Часы в «Зеленой мельнице» показывали одиннадцать, когда корнет начал выводить тихую репризу из «Лети, дрозд мой», а один из участников танцевального марафона, рванувшись вперед, повалился на пол к ногам Фрины Фишер. Она споткнулась. А партнерша танцора, причитая, опустилась на колени.

Корнетист замер на полузвуке. Высокая амазонка последний раз нежно тронула струны своего контрабаса. Тинтаджел Стоун поднялся. Трое музыкантов подошли к Фрине в тот момент, когда та ногой перевернула упавшего и отпрянула, увлекая за собой спутника. Джазисты склонились над мужчиной, а высокий женский голос, на который явно повлиял джин, завопил:

— Управляющего! Позовите управляющего!

— Ступай, Чарльз, — спокойно проговорила Фрина. — С этим человеком произошло что-то очень нехорошее.

— Ты что, полагаешь, он… — начал было Чарльз.

Фрина кивнула.

А до сих пор вечер казался таким многообещающим, подумала Фрина, чувствуя, как рука Чарльза, которую она все еще сжимала, начинает дрожать. Внушительный потолок «Зеленой мельницы» переливался звездным сиянием электрических ламп. Сама Фрина в этот вечер блистала в платье из лобелиевого жоржета, расшитом пайетками из белого китайского жадеита и стразами. Она танцевала фокстрот с Чарльзом Фриманом, единственным наследником невероятно богатой семьи, ее скучным, но вполне подходящим с точки зрения общества кавалером. Оставшаяся пара претендентов на главный приз марафона — автомобиль-малютку «Остин»[4] стоимостью 190 фунтов стерлингов — уныло передвигалась постепенно сужающимися кругами, вынуждая Фрину аккуратно обходить их в танце. Она радовалась платью, наслаждалась своим танцевальным искусством, да и партнер ее вполне удовлетворял, даже несмотря на то, что его пришлось как следует заткнуть, чтобы он перестал разглагольствовать о богатстве покойного отца и собственной важности. Приподнятое настроение Фрины поддерживал и «Гранд Марнье», фляжка с которым покоилась у нее за подвязкой. Согревали ее и восхищенные взгляды банджоиста из одноименного оркестра «Тинтаджел Стоун и Джазисты». Весь вечер он не сводил с нее ацетиленово-синих глаз, и оттого Фрину пронизывала приятная дрожь.

Но теперь она была хладнокровна, трезва и свободна от иллюзий, как всегда в присутствии смерти.

Продолжавшая танцевать парочка осела, по-прежнему не размыкая объятий, рыдая от изнеможения, облегчения и, возможно, победы. Другие танцоры бродили в полутьме. В свете вспыхивающих звезд лица то появлялись, то снова исчезали. На танцплощадке возник управляющий — высокий изящный мужчина в роскошном костюме, делавшем его похожим на итальянца. Он мгновенно оценил ситуацию.

Помогая танцорам-марафонцам встать на ноги, он провозгласил:

— Вот победители!

Они натужно улыбались, а управляющий буквально выволакивал их с площадки. После танца, длившегося, казалось, целую вечность, они ослабели настолько, что Фрина удивлялась, как им удается удерживать руку синьора Антонио, а не свисать болезненным месивом истерзанных мышц. Лица у обоих были бледными и измученными, танцоры едва держались на нетвердых ногах. Из туфли девушки сочилась кровь, пачкая знаменитый своей упругостью пол «Зеленой мельницы».

— Малютка «Остин» достается победителям — Перси Макфи и Вайолет Кинг! Они протанцевали сорок семь часов двадцать одну минуту. Поддержите их своими аплодисментами, дамы и господа, будьте любезны!

Посетители ободряюще захлопали. Ударник Тинтаджела Стоуна выдал небольшой проигрыш, два официанта помогли мисс Кинг и господину Макфи дойти до уединенного уголка, где им наконец позволили расслабиться. Мисс Кинг неудержимо разрыдалась, да и господин Макфи был недалек от этого. Их усадили на диван, и они мгновенно уснули.

— Синьор, синьор Антонио, а что с этим? — спросил взволнованный официант, указывая на лежавшего на полу человека.

Тот брезгливо махнул рукой. С проигравшими он не церемонился.

— Уберите его отсюда и приведите в чувство, — велел он.

Партнерша упавшего мужчины, девушка в светло-голубом донельзя изношенном платье, коснулась рукой его груди, обнаружив то, что и предполагала Фрина, и взвизгнула:

— Он мертв! Тут кровь! Его убили!

Девушка потеряла сознание.

После чего, разумеется, ни о каких танцах и речи быть не могло.

Вспыхнули лампы, в свете которых взглядам открылись изысканные голландские фрески — сплошные доярки и деревья. Бледные люди — некоторые слишком нарумяненные, а некоторые совсем бесцветные — щурились под яркими лампами. Нет ничего хуже, подумала Фрина, чем залитое светом помещение, в котором должен царить полумрак. Ей-богу, многие завсегдатаи выглядели так, будто выкарабкались из-под какой-нибудь «зеленой мельницы», а не вошли в этот клуб по билету за два шиллинга.

Музыканты перенесли барышню в голубом на диван, где ею занялась официантка, пытаясь привести в чувство. Трое джазистов остались стоять, созерцая неподвижное тело, корнетист же взирал на свой инструмент с таким видом, будто впервые видел его. Кавалер Фрины, впрочем, не выказал той непоколебимой стойкости, какая подобает Джентльмену в Затруднительном Положении. Всегда холодный и надменный, тут он дал слабину. Зажав зубами костяшки пальцев, он пятился от бездыханного танцора, пока не споткнулся о нижнюю ступеньку эстрады, не сбил с инструментов тарелку и не осел на пол.

— Я никогда, никогда… — прохныкал он. — Никогда не видел покойников! Никогда…

— Ладно, ладно, лапуля, не волнуйся. С каждым может случиться, — утешала его Фрина. — Посиди здесь тихонько и глотни вот этого, тебе и полегчает.

Она извлекла фляжку с ликером, отвинтила крышку и щедро плеснула в нее. Чарльз принял подкрепление, однако его так трясло, что Фрине пришлось схватить его за руки и помочь ему донести напиток до рта. Он поперхнулся и закашлялся, по-рыбьи выпучив глаза, а Фрина нетерпеливо похлопала его по спине. Сами по себе трупы ее не смущали. Похоже, вечер становился более интересным, чем она ожидала, принимая приглашение Чарльза Фримана потанцевать в «Зеленой мельнице», и ей не хотелось отвлекаться на раскисшего спутника.

— Ну, будь мужчиной, не мертвецов тебе стоит бояться. Живые гораздо опаснее.

Ответом был очередной всхлип.

Голубые глаза, весь вечер наблюдавшие за ней, теперь и вовсе не отпускали ее, и Фрина отвернулась от Чарльза, чтобы встретиться с пристальным взглядом Тинтаджела Стоуна. Красивый мужчина, подумала она, разглаживая свой наряд, очень красивый. Полночно-черные волосы, очень светлая кожа и лазурно-голубые глаза. Она улыбнулась и протянула ему фляжку.

— Хотите? — предложила Фрина, и Тинтаджел с благодарностью принял напиток.

Наполнив крышку и залпом проглотив спиртное, он вернулся к эстраде, аккуратно водрузил свое банджо на подставку, а затем протянул флягу ошарашенной басистке. Фрина кивнула, и «Гранд Марнье» пошел по кругу. Музыканты, вернувшись к своим пюпитрам, беспомощно оглядывали истеричную толпу. Посетители, разгоряченные джином, который оказался в «Зеленой мельнице» в нарушение всех лицензий, верещали, словно рассерженные тропические птицы в вольере.

— Что случилось, мисс? — хмуро поинтересовался Тинтаджел Стоун, возвращая изрядно полегчавшую фляжку. — Этот парень мертв?

— Да, — невозмутимо подтвердила Фрина, крепко сжимая плечо Чарльза и тем самым подавляя новые причитания. — Более того, убит. А значит, нам придется задержаться здесь до приезда полиции. Все это весьма некстати.

За спиной у нее кто-то ахнул, и Фрине стало любопытно, кто из музыкантов так удивился.

— Меня зовут Фрина Фишер, — добавила она, с интересом разглядывая Тинтаджела Стоуна. — Вы господин Стоун? Нам всем стоит расположиться поудобнее, ночь будет долгой. Правда, долгой не в том смысле, в котором я ожидала, но что поделаешь.

Чарльз снова издал всхлип — еще более душераздирающий; затем, оттолкнув Фрину, вскочил и бросился бежать. Мисс Фишер уже готова была обидеться, но тут сообразила: Чарльз устремился в уборную — и порадовалась, что он удержался в рамках приличий и не захотел, чтобы его стошнило на людях.

Тинтаджел Стоун подхватил ее, помогая удержать равновесие. У него были очень сильные руки. Последствия игры на банджо? Фрина коснулась ладонями его мускулистой груди. Вблизи его глаза казались уже не лазурными, а небесно-голубыми; в уголках широкого рта пряталась улыбка. От него пахло крахмалом — это давал о себе знать уже поникший воротничок и апельсиновым ликером — сочетание, новое для Фрины.

— Я и сама неплохо держусь на ногах, — заметила Фрина. — А вот и полиция. Прекрасно!

— И что ж в них такого прекрасного? — ехидно проворчал голос корнетиста. — Что хорошего может быть в копах?

— Это отличный коп, — сказала Фрина. — Детектив-инспектор Робинсон.

Детектив-инспектор Джон Робинсон («Зовите меня Джек, мисс Фишер, так все делают») вошел в «Зеленую мельницу» вместе с тремя констеблями и едва не оглох от шума. Всевозможные голоса — от самых низких басов до самых пронзительных сопрано — сливались в ужасающую какофонию, хуже, чем у Шёнберга. Огромный зал ослепительно пестрел всеми мыслимыми красками. Заметив полицию, все на мгновение притихли, но тут же загомонили вновь: одни чего-то требовали, другие кричали, третьи бессвязно бормотали на грани истерики.

«Сейчас один неверный шаг, — подумал Робинсон, силясь сохранять спокойствие так, чтобы этого не заметили его сопровождающие, — и здесь начнется бунт, а начальник пустит мои кишки на подвязки».

Он вышел на середину зала и поднял руки.

— Тихо! — взревел полицейский, и наступила тишина. Он сглотнул, чтобы восстановить слух, и продолжил: — Дамы и господа, извольте присесть. Вам ничто не угрожает. Долго я вас не задержу. Но мы все быстрее разойдемся, если вы окажете мне содействие и будете соблюдать тишину. Спасибо.

Возникла небольшая суматоха — танцоры покидали площадку; затем разговоры возобновились, но уже приглушенными голосами, не предвещавшими паники. Толпа отхлынула от неподвижно лежавшего перед эстрадой тела, словно боясь заразиться.

— Не стоит опасаться, — заметил детектив-инспектор Робинсон, подходя к трупу; его форменные сапоги, словно молоты, ухали по упругому полу. — Смерть не дифтерия, так просто не подхватишь.

Будьте добры, сэр, вы управляющий? Что здесь произошло?

Синьор Антонио, от потрясения забывший про свой итальянский акцент, заламывал руки и чуть не плакал от досады.

— В моем заведении! — шептал он. — Это уж слишком! — Затем голос его сорвался на крик: — Вы должны найти того, кто это сделал, и немедленно!

— О горе, вот беда, — процитировала Фрина, присаживаясь на эстраду. — Как! В нашем доме?

— Надень халат и бледность прогони с лица, — неожиданно подхватил Тинтаджел Стоун. — Я говорю тебе, Дункан мертв, он не может встать из могилы[5].

В ответ на удивленный взгляд Фрины он обворожительно улыбнулся, обнажив белые зубы. К Тинтаджелу Стоуну, подумала Фрина, стоит присмотреться.

Детектив-инспектор Робинсон, заметив Фрину, вздохнул и поманил ее рукой.

Полицейский был кареглазый шатен с незапоминающейся внешностью, и вид его выдавал озабоченность.

— Так-так, мисс Фишер, мне стоило бы привлечь вас за соучастие. Где бы вы ни появились, вокруг вас трупы растут, словно грибы после дождя, не замечали? Вы видели, как это произошло?

— Здравствуйте, Джек, я тоже рада вас видеть. Да, все видела. Вообще-то я находилась с ним рядом, однако кто его заколол, не заметила. Если только вы не думаете, что это и впрямь была я; а раз так, вам лучше надеть на меня наручники, начальник.

Джек Робинсон не улыбнулся. Он не любил загадок. Не в восторге он был и от внезапных смертей.

— Полицейский врач уже выехал, — сообщил он.

— Зачем?

— Чтобы засвидетельствовать смерть.

— Я могу засвидетельствовать это и сама, Джек, он умер окончательно и бесповоротно. Бедняга!

Покойный был симпатичным и довольно юным на вид. У него была по-детски круглая голова с темными волнистыми волосами, римский нос с горбинкой, полные чувственные губы и синеватый подбородок. Фрина заметила, как он обмяк в объятиях партнерши, его лицо застыло маской усталости и боли. Сейчас он лежал на спине ногами к оркестру, вяло раскинув руки, с лицом спокойным и пустым, как у любого человека, в чьей бренной оболочке погас живительный огонь. Единственным признаком смертельного ранения было круглое алое пятно на груди слева, где тонкое длинное лезвие, направленное умелой рукой, пронзило его сердце.

Фрина закусила губу. Что-то в нем изменилось с того момента, когда она впервые увидела этот труп, однако ей никак не удавалось вспомнить, что именно навело ее на эту мысль.

— Мертвее некуда, — согласился Джек Робинсон. — Но таков порядок. Чем это его?

— Полагаю, тонким ножом, если, конечно, он не умер от истощения. Эти танцевальные марафоны — просто безобразие. Скорее напоминают старый добрый Колизей, чем двадцатый век. Я еще удивляюсь, как это синьор Антонио не обзавелся львами.

— Погибший участвовал в марафоне?

— Да, Джек, оставалось всего две пары. Они протанцевали двое суток — два дня и две ночи. Это же форменное преступление! Они, бедняжки, ковыляли кругами, прилепившись друг к другу, а потом он упал. Я свалилась на него, оставшиеся двое поняли, что выиграли, и тоже рухнули, потом подошел управляющий и объявил их победителями. Я поняла, что этот парень мертв, это было очевидно, но не успела ничего предпринять — его партнерша тоже обнаружила, что он мертв, и завопила на весь зал. И там было что-то такое…

— Что?

— Что-то в нем было не так, но не могу вспомнить, что. Музыканты спустились узнать, в чем дело, девушка потеряла сознание, и ее перенесли на диван. Она и сейчас там — такая, в светло-голубом. А потом все мы просто стояли и ждали, пока вы приедете.

— Кто мог заколоть его?

— Вообще-то кто угодно. Во время фокстрота свет приглушили, и никто не стоял на месте.

— О боже, наверняка это дело снова будет таким же, — обреченно вздохнул детектив-инспектор Робинсон. — Так бывает всегда, когда в делах замешаны вы, мисс Фишер. Я распоряжусь, чтобы мои констебли записали все имена и адреса посетителей. А вы пораскиньте мозгами, припомните, кто находился поблизости, и мы попросим их остаться.

— Только я, Чарльз, еще вон та полная дама в пюсовом с тем упитанным господином и другие участники марафона. Может, музыканты что-то видели?

— Ладно, мисс Фишер, я с вами позже поговорю. Дамы и господа! — объявил он громким уверенным голосом.

Встревоженная толпа облегченно вздохнула. Наконец пришел тот, кто может Принять На Себя Ответственность и сказать, что им делать.

— Боюсь, что должен прервать ваши танцы. Я попрошу всех по очереди проследовать в фойе. Там есть женщина-полицейский, она досмотрит дам. Затем, если вы не откажетесь сообщить свои данные констеблям, можете идти домой. Однако я хотел бы переговорить с теми, кто видел, как этот мужчина упал, а также с теми, кто находился рядом с ним.

Последовал быстрый нестройный шум шагов, взвился пестрый вихрь разноцветных накидок, плащей, мехов, что-то подозрительно резко звякнуло, как будто прятали бутылки, и толпа схлынула; в «Зеленой мельнице» остались лишь немногочисленные свидетели, Фрина, несколько лежавших в обмороке и Тинтаджел Стоун со своими джазистами.

Фойе «Зеленой мельницы» было огромным, не меньше громадного зала Выставочного центра. Посетители, оправившись от потрясения, принялись — в зависимости от темперамента — рассуждать, сплетничать, впадать в истерику, падать в обморок, хохотать или тихо страдать от тошноты. Констебли деловито записывали, а синьор Антонио, стоя в дверях, непрерывно извинялся и с небывалой щедростью раздавал билеты на предстоявший на будущей неделе танцевальный вечер.

Главные двери захлопнулись. Просторный зал опустел. Кто-то остановил крылья мельницы, которые вращались, когда зал был открыт, и теперь их гул тоже смолк.

Детектив-констебль Норт внезапно осознал, что его новые ботинки неприятно скрипят при каждом шаге. Это был опытный, можно сказать, закаленный в боях полицейский, недавно переведенный из Отдела нравов.

Фрина снова села рядом с оркестром и тут впервые вспомнила про своего спутника.

— А где Чарльз? Он, наверное, уже все потроха наружу вывернул. Пора бы ему вернуться.

— Ваш супруг? — живо поинтересовался Стоун.

— Нет, такой чести он не удостоился, — рассеянно ответила Фрина. — Ее никто не удостоился. Я обещала его матери присмотреть за ним, кроме того, он вполне сносный танцор. Черт побери, куда же он подевался? — Она окликнула детектива-констебля Норта, с которым уже встречалась во время набега на бордели Фитцроя в поисках пропавших девочек: — Там в э-э… один господин. Он тоже свидетель. Возможно, ему все еще не по себе, он раньше никогда не видел трупов. Не могли бы вы извлечь его оттуда? Он уже давно там пропадает.

Взглянув на своего начальника и получив одобрительную отмашку, констебль Норт проследовал в туалет, пытаясь не скрипеть ботинками.

— Я думаю, нам следует представиться как положено, — сказал Стоун, явно находившийся под впечатлением от того, какую репутацию Фрина имела в полицейской среде. — Меня зовут Тинтаджел Стоун, а это «Джазисты». Бен Роджерс, корнет и труба.

Беном Рождерсом оказался угрюмый молодой человек с неизменной сигаретой во рту, темными глазами и темной курчавой челкой на один глаз в стиле Падеревского[6].

— Джим Хайд, тромбон.

Худощавый гибкий блондин со светлыми глазами и немного печальной ангельской улыбкой, а легкие у него наверняка подобны кузнечным мехам, подумала Фрина.

— Айрис Джордан, контрабас.

Высокая худая сильная девушка на вид казалась поразительно здоровой, и Фрина даже удивилась: как ее угораздило связаться с джазом, ведь он подразумевает позднее время и прокуренные залы.

— Кларенс Дэвис на ударных.

Накачанный мужчина с зализанными назад каштановыми волосами, карими глазами и отработанной любезной улыбкой.

— Я — на банджо и гитаре, — Тинтаджел поклонился. — И Хью Андерсон, саксофон и кларнет.

Чрезвычайно молодой человек с длинными каштановыми кудрями нерешительно улыбнулся; судя по виду, ему не стоило бы выходить из дома в столь поздний час.

— Кажется, когда я видела вас в прошлый раз, с вами была еще солистка, — лениво заметила Фрина, гадая, какие сведения детектив-инспектор Робинсон сумел выудить у дамы в пюсовом и ее супруга.

Мисс Фишер моментально поняла: она затронула нечто важное. Музыканты замерли. Лишь Айрис бросила взгляд на трубача Бена, но тут же отвела глаза.

— Нерина, — в конце концов сказал Стоун с деланной беззаботностью. — Ее нет сегодня.

— А почему ее нет? — рявкнул Бен; он швырнул на пол сигарету и затушил ее ногой, размазав пепел по дорогому паркету.

Вопрос повис, и Фрина повторила его:

— Да, так почему же ее нет?

— Пойду пройдусь, — зарычал Бен, отворачиваясь. — Нельзя же заставлять людей так долго стоять на одном месте!

Он бережно отложил корнет и принялся, словно зверь в клетке, метаться по громадному танцзалу. Фрине пришло в голову: если синьор Антонио когда-нибудь надумает устроить шоу со львами, как в Колизее, Бен будет хорошим приобретением.

— Не обращайте внимания, — посоветовала Айрис, запуская сильные пальцы в свою короткую светлую шевелюру. — Он парень неплохой, но трубач, вы же знаете, какие они.

Остальные закивали, словно чему-то само собой разумеющемуся. Фрина не знала, какие такие эти трубачи, но очень хотела выяснить.

— И какие же они?

— Считается, что у них в мозгу не хватает кислорода из-за того, что они так сильно дуют, — улыбнулся Тинтаджел. — Поэтому у них портится характер, и они вечно всем недовольны. Исключительный инструмент, — добавил он.

— Но к тромбонистам это должно относиться в еще большей мере, верно? — спросила Фрина, глядя на Джима Хайда. — Вы такой же ворчун?

— Нет, мисс, но я думаю, тут дело в характере. — Джим был явно спокоен и производил впечатление человека надежного, а это качество частенько недооценивают. — У некоторых есть темперамент для трубы, у других нет, вот и все дела. Как вы думаете, сколько этот коп намерен нас тут держать?

— Он собрался взглянуть на других участников марафона. Бедняжки, они, наверное, трупами лежат. Ой, ну то есть совсем выдохлись.

Детектив-инспектор Робинсон с трудом разбудил Перси и Вайолет, но добиться от них ответов тоже оказалось непросто.

— Вы заметили кого-нибудь поблизости, когда этот парень упал?

Вайолет старательно потерла лицо и попыталась привлечь внимание своего спутника. Он мирно посапывал, примостившись у нее на плече и всем своим видом показывая, что намерен пребывать в таком состоянии и дальше. Джеку Робинсону припомнились лица, которые он видел на месте какой-то катастрофы, — белые и застывшие, они менялись до неузнаваемости, стоило жизни вернуться к ним снова. Девушку трудно было назвать миловидной, однако у нее были красивые глаза, правда, покрасневшие от недосыпа. Мужчина был довольно привлекательным, его сильно осунувшееся от утомительных танцев и прежних лишений лицо отличалось тонкими чертами. Не открывая глаз, он пробормотал:

— Были еще эти двое, хорошенькая девушка в голубом, полная дама в темно-красном, а больше я не помню.

Вайолет подтвердила:

— Мы были прямо перед оркестром. Я видела полную даму в пюсовом и темноволосую женщину в голубом, а потом он просто упал; мы поняли, что выиграли, и тоже свалились, и это все, что мы видели. Можно мы пойдем домой? — жалобно спросила она. — Мы никуда не денемся. Можем прийти к вам завтра. Ну пожалуйста!

Было бы жестоко задерживать их, подумал Джек. Он записал их адреса и велел одному из полицейских доставить их домой на такси.

Прибывший полицейский врач важно заявил, что труп действительно мертв, затем его попросили осмотреть партнершу покойного, которая лежала на диване, время от времени жалобно постанывая.

— И что же, доктор?

— Что же, Робинсон? — буркнул низкорослый врач, недолюбливавший полицейских; к тому же его оторвали от восхитительной партии в бридж как раз в тот момент, когда он уже почти выжал из соперников три взятки, впрочем, они в любом случае не должны были их получить. — Мертвец мертв, а эта едва жива. Я вызвал «скорую» и намерен незамедлительно отвезти ее в больницу, если вы ничего не имеете против.

Он встопорщил усы, демонстрируя, что Робинсону лучше ничего не говорить. Джеку его сигналы были знакомы.

— Если бы я мог задать ей один вопросик…

— Никаких. Я дал ей морфий. У нее сломана нога, или я ничего в этом не смыслю, а ведь она протанцевала на ней два дня. Робинсон, вы сможете побеседовать с ней позже, но никак не сейчас.

Джек Робинсон сдался и вернулся в зал как раз в тот момент, когда там появился детектив-констебль Норт.

— Я обыскал мужскую комнату и все остальные помещения, — невозмутимо сообщил он. — Поэтому и задержался. Я обнаружил нескольких здешних служителей и одну открытую боковую дверь, но пропавшего господина не нашел. Похоже, сэр, партнер мисс Фишер сбежал.

— Сбежал? Ну и ну, никогда не думала, что этот человек способен проявить хоть какую-нибудь самостоятельность. — Фрина с удивлением посмотрела на детектива-констебля Норта и несколько разочарованно добавила: — Никогда за ним такого не водилось. Чарльз сбежал? Вы уверены?

— Да, мисс, — отозвался полицейский. — Я здесь все обыскал — и кухню, и служебные помещения, все. Его здесь нет.

— И как вы это объясните, мисс Фишер? — Робинсон замер, как охотничья собака, почуявшая дичь.

— Никак, если не считать, что он ужасно расстроился при виде трупа. Мне кажется, ему стало плохо, и он убежал в туалет.

— Да, он был сильно потрясен, — подтвердила Айрис. — Отскочил от покойника, сел на эстраду и все шептал: «Я никогда прежде не видел мертвецов».

— Спасибо, Айрис. Да, он так распереживался из-за этого, что наверняка помчался домой к мамочке. А уж чего она мне наговорит за то, что я позволила ее дражайшему сыночку лицезреть труп, просто страшно подумать.

— Ну, в этом-то вряд ли ваша вина, мисс, — возразил Робинсон.

Фрина вздохнула и откинула волосы назад.

— Ей это совершенно не важно — госпожа Фриман не имеет ни малейшего понятия о справедливости. Да ладно, не беспокойтесь. Будем переживать неприятности по мере их поступления. Так что, Джек, вы хотите нас допросить?

— Да, мисс, поодиночке, если не возражаете, а затем вы все сможете пойти домой.

— Хорошо, кто первый?

— Начнем с музыкантов, если вы не против. Сначала вы — господин Стоун, верно?

Фрина вернулась к своему месту на эстраде, закурила папиросу и предложила свой портсигар остальным. Мисс Джордан отказалась презрительно, Хью Андерсон — вежливо, а Бен Роджерс походя прихватил одну. Остальные приняли предложение и молча закурили. Фрина прикидывала, как бы ей начать разговор.

— И давно вы вместе? — небрежно поинтересовалась она, думая о том, что сейчас Стоун рассказывает Робинсону, и куда подевался этот придурок Чарльз.

Джим Хайд пошарил позади себя, извлек припрятанную бутылку с недозволенным алкоголем и отхлебнул.

— Тромбонистам всегда жутко хочется пить, — пояснил он. — В этот тромбон всю душу продуть можно. Сколько мы вместе? Да уж года два-три. Я играл в Мельбурнском симфоническом, но там тромбону делать нечего. А потом я услышал джаз — новоорлеанский. Мы играем чикагский, но тот парень вытворял на трубе такое! Потом появился Тинтаджел, он хотел набрать свою команду, вот я и присоединился. И нам вполне хватает на жизнь, — с некоторым удивлением добавил он. — Люди просто помешались на джазе, им все мало.

— А я приехал вместе с Теном, — проговорил барабанщик, забирая бутылку из рук Джима Хайда. — Он из Корнуолла, как и я. Мы приехали сюда, познакомились с Айрис, затем появился Джим, да и Хью слонялся рядом, он студент-медик, а потом как-то за бутылкой мы выторговали Бена у Тома Свифта[8]. Хотя я не думаю, что он у нас надолго, поскольку Нерина…

— Послушайте, а что случилось с Нериной? — нетерпеливо перебила Фрина. — Ее что, убили?

Музыканты что-то невнятно проворчали. Хью взял у Кларенса пиво, чтобы смягчить чувство неловкости.

Фрина махнула рукой:

— Ладно, пустяки, забудьте. Наверняка в свое время все станет ясно. Или, во всяком случае, яснее, чем сейчас. Идите, Джим, полицейский зовет вас.

Джим покорно последовал на вызов, а Бен Роджерс, завершив девятый круг по залу, рухнул на свое место, грубо выдернув бутылку из рук Хью.

— Какой интересный корнет, — удивилась Фрина, заметив, как Бен инстинктивно подхватил инструмент. — Похоже, у него есть какие-то дополнительные части.

— Это эхо-корнет, — глухо буркнул Роджерс. — У него встроенная сурдина.

— Так вот как у вас получается этот шепот в «Лети, дрозд мой». А я думала, что просто не заметила сурдину.

— С этим корнетом она мне не нужна. Тут сбоку есть вентиль, переключающий на другой раструб.

— Можно взглянуть? — Фрина протянула руку, и Бен неохотно позволил ей осмотреть инструмент.

Вентиль размещался в самом низу слева, а справа изогнутая медная трубка заканчивалась прямо перед основным раструбом, узкое отверстие на конце не расширялось.

— Наверняка нужно очень мощное дыхание, чтобы дуть в такую, — заметила Фрина, стараясь не запачкать идеально отполированную поверхность инструмента отпечатками пальцев. — Потрясающе.

Она вернула инструмент Роджерсу, тот подышал на него и протер носовым платком, словно чужое прикосновение могло испортить корнет.

— Интересуетесь джазом, мисс? — спросил он. — Много слушали?

— Да, интересуюсь. Нет, слушала немного, если не считать постоянного приглашения на новоорлеанские вечера на Гертруд-стрит, в Фитцрое.

— Это, наверное, Доктор, — встрял Кларенс Дэвис. — Неужели вы знакомы с ним, мисс? — Он улыбнулся Фрине, насмешливо скривив уголки губ: — Подумать только!

К счастью, Кларенса вызвали, и он не успел развить эту тему. Фрина не стала упоминать, что последнее дело потребовало от нее более тесного знакомства с борделями, чем хотелось бы. Вместо этого она спросила:

— И давно вы играете?

Роджерс любовно уложил корнет в футляр.

— Лет десять или вроде того. А вам-то что?

— Да ничего. Это называется Светский Разговор. Мне кажется, вам не помешало бы взять несколько уроков. Мы не сможем уйти отсюда, пока детектив-инспектор Робинсон не закончит свое дознание. И если вы, дорогой господин Роджерс, предпочитаете метаться тут и рычать, дело ваше, не стану мешать.

Музыканты затаили дыхание. Роджерс уставился на Фрину, словно она инопланетянка, набрал в грудь воздуха, как будто собирался заорать, но затем передумал и снова принялся кружить по залу.

— Вы рискуете, — заметил Хью Андерсон. — У него жуткий характер, но трубачи…

— …все такие. А как насчет вас, господин Андерсон?

— Я студент-медик, учусь в Мельбурнском университете и обожаю джаз.

— Он молодец, — добавила Айрис. — Рожден для кларнета и сакса. Единственная трудность — заставить его больше времени уделять учебе, чтобы не завалить экзамены. Тогда из него выйдет настоящий Доктор Джаз.

Хью снова залился румянцем. Айрис посмотрела на него с нежностью.

— А вы, мисс Джордан?

— Я инструктор по физкультуре, — ответила Айрис, выпрямляясь и поигрывая мускулами. — Шведский массаж, гидротерапия, правильное питание и все такое.

— У меня никогда не будет возможности попрактиковаться на Айрис, — грустно заметил Хью. Затем, поняв двусмысленность своих слов, снова зарделся и пояснил: — В смысле, она такая здоровая, ни один микроб не посмеет к ней приблизиться.

— У меня собственная практика, — продолжила Айрис. — Пожилые дамы, спортсмены — все они озабочены состоянием своего тела. Несколько месяцев под моим руководством, и они как новенькие.

Фрина готова была в это поверить. Судя по виду, Айрис легко оздоровит кого угодно одним только собственным примером.

— Я узнала о джазе от одного из своих пациентов, Джима Хайда; у него руки побаливали, я научила его нескольким упражнениям. Ну а потом сама увлеклась. С контрабасом управляться несложно, хотя мне все-таки нужна музыка, а вот остальные просто импровизируют. Понять не могу, зачем этому копу допрашивать всех нас. Я ничего не видела, пока Тен не остановил нас и не спустился в зал посмотреть, в чем дело. Похоже, наконец и моя очередь.

Айрис пересекла зал и подошла к Робинсону — тот стоял с блокнотом в руках, а рядом топтался констебль.

Фрина осталась с Хью.

— А вы что-нибудь видели? — спросила она.

— Ничего такого. Я смотрел на площадку, как обычно. Мне кажется, я видел, как он упал, только и всего. Надеюсь, в универе мне это не повредит. Я сейчас на четвертом курсе, у меня в следующем году интернатура начинается.

— Где?

— Ну, я надеялся специализироваться в гинекологии. Жаль, что больница королевы Виктории не берет мужчин-докторов, хотя не понимаю, почему. Значит, это будет женская консультация.

— У меня есть знакомая в больнице. Доктор Макмиллан. Возможно, она подскажет вам что-нибудь.

— Правда? Вот было бы здорово! Мы же почти не видим настоящих врачей, только консультантов, которые мнят себя богами и только носятся туда-сюда. Знаете, мне кажется, Айрис права. Мы обычно лечим болезнь, а не человека. А у нее потрясающие результаты. Наука еще не все, мисс Фишер, только не передавайте эти слова моим преподавателям. Мне пора, полицейский зовет. Мы еще увидимся?

— Надеюсь, да, — подтвердила Фрина, оставшаяся на возвышении одна.

Мертвец улыбнулся и вытащил руку из-за спины. В ней оказался букет цветов, и она тянулась к Фрине. Это были красные розы, бутоны и распустившиеся цветы, от их запаха голова шла кругом. Фрина подошла ближе и в одном цветке с отвращением заметила слизняка — черного и блестящего, он ворочался, стараясь забраться в самую сердцевину розы. Фрина отпрянула, а мертвец сунул букет прямо ей в лицо. Она вскрикнула и проснулась.

— Ох ты Боже мой, гадость какая! Мое подсознание подкидывает весьма неприятные фантазии! — Она отбросила зеленое одеяло, выскочила из постели и отдернула занавеси, чтобы увидеть холодный бледный свет раннего утра. — Слава Богу, я проснулась! Интересно, что может значить эта склизкая тварь в сердцевине цветка? И кстати, который час? — Она поискала глазами свои часики. — Шесть тридцать. Давненько я так рано не поднималась. И мне совсем не хочется засыпать снова, особенно если тот слизняк все еще прячется в цветке. Лучше, пожалуй, оденусь и пойду прогуляюсь. Вот соседи-то удивятся! И Дот тоже. Похоже, весна решила ненадолго задержаться; что ж, октябрь[11] — непредсказуемый месяц.

Она нашла платье и босоножки, умылась, почистила зубы, подхватила сумочку и ключи от дома.

Фрина на цыпочках спустилась по лестнице и самостоятельно вышла через парадную дверь, которая закрылась с легким щелчком. Вставало солнце, небо напоминало очаровательный пастельный рисунок с полосками темных облаков; в воздухе пахло свежестью. Фрина пересекла притихшую эспланаду и вышла на дорожку, тянувшуюся вдоль пляжа. На пристани виднелась грузная фигура какого-то упрямого рыбака, сидевшего на своей корзине. Фрина тряхнула головой, избавляясь от остатков неприятного сна.

Возвращаясь с бодрой получасовой прогулки, она увидела повозку молочника, которая была запряжена лошадкой, покорно цокавшей по дороге. Набитая бутылками тележка грохотала словно танк. Лошадь останавливалась перед каждым домом, словно знала дорогу лучше, чем хозяин. Фрина задержалась, чтобы погладить это громадное животное — оно приводило ее в изумление и восторг: сто восемьдесят пять сантиметров в холке, а кроткое, как ягненок. Лошадь с надеждой обнюхала ее ладони — губы у нее нежные, как у ребенка, — и позволила погладить себя по шее.

— Доброе утро, мисс! — приветствовал Фрину молочник. — Домой или из дома?

Фрина частенько встречала молочника, поутру возвращаясь домой. Сейчас она почувствовала себя непривычно добродетельной.

— Вышла прогуляться, — отозвалась она. — Прекрасный денек!

— Да уж, будет солнечно, — предсказал молочник и, подмигнув, бросил взгляд на холодный рассвет. — Вот ваше молоко, мисс. И сливки. Доброго дня!

С этими словами он взвалил ящик с громыхающими пустыми бутылками на плечо — почти такое же могучее, как у его лошади.

Фрина взяла молоко и вошла в дом, удивив госпожу Батлер, которая как раз ставила на плиту первый чайник.

— Доброе утро, госпожа Батлер. Мне что-то не спалось, и я вышла пройтись. Надо бы мне почаще так вставать. Давным-давно рассвета не видела.

Фрина пролетела мимо ошеломленной экономки и, подхватив с верхней ступеньки газету, уселась в гостиной читать.

На страницах газеты воодушевленно обсуждалось убийство в «Зеленой мельнице». Детектив-инспектор Робинсон на фотографии выглядел так, словно с радостью арестовал бы за что-нибудь фотографа. Здесь же был и снимок самой «Зеленой мельницы» на фоне вокзала Флиндерс-стрит. У синьора Антонио вид был обезумевший. Поместили и фотографию покойного. Фрина прочла:

Фрина улыбнулась. Когда она в последний раз видела детектива-инспектора Робинсона, он вовсе не казался таким уверенным. Впрочем, за ночь могло что-то измениться.

Она как раз успела позавтракать и дочитать скудные газетные сообщения, когда зазвонил телефон.

Фрина поняла, кто звонит, еще до того, как господин Батлер позвал ее.

— Мисс Фишер, это госпожа Фриман.

— Боже мой, господин Батлер, готова поспорить — она захочет, чтобы я нашла Чарльза, — простонала Фрина, откладывая газету с любопытной колонкой о пикантных разводах. — Как вы думаете?

— Полагаю, да, мисс. Дама очень огорчена, — добавил дворецкий.

Фрина подошла к телефону.

— Да, мисс Фриман, — сказала она, отведя трубку подальше от уха.

Когда рыдания немного стихли, она стала слушать.

— О, его не было дома всю ночь, а Чарльз никогда не уходил на ночь. Что могло с ним произойти? Он всегда был таким чувствительным — если подхватит простуду, она непременно перейдет на легкие, и…

— Послушайте! — гаркнула Фрина. — Прекратите истерику! Кончайте психовать и скажите мне спокойно: Чарльз не пришел домой?

— Нет, — голос был холоден, встряска подействовала благотворно.

— И не звонил?

— Хорошо. Видите, как просто? Госпожа Фриман, я сейчас же приеду, если вы обещаете принять изрядную порцию валерианы, выпить чашку чая и больше не рыдать. Ладно?

— Да.

— Кто ваш доктор? Вы ему звонили?

— Да. Он оставил мне лекарства.

— Хорошо. Примите их, а я мигом буду у вас.

Фрина повесила трубку и крикнула Дот, чтобы та принесла ей пальто и шляпу. В дверь позвонили, и Фрина, поскольку находилась к ней ближе всех, сама ее открыла.

Вошел детектив-инспектор Робинсон, он выглядел усталым и постаревшим. Фрина провела его в столовую и велела принести крепкий кофе.

— Если можно, чаю, мисс Фишер. Вы куда-то собрались?

— Госпожа Фриман попросила меня найти Чарльза.

— Неужели? Мне не удалось обнаружить никаких его следов.

— Ну, если я найду его, то передам вам, дорогой Джек, хотя и не считаю, что он способен убить. Вы хотите поговорить со мной сейчас или подождете, пока я проведаю госпожу Фриман?

— Я хочу поговорить с вами, — неожиданно резко сказал полицейский. — Госпожа Фриман может подождать.

— Хорошо, Джек, разумеется. Господин Батлер, не могли бы вы позвонить госпоже Фриман и сказать, что я задерживаюсь? Если будет возмущаться, дайте ей адрес мисс Руссо и передайте, что она — профессиональный детектив, более компетентный, чем я. Спасибо. Джек, у вас смертельно усталый вид.

Робинсон снял плащ, сбросил шляпу и потер лицо руками — грязными, заметила она про себя.

— Может, стоит сначала умыться и причесаться, а? — предложила Фрина. — Гостевая ванная там, крикните, если что понадобится. Затем для поднятия духа можете поглядеть на новую орхидею госпожи Батлер — кажется, это каттлея; затем выпьете чашку чая и станете заново родившимся полицейским.

Джек Робинсон последовал совету: вымыл руки и лицо цветочным мылом и направился в оранжерею для знакомства с цветущей новинкой госпожи Батлер. Это действительно была бело-розовая каттлея, и она действительно порадовала его. Вернувшись в столовую, Робинсон молча выпил две чашки чая и откинулся на спинку кресла, чувствуя себя если не заново родившимся полицейским, то, по крайней мере, изрядно обновленным.

— Спасибо. Это именно то, что надо. А цветок и впрямь хорош. Без сомнения, госпожа Батлер знает толк в орхидеях.

— Да и в завтраках тоже, если вы проголодались.

— Нет, я поел часов в шесть. Жирная похлебка из передвижной столовой. Мисс Фишер, поганый у нас случай-то, простите за выражение. Никогда прежде у меня не было такого дела — столько свидетелей, и никто из них ничего не видел! Я поговорил с каждым, кто находился в зале рядом с покойным, и никто не заметил, как произошло убийство. Даже такая наблюдательная особа, как вы! Я могу точно сказать, когда это случилось: на тридцать пятом такте «Дрозда». Все музыканты видели, как этот человек упал. Трое из них спустились, чтобы поднять бедолагу, но он уже помер. Это совпадает с тем, что видели вы?

— Да. Я стояла спиной, когда он упал. Он замер и повалился назад, я полагаю, он умер раньше, чем коснулся пола. Я свалилась на него, его партнерша опустилась на колени, другая пара участников марафона тоже рухнула. В одну минуту весь пол был завален телами. Оркестр перестал играть, трое музыкантов подошли к нам: я помню, трубач, Тинтаджел Стоун и кто-то еще.

— Кларнетист Хью Андерсон.

— Да. Тот человек уже умер. Это было очевидно. Я сказала об этом Чарльзу, и он отполз, поджав хвост.

— А затем он сбежал и до сих пор не объявился.

— Что дал обыск? Вы нашли орудие убийства?

— Нет, — признался детектив-инспектор Робинсон и хмыкнул, — зато нашли кучу других вещей. Поразительно, сколько выпивки люди тайком протаскивают в танцзал. Там было несколько перочинных ножичков и прочей подобной мелочи, открывалки для бутылок, два порошка неизвестного происхождения — как было сказано, от головной боли, обычное дело. Но никакого ножа, ничего нужной длины и остроты. Мы обшарили «Зеленую мельницу» сверху донизу и ничего не обнаружили.

— У меня есть версия, как его могли вынести, — сказала Фрина. — Готова поспорить, вам это в голову не приходило.

— И как же?

— Шляпная булавка, — коротко сообщила Фрина.

Робинсон задумчиво поглядел на свои ногти и потянулся за трубкой.

— Булавка, ну надо же! А что, бывают такие длинные?

— Дот, принеси, пожалуйста, длинные булавки! — крикнула Фрина.

Через минуту Дот спустилась по лестнице с небольшим арсеналом в руках: здесь были разнообразные миниатюрные пики с квадратным сечением, украшенные аметистами, драгоценными камнями и эмалью. Одна из таких булавок, если специально подготовить лезвие, вполне могла бы пронзить сердце Бернарда Стивенса, тридцатичетырехлетнего клерка, мгновенно и без особых усилий.

— И как ее можно было спрятать?

— Воткнуть обратно в шляпу, разумеется. Вы провели досмотр посетителей?

— Нет, но их обыскивали на предмет орудия убийства. Я велел своим людям искать нож. Возможно, что… Бог мой, такую штуку могли и не заметить. Несколько дам были в больших шляпах. Ну что ж, может, и прошляпили. Все равно ни на ком из тех, кто находился поблизости, не было подходящего экземпляра. На мисс Джордан была повязка для волос, как и на госпоже Винтер, даме в пюсовом. Если бы такая булавка была у мужчины, при обыске наверняка это заметили бы. Правда, мы не досматривали ту худенькую девушку в голубом, партнершу убитого. Она все еще в больнице. Доктор говорит, у нее нервное истощение и перелом ноги. Зовут ее Педрестина Шор.

— Вряд ли она убийца, — рассмеялась Фрина, но тут же взяла себя в руки. — Какое, однако, необычное имя. Простите, Джек, что задала вам еще одну задачку. Где вы искали моего беглого кавалера?

— В доме его матери, в его клубе, еще в нескольких подобных местах. Никто его не видел. До сих пор не обнаружено никакой связи между этим вашим Фриманом и покойным. Ума не приложу. Ну и дельце!

В конце концов Робинсон раскурил трубку и некоторое время неподвижно сидел, тупо разглядывая гостиную, выполненную в морских тонах. Фрина молчала. Джек Робинсон вдруг подумал, что она может быть вполне тихой и спокойной, если не устраивает никакой заварухи, и на минутку прикрыл глаза.

Полчаса спустя его разбудила музыка. Из фонографа лились странные, но приятные звуки.

— Что это? — спросил он, с трудом разгоняя глубокий сон.

— «Бэйзин-стрит блюз»[13]. Ладно, Джек, если я вам пока больше не нужна, пойду навещу госпожу Фриман, а то еще взорвется. Может, вас куда-нибудь подвезти?

— Да, подбросьте домой. — Робинсон выбил потухшую трубку в пепельницу. — Надо поспать хотя бы немного. Передайте мои поздравления госпоже Батлер — она превосходный садовник. — Он поднялся, натужно крякнув: — А вы отдадите мне Чарльза, если найдете его?

— Он будет доставлен к вам незамедлительно. У вас был плащ? Господин Батлер! Я поехала к госпоже Фриман. Когда вернусь, не знаю. Если успею к обеду — позвоню. Пойдемте, Джек. И можете обойтись без своих обычных нотаций насчет правил ограничения скорости, — добавила она, заходя в гараж и пропуская полицейского в большую красную машину. — Я прекрасно их знаю.

— А я никогда и не утверждал обратного, — запротестовал детектив-инспектор Робинсон, когда машина выехала на дорогу. — Я лишь говорил, что вы не обращаете на них никакого внимания!

Госпожа Фриман, худая взволнованная дама с ярко выраженной неврастенией, возлежала на кушетке, в окружении стопки носовых платков и флакончиков с нюхательной солью. Возмущенная горничная провела к ней Фрину.

— С ней творится что-то ужасное, — шепнула она. — Я никогда не видела ее в таком состоянии. Мисс Фишер, может, вам как-то удастся повлиять на нее, а то ведь она ничего не ест и не принимает успокоительных, а доктор ничего не может с ней поделать.

— А где господин Фриман? Ах да, забыла. И давно он?..

— Шесть месяцев назад, мисс, хозяйка уже свыклась с этим. Все равно она не слишком любила его, но вот Чарльз для нее все, настоящий маменькин сынок. Если бы она знала хотя бы о половине его похождений, она бы с ним так не носилась.

Последнее высказывание явно носило личный характер. Фрина скосила глаза и увидела на лице служанки гримасу отвращения.

— И ладно еще были бы девушки… — начала горничная, но осеклась.

Фрина попыталась найти подходящий эвфемизм:

— Вы хотите сказать, что он… вряд ли женится?

— Вот именно, — прошипела горничная. — Парни!

Затем она открыла дверь и, объявив: «Мисс Фишер!», пропустила Фрину.

Фрина очень сожалела о том, что гомосексуализм существует, поскольку он отнимал у нее много ярких и привлекательных молодых людей. Но считала его неизбежностью — все равно что родиться рыжим, а потому не одобряла попыток излечить страдальца, особенно если тот не очень-то и страдал и, возможно, хотел излечиться от пристрастия к симпатичным юношам не больше, чем сама Фрина. Бедный Чарльз! Это многое объясняло. Раз уж у него была Страшная Тайна, ему приходилось либо мучиться, либо трястись от страха.

Интересно, знает ли об этом госпожа Фриман?

Секундного наблюдения хватило, чтобы убедиться: госпожа Фриман знает исключительно то, что ей хочется знать.

— О, мисс Фишер, извините, что не встаю, но я в таком расстройстве! Куда же мог деться Чарльз? Он так никогда раньше не делал! Как он мог так поступить со мной?

Поскольку на этот вопрос мисс Фишер отвечать была явно не готова, она пропустила его мимо ушей и присела на краешек кушетки.

— А как насчет его приятелей? — спросила она.

Костлявая лапка, похожая на птичью, потянулась к ее пальцам, и Фрине пришлось собрать волю в кулак, чтобы не отдернуть руку. Госпожа Фриман говорила хрипло и прерывисто, словно рыдания повредили ей горло.

— Я обзвонила всех его друзей, которых знала. Никто из них его не видел. Бобби Салливан — знаете, эти Салливаны из Корка, эти ирландцы, — так вот, он рассмеялся и сказал, что Чарльз вернется сам, как овечка Мэри, если я оставлю его в покое. Он смеялся! Чарльз, конечно, якшается с весьма легкомысленными молодыми людьми, они ветрены, но не порочны.

Ага, как же, подумала Фрина и мысленно выругалась. Знаем мы этих молодых красавцев. Они напоминают мне о том, что я уже не так юна, как прежде.

— Да, госпожа Фриман, — ободряюще согласилась Фрина. — Так вы поговорили со всеми?

— Бобби очень близкий друг. Кто-кто, а он должен знать, где Чарльз. О, мисс Фишер, меня не оставляет мысль… а вдруг авария, а ведь есть еще и река!

— Есть ли причина опасаться, что Чарльз мог… — Фрина помедлила, подыскивая нужные слова, и остановилась на самом туманном определении: —…совершить какую-нибудь глупость?

Оно оказалось не особенно туманным. Госпожа Фриман вскрикнула и разразилась такой истерикой, что Фрине пришлось воспользоваться бренди, нюхательной солью и очередным платком.

— Послушайте, — строго сказала она. — Если вы намерены взвиваться в стратосферу при малейшем упоминании о возможных неприятностях, нас это ни к чему не приведет. Успокойтесь. Будете так себя изводить — долго не протянете. И какая польза Чарльзу, если вы превратите себя в развалину? Итак, успокойтесь. Я прикажу подать вам завтрак, вы его съедите, а потом мы поговорим о Чарльзе, и вы прекратите вопить.

Это лекарство подействовало. Фрина отдала необходимые распоряжения; госпожа Фриман перестала хныкать и покорно съела вареное яйцо, три ломтика поджаренного хлеба, а также выпила две чашки чая. Поднос убрали. Привести себя в порядок хозяйке помогла словоохотливая горничная, которая Фрину явно не одобряла, однако сказать об этом не решалась, поскольку никто с момента исчезновения Чарльза был не в силах заставить госпожу Фриман поесть хоть что-нибудь.

Служанка вышла, чересчур громко хлопнув дверью, и Фрина вернулась к своему вопросу:

— Итак?

— Нет, судя по поведению, он никогда не хотел… сделать такое.

— А наркотики? Подозрительный белый порошок, оставленный в кармане выходного костюма? Не замечали у него возбуждения или подавленности? Постарайтесь припомнить. Вы должны были обратить внимание.

— Нет, он всегда вел себя одинаково, — судя по виду, госпожа Фриман снова собиралась разрыдаться, однако, взглянув на Фрину, передумала. — Он был очень чувствительным, это верно — за завтраком всегда замечал, что яичница пережарена или что рубашка плохо накрахмалена, такие вещи. А вечерами по большей части его дома не было — уходил куда-то с Бобби или другими молодыми людьми; вот почему я была так рада, мисс Фишер, что вы взяли его с собой в «Зеленую мельницу». Он почти не знается с девушками, хотя эта придира Мэри Эндрюс пыталась заполучить его для своей чахлой невзрачной дочурки. Разумеется, Чарльз на такое не польстился, хотя денег у них куры не клюют. Нет, Чарльз всегда вел себя ровно. Был таким заботливым, когда скончался его отец. Оставался дома, читал мне и… Он же у меня один остался, с тех пор как Виктор…

— Его старший брат?

— Да, Виктор. Он участвовал в боях на Галлиполи[14]. Такой впечатлительный мальчик, пошел в армию, когда ему исполнилось восемнадцать. Там, на фортепьяно, его фотография.

Фрина взяла снимок. Юное лицо, менее симпатичное, чем у Чарльза, широкие скулы, решительный рот под маленькими усиками, глубоко посаженные глаза. Взгляд его казался напряженным, словно в ожидании грядущих сражений. В своей шляпе со страусиным пером юноша напоминал рыцаря в дозоре.

— Он так и не вернулся? — осторожно спросила Фрина.

— Ах нет, мисс Фишер, вернулся. Но мы все равно его потеряли. Потеряли и теперь даже не знаем, как он и что с ним. Бедный Вик! Он вернулся совсем другим — не выносил городской жизни и ушел куда-то странствовать. Мы много лет посылали ему чеки куда-то в Гипсленд, он всегда получал их, но никогда не писал. Затем, года четыре назад, чеки стали приходить обратно. Я не знаю, что случилось с Виктором. Видите ли, у меня был Чарльз. Теперь же, когда Чарльз пропал, полагаю, я должна выяснить, что с Виктором. Но он всегда был таким трудным мальчиком, нетерпеливым и своевольным, а Чарльз…

А Чарльз, язвительно подумала Фрина, был тут как тут, постоянно утешал маменьку, подавал ей нюхательные соли и говорил, что не стоит беспокоиться о непочтительном и, возможно, контуженом сыне, который вдобавок не столь привлекателен и чье тело и разум, вероятно, обезображены отметинами войны. Так пусть бедный Виктор влачит свою жалкую долю в безлюдном буше, тогда как милашка Чарльз останется, чтобы купаться в материнской любви и наслаждаться деньгами и положением.

— И вы действительно не знаете, что произошло с Виктором? — спросила Фрина, безуспешно пытаясь скрыть звучащее в голосе недоверие.

Госпожа Фриман сдержалась и потянулась к нюхательной соли.

— Там, в буше, ему не угрожала никакая опасность, а я всегда могла написать ему. И писала ежегодно на день рождения, рассказывала, что произошло за год, как идут дела и что Чарльз…

Что Чарльз просто великолепен, подумала Фрина, а Виктор не нужен здесь, и лучше ему оставаться на прежнем месте и не рушить домашнее благополучие. Ох, госпожа Фриман, вам очень повезет, если вы не растеряете своих сыновей — при таком-то обращении. Но вслух она произнесла:

— Итак, госпожа Фриман, каких действий вы ждете от меня? К сожалению, в последнее время мне пришлось поднять гонорары. Знаете, жизнь дорожает.

— Гонорары? Мисс Фишер, я так поняла, что…

Взгляд Фрины был учтив, но тверд.

— Ну да, конечно. Сколько скажете, если отыщете Чарльза. — Затем госпожа Фриман добавила: — Я думаю, вы могли бы еще и Виктора найти. Если Чарльз пропал, мне может понадобиться Виктор. В последний раз, когда мы о нем слышали, он был в Толботвилле, в Гипсленде.

— Давно?

— В двадцать четвертом. Затем чеки начали возвращать.

— А письма?

— О, я перестала писать, — не задумываясь, ответила госпожа Фриман. — Какой смысл, если его там уже нет?

— Понятно. — Фрина проглотила рвущуюся наружу ярость. — А как насчет наследства? Разве ему ничего не причитается, раз его отец э-э… скончался?

— О Господи! — госпожа Фриман резко выпрямилась. — Завещание! Господин Фриман так и не изменил его! Мисс Фишер, вы должны установить, что Виктор умер! Дело переходит к Чарльзу, а дом и деньги — к Виктору!

— Это вам скажет адвокат. Я полагаю, у вас есть адвокат?

— Конечно, — подтвердила госпожа Фриман. — Но я сказала ему, что Виктор умер. Ради Чарльза, понимаете?

— Ради Чарльза, — кивнула Фрина. — Разумеется.

Фрина устроила себе обед в «Ритце» — такой обильный, что с трудом съела его. Мисс Фишер была потрясена встречей с госпожой Фриман и решила, что омар поспособствует ее мыслительному процессу.

Она снова взглянула на фотографию Виктора Эрнста Фримана, который вернулся с Великой войны контуженным и был так запросто отвергнут. Очень приятное лицо, подумала она, честное, открытое и до боли юное. Расспрос язвительной горничной госпожи Фриман показал, что внешне Виктор пострадал не слишком сильно, лишь на виске у него остался белый шрам — там его задела шрапнель, едва не снеся голову. Однако юноша стал раздражительным, резким, не выносил никакого шума и того, что горничная назвала «хозяйкиными глупостями».

— Он был хорошим мальчиком, — признала горничная, — лучше Чарльза да и честнее — всегда было понятно, что у него на уме. Но эта мерзкая война испортила его, и он сильно изменился.

Разумеется, изменился. Кампания в Галлиполи оказалась безуспешной и малоприятной. Фрина решила, что стоит пригласить на обед Берта и Сеса и расспросить их об этом.

Однако остается еще и Чарльз. Куда он мог подеваться? И какое отношение имеет к убитому?

Неторопливо смакуя кофе с конфетами, Фрина вспоминала Тинтаджела Стоуна, на которого положила глаз. Затем позвонила домой.

— Господин Батлер, меня никто не спрашивал?

— Да, мисс Фишер. Звонил господин Тинтаджел Стоун, просил пойти сегодня вечером в клуб вместе с ним. Номер телефона он оставить не мог, так что позвонит позже.

— Скажите ему «да». Что-нибудь еще?

— Кто-то звонил, но ничего не сказал и бросил трубку. Два раза.

— Хм. Интересно, может, это Чарльз? Если звонки повторятся, скажите ему, что я скоро вернусь и подойду к телефону с шести до семи. И не могли бы вы позвонить господам Берту и Сесу и попросить их поужинать у меня завтра вечером? А сегодня пригласите к ужину господина Стоуна. Вероятно, у госпожи Батлер еще осталась та восхитительная телятина, и, может, она приготовит из нее лангеты.

— Полагаю, еще осталась, мисс Фишер. Этот новый мясник — настоящая находка. Вы не против, если ужин будет в семь? Госпожа Батлер хочет посмотреть новую картину.

— Конечно. Сообщите господину Стоуну, а если он не сможет прийти на ужин так рано, закажите мне столик в «Виндзоре». Спасибо, господин Батлер, я буду дома к шести.

Она положила трубку и вышла из отеля. Прогулка вдоль модных витрин на Коллинз-стрит — это как раз то, что нужно.

Фрина завершила восхитительный послеполуденный променад покупкой платья от мадам Флоретт, расшитого бисером с узором в виде павлиньих перьев, причем за более чем разумную сумму, если учесть, сколько швей понадобилось, чтобы пришить все эти бесчисленные бусинки. Она прошлась до конца Коллинз-стрит, чтобы сесть в машину и, оказавшись в назначенное время дома, дождаться звонка. Домой она добралась около пяти — оставалось время выпить чашечку чая и примерить новое платье.

— О, мисс! — воскликнула Дот. — Оно прекрасно!

— Неплохо, а? Мне нравится, что оно спадает сзади до самых пяток.

— Но у вас же голая спина, мисс, вы бы лучше подождали, пока станет теплее. А кто этот человек?

— Что? А, это пропавший брат Чарльза Фримана. Я тебе все расскажу, когда у меня появится хоть какая-нибудь идея, как отыскать его. Что ты о нем думаешь, Дот?

— Его не назовешь симпатичным, — отозвалась служанка, наклоняя рамку со снимком так, чтобы на нее падал солнечный свет. — Но я бы такому поверила. Открытое лицо, этот человек вызывает доверие.

Она поставила фотографию на ночной столик Фрины.

— А что он натворил, мисс?

— Он пропал. Как и его непутевый братец. И теперь, Дот, я должна найти одного или обоих, я даже и не знаю. Ладно, наверняка что-нибудь да придет в голову. Господин Стоун звонил?

— Да, мисс, и он будет сегодня к ужину. Надеюсь, вы найдете его.

— Кого? Господина Стоуна?

— Нет, мисс, молодого человека с фотографии. Он мне нравится, — решительно добавила Дот, отправляясь наливать ванну для Фрины.

Проснувшись, мисс Фишер обнаружила, что ее голова покоится на плече банджоиста. Он спал глубоким сном, нагой и спокойный, все еще крепко обнимая Фрину, — ей пришлось приложить усилие, чтобы выбраться из его объятий. У него и вправду были очень сильные руки. Фрина мечтательно улыбнулась, поднялась и раздвинула шторы. Утро, хотя вряд ли его можно назвать ранним.

Тинтаджел Стоун все еще спал, когда Фрину позвали к телефону. Накинув халат, она босиком спустилась по лестнице.

— Господин Батлер, если это снова госпожа Фриман, у меня случится истерика.

— Некий господин Бобби Салливан, мисс.

Фрина взяла трубку. Приятный мягкий тенор уточнил:

— Мисс Фишер?

— Да.

— Я слышал, вас попросили разыскать Чарльза.

— Вы не ошиблись.

— Мы можем об этом поговорить?

— Мы уже говорим.

— Могу я попросить вас приехать ко мне?

— Да, это можно устроить. Скажем, во второй половине дня.

— Отлично. В два.

Он назвал адрес в шикарной части Саут-Ярра. После обмена обычными любезностями разговор закончился, и Фрина повесила трубку. Странно, подумала она, поднимаясь наверх и с наслаждением ступая босыми ногами по ковру. Бобби Салливан — семья Салливанов из Корка. Она хмыкнула. Все равно что сказать «Смит из Бирмингема», никакой определенности. Бобби явно насмехался, играя на снобизме госпожи Фриман.

Однако в спальне все еще лежал Тинтаджел Стоун, и у него наверняка не было времени одеться.

— Что ж, Дот, у тебя довольный вид!

— Я нашла его, мисс!

У Дот обнаружился талант, а также искренний интерес к прилежному изучению тихих-спокойных архивных документов, которые не рыдают, не сбегают и не таят опасностей.

— Я просмотрела все бумаги с декабря двадцатого до июля двадцать первого и наконец отыскала его.

Дот продемонстрировала свидетельство о смерти Уильяма Симмондса, причиной каковой была «остановка сердца вследствие десяти дней алкогольного слабоумия». Нерина, сама того не зная, была свободна от супружеских уз уже семь лет. Уильям скончался в благотворительном отделении Мельбурнской больницы. Он значился нищим, а в графе «Ближайшие родственники» стояло: «Неизвестны».

— Отличная работа, Дот! Это заверенная копия? Превосходно! Одну задачу мы решили. Звонил кто-нибудь?

— Только этот, мисс, который дышит. Я сказала ему, что вы вернетесь часам к шести.

— Эта игра в прятки уже порядком надоела. А ты просто неоценима, Дот, правда-правда. Так, теперь мне нужно позвонить в «Зеленую мельницу», а потом пойдем одеваться к обеду. Раз уж ты будешь обедать со мной, не хочешь ли надеть то платье с павлинами?

— О нет, мисс, это было бы слишком. Но нельзя ли мне одолжить то платье, которое вы называете «утренней зарей»? Мне так нравится его расцветка!

— Одолжить? Ты получишь его насовсем. Это золото с коричневым не очень-то идет мне, а к твоим глазам и волосам будет в самый раз. Что ж ты раньше не сказала? А сначала можешь принять ванну. Представляешь, эти негодяи из «Зеленой мельницы» хотят отказать в призе бедным плясунам.

Фрина прошествовала к телефону и после некоторой заминки добилась, чтобы к телефону позвали самого синьора Антонио. Возникла небольшая пауза — он не сразу понял, с кем говорит, а затем из трубки полились клятвенные заверения: мисс Фишер совершенно не о чем беспокоиться; конечно, обещанная награда будет выдана; разумеется, молодые люди выиграли. Задержка вызвана всего лишь слухами вокруг того неприятного происшествия, которым закончилось состязание. Синьор Антонио выражает признательность мисс Фишер за столь неоценимое покровительство. Может ли синьор Антонио и впредь надеяться на удовольствие лицезреть ее в своем заведении?

Фрина уверила синьора, что непременно снова посетит «Зеленую мельницу», которая и впрямь была лучшим танцевальным залом в Мельбурне, и повесила трубку. Хорошо. Будущее Перси и Вайолет решено. Фрина снова задумалась, что же это был за звук. Его слышали Айрис и Вайолет, значит, это не порожденная усталостью галлюцинация. «Пффт»?

Отбросив мысли о странном звуке, Фрина осталась сидеть у телефона, ожидая звонка Чарльза. Внезапно ей пришла в голову одна идея, и она позвонила детективу-инспектору Робинсону.

— Джек, это Фрина Фишер. Как поживаете?

— Отвратительно. Дело совершенно гиблое. Я нашел уйму причин, почему вашему кавалеру стоило убить Стивенса, но не могу найти его самого.

— Что касается этих причин, дорогой Джек, вы, наверное, имеете в виду фотографии усопшего и Чарльза в компрометирующих позах?

— Именно. Ничего чересчур непристойного, однако они действительно компрометирующие. У него под половицей нашлась целая пачка таких картинок.

— Ладно, я не прошу отдавать мне то, что может послужить уликой, Джек, но если среди них есть те, на которых не изображен Чарльз, но присутствует другой молодой человек в очень компрометирующей позе, я полагаю, такие вам не слишком нужны?

— Нет, не слишком. А что? Вы тоже шантажом промышляете?

— А Бернард промышлял?

— О да. Вежливый и изысканный, но шантаж есть шантаж. Гадкое дельце. Похоже, он из вашего Чарльза сотни две фунтов вытянул.

— Джек, Чарльз вовсе не мой. Я просто пытаюсь его отыскать. И как только найду, сдам вам.

— Хорошо, мисс Фишер, я дам распоряжение, чтобы констебль занес вам остальные карточки и негативы. Я верю, что вы распорядитесь ими как должно. Иначе мне придется передать их в Отдел нравов. Не хочется наказывать этих бедных педерастов, но закон велит нам так поступать. Только найдите мне Чарльза! — В голосе детектива-инспектора Робинсона звучала смертельная усталость. — Иначе начальство с меня шкуру спустит!

— Найду. Спасибо, Джек. Вы просто душка.

За годы службы Его Величеству королю Георгу на поприще Спокойствия и Порядка Джеку Робинсону довелось слышать много разных слов в свой адрес, но «душкой» его назвали впервые. Он растерянно заморгал.

— Не за что, мисс Фишер, и поторопитесь с этим Фриманом. Если он не объявится сам, мне уже завтра придется объявить его в розыск.

— Сделаю все, что в моих силах. До свидания, Джек.

Встревоженная Фрина осталась сидеть у аппарата. Вскоре телефон зазвонил.

Кто-то опять дышал в трубку.

— Чарльз, дорогой, если ты сегодня же не объявишься, завтра тебя будет искать вся австралийская полиция. И вот еще что. Расскажи мне о твоем брате Викторе.

— Вик умер, — отозвался заговоривший от удивления Чарльз. — Погиб на Великой войне.

— Нет, голубчик, это все сказки твоей мамочки. По крайней мере, до двадцатого года твой брат был жив, а сейчас она хочет, чтобы я его нашла.

— Ты с ума сошла?

— Я — нет, но насчет твоей матери у меня есть сомнения. И если бы ты не улизнул, как крыса в подпол, мы могли бы поговорить об этом, а также о многих других удивительных и странных вещах. Но в нынешней ситуации, если ты не оденешься в приличный костюм и не придешь ко мне к одиннадцати вечера, я сообщу твоей матери, что не могу найти тебя и бросаю это дело. Я не могу вести расследование, сидя у телефона. Я вообще терпеть не могу телефоны. Я видела твоего приятеля Бобби, он очаровашка, и я знаю, что у полиции есть фотографии, где вы с ним целуетесь. Они об этом знают, Чарльз, так что нет смысла прятаться. Если ты не причастен к убийству, мой мальчик, то ради Бога, дай мне это доказать. Если же ты виновен, мчись в порт и ищи корабль, который идет в Америку. Впрочем, подойдет и Новая Зеландия. Решай, только поживее. Я не собираюсь ждать ответа весь вечер, у меня к обеду гости, а мне еще надо переодеться.

— Вик жив?

— Возможно. Так ты придешь?

— Я подумаю. — Телефон отключился.

Фрина раздраженно грохнула трубкой и пошла смотреть, как выглядит Дот в «утреннем» платье.

Та была сногсшибательно хороша, и Фрина забыла про досаду. Светлокожая кареглазая Дот с роскошными каштановыми волосами обожала осенние цвета — теплые коричневые тона, золото, умбру, оранжевый, в отличие от Фрины, любившей холодный синий, темно-зеленый, фиолетовый, серебряный и черный. Фрина купила «утреннее» платье у дорогого модельера, прельстившись изысканной вышивкой бисером. Красно-коричневый подол представлял собой землю, шар восходящего солнца сиял золотом — таким ярким, что слепило глаза, а небо переливалось красным и оранжевым с легкими прожилками лазури на плечах. Дот заплела волосы в косы и уложила узлом на затылке. Она надела коричневые чулки и коричневые кожаные туфли с каблуками-рюмочками. Фрина застала ее в тот момент, когда девушка изумленно разглядывала свое отражение в зеркале.

— О, Дот, ты выглядишь потрясающе! Это платье прямо на тебя сшито. Хью обязательно должен тебя увидеть такой. Обидно, что жалованье полицейского не позволяет сводить тебя в какое-нибудь подходящее место.

— Скоро Бал полицейских и пожарных, — возразила Дот. — Я могу надеть это платье туда. В любом случае даже лучше, что мне некуда выйти в нем. А то еще испортится, кто-нибудь прольет на него что-нибудь.

Девушка заботливо погладила ткань. Фрина отправилась в ванную, сбрасывая но пути одежду.

— О, мисс, я забыла. Звонили девочки. Можно им поехать на школьный рождественский пикник? Скорее всего это потребует дополнительных расходов.

— Разумеется.

Приемные дочери Фрины, обретенные при странных обстоятельствах, находились в Пресвитерианском женском колледже, где учились манерам высшего общества. Познав нищету, они очень трепетно относились к деньгам Фрины, в отличие от нее самой. Она считала эту черту трогательной и необычайно редкой.

— Им нужны обновки? — спросила она через открытую дверь ванной, потянувшись за душистым мылом «Ночь любви».

Дот развернулась на каблуках, глядя, как играют и переливаются в движении роскошные оттенки платья.

— Нет, мисс, они хотят, чтобы вы приехали на вручение подарков. На «Испано-Сюизе», так сказала Джейн.

— Будет им «Испано-Сюиза».

Вспомнив, что в кармане халата ее все еще дожидается непрочитанное письмо от Питера Смита, Фрина вылезла из ванной и взяла полотенце.

Письмо было кратким. Пока Дот помогала ей одеться в подходящий вечерний наряд, Фрина успела трижды прочитать его.

— Питер пишет, что у него все в порядке, и анархисты его больше не преследуют, — сообщила она Дот.

Любовники в жизни Фрины могли появляться и исчезать, однако анархист Питер был особенным.

Письмо гласило:

Фрина вздрогнула, внезапно и остро вспомнив его прикосновения.

— Я вас уколола, мисс? Извините. Постойте спокойно, — посоветовала Дот.

Фрина застыла, как было велено, а Дот тем временем подправляла струящиеся складки платья от Эрте, драпируя шелк на манер древнегреческих дев, и искала сандалии.

— Готово, — провозгласила Дот, вставая перед трюмо рядом с Фриной. — Чем не пара?

Фрина улыбнулась. Дот светилась в золотом платье, Фрина сияла в белом. Она послала воздушный поцелуй своему отражению.

— Мы красавицы, — игриво заметила она, погладила Дот по щеке и стала спускаться по лестнице.

В этот момент раздался звук гонга, объявивший, что скоро накроют обед.

Тем временем Берт и Сес попивали в гостиной пиво, поданное господином Батлером. Сам в прошлом военный, он симпатизировал молодым людям, при этом нисколько не одобряя их политические взгляды. После первой встречи с ними он, уединившись с госпожой Батлер на кухне, сказал ей: «Красные босяки, однако парни хорошие». Самой же госпоже Батлер льстило их полное и безоговорочное признание ее кулинарных способностей. Ни одна кухарка не останется равнодушной, если мужчина трижды просит добавки. Один раз — из вежливости, два — от голода, но три — это истинный и щедрый комплимент.

Поэтому госпожа Батлер приготовила любимый пудинг Сеса — мясной с почками и весь день пребывала в тревоге: а вдруг блюдо окажется недостаточно совершенным?

Господин Батлер в таких случаях всегда старался держаться подальше. Он полагал, что подобное напряжение не на пользу его здоровью. Как только он услышит звякание кухонного колокольчика, извещающего, что можно подавать первое блюдо, он вернется к супруге без опасений, что в него швырнут сковородкой. Даже лучшие кухарки склонны метать кастрюли, когда их суфле оседает.

— Эй, Сес, глянь-ка! — Берт с улыбкой оторвался от своего стакана.

Сес преданно улыбнулся. Фрина и Дот с королевской грацией вплыли в гостиную и выжидательно остановились.

— Не соизволят ли джентльмены сопроводить нас к столу? — осведомилась Фрина, и Берт впервые в жизни отставил недопитое пиво.

Фрина взяла его под руку. Сес осторожно вел Дот, благоговея от близости столь высокой моды.

— Отлично выглядите, мисс, — растягивая слова, похвалил Сес. — Даже и не знаю, когда я видел вас такой хорошенькой. Этот коп просто счастливчик.

Дот зарделась. Берт поддержал:

— Точно, мы с приятелем просто раздавлены вашей красотой. Мы не привыкли обедать с такими чудесными созданиями, а, Сес?

— Точно. — Сес, улыбаясь, взглянул на Дот, и та снова вспыхнула.

Господин Батлер принес Берту новый бокал пива, поскольку тот презирал любые вина, именуя их «пойлом», как и Сес, хотя последний признавался в пристрастии к араку.

— И где же это ты пробовал арак? — спросила Фрина, когда подали суп — куриный бульон. Он был прозрачным, горячим и в меру подсоленным.

— На войне, мисс. Мы выменивали его у турок на медицинский спирт.

— Ах да, ведь вы оба побывали в Галлиполи, верно? Думаю, что у нас найдется и арак. По мне, так у него вкус конфет из анисовых семечек, а это на любителя.

— А я вообще не люблю лакрицу и все такое прочее, — заявил Берт, за обе щеки уплетая суп, однако не хлюпая и не проливая ни капли.

— А я когда-то любила такие конфеты, — призналась Дот. — Мне-то как раз и давали лакричный жевательный мармелад, но, к счастью, я его обожала.

— В школе от тебя была бы немалая польза, Дот; я обычно скармливала его собаке садовника. Похоже, он ей нравился.

— Как поживают девочки? Джейн и моя маленькая подружка Рути? — спросил Берт.

Он принял самое деятельное участие в спасении Рут от домашнего рабства, а ее желание стать поваром отзывалось радостью в самых дальних уголках души Берта, который изрядно поголодал в своей жизни.

— У них все в полном порядке. Меня только что просили приехать на вручение призов в конце года. Думаю, Джейн получит награду по математике. А Рут всех обошла в плавании. Если не считать нелюбовь к учительнице музыки, они довольно весело проводят время. Хоть мне и странно иметь дочерей, я рада, что они у меня появились. Очень интересные дети.

Принесли пудинг в окружении овощей — совершенный образец пудинга, без малейшей трещинки. На некоторое время Берт и Сес умолкли, поскольку такой шедевр, как пудинг госпожи Батлер, не следовало портить разговорами.

Немного погодя Берт отложил вилку и вздохнул.

— Каждый раз, когда я его ем, мне кажется, что это лучший мясной пудинг на свете, — сказал он. — Наша хозяйка печет хорошо, но госпожа Батлер делает это все лучше и лучше.

Господин Батлер принял это к сведению и снова наполнил стакан Берта. Затем подали фрукты и сыр, выставили кофейные чашки, гости откинулись на спинки стульев, а господин Батлер, порывшись в своих запасах, принес пастис, очень похожий на арак. Дот взяла бокал, Сес тоже, Фрина же предпочла портвейн. А Берт остался верен пиву.

— Закуривайте, господа, у меня есть некоторые трудности, — сказала Фрина.

— Я так и думал, что нас позвали не за красивые глаза, — заметил Берт, извлекая из кармана кисет и папиросную бумагу — Но ради такого обеда я готов поговорить о чем угодно.

— Я пытаюсь найти одного человека, — медленно произнесла Фрина. — Когда он уходил на войну, выглядел он вот так.

Она через стол передала фотографию Виктора Фримана Берту.

Он долго смотрел на снимок, затем передал его Сесу.

— Ох ты, я тоже когда-то был таким молодым, — сказал Берт. — А, старина? Ушел воевать таким же. В глазах огонь — герой да и только.

Он привычным движением лизнул папиросу, помедлил, затем нащупал спички.

— Он был в Галлиполи, вернулся домой контуженый и раненный в голову шрапнелью. После этого он переменился. Не выносил шума. Ссорился со своими родственниками, точнее говоря, со своей противной мамашей. И в конце концов ушел — отправился в горы, чтобы остаться там в одиночестве; с двадцатого года о нем ничего не известно. Почему он ушел?

Берт прикурил папиросу и уставился на стоявший у камина пышно-зеленый адиантум.

— Знаете, кому попало мы бы не стали об этом рассказывать. Но вы умная. Вы должны понять, что это такое, — неохотно начал Берт. — Это был ад. Не забывайте, мы были очень молоды. Мне было восемнадцать, Сесу… Тебе сколько было, дружище?

— Семнадцать.

— Вот. Мы спешно записались в армию, боясь, что все закончится без нас, а затем несколько месяцев били ноги в Каире. Из всех паршивых городов это наипаршивейший. Мы топали взад-вперед целыми днями так, что даже по ночам нам снилась строевая подготовка. Но встретились мы с Сесом не тогда. Наступил апрель двадцатого, нас всех погрузили на какие-то старые посудины, а потом снова выгрузили. Началась паника. И я тоже струсил. Так или иначе, мы наконец перебрались через море, и нам велели высаживаться в той маленькой бухточке. Сейчас я думаю, эта кампания в Галлиполи была хорошей затеей. Начнись она двумя месяцами раньше, высадись мы в правильном месте, и война года на три была бы короче. Но пока эти штабные подонки чесали затылки, турки сообразили, что к чему, и у них было время приготовить нам горячий прием. Мы подошли к берегу на шлюпках; я был по пояс в воде, когда по нам открыли огонь из ружей и пулеметов. Пули так и прыгали по воде, вжик-вжик, и надрывались пулеметы, и артснарядом разнесло судно позади нас — такого грохота мне в жизни слышать не приходилось. Ты не просто слышишь его, а чувствуешь всем телом. Он пробирает насквозь, аж кости дрожат. Я даже почти не боялся, что в меня попадут. Мы с трудом добрались до берега и стали карабкаться на скалы, крутые утесы, а наверху сидели эти чертовы снайперы и пулеметчики. Парню передо мною снесло голову — подчистую, одним махом, а я никогда прежде не видел крови, только в уличных драках. Ох и напугался я! Но деваться было некуда, кроме как вверх, вот я и лез, и к полудню, думаю, на этих скалах было тысяч десять народу. Через некоторое время мы закрепились, а инженеры начали строить окопы. Два дня мы находились под непрерывным огнем, а когда они замолчали — эти большие пулеметы, я решил, что оглох. И было слышно, как турки орут: «Аллах! Аллах акбар!» Ты помнишь, Сес?

— Конечно помню, старина. — Глаза Сеса потемнели от горя. — Мы поднялись на ту первую высоту часа через два после вас. К тому времени, помнится, все мои товарищи погибли. Да еще жара дикая стояла. Какой-то подлец снайпер продырявил мою флягу с водой. Я умирал — пить хотел. А кругом ничего, кроме раскаленных скал, только пули позвякивают — напоминают, чтобы не высовывался.

— Чуть позже мы ожили, — продолжал Берт, потушив папиросу и начав сворачивать другую. — Получили кое-какую еду, и нам подогнали этих индийцев с ослами, чтобы они доставляли воду из баков. Так оно и пошло. Мы урывками добывали воду там и сям, а наверху все еще думали, что мы можем взять эту гряду. Черт возьми, мы старались. А затем какой-то умник сообразил использовать перископ, так что можно было прицельно стрелять, не боясь, что тебе снесет голову. Но мы гибли, право слово. Мертвые лежали среди нас, распухали от жары и воняли. Месяц спустя любая царапина гноилась. А большие орудия, палившие бризантной взрывчаткой, так и не умолкали — то наши, то их. Вскоре мы уже по звуку различали, с какой стороны огонь. Эти турки тоже драться мастера. Они вопили: «Аллах!», а мы в ответ орали: «Саид бакшиш!» или «Игзакук!»[26], как кричали черномазые торговцы в Каире, или «Австралия победит!» А они отвечали «Австралия конец!», а мы орали: «Салаги!» Они были нормальные ребята и попали в ту же ловушку, что и мы. Пару раз мы устраивали перемирие, чтобы захоронить покойников. А иногда меняли наш ром на их арак, по вкусу похожий на бензин.

— А вы видели Симпсона и его осла[27]?

— Да. Мерф и его Ослик[28]. Видели, как он проходил по траншее вдоль линии огня: один человек верхом, а другой лежит на нем. А у турков два пулемета были нацелены прямо на эту траншею, так и палили бризантной взрывчаткой. Ею-то в него и попали, но позже. Ею во многих наших попали.

— А где вы познакомились с Сесом? — спросила Фрина.

— На Лоун-Пайн, — сказал Сес. — Вот что Берт подразумевает под адом. Многие парни, которым довелось прорываться сквозь болота Фландрии, говорили, что ад — это топкая грязь, в которой ничего не стоит утонуть. Но ад не сырость. Ад — это крошечный раскаленный от стрельбы пятачок на холме, где жир мертвецов капает тебе на голову, так что ты сам потом смердишь как труп и чешешься от вшей, сдирая кожу, а большие бурые личинки падают тебе в лицо. Мне эти личинки потом годами снились. И есть не можешь: едва откроешь рот, так туда мухи залетают. А потом все ребята Берта полегли, а у меня в отряде оставалось всего трое; тогда мы и подружились. Меня послали на Лоун-Пайн, и первое, что я увидел, — лицо Берта, который высунулся из окопа. Турецкий снайпер чуть было не подстрелил его, но я успел столкнуть Берта вниз, и мы стали друзьями.

Сес, не привыкший к столь долгим речам, отхлебнул пастиса.

— Ты и снайпера снял, — добавил Берт. — Через его бойницу. Отличный выстрел. Мы уже два дня сидели в этой вони, жалея, что подались в солдаты. Да уж, черт возьми, жутко это было.

— И как вы сумели выбраться? — поинтересовалась Фрина.

Глаза Берта полыхнули яростью.

— Мы с Сесом были новичками. Нас просто кинули туда подыхать, когда увидели, что дело плохо. Мы установили водяные ружья и приготовили еще несколько сюрпризов для турок, которые первыми полезут в наш окоп. Уходить было ужасно. Оставлять наших товарищей, бежать, как побитые псы. Я ходил там, устанавливал эти ружья и объяснял парням, которых мы бросали, что мы не сбегаем, что выполняем приказ. Мне сказали, что турки еще два дня не смели нападать. Начни мы вовремя, всех их положили бы, — заметил Берт. — Нас опять отправили в Каир — ненавижу Каир! — в плавучем госпитале, там были даже простыни и одеяла. У Сеса был брюшной тиф, а у меня шрапнель в колене — раздуло его неслабо. Мы ужасно себя жалели. Но моряки не подкачали. Они приняли нас на борт и отмыли, отскребли морским мылом — я никогда не чувствовал себя таким чистым. А потом нам выдали чистую одежу, и похлебку с мясом, и апельсин — первый после отъезда из Мельбурна. А потом милая сестричка отвела меня в чистую постель, и я подумал, что умер и попал в рай. Так, Сес?

— На сестричку я не смотрел, — усмехнулся Сес. — Я на еду смотрел. Какао такое густое, что ложка стояла. Хлеб с настоящим маслом. Чай с молоком. И никаких вошек. Я был весь в красных точках от их укусов.

— Да, это и называлось Воинской Славой, — добавил Берт. — Ну вот, приехали мы в Каир с лычками и одеялами, и нас опять поместили в госпиталь. Но ваш пропавший парень контузию свою получил не там, если и был среди нас. Нас-то слишком быстро перебили, не помню, чтобы на Галлиполи кого-то контузило. Наверное, это было позже.

— И куда вы оттуда отправились?

— Во Фландрию. Теперь мне кажется, что ад — это сплошная сырость. Меня не слишком доставали жара или мухи. Но во Фландрии вся эта грязь — липкая, вонючая, гниющая жижа, в которой вязнут и руки, и ноги, и лошади. Мне надо еще выпить.

Господин Батлер, чья военная служба пришлась на Бурскую войну, так увлекся рассказом, что даже забывал подливать в бокалы. Однако он тут же исправил свою оплошность.

— М-м-да. Нас отправили… это был Марсель, Сес?

— Угу. Снабдили шлемами и послали в корпус Бриду. В район Армантьера.

— Верно. Это было аккурат перед Позьером[29]. Там-то, в Позьере, мы оба и получили путевки домой; там небось ваш парень и схлопотал контузию. Это со многими было. Двадцатое июля. Такого обстрела я еще не видел, хуже, чем в Галлиполи — гораздо ближе и орудия большего калибра. Мы с Сесом вылезли наверх, тут нас пулеметом и скосило. Мне пуля навылет грудь прошила, а другая через мое бедро вошла Сесу в ногу, да еще одна в левую руку. Сес оттащил меня обратно через проволоку. А то бы мне конец.

— Ведь ты прикрыл меня от пуль, старина, — кротко отозвался Сес.

Берт засмеялся.

— Я ничего про это не помню, кроме как я уже на эвакопункте, и доктор говорит Сесу: «Мне очень жаль, он умер». Сес бледнеет и валится на меня, а доктор думает, что у него теперь два трупа. Вот он взвился-то, когда я на него выругался! И нас отослали обратно в Англию.

— А помнишь, что ты сказал мне в больничке? — спросил Сес.

Берт хохотнул.

— Он лежал там под кучей бинтов, — пояснил Сес, — подозвал меня и говорит: «Нечестно, дружище, что эти ублюдки используют боевое оружие». Со мной от смеха чуть снова сердечный приступ не приключился.

— Ну да, и нас поместили в плавучий госпиталь. Мы еще чуток побыли в Лондоне, пока мне не сказали, что колено мое навсегда останется хлипким и маршировка уже не для меня, а у Сеса кардионевроз, и он может откинуться в любой момент. Спасибо, парни, сказали нам, но вы можете отправляться домой. Мы и вернулись.

— А что насчет Позьера?

— Паршиво. Мы видели этих бедолаг в госпитале, а потом их отсылали в дурдом. Они были не в себе; некоторые ослепли, онемели или оглохли, хотя на теле — ни одной царапины. У некоторых были видения. Эти контуженные не выносили шума. Они бесились, если слышали выхлоп грузовика. Но в буше вашему парню было бы неплохо, шума там немного, если только от грозы какой. Если уж он выжил на войне, есть шанс, что он жив и до сих пор. Да, вот такая была Великая война. Атакуй, атакуй, подставляй свою башку. Но мы победили, — добавил Берт. — «Австралия победит». Даже если это заговор капиталистов, а это он и был. А, Сес?

— Мне все еще тяжко думать об этом, — тихо признался Сес. — Что их там оставили. Ребят наших. На этом проклятом утесе.

— Да, — поддержал его Берт.

Пиво он допивал молча.

— Давайте поговорим о чем-нибудь более приятном, — предложила Фрина. — Как дела с такси?

— Хорошо, — ответил Сес. — Раз порт бастует, мы можем ездить вдвое больше. Клиентам нравится новая шикарная машина.

Позже, когда Фрина прощалась с гостями у дверей, Берту вдруг пришла в голову важная мысль.

— Вы поосторожнее, — сказал он серьезно. — Эти контуженные иногда могут быть мерзкими. Вдобавок отличаются немалой силой. Если уж вам так нужно его найти, лучше взять оружие.

— Для самозащиты?

— Чтобы вытащить бедного психа из пропасти отчаяния. Извините. Капеллан всегда говорил, что язык у меня ядовитый. Но вы бы послушали его самого, когда он провалился в воронку от снаряда! Спокойной ночи, спасибо за ужин.

Берт и Сес ушли.

Фрина, потрясенная жуткими картинами войны, попросила еще портвейна и снова села у камина.

Дот уже спала, повесив «утреннее» платье на дверь так, чтобы его было видно с кровати. Ее отец и два брата были на Великой войне. Все это она уже слышала.

Заголосил дверной звонок, и Фрина взглянула на часы. Одиннадцать.

— Чарльз! — воскликнула она.

Господин Батлер впустил дрожащую фигуру и снабдил бокалом горячительного.

— Чарльз, ну наконец-то!

Фрина заметила, что встряска не пошла ему на пользу. Обычно румяное лицо побледнело. Видимо, он до крови прикусил губу, и теперь она распухла: словно от укуса пчелы. Когда молодой человек протянул руку, Фрина обратила внимание, что у него до мяса обгрызены ногти.

— Ты сказала, что я должен прийти, — буркнул он. — Вот и я. Они наверняка хотят упечь меня за решетку?

— Да, Чарльз, ненадолго. Пока я не найду настоящего убийцу. Выпей-ка и давай поговорим. Где ты был?

— Первую ночь я провел в гостинце. А затем — ты не поверишь! — меня приютил Бен Роджерс.

— Бен Роджерс? Но ведь ты пытался увести у него девушку! Зачем Бену тебя прятать?

— Не знаю. — Чарльз залпом проглотил свою порцию бренди с содовой и протянул руку за второй. — Он собирался пристроить меня на какой-нибудь корабль и вообще оказался весьма любезен. Еще неделю назад он грозился убить меня, и я думал, он так и сделает. Я боялся его до смерти. А потом мне передали, что Бен хочет мне помочь; он пришел и забрал меня из гостиницы. Я жил в его квартире. Полицейские до этого уже обыскали ее. Я объяснился насчет Нерины. Эта глупая девка сказала Бену, что я пытался ее соблазнить, а он жутко ревнив. Когда я объяснил, чего хотел от нее, Бен совсем успокоился. Сказал, что ошибся в моих намерениях. Еще он сказал, что Нерина ни за что не уйдет из его оркестра, и это правда. Конечно, он меня презирает. Но относился он ко мне очень хорошо. Если бы ты не настояла, чтобы я сдался, я бы уже сегодня вечером отправился в Новую Зеландию на грузовом судне.

— Я разговаривала с Бобби, — сказала Фрина, снова удивляясь Чарльзу: во время разговора он постоянно менялся.

— И ты сказала, что Вик жив.

— Да. Во всяком случае был жив до двадцатого года. Он был в Гипсленде. С войны вернулся контуженным. Не знаю, как долго он пробыл в Мельбурне до отъезда в буш.

— О, я знаю. Примерно шесть месяцев. Меня всегда интересовал этот период. Мама на полгода отослала меня из дома, это было летом и осенью шестнадцатого года. Тогда она и сказала мне, что Вик умер. Она вечно меня им попрекала. Виктор был храбрым, а я нет, так оно и есть. Вик был умным, а я нет, и это правда. Единственное, в чем я лучше, не считая того, что я жив, так это дела. У меня есть деловая хватка. Моя фабрика шьет очень хорошие одеяла. Однако одеялами славы не сыщешь. Я страдал из-за Вика. А мама все это время знала, что он жив, вот стерва! Хитрая старая стерва! Как она могла со мной так обойтись?

— Хороший вопрос, однако у меня нет на него ответа. Но есть и еще одна тонкость. Дела отец оставил по завещанию тебе, а деньги и дом — Виктору. Менять завещание он, видимо, не собирался, а может, знал, что Вик все еще жив. Значит, его необходимо найти или доказать, что он умер. Понимаешь?

Чарльз понимал. Он осушил стакан и протянул руку за добавкой, исходя яростью.

— Значит, мало того, что меня обвинят в преступлении, которого я не совершал, так еще Виктор объявится и отнимет мое наследство! Это уж слишком! И почему все напасти сыплются на мою голову! Почему ему не оказать любезность и не пасть смертью храбрых?

— Чарльз, дорогуша, прекрати задавать риторические вопросы и послушай меня. Вернемся к убийству Бернарда. Ты был с ним знаком?

— Да.

— И ты знал, что у него есть компрометирующие снимки?

— Да.

Чарльз взял со столика сигарету из пачки и прикурил от затейливой резной зажигалки.

— И ты был в «Зеленой мельнице», чтобы посмотреть на его участие в этом жутком танцевальном марафоне?

— Да. Мама все нудела, чтобы я куда-нибудь сходил с тобой. Я подумал: если уж мне придется куда-то идти, так почему бы не взглянуть на Бернарда — может, мне повезет, и он сломает ногу. Но мне вечно не везет. Если уж кто-то собирался его убить, и наверняка существовали сотни людей, желавших ему смерти не меньше меня, так надо же было выбрать именно тот вечер, когда пришел я! Нехорошо, правда?

— Действительно. Но и в твою пользу кое-что есть. Во-первых, ты теряешь сознание при виде крови. Во-вторых, оружие. Его так и не нашли.

— А музыкантов обыскали?

— Да.

— Потому что они так и крутились возле трупа, Тинтаджел Стоун и Бен.

— Да, но ни у кого из них не было причин убивать Бернарда. Кроме того, они подошли уже после того, как тот упал, а упал он уже мертвым.

— Меня повесят, да? Придет палач в маске, накинет мне на голову мешок и петлю на шею, и меня убьют, убьют!

Чарльз перешел на крик. Фрина отвесила ему размашистую пощечину. Он вытаращил глаза:

— Ты меня ударила! — ахнул он. — Ударила меня!

— Получишь еще, если не уймешься. Ты мне весь дом на ноги поднимешь. Ты упустил из виду один фактор, он и сохранит твою ничтожную жизнь.

— И что же это?

— Я, — нескромно сообщила Фрина. — Твое спасение во мне. Я выясню, что произошло, и вытащу тебя.

Фрина взяла сигарету, и Чарльз наклонился, чтобы дать ей прикурить.

— Какая любопытная зажигалка. Никогда таких не видела.

— Бен сделал. Он раньше был ювелиром. Колечки делал, браслетики всякие, хотя, конечно, не такие, как у тебя. Нерина любит золото. Он отдал эту мне — я потерял свою.

— Бен знает, что ты пойдешь сдаваться?

— Нет, его не было дома, я оставил ему записку.

— Понятно. Ладно, сейчас я позвоню в полицию и позабочусь, чтобы тебе выделили уютную тихую камеру на ночь. Не беспокойся, Чарльз. Я найду преступника, и тебя отпустят.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Через полтора часа громадный, но вежливый сержант забрал Чарльза; у того в глазах стояли слезы, но он держался. Сержант согласился поместить узника в одиночку и допустить мисс Фишер и родных Чарльза навестить его утром. Со смешанными чувствами Фрина наблюдала, как его уводят. Кто же все-таки прикончил незадачливого Бернарда, которого, похоже, никому не жаль?

Взвизгнув тормозами, подлетело такси и едва не врезалось в фургон, на котором увозили задержанного. Из машины выскочил пунцовый от злости Бен Роджерс и взлетел на крыльцо.

— Где Чарльз? Он у вас?

— Нет, — ответила Фрина; немного отступив, она ухватилась за горлышко стоящей возле двери вазы. — Его забрала полиция. Он сдался. Это не его рук дело.

— Откуда вам знать? — рявкнул трубач. — У него был мотив.

— Мотив был, а средств не было. И я это докажу, — добавила она, не выпуская вазу на случай, если трубач начнет действовать согласно своей репутации.

— А сумеете? — ухмыльнулся он.

Фрина улыбнулась.

— Сумею, — заверила она.

Бен Роджерс глянул на нее своим убойным стоваттным взглядом, сплюнул ей под ноги и метнулся вниз по ступеням. Лишь когда трубач благополучно сел в такси и укатил, Фрина закрыла дверь.

— Раз так, пойду-ка я спать. Жаль, конечно, что в одиночестве, но ничего не попишешь.

Подавив острое сожаление, что с нею нет Питера Смита, самого страстного из анархистов, она подчинилась собственному решению и вскоре уснула.

Проснулась Фрина рано утром, ей опять снились розы. Черный блестящий слизняк забрался в самую сердцевину одной из них. Проснувшись, она решительно заключила: ее подсознание пытается что-то сообщить — и вновь погрузилась в сон, чтобы дать ему еще один шанс.

Однако все оказалось впустую, и Фрина проснулась уже в обычное время, так ничего и не прояснив, с мыслью, что ей опять придется нанести визит госпоже Фриман. Это решение не улучшало и без того гнетущий день. Небеса рыдали.

— Да что ж такое, боже мой! — воскликнула Дот, когда у нее в руках порвался шнурок от туфли Фрины. — День, видать, не задался, мисс.

— Это верно. Чарльз Фриман в руках полиции, а мне надо еще разок повидать его припадочную мамашу и расспросить про Виктора. Фотографии от Джека Робинсона доставили?

— Да, мисс. — Дот потянула за второй шнурок, и он тоже лопнул.

— Наверное, мне лучше надеть другие туфли, Дот, — мягко сказала Фрина. — Похоже, с неодушевленными объектами сегодня мне не везет. Слетаю-ка я по делам, навещу госпожу Фриман и Бобби. Один из них точно будет рад меня видеть.

Принаряжаясь к свиданию с Тинтаджелом Стоуном, Фрина нечаянно порвала свое ожерелье из черного янтаря. Они с Дот бросились на пол, чтобы успеть собрать бусины, пока те не закатились под мебель, иначе потом они сгинут в недрах нового пылесоса господина Батлера. Фрина высыпала собранные бусины в чулок; Дот подошла, чтобы добавить свои, сложенные в красный шелковый шарф, который тоже обнаружился на полу.

Дот раскрыла ладонь: черные бусины покоились в ложе из красного шелка, и Фрине удалось наконец поймать тот смутный образ, который уже несколько дней от нее ускользал. Теперь перед ее мысленным взором возникла ясная картина, которую можно было рассмотреть и обдумать. Слизняк в сердцевине красной розы. Черные бусины в красном шелке на ладони Дот. Нож, все еще торчащий в ране убитого в «Зеленой мельнице»; странная круглая рукоятка ножа в груди Бернарда Стивенса. И вокруг нее — алое пятно крови размером с ладонь.

Нож был там, когда Стивенс упал, Фрина это видела. Его там не было, когда музыканты Тинтаджела рассматривали труп. В этот промежуток времени кто-то забрал орудие убийства, а затем сумел незаметно вынести его из зала. Как? Это уже другой вопрос. По крайней мере Фрина была довольна, что ей удалось вернуть свое воспоминание.

— Мисс, что с вами? — спросила Дот, обеспокоенная отсутствующим видом и молчанием Фрины. — Его можно починить. Все бусины мы собрали. А пока вы наденете другое.

— Все хорошо, Дот, дорогая, дело совсем не в бусах. Я пыталась кое-что вспомнить, и это мне удалось, когда я увидела, как ты держишь эти бусины. И слава Богу, а то мне казалось, что я навсегда потеряла эту мысль. А она всего лишь затерялась, — рассмеявшись, добавила Фрина. — Так-так! Над этим придется поразмыслить.

Дот аккуратно завязала чулок, чтобы не повредить его бусинами.

— И вечер мне предстоит весьма интересный. Все ли я взяла? Сигареты? Нет, Дот, я возьму сумку побольше.

— Она сюда меньше подходит, — заметила Дот, доставая объемистую сумку из черного бархата и откладывая в сторону плоскую, расшитую бисером сумочку.

— Знаю, но в эту маленькую не поместится все, что мне нужно.

Под неодобрительным взглядом Дот Фрина положила в сумку маленький пистолет, пачку банкнот, носовой платок, сигареты, зажигалку и губную помаду.

— Мисс, вы ожидаете неприятностей, — проворчала Дот. — И идете одна? Почему бы не взять с собой господина Берта и господина Сеса?

— Они тут не годятся. Со мной все будет в порядке, Дот, уверяю тебя. — Фрина поспешно обняла свою компаньонку. — Дорогая, не стоит быть такой противной, говорю тебе: все будет хорошо. Ничего со мной не случится, — пообещала Фрина и поспешила вниз, на встречу со своим кавалером, уже двадцать минут ожидавшим в гостиной.

Фрина вошла так, что этого стоило дожидаться. На ней было черное шелковое платье до колен, переливавшееся созвездиями серебряных блесток; наряд дополняли серебристые чулки и черные туфли. На голове красовалась серебряная шляпка, плоские поля которой покрывала вышивка бисером — знаки Зодиака. Длинные изящные нити бус, закрепленные на шляпке и доходившие почти до шеи, обрамляли таинственное лицо мисс Фишер.

— О, Фрина! — ахнул Тинтаджел Стоун, окидывая ее горящим взглядом. — Ты великолепна!

Она шагнула в его объятия.

— Любишь звезды? — кокетливо спросила она.

— Всегда к ним стремился, — ответил он, и его пальцы скользнули ниже, к Южному Кресту.

Фрина мягко оттолкнула его.

— Мы уходим, — напомнила она, и Тинтаджел неохотно отпустил ее.

— Раз ты так настаиваешь, — сдался он. — Мы играем в «Джаз-клубе», и Нерина согласилась петь. Не знаю, чем ты ее взяла, но это произвело потрясающий эффект. Ты нашла ее мужа?

— Да. Он умер, — сообщила Фрина, ведя Тинтаджела через холл. — Я исходила из предположения, что ни один мужчина по доброй воле не отказался бы от Нерины. Она… привлекательна.

— Да. — Тинтаджел Стоун открыл дверь и сел в машину. — Можно сказать и так. Но скорее, это неприкрытая чувственность и страстность.

— А тебя к ней не тянуло?

Фрина завела мотор.

— Меня? Ты с ума сошла! Когда мы познакомились, она уже была с Беном Роджерсом, а ты знаешь…

— …каковы эти трубачи. Да, — вздохнула Фрина. — Знаю. Он всегда был так ревнив?

— Да. Одного из посетителей ночного клуба как-то раз спустил с лестницы; больше мы там не играли. Тот был такой здоровяк, но Бену, если он в раж вошел, все нипочем. И ждать он умеет — терпелив как кошка, утончен и изыскан как белая акула. Может, человек он и не слишком приятный, но чертовски хороший трубач. Но будь уверена — даже для трубача он чересчур вспыльчив.

— Ты даже такое готов признать? — изумилась Фрина. — Он что, способен на убийство?

— Фрина, ты хочешь сказать?.. Что ты хочешь сказать?

— Просто ответь на вопрос.

— Да, способен. Слушай, ты думаешь, Бен убил этого Бернарда? Он ведь даже не знал его! И мотива у него не было. В любом случае, он стоял прямо передо мной, когда этот парень упал. Готов поклясться: Бен не сходил с эстрады, пока тот был жив.

— Тинтаджел, боюсь, ты не до конца честен со мной, — строго возразила Фрина. — И даже совсем не честен. От корнуольца я ожидала другого. Если ты не думал, что Бен к этому причастен, зачем было уносить из «Зеленой мельницы» орудие преступления?

— А я-то при чем?

— Очень хорошо, — одобрила Фрина его реакцию оскорбленной невинности. — Такой тон, должно быть, очень полезен в затруднительных ситуациях. Наверняка он убедил уже немало подозрительных копов.

— Но не тебя? — Голос Тинтаджела звучал ровно, но в нем чувствовалось скрытое напряжение: возможно, гнев, возможно, изумление.

— Не меня, — подтвердила Фрина. — Наверняка, вернувшись домой, ты застирал манжету рубашки, однако забыл о засохшей крови на внутренней стороне рукава своего пиджака; она попала туда, когда ты засунул нож в рукав, думая, что никто не видит.

— Откуда ты узнала про кровь? — Голос был по-прежнему спокоен.

— Я заметила это лишь сейчас, когда обняла тебя.

— Ты самая… — Он не мог найти подходящего слова. — Самая…

— Обычно в таких случаях говорят «бесчувственная лживая стерва», — услужливо подсказала Фрина, подкатывая к тротуару и глуша мотор.

Без тени улыбки она повернулась к Тинтаджелу.

— Потрясающая женщина! — с явным восхищением воскликнул Тинтаджел, глядя в зеленые глаза Фрины. — Я думал, никто этого не заметил.

— Почти. Как только я это поняла, я задумалась: зачем тебе понадобилось прятать оружие, если оно прямо не указывало на того, кого ты хотел защитить. Айрис этого сделать не могла — она не двигалась с места; ты тоже не мог. Где был ты, я знаю. — Ее голос немного потеплел при этом воспоминании. — Я тебя видела. Ты не имел отношения к танцевальному марафону и в любом случае не мог бы добраться до танцора — на пути была я. Значит, Стивенса убили издалека. Давай беги, а то опоздаешь.

Хотя чувства в Тинтаджеле так и кипели, он по-прежнему был профессиональным артистом. В два прыжка он оказался в «Джаз-клубе», где его уже ждали «Джазисты».

Подхватив банджо, он вышел на сцену, где уже стояла Нерина; она была в черном платье с искрящейся розовой шифоновой накидкой и вырезом, почти полностью обнажавшим грудь — мраморную, мягкую, потрясающей формы, хотя такая и не в моде. И Нерина, и Бен Роджерс, прищурившись, взглянули на Фрину; Нерина продолжала щуриться даже на расстоянии трех метров.

— Тинтаджел Стоун и «Джазисты», — объявил конферансье. — Именно они заставили плясать Святого Витта!

Музыканты начали с оживленной, слегка нестройной версии «Тайгер Рэг», уже ставшей их визитной карточкой. Поверх мелодии ложились стенания корнета, глуховатые и причудливые, но всегда гармоничные.

— Я ненавижу эти подлые закаты, — запела Нерина, принимавшая, казалось, всю печаль «Сент-Луис блюза» как свою собственную. — Я ненавижу эти подлые закаты, ушел мой мальчик, ушел, проклятый…

Как всегда, ее чувственность давала о себе знать. Переполненный клуб сосредоточенно внимал исполнительнице. Даже яростный спор об Истинном Предназначении Джаза, что кипел у дверей на кухню, стих до шепота.

— Вся в бриллиантиках та сент-луисочка, — пела Нерина хрипловатым, но сильным голосом, — и он пошел за ней, пошел на цыпочках. — Последовавшие далее причитания могли бы показаться нелепыми, не будь они столь душераздирающими: — Когда б не пудры слой на ней и не накладка, меня не бросил бы мой мальчик сладкий.

Фрина села за один из передних столиков, несмотря на явное неодобрение компании джентльменов, которым хотелось подобраться к Нерине как можно ближе.

— Коль персики не любы, то веткам не вреди, — пела она, уперев руку в бедро и легонько покачивая им.

Зал затрепетал. Нерина склонила голову, и рыжие волосы рассыпались по груди.

— Коль персики не любы, то веткам не вреди!

Голова вскинулась, тело подалось немного вперед, платье заколыхалось и распахнулось. Даже Фрина, которую женщины не увлекали, не могла остаться равнодушной.

— Оставь мой сад в покое, из сада уходи!

Певица знала, какое впечатление она производит на преимущественно мужскую аудиторию, и наслаждалась им. Она улыбнулась в темноту — за алыми губами приоткрылись белоснежные зубы. Перед лицом этой надменной и роскошной чувственности Фрина впервые, с тех пор как ей стукнуло четырнадцать, почувствовала себя бесцветной, плоской и непривлекательной. Встряхнувшись, она заказала кофе.

Музыканты перешли к «Бэйзин-стрит блюзу». Выпив кофе, Фрина обрела прежнее самообладание. Я могла бы потребовать объяснений, думала она, пока труба стонала и кряхтела в умелых руках. Могла бы превратить этот праздник в восхитительный скандал. Я знаю, что Тинтаджел кого-то покрывает. Но он мне нравится. Нет никакой нужды в немедленных действиях. Через пару дней Джек Робинсон выяснит, что Чарльз не виноват, и отпустит его. Да и какая, в сущности, разница, кто убил Бернарда Стивенса. Он был шантажистом. Чарльз тоже хорош — флиртовал с беднягой Бобби и морочил ему голову. Ни один из них мне не симпатичен, так чего я лезу?

Ей принесли еще кофе, она расплатилась; затем вдруг почувствовала отвращение к самой себе.

Фрина отхлебнула кофе, который был не крепче помоев. Может, стоит заняться поисками блудного сына? В любом случае надо позвонить в этот Толботвилль. Мне нужны сейчас холод и тишина. Как он это называл? Великое безмолвие. Здесь сейчас чересчур шумно, и я себе совсем не нравлюсь, равно как и та игра, в которую играю.

Оставив недопитый кофе, Фрина решительно поднялась и вышла. Блеснули созвездия, и дверь захлопнулась.

Фрина проспала всю ночь без сновидений, а утром взялась за пачку писем, которые Виктор написал отцу Она перечитала их еще раз, а потом посмотрела на фотографию, которую Дот поставила на ее ночной столик. Не слишком симпатичное лицо, но, как сказала Дот, такому можно доверять. Его письма были до боли искренними, отчего отцовская назойливость выглядела вдвойне эгоистичной. Она начала думать, что госпожа Фриман и ее супруг были достойны друг друга. Та эгоцентрична как компас. Как и Чарльз, вечно причитающий с несчастным видом: «И почему это должно было случиться именно со мной? Как такое могли сделать мне?» Фрина не любила риторические вопросы, а единственный ответ на эти восклицания — «Почему бы и нет?» — несмотря на свою правдивость, его явно не удовлетворил бы. Бедному Виктору, вновь обретшему душевный покой в холодном безмолвии и счастье наедине с горами, приходилось отбиваться от настойчивых попыток отца вернуть его в город, где юноша был бы совершенно чужим. Мать его не любила, брат считал погибшим, а сам он полагал, что не годится для дела. Возможно, отец хотел вернуть его лишь для того, чтобы сделать своим компаньоном или, быть может, пешкой в сражениях с женой. Чарльз даже не знал, что Виктор жив. Как опрометчиво требовать от Виктора вернуться! Почему отец сам не отправился навестить его или не встретился с ним в одном из городков с диковинными названиями — в Толботвилле или Дарго, вместо того чтобы письменно требовать возвращения сына?

Вероятно, он все-таки навещал Виктора. Фрина задумалась, кто мог бы об этом знать. Господин Фриман не был склонен доверять другим. Госпожа Фриман даже не знала, что муж переписывался с Виктором.

Фрина спустилась вниз и связалась с оператором, который после продолжительного ожидания соединил ее с почтовым отделением Толботвилля.

— Да! — ответил сильный уверенный мужской голос.

— Я хочу поговорить с Виктором Фриманом.

— С Виком? Он не… — Голос внезапно изменился. — Никогда о таком не слышал.

— Разумеется, слышали, — раздраженно парировала Фрина. — Я не собираюсь причинять ему никакого вреда, но мне нужно с ним поговорить.

— Тут такого нету, — огрызнулся голос, и линия умолкла.

Вот загадка, подумала Фрина, неожиданно рассердившись. Что там происходит, в этом Толботвилле? Что ж, она это выяснит. Мисс Фишер не любила, когда ее обрывают в то время как она из самых лучших побуждений пытается получить необходимые сведения. Как только я найду нужные карты, решила она, я подниму в воздух «Бабочку»[34], полечу туда, и буду искать Вика. И если я найду его, а он захочет остаться ненайденным, я оставлю его в покое.

Рассвет четверга был светлым и ясным. Выйдя на прогулку по берегу, Фрина с наслаждением вдыхала утренний воздух. На пляже не было никого, кроме нее да стаи белоснежных чаек — белее она в жизни не видела. Птицы следовали за ней, перебраниваясь и стремительно ныряя вниз, чтобы схватить кусочки хлеба, которые кидала Фрина. Она с умиротворением наблюдала за ними. Ах, взлететь бы сейчас словно чайка, чувствуя ветер под собственными крыльями из плоти и перьев, подняться и стремительно упасть вниз, ощущая сопротивление воздуха! Стая пеликанов кружилась в восходящих потоках, петляя и скользя с естественной грацией.

Фрина кинула остатки хлеба чайкам и вдруг поняла, что уже давно сама не поднималась в воздух. Даже рев мотора, вонь топлива, запах смазки и парусины не могли уменьшить удовольствие от полета над миром, когда все остальные вынуждены ползать внизу муравьями.

Дот паковала небольшой чемоданчик, надеясь не найти больше ничего, что могло бы поколебать ее благонравие.

— Что это? Штопальные иглы и шпагат?

— Да, чтобы наложить заплатку. А это банка со смазкой, не открывай.

— Но, мисс, вы же не умеете шить!

О неспособности Фрины к рукоделию ходили легенды.

— Дот, чтобы починить самолет, нужно просто наложить косые стежки, и я научилась этому у ирландца Майкла на базе КЛК[42] в Англии. Она располагалась рядом с моей школой. Я не училась рукоделию, поскольку не видела в нем никакого смысла, однако коли смысл есть — дело другое. Если тебе нужно что-нибудь зашить «елочкой», обращайся ко мне.

Дот аккуратно свернула кусок парусины и добавила его к пестрой кучке, которую составляли свечи зажигания, гаечный ключ, сменное белье, шоколад с изюмом, фляжка с бренди, нитка с иголкой, самолетная смазка, пудреница, две отвертки и пилочка для ногтей, а также запасная пара носков и шелковый чулок.

— А чулок зачем?

— Фильтр для авиатоплива, — объяснила Фрина. — Так, ну вот и все. Теперь, Дот, я еще разок проштудирую карты.

Самое сложное в полете, подумала Фрина, когда земля отпустила самолет, а ветер принялся рвать с нее защитные очки, — это взлет и посадка. Оказавшись в воздухе, «Бабочка Шелкопряд» будет лететь до тех пор, пока не закончится топливо и не возникнут неблагоприятные условия. «Бабочка» не дергалась, она просто выскользнула из оков земного притяжения и кинулась в воздушный простор, словно пес на грудь любимого хозяина. «Бабочка» скорее дурачила притяжение, чем сражалась с ним. Поднявшись на полторы тысячи метров и рассматривая землю, Фрина развернула самолет к северу и немного на запад.

День прекрасно подходил для полета, пухлое белое облачко маячило где-то вдалеке. Земля была видна как на ладони. Крохотные автомобили, похожие на жуков, неторопливо ползли по земле, дороги змеились внизу, словно узкие ленты.

— Я сбежала от них, — пела себе под нос Фрина, — я парю над людьми, над суетой, высоко-высоко в небесах, и надо мной ни души — разве это не рай?

Держа курс на северо-запад, она пролетела над лоскутом леса, водами озера Кинглэйк, а затем достала термос и позволила себе немного расслабиться. Ригель шла ровно и прямо, так что Фрина налила себе кофе и с тихим ликованием выпила.

Земля стала выше, и Фрина поднялась до двух тысяч двухсот метров; сейчас она летела над горами.

— Должно быть, это гора Отчаяния. Если это гора Митчелл, значит, я сбилась с курса. Скоро я это выясню: сейчас я должна пересечь реку Ахерон[44] — а, вот и она. Интересно, кто давал имена этим местам? Должно быть, какие-нибудь заблудившиеся бедолаги. Все-таки эта страна невероятно велика, верно? — В воздухе Фрина по обыкновению разговаривала сама с собой. — Ага. Вот эта широкая водная гладь наверняка озеро Эйлдон, а Мэнсфилд находится в самом дальнем его уголке. Надеюсь, там есть куда приземлиться. «Шелл» наверняка предупредили местных. Любопытно, доводилось ли им раньше видеть самолет? Боже, холмы-то вокруг непомерно высокие, а? Чуть выше, Ригель, дорогая.

Над озером Эйлдон она поднялась повыше, и люди в лодках помахали ей руками.

— Еще одна гора, и должен показаться Мэнсфилд. Отлично. Наверное, стоит держаться дороги.

Она летела вдоль петляющей линии и едва не врезалась в отвесный склон горы, под которую убегала дорога. Фрина рывком вздернула самолет в небо, обогнула гору и снова спустилась к мирным окрестностям Мэнсфилда. Здесь она кружила, пока не увидела поникший ветроуказатель и длинную расчищенную дорожку посреди фермерского поля.

— Спускаемся, — строго приказала она себе. — Посадка все равно что взлет, только наоборот, так утверждает Банжи.

Ветер совсем не ощущался, и Фрина зашла с востока. На земле собралось множество людей, включая детей со всей округи, и Фрина искренне надеялась, что не опозорится в глазах населения центральной Виктории. Ригель спускалась, сбрасывая скорость. Фрина полагала, что должна была израсходовать почти все горючее. Если она рухнет, то по крайней мере вероятность пожара будет небольшой. Она снижалась, по-утиному раскачиваясь и переваливаясь с боку на бок, пока колеса не коснулись расчищенной дорожки, и машина гладко не побежала, сбавляя ход, — все как по учебнику.

Эта посадка удалась Фрине гораздо лучше, чем большинство предыдущих. Один из ее инструкторов говорил, что хороша любая посадка, при которой самолет остается цел, и приземления Фрины определенно относились к этой категории.

Отчасти проблема, по ее мнению, была в том, что ей вовсе не хотелось спускаться на землю. Полет приносил ей такое наслаждение, что ей ни на кого не хотелось обращать внимание.

Она выключила двигатель, и пропеллер, сбавив обороты, встал. Фрина спрыгнула — немного неловко из-за того, что тело затекло, и, решив, что неподвижный воздух безопасен для самолета, не стала вбивать колышки и привязывать Ригель. Порыв ветра легко может опрокинуть машину и сломать раму, но здесь было тихо и жарко.

Фрина сняла шлем и подхватила первого же ребенка, который мчался мимо нее к самолету.

— Стой! — строго сказала она. — Можешь смотреть, но трогать нельзя. Крылья очень хрупкие и могут сломаться от одного удара башмаком.

Услышав голос, ребенок обернулся.

— Мам! — завопил он. — Мам, это дама!

Фрина отпустила малыша. Толпа подошла поближе.

— Бог мой, — сказал тучный хозяин магазина, вытирая руки о белый фартук, — а пацан прав. Это действительно женщина.

— Что значит «это»? — спросила Фрина. — Таким радушием встречают в городе Мэнсфилд?

— Прошу прощения, мисс, мы не ожидали, что появится дама, вот и все, — объяснил высокий молодой человек, растягивая слова. — Ваше топливо уже доставлено, мисс. Принести его? А если не откажетесь от чашечки чая, то у хозяйки все готово.

— Приятно познакомиться, — с признательностью ответила Фрина. Ей вовсе не улыбалось перетаскивать все эти канистры самой. — Спасибо, с удовольствием выпью чайку. Фрина Фишер.

Она протянула руку. Молодой человек от души пожал ее.

— Тим Уоллес. Рад знакомству. Это мисс Фишер, мамочка, — представил он, обращаясь к полной женщине.

Та улыбнулась и откинула назад распущенные седые волосы.

— Приятно познакомиться, мисс. Проходите, пожалуйста.

Она проводила Фрину с дорожки в тень деревьев. На огне уже закипал чайник. Все остальные разделились поровну между Фриной и самолетом, чтобы не упустить главного зрелища.

— Господин Уоллес, вы не могли бы отогнать ребятишек от машины, — попросила Фрина. — Пусть смотрят сколько хотят, но она действительно очень хрупкая.

Здоровяк усмехнулся и ухватил пробегавшего мимо ребенка под мышку.

— Будет в целости и сохранности, — пообещал он, и Фрина оставила самолет в его надежных руках.

Госпожа Уоллес не стала спрашивать, как Фрина пьет чай, а просто сунула ей в руку громадную оловянную кружку, предварительно добавив туда сахар и молоко. Фрина потянулась, распрямляя затекшую спину. Местные жители молча глядели на нее.

— А как там, в небе? — спросил какой-то мальчуган.

Фрина отхлебнула чаю и улыбнулась.

— Чудесно, — сказала она. — Восхитительно. Высоко и далеко.

— А он быстро летает? — спросил мальчик.

— Крейсерская скорость — сто двадцать девять километров в час. Как у вас тут с погодой?

— Ясно и жарко, — ответил местный фермер. — Дождь нужен.

— А в горах?

— Тоже ясно. Буллер сообщает, что облачность на трех тысячах метров, — сказал мужчина, похожий на почтальона. — Похоже, ясная погода еще продержится, однако снега непредсказуемы. Буран может начаться неожиданно. Вам нужно быть осторожней, мисс.

— Хорошо, — улыбнулась Фрина.

Госпожа Уоллес внезапно похлопала ее по плечу.

— Я думаю, это замечательно, — задиристо сказала она, словно опровергая общественное мнение. — То, что сегодня доступно девушкам. Все эти штуки, эти самолеты, они могли бы здорово нам помочь. Доставлять провизию, когда снег отрезает дороги. Забирать захворавших. Думаю, мисс, вы очень отважная, и — удачи вам.

Собравшиеся мужчины что-то пробурчали, однако никто не изъявил желания спорить с госпожой Уоллес. Фрина улыбнулась.

— На обратном пути у меня останется время покатать кого-нибудь из вас, — кокетливо сказала она. — Кого?

Послышалось беспокойное шарканье, словно люди попятились. Руководивший заправкой Тим Уоллес подошел сказать Фрине, что бак полон, а детей у самолета больше нет.

— Я! — заявил он к явному облегчению сограждан.

— Да, Тим полетит с вами, — гордо подтвердила госпожа Уоллес.

— Спасибо за чай, и до скорой встречи, — сказала Фрина, пожала руку госпоже Уоллес и вернулась к Ригель. — Теперь мне понадобится один помощник, а остальных попрошу отойти. Посторонитесь-ка, ребятишки, этот пропеллер не для красоты. Вот так.

Она забралась в кабину и натянула шлем.

— Встаньте с этой стороны от пропеллера, господин Уоллес, когда я скомандую, опустите его вниз, а затем сразу убирайте руки. Хорошо? Запускаю.

Она запустила двигатель и, слушая, как он набирает обороты, глядела вперед, на изгородь в конце взлетной полосы с надеждой, что окажется в воздухе раньше, чем уткнется в нее.

— На старт, раз, два, три — пошел!

Крутанув винт, Тим Уоллес, к невероятному облегчению Фрины, успел отдернуть руки, и «Бабочка» ринулась вперед, слегка спотыкаясь на редких камушках, а затем, подпрыгнув, взмыла в небо.

Фрина сделала круг, набирая высоту, помахала рукой, сверилась с компасом и направилась на восток и чуть южнее, в сторону гор, которые маячили впереди — высокие, хмурые, все еще покрытые снегами.

Фрина хорошо помнила карты, однако, когда ландшафт внизу совпал с мысленной картинкой, что-то ёкнуло у нее внутри; похожее ощущение точности возникало у нее, когда удавалось после долгого блуждания по волнам радиоэфира найти нужную частоту. Внизу расстилалась та самая долина, которую она искала. Перемахнув через каменную вершину Викинга, Фрина стала спускаться в долину Воннангатты, берущую начало от Страшной Впадины. Взяв круто к востоку, она перескочила Синтию и нырнула в теснину Кривой реки.

Приземлиться тут было негде: повсюду камни и непроходимые заросли. В случае чего шансы на выживание будут весьма небольшими. Но вот долина стала шире. Фрина пролетела над фермой, похожей на игрушечный домик в роскошном пейзаже, и еще сорок восемь километров — туда, где, как она от всей души надеялась, ждал Толботвилль. Воздух был по-прежнему чист, но тучи уже начали собираться. Было очень холодно, и на высокогорных плато лежал снег. Снег в октябре! Фрина допила кофе и принялась растирать пальцы, занемевшие в отороченных овчиной перчатках.

Внизу вдоль реки протянулась расчищенная полоска; ветроуказатель стремился к северу. Хорошо. Стало быть, ветер в долине дует либо на север, либо на юг. Описав круг в воздушном потоке, она заметила, что ветроуказателем служит обыкновенный носок. На земле наблюдалось оживление.

Фрина снижалась до тех пор, пока Ригель не стала задевать верхушки деревьев. Она дала машине коснуться колесами земли, выключила мотор и пожалела, что не стала дожидаться оснащенную тормозами «Бабочку Древесницу». Ригель неслась по дорожке со скоростью шестьдесят четыре километра в час. Фрина едва успела развернуть ее возле забора так, чтобы в случае возможного столкновения пропеллер остался цел. Люди что-то кричали. К счастью, большая часть дорожки была покрыта грязью. Ригель быстро потеряла скорость и наконец остановилась в десяти метрах от ограды.

— Спасибо, Господи, за трясину вдоль реки, — выдохнула Фрина и ступила из кабины в жуткую черную топь.

Испытав чувство невероятного облегчения, которым всегда сопровождалось приземление, Фрина с трудом пробиралась через густую жижу; из неожиданно глубокой ямы ей помогла выбраться высокая мускулистая загорелая женщина в бриджах.

— Добро пожаловать в Толботвилль, — сияя радушием, сказала она.

Фрина обрадовалась. Это было гораздо лучше, чем: «Боже, это женщина». Особенно ее тогда взбесило «это». Фрина улыбнулась в ответ.

— Спасибо! Отличную дорожку вы раскопали. И благодарю за ветроуказатель. Меня зовут Фрина Фишер.

— Энн Пурвис. А это Джо.

Еще одна радушная улыбка исходила от более полной и не такой высокой женщины в широченных, похожих на юбку брюках и мужском твидовом пиджаке. У нее были приветливые карие глаза, дружелюбием которых, впрочем, не стоило обольщаться, и курчавые каштановые волосы.

— Джозефина Бине.

— Писательница? — заинтересовалась Фрина. — Я читала ваше «Убийство у скотного двора». Превосходно. Обычно я вычисляю преступника к третьей главе, а тут не могла сообразить до десятой.

— Открою вам секрет, — доверительно сообщила Джо Бине, выводя Фрину через небольшой ручей на тропинку. — Я тоже поняла это только тогда. Пойдемте в город. Надо признать, на город он мало похож, но тем не менее.

Возле самолета толклись трое худощавых парней. Фрина строго посмотрела на них.

— Можете разглядывать все, что хотите, господа, но держите ваши сапоги подальше от крыльев. Они очень хрупкие. Если топливо уже доставили, я попрошу вас помочь — если, конечно, вообще смогу снова взлететь. Возможно, завтра. Здесь бывает встречный ветер?

Потрепанные фетровые шляпы сгрудились, словно совещаясь. Затем средняя качнулась:

— Нет, встречного не бывает, мисс.

— Хорошо, значит, привязывать ее не придется. А теперь, дамы, я была бы очень признательна за чашку чая. Здесь довольно холодно.

— Начальник почты говорит, снег будет. Он всегда погоду знает, наш Альберт Стаут. Пойдемте, мисс Фишер, и вы получите свой чай.

— Скажите, мисс Бине, а почему вы поселились в этих краях? Я хочу сказать, писатели обычно живут в городе — поближе к издателям, агентам, кафе. Мне всегда казалось, что кафе — неотъемлемая часть творческого процесса.

Джозефина остановилась на том месте, которое, за неимением подходящего определения, можно было бы назвать главной улицей Толботвилля, и сказала просто:

— Взгляните.

Фрина взглянула. Хотя ее била дрожь, она замерзла и ужасно хотела чаю, пейзаж произвел на нее сильное впечатление. Далекие холодные синие горы уютно возлежали под теплой дымкой леса. Эвкалипты поражали невероятной высотой, шелковистой корой и яркими цветами, напоминавшими о модных парижских дефиле. Громадная речная долина, одетая в гранит, была накрыта неправдоподобно синим небом и выглядела так, словно в плодородную влажную землю беспорядочно натыкали шпилями вниз готические соборы. У ног Фрины под перистыми листьями черной акации розовели мелкие орхидеи. В воздухе пахло древесным дымом и свежей зеленью с легкой нотой чистого снега.

— Да, — согласилась Фрина. — Понятно.

— Чай и лепешки, — объявила Энн Пурвис, потянув Фрину за руку. — Природа подождет.

Толботвилль гнездился в гористых окрестностях так непринужденно, будто вырос тут сам по себе. Здесь было двенадцать деревянных домов с железными крышами и несколько старых срубов, крытых дранкой.

— Мы живем в одном из этих домов, поскольку Джо терпеть не может пауков, — пояснила Энн, прокладывая путь через небольшую толпу людей, глядевших на Фрину так, словно она свалилась с Марса.

Какой-то малыш, державший большой палец во рту, попятился, когда Фрина ему улыбнулась. Еще один с криком бросился к матери.

— Они впервые видят шлем, — пояснила Энн, и Фрина сняла пугающую экипировку.

Малыш вытащил палец изо рта и улыбнулся в ответ.

— Мне нравятся старые дома, но в них полно пауков, — сказала Энн. — Входите.

В доме было три комнаты, одна из которых служила кабинетом: пишущая машинка, стопка бумаги, сотни книг — некоторые стояли на деревянных полках, но большая часть располагалась на полу — раскрытые, сложенные стопками или заложенные полосками голубой бумаги. В средней комнате стояла массивная плита в колониальном стиле и еще один очаг — искристый розовый камелек. В углу были аккуратно сложены докторский саквояж, седло, упряжь на разных стадиях починки и накрахмаленный белый передник.

Поставив чайник на плиту, Энн указала Фрине на кресло.

— Когда нечего делать, приходится чинить упряжь, — пожаловалась Джо. — Хорошо, что у меня руки не из того места растут, и я этим не занимаюсь. Не хотите разуться?

— Нет, у меня ноги еще не отогрелись. А почему упряжь?

Руки Энн были по локоть в муке. В буше бытует поговорка, что хорошая хозяйка успевает испечь лепешки, пока закипает чайник, и ей не хотелось осрамиться перед гостьей.

— Энн здешняя медсестра, — пояснила Джозефина. — Ее вечно вытаскивают в самую плохую погоду, а до некоторых мест в округе можно добраться только верхом. Мы держим лошадь в общественной конюшне, однако Энн очень заботливо относится к седлу.

— И правильно, — согласилась Фрина. — Плохо закрепленное седло может повредить спину лошади, да и наезднику придется несладко.

Ни одна из женщин не спросила Фрину, что ее привело в Толботвилль, хотя наверняка они сгорали от любопытства. Фрина, считавшая, что деликатность уже вышла из моды, была рада, что это качество сохранилось в Гипсленде. Тесто, которое месила Энн, издавало громкое многообещающее чавканье. Госпожа Батлер рассказывала Фрине, что для хороших лепешек требуется немалая сила; Энн и вправду на вид была сильной — крепкой и жилистой, как и подобает наезднице. Джозефина казалась более изнеженной. Фрина решилась на вопрос:

— Энн, а вы здесь родились?

— Обследовала другую сторону горы Косцюшко еще до того, как начала ходить, — усмехнулась Энн. — Но папа не хотел, чтобы я пасла скотину, поэтому я пошла в школу и выучилась на медсестру. Кроме того, — добавила она, нарезая лепешки банкой от пюре из маракуйи, — в качестве медсестры мне приходится скакать подчас опасней, чем когда я гоняла быков по кустарнику. Ей-богу! Джо, помнишь ребенка госпожи Джонсон?

— А что случилось с ребенком госпожи Джонсон? — спросила Фрина, чувствуя, что пальцы на ногах стали наконец оттаивать.

— Роды начались посреди ночи, — пояснила Джозефина своим тягучим, словно патока, голосом. — Эта недотепа должна была понимать, что малыш вот-вот появится, — как-никак он был у нее уже пятый, но ее сын примчался за Энн ни свет ни заря. «Маме плохо», — сказал он, и Энн поехала с ним. А обратно она неслась с горы, как Человек со Снежной Реки[46], только искры из-под копыт летели, а на седле у нее был белый сверток. У меня чуть сердце не выпрыгнуло. Оказалось, это младенец госпожи Джонсон, завернутый вот в этот передник и, по словам Энн, слегка ошарашенный. Да после такой скачки я удивляюсь, как он вообще ума не лишился с перепуга. Но дети — крепкий народец.

— Он выжил?

— Вы его видели на улице, — ответила Энн. — Малыш с пальцем во рту. Я заказала для него в Бэйрнсдейле горькое алоэ. Ух, замерзла же я тогда, а Джо сердится, когда у меня ноги холодные. А почему бы мне не скакать, как Человек со Снежной Реки? Я выросла неподалеку отсюда. Мой отец был с ним знаком. Джек Райли[47]. Отец говорил, хороший был малый.

Энн сунула противень с лепешками в духовку, громко хлопнув дверкой, помешала огонь короткой кочергой и отряхнула руки от муки.

— Лепешки поспеют через десять минут, — со сдержанной гордостью сказала она.

Услышав про холодные ноги, Фрина вдруг поняла, что в доме только одна спальня и одна кровать, а живут здесь две женщины. Она заморгала. И вдруг заметила, что Энн и Джозефина с вежливым терпением смотрят на нее в ожидании, когда до нее дойдет. Фрина улыбнулась.

— А что думают местные? — спросила она.

— Да ничего, — засмеялась Джозефина. — Ничего они не думают. Ничего плохого в том, что две женщины живут вместе. Это даже не противозаконно. А теперь — хотите вы нас о чем-нибудь спросить, пока мы одни? А то ребята и так взбудоражены из-за самолета, да и слюнки у них текут в ожидании чая с лепешками.

— Да. Я ищу человека, пропавшего много лет назад. Он бежал от Великой войны и не вернулся.

Наступило молчание. И тут запел чайник. Два умных, совершенно непохожих, если не считать сходного выражения, лица смотрели на Фрину.

— Как его зовут? — хрипло спросила Энн.

— Фриман, — ответила Фрина, выдержав их пристальный взгляд. — Виктор Эрнест Фриман. Его отец умер. Думаю, он об этом не знает. Встал вопрос о наследстве. Я пыталась позвонить сюда, но на почте меня отшили.

— Если все это время он скрывался, возможно, он не хочет, чтобы его нашли, — холодно заметила Джозефина. — Зачем его тревожить?

— Я и не хочу его тревожить. Мне только нужно знать, жив ли он. Его брат тоже хочет его отыскать. Он считал, что Виктор умер.

— Возможно, уже умер.

— А возможно, и нет. Он жил в Родниках Макалистер, — продолжала Фрина. — Он писал оттуда отцу. Так вы можете мне сказать, там ли он? Я оставлю его в покое, если он не желает возвращаться в мир. Кстати, семья у него препротивная, и я ничуть не буду винить его, если он не захочет видеть их. И если он пожелает остаться наедине с горами, я оставлю его.

— А откуда вы знаете, что он хотел остаться наедине… — начала было Джозефина.

— С горами? Я читала его письма к отцу. Великое безмолвие, так он это называл. Сжальтесь, дамы, или мне придется обратиться к мужчинам.

— Нет, не надо. — Энн и Джозефина переглянулись. — Не говорите им, куда направляетесь. Они любят Вика. Как и все мы. Они могут попытаться остановить вас. Да, он все еще здесь.

Джо снова взглянула на Энн; та ответила кивком.

— Мы вам поверим. Вик Фриман живет в хижине в Родниках Макалистер.

— Джо считает, что он — как один из тех прежних христианских монахов, ну, знаете, отшельник. Она говорит, его религия — природа. Однако он не псих. Просто любит тишину. Вы наверняка найдете его там. Но вы не станете пытаться увезти его в город?

— Нет. Обещаю.

— Тогда ладно. Лепешки готовы. Чайник закипел. Зови ребят, Джо, и молчок — да, мисс Фишер?

— Фрина. И молчок.

В дом вошли десяток мужчин, несколько женщин и четверо очень стеснительных ребятишек. Тем временем Энн залила кипяток в громадный заварочный чайник и вывалила лепешки на салфетки. Фрине выдали лепешку, масло, джем и еще одну кружку чая с молоком и сахаром. Вкус был божественный. Крепкий чай, пышная лепешка, масло домашнего приготовления и купленный в лавке в честь приезда Фрины клубничный джем.

— Красивое место, — сказала Фрина. — Прекрасные горы.

За время предыдущих попыток вести беседы с обитателями австралийского буша она поняла, что нужно говорить медленно и короткими предложениями. И это не из-за ошибочного предположения, что народ здесь туповат. Просто говорить им приходится немного, а потому они придают каждому слову должный вес. Фрина подумала, что писатель мог бы счесть эту черту довольно трогательной. Люди редко относятся к словам с подобающим почтением.

— Да, — подтвердил самый старший из присутствовавших мужчин, являвший собой яркий образчик легендарной суровости; про таких говорят, что они бреются двуручной пилой. — У нас красивые места, точно.

Его поддержал нестройный хор, приглушенный лепешками.

— Отличная машина, — похвалил молодой человек. — Что за модель?

— «Бабочка Шелкопряд», — сказала Фрина.

— Хорошо летает?

— Да. Крейсерская скорость — сто двадцать девять километров в час. Садится даже на короткую полосу, было бы ровно. Долина — идеальное место.

— Хочу тоже обзавестись, — признался парень, вызвав всеобщее изумление. Очевидно, прежде он не посвящал земляков в свои намерения. — Здорово будет добираться на Высокие равнины.

— Да, — согласилась Фрина. — Только мало где можно приземлиться. Я сегодня была в Мэнсфилде, местность очень непростая.

— Верно, — согласился парень. — Зато скорость!

— Скорость зависит от погоды и топлива. Кстати, «Шелл» доставила горючее?

— Да, сегодня утром я привез канистры из Дарго, — отозвался тучный господин в жилете. Он явно пользовался авторитетом; Фрина предположила, что он и есть почтмейстер.

— Хорошо. А каков прогноз погоды?

Все обернулись к Альберту Стауту. Он немного наклонил голову, словно прислушиваясь к ветру.

— В ближайшие двое суток ясно, — веско заявил он. — Облачность высокая. Я сомневаюсь, что вы так высоко залетите, мисс Фишер. — Хохотнув, он помолчал немного. — Потом, думаю, затянет. Возможен и снег, но дождь — наверняка.

— В таком случае, если кто-нибудь из вас захочет мне помочь, я, пожалуй, лучше отправлюсь в путь.

Фрина втиснула согревшиеся ноги в меховые сапоги, вытащила свою куртку из-под спящего кота, забрала шлем у любопытного ребенка и поднялась.

— Вы сказали, что прокатите меня, — напомнил молодой человек, назвавшийся просто Дэйвом.

Фрина взяла его за руку.

— Обязательно, но не сейчас. Я вернусь, — пообещала она, с признательностью оглядывая теплую комнату и по пути прихватывая лепешку. — И тогда мы устроим увеселительную прогулку вокруг горы Хауитт.

— Ложись! — прошипел голос в ответ на гневный писк Фрины. — Закрой уши! Сейчас рванет!

Фрина, с облегчением понявшая, что на ее жизнь и честь никто не покушается, расслабилась под навалившимся на нее телом и вежливо сказала:

— Вряд ли она рванет. Понимаете, бомб я с собой не везла. И посадка вышла очень удачной, несмотря ни на что. Во всяком случае для меня такое приземление просто замечательно.

— Женщина? — ахнул ее похититель и отскочил.

Фрина увидела крепкого мужчину в типичной для буша одежде, с длинными светлыми волосами и рыжей бородой. На равнине Хауитт, подумала она, довольно странно наткнуться на Старого Моряка[48].

Она осторожно поднялась и отряхнула траву с летного костюма.

— Я к вам в гости, — приветливо сказала Фрина. — А это мой самолет, Ригель.

— «Так бабочку тянет в костер»[49], — процитировал Старый Моряк уже совершенно нормальным голосом. — Рад познакомиться. Извините меня. Я думал…

— Конечно. А где вы видели, как взрываются самолеты?

— На войне, — ответил мужчина.

— Мне лучше привязать ее, — сказала Фрина, возвращаясь к Ригель. — Возьмитесь с той стороны, и мы закрепим крылья.

— Никогда не видел, чтобы самолеты стреноживали, — изумился мужчина. — Она что, сорвется и улетит, заскучав по сородичам?

— Поземка, — пояснила Фрина. — А она очень хрупкая.

Проведя рукой в перчатке по краям крыльев, мисс Фишер поняла, что на каждом их них образовались ледяные наросты. Она задумалась: сколько еще удалось бы ей продержаться в воздухе, если бы не подвернулось это местечко? Недолго, решила она, загоняя колышек в трещину между камнями. Вокруг расстилалась альпийская лужайка, усыпанная сладко пахнущими цветами; из травяного покрова торчал одинокий валун. Совсем рядом маячила гора Хауитт — так близко, что Фрина зажмурилась, осознав, что лишь несколько секунд полета отделяли ее от неизбежной катастрофы.

— Простите, с вами все в порядке? — осведомился Старый Моряк. — Извините, что так сграбастал вас. Я думал, самолет вот-вот взорвется. Я вам не сделал больно?

Он закрепил крыло со своей стороны и теперь подошел, чтобы заботливо поддержать Фрину под локоть. Она открыла глаза и взглянула на него.

«Лицо, заслуживающее доверия», — сказала Дот. За взлохмаченной бородой и длинными волосами скрывалось сильное угловатое лицо с массивной челюстью. У незнакомца был широкий нос и невероятно красивые ясные глаза серо-зеленого оттенка с золотыми точками, напоминающими отблески солнца в ручье с форелью. Он застенчиво улыбался. Фрина улыбнулась в ответ.

— Нет-нет, мне вовсе не больно. И вы спасли бы мою жизнь, если бы у меня на борту вдруг оказалась взрывчатка или больше топлива. А вы быстро среагировали! Меня зовут Фрина Фишер.

— Приятно познакомиться, — ответил он, похоже, искренне. — Здесь, наверху, меня зовут Виком.

— И все? Просто Вик?

— Вик-отшельник, — пояснил он. — Погонщики скота нанимают меня осенью, чтобы помочь со сбором стада. Помимо них, я вижу людей, лишь когда спускаюсь за покупками в Толботвилль. Для меня это как увеселительная прогулка. Но вы, должно быть, замерзли, да и улететь все равно не сможете, пока туман стоит так низко. Не хотите ли пока пойти ко мне?

— Очень любезно с вашей стороны, господин Фриман, — отозвалась Фрина.

Рука выскользнула из-под ее локтя. Мужчина уставился на гостью, лицо его стало похожим на маску. Но был он не Старым Моряком, поняла Фрина, это была золотая маска древнего викинга. Мисс Фишер решилась открыть карты, поскольку ей не хотелось идти в обиталище отшельника под надуманным предлогом.

— Я здесь, чтобы найти вас, господин Фриман, но уйду, как только позволит погода. Я не собираюсь нарушать ваше уединение. Зная вашу историю, я прекрасно вас понимаю. Однако вам не удастся полностью отгородиться от мира. Нужно кое-что уладить, после чего я вас покину, и при желании вы сможете забыть и обо мне, и о мире, и обо всем.

Он повернулся и, сжав кулаки, пошел прочь, пока не исчез в тумане. Фрина села, чтобы собраться с мыслями, и, нащупав сигареты, вспомнила, что зажигалка все еще валяется где-то в самолете. Она успела сделать лишь несколько затяжек, когда вернулся Виктор.

— Я знал, знал, что однажды кто-то до меня доберется. Наверное, мне еще повезло, что это вы, мисс Фишер. Что случилось? Это из-за отца, или матери, или…

— Ваш отец умер, — мягко сообщила Фрина. — Шесть месяцев назад. Вы получали письма от матери?

— Ну да, однако я ни разу не отвечал на них. Знаете, она никогда меня не любила; я думал: если я исчезну, хоть у Чарльза появится шанс. А как там Чарльз?

— Отлично, — солгала Фрина. — Он, правда, не самый блестящий образец мужской половины человечества, но в наше сложное время таких вообще вряд ли удастся встретить. Он считает вас погибшим.

— Да, так она ему и говорила. Несколько раз я писал отцу, но он все время настаивал, чтобы я вернулся. А я не мог больше жить в городе, просто не мог! Поэтому я и ему писать перестал. Я нашел собственный источник дохода, и его деньги мне больше не были нужны. Бедный папа! Она устроила ему собачью жизнь. Он наверняка обрадовался, что все кончилось. Вылезайте из самолета, мисс Фишер, скоро начнется снегопад, все к тому идет.

— Я спрашивала о погоде Альберта Стаута, и он сказал, что будет ясно, — возмутилась Фрина, вытаскивая из самолета свой саквояж и дорожную корзину.

Вик усмехнулся, без малейшего усилия поднимая корзину на плечо.

— Вам следовало спросить его о погоде на Высоких равнинах. В долине наверняка будет по-прежнему ясно. Стаут никогда не ошибается, однако запрос должен быть точным. Самолеты для него в диковинку. Да и я к ним не слишком привык. А как вы собирались найти меня, мисс Фишер? Ведь я здесь оказался лишь потому, что мой вьючный конь сбросил поводья, и мне надо отвести его вниз, пока не слишком похолодало. Счастливчик любит горную траву. А я заодно ямс нашел — неплохая еда для разнообразия.

Вик свистнул, и из тумана вынырнул очень довольный собой пес, сопровождавший коня, шедшего весьма необычной походкой.

— Он что, наполовину кенгуру? — удивилась Фрина, когда конь скакнул вперед обеими передними ногами сразу.

— Нет, он стреножен. Но даже так этот мошенник может забрести довольно далеко.

Конь покорно стоял, пока Вик освобождал его ноги от пут и грузил корзину, саквояж и мешок ему на спину. Пес тем временем сидел, аккуратно поставив лапы и всем своим видом демонстрируя, что он хороший.

— Ну вот, а теперь пошли, пока не замерзли. Идем, Мак. Вы сможете идти, мисс Фишер?

— Давайте вы будете звать меня Фриной, а я вас Виком, а? Далеко идти?

— Примерно триста метров, — сообщил Вик, шагая сквозь заросли окутанной туманом акации к тому, что больше всего походило на край пропасти. — Недалеко. Однако смотрите под ноги.

Фрина мысленно возблагодарила Бога за то, что на ногах у нее удобные сапоги, и последовала за Виком по каменистой тропке, уходящей крутыми извивами вниз по склону; на ней с трудом умещались идущие рядом человек и лошадь. Это было странное путешествие. Деревья — таких высоких Фрине видеть еще не приходилось — вздымались над головой, исчезая в незримой вышине. Фрина сосредоточилась на ходьбе. В тумане царила тишина, лишь иногда до ее слуха доносилось шуршание невидимых обитателей травы и кустарников. Всю свою жизнь она провела в больших городах, лишь изредка выезжая в ухоженные перелески Англии и окультуренные окрестности Мельбурна. Эта холодная дикая местность была совершенно непривычной; впрочем, враждебности в ней не ощущалось, одно только безразличие к ее жизни. Если бы Фрина сорвалась и разбилась вдребезги, ничто вокруг не проявило бы к ней внимания. Фрина не сводила глаз с тропы и пыталась не цепляться за деревья. Кожа не идеальный материал для подошв, которые, казалось, скользили по любой поверхности. Под камнями тропы заструился тонкий ручеек. Фрина подумала, что в сезон дождей по этой тропке наверняка несется бурный поток.

— Вик, нельзя ли помедленнее, я не поспеваю! — крикнула она в приступе паники, когда конь скрылся за поворотом.

И услышала, как Вик велел ему остановиться.

— Идите сюда, вперед, и хватайтесь за уздечку, — скомандовал Вик. Уже сам звук человеческого голоса принес Фрине облегчение. — Это непросто, а вот через эти заросли и впрямь тяжело пробираться. Не торопитесь, обойдите Счастливчика вот здесь. Он не лягается.

Фрина ухватилась за ветку дерева, окатив себя ледяным душем. Она фыркнула, выругалась и ощупью нашла лошадиный круп. Между конем и краем тропы места оставалось совсем немного, однако ей удалось протиснуться. Животное приветливо засопело, когда она взялась за уздечку.

— Мы уже прошли половину пути, — сообщил Вик, указывая на привязанный к нижней ветке красный носок. — Это моя метка. Сейчас мы немного свернем, а потом снова двинемся вниз. Пусть конь сам выбирает дорогу, а вы просто идите рядом. Он не свалится.

Уверенность вернулась к Фрине, когда она уцепилась за живое существо, которое к тому же, похоже, точно знало, что ему делать. Заросли стали гуще, тропинка не столько спускалась по склону, сколько петляла, и у Фрины было время заметить перемены в растительном мире. Стало больше мимозы — уже почти отцветшей, но все еще золотившейся; в оливково-зеленых листьях эвкалиптов застряли ленты тумана. Разноцветная кора казалась раскрашенной; в одном из стволов Фрина заметила круглую глубокую отметину.

— Здесь жили аборигены? — удивилась она.

— Они не жили здесь, они сюда приходили. Каждый год с ноября по январь брабиралунги и яматанги — это племена курнаи — были здесь.

— Приходили? Но зачем? — удивилась Фрина. — Наверняка охотиться лучше в низинах, да и как они переносили такой холод?

— Октябрь в этих краях непредсказуем. Обычно бывает тепло, однако в один миг погода может испортиться. А в ноябре приходит лето, а с ним и бабочки богонг.

— Какие бабочки?

— Богонг. Agrotis Infusa, если быть точным. — Сдержанная, культурная манера речи, усвоенная Виком еще в школе, так и не покинула его и довольно странно звучала в девственном лесу. — Это бурые бабочки, которые на лето погружаются в спячку в здешних пещерах. Этих бабочек тут миллионы. Племена аборигенов поднимались сюда, чтобы ловить их и есть. Отметина, которую вы видели, осталась оттого, что кто-то из туземцев вырезал куламон — плошку такую. Однако надолго племена тут не задерживались. Это случалось в моменты перемирий, обычно племена не слишком ладили между собой. Не то что сейчас. Мак!

Фрина прижалась к коню, не выпуская из рук уздечку, и пес промчался мимо, чуть не сбив ее с ног, на которых она и так едва держалась. Тропа казалась бесконечной. Из-за тумана было не разглядеть, что там впереди; Фрина решила, что оно и к лучшему.

Наконец склон стал более пологим. Мисс Фишер отпустила ремень, и конь уверенно вывел ее через дебри на прогалину, о существовании которой мгновение назад она и предположить не могла.

Это была ровная площадка метров сорок в длину и пятьдесят в ширину — уступ на склоне горы, откуда несколько миллионов лет назад рухнула громадная каменная глыба. На поляне, где явно ощущались следы обитания, росла мягкая серебристая трава. Там, где из скалы бил ключ, очевидно, и давший название этому местечку — Родники Макалистер, был пристроен деревянный короб. Конюшня и дом с пристроенным к нему сарайчиком вжимались в склон. Они были сложены из бревен, обшиты досками внакрой и покрыты аккуратно нарезанной дранкой. Поперек каждой крыши лежали по два бревна, закрепленные стропами и прижатые массивными камнями. Что-то швейцарско-альпийское было в этом местечке, и выглядело оно чрезвычайно гостеприимно.

— Заходите, — пригласил отшельник, толкнув крепкую деревянную дверь.

Переступив порог, Фрина оказалась в просторной комнате. Она подошла к очагу и обессиленно опустилась перед ним, вдруг осознав, что страшно замерзла.

Вик развел огонь из узловатых сучьев, растения, которое он называл «шерстяной ствол»[50]; и вот уже языки пламени устремились в сложенный из камня дымоход, изрыгая жар, словно огнедышащий дракон. Вик наполнил чайник, подвешенный над огнем при помощи массивной цепи и толстого почерневшего крюка, и вышел, чтобы почистить и распрячь Счастливчика. Фрина постепенно оттаивала. Как только к ее ногам вернулась чувствительность, она решила осмотреться.

Значит, вот как выглядит воспетая народом старая хижина[51]. Интересно. Очевидно, это роскошный ее вариант. Прежде всего здесь дощатый пол, тогда как в оригинальной версии он был, вероятно, земляным. Толстые стены были обклеены поразительной коллекцией старых газет. Весьма полезно, подумала Фрина: если кончатся книги, можно будет почитать то, что есть на стенах. «Мир», — гласил один заголовок. «Эпидемия инфлюэнцы: новые меры правительства», — заявлял другой. Вик сколотил себе достаточно мебели. У стены стоял высокий буфет, набитый книгами и газетами. Фрина вытащила большой красный том. «Племена юго-восточной Австралии», А. Хауитт[52]. Интересно, это тот самый, именем которого названа гора? Фрина решила, что так оно и есть. Сколько может быть Хауиттов в восточном Гипсленде? Она быстро осмотрела остальные книги. Ботаника, этнология, знаменитые путешественники, детские произведения; приключенческие романы Джона Бакена[53], полный Диккенс — на всю зиму. В другом шкафу хранились всевозможные консервы, соль, мука, несколько чашек и тарелок. Постелью отшельнику служила койка, встроенная в стену, на ней громоздились одеяла и шкуры. Единственной деталью, выдававшей прежний род занятий Вика, был его армейский ранец — на нем все еще виднелось имя хозяина, написанное белой краской по трафарету.

На стене висели топор, метла из тонких прутиков и всевозможные кроличьи силки; из чурбака торчало несколько разделочных ножей.

Фрина села в кресло, вырезанное из колоды и двух толстых ветвей камедного дерева и застеленное отлично выделанными кроличьими шкурками. Свет в комнату проникал сквозь два окна с закатанными шторами и ставнями. С потолка на цепи свисала керосиновая лампа. В комнате было чисто прибрано и пахло свежей сосной.

Очаг Вик сложил из серого вулканического камня, выбрав подходящие по форме и размеру образцы и склеив их глиной. На вид сооружение казалось довольно прочным.

Фрина вдруг поняла, что ее руки уже настолько отогрелись, что можно снять перчатки. За этим занятием и застал ее Вик, принесший в дом саквояж, корзину и мешок.

— Помогите мне, пожалуйста, — попросила она. — А то пальцы не слушаются.

Вик опустился на колени и осторожно стянул насквозь промокшие перчатки, при этом вывернув их наизнанку. Пальцы Фрины все еще были синеватыми от холода.

— Надо согреть, — сказал он, и руки Фрины утонули в его теплых ладонях. — А что с ногами?

Фрина позволила Вику расстегнуть и снять с нее сапоги и обе пары носков (шелковые и шерстяные). Он растер ей ступни, возвращая их к жизни.

— Наверное, в небе очень холодно, — предположил он, опуская одну ее ногу и беря в руки другую. — И что, всегда так?

— Вовсе нет. Если только не взбредает в голову идиотская мысль перелететь через гору в ледяном тумане. По сравнению с сегодняшним все предыдущие морозы кажутся приятной прохладой.

— Я принес весь ваш багаж. Достать вам что-нибудь оттуда? А вы пока сидите, грейтесь.

— Нюхательную соль? Нет, мне и так хорошо, я согреваюсь. А вот чашка чая была бы очень кстати. Скажите, Вик, а зачем вы сделали два? — Фрина указала на второе массивное кресло.

— Ну, на случай гостей. Я же за сезон много народу вижу. Даже сюда ко мне доходит большая часть новостей, я заказываю в Мельбурне книги, а в Толботвилле — еду и всякие другие товары. Иногда погонщики скота заходят поговорить, а как-то раз трое из них попали в такой буран, какого я в жизни не видел. Мы потом три дня конюшню откопать не могли. Хорошо, у меня запасов было вдоволь, а то погибли бы. А-а, вот и чайник. Я только собаку накормлю, и вы получите свой чай, мисс… э-э… Фрина.

Он обворожительно улыбнулся, извлек из сетки с мясом кроличью тушку и кликнул Мака.

— А что это за порода?

— Келпи. Думаю, какая-то помесь. Черно-белый пес. — Вик старался подобрать подходящие слова. — Госпожа Энн отдала его мне совсем щенком. Он хороший пес, — добавил отшельник, отдавая кролика Маку.

Пес почувствовал, что его хвалят, и радостно завилял хвостом.

— Только унеси его наружу, вот молодец.

Мак ухватил кролика и одним прыжком махнул через окно на улицу.

— Воображала, — снисходительно заметил Вик. — Обычно он так делает, когда слишком много снега и он не может открыть дверь.

Фрина приняла чай, налитый в громадную фарфоровую кружку.

— Молока нет, а сахар в этой миске. Здесь, наверху, муравьев почти нет. Может, вас укрыть? Все еще мерзнете?

— Да, спасибо.

Фрина удивлялась морозостойкости Вика, одетого лишь в тиковые брюки и фланелевую рубаху. Он обернул ее в громадное покрывало из кроличьего меха.

— Прекрасная выделка. Ваша работа?

— Я не охочусь на местных зверей, но кролики — настоящая напасть, а их шкурки легко обрабатывать. Мне нужно мясо — кормить Мака. Он и сам охотиться умеет, но только если снег не слишком глубокий. А в этом году зима задержалась.

— А Счастливчик?

— Я покупаю в лавке мешок овса и фасоль, к тому же у него и подножный корм есть. Трава тут не очень густая, но хорошая.

— А там еще что-то… большое, у вас под кроватью, — заметила Фрина.

Вообще-то сказать она собиралась совсем другое, но так вышло. Кровать скрипнула. Вик засмеялся. Порывшись в мешке, он вытащил пригоршню ярко-желтых маргариток с корешками, положил их на пол и свистнул. Звук был нежный, призывный, похожий на птичий пересвист. Существо вылезло из-под кровати, подслеповато заморгало от света и громко по-поросячьи хрюкнуло.

— Это вомбат! — с восторгом воскликнула Фрина. — Я никогда не видела их так близко!

— Это Вом. Я подобрал его совсем маленьким, наверное, он отбился от матери. Он и сейчас еще не совсем вырос. Давай, старина Вом, познакомься с дамой.

Он подтащил вомбата поближе, дал ему еще горсть маргариток, и Фрине впервые выпала возможность погладить зверька. Это был крупный, совсем не задиристый зверь с черными глазками-бусинками и короткими толстыми лапами. Наступив передними ногами на край пледа, он позволил Фрине погладить свой густой длинный мех, провести по носу и почесать за круглыми пушистыми ушами. Его торчащие черные усы были жесткими, как сапожная дратва.

— Очаровашка, — пробормотала Фрина. — Правда, ты прелесть?

Вом покончил с цветами и вернулся под кровать. Представление закончилось.

— Теперь вы понимаете, почему я не могу вернуться в город? — спросил Вик.

Фрина оглядела уютную хижину, прислушалась к чавканью вомбата, который дожевывал маргаритки. Тихо-тихо, словно откуда-то издалека, доносилась песня дрозда и еще шуршание лошадиных копыт на лужайке — там пасся Счастливчик.

— Да, — хмуро сказала она. — Понимаю.

— Скоро стемнеет, — заметил Вик. — Пойдемте, я покажу вам горы. Туман уже немного поднялся.

Натянув задубевшие сапоги, Фрина накинула на плечи меховой плед на манер римской тоги. Она уже успела проиграть в шахматы, чему совершенно не удивилась, и съесть какой-то необыкновенный суп из местного ямса, лука и еще каких-то ингредиентов, опознать которые она не смогла, а спросить не решилась. Нежное мясо, похожее на рыбу, действительно рыба или, может быть, змея? Лучше уж не знать. Мисс Фишер отыскала в саквояже английскую булавку, заколола свою накидку и последовала за хозяином дома через лужайку, чтобы полюбоваться пейзажем.

— Боже мой! — только и смогла вымолвить Фрина, отступив от обрыва.

— Гора Хауитт, — пояснил Вик, довольный произведенным впечатлением. — Вот это Поперечная Пила, а под ней — Страшная Впадина, где-то в ее недрах берет начало Воннангатта. Видите, какое глубокое ущелье? Вон там, по краю, видны только самые верхушки эвкалиптов. Это гора Раздумье, а рядом с ней — Викинг.

Великолепный край с жуткой, холодной геометрической точностью очертаний. Зубцы Поперечной Пилы наверняка вырезал какой-то насмешливый божок — он знал: люди станут приходить сюда собирать урожай и валить лес, и порой им придется платить за это собственной жизнью. Оливковые листья, серые скалы, бледное небо, серебристая кенгуровая трава, усыпанная пестрым конфетти альпийских цветов. А прямо у ног — отвесный обрыв трехсотметровой пропасти.

— И зачем они сюда приходили? — спросила Фрина, ни к кому, впрочем, не обращаясь. — Зачем вообще люди приходят сюда? Они здесь не нужны.

— Не то что не нужны, а просто незаметны. В этой долине можно спрятать целую армию, никто и не догадается. Это опасное место, Фрина, но я люблю опасность. Я пришел сюда совсем разбитым, практически уничтоженным — по крайней мере, не подлежащим восстановлению, так мне казалось. Придя сюда, я ничего не ждал, совсем ничего, мне просто нужно было сбежать от людей — этих болтливых злобных обезьян. Вы не представляете, что это такое. Хотя вы про меня многое знаете, раз искали меня. Но вы не знаете про Позьер.

— Ну, в общем, знаю. Я говорила с друзьями, которые побывали там. Они были правы. Они сказали, что Позьер наверняка повлиял на вас — так же, как и на них.

— А что с ними произошло? — спросил Вик, глядя на синюю дымку далеких гор, расположенных позади Викинга.

— Они были ранены; вернее, один ранен, а у другого обнаружили кардионевроз, и их отправили домой.

— Им повезло.

— Они это знают. Сказали, что в Позьере было куда хуже, чем в Галлиполи.

— Позьер был сущим адом. За первые двенадцать часов я просто оглох. То есть голосов я не слышал, зато в моей голове не смолкал грохот орудий. Они не затихали ни на миг, даже когда я ел или спал; едва я закрывал глаза, мне мерещилась линия заграждения — все ближе, ближе, а потом снаряд и вспышка. Меня трясло, как в малярии. Эта дрожь проникала в самые кости. Я хотел умереть, но, похоже, так легко мне было не отделаться. — Теперь Вик говорил охотно, как будто слова слишком долго копились в нем, не высказанные ни самому себе, ни собаке, ни этим горным вершинам. — Когда я вернулся домой, за этим грохотом я не слышал людей. Я знал, что мне придется бежать; на самом деле я пришел сюда умереть. Я знал, что не смогу убить себя в доме матери, ведь был еще и Чарльз. А потом произошло самое удивительное. Я пришел сюда пешком, у меня была только палатка, кое-какие пожитки да револьвер, которым я собирался воспользоваться. Но я был так вымотан подъемом, что решил подождать до рассвета. Я даже не ставил палатку, а просто улегся на траву возле ручья. И уснул, поскольку очень устал. В то время я вообще был страшно измучен. А проснувшись, я услыхал журчание воды, бегущей по камням. И не сразу понял, где я и что произошло, а потом сообразил: орудия в моей голове затихли. Просто замолчали, совсем. Я лежал там и целый день слушал пение ручья. Никогда в жизни я не слышал музыки чудесней. Я боялся уснуть, боялся, что все опять вернется — и грохот, и лихорадка. Но все же я уснул, а проснулся уже от холода, ведь я так и лежал на мокрой траве. Но по-прежнему слышал только шум воды. Я поставил палатку, развел костер, а потом еще долго чихал. Но был совершенно счастлив — впервые в жизни. Затем я спустился с горы, купил кое-каких припасов и отправил послание арендатору этой земли с вопросом, можно ли мне остаться. Он не возражал.

— И что вы делали дальше?

— Погонщики скота помогли мне. Сначала они отнеслись ко мне настороженно, а потом поняли, что я не доставлю им неприятностей; я доказал, что умею держаться в седле, и они пришли к заключению, что я хороший парень. Возможно, странноватый, но не конокрад и не безумный охотник. Они показали, как сложить сруб. Знаете, здесь каждая семья строит себе такой. Они многому меня научили. Мне потребовалось целое лето, чтобы сделать все правильно: сначала надо сложить дымоход, в чем я убедился, когда первый плод моих усилий сгорел дотла. На второй раз у меня все получилось. Местные знают и как прокормиться в буше; если у тебя хоть что-то есть в голове, голодать не придется. Вдобавок мне приходили переводы от папы, и я мог позволить себе такую роскошь, как джем, книги и табак, и даже иногда бутылку бренди. А хижина вышла вполне уютная, правда?

— Превосходная, — согласилась Фрина. — Вы знакомы с дамами из Толботвилля? Энн Пурвис и Джозефина Вине. Я спросила мисс Вине, почему она поселилась здесь, и она показала мне горы. Ее ответ убедил меня. Я никогда не видела такого прекрасного пейзажа.

— Это больше, чем пейзаж. Здесь поразительно деликатный народ. Я боялся, что меня засыплют вопросами, но никто не задал ни единого. Они, конечно, люди суровые и даже грубые, но при мне говорили только одно: «Тебе, наверное, сильно досталось на войне». И это правда. Но, можно сказать, оно того стоило. Если бы этого не случилось, я остался бы в городе, проявлял бы свою бездарность в делах и никогда не стал бы действительно счастливым.

— Можно было бы жениться, детей завести, — заметила Фрина.

— Наверное. И сделать несчастной какую-нибудь женщину. Нет, я уже никогда не женюсь. Я слишком привык к обществу самого себя. Старик Трэжер продал мне Счастливчика. Сказал, что это первый на его веку дурачок, ненавидящий других лошадей. «Малый он своенравный, — объяснил господин Трэжер. — Думаю, вы друг другу подойдете». Так оно и вышло.

— Мне вы не кажетесь своенравным, — улыбнулась Фрина, глядя в прозрачно-голубые глаза. — Вы были очень добры ко мне, хотя я свалилась на вас прямо с неба и разнесла в пух и прах ваше уединение.

Вместо ответа он задумчиво взял ее за руку.

— Если уж кому-то это суждено было сделать, я рад, что именно вам, — помолчав, признался он.

Фрина пребывала в некотором замешательстве. Этот человек, по его собственному признанию, почти год провел в полном безумии. С другой стороны, сейчас он совершенно здоров, силен и добр. Она пожала его руку и высвободилась.

— Мне надо отойти от обрыва, — сказала она. — Я не люблю высоту.

— Неужели? А как же самолет?

— Это совсем другое дело. — Фрина отступила метров на десять от пропасти и лишь тогда присела на траву. — В самолете не ощущаешь притяжения земли. Я вам завтра могу это продемонстрировать. Если захотите, я вас прокачу.

— Возможно, — уклончиво ответил Вик. — Я подумаю.

Он повел Фрину осмотреть остальное хозяйство. Счастливчик на длинной привязи и в поводьях мирно щипал траву. Ему была предоставлена комфортабельная конюшня с удобной кормушкой и надежной защитой от сквозняков. Пол был покрыт мягкой подстилкой из высокогорных трав.

— Взгляните сюда, — предложил Вик, приподнимая клок сена. — Я нашел их вчера и перенес кормушку Счастливчика в другое стойло, чтобы он их не потревожил.

В плетеной чаше, похожей на птичье гнездо, обитали крохотные существа: из прорези материнской сумки торчали три головенки. Их мать, потревоженная светом, приоткрыла один глаз и снова закрыла его, когда Вик заслонил от нее солнце.

— Кто это? — спросила Фрина, когда малютки с писком стали забираться глубже в свое укрытие.

Прежде чем ответить, Вик снова прикрыл гнездо сеном.

— Летающие поссумы. Не представляю, почему она решила поселиться в сене, вообще-то они обитают в дуплах деревьев. Однако с поссумом не поспоришь.

Фрина обратила внимание, что шерстка у зверька серая и длинная, в отличие от темных барханных шубок его сородичей, населяющих менее гористые земли. Наверняка так они приспособились к холоду. Без всяких причин Фрина вдруг вспомнила о нерешенной проблеме, которую оставила в городе. Чарльз освобожден и, предположительно, вернулся к матери. Та наверняка сказала ему, что мисс Фишер отправилась на поиски Вика. Интересно, а как поживает Нерина? Фрина обнаружила, что думает о них с каким-то вялым безразличием. Какая, в сущности, разница, что там с ними происходит? Разумеется, за исключением очаровательного Тинтаджела Стоуна. Фрина вышла из конюшни, чтобы рассмотреть деревянный бассейн, который соорудил Вик, запрудив сбегающий по склону ручей. Рядом с деревянным коробом лежало какое-то странное сито. Фрина подняла его.

— А это что? — без особого интереса спросила она, поглощенная неуместно чувственными воспоминаниями о Тинтаджеле Стоуне.

Вик забрал сито у нее из рук.

— Так, ничего. Просто сито.

— Ах ничего? — поддразнила Фрина, неохотно отвлекаясь от своих мыслей. — Вряд ли вы просто так стали бы тащить тридцать километров в гору какой-то ненужный предмет. Вик, вы не производите впечатления человека легкомысленного.

Он промолчал. Фрина еще раз осмотрела предмет.

— Ага! — догадалась она. — Что-то в этом духе я уже видела. Говорите, нашли собственный источник дохода, а? Достаточный, чтобы приобретать книги, овощи и даже купить лошадь?

— Вы угадали, — признался Вик. — Но, ради Бога, обещайте сохранить это в тайне!

Он схватил Фрину за плечи, но та раздраженно высвободилась.

— Разумеется, я никому не скажу. За кого вы меня принимаете? И не трогайте меня, пока вас о том не просят!

Она встряхнула головой: взметнулись черные пряди волос, вспыхнули зеленые глаза.

Вик отступил.

— Простите.

— Значит, вы нашли золото. Мне следовало раньше догадаться. В книжке говорилось, что здесь есть рассыпное золото. Но мне казалось, что все запасы уже закончились.

— Нет, просто оказалось, что добывать и перевозить его слишком дорого. Его находили в низовьях Кривой реки и возле речки Черная Змея, там были обнаружены большие месторождения: Риф Первопроходцев, Роза Австралии. Но золото есть и почти во всех ручьях. Я нашел его случайно — экспериментировал, пытаясь изготовить пергамент. В «Справочнике поселенца» описан один способ. Там вообще много полезных советов, хотя их «Превосходная мышеловка» не работает, я пробовал.

— И кто же в нее ловился?

— Главным образом я сам. Но потом решил, что пальцы мне еще пригодятся, а с мышами я как-нибудь договорюсь. В общем, опустил я в эту запруду овечью шкуру мехом вверх, а когда вытащил…

— Это было уже золотое руно, — усмехнулась Фрина. — Классика!

— Да. Думаю, так и мыли золото во времена Ясона. Я высушил шкуру (мой опыт с пергаментом все равно провалился), вытряхнул ее над куском полотна и обнаружил немного чистого золота. Я отнес его в Толботвилль, взял с Альберта Стаута клятву хранить это в секрете и почтой отправил золото к оценщику в город. Он покупает его по обычной цене. Сито действует так же, как овечья шкура, но лучше пропускает воду. Я не хочу мешать течению, мне хватает и такого, особенно летом, а зимой напор грунтовых вод и без того велик. Но весной и осенью я могу получать достаточно золота и ни в чем себе не отказывать. Фрина, я счел это благим знаком. И понял: горы меня не отвергли, они не против, что я остался, даже наоборот — они поддержали меня. Вы понимаете? Вот почему я не хочу, чтобы об этом узнал кто-то еще. В городе наступают суровые времена. Если станет известно, что здесь есть золото, сюда нахлынут желающие — раскапывать буш, вырубать деревья, убивать друг друга. Ради золота люди пойдут на что угодно. Понимаете?

Его лицо по-прежнему напоминало маску, в глазах застыла тревога. Фрина обвила его шею руками.

— Конечно, понимаю, и никто никогда от меня ничего не узнает, даю слово, — сказала она и поцеловала его.

Губы у Вика были теплые, а объятия крепкие. Фрина слышала, как его сердце бьется у нее под щекой — почти как молот.

— Обещаешь? — прошептал он.

— Обещаю, — ответила она.

На этот раз поцелуй был длиннее; ее руки скользнули по мускулистой спине Вика. Он затаил дыхание.

— Пойдем в дом. Холодает, а нам еще нужно поговорить, — предложила Фрина и добавила: — Я здесь не для того, чтобы тебя соблазнить. Я не собираюсь тебя использовать. Пойдем. У меня с собой столько полезных вещей, а я ничего еще не распаковала.

Одной из таких полезных вещей был противозачаточный колпачок. Так, на всякий случай.

Хребет мерзкого, искусанного мухами серого жеребца выпирал, словно горная гряда, причиняя Чарльзу боль при каждом шаге. Мало объезженное животное, которое, по мнению Чарльза, хозяин конюшни выдал ему исключительно из зависти, шло костедробительной трусцой и при всяком удобном случае норовило тяпнуть седока за ногу. Рот же у этой скотины был жестким, как выдубленная кожа, так что управлять ею было почти невозможно. К счастью, жеребец любил других лошадей почти так же сильно, как ненавидел людей, и с удовольствием плелся в хвосте каравана, злонамеренно пытаясь сбросить Чарльза на окружавшие дорогу скалы.

Ландшафт совершенно не нравился Чарльзу своей абсолютной неупорядоченностью. Никто не сажал все эти деревья и низкорослый кустарник, все они росли, где и как хотели. Дорога тоже не воодушевляла: безобразно неровная и каменистая, она была нелегка даже для жеребца; Чарльз с удовольствием наблюдал за усилиями груженого животного и мечтал, чтобы эта скотина переломала себе ноги.

Караван тащился гуськом, оставляя кучки свежего навоза, от которого шел пар. Чарльз морщился. Эти животные настолько… анималистичны. Он был уверен: ему повезет, если в Толботвилле удастся найти гостиницу, а еще большой удачей будет, если на ужин подадут не жесткий кусок мяса и не яичницу.

Жеребец споткнулся, и Чарльз, ударившись о его шею, выругался. До отъезда из города буш представлялся ему приятной романтикой — неизведанными далями, где живут храбрые женщины и сильные мужчины. Теперь же он чувствовал ненависть к каждой строчке Банджо Патерсона и твердо решил: нужно только довести дело до конца и больше никогда-никогда сюда не возвращаться.

— Я совсем не так представлял себе нашу последнюю ночь, — шепнул Вик на ухо Фрине. — А тут, надо же: мы с тобой, Дэйв, Мак и связанный вожжами братец Чарльз на полу.

Фрина повернулась в его объятиях и положила голову ему на плечо.

— Ты еще забыл Вома под кроватью.

— Верно. А ведь он спас нам жизнь. Ты не растерялась, Фрина. А теперь, наверное, нам лучше поспать.

— О, я думаю, мы еще успеем, — Фрина закрыла ему рот поцелуем.

Дэйв спал как убитый, завернувшись в свой всепогодный плащ, вытянув ноги к очагу и подсунув под забинтованную голову томик Диккенса вместо подушки. Чарльзу не спалось: связанный и униженный, он сгорал от ярости.

С большой кровати до него доносились приглушенные звуки смыкавшихся тел, доводя его до исступления.

Потертый промасленный ремень ослаб, и Чарльз сильнее дернул узел. Рукам стало свободнее. Дождавшись, пока бодрствующие отвлекутся, он изловчился и, обдирая кожу, сумел высвободить верхние конечности. Затем быстро согнулся и распутал ноги.

После этого он некоторое время лежал неподвижно, лихорадочно соображая, что предпринять дальше. Куда Вик дел револьвер? Чарльз ясно видел: Вик прошел шагов десять по лужайке и вышвырнул его. Должно быть, он так и лежит там. Чарльзу нужно лишь выбраться наружу, и он снова обретет силу. И тогда они умрут: сначала Вик, потом этот простак Дэйв, потом собака, потом эта жуткая серая тварь, и последней — Фрина, которая испортила его триумф и хитростью свалила с ног.

Он осторожно поднялся на колени, ни единым стоном не выдав, как ноют затекшие мышцы, и стал пробираться к двери. Она оказалась не заперта. Она и не могла быть заперта. Открывалась дверь, как и любая другая в этом краю снегов, внутрь. Интересно, дверь скрипит?

Мало-помалу Чарльз подобрался к двери и потянул за ручку. Она не скрипнула. Затем переступил порог и оказался на воле.

Небесный свод, ясный и черный, был так ужасающе близок, что Чарльз непроизвольно пригнулся. Полная луна струила странный голубоватый свет, выбеляя серебром траву и превращая небольшие рытвины в черные ямы. Внезапно ему стало страшно: ночь шептала ему о смерти, о холоде бесконечного пространства, где электрическим светом сияли далекие звезды. Он съежился, но затем собрался с духом и припустил к тому месту, куда, как он видел, Вик бросил револьвер. С оружием он обретет прежнюю силу. С ним он станет всемогущим богом, повелевающим жизнью и смертью.

Дверь хижины с грохотом захлопнулась. Вик одним прыжком выскочил из постели; Фрина последовала за ним, белея наготой. Дэйв проснулся и вскочил. Они все кинулись к двери и увидели Чарльза, который бежал прямо к обрыву за лужайкой, к бездонной пропасти, где берет свое начало река.

— Чарльз, не смей! Там обрыв! — окликнул Вик громовым голосом, словно стараясь перекрыть грохот боя; а ведь он полагал, что больше никогда ему так кричать не придется.

Этот голос многих людей отправил на смерть, а теперь остановил брата на краю пропасти, — он замер как вкопанный. Чарльз увидел черную бездну, услышал гул реки, по-совиному вскрикнул и кинулся в сторону, но потерял равновесие, неловко повернулся и упал навзничь, ударившись головой о камень, — звук вышел хлюпающий, краткий и гулкий.

Фрина, Дэйв и Вик помчались по заиндевевшей траве к обрыву. Мужчины подхватили Чарльза, однако тело его безвольно повисло. Фрине уже доводилось видеть такие обмякшие тела. Видел их и Вик.

— Бесполезно, — спокойно сказал Вик. — Он мертв. Положи его, Дэйв.

Обнаженный Вик опустился на колени и заключил в объятия тело покойного брата. Из легких Чарли вырвался последний вздох.

— Бедный Чарли! Ты всегда пытался угодить ей и в конце концов умер в очередной попытке, — сказал Вик. И добавил: — Не каждый солдат способен на такое.

Опустив тело, он закрыл Чарльзу глаза, неподвижно и невидяще уставившиеся на луну. Дэйв стоял с открытым ртом, стараясь не глядеть на Фрину. Она казалась ему серебряной нимфой — как та девушка на лампе госпожи Энн — безупречно сложенная, без малейшего изъяна. Казалось, она совершенно не замечала своей наготы, и Дэйв прекратил попытки отводить глаза, поскольку ей было явно безразлично, смотрит он на нее или нет.

— Покойся с миром, — заключил, поднимаясь, Вик. — Дэйв, принеси мне брезент, он лежит вместе с упряжью, надо его завернуть. Фрина, ты, наверное, замерзла.

— Не больше, чем ты, — отрезала Фрина. — Я найду какую-нибудь веревку.

Она принесла из дома бухту новой пеньковой веревки; они приподняли тело и обмотали, чтобы удобнее было нести.

Фрина подбросила в огонь несколько чурок и завернулась в меховое покрывало. Эта смерть оказалась такой неожиданной, такой невероятной, что Фрина была в замешательстве. Она долго придумывала, что делать с Чарльзом, и вот он сам решил эту проблему. Она постановила: лучше уж иметь дело с пеньковой веревкой, когда тебя это уже не потревожит, чем провести несколько месяцев в ожидании суда, который приведет на виселицу за убийство брата, его друга, нескольких невинных животных и мисс Фрины Фишер.

Она отыскала бутылку бренди и села, пытаясь прийти в себя.

Вошли Дэйв и Вик. Даже в такой холод Вик не мерз. Он взял штаны, рубаху и оделся. Дэйв отобрал у Фрины бренди.

— Зачем? — недоуменно спросил он. — Почему он пытался это сделать? Хотел броситься со скалы?

— Нет, — ответил Вик. — Он плохо разглядел это место. Ты говорил ему, что любой шаг в горах может быть опасен?

— Нет, а зачем? Это же и так ясно.

— Не Чарльзу, — возразила Фрина, возвращая себе бренди. — Он никогда не обращал внимания на обстановку и не ориентировался на местности.

— Он видел, как я бросил туда револьвер, только он не знал, что там пропасть, — пояснил Вик. — Он сумел распутать ремни.

— Что ж у тебя они гнилые-то такие? Откуда ты их взял? — укорил его Дэйв.

— Что есть, то есть. Счастливчик тоже вечно их скидывает. Он хотел добраться до револьвера…

— …чтобы прикончить всех нас, — договорила за него Фрина. — Глупая затея, без Дэйва у него не было ни малейшего шанса найти обратную дорогу в Толботвилль, да и куда бы то ни было. Можно мне бутылочку, Дэйв?

— Да, он собирался всех нас убить, — согласился Вик. — Спаси Господь его душу.

Повисло тяжелое молчание.

— Это не испортит тебе жизнь? — спросила Фрина.

Вик отхлебнул еще бренди и покачал головой.

— Нет. Завтра мы все отправимся в Толботвилль. Я возьму лошадь и Чарльза. Это мой долг. Мы можем отослать его тело матери. Живым я бы не стал его отдавать, однако теперь он мертв, и она уже не сможет причинить ему вреда. Мы сообщим о случившемся в полицию Дарго и объясним, как было дело. С таким солидным свидетелем, как досточтимая мисс Фрина Фишер, у нас не будет проблем. И тогда здесь снова станет тихо. Смерть не опорочит эту землю, она слишком обширна. Фрина, когда вы оба уедете, у меня все будет в порядке.

— Точно! — согласился Дэйв. — Мне поехать с тобой?

— Нет, отправляйся с Фриной на самолете. Она же обещала тебя прокатить, верно?

— Ух ты! — обрадовался Дэйв. — Я все-таки туда попаду! А как ты, дружище, ведь три дня с трупом?

— Я целый год провел среди трупов, — улыбнулся Вик своей обворожительной улыбкой. — Они меня не тревожат. Я должен многое сказать Чарльзу, и сейчас у меня появилась такая возможность. Я отлично управлюсь.

— Все же, думаю, стоит сделать для тебя новую упряжь, — проворчал Дэйв, снова протянул ноги к огню и, казалось, мгновенно уснул.

— Пойдем, — позвала Фрина. — Я совсем замерзла.

Согревшись в объятиях Вика, она уснула.

«Бабочка Шелкопряд» Ригель по-прежнему стояла на привязи, когда на следующее утро Фрина и Дэйв добрались до высокогорья Хауитт. В руках у мисс Фишер был саквояж, его она и погрузила в самолет. Было ясно, солнечно и безветренно; Фрина надеялась, что такая погода еще продержится.

— Нам придется повернуть машину, — пояснила она, ухватившись за крыло и описав небольшой круг с помощью шасси самолета.

— Такая легкая! — восхитился Дэйв. — А мне что делать?

— Становись у пропеллера и будь готов повернуть его вниз. Руки сразу убирай и запрыгивай сюда, только постарайся не продырявить крыло сапогами. На счет три.

Фрина включила зажигание; к ее большому облегчению, мотор легко завелся. Она подождала, пока он наберет обороты, выключила его и досчитала до трех; Дэйв повернул винт в тот момент, когда она снова завела двигатель. Легко и умело Дэйв запрыгнул на место позади Фрины, при этом руки его ничуть не пострадали.

— Полетели! — крикнула Фрина, горячо надеясь, что так оно и будет.

Ригель запрыгала вперед, набрала скорость и, подскочив, оказалась над деревьями, кроны которых ее шасси задели при посадке.

Фрина поднялась выше, описала круг и увидела Родники Макалистер — небольшую зеленую заплатку на склоне горы. Вик махал им рукой. Она помахала в ответ, приветственно качнула сначала одним, затем вторым крылом и полетела на юг — над Снежными равнинами, а потом на восток — через гору Синтия, чтобы опуститься возле Кривой реки.

Фрина обернулась, чтобы взглянуть, как дела у Дэйва. Некоторые из ее пассажиров застывали от страха, большинство просто мерзли. Было и впрямь очень холодно, зато ясно. Восходящие потоки швырнули «Бабочку» в сторону, Дэйв вцепился в края своего сиденья, сияя от восторга. А из него мог бы выйти летчик, подумала Фрина.

Носок на шесте висел неподвижно — значит, ветра у земли не было. Фрина зашла на полосу со стороны забора и посадила «Бабочку» аккурат посреди громадной лужи, которая успела образоваться со времени ее предыдущего визита.

— Ух ты! — воскликнул Дэйв, выпрыгивая из самолета и помогая вылезти Фрине. — Это было… просто ух!

Ковылявшую через топкую жижу Фрину подхватили под руки Энн Пурвис и Джозефина Бине. Они ни о чем не спросили, однако смотрели очень пристально.

— Все хорошо, — заверила их Фрина. — У Вика все в полном порядке.

Они вытащили ее на дорогу, оставив Дэйва в восторженном забытьи созерцать самолет.

— А что с его братом? — спросила Энн. — Он уехал отсюда с Дэйвом четыре дня назад. Где он?

— Полагаю, в аду, — кротко ответила Фрина.

Джо Бине захлопнула рот, так и не задав следующий вопрос.

— Дэйв расскажет вам об этом, — сказала Фрина. — А мне надо заправиться и добраться домой, не то я скончаюсь от недостатка углекислого газа. Чарльз пришел, чтобы убить Вика, но не сумел; потом он упал и умер сам. Вик доставит его тело на лошади Дэйва.

— Несчастный случай? — брови Джозефины поползли вверх.

Фрина усмехнулась.

— Понимаю, понимаю. Но это действительно несчастный случай. Будь это убийство, неужели вы думаете, Вик отклонил бы мое предложение доставить тело самолетом и захотел бы трое суток путешествовать в компании покойника?

— Нет, — решила Джозефина. — Нет. Кроме того, я не могу представить, чтобы Вик кого-нибудь убил. Энн сказала, с его братом было что-то не так. Как вышло, что он пытался убить Вика? Я этому Дэйву уши оборву!

— Чарльз не казался ему таким уж опасным, — ответила Фрина. — В глазах Дэйва он выглядел полным недотепой. Как бы то ни было, всех нас спас вомбат. Это долгая история, и у меня нет времени на подробности. В этом прекрасном голубом небе не хватает самолета.

— А как там Вик? — спросила Энн.

Фрина пожала плечами.

— С ним все будет хорошо, как только я уеду, а Чарльз будет предан земле. Он сказал, что эти горы кровью не запятнаешь.

— Это верно. Но участок у Воннангатты мне никогда не нравился.

— Где?

— Вы над ней пролетали, должны были видеть. Знаете, семья, которая построила там хижину, вся вымерла, один за другим, а потом были убиты еще два человека, жившие там. Одного нашли в реке, другого — в горах. Так и не выяснилось, кто это сделал.

— И?

— Там меня одолевает неприятное ощущение. Воздух кажется тяжелым.

— По сравнению с воздухом в Позьере, — заметила Фрина, — тамошний воздух чист, как полярное сияние. Мне нужно идти. Было очень приятно с вами познакомиться. Если вдруг приедете в город, мой дом в вашем распоряжении.

— Вы еще вернетесь?

Фрина на мгновение задумалась.

— Не знаю, — призналась она. — Это зависит от одного отшельника.

— Дэйв! — крикнула она, выводя парня из транса. — Твой следующий летный урок называется «заправка самолета».

Дэйв усмехнулся и принялся перетаскивать к самолету канистры, сложенные под речным обрывом.

Джозефина, Энн и все население Толботвилля наблюдали, как взмывший в небо самолет описал круг, как Фрина помахала рукой и направилась на север, превращаясь в серебристую точку в бесконечном голубом небе.

— Надеюсь, она ничем не обидела Вика, — обеспокоенно проговорила Энн.

Бросив последний взгляд вслед самолету, Дэйв с сожалением отвернулся.

— Думаю, она сделала для него много хорошего, — доверительно сообщил он. — Пойдемте в пивнушку, дамы, и я все вам расскажу.

— Черт побери! — воскликнул Билл, когда Фрина посадила «Бабочку» в Мельбурне. — Таки сумела!

Да, она сумела. Обратный полет прошел без всяких осложнений, не считая резкого хвостового ветра, который все время порывался сбить ее с курса. Она благополучно приземлилась и была польщена изумленным и богохульским приветствием Билла.

Господин Батлер доставил Фрину домой в ее роскошном автомобиле и передал с рук на руки Дот, которая проводила хозяйку наверх. Скинув вонючий летный костюм и отсыревшие сапоги, Фрина улеглась в очень горячую ванну, чтобы смыть с себя въевшуюся грязь, сажу и моторное масло, размышляя, остался ли у нее хоть один приличный ноготь на руках.

Она вытянула ноги, чтобы Дот поскребла ей ступни. Как приятно, когда за тобой ухаживают!

— Мисс! — окликнула Дот.

Фрина села — очень вовремя, не то еще немного, и она утонула бы от удовольствия. Дот улыбнулась, однако вид у нее был немного встревоженный.

— Дот, дорогая, расскажи мне про бал!

— Мисс, это было чудесно! Я надела то платье, и Хью сказал, что я очень красивая, а я танцевала все-все танцы и совершенно стоптала туфли. Это было восхитительно! — Она мечтательно улыбнулась и добавила: — Я танцевала с начальником полиции.

— Правда?

— Он наступил мне на ногу.

— Что ж, если начальник полиции отдавит тебе ногу, это тоже своего рода знак уважения. А вот по мне прогулялся вомбат.

— Вы летали так далеко, мисс! Я очень переживала! Но в газетах ничего не сообщали, поэтому я знала, что вы живы-здоровы.

— Да. — Фрина прикрыла улыбку мочалкой.

— Вы нашли того парня, мисс? Который на фото?

— Да, на вершине горы. Очень милый человек, он бы тебе понравился.

— Наверняка, — согласилась Дот. — А что случилось с этим господином Фриманом? Он сюда приходил; его чуть удар не хватил, когда он узнал, что вы улетели. Господину Батлеру пришлось его выпроводить.

— Больше мы его не увидим, Дот.

Девушка сосредоточенно терла Фрине лодыжку, явно не решаясь задать следующий вопрос.

— Он что… умер?

— Да, причем совершенно случайно, что сильно облегчает жизнь всем нам. Дот, не смотри на меня так — говорю тебе, это был несчастный случай. Господь тому свидетель. — Дот отпустила ногу Фрины, перекрестилась и вздохнула. — Упокой Бог его душу, — хмуро сказала она. — Хотя не думаю, что это большая потеря. Правда, брат его мне понравился. Он собирается приехать сюда, в город?

— Нет, в город он не вернется никогда. Я могу иногда летать туда, навещать его. Мне он тоже понравился. Но оставаться там, в этой холодной тишине я не могу.

— У меня от одной мысли мороз по коже, — согласилась Дот, которая с глубоким недоверием относилась к природе более дикой, нежели ближайший городской парк. — Ну вот, мисс, с вашими ножками я сделала все, что могла. Здесь еще на подошвах смола или нечто подобное.

— Живица, наверное. Не беспокойся, потом ототрется. Ох, какая же я чистая, какое блаженство эта горячая вода! Великое изобретение. Неудивительно, что римляне правили миром. Помоги-ка мне выбраться из ванны. Иначе я пролежу тут, пока не растворюсь без остатка.

Фрина вытерлась громадным пушистым полотенцем и облачилась в шелковую ночную сорочку и бархатный халат с кроличьим воротником. Пока Дот расчесывала ей волосы, она сидела, поглаживая мех, глядела в зеркало на знакомое изображение и размышляла, почему в ее глазах не видно следов того, что ей довелось пережить в горах. Глаза смотрели на нее из зеркала — зеленые и непроницаемые, как обычно.

— Были какие-нибудь сообщения, пока я отсутствовала?

— Да, мисс. Подождите минутку, я их записала. Несколько джентльменов интересовались, когда вы вернетесь. Господин Линдсей[57] сообщил, что сдал экзамены, и интересовался, не хотите ли вы устроить афинские вечера. Понятия не имею, что он имел в виду, он всегда так мудрено выражается. — К иронии Дот была совершенно нечувствительна. — А еще господин Стоун, мисс, тот музыкант.

— Неужели?

— Он хотел, чтобы вы позвонили, когда вернетесь.

— Боже, я совсем забыла про это дело. Кто еще?

— Господин, который не пожелал назваться.

— Я знаю, кто это. Специалист по любви, который не осмеливается называть вещи своими именами. Пытается остаться неузнанным.

Это замечание, как и предполагала Фрина, Дот пропустила мимо ушей. Затем девушка что-то вспомнила и пошла в спальню.

— А вот это вам принесли. Тут есть этикетка.

На небольшой замусоленной коробке виднелась надпись: «Спасибо за все, Перси и Вайолет». Внутри лежал кусочек свадебного пирога.

— Значит, с этим все решилось. Надеюсь, они будут счастливы. А то вся эта история не слишком-то изобилует счастливыми развязками. Когда пойдем обедать, напомни, пожалуйста, попросить госпожу Батлер приготовить мне плотный завтрак. Придется идти к госпоже Фриман, сказать, что ее непутевый сын умер, а для этого нужно подкрепиться.

По окончании великолепно приготовленного и безупречно сервированного ужина в роскошной столовой без всяких отшельников и вомбатов Фрина отправилась на боковую, чтобы вновь полетать во сне.