, и я чувствую, как падают последние оковы, мешающие нам. Он поворачивает меня кругом, спиной к себе. Я гляжу в окно, за которым зеленеет сад и на освещенном солнцем пятне во всю длину вытянулся Маффин. Обеими руками Юан берет меня за талию. Раскачивает из стороны в сторону, и я прижимаюсь спиной к его груди. Он целует меня в шею, и я закрываю глаза. Руки его блуждают по моей спине, расстегивают лифчик, и ладони накрывают мои груди. Он спускает с меня брюки, рука его скользит к бедрам, заползает между ними и раздвигает мне ноги. Пальцы проникают внутрь, я ловлю ртом воздух, наклоняюсь вперед, слышу, как он расстегивает молнию на джинсах, и из груди у меня вырывается стон. Сначала он проникает совсем неглубоко, двигается короткими быстрыми толчками, но мне этого мало, он это чувствует и толкает сильнее и глубже, но я шепчу, что сейчас кончу, и он останавливается, гладит мне спину, дожидается меня. Я чувствую огромное облегчение, все тело отдыхает, до кончиков пальцев. Я невольно улыбаюсь и сама себе удивляюсь. Он вынимает было, но я протестующе бормочу, поворачиваюсь, чтобы схватить его пальцами.

Он отодвигается и направляется в спальню. Садится на кровать, опирается спиной на спинку, и я опускаюсь на него сверху.

– Ох, как мне тебя не хватало…

– А мне…

Он бросает на меня быстрый взгляд, берет меня за бедра и сажает на себя еще глубже.

– Мне… больше…

Мы оба не проявляем желания торопиться. Стараемся делать все медленно, продлить сладострастные минуты и лишь потом, когда оба удовлетворены, ложимся на кровати, он на спину, а я сверху, животом к нему. Опираюсь на локоть и заглядываю ему в лицо. Все мои косточки словно размякли, шевелиться не хочется. Он поглаживает меня, рука его медленно скользит от ягодиц к шее и обратно. Так мы лежим несколько минут, молчим. Наконец он открывает рот.

– Нам надо решить, что делать с Орлой.

Я возвращаюсь к реальности, вспоминаю все, и сердце сжимается.

– Да, надо, – говорю я и трусь щекой о его грудь. – У тебя есть идеи?

– Может, откупиться?

– У меня нет денег.

– У меня есть.

– Нет, – хмурюсь я. – Твоих денег я не возьму. Только не это. Видит бог, все, что угодно, только не это.

– Не валяй дурака. – Он берет меня за руку и целует пальцы. – Если она собирается испоганить всю твою жизнь, а деньги помогут заткнуть ей рот, давай оставим дискуссии. Дадим ей сколько надо, и все.

Я, конечно, благодарна ему за предложение. Глаза мои вечно на мокром месте, слезы так и наворачиваются, и, чтоб унять их, я усиленно моргаю, потом встаю с постели и надеваю его рубаху.

– Я тебе отдам, – киваю в знак согласия. – Обязательно.

Он улыбается. Выглядит посвежевшим, лицо светлое и открытое, как у мальчишки, которого я хорошо помню.

Наклоняюсь к нему и целую:

– Сейчас принесу чего-нибудь выпить.

Иду на кухоньку, кладу в большой стакан лед, наполняю апельсиновым соком, возвращаюсь в спальню. Мы сидим, упершись в спинку кровати. Отпиваю из стакана, передаю ему. Какое-то время сидим так, прихлебываем, передавая стакан друг другу.

– На днях я была на кладбище, – говорю я, – и там пыталась представить, что бы подумала обо всем этом Мо.

– Мама была женщина практичная. Если б она знала, что означает фраза «минимизация негативных последствий», то употребила бы именно ее в нашей ситуации.

Он смотрит на часы и встает:

– Пускай Орла приходит к вам на воскресный ланч. Но сделай так, чтобы Пол уехал из поселка. А вы всем семейством отправляйтесь куда-нибудь погулять, на весь день.

– И что будет, когда она придет?

– Я ее встречу. И предложу ей денег. – Он наклоняется, подбирает одежду. – В общем, сделаю все, чтобы от нее избавиться.

Я тоже встаю:

– А что, если…

Он закрывает мне рот ладонью.

– Верь мне, – говорит он. – Я с ней разберусь. А потом все для нас вернется на круги своя. Все будет опять как обычно.

Как обычно. Как обычно – это хорошо. Как обычно – это прекрасно. «Как обычно» означает, что мы с ним снова становимся друзьями детства, коллегами по работе, и ничего более. «Как обычно» – значит, Полу никогда в голову не придет, что я знаю, как погибла его дочь. «Как обычно» – значит, мы уедем в Австралию, на целый год, может, больше, может, даже навсегда.

– Юан! – Я закусываю губу.

Ведь я не говорила Юану о том, что Полу предоставляют творческий отпуск и место для работы в Австралии. Не говорила, потому что мне казалось, он станет отговаривать меня, а теперь, когда мы с ним снова близки, мой отъезд приобретает еще большее значение.

– Что? – спрашивает он, уже наполовину одетый и продолжающий дальше исчезать под новыми покровами.

А потом он уйдет. Эта мысль пробуждает желание толкнуть его на кровать и снова взгромоздиться на него сверху.

– Спасибо, забирай свою рубаху.

Через голову стаскиваю ее, протягиваю ему.

Он медленно оглядывает меня с головы до ног.

Внимательно наблюдаю за движением его глаз и жду. И когда он прижимает меня к себе, вздыхаю с облегчением.

– Забудь ты про эту чертову рубаху.

Руки его блуждают по мне, ласкают спину, шею, ерошат волосы на затылке, потом снова сползают вниз.

– Это мое, не забывай, понятно?

Он берет меня за руку и сует ее мне между ног.

– Вообще-то, мое, – улыбаюсь я.

– Ты всегда была жадная.

Он целует мне шею, и я словно вся вытягиваюсь, становлюсь выше ростом.

– Это у тебя синдром единственного ребенка в семье.

Он дергает меня за мочку уха:

– Ничего, скоро я выбью из тебя эту дурь.

Я не сопротивляюсь, о нет, напротив, и только через час он провожает меня до калитки. Я пугливо оглядываю улицу, не видит ли кто, и, набравшись смелости, целую его на прощание.

Мои все дома. Они шумно приветствуют меня. Дейзи и Элла, а между ними Пол. Смотрят кино.

– А Эд где? – спрашиваю я.

– Ушел шары катать.

Пол хочет встать, но я машу рукой, чтоб сидел, ухитряюсь поцеловать его в щеку, хотя поначалу внутренне сопротивляюсь.

– Сегодня был какой-то сумасшедший день. Не возражаешь, если я сразу отправлюсь в постель?

Лицо его становится озабоченным.

– Может, тебе что-нибудь принести?

– Спасибо, не надо. – Роняю голову, будто смертельно устала. – Просто мне нужно как следует выспаться.

Желаю всем спокойной ночи, иду наверх, быстренько принимаю душ, ложусь и гляжу в потолок. Круговерть в голове успокоилась. Мысли стали эфемерными, прозрачными, беспомощными и куда-то улетучились. А я – просто машина, которая способна чувствовать. По телу все еще бродит эхо того, что недавно произошло со мной. Конечности расслабленные, податливые, размягченные до самых костей, тело сделано не из плоти и крови, а из воздуха и музыки. Где-то в тени прячется отвращение к самой себе (я не забываю, что измена мужу – это прямая дорожка к страданию), но сейчас мне кажется, будто меня насквозь промыли медом.

Проходит не один час, прежде чем рядом ложится Пол. Я все еще не сплю. Он подвигается ко мне, прижимается всем телом, всеми его изгибами. Я люблю его, в этом у меня ни на минуту не возникает сомнения, но сейчас он мне ничем не поможет. Я должна защитить его от правды ради его же благополучия, да и моего тоже. Бывают такие воспоминания, они подобны порезам, которые никогда не заживают. Зарастают кожей, но она такая тонкая, что небольшая царапина – и рана снова кровоточит. Для нас обоих это воспоминание о Розе. У нас с ним одна и та же скорбь – глубочайшее горе, чувство неверия в случившееся и искреннее, отчаянное желание вернуться в прошлое и прожить его совсем по-другому.

Прошло три дня, как мы нашли тело Розы, а я все еще не встаю с постели. Сегодня весь день пролежала почти без движения. Когда мама или папа заходят в комнату, я закрываю глаза и стараюсь дышать глубоко, медленно и ровно. Перед самым вечерним чаем слышу голос Орлы внизу. Мама сообщает ей, что я сплю.

– Зайди выпей с нами чая! – приглашает она. – Грейс услышит, что ты здесь, и сразу встанет.

«Нет уж, не встану. Не встану, черт возьми, не дождетесь».

От чая Орла отказывается. Ей нельзя. Ждут родители. Но она оставляет еще одну записку, уже третью с тех пор, как все случилось. Мама приносит ее мне вместе с чаем.

Когда мама уходит, я рву записку на крошечные клочки, подхожу к окну, разжимаю кулак и гляжу, как обрывки уносит ветер.

Где-то в половине восьмого снова слышу звонок в дверь.

– Простите за беспокойство…

– Мистер Адамс, – слышится голос отца, – пожалуйста, проходите.

Я лежу в кровати, боюсь пошевелиться. Даже моргнуть страшно.

– Прежде всего, – слышу серьезный, торжественный голос папы, – мы с женой хотели бы выразить вам наши соболезнования по поводу утраты вашей дочери.

– Да-да, – это уже мама выходит к ним в коридор, – мы вам ужасно сочувствуем…

Голос ее прерывается, и я словно вижу, как она прижимается к папе, чтобы ободриться.

– Проходите, пожалуйста, – говорит папа. – Посидите с нами немножко.

Дверь в гостиную они оставляют открытой, но как я ни напрягаю слух, слышу лишь неторопливое бормотание мистера Адамса и неразборчивые сочувственные реплики родителей. Я вылезаю из постели, выхожу на площадку перед лестницей. Здесь слышно лучше, я разбираю отдельные слова, например «возмутительный» и «прекрасный», но этого недостаточно, чтобы понять, о чем речь, поэтому крадучись спускаюсь на несколько ступенек и сижу почти совсем внизу, там, где начинаются перила, поджав ноги, чтоб из гостиной не было видно.

– И я хотел бы поблагодарить вашу Грейс. Она пыталась спасти Розу.

– Мы передадим ей вашу благодарность, мистер Адамс, – это голос моего отца. – К сожалению, Грейс сейчас нездорова. Мы даже вызывали врача, и он сказал, что у нее нервное потрясение.

– Я надеялся, что она поможет мне понять, почему Роза среди ночи ушла из палатки.

– Она уже рассказала все, что знает, в полиции, – сказал папа. – Она у нас девочка искренняя и… очень впечатлительная.

Я морщусь, услышав эти слова.

– Конечно-конечно, я не стану настаивать, не хочу ее беспокоить. Ни в коей мере. Роза была очень рада, когда попала к ней в звено. Накануне вечером она только об этом и говорила, о том, какая Грейс добрая и как им там всем весело вместе.

Я снова морщусь, подтягиваю и крепко прижимаю к груди коленки, чтоб не расплакаться.

– Нервное потрясение по-разному действует на людей. Она сейчас почти ни с кем не разговаривает. Все молчит…

– Да-да, все молчит и молчит, – эхом повторяет мама.

– Я понимаю, – говорит мистер Адамс. – Но столько накопилось вопросов, на которые нет ответа, и я думал, что Грейс может помочь мне прояснить, что же все-таки произошло и как. Понимаете, Роза не умела плавать. Она боялась воды. Она никогда бы не вошла в воду без серьезной причины.

– Но было уже за полночь. Она, наверно, поскользнулась. Так ведь, кажется, считает полиция?

– Да, но зачем ей понадобилось выходить из палатки? Ей было всего девять. Она была добрая и послушная, дисциплинированная девочка.

– Может, в туалет вышла, не хотела никого беспокоить, – говорит папа. – А потом заблудилась в темноте.

– Но у нее не было привычки вставать в туалет по ночам. Она никогда так не делала. Я почти уверен в том, что она вылезла из спального мешка по какой-то другой причине.

– Господи, что же я сижу, – с наигранным оживлением говорит мама. – Даже чая не предложила. Я сегодня испекла миндальное печенье.

Она проходит подо мной на кухню, а я все сижу на ступеньке, стараясь плотнее вжаться в стену. Мистер Адамс подобрался к самой сути. Ему, как и мне, не дает покоя одна подробность, которой он не знает и не может знать. Как мне донести до него это? Как сказать, что Роза встала ночью с постели потому, что хотела сообщить мне что-то очень важное? Как сказать, что я не проявила интереса к тому, что она хотела объяснить, о чем хотела спросить? Как признаться в том, каким образом она оказалась в воде? Представляю, как я сейчас спускаюсь, вхожу в гостиную и громко объявляю: «Розу убила я! Это я толкнула ее в озеро!» Мама громко вскрикивает, папа хмурится и спрашивает, зачем я выдумываю такие глупости. Поднимется страшный скандал. Нас с Орлой снова потащат в полицию, станут допрашивать. Заклеймят как жестоких и бессердечных негодяек, по которым тюрьма плачет.

Возвращается мама с чаем, а я все еще сижу на ступеньке как приклеенная. Нет, признаваться уже поздно. Я совсем завралась, и с этой дорожки мне не сойти.

– У вас сейчас есть кто-нибудь, чтобы за вами присматривать? – спрашивает мама.

– Родители приехали.

Слышно, как чашка стучит о блюдечко. Видимо, у него дрожат руки.

– Они живут на острове Скай, недалеко от Портри.

– Наверно, тоже очень переживают. Это же их внученька. Такое горе.

– Да… Они очень любили Розу, души в ней не чаяли. Мы часто к ним ездили, особенно после смерти жены.

– Ужасно, ужасно, такое несчастье, – говорит мама, и мне не надо видеть ее лицо, чтобы представить, как она плотно сжимает губы, чтобы не расплакаться.

– И зачем только я послал ее в этот несчастный лагерь. Совсем одну. Мне надо было всегда быть с ней рядом, – говорит мистер Адамс, и в голосе его слышно страдание. – Сидел дома, читал, спал, а в это время моя дочь тонула. Она была такая маленькая, такая беззащитная, и меня не было рядом с ней, я не мог прийти ей на помощь.

Папа бормочет что-то утешительное, потом повисает неловкая тишина, на минуту или даже больше, и наконец мистер Адамс откашливается.

– Ну, не стану больше надоедать вам. Прошу вас, если Грейс сможет когда-нибудь поподробней рассказать, что и как произошло, свяжитесь со мной, пожалуйста.

– Обязательно, – отзывается папа.

Они встают, и я тут же потихоньку крадусь наверх, в спальню и через щелку в занавеске гляжу, как мистер Адамс садится в машину. Отъезжает он не сразу. Наверно, сидит в темноте, горестно размышляет. Я знаю, что его, как и меня, сводят с ума мысли о последних минутах Розы. Боролась ли она, пыталась ли выбраться из воды перед тем, как пошла ко дну? Кричала ли, звала ли на помощь? Было ли ей больно и страшно, когда озерная вода хлынула в легкие, и насколько мучительно это было? Утонула ли она потому, что ноги ее запутались в водорослях, или к заросшему месту подплыло уже мертвое тело?

Мистер Адамс наконец заводит машину и отъезжает – очень медленно, словно не знает, куда ехать.

В поселке, где я живу, всегда тишь да гладь, событий никаких, жизнь течет медленно, неторопливо. Обычная рутина повседневных дел и забот: магазины, возня на кухне, возня с детьми, ланч в пабе по воскресеньям или пикник в выходные на берегу моря. Люди добродушные и дружелюбные, а кроме того, можно сказать, не в меру любознательные, что касается чужих дел, как, впрочем, в каждом небольшом селении или городке, где сплетни и пересуды – самая ходовая валюта, которой надлежит обмениваться в знак доброго расположения к соседям и причастности к жизни общины. Самый распространенный предмет дискуссий, конечно, погода, потом обычно переходят к другим темам: у кого родился ребенок, кто лежит при смерти, кого можно было бы подозревать в отдельных случаях вандализма. Обычно, почти без вариантов, это всегда либо один из Макговернов, либо представитель семейства Стюарт. Две семейки всего-то, да в каждой по четверо сыновей, которых никак не назовешь добрыми гражданами; они дают обильную пищу для пересудов с утра и до вечера: который из них разрисовал неприличными надписями церковные ворота, кто разбил бутылки на гаванской стене, не через их ли руки среди несознательных жителей общины распространяются наркотики.

Когда мы были моложе, порядки в поселке были куда строже, и жить было довольно скучно. Молодежь стесняла эта, как нам казалось, гнетущая атмосфера, хотелось поскорей вырваться отсюда, оказаться на оживленных улицах Эдинбурга или Глазго, даже довольно тихий Стерлинг[9] казался куда привлекательней. Но теперь я полюбила родные места. Каждый день в любую погоду – в дождь или солнце, мокрый ли снег с ветром – я гуляю по дорожке меж скал, наслаждаюсь соленым морским воздухом, наполняющим легкие, радуюсь ветру, который дует с Северного моря, подхватывает одежды и волосы, оставляя чувство, будто он хочет унести тебя с собой куда-то далеко-далеко.

Но жизнь может измениться в одно мгновение, сегодня пан, а завтра пропал, как говаривала Мо, и я убедилась в ее правоте сама: вся моя жизнь отныне под угрозой. Почему я не могла тогда, много лет назад, поступить так, как было нужно? Пятнадцать лет – вполне достаточный возраст, чтобы до сознания дошла простая истина: на весах времени последствия хранения столь страшной тайны перетянут страдания от своевременного признания.

Плоть моя сейчас изнывает по Юану, страстно хочется повторить то, что случилось вчера, но я стараюсь не обращать на это внимания, стараюсь избегать и его самого. Сегодня утром он уже два раза успел позвонить. Я не ответила, и тогда он прислал текст: «Ты меня избегаешь, понимаю. Работать приходи. Я на этой неделе вряд ли здесь появлюсь. Так что не бойся, ничего не будет».

В ситуации, когда человек знает тебя как облупленного, существует масса преимуществ: он может предугадать и удовлетворить твои нужды, он знает твои слабые места, может помочь подняться, когда ты оступился. Он понимает, что сказать, чтобы подбодрить тебя. Знает, как поддержать в тебе уверенность в своих силах.

А что можно сказать о негативных сторонах этой ситуации? Они – реверс преимуществ: Юан может вертеть мной как хочет, я в его власти. С ним я чувствую себя одновременно и сильной, и беспомощной. И конечно, податливой, мягкой, как тесто.

Я знаю его и знаю себя. Если пойду сегодня в мастерскую, мы обязательно будем заниматься любовью. Миллисекунда беспечного удовлетворения желания, и я снова попадаю под его власть. Тогда это было продиктовано крайней необходимостью, я ухватилась за это как за последнее средство в попытке усмирить хаос в голове, и, кстати, помогло. Чувства во мне прояснились, страх уменьшился, появилась способность искать выход из жуткого положения, в котором я оказалась. Но если позволить себе еще раз – это уже рецидив, который грозит перейти в систему, известно, куда приведет такая дорожка – у нас снова начнутся «отношения». Я это уже проходила и ради любви к Полу и к своим девочкам отдала много сил, чтобы такого больше не повторилось.

Вижу перед собой табличку: «Осторожно, пригните голову!» Послушно пригибаю и ныряю в низенькую дверь рыбного магазина Каллума.

– А, вот и она, наконец-то! Моя самая любимая покупательница! – восклицает он. – Ну, как день рождения? Долго потом пришлось убираться?

Сначала не совсем понимаю, о чем он. Праздник, кажется, был тыщу лет назад.

– Да нет, все было отлично. Убрались за полчаса, не больше.

Он стоит, скрестив руки на вощеном фартуке.

– А Орла что там делала? Явилась, как привидение из прошлого.

– И не говори. Я и не знала, что она придет.

– Помнится, когда-то вы были неразлейвода подружки, как нитка с иголкой.

– Вот именно, когда-то. Давно и… неправда.

Ах, если б той нашей дружбы оказалось достаточно, чтобы Орла передумала и оставила меня в покое. Вчерашний визит в монастырь развеял последние на это надежды.

– Так что, мирно разбежались, верно? А то я боялся драчки, назревала уже. Думал, нам с Юаном придется вас разнимать.

– Хуже всего то, что Пол пригласил ее в воскресенье на ланч. Не знаю, что делать.

– Да скажи ей просто, мол, не приходи, и все. Нечего таскаться. Придумай что-нибудь. Скажи, уезжаете в Абердин навестить больного друга. Или что желудок расстроился от какой-нибудь приправы. В общем, соври что-нибудь, от этого большого вреда не будет, – продолжает монолог Каллум, вытирая прилавок. – Ну а ко мне каким ветром?

– Да вот думала приготовить крабовый паштет на пикник. Все вместе отправляемся.

«Сходим навестить Розу. Помянуть ее. Ты-то хоть помнишь ее, Каллум? Это ведь я убила ее. Моих рук дело. Как такое могло случиться? Как могла я совершить этот ужас?»

– Так тебе, значит, одного мяса?

Я киваю, и он начинает разделывать крабов.

– Парочки хватит?

– Отлично!

– Только не забудь добавить тертый мускатный орех. Оттеняет вкус.

– Слушаюсь, шеф. – Шутливо отдаю честь.

Но по правде говоря, не об этом я сейчас думаю. Завтра годовщина смерти Розы. Исполняется ровно двадцать четыре года, как она погибла. Для нашей семьи это день особый, с самого рождения наших девочек мы всегда ходим на кладбище и поминаем дочь Пола, сводную сестру наших двойняшек, которой они никогда не видели. Со временем я научилась не бояться этого дня, но в этом году, когда явилась Орла, угрожая раскрыть правду, чувствую себя не в своей тарелке.

– У Юана сейчас много работы?

– Занимается реконструкцией амбара для Тернеров.

– Слышал, он собирается съездить порыбачить. Для меня это шило на мыло, я и так каждый день этим занимаюсь, но я не прочь прокатиться с ним. В районе Инвернесса хороший лосось ловится.

– У него на этой неделе много работы в школе. Составляют планы работы со старшеклассниками.

– А мой Джеми, конечно, записался на парусное плавание. Беда с этими оболтусами. Никакого сладу.

Он начинает рассказывать про то, что сынок валяет дурака, упускает столько возможностей, и я киваю в нужных местах, а сама думаю о своем. Что он там говорил про рыбалку? А что, интересная мысль, надо подумать. Пол с Эдом давненько не бывали на Скае. Дом, в котором рос Пол, все еще принадлежит семейству. Расположен неподалеку от Портри, на самом берегу моря, позади Красные Куиллинские горы. Надо обговорить эту тему с Полом. Мы с девочками могли бы съездить в Эдинбург, прошвырнуться по магазинам. Они никогда не отказываются от этого удовольствия, особенно если я предлагаю кутнуть. А Орла пусть приходит на ланч, она там встретится не с Полом, а с Юаном.

Каллум вручает мне краба.

– Спасибо. Запиши на меня, хорошо? – говорю я.

И тут как раз заходит еще одна покупательница, миссис Маккалок – близкая подруга моей матери; мы любезно приветствуем друг друга.

– Сегодня хоть ветер поутих, слава богу, – говорит она. – Но все же холодновато для этого времени. Будем надеяться, лето будет как лето. Взвесь мне, пожалуйста, пикши, Каллум.

Она поворачивается ко мне:

– Ах да! Ты, конечно, помнишь ее, Грейс! Я говорю про дочку Роджера Картрайта. Красивая такая была девочка, у нее мать еще была француженка.

Сердце мое сжимается.

– Орлу?

– Да-да, Орлу! Ирландское имя. Я так и знала! А фамилия у нее теперь какая-то иностранная. Наверно, замуж выскочила, правда, мужа что-то не видно. И знаешь что? Помнишь старенький коттедж в самом конце гавани? Куда на машине не проехать… Она сняла его. Скоро переезжает.

Ой, что-то мне нехорошо. От запаха рыбы тошнит, чувствую, сейчас вывернет наизнанку.

– Однажды она уже приезжала, месяца два назад, на разведку, так сказать. Она тогда к тебе не заходила?

Но я уже толкаю дверь, плевать, что поспешное бегство даст кумушкам много пищи для пересудов, и по ступенькам вверх выбегаю на Хай-стрит. Мне еще много чего надо купить: молока, хлеба, помидоров – но я не останавливаюсь. Бегу и бегу, пока не прибегаю домой. Первым делом запираюсь в ванной комнате, усаживаюсь на крышку унитаза, чтобы обдумать услышанное.

Значит, так. Орла переезжает в поселок, собирается здесь жить. Пару месяцев назад приезжала, чтобы осмотреться. Если верить Анжелин, это случилось вскоре после того, как она вышла из тюрьмы, и за несколько недель до ее телефонных звонков. Ясно, что она заранее все это спланировала. Интересно, что она про нас знает. Впрочем, я готова поставить последний пенни, что, когда мы с ней встретились в Эдинбурге, она уже знала, на ком женился Юан и за кого вышла я, сколько у нас детей, знала, что мы с Юаном работаем вместе в его мастерской. И еще много чего. Она держит нас за дураков. Юан прав на все сто: она злобное и коварное чудовище и жаждет крови. Звоню ему:

– Это я. Говорить можешь?

– Мама, это ты? – слышу хихикающий голос Дейзи. – Телефон Юана у меня. А он сейчас занимается виндсерфингом. Вообще-то, забавно получилось, потому что… – Она умолкает и снова хихикает. – Нет, ты весь мокрый! – кричит она.

Слышу в трубке приглушенный смех какого-то парня.

– Дейзи! Попроси Юана, чтоб перезвонил мне, как только сможет, хорошо?

– Ага.

Когда я отключаюсь, она все еще смеется.

Выхожу из ванной. Элла лежит на диване, смотрит телевизор. Держит в руке пакет, достает из него и поедает печенье с кремом, правда, довольно экстравагантным способом: зубами отскребает крем, а само печенье скармливает собаке, которая лежит рядом с ней, не сводя с ее движущейся руки завороженных глаз.

Элла переводит взгляд с экрана на меня, видит мое вытянутое лицо.

– Я люблю только кремовую серединку, – оправдывается дочь.

– А для собаки столько печенья вредно.

Элла кладет щеку на пушистую спину Мерфи:

– Ну вот, вечно она нам все испортит.

Я стискиваю зубы. Как я и предполагала, помирились мы с ней ненадолго.

– Ты с ним гуляла?

– А зачем с ним гулять? Ему и так хорошо!

Она встает и бросает псу пустой пакет. Он подхватывает, тащит на свое место, рыча, принимается рвать зубами.

– Хоть бы посудомоечную машину загрузила…

– Через минуту я убегаю. Сара уже ждет. Будем наводить порядок у них на чердаке, а за это Сарина мама даст нам двадцать фунтов. – Элла недовольно надувает губы. – Она не хочет использовать рабский труд, в отличие от некоторых.

Так и хочется влепить пощечину, руки чешутся. Надавать по мордам за ее наглость, за ее недобросовестность, за ее наплевательское отношение ко всему и всем. Сжимаю кулаки, окликаю Мерфи. Нет, мне сейчас лучше прогуляться на свежем воздухе. Огромное небо, бесконечное море, может, в этой обстановке мои проблемы побледнеют и на душе не будет так отчаянно плохо.

Я быстро шагаю по песчаному пляжу, растянувшемуся до самого Сент-Эндрюса. Орла возвращается к нам в поселок – это одно, но Орла, которая возвращается в поселок с твердым намерением признаться, обнародовать обстоятельства гибели Розы… об этом даже подумать страшно. Стараюсь привести мысли хоть в какой-то порядок, но ничего не получается. С этим невозможно смириться. Орле здесь жить нельзя, это просто немыслимо. Надо как-то заставить ее понять это.

Вижу, по песчаному пляжу навстречу мне движется чья-то фигура. Сначала трудно разобрать, мужчина это или женщина. Когда она подходит ближе, вижу, что это Моника.

– Совсем забыла, какой здесь бывает сильный ветер! – кричит она, придерживая развевающиеся волосы. – Ты не против, если я тоже пройдусь с тобой?

– Нет, не против, – отвечаю я, изображая на лице улыбку.

Ну да, вчера занималась любовью с ее мужем, а сегодня вот… пытаюсь вести себя с ней естественно, и, как ни странно, у меня получается. Она идет рядом, стараясь шагать в ногу.

– Элла сказала, что хочет помочь Саре убраться у вас на чердаке.

– Я не поднималась туда уже несколько лет. Юан всю неделю где-то пропадает, дела у него все какие-то, я и подумала взять пару отгулов, выбросить всякий хлам. Его барахла там тоже хватает. Вряд ли ему уже понадобится, столько времени прошло.

Доходим до конца песчаного пляжа, карабкаемся наверх по кочкам, поросшим травой, и выходим на дорожку, ведущую к полуразрушенному коттеджу. Здесь еще более ветрено, и мы поплотней запахиваем плащи. Добравшись до самого верха, пыхтим, отдуваемся, я поворачиваюсь, чтоб полюбоваться открывшимся перед нами видом. Море цвета свинца, рокочут волны, с грохотом обрушиваясь на берег, сквозь огромные грязно-белые облака, гонимые ветром к востоку, кое-где видно синее небо.

– Здесь у нас так уныло, – вдруг заявляет Моника. – Мрачно, тоскливо, неуютно. В этих пейзажах читается все, что я так не люблю в шотландцах.

– А я так не считаю! – Скашиваю глаза и смотрю на ее профиль. – Эти пейзажи такие яркие, драматичные, захватывающие, а уж восход солнца у нас – такого нигде в мире не увидишь.

Она хватает меня за руку и поворачивается ко мне лицом.

– Ты веришь, Грейс, что прошлое повторяется?

Она это уже однажды говорила мне, как раз на днях, после дня рождения моих девочек. Отвечаю не сразу. Моника ждет. Глаза широко открыты, и кажется, в них отражается мое собственное предчувствие беды. Она ждет, что я изреку что-нибудь умное, исчерпывающее, окончательное, ждет, что мой ответ разрешит для нее какую-то загадку.

– Я считаю, что все рано или поздно меняется к лучшему, – говорю я наконец.

– Ты знала, что мой отец покончил с собой?

– Мм…

В общем-то, я подозревала это. Когда мне было шестнадцать, я подслушала разговор между Мо и мамой.

– Между прочим, из-за Анжелин, – добавляет она.

Моника залезает на камень и смотрит на меня сверху вниз.

– Как думаешь, существует ген самоубийства?

– Не знаю.

Подобные вещи выше моего понимания.

– И все-таки?

– Я не ученый! И не специалист в вопросах человеческого поведения. Порой… – умолкаю, не знаю, стоит ли продолжать. – Да нет, разумное объяснение всегда можно найти.

– Отец совершил самоубийство, а мать спилась и умерла. Какое тут еще может быть объяснение?

– Твои родители не справились со своей судьбой, но это вовсе не значит, что тебя ждет та же участь.

Тут я вспоминаю, что она, как и я, единственный ребенок в семье, но в отличие от меня в шестнадцать лет потеряла отца и в двадцать – мать. Каково ей пришлось? Касаюсь ее руки:

– Послушай, Моника, я тебе очень сочувствую, честное слово. И очень жалею о том, что не смогла помочь тебе, когда мы были моложе.

Она смотрит на меня невыразительными, пустыми глазами.

– Значит, теперь ты понимаешь, почему я так ненавижу Орлу?

– Да… и нет.

– Ей было все равно, Грейс. Ей было наплевать, что ее мать разрушила нашу семью.

– Думаю, все-таки не совсем все равно. Однажды вечером, как раз в день ее рождения, она страшно поссорилась с матерью. Она осуждала поведение матери, ругала ее самыми последними словами. Между прочим…

Хочу рассказать Монике, что услышала от Орлы за ланчем в Эдинбурге. О том, что Орла так и не простила мать. Но вовремя спохватываюсь, потому что, будем смотреть правде в лицо, Орле нельзя верить ни в чем, и уж кому-кому, но только не мне защищать ее.

– Наверно, трудно тебе пришлось после самоубийства отца.

Моника пожимает плечами.

– Он не виноват. – Она поджимает губы. – Это все Анжелин. Она околдовала его.

– Не могла же она завладеть им против воли, – тихо говорю я.

– Это все равно что против воли! Она лишила его собственной воли! Такие, как Анжелин, не уважают, презирают ценности семейной жизни, понятие долга для них – ничто. Мой папа был человек порядочный, прекрасный муж и отец. А эта Анжелин… это она вскружила ему голову.

Она нагибается, срывает несколько травинок, принимается рвать их на тоненькие полоски.

– Мы жили прекрасно, у нас была дружная, счастливая семья. Пока не появилась она.

Я точно знаю, что это неправда. Мать Моники состояла с моей матерью в Женской гильдии. И я хорошо помню, как мама рассказывала отцу, каким легкомысленным человеком был Питер, как наплевательски он относился к дочери, держал их на голодном пайке, почти совсем не приносил денег в дом.

– Однажды Анжелин попросила папу помочь ей со счетами в ее бизнесе, который она тогда затеяла, – продолжает она, приблизив ко мне лицо. – А папа хорошо разбирался в этом. Его услугами пользовались многие мелкие бизнесмены. Если б ты видела, сколько к нам приходило открыток, когда он умер! Все хвалили его аккуратность, дотошность, его внимание к мельчайшим деталям. Вот какой он был. Но Анжелин… она приворожила его. Я бы не удивилась, если б узнала, что она подсыпала ему что-нибудь в чай.

Моника продолжает говорить, оживляя воображаемые моменты детства, в котором ее отец был идеальным существом, только крылышек не хватало, она на ходу творит миф о счастливой семье, миф, где он освобождается от всякой ответственности; ну конечно, ей гораздо легче видеть в нем несчастную жертву коварной ведьмы. А Анжелин и являлась, по ее словам, ведьмой, а вдобавок шлюхой и стервой. Отец был слишком доверчив, вот и получил по полной программе.

Как ни странно, как это ни смешно, но подобное мифотворчество, в котором идеализируется прошлое, чем-то сближает Монику с Анжелин. Для Анжелин это касается ее потрясающего умения манипулировать людьми (хорошо хоть Мюррей считает ее порядочной женщиной), тогда как для Моники жизнь становится сносной, если она уверена, что ее отец ни в чем не виноват и светлый образ его безупречен. Но мужчина, между женой с ребенком и любовницей выбирающий любовницу, не может считаться человеком, который любит семью, и не заслуживает взаимной любви.

Взять хотя бы нас с Юаном. Казалось бы, аналогия очевидна. Но мы с ним никогда не станем разрушать свои семьи. Я люблю своего мужа, а он – свою жену, мы любим своих детей. Мы отчаянно боролись с искушением прежде и намерены бороться впредь. Пол получит свой творческий отпуск в Австралию, я уеду отсюда, и соблазна больше не будет.

– Ах, как важно понять, Грейс, почему все так происходит.

– Это не всегда в наших силах.

Разговор приобретает слишком интимный характер, и я уже еле сдерживаюсь.

– Всякое бывает, – говорю я. – Бывает, просто не повезло, несчастный случай или что-то сделал не так… но это не значит, что в жизни все плохо, не всегда же ты ошибаешься, надо помнить, что есть и хорошее, помнить о ежедневных обязанностях, о долге, в конце концов.

«Да, только не забывай напоминать об этом себе самой», – мелькает мысль.

– Конечно, ты права, – улыбается Моника. – Мой отец делал все, что мог, он старался. А вот мать… А что мать? Она пила уже давно, задолго до этой связи. – Она пожимает плечами, смотрит вверх и глубоко вздыхает. – Орла мне ничем не угрожает. Надеюсь, мы видим ее здесь в последний раз.

Если бы так. Нет, надо ей рассказать. Все равно от кого-нибудь узнает.

– Орла собирается здесь поселиться, – говорю я и вижу на губах Моники неуверенную, недоверчивую улыбку. – Я узнала об этом сегодня утром.

– Этого быть не может! – Она отступает на несколько шагов. – Нет, это просто невозможно…

– Очень даже возможно. Это уже факт. Она сняла коттедж. Не знаю, правда, надолго ли.

Она хватает меня за руку и сжимает так крепко, что ногти впиваются мне в кожу.

– Я должна что-то сделать, надо как-то остановить ее.

– Моника! Что с тобой? Тебе нужно смотреть на это трезво!

Освобождаю руку от ее пальцев, беру за плечи и легонько трясу.

– Я понимаю, Орла будит в тебе дурные воспоминания, связанные с родителями, знаю, что это неприятно, больно, но в данный момент бояться тебе нечего.

Однако взгляд ее говорит совсем другое. По глазам вижу, что она хочет мне что-то сообщить.

– Что такое, Моника? В чем дело? – спрашиваю я и чувствую неприятное покалывание в висках. – Это касается Розы?

Но глаза ее тускнеют.

– Меня предупреждали об этом. Меня предупреждали…

– О чем это ты? Кто предупреждал?

– Грейс! – говорит она громким шепотом. – Ты хоть понимаешь, сколько вреда она может всем нам принести?

Я отрывисто смеюсь, но не потому, что мне смешно, просто пар надо выпустить.

– Самое главное – сохранить статус-кво, – продолжает Моника. – Чтобы жизнь тикала… шла своим чередом. Конечно, иногда она кажется скучной, но…

Она смотрит куда-то в пространство, словно читает слова, написанные в складках воздуха.

– Орла очень опасна. Она здесь у нас все разрушит и разорит, а потом уедет, и поминай как звали. Надо ей помешать.

– Слушай, я тоже не хочу, чтоб она была здесь, – говорю я и беру ее за руку. – Но тебя-то что беспокоит? Скажи…

– Не могу. – Она отдергивает руку. – Это тайна, я слово дала. – И делает несколько шагов назад. – Ты можешь узнать, что ей надо? Что она хочет? Можешь?

«Я уже это знаю».

– Постараюсь, – делаю я бодрое лицо. – Сообщу, если что узнаю.

– Хорошо.

Моника успокаивается, берет себя в руки и несколько неуклюже обнимает меня.

– Может, в школе меня и не очень любили, и дома у нас было все плохо, но…

Она оглядывается вокруг, словно вбирая в себя и море, и небо, и все окружающее пространство.

– …зато я сделала прекрасную карьеру, у меня двое детей, и замуж я вышла по любви. И я считаю, что мне в жизни повезло. Муж у меня замечательный, скажи?

Она улыбается. Лицо искреннее, ни малейшего признака, что она хитрит, хочет на что-то намекнуть.

– Впрочем, что я тебе рассказываю, ты сама это знаешь, Грейс, верно?

Я работаю с Юаном в его мастерской уже год. На улице сейчас холодно, хорошо, что включено отопление. Я разматываю шарф, снимаю плащ и шляпу, подхожу к незаконченному холсту, с удовольствием ощущаю приятное тепло радиатора. Гляжу на холст, потом на фотографии, с которыми работаю: вечернее небо, сумерки, над морем собираются черные тучи, одна за другой, клубясь, они поднимаются над горизонтом. Снова гляжу на холст и сразу вижу, где у меня ошибка. Картина уже обретает форму, но еще плохо проработан контраст между светом и тенью, нет ощущения грозно приближающейся бури.

Приходит Юан. Посвистывает.

– Доброе утро. Прихватил по дороге круассанчиков.

Вынимает один из сумки, кладет рядом со мной на стол:

– Ну и что ты там такое увидела?

В руке у него другой круассан. Он откусывает и делает шаг назад, чтоб получше рассмотреть картину.

– Гляди сюда, – тычет он в край полотна. – Что это у тебя такое?

– Пока просто красное пятно, потом будет черепичная крыша. Дом будет. – Я качаю головой. – Не чувствуется динамики, вот что.

– Там, где будет дом, что ли?

– Во всей картине. Должно быть движение, драматизм, динамика, а в центре всей композиции – надвигающийся шторм. Баланс света и тени тоже ни к черту.

– Кофе будешь?

– Давай.

В мастерской становится гораздо теплей. Снимаю кардиган, закатываю рукава кофточки, снова разглядываю фотографии. Это всегда самое сложное. Я понимаю, картина сейчас плохая, но можно сделать ее еще хуже, а то и вовсе испортить. Юан протягивает мне кофе, садится за свой стол, откидывается, заложив руки за голову. Я гляжу в другую сторону, но чувствую, что в голове у него шевелятся какие-то мысли. Сейчас он что-то скажет.

– Грейс!

– Мм?

– Ты когда-нибудь представляешь себе, что мы занимаемся любовью?

Вопрос звучит как бы ненароком и совершенно обыденно, будто это нормальный вопрос, который обычно задает в понедельник утром коллега коллеге. Слава богу, я сейчас на него не гляжу, отвернулась. Перевожу дыхание, но дышится с трудом. Я молчу, и, не дождавшись ответа, он повторяет:

– Я хочу знать, у тебя бывают мысли о том, что мы с тобой занимаемся любовью, а?

Встает, подходит ко мне, становится рядом:

– Слышишь, Грейс?

– Я не хочу отвечать.

– Почему?

– Потому. – Жестом обвожу помещение. – Мы сидим и спокойно работаем. Нам хорошо, и не надо все это портить.

– Ну скажи честно. – По его лицу пробегает какая-то тень, но слишком быстро, я не могу уловить, что она значит. – Прошу тебя.

– Зачем?

– Просто хочу знать.

– Зачем?

– Хочу знать, что об этом думать.

Поднимаю голову, пристально гляжу на него, стараюсь удержать мгновение, чтобы оно не ускользнуло от меня, но простейшая истина заключается в том, что я не могу ничего отрицать.

– Да, такие мысли бывают, – отвечаю тихим голосом.

– А ты знаешь, зачем я вернулся сюда?

– Юан, прошу тебя…

Кажется, я уже понимаю, откуда ветер дует. Еще трех месяцев не прошло, как умерла Мо. Атмосфера в семье испортилась. Юан очень переживал, настроение его то и дело менялось от беспокойства к раздражению и злости, а потом и к депрессии.

– Всем нам было в последнее время нелегко, – продолжаю я. – Особенно тебе, конечно.

– Да при чем здесь мама!

Он хватает меня за локти и приподнимает их вверх. Я откидываю голову.

– Ты пойми, я вернулся сюда из-за тебя. Ради тебя.

Мне хочется плакать. За всю жизнь не припомню, чтобы кто-то говорил мне такие вещи – если б он знал, как много для меня это значит. Не знаю, что ответить, просто гляжу ему в глаза и чувствую, как высоко вздымается моя грудь.

– Я постоянно думаю о том, чтобы заняться с тобой любовью. Совсем измучился. Хочу, чтоб ты это знала.

Он отпускает мои руки, поворачивается и идет обратно к своему столу.

Стою и не двигаюсь. Кажется, сам воздух ожил и, если я шевельну хоть рукой, вся жизнь моя толкнется в определенном направлении. Не знаю, куда идти. Грудь что-то сжимает. Я резко поворачиваюсь кругом:

– Ах вот как?

Он сидит за столом как ни в чем не бывало, перебирает бумаги.

– Ты заявляешь мне такое, а потом делаешь вид, будто ничего не произошло?

– А что такого я сказал? – удивляется он, хрустя круассаном и отхлебывая кофе. – Это ж все между нами тянулось годами, с той самой минуты, как мы выбрались из нашей коляски.

– Но ты не должен был об этом говорить, ты переступил черту. Назад не вернешься.

– А я и не хочу возвращаться.

– Зато я, может быть, хочу. Ты об этом подумал?

– А ты действительно хочешь?

– Да, – твердо говорю я. – Я хочу, чтобы все вернулось назад и стало как прежде, потому что чувствую: ты будешь ко мне приставать.

– И не собираюсь.

– Смотри, мы с тобой работаем одни, совсем близко, в этом помещении мы всегда рядом, – оглядываю комнату. – И как мы будем теперь вести себя?

– В этой комнате больше пятисот квадратных футов, а кроме того… да не собираюсь я к тебе приставать, успокойся.

– Интересно, с чего это вдруг? Зачем тогда говорить, если не собираешься? Почему это не собираешься? Потому что у нас с тобой семьи? Потому что ты не хочешь испортить нашу дружбу, добрые отношения? Или, может, у тебя не стоит?

– Думаешь, не стоит?

– А что, стоит?

– Хочешь, проверим?

– Нет. Сначала докажи, что стоит.

Опираюсь ягодицами о стол, складываю руки на груди, поджимаю губы. Сердце стучит, но я очень разозлилась. Жду, чтобы он пошел на попятную и извинился.

Но он, похоже, и не собирается. Расстегивает штаны.

– Может, поможешь?

Я молчу, не отвечаю. Пытаюсь привести в порядок спутавшиеся мысли, снова гляжу на него… Интересно, он, оказывается, обрезанный… когда успел?

– Расстегни кофточку, – говорит он.

Послушно расстегиваю. На мне красивый кружевной лифчик, я купила его на январской распродаже. Темно-синего цвета, в стиле «балконетт», груди из него так и вздымаются белоснежной волной. Он не делает попытки их потрогать, просто сидит и смотрит.

– Когда это ты успел обрезаться?

– Еще когда было двенадцать. Слишком тесная была крайняя плоть.

– Ты мне не говорил.

– Не мешай, дай сосредоточиться, – говорит он, смотрит на меня, а у самого глаза так и горят. – Должен же я доказать тебе кое-что.

Не могу сдержать улыбку, а потом и смеюсь, потому что происходящее и смешно, и нелепо. Груди мои так и колышутся от смеха. И кажется, ему это нравится. Это видно – у него сразу встает.

– Удовлетворена?

– Более или менее.

Я отхожу, застегиваю блузку, слышу, как он застегивает штаны. Звонит телефон. Он берет трубку, с кем-то говорит как ни в чем не бывало. Я сажусь за свой стол. Что это только что было? Меня всю так и трясет.

Он заканчивает разговор и смотрит на меня:

– Ну что, все?

Сердце мое замирает.

– Что – все?

– Да ничего. Просто мне показалось, мы с тобой играем в детскую игру «покажи мне свою, а я тебе свою».

– С чего ты вдруг затеял это, а, Юан?

Он крутит головой, словно удивляется, как это я не понимаю столь простых вещей.

– Мы с тобой давно уже мертвые.

Ловлю его взгляд, вижу в глазах желание и нежность, а также искорку страха. Поднимаюсь, подхожу к нему, встаю напротив, спускаю брюки, потом трусы, не очень, конечно, изящным движением, это все придет потом. А сейчас просто сдергиваю резким движением вниз. Закрываю глаза. В мозгу кто-то отчаянно вопит: «Что ты делаешь, черт бы тебя побрал?!» Голос пытается напомнить мне, что я мать семейства. Голос кричит и не умолкает, и я вижу своих девочек, бегущих на игровую площадку, помпончики подпрыгивают на их шапочках в такт топоту мелькающих ног.

Открываю глаза. Юан во все глаза смотрит мне между ног. Рот полуоткрыт, между зубов виднеется кончик языка. Чувствую дрожь во всем теле, жар распространяется вниз, в паху пылает, и я понимаю, что через каких-то пару минут меня охватит такое желание, что я на коленях буду умолять его сделать это.

– Может, хватит? – говорю я.

– А ты как считаешь?

Я падаю, стремительно и безвозвратно, с ног до головы охватывает сладкое чувство, словно все тело насквозь пронизывает некий свет. Последняя попытка. Вызываю в сознании образ Пола: вот он сидит со своими студентами, терпеливо обсуждая с ними тонкости курсовых, вот смотрит на меня, когда приходит с работы, обнимает, прижимает к себе, спрашивает, как прошел день, подбадривает меня, хвалит, занимается со мной любовью, дает мне деньги, тратит на меня время, отдает мне всего себя. Думаю про девочек – как они держатся за мои руки, как засыпают рядом со мной, как рисуют мне поздравительные открытки с большими красными сердечками, как целуют меня и кричат: «Я люблю тебя, мамочка!» – и ветер далеко уносит их крики. Думаю про Мо, как она плакала на моей свадьбе, как ухаживала за мной, словно за собственной дочерью, как любила нас с ним обоих.

– Если б можно было повернуть время вспять, я бы в лепешку разбилась, чтобы все сделать иначе, – говорю я. – Когда ты уехал в Глазго, я собиралась поехать следом и отыскать тебя. Сколько раз представляла себе, как я появляюсь в доме твоего дяди, какой для всех это был бы сюрприз. И как ты уходишь от меня, тоже представляла…

– Я бы не ушел от тебя, – говорит он и сажает меня к себе на колени. – Ни за что не сделал бы такой глупости.

Он начинает целовать меня – так нежно, что я едва чувствую. Кожа моя словно поет и ликует от радости. Запускаю руку ему под футболку. Грудь такая теплая, пальцы запутываются в волосах.

Вот так у нас и начинается.

В первый раз мы любим друг друга – вся энергия ожидания, удивления, всех наших грез и фантазий вспыхивает от одного прикосновения тел, словно на едва тлеющие угли пустили струю чистого кислорода. Я утрачиваю всякий стыд. Уж на что широко раскинула ноги, так нет, мне кажется, мало. Хочу продемонстрировать ему весь свой опыт, все, на что я способна. Мы сливаемся с ним всецело и полностью, его тело мне кажется моим, а мое – его телом. Кажется, будто это он сотворил меня. Острое желание обладать им пронизывает самые отдаленные уголки моего организма. Мне он кажется сильным, теплым, восхитительным, я хмелею от восторга, глядя на него, так что кружится голова.

Но едва лишь я покидаю мастерскую, потому что уже вечер и надо идти домой, меня начинает безжалостно терзать чувство вины. Зачем я это сделала? Ну зачем? Я же люблю Пола, люблю детей, обожаю их и свою нынешнюю жизнь. Конечно, иногда она кажется скучноватой и однообразной, но привязанность моя к семье очень глубока и вполне меня удовлетворяет.

В конце концов прихожу к заключению, что это была просто вспышка чистейшей похоти. И больше этого не повторится. Хватит. Стою под душем минут пятнадцать. Такое чувство, словно я вся покрыта его эманациями, боюсь, что Пол почувствует на мне этот запах. На скорую руку готовлю ужин и, сказавшись усталой, ложусь спать раньше обычного.

На следующий день работать не иду. В десять утра звонит Юан:

– Ты сегодня придешь?

– Нет.

– Почему?

Я щурю глаза:

– Боюсь… очень.

– Значит, так, даю тебе час, не придешь, приду к тебе сам и заберу, понятно?

И я покорно отправляюсь к нему в мастерскую. И мы делаем это, снова и снова. Рискуем, конечно, но стараемся риск свести к минимуму. Моника в мастерской почти никогда не бывает, но на всякий случай я покупаю такие же простыни и, когда мы с ним весь день только и делаем, что валяемся в постели, меняю их. Даже стиральный порошок, которым я их стираю, у меня точно такой же, как и у Моники. Текстовыми сообщениями мы не обмениваемся. По электронной почте тоже не переписываемся, по телефону друг другу не звоним, разве что в случае, если дело касается детей. И не больше раза в неделю. Тщательно следим, чтобы неожиданно не нагрянули Сара или Том.

Иногда я начинаю наезжать на него. Не могу ничего с собой поделать. Хочется его понять. Хочется знать, за что он меня любит, чтобы я могла дорожить его любовью, беречь ее, питать и лелеять, делать все, чтобы она не умерла.

– Почему ты женился на Монике?

– Моника хороший человек, Грейс. Она много работает. Она мне верна. Она меня любит. И я ее тоже за это люблю.

– Больше, чем меня?

– По-другому.

Вопросы возникают сами собой, не могу остановиться.

– А если бы тебе пришлось выбирать между нами?

– Не знаю, что сказать. Она мать моих детей.

– Значит, выбрал бы ее, так, что ли?

– Ничего это не значит. Я же сказал, не знаю.

Но мне и этого мало:

– А в сердце твоем кто, она или я?

Он долго смотрит мне в глаза. Я жду, и, пока жду, мне приходит в голову, что ответ получать что-то не очень хочется. Закрываю лицо руками, гляжу на него между пальцами.

– Прости. – Кажется, я сделала ему больно. – Прости. Прости.

– Давай с тобой кое о чем договоримся сразу. – Он берет меня за руку, целует в запястье. – Во-первых, не затевать разговоров о моей жене и о твоем муже. Никогда.

– Понимаю. Давай.

И мы с ним вырабатываем следующие правила:

1. Никогда не обсуждать секс – его с женой и мой с мужем.

2. Никогда не говорить о будущем и о том, что случится с каждым из нас, если мы расстанемся.

3. Всячески противиться любым предложениям провести время вместе семьями, какое бы давление на нас ни оказывалось.

Брак – это любовь и взаимное доверие, верность и честность, так должно быть. То, что делаю я, – это неправильно, это ошибка, неблагоразумная и опасная. Но, боже мой, как трудно сойти с этой дорожки! Я понимаю, наш роман имеет много преимуществ перед браком. В наших отношениях нет мертвящей ежедневной рутины, мелочных забот. Юан для меня всегда мужчина, не муж и не кормилец, не человек, которого можно попросить вынести мусор или сбегать в магазин за собачьим кормом. Наши отношения питает высокооктановая смесь любви и чувства утраты. Мне совершенно неинтересно, умеет ли он готовить омлет, не забывает ли вовремя отправить грязное белье в корзину. Главное, чтобы он больше улыбался, чтобы позволял гладить себя, любить и знать, чем он живет и что придает ему силы.

Сейчас не девятнадцатый век. Мы вполне могли бы бросить свои семьи и создать новую. Конечно, процесс был бы неприятный, тягостный, даже отвратительный, но многих это не останавливает. Мы тоже размышляем об этом и даже обсуждали такой вариант. Но только один раз. Мне нельзя совершать еще одной ошибки. Хватит и этой: завести роман было ошибкой. Я понимаю, но эта ошибка еще не самая худшая, куда хуже было бы разрушить сразу две во всех остальных отношениях счастливые семьи.

Так проходит восемь месяцев, и мы решаем прекратить нашу связь. У нее все равно нет будущего, а страдания, которыми грозит разоблачение, значительно перевесят получаемое удовольствие, от счастья же семейной жизни нам отказываться нельзя. Я знаю, что поступаю правильно, я снова становлюсь честной и порядочной женой и матерью. Я делаю то, что является благом для всех нас, что надлежит делать в данной ситуации, и мне должно быть приятно делать это, но ничего подобного, напротив, меня охватывает совершенное отчаяние, словно у меня отняли часть моего «я», причем самую важную. Меня мучит бессонница, предрассветные часы я провожу, скрючившись на кафельном полу ванной комнаты.

Юану не лучше. Он выглядит изнуренным, словно его выпотрошили, с клиентами разговаривает раздраженно, то и дело зевает. Мы все еще работаем вместе в его мастерской, но сидим спиной друг к другу, опустив голову, и друг на друга стараемся не смотреть.

Потом становится легче. Я все больше работаю дома, а Юан получил грандиозный проект в Данди, и ему приходится сидеть там в конторе с утра до вечера. Так мы выдерживаем четыре года. А потом – здрасте: у меня плохое настроение, депрессия. У Пола умерла мать, Эду поставили диагноз – болезнь Альцгеймера. Я работаю, пытаюсь не думать о горе, которое переживает Пол, не думать о том, что ждет впереди Эда. Мы с Юаном одновременно подходим к чайнику, наши руки соприкасаются. Я начинаю плакать. Он тащит меня в спальню, и весь оставшийся день мы валяемся в постели, блаженствуем, наслаждаемся физической близостью, наверстывая упущенное.

Три недели возобновленной любви, и вдруг мы делаем страшный промах. Сара и Элла едва не застают нас в постели. И снова мы все прекращаем. Это дается нелегко и болезненно, но мы это делаем. Проходит еще четыре года, и тут является Орла.

Меня мучит повторяющийся ночной кошмар. Когда я расстроена, мне снится один и тот же жуткий сон, он приходит регулярно и терзает меня. Мне снится стук в дверь. Я открываю: на пороге стоят двое, руки в карманах черных плащей, они одновременно достают документы и подносят к моему лицу. Один молодой, с квадратной челюстью; второй старше, выше ростом и крепче физически, безобразный шрам тянется у него от виска вниз через всю левую щеку, словно серебристый след, оставленный слизняком.

– Миссис Грейс Адамс?

Я киваю.

– Не соблаговолите ли пройти с нами в полицейский участок? – говорит высокий. – У нас есть основания полагать, что в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году вы были причастны к смерти одной девочки. Не припоминаете, миссис Адамс?

Хитрое, злобное, глумливое лицо его вдруг превращается в рожу демона с рогами и горящими, как угли, глазами. Шрам раскрывается, и из него выползает огромный слизняк. Длинные рожки противной твари шевелятся, ощупывая пространство, и вдруг тянутся прямо к моим глазам.

Я просыпаюсь, закрыв лицо ладонями. Кажется, сейчас нащупаю слизь, но ничего не нахожу. Это я, вот моя плоть, мои кости. Не хочу будить Пола, потихоньку выскальзываю из постели, спускаюсь, завариваю чай, сижу на диване, поджав ноги, и жду, когда успокоятся нервы. Тут уж ничего не поделаешь, говорю себе. У меня врожденная предрасположенность к кошмарам, не я одна такая. И психоанализ тут не поможет. Нет никакого смысла вдаваться в тонкости проблемы вины и раскаяния. Все равно толку не будет.

Уже два часа ночи, сна ни в одном глазу, адреналин в крови бурлит. Я понимаю, что возвращаться в постель незачем, и иду на кухню, готовлю паштет, достаю для пикника столовые приборы, стаканы.

Орла была права: я завязла в болоте. Все так, как она говорила: я вечно соскальзываю в прошлое, постоянно вспоминаю о Розе, оживляю в памяти ту ночь, вцепившись в Юана, вижу себя в его глазах; ту самую, которая существовала до злополучного лагеря, открытую, честную, искреннюю. Все это время я пыталась успокоить, смягчить чувство вины тем, что устраивала счастливую семейную жизнь с ее любовью, чувством долга, обязанностями. Я сделала отца Розы счастливым человеком. Пол меня любит, и я тоже люблю его. И тем не менее что я делала все эти годы? Пыталась отсрочить минуту, когда придется платить за свое ужасное деяние. Время шло, и ставки лишь увеличивались. Я могла бы до сих пор жить за границей – так нет же, приехала обратно в родные места. И живу не только там, где это случилось, в самом сердце трагедии, но еще и замуж выскочила за отца Розы. Более эффектное воплощение сценария собственной судьбы трудно себе представить, даже если бы я нарочно планировала ее в этом ключе.

А тут еще Юан. Перезванивая мне вчера, он уже знал, что Орла успела поселиться и живет в Файфе. Жена, конечно, сразу же сообщила ему об этом после нашей встречи на берегу. Я спросила его, почему Моника была так расстроена. Действительно ли из-за давнишнего романа ее бедного отца, или тут еще какая-то причина? Он не знал или не хотел затрагивать тему «романа»: похоже, само это слово было ему неприятно, оно прямо намекало на то, что случилось снова и с нами. Спросил, когда я приду работать. Я ответила, что, как мне кажется, нам больше нельзя оставаться наедине. Сказала, что случившееся в понедельник больше не повторится. Этого нельзя допускать. Он ответил, мол, конечно нельзя. Он все понимает. Но ведь нам надо обсудить наши действия относительно Орлы. Я сказала, что на выходные Пол с Эдом уезжают рыбачить, а мы с девочками отправляемся в Эдинбург. Так что воскресенье в его распоряжении, он должен встретиться с Орлой и подкупить ее. Или убедить другим способом. «Я все понял, положись на меня», – сказал он, и разговор на этом закончился.

К пикнику уже все готово, и я иду обратно в спальню, ложусь в постель, поворачиваюсь к Полу, прижимаюсь всем телом к его спине. Не просыпаясь, он отвечает мне тем же. Закрываю глаза и надеюсь погрузиться в сон, но передо мной всплывает лицо Анжелин, гремучая смесь шарма и сексуальности, на которую мужчины летят, как мухи на мед. Перед ее неодолимыми, развратными, соблазнительными чарами не устоял и отец Моники, и последствия оказались сокрушительными: развал семьи, девочка лишилась отца, а жена мужа.

Я еще крепче обнимаю Пола и пытаюсь изгнать из сознания мысль об аналогичности наших ситуаций. Осталось всего два часа до подъема – надо будет вставать и приниматься за дневные дела; наконец погружаюсь в дремоту, неглубокую и прерывистую. Как только Пол встает, просыпаюсь окончательно.

– Я вот что подумал, Грейс: на кладбище мы могли бы поехать часам к одиннадцати.

– Хорошо. Но для начала я приготовлю завтрак, – отзываюсь я и рывком ставлю обе ноги на пол.

День сегодня теплый, небо безоблачное и высокое. Все семейство собирается за столом, мы завтракаем, а потом грузимся в машину. Эд садится между девочками, сидит прямо, словно аршин проглотил. Последние пару дней он почему-то избегает общения со мной. Всякий раз, когда я смотрю на него, он отворачивается. Уж и не знаю, может, таковы симптомы болезни Альцгеймера? Я пыталась заговорить с ним об этом, но, когда спросила, в чем дело, не случилось ли чего, он бросил на меня испепеляющий взгляд:

– Если сама не догадываешься, тебе же хуже, а у меня не спрашивай.

Останавливаемся у могилы Розы. Мы с Полом и девочками садимся на травку. Эд ковыряется в земле перед могильным камнем, сажает свежие цветочки. В душе моей усиливается волнение, словно в море перед бурей. Поездка на кладбище снова напоминает, что вся жизнь моя вращается вокруг Розы и будущее зависит от моей способности сохранить произошедшее много лет назад в тайне.

– Мама! – говорит Дейзи. – Ты сегодня прямо как сонная муха. Случилось что?

Пол поворачивает ко мне голову. Остальные тоже смотрят на меня.

– Нет-нет, все в порядке, – спохватываюсь я, снова растягивая губы в улыбке. – Прости, что ты сказала?

– Я спросила, как вы с папой поженились. Вы нам никогда не рассказывали.

– Ну… познакомились в «Ла Фароле» через несколько месяцев после смерти Розы, – выручает Пол. – Нет, вообще-то, тогда это заведение называлось не «Ла Фарола», а «Доннины объедки».

– «Доннины объедки»? Вот это название! Как у какой-нибудь дешевой забегаловки.

– Ну нет, ресторанчик был неплохой, правда, дорогая?

Он смотрит на меня, и я киваю.

– Донни в душе был гурман, хотя и скрывал это, – говорю я.

– Донни опережал свое время, – подхватывает Пол. – Для закоренелых шотландцев меню у него было слишком изысканное. Ни тебе ливера в рубце, ни картошки в горшочке – нет, это не для Донни. Если я правильно помню, теща у него была итальянка.

– Она вечно сидела на кухне в своей черной шали, – продолжаю я. – И то и дело покрикивала: «Ах ты, лентяйка такая» и «Ах ты, негодный мальчишка» – по-английски она больше ничего не знала.

– А ваша мама работала там официанткой. Носила миленькую такую униформу с коротенькой юбочкой, выставляя напоказ свои стройные ножки.

– У тебя она еще осталась, мама? – спрашивает Дейзи. – Отличный был бы маскарадный костюм.

– Наверно, валяется где-нибудь на чердаке.

– Между прочим, скоро у меня день рождения. Может, наденешь ради меня в честь праздника? – смеется Пол.

Я тоже смеюсь, а Элла корчит недовольную гримасу.

– Ты что, против? – спрашивает она.

– Ну а дальше? – Дейзи наклоняется к отцу и треплет его по коленке. – Небось кормила тебя до отвала.

– Я вообще перестал питаться дома. Тем более что повар из меня никакой, сама знаешь.

– И не говори!

– И не говорю.

Дейзи смеется.

– В общем, в неделю как минимум пару раз я как штык являлся туда. И мы разговаривали. Выяснилось, что у нас много общего. Потом мы стали вместе ходить на теннис, много гуляли, ваша мама брала с собой альбом для набросков, я – фотоаппарат.

– Как скучно! – говорит Элла.

Остальные не обращают на нее внимания.

– А как дедушка с бабушкой отнеслись к тому, что ты так рано выходишь замуж?

– Их не пришлось долго уговаривать. – Пол ловит мой взгляд. – Когда они увидели, как мы любим друг друга, – он наклоняется и целует меня в губы, – всякие сомнения, если они и были, сразу отпали.

– Может, хватит слащавых воспоминаний? – говорит Элла, обрывая лепестки лютика. – И вообще, для чего мы здесь собрались? Надо говорить про Розу.

– Я помню Розу, – говорит Эд, стоя на коленках и повернувшись к нам. – У нее был свой набор садовых инструментов, и она всегда после работы в саду мыла их дочиста под струей воды, чтобы можно было унести в свою комнату. Обожала помогать мне.

Я встаю, чтоб размять ноги, а Пол тоже начинает рассказывать про Розу. Дорожка впереди чистая до самого спуска к морю. Если пойти в обратную сторону, там будет церковь. Построенная из камня, она уже успела обветшать от бурь и ветров. Уже более двух сотен лет эта церковь стоит здесь, на вершине холма, принимая на себя удары непогоды. В ней мы с Полом венчались – в моей памяти до сих пор ярка эта картина: Пол перед алтарем, вот он оборачивается, берет меня за руку и все время обряда не сводит с меня глаз. Как горячо я его любила тогда, просто без памяти. И до сих пор люблю. Правда, уже по-другому. И виновата в этом я, именно я все испортила, а не он. Когда в моей жизни снова оказался Юан, во мне словно что-то родилось заново. Сама не могу это объяснить, но Юан много дает мне, некое чувство, некое подобие любви, некое подтверждение моего существования, без которого почти невозможно жить. Но как мне любить двух мужчин сразу? Разве такое возможно?

Поворачиваюсь, иду обратно и вдруг вижу, что там у них кто-то еще… какая-то женщина. Осанка, наклон головы – меня словно в один миг отбрасывает в прошлое. Это Анжелин. Вспоминаются каникулы, которые мы провели вместе в Ле-Туке, когда нам с Орлой было по четырнадцать лет. Орла долго боролась тогда с беспокойством, наблюдая, как мать флиртует с чужими мужчинами, а потом вообще на несколько дней исчезла, не сказав никому ни слова.

Но нет, не может быть, эта женщина не Анжелин, она слишком молода. На ней красные, открывающие щиколотки брючки, белая кофточка. Прямые волосы лежат на плечах… ах вот почему я не признала ее сразу. Она сходила в парикмахерскую и выпрямила волосы, теперь нет локонов, завитков, смягчающих острые углы ее скул, и лицо ее кажется более худым и костлявым. Подходя ближе, вижу, что она не только отказалась от простой, неброской одежды, но и лицо размалевала макияжем. Серый цвет глаз подчеркнула тенями, удлинила и загнула вверх накрашенные ресницы. Дейзи с Эллой как зачарованные разглядывают ее туфельки, которые она сейчас сбрасывает, держась одной рукой за руку Пола. Элла немедленно надевает туфли и начинает расхаживать туда-сюда, не отрывая от них восторженных глаз.

– Они тебе очень к лицу, просто потрясающе! – восклицает Орла. – Могу подсказать, где продаются, хочешь? – Она всплескивает руками. – Нет, мы сделаем лучше! Приглашаю вас обеих в поход по магазинам! Я вернулась на родину, домой, мы с вашей мамой старые подруги, и я могу стать вам…

– Вместо тетушки? – подхватывает Элла, передавая туфельки Дейзи.

– Точно!

– Мама! – Дейзи наконец замечает, что я тут и наблюдаю за ними. – Как ты считаешь? Орла приглашает нас…

– Орла! Вот это сюрприз! – перебиваю я, пока Дейзи не успела закончить про воскресный поход по магазинам. – Значит, вернулась к нам в поселок?

– А куда же мне еще возвращаться? – Она раскидывает руки в стороны, закрывает глаза и кружится на месте. – Лучше места во всем мире не найдешь!

– Да, у нас тоже было такое чувство, когда мы вернулись сюда, – говорит Пол и смотрит на меня. – После свадьбы мы жили в Бостоне, правда, Грейс?

– Правда, – цежу я сквозь зубы.

В груди у меня все пылает от ярости, и, как ни парадоксально, одновременно я чувствую холодный, как сталь, собранный в одной точке гнев такой силы, какого у меня в жизни еще не бывало. И все это бушует во мне, окатывая меня то ледяной, то обжигающей волной.

Орла бросается ко мне, обнимает, гладит по голове, поправляет волосы.

– Ну-ну, расслабься! Я ничего не буду говорить. Не сейчас, – шепчет она мне на ухо.

Я стою неподвижно, как столб, онемела, даже оттолкнуть ее от себя не могу.

– А у вас тут пикник! – восклицает она. – Как это чудесно! По какому случаю?

– Годовщина смерти Розы, – отвечает Пол.

– Ах да, конечно… простите, – говорит она, кладя ладонь на руку Пола. – Какая я глупая. – Она оглядывает всех нас с торжественным и важным видом. – У вас семейное мероприятие, а я приперлась тут…

– Да нет, ничего, – говорит Пол. – Мы уже как раз собирались на берег, чтобы там продолжить. Хотите с нами?

– Ой, неудобно… Не сомневаюсь, Грейс приготовила много вкусностей, она это умеет, – Орла бросает на меня восхищенный взгляд, – но мне не хочется вам мешать.

– Да вы совсем не помешаете, – говорит Пол и смотрит на меня, ждет подтверждения. – Грейс набрала полные сумки, на всех хватит и еще останется, правда, Грейс?

– Я думаю, у Орлы сейчас и так много дел – с переездом и все такое, – говорю я. – Как-нибудь в другой раз.

– Грейс права. В коттедже так много работы, надо все приводить в порядок, столько сделать… настоящим домом назвать его пока трудно. – Орла радостно вздыхает. – Но я могу этим заняться когда угодно, переехать успею всегда, у меня уйма времени.

Я молчу, никак не реагирую. Стараясь запугать меня каждым своим замечанием, она здорово перегибает палку. И у нее ничего не выходит. Я чувствую в груди странную силу, мне кажется, я могу сейчас справиться с чем угодно и с кем угодно.

– Роза была такая милая девочка, – говорит она, поедая глазами Пола. – Нам с Грейс было очень приятно присматривать за ней в лагере, правда, Грейс?

Я продолжаю молчать.

– Помнишь, как она любила одну песенку, мы все ее пели? Как же ее… – Она делает вид, что пытается вспомнить. – Народная песня, очень известная. А еще Роза хотела научиться играть на гитаре.

– Я об этом не знал… – Пол вопросительно смотрит на меня.

– Не помню, – говорю я, прекрасно понимая, что Орла лжет, как всегда, но будь я проклята, если стану сейчас с ней спорить, играть с ней в ее игры, она только этого и добивается.

Эд с девочками уже спускаются в сторону пляжа, и я провожаю их взглядом.

– Да… но нам пора, – говорит Пол, поднимая с земли корзину с едой. – Грейс, ты напомнила Орле про воскресный ланч?

– Нет, но сейчас напомню, – отвечаю я и беру Орлу под руку. – Провожу тебя до ворот.

Даю ей пару секунд, чтобы быстренько попрощаться, и веду наверх, в сторону, противоположную пляжу. Моя настойчивость удивляет ее, но мне удается увести ее подальше от ушей моих близких до того, как она делает попытку освободиться.

– Если не возражаешь, – говорит она, отнимая руку.

– Так вот, насчет воскресенья, – говорю я, полная решимости оставить приглашение на воскресный ланч в силе: пусть приходит, но она столкнется у нас дома с Юаном, нас там не будет. – Мы вот что подумали: может, у тебя будут какие-то пожелания? Скажем, что-нибудь вегетарианское… в общем, в таком духе.

– Правда? – Она складывает руки на груди.

– Честное слово. – Я повторяю ее жест. – Так что скажешь?

– Нет пожеланий. Мне все равно. Интересно другое… – Она нервно притопывает носком туфельки. – Ты утащила меня от своих так быстро… Что-то хочешь от меня утаить?

Она снова предвосхитила мои намерения. Несмотря на раздражение, я улыбаюсь:

– Просто мне не понравилась та чушь, которую ты несла насчет пения народных песен в лагере.

– Но прозвучало вполне правдоподобно. И Полу понравилось. Ведь и ты делаешь то же самое, верно? Лжешь Полу, а он на седьмом небе от радости.

– Я никогда ему не лгала.

– Даже случайно? – Она наклоняет голову набок, и волосы ее сползают с плеч. – А часики-то тикают, Грейс.

– Чего ты хочешь? Денег?

– Неужели ты думаешь, что я делаю это из-за денег? – Она презрительно смеется.

– Но тогда почему? Из-за писем, которых я не читала?

Она не отвечает.

Я называю самое тривиальное:

– Совесть нечиста?

Она снова смеется. Нет, скорей хихикает, и нервы мои звенят, едва выдерживая этот отвратительный звук.

– Совесть здесь ни при чем. И вины никакой я не чувствую. Не я же толкнула ее, а ты.

– Тогда почему, Орла? – почти кричу я. – Зачем тебе все это нужно?

Она секунду размышляет.

– Да ни за чем. Просто я могу это сделать, и все.

Она смотрит куда-то в пространство за моей спиной, туда, где пляж, где шумит море.

– В тюрьме у меня было много времени, чтобы подумать. А когда я вышла, сразу приехала сюда, это первое, что я сделала, захотелось посмотреть, как ты поживаешь. И увидела вас с Юаном. Вы шли вдвоем по берегу. И оба такие… – она подыскивает нужное слово, и лицо ее морщится, кривится, в нем появляется нечто маниакальное, и это не может не тревожить меня, – такие вы были… офигенно счастливые.

Я делаю шаг назад:

– Так это, значит, все из-за меня с Юаном?

Она не отвечает. Я продолжаю наблюдать. Она хочет что-то сказать, но тут же закусывает губу. Глаза черные, бездонные. Мысли, похоже, где-то блуждают. Вижу, что в сознании ее всплывают какие-то воспоминания. Понимаю, что сейчас все решится. Если она не заговорит со мной откровенно и честно сию минуту, этого не случится никогда.

– А знаешь что? – Голова ее резко поворачивается ко мне. – Знаешь, о чем я мечтаю? Когда Пол узнает всю правду, он вышвырнет тебя на улицу. А твои дочери откажутся от тебя, не захотят тебя больше видеть. И все от тебя будут шарахаться, как от прокаженной. – На щеках у нее проступают красные пятна. – И еще надеюсь, что раскаяние сгложет тебя и от тебя ничего не останется.

Враждебность ее очевидна, но тем не менее теперь я дышу спокойно.

– Неужели ты так меня ненавидишь?

– Ненависть тут тоже ни при чем. Я тебя презираю. – Капля ее слюны брызжет мне в лицо. – Ты для меня – пешка, ноль без палочки, ничего больше.

Тыльной стороной ладони вытираю щеку и опускаю голову; злость распирает грудь, кипит, ищет выхода.

– Как это я раньше не замечала, насколько ты злобное, мстительное и вредное насекомое. Ведь ты всегда была такой. – Я снова поднимаю голову, гляжу на нее. – Мой тебе совет: остановись, пока не поздно, иначе злоба пожрет тебя.

– Ты что, угрожаешь?

– Предупреждаю.

– Уж не собираешься ли натравить на меня своего Юана?

Она язвительно ухмыляется, а я в который раз удивляюсь, как это ей удается всегда вычислить мой следующий ход.

– И не собирается ли он поговорить со мной где-нибудь с глазу на глаз? А если у него ничего не выйдет, не перейдет ли он от уговоров к менее джентльменским действиям? – Сверкая глазами, она шепчет: – Понимаю! Пришить, мол, ее – и концы в воду!

– Я не хочу твоей смерти, – откровенно говорю я. – Хочу лишь, чтобы ты уехала.

– Все, что Юан ни задумает, у него прекрасно получается.

Она говорит, а сама обходит меня кругом.

– Ты будешь держать, а Юан сделает все остальное. И тогда руки его будут еще грязней твоих. Все эти годы ты жила, имея на совести смерть. Черт возьми! Что мешает прибавить еще одну? Какая разница? Не волнуйся, сопротивляться я не стану. – Она складывает два пальца и крестится. – Обещаю!

И со смехом уходит, напоследок обернувшись и театральным жестом послав мне воздушный поцелуй.

– Для всех вас этот год решающий. Переломный, можно сказать. Пришло время отделять зерна от плевел.

У нас общее собрание. Всем нам скоро исполняется шестнадцать лет. И учебный год у нас выпускной. Классная руководительница говорит минут пятнадцать. Сидеть прямо и внимательно слушать нет никаких сил, но еще две учительницы зорко следят за нами и записывают имя каждого, у кого шевелится спина, кто рассеян и невнимателен.

– Вам всем нужно сейчас приналечь на учебу и трудиться не покладая рук. Никаких опозданий на уроки. Вовремя делать домашние задания. Все поняли?

Все молчат.

– Отлично, – говорит она. – Ну посмотрим, на что мы способны.

Мы выходим из класса и молча движемся по коридору. Поворачиваем налево. Никто не бежит. Галстучки у всех висят ровненько, пиджачки застегнуты на все пуговицы. Авторучки. Тригонометрические таблицы. Число Авогардо. Меня оставили после уроков, за то что я не выучила новые слова на французском, а училка по физике сказала, что «так выполняют задание только кретины».

Едва дождались сегодня последнего звонка. Мы с Орлой сидим в автобусе. До поселка ехать двадцать минут, и мы обсуждаем предстоящую школьную дискотеку: что наденем, с кем собираемся танцевать, получится ли пронести водку. На полпути водитель останавливает автобус: заметил, что парни на заднем сиденье курят. Делает строгое предупреждение, шагает до конца прохода с видом генерала, угрожая немыслимыми карами, хотя мы все прекрасно знаем, что у него на это нет никаких прав. Потом он снова садится за руль и едет до самого клуба, где все высыпают из автобуса. Мы с Орлой расходимся в разные стороны, она в одну, я – в другую. Я обещаю позвонить и бегу со всех ног, чтобы догнать Юана. Он идет вверх по дороге к нашим домам, противно треща пальцами, каждым по очереди, сначала на одной руке, потом на другой. Он всегда так делает, когда волнуется или о чем-то тревожится.

– Сегодня наши с тобой мамаши поехали в Эдинбург за покупками перед Рождеством.

Он шагает, широко ставя ноги, и я, отдуваясь, стараюсь поспеть за его быстрым шагом.

– Надеюсь, купят мне наконец новый проигрыватель. А ты чего ждешь в подарок?

Он не отвечает. Лицо строгое, сдержанное, словно он что-то обдумывает, очень важное, о чем мне знать не полагается. И продолжает трещать пальцами. Звук этот настолько ужасен, что я стискиваю зубы и хватаю его за руки.

– Макинтош! – орет кто-то за спиной.

Я оглядываюсь. Это Шагс Макговерн, парень, которого все боятся.

– Не оборачивайся, – говорю я.

Юан вырывает руки и оборачивается. Останавливается. Ждет. Я тоже жду. Шагс догоняет. Все лицо его усеяно прыщами, некоторые огромные, багрово-красные, воспаленные, из которых даже гной сочится.

– В общем, тебе крышка, Макинтош.

Указательным пальцем он проводит себе по горлу, а потом тычет им в Юана.

– После футбола, усек?

Он поворачивается и идет обратно в сторону клуба, где его поджидают еще несколько парней.

Сердце мое сжимается. У Юана такое лицо, будто его сейчас стошнит. Я беру его за руку. Он резко отдергивает ее.

– Я все расскажу папе, и твоему папе тоже, и они заявят в полицию, – торопясь, говорю я.

– Я тебе расскажу! Попробуй только, – смотрит он на меня уничтожающим взглядом. – Еще хуже будет.

– Тебе нельзя с ним драться! – шепчу я. – Он же подонок. Он убьет тебя.

– Хватит об этом. И не вздумай никому говорить, поняла? – Он тычет в меня пальцем. – Я знаю, что надо делать.

– Что? – спрашиваю я, толкая его к живой изгороди.

Я действительно чуть с ума не схожу. Щеки пылают, глаза щиплет, сейчас расплачусь.

– Не связывайся ты с ним. Он же безбашенный. Он тебя покалечит, попадешь в больницу.

– Не успеет. Я его сам покалечу.

– Но, Юан…

Я хватаю его за лацканы пиджака, притягиваю к себе. От него пахнет классной доской, и сигаретами, и еще чем-то, присущим лишь ему одному, этот запах, сколько я себя помню, всегда успокаивал и подбадривал меня, был для меня источником силы.

– Я так боюсь, что он изобьет тебя…

Голос мой едва слышен. Я утыкаюсь лицом ему в рубашку, вытираю о нее слезы.

– Ты пойми, тут ничего не поделаешь. Если не пойду сейчас, через месяц или через год все равно придется. Надо покончить с этим делом раз и навсегда.

Он обнимает меня за талию, и весь остальной путь мы идем, прижавшись друг к другу. Доходим до его калитки, он отпускает меня, и я стою, раскачиваясь на каблуках:

– Я пойду с тобой.

– Нет, нельзя, ни в коем случае, – говорит он и трет мне ладони. – Тебя могут застукать. Не волнуйся, со мной ничего не будет.

Он идет по дорожке к дому, потом оборачивается и кричит:

– Спасибо, что переживаешь за меня!

И, проходя в дом, снова оборачивается и улыбается.

Я не сомневаюсь, что вижу его улыбку в последний раз. Наверняка ему проломят голову и его ждет коматозное состояние и инвалидная коляска. В самом крайнем случае выбьют все зубы. Все знают, какой жестокий этот Шагс. Он или мучит животных, или ищет, с кем подраться. Его часто забирают в полицию, совсем недавно забрали за то, что он сломал кому-то ключицу. А в прошлом году отстранили от занятий в школе за наркотики, он их приносил прямо в класс, и два месяца он провел в Эдинбурге, в «доме для нехороших мальчиков», как выразилась моя мама. А когда вернулся, сразу занялся сведением старых счетов – считает, что это Юан настучал на него. А уж если Шагс хочет подраться, от него не отвяжешься.

Футбольный матч молодежных команд начинается в семь часов. Без пятнадцати я стою у окна своей спальни и вижу, как Юан выходит из дома – его одинокая фигура с рюкзачком через плечо спускается по склону холма. Молиться я умею плохо, но остаток вечера провожу на коленях, умоляя Бога защитить его.

К девяти часам я уже места себе не нахожу и, когда раздается звонок в дверь, мчусь вниз, не разбирая дороги и чуть не сбив с ног маму. Это Юан. Я выхожу к нему, осматриваю с ног до головы и вижу, что на нем ни царапинки. Чтобы убедиться окончательно, я даже ощупываю его лицо, руки и грудь.

– Мне бы надо почаще драться, – смеется он.

Я крепко обнимаю его, а он и бровью не ведет.

– Ну, что там было? – Я гляжу на него во все глаза. – У тебя нет даже ни одного синяка!

– Я же говорил, что прибью его первым.

– Как у тебя получилось?

– Он только наклонился, чтобы завязать шнурки, а я ему коленом прямо по морде. Одного раза хватило. Кажется, сломал ему нос.

Он разворачивается на каблуках:

– Вопрос стоял: либо он, либо я… но я сделал так, что получил он. Мороженого хочешь?

– Ты сломал ему нос? – с отвращением переспрашиваю я. – Ну ты даешь, блин.

– Давно пора было это сделать, – отвечает он. – По-другому он не понимает.

Я хватаю плащ, и, держась за руки, мы направляемся в поселок. Каллум уже там, рассказывает направо и налево, что случилось. По его словам, Шагсу досталось очень серьезно, но, при всей их с Юаном непримиримой вражде, он Юана сразу зауважал и ответных действий от него можно не ждать.

Я горжусь Юаном, но в то же время меня кое-что настораживает. Я вдруг вижу в нем такое, о чем раньше не подозревала: безжалостную жестокость, которая мне неприятна и чужда.

Когда возвращаемся домой, Юан кладет мне руку на плечо:

– Ты очень за меня беспокоилась?

– Боялась до смерти. Ты же для меня как брат.

– Брат?

– Не то чтобы брат, – иду я на попятную. – В общем, больше чем просто друг.

– Ну тогда, – с робкой развязностью говорит он, – можешь поцеловать меня, если хочешь.

Сейчас темно, хоть глаз выколи, небо закрыто тучами, звезд не видно, луны нет. Хочу ли я поцеловать его? Сама не знаю. Тревога довела меня до полного изнеможения, более того, рассказ о самой драке расстроил окончательно. Такого Юана я прежде не знала. Не то чтобы я считала, что так делать неправильно, но мне кажется, надо было как-то иначе, по-другому, без насилия и жестокости. Я, конечно, не хотела, чтоб его покалечили, но также не хотела, чтобы и он калечил кого-то.

Однако я его все равно целую за храбрость, и он счастлив. А что мне оставалось делать? Если бы я его не поцеловала, он нашел бы другую, и уж та не стала бы долго думать. А мне этого очень не хочется.

Сегодня четверг. Прошла неделя после того, как мы с Орлой встречались в Эдинбурге. Уже три часа дня, и на работу я не пошла. Но все это время я на ногах, много всяких других дел. Мобильник выключен (я все еще избегаю Юана), время я даром не тратила, провела с пользой – прогуляла Мерфи, а теперь размышляю о прошлом, о настоящем, пытаюсь найти общие точки между тем, что произошло тогда, и тем, что происходит сейчас. Но мне нужна кое-какая информация, и получить ее я могу только в одном месте.

Зову Мерфи, и мы снова идем к машине. Он устраивается спать на своем одеяльце, и я направляю автомобиль вдоль побережья по дороге в поселок. Коттедж, который арендует Орла, расположен на мысу, выступающем в Северное море. Останавливаюсь на некотором расстоянии от места, где, скорей всего, она ставит машину, и высматриваю, нет ли ее автомобиля возле дома. Похоже, нет. Отлично. Я прощаюсь с Мерфи, похлопав его по спине, запираю дверцы и по заросшему травкой берегу около сотни ярдов шагаю к дому.

Снаружи дом выглядит так, будто уже много лет у него не было хозяина и за ним никто не следил. От ветров и соленых брызг сильно пострадала каменная кладка; по углам, а также под окнами она уже крошится. Черепица местами сдвинута, местами даже попадала, и обломки валяются на земле. Сад весь зарос конским щавелем и крапивой, а также жесткой, выше колена, травой. Дверной молоточек болтается на одном гвозде. Придерживая рукой верхнюю часть, с силой стучу. Ответа нет. Стучу еще раз, на всякий случай, потом щитками прикладываю ладони к лицу и всматриваюсь сквозь грязное окно внутрь. Никого не видно.

Я еще никогда не влезала в чужой дом. Не знаю, как это делается. Могу представить, что, если не разбивать стекла или не взламывать двери топором, надо открыть замок хитроумно изготовленной отмычкой или сунуть кредитную карту в щель между дверью и дверной коробкой и осторожно отжать… в общем, чтоб отошла щеколда и дверь сама собой открылась. Но мне не надо делать ни того ни другого – я почему-то не сомневаюсь, что ключ прячется под дверью, в каком-нибудь таком месте, где его всегда оставляла мать Орлы, когда мы были маленькими. Ага, вот он, под камнем средних размеров рядом с первой ступенькой крыльца.

Сую ключ в скважину, бросаю осторожный взгляд назад, поворачиваю, захожу в дом. Внутри так же неопрятно, такая же ветхость, что и снаружи, все выглядит очень мрачно. В затхлом воздухе запах застоявшейся сырости, словно помещение не убирали и не проветривали много лет. Обои в коридоре отклеились и свисают, на потолке темные пятна протечек, одно из них спускается и по стене. Шторы в гостиной кое-как держатся на нескольких зажимах, ковер вытерт, на нем шерсть какого-то животного. Камин покрыт сплошным слоем пыли и сажи, похоже, огонь в нем в последний раз разводили много лет назад. Чугунная решетка с обеих сторон цоколя ощетинилась острыми шипами – не дай бог оказаться в таком месте ребенку.

Никаких следов того, что новая хозяйка взялась за наведение порядка. Помещение совершенно нежилое. Ни картин, ни фотографий на стенах, ни безделушек на каминной полке, ни старых журналов. Ничего. О том, что здесь недавно кто-то обитал, говорят лишь две пустые бутылки из-под виски и остатки ресторанного обеда навынос.

Я перехожу в кухню. Фарфоровая кухонная раковина в старинном стиле испачкана какими-то пятнами чайного цвета, кухонная плита покрыта толстым слоем грязи. Но нельзя терять время – в любой момент может вернуться Орла. Бегло оглядываю ванную и наконец открываю дверь последней комнаты. Это спальня. Вхожу и застываю в остолбенении. Растерянно моргаю: нет, этого не может быть, мне чудится. Я даже на секунду закрываю дверь, а потом снова открываю ее, словно ожидаю увидеть нечто совсем другое. Но нет, все остается так же. Вот оно что. Орла воссоздала здесь свою прежнюю спальню, ту самую, которая была у нее, когда она была еще подростком. Пуховое одеяло той же расцветки в голубенький и желтый цветочек (мы вместе выбирали по каталогу), такие же шлепанцы, и прикроватная тумбочка с тремя ящичками из той же самого твердой породы дуба, и шкаф для посуды, и даже кровать точно такая же, как и тогда, с этикетками, наклеенными как попало по деревянному бортику, и такие же украшения висят на крючке.

Вхожу в комнату с чувством, будто через временной тоннель проникаю в прошлое. Едва дышу. И те же плакаты на стенах: группы «Tears for Fears», «Guns N’ Roses» – и другие тоже. Помню, по краям этих плакатов мы оставляли какие-то надписи и рисунки, комментарии, послания, сердечки. Приглядываюсь и узнаю на полях плаката свой почерк: «Видела тебя в программе „Самые популярные“. Ты был великолепен, Мортен!» – шариковой ручкой с красной пастой.

Меня уже ноги не держат, в коленках слабость, я отступаю и сажусь на кровать. Глазам своим не верю – неужели она сохранила все это? Двадцать четыре года прошло, а у нее тут и прежняя кровать, и тумбочка, даже стеклянный снежный шар, который она забросила подальше в платяной шкаф, когда ей было двенадцать лет. Беру его и трясу, гляжу, как вокруг Эйфелевой башни падают снежные хлопья.

Во всем доме полная тишина, жуткая и зловещая. Она вызывает дрожь, страх, который поселился среди всех этих воспоминаний, страх и чувство опасности, словно пребывание здесь действительно может накликать беду. Чувствую, словно свербит в затылке, и то и дело оглядываюсь, чтобы убедиться: за спиной никого нет. Я встаю, хочу выйти, но каблук цепляется за ручку чемодана, я тяну, чтобы отцепиться, и вытягиваю его из-под кровати. Наклоняюсь, очень хочется заглянуть внутрь. Просто так, бросить взгляд, и все. Открываю.

В нем нет ни одежды, ни туалетных принадлежностей. Зато есть большой цифровой фотоаппарат с мощными линзами. Рядом пачка из нескольких больших конвертов размером со стандартный лист бумаги. Не колеблясь ни секунды, заглядываю в первый. В нем пачка двадцатифунтовых купюр, толстая, как книга. Кладу деньги обратно, лезу во второй конверт. Три новеньких одноразовых шприца в целлофановой упаковке и небольшой пакетик с каким-то коричневатым порошком. Вспоминаю: Анжелин говорила про Орлу, что она наркоманка. Героин? Откуда мне знать. Никогда не видела, не знаю, как он выглядит. В третьем конверте фотографии. Я вываливаю их на пол, раскладываю. И вижу на них Пола, Юана, Эллу и Дейзи; вот мы с Юаном и с собаками, вот Пол рядом с университетом, вот Элла и Дейзи выходят из школы, переходят дорогу, улыбаются.

Я уже знаю, что несколько месяцев назад Орла приезжала в поселок, но видеть это вот так… И Пола, и моих дорогих дочек… У меня сосет под ложечкой, мне не по себе, приходится положить руку на живот, чтобы прошла тошнота. Все это гораздо хуже, чем я думала. Здесь не просто озлобленность или неожиданно охватившее желание разорить осиное гнездо, передо мной настоящее безумие, мания, которая выходит далеко за рамки нормального поведения. Оказывается, она давно уже тайно, украдкой плела свою интригу и собирала про нас информацию.

Меня отвлекает негромкий стук, и не сразу доходит, что это стучат мои зубы. У меня все холодеет внутри, но я уже не могу и не хочу останавливаться. Опустошаю следующий конверт, высыпаю содержимое прямо на пол. Вырезки из газет. Беру одну из них. Она из какой-то канадской газеты семилетней давности. Статья по-французски. Всех слов понять не могу, но суть, кажется, в том, что арестовали какого-то человека, подозревают его в убийстве. Имя жертвы – Патрик Ворнье. Просматриваю текст, ищу имя Орлы, нахожу в середине статьи. Она – жена убитого. Как я и предполагала, тогда я ослышалась, Анжелин сказала, что его звали Ворнье, а не Фурнье, потому-то Юан и не нашел ничего в Интернете о преступлении Орлы. Читаю дальше и вижу, что ее арестовали за то, что она была complice de meurtre – соучастницей убийства.

Читаю дальше, пытаясь понять следующее предложение, как вдруг замечаю, что за окном промелькнула какая-то тень. Кровь застывает в жилах, но только на секунду; я быстро укладываю все обратно, кроме двух вырезок, которые прячу в карман. Вскакиваю на ноги, выглядываю в окно. Никого не видно. Поворачиваю голову слева направо, становлюсь на цыпочки, но не обнаруживаю никого, кто бы мог загородить вид заросшего травой склона, спускающегося к морю. Удовлетворившись, я снова поворачиваюсь к чемодану, как вдруг в поле зрения в окошке появляется чье-то лицо, я вижу взгляд пустых, недоумевающих глаз. Резко вскрикиваю. Это мужчина. Он ухмыляется, но мне не до смеха. Двух зубов у него во рту не хватает, остальные кривые и гнилые. Голова выбрита, в левом ухе серьга. Я узнаю его, это Шагс Макговерн, он выглядит так же зловеще, как и тогда, когда мы были подростками.

Со всех ног бегу по дому, хочу выскочить раньше, чем он дойдет до двери. Не выходит.

– А-а, это ты тут, Грейс?

Мы встречаемся в коридоре. Он входит в дом, осторожно закрывает за собой дверь. Голос хриплый, правое веко дергается.

– Что, ищешь кого-то?

– Орлу.

– Все еще дружите, да?

– Не совсем.

Интересно, по какому это праву Шагс свободно заходит в дом, где живет Орла? В детстве она ненавидела его и пользовалась любой возможностью продемонстрировать ему это. И вдруг в голове мелькает разгадка:

– Что, наркоту принес?

Вопрос срывается с языка сам, я не успеваю ничего сделать.

– А она мне про тебя кое-что рассказывала. – Скаля гнилые зубы, он подходит еще ближе.

Я делаю шаг назад.

– А ты у нас, оказывается, не такая добропорядочная женушка, какую из себя корчишь… Что скажешь?

Сердце сжимается. Пропускаю эти слова мимо ушей, улыбаюсь, надеюсь, достаточно беззаботно.

– Ну ладно, мне надо идти.

Решительно направляюсь к двери, но он не двигается с места, твердо стоит между мной и единственным выходом.

– И куда же ты направляешься?

– Домой, куда же еще. – Стараюсь говорить ровно, но, кажется, удается плохо, голос все равно дрожит. – Меня ждет Пол, будет беспокоиться, пойдет искать…

И снова я пытаюсь пройти мимо него, но он неожиданно подставляет плечо, и я отскакиваю к стене.

– Опа! – Он широко раскрывает глаза, словно хочет извиниться, и тут же всей пятерней хватает меня за волосы. – Ты все еще натуральная блондинка?

Вокруг руки его до самого запястья вьется татуированная змейка. Пальцы его, как и он сам, коротенькие и сильные. Я чувствую их кожей черепа. Я не сопротивляюсь. Не ощущаю ни рук ни ног, в голове шумит, сердце сжимает страх.

– Ты всегда считала себя лучше других, верно, Грейс?

Он подвигается почти вплотную. Под левым глазом желтоватый кровоподтек. От него пахнет пивным перегаром и табаком. Чувствую, меня сейчас стошнит.

– Сучка, всегда задирала нос. – Он прижимается лицом к моей шее и шепчет: – А вот теперь самое время получить, что с тебя причитается. Ну как, не хочешь поцеловать старину Шагса?

Представляю, как он прижимается слюнявыми губами к моим губам, и ужас охватывает меня, придавая сил и смелости. Коленом бью его между ног, он сдавленно охает и сгибается пополам. Проскакиваю мимо, хватаюсь за ручку двери. Опустив голову, одной рукой он держится за промежность, другую тянет ко мне, хочет цапнуть, но я успеваю открыть створку; пулей выскакиваю и со всех ног бегу вверх по склону.

Нельзя сказать, что я хорошая бегунья, но меня подгоняют адреналин и отвращение. Добегаю до машины, прислоняюсь к капоту, хватаю ртом воздух и оглядываюсь. Шагс меня не преследует. Стоит возле открытой двери, прикуривает.

Я хочу открыть дверцу, но тут замечаю, что окошко разбито, а сиденье усыпано осколками стекла.

– Зараза!

Снова оглядываюсь. Шагс стоит, прислонившись к стене дома.

– Скотина, – на этот раз бормочу сквозь зубы и вдруг замечаю на полу кровавое пятно.

А где же Мерфи? Собаки в машине нет.

– О господи!

Еще раз гляжу на Шагса, потом на дорогу в обе стороны, надеясь увидеть Мерфи где-нибудь на травке вынюхивающим кролика или лисицу. Еще пару минут свищу и зову, но пес так и не появляется.

– Что ты сделал с моей собакой?! – кричу я, но ветер относит слова в сторону, и, похоже, Шагс не слышит.

Мерфи прекрасно знает эту местность и мог бы легко найти дорогу домой, если бы не одно «но»: он не боится машин. Не понимает опасности, грозящей ему от движущегося автомобиля. Перед моими глазами уже встает картина: он лежит на краю дороги, истекая кровью… Я быстренько сметаю осколки с сиденья, завожу двигатель. Еду в сторону дома с черепашьей скоростью, внимательно осматривая тротуары, боковые улочки, участки, заросшие травой, площадки перед магазинами. В разбитое окошко задувает ветер, я глотаю слезы и чувствую благодарность, ощущая на лице прохладный морской воздух.

Наконец добираюсь до дому, кое-как ставлю машину, бегу внутрь, чтобы звать на помощь, и застаю на кухне такую картину: Мерфи лежит на полу, а вокруг него хлопочут Дейзи и Элла. Он так и тает от удовольствия, видя к себе такое внимание, а когда замечает меня, не дает себе труда даже встать, ограничивается лишь приветственным постукиванием хвоста по полу. Я припадаю к нему, трусь щекой о его шерсть.

– Вернулся! – бормочу, а он признательно лижет мне щеки. – Какой умный, какой умненький мальчик.

– Мы пытались тебе позвонить, но у тебя телефон выключен.

Является Пол:

– Что, Мерфи удрал от тебя? Странно. Что произошло?

– Мне взломали машину, – говорю я, подняв к нему лицо. – Разбили стекло, и на полу была кровь. Он не ранен?

– Взломали? – Пол трогает мне лоб. – С тобой ничего не случилось? Что-нибудь взяли?

– Нет, я в порядке, и не взяли ничего. – Я снова обнимаю собаку. – А Мерфи, наверно, удрал через разбитое окно.

– У него только маленький порез на голове, кровь уже не течет. Ему повезло – это Орла нашла его, – сообщает Дейзи, и спина моя выпрямляется сама собой. – Он бы мог убежать, заблудиться…

Быстро встаю, поворачиваюсь: бог мой, стоит как ни в чем не бывало. На ней легкое летнее платье – кремовое, открытое. По кромке юбки синие незабудочки. Смотрит на меня нахальным, игривым взглядом. В руке один из моих любимых хрустальных бокалов. Она идет к серванту, берет еще бокал, наполняет и протягивает мне.

– Шампанское, – говорит она. – Мне хотелось как-то отметить свое возвращение. Надеюсь, не возражаешь?

Волна ярости поднимается у меня в груди, готовая выплеснуться фонтаном. Она в моем доме! Она общается с моими родными запанибрата, вешает им лапшу, будто спасла собаку. Наверно, возвращалась в свой коттедж, где у нее была встреча с Шагсом, увидела мою машину и не устояла перед искушением разбить окно и похитить Мерфи. Справа от меня стойка для ножей. Я могу схватить любой, стоит лишь руку протянуть. Вон тот, самый большой, которым я обычно режу тыкву. Взять бы сейчас его и всадить ей в грудь по самую рукоятку. Чтобы кровь ударила фонтаном. Интересно, легко ли войдет лезвие, или придется приложить усилия? Будет ли она кричать?

– Где ты нашла Мерфи?

– На улице, – отвечает Орла и подносит к губам бокал. – Заблудился.

– Как ты узнала, что это наша собака?

Вопрос звучит категорично, почти враждебно. Чувствую, что Пол и девочки тревожно смотрят на меня, потом переглядываются.

– Так на нем же ошейник с твоей фамилией и номер телефона.

– Ну ладно, спасибо.

Я вспоминаю про фотографии моего семейства, разбросанные по полу ее спальни, похожей то ли на склеп, то ли на храм, где она молится на свое отрочество.

– А теперь – до свидания. Я тебя не задерживаю.

– Грейс! – Пол нерешительно улыбается. – Я пригласил Орлу остаться и выпить с нами. – Одной рукой он обнимает меня за плечи и осторожно трясет. – Тем более что она, считай, спасла нашего беднягу Мерфи. Подумай, какую она оказала нам услугу.

– Тебе это покажется странным, Пол, но никакой услуги она нам не оказывала, – холодно говорю я, хотя внутри у меня все кипит, – и сейчас должна уйти.

Орла трогает Пола за руку легким, почти поглаживающим движением:

– Я не хочу доставлять вам беспокойство.

Она широко распахивает глаза, пытаясь выглядеть невинной и уязвленной одновременно, и хотя Пол человек неглупый, он купился – игре Орлы могла бы позавидовать любая кинозвезда со всеми ее «Оскарами».

Я вижу, что он уже совсем слюни распустил, и мне становится очень горько.

– Ну ты и штучка, – цежу я сквозь зубы.

Так, я уже все решила. Понимаю, что очень сейчас рискую. Если буду стоять на своем, она может рассвирепеть и тут же выложить всю правду о смерти Розы, но то, что я только что видела в ее спальне, плюс разбитое стекло в машине, плюс наглые попытки втереться в мой дом, завоевать доверие тех, кого я люблю, – считаю, что все это более важно, чем тайна, которой уже двадцать четыре года.

– Вали из моего дома, к чертовой матери!

– Грейс!

– Мама!

Пол с девочками глядят на меня со страхом и изумлением. У близняшек раскрыты рты, муж хмурится и качает головой. Орла отшатывается, как от удара, на лице испуг, глаза полны слез.

Пол берет меня за руку, тащит в коридор:

– Какая муха тебя укусила?

– Орла нам враг. От нее добра не жди, она… она… – Я запинаюсь, подыскивая подходящее слово. – Ей ни в чем нельзя верить, Пол. Она вертит людьми как хочет, она неискренняя, она коварная и лживая. Испорченная насквозь, порочная, дай ей волю, она с радостью убьет нашу собаку. Она способна не моргнув глазом разрушить нашу семью.

– Что? – недоверчиво спрашивает Пол. – С чего это ты взяла?

– Это она разбила окно в моей машине. И поранила Мерфи.

– Откуда ты знаешь? Ты что, сама видела?

– Нет, не видела. Но я хорошо знаю, на что она способна, знаю, что никто, кроме нее, не мог это сделать. – На этот раз я не сдерживаю эмоций. – А в доме у нее я видела Шагса Макговерна. Принес ей наркотики.

– Как это могло прийти тебе в голову, что за безумие! – Он делает над собой страшные усилия, чтобы поверить мне. – И откуда ты все это знаешь? А что касается твоей машины, у нас в поселке такое не редкость. Не понимаю, почему надо обвинять именно Орлу.

– Да потому, что это сделала она!

Прижимаю пальцы к вискам и лихорадочно думаю: рассказать про ее спальню, про фотографии и все остальное или нет? Нет-нет, если расскажу, неизбежно придется рассказывать и про Розу… это невозможно, нельзя. Я беру его за руку.

– Понимаю, все это кажется нелепостью. Понимаю, кажется, будто я все придумала, но это не так, Пол. Честное слово. Прошу тебя, верь мне. Хорошо?

Он вздрагивает, потом неуверенно улыбается:

– Конечно, конечно, я тебе верю.

– Тогда, прошу тебя, скажи ей, чтоб ушла.

Пару секунд он смотрит мне в глаза.

– Хорошо, скажу. – Он тяжело вздыхает. – Но давай сделаем это как-нибудь поделикатней.

Мы возвращаемся на кухню. Девочки, кажется, оправились от моей вспышки.

– Посмотри, мама! – Элла держит передо мной раскрашенную футболку. – Посмотри, что нам Орла подарила!

У Дейзи тоже в руках футболка, цвет и рисунок другой, но покрой такой же модный и дорогой. А когда девочки глядят на ярлыки, Элла визжит от радости, а Дейзи бежит к Орле обниматься.

– Запоздалые подарки на день рождения, – говорит Орла, легкая, как колибри, бесстыжая и нахальная, как стервятник. – А это для вас, Пол.

Она целует его в обе щеки и протягивает блестящий пакет размером с книгу.

– Собиралась принести в воскресенье в благодарность за гостеприимство, но… – она бросает на меня пристальный взгляд, – случайно утром столкнулась с мамой Грейс, и она сказала, что в воскресенье вы уезжаете… порыбачить решили?

Я молчу, словно в рот воды набрала. Так, значит, она разнюхала, что воскресный ланч отменяется? Ладно. Мы с Юаном придумаем, когда встретиться с ней в другое время, договориться, в общем, сделать все, что нужно.

– Мм… – Пол наклоняет голову, но подарка не берет. – Я, конечно, очень ценю вашу щедрость, Орла, но простите, у нас сегодня так много срочных дел…

– Каких дел? – спрашивает Элла. – При чем здесь это! Открой, папа, давай посмотрим! – Она берет пакет у Орлы и пытается сунуть его в руки Пола. – Это же подарок!

Мне требуются неимоверные усилия, чтобы не схватить этот проклятый подарок, не швырнуть его Орле в лицо и не дать ей под зад, чтоб вылетела на улицу, – не смею, потому что сейчас надо, чтобы все сделал Пол. Он просил меня быть поделикатней; я, конечно, отчаянно желаю поскорей избавиться от Орлы, чтобы она не натворила тут еще больше бед, но, боюсь, Полу это не понравится.

А Элла, не в силах больше ждать, уже срывает с пакета обертку. Под ней оказывается та самая автобиография, которую я купила Полу в Эдинбурге и оставила на стуле в ресторане!

– Вот это подарок! – кричит Элла. – Папа мечтал об этой книге, правда, папа?

Вижу, в глазах Орлы вспыхивает искра торжества.

– Действительно, – признает Пол, а Орла стоит перед ним, охорашиваясь.

«Надо же, ну прямо кокетливый ангел, – с отвращением думаю я. – Какой размах, какие способности!»

– Ты зарыла талант в землю, – не могу удержаться, чтобы не съязвить. – Тебе бы на сцене выступать.

Пол с тревогой смотрит на меня, а Орла и бровью не ведет, будто и не слышала.

– А это вот тебе, Грейс, – пытается она всучить мне какую-то коробку. – В память о прежних временах.

Обеими руками отпихиваю чертов подарок:

– Прости, я как-то не готова принять…

– Но ведь это я специально для тебя выбирала! Посмотри-ка.

Она снимает крышку и подносит коробку к моему лицу. Как только волна запаха достигает моих ноздрей, меня словно кто-то толкает и перед глазами встает воспоминание столь яркое, что все внутри переворачивается, кажется, даже сердце сейчас остановится. Дыхание перехватывает, я не могу говорить, лишь хватаю ртом воздух. Снова, в который уже раз, стою перед ней, как столб, и, выпучив глаза, молча смотрю на нее.

– Ну как, нравится? Это же твое любимое, разве нет? – Она прикидывается, что крайне удивлена. – Ландышевое! Я не ошиблась, правда?

А у меня перед глазами берег озера. Орла пронзительно кричит. Роза лежит на земле. Лицо раздуто, бледная кожа посерела, на висках синие вены. Конечности не гнутся, грудь не дышит, глаза смотрят в пустоту. Мертвая. И виновата в этом я.

Голова кружится, мысли куда-то исчезают. Я делаю судорожный вдох и чувствую, как на лбу выступают крупные капли пота. Упираюсь руками в коленки, несколько секунд стою в таком положении, потом выхватываю у нее коробочку с мылом, распахиваю дверь во дворик и швыряю ее в сад.

Возвращаюсь обратно в комнату. Пол стоит напротив Орлы.

– Не понимаю, что тут у вас происходит, но вижу одно: вы очень расстроили Грейс, и я бы хотел, чтобы вы немедленно ушли.

Он поворачивается к близняшкам:

– Девочки, отдайте мне эти тряпки и шагайте наверх.

– Но… – Элла прижимает футболку к груди. – Разве это хорошо будет?

– Отдайте немедленно и топайте!

На этот раз он повторяет фразу таким суровым тоном, что девочки подчиняются безропотно и сразу. Он берет подарки и протягивает их Орле:

– Возьмите и уходите.

Орла не двигается.

– А ты что на это скажешь, а, Грейс? – спрашивает она.

Живот скручивает спазмом, и я не способна ни говорить, ни вообще что-то делать, стою и молча смотрю на нее. Потеряв терпение, Пол берет ее за плечи, разворачивает и силой ведет на выход. Я жду, что она поднимет шум, начнет кричать, раскроет перед мужем нашу тайну, но нет. Она покорно дает ему вывести себя на крыльцо, и Пол закрывает за ней дверь.

В доме повисает тишина. Слышно лишь, как я дышу, довольно шумно. Слава богу, еще не конец света. Коленки мои дрожат, ноги как ватные, не могу стоять, падаю в кресло.

Пол подвигает напротив еще одно, садится близко, наши колени соприкасаются. Берет меня за обе руки.

– Ну так ты расскажешь наконец, в чем дело?

– Орла очень плохой человек, – медленно выговариваю я. – Когда мы были совсем еще молодые, чего она только не вытворяла…

– А на прошлой неделе, – перебивает он, – помнишь, когда мы разговаривали? Перед самым визитом Софи. Ты была чем-то расстроена. Это из-за Орлы?

Его пальцы нащупывают мое обручальное кольцо, он осторожно вращает его, потом гладит мою руку.

– Может, ты о ней говорила мне когда-то? Это она тот человек, которому что-то о тебе известно?

Я холодею. Он чувствует, как напряглась моя рука, и гладит ее настойчивей.

– Можешь, конечно, не говорить, но, если бы ты рассказала, все стало бы гораздо проще.

Я не смею глянуть ему в глаза. В комнате абсолютная тишина. Слышу в ушах гулкие удары – это бьется сердце, качая по жилам кровь. Вспоминаю фразу из газетной вырезки.

– Она совсем недавно… мм… вышла из тюрьмы. Сидела за соучастие в убийстве своего мужа.

Он откидывается назад, лоб озабоченно морщится.

– Это правда?

Я киваю:

– Об этом печатали в газетах. Где бы она ни появилась, всегда что-то происходит. И по ее вине. И…

Тут я умолкаю. Про спальню рассказывать не хочу. Нельзя, чтобы он знал об этом.

Я встаю:

– Схожу уберу из машины стекло и съезжу в мастерскую, чтоб вставили новое.

– Любовь моя, давай я уберу… ну и все остальное.

Он чуть не силком сажает меня обратно. Берет на кухне щетку, ведерко для мусора и выходит.

Тело мое сразу обмякает, я закрываю глаза, размышляю о том, что только что произошло, точнее, о том, чего не произошло, а могло произойти. Да, Орла хитрая бестия. Умная. Все, что она делает, имеет четкую цель. Сейчас, например, у нее был шанс рассказать Полу все, что касается гибели Розы, но она им не воспользовалась. Ждет более благоприятного случая. Без сомнения, у нее для меня припасен еще не один сюрприз, и какой бы он ни был, мне надо опередить ее, не дать ей исполнить свое намерение.

– Шагс Макговерн – парень со странностями, – говорю я.

Мы лежим на песке в дюнах, укрывшись от ветра, рвем стебли песчаного тростника, швыряем кусочки через плечо.

– Не просто со странностями, гораздо хуже… психопат и извращенец, – отзывается Орла. – Жестокость к животным – первый признак. Я про это читала. Большинство психопатов начинают с того, что мучают и убивают животных.

– Фей все расскажет отцу, он что-нибудь придумает.

– Мы тоже должны что-то предпринять.

– Что?

Я вспоминаю про бедную кошечку, которой он поджег хвост, меня бросает в дрожь, я вскакиваю и отряхиваю песок с шортов.

– Слушай, пошли отсюда, скоро кафе закроется, не успеем купить мороженое.

– Да иди ты в жопу со своим мороженым, Грейс! Я тебе о деле толкую, о важном деле! Надо же иметь хоть какие-то принципы! Надо защищать правду!

Едва Орле исполнилось четырнадцать лет, она стала ругаться как сапожник. Я оглядываюсь по сторонам, не слышит ли кто. По пляжу носятся Каллум с Юаном, гоняют футбольный мяч. Когда они подбегают ближе, я приставляю ко рту ладони рупором.

– Юан! – кричу я. – Ты не знаешь, Фей рассказала отцу про Шагса Макговерна, что он замучил кошку?

– Нет еще.

Он подходит к нам и бросается на песок рядом с Орлой, потом закладывает руку за голову.

– Ее папаша еще не вернулся из плавания. И раньше выходных не вернется.

– Ну, к тому времени это все забудется, – говорит Орла, садится и надевает туфли. – Надо срочно что-то делать!

– Я готов, – сообщает Каллум, подбрасывая мяч ногой. – Давно уже собираюсь морду ему набить, еще с тех пор, как он заложил меня, когда я окно кокнул.

– Никто не собирается его бить, Каллум, – говорит Орла. – Это грубо и жестоко. Надо сделать так, чтобы он надолго запомнил урок, понятно?

– Злом зла не поправишь, – не соглашается Юан. – Надо просто пойти в полицию и все рассказать. Пускай они там с ним разбираются.

– Ну и что это даст? – уничтожающим взглядом смотрит на него Орла. – Он наплетет им с три короба, скажет, что это поклеп, он тут ни при чем, ему поверят, этим дело и кончится. Знает, что ему сойдет с рук, полиция ничего ему не сделает. Разве это справедливо?

– Да, но… если он псих, мы-то чем здесь можем помочь? Что, разве не так? То есть если уж он таким уродился, то…

Я пожимаю плечами.

Орла уже встала и уходит, оставляя на песке следы.

– Ты идешь или нет? – бросает она через плечо.

Я гляжу на Юана. Они с Каллумом уже опять пинают мяч.

– На твоем месте я бы не лез в это дело, – говорит он, отправляя мяч в сторону моря. – Мы собираемся в кафе, мороженое есть. Идешь с нами?

Я не знаю, на что решиться. Вижу удаляющуюся спину Орлы. Мы все-таки подруги. Хочется бежать за ней, взять за руку и идти с ней хоть на край света, но я этого не делаю, потому что знаю: если она что втемяшит себе в голову, то никого слушать не станет, сделает обязательно. Не знаю, что она там придумала насчет Шагса, но мне кажется, Юан прав: мне лучше в это дело не лезть.

На следующий день в школе Орла, кажется, совсем забыла про Шагса. Первым уроком английский. Миссис Джессоп пишет что-то на доске, и я поворачиваюсь к Орле, пытаюсь поймать ее взгляд, но ей, похоже, не до меня: она старательно списывает с доски вопросы. Урок заканчивается, мы с ней шагаем наверх, на следующий этаж, делать лабораторные работы. Она берет меня под руку и спрашивает, не хочу ли я в выходные съездить с ней в Сент-Эндрюс. Ее папа подбросит нас до бассейна, мы поплаваем, а потом он возьмет нас поужинать в рыбном ресторанчике, что на главной улице.

Приходим в кабинет биологии и видим: учитель и учительница биологии стоят перед классной доской, у обоих руки прижаты к груди. Мисс Картер, похоже, только что плакала.

– Быстро рассаживайтесь, и чтоб было тихо, – приказывает мистер Мейсон.

Видно, что его буквально трясет. Мы занимаем свои места и ждем. Даже самые отъявленные хулиганы сидят тише воды ниже травы.

– Сегодня утром я пришел на работу и обнаружил Питера мертвым.

Две девочки слабо ойкнули, и в классе наступила гробовая тишина. Питер – это кролик, и наш класс взял над ним шефство. И не над ним одним. У нас еще три морские свинки, змея и несколько полевых мышей. Мистер Мейсон любит иллюстрировать разные темы биологии с помощью живых экспонатов.

– Учащимся только вашего класса разрешается входить в наш кабинет на переменах. Учащиеся только вашего класса кормят животных. Наконец, учащиеся только вашего класса знают комбинации замков на клетках.

Орла сидит рядом со мной. Я украдкой бросаю на нее взгляд. Она сидит с полуоткрытым ртом, наматывая прядь волос на палец.

– Кто кормил животных сегодня утром?

Встает Бреда Уоллес:

– Я, сэр.

– Питер был жив?

– Да, сэр, – отвечает она дрожащим голосом. – Когда я уходила, он ел морковку.

– Садись, Бреда.

Он ходит взад-вперед, сжимая и разжимая кулаки.

– Может, кто-нибудь хочет мне что-нибудь сообщить?

Тянутся томительные секунды. Никто не отвечает на этот вопрос.

– Так. Выкладывайте содержимое ваших портфелей.

В классе ощутимо нарастает напряжение. Мы смотрим на мистера Мейсона, потом друг на друга и только после этого начинаем исполнять приказание. Выкладываем книги, пеналы, школьные завтраки, мешки со спортивными костюмами. Вытряхиваем все, вплоть до завалявшегося пенни и пустой пачки из-под чипсов. На задних партах поднимается какой-то шум, мы все оглядываемся.

– Я этого не делал, сэр! Честное слово!

Перед перепуганным Шагсом лежит нож.

– Это не мой нож!

С помощью носового платка мистер Мейсон осторожно берет нож.

– Значит, говоришь, это не твой нож, Макговерн? Тогда как он попал в твой портфель?

– У меня никогда не было такого ножа! – Шагс попеременно смотрит на парней, сидящих по обе стороны, ища поддержки. – Мне его подбросили…

Но никто не приходит ему на помощь. Более того, дальше становится только хуже.

– А кошке кто хвост поджег, разве не ты? – спрашивает парень, сидящий справа.

– Да, это была кошка Фей! – громко кричит кто-то еще.

Я бросаю взгляд на Орлу. Она закрыла лицо ладонью и кажется потрясенной не меньше других.

Мистер Мейсон берет Шагса за руку и выводит перед классом.

– Посмотрим, что на это скажут в полиции. Так, всем задание: открыть учебник на странице двадцать шесть и скопировать в тетрадки диаграмму цикла трикарбоновых кислот Кребса.

Он обводит глазами класс, словно хочет заглянуть в душу каждому.

– И чтоб тихо мне, пусть только мисс Картер на кого-нибудь пожалуется.

Он уходит, уводя за собой Шагса, который все ноет о своей невиновности. Мы складываем в портфели все, что достали, и открываем учебники. В классе висит тяжелая тишина. Вдруг раздается голос Фей:

– Мисс Картер, а как убили нашего Питера?

– Перерезали горло. – Она судорожно сглатывает. – Вся шерстка запачкана кровью. Смотреть невозможно, ужас.

Слышны вполголоса реплики со всех сторон:

– Это ужасно…

– Бедняжка Питер…

Наконец один за другим приступаем к выполнению задания.

Как только урок заканчивается и все торопятся к выходу, я хватаю Орлу за плечо и резко разворачиваю к себе:

– Это ведь не ты убила Питера, правда?

– Я? – Она смотрит на меня бездонными глазами, черными, как вулканическое стекло, как обсидиан, как черный мрамор. – Да ты что, конечно нет! Ради бога, Грейс! Что за безумная фантазия! Прибереги для уроков английского.

Через две ступеньки она прыгает вниз по лестнице, потом снова оборачивается ко мне:

– Но ведь хорошо, что его поймали, верно?

И снова сон мой прерывист и лихорадочен. Мне все время снятся Орла и Роза, фотографии, вода, сверкающие молнии – и все это сопровождается отвратительным, тошнотворным чувством сожаления и раскаяния. Проснувшись утром, я совсем не чувствую себя отдохнувшей, встаю такая же разбитая, как и перед отходом ко сну. Но еще хуже, что хотя Полу почти ничего не известно обо всей этой истории, а я, естественно, не могу ему признаться, он искренне встревожен угрозой для нашей семьи, которая исходит от Орлы. Из мастерской муж возвращается, взяв для меня машину напрокат, пока моя в ремонте, и заявляет, что ни на какую рыбалку не поедет. Пытаюсь его переубедить, говорю, что с нами ничего не случится, но он наотрез отказывается оставлять нас одних. Тогда я обещаю, что мы с девочками приедем к ним с Эдом в коттедж. Во второй половине дня, когда кончатся занятия.

Мне не дают покоя одни и те же вопросы. Почему вчера Орла не ухватилась за возможность рассказать обо всем Полу? Неужели она хочет устроить публичную разборку, чтобы унизить и опозорить меня перед всем поселком? И еще надо перевести газетные вырезки. Юан знает французский гораздо лучше меня, и я принимаю решение встретиться с ним и попросить о помощи.

А пока уговариваю девочек как следует позавтракать. Приносят почту, в том числе и бумагу о том, что Полу предоставляют творческий отпуск. Месяца через два, может, даже раньше мы уедем в Австралию. Радости моей нет предела, словно мы выиграли миллион в лотерею. Мы будем жить в Мельбурне. Пол откупоривает бутылку шампанского, мы смешиваем его с апельсиновым соком и поднимаем бокалы за удачу. В душе я надеюсь, что мы полюбим новую для нас страну и никогда больше не вернемся сюда.

Девочки на весь день отправляются в парусный поход, организованный молодежным клубом, Пол с Эдом собирают вещи, готовятся ехать на Скай, и я с нетерпением жду, когда наконец останусь одна, чтобы на досуге как следует все продумать. Потом втроем садимся за поздний завтрак.

– Ты меня прости, Грейс, – говорит Эд, – но твой бекон нож не берет.

– Наверно, пережарила…

Я кладу нож и вилку, убираю тарелки.

– Еще кофе?

– Ты только не подумай, нормальный бекон, любовь моя, – утешает меня Пол. – Просто жевать надо дольше.

Какой великодушный. Я все никак не могу сосредоточиться. Эд внимательно смотрит на меня. Хмурится и переводит взгляд на Пола:

– А где твоя мать?

– Куда-то ушла, папа. У нее вечно какие-то дела.

Эд снова смотрит на меня:

– Ты не моя дочь. Ты не Элисон.

– Ну да, я Грейс. – На нем сейчас морской свитер с закрытой шеей, и я снимаю с воротника пушинку. – Я замужем за Полом, вашим сыном.

Он смеется:

– Ничего подобного. Ты разве не замужем за тем молодым человеком, с которым целовалась на Маркетгейт? На днях, когда я шел играть в боулинг, а? Я видел, вы стояли возле его калитки.

Мгновенно с ужасом соображаю, что он прав, память его не подводит, и мне становится трудно дышать. Хочу сделать вдох и не могу. Действительно, так оно и было, в понедельник, после того как мы занимались любовью. Я оглядела улицу и никого не заметила. И мы с Юаном поцеловались. А Эд, наверно, как раз в это время проходил мимо. Вот почему он со мной не разговаривал все это время. «Если сама не догадываешься, тебе же хуже, а у меня не спрашивай». Тогда он ничего не сказал, но теперь память выплеснулась наружу.

На Пола я не гляжу. Да и не надо. И так чувствую, как спина его распрямляется, он замирает и ждет продолжения. Качаю головой и говорю:

– Вряд ли это была я, Эд. Я ведь замужем за Полом.

Тянусь к руке Пола, но за долю секунды он успевает убрать ладонь.

– Ты, ты, кто ж еще! – хихикает Эд. – Если еще не выскочила за этого молодого архитектора, то поторопись! – Он наливает себе кофе сам. – Видел-видел, как вы с ним там обжимались.

Смотрит через стол на Пола:

– Эх, вспомнились деньки, когда я ухаживал за твоей матерью. Самая красивая девочка была у нас, во всей округе такой не сыскать. Красавица, каких мало… Кстати, где она, в конце концов? Опять по магазинам отправилась?

Пол все еще ждет. Чувствую, глаз с меня не сводит. Нужно время, чтобы собраться с силами и вести себя естественно, но времени у меня нет, щеки вспыхивают, на них пылают отсветы моего греха.

Эд поднимает голову.

– Или я все-таки ошибся? Если так, то простите меня… – Похоже, что он наконец видит нас обоих, переводит взгляд с меня на Пола. – О чем это я только что толковал?

– Ни о чем, папа. – Лицо Пола посерело, губы дрожат. – Давай-ка начнем укладывать вещи в машину. Снасти я уже вынес на крыльцо.

– Ах да, конечно, удочки и прочее, отлично, отлично!

Посвистывая, он выходит. Пол поворачивается ко мне:

– Ну, Грейс, что скажешь?

Я уже слегка успокоилась и надеюсь, лицо меня не выдает. Но удар получился поистине оглушительным. Всю неделю только и думала о том, как бы этак помягче сообщить о своей причастности к смерти Розы, а вместо этого меня поставили перед необходимостью признаваться в измене. Я стараюсь тянуть время. Складываю тарелки. Муж останавливает меня, крепко взяв за запястья:

– С кем это ты целовалась, с Юаном?

– Нет. Нет, все было не так! Конечно нет!

Пытаюсь сделать шаг назад, но он держит крепко.

– Ну да, мы с ним обнимались, – признаюсь я. – Я получила новый заказ, вот он меня и поздравил.

– Новый заказ? – спрашивает он, склонив голову набок. – Когда успела? Ты ничего не говорила. От кого?

– От одной подруги Марджи Кэмпбелл.

Стараюсь дышать ровно, но слышу, слышу, черт возьми, что дыхание звучит прерывисто, как у человека, который панически чего-то боится.

– Она узнала, что я пишу картину для Марджи, и позвонила на мобильный.

– Как ее зовут? – быстро выпаливает он.

– Элспет Муллен. Она живет в пригороде Глазго.

– А почему мне ничего не сказала?

– Сама не знаю, – пожимаю плечами я. – Как-то закрутилась. День рождения девочек, день памяти Розы…

Умолкаю. Он не верит ни одному моему слову. Как ни странно, но я отчасти говорю правду, что касается заказа. Я действительно никому об этом не говорила, даже Юану, потому что не до того было.

Пол отпускает меня, складывает руки на груди:

– А если я сейчас прямо возьму и позвоню Юану? Расскажет ли он то же самое – и про эту твою Элспет Муллен, и про заказ?

– Мне почему-то хочется, знаешь, чтоб ты мне верил.

Ах, как тихо, как безжизненно звучит мой голос. На Пола я не гляжу. Совсем завралась, и что бы я сейчас ни сказала, будет только хуже. Мне очень плохо, очень стыдно. Хочется закричать: «Этого не должно было случиться!» – а потом убежать куда-нибудь в темный угол и спрятаться, никого больше не видеть.

– Я всегда толерантно относился… – Он умолкает, барабанит пальцами по крышке стола, размышляет. – Нет, даже поддерживал, да, именно поддерживал твою дружбу с Юаном. Потому что понимал, вы друзья детства и все такое. Но Бог свидетель, если у тебя с ним роман… – Он вздыхает и сжимает кулаки. – Если ты подвергаешь опасности наше счастье, нашу семейную жизнь ради…

– Пол, прошу тебя!

Я понимаю: чтобы хоть чем-то подкрепить свое вранье, мне сейчас надо прикинуться оскорбленной. Изобразить на лице этакое гневное изумление (как ты мог даже подумать такое!), которое может оправдать меня в его глазах и восстановить мою честь. Но я не могу. Не очень-то благоприятная минута для того, чтобы лишний раз убедиться: в критической ситуации лгать мужу я не могу и не умею. Не могу, и все. Прикладываю руку к груди:

– Пол, ты должен знать одно: я люблю тебя.

– Всем сердцем? – спрашивает он ледяным тоном. – Или не совсем?

– Я… Я не…

– Уж не по этой ли причине ты хотела выставить Орлу из дома? – Голос его хрипит. – Потому что она все знает про вас?

– Нет! Это не так! Все, что я говорила про Орлу, чистая правда!

– Так, значит, тут что-то другое, да? – Он склоняется надо мной, лицо побелело от гнева, кожа на скулах натянулась, кажется, сейчас порвется. – Что-то другое? Ты что-то еще от меня скрываешь?

– Прошу тебя, Пол, позволь мне…

– Все, замолчи. – Он поднимает ладонь. – Мне кажется, ты уже достаточно сказала.

Поворачивается и выходит, с грохотом хлопая дверью.

Я открываю створку, хвостом плетусь за ним по пятам.

– Пол, не уходи так, давай поговорим…

– У тебя же на лице написано: ты сейчас думаешь только о том, как бы навесить мне лапшу на уши поизящней. Думаю, нескольких дней тебе на это вполне хватит, что-нибудь наверняка придумаешь.

– Пол, прошу тебя!

Я хочу взять его за руку, но не успеваю, а тут еще Мерфи встревает между нами, и я теряю несколько секунд. Когда подхожу к Полу, уже сидящему в машине, заводится двигатель, и автомобиль трогается. Возвращаюсь в дом. Еще нет и двенадцати, но я наливаю в стакан виски. Думаю. О семье, о своих ошибках, о своих позорных тайнах. Я до глубины души потрясена, смятение кружит голову – в какую грязь я превратила свою жизнь! Господи, какое отчаяние. Остается лишь одно: срочно позвонить Юану. Я и звоню.

– Я иду прогуляться под парусом. Ты работаешь?

– Юан… – Я делаю глубокий вдох. – Эд видел, как мы целовались в понедельник. У калитки. Только что за завтраком все выболтал. – Начинаю плакать. – Господи, беда за бедой… что дальше-то будет…

Достаю из кармана платок, сморкаюсь.

– Пол в ярости… сейчас они уехали на Скай.

Умолкаю, не говорю больше ни слова. Юан тоже молчит. Кажется, проходит несколько минут, прежде чем его голос в трубке звучит снова:

– И что сказал Пол?

– Много не говорил. Был уязвлен, холоден. – Я говорю шепотом, мне стыдно даже стен, которые все это слышат. – Вел себя с достоинством. Я чувствую себя полным дерьмом. Уж кто-кто, а он не заслуживает такого удара.

– О боже… – На заднем плане слышны отдаленные голоса – кто-то зовет Юана. – Грейс, мне тут надо заниматься с детьми. Давай встретимся позже, где-нибудь к вечеру, хорошо?

– Да. И надо поговорить еще насчет Орлы. – Я нащупываю свободной рукой в кармане джинсов газетные вырезки. – Вчера произошло много событий.

Мы прощаемся, я кладу трубку и опускаю голову на стол рядом с аппаратом. Мы с Полом женаты двадцать с лишним лет, и все это время я не представляла, что буду без него делать, у меня не возникало даже желания думать об этом. Я все понимаю: я – лживая, вероломная тварь. Понимаю, что нам с Юаном ни в коем случае нельзя было заводить роман. Кое-кто сказал бы по моему поводу, мол, хочет и рыбку съесть, и… в общем, понятно. Но я бы ответила на это, что без Пола мне нет места в этом мире. Он самый близкий мне человек, он – вся моя жизнь.

А Юан что для меня? Юан дает мне возможность осознавать, что я такое, в каждый данный момент. Он видит меня такой, какая я есть. Не мать двоих детей, не жена при муже или дочь своих родителей, но Грейс в чистом виде, просто… Грейс. Он принимает меня таковой, он открывает меня мне самой, он любит меня такой, какая я есть. С ним мне не нужно притворяться. Он для меня лишь удовольствие, роскошь? Нет, я этого не ощущаю. Он для меня необходим, как мои собственные руки и ноги.

Но наш с ним роман – меньшее из двух зол. То, что знает обо мне Орла, если прибавить еще и это, сломает Пола. Уж кто-кто, а я-то знаю, что свою несчастную дочь он не забыл и никогда не забудет. И если он узнает, что его жена не только ему неверна, но и виновна в смерти дочери… уж и не знаю, как он такое сможет вынести.

Когда все пошло наперекосяк? Сама не знаю. Даже постфактум не могу указать точно этот момент. Первые годы брака мы живем в Бостоне, девочки родились в этом городе, мы счастливы и живем полной жизнью. А потом возвращаемся в Шотландию. Для меня в этом нет ничего хорошего. Постоянно чувствую усталость. То и дело простужаюсь. Теряю интерес к рисованию. Пустой лист бумаги ставит меня в тупик. Снова начинаю ощущать постоянное присутствие рядом Розы. Обычно вижу ее, словно тень, какой-то едва различимый абрис, но бывает – совершенно ясно и отчетливо: ее глаза, ее улыбку, легкие белокурые волосы. Начинаю всюду искать ее взглядом, чувствую ее присутствие в комнате или на улице, например, идущей впереди. Понимаю, что это нелепо, противоречит здравому смыслу, что у меня что-то неладно с психикой, что мне нужна помощь, но кому я могу доверить свою тайну? У меня таких людей нет. Я люблю Пола, он бесконечно добр ко мне, он такой забавный, балует меня, он весел и беззаботен, он идеальный муж и отец, но я никогда не смогу рассказать ему о Розе, и мне приходится признать, что в душе у меня есть некий потайной уголок, закрытый от всех других людей, – признать и смириться с этим. Понимание растет медленно и коварно, как ветвь ползучей ежевики, и нет никакой возможности остановить этот процесс. Я становлюсь осторожной, подозрительной, мне страшно, что все могут узнать, кто я такая – притворщица и лгунья. Мы живем в нашем поселке всего восемь месяцев, девочкам едва исполнилось три года, а у меня совсем пропал аппетит, я стала замкнутой, и мне очень одиноко.

И чем больше я наблюдаю, тем больше вижу, что я здесь не единственная, у кого есть своя тайна. Пола вряд ли можно назвать человеком, склонным пропадать неизвестно куда. Он семьянин на все сто. Ждет не дождется выходных, чтобы полностью посвятить себя мне и девочкам. По субботам берет их с собой плавать, по воскресеньям мы все время вместе – гуляем, посещаем достопримечательности, замки, старинные парки или проводим день у дедушки с бабушкой. Но, вернувшись в Шотландию, я узнаю, что, уходя из дома, Пол не всегда отправляется прямо на работу. Это осознание приходит постепенно, через несколько месяцев: раза два я звоню в университет, но мне говорят, что он еще не пришел, хотя вышел из дому уже час назад или даже больше. И с работы он порой возвращается на машине с грязными колесами и заляпанной грязью, а я знаю, что дорога туда почти идеальная. Такое всегда происходит по вторникам, когда у него свободные от занятий часы. Ясное дело, это время он проводит где-то в другом месте. Как человек, у которого есть свои секреты, я не чувствую себя вправе совать свой нос в его дела, но ощущение, что у мужа есть некая тайна, гложет мне душу. Не появилась ли у него другая женщина? Неужели завел роман? Может, играет в азартные игры? Что же это?

Можно, конечно, за ним проследить. По пути на работу он завозит девочек в детский сад и едет дальше. Можно потихоньку поехать за ним, так, чтобы он не заметил, и узнать, куда он ездит. Но в этом есть что-то нечестное по отношению к нему, шпионские страсти какие-то, поэтому я решаю спросить у него прямо. Стараюсь улучить момент, чтобы как бы невзначай заговорить об этом. Пока девочки еще не в постели, это немыслимо, а когда уже спят, а мы сидим в гостиной, читаем или смотрим телевизор, я никак не решаюсь задать вопрос, он мне кажется слишком большим, слишком откровенным, неуместным и назойливым, и идея сама собой хиреет, не успев воплотиться в жизнь. Может, мои слова прозвучат мягче, не столь осуждающе, если я спрошу в темноте? Я делаю такую попытку. Когда мы сами ложимся в постель, пытаюсь шепотом произнести свой вопрос, но либо мой голос слишком тих, либо Пол не слышит, потому что уже спит. И тогда мне приходит в голову, что самое идеальное время – минуты близости, и как-то раз после любовного акта, когда мы лежим обнявшись, спокойные и расслабленные, я повторяю попытку. «Куда это ты все ездишь, Пол? Признайся, а?» – чуть не срывается с языка, но снова я вовремя спохватываюсь. Не могу, потому что вопрос кажется мне… опасным. Чтобы я просила Пола поделиться своей тайной? Да разве это возможно? К чему это может привести?

Вот так я и мучаюсь, мое любопытство не дает мне покоя месяц за месяцем, я чувствую, что оно превращается в беспокойство, и наконец принимаю решение разом покончить с этим. Надо просто поехать за ним и проследить. Наступает вторник. Я заправляю девочкам рубашки, поправляю им трусики и колготки, застегиваю кофточки и школьные фартучки, надеваю сапожки, сую руки в карманы курточек, нахлобучиваю на голову шапочки, целую обеих, целую Пола и машу им рукой на прощание, словом, делаю все, как обычно. Потом завожу машину и еду за ними. Вижу, как он доставляет близняшек к учительнице, отпускает ручку одной, потом другой, стоит на тротуаре, смотрит, как они бегут к двери, заходят в дом. Потом снова садится в машину, трогает, и я незаметно следую за ним в потоке других машин до самой трассы, но он поворачивает не направо, к университету, а налево.

Мы мчимся в сторону, противоположную морю, вглубь континента. Миль через пять он сворачивает на грунтовую дорогу, проезжает немного, останавливается, и сердце мое болезненно сжимается. Я сбрасываю скорость, сдаю назад, ставлю машину ярдах в пятидесяти от него, выхожу и иду за ним пешком по дорожке, которая приводит прямо к озеру. Тому самому. Только теперь не приходится продираться сквозь заросли ежевики и вереска – тропинка хорошо протоптана. Навстречу попадается пара человек, прогуливающих собак, и одинокий бегун, но, когда я подхожу к воде, никого, кроме Пола, впереди нет. Останавливаюсь на безопасном расстоянии, прячусь за ствол сосны. Пол сидит на скале, той самой скале, где сидела и я перед тем, как заметить в воде куртку, которая оказалась потом Розой. За все эти годы я больше ни разу здесь не была. Кое-что изменилось: деревья подросли, появились заросли там, где их тогда не было. Но в основном все так же, как и тогда, и мне кажется, я снова переживаю самые жуткие минуты в своей жизни.

Мне становится нехорошо, стыд мучит меня, мне кажется, то, что я сейчас делаю, недостойно и подло. Хочется повернуться и бежать, но меня удерживает благоговейный трепет перед мужем. Он совершенно неподвижен. Смотрит вдаль, на противоположный берег озерца, где, журча, в него впадает ручеек, создавая на гладкой поверхности мелкую рябь. Небо над верхушками деревьев лазурно-голубое, редкие облачка легки и прозрачны, как шары одуванчиков. В деревьях перекликаются дрозды, голоса их, тонкие и чистые, выпевают грустную мелодию конца лета. И ничто не говорит о том, что здесь когда-то погибла девочка.

Пол вынимает из кармана какую-то книгу и начинает читать вслух. Слов мне не разобрать, но в интонациях его звучит нежность и еще что-то забавное. И вдруг мне становится ясно. Все эти долгие месяцы я мучилась, ломая голову, куда это он ездит. И мои подозрения оказались постыдны. Ну конечно, как можно было не догадаться, что он предпочтет потратить свободное время, чтобы посетить место, где прошли последние минуты жизни его горячо любимой дочери. Конечно, он приедет сюда посидеть в тишине и предаться воспоминаниям. Как только мне могло прийти в голову, что он завел какую-то пошлую интрижку?

Я вдруг прихожу в ужас: а вдруг он меня заметит? Со всех ног бегу обратно к машине. Возвращаюсь домой и весь день занимаюсь домашними делами: убираю, готовлю, играю с девочками, читаю с ними книжки.

Пол возвращается с работы, ведет себя как обычно. И я тоже не подаю виду, что о чем-то знаю. В три часа ночи я, как всегда, просыпаюсь, но на этот раз иду вниз. Из кармана его пиджака достаю тетрадку. Она в твердой обложке, страниц на двести или даже больше. Открываю первую страницу. Твердым почерком Пола выведен заголовок: «Письма к Розе». Перебираю страницы. Тетрадка почти полностью исписана. Со дня ее гибели он почти каждую неделю пишет ей письмо. Не читая, закрываю тетрадь и кладу обратно, где она лежала.

Его тайна, как и моя, тоже связана с Розой.

Пол с Эдом отсутствуют почти четыре часа. После телефонного разговора с Юаном я сижу на одном месте, все думаю о том, что натворила и что теперь будет. Сердце не на месте от беспокойства и стыда, от страха перед надвигающейся катастрофой. Перед глазами все еще стоит застывшее от боли и разочарования лицо Пола перед уходом. А все остальное – с этим как? Что делать с ненормальной Орлой, которая полна решимости открыть тайну той роковой ночи в лагере? Что тогда станется с моей семейной жизнью? Может, меня вообще упрячут в тюрьму. И что потом будет с моими девочками? Разве можно любить мать, которая изменяет их отцу? А уж тем более – мать, которая, не думая о последствиях, толкнула их сводную сестру в воду, и та утонула?

Я не знаю, что делать дальше. Такое чувство, будто я иду по туго натянутому канату в полной темноте. Все утро пытаюсь дозвониться до Пола, звонила уже шесть раз. Каждый раз оставляю сообщение. Он не отвечает, и я всякий раз посылаю ему текст, прошу позвонить… умоляю. Знаю, я не имею права просить, но мне нужно с ним поговорить. Понятия не имею, что скажу, но мне невыносимо тяжело думать, что я причинила ему боль.

Мерфи сидит на диване рядом, смотрит мне в лицо. Время от времени гладит лапой мою руку. Будто сочувствует, но я-то знаю, это он напоминает: пора гулять. В нашем садике ему негде развернуться. Псу прекрасно известен заведенный порядок: в это время он уже должен вовсю носиться по берегу моря. Надеваю плащ, выпускаю его на улицу. Он бросается вперед. Выходим на берег, я кидаю палку в море, он плывет за ней и приносит обратно, отряхивается, разбрасывая вокруг себя брызги, виляет хвостом и улыбается, радостный и счастливый. Обычно его бурный телячий восторг передается и мне, но сейчас все внутри переворачивается от мысли, что меня ждет в будущем. Разоблачение началось, мой обман раскрывается во всей красе, как персидский ковер, который скоро станут топтать все кому не лень, и от понимания того, что я сама во всем виновата, легче не становится. Я уже не жду ни от кого сочувствия, и меньше всего от мужа.

Весь день я ничего не делаю и наконец, уже к вечеру, сажусь в машину и еду в яхт-клуб на встречу с Юаном. На сердце безрадостно, но настроена я решительно и твердо, душа моя сурова, как сурово свинцовое море, бушующее за окошком автомобиля. С каждой милей внутренняя решимость становится тверже. Никаких больше игр. Никакой больше Орлы. Хватит терпеть угрозу своей семейной жизни. Пора это прекращать.

Въезжаю на стоянку, выбираю площадку поближе к берегу. Парусники уже вернулись. Это совсем маленькие, двухместные лодчонки. Я помню, как училась плавать под парусом примерно на такой же лодочке, и мне это занятие никогда особо не нравилось – сидеть, вцепившись сведенными пальцами в пластиковый борт и с напряженной улыбкой наблюдать, как восторгается Юан. Я оказалась совершенно не способна научиться управлять парусом. Юан то и дело выкрикивал команды типа «Держи по ветру! Не зевай! Полный бейдевинд!», но, как я ни старалась исполнять все как надо, у меня ничего толком не выходило.

Только выбираюсь из машины, как подкатывает Каллум.

– Я же сегодня должен отвозить твоих девчонок домой. Моя очередь. Пол вчера подвозил Джеми.

– Да я просто ехала мимо, – отвечаю. – С Юаном надо поговорить. По работе.

– Им повезло, отличный денек. Завтра обещают бурю. Говорят, с севера движется штормовой фронт.

Мы отправляемся на берег, где на песчаном пляже лежат лодки.

– Вон там Юан, гляди! – Каллум протягивает руку. – С кем-то беседу проводит.

Вижу ярдах в пятидесяти Юана. Один из мальчишек говорит, а он отвечает, что-то рисуя руками в воздухе.

– Поворот оверштаг объясняет, – компетентно замечает Каллум. – Не до всех сразу доходит. Учитель из него хороший, это я тебе говорю. Терпения у него прямо как у святого. Придешь на сентябрьский праздник?

– Конечно, – отвечаю я, а сама понимаю: очень даже не исключено, что не приду.

Ох, как я надеюсь, что мы к тому времени будем уже в Мельбурне, но Юану я об этом еще не говорила, да и вообще, теперь, в сложившейся ситуации… что, если Пол решит ехать без меня? А девочек заберет с собой? Они уже вполне взрослые, чтобы решать за себя.

Вижу, возле складского сарая стоят Элла с Джеми, обжимаются. Руки его у нее на ягодицах, толчками он прижимает ее к своему паху. Отвожу глаза.

Зато Каллуму хоть бы хны.

– А вам что, особое приглашение нужно? Кто будет помогать укладываться? – строго говорит он, и они неохотно отлепляются друг от друга. – Давай-давай, лоботряс, шевели задницей! – Он довольно сильно подталкивает Джеми. – Там еще полно работы. – Потом поворачивается ко мне: – Вот ты бы, например, посмела обниматься с парнем на глазах у собственной матери?

– Да ты что! Да ты что! Со стыда бы сгорела. Но времена меняются, сейчас у них все по-другому.

– И не говори. Везет же им, черт побери. Эх, где наши шестнадцать лет, скажи, Грейс? Вернуть бы снова золотые деньки…

– Нет уж, спасибо, Каллум, это не для меня.

«Разве что если б можно было все изменить», – мелькает мысль.

– С меня хватило одного раза, – бормочу я.

Каллум и Джеми уходят к берегу.

– А что мы такого делали? Мы тоже ходили под парусом, если хочешь знать, – говорит Элла.

– Что-то непохоже.

– Просто вернулись немного раньше, вот и все.

Она отряхивает кроссовки от песка и смотрит на меня сквозь упавшие на глаза волосы.

– Когда Моника высадила Сару, она спрашивала меня про Орлу. Она тоже ее не любит. Очень даже. – Глаза ее расширяются. – А все-таки скажи, чем она так уж плоха?

– От нее одни неприятности. Вечно мутит воду, – отвечаю я и тут вспоминаю про фотографии у нее под кроватью, фотографии моих девочек, моих самых близких людей, моей семьи. – Так что, Элла, держись от нее как можно дальше, понимаешь?

Я беру ее за плечи, и она вынуждена посмотреть мне в глаза.

– Заруби себе на носу, доченька, это очень важно.

– Ладно. – Она освобождается от моей хватки. – Как скажешь.

Мне хочется кое-что добавить, однако… положа руку на сердце, я бы вообще заперла обеих девчонок и не выпускала из дому, пока Орла не уберется, но нет желания их пугать, да и, с другой стороны, не верится, что Орла станет их преследовать. Наказать она хочет меня, и никого больше. Впрочем, нет. Нас с Юаном.

– Ну как, хорошо поработали у Моники на чердаке? – спрашиваю я, стараясь говорить бодрым голосом.

– А ты как думаешь? – отвечает вопросом на вопрос дочь, подбоченясь, и смотрит на меня так, как, бывало, я на нее смотрела, когда ей было семь лет и я ловила ее на обмане.

– Думаю, хорошо, наверно.

– И между прочим, только не закатывай истерики, я набрала коробку барахла, скоро принесу домой.

– Элла, ты и так завалила всю спальню! Сколько можно? Тем более что мы скоро уезжаем в Австралию.

Каллум и Джеми уже на берегу, спускают паруса, но все равно я стараюсь говорить тихо.

– Это кажется нереальным, пока нельзя об этом никому говорить.

– Успеешь рассказать. После выходных. Как мы и договаривались.

– Но это же мука смертная! Я просто не выдержу, – стонет она. – Терпеть не могу скрывать что-то от Джеми. Ему хоть разрешат приезжать ко мне в гости? И Саре тоже?

– Конечно.

Впрочем, вряд ли Сара приедет. Она дочь Юана, как это будет выглядеть? В душе я чувствую, что распрощаюсь со всеми уже навсегда… интересно, каково это будет – оставить все позади и уехать далеко-далеко? Я буду, конечно, скучать по друзьям, по этому морю, по этому небу, даже по этой погоде. И по Юану, разумеется. Мне будет очень его не хватать – общения с ним, его улыбки, которой он встречал меня по утрам, его великодушия, его шутливой, непринужденной болтовни со мной, его молчания тоже. И конечно, мне будет не хватать близости с ним, его любви. Потеря Юана для меня будет почти невыносима, но взамен я обрету гораздо больше, и в первую очередь душевное спокойствие. А это для меня не имеет цены.

А потом, еще мои родители. Я надеялась, что они приедут на Рождество и останутся погостить подольше. А потом кто знает. Может, им понравится и они останутся с нами навсегда. Правда, папа не очень хорошо себя чувствует…

– Элла, вы с Дейзи поезжайте домой с Каллумом, – говорю я, вынимая из кармана мобильник. – Мне сейчас надо позвонить бабушке с дедушкой, а потом поговорить с Юаном.

– Хорошо, – послушно отвечает дочь и вручает мне два спасательных жилета. – Сдашь их вместо меня, ладно?

– Конечно.

Я набираю номер родителей, и трубку сразу снимает мама. Мы обмениваемся обычными приветствиями, пожеланиями, и я интересуюсь, как папа.

– В общем, странное дело, ему предлагают лечь на операцию. Сегодня утром его осматривал врач.

Мысленно напоминаю себе, что за это надо поблагодарить Монику.

– Доктор думает, что это, возможно, язва. Хочет отправить его туда, знаешь, где просвечивают желудок.

– Так это хорошо, мама, – говорю я. – Кажется, ничего серьезного.

Уже открываю рот, чтобы сказать ей про Австралию, но спохватываюсь: не стоит искушать судьбу, а вдруг Пол не захочет, чтоб я ехала с ним, да и с Орлой сначала не мешало бы разобраться. Прощаюсь, даю отбой и иду к лодочному сараю. Юан внутри, укладывает такелаж.

– Смотрела сейчас на вас и вспоминала, как ты учил меня управляться с парусом, – говорю я ему.

– Это был предлог, чтобы лишний раз потрогать тебя.

– Да нам и было-то по тринадцать. Я тебе тогда еще не нравилась.

– Ты мне нравилась, уже когда мне было… – он берет у меня спасательные жилеты, – дай подумать… ну не знаю, лет девять, наверно. Помнишь, когда я тебя привязал к дереву?

– Тогда нам было по восемь, – говорю я и уношусь памятью в те дни, когда мы строили наш штаб, вспоминаю наши замыслы и детские планы на будущее, наши тайны, радость, которой окрашивалось все лето… до тех пор, пока мама не нашла меня привязанной к дереву и все не испортила. – А здорово нам тогда было, правда?

– Это точно.

Он смотрит на меня внимательно, в первый раз с того момента, как я зашла в сарай.

– От Пола что-нибудь слышно?

Качаю головой.

– А Орлу еще раз видела?

Киваю:

– Представляешь, возвращаюсь вчера домой, а она уже там.

Рассказываю всю историю с конца, с того момента, как Пол потребовал, чтоб Орла покинула дом, потом как на меня подействовал запах мыла, как она подлизывалась к девочкам, как я обнаружила, что у Мерфи рана на голове, как увидела, что стекло в машине разбито, и, наконец, про Шагса Макговерна.

– Не выпускал меня из дома, скотина. Лез целоваться.

– Что? – Он вздрагивает и хмурится. – Почему мне не позвонила?

– Не думаю, что он собирался… – Я качаю головой. – Да и не помогло бы, он бы все равно не отстал. И он очень сильный. Пришлось двинуть ему коленом по яйцам. Слегка. И он не стал меня догонять. Просто хотел попугать, вот и все.

– Все равно, – он касается моей щеки, – ты должна была позвонить мне.

– Думаю, он принес ей наркотики, – говорю я, идя за Юаном в самый конец сарая. – Забавно, если вспомнить, как она его ненавидела в детстве.

– Наркотики, тюрьма, тяга к насилию, – задумчиво говорит он, развешивая спасательные жилеты на плечики, болтающиеся на натянутой веревке. – У них много общего.

– Кстати, что касается ее дома… – Быстро рассказываю про ее спальню, про плакаты на стенах, про фотографии, деньги, наркотики и газетные вырезки. – У нее точно крыша поехала. Честное слово. Вот, смотри… – Достаю из кармана вырезки. – Кое-что я и сама поняла, но попробуй лучше ты. Кстати, я неправильно расслышала ее фамилию. Поэтому ты и не мог найти ничего про нее в Интернете.

Он берет, начинает читать и по ходу переводит:

– Медицинские эксперты приступили к посмертному вскрытию тела человека, убитого в выходные в центре Квебека. Его имя Патрик Ворнье, ему тридцать один год, он был найден мертвым в своей спальне. Около одиннадцати вечера соседи услышали какой-то шум и подняли тревогу. Полиция сообщила репортерам, что по подозрению в этом убийстве задержан мужчина по имени Сукре Гонсалес, а также жена мистера Ворнье, Орла Ворнье. Мистер Ворнье, уроженец города Перпиньяна во Франции, в последнее время жил в Канаде. Предполагается, что убийца нанес ему удар ножом в грудь. Существует также предположение, что в ночь убийства мистер и миссис Ворнье, состоящие в браке два года, употребляли героин.

– Черт побери! – сквозь зубы бормочет Юан и переходит к следующей вырезке.

В этой статье ничего принципиально нового нет, информация примерно та же, правда, на этот раз Орла уже объявляется сообщницей Гонсалеса, которую суд приговаривает к шести годам тюрьмы.

– Так, значит, Анжелин не преувеличивала, – говорит Юан, возвращая мне вырезки. – Думаю, это лишь подкрепляет мое убеждение, что Орла способна на все.

Киваю:

– Сначала я очень удивилась, когда она не рассказала Полу про гибель Розы, ведь у нее была прекрасная возможность, но теперь думаю, что она замыслила сделать нечто по-настоящему эффектное. У нее безумная идея фикс, будто мы с тобой должны понести наказание. Она ненавидит нас за то, что мы счастливы. Правда, про меня этого уже не скажешь.

Снова вспоминается утро, уход Пола, и меня охватывают стыд и тревога. Я пытаюсь успокоиться как могу.

– Утром Пол не хотел оставлять меня одну из-за Орлы, его напугала ее вчерашняя выходка, но теперь он думает, что я прогоняла ее из дома только потому, что ей известно про наши с тобой отношения. А мы с девочками тоже собирались ехать к ним на Скай, чуть попозже. Наверное, не стоит.

Пожимаю плечами, гляжу в пол:

– Юан, надо сделать все, чтобы она не рассказала Полу про то, как погибла Роза, понимаешь? Кровь из носу.

– Я позабочусь об этом.

На нем сейчас легкий гидрокостюм, спущенный до пояса. Он стаскивает с себя жилетку, которую поддевал.

– Она знает, что Пол едет на рыбалку, поэтому в воскресенье не придет, – говорю я.

– Хорошо. – Несколько секунд он размышляет. – Тогда я сам пойду к ней, завтра.

– Может, и мне с тобой?

– Нет.

– Почему? Ведь так будет лучше.

– Нет.

После того, что я узнала их газетных вырезок, мне очень за него страшно. Беру его за руку и крепко сжимаю:

– Юан, ты не должен подвергать себя опасности.

Он смеется:

– Ты что, думаешь, я ее боюсь?

– А если она нападет на тебя с ножом? – Касаюсь его голой груди, там, где сердце, чувствую, как оно бьется о мою ладонь. – А вдруг там будет и Шагс?

– Шагс не станет лезть в это дело. Иначе снова за решетку. Зачем ему это? Да он сейчас и не такой крутой, как когда-то.

– Да, пожалуй, он сильно сдал, – признаю я. – Ну а когда ты завтра пойдешь?

– Скорей всего, днем. Пришлю тебе сообщение. Будешь моим алиби.

Он бросает на меня быстрый взгляд и снова продолжает возиться с каким-то узлом.

– Хорошо, – говорю я, и это самое малое, что я могу для него сделать. – Ты уверен?

– Да.

Не могу не задать следующего вопроса:

– И что ты ей скажешь?

Он пожимает плечами:

– Сам пока еще не знаю. Постараюсь как-нибудь переубедить.

– Вряд ли у тебя получится. Она…

Он закрывает мне рот ладонью. Уже довольно холодно, кончики его пальцев сморщились от влаги.

– Ни слова больше, Грейс. Я знаю, что это за человек. Я разберусь с ней.

– На кладбище она заявила, что мы с тобой можем убить ее. – Я стараюсь говорить беспечно. – И сделать это так, будто произошел несчастный случай.

– А что, это мысль, – сдержанно говорит он, но выражение его лица столь сурово, что мне становится тревожно.

– Ты же не собираешься делать ничего такого… – Я в нерешительности умолкаю. – Мм… определенного?

– Обязательно надо сделать что-то определенное, иначе она не исчезнет отсюда, ты не согласна?

– Но ты же не собираешься убивать ее, правда? – торопливо выговариваю я.

– За кого ты меня принимаешь?

Он сдвигает брови, хочет этим сказать, мол, ну ты, мать, даешь, но меня это не особо убеждает.

– Тогда зачем тебе алиби?

– На всякий случай, если что-то пойдет не так. Впрочем, знаешь что? Ты права. И не парься насчет алиби. – Он улыбается самоуверенно, даже нахально. – Мне оно не понадобится.

Юан наконец стаскивает с себя костюм полностью, я поворачиваюсь к нему спиной, сую трясущиеся руки в карманы и напоминаю себе, что он делает это для меня, ведь если Пол узнает, что я убила Розу, пусть даже и случайно, моя жизнь, как я ее себе представляю, будет кончена. Многие супруги способны пережить измену мужа или жены, но за это Пол никогда не сможет простить меня. Слишком уж велико покажется ему мое предательство.

– Прости, – говорю я и снова поворачиваюсь к Юану, который как раз натягивает джинсы. – Конечно, я обеспечу тебе алиби. Не хочу, чтоб ты думал, будто я сомневаюсь или не доверяю тебе.

Сильный порыв ветра заносит в сарай песок, и я пользуюсь этим, чтобы стереть напряжение с лица.

– От тебя пахнет морем. Обожаю запах моря, – говорю я.

Прижимаюсь головой к его груди, чувствую, как его тепло проникает ко мне в щеку.

– Мне надо проверить, все ли лодки на месте, – шепчет он.

Кладет руку мне на шею, целует, но так быстро, что я не успеваю ответить.

– Завтра позвоню, – говорит Юан.

Провожаю его взглядом, гляжу, как он удаляется, потом возвращаюсь к машине и еду домой.

Войдя, вижу, что дочери уже дома. Дейзи сооружает сэндвич, Элла ест кашу. Сбрасываю сапоги, прохожу на кухню в носках:

– Простите меня, девочки, не успела приготовить чай.

Обе стоят, места, чтобы сесть, не осталось. Элла притащила барахло, которое набрала на чердаке Моники, и разложила по всей кухне, завалила стол. Какие-то пыльные книги в твердых переплетах, поношенная одежда, целая коробка пуговиц, старые открытки.

– Кое-что можно продать на аукционе, через Интернет, – радостно сообщает она.

Я беру древнюю теннисную ракетку и замахиваюсь на нее.

– Это для коллекционеров, – защищаясь, заявляет она и отбирает добычу.

Среди этой рухляди я вдруг замечаю совершенно очаровательный серебряный браслет с брелоками. Изящная цепочка с замком в виде сердечек. Шесть брелоков свисают на равных промежутках между звеньями. Первый – в виде крошечного веера. В раскрытом виде с одной стороны можно прочесть выгравированное слово «España», а с другой «Malaga». Второй брелок сделан в виде уэльского дракона, третий – в форме прялки, четвертый – розы, пятый – ладьи викингов, как ее рисуют дети, а шестой – в виде гондолы. Совсем маленькой и вместе с тем идеально выполненной, с гондольером и сидящей на корме, взявшись за руки, влюбленной парочкой. В передней части по борту можно разобрать слово «Venice». В голове мелькает странная мысль, будто этот браслет мне почему-то знаком, будто я где-то видела его раньше. Верчу украшение в руке, пытаюсь вспомнить – и не могу.

– А что, Моника сказала, что и это можно забрать?

– Ага.

Элла покончила с кашей и теперь роется в холодильнике.

Я поднимаю браслет повыше:

– Элла, а она точно видела его?

– Да. Я же сказала! – В углу ее рта торчит соломинка для сока. – Дашь нам денежек на чипсы? – спрашивает она.

Я ощупываю прохладные серебряные брелоки.

– Возьми сама в кошельке. В моей сумочке возле двери. Возьми, чтоб хватило и поужинать на двоих. И на напитки тоже.

Нащупываю гондолу. Провожу пальцем по килю.

– А дома будем что-нибудь есть? – спрашивает Дейзи, наливая в миску воду для Мерфи. – Тебе что-нибудь принести?

Я качаю головой:

– Спасибо, я не буду. Что-то не хочется.

Вспоминаю про испорченный завтрак, про то, что говорил Эд, и к чему это привело. К горлу подкатывает комок. И вместе с тем нарастает злость. И глаза сами собой наполняются слезами.

За девочками с шумом захлопывается дверь, и я сажусь, совершенно обессиленная, ошеломленная сегодняшним поворотом событий. Хочется плакать, но я знаю, стоит мне только начать, и будет уже не остановиться, так что придется подождать, когда дочки лягут спать. Хотя Пол отсутствует, тень его чудится всюду, в каждом углу. Возле двери стоят его башмаки, возле умывальника бритвенные принадлежности, рядом со стулом книжка, которую он читал, с закладкой посередине. Мерфи слоняется по всему дому, ищет его и не может найти. Идет к нему в кабинет, снова выходит, поднимается наверх, в нашу спальню, снова вниз, на кухню. Наконец устраивается на коврике перед входной дверью и кладет морду на лапы.

Я держу браслет на коленях. Он все еще не дает мне покоя, буквально изводит. Откуда я его помню? Постепенно погружаюсь в дремоту, и, как ни странно, меня это успокаивает, я попадаю в чарующую область между сном и явью, где передо мной плывут и застывают, словно картинки на кинопленке, бессвязные мысли. Я успокаиваюсь еще больше, веки тяжелеют, как свинец, и я скитаюсь среди обрывков воспоминаний: вот наши девочки в младенческом возрасте, пухлые розовые щечки, толстые щиколотки, ноготочки – как розовые перламутровые раковинки; вот выходные в Нью-Йорке, Пол держит меня за руку, и мы прыгаем по Сорок второй улице через лужи то с тротуара, то на тротуар, опаздывая в театр; вот Юан сидит напротив меня в детской коляске, и Мо рассказывает нам, что мои глаза зеленые, как трава, а его глаза синие, как небо; вот мы с Эллой, выигрываем трехногий бег матери и дочери, обнимаемся, весело смеемся.

Далеко в прошлое уходят воспоминания, снова возвращаются обратно, и наконец этот поток приносит меня туда, куда мне надо. Вот оно, надо только крепче ухватиться… Глаза мои внезапно открываются. Я гляжу на браслет, лежащий на коленях. Кладу на ладонь. Сердце бухает как сумасшедшее, потом вдруг вообще останавливается. Я отчетливо помню, где видела его прежде.

Медовый месяц мы с Полом проводим на побережье Новой Англии. Обосновались на полуострове Кейп-Код, где погода для нас в самый раз. Каждый день одна и та же благодать – яркое солнце и легкий ветерок. Лучше не бывает. Мы подолгу гуляем по песчаным берегам, ездим на велосипедах по проселочным дорогам и тропинкам, посещаем множество маяков, стоящих, как часовые на страже, по всему побережью. В первый же вечер находим прибрежный ресторанчик, который сразу становится нашим любимым. Здесь подают блюда из морепродуктов, тут и треска, и морской гребешок, и лобстеры, и множество разных моллюсков, закутанных в морскую траву, запеченных на пару в ямах с горящим древесным углем и поданных с красным, накрытым влажной марлей жареным картофелем.

Мы много разговариваем, шутим и смеемся, каждое утро и каждый вечер занимаемся любовью. Сначала я очень стесняюсь, мне страшно освободить растущее во всем теле напряжение, я машинально подавляю его, но довольно скоро это проходит, организм пробуждается и раскрывается навстречу ему. Я то и дело трогаю его, щупаю, не могу удержаться, везде, где только можно. Мы с ним все время вместе. Например, едем на велосипедах на почту, он заходит, а я сторожу велосипеды. И уже через минуту не могу без него, изнываю, сама не своя. Он выходит, и я вцепляюсь в него, целую, причем долго, пока не проходит это состояние, пока я не успокаиваюсь. Ах, как мне хочется, чтобы наш медовый месяц длился вечно. Хочется остановить каждое мгновение, чтобы оно застыло, как желе, а самой забраться внутрь и любоваться им, вновь оживить ощущение полноты, когда кажется, что исполняются все желания, а ошибок прошлого словно никогда не существовало.

Нам очень нравится жить в Бостоне. У нас дом в пригороде, с садом и огородом. Пол занимается своими исследованиями в государственном университете с профессором Баттеруортом, у нас есть свой круг друзей, некоторые из них, как и мы, европейцы. Не проходит и года, как я поступаю в художественный колледж: начинает воплощаться в жизнь моя мечта стать живописцем.

Через четыре года семейной жизни мы начинаем предпринимать шаги, чтобы у нас родился ребенок. Теперь каждая ночь любви обретает особое значение: вот оно, это будет наш ребенок, в котором сольется частичка каждого из нас и возникнет совершенно новое, удивительное существо, новый человек. Первый месяц ничего не выходит, на второй месяц у меня задержка на две недели. Вдруг среди ночи я просыпаюсь, меня тошнит, у меня приступ рвоты. Звоню одной из замужних знакомых, она ведет меня к гинекологу. Я беременна, я вне себя от радости, неужели это действительно так, просто невероятно, я беременна!

Сообщаю об этом Полу, и он тут же падает на колени и обнимает меня, благоговейно гладит живот, а я хихикаю от щекотки. Пол – идеальный образец будущего отца. Первые три месяца регулярно утром и вечером у меня приступ рвоты. Пол носит мне в постель сухое печенье и некрепкий чай. Ходит по магазинам и готовит еду. Сопровождает меня, когда я в первый раз иду делать УЗИ.

– Ну и ну! – говорит врач, глядя то на меня, то на него.

С застывшими на губах улыбками мы ждем, не знаем, стоит ли улыбаться еще шире или наоборот.

– Ну вы, ребята, даете! Слышу, бьется сердечко, а потом, господи, другое! Не одно, а два, понимаете?!

– Близнецы, что ли?

Мы переглядываемся, потом смеемся, ну никак не удержаться, все еще не верим своим ушам: неужто правда? Потрясающе! Какая удивительная, какая радостная для нас новость!

Быть беременной для меня одно удовольствие. Такое чувство, будто я высиживаю некое чудо, даже два сразу. Я часами готова сидеть, пытаясь представить, какие они у нас будут, как будут выглядеть, как будут улыбаться и смеяться, как я стану прислушиваться к их дыханию. А когда они начинают во мне шевелиться, такое ощущение, будто бабочка крыльями машет, но проходит месяц, два, их движения становятся энергичней, это уже настоящие пинки, я даже икаю при этом, а растущий живот буквально сотрясается от ударов.

Но вот они рождаются. Дейзи и Элла. Проходит совсем немного времени, и я вижу, насколько они разные.

У Дейзи пухлые розовые щечки, просто кровь с молоком, и с ней мне удивительно легко. Она всем довольна. Взрослеть не торопится. Внимательно наблюдает за Эллой и учится на ее ошибках. Не она вечно стукается головкой о край журнального столика, не она ломает запястье, упав с куста бузины.

Элла – настоящая кошка. Требует внимания к каждому своему слову, видно, что она – хозяйка своей судьбы. Везде и всегда хочет быть первой. Раньше сестры начинает улыбаться, первая учится ползать, потом ходить. Первое ее слово – «папа», потом – «бака», то есть «собака».

– Знаешь, что я думаю? – говорю я Полу. – У нас должно быть шесть детей, не меньше. И жить мы должны в деревне. Где-нибудь на ферме, где есть куры, козы и…

Он только что вернулся домой и целует меня, чтобы я успокоилась.

– Ну-ну! Я с тобой согласен, конечно. Правда, есть одно «но». Мне пора подавать на профессуру. И еще кое-что…

– Что?

Я помогаю ему снять пиджак и вешаю его на спинку стула.

– Открывается вакансия, и ты знаешь где? В Сент-Эндрюсе! – Он берет меня за руку. – Ты бы не хотела обратно домой?

Я не отвечаю. Не знаю, что сказать. Я давно уже отказалась от мысли вернуться в Шотландию. Больше не считаю ее своим домом.

– Твои родители помогли бы тебе с девочками, – продолжает он. – Да и мои тоже. Скай не так уж далеко от нашего поселка. А там так здорово, можно приехать на выходные, порыбачить, погулять по холмам. Для детей лучше места не придумаешь.

Я понимаю, в его словах есть резон. Но вернуться? Не знаю, не знаю. В Новой Англии мы отлично устроились. Здесь я чувствую себя прекрасно, здесь я совсем другой человек, словно переродилась.

– Ну, что скажешь?

Он явно волнуется. Берет меня за руки, улыбается и ждет. Он так много мне дал в жизни! Мне очень хочется сделать ему приятное, отплатить хоть чем-нибудь.

– Если для тебя, для твоей работы это очень важно, можно попробовать, – говорю я.

Он кружит меня по комнате, мы падаем на диван, смеемся и начинаем строить планы.

Теперь, когда Пол уходит на работу, я собираю вещи. Раскладываю все по коробкам. И вдруг мне на глаза попадается эта фотография. Крупным планом на ней Пол и его первая жена, Марсия. Они стоят на крыльце Бюро регистрации актов гражданского состояния в Эдинбурге. Это было летом, и на ней легкое платье с короткими рукавами. Оба улыбаются, протянули руки вперед, демонстрируя обручальные кольца. И на запястье Марсии красуется серебряный браслет с брелоками. Два брелока мне отчетливо видны: это ладья викингов и гондола.

– Весной перед свадьбой мы с ней ездили в Венецию, – сообщает мне Пол в ответ на мой вопрос. – Я купил ей этот браслет на площади, там много всяких сувениров продается. Помню, пришлось даже немножко поторговаться.

– Очень красивый, – говорю я, проводя пальцем по изображению серебряной цепочки на фото. – А где он сейчас?

– Сам не знаю. Когда Марсия умерла, я отдал его Розе. Она постоянно его носила, правда, он был ей немного великоват. В скаутский лагерь тоже с собой взяла. – Он помолчал, потом пожал плечами: – Наверно, где-нибудь потеряла. Я несколько раз ходил туда, искал, но ничего не нашел.