Год назад Украина начала погружаться в пучину гражданской войны. Страна стремительно пробежала путь от сравнительно стабильного и благополучного общества к состоянию полураспада и разрушительного внутреннего конфликта. Финансово-экономическая система уничтожена, общество расколото на два непримиримых лагеря, а управляемость потеряна настолько, что дееспособное государство на Украине сегодня может быть восстановлено исключительно при помощи иностранной поддержки, предполагающей не только внешнее финансирование, но и внешнее управление. Понятно, что Россия не может игнорировать процесс погружения в хаос государства, имеющего с ней общую сухопутную границу протяженностью почти в две тысячи километров.

Россия и Украина связаны миллионами нитей. У них общее прошлое, общая культура, общая религия, общая Победа в 1945 году и общие жертвы на ее алтарь. Миллионы граждан России и Украины объединены родственными и дружескими отношениями. В таких условиях трагедия соседа воспринимается в России как собственная трагедия. Кроме того, украинский кризис несет явную и недвусмысленную угрозу дестабилизации России с возможным последующим повторением на ее территории, на новом уровне, украинских событий, включая фрагментацию страны. Эмоциональная реакция на геноцид, которому подвергается русский народ на Украине, и практичное желание потушить разгорающийся в доме соседа пожар прежде, чем он перекинется на твой дом, помноженные на глубинное, впитанное с молоком матери и закрепленное на генном уровне неприятие нацизма, определяют реакцию российского общества на украинские события.

Поэтому сегодня только совершенно далекий от политики человек в России не задается вопросами:

– Что случилось на Украине?

– Что случилось с украинцами?

– Почему началась гражданская война?

– Как мог на Украине прорасти и укорениться нацизм?

– Неужели власти Украины не видели, куда идет страна, не ощущали опасности, не пытались ей противодействовать?

– Почему нацистов на Украине не желает замечать Запад? Это политическая близорукость или принципиальная позиция?

– Почему, наконец, Россия, российские власти допустили развитие событий по такому сценарию?

– Что будет дальше?

К сожалению или к счастью, ответ на эти вопросы не находится исключительно в области российско-украинских отношений. Двадцать три года Украина наслаждалась независимостью. Чтобы понять, что такое двадцать три года с точки зрения государственного строительства, надо вспомнить, что СССР был образован 30 декабря 1922 года. Через двадцать три года, 30 декабря 1945-го, уже были побеждены Германия и Япония, закончены Великая Отечественная и Вторая мировая войны. Уже создана Организация Объединенных Наций, соучредителем которой, кстати, выступила и Украина, подписавшая Устав ООН на конференции в Сан-Франциско 26 июня 1945 года, на четыре месяца раньше Польши, ведущей сегодня Украину в Европу. В Европе по лекалам ялтинско-потсдамской системы уже обустраивались сферы влияния СССР и США. На Дальнем Востоке, в Маньчжурии, под прикрытием советских войск уже сформирована Объединенная демократическая армия Северо-Востока (будущая Народно-освободительная армия Китая – НОАК), которая в следующем году перейдет в наступление на позиции войск Гоминьдана и в 1949-м очистит от них материковую часть Китая. В 1947-м СССР заявит о способности создать атомную бомбу и спустя два года проведет свое первое ядерное испытание. Еще через восемь лет, в 1957 году, запуском советского первого искусственного спутника Земли начнется космическая эра.

А ведь в 1922 году СССР был разоренной страной, по которой только что прокатилась гражданская война, унесшая жизни нескольких миллионов человек, промышленность была практически уничтожена, а сельское хозяйство приняло полунатуральный характер, уровень жизни большинства населения опустился до предела выживания, по стране прокатывались волны голода, собиравшие дань миллионами смертей.

Путь от сохи до атомной бомбы – вот что такое двадцать три года. При этом надо учесть, что СССР все эти годы находился во враждебном окружении, что ему приходилось прорывать экономическую блокаду, что гражданская война в Средней Азии (в виде басмаческого движения) продолжалась до середины 1930-х годов. Что за пятнадцать лет между 1925-м и 1940-м СССР пережил три крупных военных конфликта: конфликт на Китайской восточной железной дороге (КВЖД), конфликт у озера Хасан и конфликт на реке Халхин-Гол, – а угроза внешнего вторжения не исчезала ни на один год, постоянно держа страну в напряжении и оттягивая дефицитные ресурсы на укрепление обороноспособности.

В первый год своей независимости Украина вступала десятой экономикой мира. На ее территории располагалось 40 % мощностей советского ВПК и 60 % тяжелой промышленности. Развитое сельское хозяйство позволяло не только полностью обеспечить продовольственную безопасность государства, но и активно экспортировать продукцию аграрного сектора. Сеть железных и шоссейных дорог, магистральных трубопроводов, несколько крупных незамерзающих портов не только полностью удовлетворяли потребности собственной внешней торговли, но и обладали практически неограниченным транзитным потенциалом. На Украине проживало пятьдесят два миллиона человек, в 1991–1992 годах демографическая динамика еще была позитивной, страна обладала высококвалифицированными трудовыми ресурсами, системой подготовки кадров для промышленности и сельского хозяйства, высокоразвитой научной базой. Наконец, охраняла все это добро миллионная группировка Советской Армии – самая крупная в СССР, вооруженная самым современным на то время оружием.

На данный момент население подконтрольной киевским властям части Украины, без потерянных Крыма (в составе Автономной республики Крым и города Севастополь) и Донбасса (в составе Донецкой и Луганской областей), составляет менее сорока миллионов человек и продолжает сокращаться в ускоряющемся темпе. Экономика уничтожена – по сути, пока еще работают только крупные, ориентированные на экспорт сельскохозяйственные предприятия, а также отдельные, не связанные в единый народнохозяйственный комплекс, промышленные объекты. Причем последних все меньше. В стране идет гражданская война, число убитых в которой исчисляется уже десятками тысяч. Разрушены десятки населенных пунктов. Сотни тысяч людей остались без жилья. Свыше миллиона человек покинуло территорию Украины, и этот процесс продолжается. Государство практически полностью обнулило свои социальные обязательства. Безработица растет взрывными темпами, а уровень жизни также быстро падает. Улицы столицы и областных центров контролируются не только и не столько официальными силовыми структурами, сколько боевиками разного рода добровольческих батальонов, по сути, незаконных вооруженных формирований. Законы действуют только формально и то не везде – Украина официально проинформировала ОБСЕ об отказе соблюдать права человека в зоне проведения так называемой антитеррористической операции (АТО). Следует отметить, что эта зона включает не только линию фронта гражданской войны и территории, контролируемые армиями Донецкой и Луганской народных республик (ДНР и ЛНР), но и оперативный тыл украинских войск на глубину 100–200 километров. Таким образом, в соблюдении прав человека официально отказано примерно десяти миллионам граждан Украины – четверти населения страны. Впрочем, с учетом того, что в далеких от войны Киеве или Тернополе за пост в социальной сети (по признанию официального украинского представителя, занимающегося обменом пленных в зоне АТО, генерала Рубана) могут арестовать и осудить, права человека реально не соблюдаются на всей территории Украины, подконтрольной киевскому правительству.

Понятно, что ответственность за такой провал при идеальных стартовых условиях независимости (в 1992 году украинское политическое руководство с удовлетворением констатировало отсутствие внешних угроз) не может не лежать на лидерах страны и ее политическом классе в целом. Много говорят о коррумпированности элиты, буквально разворовавшей страну. Но тут же возникает вопрос: почему пятьдесят два миллиона человек с упорством, заслуживающим лучшего применения, выдвигали именно таких управленцев?

При всей разнице методов управления и сложившихся управленческих традиций российской, белорусской и казахстанской элит, для них словосочетание «государственный интерес» несет ясную и однозначную смысловую нагрузку, в то время как для украинских правителей это в лучшем случае что-то из области фантастики.

Однако следует отметить, что, помимо неадекватности украинского политического класса реально сложившейся ситуации, его неспособности оценить риски, правильно выбрать приоритеты и последовательно претворять в жизнь избранный курс, были и объективные причины, по которым процессы, происходящие на Украине, принимали с каждым годом все более радикальный характер, а общая обстановка все сильнее дестабилизировалась. Ключевыми в данном случае были две проблемы:

– реально существовавший с первых дней независимости политический, экономический, конфессиональный, лингвистический, исторический раскол украинского государства на Юго-Восток и Запад с Центром, который украинская правящая элита так и не смогла ни преодолеть, ни микшировать, а идеологи государственного строительства лишь усугубили;

– постепенно возникавшее и нараставшее глобальное противостояние России и США, которое напрочь исключало украинский нейтралитет и возможность проведения заявленной вторым президентом Украины Леонидом Кучмой «политики многовекторности» и, наложившись на общую украинскую ситуацию, добавило к линиям раскола еще и проблему внешнеполитического выбора.

Чтобы здраво оценить уровень проблем и их взаимное влияние и взаимное же усиление, нам необходимо будет взглянуть на ситуацию шире и адекватнее и рассмотреть украинский кризис как важную и, возможно, даже решающую, но лишь составную часть системного глобального кризиса, начало которого прогнозировалось уже в нулевые годы. Кризис этот вышел на поверхность в 2008-м и с тех пор только нарастает, при этом он давно уже перешел рамки экономической депрессии и принял военно-политический характер. От прямого силового столкновения, аналогичного Первой и Второй мировым войнам, мир пока уберегает лишь наличие у России и США огромных ядерных арсеналов, делающих военную победу невозможной. Это, в свою очередь, означает, что возможности компромиссного урегулирования противоречий исчерпаны – в связи с нехваткой ресурсов, способных служить базой компромисса.

С переходом в феврале 2014 года кризиса на Украине в горячую стадию РФ и США (ядерные сверхдержавы) оказались непосредственно втянуты в него по разные стороны «линии фронта». Москва и Вашингтон активно оппонировали друг другу уже в ходе грузинского (пятидневная война 08.08.08) и сирийского (активная фаза в 2012 году) кризисов, но именно украинский кризис привел к явному и публичному формулированию цели противостояния как демонтажа политико-экономической системы оппонента, признающейся несправедливой и даже преступной (причем позиция России в отношении США отличается от позиции США по отношению к России лишь реактивностью и большей эмоциональной сдержанностью, но не по сути). Фактически сегодня противостояние зашло так далеко, что вопрос заключается не в том, как урегулировать ситуацию, а в том, кто выйдет из конфликта победителем и, соответственно, будет обустраивать и гарантировать новый мировой порядок.

Такой подход не исключает подробного разбора собственно ситуации на Украине. Наоборот, он позволяет отследить весь процесс постепенного скатывания значительной части украинского общества к нацистской идеологии, шедший незаметно даже не с 1992, а с 1989 года. Кроме того, появляется возможность сделать адекватный прогноз развития ситуации, то есть бросить взгляд в будущее, которое должно интересовать нас куда больше, чем самые интересные объяснения прошлого.

Почему же наиболее острый кризис на постсоветском пространстве возник на Украине? Почему не в Белоруссии, не в каком-нибудь другом государстве СНГ? Почему, например, не на Кавказе, где достаточно кризисных точек и временно замороженных конфликтов? Ведь еще в конце 1990-х Украина служила образцом стабильности по сравнению с любой бывшей советской республикой, а в 1991 году ее и вовсе называли «заповедником застоя», имея в виду полную лояльность местной элиты Москве, отсутствие серьезной структурированной оппозиции и инертность общественности.

В 1994 году на Украине состоялись первые в СНГ выборы, которые действующий глава государства (Леонид Кравчук) проиграл оппозиционеру (Леониду Кучме). Впервые в СНГ власть сменилась демократическим путем. Это происходило в тот момент, когда остальные постсоветские республики втягивались в военные конфликты: как гражданские (в Грузии это была ситуация в Южной Осетии и Абхазии, а также растянутый по времени государственный переворот – «война в Тбилиси» Иоселиани против Гамсахурдия; в Молдове – Приднестровье; в Таджикистане – война между «вовчиками» и «юрчиками», в России в 1993 году – противостояние между президентом Ельциным и Верховным Советом РСФСР, а также начинавшаяся Первая чеченская война), так и междоусобные (Армения и Азербайджан в Карабахе). В Средней Азии формировались автократические республики, возглавляемые пожизненными президентами, на Кавказе президенты Эльчибей и Муталибов (Азербайджан), а также Гамсахурдия (Грузия) были отрешены от власти в ходе государственных переворотов.

Единственной кроме Украины постсоветской республикой, в том же 1994 году мирным путем, в результате демократических выборов, сменившей руководителя, была Белоруссия (Кучма стал президентом Украины 10 июля, а Лукашенко президентом Белоруссии 20 июля 1994 года). Но в Белоруссии президент в 1994 году избирался впервые, до этого функции главы государства выполнял председатель парламента Шушкевич, а функции главы исполнительной власти – председатель правительства Кебич. То есть борьба шла за вакантный, никем не занятый, только что созданный пост. Кроме того, избранный на первых президентских выборах Александр Лукашенко руководит Белоруссией уже двадцать лет и уходить не собирается. За время его правления была изменена Конституция (с целью дать возможность Лукашенко править более двух сроков подряд), а также разогнан парламент, не желавший вносить соответствующие изменения в Основной закон. Правление Александра Григорьевича в Минске, безусловно, является эффективным, и президент опирается на поддержку народа Белоруссии. Но вот демократическим (с точки зрения соблюдения процедуры) его назвать сложно.

На Украине Леонид Кучма, также пытавшийся сохранить власть по истечении двух сроков президентства, пошел другим путем, маневрируя в рамках демократической процедуры. После того как попытка ограничить полномочия президента в пользу правительства и парламента (с тем чтобы Кучма мог править дальше уже как премьер, опирающийся на парламентское большинство) провалилась, на выборах 2004 года Кучма формально за власть не боролся – его не было среди кандидатов, а фаворитами президентской гонки оказались Ющенко и Янукович.

Таким образом, на рубеже веков Украину можно было без преувеличения характеризовать как государство с устойчивой демократической традицией. Страна неоднократно избирала парламент (причем со сменой правящего большинства) и готовилась в 2004 году, в соответствии с конституционной процедурой, сменить уже второго президента.

К этому времени недовольство населения высоким уровнем коррупции и нарастающим социальным расслоением общества было микшировано постоянно растущими (с 1998 года) экономическими показателями, обеспечивавшими медленный, но стабильный рост благосостояния, распространявшийся на все более широкие социальные слои. В принципе, развитие Украины укладывалось в модную теоретическую схему 1990-х, предполагавшую первоначальное падение жизненного уровня, вызванное «шоковой терапией» и необходимостью полной перестройки экономики, которое должно было компенсироваться опережающим ростом после окончания переходного периода. Экономический рост 1998–2004 годов как раз и подавался населению официальной пропагандой как свидетельство прохождения нижней точки кризиса, успешности реформ и мудрости украинского руководства, обеспечившего менее разрушительную «шоковую терапию», чем у соседей. В целом можно уверенно констатировать, что если социальные предпосылки для политического кризиса и последующей дестабилизации страны и существовали на Украине в середине 1990-х, то к 2002 году они были исчерпаны.

Тем не менее именно в ноябре 2000 года начался не завершенный до сих пор период дестабилизации Украины, приведший к цветным переворотам 2004 и 2014 годов, после которых сегодня под вопросом находится само существование страны.

Оценив с высоты сегодняшнего дня последовательность действий и мотивацию участников событий 2000–2004 годов, можно поразиться их алогичности.

На первом этапе, 28 ноября 2000 года, с подачи лидера Социалистической партии Украины Александра Мороза разворачивается так называемый кассетный скандал. Разоблачительный пафос несколько микшируется тем, что общественности хорошо известно: Мороз вот уже восемь лет мечтает о президентстве, выдвигается на каждых выборах, последние шесть лет активно борется с Кучмой, которого считает своим единственным серьезным конкурентом. После парламентских выборов 1998 года Мороз, в результате парламентских маневров и не без помощи Кучмы, потерял важный для себя пост Председателя Верховной рады. К Кучме он относится крайне негативно и не брезгует в своей борьбе сомнительными методами (в 1994 году во время президентских выборов обещал снять свою кандидатуру в пользу Кучмы в обмен на пост Председателя парламента, но, получив поддержку контролируемых Кучмой депутатов и добившись желаемого, обязательство не выполнил).

По инициативе Мороза публикуются диктофонные записи бесед в кабинете президента, из которых общество узнает то, что и так давно знает. А именно – что президент эмоционален, легко впадает в гнев, дает волю чувствам и активно использует ненормативную лексику. Также пленки свидетельствуют, что Кучма не стесняется оказывать давление на формально независимые ветви власти и что он, очевидно, является участником коррупционных схем приватизации государственной собственности.

Все это было известно и раньше. Объемы злоупотреблений не поражают воображение. Оппозиция – с учетом ее связей с экс-премьером Павлом Лазаренко, который был на тот момент арестован властями США по подозрению в коррупции и отмывании денег, а позднее отбыл срок в американской тюрьме, – воровала не только не меньше, но больше и беззастенчивее. Украинский менталитет предполагает, что каждый коррумпирован настолько, насколько позволяет его должность. На этом фоне Кучма кажется еще достаточно скромным. Ну и наконец, как было сказано выше, стабильно растущий четыре года подряд уровень жизни и уверенность в том, что наиболее тяжелые годы уже позади, не располагали к серьезным выступлениям против власти.

Тем не менее выступления состоялись. Поводом стало четко обозначенное на пленках недовольство Кучмы деятельностью журналиста Георгия Гонгадзе. Журналист незадолго до этого пропал, а позднее был найден убитым. Прямых доказательств причастности Кучмы к его убийству не было, но несколько неосторожных слов, произнесенных в гневе в адрес журналиста, позволили оппозиции публично обвинить президента, потребовать отрешения его от должности и суда над ним. Началась акция «Украина без Кучмы».

Старт данной акции знаменовал второй этап развития кризиса. Оппозиции несколько раз удавалось собирать довольно значительные по киевским меркам (до нескольких тысяч человек) митинги. Какое-то время власти, впервые столкнувшиеся с подобного рода активностью, были испуганы и парализованы, но сравнительно быстро пришли в себя, обнаружив, что общество как таковое, хотя и испытывает глухое недовольство, не готово к уличным протестам. На акции выходили преимущественно активисты оппозиции, а также сторонники радикальных организаций, в том числе неонацистского толка (ударную силу составляли боевики Украинской национальной ассамблеи – Украинской народной самообороны, УНА-УНСО), что вызывало настороженность в отношении оппозиции у большей части жителей столицы (тогда еще негативно воспринимавших неонацистов).

Пытаясь радикализировать и раскачать общественность, оппозиция, опираясь на боевиков радикальных неонацистских организаций, организовала 9 марта 2001 года штурм здания Администрации президента. Однако власть оказалась готова к такому развитию событий. Многочисленные камеры центральных телеканалов Украины дали в эфир картинку, не вызывавшую сомнений в агрессивных намерениях оппозиционеров, спровоцировавших конфликт с милицией. Силовики достаточно эффективно и без лишней видимой жестокости прекратили беспорядки, зачинщики были задержаны, девятнадцать человек предстали перед судом и получили серьезные сроки (от двух до четырех с половиной лет). Премьер Ющенко, который должен был (по версии оппозиции) стать исполняющим обязанности президента в случае досрочной отставки Кучмы, был отправлен парламентом в отставку 26 апреля 2001 года (28 апреля был подписан соответствующий Указ президента, но Ющенко продолжал исполнять обязанности главы правительства до 29 мая, когда премьером был назначен Анатолий Кинах). Оппозиция была политически разгромлена, дезорганизована, а кроме того, морально дискредитирована, поскольку еще 21 февраля 2001 года (за две с половиной недели до неудачного штурма Администрации президента) Ющенко – потенциальный лидер оппозиции и главный бенефициар намечавшегося переворота – совместно с президентом Кучмой и Председателем Верховной рады Иваном Плющом подписал так называемое письмо трех, в котором участники акции «Украина без Кучмы» были названы фашистами. Таким образом, заявленный лидер восстания против власти публично солидаризировался с властью, выступив против восставших.

Власть продемонстрировала решимость защищаться, оппозиция – неспособность защитить своих сторонников, а также трусость и откровенное предательство лидеров, и уличные акции пошли на убыль. Вплоть до 2004 года Украина пребывала в спокойствии. Окружение президента даже смогло переключить внимание значительной части общественности с вопроса о том, что конкретно говорил Кучма, на вопрос, кто и зачем совершал государственное преступление, организовывая многомесячную прослушку президентского кабинета, и только ли кабинет прослушивался. Взявший на себя ответственность за установку диктофона майор президентской охраны Николай Мельниченко доверия не вызвал. Его мотивация – «желал задокументировать незаконные действия президента» – не выдерживала критики, поскольку по роду своей служебной деятельности он в принципе не мог знать, о чем говорит президент с посетителями, а следовательно, не имел и оснований для каких-либо подозрений. Кроме того, у Мельниченко отсутствовала техническая возможность организовать прослушку, тем более организовать ее так, как он это якобы сделал – поместив диктофон под диван в кабинете. В ходе рутинных ежедневных мероприятий охраны прибор был бы тут же обнаружен. Да и сам Мельниченко не имел регулярного доступа в кабинет, необходимого для того, чтобы производить замену кассет с пленкой и элементов питания диктофона. Понятно было, что за историей с прослушкой стоит мощное иностранное государство, чья разведка свободно себя чувствует на Украине. Большая часть экспертов не сомневались, что прослушку организовали США. Впрочем, была сделана попытка обвинить и Россию.

Власти Украины свою официальную позицию не заявили, ограничившись намеками в адрес «заинтересованных внешних сил». При этом адресатами прозрачных намеков, в зависимости от конъюнктуры политического момента, поочередно становились Москва и Вашингтон.

Я столь подробно остановился на событиях, предшествовавших первому украинскому политическому кризису, закончившемуся первым оранжевым переворотом, по одной причине. Именно в тот период (2000–2005 годы) уходят своими корнями проблемы, сделавшие неизбежными события 2013–2014 годов. Именно тогда, в 2001 году, украинская власть впервые оказалась на распутье. Они могли довести мероприятия по прикрытой «кассетным скандалом» попытке государственного переворота до логического конца, публично вскрыв организацию прослушки президентского кабинета спецслужбами США, а также координирующую роль американского посольства в акции «Украина без Кучмы», испортить отношения с Западом, отказаться от «политики многовекторности» и сделать вынужденный, но неизбежный в такой ситуации выбор в пользу союза с Россией. Либо сделать вид, что ничего не случилось, и попытаться и далее проводить политику балансирования между Вашингтоном и Москвой. Тогда же на улицы в качестве ударной силы оппозиции впервые вышли неонацисты. Власти пришлось определиться со своим отношением к их организациям. Меры оказались половинчатыми. Жестко наказав полтора десятка боевиков, непосредственно участвовавших в драке с милицией, власть не приняла никаких мер к прекращению деятельности организаций, выращивавших и тренировавших этих боевиков, – при том, что данные организации не скрывали, что целью их деятельности является силовое свержение законной власти и изменение конституционного строя.

В этих условиях команда Леонида Кучмы не смогла адекватно оценить уровень угрозы. В попытке снять напряженность в отношениях с Соединенными Штатами Кучма пошел на усиление евроатлантической риторики (впрочем, параллельно должность потерял проамериканский премьер Виктор Ющенко). В 2002 году Украина присоединилась в качестве наблюдателя к ЕврАзЭС и вместе с Россией, Белоруссией и Казахстаном приняла участие в начавшемся переговорном процессе о создании Таможенного союза. Также начались переговоры о передаче газотранспортной системы Украины под контроль трехстороннего международного консорциума, представленного компаниями России, Украины и ЕС.

Это была попытка сохранить политику многовекторности в условиях, когда последняя больше не отвечала изменившейся международной обстановке. В момент прихода Кучмы к власти в 1994 году такая политика была оправданна – США, занятые на Балканах и Ближнем Востоке, и Россия, погруженная в собственные проблемы, не были тогда готовы к активной игре на украинском поле. Условно самостоятельная, равноудаленная от Москвы и Вашингтона политика киевских властей всех устраивала, тем более что прочные экономические связи Украины с Россией не только сохранялись, но даже укреплялись – к этому толкала необходимость обеспечить страну дешевыми энергоносителями и сохранить рынок сбыта бюджетообразующих предприятий. Заводы, производившие бесшовные трубы, предприятия ВПК, нефтепереработки и химической промышленности были, с одной стороны, главными потребителями российских нефти и газа, а с другой – ВПК и производство труб обеспечивали украинскую металлургию устойчивым спросом на внутреннем рынке (этот спрос, конечно, не покрывал все объемы производства, но служил демпфером на случай резкого изменения спроса или цен на международном рынке). В то же время заявленная еще в начале 1990-х в качестве приоритетной политика евроинтеграции, хоть и не сопровождалась более-менее последовательными шагами Киева, оставляла Вашингтону и Брюсселю достаточные возможности для укрепления собственного политического и идеологического влияния на Украине.

Однако в первые годы XXI века Россия начала проводить более активную и самостоятельную внешнюю политику, что вызвало резкое противодействие США. К этому времени на Украине (как и во всем СНГ) уже была сформирована база американского влияния, опирающаяся как на ориентированных на Вашингтон политиков, так и на широкий пул созданных и существующих на американские и европейские гранты общественных организаций. В условиях нарастающего расхождения интересов Москвы и Вашингтона, грозящего быстро перейти в формат конфронтации, Киеву было необходимо четко определиться с союзником. Балансирование, концептуально оформленное в политику многовекторности, чем дальше, тем меньше устраивало основных партнеров Украины. Причем если находившаяся на подъеме, но ограниченная в возможностях Россия была склонна к сохранению status quo – время играло на нее, то США было необходимо решить украинскую проблему в свою пользу раньше, чем их абсолютное доминирование будет поставлено под сомнение.

Безусловно, речь шла не только об Украине. США приступили к переформатированию всего СНГ (не случайно с 2003 года удачные и неудачные попытки цветных переворотов едва ли не ежегодно происходят на постсоветском пространстве). Но Украина была в этой схеме одним из основных звеньев. Она обеспечивала связь по линии Прибалтика – Молдавия – Кавказ. Отсюда создание ГУАМ – объединения Грузии, Украины, Азербайджана и Молдавии, политически представлявшего собой попытку создания санитарного кордона, отделявшего Россию от ЕС, а экономически ориентированного на обеспечение альтернативных путей доставки азербайджанских и среднеазиатских энергоносителей в Европу. Без контроля над системой украинских магистральных газопроводов эта схема не имела смысла.

В контексте изоляции России по своему геополитическому значению с Украиной мог сравниться только Казахстан, игравший в Средней Азии ту же роль, что Украина в Восточной Европе. Контроль над Казахстаном обеспечивал отсечение от России всех остальных постсоветских среднеазиатских государств, выход к которым Москва имела только через казахстанскую территорию. С учетом нефтегазовых богатств Средней Азии это также позволяло нивелировать роль России как поставщика энергоносителей. Но и здесь Украина играла ключевую роль – только она, контролируя (в тот период) до 80 % транзита российских энергоносителей в ЕС, могла, блокировав этот путь, стимулировать Брюссель к активному поиску прямого выхода на рынок энергоносителей Средней Азии. Напомню, что с начала 2002 года при активной поддержке США предпринимаются попытки реализации проекта газопровода «Набукко», который должен был вступить в строй в 2011 году и обеспечить поставку в страны ЕС в обход России до тридцати двух миллиардов кубометров среднеазиатского и азербайджанского газа. Сопоставив даты, легко заметить, что первая попытка цветного переворота на Украине – в рамках акции «Украина без Кучмы» 2000–2001 годов – непосредственно предшествовала запланированной активной фазе реализации проекта «Набукко». Кстати, окончательно «Набукко» был похоронен лишь к 2009–2010 годах (к концу правления Ющенко) и заменен сланцевым проектом, реализация которого также требовала отсечения Европы от российских энергоносителей.

Геополитические интересы США диктовали необходимость установления стопроцентного контроля над властями Украины и обеспечения их полной управляемости из Вашингтона. Леонид Кучма и его команда, стремившиеся проводить лояльную интересам США, но все же самостоятельную политику и не готовые бесплатно жертвовать экономическими интересами страны, больше не соответствовали потребностям американской политики. Поэтому провал попытки смещения Кучмы и замены его Ющенко в 2002 году не вызвал, как надеялись в Киеве, пересмотра намерений США, а лишь привел к некоторой отсрочке их исполнения. Неожиданно высокая степень прочности режима и его готовность к сопротивлению заставила Вашингтон лучше подготовиться и выбрать более благоприятный момент для атаки.

Необходимые условия сложились к 2004 году. У Кучмы заканчивался второй срок, и он больше не мог баллотироваться на пост президента. Изменения в Конституцию, которые позволили бы ему сохранить власть уже в качестве премьера, были провалены парламентом – при решающем голосовании не хватило двух голосов (не проголосовало несколько близких к Кучме политиков). Это, а также тот факт, что ориентированные на США украинские СМИ вели активную кампанию против поправок к Конституции, позволяют сделать однозначный вывод: провал трансформации украинской президентской республики в парламентскую в 2004 году был обеспечен США, поскольку изменение Конституции не вписывалось в схему готовящегося государственного переворота. Со снижением значения президентского поста в 2004 году оппозиции становилось не за что бороться, а очередные парламентские выборы должны были пройти только в 2006 году. США так долго ждать не могли, они и так уже вынужденно сдвинули переворот на четыре года (с ноября 2000-го на ноябрь 2004-го). Кроме того, контроль над одним-единственным суперполномочным президентом позволял решать проблемы быстрее и эффективнее, чем контроль над подотчетным парламенту правительством. Украинское парламентское большинство всегда было слишком фрагментированным, неустойчивым, раздираемым внутренними конфликтами и требовало слишком больших постоянных усилий для организации «правильных» голосований. При этом судьба важнейших законопроектов зачастую зависела от нескольких депутатов (иногда одного-двух), которые, осознавая значение своего голоса, выдвигали совершенно неприемлемые (в плане цены вопроса) условия своей лояльности.

Переворот 2004 года удался именно потому, что центральная власть за прошедшие три года значительно ослабла. Виктор Янукович, назначенный премьером 21 ноября 2002 года и с этой позиции вступивший в борьбу за пост президента, опирался на ресурс Донбасса (Донецкая и Луганская области). Днепропетровское окружение Кучмы находилось по отношению к нему в оппозиции, желая видеть следующим президентом своего представителя (предлагался Сергей Тигипко). Сам Кучма не оставлял надежды удержаться у власти, дискредитировав обоих главных кандидатов на выборах (Ющенко и Януковича). Янукович не обладал контролем над силовиками, не имел влияния на центральные СМИ, не пользовался популярностью в столице, в том числе в бюрократической среде. Раскол правящей элиты, измена и переход (до времени не афишируемый) значительной части ее представителей на сторону оппозиции, нерешительность Януковича, его неготовность напрямую опереться на своих избирателей и жестко отстаивать их выбор, двойная игра Кучмы – все это облегчило задачу мятежников. В 2004 году власть не проиграла, не пала под давлением превосходящей силы. Она просто не стала сопротивляться, добровольно капитулировав.

Партия регионов и Янукович тогда впервые предали своих избирателей, отказавшись возглавить протест Юго-Востока против киевского мятежа. Они удовлетворились гарантиями личной безопасности и неприкосновенности бизнеса. Тем самым они сократили базу своей внутренней поддержки, лишившись доверия части наиболее последовательных и радикальных сторонников, а также продемонстрировали внутриполитическим оппонентам и Западу, что в критической ситуации они склонны отступать под силовым давлением, отказываясь от ответа силой на силу. В критические дни ноября-декабря 2004 года была сформулирована идея «сшивания Украины», легшая в основу политической концепции Януковича и Партии регионов (ПР). Эта концепция связала антиоранжевые, антифашистские силы, оставила их дезорганизованными, лишила лидеров. Во внешнеполитическом плане это означало, что Партия регионов и Янукович будут и далее пытаться вернуться к исчерпавшей себя кучмовской политике многовекторности.

Таким образом, несмотря на сохранявшийся электоральный перевес антиоранжевых, антифашистских, пророссийских сил, стратегически и организационно оранжево-националистические силы выигрывали. Во-первых, их концептуальные политические положения, утверждавшие необходимость прозападного курса и возможно большего дистанцирования от России во внешней политике, а также строительства унитарного национального государства путем украинизации Юго-Востока в политике внутренней, полностью соответствовали взглядам их избирателей. Во-вторых, они опирались на гарантированную политическую, дипломатическую и финансовую поддержку Запада, в то время как их оппоненты из ПР добровольно отказались от институционализации союза с Россией. В руководстве Партии регионов и в окружении Януковича господствовало убеждение, что Россия никуда не денется и будет их поддерживать, а собственный избиратель все равно за них проголосует, поскольку других нет – выберут, так сказать, лучших из худших.

Очевидно, что Партия регионов могла прекратить свое существование как организованная политическая сила, а Янукович – навсегда быть выброшенным из политики еще в 2005 году. Первые репрессивные меры, предпринятые вновь избранными властями против нескольких знаковых фигур антиоранжевого лагеря (Борис Колесников, Евгений Кушнарев, Иван Ризак), посеяли панику в среде регионалов и привели к практическому сворачиванию партийной активности. Однако внутренние противоречия в среде пришедшей к власти оранжевой команды, слабость, интеллектуальная недостаточность и общая неадекватность президента Виктора Ющенко, амбиции премьера Юлии Тимошенко и секретаря Совета национальной безопасности и обороны Петра Порошенко, жадность ближайшего окружения президента, бросившегося «делить трофеи», резко повысили уровень коррумпированности государственных структур и столь же резко снизили популярность оранжевых лидеров в своей собственной электоральной среде, позволили фактически разгромленной Партии регионов возродиться.

Ющенко и Тимошенко, вступившие в схватку за власть, нуждались в сильном союзнике. Поскольку оранжевый электоральный спектр был поделен и позиции сторон оказались примерно равновесными, чашу весов могли перетянуть в чью-то пользу только избиратели Юго-Востока, естественным и, по сути, единственным представителем которых была Партия регионов. Из парламентских сил на этом же поле играла только Коммунистическая партия Украины (КПУ), но союз с ней был для оранжевых невозможен по идеологическим причинам. К этому времени основной электорат Ющенко и Тимошенко был настолько обработан националистической и антикоммунистической пропагандой, что любая попытка кого-то из лидеров блокироваться с коммунистами была бы воспринята избирателями как предательство и лишила бы соответствующего политика поддержки целевого электората. При этом оранжевые очень хорошо понимали важность такой поддержки.

Внутренние дрязги среди оранжевых позволили Партии регионов показать лучший результат на парламентских выборах 2006 года и даже составить коалицию с КПУ и переметнувшейся из оранжевого лагеря СПУ. Янукович стал премьером. Правда, уже к концу 2007 года он потерял этот пост в результате интриги Тимошенко, приведшей к неконституционным досрочным парламентским выборам. Но взаимное противостояние Ющенко и Тимошенко (вновь занявшей премьерский пост) только усилилось. Оранжевое большинство в новоизбранном парламенте практически перестало существовать сразу после объявления о его создании и утверждения правительства. Оба, и Ющенко, и Тимошенко, нуждались в поддержке Партии регионов, без которой не были способны провести в Верховной раде ни один закон. Их междоусобная борьба и перманентные переговоры каждого с Януковичем, тут же становившиеся известными широкой общественности, окончательно дискредитировали оранжевых вождей и создали условия для победы Януковича на президентских выборах 2010 года. Характерно, что эта победа (во втором туре Янукович выиграл у Тимошенко) была обеспечена примерно таким же отрывом, как во втором туре голосования на выборах 2004 года. Однако в этот раз никто президентство Януковича под сомнение не поставил. США не были готовы ко второму майдану. Необходимо было выдвинуть новых, не запятнанных скандалами лидеров, кроме того, Запад убедился в том, что Янукович не будет форсировать сближение с Россией.

В данных условиях его попытка вернуться к политике многовекторности устраивала Запад, поскольку обеспечивала необходимую для перегруппировки сил передышку. Кроме того, США и руководство ЕС резонно считали, что Янукович достаточно погрузился в навязанную частью собственного окружения (глава Администрации президента Сергей Левочкин, советник президента Анна Герман, представитель президента в Верховной раде Юрий Мирошниченко и другие высокопоставленные регионалы, которых в антифашистских кругах Киева называли «бандеровским подпольем в ПР») политику «сшивания Украины», предполагавшую евроинтеграционную риторику, чтобы выполнить те внешнеполитические задачи, которые оказались не под силу вечно грызущимся между собой и предающим друг друга Ющенко и Тимошенко.

От Януковича требовалось только одно – подписать соглашение об ассоциации с ЕС. Помимо ничего не значащих политических деклараций этот документ содержал положение о создании между Украиной и ЕС зоны свободной торговли. На самом деле речь шла исключительно о создании зоны свободной торговли ЕС на Украине и полном открытии украинского рынка для европейских товаров. Для получения доступа на европейский рынок украинские промышленность и сельское хозяйство должны были полностью перейти на стандарты ЕС, причем сроки перехода, предусмотренные соглашением, не соответствовали сложности проблемы. Финансирование вообще не предусматривалось. Между тем, по самым скромным подсчетам, только прямые дополнительные расходы украинского бизнеса на внедрение европейских стандартов должны были составить пятнадцать-двадцать миллиардов долларов США. Это без учета последующего удорожания продукции, а значит, снижения ее конкурентоспособности. У украинских властей денег на смягчение последствий подписания соглашения об ассоциации с ЕС не было. Первоначально Киев рассчитывал, что переход на евростандарты удастся профинансировать за счет традиционной политики многовекторности. Необходимые средства планировалось получить за счет резкого (в два раза) снижения цены на российский газ. 23 октября 2013 года тогдашний премьер украинского правительства, ближайший соратник Януковича Николай Азаров заявлял: «За последние три года Украина переплатила России за газ двадцать миллиардов долларов». Цифры полностью совпадают.

Однако украинское руководство не учло изменившуюся геополитическую ситуацию. Как было сказано выше, политика многовекторности исчерпала себя уже в начале нулевых годов, что было убедительно продемонстрировано неудачной попыткой цветного переворота в 2000-м и удачной в 2004-м. К 2010–2012 годам уровень конфронтации между Россией и США только повысился. К этому времени стороны уже столкнулись в горячих конфликтах в ходе «пятидневной войны 08.08.08» в Грузии, а также в до сих пор не завершенном сирийском кризисе (в 2012 году только демонстративное развертывание у сирийских берегов группировки кораблей российского флота и прикрывавшей их системы ПВО остановило агрессию США против Сирии). Время уступок Западу в расчете на будущее партнерство вышло, и Россия заняла жесткую позицию: скидка на газ возможна только в случае вступления в Таможенный союз.

США и ЕС также не собирались помогать Януковичу. Их интересовал лишь сам факт подписания соглашения. Дальше возникала классическая вилка: хочет Россия сохранить Януковича в качестве президента – пусть снизит цену на газ и позволит ему спокойно пройти выборы 2015 года. Не хочет Россия платить за украинскую евроинтеграцию – на смену Януковичу в 2015 году придет ярко выраженный прозападный политик, а на случай, если Янукович не захочет уходить, на весну 2015 года готовился очередной цветной переворот.

Янукович до последнего момента рассчитывал подписать соглашение. Однако ему нужны были гарантии финансирования переходного периода. Как только осенью 2013 года стало окончательно ясно, что Россия ничего не даст, украинское правительство обратилось к ЕС, который ранее туманно намекал на возможность оказания необходимой финансовой поддержки, с просьбой о выделении пятнадцати миллиардов долларов. Речь шла не о подарке, но о кредите. Евросоюз отказал.

Янукович и его команда оказались в безвыходной ситуации. Они прекрасно понимали, что без финансового демпфера подписание и начало реализации соглашения об ассоциации приведет к столь стремительному разрушению экономики и падению жизненного уровня, что вопрос о переизбрании на второй срок в 2015 году смешно будет даже поднимать – проблема будет усидеть в президентском кресле до 2015 года. От России ничего получить не удалось, а теперь еще и ЕС отказал в поддержке. Впрочем, Янукович, явно переоценивавший как собственные, так и своей команды интеллектуальный потенциал и дипломатические навыки, решил переиграть ЕС. Он справедливо полагал, что своей подписью под соглашением дарит Евросоюзу страну стоимостью минимум в добрый десяток триллионов долларов. На этом фоне отказ выделить жалкие пятнадцать миллиардов выглядел непозволительной жадностью. Янукович решил отложить подписание соглашения, прекрасно зная, что ЕС оно необходимо, как говорится, кровь из носу. В Киеве считали, что Европа, поняв, что бесплатно получить Украину не удастся, быстро найдет искомые миллиарды. Уверенность была так велика, что в правительстве Азарова даже начали говорить не о пятнадцати миллиардах долларов, а об аналогичной сумме в евро, собираясь дополнительно выиграть на курсовой разнице.

Евросоюзу соглашение об ассоциации с Украиной действительно было необходимо – в Брюсселе его планировали использовать не только для полного подчинения сорокапятимиллионного украинского рынка, но и для выхода через Украину на стосемидесятимиллионный рынок Таможенного союза. Еще более важной была политическая составляющая этого соглашения. В течение короткого срока предполагалось парафировать и подписать соглашения об ассоциации с четырьмя странами Восточного партнерства (Украиной, Молдавией, Грузией и Арменией) из шести. У Азербайджана с ЕС с 1996 года действует соглашение о партнерстве и сотрудничестве, кроме того, с 2004 года республика включена в Европейскую политику соседства, охватывающую помимо Восточного партнерства также государства Ближнего Востока и Северной Африки. Европейский союз экономически и политически подчинял стратегически важную территорию (для всех стран, подписывавших соглашения об ассоциации, это означало не только внедрение текущих экономических стандартов ЕС, но и обязательность соответствующих решений Еврокомиссии в дальнейшем). По сути, эти страны, не становясь членами ЕС и не получая соответствующих прав, принимали на себя все обязательства члена Евросоюза.

Руководящая бюрократия ЕС (Верховный представитель ЕС по иностранным делам и политике безопасности Кэтрин Эштон, Председатель Европейской комиссии Жозе Мануэл Баррозу, Европейский комиссар по вопросам расширения и политики добрососедства Штефан Фюле, Председатель европейского совета Херман Ван Ромпей; министры иностранных дел: Германии – Гидо Вестервелле, Польши – Радослав Сикорский, Швеции – Карл Бильдт) связала свои политические карьеры с этим качественным изменением Восточного партнерства, волной фактического расширения ЕС без принятия новых членов, захватом рынков западных государств постсоветского пространства и попыткой активной агрессивной экспансии на рынки стран Таможенного союза. Это был проамериканский и антироссийский сценарий. Однако время подписания и реализации соответствующих соглашений было четко выверено под цепь европейских и американских выборов (от выборов в Европараламент до выборов в конгресс США, не считая череды европейских национальных и местных выборов).

Предполагалось, что оглушительный успех Вильнюсского саммита Восточного партнерства (28–29 ноября 2013 года), на котором Армения и Украина должны были подписать, а Грузия парафировать соглашения об ассоциации, обеспечит соответствующим силам победу на выборах и будет способствовать продолжению и взлету карьеры указанных политиков. Однако в результате отказа Армении и Украины подписывать соглашения об ассоциации Вильнюсский саммит ознаменовался оглушительным провалом. В результате на сегодня из всех вышепоименованных лиц только Сикорский еще сохранился в Польше на вторых ролях, занимая почетную, но маловлиятельную должность маршала сейма.

Но все они ушли в 2014 году, а в 2013-м они еще руководили европейской политикой. Можно только представить, как они возненавидели Януковича за то, что этот украинский увалень, даже не понимая, что он делает, зачеркнул своим отказом их политические карьеры (для большинства навсегда), и как они стремились хотя бы к моральному реваншу, к банальной мести.

Ситуация на Украине в это время способствовала реализации реваншистских планов европолитиков. Общество было разогрето европропагандой Януковича, сторонники Таможенного союза и сближения с Россией не доверяли ни ему, ни Партии регионов в связи с неоднократными обманами избирателей. Сторонники евроинтеграции были шокированы отказом от подписания соглашения в последнюю минуту. Страсти бурлили. Скорее всего, все так и закончилось бы на уровне разгромных статей в прессе и недоуменных вопросов в кухонных беседах, но Янукович допустил еще одну, последнюю и роковую ошибку.

Как было сказано выше, руководящие посты в его окружении занимали представители «бандеровского подполья в Партии регионов». Они поддерживали тесные контакты с посольством США, участвовали в подготовке майдана на 2015 год, они, так же как их европейские контрагенты, связали свое политическое будущее с подписанием соглашения об ассоциации. Более того, некоторые из них (олигархическая группировка, обозначаемая на Украине как «группа Фирташа – Левочкина») перестроили свой бизнес, пользуясь служебным положением (Левочкин практически весь срок президентства Януковича был главой его администрации), предусмотрели в соглашении об ассоциации преимущества и защитные меры именно для своих компаний и готовились пожинать плоды – богатеть в тот момент, когда остальная Украина будет беднеть. В результате отказа от подписания соглашения их политическое и финансово-экономическое будущее оказалось под угрозой. Всех этих людей ждала судьба Эштон – Фюле – Баррозу – судьба простых зажиточных пенсионеров, что их категорически не устраивало. Первейший закон политики – со сменой вектора немедленно меняется команда. Те, кто реализовывал прошлую политику, не могут реализовывать новую. Янукович оставил на ключевых постах сторонников соглашения об ассоциации, отказавшись от соглашения об ассоциации. И они нанесли ответный удар.

Сейчас уже никто особенно и не скрывает, что майдан был спровоцирован Левочкиным. В принципе, большинству украинских политиков и экспертов это было ясно с первого дня. Тем не менее этот человек, уже начав нескрываемую силовую борьбу с президентом, еще полтора месяца сохранял за собой должность главы Администрации президента. Нерешительность и колебания Януковича, его неспособность нанести удар по сторонникам мятежа в собственном окружении, неготовность разогнать майдан, пока это можно было сделать быстро и бескровно, привели к тому, что Запад, который вначале, будучи неуверенным в реализуемости неподготовленного переворота, только наблюдал за происходящим, уже через две недели понял, что Янукович будет отступать и уступать, и перешел к активному открытому вмешательству.

На первом этапе ключевая роль принадлежала униженным и оскорбленным Януковичем европейским политикам. После того как переворот 21–22 февраля состоялся, а всю ответственность принял на себя ЕС, на сцену вышли США, отодвинув европейских союзников от управления развивавшимися на Украине процессами. Однако на всех этапах, после того как было принято решение вмешаться в украинский кризис, действия Запада были синхронизированы и согласованы, а за европейскими политиками постоянно незримо маячили США. Если же у Европы не хватало аргументов (как это произошло во время почти состоявшегося разгона майдана 10 декабря 2013 года), то США (в лице Нуланд, Байдена, Маккейна) на короткое время выходили и на авансцену.

В принципе, после того как ЕС и США открыто заявили о своей поддержке «восставшего народа», у Януковича не было практически никаких шансов удержаться у власти, не пролив кровь. А поскольку он не был готов взять на себя подобную ответственность, шансов сохранить президентское кресло у него не оставалось совсем. Более того, уже после того, как вмешательство Запада в украинский кризис стало откровенным, а курс на очередной цветной переворот несомненным, Янукович продолжал действовать в таком темпе и такими методами, будто имеет дело только с внутренней оппозицией и несколькими предателями в собственном окружении. Его реакция, и без того вялая и непоследовательная, банально запаздывала – он безнадежно проиграл инициативу.

Заканчивая главу, хочу обратить внимание читателя на то, что политика не детерминирована. Неудачная попытка цветного переворота в 2000–2001 годах свидетельствует о том, что все зависит от адекватности властей страны, их готовности исполнять свой долг и защищать Конституцию. В ходе переворота 2013–2014 годов украинская власть точно так же капитулировала, как капитулировала в 2004–2005 годах. Сами же кризисы, завершавшиеся переворотами или попытками переворотов, стали возможны в силу стечения объективных внешне– и внутриполитических обстоятельств, а также субъективных подходов к проблеме отдельных украинских и зарубежных политиков.

Все эти проблемы во всем их многообразии и сочетании мы попытаемся рассмотреть в следующих главах.

Итак, мы обозначили ряд субъективных факторов, которые, в сочетании с развитием общей геополитической ситуации, определили ход и исход украинского кризиса, начавшегося в 2000 году с первой неудачной попытки цветного переворота и завершившегося в 2014-м третьим по счету и вторым удачным цветным мятежом, в результате которого реальная власть на Украине перешла к неонацистским боевикам (при сохранении номинальной за олигархией), после чего началась гражданская война, а государство распалось. Нарастающая неадекватность украинской власти реальной действительности, ее неспособность трезво оценить меняющуюся геополитическую ситуацию и выработать соответствующую внешнеполитическую концепцию, неумение защищаться самой и защищать своих сторонников – все это были серьезнейшие предпосылки для успешности переворотов. Напомню, что когда в 2000–2001 годах власть проявила минимальную волю к сопротивлению, ей удалось сравнительно быстро и без проблем навести порядок в стране.

Важную роль также играло вмешательство Запада (порой завуалированное, а порой открытое) на стороне мятежников. Частично причины и приводные ремни этого вмешательства были рассмотрены в первой главе, но более подробно и системно мы разберем их в следующих разделах. Отметим только, что эффективное противодействие внешнему вмешательству во внутренние дела страны также является функцией власти, и руководство Украины имело куда больше возможностей для такого противостояния, чем, например, руководство Белоруссии или Казахстана. Более того, на старте Украина обладала наилучшими среди постсоветских стран позициями для защиты национальных интересов. Следовательно, постепенная утрата возможностей проведения суверенной политики, а затем и полная капитуляция перед Западом также на совести украинской правящей элиты, бездарно разбазарившей все возможности – как свои, так и страны в целом.

Однако элита формируется, выдвигается и наделяется властью обществом. И раз украинское общество долгие годы и десятилетия формировало свои властные структуры, следуя принципу негативного отбора, когда каждый следующий президент, министр, депутат, государственный чиновник оказывался хуже своего предшественника, это должно было иметь какую-то причину, какое-то логичное, непротиворечивое объяснение. Ведь даже после последнего переворота 2014 года, проходившего под антиолигархическими лозунгами и вплотную приблизившегося к состоянию антиолигархической революции, украинское общество допустило сохранение власти в руках олигархов – и те, кого привел к власти переворот, оказались много хуже (более коррумпированными, менее профессиональными) тех, кого переворот от власти убрал. Причем произошло это в условиях, когда государственные силовые структуры были дискредитированы, разложены и парализованы, на руках у населения оказались десятки тысяч единиц оружия, а введенная практика утверждения министров на майдане, казалось, давала возможность восставшим полностью сформировать органы управления из своих доверенных представителей. Тем не менее ничего подобного не было достигнуто. Даже после досрочных выборов президента и Верховной рады, после массового изгнания с должностей чиновников (зачастую виновных только в том, что они, в полном соответствии с европейскими нормами и традициями, находились на государственной службе при всех властях) реальная власть осталась в руках у олигархов и их ставленников. В том, что это устраивает Запад, никто не сомневается – ему значительно удобнее работать с компрадорским олигархатом, чем с более-менее народным представительством. Но ведь это устраивает и украинское общество. Иначе постпереворотная власть в Киеве просто бы не удержалась.

Мне представляется, что корень проблемы следует искать в начальном этапе формирования современной украинской государственности. Напомню, что в 1991 году на Украине прошли два референдума: 17 марта – о сохранении СССР и 1 декабря – о поддержке Декларации независимости Украины. На первом 90,02 % избирателей Украины поддержали сохранение Советского Союза (в среднем по СССР этот показатель равнялся 77,85 %). На втором 90,32 % (практически такое же количество) высказались за независимость. Впечатляющее изменение общественного мнения всего за восемь с половиной месяцев. Украинская политическая мифология объясняет такую смену настроений тем, что в августе, мол, в СССР состоялась попытка государственного переворота, известная как ГКЧП, и это побудило граждан Украины отгородиться границей от опасности коммунистического реванша.

Это неправда. Когда избиратели Украины в марте 1991 года высказывались в поддержку СССР, у власти в стране находилась КПСС, а Советский Союз не собирался отступать от социалистического строительства. Декларировалось исключительно стремление к большей внешнеполитической открытости, внутриполитической демократизации, а также к модернизации экономики. То есть население Украины явно не боялось коммунистического реванша. Когда же в декабре те же самые избиратели высказались за независимость Украины, ГКЧП давно канул в Лету, КПСС явно теряла власть, а демократия в СССР расцвела настолько, что с центральными союзными органами уже мало кто считался. Так что бояться опять-таки было нечего. Более того, если в Москве (на республиканском уровне РСФСР) сторонники демонтажа социализма явно побеждали, то на Украине власть, несмотря на запрет Коммунистической партии 30 августа 1991 года, чувствовала себя уверенно. В частности, об этом свидетельствует и тот факт, что на президентских выборах 1 декабря 1991 года (проходивших в один день с референдумом о независимости) победил бывший главный идеолог запрещенной КПУ, до сентября 1991 года второй секретарь ЦК КПУ, а после, вплоть до избрания президентом, – Председатель Верховного Совета Украины, выдвинутый на этот пост коммунистическим большинством, Леонид Кравчук. При этом следует отметить, что Леонид Макарович пользовался в парламенте поддержкой так называемой группы 239 – консервативно-коммунистического большинства, крайне настороженно, чтобы не сказать негативно, настроенного по отношению к горбачевской перестройке.

Согласитесь, как-то странно голосовать за независимость, чтобы избежать коммунистического реванша, и тут же избирать президентом консервативного коммуниста. В критические августовские дни ГКЧП Кравчук отметился тем, что в обращении к народу от имени Верховного Совета УССР ни словом не обмолвился о попытке переворота в Москве, а призвал народ Украины сосредоточиться на уборке урожая. Ситуация в Киеве настолько контролировалась советскими и партийными органами, что представители ГКЧП даже посчитали излишним вводить в город войска.

Агитация за голосование в пользу независимости на референдуме 1 декабря велась теми же советскими и партийными органами, теми же коммунистами, которые только что сами же запретили свою партию. Забавный момент заключался в том, что запретить деятельность КПСС украинский парламент не мог, поэтому Верховный Совет запретил КПУ, которая в поддержке ГКЧП замечена не была – иначе трудно объяснить сохранение всех ее членов на руководящих политических должностях.

В ходе агитации населению объясняли, что украинская независимость не против Союза – просто, опираясь на итоги референдума, республиканские власти смогут, мол, лучше отстаивать украинские интересы при реформировании СССР (новоогаревский процесс, предполагавший преобразование СССР в Союз Суверенных Государств (ССГ), был прерван, но не отменен ГКЧП). По версии украинских властей, референдум о независимости был нужен исключительно для того, чтобы в новом союзном государстве республиканские власти обладали большей хозяйственной самостоятельностью («чтобы в Москве не решали, чего и сколько сеять в Херсонской области») и в результате чтобы больше произведенной на Украине продукции оставалось для внутреннего потребления, а остальное обменивалось бы по более «справедливым» ценам. Не искушенному в политической экономии населению такой подход казался совершенно логичным. Мало кто тогда обратил внимание на то, что первое министерское назначение независимой Украины произошло задолго до декабрьского референдума и не имело никакого отношения к хозяйственной самостоятельности – 3 сентября 1991 года первым министром обороны Украины (вопреки действовавшей союзной Конституции) был назначен командующий воздушной армией, член военного совета Киевского военного округа генерал-майор Константин Морозов, очень скоро ставший в независимой Украине генерал-полковником. Его основной задачей стал перехват руководства расположенной на территории Украины миллионной группировкой советских войск. Вряд ли кто-то рассчитывал, что многонациональная армия в случае чего будет защищать независимость. Просто надо было дезорганизовать управление, чтобы не позволить в случае чего использовать ее против киевских сепаратистов.

Ну а дальше была Беловежская Пуща, в которой интересы Ельцина, Кравчука и Шушкевича (как бы они впоследствии ни валили вину друг на друга) совпали. Ликвидация союзного центра делала каждого из них полным, никому не подотчетным хозяином в своих владениях. Об этом свидетельствует и судьба СНГ, куда Казахстан и другие республики Средней Азии, внезапно узнавшие, что Союза больше нет, вынуждены были пробиваться с боем и где интеграционные инициативы Нурсултана Назарбаева, реализация которых позволила бы сохранить единое государство хотя бы в форме конфедерации, забалтывались Ельциным и активно гасились Кравчуком и Шушкевичем. Во всяком случае, во время собеседования при приеме на работу в МИД Украины я уже в сентябре 1992 года услышал от тогдашнего заместителя министра и одновременно начальника отдела политического анализа и планирования МИДа Бориса Тарасюка, что власти Киева считают СНГ не более чем механизмом цивилизованного развода. С момента подписания беловежских документов прошло всего девять месяцев, СНГ находился еще в стадии формирования, а концепция цивилизованного развода была уже принятым и устоявшимся взглядом украинской элиты.

Итак, в 1991 году правящая элита Украины воспользовалась вызванным ГКЧП и дискредитацией Горбачева политическим кризисом, в ходе которого центральные органы государственной власти СССР потеряли контроль над событиями, и, обманув украинских избирателей, получила народный мандат на независимость. Независимость делала украинскую власть полным и единоличным распорядителем всей государственной собственности УССР – а это была самая богатая советская республика с огромным потенциалом. Но было понятно, что обман скоро вскроется, а последствия роспуска СССР в экономическом плане будут плачевными: исчезновение в один день централизованного управления и планирования вело к разрыву хозяйственных связей, хаотизации финансового оборота и неизбежно имело своим следствием резкое скукоживание экономики, в свою очередь ведущее к обвальному падению уровня жизни населения.

Для сохранения не только независимости как таковой, но и собственных должностей, открывавших доступ к неограниченному обогащению, украинской элите необходимо было объяснить народу, зачем независимость нужна, то есть представить стройную, теоретически глубоко проработанную идеологию построения независимого украинского государства. Такой идеологией обладали только украинские националисты. Они, в свою очередь, были заинтересованы в союзе с посткомпартийной элитой, поскольку не обладали серьезной поддержкой в украинском обществе. Даже в перестроечную эпоху расцвета национальных движений в советских республиках украинские националисты вынуждены были назвать свое движение «Народный рух Украины за перестройку» (уже после суверенизации переименованный в просто «Народный рух Украины»), иначе – ограничившись только национальной идеей – они не могли рассчитывать даже на подобие массовости. Но и после этого совокупные усилия всех националистических организаций давали на первых выборах эпохи независимости 10–15 % голосов избирателей. Националисты оказывались в меньшинстве во всех органах власти и рисковали быстро скатиться в состояние абсолютно маргинальной оппозиции.

Но у них было два преимущества. Во-первых, только они действительно боролись за независимость Украины и выработали идеологию, объясняющую ее необходимость. Во-вторых, в электоральном плане они пользовались поддержкой хорошо организованных и компактно сконцентрированных территориально избирателей трех областей Западной Украины: Львовской, Тернопольской, Ивано-Франковской – исторической Галиции. Иными словами, у них была собственная территориальная база, для управления которой лояльность националистов союзнику много значила.

Союз с националистами нес для бюрократии еще одну проблему – исторически националистическое движение зарождалось и развивалось в австрийской (после Первой мировой войны польской) Галиции и, в силу ряда исторических событий, которые мы не можем подробно рассмотреть в этой книге (в частности, геноцида галицких русин-русофилов, организованного в 1914–1917 годах австро-венгерскими властями и поддержанного галицкими русинами-украинофилами), носило русофобский характер. Кроме того, его адепты перед Второй мировой войной приняли нацистскую концепцию построения государства-нации, подчеркивали свою идеологическую идентичность с гитлеровским национал-социализмом, а в ходе Великой Отечественной войны массово пошли на службу в диверсионные (батальоны «Нахтигаль» и «Роланд» абверовского полка «Бранденбург»), вспомогательные (шуцманшафтбатальоны), боевые (дивизия СС «Галиция») и карательные («бригада Каминского») части вермахта, полиции и СС. При этом, независимо от конкретной части и ведомственной принадлежности, они зарекомендовали себя на временно оккупированных территориях СССР не как солдаты (известен лишь один фронтовой эпизод, закончившийся быстрым и полным разгромом дивизии «Галиция»), а исключительно как каратели и садисты. Теми же «талантами» отметились и националисты, входившие в формально независимые парамилитарные формирования. Данных о потерях германских войск в столкновениях с такими националистическими «партизанами» нет, зато они воевали с советскими партизанами и вдохновенно резали мирное население (например, в ходе Волынской резни 1943–1944 годов). Практику террора против мирного населения националисты-бандеровцы применяли в Западной Украине и после войны, пока к 1956 году их боевые отряды не были полностью уничтожены. Понятно, что идеологические наследники Гитлера и бандеровских убийц не могли пользоваться в советской Украине популярностью и публичный союз с ними таил для посткоммунистической бюрократии опасность лишиться общественной поддержки.

Однако украинские националисты образца 1991–1992 годов оказались людьми властолюбивыми и компромиссными. Во-первых, они согласились не оформлять свой союз с властью публично, формально оставаясь в оппозиции, но по принципиальным вопросам поддерживая власть своими голосами, а также идеологически окормляя ее. Во-вторых, они признали необходимость временного очеловечивания своей идеологии и истории. В результате в начале-середине 1990-х годов самые матерые националисты даже не заикались о героизации Бандеры, Шухевича и других коллаборантов, слишком уж ярко отметившихся на службе Гитлеру. В тот же ряд нерукопожатных попали и дивизия СС «Галиция», и вспомогательные полицейские формирования. Кроме того, были искусственно разведены Организация украинских националистов (ОУН) и ее боевой отряд – Украинская повстанческая армия (УПА). Признавая за последней совершение военных преступлений, в том числе зверских расправ с мирным населением, националисты утверждали, что ОУН – чисто политическая организация; она не несет ответственности за эксцессы, связанные с УПА, так как занималась едва ли не исключительно народным просвещением. Далее утверждалось, что большинство украинских «партизанских» формирований вовсе не принадлежали к УПА (которая иногда сотрудничала с гитлеровцами, хоть и против своей воли) и воевали единственно за независимость Украины против двух преступных режимов: гитлеровского и сталинского. Здесь на руку украинским националистам сыграли перестроечные мифы десталинизации, которые приписывали СССР бессистемный всеохватывающий террор и насчитывали десятки миллионов жертв этого террора (которых в реальности оказалось меньше миллиона за двадцать восемь лет, с 1925 по 1953 год).

Иными словами, в глазах общественности националисты предстали эдакими гуманитариями, не стремящимися во власть, а озабоченными лишь восстановлением исторической справедливости да развитием украинской национальной культуры. С учетом ментальности постсоветского населения Украины даже историческая концепция националистов в первые годы независимости была старательно зачищена от русофобии. По их версии, украинский народ всю свою историю боролся за независимость против бессмысленно угнетавших его национальные чувства русских царей и советской компартийной иерархии. А все рассказы о ксенофобии националистов якобы не соответствуют действительности. Обычным гражданам, не способным критически оценить распространяемые националистами мифы, внушалось, что нет ничего плохого в том, чтобы любить свою родину (правда, при этом родина незаметно подменялась нацией и государством, основанным на примате нации), свой язык (правда, при этом русскоязычным жителям Украины, которые даже в 2008 году, по данным Института Гэллапа, составляли 83 % населения Украины, объясняли, что раз страна называется Украина, то и родной язык у них украинский), свою культуру (правда, из культурного наследия Украины вычеркивали не только Пушкина и Достоевского, но даже Гоголя с Булгаковым, заменяя их либо народными промыслами вроде вышиванок и пысанок, либо современными литераторами-графоманами и псевдохудожниками). Медленно, постепенно националисты отбеливали свое прошлое и вводили в моду альтернативную «украинскую культуру». С учетом постсоветской ориентации на Запад как на друга и учителя, который должен помочь быстро прийти к европейскому благосостоянию, националисты также подчеркивали украинское «западничество», выдавая свое колониальное второсортное положение в составе Речи Посполитой и Австро-Венгрии за глубокую интеграцию в европейскую культуру и приобщение к западным (общечеловеческим) ценностям.

Таким образом, на почве совместного интереса (правда, вызванного разными причинами) к сохранению внезапно, непредвиденно, вопреки народной воле возникшего украинского государства постсоветская бюрократия и националисты заключили стратегический союз, в модернизированном виде просуществовавший до сегодняшнего дня.

Бюрократия получила от националистов идеологию независимости. Оказалось, независимость нужна потому, что столетиями украинский народ угнетали московские власти, высасывавшие из него все соки, чтобы получить ресурсы, необходимые для строительства империи (империю они, понятное дело, создавали от врожденной агрессивности). На первом этапе националистические идеологи еще считали необходимым сделать реверанс в сторону русского народа, который так же страдал от имперских властей. Но чем дальше, тем больше акценты смещались и внимание акцентировалось на том, что это «рабская психология» русских позволила строителям империи не только угнетать их самих, но и использовать русский народ для угнетения окружающих. Получалось, что русские сами виноваты не только в своих, но и в украинских проблемах.

В свою очередь, националисты получили от постсоветской бюрократии контроль над гуманитарным блоком в правительстве. Они полностью подчинили своему влиянию воспитание и образование подрастающего поколения, культуру, науку, а также воспитательную работу в силовых структурах. Их влияние на формирование и развитие государственной идеологии было определяющим.

С течением времени к концу 1990-х, благодаря кучмовской коррупционной приватизации, сформировался и оформился организационно украинский олигархат. Олигархи быстро перехватили у бюрократии рычаги управления страной. Если до середины 1990-х бюрократия решала, кто будет олигархом, то к концу столетия уже олигархи решали, кто и какой пост займет в системе государственной власти. Союз с националистами перешел от бюрократов к олигархам в неприкосновенности. В конце концов, олигархам тоже надо было на чем-то основывать свое право на господство на этой территории, а бизнес-конкуренции со стороны российских коллег они боялись даже больше, чем украинские провинциальные бюрократы – конкуренции управленческих навыков со своими московскими товарищами.

Украинский национализм процветал под бюрократической опекой и на олигархическом финансировании. И, очевидно, продолжение такой политики на протяжении тридцати-сорока лет позволило бы полностью переформатировать Украину под националистические стандарты. Постепенность и ненавязчивость внедрения новых смыслов, ползучая украинизация всех сфер общественной жизни (когда изменения происходили настолько незаметно, черепашьими шагами, что даже последующий переход количества в качество не замечался большинством населения) позволяли избежать активного сопротивления русскокультурных жителей постсоветской Украины (имевших численный перевес) и внедрить новые смыслы в сознание уже следующего поколения, которое должно было составить активное большинство после 2020 года.

Однако успехи национализации сыграли злую шутку с националистами. Пока их было относительно мало, на всех хватало и государственных бюджетных субсидий, и хлебных должностей. Но к концу 1990-х из школ вышло первое воспитанное в националистическом духе поколение, и оно тоже захотело приобщиться к пирогу. Однако ресурсы ведь не резиновые, на всех не хватало. Поэтому, с одной стороны, возникла радикально националистическая оппозиция кучмовскому режиму, который (с точки зрения этих деятелей) недостаточно радикально проводил украинизацию. А с другой – молодые радикальные националисты начали обвинять старших товарищей в соглашательстве, предательстве заветов предков (забвении таких «героев», как Бандера и Шухевич), а также в коррумпированности и нежелании делиться государственными синекурами. Противоречие можно было разрешить либо путем деолигархизации власти (с разделом имущества олигархов между националистами), либо путем резкого усиления национальной составляющей в политике, предполагающего увеличение количества доступных националистам должностей.

Уже при Кучме в безраздельное владение националистов перешел МИД. Тогда же националистическая журналистская молодежь оккупировала ньюс-румы ведущих СМИ и сферу политического консультирования. Однако наиболее лакомые куски в виде министерств финансово-экономического блока, губернаторских должностей, таможни и прочего остались в руках олигархически-бюрократической верхушки. Олигархически-бюрократически-националистический консенсус начал давать трещину. Одновременно неформальное националистическое движение резко радикализировалось, открыто приняло нацистскую идеологию и стало оказывать давление на системные «цивилизованные» националистические партии, на «националистов с человеческим лицом», которые также были вынуждены, чтобы не потерять опору в массах, быстро радикализироваться.

В результате радикальные националисты принимали участие в качестве ударной силы уже в первом (неудачном) цветном перевороте 2000–2001 годов. Переворот 2004–2005 годов уже и вовсе базировался не только на антиолигархических («богатые должны поделиться с бедными»), но и на националистических («моя нация») и на антироссийских (противопоставление «российской креатуры» Януковича и «европейца» Ющенко) лозунгах.

Вот здесь и была пройдена черта, отделявшая ползучую, незаметную, не вызывавшую протеста русскоязычного населения украинизацию от агрессивной нацификации. В принципе, на Украине всегда боролись две концепции государственного строительства, две концепции внешнеполитической ориентации, две концепции культурного развития. Националистическая предлагала «европейский выбор» (интеграцию в НАТО и ЕС), полную (взрывную или постепенную – это частности) украинизацию всех сфер общественной жизни и создание государства-нации, в котором интересы гражданина подчинены интересам нации. Противоречие между европейской концепцией примата прав личности и украинской – примата прав нации украинских «европейцев» не смущало. Их вообще мало что смущает. Эта же концепция требовала создания унитарного государства и признания украинского языка единственным государственным.

Вторая концепция предлагала ориентацию на традиционную русскую культуру (естественно, обогащенную региональными южнорусскими, малороссийскими и галицийскими особенностями). Во внешней политике ее сторонники ориентировались на реинтеграцию (как минимум экономическую) постсоветского пространства и союз с Россией. Эта же концепция предусматривала создание федеративного государства граждан с двумя (украинским и русским) государственными языками.

В ходе всех украинских выборов большинство голосов оставалось за представителями пророссийской (как их называли националисты) части общества. Правда, избранные их голосами представители правящей элиты, невзирая на свои предвыборные обещания, оставались приверженцами олигархически-бюрократически-националистического консенсуса. И все же раз за разом обманываемые пророссийские избиратели не отступали от демократического процесса, выражая свою волю на выборах.

Когда напряжение внутри олигархически-бюрократически-националистического консенсуса достигло предела и для снятия противоречий понадобилась резкая радикализация националистической политики, демократические выборы перестали отвечать потребностям политического момента. В рамках демократической процедуры националисты не могли получить столько власти, сколько было необходимо для реализации их идей – банально не хватало голосов. Поэтому и понадобилась череда государственных переворотов. Тот, кто может получить власть демократическим путем, не испытывает надобности в мятеже. Только меньшинству для реализации своих политических идей нужна революция, большинство вполне способно действовать эволюционно.

Но переход националистов от плавной, в рамках формально действующих демократических процедур, ползучей украинизации к практике политического насилия вызвал стихийную мобилизацию русскокультурной (пророссийской) части Украины. Уже в 2004 году русская Украина была готова ответить силой на силу. Однако Янукович не решился использовать доставленные в Киев тысячи донецких шахтеров для разгона майдана по румынскому образцу, а радикальная позиция собравшихся на съезд в Северодонецке депутатов советов всех уровней оказалась не востребованной Партией регионов. Дезорганизованное, преданное политическими лидерами, не имеющее внятной идеологии и четкой политической цели пророссийское большинство вновь сделало ставку на очередные выборы. Горячей гражданской войны (правда, не столь кровавой и разрушительной, как нынешняя) в 2004 году удалось избежать, но холодная гражданская война с этого момента не затихала. Ожесточение сторон росло. Все предложения компромисса, исходившие от пророссийской общественности, отвергались националистами как неприемлемые.

Параллельно шла дальнейшая радикализация самих националистических движений. Именно в период 2005–2010 годов на политическую арену вышла из маргинальной ниши и укрепилась откровенно нацистская партия «Свобода» (до своего переименования в феврале 2004 года – «Социал-национальная партия Украины»), на выборах 2012 года, уже в президентство Януковича, получившая тридцать семь мест в Верховной раде. Открыто вели работу и другие нескрываемо нацистские организации, такие как «Тризуб имени Степана Бандеры», «Патриот Украины» etc., занимавшие маргинальную нишу, не участвовавшие в официальной политической борьбе, но исправно поставлявшие боевиков на мероприятия партий оранжевого спектра.

Следует отметить, что в информационном пространстве постепенно создалась среда, благоприятствующая легализации и отмыванию нацистских движений, оправданию их взглядов и методов работы. Свою роль в этом сыграло и воспитанное за годы независимости оккупированной националистами сферой образования молодое поколение, уже окончившее вузы, и личные взгляды тогдашнего кумира евроориентированной украинской общественности Виктора Ющенко, который всю свою активную деятельность на президентском посту посвятил популяризации идеи голода 1932–1933 годов исключительно как голодомора-геноцида украинской нации, а также оправданию и героизации украинских бандеровских коллаборантов, сотрудничавших с германскими оккупационными властями в годы Великой Отечественной войны. Но была и еще одна причина, определившая позитивное отношение большинства украинских СМИ к нацистской идеологии.

Подавляющее большинство украинских печатных СМИ, интернет-ресурсов, телеканалов, радиостанций и информационных агентств принадлежало олигархам. Их союз с националистами и постепенное замещение в редакциях и ньюс-румах старых советских кадров молодой националистической журналистской порослью, воспитанной в годы независимости, конечно, в значительной степени определяли формат вещания, но не предопределяли его. В любом случае украинский истеблишмент ориентировался на позицию Запада, и именно его мнение о допустимости тех или иных действий было решающим как для власти, так и для владельцев СМИ. Однако позиция Запада воспринималась в первую очередь как позиция США, действительно игравших ключевую роль в формировании отношения к Украине со стороны стран НАТО и ЕС.

Интересы США на Украине были понятны и прозрачны. Первоначально их устраивало стремление украинской элиты к сохранению нейтрального статуса, поскольку самой украинской элитой он понимался как максимальное отдаление от России и встраивание в европейские политические и экономические конструкции. После обострения отношений с Россией в начале 2000-х годов (вызванного как усилением региональных позиций России, так и укреплением российско-европейского экономического сотрудничества и налаживанием особых отношений Москвы с Парижем, Берлином, а затем и с Римом) США уже не могли удовлетвориться Украиной, мягко дистанцирующейся от России. Им была необходима Украина в качестве активного противника России, как главная составная часть, фундамент санитарного кордона, отделяющего Россию от ЕС и делающего невозможным их дальнейшее политическое и экономическое сближение. Очевидно, что достичь данной цели можно было различными путями. В конце концов, объективные интересы национальных экономик вели к серьезной конкуренции на внешних рынках, а также к периодическим таможенным конфликтам. Постоянным раздражителем были и объективные противоречия между продавцом (желающим снизить транспортные издержки) и транзитером (желающим больше заработать на предоставлении своих услуг) газа. В общем, США вполне могли сыграть с аполитичной ненационалистической украинской элитой, поддержать ее союз с умеренными националистами и в результате получить не менее надежного и не менее антироссийски настроенного союзника, не раздираемого при этом внутренними противоречиями.

Вашингтон, однако, предпочел не просто «не заметить» усиления политического влияния откровенно нацистских украинских сил, но и всеми силами поддержать их, отстаивая их «право на выражение собственного мнения» даже более активно, чем аналогичное право сексуальных меньшинств (возможно, потому, что последние не пользовались серьезной поддержкой украинского общества). Такая позиция США была вызвана не какими-то особенными сверхтонкими расчетами. Скорее наоборот – она оказалась в результате губительной для американских интересов на Украине, несмотря на все успешные перевороты, да и для самой Украины. Просто в США, как и в других странах, государственные органы стараются привлекать для определения своей позиции в отношении той или иной страны хорошо знающих ее специалистов. Последние не только консультируют чиновников, но зачастую и сами занимают руководящие посты в структурах, непосредственно занятых на соответствующем направлении.

После окончания Второй мировой войны США получили в наследство от Третьего рейха союз с бандеровцами. Почти сразу после победы началась холодная война. Бандеровцы, воевавшие на Украине против советской власти до середины 1950-х годов, были готовым материалом для сбора разведывательных данных в приграничной полосе, организации диверсий, провокаций etc. В конце концов их идеологи, руководители и некоторые сумевшие сбежать рядовые бойцы окопались в США – и стали специалистами по Украине, навязав американскому политикуму собственные взгляды. Они были тем более убедительны, что давно (на тот момент уже семьдесят лет) проживавшая в Канаде украинская община, также поставлявшая советников американскому истеблишменту, формировалась выходцами из Галиции (базового региона бандеровщины) и в целом разделяла взгляды беглых коллаборационистов. Вот только наиболее известные фигуры, определявшие в разные годы позицию США в отношении Украины: Пола Добрянски (заместитель госсекретаря США в 2001–2009 годах), Роман Попадюк (первый посол США на Украине), Кэтрин Клер Чумаченко (бывшая сотрудница Госдепа, а затем жена президента Украины Виктора Ющенко). Все они выходцы из семей эмигрантов с Западной Украины, бежавших в годы войны от Красной Армии. Они разделяли взгляды, исповедуемые украинскими нацистами новой волны, и формировали позитивное отношение к ним американского истеблишмента, в представлении которого как бандеровцы 1940-х – 1950-х годов, так и неонацисты 1990-х – 2000-х являлись «борцами за свободу».

Позиция США в данном вопросе стала определяющей и для европейской бюрократии, и для украинского олигархата. В результате весь массив финансового, идеологического, общественного, информационного ресурса, сосредоточенного на Украине (фонды, гранты, «неприбыльные общественные организации», «активисты-общественники», СМИ, экспертное сообщество), был сориентирован на отмывание неонацистов и даже (по возможности) их поддержку путем противопоставления их «народного» радикализма верхушечной коррупционности. Выпячивалась второстепенная социальная составляющая нацистских взглядов (кстати, присутствующая далеко не у всех групп) и микшировалась нацистская ксенофобская, тоталитаристская составляющая. Параллельно третировались сторонники союза с Россией – как «совки», отсталые, недостаточно продвинутые, обладающие рабской психологией. Сосредоточенный в столице «креативный класс», представляющий собой офисных хомячков и гламурных бездельников, получил четкое указание на новый модный тренд.

Но сила действия равна силе противодействия. По мере усиления пронацистских симпатий украинского медийного сообщества росли и антифашистские настроения никем не видимых и не слышимых миллионов пророссийских избирателей. Холодная гражданская война из СМИ все чаще выплескивалась на улицы городов. Все чаще происходили столкновения сторонников разных взглядов. Драки становились все ожесточеннее, тем более что с благословения владевших футбольными клубами олигархов нацисты получили возможность вести неограниченную пропаганду среди футбольных фанатов, всегда склонных, как Портос, «драться, просто потому что драться». На каком-то этапе стало понятно, что стороны уже дошли до готовности применить друг против друга оружие.

Последний фактор, послуживший расколу украинского общества, – конфессиональный. Начиная с XVI–XVII веков Западная Украина, и особенно Галиция, – вотчина греко-католической (униатской) церкви. На остальной территории Украины господствовало православие. С учетом относительной (в сравнении с общим количеством населения) малочисленности униатов православной церкви, может, и удалось бы удержать свою паству от радикального противостояния, но раскололось и украинское православие. Честолюбивый и беспринципный бывший патриарший экзарх Украины и митрополит Киевский и всея Украины Филарет (Денисенко), проиграв выборы Патриарха РПЦ ныне покойному Алексию II, не смирился, но, движимый чувством мести и оскорбленной гордыни, начал антицерковную интригу. Воспользовавшись тем, что власти независимой Украины искали рычаги для влияния на церковь, Филарет поддержал автокефалистское крыло в УПЦ и потребовал от Москвы признания ее полной самостоятельности (на тот момент УПЦ уже была дарована автономия). Не получив поддержки иерархов самой УПЦ и будучи лишен сана, он увел с собой незначительную часть приходов и считаных иерархов, объединился с неканонической Украинской автокефальной православной церковью и провозгласил создание Украинской православной церкви Киевского патриархата (УПЦ КП), в котором стал вначале заместителем патриарха, а затем, после странной скоропостижной кончины двух своих предшественников, патриархом. При поддержке украинских властей в президентство Кравчука Филарету (Денисенко) и его УПЦ КП удалось захватить некоторые приходы УПЦ Московского патриархата. УПЦ КП, являясь неканонической (ни одной православной конфессией не признанной) церковью, тем не менее была признана украинскими властями наряду с другими религиозными организациями. Понятно, что УПЦ КП заняла резко антироссийскую позицию. В результате раскол в украинском православии прошел по той же линии, что и в обществе. Московскому патриархату сохранил верность пророссийский избиратель, в то время как евроинтеграторы оказались прихожанами Киевского патриархата.

Раскол общества по этническому, лингвистическому, конфессиональному и территориальному принципам фактически определил будущую судьбу Украины.

Во-первых, он оказался значимее социальных противоречий по линии народ-олигархи. В результате социальный конфликт был подменен политическим конфликтом, которому искусственно придали этническую, лингвистическую и конфессиональную окраску. На деле многие «патриоты Украины» оказывались этническими русскими, родившимися и выросшими в России. Сторонники украинского моноязычия были неспособны ни слова произнести по-украински, поскольку владели только русским языком, а половина прихожан Киевского патриархата в ходе проведенного в 2010 году социологического исследования считали своим предстоятелем Патриарха Кирилла. Каждая из противостоящих сторон солидаризировалась со «своими» олигархами в борьбе с политическими оппонентами. Раскол углублялся фактом четкого территориального размежевания по политическим предпочтениям: пророссийские Юго-Восток и Крым и националистические Запад и Центр.

Во-вторых, в условиях относительного равенства сил ни одна из сторон не могла рассчитывать на полную победу. Националистический избиратель относился к пророссийскому примерно в пропорции 48 % к 52 % или 47 % к 53 %. По мере радикализации сторон конфликта и роста их непримиримости необходимый перевес любая из них могла получить, только заручившись внешней поддержкой. Отсюда постоянные обращения русской Украины к Москве с настойчивыми просьбами активнее вмешиваться в украинскую внутриполитическую жизнь и аналогичная ориентация националистов на США и ЕС. Правда, последних просить о вмешательстве не было необходимости. Они и так справлялись. Таким образом, Украина оказалась крайне восприимчивой к воздействиям внешних сил и даже в известной степени зависимой от этих воздействий. Если первоначально сформировавшиеся во внутренней политике предпочтения определяли внешнеполитическую ориентацию, то уже в 2004-м и тем более в 2013–2014 годах внешнеполитическая ориентация стала во многом определять и выбор стороны во внутриполитическом конфликте, и выбор языка, и выбор церкви.

По сути дела, именно олигархически-бюрократически-националистический консенсус, рассматривавший государство исключительно как механизм реализации собственных амбиций (неважно, финансовых, управленческих или идеологических) и навязывания их всему обществу (которое в данной схеме являлось не более чем лишним потребителем дефицитных ресурсов), и предопределил политику опоры на внешние силы для повышения своего веса внутри страны, характерную для украинской власти периода независимости. В конечном счете государственная независимость Украины превратилась в независимость финансово-политической элиты от народа. Начиная с 2004 года власть на Украине легитимируется не народным волеизъявлением на свободных выборах, но внешним признанием честности выборов и правильности выбора.

Понятно, что в ситуации полной зависимости от внешних источников легитимации, а также будучи ориентированной на проведение антинародной политики, украинская власть – независимо от персонального состава и политической (в том числе внешней) ориентации – неизбежно оказывалась в состоянии конфронтации с народом. Но рассмотренная в предыдущей главе особенность Украины как расколотого государства приводила к тому, что половина общества всегда рассматривала власть как меньшее из зол по причине ее идеологической близости и считала первоочередной задачей власти не формулирование и реализацию внятной экономической доктрины, не реформирование аппарата управления с целью адаптации его к выполнению актуальных задач, но продвижение неких идеологических концептов. Причем чем активнее и жестче взгляды одной из частей расколотой Украины навязывались всему обществу, тем большее понимание встречала власть у своей группы поддержки. «Своим» прощали все: неприкрытое воровство, наглые фальсификации, глупость, разгильдяйство, хамство, ложь, моральное разложение, непрофессионализм, – лишь бы они «в вере тверды были», то есть, не задумываясь о последствиях, внедряли в жизнь страны простейшие идеологические догмы, являющиеся символом веры собственного идеологизированного электората.

Эта особенность была очень хорошо понята и взята на вооружение политиками оранжево-националистического спектра, вся публичная политическая деятельность которых сводилась к поиску поводов для скандалов с обвинениями оппонентов в недостаточной украинскости и европейскости. В то же время «практики» из Партии регионов никогда не уделяли особого внимания идеологии, считая ее ненужной игрушкой, не приносящей никакой прибыли. Они спокойно, не скрываясь, не пытаясь оправдаться или найти уважительную причину, нарушали свои идеологические предвыборные обещания (экономические нарушали все), считая главным средством стабилизации режима сохранение уровня жизни широких масс и даже медленное, почти незаметное, но регулярное его повышение. Они оказались неправы. Повышение уровня жизни было столь исчезающе малым, что массы его не замечали, сохранение стабильности воспринималось обществом как должное, а вот идеологическая всеядность отвращала избирателей, постоянно, чем дальше, тем больше, сокращая электоральную базу. До поры до времени потеря электоральной поддержки не была критичной. Все равно на антиоранжевом фланге ПР и Янукович не имели альтернативы. Однако в ходе президентства Януковича, после 2010 года, ситуация быстро и драматически изменилась.

Для начала следует отметить, что в период своего президентства (2010–2014 годы) Янукович допустил те же ошибки, что и за два своих премьерства (2002–2005 и 2006–2007 годы). Во всех трех случаях оппоненту, делающему ставку на идеологически мотивированный электорат и выступающему именно с идеологических позиций, предполагающих вторичность экономических аргументов, Янукович и его команда пытались противопоставить конкретные практические достижения в сфере экономики и бизнеса.

При этом даже не просто не учитывался, но не понимался тот простой факт, что идеологически мотивированный избиратель мыслит иррационально. В его представлении экономическое благополучие достигается в тот момент, когда претворяются в жизнь идеологические догмы (все начинают говорить по-украински, по утрам петь гимн, днем ходить в вышиванке, а перед ужином стремиться в Европу). Ради достижения этого всеобщего счастья можно не только лишить гражданских прав, но и убить всех несогласных (что и происходит сейчас на Украине), поскольку именно они – «совки», «ватники», «колорады» – из-за своей неполноценности, вредности или на деньги Путина пытаются помешать настоящим людям пробиться в счастливое будущее, до которого рукой подать и где страна уже была бы, если бы не эти антиукраинцы.

Кстати, такое мышление не является украинским ноу-хау. Примерно так же мыслили люди, развязывавшие гражданскую войну в России ради светлого коммунистического будущего. Подставьте вместо «совка» и «ватника» буржуя, помещика, кулака, генерала, а вместо антиукраинца антисоветчика (кстати, в обоих случаях применяется термин «враг народа», только народ в одном случае советский, а в другом украинский) – и получите идентичную картину.

Я не случайно в первой главе отмечал, что Украину называли «заповедником застоя». Ее политический класс был слишком кондовым и консервативно-советским даже для горбачевских реформ. Перекрасившись после 1991 года из коммунистов в националисты, украинские элитарии абсолютно не изменились, как не изменилось и украинское общество. На смену красному флагу пришел желто-голубой, герб с колосьями сменился тризубом, гимном стала «Ще нэ вмэрла», а ЦК КПУ переименовали в Администрацию президента. Остальное осталось без изменений, вплоть до требований к КГБ (переименованному в СБУ) «разобраться» с сомневающимися в правильности «единственно верного курса». Разве что курс на построение коммунизма был переименован в курс на евроинтеграцию – а так все по-прежнему, включая обещания «каждому по потребностям». Проще говоря, на Украине общество «совков», возомнивших себя националистами, приступило к борьбе с «совком», заклеймив как «совков» своих оппонентов.

Понятно, что такое общество, желающее получить все, сразу и без усилий, было абсолютно неспособно воспринимать экономическую аргументацию и оценивать планы правительства, рассчитанные на долгосрочную перспективу. Конечно, Янукович и его окружение воровали. Но воровал весь политический класс Украины. Оранжевые воровали так же вдохновенно, как регионалы. Люди и в оппозицию-то уходили лишь потому, что их от кормушки оттерли. При этом, когда у власти находился Янукович с командой (хоть в качестве премьера, хоть президента), они воровали «с прибылей», то есть следили за тем, чтобы минимальные социальные обязательства выполнялись, а уровень жизни как минимум не падал. Все три прихода к власти оранжевой команды – в любой конфигурации – моментально приводили к обвальному падению жизненного уровня и столь же впечатляющему росту уровня коррумпированности государственных органов. Если до конца 2004 года при Кучме – Януковиче стандартный откат составлял 30 % от суммы финансирования, то уже в 2005 году, в начале правления Ющенко, он вырос до 70 %, а в 2009 году, к концу его президентской каденции, достиг 90 %. И если экономический обвал и провал социальной сферы 2008 года еще можно списать на мировой кризис, то в 2005 и в 2014 годах вина целиком лежит на правительственной команде. Тем не менее, как уже было сказано, избиратели прощают этим людям воровство и непрофессионализм, потому что они «свои» – говорят «правильные» слова и репрессируют (а теперь уже и просто уничтожают) политических оппонентов.

У Януковича была своя идеологизированная группа поддержки, которую можно условно определить как антифашистский электорат. В нее входили и коммунисты, и православные монархисты, и сторонники сохранения Украины в качестве независимого государства, и сторонники ее возвращения в состав России, но всех их объединяли две вещи: резкий антинационалистический настрой и признание необходимости союза Украины с Россией и активного конструктивного участия во всех интеграционных проектах, развивавшихся на пространстве СНГ. Естественно, что эта группа также выступала за двуязычие и за федерализацию Украины. Кто-то считал, что таким образом можно сохранить украинское государство, а кто-то – что удастся избежать гражданской войны и провести развод Запада и Востока Украины цивилизованно, как Чехии со Словакией. Эта группа поддержки Януковича, как и ее оранжевые оппоненты, также отдавала приоритет идеологии перед экономикой и склонна была терпеть клептоманию семьи и окружения Януковича в случае, если бы были выполнены предвыборные обещания и начата жесткая борьба с национализмом. Правда, практицизм в данном идеологическом выборе тоже присутствовал, поскольку вступление Украины в Таможенный союз (как следствие пророссийского внешнеполитического выбора) действительно решало многие экономические проблемы страны и позволяло повысить уровень жизни. Тем не менее и в этом случае мы имеем примат идеологии по отношению к политической и экономической практике.

Обопрись Янукович на своего идеологизированного избирателя, начни он выполнять предвыборные обещания – и переворот был бы невозможен. Во-первых, в поддержку президента на улицы вышли бы десятки и сотни тысяч людей. Во-вторых, что более важно, выполнение предвыборных обещаний предполагало разгром неонацистских партий и организаций и введение запрета на их деятельность еще в 2010 году. Также предполагалась зачистка от националистов информационной сферы и сферы образования, прекращение государственной поддержки националистических культурных и научных проектов, направленных на ментальное переформатирование украинского общества, изъятие из школьной программы националистических концепций украинской истории. Одним коротким ударом националисты были бы лишены годами выстраиваемой (с иностранной поддержкой) инфраструктуры боевых организаций, а также двадцатилетнего господства в информационно-образовательной сфере, позволявшего им не только внедрять в общественное сознание собственные идеологические концепты, но и быстро мобилизовывать своих сторонников (в том числе более чем стотысячные студенческие массы столицы), а также (в моменты противостояния) господствовать в информационной сфере, транслируя в умы сограждан собственную версию событий.

Однако с подачи части своего окружения, причем той части, которая уже успела его предать и уже работала с американцами против него (пока еще на перспективу), Янукович принял концепцию «сшивания Украины». Он, судя по всему, искренне верил, что сможет войти в историю как единственный президент, которому удалось примирить Запад и Восток на основе общих ценностей.

Механизм был выбран логично, но неверно. Янукович и/или его советники правильно оценили стратегическую важность Украины и для Запада (США и подконтрольной им евробюрократии), и для России. В результате была избрана выжидательная тактика – Киев выставлял себя на торги и предлагал Москве и Брюсселю посоревноваться, кто больше заплатит. При этом безусловная лояльность никому не гарантировалась. От России требовали снижения цены на газ в два раза, но отказывались даже обсуждать возможность вступления в Таможенный союз. С Брюсселем были готовы подписать соглашение об ассоциации, не читая (его реально никто, кроме заместителя министра экономики Валерия Мунтияна, в украинском правительстве не читал), поскольку не собирались выполнять (именно так: «А мы его выполнять не будем», – ответил премьер Украины Николай Азаров на недоуменный вопрос советника президента РФ Сергея Глазьева, поинтересовавшегося, как же собирается Украина жить, работать и торговать на таких кабальных условиях).

Проблема заключалась только в том, что при сохранении перманентно растущих цен на газ – что было неизбежно, поскольку продолжал действовать контракт, подписанный Юлией Тимошенко, – экономика Украины разрушалась раньше, чем Янукович успевал реализовать сомнительные политические бонусы от подписания соглашения об ассоциации. В условиях же закрытия Таможенным союзом своих рынков попытка дотянуть до выборов 2015 года без серьезного падения экономических показателей, доходов бюджета, а значит, и жизненного уровня населения была обречена. Это стало окончательно ясно после российской «отработки действий таможни в условиях вступления в силу соглашения о зоне свободной торговли между Украиной и ЕС», являвшегося составной частью соглашения об ассоциации. Фактически запаса прочности украинской экономики хватило на полтора-два месяца. Сразу после этого Янукович бросился за деньгами в Брюссель, затем в Пекин, а когда понял, что не дадут нигде, кроме Москвы, отложил подписание соглашения об ассоциации и получил необходимые режиму для выживания кредиты от Путина – но на российских условиях, о чем красноречиво свидетельствовали печальные лица украинской делегации и лично Януковича во время подписания 18 декабря 2013 года документов в Кремле.

Таким образом, позиция выжидания в международных отношениях была ошибочна. И Западу, и России Украина была необходима определившейся (лучше как союзник, но можно и как враг). Время «многовекторности» давно прошло – все в один голос клялись уважать свободный выбор свободной страны, но требовали этот выбор сделать. Собственного, внутреннего украинского ресурса было недостаточно, чтобы пережить сложную геополитическую обстановку в режиме автаркии (самоизоляции) и вновь развить международную активность, когда ситуация станет более благоприятной. Чем дольше тянул время Янукович, тем слабее становилась Украина финансово и экономически, а значит, тем более жесткие условия можно было продиктовать ее руководству.

Равным образом была ошибочной и внутриполитическая линия на «сшивание» страны. К этому моменту холодная гражданская война шла уже слишком долго, позиции сторон были известны, как известна была и невозможность компромисса. Решение лежало либо в плоскости силового подавления одной из сторон конфликта, либо в плоскости цивилизованного развода с Галицией (возможно, с шестью-семью западноукраинскими областями). Бескровное силовое подавление бандеровщины в 2010 году было еще возможно (Западная Украина не располагала достаточным ресурсом для организации полноценного сопротивления). Однако было понятно, что глухое недовольство и саботаж (в том числе на уровне региональных органов власти и местного самоуправления) будут в данном регионе сохраняться и постоянно создавать напряжение в масштабах всей страны. Националисты ждали бы только подходящего момента для полноценной дестабилизации внутриполитической жизни.

Янукович не был готов ни к длительной упорной борьбе с националистическим подпольем, ни к принятию на себя ответственности за сепарацию Западной Украины. Поэтому, опасаясь националистической политической активности, имея преувеличенные представления об их реально существовавших на тот момент возможностях, свою политику «сшивания Украины» он начал строить на базе националистических концептов. Была сделана попытка завоевать симпатии националистов путем возвращения к тактике ползучей украинизации времен Кучмы.

Однако такая тактика уже не устраивала радикальных националистов. Тем более не готов был молча мириться с ней разбуженный и радикализированный цветным мятежом 2004 года и последовавшим националистическим правлением Ющенко пророссийский актив, мнение которого было существенным для формирования позиции примерно четверти базовых избирателей Януковича. В условиях минимального перевеса пророссийского электората над националистическим потеря этих избирателей лишала Януковича шансов на чистую победу на выборах 2015 года. Что же касается возможных фальсификаций, то на этот случай США, при попустительстве украинских властей, готовили новый майдан.

По сути, Янукович отсек от себя обе группы лидеров общественного мнения, формировавшие отношение к нему двух основных групп избирателей расколотой Украины. Причем если националисты и так никогда бы не поддержали Януковича (он для них с 2004 года был воплощением зла), то от поддержки пророссийского актива он отказался сам.

Традиционная ставка на то, что коренной электорат все равно поддержит (потому что больше некого), также оказалась ошибочной. По мере углубления Януковича и Партии регионов в тактику «сшивания Украины» начали проявлять активность и набирать вес левые и пророссийские организации, относившиеся к маргинальной части политического спектра, вытесненные туда регионалами. Избиратель начал постепенно оттягиваться к ним. Ответом власти стало силовое (в том числе при помощи нацистских боевиков), административное и уголовное давление на пророссийские партии и организации. В результате снизить общественную активность удалось, но идеологизированный пророссийский избиратель окончательно отвернулся от Януковича, заклеймив его предателем, каковым он, по сути, и являлся. Соответственно, тотальная коррупция, в которой президент Янукович, его старший сын Александр и друзья последнего играли ведущую роль, не находила оправдания в глазах потенциальной группы поддержки. Маркер «хоть вор, но свой» не работал, зато в полную силу заработал маркер «не только вор, но и предатель».

Пока Янукович готовился подписать соглашение об ассоциации с ЕС, его разрыв с собственным электоратом не был критичным. Украинские евроинтеграторы не могли выступать против власти, которая интегрировалась в ЕС успешнее, чем они сами, а Европа и США до выборов 2015 года не были готовы поддерживать выступления против правительства, проводившего прозападную линию и настолько упорно ругавшегося с Россией из-за цены на газ, что в 2013 году (последнем полном году президентства Януковича) русофобская пропаганда в украинских СМИ велась более активно, чем в период националистического президентства Ющенко. Собственные обманутые избиратели, включая идеологически мотивированный актив, были дезорганизованы, лишены лидеров. Перспективы создания партии, альтернативной Партии регионов, были заблокированы силовым путем (средствами МВД, Минюста и Генпрокуратуры). Складывалась иллюзия полного контроля Януковича над страной, развязывавшего ему руки для любого внешнеполитического маневра.

При этом на деле власть провисла, потеряв точку опоры уже в 2012 году. С этого момента она чем дальше, тем больше опиралась только на силовой ресурс. А на штыках, как известно, очень неудобно сидеть. По крайней мере, для того чтобы усидеть, надо быть готовым эти штыки использовать при первой же угрозе. Именно использовать по назначению (как на Тяньаньмэнь), а не пугать ими (как делал Янукович три месяца). Нереализованная вооруженная угроза всегда оборачивается против угрожавшего, независимо от того, угрожаете вы пистолетом бандиту, дубинками ОМОНа хулиганам или пулеметами восставшим. Во всех случаях, если, достав оружие, вы не готовы его немедленно применить, оно будет отобрано и использовано против вас. Достал пистолет – стреляй; не можешь выстрелить – не носи оружие вообще.

Все основные политические группы были настроены по отношению к Януковичу враждебно. Националисты не могли простить ему Харьковских соглашений 2010 года, продливших пребывание российского Черноморского флота в Крыму до 2043 года (то есть навсегда). Своих избирателей он предал, начав заигрывать с националистами. Политически индифферентные обыватели ненавидели Януковича за неприкрытое воровство и демонстративную безвкусную купеческую роскошь его резиденций. Олигархи опасались постоянно растущих аппетитов президентской семьи, не брезговавшей отнимать бизнес даже у «своих». Наконец, высшая бюрократия была недовольна тем, что президент (в ее понимании, первый среди равных) относится к ней как к обслуге, что нарушается процедура прохождения сигнала, а соответственно исчезают и источники доходов тех должностей, которые позволяют этот сигнал сопровождать или гасить.

В общем, к концу 2013 года довольных правлением Януковича в стране не было – если, конечно, не считать членов его семьи и ближайшего окружения.

При этом Партия регионов – политическая опора президента, обязанная обеспечивать его обратную связь с народом и с различными группами влияния, оказалась неспособна выполнить эту функцию. Обнаружив, что Янукович падок на лесть и не любит выслушивать неприятную правду (вас не накажут, просто не будут слушать и больше не пригласят), министры, советники, депутаты со временем стали докладывать президенту исключительно то, что он желал слышать. Более того, старались угадать и сработать на опережение, выполнив даже невысказанное желание. То, с каким вдохновением регионалы финансировали и информационно поддерживали нацистских боевиков, которые их же потом и свергли, – лучшая иллюстрация их абсолютной неадекватности и зависимости от самого сумасбродного пожелания Януковича. Регионалов предупреждали, что, финансируя нацистов, они выращивают своих могильщиков. Многие из них сами понимали, насколько опасна эта игра. Но Янукович верил, что на выборах 2015 года он будет выигрышно смотреться как борец с им же выращенным нацизмом, верил, что нацисты у него ручные, и все его соратники «плакали, кололись, но упорно лезли на кактус», продолжая наперегонки друг с другом наращивать информационную и финансовую накачку неонацистов.

В этих условиях удивительно не то, что власть, полностью контролировавшая политическую жизнь страны, опиравшаяся на гигантский, по украинским меркам, аппарат подавления (свыше трехсот тысяч человек только в структуре МВД, не считая прочих силовиков), отлично информированная о планах и составе мятежников, внезапно рухнула под напором десяти-двадцати тысяч неонацистских боевиков (из которых в столице было сосредоточено пять-семь тысяч) при пассивности населения не только всей Украины, но даже Киева. Удивительно, что власть, прежде чем рухнуть, так долго держалась. Безусловно, это надо отнести к личным заслугам министра Виталия Захарченко и его предшественника Анатолия Могилева, сумевших восстановить разрушенное Юрием Луценко МВД и создать послушный аппарат, готовый выполнять приказы начальников независимо от их законности, целесообразности и реалистичности. Именно поэтому «Беркут» три месяца стоял безоружный, ограждая страну от разгула вооруженных неонацистских боевиков и гражданской войны, но, как только власть поменялась, большая часть мужественно охранявших Януковича подразделений милицейского спецназа и внутренних войск так же спокойно отправилась в Донбасс уничтожать тех, кто пытался и далее противостоять государственному перевороту.

Развитие событий в течение последнего года показало, что только тонкая цепочка милицейского спецназа на Институтской, Лютеранской и на Банковой отделяла Януковича от полного краха, а страну от развала. Предотвратить победу мятежников президент мог, лишь отдав приказ о подавлении путча в первые же часы, когда люди только собирались у Михайловского собора. И это должно было быть именно комплексное подавление, а не просто разгон. Разгон и аресты нескольких десятков митингующих, конечно, тоже бы понадобились. Но более важной была чистка собственного окружения от предателей. Причем уже не их увольнение, а аресты по обвинению в государственном перевороте. Также был необходим арест лидеров оппозиции, депутатов и журналистов, публично призывавших к свержению законной власти. В тех случаях, когда арест не мог быть произведен в связи с депутатской неприкосновенностью, можно было применить интернирование (под предлогом обеспечения личной безопасности интернируемого) до получения необходимого разрешения от Верховной рады. Также необходимо было установить полный контроль над всеми центральными СМИ (в первую очередь над телевидением) и обеспечить выдачу в эфир только официальной версии событий. Параллельно необходимо было провести через Раду запрет неонацистских партий и еще до соответствующего решения начать зачистку неонацистских организаций и массовые аресты боевиков именно за то, что они боевики.

По этой схеме можно было работать и через неделю, и через две. С каждым днем подавление мятежа становилось все более трудным (с какого-то момента – неизбежно кровавым) делом, но в принципе было возможным. Только после 10 декабря, когда приказ о зачистке майдана был отдан, а потом отозван под давлением американцев (Байдена и Нуланд), власть потеряла возможность решить дело в свою пользу без большой крови и угрозы сепарации западных регионов.

Во-первых, после того, как Янукович отказался подписывать соглашение об ассоциации и договорился с Путиным, а против него начался путч, к украинскому президенту начали возвращаться симпатии преданного избирателя. В декабре 2013 года президентский рейтинг Януковича, до этого стабильно падавший и находившийся в ноябре на уровне 15 %, стремительно перерос отметку в 35 % и уверенно приближался к 40 %. Для полного восстановления доверия необходимо было только разогнать майдан. Не потому, что кто-то бы поверил, что Янукович вдруг стал честным. Просто, разогнав майдан, он навсегда отрезал бы для себя возможность примирения с Европой и США – ее, впрочем, и так не было, но Янукович об этом не знал. Иначе говоря, курс на союз с Россией и сближение с ТС стал бы не просто безальтернативным с точки зрения государственных интересов, но единственно возможным даже для Януковича.

Во-вторых, отозвав приказ о зачистке, Янукович подал сигнал олигархам и бюрократии, что он не осмеливается перечить США. Отсюда легко было сделать вывод, что майдан никогда не будет разогнан, поскольку США, запретившие это делать один раз, запретят и вдругорядь, а Янукович, раз уж он подчинился, будет подчиняться и дальше. Колебавшиеся и выжидавшие, кто победит, представители элиты поняли, что договариваться надо с оппозицией. Начался развал режима изнутри. Крысы массово побежали с корабля. Особую опасность это бегство представляло потому, что, налаживая контакты с оппозицией, они оставались формально лояльны власти, продолжали занимать должности, имели доступ к информации и предавали, предавали, предавали.

В-третьих, началась деморализация подразделений МВД, которые так и не поняли, почему им вначале приказали очистить майдан от мятежников, а когда они практически выполнили приказ, заставили вновь вернуть зачищенную территорию. Впрочем, подразделения МВД тем не менее до конца сохранили боеспособность и еще долго, вопреки логике, предоставляли Януковичу возможность передумать и попытаться тактически (силовым путем) выиграть стратегически (в информационном и политическом пространствах) проигранную партию. Чтобы сломить их сопротивление, понадобилось не только завезти на майдан сотни единиц стрелкового оружия (включая автоматическое), не только устроить провокацию с десятками убитых сотрудников МВД и мятежников. Понадобилось предательство депутатов от ПР, присоединившихся к требованию оппозиции о выводе из Киева сил МВД, а также предательская капитуляция самого Януковича, прекратившего сопротивление, подтвердившего приказ о выводе и бежавшего из столицы.

В общем, 10 декабря, когда до окончательной победы путча оставалось два с половиной месяца, Янукович лишился начавшей возвращаться к нему народной поддержки. Он продемонстрировал, что не станет лидером сопротивления путчу – просто не осмелится. И сразу же стал никому не нужен. Именно поэтому, стоило Януковичу 21–22 февраля сдать правительственный квартал и бежать из Киева, как его казавшаяся незыблемой власть рухнула по всей стране. Оборона «Беркутом» правительственного квартала была символом сопротивления для всех антифашистов, вселяла в них надежду на окончательную победу. Капитуляция Януковича в Киеве, предательство им «Беркута» лишили сопротивление, у которого и так не было авторитетного лидера, единого центра. Людям стало нечего защищать в масштабах всей страны, и они стали защищать свои дома (в Крыму и в Одессе, в Донецке и в Луганске, в Харькове, Днепропетровске, Запорожье). Где-то получилось, где-то нет, но организованное сопротивление путчу на государственном уровне умерло в один день. Чтобы понять, что значила оборона правительственного квартала, необходимо учесть, что за период 20–28 февраля из Киева отступило и бежало свыше двадцати тысяч сотрудников «Беркута» и МВД, солдат внутренних войск, представителей антимайдана, приехавших для противодействия путчу из других регионов, а также киевлян, поддерживавших законную власть. Это в три-четыре раза больше, чем было боевиков на майдане. А ведь не все бежали. Многие выехали позже, а многие так и остались в городе, рассчитывая, что репрессии новой власти обойдут их стороной.

То есть, обладая потенциалом уличного противостояния, значительно превышавшим потенциал мятежников, обладая легитимностью и до самого конца контролируя МВД, власть в лице Януковича отказалась все это использовать для защиты конституционного строя и предала не только личный состав защищавших ее подразделений МВД, не только публично выступавший против путча актив, но и всех своих сторонников по всей стране. Этим, собственно, и объясняется простота, с которой путчисты, обладавшие в первые дни крайне ограниченным силовым потенциалом, смогли уже в начале марта взять под контроль практически всю территорию Украины.

Крах режима, сопровождавшийся предательством всех, кого только можно предать, вызвал доминирование в массах настроения фатальной обреченности. Только сторонники переворота радостно констатировали, что их победа была фатально предопределена, а противники переворота вынуждены были признать столь же фатальную предопределенность своего поражения.

Никогда Януковича не ненавидели на Украине сильнее, чем в конце февраля – начале марта 2014 года. Победители считали, что только его бессмысленное сопротивление привело к человеческим жертвам. Побежденные считали, что к человеческим жертвам и победе путча привели его бессмысленные трусость и уступчивость, его страх за зарубежные счета и попытки любой ценой не поссориться с Америкой.

В результате на первом этапе новая власть не только не встретила сопротивления, но даже чем-то устраивала часть своих бывших противников. Одни были готовы поддержать путчистов назло предателю Януковичу. Другие – потому что другой власти все равно нет и не предвидится, а страной управлять кому-то надо. Третьи просто потому, что они всегда поддерживают власть, все равно какую и как властью оказавшуюся.

Если бы новая власть приложила минимум усилий для восстановления общественного консенсуса на базе ненависти к Януковичу, не пыталась бы мстить политическим оппонентам, преследовать «Беркут», не декларировала бы уже 23 февраля непримиримость в отношении русской Украины и готовность наводить «новый порядок» в русских регионах украинского государства силой оружия, она бы имела хорошие шансы опереться на поддержку большинства избирателей. В конце концов, Ющенко, чей результат в первом туре выборов президента в 2004 году зафиксировал поддержку менее чем 25 % от общей численности избирателей Украины (набрал 39,87 % голосов при участии в голосовании 74,56 % избирателей), уже в первые месяцы 2005 года, став президентом в результате переворота, аналогичного перевороту 2014 года (только без трупов), имел почти 60 %-ный рейтинг. При этом Янукович в 2005 году воспринимался большинством своих сторонников как честный, но простоватый парень, несправедливо обиженный путчистами, укравшими у него победу, и преданный Кучмой, отказавшимся подавлять путч, а в 2014 году – как трус, глупец, вор и предатель.

К счастью, новые власти Украины оказались нетехнологичны и неадекватны. Они с первых же своих шагов не оставили ни у кого сомнений в том, что будут строить именно нацистское государство. Почему и остались без поддержки населения, променяв ее на поддержку боевиков. Они, как ранее Янукович, решили усидеть на штыках. Только у Януковича еще был необходимый для кормления штыков ресурс, определявший его нужность штыкам. У нынешних украинских властей такого ресурса нет, и это дает повод штыкам, переведенным на самообеспечение, все чаще задумываться – зачем им такая, неспособная их кормить, власть, если они могут работать властью не хуже. Ведь власть рождает винтовка.

В предыдущих главах я несколько раз обозначал украинский кризис как составную часть конфликта России с Западом (прежде всего с США), а также упоминал об участии США и ЕС в украинских событиях 2000–2001, 2004–2005 и 2013–2014 годов. Однако в основном мы разбирали внутренние украинские поводы, причины и предпосылки конфликта, вылившегося в затяжной кризис, череду удачных и неудачных государственных переворотов и в конечном итоге – в гражданскую войну и распад государства. Кратко напомню, что внутренней украинской базой для переворота послужили:

^Å реально существовавший и поощрявшийся элитами раскол страны по региональному, этническому, лингвистическому, конфессиональному и даже культурно-историческому признакам;

^Å неадекватность элит, рассматривавших государство исключительно как средство наживы, не понимавших и не развивавших его функцию защиты «нажитого» и вместо укрепления всемерно, наперегонки ослаблявших как финансово-экономический базис, так и политические структуры государства – до тех пор, пока они полностью не разложились, оказавшись неспособны справляться с исполнением практически всех (включая внутренние) государственных функций;

^Å терпимое и даже позитивное отношение элиты к нацистам (которые достаточно быстро, уже к 2004 году, стали заправлять в националистическом движении, полностью оттеснив умеренных на обочину), вызванное желанием максимально дистанцироваться от России как политического партнера и от общего прошлого, ставящего под сомнение целесообразность беспомощной и безобразной украинской «суверенности» (для чего и пестовалась нацистская русофобия).

Без этих внутренних предпосылок удачные перевороты были бы крайне проблематичны. Например, в Белоруссии, где практически отсутствует раскол на националистический Запад и пророссийский Восток, где власть адекватно оценивает риски и умеет защищаться, ни одна попытка цветного переворота не смогла серьезно дестабилизировать ситуацию. Все подавлялись в считаные часы.

Но если в Белоруссии внешние организаторы цветных переворотов не могут опереться на сколько-нибудь значительную внутреннюю базу, то на Украине без откровенной, циничной и значительной внешней поддержки внутренней базы не хватило бы для успешного переворота. Лучшим подтверждением этого тезиса служит неудавшийся первый цветной переворот 2000–2001 годов. Конечно, Кучма лучше контролировал элиты и аппарат, чем Янукович. Более того, Кучма в 2001 году (когда большая часть элиты верила, что он останется руководителем страны пожизненно) значительно лучше владел ситуацией, чем он же в 2004 году, когда стало ясно, что он уже уходит. Тем не менее нельзя упускать из виду и тот факт, что США и ЕС не выступили в 2000–2001 годах на стороне путчистов так открыто, как они это делали потом. Конечно, на Кучму оказывалось серьезное давление, но ему не предъявлялись ультиматумы – «принять такие-то решения и пойти на такие-то уступки до указанного срока, иначе пеняйте на себя». Без открытого вмешательства Запада Янукович не уступил бы в 2004 году и довел бы до логического завершения зачистку майдана 10 декабря 2014 года. То есть роль Запада под предводительством США мы можем считать главной в обеспечении победы украинских переворотов. Главной она является потому, что США объединяли украинскую оппозицию, накачивали ее финансово, создавали организационные структуры будущего переворота, а потом вели партию, вмешиваясь каждый раз, когда власть переигрывала путчистов и их поражение казалось неизбежным.

Собственно, США и не скрывали своей роли. Достаточно одного публичного заявления помощника госсекретаря Виктории Нуланд, которая оценила вклад США в «поддержку украинской демократии» в пять миллиардов долларов. С учетом того, что с 1992 по 2013 год включительно только по официальным каналам и только по статьям «развитие гражданского общества» и «адаптация и реформирование государственных структур» США вложили в «поддержку украинской демократии» несколько больше указанной суммы, можно предположить, что Нуланд имела в виду деньги, потраченные либо на организацию переворота в 2013–2014 годах, либо на неофициальное финансирование всего периода путчей 2000–2014 годов. Впрочем, в любом случае пять миллиардов – достаточно большие деньги, чтобы не сомневаться в активном вмешательстве американцев в ситуацию на Украине.

Представляется логичным вопрос, почему США вдруг настолько озаботились тем, чтобы сменить вполне лояльное по отношению к Вашингтону, но минимально самостоятельное украинское руководство на своих марионеток, для чего с упорством, достойным лучшего применения, организовывали в Киеве путч за путчем, доведя не блиставшее выдающимися успехами, но в принципе вполне жизнеспособное государство до состояния экономического краха, политического распада и гражданской войны, бодро переходящей в откровенную махновщину?

Украинский кризис начался в 2000 году с «кассетного скандала», попытки свергнуть президента Кучму и привести на его место абсолютно проамериканского тогдашнего премьера Ющенко – не гиганта мысли, зато управляемого и настроенного резко националистически и антироссийски. Этому предшествовал восьмилетний период украинской независимости, в течение которого многовекторная политика Кучмы не просто не вызывала нареканий Вашингтона, но и активно им поощрялась.

И такой подход был обоснован. В конце концов, Украина Кучмы лишь формально участвовала в разного рода интеграционных проектах, инициируемых Россией, Белоруссией и Казахстаном, и то не во всех. А в тех, в которых Украина участвовала, она играла роль скорее троянского коня, чем заинтересованного партнера. Киев раз за разом подписывал документы с оговорками, никогда не принимал на себя полноценных обязательств и всегда стремился получить одностороннюю экономическую выгоду, старательно отметая любые координационные структуры, имевшие минимальную политическую нагрузку. В результате проекты с участием Украины банально выхолащивались – не могут ведь три-пять-семь государств создать некое интеграционное объединение, в котором все принимают на себя определенные обязательства, идут на какие-то уступки и компромиссы и лишь одно государство изначально заявляет, что будет считать для себя обязательными исключительно те пункты соглашения, которые принесут ему выгоду, остальные же договоренности для него не существуют. Это все равно что при подписании контракта одна из сторон заявит, что пункт о поставке товара должен быть выполнен неукоснительно и в срок, а деньги платить она не будет, поскольку это, мол, ей невыгодно.

США и Великобритания еще со времен существования УССР – с 1989–1990 годов – работали над созданием на Украине «институтов открытого общества», разного рода неправительственных организаций и прочих инструментов влияния. Проводилась вербовка политиков и общественных активистов. Позднее к процессу подключилась Германия, за ней Польша, государства Прибалтики, в меньшей мере Чехия и некоторые другие страны ЕС. Но до рубежа веков эти действия имели характер «развертывания на всякий случай». Перед созданной и расширяющейся сетью не ставились какие-либо серьезные политические задачи. В принципе, дипломатические и разведывательные ведомства при наличии средств и возможностей просто обязаны создавать подобную сеть на счастливо подвернувшейся под руку территории. Тем более что украинские власти не только не препятствовали данной работе, но и относились к ней более чем позитивно. Перетекание высокопоставленных бюрократов с административных должностей в разного рода центры и фонды и обратно осуществлялось постоянно. Характерен пример покойного Александра Разумкова. Потеряв в декабре 1995 года должность первого помощника президента, он уже с января 1996-го возглавил совет экспертов Украинского центра экономических и политических исследований – УЦЭПИ (ныне УЦЭПИ им. Разумкова), получавшего гранты от американских и германских неправительственных организаций, а в 1997 году вернулся в команду Кучмы заместителем секретаря Совета национальной безопасности и обороны (СНБО) Украины.

Ныне Центр Разумкова – одна из наиболее известных экспертных структур в стране, поставлявшая кадры для всех украинских правительств, приходивших к власти в результате цветных переворотов. Эпатажный политик Анатолий Гриценко, возглавивший Центр после смерти Разумкова, а ныне призывающий сбивать российские гражданские самолеты, был министром обороны при Ющенко. Переворот 2013–2014 годов он также активно поддержал, но в связи с завышенными амбициями и склочным характером пока остался без должности. Валерий Чалый, работавший под началом Разумкова и в администрации Леонида Кучмы, и в УЦЭПИ, и в СНБО, позднее перешел на службу к Петру Порошенко. Когда Петр Алексеевич в период второго премьерства Януковича (2006–2007 годы) возглавлял МИД, Чалый был назначен заместителем министра иностранных дел. На момент написания этой книги он – заместитель главы Администрации президента, курирующий международные отношения. Игорь Жданов – коллега Чалого по службе у Разумкова (тоже в Администрации президента, УЦЭПИ и в СНБО), после переворота 2004–2005 годов некоторое время был одним из руководителей партии Виктора Ющенко «Наша Украина», затем – народный депутат. Но тогда, в конце 1990-х, все они были лояльными кучмовскими бюрократами, причем их искренность не вызывала сомнений. Что же такое должно было случиться на рубеже веков, чтобы США вдруг срочно решили поменять власть на Украине?

В 2005 году мы с моим коллегой обсуждали вероятность глобального финансового кризиса, который разразился в 2008-м. Я оценивал в основном политические предпосылки, считая, что кризис неизбежен, что он будет носить системный характер, что он мог бы уже разразиться, но его старт искусственно откладывается, хотя дольше пяти лет тянуть невозможно. Коллега – высокопрофессиональный финансист и экономист либеральной ориентации, при этом адекватный, трезво мыслящий человек, оперирующий цифрами и фактами, а не идеологическими мифами, соглашался с тем, что все указывает на неизбежность кризиса, даже предположил, что кризис в латентной форме уже в разгаре. «Но, – сказал он, – не знаю, как с политической точки зрения, а с точки зрения финансовой у США достаточно эффективных инструментов, чтобы не давать кризису переходить в активную фазу сколь угодно долго».

Я привел этот пример не для того, чтобы показать ограниченность возможностей даже высокопрофессионального финансово-экономического анализа, не учитывающего политические факторы. Мы оба не могли похвастаться возможностью получать эксклюзивную информацию, ситуацию оценивали на основании данных, публиковавшихся в обычных украинских (даже не американских или европейских) СМИ, причем не специализированных, а рассчитанных на массового потребителя. Основывались мы на данных, относящихся к разным сферам профессиональной деятельности. Но оба пришли к примерно одному выводу: кризис назрел и, скорее всего, уже идет. Разночтения в оценке возможности США купировать видимую часть кризиса не отменяют главного – констатации его неизбежности и системного характера. Так вот, если мы говорили об этом в самом начале 2005 года как о свершившемся факте, то понятно, что обдумывали мы эту проблему намного раньше, году в 2003—2004-м. А если нам, людям, далеким от закрытой информации, наличие кризиса было очевидно уже в начале-середине нулевых, то американским экспертам на государственной службе масштабы надвигающейся катастрофы должны были быть понятны уже в конце 1990-х.

Дальше у финансового и политического истеблишмента США был выбор. Либо срочно заняться реформированием всей своей (а значит, и глобальной) финансово-экономической системы, что предполагало моментальное свертывание военно-политической активности США за пределами своих границ и погружение в собственные проблемы на долгие годы (возможно, даже на десятилетия). Либо попытаться за счет своего военно-политического доминирования перераспределить глобальные активы таким образом, чтобы финансово-экономическая система США получила второе дыхание. Проблема заключалась в том, что свободных ресурсов в виде неподеленных и неосвоенных рынков на планете не существовало. Иными словами, ресурсы для поддержания на плаву американской финансово-экономической системы необходимо было у кого-то отнять. Масштабы кризиса требовали изъять в пользу США ресурсы всего мира. Наличие самостоятельных сфер экономического и политического влияния ЕС, России, Китая становилось нетерпимым с экономической точки зрения.

Можно было с одного раза угадать, какой вариант выберет Вашингтон. Дело в том, что американская финансово-экономическая система, построенная на возможности неограниченной (до поры до времени, но еще в начале 1990-х казалось, что это может продолжаться вечно) эмиссии доллара как мировой резервной валюты, кредитования этими реально ничем не обеспеченными банкнотами планетарного производства, планетарной торговли и планетарного потребления с получением в результате своего процента с каждой торговой сделки, каждого процента мирового ВВП и даже с каждой покупки в супермаркете, могла существовать только в условиях глобального военно-политического доминирования США. После отмены золотого стандарта реальным обеспечением доллара и гарантом существования американской системы были ударные авианосные группировки, стратегическая авиация и силы быстрого реагирования, способные в любой момент в любой точке земного шара убедить сомневающихся в незыблемости американской валюты и непоколебимости американской экономики.

Переход к изоляционистской политике автоматически вел к обвальному отказу от финансово-экономической игры по американским правилам. Миру это становилось просто невыгодно. Таким образом, попытка сосредоточиться на внутренних проблемах и найти выход из кризиса на пути реформ несла слишком большой риск. Поскольку США являлись локомотивом мировой экономики, реформирование их системы означало реформирование глобальной системы. Но сам факт необходимости реформировать систему, которая подавалась миру как незыблемый идеал и единственно верный путь в светлое будущее, ставил под сомнение американскую компетентность, а значит, и американское лидерство. То есть крупные державы и объединения государств, способные создать и контролировать объемные самодостаточные рынки, вполне могли выйти из-под американского контроля и выбрать свой путь реформ. А это означает, что американская экономика в одночасье лишилась бы необходимых для реформирования ресурсов.

Круг замкнулся. Воевать все равно надо. Конечно, можно было бы собрать конференцию ведущих держав и попытаться договориться о согласованных шагах. В конце концов, лучше вместе не допустить кризиса, чем потом поодиночке из него выкарабкиваться. Но это не в американском стиле. В США уже несколько сменивших друг друга поколений политиков и дипломатов привыкли не договариваться, но повелевать. Если начать переговоры о разделе ответственности, то надо будет поделиться и полномочиями. Американское лидерство оказывается под вопросом, а для американской элиты это не просто неприемлемо. Этот вопрос не может не то что обсуждаться – задаваться. Американские элиты еще в меньшей степени способны воспринять США без бремени мирового лидерства, чем советские – СССР без социализма. Это уже была бы не Америка, а нечто иное.

Таким образом, к концу 1990-х – началу 2000-х годов США, оказавшись перед проблемой исчерпанности возможностей дальнейшего развития созданной ими глобальной финансово-экономической и военно-политической системы, выбрали путь сжигания чужих ресурсов для продления ее существования. Поскольку глобальные ресурсы так или иначе исчерпаемы, в конце все равно маячил кризис, еще более страшный, чем тот, который пытались предотвратить. Но, во‑первых, выигрывалось время, в течение которого можно было что-то придумать (а скорее, надеяться, что все само собой как-нибудь рассосется). Ну а если бы (как следовало предполагать) не рассосалось, США вошли бы в кризис абсолютным и неоспоримым мировым гегемоном, осуществляющим контроль над всеми дефицитными ресурсами; единственной страной, способной кого угодно отформатировать при помощи вооруженной силы, не опасаясь ответного удара. Все остальные к тому времени были бы слишком нищими, слишком зависимыми и слишком обложенными (снаружи и изнутри) американскими базами, чтобы представлять минимальную угрозу.

Однако в ядерную эпоху заставить владеющую серьезным ядерным арсеналом и средствами доставки страну отказаться от защиты собственных интересов в пользу США и втянуться в гибельную для себя поддержку американского доминирования, в дальнейшем сулящего только проблемы, не так просто. Туда не пошлешь бомбардировщики, как в Югославию, и танки, как в Ирак. Вначале надо предельно ослабить ее политически и экономически, чтобы у нее не было ни ресурсов, ни воли к сопротивлению, ни возможности сопротивляться. Череда экономических катастроф и политических провалов способна настолько ослабить и дестабилизировать государство, деморализовать народ и власть, что лидеры страны даже думать не посмеют о каком-либо вооруженном сопротивлении американскому диктату, а если посмеют – их может поменять восставший народ. Лидеры, допустившие экономический крах и политические унижения, у народа поддержкой не пользуются.

Проблема была в том, что на планете существовало сразу три центра силы, способных бросить вызов США (Россия, Китай, Европейский Союз). Все они обладали мощной экономикой, крупными, оснащенными ядерным оружием вооруженными силами и своей сферой влияния. Неспровоцированная политическая и экономическая атака на один из центров могла вызвать негативную реакцию остальных, а противостоять всем трем сразу американцы при всей их мощи не могли. Необходимо было безошибочно выбрать критическую точку, удар по которой позволил бы занять стратегически универсальную (господствующую в отношении всех трех) позицию, но при этом не вызвал бы немедленной солидарной реакции.

Такая точка нашлась, и в 2000 году был нанесен удар по Украине. К началу нулевых в России сменился президент, но тогда еще никто не знал, что Путин относительно быстро (после ельцинских внешнеполитических отступлений, экономической разрухи и деградации вооруженных сил) вернет России статус сверхдержавы. Россия в 2000-м была не готова к активной международной игре даже на украинском поле. В то же время Россия поставляла в ЕС энергоносители, необходимые европейской экономике для сохранения конкурентоспособности на мировых рынках. Связка Россия – ЕС обеспечивала Москве и Брюсселю относительную экономическую независимость от США. Россия могла закупать в ЕС необходимые ей товары и технологии, получать кредиты, а Евросоюз имел гарантированную неисчерпаемую сырьевую базу для своей промышленности. Россия также патронировала среднеазиатский регион, откуда (помимо Ирана) в постоянно возрастающих объемах, необходимых для его растущей как на дрожжах промышленности, черпал энергоносители Китай. Газопроводы и нефтепроводы, связывающие Россию и ЕС, проходили через подконтрольную США Польшу, упирались в нефтеналивные терминалы подконтрольной США Прибалтики, но почти 80 % транзита энергоносителей шло через Украину.

Это и была та точка, в которой вопрос решался одним ударом. Появление в Киеве американской марионетки, не помышляющей ни о чем, кроме украинской евроинтеграции и голодомора-геноцида, позволяло легко разорвать торговую связку Россия – ЕС. Проамериканский переворот на Украине и приход в Киеве к власти русофобского националистического правительства унижал Россию. Новый на тот момент президент Путин терял общественную поддержку. Проигрыш Украины США и начало открытой конфронтации с Киевом ему бы не простили. У него тогда еще не было достаточного запаса прочности. Политический авторитет был еще не наработан. Остальные страны СНГ, видя, что одним коротким ударом Россию выбили с Украины, а она ничего не смогла сделать, отказались бы от интеграционных проектов со страной, не способной сохранять пространство безопасности у собственных границ. После этого установление окончательного всеобъемлющего контроля над Россией и ЕС представлялось чисто технической проблемой, а одинокий Китай, не обладающий к тому же достаточной сырьевой базой и нуждающийся как минимум в десяти годах временной форы для модернизации своих вооруженных сил и перестройки зависимой от американского рынка экономики, опасности в такой ситуации не представлял, являясь гарантированной жертвой, которая вряд ли бы даже стала сопротивляться. В ситуации бессмысленности сопротивления США могли ждать от Пекина лишь попытки поторговаться о лучших условиях капитуляции. Но это было уже не принципиально.

Власть в Киеве представлялась достаточно слабой. Кучма только что переизбрался на второй срок, при этом результат выборов вызывал обоснованные подозрения в фальсификации. Но даже если таковой не было, любой наблюдатель за выборами 1999 года понимал, что на деле свыше 70 % избирателей не желали продления президентства Леонида Даниловича. То есть в лучшем случае, даже если фальсификаций не было, удержаться у власти Кучма смог только благодаря умелому использованию организаторами его президентской кампании неорганизованности оппозиции, дрязгам среди ее лидеров и их склонности предавать своих политических партнеров и избирателей за небольшие и во многом формальные бенефиции (вроде поста секретаря СНБО для Евгения Марчука), которые Кучма мог в любой момент забрать назад.

Казалось, ничего не стоило свалить непопулярного президента, легитимность которого вызывала серьезные и обоснованные сомнения у большей части избирателей. Почему США не попытались договориться с Кучмой? Очевидно, потому, что при всех своих недостатках в течение первой президентской каденции он пытался проводить осмысленную политику, направленную на поддержку национального производителя. Можно было не сомневаться в его готовности пожертвовать любыми идеологическими догмами и личными взглядами, но ликвидировать экономический потенциал страны Кучма явно был не готов. Да и концепция «многовекторности» базировалась на необходимости поддержания выгодных национальному производителю связей со всеми без исключения основными партнерами. Все международные визиты Кучмы до кризиса 2000–2001 годов были связаны с поиском новых рынков сбыта и источников сырья для украинской промышленности. Его усилия на российском направлении всегда были направлены на обеспечение украинской промышлености дешевыми энергоносителями (даже более важными, чем российские рынки). В конце концов, уже после попытки переворота Кучма сумел подписать десятилетний контракт (на 2002–2012 годы) с «Газпромом», гарантировавший поставки необходимых Украине объемов газа по цене пятьдесят долларов за тысячу кубометров. Сомнительно, что он бы пошел на газовую войну и разрыв этого супервыгодного для Украины и невыгодного для «Газпрома» контракта (как это сделал в 2005 году Ющенко). В общем, казалось проще поменять его, чем договариваться.

США явно недооценили устойчивость созданной Кучмой системы власти. После первоначальной растерянности аппарат заработал достаточно эффективно, а оппозиция, готовая принять у Кучмы капитуляцию, оказалась совершенно не готова ломать организованное сопротивление. В результате рассчитанный на быстрый успех переворот (кстати, как и два последующих майдана, он начинался в ноябре, только не 21–22, а 28-го числа) затянулся, а власть, хотя и не получила безусловную общественную поддержку, смогла лишить таковой и оппозицию. Ну а после выведения общественности за скобки в прямом противостоянии с оппозицией организационные, силовые и информационные возможности власти не оставляли тогдашним путчистам шансов. США, рассчитывавшие на быстрый успех переворота, также не были готовы (да изначально и не предполагали) полноценно публично вступать в игру. По этой причине они не смогли организовать давление на украинскую власть с нужной силой, в нужное время, в нужном месте. А кампания травли Кучмы на международных мероприятиях была больше похожа на мелкую месть, чем на что-то серьезное.

Первый блин оказался комом. При этом в Вашингтоне прекрасно понимали, что их участие в подготовке переворота – секрет Полишинеля. Следовательно, было необходимо поторопиться с исправлением ошибок и как можно скорее подготовить повторный удар. После смещения Ющенко с премьерского поста в мае 2001 года заявленный формат переворота уже не устраивал США. На место свергнутого Кучмы все равно (согласно Конституции) пришел бы назначенный премьером Анатолий Кинах, а с 2002 года – Янукович, который сменил Кинаха во главе правительства. Кинах – многолетний руководитель украинского Союза промышленников и предпринимателей, Янукович – недавний губернатор промышленного Донбасса. Оба имели репутацию защитников интересов национального производителя и совершенно не подходили США. Пауза была нужна в любом случае.

Однако сроки цветных переворотов, запланированных в СНГ после украинского, сдвинуты не были. События на Украине просто решили вписать в уже разворачивающийся сценарий, и следующий переворот состоялся по плану в Грузии. Он, как и более ранний сербский (связанный с борьбой США за доминирование на Балканах и потому выпадающий из нашего рассмотрения), был приурочен к выборам и позволил еще раз убедиться, что именно в этот момент власть бывает максимально ослаблена, а оппозиция максимально усиливается. В любом случае осуществить попытку переворота на Украине раньше президентских выборов 2004 года было невозможно – не хватало времени на подготовку, а слишком сильное давление на Кучму могло толкнуть его в поисках спасения на полноценный союз с Россией. И так уже именно в это время в политике Киева обозначился пророссийский крен: Украина начала работу над созданием трехстороннего (Россия – Украина – ЕС) газотранспортного консорциума и вступила в переговоры о своем участии в создании в перспективе Таможенного союза.

Как известно, цветной переворот 2004–2005 годов удался – впрочем, цели американской политики окончательно достигнуты не были, в основном из-за неадекватности исполнителей, но также и благодаря активному и профессиональному противодействию России. Позволю себе предположить, что это противодействие стало возможным и эффективным не в последнюю очередь благодаря вынужденной паузе после провала попытки переворота 2000–2001 годов. Без этой паузы события в России и в мире могли бы развиваться по совершенно иному сценарию, хотя бы потому, что у России и у Путина не было бы практически четырех лет на подготовку.

Попытка переворота на Украине в 2000–2001 годах не была столь драматичной, как последующие. Ее в СНГ мало кто из обычных людей заметил и еще меньше запомнили. Тем не менее именно тогда начался украинский кризис, который сегодня перерос в гражданскую войну, именуемую Киевом «отечественной» и «украинско-российской». Тогда же Соединенными Штатами была пройдена точка невозврата в глобальной политике, своего рода развилка. В тот момент США (на то время бесспорный гегемон) сделали окончательный выбор в пользу политики диктата. Этот выбор предопределил и сегодняшнюю расстановку сил на мировой арене, и сам факт глобального противостояния, которое уже назвали «сетецентрической войной» и которое с каждым днем несет все больший риск горячего конфликта ядерных сверхдержав. Во всяком случае, экономическая война уже ведется на уничтожение противника. Компромиссный мир уже невозможен, поскольку любой компромисс, с точки зрения Вашингтона, означал бы капитуляцию США, вынужденных отказаться от избранной стратегии и не имеющих иной.

Провал попытки цветного переворота на Украине 2000–2001 годов имел для США и еще одно негативное последствие, которое станет заметно много позднее. С того момента США начали чем дальше, тем больше, притом все более открыто, принимать непосредственное участие в дестабилизации и ликвидации не подходящих им режимов. Последствия этой дестабилизации ощущает весь мир. Но США вступили в период цветных переворотов с позиции гегемона – а власть гегемона признают, когда он не только что-то (ресурсы) берет, но и что-то дает. Давать же он должен понятные, прозрачные и равные для всех правила игры и гарантию стабильности существующего порядка. Гегемон, который сам дестабилизирует управляемый им мир, становится не нужен и опасен. Между тем ни одна, даже самая сильная в военном плане империя не может присутствовать во всех точках планеты одновременно, поэтому, как только заканчивается добровольное подчинение, у империи нет шансов удержать контроль. Ресурсы не резиновые, а войска, деньги и дипломатические усилия начинают требоваться везде. Земля загорается под ногами, потеря одной-единственной позиции вызывает эффект домино, бывшие союзники, если и не становятся врагами, уходят в самостоятельное плавание, имперская власть рушится, возможности для поддержания внутренней стабильности за счет внешних ресурсов исчезают, и вчерашний гегемон в лучшем случае превращается во второстепенную державу, а то и вовсе исчезает (вспомним судьбу СССР).

В результате неудача с попыткой цветного переворота в 2000–2001 годах обернулась еще и тем, что США, сталкиваясь со все более сильным сопротивлением своей политике дестабилизации, вынуждены были стремиться ко все более и более оглушительной победе. Но эту проблему мы рассмотрим в следующих главах.

Если исключить бархатную революцию 1989 года в Чехословакии, попавшую в список из другой эпохи, Википедия знает одиннадцать цветных революций (неудачная попытка цветного переворота в Киеве в 2000–2001 годах в их число не включена). Десять из них укладываются в период с 2000 по 2010 год. Кроме югославской и ливанской, все произошли на пространстве СНГ (правда, не все были удачными). Между 2003 и 2010 годами в одном лишь 2007-м в СНГ не было цветного переворота или его попытки. Затем, после перерыва, Википедией отмечен переворот 2014 года на Украине. Всего переворотами (в некоторых случаях повторными) или их неудачными попытками охвачено семь бывших советских республик – кроме России, стран Прибалтики, Казахстана, Азербайджана, Туркмении и Таджикистана.

Впрочем, Википедия не точна. Так, попытка дестабилизации, не доведенная до уровня переворота только благодаря превентивным мерам, оперативно принятым властью, была предпринята в эти годы в Азербайджане. Прощупывались на предмет возможной дестабилизации власти Казахстана. В России состоялась Болотная площадь. Наконец, удачные и неудачные попытки цветных переворотов потрясли Северную Африку и частично затронули Аравийский полуостров. Спровоцированные такими попытками гражданские войны до сих пор идут в Ливии и Сирии, на грани балансирует Йемен.

Тем не менее, с моей точки зрения, этап, когда цветные перевороты могли представляться эффективным способом достижения поставленной Соединенными Штатами Америки цели, закончился в 2008 году. Еще раз напомню, что полоса цветных переворотов в СНГ, начавшаяся с неудачной, но позднее исправленной попытки на Украине, имела первоначальной целью разделить Россию и ЕС, разорвать их экономическое взаимодействие, подчинить обоих, сделав тем самым неизбежным подчинение Китая, и на некоторую (скорее всего, краткосрочную) перспективу обезопасить позиции США как мирового гегемона, выиграв, таким образом, время и ресурсы для поддержания на плаву действующей американской финансово-экономической модели.

Когда в 2004–2005 годах американцы со второй попытки привели к власти на Украине Ющенко, еще могло казаться, что пусть с некоторым (существенным) опозданием, но свои проблемы они решат. Первым же ходом команды Ющенко был разрыв газового контракта с Россией, вылившийся в череду «газовых войн». В этом, кстати, одна из причин противоборства между Ющенко и Тимошенко, а также того, что США никогда не поддержат кандидатуру Юлии Владимировны на пост президента Украины. Тимошенко, зарабатывавшая на газе независимо от его цены, всегда стремилась подписать новый контракт (и плевать, на каких условиях), в то время как задача, поставленная США перед Ющенко, заключалась в том, чтобы газовый контракт никогда не был подписан. Потому-то Ющенко и члены его команды раз за разом, как только появлялась возможность, разрывали контракт с «Газпромом» и начинали новую «газовую войну», а под занавес своего президентства Ющенко вообще заблокировал подписание любого контракта. Потому-то США, нашедшие для Януковича аргументы, которые заставили его капитулировать в феврале 2014 года и сломя голову бежать в Россию, спасаясь от смерти, «не смогли» в то же время убедить его не сажать Тимошенко (которая вопреки воле Ющенко все же организовала подписание контракта в 2009 году) в тюрьму. Причем, несмотря на возможность предъявить Тимошенко обвинения по несомненным коррупционным схемам, реализованным под ее руководством и при ее участии в 2008–2009 годах (в период премьерства Юлии Владимировны), она была демонстративно посажена по труднодоказуемому, имеющему отчетливый политический контекст обвинению в превышении полномочий при подписании газового контракта (кстати, контракт действует до сих пор – ни Янукович с Азаровым, ни Порошенко с Яценюком от него не отказались).

«Газовая война» Украины с Россией означает блокирование поставок газа в ЕС. В 2014 году мы наблюдаем аналогичную картину в исполнении других персонажей, в то время как Петр Порошенко, по наивности считавший, что США просто борются против плохого «тирана» Януковича за хорошего «демократа» Порошенко, принял к исполнению план прекращения очередной «газовой войны», начатой в марте отказавшимся платить за российский газ Яценюком. Последний – стопроцентная американская креатура, о чем вышеупомянутая Виктория Нуланд открытым текстом сообщала послу Джеффри Пайетту – всеми силами пытается процесс урегулирования сорвать. При этом Яценюк не боится открыто выступать против позиции и интересов ЕС, присоединиться к которому вроде бы стремится Украина.

Несмотря на формальный успех переворота 2004–2005 годов, всю президентскую каденцию Виктора Ющенко Украина прожила в условиях двоевластия. Конституция 2004 года, принятая в рамках компромисса, открывавшего Ющенко дорогу к неконституционному третьему туру выборов и президентству, с начала 2006 года перераспределила полномочия в пользу правительства, опирающегося на парламентское большинство. Но уже до этого, в 2005 году, Тимошенко активно боролась с Ющенко за реальную власть. В 2006–2007 годах правительство возглавлял Янукович, опиравшийся на коалицию Партии регионов с коммунистами и социалистами и не склонный считаться с экономическими пожеланиями Виктора Андреевича, резонно полагая, что тому и финансирования правительством мероприятий по строительству мемориала голодомора за глаза хватит. После того как Ющенко, чтобы убрать Януковича, незаконно распустил парламент, премьерский пост опять получила Тимошенко. С учетом того, что премьеры имели свои взгляды на газовый вопрос, а правительство зависело не от воли президента, но от парламентского большинства, которое так или иначе контролировалось крупным бизнесом, зависимым от регулярных поставок российского газа (желательно по низкой цене), остановить газовый транзит Ющенко не сумел.

К 2008 году было уже ясно, что поставленную перед ним задачу, ради которой и был затеян переворот, Ющенко не выполнил. Его рейтинг стремился к статистической погрешности, установить контроль над правительством не удалось. Реальных кандидатов на президентских выборах 2010 года было два: Янукович и Тимошенко. Оба были одинаково неудобными партнерами и для России, и для США. Каждый считал возможным, сыграв на противоречиях сверхдержав, продать им ничто (неблоковость, которая и так составляла основу украинской внешней политики) в обмен на все (кредиты, экономические уступки, политическую поддержку). И Тимошенко, и Янукович, каждый по-своему, считали себя в состоянии одновременно обыграть и Москву, и Брюссель, и Вашингтон.

Российское руководство, прекрасно отдавая себе отчет в проблемах и имиджевых потерях, связанных с поддержкой Януковича на президентских выборах, решило такую поддержку все же оказать. Не полномасштабную, но достаточную, чтобы обозначить свое отношение к каждому из кандидатов, что качнуло чашу весов в пользу Януковича и позволило ему с минимальным счетом (около 3 %) обыграть Тимошенко во втором туре. Сыграла здесь свою роль и частичная демобилизация оранжевого электората. США подчеркнуто устранились от какого-либо, даже косвенного участия в украинских выборах 2010 года и радостно признали победу Януковича, едва закончился подсчет голосов. Вашингтон ясно продемонстрировал, что устраивать майдан в 2010 году не планирует. Поэтому и отчаянные потуги Тимошенко раскачать ситуацию закончились пшиком и саботажем большей части депутатов ее парламентской фракции, заявивших, что они покупали билет в политику, а не на войну.

Здесь, впрочем, мы несколько забежали вперед по отношению к рассматривающимся в данной главе событиям. Это было необходимо, чтобы показать, что в 2008 году США вновь вынуждены были взять паузу в реализации своих планов на Украине. Их единственной проблемой и головной болью оставалась необходимость додержать Ющенко на президентском посту до конца каденции. Досрочный позорный уход проамериканского президента, приведенного к власти при помощи организованного американцами путча, был бы катастрофой для американской политики в СНГ. Между тем занимавшие при Ющенко премьерский пост Тимошенко, затем Янукович и затем вновь Тимошенко делали все возможное для досрочного прекращения его полномочий.

Выигрышной особенностью американской политики является то, что, провалившись на каком-либо участке, американцы не рефлексируют, а просто переносят усилия на другой участок, в месте же провала пытаются даже из плохого состояния дел выжать максимум полезного для себя. В связи с очевидным повторным провалом на Украине (ввиду абсолютной, тотальной профнепригодности Ющенко, которую вынуждены были признать практически все его майданные соратники и сторонники), США во второй раз с начала нулевых годов перенесли усилия на грузинское направление.

В 2008 году ситуация в Грузии складывалась для США значительно благоприятнее, чем на Украине. Пришедший к власти в результате цветного переворота 2003 года Михаил Саакашвили оказался энергичным человеком и умелым пиарщиком. Его таланты, помноженные на совсем небольшие американские вложения, казавшиеся для нищей страны громадными, позволили превратить Тбилиси и курортную зону в потемкинскую деревню – демонстрацию успешного реформирования постсоветского государства по американским рецептам. При этом около 50 % населения продолжало жить на уровне отчаянной бедности, если не сказать хуже; пенсий и социальных пособий для большей части жителей страны практически не существовало. Все это, естественно, ускользало от глаз участников организуемых администрацией Саакашвили пресс-туров и обычных туристов, справедливо восхищавшихся полицейскими участками с прозрачными стенами, отсутствием низовой коррупции (с верхушечной большая часть населения не сталкивается), прекрасными новыми дорогами и вновь отстроенными курортными зонами с гостиницами на любой вкус и кошелек, а также возможностью дешевого отдыха и легкостью регистрации бизнеса.

Переиграв оппозицию, готовившую пик разворачивавшихся по всей стране акций протеста к президентской избирательной кампании, Саакашвили 25 ноября 2007 года добровольно подал в отставку и 5 января 2008 года убедительно выиграл президентские выборы, получив голоса 53,47 % избирателей от 59 %, принявших участие в выборах.

Грузия имела нерешенный территориальный конфликт – с 1992 года она не контролировала территории своих бывших автономий Абхазии и Южной Осетии. Предпринимавшиеся Тбилиси в начале 1990-х попытки военной силой восстановить свое влияние провалились. В Абхазию и Южную Осетию, в рамках соглашения о Коллективных силах по поддержанию мира СНГ, отправились российские миротворцы, мандат на присутствие которых в зоне конфликта с тех пор каждые три месяца продлевался Советом Безопасности ООН. Грузия, стремившаяся к силовому разрешению ситуации, регулярно требовала их вывода, в результате отношения с Россией были достаточно напряженными. Напряженность особенно усилилась после прихода к власти Саакашвили, который прямо обвинил Россию в поддержке абхазского и осетинского сепаратизма и начал серию военных, политических и дипломатических провокаций против Москвы. США помогли Саакашвили создать, обучить, оснастить и вооружить компактную современную армию, чей потенциал высоко оценивался иностранными наблюдателями, а номинальных возможностей (численность, техническое оснащение) было вполне достаточно, чтобы вести в сложных горных условиях кавказского региона затяжную войну с любым противником, включая Россию.

Для Саакашвили в 2008 году небольшая победоносная война в Абхазии и/или Осетии была крайне важна. Активность оппозиции в 2007 году и выборы января 2008 года засвидетельствовали мощную тенденцию к падению его популярности. Он уже поддерживался меньшинством населения. Между тем оппозиция набирала силу, и не было гарантии, что она станет ждать следующих президентских выборов, равно как и что следующие уличные выступления сторонников оппозиции удастся эффективно подавить. Саакашвили, успевший поссориться с большинством влиятельных представителей традиционной грузинской элиты, не мог не понимать, что, потеряв власть, он либо потеряет свободу, либо вынужден будет эмигрировать. Истекал его второй срок. Любые комбинации с Конституцией, которые позволили бы после этого в том или ином качестве остаться у власти, были возможны только в случае резкого подъема авторитета Михаила Николозовича. А единственный доступный способ быстро и гарантированно поднять авторитет – вернуть отделившиеся автономии. Президент, добившийся такого неожиданного оглушительного успеха, сразу стал бы национальным героем, более популярным, чем Давид Строитель и царица Тамара, вместе взятые. Он мог бы себе позволить все.

Саакашвили был уверен, что его вооруженная и обученная по американским стандартам армия сможет быстро захватить автономии. Проблемой было их удержание. Когда-то, в 1992 году, грузинские войска уже захватывали территорию Абхазии, по Гагру включительно, а потом какие-то северокавказские ополченцы в считаные недели прогнали их за реку Ингури. Для удержания территорий автономий необходима была американская политическая и дипломатическая поддержка.

США не смогли решить свои проблемы на Украине, а на подготовку к очередному раунду борьбы за Киев требовалось, во‑первых, время, а во‑вторых, усилия по выдвижению новых проамериканских политиков. Поэтому Россию, резко усилившуюся и проводившую с каждым годом все более самостоятельную внешнюю политику, следовало связать на второстепенном направлении и максимально ослабить. Грузия была идеальным местом. Саакашвили мог и хотел воевать, маленькая победоносная война нужна была ему для того, чтобы политически уцелеть. Условия местности позволяли быстро, раньше, чем Россия успеет отреагировать, захватить территории Абхазии и Южной Осетии и обустроить их оборону от возможного российского контрудара на неатакуемых рубежах. Американцам стоило только кивнуть – дальше рвавшийся в бой грузинский президент все сделал бы сам. Они кивнули, а для надежности прислали военных советников.

Было решено первоначально вести наступление против одной лишь Южной Осетии. Это позволяло достичь десятикратного (а по большинству видов тяжелых вооружений и по авиации абсолютного) превосходства в силах и средствах. Такой перевес обеспечивал выполнение целей кампании в течение двух суток. За это время должны были быть блокированы Цхинвал – столица Южной Осетии и Рокский тоннель, после чего грузинским войскам следовало зачистить территорию бывшей автономной области и провозгласить восстановление в ней власти Тбилиси. С учетом крошечных размеров Южной Осетии окончательный итог предполагалось подвести на шестой-седьмой день с начала операции, после чего США поздравили бы Саакашвили с восстановлением суверенитета Грузии над очередным регионом (в 2004 году Тбилиси низложил полунезависимого, лишь формально признающего власть Грузии лидера Аджарии Руслана Абашидзе) и признать свершившийся факт, подав тем самым пример остальному Западу.

Поскольку Россия, чьи миротворцы контролировали линию разграничения, фактически выступала гарантом безопасности Абхазии и Южной Осетии, молниеносная операция по оккупации Южной Осетии, сопровождающаяся военным подавлением миротворческих сил, должна была вознести Саакашвили на пьедестал победителя не Южной Осетии, но России, а всему Кавказу – в первую очередь Абхазии (но и Армении тоже) – показать, что российские гарантии ничего не стоят. Что даже не сами США, а их заштатный союзник может с благословения Вашингтона перекраивать границы как ему угодно, не обращая внимания на Россию. Москва была бы унижена, Кавказ потерян. Высока была вероятность дестабилизации Северного Кавказа, где боевики «Имарата Кавказ» имели бы все основания воспрянуть духом. Снизился бы международный авторитет России, ее вес в СНГ, активизировалась бы внутренняя оппозиция. Ресурсы России оказались бы связаны на Кавказе и внутри страны, доверие населения к власти – подорвано. России стало бы просто не до Украины. Заодно такое катастрофическое поражение России в Южной Осетии с долей вероятности, близкой к 100 %, убедило бы абхазские элиты, что сопротивление бесполезно, Россия их не защитит, а значит, лучше капитулировать на условиях сохранения свободы и собственности.

Для абсолютной гарантии успеха время нападения было подгадано под Олимпийские игры в Китае. Расчет делался на то, что президент Медведев не осмелится принять решение о войне самостоятельно, а пока он свяжется с Путиным в Пекине, пока тот разберется, что к чему, пока согласуют действия, – время безнадежно уйдет.

В целом кампания была отлично проработана, если бы не одно «но» – российское руководство просчитало американо-грузинскую игру (как вариант – получило информацию о планах Вашингтона и Тбилиси) и поймало провокаторов на противоходе. Грузинам дали начать наступление. При этом первоначальная демонстративно вялая и растерянная публичная реакция российского руководства полностью соответствовала тому, что ожидали увидеть Грузия и США. Более того, накануне вторжения официальная Москва всеми силами давала понять, что ни под каким видом не допускает своего участия в гипотетическом вооруженном конфликте Грузии и Южной Осетии, а будет действовать исключительно дипломатическими средствами. В результате грузинское военно-политическое руководство в первые же часы боевых действий абсолютно потеряло осторожность и, с кавказской горячностью стремясь сильнее унизить уже, как ему казалось, поверженного противника (имея в виду, конечно, Россию, а не Южную Осетию), публично признало, что война – не ответ на некие обстрелы осетинами приграничных территорий, а заранее подготовленная «операция по восстановлению конституционного строя». Не стесняясь, в прямом эфире показали, как грузинские установки залпового огня бьют по Цхинвалу. Наконец грузинская армия атаковала российских миротворцев и завязала с ними бой.

Могу себе только представить, как неприятно были удивлены руководители Грузии, когда в первые же сутки после начала боевых действий услышали, что президент Медведев дал приказ провести операцию по принуждению к миру и что российские войска уже проходят Рокский тоннель. Если бы тоннель был блокирован грузинами, российской армии пришлось бы вести тяжелые, практически безнадежные бои с целью прорыва в Южную Осетию. Тяжелые потери были бы гарантированы, а результат – нет. Но эмоциональные грузины были настолько воодушевлены своим успехом в первые часы вторжения, что в одночасье проиграли и войну в поле (пропустив российские войска в Южную Осетию), и войну информационную, признавшись в том, что совершили агрессию и применили неконвенционное оружие против населенных пунктов и гражданского населения.

В поле, в наступательной группировке, грузинская армия проявила неспособность в процессе уже разворачивающейся операции перестроить боевые порядки и оказать эффективное сопротивление российским войскам, не имевшим превосходства ни в одном виде вооружений, кроме авиации и ВМФ. Армия, которую США создавали четыре года и бросили в бой там и тогда, где и когда, по их убеждению, сложились наиболее благоприятные условия, потерпела сокрушительное поражение, в считаные дни прекратив существование в качестве организованной силы. За это время грузинская армия (по официальным данным грузинской стороны) потеряла менее полутора тысяч человек (примерно 6 % своего списочного состава) убитыми, ранеными и пропавшими без вести, однако исчезла с поля боя, бросив остатки техники и снаряжения.

Разгром был полный. Российские войска заняли до половины территории Грузии, вышли на ближние подступы к Тбилиси и по команде из Москвы остановились в часе танкового хода от беззащитной грузинской столицы. Саакашвили потерял остатки авторитета и надежду на какое бы то ни было политическое будущее, США были унижены в глазах всего мира, ничего не сумев предпринять для спасения союзника, которого сами же втравили в войну. Но, помимо чисто военной и информационной, Россия сумела одержать еще и блестящую политическую победу, отказавшись от вступления в Тбилиси.

Предполагаю, что многие генералы и офицеры были крайне огорчены, когда узнали, что не пройдут парадом по поверженной столице коварного врага. Однако, если подходить к вопросу с холодной головой, становится ясно, что вступление в Тбилиси, может, и потешило бы честолюбие и самолюбие многих, и не только в армии, но ничего хорошего России в целом не принесло бы. Даже если бы Саакашвили удалось поймать и примерно наказать. Более того, осужденный Михаил Николозович наносил бы ущерб России еще многие годы, если не десятилетия.

Вступив в Тбилиси, российская армия получила бы возможность поймать и предать суду несомненного военного преступника Саакашвили и еще несколько военных преступников из его окружения, если бы, конечно, они не успели бежать (а они бы успели). Побочным эффектом от занятия столицы оказалось бы разрушение грузинской государственности в результате массового пленения или бегства представителей легитимной власти и ликвидации (в ходе боевых действий) большей части силовых структур. Таким образом, вооруженным силам РФ, а затем и собственно России, пришлось бы принять на себя ответственность за обеспечение социальной и экономической стабильности в Грузии, а также за легитимацию нового грузинского правительства.

В тот момент в Грузии существовала довольно серьезная оппозиция Саакашвили, но сколько-нибудь влиятельных пророссийских политических сил не было вообще. Население относилось к России не то чтобы резко отрицательно, но настороженно, а занятие российскими войсками столицы гарантированно превратило бы эту настороженность во враждебность.

Любая свободно избранная власть в Грузии в таких условиях оказалась бы антироссийской едва ли не в большей степени, чем был Саакашвили. Поскольку же Россия воевала не за то, чтобы привести к власти в Тбилиси еще больших русофобов, пришлось бы назначать марионеточную власть, способную держаться исключительно на штыках оккупационных сил. С учетом того, что победить на поле боя куда легче, чем защищать лояльный режим от всенародной партизанской войны, группировка, скованная обеспечением безопасности пророссийских тбилисских властей, должна была бы насчитывать тысяч двадцать сразу, а с течением времени ее пришлось бы нарастить минимум в два (а то и в три) раза. Ведь надо было бы обеспечить не только избыточное военное присутствие в политических и экономических центрах, других стратегических пунктах, но и защиту коммуникаций, проходящих в труднодоступной (но зато удобной для партизанских атак) горной местности. Эту группировку надо было бы кормить-поить-содержать, экономику Грузии надо было бы поднимать, а отношение населения к «оккупанту» и «агрессору» только ухудшалось бы.

В результате Саакашвили стал бы легендой, его возвращения Грузия ждала и добивалась бы, как шахский Иран мечтал о возвращении аятоллы Хомейни. Михаилу Николозовичу простили бы и забыли все. Он стал бы народным героем, не побоявшимся выступить в защиту родины против сверхдержавы, – современным «витязем в тигровой шкуре». Любая оппозиция Саакашвили в грузинском обществе рассматривалась бы как коллаборационизм, а саакашвилизм стал бы доминирующей освободительной идеологией.

Иными словами, одним вступлением в Тбилиси российская армия зачеркнула бы всю свою блестящую победу в войне 08.08.08 и своими руками превратила бы ее в геополитическое поражение. Дефицитные российские ресурсы (военные, политические, экономические, финансовые, дипломатические) оказались бы скованы в Грузии, причем без шанса выбраться из ловушки, ибо уход означал бы потерю не только Кавказа, но и Предкавказья. Российские союзники (реальные и потенциальные) стали бы значительно восприимчивее к американской пропаганде и более податливы на предложения «защиты от российского империализма», поступающие из Вашингтона.

В результате же российской сдержанности Саакашвили через четыре года после войны был фактически свергнут собственным народом (бежал в Брюссель, не дождавшись окончательного истечения срока президентских полномочий). Новая власть, хоть и не стала для России другом и союзником (такой стремительный разворот был просто невозможен), стала проводить значительно более вменяемую политику, а новая оппозиция (в лице Нино Бурджанадзе) критикует эту вполне прагматичную (в сравнении с Саакашвили) власть за недостаточный прагматизм во взаимоотношениях с Россией. Россия избавилась от постоянных провокаций и военного давления на Осетию и Абхазию. Ресурсы удалось высвободить для других целей. Отношения по линии Москва – Тбилиси перешли в режим нормального делового диалога, и есть шанс на их постепенное улучшение. США, не сумевшие защитить союзника, потеряли авторитет на Кавказе. Именно Россия рассматривается местными элитами как честный посредник, о чем свидетельствует успех посредничества Путина во время очередного (в августе 2014 года) обострения армяно-азербайджанского конфликта вокруг Нагорного Карабаха, а также провал политики американского давления на Азербайджан в мае – июле 2014 года с целью заставить Ильхама Алиева занять проамериканскую позицию в вопросах, связанных с урегулированием украинского кризиса.

Самое важное – свободный (не оккупированный) Тбилиси развязал России руки для активной политики на европейском направлении, в частности на Украине.

Между тем США пытались руками Ющенко сделать Украину третьим участником августовской пятидневной войны 2008 года. По данным, обнародованным Следственным комитетом Российской Федерации, на стороне Грузии воевали кадровые военнослужащие вооруженных сил Украины и как минимум двести националистов из УНА-УНСО. Кроме того, 10 августа националистические организации Украины объявили мобилизацию боевиков для войны в Грузии. По данным главы комиссии Верховной рады Украины VI созыва по изучению законности поставок украинского оружия, накануне конфликта Украина поставила в Грузию зенитно-ракетные комплексы «Бук-М1», сняв их с боевого дежурства. Некоторые политики, в том числе украинские, заявляли, что комплексы поставлялись вместе с расчетами, поскольку грузины не имели необходимых специалистов, а обучить их в короткий срок не представлялось возможным. Таким образом, четыре боевых самолета, потерю которых в ходе конфликта признала Россия, с высокой степенью вероятности сбили украинские военные. Кроме того, 9—10 августа Ющенко пытался использовать Военно-морские силы Украины для недопущения выхода кораблей ЧФ РФ из Севастополя к кавказскому побережью. К счастью, командование украинских военно-морских сил побоялось вступать в открытый конфликт, в противном случае бой мог разгореться прямо на севастопольском рейде.

Отмечу, что даже если Ющенко действовал по собственной инициативе, достаточно было одного слова посла США, чтобы он прекратил активничать. Но украинские власти, в том числе и Ющенко, в значительно более простых ситуациях ничего не предпринимали без консультаций с Вашингтоном. Поэтому крайне сложно предположить, что Ющенко решил вступить в войну по собственной инициативе. В пользу версии о принятии Вашингтоном решения о вовлечении Украины в конфликт свидетельствует тот факт, что когда в 2014 году у США появилась возможность на новом, более высоком уровне толкнуть украинское руководство (также пришедшее к власти в результате цветного переворота, причем поголовно бывших членов команды Ющенко образца 2004 года) на попытку спровоцировать Россию на полномасштабные боевые действия, они это тут же сделали. Причем провокаций было такое количество и такого уровня, что только выходящая за пределы возможного сдержанность России позволила избежать официального начала войны весной – осенью 2014 года.

Можно только представить себе, в какой ситуации оказалась бы Россия, если бы американский план не был нарушен в 2000–2001 годах, если бы не провалились цветные перевороты в Армении и Белоруссии, если бы удалось уже к 2006 году дестабилизировать Среднюю Азию. Россия оказалась бы перед лицом враждебно настроенной коалиции бывших республик, а ее границы находились бы под угрозой на десятитысячекилометровом фронте.

Война 08.08.08 – первое открытое столкновение России и США. Вашингтон бросил вызов. То, что воевала там грузинская армия, никого не может ввести в заблуждение, Саакашвили сам признавал, что поддержку в случае военного конфликта с Россией из-за попытки реставрации грузинской власти в Абхазии и Южной Осетии ему обещала лично Хиллари Клинтон – тогдашний госсекретарь США. Россия вызов приняла и разгромила натравленного Вашингтоном агрессора с такой скоростью, что, во‑первых, США, по сути, реагировали уже постфактум, а во‑вторых, мир увидел восстановленную боеспособность вооруженных сил РФ, в сложных условиях меньшим числом практически мгновенно разгромивших созданную, вооруженную и подготовленную США именно для войны с Россией грузинскую армию.

В момент принятия брошенного США вызова Россия сделала заявку на возвращение себе статуса сверхдержавы. Поскольку сверхдержава – это не та страна, в которой самый большой душевой доход (тогда сверхдержавой был бы Лихтенштейн). И не та, у которой самый большой ВВП на душу населения, – тогда сверхдержавой был бы Люксембург. Даже государство, у которого самый большой номинальный ВВП, не обязательно является сверхдержавой. У Китая ВВП уже больше, чем у США, но Америка справедливо себя сверхдержавой считает, а Китай нет. Сверхдержава – это государство, которое имеет необходимость, желание и возможность проводить глобальную политику. Это государство, предлагающее миру систему военно-политического, финансово-экономического и социального устройства, бесперебойную работу которой оно готово гарантировать и которую способно защитить военной силой. Несмотря на двадцатилетнее политико-дипломатическое отступление, у России сохранился потенциал сверхдержавы. Забавно, что США, пытаясь этот потенциал аннулировать, заставили Россию (практически против ее собственной воли) его актуализировать.

В 2008 году Россия еще выступала с пассивных позиций. Она «играла в обороне» и только реагировала на недружественные действия США. Но реагировала настолько эффективно, что на глазах у всего мира поставила под вопрос способность Америки обеспечивать свое доминирование, безопасность союзников, а значит, и бесперебойное функционирование созданной США военно-политической и финансово-экономической системы. Между тем государство, не подчинившееся воле сверхдержавы, должно либо исчезнуть, либо само стать сверхдержавой. Поэтому я и утверждаю, что хотя в 2008 году Россия еще боролась исключительно за право доминирования в своем приграничном регионе, в своей традиционной сфере жизненных интересов, но интенсивность ее конфликта с США по объективным, не зависящим от российского руководства причинам оказалась столь велика, что нельзя было отказаться (без риска уничтожения российской государственности) ни от дальнейшей борьбы, ни от возвращения в статус сверхдержавы. Интересы выживания требовали бороться, а успех борьбы – еще до ее окончательного завершения – возвращал России статус сверхдержавы.

Собственно, дальнейшее развитие событий между 2008 и 2014 годами – войны, перевороты, кризисы, единая логически завершенная линия – неизбежный результат решения, принятого США в нулевые. Решения, с которым не согласилась Россия, вольно или невольно, но открыто заявившая военным разгромом проамериканского режима в Грузии и признанием Абхазии и Южной Осетии претензию на статус второй сверхдержавы. К 2014 году Россия этого статуса достигла. Если в 2008 году США послали против России одну маленькую Грузию, то в 2014-м не только сами начали экономическую и информационную войну, не только привели к власти на Украине нацистский режим, сверхзадача которого – дестабилизировать Россию, даже ценой аннигиляции Украины. В 2014 году США сколотили против России коалицию из почти сорока государств, включая все страны ЕС. В экономическую, политическую, дипломатическую и информационную войну с Россией вступило более половины мировой экономики, 3/5 постоянных членов Совета Безопасности ООН, 90 % ОБСЕ. И все это опирается на 3/4 планетарной военной силы, которая не применяется лишь по причине наличия у России собственного ядерного арсенала, делающего любую войну бессмысленной, так как победитель не доживет до победы. Страна, против которой бросают свыше 75 % совокупной мировой мощи, а она не просто держится, но и подвержена кризисным явлениям в значительно меньшей степени, чем напавшая на нее коалиция, не может не быть сверхдержавой.

Но в 2008 году такой результат еще не был окончательно предопределен. Победив в Грузии и доказав тем самым, что она умеет и не боится защищать свои интересы от любых посягательств, Россия предложила США компромисс, причем на выгодных для Вашингтона условиях. Россия все еще была сосредоточена на проблемах традиционной сферы своих жизненных интересов и не собиралась активно действовать за пределами Евразии. Но Вашингтон не согласился – ведь рано или поздно (причем скорее раньше, чем позже) российское доминирование на пространстве СНГ должно было привести к возникновению экономического, а затем и политического союза по линии Россия – ЕС. Ну а переход Европы из-под американского «зонтика» к России автоматически отбрасывал США на вторые роли.

Поэтому дальнейшее развитие конфликта по нарастающей становилось неизбежным, и закончиться он мог либо коллапсом, либо капитуляцией одного из противников.

Особенность американо-российского противостояния, определившего содержание международных отношений первой четверти XXI века, заключалась в том, что США вступили в него с позиции мирового гегемона (пусть и клонящегося к упадку), Россия же в тот момент была заинтересована в сосредоточении на региональных проблемах по периметру своих границ и лишь вынужденно, принимая вызов, втягивалась в глобальное противоборство. Как уже было сказано в предыдущей главе, заявка России на возвращение себе статуса сверхдержавы была сделана вынужденно и раньше, чем Москва почувствовала готовность и желание сделать подобный ход. Это были реактивные защитные действия. Так в свое время СССР, вынужденный вести Великую Отечественную войну из-за нападения Германии, вступил во Вторую мировую державой региональной, не всеми причисляемой даже к великим державам того времени, а вышел из нее одной из двух состоявшихся сверхдержав.

США обладали значительно большими ресурсами и возможностями глобального маневрирования, чем Россия. Они могли растягивать российские силы, устраивая по своему произволу кризисы в любой подходящей точке, в любое удобное время. Для США поражение в каждом следующем кризисе несло более-менее крупные имиджевые и политические издержки, снижало их авторитет и ограничивало возможности, параллельно увеличивая авторитет и возможности России. Но за счет несопоставимости стартовых условий, за счет огромности американской ресурсной базы (военной, политической, дипломатической, экономической, финансовой) поражения эти не были для США критическими. Для России же любое поражение неизбежно стало бы последним, означая полный разгром, возможно, отложенный по времени, но неизбежный.

В связи с этим после поражения в войне 08.08.08, которое в большей степени касалось Америки, чем Грузии, США приняли в отношении России стратегию «удвоения ставок». Каждый следующий кризис, в который США втягивали Россию, был более принципиальным, чем предыдущий, требовал большего напряжения сил, задействования больших ресурсов, а поражение в нем зачеркнуло бы для Москвы все результаты предыдущих побед и превратилось бы в катастрофу. Однако в результате такого «удвоения» с каждой победой России ее возможности росли в геометрической прогрессии, а американские столь же стремительно сокращались. Будучи вынужденной находить асимметричные (менее ресурсозатратные) ответы на действия США, Россия серьезно укрепила свои позиции в Азии и Латинской Америке, начала продвижение в Северную Африку и на Ближний Восток, укрепила отношения с Китаем и занялась институционализацией БРИКС. Даже Таможенный союз по инициативе России начал превращаться в Евразийский экономический союз (ЕАЭС) куда быстрее, чем первоначально планировалось. Можно с уверенностью предположить, что и Евразийский союз (ЕАС) – уже как политическая организация, подобная ЕС, – начнет формироваться значительно раньше, чем предполагалось, и, скорее всего, в более широком составе, чем задумывалось изначально. Не удивлюсь, если среди членов ЕАЭС или ЕАС вдруг окажется Турция, или Иран, или еще какое-то не входящее в СНГ государство. Под давлением США и как ответ на это давление российский проект реинтеграции части (без Прибалтики) постсоветского пространства превратился в глобальный интеграционный проект, альтернативный американской глобальной системе.

Все пазлы сложились. У России есть возможность (причем постоянно растущая) вести глобальную игру на всех досках, у России есть такая необходимость (это единственный действенный способ защиты от неспровоцированной агрессии США), у России возник собственный глобальный проект. Теперь уже неважно, есть ли у российского руководства желание бороться за статус сверхдержавы для своей страны. Она стала таковой по факту и вынуждена нести соответствующие обязанности, в том числе по продвижению своего глобального проекта путем привлечения к нему как можно большего количества стран, защиты своих новоприобретаемых союзников и подавления союзников своего геополитического противника.

Впрочем, не склонное растрачивать ресурсы по пустякам российское руководство дифференцированно подходит к возникающим кризисам. Россия втягивается далеко не в каждое предлагаемое США противостояние. Решение Москвы в каждом отдельном случае определяется двумя позициями:

^Å затронуты ли кризисом интересы союзника России?

^Å является ли кризисная зона стратегически важной для России?

Союзника защищать Россия будет в любом случае. В стратегически важном регионе вмешается при благоприятном отношении «цена/качество», то есть если затрачиваемые на вмешательство ресурсы будут с избытком компенсированы в случае стратегического выигрыша или если невмешательство приведет к невосполнимым ресурсным потерям.

Для иллюстрации вышеприведенного тезиса сравним развитие ситуации и поведение России в ливийском и сирийском кризисах, каждый из которых еще не исчерпан, поскольку обе гражданские войны продолжаются.

От занятия активной позиции в ливийском кризисе Россия самоустранилась, фактически выдав карт-бланш западной коалиции на ликвидацию Каддафи. Российское руководство неоднократно подвергалось критике за то, что не предотвратило уничтожение ливийской государственности. Российская патриотическая общественность, привыкшая оценивать политические решения исходя из теории заговора, даже выработала абсолютно нелогичную, но укладывающуюся в ее представления о работе российской власти схему. По мнению патриотов, в 2008 году премьер Путин защитил Абхазию и Осетию, а в 2011 году президент Медведев отказался защищать Ливию. Поскольку патриоты уверены, что в Кремле их скрытые союзники во главе с Путиным уже пятнадцать лет партизанят против открытых либералов, возглавляемых Медведевым, а противоборство только что до откровенных перестрелок не доходит, оставим эту схему на их совести. Просто отметим, что если бы российская власть была неспособна к проведению долговременной просчитанной последовательной политики, характеризующей ее деятельность последние пятнадцать лет, то Россия давно бы находилась в таком же состоянии, как Ливия или Сомали, а десятки российских политиков разделили бы судьбу Каддафи. Все же, если мировой гегемон, каковым являются США, полтора десятилетия напрягает все силы и не может сломить Россию даже с помощью десятков союзников, значит, ему противостоит цельная, разумная и единая команда, а не случайная подборка непримиримых врагов.

Но вернемся к Ливии. Сразу бросаются в глаза несколько отличий ливийского кризиса от грузинского. Во-первых, в Грузии США в одиночку провоцировали конфликт и лишь после состоявшегося поражения попытались привлечь к информационной войне и экономическому давлению на Россию своих европейских союзников, которые при всей своей сервильности никак не могли взять в толк, почему они должны ссориться со своим крупным экономическим партнером из-за того, что на него напала какая-то мелкая горная республика, находящаяся, в представлении европейцев, на краю света и ничем, кроме желания заместить на рынках ЕС французское и итальянское вино своим, Европе не известная. В Ливии же присутствовали существенные европейские интересы, и Франция с Италией играли не менее, а, пожалуй, и более существенную роль, чем Великобритания и США. Аналогичным образом когда-то развивалась ситуация при начале гражданской войны в Югославии, когда движимая эгоистическими соображениями Германия поддержала провозглашенную Хорватией и Словенией независимость вопреки позиции США и ЕС, чем предопределила и втягивание Запада в этот конфликт, и общее развитие политической ситуации в Европе (в частности, отказ от принципа нерушимости послевоенных границ) на целые десятилетия.

Во-вторых, Каддафи не был союзником России. Он как раз был последним адептом политики многовекторности, застрявшим во вчерашнем дне и рассчитывавшим бесконечно лавировать между российскими, европейскими и американскими интересами. Полковник не понял смысла звонков, неоднократно звеневших с 2000 года и сообщавших миру об очередном цветном перевороте, отправлявшем в небытие очередного проамериканского многовекторщика: Милошевича, Кучму, Шеварднадзе. Я не ошибся. В первой половине 1990-х годов Слободан Милошевич был вполне проамериканским политиком, переориентировавшимся на Россию, только когда окончательно стало понятно, что США не удовлетворятся лояльностью югославского руководства, но намерены уничтожить Югославию, а затем и расчленить Сербию. Полковник заплатил за это непонимание жизнью, Ливия государственностью, ливийский народ – зажиточным благополучием. Это несправедливо, и мы можем возмущаться несправедливостью, сочувствовать ливийцам, скорбеть по Каддафи, но Россия не обязана защищать интересы Ливии и исправлять ошибки ливийского руководства вопреки своим интересам. У России не было обязательств перед Каддафи. Зато у Каддафи были договоренности с Францией, Италией, Великобританией, США. Россия присутствовала на ливийском рынке не в большей мере, чем эти страны. Каддафи внимательно следил за балансом. Что ж, когда остальные партнеры полковника бросились рвать его страну, Россия, по крайней мере, не приняла участия в этом пиршестве падальщиков.

В-третьих, Каддафи, очевидно, переоценил свои силы, пытаясь единолично сформировать вокруг Ливии на основе золотого динара и водных ресурсов подземных озер Сахары политико-экономическое объединение стран Магриба. Вся практика международных отношений свидетельствует о том, что, собираясь создать крупное политико-экономическое объединение, вы должны подумать о его защите. Иначе это не бенефициар мировой политики, а жертвенное животное. У Каддафи не было необходимых и достаточных для решения этой задачи собственных вооруженных сил. Все государства потенциального Магриба такими силами не располагали и создать их не могли. У Каддафи также не было сильного союзника, способного защитить его проект, и он не озаботился поисками такого союзника.

В-четвертых, проект Магриба был невыгоден не только европейским партнерам Каддафи (Франции и Италии), не только США (которые вряд ли настолько серьезно опасались конкуренции золотого динара с долларом, как пытаются внушить нам сторонники теории заговора), но и самой России. Каддафи собирался создать на севере Африки мощного поставщика нефти и газа на европейский рынок (прямая конкуренция России). К тому же за счет подземных водных ресурсов Сахары этот поставщик энергоресурсов уже в среднесрочной перспективе мог стать конкурентом России еще и на мировом рыке зерна. В обоих случаях цены бы существенно упали и не имели бы перспективы подняться в обозримом будущем – безрадостная перспектива для нашей страны.

В-пятых, Ливия находится в отдаленном регионе, Россия не имела поблизости баз для развертывания необходимых сил, а любые ее политические заявления, не подкрепленные присутствием в регионе реальной военной силы, Запад мог спокойно игнорировать. Если политик или дипломат делает жесткое заявление, он должен быть готов подкрепить слова действиями. Если такой возможности нет, морализирующий политик или дипломат смешон, а вместе с ним выглядит смешной и страна, которую он представляет. Именно поэтому (чтобы не смеялись) Лесото никогда публично не осуждает и не оценивает ни политику США, ни политику России, ни даже политику ЮАР. Что думает по поводу мировых проблем король Лесото, в лучшем случае знают его жены, и то вряд ли они этим вопросом интересуются.

Что потеряла и что получила Россия в результате своей позиции по Ливии? Потеряла некоторые контракты на разработку недр, на поставки и модернизацию вооружений, другие потенциальные совместные экономические проекты. Всего речь может идти о сумме до десяти миллиардов долларов максимум (а ведь возможен и минимум) и без гарантии. Для сравнения, примерно столько же «Газпром» заработал на Украине без всяких усилий и вложений, за счет одного росчерка пера Юлии Тимошенко, давшей указание главе «Нафтогаза Украины» Олегу Дубине подписать газовый контракт 2009 года.

Получила – ликвидацию руками западных стран невыгодного и неподконтрольного России проекта, который к тому же сама не могла ни ликвидировать, ни поставить под контроль. Кроме того, откровенная агрессия Запада и превышение им полномочий, предоставленных резолюцией ООН, выставили не только США (которые в данной ситуации как раз повели себя максимально сдержанно, но были скомпрометированы Югославией, Ираком и Афганистаном задолго до этого), но и ключевые страны ЕС (страны «старой Европы», претендующие на звание образцов морали) абсолютно аморальными, лживыми и агрессивными грабителями с большой дороги. Оставшаяся в стороне и формально оказавшаяся обманутой Россия получила моральные дивиденды. С этого момента на каждое требование Запада принять резолюцию ООН о закрытой для полетов зоне, «чтобы предотвратить уничтожение населения кровавым диктатором», Россия могла спокойно говорить «нет» и ссылаться на ливийский прецедент, где Запад использовал благие намерения во зло. Наконец, другие потенциальные многовекторщики получили возможность сравнить ситуации с союзными России Абхазией и Южной Осетией и многовекторной Ливией. В частности, Башар Асад, до этого тоже пытавшийся ценой уступок в Ливане договориться с Западом, принял однозначное решение в пользу союза с Россией. В результате стабильный проамериканский Мубарак давно потерял власть и недавно выпущен из тюрьмы, а Асад хоть и воюет с переменным успехом, но Дамаск удерживает прочно.

Гражданская война в Сирии началась примерно в одно время с ливийской (в марте 2011 года). Однако вплотную заняться Асадом Запад попытался только после устранения Каддафи. Произошло это почти сразу. 20 октября 2011 года при попытке вырваться из осажденного Сирта Каддафи был убит, а уже в ноябре монархии Персидского залива и Евросоюз ввели против Сирии первые санкции. Затем давление только нарастало, пока в 2012 году США не начали открыто угрожать Асаду авиационными ударами и даже военным вторжением.

Но Сирия – не Ливия. Асад – надежный союзник (насколько к Востоку в принципе применим термин «надежность»). В Тартусе сохраняется пункт материально-технического обеспечения ВМФ России – последняя сохранившаяся база российского флота в Средиземном море. На фоне намерений возродить Средиземноморскую эскадру усиливается интерес России к возвращению на бывшую советскую базу в Латакии. Сирия, в принципе, не против. Главное же – с потерей Сирии России больше негде закрепиться в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Других союзников в регионе нет. Кроме того, в вопросе защиты Сирии Россия не одна – с ней вместе выступают Иран и Китай.

Итак, если в Ливии России пришлось бы ввязаться в чужую игру без шансов на победу и вопреки собственным интересам, в борьбе за абстрактную справедливость, которая в международных отношениях отсутствует как понятие, то бросить Сирию она не могла. Эффект для позиций Москвы в ближневосточном регионе был бы таким же, как эффект гипотетического отказа от защиты Южной Осетии и Абхазии для ее позиций на Кавказе и в СНГ. Учитывая же роль ближневосточного региона в глобальной политике, возросший с 2008 года авторитет России и пристальное внимание к ситуации уже не только нескольких автономий и пары небольших государств Кавказа, но и, без преувеличения, всего мира, отказ России от активных действий по защите своего сирийского союзника (означавший бы, по сути, капитуляцию перед диктатом США) привел бы к таким материальным, стратегическим и имиджевым потерям, восполнить которые в обозримом будущем было бы невозможно. К тому же второе подряд, после Ливии, российское «невмешательство» подорвало бы доверие к российской власти не только на международной арене, но и внутри страны.

В общем, американцы удвоили ставку, пытаясь разом отыграть проигранное в Грузии и послать противника в нокаут. Россия вызов приняла. Уже в феврале 2012 года Россия и Китай совместно заблокировали антисирийскую резолюцию в Совете Безопасности ООН. А к концу года, когда США заявили о готовности нанести авиаудары по Сирии и начать вторжение в одностороннем порядке (опираясь на поддержку своих союзников по НАТО), группировка российских кораблей, находившаяся у сирийских берегов с 2011 года, была резко усилена (в Средиземное море «случайно по пути» зашел самый мощный надводный корабль ВМФ РФ, «убийца авианосцев» атомный ракетный крейсер «Петр Великий»). Российская эскадра расположилась между ударной группировкой НАТО и сирийским побережьем, что позволяло ей реагировать на удар по Сирии как на нападение на российские корабли. На риск прямого военного столкновения с Россией США и их европейские союзники не были готовы идти, и удары по Сирии не состоялись. Впрочем, Вашингтон по сей день периодически грозит Асаду ударами, но и российская эскадра (правда, в урезанном составе) до сих пор дежурит у сирийских берегов. Начиная же с 2014 года США получили возможность наносить авиаудары по территории Сирии. Только бомбят они не Асада, а своих бывших союзников – боевиков Исламского государства, которым в 2012 году собирались оказать вооруженную поддержку в свержении Асада.

Хотя гражданская война в Сирии продолжается и судьба режима Асада может измениться, очередной тур противостояния с Америкой в ходе сирийского кризиса Россия выиграла. США заявили о бесповоротной решимости сместить Асада. Россия продемонстрировала готовность его отстоять. Асад остался у власти, а американский флот, поддержанный кораблями партнеров по НАТО, так и не осмелился перейти к активным действиям. Ближний Восток вслед за Кавказом увидел, что Россия умеет защищать союзников. Уже на следующий год это привело к еще одному успеху в регионе. Он, конечно, был не таким значительным, как в Сирии, и не абсолютным, но существенным.

В Египте, после свержения в феврале 2011 года правившего страной тридцать лет президента Хосни Мубарака, власть перешла к Высшему военному совету. Именно военные всегда определяли, кто будет править страной. Но в этот раз США заставили их провести свободные выборы, на которых прогнозируемо победили «Братья-мусульмане». Их кандидат Мохаммед Мурси стал президентом. Страна оказалась расколота (более половины египтян негативно относились к радикальным исламским взглядам «Братьев-мусульман»), военные недовольны, но США заставили страну и армию принять и признать власть исламских фундаменталистов. Но как только Америка была вынуждена отказаться от вторжения в Сирию, сразу же, в апреле-мае 2013 года, начались народные выступления против «Братьев-мусульман». 3 июля 2013 года Мохаммед Мурси был свергнут военными, и президентом на новых выборах избран маршал Ас-Сиси. Новый президент буквально сразу заявил о намерении развивать с Россией дружественные, прагматичные, конструктивные отношения, в том числе в сфере военного и военно-технического сотрудничества. Со времен президента Анвара Садата такие заявления прозвучали впервые. Конечно, их не стоит переоценивать. Египетскому руководству необходимо было найти точку опоры, чтобы заставить Вашингтон конструктивно подойти к проблеме свержения власти «Братьев-мусульман». Но важен уже сам выбор в пользу России – если не как долговременного партнера, то как рычага воздействия на Вашингтон.

В результате цепь американских поражений (в Грузии, Египте, Сирии) и отсутствие решающего успеха (в Ираке, Афганистане, Ливии) привели к тому, что США, каждый раз «удваивая ставку», то есть пытаясь в ходе очередного кризиса не только отыграть потери предыдущего, но и одержать безоговорочную победу, вывели противостояние с Россией на уровень, когда поражение для обеих сторон (уже не только для Москвы, но и для Вашингтона) означает не просто потерю лица или потерю статуса, но разрушение государственности, по крайней мере, в существующем виде.

Последнее удвоение ставки произошло в 2013 году, когда США и ЕС спровоцировали вооруженный переворот в Киеве, освятили своим признанием приход к власти на Украине откровенных нацистов и русофобов и вступили в конфронтацию с Москвой в зоне ее жизненных интересов. Это неприкрытое вторжение, которое до 1945 года и появления такого сдерживающего фактора, как ядерное оружие, было бы однозначно расценено как casus belli. Да и опасность гарантированного ядерного взаимного уничтожения далеко не всегда служила сдерживающим фактором, когда геополитический оппонент столь явно пренебрегал неприкосновенностью сферы жизненных интересов сверхдержавы, начиная устраивать провокации и свергать правительства на ее границах. Например, даже в 1989 году никому ни в Вашингтоне, ни в Берлине не пришло бы в голову открыто поддержать антисоветский государственный переворот где-нибудь в Польше, тем более оспорить право СССР на его подавление и наведение порядка, пусть и силой оружия. Все еще хорошо помнили, как Кеннеди был готов начать ядерную войну с СССР только из-за появления советских ракет на Кубе – которая, кстати, хоть и находилась у берегов США, была в то время советским союзником, да и антиамериканский государственный переворот СССР там не организовывал.

Ситуация на Украине перевела конфронтацию Россия – США в новое качество. Во-первых, впервые со времен памятного броска российских десантников на Приштину возник риск прямого столкновения вооруженных сил России и США. Причем параметры риска были совершенно иными. Если в Косово мог возникнуть неприятный, кровавый, но все же решаемый инцидент, не влекущий за собой обязательную войну, то столкновение России и США в ходе украинского кризиса могло перерасти в полноценные военные действия очень быстро и совершенно незаметно.

Во-вторых, впервые за все четырнадцать лет противостояния с Россией (с начала XXI века) США оказались не в состоянии самостоятельно оппонировать Москве и начали сколачивать коалицию союзников, первым делом вовлекши в конфликт Европейский Союз. Это означало, что в результате всех предыдущих удвоений ставок и поражений США наконец оказались в том же положении, что и Россия. Этот конфликт для них последний. Если они не выигрывают все, они все проигрывают. Даже добрая воля России и Китая и незаинтересованность всего мира в подобного рода потрясениях уже не смогут спасти США в случае поражения от экономического краха и весьма вероятного политического развала. Этим определяется принципиальность и ожесточенность конфликта.

В-третьих, решение США втянуть ЕС в конфликт на своей стороне привело к тому, что украинский кризис стал борьбой не за Украину, а за Европу. Подспудно эта борьба шла и раньше, но она велась закулисно, неспешно, перетягивание политического каната могло продолжаться еще долгие годы и даже закончиться каким-то компромиссом (возможно, временным). Вывод Европы на доску в качестве приза за победу в украинском кризисе сразу придал этой борьбе краткосрочный (вопрос должен решиться быстро) и принципиальный (компромисса быть не может) характер. Поскольку же США располагали в ЕС значительно более прочными позициями, чем Россия, впервые удвоение ставок было произведено Москвой. По инициативе России, начавшей демонстративно менять свои экономические приоритеты и в ответ на несговорчивость ЕС в инициативном порядке отказываться от перспективных совместных проектов, вводя в них на место ЕС реальных и потенциальных европейских конкурентов, конфликт принял открытый глобальный характер. И поскольку США мобилизовали против России евроатлантических союзников, Москва также вынуждена была приступить к мобилизации по принципу «будущий прекрасный новый мир против загнивающего Запада». Борьба гигантов (РФ и США) окончательно превратилась в борьбу коалиций.

Давно ведущаяся в информационной, политической и экономической сферах Третья мировая война прошла тот рубеж, когда могла закончиться компромиссным миром, а ставки выросли настолько, что казавшееся вчера невозможным прямое столкновение ядерных держав сегодня обсуждается как вполне вероятный сценарий и это никого не удивляет и даже уже не шокирует.

Даже после активизации украинского кризиса в феврале 2014 года Россия все еще пыталась избежать такого варианта развития событий, пытаясь договориться если уж не с Америкой, то с ЕС, предлагая компромиссные варианты, демонстрируя готовность к серьезным уступкам. Такой подход объясняется тем, что установление отношений стратегического экономического партнерства между Россией и ЕС (хотя бы в виде зоны свободной торговли между ЕАЭС и ЕС), с учетом укрепления партнерских связей России с Китаем, Индией и странами Юго-Восточной Азии, гарантировало экономическую самодостаточность и неуязвимость Евразии, ее господствующее положение в мировой экономике. Дальнейшая экономическая, а за ней и военно-политическая интеграция становилась неизбежной. На этом фоне любые решения по странам Восточной Европы, включая западные республики бывшего СССР, становились временными и непринципиальными. Так или иначе, в составе ЕС или ЕАЭС, они оказывались в одном военно-политическом и финансово-экономическом пространстве. Выбор той или иной интеграционной модели (ЕС или ЕАЭС) играл существенную роль только для делавшего выбор государства (те или иные временные экономические преимущества или потери) и то лишь на кратко– или среднесрочном отрезке времени. С включением интеграционных механизмов на пространстве от Атлантики до Тихого океана эти временные решения аннулировались, поскольку новые договоренности включали действие интеграционных механизмов более высокого уровня, нивелируя государственные границы, суверенитеты и экономические модели лимитрофов. Они автоматически вписывались в новую евро-российскую политико-экономическую систему, как Сан-Марино автоматически вписывается в политико-экономическую систему Италии, а Монако – Франции.

Политико-экономический союз России и ЕС создавал замкнутую ресурсно-производственную систему, надежно защищенную в военном плане. Москва и Брюссель, каждый в отдельности подталкиваемые своей ролью в мировой экономике и военно-политическим потенциалом к официальному переходу в состояние сверхдержавы, резонно считали, что на данном этапе такой переход, совершаемый в одиночку, потребует неоправданно больших издержек и отвлечения огромных ресурсов от решения внутренних проблем. Объединившись, они получали возможность перейти в состояние конфедеративной сверхдержавы совместно, моментально и без усилий. Механическое складывание потенциалов и минимальное взаимовыгодное координирование внешнеполитической и экономической деятельности автоматически выводило новое образование на качественно новый уровень. Совершался классический диалектический «переход количества в качество».

Новое образование обладало бы всеми наиболее современными технологиями, неограниченной универсальной ресурсной базой, самым мощным в мире ВПК и крупнейшими вооруженными силами, которые, правда, еще пришлось бы приводить к одному знаменателю. Внутренний рынок (около восьмисот миллионов человек только на старте) по своей емкости далеко превосходил бы рынок США, приближаясь к рынку Китая, а по покупательной способности был бы самым привлекательным рынком мира. Сложение потенциалов России и ЕС также позволило бы значительно повысить рентабельность промышленной, в том числе высокотехнологичной, продукции, а значит, и ее конкурентоспособность на мировых рынках. Сложение потенциалов сельскохозяйственных производителей дало бы возможность такому объединению стать гарантом продовольственной безопасности планеты. Научный и культурный потенциалы объединения также были бы не просто конкурентоспособными, но имели бы все основания задавать тренды развития мировой науки и культуры. Создав евро-российский союз на базе ЕС и ЕАЭС (ЕАС), Брюссель и Москва создали бы «в одном флаконе» глобальный научный и культурный центр, глобальную мастерскую и глобальную житницу, сидящие на глобальной кладовой природных ресурсов.

Есть все основания считать, что Китай, Индия и страны Юго-Восточной Азии были бы заинтересованы на равных правах интегрироваться в данную систему. Россия не случайно собралась строить ЕАЭС (ЕАС) на принципах Евросоюза. Создание конфедеративного по форме, но экономически достаточно централизованного объединения позволяло не только обойтись без сложностей в ходе интеграции с ЕС (объединять аналогичные структуры всегда проще), но за счет своей универсальности представляло более привлекательную и перспективную глобальную модель, чем действующая, предполагающая единоличное лидерство США. Объединение в ней двух (Россия и ЕС), а в перспективе (с Китаем) трех глобальных центров силы, вынужденных согласовывать свои действия, наличие у каждого такого центра силы собственной сферы жизненных интересов, а значит, и собственных союзников, чьи интересы он должен был отстаивать, предполагало многополярность модели, а следовательно – ее большую сбалансированность и возможность для каждого, даже третьестепенного и слабого государства в ее рамках рассчитывать на учет его интересов при выработке стратегических решений.

Понятно, что создание такого объединения предполагало постепенную, но достаточно быструю ликвидацию военного присутствия США на европейском континенте (Европа переходила под российский военный, в том числе ядерный, зонтик), а также резкое сокращение их экономического и политического влияния в Европе и в мире. Естественно, что и доллар (хоть и не сразу) потерял бы позиции мировой резервной валюты. Фактически США принуждались к пересмотру избранной в начале нулевых стратегии борьбы с кризисом. Им пришлось бы перейти от попытки поддержания (за счет дестабилизации и ограбления планеты) агонии системы к отказу от позиции мирового гегемона и началу долгого и сложного реформирования собственной экономики и политики с целью вписаться в новую многополярную мировую политико-экономическую систему. Хочу напомнить, что идею многополярности как разумную альтернативу оказавшейся неэффективной однополярности российские руководители продвигали на всех международных саммитах последние восемь-десять лет.

В Москве прекрасно знали об американских фобиях, связанных с утратой мирового лидерства. Знали и то, что опасения американской элиты – что США, утратив политическую гегемонию и лишившись возможности печатать мировую резервную валюту, утратят и возможность поддерживать уровень жизни собственного населения, а значит, подорвут социальную стабильность внутри страны – имеют под собой реальную почву. Исходя из этого, российские руководители неоднократно заявляли об отсутствии планов резко отказываться от доллара как от мировой резервной валюты. О возможности замены его корзиной валют говорилось как о далекой перспективе. На первом же этапе предлагалось установление некой формы международного контроля над долларовой эмиссией. Контроль был необходим для того, чтобы при помощи неограниченной эмиссии мировой резервной валюты США не перекладывали безответственно свои проблемы на плечи других государств и не экспортировали кризис.

Действительно, с учетом роли США в мировой экономике и сосредоточенного на их территории экономического потенциала никто не был заинтересован в их моментальном крахе. Разрушение созданной США экономической модели до появления новой привело бы к экономическому хаосу в масштабах планеты, а социальные потрясения, чреватые дезинтеграцией США, поставили бы отнюдь не праздный вопрос о том, в чьих руках окажется их военный (в том числе ядерный) потенциал, а также о том, кто и как эти руки будет контролировать.

Мир и Россия были заинтересованы в плавном и безболезненном переходе от американской гегемонии к многополярному планетарному устройству. Москва готова была оказать Вашингтону помощь в таком переходе. Кстати, Пекин высказывался в аналогичном духе. В принципе, в последнее десятилетие позиции России и Китая являются близкими не столько по конкретным вопросам (здесь как раз масса противоречий), сколько по стратегическим подходам. И Москва, и Пекин исходят из того, что при строительстве новой мировой политической и экономической системы должны учитываться объективные интересы всех. Никто не должен чувствовать себя униженным. Должен быть услышан голос каждого. Устойчивость системе придает ее универсализм (Россия и Китай имеют тысячелетний опыт создания и развития универсалистских империй), а универсализм достижим лишь на базе разумного компромисса. Кстати, именно таким путем решаются российско-китайские противоречия (порой весьма острые). Стратегическое понимание необходимости компромисса приводит Москву и Пекин к обоюдной гибкости, когда переговорная позиция заключается не в том, чтобы любой ценой настоять на своем и дожать партнера, принудив его принять невыгодное решение (которое он потом будет стремиться пересмотреть при первом удобном случае), но в том, чтобы проложить путь к взаимоприемлемому решению проблемы.

Именно поэтому Москва была готова к компромиссу с ЕС по ситуации на Украине даже после того, как в Киеве состоялся государственный переворот, и шла на серьезные уступки в этом вопросе. В Кремле резонно полагали, что стратегический союз с ЕС, открывающий путь к глобальной перезагрузке системы, важнее, чем сомнительный приз в виде разоренного и полураспавшегося государства, значительная часть населения которого настроена по отношению к России, русским, российскому руководству и российской модели государственности (о которой они, впрочем, имеют извращенное представление) весьма негативно. Абстрактные эмоции (общая история, братство, один народ) вынужденно уступали место геополитическому расчету, диктовавшему необходимость придерживаться единственного пути, дающего шанс на невоенный и неразрушительный выход из глобального системного кризиса.

Объективно позиция США была иррациональна. Вашингтон отказывался от выгодных компромиссных предложений, не принимал даже уступок и упорно шел по пути конфронтации, который давал Америке в лучшем случае (в случае победы) лишь отсрочку в неизбежном развитии системного кризиса, но в результате резко усиливал разрушительность конечной катастрофы. В случае же поражения США теряли все и сразу. Однако эта иррациональность имеет свое логическое объяснение. Федеральная резервная система (ФРС) США, как частное предприятие, ориентирована на реализацию коммерческих интересов владельцев, то есть на максимизацию прибыли. Пока интересы государства и владельцев ФРС совпадали, проблем не возникало. Но в тот момент, когда стратегические интересы государства, требовавшие реформирования действующей модели (что предполагало фактическое банкротство ФРС), разошлись с интересами ее частных владельцев, последние оказались превалирующими. Это нормальная реакция любого многомиллиардного бизнеса (а в данном случае речь идет о бизнесе стоимостью в триллионы) – система, приносящая доход, должна работать до последнего, даже если она оказывается разрушительной для общества. Многомиллиардные прибыли можно получить сегодня, а проблемы возникнут позже, и не исключено, что решать их будет уже следующее поколение владельцев ФРС. Учитывая переплетение бизнес– и политических связей в США и то, что владельцы ФРС фактически контролируют американскую политику, сложно было ожидать от них другого решения. Бизнес никогда не принимает решение за своих потомков. Потомки в новой, неизвестной сегодня ситуации, в которой они будут лучше ориентироваться, сами примут решение. Бизнес у будущего только берет взаймы и старается транслировать туда свои проблемы.

Поэтому ставка России на договоренность с Европой, с выведением США за скобки процесса и фактическим принуждением их вписаться в новую систему, была верной. Дальнейшее зависело от европейских элит, которые были далеко не столь монолитны, как американские. Параллельно с евробюрократией, контролирующей руководящие структуры ЕС и ориентированной на США, существовали национальные политические элиты, ориентированные на интересы европейского бизнеса. Раскол между ними был в последние годы очевиден. Руководящие органы ЕС раз за разом принимали антироссийские решения, заявления и резолюции, максимально затрудняя экономическое сближение Москвы и Брюсселя. В то же время национальные правительства, как правило, оказывались более договороспособными.

Данное положение вещей объясняется тем, что евробюрократия, как любая бюрократия, является предельно консервативным и инерционным механизмом, в ее рамках политик превращается в функцию, лишаясь собственных взглядов и эмоций. Движению этого механизма личность не может противостоять, как не может человек противостоять движению толпы. Надо либо двигаться в одном с ней направлении, либо уходить на обочину, либо толпа тебя сомнет. Этот механизм долгие десятилетия настраивался на работу в режиме младшего партнера США, когда европейские структуры фактически дублировали решения Вашингтона. С одной стороны, это порождало интеграцию евробюрократии (по крайней мере, ее верхушки) в находящиеся под контролем США глобальные финансово-политические структуры. С другой стороны, личные политические карьеры десятилетиями выстраивались на основе лояльности системе, в которой США играли доминирующую роль. В качестве побочного эффекта это порождало еще и инфантилизм евробюрократии, не чувствовавшей ответственности за результаты своих решений, поскольку они только ретранслировали, технически и юридически оформляли в качестве официальной позиции Евросоюза волю США.

Ликвидация системы американского доминирования в Европе, даже в наиболее щадящей форме, ставила под удар политические, карьерные и финансовые интересы бюрократической верхушки ЕС. Поэтому ее представители инстинктивно занимали позицию сохранения трансатлантического единства. В данном случае, безотносительно к личным качествам отдельных персон, евробюрократия традиционно действовала как единый механизм.

В свою очередь, политические элиты стран ЕС, ориентирующиеся на интересы национального бизнеса, были неспособны выступать единым фронтом – хотя бы ввиду существования политических и экономических противоречий между различными государствами ЕС, при решении которых они также обращались к посредничеству центральных органов ЕС и к Вашингтону как к третейскому судье. В конечном итоге ключевая роль в определении позиции Евросоюза принадлежала двум силам:

1) Германии, являющейся экономическим локомотивом ЕС и политически опирающейся на германо-французский союз;

2) США, контролирующим группу восточноевропейских лимитрофов, вступивших в ЕС как раз в нулевые годы (2004–2007) и в большинстве своем настроенных антироссийски.

Экономические и политические связи Германии с Россией последние двадцать лет развивались по восходящей. Однако так же, как США были заинтересованы в сохранении дававшей им односторонние преимущества глобальной политико-экономической модели, Германия была заинтересована в сохранении аналогичной модели в рамках ЕС, поскольку в ней она доминировала. Именно эта модель обеспечивала работу финансового пылесоса, высасывающего ресурсы стран ЕС в пользу Германии. В то же время в вопросе сохранения данной модели Германия не могла обойтись без поддержки неформально подконтрольных США руководящих органов ЕС (в первую очередь Еврокомиссии). Восточноевропейские лимитрофы, наряду с традиционным европейским союзником США Великобританией, являлись механизмом влияния Вашингтона в Еврокомиссии. Так что и от них Германия зависела. В конечном счете Берлин должен был или отказаться от попыток сохранить свое единоличное доминирование в ЕС, или подчиниться США. Федеральный канцлер Германии Ангела Меркель выбрала подчинение и настолько связала себя публично с этим выбором, что теперь изменить его можно будет только после следующих выборов в Бундестаг, если партия Меркель (ХДС) потерпит поражение и уйдет в оппозицию или, одержав победу, решит изменить политическую линию и откажется выдвигать Меркель на пост канцлера. Еще один вариант – досрочная отставка Меркель – в принципе не характерен для германской политики.

России, которая вела кропотливую индивидуальную работу с каждым государством и с каждым политиком, удалось добиться того, что Чехия, Венгрия и Словакия заняли благоприятную для России позицию по вопросам, касающимся сотрудничества с ЕС. Колеблющуюся позицию занимала Франция, каждый раз по принципиальным вопросам все же уступая давлению Вашингтона. Тем не менее влияние США в руководящих органах ЕС, перестав быть безальтернативным, осталось определяющим. Германия не рискнула в одиночку начать движение в неопределенное, хоть и заманчивое, будущее, не имея хотя бы относительной поддержки ЕС. Судя по всему, немцы опасались, что в таком случае Вашингтон может запустить цветной сценарий уже в самом Евросоюзе, дав старт его неконтролируемому развалу. В результате после долгих колебаний Германия сохранила лояльность союзу с Америкой, что сразу отразилось на ее (и французской также) позиции в украинском кризисе.

К концу осени 2014 года стало понятно, что ЕС не нашел в себе силы отказаться от своей зависимости от США и компромисс невозможен. Это наглядно продемонстрировал ноябрьский саммит «Группы двадцати» (G-20) в Брисбене и последующие заявления и действия не только традиционно ориентирующихся на США еврочиновников, но и ведущих политиков ЕС (в частности, канцлера Германии Ангелы Меркель). Российский ответ не заставил себя ждать. Россия заявила о выходе из проекта «Южный поток», предоставив ЕС возможность самостоятельно заботиться о своей энергетической безопасности, и заявила, что соответствующие объемы газа пойдут теперь в другом направлении, а ЕС их никогда не получит, «по крайней мере от России». Поскольку соответствующие объемы Россия планирует продать Турции, это означает, что российский газ ЕС получит через Анкару, но дороже, что снизит конкурентоспособность его промышленности, но сохранит зависимость от российского газа. Вдобавок и без того обиженная на ЕС Турция, которую, несмотря на несомненные экономические успехи, Европа не хочет видеть в своих рядах, отдавая преимущество нищей и экономически бесперспективной Румынии, будет заинтересована в дальнейшем сближении с Россией, в том числе в участии в лоббируемых Москвой экономически выгодных Анкаре интеграционных евразийских проектах. Может сложиться оригинальная ситуация, когда Турция окажется первым членом НАТО, вступившим в Таможенный союз.

Инициатива Путина на переговорах в Анкаре о перенаправлении обходящих Украину путей транзита газа с балканских стран ЕС на Турцию вкупе с китайским газовым контрактом означает переориентацию российской торговли энергоносителями на других (не европейских) стратегических партнеров. Собственно, под угрозой оказывается вся концепция стратегического партнерства России и ЕС. Для ЕС это удар под дых, тем более неожиданный, что раньше Россия, воюя с Америкой, избегала резких действий в отношении союзников США, особенно европейских.

Так жестко действовал СССР в условиях биполярного мира. Но СССР был сверхдержавой и действовал как сверхдержава. Теперь так действует Россия.

Именно тем, что украинский кризис (не в том виде, в котором он актуализировался после отказа Виктора Януковича подписать Соглашение об ассоциации в ноябре 2013 года, но в том, в который он трансформировался после вооруженного переворота в феврале 2014 года в Киеве) был борьбой уже не между Россией и ЕС за Украину, а между Россией и США за Европу, объясняется и затяжной характер противостояния на Украине, и особо кровавый и продолжительный характер гражданской войны, и подчеркнутое «невмешательство» России в борьбу Новороссии. Если ЕС не сумеет остановить разворот России к другой (без участия Евросоюза) концепции евразийской интеграции, то можно ожидать не только резкой активизации армии Новороссии, но и прямого участия России в украинских событиях. Терять Москве становится нечего и уступать незачем. Фишки расставлены на поле, карты открыты, позиции ясны – остается только бороться за победу. Предотвратить этот негативный для себя сценарий ЕС может, только резко сменив политический курс. Но евробюрократия явно не способна на такие нестандартные действия, а позиции, занятые к концу осени 2014 года ведущими европейскими политиками, не предполагают возможности резкой смены курса.

Впрочем, всегда возможно чудо.

Изложенное в предыдущих главах позволяет нам четко выделить два периода в российско-американском противостоянии:

1) 2000–2007 годы, когда США пытались решить российскую проблему исключительно путем цветных технологий;

2) 2008–2014 годы, когда США стали применять тактику втягивания России в военно-политические конфликты все большей интенсивности и со все более явным собственным участием.

Инструментарий изменился, но цель осталась прежней. Целью как минимум трех кризисов, инспирированных США начиная с 2008 года (грузинского, сирийского, украинского), была изоляция России, лишение ее авторитета и союзников и принуждение к подчинению американской политике и американским интересам. По ходу политических поражений США и военных поражений их союзников (Грузия, на очереди – проигрывающая гражданскую войну ополчению проамериканская Украина) в данных кризисах под угрозой оказался уже авторитет Вашингтона. После заключения «китайских контрактов» и решения саммита БРИКС о создании Банка БРИКС, а также ряда иных изменений, произошедших в Азии и в Латинской Америке (в значительно меньшей степени в Африке), в состоянии, близком к «блестящей изоляции», оказались сами США. Их последний серьезный союзник (ЕС), хоть и держится из последних сил в фарватере американской внешней политики, платит за это социальной стабильностью и экономическими перспективами. Евросоюз быстро теряет единство, и угроза его распада столь велика и очевидна, что всерьез обсуждается европейскими экспертами, еще пару лет назад и мысли не допускавшими, что такое может случиться, а в среде европолитиков еврооптимисты превращаются в евроскептиков, а евроскептики в евромогильщиков. Позиции США в АТР шаткие и оспариваются Китаем, позиции в Латинской Америке к югу от Мексики практически утрачены, сохранение разрозненных зон влияния Вашингтона в Африке и Центральной Азии приковывает к себе дефицитные военные, дипломатические, политические, экономические и финансовые ресурсы, не давая взамен ожидаемого эффекта. В этой ситуации проигрыш Украины означает для США невосполнимую потерю авторитета и утрату последних значимых союзников.

Более того, втянув в борьбу весь Запад, всю евроатлантическую цивилизацию, США поставили на кон и ее авторитет, и привлекательность до сих пор считавшейся безальтернативной западной цивилизационной модели, и примат западных ценностей, которые чем дальше, тем меньше воспринимаются как общечеловеческие. Консолидированный Запад оказался на пороге катастрофы, сравнимой с крахом Римской империи. «Конец истории» Фрэнсиса Фукуямы возвращается бумерангом с Востока на Запад.

Как было отмечено выше, к концу 2014 года противостояние России и США переросло в глобальное противостояние неформальных, организационно не оформленных блоков, ориентированных, с одной стороны, на Россию и создание новой справедливой системы глобального политического и экономического взаимодействия и, с другой стороны, на США и сохранение старой системы американского доминирования, работающей исключительно в интересах США. Это означает не только эскалацию конфликта, но и резкое ограничение возможности достижения компромисса между Москвой и Вашингтоном. И России, и Америке теперь необходимо учитывать интересы своих союзников, у которых могут быть собственные взгляды на формат компромисса. Если США в принципе не считают необходимым церемониться со своими союзниками, то подход России не просто изначально иной – предполагающий выработку общей позиции, даже если это требует длительных консультаций, союзник выдвигает требования, явно превышающие его реальный вес, и проблему можно было бы быстро решить путем силового давления. Россия в принципе не может поступать иначе. Декларируя приверженность ценностям нового справедливого многополярного мироустройства, в котором будут учтены интересы каждого, даже самого маленького и слабого государства, необходимо этой декларации соответствовать. Тем более когда борьба с опасным врагом еще не окончена и находится в решающей фазе.

Таким образом, с вовлечением в противостояние новых участников пространство для политического маневра каждой из сторон сужается, а конфликтный потенциал нарастает, поскольку у каждого нового союзника свои проблемы и противоречия с оппонентами, которые должны быть учтены при выработке компромиссного варианта. Можно с уверенностью утверждать, что тот момент, когда компромисс был еще возможен, сторонами уже пройден. В принципе, США вообще не предполагали ни малейших уступок со своей стороны, признавая только безоговорочную капитуляцию и принятие Москвой всех их условий. Для России исчерпанность возможностей поиска компромиссного решения стала очевидной в Брисбене. Учитывая крайнюю взвешенность Путина, принципиальную деликатность России в международных отношениях и акцентированную приверженность российского МИДа букве дипломатического протокола, досрочный отъезд главы российского государства может трактоваться только как дипломатический демарш. Заявление о необходимости выспаться придает ему подчеркнутый характер.

Это окончательная и бесповоротная констатация невозможности договориться. В ином случае Путин мог бы быть жестким, даже колким, но остался бы продолжать переговоры. Ну а раз договориться невозможно, то «на войне как на войне». Первые же действия России подтвердили правильность вышеприведенного тезиса. Внезапный (1 декабря 2014 года) отказ от участия в долгое время продавливавшемся Россией проекте «Южный поток» поверг Европу в панику. И вовсе не потому, что биржи среагировали на соответствующее заявление Путина в Анкаре ростом цен на нефть и газ. Рост оказался не таким уж и значительным, особенно после многомесячного падения, восходящий тренд – неустойчивым, способным в любой момент смениться новым падением цены. Просто «Южный поток» был крупнейшим и символическим инфраструктурным проектом, связывавшим Россию и ЕС. Пока Москва боролась за его реализацию, Европа могла ощущать свою безальтернативность как основного потребителя российских энергоносителей. Даже на фоне российско-китайских газовых контрактов, позволивших России диверсифицировать направления своих поставок и найти альтернативного ЕС, не менее крупного покупателя газа, позиционирование ЕС как стратегического партнера России сохранялось, покуда проект «Южного потока» находился на столе. В Брюсселе настолько привыкли к сложившейся ситуации, что даже не задумывались о том, что она когда-нибудь может измениться, а любые российские намеки на возможность иного выбора и наличие неплохих вариантов воспринимали как не заслуживающие внимания блеф и шантаж. Когда же в один прекрасный день намеки вдруг стали реальностью, выяснилось, что у ЕС нет ответа на жесткую позицию России.

В Брюсселе привыкли к тому, что Москва терпеливо сносит все гадости, изобретаемые еврочиновниками, и так же терпеливо стремится к сотрудничеству. Действительно, Россия именно так и действовала, понимая сложность и неоднозначность ситуации внутри ЕС и безграничные возможности, которые сулит реальное стратегическое партнерство с Европой – если его все же удастся продавить сквозь достойное лучшего применения упорное сопротивление евробюрократии. Но этот образ действий не был раз и навсегда задан. Его придерживались, пока была надежда на то, что ЕС примет разумное решение. Когда же стало ясно, что этого не произойдет, смысл терпеть и ждать исчез. Россия начала рвать ненужные связи.

И это уже не история с контрсанкциями, пощипавшими европейское сельское хозяйство. Хотя тогдашнее решение России оказалось для ЕС неожиданным, оно тем не менее не носило стратегического характера и было объяснимо в рамках традиционной схемы поведения нашей страны. Поскольку российские сельскохозяйственные производители были крайне недовольны условиями, на которых страна вступила в ВТО, а санкции развязали руки российскому руководству, то оно и подкорректировало ситуацию. Европу это не встревожило. Она и сама бы так поступила, если бы представилась возможность; бизнес – святое дело.

Но отказ России от «Южного потока» свидетельствует, что Москва не шутила, когда намекала, что раз ЕС не может принять адекватное участие в урегулировании ситуации на Украине, то пусть он сам и договаривается со своими киевскими друзьями о гарантиях бесперебойного транзита. Заявление Путина в Анкаре четко обрисовало дальнейшую перспективу. Россию больше не интересует, кто, как и за сколько будет продавать газ ЕС. Ей главное – сохранить объемы и цену своих продаж. Купит Турция тридцать пять миллиардов кубометров по устраивающей «Газпром» цене – пусть потом продаст их Евросоюзу хоть в три раза дороже. Точно так же, если из-за действий киевского режима вдруг в самое неподходящее время года прервется транзит газа в ЕС через Украину, брюссельской бюрократии представится уникальная возможность проявить все свои дипломатические навыки и решить данную проблему.

И надо признать, что данный ход очень удачен. Он совершенно в путинском стиле разворачивает ситуацию на сто восемьдесят градусов и возвращает оппоненту для решения им же изобретенную проблему. Изначально одним из главных пунктов американского плана дестабилизации на Украине было прерывание газового транзита в ЕС. Экономическое взаимодействие Европы и России нарушалось, вина за все проблемы возлагалась на Кремль. Россия терпела серьезные убытки, к тому же попадая в политическую изоляцию. Наличие у Москвы альтернативных партнеров не предполагалось, поскольку Кремль много лет склонял к партнерству Европу, бросая на это все силы. После короткого кризиса Россия должна была согласиться на резкое снижение цен на газ; на участие в третьем энергопакете ЕС, лишающем «Газпром» контроля над собственными газопроводами, в строительство которых вложены миллиарды долларов компании и российского бюджета, и предусматривающем фактически бесплатный допуск к ним европейских компаний; на любые другие требования. Газ-то девать некуда. Ну а Европе пережить пару трудных месяцев помогли бы США – поставками то ли сланцевого, то ли сжиженного катарского газа. Еще бы и заработали на этом.

Что мы имеем сегодня?

У России более чем достаточно заявок на поставки газа. Даже не хватает объемов на удовлетворение всех. От стратегического партнерства с Европой Москва отказывается добровольно: ну, не сложилось. В Киеве сидит проамериканское правительство, называющее себя проевропейским, но уже почем зря хамящее ЕС, третирующее европейских политиков, диктующее, что и как Европа должна делать применительно к ситуации на Украине, да и вообще как Брюсселю вести себя на мировой арене, и требующее все больше миллиардов безвозвратной помощи и бесплатных поставок всего, что только заблагорассудится попросить. У ЕС на киевские власти не осталось никакого влияния. Повлиять на них может только Вашингтон. Между тем правительство Украины всерьез настроено прервать транзит газа в Европу, поскольку все договоренности, достигнутые президентом Порошенко, тут же дезавуируются премьером Яценюком.

ЕС оказался один на один с обанкротившейся, полуразвалившейся Украиной и не может с ней справиться. Пока США изолировали Россию, в «блестящей изоляции» оказалась Европа. У нее теперь масса проблем, зато вообще нет надежных союзников. Она несет серьезные убытки, ввязавшись в чужую войну. Но убытки могут вырасти в геометрической прогрессии. Если это случится, Евросоюз, единство которого явно осталось в прошлом и которому уже угрожала выходом не только Великобритания (ее в свое время и так долго заманивали в ЕС), но и Венгрия (совсем недавно униженно просившая о приеме и готовая за это выполнить любые, самые абсурдные требования), может просто не пережить очередную волну социально-экономической дестабилизации. Однако развал единой Европы – катастрофа прежде всего для евробюрокатии. Национальные государства, конечно, испытают большие трудности и проблемы, хотя для некоторых ликвидация ЕС и обнуление обязательств перед ним может оказаться путем выхода из кризиса. Но в конце концов они решат свои проблемы. Где-то границы останутся прозрачными (франко-немецкая была таковой задолго до заключения шенгенских договоренностей и введения в оборот евро), где-то вновь появятся таможни и паспортный контроль (Дания недавно временно ограничивала свободное пересечение своей границы, Испания тоже, и ничего – никто не умер). Связи, контракты, поставки, платежи – все это будет существовать независимо от ЕС, зато, возможно, исчезнут самые абсурдные стандарты и ограничения, что позволит оживить конкуренцию и сделает бизнес более динамичным. Точно исчезнут налоги, уходящие на содержание аппарата ЕС и на финансирование программ ЕС. Куда тратятся эти деньги, все равно никто не знает. Любой коррупционер из третьего мира может позавидовать ловкости европейских чиновников.

Но вот куда деваться огромной своре высокооплачиваемых евробюрократов? Вряд ли национальным правительствам понадобятся их профессиональные услуги по стандартизации размеров и расцветки огурцов; выработке обязательных к исполнению «рекомендаций» по количеству, форме, расцветке и допустимому времени использования (до замены следующим комплектом) игрушек для свиней; сертификации грибниц, на которых могут расти еврогрибы; борьбе за гендерное равенство и права извращенцев, а также многие другие абсолютно бесполезные (хорошо если не вредные) трудовые навыки.

Вот эту-то группу российские инициативы, грозящие ЕС международной изоляцией, экономической катастрофой и распадом (всем тем, чем так долго и упоенно Европа пугала Россию), и привели в состояние тихой паники. Причем это группа главных лоббистов интересов США в ЕС, десятилетиями обеспечивающая успешный дрейф Европы в фарватере американской политики. Теперь евробюрократы сталкиваются с тем, что их привычная политическая ориентация и практически рутинная проамериканская деятельность вступают в противоречие с их собственными интересами. Нет ЕС – нет и их должностей. И они, абсолютно социально защищенные, застрахованные самим фактом работы в системе евробюрократии от любых неожиданностей, любых поворотов судьбы, вдруг оказываются безработными, причем без особых шансов работу найти.

В общем, ныне самой заинтересованной в скорейшем (пока не угасла надежда на то, что есть еще время все исправить) прекращении проамериканской политики группой в ЕС является наиболее преданно служившая идее американского лидерства евробюрократия. Поскольку больше влиятельных общеевропейских групп, которые были бы кровно заинтересованы в сохранении союза с США, не существует, логично было бы предположить, что политика Евросоюза может быстро и драматически измениться. Правда, я бы не переоценивал такую возможность. ЕС – структура крайне инертная, неповоротливая, приверженная практике длительной бессмысленной процедуры, предусматривающей не просто согласование позиций всех заинтересованных сторон (это как раз неплохо), но и возможность дать документу некоторое время вылежаться. Причем в зависимости от времени старта процедуры принятия и оформления решения бессмысленное лежание документа может длиться целый квартал (если, например, неудачно совпадет с очередными рождественскими каникулами). С учетом того, как быстро и во все ускоряющемся темпе развиваются события, у ЕС может просто не оказаться времени для пересмотра своей внешнеполитической доктрины.

Однако если нависающая опасность катастрофы все же стимулирует элиты Евросоюза к быстрым и ответственным действиям, то состояние «блестящей изоляции» будет угрожать уже США. ЕС – последний мощный и последовательный союзник Америки. С его отпадением исчезнут причины хранить верность у Японии. Китай найдет массу аргументов для внимательно прислушивающейся к нему Австралии. Канада и Мексика, правда, достаточно прочно интегрированы в Североамериканскую зону свободной торговли (НАФТА). Но, во‑первых, и они могут изменить свою позицию, если НАФТА больше не будет соответствовать их интересам. Во-вторых, с точки зрения влияния на ситуацию в России и вокруг нее позиция как Канады, так и Мексики имеет третьестепенное значение. В-третьих, ограничение группы поддержки Вашингтона зоной НАФТА будет означать превращение США в региональную державу, обладающую военным потенциалом сверхдержавы (как это было с Россией образца 1992–2008 годов).

Конечно, у Вашингтона останутся и другие союзники. Возможно, сохранит англосаксонское единство Великобритания. Кроме того, наверняка практически на всех континентах найдутся страны, которым понадобится военная поддержка уходящей империи в противостоянии с соседями. Но во‑первых, с ними всеми надо будет договариваться, а не помыкать ими, а во‑вторых, есть существенная разница между гегемоном планеты и просто сильным в военном отношении государством, которое может быть кому-то полезным.

Повторю: я не считаю, что сценарий быстрого разрыва между ЕС и США и изоляции Вашингтона имеет значительную вероятность реализоваться. Евросоюз слишком долго проводит самоубийственную политику, чтобы всерьез рассчитывать на его благоразумие. Но сегодня состояние дел таково, что кто-то один (или ЕС, или США) в любом случае окажется в изоляции – под угрозой быстрой экономической катастрофы и с высокой вероятностью фрагментации.

США, изначально переоценив свои ресурсы, сделали ставку на дестабилизацию мирового порядка, рассчитывая сохранить управление хаосом. На первый взгляд казалось, что они, обладая не сопоставимыми с остальным миром военными и неограниченными (в краткосрочной перспективе) финансовыми ресурсами, легко переиграют любого оппонента. Однако, во‑первых, выяснилось, что ресурсы не резиновые, конфликты проще разжечь, чем прекратить, а на все конфликты сразу не хватает даже американских ресурсов. Во-вторых, что более существенно, с гегемонией одного государства мирятся, когда она дает хотя бы предсказуемый порядок и стабильность, когда же гегемон дестабилизирует им же управляемый мир, возникают сомнения в его адекватности и необходимости такой гегемонии. На этом фоне демонстративная приверженность России нормам практически убитого США международного права оказывается востребованной в уставшем от перманентной нестабильности американского управления мире. Поэтому Россия, даже не предлагая (изначально) глобальной политико-экономической системы, альтернативной действующей (предполагающей американскую военную дестабилизацию планеты), только за счет противопоставления ей своего стремления к миру и стабильности и следования единым для всех правилам игры, получала все большую поддержку мирового сообщества с каждым витком глобального кризиса, выражавшимся в очередном локальном конфликте.

В результате развития событий США оказались лишь одним из участников ими же организованного неуправляемого хаоса и все сильнее ощущают на себе результаты глобальной нестабильности. Так бывает во время войны. На первом этапе реализуются прописанные генеральными штабами планы ведения боевых действий. Однако чем дольше идет конфликт, тем больше действительность отличается от первоначальных планов. В процессе воздействия сторон конфликта друг на друга, столкновения собственных планов с планами оппонента, первоначальные намерения корректируются, пока не наступает абсолютно не предусмотренная планами эпоха. В Первую мировую войну она характеризовалась состоянием позиционного тупика, когда оборона оказалась сильнее наступления и война на годы превратилась в бессмысленную мясорубку, оказывающую гнетущее моральное воздействие на действующие армии и на общество в тылу. В конечном итоге это привело к падению четырех империй и к деморализации Европы, легко сдавшей в последующие годы свои экономические и военно-политические позиции в мире.

В ходе Второй мировой войны ограниченность ресурсов стран Оси (Германии, Италии, Японии) вступила в противоречие с пространством театра военных действий. Первоначальные успехи были нивелированы расстояниями, отделявшими войска от баз в Северной Африке, на российских равнинах, в джунглях Юго-Восточной Азии и на архипелагах Тихого океана. Войск для одновременного занятия линии фронта, контроля коммуникаций и создания ударных группировок просто не хватало, а пренебрежение чем-то одним делало операции слишком рискованными и в конечном итоге вело к поражениям и превращению блицкрига в затяжную войну, в которой, благодаря превосходству Объединенных наций над странами Оси во всех видах ресурсов и в мобилизационном потенциале военной промышленности, поражение фашистского блока становилось вопросом времени и жертв, но не вопросом принципа.

В российско-американской конфронтации начала XXI века ключевую роль корректировщика первоначальных планов сыграл фактор времени. США, как нападавшая сторона, владели инициативой. Они имели возможность выбрать время, место и способ достижения цели. В эпоху глобализированного мира расстояния не играли существенной роли. К тому же США располагали подавляющим ресурсным превосходством. Американский план имел лишь два узких места, которые первоначально не могли восприниматься его составителями как значимые.

Во-первых, как отмечалось в предыдущих главах, гегемон, дестабилизирующий управляемый мир, ввергающий его в хаос, начинает восприниматься не как гарант стабильности и неизменности правил игры, не как «ночной сторож», охраняющий покой, и даже не как неизбежное зло, но как опасный и неуправляемый маньяк, от которого неплохо бы избавиться коллективными усилиями.

Во-вторых, каждое поражение гегемона подрывает его позиции, развеивая миф о его неуязвимости и о бессмысленности сопротивления его диктату. Одно поражение может восприниматься как случайность, два порождают сомнения, когда же их становится больше, управляемые прекращают безоговорочно верить в компетентность управляющего, вассалы начинают требовать учета их интересов и более справедливого дележа трофеев, друзья и союзники сомневаются в целесообразности дальнейшего союза, а враги поднимают голову. Если же гегемон терпит поражения от одного и того же противника, то в лице успешно сопротивляющейся страны все недовольные (а их всегда много) получают центр объединения. Возникает точка сборки альтернативного мира.

Именно поэтому США было необходимо закончить конфликт с Россией быстро и с минимальной дестабилизацией подконтрольного им мира. Оптимальное решение предполагало организацию хаоса исключительно на постсоветском пространстве. Весь остальной мир воспринял бы это как естественное продолжение распада СССР, что никоим образом не повредило бы образу США как гаранта стабильности и соблюдения общих правил.

Демонтаж Югославии, а затем и Сербии укладывался в общую схему. Югославия воспринималась Европой как мини-СССР на Балканах, а Сербия – как балканская Россия. Белград, ставший пионером политики многовекторности еще в 60-е – 70-е годы XX века, когда Югославия успешно диссидентствовала в социалистическом лагере, снимая сливки с контактов как с Востоком (Совет экономической взаимопомощи – СЭВ), так и с Западом (Европейское экономическое сообщество – ЕЭС, позднее преобразованное в ЕС), тем не менее никогда не воспринимался Европой как часть собственной цивилизации. Балканские события 90-х годов ХХ века представлялись ЕС логичным результатом победы в холодной войне.

Также не вызвали серьезной оппозиции союзников вторжения США в Ирак и Афганистан, пусть и под фальшивыми предлогами. Во-первых, в Ираке правил Саддам Хусейн, который, как известно, напал в 1990 году на Кувейт, посягнув на святое – энергетическую безопасность Запада. Во-вторых, Афганистан находился под контролем талибов, а они мало того что варвары, разрушившие статуи Будды в Бамиане и выступавшие против гендерного равенства, так еще и террористы, приютившие Усаму бен Ладена, а также злобные наркоторговцы, заваливающие ЕС и США героином. В-третьих, это Азия, Восток, а воевать на Востоке, с европейской точки зрения, можно – там всегда идет какая-нибудь война.

В общем, американцы действовали в рамках понятных Европе правил, да и остальной мир был если и не удовлетворен официальными поводами для нападений, то в принципе не видел в них ничего плохого. Жертвы «демократизации» были сами виноваты – они первые нарушили правила. Во всяком случае, «цивилизованному» миру и его окрестностям так казалось.

Первая осечка произошла в 2000–2001 годах на Украине, когда не удался первый цветной переворот, спланированный на постсоветском пространстве. Впрочем, казалось, что в этом нет ничего критичного. Да, бывают осечки. Саддама Хусейна тоже не с первого раза свергли, поймали и повесили. Пришлось десять лет ждать, пока Джордж Буш-младший завершит дело Джорджа Буша-старшего. В конце концов, события 2000–2001 годов в Киеве прошли практически не замеченными. Их и на Украине-то теперь мало кто вспоминает, настолько они оказались невпечатляющими в сравнении с последующими цветными драмами. Тем более они неизвестны в России. А в остальном мире, включая Европу, кроме узких специалистов, в большинстве своем задействованных в мероприятиях, и вовсе забыли о них уже в ноябре 2004 года – первый киевский майдан заслонил.

Но именно тогда США выпали из первоначального графика и были вынуждены скорректировать планы, предполагавшие в качестве итога маргинализацию России, установление контроля над ее природными ресурсами и обеспечение таким образом сохранения мирового доминирования Вашингтона независимо от развития кризиса им же созданной системы. Судя по последующему развертыванию цветной схемы на просторах СНГ, вопрос с Россией планировалось решить где-то в 2006–2007 годах и, несмотря на необходимость перенести установление контроля над Украиной с конца 2000 – начала 2001 года на конец 2004 – начало 2005-го, США собирались уложиться в первоначально заданные сроки. Временная дестабилизация постсоветского пространства и перебои с поставками в Европу российского газа через территорию Украины были легко объяснимы и должны были быть достаточно непродолжительными, чтобы не отразиться серьезно на доверии вассалов и союзников к США.

Американцы не могли предположить, что уже к 2004 году Россия усилится настолько, что сможет оказывать активное, а подчас и эффективное сопротивление их цветному наступлению, окончательно ломая графики и путая планы. Между тем оранжевый путч 2004-го был, по сути, последним успехом США. Остальные мероприятия такого рода или провалились (как в Белоруссии), или были отыграны Россией назад (как в Киргизии), а относительный успех с отстранением от власти Коммунистической партии Молдовы был поздним, неокончательным и неубедительным (упорная борьба за власть в Кишиневе идет до сих пор на каждых выборах), к тому же был достигнут на второстепенном направлении и не предоставлял США свободы рук в СНГ.

Перенесение акцента на втягивание России в открытые конфликты (Грузия, Сирия) также оказалось неудачным. Россия в обоих случаях смогла не сделать выбор из двух зол, а найти третий вариант. В случае с Грузией она сумела не втянуться в длительную войну с высокими потерями (своего рода кавказский Афганистан), но и не отказалась от защиты своих союзников, что предполагалось в качестве альтернативного варианта. В Сирии ей удалось не допустить атаки на Асада по образцу ливийской, но при этом не вступить с Западом в прямую конфронтацию. Оружие и решимость его применить были продемонстрированы, однако и политические условности соблюдены. США и их европейским союзникам Москва позволила, сохранив лицо, выйти из ловушки, в которую они сами себя загнали (когда нельзя было нанести удар по Сирии из-за опасности вступить в военное соприкосновение с российской эскадрой и нельзя было не ударить, поскольку все «красные линии» были Асадом перейдены и ни один ультиматум не был выполнен).

Когда США готовили и проводили переворот на Украине, они традиционно предлагали России выбор между плохим и худшим. Можно было вмешаться сразу после переворота и, имея под рукой «законного» Януковича, послать войска наводить порядок. В таком случае Россия нарвалась бы на обвинения в том, что душит народную революцию, возвращая к власти кровавого тирана. Обвинения были бы тем более правдоподобными, что к этому моменту Янукович воспринимался как предатель всей пророссийской Украиной, а также всей оставшейся в стране элитой Партии регионов. У него не осталось сторонников на Украине, так что он мог бы удержаться у власти только за счет российской военной поддержки. Сложилась бы ситуация, аналогичная той, что могла сложиться в Грузии, заверши Россия войну 08.08.08 в Тбилиси свержением Саакашвили: отношения с ЕС и престиж России в мире были бы безнадежно подорваны, все возможные санкции введены, а все свободные ресурсы Москвы оказались бы надолго связаны на Украине. Евразийская интеграция в лучшем случае остановилась бы, в худшем – двинулась вспять.

Можно было проигнорировать переворот и занять выжидательную позицию. Тогда уже в первой декаде марта в Крыму начали бы резню русских совместными усилиями боевиков нацистских организаций, подвезенных с материковой Украины, и местными силами Меджлиса крымско-татарского народа. Задача – спровоцировать флот на стрельбу, и с вероятностью минимум 90 % он начал бы стрелять. Слишком много в Крыму семей флота, друзей флота, пенсионеров флота. Вряд ли офицеры флота смогли бы смотреть на то, как их уничтожают, и ждать приказа из Москвы. Первые же выстрелы с кораблей вызвали бы заранее заготовленную «реакцию мирового сообщества», которое осудило бы нападение российских войск на мирных граждан, приведшее к многочисленным человеческим жертвам, потребовало бы наказать виновных и, конечно, поддержало бы требование властей Украины о немедленном выводе флота из Севастополя и Крыма. Для убедительности и демонстрации серьезности намерений к Севастополю подошло бы три-четыре американских (и союзных натовских) фрегата и эсминца (более чем достаточно, чтобы запереть флот в бухте), ну а в Эгеиде на всякий случай болталась бы американская ударная авианосная группа.

При таком варианте развития событий у Москвы вновь был бы выбор между плохим и худшим:

^Å можно было принять на себя ответственность за действия флота и начать переговоры об эвакуации из Крыма российских граждан и тех граждан Украины, которым угрожает опасность и которые изъявят желание сменить гражданство на российское;

^Å можно было заявить о том, что флот действовал без приказа, на свой страх и риск, и Россия за это ответственности не несет; но это дало бы возможность США и НАТО поставить вопрос о своем праве на силовое подавление соединения, вышедшего из подчинения властям и ведущего боевые действия против граждан другой страны, заодно был бы подорван престиж российского руководства в военной среде.

России в Крыму собирались зеркально вернуть Сирию. Только уйти, сохранив лицо, никто бы не позволил. Джентльменское отношение к противнику не в европейских и уж тем более не в американских традициях. В общем, Москва должна была воевать в любом случае, воевать в безнадежной с политической точки зрения ситуации, когда никакое военное решение, никакая победа, никакое занятие территории не дают окончательного, юридически закрепленного международно-правового решения. Наоборот, каждый следующий шаг усиливает изоляцию, связывает все больше ресурсов, требует все большего напряжения сил.

Российский ход с бескровным присоединением Крыма и начало восстания в Новороссии эти планы сломали. Россия прошла между плохим и худшим и нашла третий вариант. Но это не значит, что планы втягивания ее в войну изменились. Теперь ее кровь из носу необходимо было заставить воевать с Украиной. Иначе получалось, что США опять проиграли. В мире уже начинали посмеиваться и поговаривать, что Обама организовал переворот на Украине, чтобы Путин присоединил к России Крым. Поэтому вашингтонские эмиссары и постоянно работающие на Украине советники настояли не просто на подавлении мирных протестов в городах Новороссии, но в подавлении их с максимально возможным зверством. Сожжение людей в Одессе, расстрелы в Мариуполе, применение тяжелой артиллерии и авиации против мирных городов, многочисленные нарушения украинскими войсками российской границы и обстрелы российской территории имели лишь одну цель – вынудить Россию отправить армию на Украину. Сразу после этого неизбежно последовали бы жесткие санкции со стороны США и ЕС и истерика Запада во всех доступных международных организациях и форматах.

Со своей стороны Россия, во‑первых, пыталась сохранить конструктивные отношения с ЕС, предполагавшие возможность компромисса, во‑вторых, ей требовалось время для минимально необходимой адаптации своей экономики к будущим санкциям. Давно известно: если США заявили о введении санкций, санкции будут. Но Вашингтон всегда старается как можно полнее использовать потенциал давления и информационные поводы, связанные с санкциями. Ввести достаточно только один раз, зато рассказывать об этом можно сколько угодно. Поэтому в классическом варианте от первого заявления до реального запуска санкционного механизма проходят недели, а иногда и месяцы. Если потенциальная жертва демонстрирует склонность к уступкам, как это делал Янукович, санкционный механизм запускается лишь тогда, когда все уступки будут выжаты. В общем, при умелом маневрировании оттянуть введение можно и на полгода.

В сложившейся ситуации этого не так уж и мало. За полгода с момента февральского переворота в Киеве и китайские контракты были подписаны, и решение о Банке БРИКС принято, и в Азии и Латинской Америке новые торгово-экономические связи налажены, и даже порядка тридцати миллиардов долларов в резервах выведены из американских казначейских обязательств и конвертированы в золото.

Процесс успешного маневрирования России был прерван совместно организованной Вашингтоном и Киевом провокацией с малайзийским «Боингом». Однако даже после этого поведение ЕС, старавшегося ограничиться чисто декларативными санкциями, давало надежду на возможность найти компромисс с Европой, выведя за скобки США. В конечном итоге США все же дожали ЕС, и санкции стали серьезно задевать российские экономические интересы. Причем лидеры ЕС уже по собственной инициативе начинают рассуждать о введении новых, более жестких пакетов. Внутренняя обстановка в Евросоюзе, правда, не располагает к особой санкционной активности. Вслед за тихим саботажем все больше стран начинают прямо высказываться против продолжения политики санкций и не только не желают вводить новые, но и требуют свернуть уже имеющиеся. Можно надеяться, что постепенно количество публичных противников санкций будет расти, однако пока маловероятно, что они сумеют в ближайшее время резко сменить политику ЕС. Если такое и произойдет, то только под влиянием российских демаршей, декларирующих разрыв партнерских связей с Евросоюзом и смену внешнеполитических приоритетов Кремля, больше не считающего европейское направление основным.

Тем не менее ЕС остается в состоянии неопределенности, и введение новых санкций так же маловероятно, как и отмена существующих. Но США мало устраивает такой подход. Америке необходимо максимальное усиление давления на Россию в самые сжатые сроки, поскольку чем дольше тянется конфликт, тем слабее становятся США и тем сильнее и авторитетнее становится Россия. Уже сейчас многие западные эксперты считают, что в ходе экономической войны хозяйство западных стран (причем некоторые говорят не только об экономиках стран ЕС, но и об американской) рискует разрушиться раньше, чем будет нанесен существенный ущерб России. Возможно, это и излишне оптимистичная оценка, но российская экономика действительно продемонстрировала куда больший запас прочности и большую устойчивость, чем ожидало большинство экспертов-экономистов, в том числе российских.

Так или иначе, но время работает против США. Доллар начал медленно, но верно терять позиции мировой резервной валюты. Как долго будет продолжаться этот процесс, прежде чем произойдет обвал, никто точно сказать не в состоянии (это может быть и полгода, и пять лет). Поэтому концентрация всех возможных усилий ради разрушения российской экономики и на этой основе дестабилизации страны – главная задача США, а для ее выполнения нужны всеобъемлющие санкции со стороны ЕС. ЕС же в данной ситуации введет санкции только в случае явного неспровоцированного участия России в гражданской войне на Украине.

В связи с этим интересы США требуют скорейшего вовлечения России в военный конфликт, а интересы России – как можно дольшего сохранения мира. Чем и объясняются позиции, занятые обеими державами в украинском кризисе. Очевидно, Россия будет и дальше укреплять армию Новороссии до тех пор, пока она не окажется в состоянии одержать окончательную победу в гражданской войне. США же продолжат стимулировать украинские власти к втягиванию России в военный конфликт. Ситуация, правда, осложняется для Вашингтона откровенной слабостью украинской армии, к тому же дополнительно ослабленной августовскими поражениями. Наступать на ополчение Новороссии украинские войска не в состоянии, иначе их ждет новый разгром. В связи с этим усиливается прямая военная вовлеченность США в украинский гражданский конфликт. Постепенно США сами втягиваются в войну, в которую собирались втянуть Россию.

Чем дольше продолжается глобальный российско-американский конфликт, чем слабее становятся глобальные позиции США, чем меньше у них остается пространства для маневра, тем выше цена украинского кризиса. Уже сегодня победитель в украинском кризисе становится победителем и в глобальном. Но тем больше и соблазн для США «перевернуть доску» и резко интенсифицировать гражданскую войну на Украине. Уже даже европейские политики (по словам президента Словакии) считают, что с 70 %-ной вероятностью Украину в ближайшее время ждет серьезная война – но не с Россией. Поскольку с ЕС Украина также воевать не может и не будет, Белоруссия на нее тоже не нападет, а больше никто с Украиной не граничит, с высокой долей вероятности можно утверждать, что европейские политики имеют в виду гражданскую войну на Украине, то есть ее расширение на всю территорию страны.

До последнего времени, пока союз с ЕС оставался принципиальным российским приоритетом, я считал, что распространение гражданской войны на всю территорию Украины и ее переход в формат войны всех со всеми вызовет почти немедленный ввод на Украину российских войск при молчаливом одобрении ЕС. Ведь необходимо будет взять под охрану газопроводы и обеспечить транзит газа. Да и сомализация Украины ЕС нужна не больше, чем России. Однако после того как Россия официально сняла с себя ответственность за гарантии транзита, а также отказалась от стратегического партнерства с ЕС и вышла из проекта «Южный поток», вероятность быстрой реакции Москвы оказывается под вопросом. Единственный продолжающий действовать фактор, стимулирующий Россию к наведению порядка, – сомализация Украины, которая угрожает всем, причем России даже больше, чем ЕС. Но эту проблему Россия может решить, опираясь на армию Новороссии, активно наращивающую боевой потенциал. Очевидно, многое будет зависеть от того, когда именно и в какой форме произойдет срыв Украины в полномасштабную гражданскую войну. Если это произойдет быстро и резко, то армия Новороссии может оказаться не готова решать моментально возникшие проблемы и России придется вмешаться в той или иной форме. Если же украинским властям удастся на какой-то период стабилизировать ситуацию, а срыв в конфликт будет продолжительным и вялотекущим, то не исключено, что прямое вмешательство России может и не понадобиться.

Поскольку же США необходимо, чтобы Россия воевала, можно предположить, что еще до конца 2014 года, то есть в течение декабря, США и их киевские союзники организуют очередные кровавые провокации. В том числе возможен и очередной военный переворот, так как президент Порошенко слишком явно стремится заключить с ополчением Новороссии мир на любых условиях, чтобы получить возможность стабилизировать выходящую из-под контроля внутреннюю ситуацию и сохранить режим. Проблема Порошенко заключается в том, что судьба киевского режима США не интересует.

Украинский кризис, развивавшийся последние четырнадцать лет как составная часть глобального кризиса, вызванного попыткой США как можно дольше продлить существование уже отжившей и агонизирующей системы своего мирового доминирования, оказался в результате критической точкой, своего рода Сталинградом сетецентрической войны, в которой Россия, восстановившаяся в ходе этого (глобального) кризиса в качестве второй сверхдержавы, и формирующийся вокруг нее блок государств, ориентированных на реформирование системы международных политических и экономических отношений и придание ей многополярного характера, столкнулись с консолидированной позицией мирового Запада (США, ЕС, в меньшей степени Япония, Канада, Австралия). Кризис приобрел форму матрешки: один, глобальный, содержит в себе формально самостоятельно развивающиеся, но на деле связанные участием одних и тех же глобальных игроков региональные кризисы (украинский, ливийский, сирийский, иракский – последние два на данном этапе связаны с активностью боевиков Исламского государства).

Видимая часть этих кризисов, выражающаяся в цветных переворотах, с 2010 года утративших мирный характер и повсеместно перерастающих в гражданские войны, служит лишь ширмой, скрывающей сложную информационную и экономическую борьбу, направленную на разрушение экономики соперника, что должно закономерно вызвать общественно-политическую активность, направленную против власти, и в конечном итоге – дестабилизацию и распад соответствующего государства. До конца 2014 года стратегия России заключалась в поиске компромиссных вариантов урегулирования проблем (без выигравших и проигравших). Такой подход был неприемлем для США, поскольку предполагал неизбежный (хоть и мягкий) демонтаж системы, которую они желали сохранить. В результате Вашингтону все же удалось перевести противостояние в формат игры с нулевой суммой, когда не только для США, но и для остальных задействованных игроков отсутствие победы означает поражение.

В такой ситуации компромисс становится невозможным, и с конца ноября 2014 года Россия также начала играть не на соглашение, но на победу.

Украинский кризис приобрел решающее значение, поскольку в нем в наибольшей степени сошлись интересы главных мировых игроков. Всего в противостоянии участвуют четыре самостоятельные стороны, каждая со своим набором интересов. Три основных – Россия, США, ЕС. Одна второстепенная – Украина, представленная киевским правительством путчистов, захвативших власть в результате февральского переворота, и Новороссией (Донецкая и Луганская Народные Республики с их находящимися в процессе формирования властными структурами, ополчение, постепенно переформатируемое в регулярную армию, подпольное сопротивление в областях Юго-Востока с пророссийски ориентированным населением – Харьковской, Одесской, Запорожской, Днепропетровской, Николаевской, Херсонской).

Позиции России и США внутренне консолидированы, последовательны, а также антагонистичны по отношению друг к другу. США стремились добиться на Украине нескольких последовательно меняющихся (с изменением ситуации) целей. Первоначальная цель предусматривала создание на Украине нацистского русофобского государства, способного реализовывать активную антироссийскую политику и являющегося дестабилизатором ситуации внутри России. Кроме того, это государство должно было стать важнейшей частью «санитарного кордона», разделяющего Россию и ЕС и блокирующего их экономическое сотрудничество, в том числе (и в первую очередь) прерывающего транзит российских энергоносителей в ЕС. Эти действия позволили бы избежать крайне опасного для США соединения потенциалов России и ЕС, а также обеспечили бы долговременную зависимость Брюсселя и Москвы от США.

В связи с неадекватностью киевских властей поставленным задачам, фактическим банкротством Украины и превентивными действиями, предпринятыми Россией в Крыму и не позволившими консолидировать режим и обеспечить ему легальную и полномасштабную иностранную военную поддержку, первоначальная задача несколько трансформировалась. От киевского режима требовалось любым способом втянуть Россию в открытые боевые действия на территории Украины. Это должно было обеспечить США консолидированную позицию Запада по вопросу о введении против России санкций, имеющих целью ее экономическое удушение, а также минимизировать поддержку России в международных организациях и облегчить принятие резолюций, направленных на осуждение и изоляцию России.

Учитывая ограниченность наличных ресурсов киевского режима, а также отказ Запада (включая США) от оказания полномасштабной финансовой помощи, с задачей организации масштабных провокаций Киев справился: в Донецкой и Луганской Народных Республиках развернулась военная операция с применением всех видов вооружения и техники, имеющихся у украинской армии (включая тяжелую бронетехнику, крупнокалиберную артиллерию, системы залпового огня всех калибров, баллистические ракеты и боевую авиацию). Одновременно в городах Новороссии, в которых Киеву удалось удержать власть, развернулась кампания открытого террора против сторонников сближения с Россией и русскоязычного населения. Количество беженцев с территорий, охваченных боевыми действиями, превысило полтора миллиона человек. Из них в Россию бежало около миллиона. Количество убитых за полгода превысило десять тысяч человек, а по другим данным, составило более сорока тысяч человек. В конечном итоге мировое сообщество, как в лице отдельных стран, так и в лице международных организаций, признало, что на Украине идет гражданская война. Правда, украинские власти продолжают заявлять, что они отбивают российскую агрессию.

Несмотря на все старания Киева, а также наличие законного повода для вмешательства, Россия не поддалась на провокации и не начала открытое вторжение на Украину. Попытка уничтожить повстанцев, выиграть гражданскую войну и, консолидировав Украину (без отошедшего к России Крыма), вернуться к реализации первоначальной задачи также не удалась.

Киевские власти так и не смогли выполнить ни одой из приоритетных с точки зрения США задач. Более того, прогрессирующее разрушение экономики и обнищание населения привели к тотальному неисполнению бюджета. Внутренних ресурсов на содержание украинского государства не было, и оно могло существовать только за счет регулярной иностранной финансовой помощи. Но ни Вашингтон, ни Брюссель не желали вкладывать миллиарды долларов в страну, которая никогда не заплатит по счетам не только потому, что обанкротилась, но и в связи с тем, что явно разваливалась. Естественно, Россия также не планировала содержать враждебное по отношению к ней украинское правительство. В связи с невозможностью, с одной стороны, содержать Украину, а с другой – невозможностью свернуть операцию и уйти оттуда, США сделали ставку на распространение гражданской войны на всю территорию Украины.

Во-первых, неизбежная в таком случае сомализация страны делала практически неизбежным вмешательство как России, так и ЕС, которым просто необходимо было бы оградить себя от опасности перетекания с Украины вооруженных террористических групп, от использования ее территории для неконтролируемой контрабанды, в том числе оружия, создания на ней перевалочных пунктов наркотрафика etc. Сам по себе факт вмешательства потребовал бы от Москвы и Брюсселя финансирования восстановления Украины, что, с учетом размеров территории и количества населения, стоило бы десятки миллиардов долларов в год. Причем финансирование должно было бы продолжаться несколько лет подряд.

Во-вторых, была высока вероятность того, что определение зон ответственности России и отдельных стран ЕС и их соотнесение с объемами финансирования вызовут трения и споры, которые надолго ухудшат отношения Москвы и Брюсселя.

В-третьих, перед контингентами государств, принявших на себя ответственность за наведение порядка на Украине, стояла бы задача разоружения незаконных вооруженных формирований и налаживания взаимодействия с силовыми структурами, прежде всего правоохранительными органами. После переворота на Украине было сформировано большое количество неонацистских добровольческих формирований (как правило, батальонов), не имеющих единого командования и подчиняющихся каждое своему лидеру. Также произошла инфильтрация нацистских боевиков в правоохранительные органы. Это значит, что процесс разоружения незаконных формирований вызвал бы ожесточенное сопротивление и мог спровоцировать начало партизанской войны. Равным образом, украинские правоохранительные органы было бы невозможно использовать для выполнения задач по денацификации, поскольку они сами были нацифицированы.

Несмотря на то что США, пытаясь стимулировать распространение гражданской войны на всю территорию Украины, умышленно воспрепятствовали консолидации государственной власти президентом Порошенко, обеспечив противовес ему в лице премьера Яценюка и создав таким образом обстановку двоевластия и постоянной конкуренции, открытого столкновения между этими политиками пока не произошло. Борьба продолжает вестись в рамках классического бюрократического противостояния – заполнение ключевых государственных должностей своими сторонниками и последующее использование подконтрольного административного ресурса для ущемления интересов оппонента. Тем не менее потенциал конфликтности остается очень высоким. Обе политические группы (и консолидированная вокруг президента, и собранная вокруг премьера) опираются на лояльные их лидерам вооруженные отряды (как из неонацистских добровольцев, так и из государственных силовых структур). Кроме того, в стране существует третья сила в лице олигарха и днепропетровского губернатора Игоря Коломойского, который опирается на собственную десятитысячную частную армию, никому не подчиняется и полностью контролирует несколько промышленных областей, находящихся к тому же в оперативном тылу киевских войск, ведущих войну с повстанцами Донецкой и Луганской Народных Республик, то есть в любой момент может прервать сообщение Киева и фронта. Так что вероятность взрыва, начинающегося с очередного государственного переворота и перерастающего в гражданскую войну в столице, которая быстро распространяется на регионы, остается высокой.

Со своей стороны Россия заинтересована в стабилизации ситуации на Украине, но только при условии смены характера режима. Он должен быть очищен от откровенных нацистов, а оранжевые, проамерикански настроенные путчисты должны быть уравновешены представителями Новороссии. В этом плане принципиальной является федерализация страны, а также закрепление на конституционном уровне положения о русско-украинском двуязычии. Вряд ли в Москве не понимают, что эти требования невыполнимы, поскольку в их рамках нацистские боевики должны сами себя разоружить и сами же себя распустить. Более того, санкционировать эти действия должны люди, для чьей власти эти боевики как раз и являются единственной (пусть и не очень надежной) опорой. А согласие на федерализацию и уступку части мест в правительстве представителям Новороссии должны дать люди, которые вначале организовали вооруженный мятеж, чтобы убрать их от власти, а затем еще и принялись уничтожать гражданское население Новороссии всеми доступными способами, от массового сожжения заживо до артиллерийских обстрелов и бомбардировок жилых кварталов. Можно предположить, что эти требования выдвигаются не в расчете на их выполнение, а для того, чтобы можно было ответить Западу, настойчиво требующему от России достичь договоренности с киевскими властями, что мы, мол, предлагали компромиссный план урегулирования, но Киев его не принял.

Объективно Россия должна быть заинтересована в возвращении себе полноценного контроля над Украиной. Произойдет ли это путем непосредственного включения территорий в состав России по примеру Крыма или опосредованно, путем поддержки лояльной власти, как в Донецкой и Луганской Народных Республиках, не так важно. Очевидно, этот вопрос можно будет решить исходя из реального состояния дел на соответствующих территориях, в первую очередь отношения населения, а также возможностей, предоставляемых общей политической обстановкой. В любом случае более-менее длительное существование рядом современного российского государства и русофобской нацистской Украины невозможно. Кто-то должен уйти. Это, кстати, в феврале-марте прекрасно понимали украинские нацисты, утверждавшие, что их победа находится в Москве, потому что, мол, пока не разрушена Россия, не существует достаточных гарантий сохранения Украины. Однако обратное тоже верно, и пока существует Украина, она всегда будет пытаться разрушить Россию. Более того, как показал опыт существования советской Украины, самое лояльное украинское государство не застраховано от опасности почти моментального перерождения в русофобскую нацистскую диктатуру.

До недавнего времени Россия была заинтересована в том, чтобы реализация ее планов в отношении Украины не нарушала возможности выстраивания конструктивных взаимовыгодных отношений с Европейским Союзом. Очевидно, она и сегодня не станет отказываться от налаживания глубокого экономического и политического сотрудничества с ЕС, если последний проявит готовность к переговорам без предварительных условий. Но это направление уже не является приоритетным. В целом маневр России на Восток и публичное сворачивание планов по установлению настоящего стратегического партнерства с ЕС, конечно, снижают геополитическую ценность Украины – Россия сама отказалась от всего, что должна была блокировать Украина, и при этом не только не ослабла, но и усилилась. Тем не менее с внутриполитической точки зрения Москва не может сократить активность на украинском направлении. Поэтому есть основания считать, что Украина и в дальнейшем останется центром российско-американского противостояния, однако совершенный Россией поворот даст Москве свободу рук и пространство для маневра на украинском направлении. Теперь Россия может действовать, невзирая на позицию ЕС, а позиция США изначально является настолько неконструктивной, что лишает смысла любую попытку компромисса.

ЕС не имеет единой позиции. Евробюрократия и часть национальных государств (наиболее активны Польша и страны Прибалтики) склонны абсолютизировать американское лидерство и считать интересы США и ЕС тождественными. Руководство Германии в лице федерального канцлера Ангелы Меркель, первоначально занимавшее взвешенную позицию и пытавшееся сохранить отношения с Россией, осенью 2014 года обнаружило сильный крен в сторону поддержки позиции США. Тем не менее в немецком обществе, бизнесе и политике чрезвычайно сильны и постоянно усиливаются настроения в пользу восстановления отношений с Россией и выхода из конфликта, с предоставлением возможности США самостоятельно решать свои проблемы.

Среди остальных стран ЕС наиболее благоприятную позицию по отношению к России занимают Чехия, Словакия и Венгрия, активно выступающие за прекращение санкционной политики. Великобритания традиционно демонстрирует англосаксонскую солидарность, полностью поддерживая США. Зачастую британские лидеры выступают даже радикальнее, чем американские официальные лица.

Весь остальной ЕС, воздерживаясь от активного обозначения своей позиции, следует курсу, пролагаемому Германией, по крайней мере до тех пор, пока этот курс в целом не расходится радикально с позицией США. Италия, Греция, Болгария, Австрия настроены достаточно пророссийски, но серьезно линии ЕС не оппонируют. Скандинавские страны, а также Дания и Нидерланды, напротив, выступают сторонниками ужесточения антироссийских санкций.

При этом раскол в ЕС в том, что касается единой позиции в отношении России, нарастает. Стороны обмениваются все более радикальными обвинениями, а Венгрия, подвергшаяся остракизму из-за отказа поддержать новый пакет санкций против Москвы, даже заявила о возможности выхода из ЕС, если практика давления на нее не прекратится.

В целом ЕС заинтересован в скорейшем восстановлении стабильности и управляемости государства на Украине. При этом он не имеет на сегодня на Украине каких-либо серьезных интересов и, в принципе, был бы удовлетворен любым из предложенных Россией компромиссных вариантов. Однако традиционно особые отношения с Америкой заставляют ЕС поддерживать союзника в ущерб собственным интересам. Время для формирования собственной независимой позиции Брюсселем практически упущено, и шансов на то, что раздираемый внутренними противоречиями Евросоюз внезапно сумеет выйти из тени США, практически не осталось.

Роль киевских властей в данной ситуации страдательная. Они полностью зависят от материальной, финансовой, политической и дипломатической поддержки США и готовы поддержать любую инициативу Вашингтона. В то же время среди лидеров путчистов нарастает противостояние в треугольнике Яценюк – Порошенко – Коломойский, готовое в любой момент взорваться очередным гражданским конфликтом, который охватит уже всю территорию Украины. Нарастает и социальная напряженность. Ни одно из обещаний, выданных народу на майдане, а также в ходе президентских и парламентских выборов, не выполнено. Уровень жизни резко упал, поскольку практически прекратила работать экономика, как следствие начался неостановимый рост безработицы, государство перестало выполнять почти все социальные обязательства. Затянувшаяся война явно не может быть выиграна, но правительство отказывается ее прекращать. Страна зашла в тупик. Будущее видится в мрачных тонах. Нарастает ожесточение против власти, а отсутствие позитивной альтернативной программы, равно как и сколько-нибудь внятной оппозиции, способной такую программу предложить, оставляет только один выход – анархический бунт.

Теоретически власти Украины были бы заинтересованы признать независимость Донбасса, закончив таким образом гражданскую войну и сохранив за собой большую часть территории Украины. Это позволило бы распустить добровольческие вооруженные формирования, вновь наладить нормальную работу силовых структур, постепенно восстановить контроль центральной власти над страной, договориться с Россией об условиях возобновления экономического сотрудничества и начать заново отстраивать экономику. Однако такая возможность существует лишь теоретически. На деле киевская власть не свободна в выборе. И проблема не только в ее внешнем контроле со стороны США – гораздо более серьезны внутренние проблемы. Так, борьба за власть и собственность между кланами Порошенко, Коломойского и Яценюка приводит к взаимному блокированию любых инициатив. Если президент попытается заключить мир на основе признания независимости Донбасса (а другой вариант мирного соглашения уже невозможен), он тут же будет обвинен в предательстве партнерами по коалиции и, скорее всего, смещен насильственным путем. В принципе, все три конкурента выжидают любой ошибки своих врагов-соратников, чтобы избавиться от них.

Кроме того, численность различного рода добровольческих вооруженных формирований, контролируемых нацистами и радикально настроенных на продолжение войны (хоть в большинстве своем и не спешащих на фронт), достигла двадцати-тридцати тысяч человек (часть, пройдя обкатку на фронте, находится в резерве, но в любой момент может пополнить ряды нацистских формирований. Эта сила не желает слышать ни о каких переговорах ни с Донбассом, ни с Россией, готова сорвать (и уже не раз срывала) любые договоренности о прекращении огня и регулярно угрожает властям (в основном президенту) очередным вооруженным переворотом, если те не будут достаточно радикальны. Причем их стремление к устранению действующего руководства страны и концентрации всей полноты власти в руках своих полевых командиров постоянно возрастает. США не препятствуют распространению данных настроений, наоборот, Госдеп активно работает с полевыми командирами, практически легализуя их как статусных политиков.

С учетом изложенного в ближайшем будущем можно прогнозировать новый виток гражданской войны на Украине, который будет характеризоваться, с одной стороны, началом боевых действий на подконтрольных Киеву территориях между различными отрядами боевиков, разрозненными армейскими подразделениями, частями других силовых структур. В ходе подобного рода столкновений будут определяться границы полуфеодальных клановых владений, как мелких (в масштабах населенного пункта или даже отдельных микрорайонов и улиц в населенном пункте), так и крупных, охватывающих от одной до нескольких областей. С другой стороны, на этот процесс наложится неизбежный в таких условиях развал фронта, что приведет первоначально к выходу вооруженных сил Новороссии на рубежи Донецкой и Луганской областей, а затем к их постепенному продвижению в глубь Украины.

Логика развития событий подсказывает, что России выгоднее устанавливать контроль над Украиной при помощи вооруженных сил Новороссии. Такой подход оставляет Кремлю пространство для маневра в случае, если ЕС внезапно проявит договороспособность. Да и в любом другом случае, оставаясь формально не втянутой в конфликт, Россия всегда может выступить в качестве посредника, что при неизбежном, рано или поздно, начале процесса международно-правового урегулирования и фиксации новой политической реальности, родившейся из пепла украинского государства, дает возможность занять выигрышную позицию.

В целом ситуация складывается таким образом, что Россия в любом случае восстановит прямой (с включением в свой состав) или косвенный (с переучреждением государственности) контроль над Украиной, возможно, без некоторых западных регионов. Причем произойти это должно быстро, в течение зимы.

Что касается глобальной составляющей кризиса, то очевидна неизбежность ликвидации существующей глобальной системы экономических и политических отношений. У США уже нет возможности ее удержать – даже в том случае, если каким-то чудом им удастся одержать победу над Россией. Вашингтон уже надорвался в этой борьбе, в то время как Китай существенно усилился и заявляет права на Юго-Восточную Азию как зону своих жизненных интересов.

Кроме того, шансы на победу в противостоянии с Москвой у Вашингтона призрачны. Он может надеяться только на какие-то внутренние потрясения, которые, как в 1917 году, привели бы Россию к поражению накануне победы. В остальном динамика процессов в экономиках противостоящих стран, а также изменения в глобальном раскладе сил делают победу России практически неизбежной. Падение нынешнего киевского режима и начало продвижения армии Новороссии в глубь украинской территории будут первыми материальными свидетельствами этой победы. Правда, пожать ее реальные плоды и юридически зафиксировать новый мировой порядок удастся не раньше, чем в 2017–2018 годах. Слишком велика инерционность глобальных процессов и слишком большое количество позиций необходимо приводить к единому знаменателю.

Одно можно сказать абсолютно точно: эпоха господства Запада закончилась. Единственная оставшаяся у США возможность не допустить прихода новой эпохи – уходя, громко хлопнуть дверью и таки перевести Третью мировую в классический военный формат, после чего вопрос новой глобальной политико-экономической системы будет неактуален по причине отсутствия человечества. Однако надо надеяться, что люди, отдающие приказы вооруженным силам США, не страдают суицидальным комплексом.

Рассмотренный нами четырнадцатилетний период российско-американского противостояния, начавшийся по инициативе США, имевших целью продление на некоторый срок своей уже отжившей гегемонии, заканчивается возвращением России утраченного после распада СССР статуса сверхдержавы. Борьба еще не завершена, и возможны всякие случайности, в том числе неприятные и даже трагические. Китайцы говорят, что желание сдаться никогда не бывает так сильно, как на пороге победы. В противостоянии двух равновеликих сил часто все решает последнее усилие воли, позволяющее продержаться ровно столько, сколько необходимо, чтобы противник утратил веру в победу.

В современном мире многое зависит от непрогнозируемых изменений настроений широких масс. Этими изменениями можно управлять за счет контроля над национальными СМИ (разумеется, при условии их качественной работы). Надо сказать, что агитационно-пропагандистская работа российских средств массовой информации, несмотря на постоянную критику, раздающуюся в их адрес, не просто эффективна, а высокоэффективна. Практически не существует такого сегмента аудитории, с которым бы прицельно не работала группа средств массовой информации, или отдельный телеканал, или хотя бы передача. Даже относительно небольшие интеллектуальные клубы, почти полностью закрытые от воздействия электронных СМИ, накрываются специализированными журналами или хотя бы отдельными мероприятиями, проводящимися для целевой группы на постоянной основе. При этом минимальный размер такой группы может составлять три-пять человек, а организатор мероприятия являться обычным энтузиастом. Однако то, что такие энтузиасты – лидеры мнения малых групп – постоянно появляются и идут в народ, также оказывается заслугой организованных центральных СМИ, снабжающих энтузиастов аргументацией, дающих им непротиворечивую, логичную версию развития событий, составляющую нечто вроде информационного скелета, общего для всех лидеров мнений, что дает возможность, наращивая на «кости» «мясо и мышцы», не сильно отклоняться от «генеральной линии».

Тем не менее при всей эффективности работы российских СМИ у народных масс есть одна особенность. Иногда они начинают вести себя как прыгающие со скалы лемминги. Вчера еще незыблемые авторитеты теряют доверие. Популярные СМИ больше не собирают аудиторию, а эклектичные программы с невыразительной режиссурой и неясной смысловой нагрузкой вдруг обретают популярность. Логику этих изменений невозможно постичь. Время их наступления нельзя предвидеть. Но в такие периоды вся огромная машина государственной пропаганды становится бессмысленной и начинает работать вхолостую. Более того, люди начинают воспринимать сообщения официальных СМИ от противного, ставя минус там, где их убеждают поставить плюс, и наоборот. В такие периоды массы не просто подвержены альтернативным влияниям – они сами создают альтернативную реальность, живут в ней и часто добиваются того, что эта альтернативная реальность становится настоящей жизнью, подрывая устои государства и до неузнаваемости меняя общество.

Чаще всего (если не всегда) такие периоды наступают, когда народ не понимает действия власти и пытается найти им разумное объяснение. Большая часть людей так или иначе, на любительском уровне, интересуется политикой, но, не обладая достаточными знаниями и навыками в этой области, обнаруживает в своих объяснениях действительности логические разрывы. Легче всего эти разрывы заполняет и объясняет теория заговора.

Теория заговора иррациональна. Как именно она будет трактовать события, действия власти, даже обычные бытовые проблемы, невозможно просчитать заранее. Например, в 1991 году члены ГКЧП пытались спасти СССР от безумной политики Горбачева и от ельцинского популизма. Но народ выступил против них, уверив сам себя (СМИ даже не успели ничего показать, кроме «Лебединого озера» и пресс-конференции), что члены ГКЧП – исчадия ада, мечтающие всю страну отправить в сибирские лагеря. И даже после того, как их правота полностью подтвердилась, после того, как редкий гражданин исчезнувшей страны не лягнул (словесно или хотя бы мысленно) Михаила Сергеевича и Бориса Николаевича именно за то, что им вменяли 19 августа члены ГКЧП, последние так и не были реабилитированы народной памятью. К каждому члену ГКЧП в отдельности (из тех, кого помнят) отношение нормальное, к большинству (кроме Янаева – из-за того что у него дрожали руки) даже позитивное, но к самому ГКЧП, ничего толком не успевшему сделать, – резко негативное.

А ведь именно иррациональная реакция народа на действия ГКЧП похоронила СССР, который и народ, и ГКЧП собирались спасти.

Уже четырнадцать лет абсолютно неадекватно реагирует на внешние раздражители значительная часть народа Украины. Многие почему-то верят, что Порошенко или Яценюк, со времен Кучмы участвовавшие в политике, причем всегда на стороне власти (любой власти, пока сами властью не стали), – оппозиционеры, что США и ЕС только и мечтают, как бы облагодетельствовать каждого отдельно взятого украинца, и лишь мизерное количество отщепенцев – агентов Путина не дает им этого сделать. А если отщепенцев убить, то будет хорошо. А если их больше, чем половина страны, то тоже не страшно – они же «совки», ретрограды, таких убивать сам Бог велел. А им, «совкам», убивать порядочных евроориентированных людей никак нельзя – это покушение на общечеловеческие ценности.

Говорят, что их зомбировали СМИ. Нет, они зомбировались значительно раньше, чем СМИ начали массированную кампанию. К ноябрю 2004 года все, кто участвовал в перевороте первого майдана, уже были зомбированы, а СМИ переключились только в декабре, и толпа выдала им уже готовые концепты. СМИ не транслировали новые смыслы, они просто говорили то, что люди хотели слышать.

Характерно, что после 2004 года количество зомбированных практически не увеличивалось до марта 2014 года. На второй майдан выходили те же, кто был на первом. Даже обида за перешедший в Россию Крым не намного изменила соотношение зомбированных и незомбированных.

Не думаю, что ситуация на Украине в конце 1990-х существенно отличалась от ситуации в других постсоветских странах. Зомбированных, пораженных теорией заговора, верящих в спасительную миссию «нового» политика из старой обоймы граждан везде должно быть примерно поровну. Только выявляет их кризисная ситуация. А до того они такие же люди, смотрят те же передачи и верят тем же «гуру», что и все. Пока кризисная ситуация не запустит скрытую программу.

Весь мир сейчас переживает кризис, кризис системный. Старый мир заканчивается, новый создается. Никто не знает, каким он будет, этот прекрасный новый мир. Большинство людей на логическом, осмысленном уровне не отдают себе отчет, что живут в эпоху кардинальных перемен, но инстинктивно, интуитивно чувствуют, как исчезает, растворяется во времени и пространстве привычная комфортная среда и подступает неизвестное, а потому неприятное и опасное будущее.

Когда общество находится в таком состоянии, скрытая программа может запуститься в любой момент. И это главная опасность, подстерегающая общество, находящееся на пороге победы, когда так велико искушение сдаться.

Только активные действия, только громкие, несомненные, не допускающие двойной трактовки победы наполняют людей гордостью и уверенностью, создают ощущение праздничного единства народа и власти. Именно потому так важен был Крым. Но кризис идет, изматывающая борьба продолжается, а эффект Крыма практически исчерпан – давно закончился праздник единения и наступили серые будни.

Обществу нужен очередной праздник, очередная громкая, очевидная победа. Не победа, добываемая за столами дипломатических конференций, фиксирующих новую геополитическую реальность, незаметную и непонятную обычному гражданину, а победа, выраженная новым очертанием границ, флагами на башнях, салютами и фейерверками.