Алиса ждала Пола на паромном причале. Вчера он оставил ей на автоответчике маловразумительное сообщение, в котором говорилось, что он прибудет на дневном пароме. Это вполне в его духе — не уточнить, в час двадцать минут или в три часа пятьдесят пять минут. Алиса долго всматривалась в расписание парома, пытаясь угадать мысли Пола.

Ругая себя, Алиса вышла на причал к часу двадцати, зная, что Пола там не будет. Она убеждала себя, что никого здесь не ждет, и лишь мельком взглянула на лица людей, покидающих судно. Босоногая, она сидела на дальней скамье, положив на колени книгу, чтобы не пришлось ни с кем говорить. «Знаю, тебя здесь не будет, так что нечего воображать», — мысленно говорила она Полу. И хотя Алиса не сомневалась, что контролирует свои мысли, Пол словно дразнил и подначивал ее.

Ко времени прибытия парома в три пятьдесят пять Алиса подкрасила губы и поправила прическу. Следующее судно должно было прийти только в шесть десять, и хотя Пол вполне мог опоздать на так называемый дневной паром, он вряд ли считал шесть часов десять минут дневным временем.

Не слишком ли часто Алиса думала о его мыслях? Она чересчур серьезно воспринимала его слова, помня о них даже тогда, когда сам он давно о них забывал.

Одно дело — стараться думать его мыслями, когда он был рядом, когда его слова час от часу приобретали для нее новый смысл и подтверждали ее собственные мысли. Но три года молчания дали волю ее воображению. С одной стороны, все стало сложнее, с другой — проще. Она стала свободнее обращаться с его мыслями, сделав их своими, обдумывая их в свое удовольствие.

Его не было два лета. В голове не укладывалось, как он мог так поступить. Без него время становилось призрачным. Чувства тускнели, иногда пропадая вовсе. Вспоминать было нечего. Ничего нового не было в том, что она в одиночестве сидит на деревянной скамье у причала, ожидая появления Пола. Наверное, она всегда его ждала.

Но когда он уезжал, она не могла вспомнить его лица. Каждое лето он возвращался с тем самым лицом, которое ей было не вспомнить.

Алиса рассеянно смотрела на людей, которые приходили на причал, уходили с него, ждали здесь кого-то. Она махала рукой знакомым. В основном это были друзья ее родителей. Она чувствовала, как ветер обдувает горящие от солнца плечи. Алиса медленно провела большим пальцем по рейке скамьи, думая, что занозит его, но под ноготь набились только плесень и трухлявое дерево.

Когда дело доходило до ожидания, Райли всегда находила, чем себя занять. Пол был лучшим другом Райли. Алиса знала, что Райли по нему скучает, но та говорила, что не любит ждать. Алиса тоже этого не любила. Никто не любит. Но Алиса была младшей сестрой. Она и не представляла, что если тебе что-то не нравится, то делать этого не надо.

Она заметила маленький белый треугольник на фоне бухты — это был паром. До этого момента Алиса не вела счет времени. Только теперь она поняла, как же долго не было судна! Но вот оно появилось, быстро обретая знакомые очертания.

Не в силах совладать с собой, Алиса вскочила со скамьи, забыв на ней книгу. Будет ли он там, на пароме? Она стащила резинку с волос и натянула на бедра майку. Ей хотелось и не хотелось, чтобы он видел всю ее и в то же время не видел ее вовсе. Трудно было оправдать ее надежды.

Алиса начала приплясывать на месте, обхватив талию руками. Она не заметила, как к ней подошла одетая в розовый саронг[1] женщина средних лет — та, что вела занятия йогой в группе, которую посещала мать Алисы.

— Кого ты ждешь, Алиса?

Сейчас даже такой дружелюбный вопрос показался Алисе грубым.

— Никого, — неловко соврала она.

Загорелое лицо женщины было для Алисы столь же знакомо, как и плетеный диван на террасе их дома, но ее имени она не знала. Зато она знала, что пуделя дамы зовут Альберт и что в ее группе йоги часто поют мантры. Тогда она была ребенком, а в таком месте детям необязательно знать имена взрослых, хотя взрослые всегда знали имена детей. На острове отношения для ребенка с окружающим его миром строились асимметрично, а изменить их было почти невозможно. Взрослый сохранял те же отношения с людьми, которые у них складывались в детстве.

Женщина взглянула на ноги Алисы и тут же все поняла. Садясь на четырехчасовой паром, человек надевает обувь. Алиса в смущении стала проталкиваться к грузовому отсеку, словно ей там что-то понадобилось. Ложь давалась ей нелегко, а сейчас эта ложь невольно сблизила ее с той женщиной. Она предпочла бы лгать людям, которых знала по имени.

Не в силах смотреть на корабль, Алиса снова уселась на скамью, скрестив руки и наклонив голову.

Алиса жила в небольшой деревне на острове со своими обычаями. Летом его обитатели жили по принципу: «Никаких ключей, никаких кошельков, никакой обуви». Автомобилей тоже не было, и никто не запирал домов — во всяком случае, в старые времена. На острове был один супермаркет — «Уотербай», где мало что продавали, кроме конфет и рожков мороженого, где отпускали в кредит только на имя и не принимали наличных. Туфли на ногах означали, что человек только что приехал, уезжает или ходит на теннисный корт. Это правило действовало везде, начиная с яхт-клуба и заканчивая вечеринкой. Было какое-то местное щегольство в том, чтобы не бояться занозить огрубевшие ступни на дощатых настилах. И дело не в том, что кого-то занозы могли миновать — они были у всех. Просто каждый ребенок на острове знал, что об этой мелочи не принято было говорить. К концу лета ступни Алисы были испещрены черными следами от заноз, но постепенно они исчезали. Совершенно непонятно было, куда деваются занозы. Как сказал ей однажды просвещенный семилетний мальчик по имени Сойер Бойд: «Они впитываются».

Через этот паромный причал проходили дела каждого островитянина, причем подчинялись они ритмам и иерархии, которые существовали только здесь — на острове. Вы видели, как люди приезжают, уезжают и ждут. Вы видели также их сложенный на причале скарб, пока его не загружали в фургон и не увозили домой. Вы знали все: даже кто покупает какую туалетную бумагу. Алиса привыкла считать, что двухслойная бумага говорит о роскоши больше, чем сумка или туфли. Каждый знал, что пассажиры с сумками от «Фэруэй» и обоями едут отсюда в «Уотербай» или «Солтер». Направлявшиеся в городок Кизмет всегда везут с собой пиво.

Автомобиль охранял частную жизнь. Не имея его, человек большую часть времени проводил на людях. Куда и с кем вы идете, кого ждете на причале, для кого прихорашиваетесь. Здесь вы были на виду, но в то же время в безопасности.

На острове не было машин. Их отсутствие давало пищу для утопических умозаключений. «Откажитесь от машин — и тогда вам не грозят глобальное потепление, нефтяные войны на Ближнем Востоке, ожирение да и преступления тоже», — любил повторять отец Алисы.

Паром придавал приездам и отъездам особый смысл. Взрослые постоянно путешествовали туда-сюда, однако было много летних сезонов, когда Алиса с Райли приезжали и уезжали лишь однажды. Приезжали бледнолицые и робкие, постриженные на лето вперед, с нежными ступнями. Уезжали загорелые, с обветренной веснушчатой кожей, спутанными волосами; огрубевшими подошвами, напоминающими автомобильные покрышки, и развязными манерами на грани с грубостью.

Она помнила приветствия при встрече, но гораздо лучше помнила прощания. По традиции в конце лета каждый, кто оставался на острове дольше других, вместо того чтобы махать вслед отплывающему парому, прыгал в воду.

Услышав гул прибывающего корабля и плеск волн у свай причала, Алиса шагнула на деревянный настил перед собой.

Вместо того чтобы ждать, она предпочла бы приезжать. И скорее согласилась бы уезжать, чем оставаться, но ее желания никогда не исполнялись. Ей оставалось ждать и нырять вслед уходящему парому.

В старые времена Пол приходил к ним в пижаме, чтобы побороться за хорошую кашу. Алиса догадывалась, что это была одна из немногих битв, какие он мог выиграть или проиграть. Самое главное было — прийти пораньше.

Его огромный дом стоял между их домом и океаном. Два этих дома стояли так близко друг от друга, что по ночам, когда океан был спокоен, можно было слышать, как ссорятся родители в соседнем доме. В его доме было семь спален и телевизор. Чистый, прибранный дом, один из шкафчиков которого был забит коробками с хлопьями. Но в ранних детских воспоминаниях Алисы никто никогда не приходил туда, чтобы съесть фруктовых шариков, а тем более — чтобы побороться за них. Алиса чувствовала, что маленькие дети инстинктивно предпочитали жить в маленьком доме, а не в большом.

В то утро Пол тоже появился у них, хотя и не в пижаме. На нем были ярко-желтые, колом стоящие брюки, едва не заставившие Алису рассмеяться. Но она сдержалась, с недоумением думая о том, что он больше не приходит к ним по утрам.

Он пришел к ним привычным путем — через черный ход. Если идти нормальным путем, то пришлось бы пройти по деревянному настилу, по меньшей мере, сто пятьдесят шагов, и еще больше для Алисы, но гораздо меньше для Пола. А вот песчаная тропинка среди зарослей тростника была длиной тридцать шагов самое большее, притом была скрыта от окружающего мира.

— Ты уже позавтракал? — мимоходом спросила Алиса, излишне заботящаяся о мелочах.

— Нет, — у него был слегка виноватый вид. — Но это неважно. Необязательно меня кормить.

Она пододвинула к нему коробку рисовых хлопьев, а также миску и ложку. Он молча положил себе хлопьев, позабыв, казалось, нужные слова.

— Молока? — спросила она.

— Спасибо.

Подперев подбородок рукой, Алиса смотрела, как он ест. Обычно он не возражал, чтобы на него смотрели.

— А что у тебя с волосами? — спросила Райли, проходя из кухни в прачечную.

— Отросли, — ответил он, с удовольствием хрустя хлопьями.

— И так сильно?

— Угу, так сильно.

— Мои так не отрастают, — заметила Алиса.

— Потому что ты, вероятно, их моешь и расчесываешь.

— В общем, да.

— Ну вот.

— Они у тебя не так уж хорошо выглядят, — сказала Райли вполне обыденным тоном, держа под мышкой полотенце.

— Я знаю, — ответил Пол, нащупав пальцами один из свалявшихся комков. — Немного чешутся. Думаю, на лето постригусь. — Положив ложку, он взглянул на Алису. — У тебя все еще есть парикмахерские ножницы?

Она потрясла коробку с хлопьями, чтобы посмотреть, хватит ли еще на одну тарелку.

— Да. Хочешь их одолжить?

— А ты могла бы это сделать? — спросил он.

Она поставила коробку на стол.

— Ты хочешь сказать, могла бы я тебя постричь?

— Ага.

Иногда она стригла его, и Райли тоже. Время от времени стригла и других ребят. В качестве услуги вынимала из волос комки жевательной резинки и репьи. И не потому, что хорошо умела стричь, но потому только, что однажды дядя Пейтон подарил ей парикмахерский набор с хорошими ножницами. А иначе приходилось бы уезжать с острова.

Может ли она его постричь? А почему бы и нет?

— Что-нибудь простенькое, — сказал он.

— Сделай ему пышную шевелюру, — предложила Райли.

— Думаю, что смогу.

Он встал, выжидающе глядя на нее.

— Прямо сейчас? — спросила она.

Лучше было бы немного повременить, и тогда он об этом забудет.

— Да. Это ничего?

Она почти машинально поднялась вслед за ним по лестнице. У них была лишь одна ванная комната, и они с Райли подолгу препирались о том, чья очередь ее убирать. Пол сел на край ванны, как привык это делать.

Райли встала в дверном проеме с усмешкой на лице.

Ножницы лежали в шкафчике, все в том же пластиковом футляре. Алиса предпочла бы, чтобы они на нее не глазели. Ее смущала такая приверженность Пола к ее ножницам.

— Ладно. Так… — начала она. — Просто, гм…

— Просто отстриги их.

Он стянул через голову футболку, что только усилило ее неловкость. Она заставила себя сосредоточиться на его голове. Теперь его лицо находилось на уровне ее груди, а обычно было наоборот. Он посмотрел на нее снизу вверх, и у нее возникло ощущение, будто она состоит из одних ноздрей.

— Не все, конечно…?

Она не смогла бы постричь его наголо.

— Смелее. Делай, как хочешь.

— Думаю, ты найдешь там какую-нибудь живность, — прокомментировала Райли.

Алиса кивнула. Не это ее беспокоило. Невозможно было вырасти вместе с Райли и быть ханжой.

Смешно подумать, о каких вещах они втроем только ни говорили. Часто их интересовали вполне конкретные вещи. Конкретные или метафизические, а иногда нечто среднее. Еще один пережиток, своего рода прерогатива ребенка. Они говорили о рыбе, и они говорили о Боге. Но по мере того как ребенок подрастал, его начинало занимать то, что посередине.

Прошлым вечером, когда по кровельной дранке барабанил дождь, они несколько часов проговорили, сидя на усыпанном песком полу в их гостиной. Они говорили о сильных штормах, смытых волной домах, о старой прогулочной дорожке, проходившей некогда по берегу океана и лежащей теперь глубоко под водой. Они говорили о неизменности своего острова, вопреки тому, что он постоянно менял очертания. Алиса испытывала облегчение от того, что родителей нет дома, что они втроем, как и прежде. Поэтому разговор их перескакивал с предмета на предмет, иногда заходя в тупик. Они могли позволить себе не обсуждать серьезные темы — например, то, чем каждый из них занимался за прошедшие три года.

Алиса подняла ножницы и несколько раз щелкнула ими в воздухе. Для начала она дотронулась рукой до теплой макушки Пола. Алиса чувствовала, как руку ей покалывает его щетина. К горлу подкатили рыдания. Как же она по нему скучала! Иногда человек до конца не осознает всю печаль оттого, что его забыли, пока не утешится тем, что его снова вспомнили.

— Ладно, начнем, — сказала она слабым голосом.

Захватив прядь его коричневых волос, она отстригла ее. Острые ножницы, встретившись с волосами, издали чудесный звук: мягкое многоголосое поскрипывание. Алиса припомнила, что ей всегда нравился этот звук.

Под слоем грязи волосы Пола, несмотря на плохое с ними обращение, были такими же хорошими, как в детстве. Каждая прядь, которую она отстригала у спутавшихся кончиков, симпатично завивалась и ровно ложилась на голове. В отличие от него самого, волосы Пола были более послушными и податливыми.

— Ну, что скажешь? — спросила она, обращаясь к Райли.

Райли дольше обычного стояла не шевелясь. Она взглянула на ворох спутанных волос на линолеуме.

— Ему придется прибраться.

Произнесла она это дружелюбно, похоже, с одобрением.

Райли спустилась вниз, и они услышали, как хлопнула входная дверь.

Алиса взялась за прядь у него на затылке, отчего он вздрогнул. Она осторожно стригла волосы вокруг уха, восхищаясь бледным шелковистым пушком, росшим по краю. Она заметила это уже давно. Такие вещи всегда имели для нее значение.

— Ты так спокойно сидишь, — похвалила она его.

Ей показалось, он не сразу ее услышал, хотя она была в нескольких дюймах от его уха.

— Стараюсь, — сказал он наконец.

Под конец она, обретя уверенность в своем парикмахерском искусстве, стала стричь его спереди. Чтобы рабочая рука не дрожала, Алиса оперлась о его подбородок. Впрочем, в этом не было особой надобности. Она смотрела на его щеки, челюсти, чувствуя, как его близость успокаивает ее.

Она вспомнила, как после пятого класса бабушка Рут научила ее вязать. Всю зиму Алиса вязала Полу шапку. Ей хотелось, чтобы во время этих холодных месяцев, когда его не было рядом, когда натянутые отношения их родителей отдалили Пола от Алисы, их что-то объединяло. На следующую зиму Алиса, чтобы напомнить ему об океане, связала ему шарф в зеленовато-серо-голубых тонах. Она вспомнила, как послала ему шарф в школу-интернат, куда он только что поступил. Ее вязание должно было заместить ее, прикасаясь к нему и согревая его, должно было заставить его помнить ее.

Алиса впала в задумчивость, убаюканная звуком стригущих ножниц. Она подравнивала, подрезала, придавала форму и приглаживала. Сердце ее переполнялось радостью. Она чувствовала, как мышцы его шеи расслабляются и он, расслабляясь, начинает ей полностью доверять.

Сколько времени прошло с тех пор, как она испытывала подобные ощущения? Она и забыла, каково это.

Несмотря ни на что, он вызывал в ней такие сильные чувства! И так было всегда. Даже несмотря на то, что был старше ее. И хотя он плохо обошелся с Алисой, отказался от нее и даже забыл, она все-таки жаждала его видеть. Возможно, еще и потому что у него умер отец. Или потому, что Лия не заботилась о нем как следует. Алиса вспомнила, как ее мать рассказывала ей, что в иные трудные моменты маленький Пол приходил к ней вместо Лии. «Я была тронута тем, что Пол позволял мне о нем заботиться, — говорила Джуди, — но от этого становилось грустно. Ребенок, о котором хорошо заботятся, не станет так часто обращаться к чужим людям».

«У нее была тяжелая жизнь», — говорил, бывало, отец Алисы о Лии, признавая тем не менее, что от нее одни неприятности.

Лия выросла в Италии, осиротев в пятнадцать лет. Она называла Пола Паоло, и это позволялось только ей. Если так его называли Алиса или Райли, Пол их бил. Вероятно, его мать хотела назвать его в честь героического дяди, погибшего во время Второй мировой войны, но отец, Робби, назвал сына в честь Пола Маккартни. Алиса не знала, что именно указано в его свидетельстве о рождении. Ей казалось странным, что Пол притворяется, будто не говорит по-итальянски, хотя они прекрасно знали, что говорит.

Алиса знала также, что родители отца Пола, его бабушка и дедушка, не любили Лию. Они винили ее во всем, что случилось с Робби. И хотя Алиса чувствовала, что Лия повинна во многих вещах, возможно, именно в этом ее вины не было.

Пол был их единственным внуком и предполагаемым наследником огромных денег, которые она торопилась растратить. Алиса узнала об этом от своих родителей, а не от Пола. Бабушка Пола однажды позвонила Алисиной матери в надежде, что та со своей стороны вмешается. Райли это помнила. «Вам следует позвонить Лии», — посоветовала Джуди, однако бабушка отказалась. Лии звонили только адвокаты.

Пол не навещал бабушку с дедушкой. С матерью он не ладил, однако был ей предан. Насколько Алиса могла судить, главным было то, что он умудрялся ее любить.

С тех пор как Пол окончил колледж, Лия проводила большую часть времени в Италии. Бывая в Соединенных Штатах, она повсюду находила бесконечные минусы — еда, темп жизни, язык, музыка. Алиса представляла себе более счастливую Лию в Италии, но Пол однажды рассказал ей, что, бывая там, Лия тоже жаловалась.

Алиса не помнила Робби, отца Пола, потому что он умер, когда ей было лишь несколько месяцев. Райли его все-таки помнила — какие-то обрывки воспоминаний вроде его бороды, каучуковых сандалий или пальцев, умеющих вязать любые узлы.

Алисе страшно было говорить об отце Пола, потому что она знала о вещах, о которых ей знать не следовало. Она знала то, о чем Пол ей не говорил и чего, вероятно, сам не знал. От этого ей было очень неприятно, и она винила свою мать за то, что та ей рассказала. Ее мать придавала слишком большое значение информации, начиная поспешно верить нейтральным фактам лишь потому, что они были правдой. «Это во мне говорит журналист», — заявляла ее мать, умудряясь даже в извинении похвалить себя.

Пол почти не говорил об отце, а когда все-таки говорил, выходило, что он его прекрасно помнит. Однако Алиса замечала, что Пол не рассказывает о мелочах.

Алиса догадывалась, что Пол не мог мысленно представить себе отца — так же, как она не могла себе представить Пола, когда тот был далеко. Может быть, так происходит с людьми, которые так сильно тебе нужны, что это тебе только вредит.

Алиса с лязгом опустила ножницы в раковину. Она стояла неподвижно, одна ее ладонь была около его уха, другая — на затылке. Когда его голова медленно прижалась к ней, как раз к месту под грудью, она задержала дыхание.

Она так и застыла, наклонив к нему голову. Она чувствовала через блузку тепло его щеки и подбородка, чувствовала, как его щетина зацепляется за хлопковые нити, а его дыхание заполняет мелкие складочки.

Он был здесь, с ней. Она боялась вздохнуть.

В кухне хлопнула дверь. Он поднял голову. Она отступила назад. И вот его уже с ней не было.

Только что охватывавший их воздух теперь уже обтекал их, как два отдельных тела. Он, ничего не говоря, смотрел на нее несколько мгновений. Она взяла ножницы и дрожащими руками положила их в пластиковый футляр.

Он встал и посмотрелся в зеркало.

— Хорошая работа, — сказал он ей.

Она поняла, что он окончательно трансформировался обратно в того Пола, которого она знала. Они это сделали вместе. Из чужого незнакомого Пола он превратился в любимого и требовательного прежнего Пола.

Но существовал промежуточный момент, момент освобождения во время этого превращения, когда Пол прикоснулся к ней. Об этом моменте она теперь будет думать.

В течение девяти лет Пол не называл ее по имени. С двенадцати лет она была для него «малявка», «детка» или просто «ты». Осознала она это лишь в свой первый вечер работы официанткой в яхт-клубе.

Был вечер пятницы, так что ее не удивило, что ее родители появились там. Когда девочки оканчивали среднюю школу, Итан и Джуди оставляли их на побережье на всю неделю, а сами садились на шумный и многолюдный паром, отходящий на закате в пятницу. Итан в течение учебного года работал учителем истории и репетитором в частной школе Манхэттена, а для поддержания доходов в июле и большую часть августа преподавал на летних курсах и давал частные уроки. Мать Алисы занималась редактурой и корректурой учебников, а также писала статьи по воспитанию детей и смежным темам для нескольких знакомых редакторов. Джуди много говорила о своих статьях на стадии вынашивания идеи и продвижения, после чего они часто исчезали, невостребованные и ненаписанные.

— Я возьму бургер с беконом. А какое пиво у вас идет в розлив?

Алиса скрестила руки, зажав в зубах ручку; под мышкой она держала блокнот. Не было ничего удивительного в том, что единственный свободный столик в ее первую смену заняли ее родители.

— Папа, ты ведь знаешь, что у них есть, — вполголоса сказала она.

Пробыв рядом с ними несколько мгновений, она уже готова была закатить в недоумении глаза. Если даже не закатывать глаза, все равно в ее голосе прорывались особые нотки.

— Ладно, принеси нам «Басс».

У ее отца были черные с проседью волосы, не уступающие в пышности шевелюре какой-нибудь звезды из «мыльной оперы». Большинство людей стараются не распространяться о том, что имеют, и беспокоятся, если у них чего-то нет. В этом смысле ее отец отличался оригинальностью. Он с таким же удовольствием говорил об отращивании волос, с каким унынием лысеющие мужчины говорят о потере собственных.

Мать Алисы была крашеной блондинкой и все же чувствовала, что имеет право на этот цвет волос, потому что когда-то была белокурой. Она осуждала блондинок, у которых не было природных притязаний на этот цвет.

— Это выглядит неестественно, — обычно говорила она.

Алиса унаследовала ее светлые волосы, но с рыжеватым оттенком и более волнистые. Цвет ее волос не менялся, хотя Алиса подозревала, что волосы потемнеют, когда она перестанет проводить лето на побережье. Например, на следующее лето, когда она будет работать в юридической фирме. И все последующие года, когда Райли в течение года будет продолжать заниматься на своих курсах по организации деятельности на свежем воздухе, а в летнее время — обучать будущих спасателей, Алиса будет все время работать в юридической фирме. Вот поэтому она представляла себя в будущем с темными волосами.

Хотя Райли проводила большую часть времени на улице, она никогда не была белокурой. Волосы у нее были темные и вьющиеся. Алиса заметила, когда пыталась постричь сестру. Даже в раннем детстве Райли не позволяла Джуди причесывать ей волосы. Они всегда были пострижены в скобку на длину примерно от подбородка до плеч и часто заправлены за уши. Волосы придавали ей более юный вид, а веснушки — тем более.

Лет с тринадцати Алису часто принимали за старшую сестру. Это было здорово. Докучали только недоверчивые возгласы в ответ на то, когда Алиса исправляла ошибку. Иногда ей становилось неловко — в основном из-за Райли, а не из-за себя. Но, по правде говоря, она не была уверена, что сестру это волнует.

— Ты уверена, что нет никаких фирменных блюд?

Ее мать озорно улыбнулась.

— Мама! — рассердилась Алиса.

Мать спрашивала только потому, что хотела заставить Алису произнести эти названия, а не потому, что ее интересовало меню. Из года в год еда в яхт-клубе продолжала оставаться плохой. Только новые клиенты рисковали заказать блюдо сложнее, чем гамбургер. Алиса вернулась на кухню. Если она раньше даст заказ, то они быстрее уйдут.

Из задней части зала она видела, как посетители занимают второй из ее четырех столов. Это было семейство Кимболов с какими-то друзьями, которых она не знала. Они пристально ее рассматривали, а когда она подошла ближе, просияли, как и родители.

— Принести кому-нибудь выпить? — застенчиво спросила она.

Странно было знать многие вещи о приходящих сюда людях. Алиса, например, знала, что Кимболы потеряли ребенка в младенческом возрасте. Что бы миссис Кимбол ни делала, говорила или носила, даже в том, как она подавала теннисный мяч или заказывала бокал вина, Алиса ощущала ее потерю.

Она знала, что мистер Барджер, севший за четвертый столик, бросил свою жену в тот самый день, когда их младший сын Элли поступил в колледж. Теперь у него был новый дом прямо на берегу и новая жена с фальшивыми на вид зубами. Любая домохозяйка знала, какие опасности таит в себе размещение за столом бывшей миссис Барджер слишком близко от новой. Алиса противилась желанию обратить дружелюбие новой жены в уважение к Элли, который по-настоящему ее ненавидел.

— До чего же ты миленькая! — воскликнула новая миссис Барджер.

Устраиваясь на работу, Алиса знала, что ей придется надевать поло ярко-синего цвета и залихватскую матросскую шапочку, но она не представляла, насколько это будет ее унижать.

А как еще здесь можно было заработать деньги? Она взяла большую ссуду для подготовки к юридическому колледжу, а нужны еще были деньги на жизнь. Здесь приходилось отрабатывать вдвойне, потому что оплата была низкой. Оплата же была низкой потому, что большинство семей были богатыми, и дети работали для показухи. Днем она регулярно работала приходящей няней, но вечером… чем еще можно было заняться по вечерам?

Трудно было наняться официанткой в один из хороших ресторанов, в «Фэр Харбор» или «Оушн Бич», поскольку там посетители платили чаевые. Здесь не могли держать профессионалов, так что штат состоял из сменяющих друг друга островных ребят, которые играючи обслуживали своих родителей. Две другие официантки из ее смены были весьма своеобразными девицами.

Это навело Алису на размышления по поводу работы приходящей няней для детей друзей семьи. Они недоплачивали, потому что считали, что оказывают ей услугу, признавая чем-то большим, чем просто ребенком. По мнению Алисы, друзья и взаимные услуги очень вредили коммерции.

Помчавшись в бар, чтобы отдать заказ Кимболов, Алиса поняла, что позабыла о напитках родителей. Что ж, терять в чаевых ей было нечего.

К девяти часам ее родители перебрались за стол друзей, а у нее уже гудели ноги. Теперь площадка около бара заполнялась ее знакомыми. Наконец, как она надеялась и в то же время опасалась, появился Пол. Ей пришлось собрать все свое мужество, чтобы предстать перед ним в матросской шапочке.

— О Алиса, — сказал он.

Что-то в этом ее поразило. Поспешив на кухню, чтобы перевести дух, она поняла, в чем дело: он назвал ее по имени. С одной стороны, ей нравилось, что он много лет подряд заморачивается со всеми этими прозвищами (правда, ее расстраивало, когда она слышала, как он называет других детей теми же именами). С другой стороны, она спрашивала себя, что сложного в произнесении ее имени, или же Пол просто его забыл.

Она вновь переживала то ощущение, когда он прижимался щекой к ее телу. Как близок он был с ней тогда и как отдалился, когда она просто его ждала.

И вот он назвал ее по имени, а она не могла понять, сократило это или увеличило дистанцию между ними.

Неожиданно в следующий вторник Алисе пришлось выполнять работу няни вне острова. Ей надо было вымести из дома песок и отправить по почте корреспонденцию, оставленную матерью на письменном столе, но вместо этого она купила сэндвич с ветчиной и яйцом и побрела на берег. Чтобы Райли не ругала ее за то, что она ест на берегу, Алиса доедала сэндвич, сидя наверху лестницы на дюну. Сестра Райли должна быть безупречной.

Сидя там, Алиса могла спокойно наблюдать за тем, что происходит вдалеке. Она видела команду спасателей в красных купальных костюмах. Они слушали сводки погоды и другие новости, имеющие отношение к спасателям. Эти процедуры всегда проходили несколько торжественно, что немного раздражало Алису. Возможно, из-за этого она и не стала спасателем. Из-за этого, а также из-за своей неспособности освоить бешеные рывки баттерфляя.

Она доела жирный сэндвич и наклонилась, чтобы сполоснуть руки и лицо под душем для ног. Нормальный душ подошел бы лучше, но он не работал. Он уже так давно был сломан, что его вполне могли бы починить, однако Алиса этого не узнала бы, потому что даже не пробовала.

Она не спустилась на песчаный пляж, как собиралась, а снова устроилась на верхней ступеньке, подперев подбородок рукой. Может, из-за того, что вернулся Пол, мир как-то изменился, и все выглядело так, словно отодвинулось от нее дальше, чем было.

В центре группы стояла Райли, и Алиса увидела, какая та маленькая. Алиса знала, что сестра у нее невысокая — по меньшей мере на четыре дюйма ниже ее — но обычно она этого не замечала.

Как рассказывала мама, Райли выросла маленькой в семье высоких людей из-за болезни, которую перенесла в младенчестве. Алисе было не вспомнить названия, но она знала, что Райли тогда едва не умерла. Она знала также, что вскоре после этого мама забеременела Алисой. Мать считала, что эта болезнь повинна также в дислексии Райли. Она всегда говорила: «дислексия Райли», словно этот дефект принадлежал Райли, как кофточка или домашнее животное. Алисе казалось, что мать чересчур печется о своих генах. Может, в этом состоял еще один способ сохранять честность в отношениях между ней и Итаном.

Алиса всегда гордилась сестрой, потому что та была жесткой и смелой. Она никогда не проявляла девчоночьих слабостей вроде целлюлита или влюбленности. Райли не смеялась, если не считала шутку смешной. Алиса же смеялась. Райли не боялась воды. Она никогда не зацикливалась на проявлениях несправедливости к себе.

И сейчас Алиса испытывала гордость за сестру, однако, глядя теперь на мир другими глазами, она ощутила, как ею овладевает грусть. Раньше Райли была самым молодым спасателем в истории Файер-Айленда, а теперь стала, вероятно, самой старшей. Мало кто из двадцатичетырехлетних людей мог позволить себе провести все лето на побережье. Алиса видела, как другие спасатели флиртовали и прихорашивались, но Райли в этом не участвовала. Похоже, эти новые спасатели появились здесь совсем по другим причинам, нежели Райли. Подходила ли Райли для этой работы лучше? Или же Алиса, находясь слишком близко, не сумела разобраться?

Она поняла, что чувствует себя под защитой сестры, и это ускорило такой неловкий отход.

Некоторые люди наделены талантами, делающими их незаурядными в детстве. У Райли такие таланты были. Она была бесстрашной и справедливой. Она без особого труда освоила скейтбординг, парусный спорт, быстрый бег, рыбную ловлю. Райли семь лет подряд была питчером в команде-победителе по коркболу[2].

Она была первой из детей, кто стал заниматься серфингом. Ей хорошо удавались также занятия дома вроде карточных фокусов и видеоигр. Она не придавала значения иерархии в отношениях, даже с матерью. Она была тем ребенком, с которым хотел дружить любой другой ребенок, и она никогда не использовала свое влияние во вред другим.

Райли учила друзей создавать миры — древние захоронения, невидимые рифы, долины, горы, сокровища на морском дне, а также то, что скрывалось под дощатыми настилами и что не следовало обсуждать, если только это подчас не превращалось в нечто хорошее.

Райли заставляла их верить в то, что они боги своего мира, но Алиса знала, что настоящий бог — это сама Райли. Просто иногда она уступала им свое место.

Воображение у Райли было настолько сильно развито, что она не пыталась делать различия между реальностью и вымыслом. Чем старше становились дети, тем больше хотелось им контролировать это различие, а вот Райли было все равно.

Алиса помнила тот первый сезон, когда Райли в качестве питчера привела команду по коркболу к победе. Они играли в финальном турнире с командой океанского берега. Шла девятая подача мяча, они были впереди на одно очко. На площадке стоял лучший бьющий океанского берега, воображала по имени Брайан какой-то там. Мистер Петерсон, отец Алекса и в то время тренер Райли, отвел Райли в сторону и велел ей вести парня — просто прокатить мяч четыре раза подряд и перейти к следующему бэттеру — так он сказал. Райли, свирепо взглянув на него, выбила Брайана с поля в три удара, и на этом игра окончилась. Игроки вынесли Райли с поля как победителя. После этого тренером у них стал Итан, который вел команду на протяжении многих победных сезонов, пока несколько лет спустя команду не распустили. Итан никогда не просил Райли кого-то вести.

Алиса помнила, какие призы получила Райли в тот вечер на церемонии награждения. Когда они ложились спать, Райли вошла в Алисину комнату с большим кубком от MVP и вручила его Алисе. «Можешь взять его себе», — сказала тогда она. Потрясенная Алиса поставила его на полку, добавив к другим мелким призам за участие, над которыми он теперь возвышался. Она помнила это чувство зарождающейся трансформации.

Но превращения не произошло. Проходили дни, и гигантский кубок, казалось, насмехается над другими маловыразительными Алисиными призами на ее полке. В начале следующего лета Алиса отнесла его украдкой в комнату Райли и поставила в центре скрипящей под тяжестью полки. Она ничего не сказала об этом Райли и не была уверена, что сестра заметила возвращение кубка. Алиса понимала, что сестра с ее щедростью не стала бы предъявлять права на нечто важное.

Пока все они подрастали, менялись критерии успешности. Если раньше жеманных девчонок не принимали в большую компанию, то летом после восьмого класса настало их время. Мальчики обратили внимание на девочек, у которых выросла грудь и которые пользовались блеском для губ.

По мере дальнейшего взросления стали очень важными успехи в учебе — кто в какой университет собирается поступать, а затем — кто все-таки поступил. После этого их старые друзья стали задумываться и настойчиво говорить о престижной работе и деньгах.

Алисе казалось неправильным, что детские дарования становятся тривиальными — и в особенности увлечения. Ей казалось несправедливым, что вещи, делавшие Райли среди них суперзвездой, больше не ценятся и что сестра отдаляется от того, что становится важным теперь.

Алиса превозносила дарования, которыми обладала ее сестра. Она боготворила Райли, которая была для нее благожелательным и неподкупным идолом, всегда держащим Алису в поле зрения, независимо от того, каких усилий это требовало. Пол, в свою очередь, тоже не выпускал ее из виду. В ответ Алиса вкладывала всю свою энергию и скромные таланты в те же дела, что совершали Райли и Пол, любила то, что любили они, не признавала того, что ненавидели они. Она старалась изо всех сил.

Когда много позже Алиса начала понимать, что ее природные дарования, способность к общению, сопереживанию и наблюдению, осмотрительность, любовь к вязанию лучше подготавливали ее к взрослому миру, она посчитала себя предательницей по отношению к Райли.

И потом был еще Пол. Он обладал не только талантами, полезными в детском возрасте, но и естественными склонностями к взрослой жизни. Он был способным студентом и чутким писателем. Ему было присуще тонкое чувство юмора, дополняющее облик привлекательного энергичного мужчины. У него было много денег и престижное имя, хотя он презирал и то, и другое. Его способностей хватило бы, чтобы из года в год идти победным маршем, но все же возникало ощущение, что он не чувствует себя уютно во всех сферах своей жизни.

Алисе не нравилось это чувство, но она все так же сидела, наблюдая за сестрой и словно продолжая долбить по больному зубу, проверяя, насколько сильно он болит. Тяжело было расстраиваться из-за человека, которого уважаешь. Вдвойне тяжело было оттого, что, как она понимала, сам этот человек не видит своих бед. Алиса не хотела видеть больше того, что видит Райли. Ей не хотелось, чтобы равновесие было нарушено.

У Алисы возникло ощущение, что она, как и эти пустоголовые суматошные спасатели, движется по жизни вперед, а Райли, верная своему стержню, остается тем, чем была.

— Алиса! Алиса!

Райли схватила Алису за ногу и стала дергать.

— Что?

— Там, на Алисином берегу.

— Что там?

— Вылезай из постели. Давай.

Удивительно, как резко меняются приоритеты, когда человек устал. Алиса спала так крепко, что, пожалуй, проспала бы и пожар, если бы могла безболезненно умереть во сне.

— Ты уверена? — слабым голосом спросила она.

Часы, стоящие на прикроватной тумбочке, показывали два часа двадцать одну минуту ночи.

— Алиса!

— Ладно.

Да, когда она так сильно уставала, то забывала, что именно любит, но, к счастью, у нее была Райли, чтобы напомнить.

Алиса с трудом выбралась из постели, не дожидаясь, пока ее вытащит Райли. Потом пошла вслед за сестрой, дрожа в своей футболке, мальчишеских шортах и носках. Райли так и осталась в пижамных штанах и футболке. Алиса знала, что если Райли посещает вдохновение, надо быстро подчиняться.

— Ух ты, черт! — выдохнула Алиса, увидев отражение луны в четырех разных местах. — Когда они появились?

— Высокий прилив, еще с вечера, — ответила Райли с выражением изумления на лице.

Только один из пляжей был Алисин, а все вообще были в своем роде пляжами Райли.

— О-о!

Алиса сняла носки, чтобы войти в воду. Песок был приятным на ощупь, не таким, как обычно бывает в спокойной воде.

— Пойду позову Пола, — сказала Райли и, не дожидаясь сетований Алисы, помчалась по берегу к его дому.

Райли не беспокоило, где и в каком виде застанет ее Пол. Она не привыкла прихорашиваться для него или кого-то другого. Когда океан был таким, как сейчас, ее не волновало, как она выглядит, какие у нее смешные, всклокоченные волосы. Она не скрывала частей своего тела, в то время как Алисе иногда хотелось полностью скрыться с глаз.

Она услышала, как Райли бездумно колотит в дверь Пола. Интересно, думает ли Пол, что они стали слишком взрослыми для всего этого. Это было бы так грустно.

Люди вроде Алисы и, возможно, Пола в юности придают большое значение сну. Райли была не из таких. Она и теперь придавала ему не больше значения, чем в детском саду. У нее всегда перевешивали волшебный пляж, оранжевая луна и возможность увидеть дельфинов.

Алиса вспомнила тот случай, когда Райли вытащила ее из постели на рассвете, чтобы посмотреть на дельфинов. Когда Алиса наконец приковыляла на берег, то изогнутых, оперенных плавниками спин уже и след простыл.

— Мне жаль, — сказала тогда Райли с не свойственной ей теплотой.

— Ничего. Я рада, что встала пораньше, — ответила Алиса.

— Нет, я хотела сказать, жаль, ты не увидела дельфинов, — важно произнесла Райли.

А вот на берегу нетвердой походкой появился заспанный Пол в боксерах.

— Эй, малышка, это твой пляж, — обратился он к Алисе, и лицо его осветилось радостью.

Алиса вошла в мелкую приливную заводь и уселась посередине, окруженная полной яркой луной. Она вздрогнула от холода, и отражение раскололось на мелкие кусочки. Тогда она постаралась сидеть не шевелясь, и отражение снова собралось вокруг нее, как камера автомобильной шины.

Пол и Райли сидели на краю, опустив ноги в воду.

— Я в луне, — с блаженным видом сказала Алиса.

Пол ударил по воде ногой. Яркие брызги взметнулись вверх, а потом пролились дождем.

— Посмотрите на океан, — сказала Райли.

Он обрушивался на берег, очевидно, разъяренный тем, что оставил часть себя на суше и жаждущий вернуть ее. Но у луны были другие идеи.

— Начинается отлив, — сказал Пол.

— Надо поплавать, — предложила Райли.

Алиса боялась, что это случится. Она стыдилась того, что никогда по-настоящему не любила плавать в океане ночью. Она не хотела, чтобы они об этом знали.

— Эй, давайте.

Разумеется, Райли тут же вскочила на ноги и помчалась к бурунам прибоя.

Алисе так хорошо было в приливной заводи. Но видя, как Райли и Пол стаскивают футболки и входят в воду, она оказалась во власти прежнего страха, страха младшей сестры, что, если она не сможет быть с ними на равных, ее просто не возьмут в свою компанию. Этот страх преобладал над страхом перед акулами, подводными течениями и всеми не поддающимися описанию тайнами ночного океана, хотя и не исключал их.

Она видела их покачивающиеся на волнах головы. Райли рассказывала Полу что-то смешное. Алиса поднялась, чтобы пойти за ними, подталкиваемая страхом, что, уйди они слишком далеко вперед, она лишится своего места рядом с ними.

Райли и Пол неслись по рытвинам и ухабам жизни, а она всегда там застревала. Следует ли ей сейчас снять футболку? На ней не было купальника и даже лифчика. Ей придется плавать в нижнем белье. А иначе ей нечего будет переодеть, когда она выйдет из воды. Райли было на это наплевать, а Пол, наверное, не заметил бы, однако одни сомнения порождали другие. Большинство людей здесь очень спокойно относились к тому, чтобы сбросить одежду и прыгнуть в океан, но Алиса придавала всему слишком большое значение. Может быть, ей стоит сбегать домой и надеть купальник? Есть ли у нее сухой купальник? Она представила себе груду купальников, которые оставила на стиральной машине. Постирала ли мама вещи?

Вот Пол и Райли, счастливые, плещутся в спокойном море, обратив лица к звездам, а у нее голова забита стиркой.

«Некоторые люди лишены волшебства» — так, бывало, говорила Райли.

Алиса сбросила футболку и нырнула в воду. Она старалась догнать их, но они уже уплыли далеко в сторону маяка. Она плыла вслед за ними, чувствуя, как ее обычно размеренные гребки становятся неуверенными. Легкость была не единственной вещью, в которой она надеялась с ними сравняться. Она слышала шум темной воды в ушах, ощущала ее массу под собой и вокруг себя, чувствовала, как сердце бьется в такт с рывками рук и ног.

Алиса направилась к маяку, пытаясь преодолеть линию прибоя, но ее относило обратно к берегу.

Она гребла все сильнее, с трудом переводя дыхание. Снова посмотрев вверх, она поняла, что почти не продвигается вперед. В свете луча от маяка она увидела, что Райли с Полом в воде уже нет и что они на берегу. Они не боролись с прибоем, а просто шли по песку в сторону дома.

Выйдя из воды, она устремилась за ними, пытаясь на ходу отдышаться. Пока шла, Алиса прикрывала грудь руками, чувствуя, как крестик, который она носила на цепочке, колотит ее по грудине.

Она увидела, что на Райли, в отличие от нее, было нечто вроде купального костюма, и Алисе стало вдвойне неловко. Райли всегда одевалась с мыслью о том, что, возможно, придется плавать, в то время как для Алисы это было откровением, к которому она никогда не была подготовлена. Пол шел с голой спиной, в прилипших к телу мокрых трусах. Она изучала его спину, мужскую спину, красивую от природы, плюс все те годы, когда он побивал всех в плаванье.

Райли была ниже Пола на несколько дюймов, но шла размашистыми шагами. У нее были широкие плечи и узкие, как у мальчика, бедра. То, как она встряхивала мокрыми волосами, никому не показалось бы нелепым.

Сделав еще несколько напряженных шагов, Алиса приноровилась наконец к их легкой поступи и пошла рядом, переполненная сомнениями. Она хотела, чтобы Пол ее заметил, но также хотела как можно скорее найти и надеть свою футболку. Ей хотелось погрузиться по шею в луну, понежиться в этой приливной Алисиной заводи, предавшись мечтам о Поле, доставляющим ей тревожное удовольствие и какую-то тихую боль.

Ей был знаком страх остаться позади. Но она боялась также оказаться впереди.

Алиса чуть не упала, когда на следующее утро увидела сестру в постели.

— Что ты делаешь?

— Горло болит.

Алиса подошла и села к Райли на кровать. Сестра закуталась в старое, порядком обветшавшее стеганое одеяло основных цветов спектра. Алисе было не припомнить другого случая, когда Райли оставалась дома, если сияло солнце. Она приложила ладонь к руке Райли, а затем к ее лбу.

— Ты горячая.

— Спасибо.

— Не могу поверить, что ты в постели.

Райли непочтительно относилась к болезням, особенно к собственным. Она могла поплавать в ледяном сентябрьском океане, подхватить насморк, а на следующий день сделать то же самое.

— Ну…

Алиса поняла, что даже один слог дался ей с трудом.

— Ты уже приняла что-нибудь? Принесу тебе аспирин и сока, — предложила Алиса.

— Сок подойдет, — откликнулась Райли.

Райли никогда не принимала лекарств. Алиса догадывалась, что сестра не любит глотать пилюли.

Когда Алиса вернулась с апельсиновым соком, Райли была укутана одеялом до подбородка.

— Не так уж плохо быть в тепле, — сказала Райли. На ее коже явственно проступали веснушки. — Мне снятся всякие сны.

— Приятные?

— Некоторые — да. А вообще разные. Пожалуй, из них трудно выделить приятные.

— Хочешь, чтобы я с тобой осталась?

Будь она сейчас на месте Райли, то захотела бы, чтобы сестра осталась с ней дома или чтобы мама приготовила ей чай, однако Райли не находила удовольствия в том, чтобы с ней нянчились.

— Нет. Я в порядке. К завтрашнему дню смогу выходить.

— Думаешь? А доктора Боба не вызвать?

— Никакого доктора Боба.

— Тостов не хочешь?

— Нет, спасибо.

— Чашку рисовых хлопьев?

— Нет.

— Томатный суп?

— Алиса, а не уйти ли тебе сейчас?

Когда Алиса вернулась от Коэнов, где она присматривала за детьми в обеденное время, то оказалось, что Райли в постели уже нет, и Алиса вздохнула с облегчением. Райли, без сомнения, уже сидит в кресле спасателя. Алиса пошла в дом Пола через черный ход.

— Эй, ты дома?

— Заходи, — откликнулся он из спальни.

Он сидел за письменным столом. Повсюду были разбросаны бумаги, а ноутбук был выключен. Она заметила у него прядь волос, которую оставила слишком длинной, однако сейчас не предложила ее подровнять.

— Не хочешь прогуляться до маяка? — предложила она.

Он покачал головой.

— Хочешь сэндвич с салями?

— Звучит заманчиво, но нет. Мне надо закончить это.

Иногда ей казалось, что она предлагает людям то, чего они не хотят.

— На какой ты сейчас странице?

— Вчера вечером был на седьмой. А сейчас на третьей.

— Думаю, ты движешься не в том направлении.

— Я удалил часть, потому что это было плохо.

— Так, значит, сэндвич тебе не нужен.

— Не принесешь ли один?

Она взглянула на него с обидой.

— Ладно. Неважно.

Она посмотрела из окна на серую воду и заметила на берегу фигуру, закутанную в одеяло. Тут она поняла, что это выцветшее одеяло Райли и что фигура принадлежит сестре.

Выйдя из комнаты Пола, Алиса спустилась на берег. Подойдя к сестре ближе, она увидела, что та свернулась калачиком на дюне, повернув лицо к воде и закрыв глаза, отчего Алиса поначалу испугалась. Но тут Райли открыла глаза и улыбнулась.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Алиса.

— Хорошо.

Райли села, все так же прижимая к себе одеяло. По ее щекам и глазам можно было догадаться, что у нее по-прежнему держится температура.

— Ты уверена?

Райли огляделась по сторонам.

— Уверена, что эти сны действительно приятные.

Когда Алисе было около восьми, она узнала, что у отца роман. Узнала она это от матери. И только через несколько лет, когда роман, предположительно, окончился, она стала понимать, что это означает. Мать, во всяком случае, не говорила ей, продолжался ли этот роман или начался новый.

Это одна из тех самых вещей. У Алисы это не вызвало ни возмущения, ни гнева. Когда человек узнает что-то в юном возрасте, он сваливает все в груду бессистемных фактов о жизни и продолжает свой путь дальше.

Только один факт Алиса помнила дольше, чем остальные, — то, что женщина, с которой у отца была связь, жила на этом острове, в этом городке. «Прямо у меня под носом» — так говорила мать. Алиса об этом знала, но не знала, кто была эта женщина. И, хотя она не собиралась выяснять, кто именно, но в определенные моменты получалось, что она так или иначе пытается это сделать.

В такой момент, как этот, уже много лет спустя, когда она, к примеру, сидела перед универсамом в воскресное утро, наблюдая за входящими и выходящими людьми, в руках у которых были стаканчики с кофе, газеты, рогалики, донатсы, и пристально рассматривая каждую женщину. «Может, это ты?» — размышляла Алиса, помахав рукой Коре Фьюри в ее широких брюках. «А как насчет тебя?» — молчаливо вопрошала она миссис Тойер с ее морщинистым лицом, читающую «Уолл-стрит джорнал». Но много лет назад она вполне могла быть привлекательной, думала Алиса. Она думала и о Сью Кросби, которая как раз ставила на стоянку велосипед. Но это не могла быть она. Итан называл ее «та крупная женщина».

Был ли это кто-то, кого она хорошо знала? Вроде миссис Кули? Эта мысль заставила ее съежиться. Или кто-то, кого она едва знала или не знала вовсе? Наподобие той дамы, которая изготавливала цыганские украшения и продавала их в своем доме на Манго Уок. Она одевалась в полупрозрачную одежду розовых тонов и во время ходьбы издавала легкий звон. К огорчению Алисы, это был тот тип фальшиво-экзотической женщины, который понравился бы Итану.

Иногда Алиса пыталась угадать это по тому, как разные женщины смотрели на нее, обиженную дочь. Возможно, они испытывали чувство вины? Вели себя уклончиво? Или немного нервничали? Алиса чувствовала себя сыщиком-любителем, но у нее не было серьезного намерения раскрыть эту тайну. Просто это был такой особый вид спорта.

Однажды, вскоре после того как услышала, она попыталась поговорить об этом с Райли.

— Ты знала о папе? — спросила она однажды вечером, когда Райли лежала в постели.

Райли кивнула, но ничего не ответила.

— Ты думаешь, теперь они будут разводиться? — спросила Алиса.

Нахмурившись, Райли пожала плечами.

— Что сказала мама?

— Сказала, что они попытаются это как-то уладить.

— А что папа сказал?

— Он страшно рассердился из-за того, что мама рассказала мне.

Разумеется, их родители не развелись. Но и не вполне уладили этот конфликт. Мать так и пребывала в состоянии постоянной обиды, а отец — постоянного раскаяния. Правда, отцу было свойственно чувство вины, а мать привыкла на всех обижаться, поэтому обоих устраивало то, что для этого нашлось основание.

Райли тогда повернулась к стене и больше ничего не сказала.

Оба их родителя имели до странности теоретическое представление о детях и их воспитании. В рвении матери к сбору и распространению информации Алиса становилась попеременно предметом исследований и аудиторией. Когда она подросла, стало еще хуже. Ее отец начал преподавать половое воспитание в шестом классе, когда она сама была в шестом. Алису из сострадания перевели в класс к другому учителю, но в целом все приводило ее в замешательство и ужас. Только много позже она стала находить в этом смешное. Она понимала, что ее отец знает мало, что он совершенно несведущ в проблемах детей ее возраста и глух к ним. Если он был авторитетом, то что это значило? Она старалась не делать общих выводов из того, что знала только она. В отличие от Пола, она не была склонна сомневаться в вещах, в которые полагается верить.

Алиса потянулась, поднялась со скамьи, стоящей у стола для пикника, и пошла в магазин купить еще кофе. Когда она вернулась, то увидела словно появившегося по волшебству отца в его привычных, слишком коротких беговых шортах из шелковистого материала. В случае с Итаном это казалось скорее неумным, чем показным, но наверняка сказать было трудно. Подобно тому, как некоторые считают, что у каждого человека есть единственный естественный возраст, так и Алиса считала, что для каждого наступает единственный момент моды, и для ее отца он наступил в конце семидесятых.

— Эй, Алиса, киска, — помахал он ей рукой, не переставая разминать икры у деревянного забора.

По субботам и воскресеньям отец делал пробежку по острову, во время которой приветственно махал рукой знакомым, а в конце совершал церемониальное ныряние в океан. Каждый раз он бежал по одному и тому же маршруту — не длиннее и не короче, не быстрее и не медленнее, тогда как мать Алисы непрестанно совершенствовалась.

Алиса удивлялась, как отец умудряется весь год сохранять свой загар. В какой-то момент она почти уверилась в том, что он посещает солярий, но ей ни разу не удалось поймать его на этом. Когда он однажды обнаружил, что дочь идет вслед за ним по Коламбас-авеню, то произнес эти непонятные слова: «Это все бета-каротин». Потом на протяжении нескольких месяцев он подшучивал над ней и подарил ей рождественский сертификат в солярий «Портофино сан». Это был его метод рассмешить человека, а заодно отплатить ему той же монетой.

— Твой отец слишком уж себя ублажает, — говаривала ее мать.

Алиса не понимала, что в этом плохого, пока не узнала об отцовском романе.

— Ну, и каково оно — быть дома?

Рано утром Пол сидел за столом для пикника у супермаркета, пил кофе и ждал Райли. Вместо Райли вышел Итан.

— Все хорошо, — ответил Пол, глядя в кофейную чашку.

— Прошло не так мало времени, верно?

Невзирая на то, что Пол его не приглашал, Итан сел с края стола. С виду загорелый и уверенный в себе, но уверенность была напускной.

— Несколько лет.

— В твоем возрасте это немало.

Что Итан пытается сказать?

— И да, и нет, — уклончиво ответил Пол.

Итан был первым взрослым, с которым Пол бывал намеренно грубым, а теперь это вошло в привычку. В десять лет он начал подмечать слабости и ошибки взрослых, и это стало для него откровением. Райли тоже это понимала, но быстро забывала, а Пол всегда помнил. В детстве ему нравилось это чувство превосходства, но одновременно он его ненавидел. Он этим злоупотреблял, но не нарочно.

— Райли сказала, вы вдвоем сегодня утром отправляетесь рыбачить.

Пол кивнул. Ему пришло в голову, что Итан, вероятно, надеется на приглашение.

Итан был красивым и по временам забавным. Он умел говорить с разными акцентами и любил работать на публику. Бывало, он целый день говорил с русским акцентом, а на следующий день картавил, как шотландец. Райли и Алиса визжали и вопили в знак протеста, но им это страшно нравилось. Готовил Итан плохо, но тем не менее считал себя спецом. Он мог легко расплакаться и отличался забывчивостью. Когда Джуди не было дома, он давал девчонкам по три рожка мороженого. Он научил дочерей катанию на скейтборде, рыбалке и виндсерфингу.

Было время, когда Пол, глядя в зеркало, спрашивал себя, будут ли у него такие же, как у Итана, волосы, когда он вырастет. В своей комнате он в одиночку отрабатывал акценты Итана. Размышляя о том, каким он станет мужчиной, он старался представить отца, но думал обычно об Итане.

Итан действительно знал, как быть счастливым, однако это был не тот человек, который мог бы долго служить образцом. Он хотел казаться не тем, чем был. Вот что Пол со временем осознал. Мертвые больше подходят для роли идола, чем живые.

И все же Полу, несмотря на его принципы, трудно было не любить Итана. А вот с матерью Пола все получалось наоборот.

Пол подумал о том, что было ночью на берегу. Он подумал об Алисе, и ему стало стыдно. Он гнал от себя подобные мысли. В этом проявлялась слабость, делавшая его способным понять такого, как Итан, подвластного желаниям человека, а Пол не стремился понять Итана.

Итан с надеждой посмотрел на него. Он хотел общаться с ним как мужчина с мужчиной, полагая, что они могут стать друзьями.

Сразу после рассвета Пол оставил спящую перед телевизором мать и прошел через тростник. Он мог притвориться перед собой, что в его поступке нет преднамеренности, однако он знал, что Райли ушла на дежурство перед шестью часами. Притом преднамеренность его была опрометчивой, поскольку он вошел через кухню и поднялся по черной лестнице. Он не знал, что будет делать, оказавшись в спальне Алисы, но даже не остановился, чтобы собраться с мыслями. Понимая, что не имеет на это права, он тем не менее открыл дверь спальни и вошел.

— Я не твоя собственность, — сказала она ему однажды, когда ей было около двенадцати.

Она в тот момент собиралась сесть в моторный катер с другом, чей отец, водитель, был заметно пьян, и Пол запретил ей плыть.

— А я никогда этого не говорил, — строго ответил он.

Невероятно, но она сразу отошла от катера.

И вот теперь она спала, разметав волосы по подушке и отвернув от него лицо. Во сне она сбросила одеяло, и ему была видна почти вся ее левая нога.

La bella. Он не хотел бы, чтобы его мать видела ее.

Он присел на край кровати, но она продолжала спать. Ужасно было, когда она на него сердилась. Каким несчастным он себя чувствовал!

— Прости, — прошептал он ей в ухо. Он все еще чувствовал в своем дыхании винные пары. Он дотронулся до пряди ее волос. — Я знаю, что ты хотела сказать, — молвил он. — Не знаю только, зачем я так себя вел.

Ему хотелось чувствовать ее рядом, как в детстве. Что она сделает? Он не мог сказать, чего хочет или что готов предложить. Но он любил ее. Может ли он об этом сказать? Любить ее было просто и еще проще не признаваться в этом.

Даже после всего, что сделал, он ждал от нее доброты. Он заполз на кровать и распластался рядом с Алисой. Потом натянул простыню на них обоих и очень осторожно пододвинулся ближе, чтобы почувствовать ее тепло. Он робко, едва касаясь, обнял ее за талию, хотя жаждал заключить в объятия. И, когда ее нога обвилась вокруг его ноги, едва не застонал. От нее исходило не просто тепло, а, как ему казалось, энергетика доброго человека. Ему хотелось зарыться лицом в ее шею и переплестись с ней ногами и руками.

— Я люблю тебя, — прошептал он ей в волосы.

Можно было это сказать, пока она не слышала.

Он лежал там, постепенно расслабляясь. Биение сердца успокоилось, и он перестал сдерживать дыхание. В голове прояснилось.

Раньше он представлял себе, что если когда-нибудь он, уже взрослым человеком, окажется в Алисиной постели, то произойдет нечто совсем другое, чем в детстве. И действительно, теперь он смотрел на нее иными глазами. Ее близость и аромат творили с его телом такие вещи, о которых он едва ли подозревал в детстве. Если бы он позволил своему воображению разыграться, оно нарисовало бы ему такие картины, которые ему не могли бы пригрезиться в детстве. Но Пол не стал бы давать ему волю, даже если бы оно, воображение, тянуло поводок и вырывалось, подобно недрессированному псу. Пусть даже этот пес протащил бы хозяина целый квартал. Пол мог бы даже на миг совсем потерять рассудок, но не выпустил бы поводка.

Ему на ум пришла одна мысль, которая одолевала его, как повторяющийся тревожный сон, бывающий на грани сна и бодрствования. «Может ли любовь быть бесконечной? Можно ли пронести ее нерушимой с детства до возмужания, преодолев взлеты и падения отрочества? Может ли она проявиться на той стороне, как та же самая любовь, но лишь выраженная по-иному? Или же эти два вида любви исключают друг друга, находясь в ужасном противоречии?»

Возможно, дело было не только в том, что ответ сбивал с толку. Может быть, неправильно был поставлен вопрос. Может быть, не существует двух видов любви. Может, их триллионы. Или всего один.

Но сейчас он держал ее в объятиях, перестав беспокоиться о том, чтобы не разбудить. Не открывая глаз, она повернулась к нему и обвилась вокруг него. Она прижалась щекой к его груди. Ее волосы щекотали ему шею и нос. Несмотря на то, что он был слишком большим для ее постели, она сделала так, что он уместился.

Доверие и любовь всегда идут вместе. Он это понимал. Но как сюда закрадывается влечение? Каким образом оно примешивается к любви? Как можно от него убежать, и возможно ли это?

Он не знал, спит ли она или проснулась, однако чувствовал биение ее сердца и пульс в руке, за которую ее держал. Он ощущал твердость ее голени, мягкость бедра. Не понимая, что это значит, Пол чувствовал, как ее кожа, ее тепло и то, что она всегда шла ему навстречу, приводят его в состояние полной расслабленности.

Может, сейчас не так уж сильно все изменилось. Даже с грудями и длинными красивыми ногами она оставалась все той же Алисой. Может, он продолжал держаться за Алису из-за тех самых вещей, которые всегда любил. Конец одиночеству. Прикосновение к телу, которому доверяешь.

Она все ждала и ждала.

Зачем она все это придумала? Неужели она ненавидит себя так же, как он ненавидит ее? Они с Полом работают на пару, как боксеры в двойном ударе.

Алиса искала взглядом луну. Она нафантазировала себе, что будет светить полная луна, однако луна совершенно скрылась за облаками.

— Кому в голову пришла эта дурацкая идея? — обратилась Алиса к ракушке мидии, прежде чем швырнуть ее в воду.

Часов она с собой не взяла, поскольку не думала, что они ей пригодятся.

«Даю ему еще пять минут», — решила она.

Какая же она ненормальная. Пришла на свидание в своем самом красивом бюстгальтере, сексуальных трусиках, единственном приличном сарафане. И вот теперь кажется себе самой совершенно беззащитной и униженной. Она чувствовала себя заказанной по почте невестой, чей предполагаемый жених не удосужился показаться в почтовом отделении. Зачем она поставила себя в такие условия?

Было уже определенно за полночь. Он не приходил. Ну и дрянь же она. Неудачница. Как легко унижать себя, когда чувствуешь себя кем-то основательно униженной.

Она взглянула на груду камней, которую навалил для нее высокий прилив. Она могла бы, как Вирджиния Вулф, заполнить карманы камнями и войти в море.

Однако у платья были слишком тонкие карманы. В них никак не поместился бы самоубийственный груз. Она пожалела, что не надела старого плаща и пары болотных сапог. Ее попытка быть сексуально привлекательной оказалась тщетной.

— Думаю, я умру, — обратилась она к воде.

— Алиса?

Она была так поглощена горестными мыслями, что не услышала шагов за спиной. Она уже перестала ждать.

— Эй, Алиса.

Ей не хотелось даже поворачиваться. Она сдалась.

— Я опоздал? Прости, — сказал человек у нее за спиной.

Она все-таки повернулась. Не хотела, но не смогла удержаться.

— Я так рад, что ты не ушла, — сказал человек.

Неужели эти слова произнес Пол? Он был похож на Пола, но говорил как-то по-другому. Она старалась не обольщаться надеждой.

— Я как раз собиралась уйти, — без выражения сказала она.

— Пожалуйста, не надо. Я пришел, — откликнулся он.

Она ожидала от него неуверенности и изворотливости. Ожидала услышать извинения. Почему у него такой спокойный вид? Неужели это и вправду Пол?

Он подошел к ней очень близко, но не попытался прикоснуться или поцеловать. Они не привыкли делать это непринужденно, как должны были бы.

— Я подумал, нам понадобится одна из этих штук, — сказал он. — Надо было мне заранее об этом подумать.

Он достал пачку небольших пластиковых квадратных пакетиков.

Он принес презервативы. Алиса моментально покраснела. Она не была такой прагматичной, как он. Она вообще не верила, что это случится. Она так удивилась, что подумала — а не шутит ли он? Он действительно толкает ее на это?

— Понимаешь, магазин был закрыт. Я подумал, что смогу заказать их с материка, чтобы привезли на пароме, но там было тоже закрыто. Надо было заранее предусмотреть.

— Тогда где ты их достал? — ошеломленно спросила она.

— У Дона Рона в яхт-клубе.

— Не может быть.

Она вдруг захихикала, как двенадцатилетняя девчонка.

— Может. Почему бы и нет?

Она продолжала смеяться.

— Да так.

— Я принес кое-что еще, — сказал он.

Голос его звучал спокойно, убедительно и в то же время легко. Неужели это действительно Пол?

Он положил на песок свою ношу. Потом развернул одеяло.

— Я принес вот что, — сказал он. — Чтобы лежать.

Она ожидала подвоха, но он не отвел взгляда.

— Хорошая мысль, — затаив дыхание, сказала она.

Он не шутит? Он действительно собирается довести дело до конца или прибегает к какой-то мудреной психологии от противного? Она внимательно всматривалась в его лицо, выискивая намек на расчетливость, но не находила.

— А это, — добавил он, — на потом.

Это был пакет печенья с шоколадной крошкой.

На потом. Она лишилась дара речи. Не могла вымолвить ни слова.

— А вот это, — сказал он, — для тебя, не для меня.

Это была бутылка вина.

Алиса была тронута. Она едва не плакала.

— Немного волнуешься? Хочешь выпить? Я принес штопор.

Она провела рукой по глазам.

— Думаю, все нормально, — пробормотала она.

Он дотронулся до ее плеча. Потом приблизил губы к ее уху.

— После всего, что с нами было, надо сделать это хорошо. Согласна?

— Пол! Давай! Какого черта ты делаешь там, наверху? — кричала на следующий день Райли Полу от порога черного входа в его дом.

В океане поднялось сильное волнение, и они заранее в этот день договорились заняться серфингом, если волна будет держаться. Райли проявляла нетерпение, потому что знала, как меняется качество волн за считаные мгновения. В эти дни она была вспыльчива с Полом.

— Входи. Через минуту спущусь! — прокричал он в ответ.

— Нет. Я буду на берегу, — сказала она, закрывая за собой дверь.

Ей не нравился его дом. Она никогда туда не ходила.

Она не просто не любила этот дом, а чувствовала исходящую от него угрозу. Ей казалось, что в старые времена дома были наполнены песком, а окна и двери оставались открытыми. Хлопья в коробках черствели, и повсюду чувствовался запах моря. Даже этот дом был когда-то таким же. Теперь во всех домах делалась профессиональная уборка, а щели герметизировались. За окнами или в гараже висели кондиционеры, и повсюду жужжали влагопоглотители. Словно на остров напал какой-то вирус, заражая одну усадьбу за другой. Различные нововведения, посудомоечные машины, первоклассная мебель и причудливые занавески для уюта. По мнению Райли, все это напоминало театральные декорации, где люди что-то изображали, но не жили. Только ее дом по-прежнему был настоящим.

Лия, мать Пола, была красива той же красотой, что и ее дом: безжалостной.

Райли питала недоверие к очень красивым женщинам. Она полагала, это началось с Лии, которая принадлежала к тем женщинам, чья красота направлена против людей.

Райли вынуждена была сделать для Алисы исключение. Она почему-то надеялась, что Алиса не пойдет этим путем, но оказалось, что все же пошла, хотя к тому и не стремилась. Красота Алисы не была безжалостной, хотя могла уязвить человека. Но ее, Алису, можно было простить.

Глядя на дом с берега, Райли призналась себе в другом поводе для дискомфорта. Когда Алиса уходила ночью и прокрадывалась в дом рано утром, полагая, что ее никто не заметил. Когда Пол не являлся в обычное время на завтрак или игру в покер. Райли не хотела доводить эти мысли до логического конца. Но на самом деле она знала, что они бывают в доме Пола, доме Лии.

Райли становилось грустно оттого, что Пол больше не пользовался старыми трюками, чтобы жить в их доме. Не притворялся, что заснул на диване, чтобы его не посылали на ночь к нему домой. Теперь он оставался в том большом незнакомом доме. Он ждал Алису.

В ту ночь Алисе приснилось, что она заперта в своем доме, зная, как это бывает во сне, что не может выбраться, хотя двери не проверяла. У нее возникло тошнотворное ощущение того, что столбы домового каркаса не полностью зарыты в землю. Она захотела взглянуть на небо, однако не смогла выглянуть в окно. Окна больше не открывались в окружающий мир, а были просто картинами с изображением того, что обычно бывает за окном — неба, тростника и даже дома Пола.

Но вдруг она поймала себя на том, что не смотрит на картины, а роется в грудах белья в поисках красного спасательского костюма Райли, потому что знает — он нужен Райли, и во сне костюм был у нее единственный.

Алиса проснулась рано утром в холодном поту. По всему телу бегали мурашки. Она принялась чистить зубы и умываться, но отделаться от сна было трудно.

Долго не раздумывая, она натянула шорты и футболку и побежала босиком по главной дорожке к берегу Райли.

Увидев Райли в красном костюме, восседающую, как обычно, на изготовку в кресле и вглядывающуюся в океан, Алиса успокоилась. Она попыталась докричаться до Райли. Не для того, чтобы сказать что-то, а просто поздороваться. Но ветер относил ее слова назад, и Райли, казалось, так ничего и не услышала.

Около пяти часов утра Алиса услышала вой сирены. Несколько длинных, а потом несколько коротких сигналов. Она была слишком сонной и не стала считать, тем более что так и не запомнила значение разных сигналов. А вот Райли могла их различать.

Она спросонья выглянула в окно, пытаясь разглядеть признаки урагана или цунами, а когда ничего не увидела, то решила, что очередного старичка разбил паралич или же он себе это придумал. То и другое случалось здесь с определенной частотой. Прислушиваясь к вою винта вертолета службы эвакуации, она теснее прижалась к теплому телу Пола и снова погрузилась в крепкий сон.

Когда она тихо пробралась в дом, чтобы залезть в кровать, до того как родители или сестра обнаружат ее отсутствие, она заметила на кухне странный беспорядок. На телефоне часто мигала лампочка сообщений. Постель Райли была пуста, как и должно было быть, но и постель родителей тоже. Каким образом они ушли раньше ее? Сначала она подумала, что они заметили ее отсутствие, но, увидев распахнутые дверцы маминого шкафа и валяющийся на полу халат, Алиса не на шутку встревожилась, подумав, что, должно быть, что-то случилось.

— Эй! — крикнула она в пролет лестницы. — Эй! — звала она, бегая по комнатам небольшого дома.

В ванной тоже никого не было. Никто не отвечал.

Со щемящим тревожным чувством она бегом вернулась на кухню и включила свет. На этот раз она сразу наткнулась взглядом на записку на кухонном столе. Наспех нацарапанную.

«Алисе — в «Добром самаритянине» с Райли. Пытались тебя найти. Позвони мне на мобильный».

Она схватила кухонный телефон и стала набирать номер. Пальцы не слушались. В голове мелькали обрывки только что увиденного сна, и Алиса никак не могла набрать правильный номер.

«Добрый самаритянин». Люди называли эту больницу прозвищем «Добрый Сэм». Что-то случилось с Райли. Или не с Райли? С отцом? В ухо жужжал телефон.

— Алиса? — послышался голос матери.

— Мама! Что случилось?

Линия работала плохо, и в трубке слышался фоновый шум.

— Алиса?

— Да! — пронзительно прокричала она в трубку. — Это я! Что случилось?

— Райли, милая. Она…

Голос матери затерялся посреди объявления по внутренней связи и сильных помех.

— Она что? Что с ней?

— Ночью у нее началось удушье. Мы думали, это пневмония или астма, но сейчас врачи склоняются к мысли, что у нее какие-то нелады с сердцем.

Алиса вдруг вспомнила прозвучавшую ночью сирену. Она подумала о собственной безмятежности и наготе, об упоении телом Пола. Потом ее проняла дрожь и накатило чувство вины, притаившееся в глубине ее существа. «Ты это заслужила».

Несчастный голос матери прерывался.

— Врачи обнаружили какое-то повреждение сердечного клапана. Они пытаются выяснить, из-за чего это произошло.

— Неужели у таких молодых бывает повреждение сердца? — допытывалась Алиса.

— Не знаю. Именно это мы и хотим узнать.

— Что она сейчас делает? Она не спит? Чувствует себя плохо?

— Она не спит. Говорит, что сейчас чувствует себя нормально.

Алиса не могла и вообразить, что Райли, находясь в сознании, может сказать что-нибудь другое.

— Врачи в состоянии определить, в чем дело?

— Мы не знаем. Скоро выясним.

Мать употребила расплывчатое «мы». Обычно Джуди спешила отмежеваться от Итана, и хотя обычно Алису это обижало, сейчас она посчитала бы это вполне приемлемым. Это означало бы, что в несчастье мать может притворяться, что разногласия с мужем — самая большая ее беда.

— Так я приеду, — сказала Алиса.

Ей хотелось, чтобы мама сказала: «Не приезжай, Алиса. Мы все скоро будем дома. Тебе незачем приезжать». Но мать этого не сказала, а уточнила:

— Палата шестьсот девяносто четыре.

Перед тем как идти к парому, Алиса подумала, что надо рассказать Полу. Он быстро оденется и поедет с ней. Других вариантов быть не может. Он будет волноваться за Райли.

Но по какой-то причине она этого не сделала. Она шла с голыми руками под моросящим дождем, а воды залива разбивались о волнорез, обдавая ее брызгами. Весь долгий путь к парому она прошла с опущенной головой.

На причале она села на скамью и стала ждать. Она не знала даже, когда прибывает очередной паром. Ничего не оставалось, как сидеть и ждать.

Это было ее искуплением. Она вспоминала длинные и короткие сигналы сирены, прозвучавшие среди ночи. Или скорее отмахивалась от этих воспоминаний, доставляющих жгучую боль. Прежде она считала, что несчастье может случиться с кем угодно, но только не с ней. Она едва ли не прославляла горести за то, что они так далеко от ее счастья. Как могла она быть такой бесстыдной?

Она ждала. Это было единственным наказанием, которое она могла в тот момент для себя придумать. Наказанием за то, что была счастлива с Полом, когда Райли лежала в вертолете на пути в больницу.

По прошествии трех дней Алиса возненавидела больницу «Добрый самаритянин», а Райли и подавно.

— Я прекрасно себя чувствую, — сообщила Райли Алисе, прибывшей рано утром.

Вопреки указаниям медсестры Райли упрямо сидела на кровати в своей обычной одежде — серой майке и шортах цвета хаки. Алиса заметила на руках сестры пупырышки.

— Где мама с папой?

— Я отослала их прочь. Сказала, чтобы возвращались в Нью-Йорк.

Усомнившись, что они подчинились, Алиса все же кивнула.

— Ну, и какие новости?

— Что?

Райли в раздражении подняла на нее глаза.

— Ты разговаривала сегодня с врачом?

— Продолжают делать анализы. Сегодня было еще одно УЗИ. И опять заставляют пить это отвратительное пойло.

— И ничего нового?

Райли сердито переключала каналы. По мере того как проходили часы, она посвящала каждому каналу все меньше времени.

— У меня с сердцем какие-то нелады.

Она не отрывала глаз от телевизора.

— Мы это уже знаем.

— Ну, это самое основное. Господи, до чего ненавижу все эти танцевальные шоу.

Алиса спустилась в кафетерий, чтобы принести Райли чашку горячего шоколада. Она совсем не удивилась, увидев там родителей.

— Есть новости? — спросила она, останавливаясь около их столика.

Родители своим унылым видом чем-то напоминали тренеров проигравших команд.

— Райли сказала тебе?

Джуди яростно теребила край ногтя на большом пальце.

— Она выразилась неопределенно.

Итан поставил на стол кофейную чашку.

— Доктор Терни считает, что у нее ревматическое заболевание сердца.

— Что это такое?

— Инфекция, которая начинается с ангины. Если ангина не вылечена, — сказала Джуди.

Алиса почувствовала, как горячий шоколад обжигает ей кончики пальцев через бумажный стаканчик.

— У Райли была ангина, но она ее лечила. Я покупала для нее лекарство на пароме.

— Вероятно, недолечила, — сказала Джуди.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Алиса.

— Необходимо принять весь курс лекарств. Нельзя останавливаться, если начинаешь чувствовать себя лучше.

— Райли сделала именно это? — спросила Алиса.

— Думаю, да. Надеемся, Райли даст врачам более четкие ответы, чем нам, — без выражения произнесла Джуди.

Итан откинулся на стуле.

— Лечащий врач почти уверен, что существовала первичная проблема, обострившая недавнюю инфекцию. Мы думаем, что у Райли в раннем детстве, возможно, была недиагностированная ревматическая атака. Если такое случается во второй раз, состояние может значительно ухудшиться.

Суровые, непереносимые слова. Они, подобно мраморным шарикам, перекатывались в голове Алисы.

— Врачи могут это вылечить?

— Доктор Терни говорит об операции по восстановлению ее митрального клапана.

— Это не вылечивается полностью, — заметила Джуди. — Но врач говорит, если быть осторожным, можно держать ситуацию под контролем.

— Райли знает все это? — спросила Алиса.

Вместо ответа Джуди бросила на нее взгляд.

— Ведь она говорит, что хорошо себя чувствует.

— У Райли застойная сердечная недостаточность, Алиса. Она не может чувствовать себя хорошо.

Выглянуло солнце, и, хотя это было яркое осеннее солнце, оно высветило на удивление мало красок. И снова Алиса винила в этом себя. Она винила свои глаза, которые за эти несколько недель не то чтобы потеряли остроту зрения, а стали менее восприимчивыми к цвету.

— Посмотри на дом семьи Джефри. Они его целиком приподняли.

Прошло семь недель с тех пор, как она уехала с острова. Здесь в разгаре уже был период строительства, когда что-то сносили и что-то возводили заново. Все это обычно раздражало Райли, а вот отца в определенной степени привлекало.

Алиса вежливо кивнула отцу, хотя ей до всего этого не было дела. Все изменения происходили на острове в межсезонье. Когда уезжали с острова, он имел один вид, а когда возвращались в июне, он уже выглядел по-другому. Точно так же, как со школьными друзьями, уезжающими на лето. Понимаешь, что они возвращаются немного другими, не отдавая себе отчета в том, какими и почему.

Он обнял ее за плечи. Это немного мешало при ходьбе, но она не сбросила его руку. Она понимала — он знает, что ей хотелось бы сейчас быть на месте Райли.

Обычно в конце сезона именно Райли помогала отцу закрывать дом. Именно она научилась выкачивать воду из труб. Ей доставляло непритворное удовольствие залезть под дом в старом гидрокостюме и болотных сапогах, даже если это происходило в октябре, когда, словно насмехаясь над непостоянством обитателей дома, вовсю буйствовал ветер. Именно для этой цели Райли хранила в доме старые, выцветшие гидрокостюмы спасателей. Ей не нравилось их выбрасывать.

Утром в городской квартире они не обсуждали этого с Райли, поскольку и так уже поспорили по некоторым вопросам. В состоянии Райли холодная вода была неприемлема. Ноги у нее были по-прежнему опухшими, поэтому любое напряжение могло быть опасным. В то утро Алиса с отцом съели на завтрак хлопья и отправились на остров. Джуди осталась дома, чтобы составить Райли компанию и развлечь ее, правда, Алиса сомневалась, что в этом будет толк.

Однажды, несколько лет тому назад, Алиса с Райли проделали в потолке их семейной жизни большую брешь и выбрались наружу. Райли записалась в NOLS. Как-то она провела весь январь в снежной пещере. Алиса поступила в колледж. Обе они жили в разных местах и встречались с разными людьми. Сами себе готовили еду и стирали одежду, причем Райли, уезжая в какую-нибудь глушь, обычно стирала свои вещи в лужах, а Алиса никогда не отделяла темное от светлого.

А теперь обе они вернулись домой. До чего же быстро заросла брешь в потолке над их головами, не оставив даже шрама, который напоминал бы о некогда открытом пространстве.

Не всегда исцеление и зарастание раны — это наилучший вариант. Иногда полезнее оставить брешь открытой. По временам она зарастает чересчур плотно, делая отдельные части аморфными и слабыми. И после этого брешь труднее открыть.

Пока отец бубнил что-то и чертыхался под домом, Алиса выполняла неквалифицированную работу вроде подметания комнат и размораживания холодильника.

Когда стоишь перед открытым холодильником, трудно не размышлять о будущем. Если она заморозит апельсиновый сок, сохранится ли он до Дня памяти павших в войнах? А как насчет тостового хлеба?

А как же они — их семья? Долго ли она продержится в таком вот криогенном состоянии? Смогут ли они вернуться назад, как это бывало раньше? Чтобы Райли плавала и бегала, как это было всегда?

Если бы можно было припрятать Пола и взять его с собой. Но он такой теплый и живой — она это знала. Он входит в большой мир и оставляет ее позади.

Она набила продуктами отделение глубокой заморозки — единственный бытовой прибор, который останется включенным на протяжении холодных месяцев. Казалось немного странным доверять электричеству заморозку их продуктов, когда снаружи и так будет в основном минусовая температура.

Стоило ей подумать о зимнем доме, как в сердце закрадывалась тревога. Она представляла себе, как в комнаты вторгается холод, и дом начинает существовать при непригодной для жилья температуре. Почему-то это ассоциировалось у нее с тонущим кораблем, каюты которого медленно заполняются морской водой.

Она слышала, как под полом отец гремит и скрипит гаечным ключом. Она подумала о том, как тщательно и хорошо умеет все делать Райли. Немного стыдно вырасти такой большой, неуклюжей и расстраивающейся по мелочам, как она.

Алиса сняла оставленную в сушилке летнюю одежду и разложила ее по стопкам, подготавливая к тому моменту, когда семья вернется и будет снова все это носить, хотя она лишь наполовину верила в то, что это произойдет. Трудно было зимой поверить в лето или вспомнить, каково это — быть здоровым, когда болеешь.

Вернутся ли они сюда на самом деле? Будет ли земной шар по-прежнему мчать их по орбите? Глядя на замороженный апельсиновый сок, трудно было думать о будущем лете.

Алиса наткнулась на юбку, которую надевала, когда была с Полом в последний раз. Тогда она сидела у него на коленях, чувствуя, что ткань юбки сбилась вокруг талии. Тело предательски вспоминало то, что рассудок принимать не хотел, а в это время ей слышался жалостный голосок в груди. Неужели действительно ее тело делало с Полом все эти вещи? Вот это самое тело? Вообразить это себе было трудно. У нее было такое ощущение, словно кто-то отсек ей голову, а потом снова пришил, но сделал это плохо, не соединив волокнистых частей, которые ерзали взад-вперед.

Пока она отводила в сарай велосипеды, у нее успели замерзнуть руки. Предполагалось, что Алиса закроет мебель старыми простынями, но она уклонилась. Обычно эту работу выполняла мать, и ей неохота было это делать. Ей не нравилось оставлять дом в столь призрачном виде.

Она села на перила террасы и посмотрела на дом Пола. Закрыл ли он его теперь, когда дом стал принадлежать ему? Представить такое было сложно. Приезжал ли он сюда осенью? Она в этом сомневалась. Ему хорошо удавалось оставлять ее позади. Ведь она и ее близкие всегда были позади него, не так ли?

Она подобрала камешек из кадки для цветов и бросила в его дом. Не имеет значения, насколько человек меткий — в такую мишень не попасть невозможно.

— Закончила? — спросил отец, вылезая из-под дома.

У него был такой вид, словно он кувыркался в грязи. При взгляде на отца она представила себе извалявшуюся в грязи свинью, но ничего не сказала. У отца была своя гордость, свои устоявшиеся амбиции среднего возраста. Она терпеливо подождала, пока он примет душ и оденется.

— Не хочешь на минуту заглянуть на берег? — спросил он, запирая за собой дом.

Попрощаться с океаном после прощания с домом было своего рода ритуалом, однако в этот раз ритуалы были не очень уместны.

— Я замерзла, — сказала Алиса. — Давай поедем домой.

Пока они ожидали паром, засунув руки в карманы, она услышала, как две смутно знакомые ей дамы разговаривают о недвижимости. Она знала, что для каждого, кто владел здесь домом или надеялся купить, эта тема весьма важна.

Подслушивать она не собиралась, но и не старалась отойти в сторону. По правде, она ожидала услышать определенное имя и, хорошо это или плохо, сразу его и услышала.

— Ты, должно быть, знаешь, что продается дом Муров, — молвила темноволосая дама. — Бобби сказал мне, что уже нашелся покупатель.

— Правда?

— Так он сказал.

— Не слыхала, за сколько?

В рыбном баре на парковке отец Алисы купил ей пару обсыпанных сахарной пудрой пончиков и миску рыбного супа с моллюсками. Он сразу принялся за суп, а она стала ждать, пока остынет.

Они поставили машину на рельсовых путях, и он потянулся к ней, чтобы подержать ее за руку. Она знала, что отец ее жалеет. Он не совсем понимал, за что именно, но его забота была для нее некоторым утешением.

— Думаю, на тебе это будет выглядеть хорошо, — с оттенком безысходности предположила Алиса.

— Думаю, хорошо будет на тетушке Милдред.

— Да ладно, — сказала Алиса, быстро убирая платье.

Райли достала платье из зеленоватой лайкры.

— Что скажешь? Оно должно подойти к твоим глазам.

— Слишком блестящее. — Алиса взглянула на ценник. — К тому же стоит двести долларов.

— Ну, хорошо. Тогда вот это.

Алиса не смогла удержаться от смеха. Это было просторное ярко-красное платье в клетку, длиной примерно десять дюймов от талии до низа.

— Оно закроет половину моей задницы.

— Вот Меган его надела бы.

Алиса решила, что да. Меган дружила с ними в детстве, а ее родители были одними из лучших друзей родителей двух сестер. Однако Меган, на всех парусах ворвавшись в период полового созревания, к четырнадцати годам приобрела репутацию сельской потаскушки. К тому времени, как ей исполнилось семнадцать, Пол был единственным парнем, с которым она не переспала, а Райли с Алисой были единственными девочками, с которыми она не поссорилась. Только они и оставались ее подругами.

— Интересно, какое у нее будет свадебное платье, — задумчиво произнесла Алиса. — Как подумаешь об этом, трудно поверить, что Меган всю оставшуюся жизнь будет делать минет единственному мужчине.

Райли кивнула.

— Верно.

— Интересно, долго ли это продлится, — сказала Алиса.

— Замужество?

— Ага.

— Может, и долго. Люди меняются. Ладно, как насчет этого?

Райли сняла с вешалки потрясающее платье из переливчатого шелка бордового цвета, ниспадающее от плеч до пола.

— Красивое. Но думаю, мне будет коротковато.

На миг Райли смутилась.

— Я хотела для себя.

Алиса постаралась не выдать своего удивления.

— Правда?

— Тебе нравится?

Алиса приложила платье к фигуре сестры.

— Да. Очень нравится. Тебе надо прямо сейчас его примерить.

Не переставая удивляться, Алиса пошла за сестрой в примерочную.

Когда Джуди отправила их в универмаг «Блумингдейл» купить платья для свадебной церемонии Меган Кули, Алиса не ожидала, что они вернутся домой с двумя. Райли с детства избегана носить платья. Она предпочитала коротко стричь волосы и одеваться по-мальчишески. Лет до восьми-девяти она даже купалась в плавках. И с тех пор чаще всего находила способы не носить платьев. Когда год назад женился ее друг из NOLS Дэвид, она надела смокинг и стояла рядом с его шаферами. Алиса смеялась, рассматривая снимки, но запомнила напряженное выражение лица матери. Мать всегда искала подтверждения того, что Райли гомосексуальна и в то же время — доказательств противоположного.

— Входи, если хочешь, — сказала Райли по пути в примерочную.

Алиса была растрогана. Вот маме Райли никогда не разрешала заходить в примерочную. С тех пор, как научилась говорить слово «нет», она не позволяла Джуди себя одевать.

Алиса всегда более терпимо относилась к тому, что с ней нянчатся, но ведь она понимала, что когда-нибудь сама захочет стать матерью.

Алиса присела на краешек скамьи. Ей не хотелось замечать перемен в Райли — например, ее поверхностного дыхания. Она отвела глаза, а ее собственное сердце принялось привычно копировать ритм сердца сестры.

Райли немного повозилась с платьем и натянула его через голову. Оно красиво упало к ее ногам, оставляя только кончики туфель.

— Ух ты, — вырвалось у Алисы.

Непривычно было видеть Райли в таком наряде, но Алисе не хотелось поднимать шум вокруг этого.

Райли украдкой несколько раз взглянула на себя.

— Знаешь, ты красивая.

— Ты так думаешь?

— Да.

Райли повернулась, чтобы посмотреть на себя со спины, как любая другая девушка, и Алиса улыбнулась. У Райли было тело, о каком мечтают девушки, а парни не замечают. Она была тонкой и гибкой. У нее не было неприглядных выступающих частей. Никаких ямочек на щеках, завитушек или лакомых кусочков. Узкие мальчишеские бедра и маленькие груди.

В свое время Алиса, у которой стремительно вырастали груди и бедра, испытывая на себе все тяготы полового созревания, больше всего желала оказаться на месте Райли. Она желала этого еще больше, когда ее дразнили и мучили. Иногда она желала этого и теперь.

— Давай его купим, — предложила Алиса.

У Райли был довольный вид.

— Сколько стоит?

— Даже не смотри. Можешь взять долю от моего платья, а я надену одно из маминых.

— Алиса, нет.

— Я серьезно. Давай. — Она взяла платье и направилась в сторону прилавка. — Мы берем это, — с важным видом сказала она продавщице и протянула ей платежную карту.

Пока они шли домой — медленно, поскольку она видела, что Райли устала, Алиса поймала себя на мысли, что больше не страшится показаться на людях. Ибо, несмотря на то что большая часть ее одежды была сдана на хранение и ей пришлось бы надеть какое-нибудь ужасное мамино платье, она подумала, что неожиданность не всегда неприятна.

Полу совсем необязательно было присутствовать на свадебной церемонии Меган Кули. Верх и низ его костюма принадлежали разным смокингам. На нем были коричневые ботинки и голубовато-зеленый галстук.

Можно было найти и более простой способ увидеть Алису. Например, он мог бы позвонить по домофону в ее квартиру или позвонить ей по телефону. Однако в любом из этих случаев свой звонок он объяснить бы не смог.

— Это Диана, — представил он миссис Кули свою девушку после того, как поздравил мать невесты.

Какой же по-особому счастливой выглядела именно эта мать, пристраивая именно эту свою дочь.

Он увидел и поприветствовал несколько других семей с Файер-Айленда. Гринблатты, и Макдермоты, и Розенхеймы. С каждой из этих семей у него было что-то связано. У кого-то он стащил велосипед, к кому-то влез в дом, кому-то засорил туалет, кому-то испортил динамик. Они прощали ему, потому что он был богатым и у него умер отец.

Отбросив волосы с глаз, Пол мельком оглядел собравшихся. Со времени любительской стрижки, сделанной Алисой, он так и не удосужился постричь свою отросшую взлохмаченную шевелюру. Отросшие волосы послужили проверкой качества стрижки, и оно оказалось никудышным. Однако он не пошевелил и пальцем. Хотя он и проклинал ее многие бессонные ночи напролет, но все же продолжал за нее цепляться. Всегда ее ненавидел, всегда цеплялся — и всегда по одной и той же причине.

Если не считать краткой интерлюдии, когда он любил ее открыто. Она хотя бы вспоминает об этом? Вспоминает ли она об этом хоть раз на каждый миллион его разов? Алиса обвиняла его в амнезии, но больше всех страдает этим недугом именно она.

Они сидели в церкви со стороны семейства Кули, ближе к выходу. Он смотрел вперед. Итан и Джуди — близкие друзья семьи невесты. Они должны быть впереди. Он высматривал волосы Алисы.

Что, если она не пришла? Если она не пришла, значит, он потратил уйму лишней энергии.

Он не думал о собственной внешности, но посмотрел на Диану, которая была красивее Моники и имела не такой вызывающий вид. Он совершенно позабыл о существовании какой-то там невесты, но вот все поднялись, и по проходу между сиденьями прошествовала невеста.

Вот теперь пора. Все поднимались с мест и поворачивались в сторону выхода. Он вытянул шею. Наверное, он был единственным, кто смотрел не в ту сторону. И вот он увидел ее. С одной стороны от нее стояла Райли, с другой — ее отец. Так ему показалось. Ему были видны лишь их части. Джуди со своей серебристой камерой высовывалась на половину прохода. Пол почувствовал, что мать Алисы досадует на нее. Но, едва заметив в себе этот порыв навстречу, он сразу погасил его.

Ему хотелось думать, что Диана красивее Алисы, и он пытался себя в этом убедить. Вполне возможно, что для объективного взгляда так и было. Но он не мог заставить себя так думать, и это его раздражало. Как можно принудить себя любить одно больше другого? Как можно изменить свои вкусы? Он вспомнил, как однажды Джуди рассказывала, что в подростковом возрасте обнаружила, что от шоколада у нее появляются прыщи, и она научилась его не любить. Эта была одна их тех случайностей, о которых он часто задумывался.

Его заметила Райли и помахала рукой. Ее улыбки было достаточно, чтобы настроение его изменилось. На миг он вновь стал человеческим существом. Он помахал ей и искренне улыбнулся в ответ. Он хотел быть ее другом Полом, проявить себя с лучшей стороны. Перестать быть нервным и озлобленным.

Что Райли подумает про Диану? Про него она подумает, что он плут, каких мало. Лет пять или даже три года тому назад она сказала бы ему это в лицо, но сейчас не станет. От этого было немного грустно.

Райли была в платье. До него это дошло не сразу. Немного мальчишеский вид, как всегда, но какая она хорошенькая в этом платье. Он вообще когда-нибудь видел ее в платье? Неужели Райли наконец-то входит в тот приземленный мир, где, передвигаясь ощупью, живут все прочие люди? Он и в самом деле не мог ее там представить.

Райли толкнула Алису в бок. Пол увидел это, и у него перехватило дыхание. Райли указала на Пола. Это значит, что Алиса должна обернуться и должна ему помахать. Что известно Райли? Пол собирался сердито взглянуть на Алису, но вместо этого поймал себя на том, что, успокоившись и разочаровавшись в себе, машет рукой в ответ. Необходимо было взять ситуацию под контроль, и он обнял Диану. Алиса посмотрела на Диану. В тот момент ему было наплевать на Иммануила Канта или на различие между внешним проявлением и вещью в себе. Он был рад, что у него есть Диана.

Одно время врачи считали, что Райли придется делать операцию по восстановлению поврежденных лепестков митрального клапана. Все это длилось с момента, когда в середине ноября они узнали плохую новость, до конца месяца, когда появилась смутная надежда. Клапан аорты был поврежден почти в той же степени. Врачи полагали, что с аритмией поможет справиться беговая дорожка. Но даже и эта надежда ослабла, когда были обнаружены другие повреждения, как остаточные, так и прогрессирующие.

Каждый раз после посещения врача Райли говорила: «Кажется, все в порядке» — и исчезала на несколько часов. И каждый раз поздно вечером мама излагала Алисе всю историю, включая и свои страхи. Мать выстраивала в ряд все новые пузырьки с лекарствами: бета-блокаторы, антикоагулянты, антибиотики. И все это для девушки, питавшей отвращение к любым пилюлям.

Иногда Алисе казалось, что подопечная Джуди и ее сестра Райли — два разных человека.

— При каждом последующем осмотре врачи находят новые дефекты, — сказала Джуди в конце года. — Операция на том или ином клапане проблемы не решит.

В начале марта Алиса переместилась к месту нового задания, состоящего в уборке Старой игровой площадки. Она располагалась в Ист-Сайде, на 84-й улице, как раз к северу от музея Метрополитен. Это была одна из самых больших детских площадок Нью-Йорка, и Алиса хорошо ее помнила. Когда родители водили их в музей, Райли обычно не слушалась, и в качестве награды ей всегда обещали посещение этой площадки после музея.

Работа Алисы включала, помимо прочего, также уборку туалетов, о чем она матери не говорила. Она знала, что, скажи она об этом, немедленно раздались бы душераздирающие сетования по поводу дорогостоящей степени бакалавра гуманитарных наук. Она была рада, что получила эту работу в марте, а не в августе. В августе здесь стало бы сильно вонять. В августе смердел весь город, вот почему люди, которые могли себе это позволить, пусть даже на последние деньги, уезжали на побережье.

Алиса работала на площадке третий день, когда появилась Райли. Было холодно и неуютно, и Алиса обрадовалась, увидев сестру.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Алиса спокойным тоном.

Лицо Райли было оживленным и не предвещало дурных новостей.

— Я представила тебя здесь и не смогла устоять, — сказала Райли.

Пока Алиса сметала прошлогодние листья, Райли раскачивалась на «тарзанке», то и дело что-то выкрикивая.

Площадка была почти пустой. Из-за холодной погоды, подумала Алиса, и потому, что в школах шли занятия.

После того как Райли слезла с «тарзанки», она взобралась на вершину ступенчатой пирамиды, потом спустилась и села на песок, а Алиса в это время разравнивала песок граблями.

— Мне нравится песок на этой площадке, — заметила Райли.

Здесь была не просто песочница, а большие озера из песка, расположенные под многими из аттракционов. Алиса вспомнила, что, прежде чем сесть в автобус и поехать домой, мама заставляла их снять обувь и вытряхнуть ее.

Немного погодя Райли тоже принялась разравнивать песок. Но не садовым орудием, а пальцами.

— Эй, посмотри, — сказала она, подняв осколок стекла.

Алиса забрала у нее осколок и положила в мешок с мусором.

— Хорошо, что ты его нашла.

Райли работала старательно, каждый раз с удовлетворением извлекая из песка потенциально опасный предмет.

Незадолго до обеденного перерыва появилась миссис Боксер, начальница Алисы. Она увидела, как Райли помогает разравнивать песок, и лицо ее приняло подозрительное выражение.

— Я не плачу двоим, — сказала она.

— Хорошо, — вежливо произнесла Райли.

— Мы знаем, — подхватила Алиса.

На следующей неделе погода резко изменилась. Алиса знала, что это, скорее всего, пустые обещания, или, во всяком случае, преждевременные. Но, тем не менее, на коже у нее, казалось, появились миллионы новых пор, и все они открылись навстречу теплу и солнечному свету. Солнечные лучи, падающие на лицо, едва не заставили ее расплакаться. Она была рада, что площадка пуста и что в тот день Райли не пришла.

Она легла навзничь на песок, чувствуя, как у нее словно расплавляются кости, а мышцы, бывшие в напряжении последние несколько месяцев, превращаются в воду. Непонятно было, сможет ли она возобновить работу граблями или даже добраться домой.

Через все эти миллионы открытых пор входил солнечный свет, а также разные ощущения. Входил и выходил. Она стала похожа на губку.

Воздух пах воздухом взморья. Солнце пахло солнцем. Туалет в нескольких десятках метрах отсюда пах туалетом. Она слышала чуть поодаль от себя рев машин и автобусов, нарушающий гармонию неба над головой и песка под ногами.

Она думала о Поле и о том, как, обнимая его в первый раз, ощутила песок на его спине. Она думала о Райли, об отслаивающемся линолеуме, сэндвичах с яйцом, умывальнике для ног, который работал, и о душе, который не работал. Она думала о своих потерях. Боль то усиливалась, то затихала. На нее нашла апатия.

Очень глупо получилось, когда на нее упала тень миссис Боксер. Начальница стала спрашивать, что делает Алиса. Алиса тотчас же села.

— Просто прилегла на минутку, — сказала она, вытирая глаза и нос тыльной стороной ладони.

Вернувшись домой, Алиса увидела Райли, которая читала на диване книгу.

— Что читаешь?

Райли повернула к Алисе обложку, на которой была изображена женщина с ярко-рыжими волосами, в платье с глубоким декольте. Ее обнимал длинноволосый головорез. Алиса рассмеялась. «Анна и пират», — прочитала она.

— Интересная?

— Довольно глупая, — сказала Райли. — Но занятная.

Алиса не могла припомнить другого случая, чтобы Райли по собственной инициативе читала книгу.

Алиса села в угол дивана. Она чувствовала, что на коже у нее остался солнечный свет.

— Сегодня было так красиво. Уже немного чувствуется лето.

Райли кивнула. У нее был усталый вид.

— Я ходила на прогулку, но раньше.

Алиса сидела скрестив ноги, а Райли положила ступни ей на колени и продолжала читать. Было хорошо. В квартире было в кои-то веки тихо — ни сирен «Скорой помощи», ни шумных грузовиков на Амстердам-авеню.

Немного погодя Райли отложила книгу и подвинулась, чтобы дать Алисе побольше места. Алиса растянулась на диване, головой в противоположную от Райли сторону, и, таким образом, пальцы ее ног оказались около подбородка Райли, а ступни Райли — на животе Алисы. Давно забытое, знакомое чувство.

— Можно, я тебе кое-что расскажу?

— Давай.

— Это про папу.

Алиса кивнула.

— Помнишь, когда он много лет назад изменял маме, ты спрашивала, не знаю ли я, кто эта женщина?

Алиса снова кивнула. Участилось биение ее сердца.

— Я знала.

— Правда?

— Да.

— Так кто это был?

— Это была Лия.

Слово прозвучало. Оно проникло в ее уши, а в сознание не до конца.

— Мать Пола?

— Да.

— У папы был роман с Лией? — Эти слова все еще не доходили до ее сознания. Она никак не могла этого уразуметь. — С матерью Пола?

— Да.

— Да не могла это быть она. Папа часто говорил, что она всех достает.

Райли медленно выпустила воздух.

— Поверь мне на слово, Ал.

— Откуда ты знаешь?

Райли в задумчивости опустила голову.

— Потому что я их видела.

Будь Райли здоровой, Алиса пихнула бы ее в бок.

— Ты видела их… вместе?

— Вместе, как могут быть мужчина с женщиной, — ответила Райли.

У нее был серьезный вид, но в качестве иллюстрации она показала обложку своей книги.

— О нет.

Имя Лия в конце концов дошло до ее сознания, но маячило там и никак не могло раствориться или усвоиться.

— Мы с Полом оба видели. — Райли натянула на подбородок воротник рубашки. — Мы тогда были в бухте, ловили рыбу сетью. Помнишь ту старую сеть с зеленой ручкой?

Алиса кивнула. Она прекрасно ее помнила.

— Помнишь, в ней была прореха? У Пола возникла идея, что можно залатать ее с помощью лака для ногтей. Он сказал, у его мамы есть лак для ногтей, так что мы бегом припустили к его дому и поднялись наверх, чтобы взять лак из ванной.

Алиса снова кивнула, на этот раз медленно.

— Вы, конечно, не постучали.

— Нет.

— О нет. — Какой-то своей частью Алиса хотела знать, насколько все было ужасно. Но по выражению лица Райли поняла, что спрашивать не надо. — Что сделал Пол?

Она не стала бы спрашивать, что делали отец или Лия.

— Он схватил меня за руку, и мы убежали. Помню, меня мутило, и кружилась голова. Мы стояли посередине Главной аллеи и не знали, что делать.

— Так что же вы сделали?

— Я пошла домой. Он пошел куда-то еще. Не знаю, куда он пошел, но домой-то идти он не мог, верно? Мы три дня не виделись и не разговаривали.

— Мне кажется, я помню те дни.

— А на четвертый день он, как обычно, пришел есть хлопья, и на этом все кончилось.

— В каком смысле все кончилось?

— Я хочу сказать, для нас. Мы никогда об этом больше не говорили.

— Никогда об этом не говорили?

— Нет. — Райли пожала плечами. — Ну, не напрямик. Просто не могли.

— Господи.

— Папа пытался со мной об этом говорить, но я отказалась.

Алиса кивнула.

— Он заставил меня в начале пятого класса пойти к школьному психологу.

— Я это помню.

— Я и с мамой об этом не хотела разговаривать. Можешь не верить — но я ни с кем об этом не говорила.

Алиса была ошеломлена, и ей стало немного противно. Она пожалела, что у нее миллион пор, а не одна или вообще нисколько. Она подумала, не спросить ли Райли, почему та заговорила об этом именно сегодня и не сыграло ли тут свою роль ее наполовину работающее сердце, но засомневалась, хочет ли узнать ответ.

Она робко взглянула на сестру.

— Тебе ничего больше не надо мне рассказать?

Подумав, Райли покачала головой.

— А ты ничем не хочешь со мной поделиться?

Когда к первому мая наконец-то потеплело, Пол вернулся в дом на Файер-Айленд. За четыре дня он прослушал более сотни альбомов. Он крутился во вращающемся кресле. Сидел на ковре. Много размышлял о Райли.

Он аккуратно запаковал для себя в коробку сорок два альбома — в основном те, что пробуждали воспоминания, вроде Джонни Митчелл[12], «Йана и Сильвии»[13], «Godspell»[14]. Он увидел обложку альбома Джонни Митчелл, на которой она изображена голой со спины. Он вспомнил, как пялился на нее в детстве. Он разыскал альбом песен дельфинов и китов и отложил его для Райли. Остальные он разложил по коробкам. Может быть, продаст их через Интернет на сайте «eBay» или кому-нибудь отдаст. Ему не хотелось больше возиться с вещами из музея Робби.

Пол выбросил семь мешков всякого хлама. Это принесло ему большое удовлетворение. Чем больше времени он проводил с вещами отца, тем менее далекими и менее ценными они становились. Он наловчился их выбрасывать. Все это напоминало ту фазу в отношениях людей, когда в присутствии другого человека вам становится настолько комфортно, что вы вполне можете вместе бездельничать. Было немного совестно прийти к такой ситуации с вещами отца, а не с самим отцом, но так получилось. Отца он потерял уже давно, вкусив от этого всю возможную горечь.

Эта вещь не переставала его удивлять. Он представлял себе, что большое горе питается каждым лучом света или порцией воздуха. На самом деле его горечь была сродни ботулизму. Для разрастания ей требовалась темная анаэробная среда.

Он поставил на проигрыватель саундтрек из фильма «Волосы». И вспомнил, как мама танцевала под мелодию «Впусти солнечный свет». Так это было одновременно радостно и грустно, что он сел и рассмеялся. Впусти солнечный све-е-т.

Как может человек так сильно измениться? Этот дом был некогда неприбранным и грязным. Гремела музыка, приходили и уходили друзья. Без сомнения, употреблялись наркотики. Вместо обеденного стола был стол для пинг-понга. Иногда они обедали за этим столом. Теперь здесь покрытое лаком красное дерево, три полки с фарфором, встроенные шкафы, заполненные бельем и настоящим серебром. Когда он вспоминал прежние волосы матери, то никак не мог их представить на ее теперешней голове. Они словно стали бесплотными. Они принадлежали прошлому.

Отец принадлежал тому времени и исчез вместе с ним. Некоторые люди вроде Лии легко меняются. Другие, как его отец, нет.

Хотя он родился слишком поздно, Пол с теплотой относился к прежним дням. Отчасти в этом была заслуга Итана, который многое ему рассказывал — в те времена, когда Пол привык его слушать.

Пол просмотрел фотографии и оставил почти все. На ранних снимках были университетские ралли и антивоенные акции. У отца, казалось, рубашка всегда была выпущена поверх брюк, длинные волосы доходили до пупа, и он обычно свисал с указательного столба или рычал прямо в камеру. С того времени, когда он попал в тюрьму, остались две вырезки из газет и фото для полиции — чтобы акцентировать этот момент. На фото он выглядел важным, как выпускник университета. Зато снимков с церемонии вручения дипломов не было. Его выгнали из университета задолго до окончания.

Некоторое время Робби жил в округе Колумбия. Он участвовал в выборной президентской кампании Джорджа Макговерна, ставшей одним из впечатляющих провалов. Ходили слухи, что три зимних месяца он жил в своем автомобиле и что его арестовали, когда он, развалившись на капоте автомобиля, покуривал травку. Сохранилась его фотография, на которой он носит рубашку-штендер перед Белым домом.

Подобно одному из «Битлз», Робби ездил в Индию, чтобы обучиться употреблению новых наркотиков, и привез домой на память несколько причудливых снимков. Вероятно, в то время его фактическая память взлетела до небес.

В конце семидесятых на музыкальном фестивале в Джорджии он познакомился с Лией. По дороге домой он приобрел у какого-то ремесленника из Виргинии знаменитые сандалии. Некоторое время они жили в Ист-Виллидж. На одной из свадебных фотографий беззастенчиво беременная Лия стоит с копной растрепанных волос. Руководитель церемонии был босоногим. Бабка и дед Пола не присутствовали.

Семидесятые подходили к концу. Даже похмелье почти прошло. Сохранилось несколько снимков маленького Пола после 1982-го, однако поток рисунков Робби, его сумасбродных стихов и текстов песен, написанных в наркотическом опьянении, иссяк. Не было больше политических памфлетов или вырезок из газет. Насколько Пол знал, после этого отец почти не покупал пластинок. Может быть, один или два джазовых альбома.

Полу говорили, что отец на время обращался к Богу, хотя он не знал в точности, когда именно. Отец заново открыл для себя альбом «Godspell», когда Пол был еще совсем маленьким. Пол даже не представлял себе, сколько песен помнит, пока не поставил пластинку. Ему стало грустно, особенно от сладкоголосого пения Иисуса, молящего Бога спасти людей. Грустно еще и потому, что не похоже было, чтобы Бог так уж сильно помог Робби.

Не зная в точности, почему, Пол чувствовал, что этот этап их жизни раздражал Лию.

На немногих сохранившихся снимках у отца были короткие волосы. Вид у него был исхудавший и немного смущенный. На большинстве он смотрел куда-то в сторону. Был один хороший снимок с Полом на плечах в зооуголке Центрального парка. Пол догадывался, что отец специально позировал, но все же снимок был удачным.

Примерно в то время они купили этот дом на побережье. Робби был знаком с супружеской парой коммунистов из «Виллидж войс», у которых был дом около залива. И вот Лия купила большой дом с видом на океан, Пол нашел фотографию, на которой был он сам, Райли и Робби. На другой все трое гордо держали на руках крошечную, визжащую Алису. По временам он забывал, что жизнь его отца пересекалась с жизнью Алисы, но так оно и было.

Пару лет спустя его родители купили дом в Бруклин-Хайтс. Лия выбрала его тоже из-за вида. Она заказала сделать обивку мебели сочетающимися по цвету и рисунку тканями. Особое значение она придавала приобретению специальной кухонной плиты. Раньше Пол думал, что это было после смерти отца, но, рассматривая снимки отца на кухне, он заметил эту плиту.

Итан говорил, что перед смертью отец в основном развязался с наркоманией. Он говорил, так часто бывает.

— Робби по-настоящему любил альтернативную культуру, — как-то однажды вечером, изрядно накачавшись пивом, сообщил Итан Полу и Райли. — Вам, ребятам, это понять трудно, потому что сейчас все по-другому. В наше время люди, бывало, говорили о войне, музыке и политике. Сейчас говорят об акциях и недвижимости.

Размышляя об этом, оглядываясь по сторонам — пусть даже не дальше своего дома и городка, — Пол начинал сочувствовать таким людям, как отец и Райли, — людям, которые не умели меняться. Восхищался ли он ими, потому что были верны себе, или жалел за то, что оставались позади?

В какой-то степени Пол был даже рад тому, что отец не дождался и не увидел того, что стало с его женой, этим домом, миром в целом.

За день до начала уик-энда, приходящегося на День памяти, Пол получил чек ровно на три миллиона долларов, за которые был продан дом на побережье. В тот же день он получил чек на двести семьдесят один доллар — стоимость отцовской коллекции пластинок. Отец ценил второе гораздо больше первого.

Не совсем отдавая себе отчет в том, что делает, Пол засунул оба чека в бумажник, а бумажник положил в задний карман брюк. Потом обулся и пошел пешком в северном направлении. Дойдя до 27-й улицы, он отправился на восток почти до реки. Он вошел в больницу «Бельвью» через главный вход. Пройдя двадцать с лишним кварталов, он перестал злиться на деньги у себя в кармане и даже проникся к ним симпатией.

— Могу я поговорить с кем-нибудь из бизнес-центра? — спросил он.

В бизнес-центре он объяснил свое намерение терпеливой женщине за конторкой. Та, в свою очередь, послала его в администрацию отделения по борьбе со злоупотреблением алкоголем и наркотиками. Когда он показал служащей два чека и захотел переписать их на больницу, она разнервничалась.

— Вы это серьезно? — увидев сумму, спросила она, на миг позабыв о профессиональной этике.

Это была женщина средних лет с открытым лицом и очаровательным вест-индским акцентом.

— Да. Здесь умер мой отец. Прошу вас, примите чеки.

Служащая размышляла. Она оглядела его с головы до ног — от потертых ботинок до плохо постриженных волос. Она пыталась понять, что он за человек.

— Что ж, почему бы и нет. Оставьте мне, пожалуйста, свой телефонный номер на тот случай, если возникнут проблемы.

— Да, конечно, — сказал он.

Он с благодарностью взял у нее визитку.

Прищурившись, она изучала чеки еще несколько мгновений.

— Вы уверены, что вам хочется именно этого?

— Уверен… — Он поискал ее имя на визитке. — Джэсмин.

Он собирался сказать, что много думал на эту тему, но это было бы ложью. Сюда его принесли ноги, и они, похоже, заслуживали больше доверия, чем все остальное.

— Банк не откажется их оплатить? — спросила она.

Выждав несколько мгновений, она улыбнулась ему, а он сразу же улыбнулся в ответ.

— Надеюсь, нет.

Он догадывался, что ее не так уж поразила денежная сумма. Она все еще относилась к нему с некоторым недоверием, и от этого нравилась ему даже больше.

— Не желаете поговорить с заведующим отделением? — спросила она. — Полагаю, вы заслуживаете того, чтобы вас выслушали.

— Нет, спасибо. Мне достаточно того, что я пообщался с вами.

Ему казалось, с ним говорит мать. Он всегда чутко реагировал на материнское отношение к себе.

— Вы хороший человек, мистер…

— Пол, я Пол.

Она пожала ему руку.

— Вы хороший человек, Пол.

— Проследите, пожалуйста, чтобы деньги попали к людям, которые в них нуждаются. Вы лучше меня знаете, кто они.

— Непременно. — Она снова улыбнулась. — Если только чеки клиринговые.

Выйдя из здания, он пошел вдоль Ист-ривер, глядя, как ликующее солнце освещает красно-оранжевыми лучами отходящие под прямым углом от реки улицы. Неожиданно в голову ему пришла мысль, от которой ему стало так радостно, как уже давно не было.

У него осталась еще куча денег, а у деда с бабкой и того больше. Он наведет справки о трансплантатах сердца. Он разузнает, кто именно лидирует в этой области. Сегодня же он начнет над этим работать. Купить Райли новое сердце он не в состоянии, но он отдаст все, что имеет, чтобы помочь ей.

Он пошел быстрым шагом, подскакивая на ходу, как это обычно делала Райли. Может быть, он в конце концов добьется чего-то в жизни.

Придя домой с вечерней смены в «Дуэйн Рид», Алиса полезла в сумку за ключом и тут заметила, что входная дверь уже открыта. Ключ выпал у нее из рук. Она закрыла глаза. Можно было и не ломиться в квартиру, чтобы понять, что случилось.

В последнюю неделю июля Алиса с родителями поехала на взморье. До того времени они сознательно этого избегали. Вместе они пошли пешком к маяку. Натянув купальники, они вошли в море. Был сильный прибой с неровным накатом, и Алиса заметила на лице матери почти паническое выражение. Джуди теперь редко плавала в океане. Алиса вдруг почувствовала себя более опытной и уверенной, чем была в действительности. Она подплыла к матери и, держа ее за руку, помогла ей нащупать ногами дно. Отец шел прямо и торжественно, держа над головой урну.

Невозможно быть чересчур торжественным в купальном костюме, когда разбрызгиваешь воду и маневрируешь среди волн. Этим-то идея и была хороша. Еще немного, и захотелось бы смеяться.

Алиса жалела, что с ними нет Пола. Ведь он был частью всего этого. Но он куда-то пропал. У него здесь больше не было дома. Он мог бы остановиться у них, бесцельно думала она. Но где бы он ночевал? В кровати Райли? В Алисиной кровати?

Прежде чем приступить к задуманному, Итан проверил направление ветра. Над океаном всегда кружились ветры, но в тот день, как заметила Алиса, преобладал ветер с северо-запада. Они встали спиной к ветру. Итан отвинтил крышку и немного подождал. Пепел начал подниматься в воздух. Алиса думала, что отец собирается что-то сказать, и попыталась настроиться на торжественный лад. Так трудно бывает в подходящий момент испытывать подобающие эмоции. Когда освобождаешь для них место, они не приходят, а когда бываешь не готов — к примеру, вполне невинно чистишь зубы зубной нитью или поедаешь хлопья — эмоции вдруг осаждают тебя. Однако Итан ничего не сказал. Он передал урну матери.

Алисе пришлось отпустить руку матери, и сделала она это с сожалением. На лицо мамы было трудно смотреть — на нем читалось нескрываемое горе. Такой простой Алиса не видела ее никогда — одно лишь страдание, и ничего больше. Но она отважно взялась за выполнение этой обязанности. Ведь именно она ввела Райли в этот мир, поэтому имела право отослать Райли в следующий. В промежутке ей не удалось проявить достаточно материнской заботы.

Пепел казался тяжелым и легким одновременно. Некоторые частички разлетались, другие падали. В этом тоже был свой смысл. Океан равнодушно принимал пепел, ведь такова его работа. Он ни во что не вмешивается.

Пепел некоторое время кружился на поверхности воды, а потом пошел ко дну, смешавшись с массой морской воды. Алиса никак не могла поверить, что этот прах действительно был когда-то Райли. Нет, это невозможно. Ни один человек не обращается в пепел. Это одна из тех вещей, о которой знаешь, но поверить в нее не можешь.

Руки матери не дрогнули, а лицо выражало решимость. На миг Алисе почудился образ Райли, но не в пепле. Алиса узнала ее в жесте материнских рук.

В первый день сентября за беседкой, увитой клематисом, появилось чье-то большое и красивое лицо. Человек занимал в несколько раз больше места, чем обычные гости Алисы.

Тело Алисы словно одеревенело. Элен и Бонни подняли на него глаза.

— Кто ты такой? — спросила Элен, слегка обескураженная тем, что незнакомый взрослый дядя прерывает их рисование.

— Я — Пол. А ты кто?

— Элен, — ответила девочка. — Я живу вон там.

И она указала на свой дом.

Алиса наблюдала за лицом Пола, который осмысливал сказанное.

— Правда?

— Да.

— Тебе там нравится? — спросил он.

— Нам нравится приходить в гости к Алисе, — ответила Элен.

Девочка удивилась и обрадовалась тому, что Пол смеется.

— Мне тоже, — сказал Пол.

Бонни продолжала черкать синим мелком, рисуя воду.

— Она моя сестра.

— Ух ты. Повезло тебе.

— Мы знаем тайную тропинку, — выпалила Элен.

Потом, боясь, что сказала лишнее, взглянула на Алису.

— Все в порядке, — сказала Алиса. — Он тоже знает.

Оказалось, их уже кто-то ждет. По сути дела, два человека.

— Мы не завтракали, — сказала Элен, повернув ладошки к небу. — Неясно было — просьба ли это, жалоба или просто констатация факта. — Наверное, Бонни хочет есть.

— О, отлично. Я умираю от голода, — сказала Алиса. — А как насчет сухих завтраков?

Элен указала на Пола.

— Он все еще здесь.

— Правда? — сказала Алиса по пути на кухню.

В одной руке она несла четыре миски и четыре ложки, а в другой — коробку с хлопьями и пакет молока. Ему нравилось то, как естественно она хлопочет по хозяйству и всех опекает. Она ведь всегда была такой, с самого начала. Мысль об этом заставляла его посмеяться над собой. Когда-то давно он выбрал себе младенца в качестве мамы.

Они сели в кружок на террасе. Планки ограждения бросали на их ноги полосатую тень.

Пол поднял глаза.

— О господи. Посмотрите на это. Бабочки прилетели.

Обе девочки неуклюже встали.

— Алиса! Посмотри на клематис. Ты когда-нибудь видела столько?

Алиса с неподдельным изумлением посмотрела вверх. В воздухе были сотни бабочек, которые, казалось, собирались разом сесть на листья. Все четверо, затаив дыхание, наблюдали, как замедляется биение крыльев, и все бабочки разом усаживаются на листья для передышки.

Девочки, пытаясь разглядеть бабочек, скакали вокруг.

— Ш-ш-ш, постарайтесь не шуметь, чтобы не спугнуть их, — прошептала Алиса.

Полу вряд ли доводилось видеть столь восхитительное зрелище. Оранжевые цветы, окутанные облаком из оранжевых бабочек.

— Это бабочки-данаиды, — шепотом сказал Пол девочкам. — Их можно увидеть только один раз за несколько лет.

Пол видел, как они стараются все разглядеть. Иногда невыгодно иметь рост меньше трех футов. Он посадил Элен на одну руку, а Бонни — на другую. Его растрогал восторг девочек, а также то, как они старались не шуметь.

Бабочки поднялись все разом, и он услышал, как Алиса тихонько ахнула при виде этой красоты — множество оранжевых крылышек на фоне голубого неба. Все лица повернулись вверх, а Пол взял Алису за руку. Девочки вскоре ушли, чтобы рассказать маме о том, что видели.

После этого Алиса и Пол, разморенные солнцем и потрясенные увиденным, долго лежали на террасе. Закрывая глаза, Пол видел лишь крылышки бабочек.

Наконец он сел.

— Я испытал очень странное чувство. А может, и не странное. Может, естественное. Просто странное для меня.

— Какое? — садясь рядом с ним, спросила Алиса.

— Вот я держал этих маленьких девочек на руках, и за то время, пока бабочки прилетели и улетели, я размышлял о том, что когда-то был таким же, как эти дети, и однажды смогу сам иметь таких детей. Ты думаешь, наше прошлое может так быстро превратиться в наше будущее?

С чувством большой признательности (и некоторого облегчения) благодарю героических Сару Макграт, а также Джефа Клоске и Сузан Петерсон Кеннеди за их терпение, талант и поддержку. Я благодарю Дженнифер Рудолф Уолш, моего замечательного агента и подругу.

С любовью выражаю признательность дорогим и любимым Джейкобу, Сэму, Нейт и Сюзанне и, конечно, моим чудесным родителям Джейн и Биллу Брашерс.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Мужская и женская одежда жителей Юго-Восточной Азии. Широкая полоса ткани, которая обматывается вокруг пояса и доходит до щиколоток.

Разновидность бейсбола для детей, в который играют пробковыми мячами особой формы.

Известная песня группы «Роллинг стоунз», перев. Е. Соловьева.

Солнышко (ит.).

Как там наши девочки? (ит.).

Мать, отец (ит.).

Красавица (ит.).

Национальная школа по руководству активным отдыхом.

Американская рок-группа из Сан-Франциско, пионеры психоделического рока, конец 1960-х.

Американская рок-группа конца 1990-х.

Студийный альбом группы «The Rolling Stones».

Канадская певица и автор песен, р. 1943.

Канадский дуэт.

Альбом группы «The Cardigans».

Мемориал в Центральном парке, неподалеку от места, где был убит Джон Леннон. Носит название знаменитой песни «Битлз».

Американский детский писатель и мультипликатор.