Молодая женщина открыла глаза и увидела свет. Он ударил ей в лицо с такой силой, что она передернулась от боли. Боль. Боль была привычной, и ее нужно как-то избежать.

Инстинктивно защищаясь, она захотела погрузиться в темноту. Но на этот раз спасения не пришло.

Когда она снова открыла глаза, они были полны беспомощности и страха. В ее сознании возникли слова, призывающие назад пустоту, но произнесенные, они лишь отогнали ее еще дальше. Пожалуйста. Пожалуйста. Не надо снова. Каждое слово только приближало ее к реальности. С каждым словом туман, обволакивающий ее сознание, становился все более прозрачным. Благословенного забвения больше не существовало. Она была жива, и теперь это уже необратимо.

Она дотронулась рукой до головы. Дрожащие пальцы скользнули по непривычно коротким прядям волос. Медленно, дюйм за дюймом, она ощупала голову и остановилась, наткнувшись на шрам, который пересекал голову ото лба к затылку. Содрогнувшись от ужаса, она уронила руку и сосредоточила взгляд на коленях.

Ей пришлось сделать усилие, чтобы унять в них дрожь. Теперь она уже немного владела собой. И вновь подняла глаза. Стараясь не смотреть на собственное тело, она стала медленно разглядывать все вокруг.

Белое вокруг нее — это простыня, твердая опора под ней — кровать. Свет шел от небольшого окна сбоку. Оно было закрыто прочной сеткой, больше, пожалуй, похожей на решетку. Во всяком случае, окно надежно защищено.

В поле ее зрения оказались белые стены и металлическая дверь с маленьким окошком, закрытым такой же сеткой. И больше не на чем было остановить взгляд. Все образы, которые возникали перед ней, напоминали фрагменты головоломки, старинной большой мозаики, у которой отсутствовала картинка с образцом.

А еще был звук. Тихое горестное бормотание доносилось из той части комнаты, которую женщина еще не исследовала. Когда она с трудом повернула голову на несколько дюймов, обнаружился и источник звука.

На такой же, как у нее, кровати, раскачиваясь взад-вперед, сидела старуха. Глаза ее были пусты, тело как будто бы одеревенело. Руки старухи, которыми она судорожно обхватила себя, сжимая тело в неистовом, отчаянном объятии, были напряжены. Она раскачивалась взад-вперед, и это мерное покачивание было так же реально, как и все во Вселенной.

Молодая женщина отвернулась и крепко сомкнула веки, ее захлестнул знакомый страх. Но не было больше спасительной пустоты, в которой она могла бы укрыться. Звук собственного голоса разрушил темноту навсегда.

Джизус Бертон осторожно закрыл за собой дверь комнаты и вышел в тускло освещенный коридор. В привычке тихо прикрывать дверь не было в данном случае никакого смысла. Двум женщинам по ту сторону двери это так же безразлично, как если бы он с силой хлопнул ею. Обе они были настолько далеки от действительности, что вряд ли обратили бы внимание на этот звук, если бы вообще услышали его.

Старая миссис Трирз продолжала бы безостановочно раскачиваться. Длительное терапевтическое и медикаментозное лечение и даже электрошок не привели к положительному результату, — она оставалась равнодушной к внешнему миру. Ее любящая дочь, потеряв всякую надежду, вынуждена была не так давно поместить ее в это психиатрическое отделение госпиталя в Батон-Руж, откуда больную, вероятно, переведут, и уже окончательно, в федеральный институт в Брендвиле. Там она будет, возможно, раскачиваться до конца своих дней, запертая от мира, который она не желала знать на протяжении почти десяти лет.

И еще одна пациентка. Вспоминая о молодой женщине, лежащей без движения в соседней комнате, Джизус остановился около двери и прислонился к стене. Энни Нил. Она выглядела очень хрупкой и нежной. Ее каштановые волосы, безжалостно подрезанные, были мягкими и невесомо легкими, как у ребенка. Он уверен, что ее движения, если бы она могла двигаться, были бы такими же грациозными, как у стремительно несущейся лани. Но она не могла двигаться. Она тихо лежала на кровати, распахивая иногда свои огромные голубые глаза и глядя ими прямо перед собой. Глаза у нее были как у раненой лани.

Энни Нил потрясла душу Джизуса как никогда раньше ни один из его пациентов. За все годы практики и общения с сотнями пациентов ни один из них не тронул его так, как эта молодая женщина. И не в голубых глазах дело или нежной, почти прозрачной коже и тонких чертах лица. Это слишком просто. Кем она была или не была на самом деле? В этом загадка. Это была ее тайна, она окутывала ее и не могла быть раскрыта.

Возможно, если бы она очнулась от своего сна и поднялась с постели, все его фантазии были бы тотчас же развеяны. Действительно, ее аристократическая внешность никак не вязалась с тем, что говорили о ней полицейские. Если она на самом деле та, чем все ее считали, то это женщина, которая отказалась от себя задолго до того, как была найдена истекающей кровью на пустыре.

— На какой вы планете?

Джизус поднял глаза на крупную негритянку, которая стояла перед ним, уперев руки в бока и слегка улыбаясь полными накрашенными губами.

— Кэрри, я не слышал, как вы подошли, — сказал он, возвращаясь к действительности.

— Похоже, вы были за миллионы миль отсюда.

— Сегодня какой-то очень длинный день.

— Пойдемте, выпьем по чашечке кофе.

Покорно — поскольку Кэрри повиновались все — Джизус прошел за идущей вперевалку женщиной в холл. Кэрри Янг — старшая медсестра — правила на восьмом этаже госпиталя железной рукой, не заботясь о том, чтобы одеть ее в бархатную перчатку. Она знала все и всех, каждую щелку и закоулок подведомственной ей территории. Ничто не ускользало от ее внимания, и Джизус Бертон, с его интересом к молодой женщине из пятнадцатой палаты, не был исключением.

— Как идут дела в пятнадцатой?

Джизус пожал плечами. Глубокое разочарование, которое он испытывал, не видя положительных изменений в состоянии Энни Нил, опять овладело им.

Кэрри понимающе покачала головой, отвернулась и, протиснувшись мимо стола дежурного, распахнула дверь в комнату медперсонала, где всегда наготове был полный кофейник. Джизус вошел следом, кивнув двум ассистенткам психиатра и еще одной старшей сестре, которые, облокотясь на длинные стойки, потягивали темное густое пиво.

— Вечеринка, а меня не позвали, да? — спросила Кэрри, встряхивая черными кудрями.

— Барта Кевина нет на этаже, — объяснила белокурая медсестра скучающим голосом, — а большинство пациентов — на трудотерапии.

— Спасибо, Рози. Я знаю, где пациенты, — сказала Кэрри.

Это была обычная перепалка — Бертон облокотился на стойку, — и он уже привык к ним. Рози, надменная и элегантная, не любила работу, а авторитет Кэрри просто не переносила. Та же не уступала ей ни на йоту. Для доктора Бертона они олицетворяли собой два типа людей, работавших в отделении. У Кэрри были и сила и сострадание. У Рози — сила воли и холодная строгость. К счастью, среди персонала преобладали люди типа Кэрри.

Одна из ассистенток повернулась к Джизусу.

— Как ваша «подруга»?

Все взгляды обратились на Бертона, и он попытался улыбнуться.

— По-прежнему.

— Я была в приемном покое, когда к нам поступила эта девушка, — сказала Рози. Давно, еще, когда ее только назначили на восьмой этаж, она поняла, что Бертон не станет приветствовать ее нападки на Кэрри Янг. С тех пор Рози демонстрировала по отношению к нему подчеркнутую неприязнь. — Вы замещали священника этой ночью, не так ли, Джизус?

Он кивнул, но уже без улыбки.

Джизус, когда-то посвященный в сан священника, обнаружил, что его стремление служить одновременно Богу и человеку неосуществимо, и был вынужден отказаться от карьеры пастора ради психологии. Теперь он выполнял обязанности духовника только в исключительных случаях. Работа с пациентами, духовная поддержка их на пути к выздоровлению оказались его подлинным призванием. Именно в длительном общении с пациентами, каждый раз требующем от него полной отдачи сил, нашел он то, в чем видел для себя смысл деятельности. Ночь, когда молодая женщина была доставлена в госпиталь — окровавленная и без сознания, машиной полицейской «скорой помощи», — положила начало именно такого рода терапии.

Энни Нил поступила к ним пять месяцев назад. Это произошло поздно ночью. Бертон смог продержаться эту ночь только благодаря кофе и в надежде на то, что его, вероятно, больше никогда не попросят замещать госпитального священника. Больница договорилась, наконец, о найме еще одного священника в помощь чрезвычайно перегруженному молодому человеку, занимающемуся этим сейчас.

Двое из вновь поступивших уже скончались. В первом случае было смертельное ножевое ранение во время драки в закусочной, во втором — автокатастрофа. Он успокаивал родственников, читал молитвы, воздевал руки к Небесам. Он то качал на коленях корчащегося от колик ребенка, то утирал слезы маленькой девочке, ожидающей рентгеноскопии сломанной руки.

Когда машина полицейской «скорой помощи», завывая сиреной, снова подъехала к дверям приемного покоя, он уже приготовился к следующей трагедии и ждал, пока квалифицированная бригада приемного покоя делала свое дело. Молодая женщина, которую пронесли мимо него на носилках, была слишком бледна и неподвижна для живого человека, но дежурная бригада отказалась признать ее безнадежной.

Ей повезло, что ее доставили именно в этот госпиталь. Персонал часто имел дело с такими случаями и был готов к ним. Слабые признаки жизни еще теплились в ней. Джизус наблюдал, как с женщины стянули дешевую блестящую ночную рубашку и подключили реанимационную аппаратуру. Длинные до пояса волосы, скомканные, в грязи и крови, были срезаны, голову выбрили, и стала видна зияющая рана. Лицо отмыли от безвкусной косметики. Бесстрастные манипуляции медсестер покоробили его, и он возмутился. Они рассмеялись и продолжали обрабатывать пациентку с грубоватой тщательностью. И спасли ей жизнь.

Потом он пошел в кафе с сержантом полиции, сопровождавшим «скорую помощь». Это был его старый друг. Джизус Бертон и Чак Лоуч выросли в одном и том же квартале Батон-Ружа. Вместе они пробивали себе дорогу от бедности и мелкого уличного хулиганства к другой жизни. Местные уроженцы, оба считали своим долгом работать, хотя и по-разному, на благо города, который был их родным домом.

— Что тебе известно о девушке? — спросил Джизус у Чака.

Золотовласый Чак, отличавшийся внешностью фотомодели мужского журнала мод, а также потрясающей меткостью в стрельбе, которая не раз находила применение, кивком подозвал сонную официантку, чтобы та налила им еще кофе.

— Очередная попытка убийства проститутки. Только на этот раз не доведенная до конца. Если девчонка выживет, мы, может быть, арестуем ублюдка.

— Расскажи, что ты знаешь.

— Мы нашли ее лежащей лицом в грязи, на пустыре за баром «Красный бык» в конце Мэлком-стрит.

— Долго она там пробыла?

— Не очень. Иначе бы умерла. Ты давно не был на улице?

Джис кивнул.

— Там холодина, а на ней почти ничего не было. Я удивлюсь, если, несмотря на потерю крови и переохлаждение, она выживет.

— А почему ты решил, что она проститутка?

Чак рассмеялся, обнажив крепкие белые зубы.

— Окрестности бара, где ее нашли, — не для благородной леди. Я не думаю, что девчонка занималась там общественно-полезной деятельностью. Ты же видел, как она была одета и накрашена. Все приметы точно копируют убийства проституток, о которых мы знаем. Только на этот раз преступник сработал небрежно.

— Продолжай.

— Ну, обычно он бьет наповал. А затем душит их шарфом, который оставляет намотанным на шею как свою визитную карточку. Он проделал все так же и в этот раз, но, уходя, забыл убедиться, что она не дышит.

— Тебе не кажется, что для него это довольно грубая ошибка?

— Я уверен, что и он так подумает, когда прочтет об этом происшествии в завтрашней газете. Конечно, она к тому времени может умереть.

Однако она выжила. Но что, же за насмешка Небес это была — прекрасная молодая женщина, висевшая на волосок от смерти в течение трех месяцев, в конце концов, вышла из коматозного состояния, чтобы оказаться в другом — состоянии полного равнодушия к окружающему миру?

Вначале врачи думали, что из-за перенесенной ею травмы черепа у нее серьезно поврежден мозг. Затем стали полагать, что шок, который она испытала, находясь так близко от смерти, и драматические обстоятельства, предшествовавшие этому, привели ее рассудок в такое состояние, из которого ему уже никогда не выбраться. Прошло пять месяцев со дня трагедии. Полностью отключенная от внешнего мира, она была живой, но не жила.

— Мистер Бертон не собирается сдаваться, не правда ли? — Кэрри легонько подтолкнула его в бок. — Если бы было можно одной только силой воли вылечить кого-нибудь, эта девушка давно бы уже ходила и разговаривала.

— Мне кажется, что я заметил у нее сегодня какую-то ответную реакцию, — сказал Джис, допивая кофе. — Когда я обратился к ней, она слегка повернула голову, как бы следуя за звуком, и ее глаза казались менее пустыми.

— А старая миссис Трирз ходила по воде, — съязвила Рози, — ведь среди нас появился волшебник.

Джизус перевел взгляд на всегда невозмутимую и элегантную Рози. Она стояла в независимой позе, но со сложенными на груди руками и как бы защищалась от возможных нападок. Острый язык Джиса был хорошо всем известен. Это была еще одна черта, которая не соответствовала общепринятому образу доброго, сдержанного психолога. На этот раз, однако, он простил колкость.

— Вы знаете, — серьезно спросила Кэрри, — что доктор Фогрел собирается перевести Энни Нил в Брендвил вместе с миссис Трирз?

Бертон об этом не знал, но это его не удивило. У молодой женщины не было никаких признаков улучшения. С медицинской точки зрения она достаточно окрепла и не требовала специального ухода. Ей не позволили бы продолжать занимать место, необходимое для тяжелобольных. В Брендвиле ей будет предоставлен необходимый уход. Там станут поддерживать ее жизнь.

— Ну, конечно, — сказал он, запуская пальцы в свои густые темные волосы. — Я удивляюсь, что он не сделал этого раньше…

Пронзительный вопль оборвал конец его фразы. За ним последовал еще один. Бертон, уже на бегу резко опустил чашку на стойку, обогнул стол, выскочил из комнаты и устремился в направлении, откуда доносились крики. Пациенты толпились в коридоре, одни возбужденно переговаривались, другие плакали, как потерявшиеся дети. Несколько человек выглядывало из дверей кафетерия, где одновременно располагалось помещение для добровольной трудотерапии.

Подоспевшие вслед за Джизусом врачи и сестры занялись этой возбужденной кучкой пациентов, предоставив Джису и Рози разбираться с источником криков. Опередив белокурую медсестру на несколько шагов, Джис остановился перед дверью пятнадцатой палаты. Ужасные вопли доносились оттуда.

— Позвольте мне самому все уладить, — поспешно обратился он к Рози. — Если мы войдем оба, это может напугать ее еще больше. — Он толкнул дверь и шагнул в палату.

Изменение в поведении Энни Нил было так разительно, что на секунду Джизус в изумлении остановился. Она теперь сидела на кровати, хотя, когда он оставил ее, она лежала без движения. Ее руки были прижаты к лицу. В этот момент крики смолкли, перейдя на жалобную мольбу.

— Нет, нет, — раздавались стенания, которые, казалось, исходили из самой глубины существа Энни.

«Процедура общения с пациентом, выходящим из коматозного состояния». Бертон мысленно перелистывал страницы, посвященные этой теме, во множестве внимательно изученных им журналов и учебников. Ничего из того, что ему удалось припомнить, не годилось в данной ситуации. Не найдя себе применения в качестве бесстрастного психолога, он взял на себя роль утешителя.

— Все хорошо, — произнес он тихо. — Вы в полной безопасности. Все будет хорошо. — Поскольку Энни никто и никогда не навещал, стула у ее кровати не было. Джис переставил стул от кровати миссис Трирз и сел. — Все хорошо, — снова подтвердил он.

Отняв руки от лица, молодая женщина повернула голову и взглянула на него так, как будто узнала. Чувства переполнили Джизуса. В его памяти возникли бесконечные часы, которые он провел у ее кровати, беседуя с ней, уговаривая ее вернуться к жизни. И вот она начинает возвращаться. Успех был небольшой. Но, начиная работу с Энни Нил, он не рассчитывал и на это.

Рука Энни неподвижно лежала на кровати, и Джис прикоснулся к ней. И тут же понял, что совершает ошибку. Действуя поспешно, он мог спугнуть ее и заставить вновь уйти в себя. Ее возвращение должно быть постепенным. Но молодая женщина не отдернула руку. Рука была тонкой и неожиданно холодной. Он сжал ее крепко, но без усилия, давая ей понять, что она может отнять ладонь в любой момент.

— Вы поправляетесь, — произнес он. — Вы в безопасности. Вам никто не причинит вреда.

Ее била дрожь. Изящная тонкая ладонь трепетала в его руке. Весь ее организм переживал тяжелый кризис. Однако Энни, похоже, пыталась успокоиться, обрести контроль. Она всхлипывала все реже, иногда замолкая на несколько минут. Помогая ей преодолеть шок, Джизус изучал полные ужаса голубые глаза. Они не были больше пустыми, они искрились слезами, повисшими на кончиках обрамлявших их угольно-черных ресниц.

Дверь со стуком открылась, и с деловитым видом в комнату вошла Рози.

— Это успокоит ее, — объявила она. — Пятьдесят миллилитров торазина должны на время ее унять.

— Выйдите отсюда. — Бертон сказал это спокойно, не отрывая взгляда от Энни. Та снова задрожала и начала всхлипывать.

— Это постоянное предписание, оставленное доктором Фогрелом в ее карте. Пустите меня.

— Рози, сейчас же выйдите из комнаты.

Авторитет Бертона в отделении был несравнимо выше, Рози повернулась и недовольно пошла прочь, бормоча угрозы и хлопнув напоследок дверью.

— Они стараются помочь, — попытался он ободрить свою пациентку.

Молодая женщина перестала дрожать, успокаиваясь от звука голоса Джиса. Он видел, как она сделала глубокий вдох и осторожно выдохнула. Он с удовлетворением наблюдал за тем, как она повторила это еще раз. Это была здоровая реакция на страх — попытка овладеть собой. Дважды еще она всхлипнула, порывисто вбирая в себя воздух, и наконец, затихла. Она сосредоточенно рассматривала свои ладони, потом медленно подняла взгляд на него.

Джизус с трудом поборол желание снова дотронуться до ее руки. Все то спокойствие, которое хотел передать ей, он постарался вложить в интонации голоса и во взгляд.

— Сейчас вы себя лучше чувствуете?

Она кивнула. Бертон глотнул воздуха: он не ожидал ответа.

— Вы действительно выглядите лучше, — продолжил он осторожно.

— Где я?

Голос у нее был приятный, мелодично-музыкальный. Джизусу хотелось танцевать и петь под его аккомпанемент, но он старался не выдавать волнения.

— Вы находитесь в Батон-Ружском городском госпитале.

— Батон-Руж? — Она опять перевела взгляд на свои руки. Беспокойно переплетая пальцы, она пыталась понять смысл сказанного. Бертон заметил, как слезинка скатилась у нее по щеке к подбородку и упала на простыню. — Не понимаю.

— Я знаю, вы испытываете сильное замешательство.

— Кто я? — Она посмотрела ему в глаза, как бы пытаясь найти в них ответ на этот очень важный вопрос. — Кто я? — повторила она. — Пожалуйста, ответьте мне.

Джизус многое отдал бы за то, чтобы знать это. Он не был готов к тому, что она может забыть все. Она была Энни Нил, проститутка.

Полиция провела детальное расследование по фактам этого неудавшегося убийства. Они разослали фотографии Энни, расспрашивали всех, кто мог что-либо знать. Когда все нити оборвались, ни к чему не приведя, они прекратили поиски. Будь она кем-нибудь другим, а не тем, кем ее считали, они, возможно, продолжили бы попытки идентифицировать ее личность. Но в данном случае, — какой имело смысл опознание такого типа девицы, находящейся к тому же в коматозном состоянии?

— Вы можете вспомнить хоть что-нибудь? — спросил Джис.

Ее глаза были мягкого насыщенного голубого цвета, цвета дикого лесного цветка. Сейчас они затуманены страхом. Пытаясь побороть его, она встряхнула головой.

— Кто я? — повторила она с отчаянием в голосе.

— Мне очень жаль. Я не знаю.

Она задышала чаще, с силой втягивая в себя воздух, слезы покатились по ее щекам и закапали на простыню.

— О, мой Бог, — простонала она.

Джис присел на край кровати. Инстинктивно он притянул ее к себе. В другом конце комнаты миссис Трирз по-прежнему раскачивалась взад-вперед, не подозревая о происходящей рядом драме. Бертон вторил движениям старухи, успокаивая расстроенную пациентку, плачущую у него на плече. Внезапно дверь открылась, и в палату вошел невысокий человек.

— Что здесь происходит? — Тихую комнату заполнил требовательный голос.

Молодая женщина застыла, закрыв лицо руками. Джизус поднялся и встал рядом с ней. Доктор Фогрел подошел к больной и взял ее за подбородок влажной, мягкой рукой.

— Итак, у нас тут перемены. — Он рывком поднял ее голову, с раздражением отрывая ее руки от лица. — Вы знаете, где вы находитесь?

Глядя на него дикими глазами, она пыталась освободиться.

— Все еще не может говорить, — сделал он вывод.

— Она заговорит, — процедил Джизус сквозь стиснутые зубы. — Если вы дадите ей такую возможность.

— Вы знаете, где вы находитесь? — спросил психиатр.

Освободившись от цепких пальцев доктора Фогрела, женщина несколько раз тряхнула головой. Потом остановилась и медленно кивнула.

— Да. Я в Батон-Ружском городском госпитале.

— Хорошо. — Он взял Энни за кисть руки, как бы желая нащупать пульс. — Назовите ваше имя.

— Я… Я не знаю. — Девушка заплакала.

— Она не ориентируется в окружающей ситуации, — объявил доктор Фогрел. — Растеряна, вероятно, галлюцинирует. Я назначил ей торазин. Не вмешивайтесь больше, Бертон, или я буду вынужден выдворить вас из отделения навсегда.

— Если вы будете накачивать ее транквилизаторами, она никогда ничего не вспомнит.

— Вы ставите под сомнение мой профессионализм?

Они остановились у двери:

— Да.

— Да как вы смеете?!

— Если вы не отмените свое предписание, я поставлю вопрос о вас перед комиссией по этике, Фогрел.

Оба знали, что это пустая угроза. Было очень мало психиатров, желающих работать в такой больнице. Если только он умышленно не уморит пациента, доктор Фогрел мог быть уверен, что не потеряет работу, пока не захочет уйти сам. Но даже, несмотря на то, что Джизус не мог причинить доктору Фогрелу серьезных неприятностей, он мог существенно затруднить его работу. А тому меньше всего хотелось осложнять себе жизнь.

— Я предупреждаю вас, — сказал психиатр, распахивая дверь и устремляясь в коридор, — или вы прекратите вмешиваться, или перейдете на работу в обслуживающий персонал.

Джизус спокойно слушал угрозы, стоя у двери. Удовлетворенный тем, что Фогрел, хотя бы временно, ретировался, Джис вернулся к кровати молодой женщины.

Энни была еще более бледной, чем раньше, темные ресницы только подчеркивали белизну кожи. Почувствовав его приближение, она открыла глаза и попыталась улыбнуться:

— Спасибо. Вы хотели мне помочь. Я благодарю вас за это, — прошептала она.

Ее слова, ее безукоризненная интеллигентная речь звучали странно, если учитывать то, что он знал о ней. Джис рассматривал очертания ее лица. Они вполне соответствовали манере разговаривать. Она говорила как выпускница престижного университета. В речи слышался мягкий южный акцент.

— За последние полчаса на вас обрушилась масса впечатлений. Вам следует отдохнуть.

Ее веки сомкнулись раньше, чем он успел договорить. Бертон прислушался к ее ровному дыханию. Когда оно стало более глубоким и редким, он тихо встал и вышел в коридор.

Было время передачи дежурства вечерней смене. Джис увидел Рози и двух ее помощниц, ожидавших, пока отопрут дверь, находящуюся рядом с постом медсестры, и выпустят их из отделения. Кэрри еще сидела за столом, передавая дела женщине, которая займет ее место в следующей смене. Взглянув на направлявшегося к ней Джизуса, она нахмурилась и покачала головой, как бы предостерегая его.

Он понял, в чем дело, когда увидел выходящего из ординаторской высокого человека, Бертон надеялся, что доктор Спайк Томпсон, главный психиатр, отложит объяснение с ним до завтрашнего дня. Очевидно, он надеялся, напрасно.

— Бертон? Я хочу видеть вас в комнате отдыха. Прямо сейчас.

Кивнув, Джизус проследовал по коридору за доктором Томпсоном. В комнате отдыха, как обычно, никого не было. Ее редко посещали, потому что она находилась в конце коридора. Сестры предпочитали пить кофе в ординаторской, куда они могли забежать ненадолго, чтобы поболтать.

Сев на свободный стул рядом с шефом, Бертон стал ждать.

— Я думаю, вы догадались, что доктор Фогрел говорил со мной о вашем вмешательстве в его дела.

Доктор Томпсон был человеком с внушительной внешностью и говорил всегда спокойно, хорошо поставленным голосом. Свое недовольство он выражал, приподнимая брови, поджимая губы и сверкая карими глазами. Джис прекрасно ощущал его ярость, которая скрывалась за осторожным подбором слов.

— Я знал, что он будет говорить с вами. Но рассчитывал, что это будет завтра.

— Почему?

— Потому что, — Джис взглянул на часы, — я нахожусь здесь вот уже двенадцать часов.

— Тогда будем говорить коротко и конкретно. Вы не имеете права отменять никаких предписаний лечащего врача.

— Я знаю. — Бертон старался не показать своего раздражения.

— Почему тогда вы спорили с Фогрелом?

— Потому что его предписание наносило вред здоровью пациента. Я долгое время работал с ней. Для Фогрела она — лишь имя на табличке. Даже нет. Просто обозначение покоящегося на кровати тела, которое он видит не чаще двух раз в неделю на протяжении одной минуты.

— Вы же знаете, как он загружен.

— Да. И каков он сам, я тоже знаю.

— То есть?

— То есть у него на все один ответ — доза торазина. Между тем сегодня в состоянии пациентки произошли огромные изменения. — Голос Джизуса смягчился, в нем зазвучала гордость. — Пять месяцев она ни на что не реагировала, Спайк. Сегодня она говорила со мной; она задавала вопросы. Для того, кто не видел ее прежнего состояния, ее поведение выглядело бы совершенно нормальным. Фогрел даже не заметил этого.

Слушая Бертона, доктор Томпсон молчал. Каждый из них знал, в чем дело. Джизус понимал, что Спайк Томпсон обязан поддерживать авторитет лечащих врачей, но он знал также, что главный психиатр был честным человеком. Он не принимал доктора Фогрела на работу и, возможно, не одобрял многих его решений. Сам прекрасный психиатр, Спайк оказался в щекотливом положении. Это не та ситуация, в которой он хотел бы находиться. И он слишком уважал себя, чтобы поступать не так, как считал нужным.

— Я передам доктору Фогрелу, чтобы он не назначал ей ничего, кроме обычных успокоительных, — сказал Томпсон. — Курс ее лечения он будет согласовывать со мной. — Доктор Томпсон встал и подал Бертону руку. — Идите домой и основательно выспитесь.

Свернувшись на кровати клубочком, девушка из пятнадцатой палаты смотрела, как раннее утреннее солнце с трудом пробивается сквозь частую сетку на окне. Она всеми силами пыталась преодолеть овладевавший ею страх. Прошлая ночь была бесконечной. Сиделки входили несколько раз, нарушая ее тревожную полудрему. Им не приходило в голову, что она их замечает, а ей не хотелось показывать им, что она не спит. Вместо этого она тихонько наблюдала, как они хлопочут в палате.

Почему она здесь? Она пыталась отогнать от себя самый страшный вопрос, но он всю ночь мучил ее, всплывая из глубины подсознания. Кто она такая? Какие обстоятельства привели ее в это место и стерли из памяти воспоминания о прошлой жизни?

Паника охватывала ее, проникая в каждую клеточку существа. Она знала, что если поддастся ей, то найти какой-нибудь ответ будет вообще невозможно. Но, казалось, что паника была сильней ее. Все подавляющая, все разрушающая.

Отчаявшись, она отвернулась к стене и попыталась вспомнить лицо того темноволосого человека, который пришел к ней на помощь прошлой ночью. У него было волевое лицо. Не красивое в классическом смысле, но удивительно мужественное. Его глаза притягивали к себе, смягчая резкие, почти грубые черты лица. Она не могла припомнить цвет его глаз, но сила, которая исходила из них, поразила ее. Он очень располагал к себе, он чувствовал и понимал ее страдания. Но была у него еще одна особенность, которая угадывалась в его пристальном взгляде. Этот человек не привык уступать. Он привык бороться за то, во что верил.

Какое-то движение за дверью вывело ее из задумчивости. Инстинктивно она напряглась, ожидая, что ей причинят боль. Слезы подступили к глазам, и она непроизвольно застонала. В отчаянии попыталась она уйти снова от реальности, но этот путь к спасению больше не существовал. Тот человек лишил ее этой возможности, но он сказал также, что она в безопасности.

Это была всего лишь сиделка с подносом. С привычной заботливостью она скользнула взглядом по женщине.

— Я принесла вам завтрак. Сейчас я его поставлю и покормлю сначала миссис Трирз. А потом вас.

Она говорила так, как обычно матери разговаривают, не ожидая ответа, со своими младенцами. Ее слова зажгли слабую искру несогласия в девушке. Накануне, будучи слишком уставшей и растерянной, она позволила сиделкам накормить себя. Сегодня утром все будет по-другому.

— Спасибо, — сказала она с усилием. — Я поем сама. Не могли бы вы сказать мне сначала, где ванная?

Сиделка уставилась на нее, и от удивления поднос в ее руках задребезжал. Благодаря профессиональному опыту, она, к своей чести, не уронила его. Вместо этого она аккуратно поставила его на подоконник и подошла к кровати.

— С огромным удовольствием, — сказала она, широко улыбаясь.

Девушка несмело улыбнулась в ответ. Она очень мало понимала из того, что происходило с ней, никак не могла разобраться в своих опасениях. Но одно было совершенно ясно. Она должна восстановить свои силы. Она должна восстановить свою память. Глубоко вздохнув, она села на кровати и опустила ноги на пол.

Мари сидела на кровати и читала февральский выпуск журнала «Ньюсуик». Он давно устарел, но это не имело для нее никакого значения. Она ничего не знала о тогдашнем положении в мире. Она ничего и ни о чем не знала.

Это один из парадоксов потери памяти — она помнила общие сведения, такие, как имя президента или названия сорока трех из пятидесяти столиц штатов. Она была в курсе полемики об экономике и разоружении. Легко всплывали в памяти названия телевизионных передач, и иногда она обнаруживала, что может подпевать некоторым песенкам, передаваемым по дребезжащему радиоприемнику, который постоянно бубнил в больничном кафетерии. Правда, так обстояло только со старыми песнями.

Она только что вымыла голову, и мягкие локоны рассыпались вокруг лица. Переодевшись в чистую больничную рубашку, она приспособила вторую в качестве платья. Грубая ткань касалась ее бедер, и она завидовала другим пациентам, у которых были настоящие ночные рубашки и какая-то верхняя одежда. Но некому было принести ей все это из дома. Возможно, у нее и не было дома. Пытаясь стряхнуть с себя эти печальнее мысли, она старалась сосредоточиться на статье о ядерном разоружении.

— Мари?

Знакомый голос мгновенно наполнил ее ощущением тепла.

— Джис. Входи.

Он подошел к кровати, отметив с удовлетворением, что они одни. Она улыбалась, и весь ее вид явно свидетельствовал о начавшемся выздоровлении. Джизус внимательно разглядывал ее. За неделю, прошедшую со времени возрождения, Энни немного прибавила в весе, и угловатые формы ее тела стали округляться. Бескровное лицо изменило цвет, сквозь белизну кожи проступил нежный оттенок бледной розы. Ее полосы с каждым днем все больше отрастали. И она научилась очень искусно прикрывать ими свой шрам. Глядя на нее, уже очень трудно было заметить следы полученной ею травмы.

— Где ваша соседка?

— Дочь повезла ее на прогулку по этажу. Никогда в жизни я не встречала такой преданности. — Мари замолчала, поняв внезапно, что именно она сказала. На ее губах появилась слабая улыбка. — Интересно, так ли это на самом деле? Откуда мне знать, что я встречала? Иногда я забываю на секунду, что не владею своей памятью.

— Где-то внутри вас воспоминания продолжают жить. Вы потеряли не память, а только свои воспоминания о прошлом. Они непременно вернутся.

— Когда я пытаюсь заглянуть в него, то всегда испытываю страх. Мой… — Она внезапно оборвала себя, и Бертон заметил, как напряглись у нее пальцы.

— Мари, — тихонько позвал он ее.

— Мой… ночной кошмар.

Джизус напряженно слушал.

— Но ведь это не память, это сон, страшный сон.

— Расскажите, Мари.

Выражение его глаз завораживало. Было очень трудно противостоять Бертону, даже если он вынуждал ее идти дальше, чем она хотела.

Она попыталась мысленно воспроизвести сон.

— Это всегда бывает одинаково, снова и снова одно и то же. Я лежу на кровати в маленькой темной комнате. Ко мне приближается человек. Я не могу разглядеть его лица, потому что он всегда окутан туманом. Я цепенею от ужаса, ожидая, что он причинит мне боль. Хочу вскочить с кровати и бежать, но не могу. Он наклоняется ко мне и шепчет.

— Что он говорит?

Мари словно бы не слышала вопроса.

— Когда он подходит ко мне, я просыпаюсь.

— Что он говорит?

Она пыталась совладать с голосом, чтобы не выдать чувства унижения. Если она не ответит, Джизус поймет, как больно это ранит ее.

— Он говорит, что я и есть та, кем вы все меня считаете.

Джис почувствовал, как Мари отдаляется от него.

— Простите, мне больно видеть, как вы страдаете, — искренне признался он. — Я знаю, вы не хотели мне этого говорить.

Мари пожала плечами.

— Это лишь доказывает то, что все так и есть на самом деле, не правда ли? Даже человек из ночного кошмара называет меня проституткой.

— Потому что это вы постоянно думаете об этом.

— Что я думаю, так это то, что ни в чем нет никакого смысла. Снова и снова я мысленно возвращаюсь к этому, но ничего не помогает.

— Все образуется. Главное, вы набираетесь сил.

— И кошмары приходят все реже.

Джизус положил руку ей на плечо.

— Я рад этому.

На секунду их глаза встретились, и оба почувствовали, что их связывает нечто такое, чего никто из них не решился бы облечь в слова.

Новый санитар был на редкость неаккуратен. Сэлли Хоторн, старшая сиделка шестого этажа, в жизни не встречала более неорганизованного подчиненного. К тому же он оказался ленив и дерзок. Всю неделю она жаловалась, что на шестом этаже не хватает рабочих рук, особенно в ночную смену. Этой весной повальные заболевания гриппом скосили треть персонала. Руководство госпиталя, наконец, вняло мольбам и наняло ей нового сотрудника, правда, с испытательным сроком. Если бы она прогнала его, то никакие жалобы больше не были бы приняты всерьез.

— После того как вы помоете руки, — с неприязнью обратилась она к нему, — можете начать раздавать пациентам воду со льдом. — Ее выворачивало наизнанку только от одной мысли, что он пойдет к пациентам, независимо от того, помыл он руки или нет. Было в нем что-то неприятное, липкое, такое, чего не смоешь, даже водой с мылом. Она надеялась, что это хотя бы не заразно.

— Они не будут пить воду со льдом в два часа ночи. У меня в это время перерыв. — Рыжеватые усы нависли над его оскалившимся ртом.

— Хорошо. Вы позаботитесь о воде, когда вернетесь. Но не забудьте, что перерыв у вас всего пятнадцать минут.

Пятнадцати минут будет как раз достаточно. Вытерев руки о белый халат, он лениво направился к лестнице. На лестничной площадке он прислушался. Никого. Как можно спокойнее он начал подниматься. Один пролет, другой…

Здесь прошлой ночью его план сорвался. Он достиг восьмого этажа, вынул из кармана украденный ключ и стал вставлять его в замочную скважину, когда внезапно услышал, как этажом выше хлопнула дверь. Он понял, что не успеет открыть дверь и проскользнуть незамеченным. Он опустил ключ в карман и стал подниматься выше, сделав вид, что идет на перерыв в солярий. Потом он услышал голоса. На следующей площадке стояла парочка. Он знал, что эти двое из ординатуры, прислушиваясь к звуку его шагов, ждут, когда останутся наедине. Он проклял свое невезение и сдался, но лишь до следующей ночи.

Сегодня все будет иначе. Время сейчас более позднее. И он гораздо спокойнее. Сегодня все пройдет удачно. Самую трудную часть работы он уже сделал. Чтобы украсть ключ, нужно было поработать мозгами. А убить девушку не составит труда.

Он достал из кармана добытый с такими большими усилиями ключ, вставил его в замочную скважину и медленно повернул. Заглянув в дверной проем, он убедился, что коридор пуст. Пациенты, накачанные снотворным, беспокойно спали. Персонал? Ну, они, скорее всего, дремали в комнате сиделок. Все знали, что персонал восьмого этажа использовал для отдыха каждую свободную минуту.

Если кто-нибудь спросит его, он ответит, что заблудился, что дверь на лестницу была открыта и что он думал, что находится на своем этаже.

В конце концов, замки существовали для пациентов, а не для сотрудников.

Его ботинки на каучуковой подошве тихо поскрипывали. Найти комнату девушки оказалось удивительно легким делом. Он не знал, под каким именем она здесь записана. Но ему удалось угадать это. Так же просто будет проникнуть в ее комнату и придушить подушкой.

На мгновение он остановился, представляя себе, как станет извиваться ее слабое тело, пытаясь освободиться от его хватки. Эта мысль возбудила его. Он хотел только, чтобы это случилось как можно скорее. Если бы у него была возможность, он доставил бы себе удовольствие сделать это не торопясь. Но тогда его будут посещать сновидения, сновидения, которые смогут, как он думал, превратить жизнь в ад.

Человек остановился перед номером пятнадцать. Коридор был по-прежнему пуст. Он открыл дверь и проскользнул внутрь. Его сновидения растаяли. Скоро исчезнут и ее.

В коридоре горел неяркий ночной свет. Сейчас было тихо, но не было никакой гарантии, что и дальше все пройдет без помех. Измеряя взглядом значительное расстояние до входной двери, Джизус пытался оценить их шансы на успех.

— Идите впереди, — шепнул он Мари. — Держитесь ближе к стене — там немного темнее. Идите как можно осторожнее. Я пойду сзади. Как только доберетесь до дверей, прижмитесь к стене, пока я буду их отпирать. Если нас остановят, молча, ждите, пока я объяснюсь.

Это его требование ей будет выполнить проще всего, подумала Мари. При всем желании она не смогла бы вымолвить ни слова — страх сдавил горло, лишив дара речи. По его сигналу она ступила вперед, бросила взгляд в глубину коридора и начала путь к спасению.

Сильные руки неожиданно втолкнули ее, схватив за талию, в полуоткрытые двери какой-то палаты. Она споткнулась и с трудом удержалась от того, чтобы не вскрикнуть. Не увидев рядом с собой Джизуса, она прислонилась к стене и замерла.

— Джис, вы нашли то, что искали?

Мари узнала голос одной из ночных сиделок. Он доносился откуда-то из дальнего конца коридора.

— Нет, но я вспомнил, что оставил его в комнате отдыха. Ну как, сегодня спокойная ночь?

— Я как раз хотела взглянуть на пациенток из пятнадцатой.

Девушка закрыла глаза. Все рушилось. Словно сквозь туман услышала она голос Джиса.

— Я только что заходил к ним по дороге из ординаторской. После вчерашней ночи они меня тоже беспокоят. Там все в порядке, обе крепко спят.

— Ну и хорошо. Я тогда не пойду, не буду шуметь там лишний раз. Зайдете выпить кофе?

— Спасибо, хочется побыстрей выбраться на свежий воздух, ведь сегодня чудесная ночь. — Голос Джизуса стал удаляться.

Ей показалось, что прошла вечность. Она разглядела в темноте палаты две кровати, на одной из которых сильно храпел какой-то старик. Она с ужасом подумала, что произойдет, если тот вдруг проснется. Наконец дверь со скрипом приоткрылась, и Бертон появился на пороге.

Теперь они уже без помех преодолели коридор и выскользнули за двери. Стоя на ярко освещенной лестничной площадке, девушка удивилась, увидев, как сильно дрожит. Джизус сжал ее руку в своей и повел вниз. На следующей площадке он нагнулся и поднял стоявшую в углу дорожную сумку.

— Наденьте это, побыстрей.

Мари обнаружила в сумке плащ, пару белых медсестринских туфель и легкий шарф.

— Откуда все это?

Он мельком улыбнулся ей и тут же нахмурился, видя, что она не двигается с места.

— Ну же, Мари, быстрей.

Она накинула плащ, затянула пояс, вдела ноги в туфли и обвязала шарф вокруг головы. Все, кроме шарфа, оказалось очень большого размера.

Мари знала, что похожа скорее на беженку, чем на медсестру, которая спешит домой.

Пока она облачалась, Джис негромко ее инструктировал.

— Нам нужно будет пройти восемь этажей. Персонал почти никогда не пользуется лестницей. На следующем этаже — хирургия. Там мы наверняка никого не встретим. — Он внимательно осмотрел девушку и слегка улыбнулся. — Да, чуть было не забыл. — Он достал из кармана очки с дымчатыми стеклами. — Ваши глаза просто незабываемы. Это нам поможет.

Его голос звучал со сдержанной теплотой. Мари нацепила очки, и они тут же сползли на кончик носа. Девушка подтянула их вверх и слегка задрала голову, чтобы они не соскакивали. Теперь она все видела вокруг несколько расплывчато.

Джис взял ее под руку и повел вниз.

— Если мы встретим кого-нибудь, улыбайтесь и продолжайте идти, — сказал он мягко.

За все время им повстречалось двое сотрудников. В первый раз Бертон приветливо назвал молодую медсестру по имени, а во второй раз они просто ускорили шаги.

Пощипывая рыжеватые усы, человек ждал, когда парочка проследует мимо него. Еще одна романтическая встреча на лестнице. Он пробормотал набор ругательств, что, правда, ничуть не уменьшило его раздражения. Прошло несколько долгих минут, пока мужчина в джинсах и молоденькая медсестра миновали, наконец, шестой этаж. Теперь нельзя медлить.

Ему всегда не везло. Он просто родился невезучим. Это несправедливо. Как бы сильно он ни старался, вечно что-нибудь было не так. Прошлой ночью он решил, что судьба повернулась к нему лицом. Еще минута и девушка была бы мертва. Но тут пронзительно закричала старуха. И дело провалено.

Ну, может быть, не совсем. Пока он прятался, пережидая суматоху, в соседней с пятнадцатой палатой ванной комнате, он понял, что никто не поверил словам его жертвы. Сегодня он сделает все так же, но теперь уж ему непременно повезет. Он точно знает, куда идти и где стоит ее кровать. Сегодня он завершит начатое.

Парочка на лестнице не помешала ему, только задержала немного. Сегодня удача будет на его стороне.

Ночь была теплой и влажной, магнолии на заднем дворе дома Дигена наполняли воздух сладким ароматом с привкусом лимона. Девушка сидела под деревом на деревянной скамье и слушала пение птиц, смешанное с рок-музыкой соседского радио. Она закрыла глаза и старалась сосредоточиться. Обнаружилось, что чем больше усилий прикладывает она, пытаясь восстановить подробности своей жизни, тем хуже у нее это получается. А если она просто отдается течению мыслей, никуда их не направляя, они как будто приближают ее к прошлому. Порой ей казалось, что еще немного — и она все вспомнит.

И влажный воздух под деревьями был хорош, и даже редкие комары, звенящие над ухом, не портили общей картины, и все же что-то в мире было не так. То ли воздух был слишком неподвижен то ли далекое пение птиц — слишком мелодично.

— Мари?

— Я не знала, что вы вернулись.

Девушка жестом пригласила Джиса присесть на скамью, не зная, что уместнее — «ты» или «вы». Он уходил, чтобы купить кое-что в ближайшей аптеке. Вместо того чтобы приучать себя обходиться без него, Мари без него тосковала.

— Чем ты занималась?

Девушка не сразу нашлась, что ответить.

— Познавала ночь, — сказала она, наконец.

— Ну и как, знакомое ощущение?

— И да, и нет.

— Хочешь, поговорим об этом?

Ее мысли блуждали настолько далеко, что она не сразу поняла его вопрос.

— О чем?

— О впечатлениях от ночи.

Ей вовсе не хотелось обсуждать нюансы своей потерянной памяти. Ей хотелось просто сидеть здесь, под этим темным небом, и чтобы руки Бертона обнимали ее. Девушка желала прижаться к нему и ощутить на губах его поцелуй. Ей хотелось услышать, как это будет — почувствовать его прикосновения. Ей хотелось не лечения, а объятий врача. Она нервно поднялась и, отойдя на шаг, прислонилась к дереву.

— Разговоры не помогут.

Джизус почувствовал ее внезапное отчуждение.

— Что-то случилось?

— Просто я не настроена сегодня быть объектом медицинского исследования.

— А что, разве прежде была им?

Она стояла и смотрела на него при свете луны. За те два дня, что она провела вне стен госпиталя, они редко оставались вдвоем. Их отношения, не связанные теперь больничными условностями, стали напряженными и непредсказуемыми. Мари подозревала, что их желание избегать друг друга было взаимным. Она собралась было ответить, когда высунувшийся из задней двери дома Бенни прервал их разговор.

Квартира Бертона занимала четвертую часть старого особняка. Потолки здесь были высотой в двенадцать футов, стены украшали ореховые панели, «паркетные полы — настоящие отполированные шедевры, мебель — сплошной антиквариат. Поскольку жилье считалось временным, и дом частично находился в состоянии ремонта, плату брали вполне приемлемую.

Мари расхаживала по квартире и восхищалась всем, что видела. По сравнению со стерильной больничной палатой здесь был сущий рай.

Предназначенная для нее спальня оказалась просторной и наполненной свежим воздухом. Оба окна, обустроенные балконами с решетками из кованого железа, на которые можно было выходить, перешагнув через низкий подоконник, выходили на улицу. Девушка смотрела на проносившиеся внизу автомобили и пыталась представить себе более тихие и спокойные времена.

— Замечательная улица. Я чувствую себя так, будто нахожусь на движущейся площадке.

— Я использовал эту комнату как кладовую, — извинялся Джизус, вынимая из шкафа кипу книг.

— Не утруждай себя. — Мари положила руку на ладонь Бертона. — Оставь все как есть. Я здесь долго не задержусь.

Джизус после поцелуя, который так потряс его, всячески старался как-нибудь случайно не прикоснуться к Марии. Теперь же он твердо положил руки ей на плечи. Он хотел попросить у нее прощения. И он желал целовать ее снова и снова.

— Знаю, что ты смущена и рассержена. Я тоже пребываю в растерянности. Но есть одна вещь, в которой не сомневаюсь. Хочу, чтобы ты была здесь. В этом я абсолютно уверен. Поцелуй в данном случае ничего не изменил. Может быть, теперь мы заключим перемирие?

— Не люблю быть, кому бы то ни было в тягость, я, возможно, мало что знаю о себе, но это уж знаю точно. — Девушка вызывающе посмотрела на него.

— Я хочу, чтобы ты была здесь, но не собираюсь умолять тебя, чтобы ты осталась навсегда. Это ты решишь сама.

После этих слов Мари почувствовала, что борцовский запал у нее окончательно пропал. Ситуация была очень непростая, но, даже если ей было бы куда податься, она все равно предпочла бы остаться с Джизусом.

— Я хочу отработать свое содержание.

— Что ты предлагаешь?

— Пока я нахожусь здесь буду убирать и готовить.

Бертон пожал плечами.

— Идет. А теперь я намерен отправиться с тобой по магазинам и приобрести что-нибудь из одежды.

В универмаге Джизусу пришлось настоять на том, чтобы Мари купила себе хотя бы самое необходимое. Как только он предлагал ей то, без чего, как она считала, можно обойтись, она тут же возвращала эту вещь обратно. Поход за покупками превратился в противоборство характеров, и, когда они возвращались домой, трудно было определить, кто же из них победил.

Как терапевт, Джизус наблюдал за реакцией Мари на окружающую ее толпу, на суету в магазинах и на все коллизии во время путешествия по шумному городу. Она прекрасно освоилась в этом море впечатлений. Когда пришло время ей окунуться вновь в поток жизни, он оказался вовсе не таким уж пугающим.

— Ну и как это было — снова войти в мир обыкновенных людей?

Девушка не сразу нашлась с ответом. Она и не задумывалась о том, что посещение магазинов было чем-то, чего она долгое время не делала.

— Абсолютно нормально.

— Хорошее начало.

— И что же мне теперь предпринять, чтобы закрепить успех?

Вопрос пришелся очень кстати. Госпиталь обязал его проводить лечение, пока память Мари не восстановится.

— Тебе нужен кто-нибудь, с кем ты могла бы поговорить, кто помог бы тебе вспомнить подробности твоей жизни.

— Как насчет тебя?

— Я уже есть в твоих воспоминаниях?

Мари кивнула.

— Другими словами, мне нужен кто-нибудь, с кем я чувствовала бы себя более раскованно.

— У меня есть друг — Джанет Кертис, у нее частная практика. Она согласна встретиться с тобой, если ты захочешь.

— Ты думаешь, это поможет?

— Во всяком случае, не повредит.

Мари смотрела в окно на проносящиеся мимо машины.

— Готова делать все, лишь бы узнать, кто я такая. Буду рада встретиться с ней.

Когда Мари открыла глаза, в комнате было темно, уже наступил вечер. Просыпаясь после глубокого сна, она всегда чувствовала себя растерянной, а тело сковал страх.

Глядя в стену напротив кровати, она стала беседовать сама с собой с отвагой маленькой девочки, которая покрикивает в темноту, чтобы спугнуть чудовище, прячущееся в чулане. Ей нечего бояться в этой комнате. Нет, она не могла вспомнить ничего из того, что было с ней до госпиталя, но все, что произошло после, она помнила абсолютно ясно.

— Мари?

Голос испугал се. Она совсем забыла, что, когда засыпала, Джис оставался в ее комнате. Обернувшись на голос, Мари приподнялась и оперлась о локоть.

— Привет.

Он стоял у окна и теперь пересек комнату и подошел к кровати.

— Я не был уверен, что ты проснулась.

— Я не знала, что ты все еще здесь.

— Я волновался за тебя.

— Тебе следует теперь найти кого-нибудь другого, о ком беспокоиться.

— Это почему?

— Потому, что со мной все будет в порядке. — Мари присела, положив подбородок на колени, накрытые одеялом. — Я знаю теперь, что со мной все будет в порядке.

Девушка улыбнулась и указала ему, чтобы он сел рядом.

— Не смотри так сурово. Все ведь не так уж плохо.

— Но почему? — Он тут же пожалел, что задал этот глупый вопрос, но Мари потянула его за руку и усадила рядом с собой.

— Потому что я выздоравливаю.

— Ты что-нибудь вспомнила?

Она покачала головой.

— Только неясные тени, бередящие воображение, больше ничего. Но думаю, в конце концов, память вернется ко мне. И когда это случится, смогу взглянут правде в глаза. Сегодня я в этом убедилась. Всего час назад я пыталась найти частичку своего прошлого и смогла выжить. У меня, похоже, просто талант на выживание, и я горжусь этим. Я устала от постоянного чувства вины за свою жизнь. Что бы я ни делала, кем бы ни была, я должна с этим смириться. Я не собираюсь больше тратить данное мне Богом драгоценное время на то, чтобы стыдиться чего-то, чего я даже не помню.

На этот раз Джизус улыбнулся.

— Ну и правильно.

— А еще я обнаружила сегодня, что не могу торопить события. — Грустная улыбка мелькнула на ее губах. — Это слова Джанет Кертис, не мои. Но это правда. Я не могу насильно заставить себя что-нибудь вспомнить. Сегодня я попробовала, и мне не удалось. Теперь я собираюсь решить, что делать дальше.

— Увы, это не так просто.

Она кивнула.

— И еще, я не хочу все время только брать. Это тяготит. Мне необходимо найти работу.

Бертон был обескуражен и рассержен.

— Какую бы работу ты ни собиралась подыскать, меня тревожит состояние твоего здоровья и то, что ты подвергаешь себя опасности. Меня это очень волнует.

— Неужели? — спросила она тихо.

Мужчина глухо застонал, его руки потянулись к Мари, и он, обхватив ее за талию, привлек к себе на колени. Он развернул Марию, заставив отклониться назад, чтобы его губы могли касаться лица. Он стал жадно целовать девушку. Бертон, который постоянно только давал, теперь, наконец, брал свое. Брал то, чего ему хотелось: он так страстно желал Мари… Ей, которая раньше только брала и брала, было позволено, наконец, отдавать.

— Да, меня это волнует, — пробормотал он среди бурной череды поцелуев, все глубже зарываясь рукой в ее волосы. — Меня это волнует больше, чем следовало бы для блага каждого из нас.

Она не смогла ответить, ее чувства были в смятении, тело полностью отдалось ласке. Когда его руки, наконец, проникли под блузку и обнаружили, что под ней нет бюстгальтера, это заставило ее задрожать не меньше, чем его. Не дыша, она ждала, пока его руки насладятся ее телом. Она замирала от страстного желания, каждое его прикосновение порождало внутри нее взрыв. Удовольствие, которое она испытывала, было незнакомо ей, как и многое другое в этой новой жизни.

Полная новых ощущений, она выгнулась с закрытыми глазами и крепче прильнула к нему, издав стон наслаждения.

— Мари, ты прекрасна. — Голос Джиса стал низким и срывающимся. — Я так тебя хочу.

— Разве ты не знаешь, что я вся твоя? — спросила она, открывая глаза, чтобы посмотреть на него. — Разве ты этого не знал раньше?

Дрожащими руками он стал расстегивать пуговицы на ее блузке.

— Но, может быть, ты не желаешь этого? — вспыхнула она.

Его не надо было спрашивать. Он хотел ее слишком сильно, чтобы быть осторожным и деликатным, как того требовало ее еще неокрепшее после болезни тело. Он желал ее слишком сильно, чтобы бороться со своей страстью. Но все-таки рассудок, наконец, напомнил ему об этом. Он не мог взять ее сейчас. Он не мог взять ее, когда столько сложных проблем между ними.

— Мы не должны, — пробормотал он обреченно.

— Я ничего не желаю знать. — Мари покрывала его шею нежными поцелуями.

Пальцы скользили по ее спине, нерешительно останавливаясь, когда начинали продвигаться к груди. Она знала, что он возбужден, что остановиться им сейчас будет неимоверно трудно.

— Мари, не надо больше, — наконец простонал он.

Мари пропустила его мольбу мимо ушей, опьяненная страстью, прозвучавшей в его голосе. Она до сих пор думала, что он заботился о ней только из чувства долга, но теперь обнаружила, что сильно ошибалась. Она значила для него гораздо больше, она была для него чем-то особенным. И ничего другого в жизни она теперь не желала. Если бы это было возможно, она променяла бы все свои потерянные воспоминания на одну ночь его любви.

Кончиками пальцев девушка ласкала его грудь. Она приникла к ней лицом, вдыхая полной грудью запах его тела, и потерлась о нее щекой. Она впитывала в себя каждое новое ощущение и никак не могла остановиться. Ей хотелось владеть им и слиться с ним не только физически. Ей хотелось обладать всем, что только мог дать ей этот мужчина. Убедившись в невозможности словами выразить свои чувства, Мари вздохнула и принялась исследовать его тело губами и языком.

Сладкий огонь овладел каждой клеточкой тела Бертона, грозя полностью испепелить его. Он знал, что должен остановить се, и не мог. Ее прикосновения и поцелуи лились нескончаемым, восхитительным потоком. Она была сама захвачена им, изучая Джиса так, как будто он был заповедным островом, а она первооткрывателем. Они оба потеряли счет этим открытиям.

Она нашла губами его рот и неопытно прикоснулась к нему поцелуем, совершенно потеряв всякий контроль над собой, когда инициатива перешла к нему.

Он накрыл ее рот губами, держа его в добровольном заточении и пытаясь поймать кончик ее языка своим. Она почувствовала, как поцелуи осыпают все се тело, которое превратилось словно бы в трепетный музыкальный инструмент, отзывающийся на каждое его прикосновение ответной дрожью. Она сейчас испытывала настолько сильное желание, что не могла ни думать, ни дышать. Она была готова сделать сейчас все, только бы Джис принадлежал ей.

— Мы не должны… — пробормотал он.

Ей хотелось протестовать, бунтовать, продлить мгновения страсти. Она не могла остановиться. Она слишком любила Джиса, чтобы заставить его страдать.

Отступление потребовало от них огромных усилий. Наконец Мари положила голову ему на грудь. Оба они тяжело дышали. Она слышала глухие удары его сердца.

— Мари, — прошептал он, наконец, — ты еще слишком слаба.

— Нет, это только ты так думаешь.

Он промолчал.

— И ты все еще не знаешь, кто я такая на самом деле.

Он не мог с ней согласиться, хотя она была права. Когда Бертон сидел у ее кровати, ожидая, пока она проснется, то вдруг понял, что, каким бы ни оказалось ее прошлое, он готов смириться с ним и остаться с ней, несмотря ни на что.

Потом новая мысль его поразила. Если полиция ошиблась, и она никогда не была проституткой, в любом случае прошлое за ней стоит. Может быть, Мари когда-то имела мужа или любовника?

Эта мысль потрясла его не меньше, чем та, что она могла быть проституткой. Где-то, возможно, существовал человек, который мог иметь преимущественное право на ее любовь. А вдруг в мире существовал мужчина, к которому она захочет вернуться, когда все вспомнит. И он не знал, какой вариант ее прошлого терзал его больше.

Бертон невольно содрогнулся при мысли, что Мари когда-то могла любить другого человека. Любить не только телом, но всем своим существом. И снова, уже во второй раз с тех пор, как она вошла в его жизнь, на него обрушились муки ревности.

— Мы должны все знать. Ради нас обоих.

— А что, если откроется, что полиция была права и моя жизнь похожа на страничку из криминально хроники? Сможешь ли ты тогда прикоснуться ко мне? — Мари уперлась ладонями ему в грудь и оттолкнула. Ее захлестнула волна глубокого разочарования.

Он понял, что ему следует сказать ей обо всем, нужно дать возможность обдумать и этот новый вариант.

— Никто из нас не знает, что нас ожидает. Задумывалась ли ты когда-нибудь, что в твоей жизни мог существовать человек, к которому ты захочешь вернуться, когда память восстановится?

Джис попытался удержать ее, но девушка выскользнула из его рук и села рядом с ним на кровати. В ответ на это предположение она лишь пожала плечами, не понимая, что именно смущает его.

— Почему ты уверен, что мы тогда вычеркнем из жизни все связывающее нас? Разве ты станешь мне менее дорог?

— Это вполне возможно.

— Джис, я хотела бы знать, какой была она. Он откинул со лба темную прядь волос.

— Что ты сказала?

— Кто была та женщина, которая заставила тебя так отчаянно опасаться всего на свете?

— Мое прошлое не имеет к этому никакого отношения.

— Я начинаю думать, что именно твое прошлое имеет к этому гораздо большее отношение, чем мое.

Ему не хотелось признавать, что она, возможно, права.

— За закрытыми дверями твоей памяти может оказаться кто-то, кто ждет тебя, — снова повторил он.

Неожиданно Мари поняла, что у Джиса были свои собственные тайны, о существовании которых она даже и не подозревала. Тайна ее прошлого рано или поздно будет раскрыта, а вот его, возможно, останется для нее навсегда загадкой.

Похоже, он не способен отдать сердце другой женщине.

Девушка расставила чашки и блюдца и, пока Джизус варил кофе, бесцельно бродила по квартире. Столовая находилась в том крыле особняка, которое выходило на Харпер-стрит, и через ее высокие окна открывался вид на город с рекой вдалеке. Мари остановилась у одного из них, наблюдая за оживленным движением. Ночная жизнь в этом районе была такой же бурной, как и днем.

Вдоль улицы росло несколько больших дубов, и каждый из старинных особняков, выходящих фасадом на нее, представлял собой живописную картину.

— Я никогда здесь не была, — прошептала Мари. — Никогда.

Она закрыла глаза, и в ее памяти возник образ искрящейся водной глади. И был там крейсер, и порт, и где-то позади него — белые строения.

— Что такое?

— Вода, — ответила она, открывая глаза и глядя на Джиса. — Много воды и большой корабль. И дом. Его стены покрыты белой штукатуркой.

— Что-нибудь еще?

Она покачала головой, видение пропадало. Ее охватила внезапная тоска; она отчаянно пыталась удержать в памяти исчезающий образ. Но он пропал, и ее глаза наполнились слезами.

— Больше ничего, — сказала она прерывающимся голосом. — Но я уверена, что была там счастлива.

— Ну и хорошо, дорогая. — Джизус, обняв, притянул ее к себе. — Хорошо, что ты была там счастлива.

Девушка прижалась к нему, и ее руки проскользнули ему за спину.

— Я не хочу возвращаться туда, я просто хочу знать правду.

— Ты можешь вернуться к прежней жизни, — осторожно предположил он. — Не лишай себя права выбора.

— Я хочу быть с тобой, дорогой. Я покину тебя только тогда, когда ты сам прогонишь меня.

Он резко отвел руки.

— Давай пить кофе.

Они, молча, потягивали черный кофе. Напряжение, возникшее между ними, отнюдь не соответствовало их мирному занятию.

— Когда я говорила о поисках работы, я имела в виду именно то, что сказала. — Девушка видела, что лицо мужчины выражает неодобрение, однако продолжала: — Завтра я собираюсь начать что-нибудь подыскивать.

— Какую работу ты бы предпочла?

— Еще не решила. Так как я не знаю, на что способна, соглашусь на то, что мне предложат.

— Без карточки социального обеспечения это будет трудно сделать. А без свидетельства о рождении сложно будет получить карточку.

— А, не зная, где и когда я родилась, трудно будет получить свидетельство, — логично завершила она цепь его предположений. — Где-то должен быть выход из этой ситуации.

— Если мы найдем его, чем бы ты хотела заниматься?

Она опустила глаза. Его тактичная подсказка не прошла для нее незамеченной.

— Хотела бы работать с детьми, но знаю, что это просто невозможно. Кто же доверит мне ребенка, принимая во внимание… ну все это?

В ее голосе Джис уловил тоску.

— Ты любишь детей?

Она кивнула.

— Да, уверена в этом. Я почему-то знаю, что такое ощутить в своих руках маленькое живое тельце и пару маленьких ручек, обхвативших мою шею…

— Ты думаешь, что у тебя когда-то был ребенок?

Вопрос потряс Мари. Она в упор взглянула на Джизуса. Эта мысль никогда не приходила ей в голову. Она попробовала примерить к себе это новое ощущение, наконец, покачала головой.

— Нет, я так не думаю. Мне приятно представлять себе, что я держу на руках ребенка. Если бы у меня был когда-то малыш и нас разлучили, я наверняка бы почувствовала потерю. — От нее не ускользнуло одобрительное выражение глаз Джиса. — Ты, должно быть, тоже любишь детей.

— Очень.

— Почему же ты до сих пор не женился и не завел своих собственных?

Учитывая все, что их связывало, вопрос ему не показался нетактичным, но он все же отвел глаза.

— Я был однажды женат, но супруга не хотела иметь детей.

Мари не могла представить себе, как можно такого не желать. Ей захотелось обнять Джиса и уверить, что не все женщины таковы, что она с радостью согласилась бы на это. Вместо этого все сочувствие и понимание она попыталась передать теплотой своего голоса.

— Но ведь ты хотел, да?

Он в знак согласия кивнул головой.

— Я хотел иметь детей и жить в нормальной семье. Ей же хотелось чего-то совсем иного.

Девушка догадывалась, что, рассказав о своей, жизни, он поделился с ней своей болью. Теперь он — и сам понимал, что его недоверие к ней как-то связано с неудавшейся семейной жизнью. Она ждала. Вместо дальнейших откровений он переменил тему.

— Как ты отнесешься к работе в дневном детском центре?

Его идея привела Мари в восторг.

— Где?

— В больнице. Ставки там, правда, низкие, а требования большие, зато там нам пойдут навстречу. Мы можем представить это как трудовую терапию, и тогда, возможно, не потребуется оформления социального статуса.

— Расскажи мне об этом центре. — Девушка все больше оживлялась.

— Он очень маленький, экспериментальный. Днем там находятся дети сотрудников госпиталя. Если бы у нас было побольше средств, мы могли бы принять втрое больше детей, но пока что центр располагается в тесном старом крыле больницы, которое собираются перестраивать.

— Захотят ли меня принять туда, Джизус? Учитывая мою историю?

— Нам трудно нанять опытный персонал, потому что зарплата очень низкая. Они с радостью примут тебя. Я уверен. Это означает, что каждый день ты должна будешь ходить в госпиталь.

— Я буду относиться к этому совершенно спокойно до тех пор, пока меня не захотят снова запереть в палате.

— Мне необходимо несколько дней, чтобы все устроить.

— Обещай мне, что не станешь затягивать с этим.

— Ты слишком проницательна. — Джис улыбнулся.

— Обещай.

— Хорошо.

— Джис? — Громкий мужской голос за дверью сопроводил восклицание решительным стуком в дверь. — Джис, это Чак.

Бертон быстро поставил чашку и поднялся. Как ни близки они были с Чаком Лоучем, тот редко заходил к нему без повода.

— Сейчас открою.

Чак стоял на пороге. Он оценил интимность представившейся ему сцены, и его глаза сузились.

— Твоя хозяйка будет не против? — Он кивнул в сторону Мари.

Джис направился к дивану.

— Заходи и садись.

— У меня нет времени. Мне нужно ненадолго забрать твою подопечную в участок.

— Зачем это? — спросил хозяин дома, нахмурив брови.

Мари встала и жестом остановила его.

— Зачем я понадобилась вам? — обратилась она к Чаку.

— Маньяк, пытавшийся убить вас, находится в полиции. Завтра его фотографии появятся во всех газетах. Я хочу, чтобы вы сначала опознали его.

Бертон видел, как побледнело лицо его любимой. В тот же момент он оказался рядом с ней и усадил на диван.

— Все будет в порядке, дорогая, — успокоил он ее.

Джис продолжал поддерживать ее. Женщина взглянула на Чака. Она заметила, что, наблюдая за действиями Джиса, он изменился в лице.

— Он дал какие-нибудь показания относительно той ночи, когда пытался убить меня?

Чак покачал головой.

— Он настаивает на своей невиновности, но у нас достаточно улик, чтобы утверждать, что это не так.

— Тогда есть ли необходимость, чтобы Мари прошла через все это? — резко спросил Бертон.

— Ничего не надо говорить. Я согласна на это, — вмешалась девушка.

Чак игнорировал ее слова, продолжая обращаться только к другу.

— Это необходимо, чтобы добавить еще один прут в его тюремную решетку. Сейчас я могу обвинять его в совершении трех убийств из семи. Если Мари опознает его, это будет еще одно очко не в его пользу.

— Я не хочу травмировать ее…

— Прекратите! — Мари прислушалась на секунду к звенящей тишине, затем высвободилась из рук Бертона. — Я пойду в участок и попытаюсь опознать его. Дайте мне только переодеться.

Оба мужчины проводили ее взглядом до дверей гостиной.

— Она не помнит собственного имени. Как ты можешь рассчитывать на то, что она опознает своего вероятного убийцу? — Джизус обернулся к Чаку.

— Просто удивительно, на что способны люди, когда преследуют только собственные интересы.

— Это что значит? Похоже, ты занялся психологией?

— Я знаком с психологией некоторых личностей. Особенно тех, которых я регулярно подбираю на задворках баров. Я могу читать лекции о психологии маньяков, подобных тому, которого мы взяли этой ночью. Ты знаешь, как, в конце концов, мы поймали его? Мы попросили одну из наших сотрудниц сыграть роль приманки. И он запорхнул в нашу ловушку, как бабочка на огонь.

— Ты не понимаешь Мари.

— А ты понимаешь? — Чак покачал головой, и на секунду его, всегда суровое выражение строгих глаз сменилось на жалостливое. — Дину ты тоже не понимал.

— Если ты собираешься продолжать запугивать Мари, мы не сможем больше оставаться друзьями. — Лицо Джизуса приняло жесткое, решительное выражение.

— Все зашло уже так далеко?

— Да.

В комнату вошла Мари и, почувствовав царившую в комнате напряженность, догадалась, что была причиной их размолвки.

— Я готова, — объявила она, подходя к ним.

Она вглядывалась в лицо Джиса, давая ему понять, что сожалеет о его жертвах ради нее и что ей вовсе не хотелось бы разрушать их дружбу.

Джизус кивнул, будто услышав не высказанные ею слова и успокаивая ее.

— Я иду с тобой, — спокойно сказал он. — Мы сделаем это вместе.

Девушка обернулась к Чаку, но его лицо оставалось бесстрастным.

— Идемте, — сказал он.

Мари ничего не оставалось, как только последовать за ним.

Несколько часов спустя они покинули участок. Ночь была холодной, поэтому Бертон снял пиджак и накинул его Мари на плечи. Но и это не помогло ей унять нервную дрожь.

Казалось, она даже не заметила, что пиджак на ней.

— Я действительно думала, что смогу опознать его. Когда включили свет и все эти люди уставились на меня, я вначале была уверена, что кто-то из них мне знаком.

— Это не важно. — Его слова звучали ободряюще, но Бертон был разочарован не меньше, чем девушка. Он наблюдал за ней, когда она изучала выстроившихся перед ней людей. Ее внимание было максимально напряжено. Он ждал, что ее мозг как-то отреагирует и шлюзы памяти, наконец, откроются. Вместо этого она потерпела очередной провал.

— Тот человек из моих кошмаров выше ростом и вообще какой-то другой.

— Сны искажают действительность.

— Я хотела вспомнить.

— Ты теперь в полной безопасности, — напомнил он. — Хотя и расстроена тем, что не вернулась память, зато теперь нечего опасаться. Того человека поймали. Если он сознается, то, возможно, сообщит что-нибудь о тебе, и это поможет нам. Во всяком случае, ты можешь теперь строить свою жизнь, ничего не опасаясь.

Мари задумчиво смотрела на Джиса. Он был прав. Пусть дверь в ее прошлое осталась закрытой, зато будущее распахнуто перед ней.

— Ты сможешь завтра поговорить насчет работы?

— Я все разузнаю. Теперь нам нужно поскорее добраться до дома и выспаться. — Обняв девушку за плечи, он повел ее вниз по ступеням лестницы и дальше, мимо шеренги бело-голубых патрульных машин. — Завтра наступит очень скоро.

— Недостаточно скоро, — мягко возразила она. — Не настолько скоро, насколько мне хотелось бы.

В середине июня пекло стояло несусветное. Кондиционеры, охлаждавшие воздух в том крыле госпиталя, где располагался детский центр, уже давно, как говорится, еле дышали. Эту часть здания вот-вот должны начать перестраивать, поэтому средств на ремонт не выделяли. Окна были широко распахнуты, и во всех комнатах крутились вентиляторы. Так как Мари работала в центре уже четыре недели, она не могла не заметить, что с каждым днем в помещении становится все жарче и жарче. К августу здесь станет просто невозможно дышать. Сконструированные с расчетом на кондиционеры, окна пропускали недостаточно воздуха, или, может быть, вентиляторы были недостаточно мощными, чтобы в нужной мере освежать воздух.

— Завтра утром отправимся на прогулку к реке Миссисипи, — пообещала девушка детям. — Мы будем гулять по набережной, а там гораздо прохладней. Потом купим, молока и пончиков, сядем где-нибудь в тенек и устроим пир.

Ободренные такими щедрыми обещаниями, дети старались быть послушными. Мари радовалась, что сможет повести детей на прогулку из этого душного здания. Помимо того, что кондиционеры неисправны, комнаты в нем были слишком темными и маленькими, и, как считала Мари, в них недостаточно мебели и оборудования. Но обслуживающий персонал старался сделать все, чтобы детям здесь было хорошо.

— Мари?

Девушка улыбнулась белокурой женщине, заведующей центром. Целых двадцать пять лет Делия Ирвин руководила школой медсестер, расположенной неподалеку от госпиталя. Когда она собиралась уже уходить в отставку, администрация попросила ее взять на себя реализацию программы детского центра. Делия подписала договор на год. В декабре она должна будет передать кому-нибудь бразды правления, если центр просуществует до того времени. Правда, в этом никто не был уверен, потому, что все попытки изыскать для него средства пока что не давали никаких результатов.

— Мари, Сельма нездорова. Я не хочу, чтобы в таком состоянии она занималась малышами. Нам только эпидемии не хватает в такую жару. Не могла бы ты побыть там до конца дня. Я и Элен возьмем на себя четырехлеток.

Мари обняла маленькую девочку, сидевшую у нее на коленях, потом шутливо шлепнула ее и встала. Элен, стройная обаятельная женщина, всегда готовая подменить любого, вошла в комнату и тут же вовлекла детей в игру.

— Надеюсь, ты не будешь против, — сказала Делия, вытирая со лба капли пота, — правда, Элен, когда брала малышей в последний раз, к концу дня готова была уволиться.

— Я с удовольствием поработаю там, — уверила ее Мари. — Ведь я так редко бываю с ними.

— Посмотрим, что ты скажешь вечером.

На каждого воспитателя приходилось в малышовой группе по шесть детишек. Мари и остальные служащие хотели бы, чтобы их было не более четырех, но сейчас, из-за недостатка финансов, это считалось невозможным. Сельма, женщина, которая обычно занималась малышами, напоминала воистину этакого мини-Геркулеса с запасом выносливости, которого хватило бы на трех человек. Хотя Мари с каждым днем чувствовала себя все более окрепшей, к середине дня, как правило, была совершенно измотана.

— Разве они всегда так кричат?

Мари подняла глаза на Джиса, который стоял в дверях, обозревая орущих малышей.

Она только что перепеленала их всех и теперь кормила одновременно двух малюток, сидя на расстеленном на полу одеяле и засовывая бутылки с сосками в крошечные ротики. Она знала, что у Бертона назначен на сегодня разговор с доктором Томпсоном, но не ожидала, что он зайдет к ней. Глядя на его мускулистое тело, она словно бы получила заряд энергии.

— Естественный отбор, — сообщила она ему. — Все, что я успеваю, — это ухаживать только за теми, кто громче других заявляет о себе. Это ужасно.

Джизус пересек комнату, взял на руки плачущего младенца из кроватки и начал что-то бормотать ему на ухо, пока тот не успокоился. На секунду в комнате воцарилась тишина. Один малыш заснул, а двое других в манеже перестали хныкать, как только затих младенец на руках психолога.

— Спасибо, мой волшебник, — пошутила Мари. — Ты всегда являешься, когда я нуждаюсь в тебе.

Она смотрела, как он покачивается, убаюкивая малыша. На нем были новые синие брюки и рубашка с короткими рукавами бледно-голубого цвета, которая очень ему шла. Неделю назад, в один из редких вечеров, которые они провели вместе, Мари слегка подровняла ему волосы. С этой новой стрижкой его волевой подбородок больше бросался в глаза и стал резче выделяться широкий разлет темных бровей. Мари нашла его, как и всегда, удивительно привлекательным. Она была уверена, что никогда он не станет для нее другим.

А вот их отношения изменились. От этой нежной ночи, которую она провела в его объятиях, не осталось и следа. После того как девушка определилась на работу, они стали реже видеться. Несмотря на его протесты, она убедила миссис Дюкло разрешить ей перебраться в однокомнатную квартиру, располагавшуюся на том же этаже, комната, которой ранее использовалась как склад мебели, не пригодной для использования в других квартирах. Однако для Мари, которая сама могла теперь вносить скромную плату за жилье, она стала символом начала ее независимой жизни.

Девушка целиком жила настоящим. Она не думала о прошлом, хотя мучительные проблески воспоминаний все еще изредка являлись к ней во время занятий с Джанет. Она не думала и о будущем. Мари жила день за днем, радуясь всему, что имеет сейчас, и, отказавшись от сожалений о том, что ей было недоступно. Ее день был заполнен хлопотами, и, если иногда ей не хватало объятий Джиса, она принимала это как должное.

Сегодня, наблюдая за тем, как он пестует малыша, такой большой, сильный и нежный, Мари постаралась заглушить тоску, терзавшую ее сердце из-за того, что ей хотелось большего в их взаимоотношениях.

— Ты делаешь это, как опытный отец, — заметила она.

Джизус склонился над кроваткой, осторожно положил успокоившегося малыша и накрыл его ножки одеялом. Вернув другому ребенку в манеже зубное кольцо, которое тот бессознательно бросил, он присел рядом с Мари, забрал у нее плачущего ребеночка и принялся кормить из соски.

— Я всегда был убежден, что эта роль подойдет мне. — На мгновение мужественные черты его лица смягчились. Прежде чем девушка успела ответить, он продолжил: — Дели сказала, что ты сегодня спасла ей жизнь.

— Мне нравится эта работа. Хотелось бы только, чтобы кто-нибудь помогал мне. Нельзя допускать, чтобы эти маленькие беззащитные создания плакали.

Устроив очередного кричащего малыша поудобнее на руках, Мари продолжала кормить его. Она представляла собой воплощение материнства, этакую мадонну с младенцем, правда, в голубых джинсах и муаровой кофте. Дни, проведенные вместе с детьми на воздухе, придали ее коже теплый, золотистый оттенок, разбрызгав на носу крошечные веснушки. Волосы у Мари отросли, оставаясь такими же вьющимися и густыми. Прическа придавала ей еще больше женственности. Джизусу казалось, что с каждым днем она становится все более прекрасной.

Подняв глаза, девушка заметила, что Джис внимательно рассматривает ее. Она слегка улыбнулась ему.

— У меня что, нос испачкан краской?

— Веснушки.

— Так всегда бывает на солнце. Мой папа всегда говорил… — Она остановилась, широко раскрыв голубые глаза, пораженная. — Дорогой! Мой папа всегда говорил, что летом я похожа на щенка долматина! — Ее лицо расплылось в неудержимой улыбке, глаза подозрительно заблестели. — Мне кажется, я отчетливо слышу, как он говорит это.

Джизус обрадовался не менее ее. Все чаще и чаще проблески воспоминаний проникали через завесу забвения, которая отгораживала Мари от прошлого. Скоро она сможет вспомнить все.

— Твой папа был тебе очень дорог, — предположив он. — Это не первое воспоминание, связанное с ним.

Она кивнула, соглашаясь.

— Ты прав. Если бы только я могла вспомнит его лицо!

— Или его имя. — Джис улыбнулся.

Она решила переменить тему.

— Завтра мы ведем детей на прогулку к реке. Хочешь прийти помочь?

— Завтра мой первый рабочий день.

— На месяц раньше? — Счастливая улыбка появилась на лице Мари. — Вот здорово! Почему?

— Персонала не хватает. И доктор Фогрел подал в отставку.

— Это хорошие новости. — За время работы в центре Мари только дважды сталкивалась с этим коротышкой-психиатром. Этих двух раз было более чем достаточно.

— Это хорошие новости и для госпиталя, хотя я не вижу ничего хорошего для других. Ведь он собирается занять место ведущего психиатра в маленькой частной клинике где-то на Западе. Но он ушел, и доктор Томпсон согласился восстановить меня в должности.

Мари поднялась на цыпочки и чмокнула его в щеку.

— Ты ведь знаешь, как мне это приятно.

— А ты не хочешь доказать это, пожертвовав для меня завтрашним вечерним отдыхом и согласившись поужинать со мной?

Ей понравилось то, как он пригласил ее.

— Может быть, мне следует для подстраховки слегка отдохнуть перед этим?

— Давай договоримся на семь часов, если это тебе удобно. — Он прикоснулся рукой к ее волосам, осторожно отведя локоны со лба, и встал. — Наверняка там будут подавать блюда из морских продуктов. — Бертон уже заметил, что девушка явно неравнодушна к жареной рыбе. Иногда казалось, что она никогда не сможет ею до конца насытиться.

— Отлично.

Джизус положил малыша, которого он кормил, в кровать, придвинув ему гирлянду погремушек, чтобы он мог развлекаться. Мари со своими четырехлетками соорудила эти гирлянды для малышовой группы, используя разноцветные пластмассовые ложки, цветную фольгу и яркие кусочки кожи. Делия как-то доверительно сообщила Джизусу, что без изобретательности Мари центр был бы совсем унылым местом. Она собиралась, уходя, попытаться определить ее на свою должность. Однако если к девушке не вернется память и прошлое не прояснится, у Делии было мало шансов на успех. Мари взяла на руки одного из ползунков.

— Спасибо, дорогой. Завтра вечером увидимся. — Теперь два малыша, что ползали на полу, поглощали все ее внимание.

Джизус видел, какое наслаждение испытывает она, возясь с ними. В ее обращении с детьми просматривался явный опыт, который не мог быть случайным. Он как-то упомянул об этом обстоятельстве в разговоре с Чаком, но тот только пожал плечами.

— Возможно, она работала в каком-нибудь детском центре до того, как стала проституткой. А может быть, просто у них была большая семья. Мне это мало что может дать, слишком незначительно, чтобы мы могли воспользоваться этой информацией.

Все больше и больше Джизус убеждался в том, что Мари никогда не подрабатывала телом на улицах, и он пытался убедить в этом Чака.

— Ты к ней необъективен, Джис. — Чак произнес это строгим командным тоном. — Я же вижу, как ты на нее смотришь. Однажды утром, ты проснешься, и все предстанет перед тобой в реальном свете, и тогда тебе будет очень тяжело.

Чак Лоуч оказался прав. Джизус проснулся однажды утром и при ярком солнечном свете ясно осознал происходящее. Он действительно любит Мари. Это не было слепой страстью или физическим влечением, хотя и это все тоже имело место. Это была любовь, которую он не испытывал ни к бывшей жене, ни к какому-либо иному существу на Земле. Он окончательно перестал принимать во внимание мнение Чака относительно ее истории, и все же в одном тот оказался прав. Жить дальше, неся в себе это чувство, оказалось на редкость трудно. Ничего не изменилось — только его чувство. Девушка оставалась все той же, а ее загадка неразгаданной.

— Это замечательно. Спасибо, что ты привел меня сюда.

Джизус и Мари сидели за маленьким столиком в ресторане на берегу прекрасного озера, расположенного между Батон-Ружем и Новым Орлеаном. Солнце только что село, и небо было окрашено в золотисто-розовые тона. Чайка пролетела над их головами, а внизу, прямо под ними, троица уток лениво чертила круги по воде.

— Я не смог, найти здесь белого оштукатуренного дома и катера с роскошной каютой из твоих воспоминаний. Тебе придется удовольствоваться только водой и случайными лодками, хотя для них, пожалуй, сейчас уже слишком поздно.

Мари протянула руку через столик и пожала ладонь любимого мужчины.

— Неважно, вспомню я что-нибудь или нет, мне очень приятно быть здесь, с тобой.

Он накрыл ее ладонь своей, и они не разомкнули рук и тогда, когда пришла официантка, чтобы принять заказ на большую порцию рыбного ассорти.

— Расскажи, как вы сходили с детьми на прогулку к Миссисипи, — попросил. Бертон.

Мари стала рассказывать, пытаясь передать ему восторженные детские ощущения, ни на минуту не забывая о том, что ее ладонь лежит под его рукой. С той ночи, месяц назад, когда они почти отдались друг другу, их отношения свелись к торопливым дружеским объятиям и целомудренным поцелуям. Теперь тепло его рук медленно разжигало в ней огонь желания.

— Каждый малыш принес с собой что-то из фруктов или овощей на обед, — рассказывала она. — В результате мы оказались нагруженными спаржей, авокадо, виноградом, персиками, помидорами, перцем, а один карапуз взял себе сахарный тростник. Это был роскошный обед.

Она изредка поглядывала на Джиса, пытаясь решить, стоит ли упомянуть об одном событии, произошедшем во время прогулки. Когда она вела по набережной вереницу детей, другой конец которой замыкала Элен, то, подняв глаза, неожиданно столкнулась взглядом с каким-то мужчиной, который смотрел на нее в упор. Он остановился в дверях одного из баров через дорогу от набережной, выходящей к рынку.

Когда они подошли ближе, он отступил в тень, как бы не желая, чтобы его увидели. Пройдя мимо, девушка оглянулась, удивляясь его пристальному вниманию.

Он стоял, прислонившись спиной к стене, надвинув кепку низко на глаза и оставив для обозрения только густую рыжую бороду, покрывавшую почти все лицо. Он казался ничуть не более зловещим, чем любой другой человек, уделявший много времени спиртному. Но Мари внезапно охватил ужас. Ее тело покрылось холодным потом, а ноги стали словно ватные. Ей пришлось проявить неимоверную выдержку, чтобы продолжать идти вперед. Каждый шаг давался с трудом.

Немного спустя она, как во сне, оглянулась снова, чтобы взглянуть на него еще раз. Человек исчез.

Почти целый час после этого она не могла унять сердцебиение и одолеть слабость в ногах. Она пыталась переключиться на детей, развлечь себя их радостным смехом, но холод у нее в груди не исчезал. Только опыт преодоления последствий прежних кошмаров позволил ей, наконец, вернуться в нормальное состояние.

И теперь Мари колебалась, раздумывая, стоит ли рассказывать Бертону о своих переживаниях. Она вспомнила, как он реагировал, когда за день до бегства из больницы она пыталась убедить его, что тот человек покушался на ее жизнь. Что он подумает сейчас о состоянии се психики? Джизус держал ее руку в своей и говорил с ней тихим нежным голосом, от которого все внутри у нее трепетало. Если она сейчас не нарушит начинавшую возникать атмосферу интимности сообщением о своем невротическом поведении, вечер может быть многообещающим.

— Ты о чем-то задумалась?

Мари улыбнулась, окончательно убедившись, что приняла правильное решение.

— Я пыталась припомнить, не было ли там еще чего-нибудь интересного, о чем стоило бы рассказать. Нет, мне кажется, больше ничего.

Джизус поднес ее ладонь к своим губам и стал целовать каждый палец. Девушка закрыла глаза. Она не открыла их даже тогда, когда Джис отпустил ее руку. Мари продолжала сидеть так же, вдыхая терпкий запах морских продуктов и пытаясь продлить ощущение его губ на кончиках своих пальцев. Когда она, наконец, взглянула на него, глаза любимого светились теплотой.

И снова, как обычно, прежние сны стали явью. Мари лежала на жесткой койке в небольшой комнате, лучи света просачивались сквозь маленькое окошко над ее головой. Ее тело было сковано, хотя она и не понимала почему. Она только знала, что свобода движений была нереальна. Ее взгляд был прикован к двери. Прошло много времени. Вдруг дверь стала медленно открываться, и знакомая ей фигура человека показалась на пороге. Одет он во все черное, а на глаза надвинута кепка.

Рассеянный свет сзади четко очерчивал контуры его фигуры. Он тихо приближался к ней. Чем ближе он подходил, тем все больший ужас овладевал ею.

— Не трогайте меня, — взмолилась, наконец, она.

В ответ он только усмехнулся, потом его рот разверзся, чтобы осыпать ее градом мерзких ругательств.

Раньше в этот момент она всегда просыпалась. Сон повторялся так часто, что девушка научилась освобождаться из его плена, убеждая себя, даже во сне, что все происходящее не является явью. Сегодня она не смогла применить всю силу воли. Человек продолжал приближаться, весь вытянувшись вперед и пристально вглядываясь ей в глаза, будто бы повторяя сюжет фильма ужасов. Мари, парализованная страхом, не в силах была отвести взгляда от его лица.

У него были карие, близко поставленные, налитые кровью глаза и крупный сизый нос. Подбородок покрыт рыжей щетиной, словно бы он не брился несколько дней подряд. Она оцепенело следила за тем, как он приближается все ближе и ближе.

Слабо вскрикнув, Мари проснулась и села на кровати, сживая в руках край единственной простыни, чудом оставшейся целой после учиненного погрома. Она вся дрожала с головы до пят. Ее парализовал страх, он был настолько силен, что девушка подумала, сумеет ли она когда-нибудь освободиться из его плена. Окончательно очнувшись, она обвела взглядом комнату, озаренную первыми лучами утреннего солнца. Она была в комнате одна. Тот человек существовал только в ее ночном кошмаре.

Пытаясь убедить себя в этом, она точно знала, что это неправда. Он действительно существовал на самом деле. Человек из ее сновидений был тем, кого она видела во время прогулки с детьми по набережной Миссисипи. За исключением отросшей бороды, он выглядел абсолютно так же. Ей навсегда запомнилось его лицо, и она включила его в свои сны. Преследователь не был больше плодом ее воображения. Теперь конкретный человек стал для нее воплощением кошмарных снов.

Девушка поняла, что заснуть сегодня больше не сможет.

Когда ужас от пережитого прошел настолько, что она смогла встать и принять душ, Мари вытерлась остатками изодранного в клочья банного полотенца и оделась. Затем, достав из холодильника сыр, хлеб и апельсиновый сок, позавтракала. Было раннее утро, и ее психика настоятельно требовала разрядки, ей хотелось избавиться от остатков страха, пережитого во сне. Пребывание одной в четырех стенах было в таком состоянии просто невозможно — ей необходимо выйти на улицу. За неимением какого-либо другого дела, которым можно заняться в столь ранний час, она решила сходить в дежурную прачечную. Хотя грабитель вышвырнул весь ее скромный наряд из шкафа и изрезал, грязная одежда в бельевой корзинке не пострадала. По крайней мере, в ней хоть что-то сохранилось.

Зная, что, не обнаружив ее дома, Джизус станет волноваться, Мари написала записку и подсунула под его дверь, а затем направилась в сторону прачечной. Она рассчитывала, что он найдет ее там, если проснется рано.

Как она и думала, время оказалось удачным — обычные посетители прачечной еще спали. Мари перемолвилась парой слов с пожилой женщиной, которая убирала помещение и разменивала деньги.

— Да, в это время обычно никого не бывает. К тому же мы сейчас получили распоряжение не держать в кассе более двадцати долларов для размена.

— А… — Девушка отмерила стиральный порошок для автомата.

Внезапно дверь за ее спиной распахнулась, и потянуло сквозняком.

— Отойди к стене, — сзади нее раздался мужской голос.

Мари обернулась, удивленная тем, что голос звучал как-то глухо. В дверях, в каучуковой маске гориллы, натянутой на голову, стоял высокий человек в джинсах и белой футболке. Страх вызывала не столько его маска, сколько пистолет, направленный прямо на нее.

— Ну! — скомандовал он.

Мари была не в силах даже пошевелиться. Она так и стояла, склонившись над бельем и глядя на маску. Слабость охватила ее и, хотя сознание продолжало оставаться совершенно ясным, она не могла двинуться с места.

— Здесь тебе не кино, — смело сказала пожилая женщина. — Убирайся отсюда.

— Ну, ты, — пригрозила маска, растягивая слова, — замолчи, или завтра кто-нибудь другой вместо тебя будет разменивать здесь деньги. — Он покачал перед Мари пистолетом. — Мне еще долго ждать, дорогая?

Девушка двигалась как во сне. В следующий момент она обнаружила, что стоит в дальнем конце помещения позади ряда автоматов. Человек в маске облокотился на один из них.

— Так-то лучше. Теперь давай деньги.

Мари даже не захватила с собой кошелька, лишь немного мелочи для стирки.

— У меня только мелочь, — сказала она, роясь в карманах.

— Очень плохо, дорогая. Очень плохо для тебя.

— Эй, ты, — вмешалась служительница, — возьми все, что у меня есть. Около двадцати долларов. Они здесь, в задней комнате, в ящике стола. — Она показала рукой в сторону кладовки, и Мари обратила внимание на решительность ее жеста. Ограбление было обычным событием и не испугало ее.

— Мы пойдем все вместе. — Размахивая пистолетом, человек в маске приказал Мари и служительнице идти впереди него. Через несколько секунд пожилая женщина уже отпирала ящик. — Вот, — сказала она. — Тебе повезло, я только что вынула деньги из автоматов.

— Действительно, повезло. — Мужчина положил деньги в карман. — А теперь, дамы, быстро на пол. Если будете делать то, что я говорю, вы не пострадаете.

Колени девушки не гнулись. Она беспомощно смотрела на человека-гориллу.

— Тебе помочь, дорогая?

Хотя голос приглушался маской, и грабитель явно старался его изменить, он показался ей знакомым. Ей казалось, что она вот-вот проснется и, как обычно, обнаружит себя лежащей в постели.

— Делай, что он говорит, милая. Он получил то, что хотел. Ложись на пол, и он не причинит тебе вреда. — Пожилая женщина, ничуть не смущенная, была уже на полу.

Мари подогнула колени и почувствовала, что падает.

— Просто лежи спокойно, — сказала служительница, — через минуту он уйдет.

Девушка закрыла глаза. Пол под ней был настоящим, и она могла даже потрогать его. Не оставалось сомнения, что это не сон. Мужчина с ужасающе знакомым голосом продолжал стоять над ней. Сначала в комнате было тихо, а потом послышался щелчок, который прозвучал подобно грому. Мари знала, что это звук взводимого курка.

Удивительно, но в этот момент испуг прошел и ей стало очень грустно. Ее жизнь должна была завершиться на грязном полу прачечной. Ей больше не суждено ощутить объятия Джизуса и никогда уже не разгадать загадку своего прошлого. Она умрет в одиночестве, никем не оплаканная, кроме Бертона. Да и он тоже скоро забудет ее.

Когда раздался выстрел, Мари ждала, что последует резкая боль, но ничего не было. Открыв глаза, она поняла в чем дело. Сильная мужская рука сжимала запястье человека-гориллы, пистолет был отброшен в сторону, отчего, видимо, и произошел выстрел. Сзади человека в маске стоял Джизус. Через мгновение оба они сцепились в жестокой схватке.

Присутствие Джиса ничуть не помогло Мари избавиться от ощущения, что все происходит как во сне. Анализируя позже свои действия, она поняла причину тогдашнего состоянии: это была уловка тела и разума, защищающая ее от реальной оценки степени опасности. Теперь, все еще находясь в полубессознательном состоянии, она медленно проползла по полу к пистолету и схватила его. Он скользил в ее руках: металл и пластик, страшное, смертельное оружие, вид которого говорил сам за себя. Она, молча, сидела на полу и внимательно рассматривала его.

Рядом с ней шла ожесточенная схватка, борющиеся мужчины перекатывались друг через друга. Служительница вскочила и бросилась к телефону.

— Он забрал все деньги, — причитала она.

Медленно поднявшись на ноги и держа пистолет прямо перед собой, Мари шагнула вперед.

Джизус был крупнее и сильнее человека в маске. Но тот, напрягая все силы, боролся за свою свободу, и ярость его сопротивления все не угасала. Как завороженная девушка наблюдала за тем, как Бертон демонстрирует опыт юношеских уличных драк. Его четкие движения ясно говорили о том образе жизни, который ему приходилось вести раньше.

— Прекратите или я буду стрелять. — Слова, пришедшие ей на ум, прозвучали словно бы с экрана телевизора. Мари не помнила, какой телебоевик надоумил ее произнести эту фразу. Она не испытывала никаких эмоций и сказала все это спокойным, отрешенным от происходящего тоном.

Мужчины никак не реагировали на ее слова. Теперь Джис восседал на человеке в маске, и его сильные руки, привыкшие исцелять и успокаивать пациентов, сжимали плечи бандита, припечатав тело к черно-белому кафелю пола.

С невероятным усилием тот извернулся и опрокинул противника на пол. В ответ Джизус изогнулся и ухватился за съехавшую маску, стараясь сорвать ее и вцепиться руками грабителю в волосы. Потом мужчина поднялся и, отскочив в сторону, схватил одну из металлических тележек, стоявших в проходе, двинулся с ней на Бертона. С силой толкнув ее вперед, он повернулся и бросился к выходу из прачечной. Когда он оказался лицом к лицу с Мари, она успела хорошо рассмотреть рыжую бороду, близко поставленные, налитые кровью глаза и крупный нос.

Это был человек из ее ночных кошмаров. Спокойно, знакомым движением, она взвела курок и нацелила пистолет на бегущего. Приняв боевую стойку, вытянув вперед руки, твердо сжимавшие оружие, она отслеживала каждое движение преступника. Сталь курка под пальцем показалась ей до ужаса знакомой, она медленно нажала на него, ожидая выстрела, но его не последовало. Она попыталась снова. И снова осечка.

— Ради Бога, Мари, брось пистолет. Голос Джизуса удивил ее. Мари моргнула, и комната поплыла перед се глазами. Она осторожно опустилась на пол. Пистолет упал и клацнул у ног. Мари ничего не понимала. Ведь только что она спокойно и уверенно держала на приделе безоружного человека и нажимала на курок. Она хотела убить его.

Девушка подняла голову и поймала на себе взгляд Бертона. Ей казалось, что он находится где-то далеко и прошли целые часы, прежде чем он подошел к ней. Она заметила царапину на его щеке и свежий кровоподтек под глазом. Хотя его рубашка выбилась из джинсов и запачкалась, он никогда раньше не казался ей столь прекрасным.

— Ты спас мне жизнь.

Это прозвучало только как констатация факта. Ей продолжало казаться, что она все видит во сне, и Мари произнесла эту фразу таким же тоном, каким она говорила своим малышам: «А теперь я расскажу вам сказку».

Джизус стал на колени рядом с ней и схватил ее за плечи. Ощущение от его прикосновения тоже было нереальным. Никакие слова больше не приходили ей в голову.

— Я вызвала полисменов. Я вспомнила, наконец, что существует специальный телефон службы безопасности, куда можно звонить бесплатно. — Пожилая женщина появилась из задней комнаты. — Вы оба в порядке?

Бертон кивнул. А Мари только закрыла глаза и привалилась к нему.

Не прошло и нескольких минут, как прибыла полиция. Мари и служительница дали показания; Джизус сообщил все, что видел и знал.

— Кто-нибудь из вас сумел рассмотреть, его? — спросил один из полицейских.

— Я. — Голос Мари был едва слышен. — Я могу дать подробное описание грабителя.

— Ты уверена? — Джизус озадаченно смотрел на нее. — Он был без маски всего секунду или две, прежде чем выбежал за дверь.

— Я видела его раньше. — Девушка не хотела смотреть в глаза Джиса. Она повернулась к полицейскому: — Это долгая история, но около семи месяцев назад кто-то пытался убить меня. Долгое время я ничего не могла вспомнить. Вчера я видела его во время прогулки с детьми по набережной и узнала, хотя сама не знаю как. Просто его вид вселил в меня ужас. Это был тот же человек, который пытался убить меня и сегодня.

С недоверием полицейский переводил взгляд с одного участника события на другого.

— Мадемуазель, это же было ограбление, а не покушение на убийство.

— Нет. Мне самой бы хотелось, чтобы вы оказались правы. Тогда все было бы проще. Но вы ошибаетесь. Ему не нужны деньги. Прошлой ночью он ворвался в мою квартиру, а этим утром выследил меня здесь, чтобы убить. Он взвел курок и хотел стрелять, когда Бертон схватил его за руку. Вот почему пистолет при падении выстрелил.

— Почему он хотел убить вас?

— Я не знаю. Если бы я только знала.

— Поэтому ты пыталась застрелить его. — Голос Джизуса прозвучал бесстрастно.

— Пыталась застрелить его?

Мари вздрогнула, уловив интерес в голосе полицейского.

— Я хотела выстрелить в него, когда он убегал. Очевидно, в пистолете больше не оказалось патронов.

Полицейский покачал головой.

— Я проверил. Он заряжен. Это была осечка. Иначе, я думаю, мы имели бы сейчас в наличии раненого подозреваемого.

— Мертвого подозреваемого. — Голос Джизуса был холоден. — Она отлично прицелилась.

— Где вы научились обращаться с оружием, мадемуазель?

— Я не знаю.

Полицейские переглянулись.

— Мне кажется, вам лучше будет пройти с нами в отделение, — подытожил один из них. — Нам понадобится полный отчет и описание.

— Сержант Лоуч может ввести вас в курс этого дела, — вмешался Бертон. — Я потом доставлю ее к вам в отделение, чтобы уточнить детали.

Дом Дигена выглядел точно так же, как и два месяца назад. В замешательстве Мари стояла позади Джизуса, пока он настойчиво стучал во входную дверь.

— Опять визит? — Зевая, Бенни стоял в дверях, прикрывая рот кулаком. Жестом другой руки он приглашал их войти.

Посещение полицейского участка не дало никаких результатов. Чак Лоуч слушал рассказ Мари, поминутно приподнимая брови.

— Итак, ты полагаешь, что узнала этого человека, — сказал сержант, переходя на «ты». — А я думал, у тебя была полная потеря памяти.

Обстановка допроса становилась все более напряженной. Ни Мари, ни Джизус не сомневались, покинув участок, что ничего из того, что рассказала Мари, не произвело на полицию, а особенно на Чака, никакого впечатления. Они все еще считали, что инцидент в прачечной был попыткой ограбления, а не убийства. Даже просмотр множества фотографий предполагаемых преступников оказался бесполезным.

— Тебе нельзя возвращаться домой, — заметил Бертон, постукивая ботинком по заднему колесу машины. — Совершенно очевидно, что этот тип знает, где ты живешь.

Раздумывая над его словами, девушка обхватила голову руками. Все рушилось — и временное пристанище, которое она, наконец, обрела, и ее новая работа.

Она не могла вернуться домой, она не могла выйти на работу. Человек, который выследил и пытался убить ее в прачечной, способен был напасть на нее даже в комнате, полной малолетних детей.

— Я уеду из этого города, — наконец произнесла она упавшим голосом.

— Даже если Чак не верит тебе, он слишком хороший полицейский, чтобы пустить дело на произвол судьбы. Если кто-нибудь когда-нибудь найдет того типа, то им непременно окажется Чак. Мы переждем до утра у Дигена.

Они оказались теперь там же, откуда начинали совместную жизнь. Войдя, Джизус рассказал Дигену о происшедших событиях. Бенни это сильно озадачило. Он сел рядом с Мари на диван и, положив руку ей на плечо, спросил:

— И ты не знаешь, как все это расхлебать?

Это прозвучало скорее не как вопрос, а как проявление сочувствия. После натянутого разговора с Джизусом и недоверия Чака это было очень кстати.

— Да. Если бы я знала, что мне делать!

— Как ты думаешь, смогла бы ты описать мне этого типа? Я мог бы нарисовать и размножить его портрет. У меня, скорее всего, связей не меньше, чем у Чака.

Бертон стоял у окна. Было заметно, как он напряжен. После последних слов Бенни Джизус обернулся.

— Это хорошая мысль. Я тоже мельком видел его, так что смогу помочь.

Он ни разу не прикоснулся к Мари с тех пор, как они покинули участок. Его чувства были в таком беспорядке, что он не доверял даже сам себе. Он остро переживал случившееся и был в растерянности. А теперь, наблюдая за их воркотней на диване, Джис должен бороться еще и с муками ревности. Однако его голос не выдал ни одного из этих переживаний.

— Сейчас я принесу карандаши. Если картинка получится удачной, мы сделаем с нее фотокопии, и я распространю их по своим каналам.

Диген вернулся с блокнотом в руках.

— Где тебе будет удобнее? Я могу сесть где угодно.

— Давайте прямо здесь. — Джизус подошел и сел рядом с Мари так, чтобы они оба смогли комментировать то, что будет делать Диген.

Полчаса спустя Бенни держал в руках портрет преследователя. Он выглядел настолько пугающе схожим, что Мари, одобрив работу, отказалась дальше разглядывать его.

— Я возьму его с собой и сделаю для начала сотню копий, — сказал Диген. — Этот вечер я потрачу на то, чтобы распространить их.

— У Чака тоже должен быть свой экземпляр.

Бенни кивнул.

— Я занесу и ему. — Он взглянул на девушку. — Ты знаешь, как коробит меня, когда я подыгрываю законникам, — поддразнил он ее.

Она попыталась благодарно улыбнуться.

— Спасибо тебе за эту жертву.

Когда Диген ушел, Мари и Джизус остались наедине.

Джизус наблюдал за согбенной фигуркой Мари, которая в саду Дигена выпалывала сорняки с энергией евангелиста, спасающего души грешников. Он видел, как она устало подняла руку, чтобы утереть пот со лба. Бертон понимал, что твердое намерение Мари избегать оставаться с ним наедине было единственной причиной, которая заставляла ее страдать под лучами палящего солнца.

Утром, когда они, наконец, остались наедине, ему хотелось взять Мари на руки и извиниться за свою подозрительность. В то же время он не мог полностью избавиться от недоверия, которое ему пришлось испытать. Ведь Мари не рассказала ему о встрече на набережной. Она с профессиональной сноровкой навела дуло пистолета на безоружного человека и нажала на курок. Это была не прежняя нежная, чувственная женщина, которую он любил, а незнакомка с загадочным — прошлым, возможно, связанным с целой серией преступлений.

Он был психологом, привыкшим предельно объективно и тщательно анализировать события. Вопреки всему он страстно любил эту женщину, несмотря на все свои подозрения.

— Она — это что-то бесподобное, не так ли?

Бертон так глубоко углубился в раздумья, что не слышал, как Диген открыл дверь и вошел. Теперь тот стоял рядом с ним.

— Да, она — это что-то такое… — горько согласился Джизус. — Хотел бы я знать, что именно. А что ты думаешь, Бенни, скажи, мне. Я уже совсем ничего не понимаю.

— Думаю, что вижу мужчину, который любит женщину. И женщину, которая любит этого мужчину. Думаю, что он зря не подпускает ее ближе, чем на расстояние вытянутой руки, напрасно боится поверить снова, боится безоговорочно отдать свою любовь. — Бенни остановился, как бы колеблясь, стоит ли продолжать. — И я вижу, как возможность счастья ускользает от них, потому что он нужен этой женщине сейчас, а не завтра. Он нужен ей именно сейчас, пока существуют сомнения, а не тогда, когда они будут окончательно развеяны.

Не в силах больше продолжать жариться под палящим солнцем, Мари вымыла руки, освежила лицо струей воды из садового шланга и вошла в дом. Она удивилась, увидев на кухне Джизуса, готовившего бобы. Сдобренные сельдереем, луком и специями, они были самым любимом его блюдом. Кулинарная версия Джиса издавала восхитительный аромат.

Бертон подошел к ней, поднял руку и коснулся лица кончиками пальцев.

— У тебя восхитительный загар. Он тебе идет. Правда, я насчитал, по крайней мере, двадцать новых веснушек.

Девушка отступила назад, чтобы избежать его прикосновений.

— Я собираюсь принять душ. Потому что я так хочу. Потом я собираюсь переодеться. Потому что я так хочу. Потом я собираюсь позавтракать…

— Потому что ты так хочешь. Да?

Мари гордо повернулась и вышла из комнаты, прежде чем он смог заметить, какое впечатление на нее произвела его шутливая ласка. Оказавшись под душем, она попыталась смыть с себя гнев. Ее возмущало, что Джис то был готов любить ее, то становился недоверчивым и желчным. Эта двойственность безумно мучила ее. Она пыталась с пониманием отнестись к его подозрениям, но все ее попытки оказались тщетными.

Она наконец убедила себя в том, что любила человека, который, никогда не будет легкомысленно относиться к любви и к своим обязательствам. Ее злость потихоньку угасла. А вместе с ней исчезла и преграда, которую она пыталась воздвигнуть вокруг своего сердца. Мари в отношениях с Джисом оставалась все такой же беззащитной. И могла только наблюдать за тем, как рушится их взаимопонимание и исчезают надежды на счастливый конец.

Позже, облаченная в шорты и блузку, она нашла Джиса на кухне сервирующим завтрак.

— Запеченный сыр пойдет? — спросил он.

Она кивнула.

— Я могла бы сделать все сама.

— Мне доставляет большое удовольствие готовить для тебя.

Мари уселась за стол, наблюдая за быстрыми движениями рук Джизуса.

— Ты когда-нибудь задавался вопросом, почему тратишь столько времени, чтобы заботиться о людях?

— Конечно. Иногда это упрощает взаимоотношения. И вообще мне нравится роль няньки. Она была поражена его откровенностью.

— И ты именно поэтому так заботишься обо мне?

Скрестив руки, он облокотился на кухонный стол.

— Нет, дорогая. Я забочусь о тебе, потому что люблю тебя.

Все события последних суток были ничто по сравнению с этими словами.

— Как ты можешь так говорить? — Мари попыталась похоронить в себе чувства, грозившие выплеснуться наружу и излиться в словах.

— Потому что это правда.

— Но ты же не знаешь меня!

— Я знаю все, что мне нужно. Я не доверял не тебе, а себе. — Бертон выключил плиту, подошел к Мари и встал на колени перед ней. — Я пытался найти предлог, чтобы не любить тебя. Ничего не получается. Я люблю. Кем бы ты ни была, я люблю тебя.

— А что, если я была проституткой?

— Не имеет значения.

— Я пыталась убить человека.

— У тебя есть оправдание.

— Никакая причина не может быть достаточно веской, чтобы оправдать убийство.

— Да, если иметь возможность спокойно обдумать все. Но он пытался убить тебя. В такой момент твоя реакция была абсолютно нормальной.

— Я владею оружием как профессионал.

— Да, не хотел бы я встретиться, с тобой один на один в темной аллее. — Бертон протянул к ней руки. — Я люблю тебя, Мари. Я хочу тебя, кем бы ты ни была.

Мари рассмеялась, но голос ее предательски задрожал.

— Это может оказаться слишком опасным. — Она не хотела замечать его простертых к ней рук. — А что, если мы обнаружим, что я замужем или у меня есть любовник?

— Тогда и будем разбираться с этим, когда придет время. — Джизус потянулся к ней и обнял.

Девушка не могла поверить ему, хотя ей этого и хотелось. Он просто продолжал защищать ее и защищать себя.

— Я не нуждаюсь больше в твоем лечении, Джис.

Мари почувствовала, как напряглись его руки. Ничего более жестокого она не могла ему сказать. Она вовсе не стремилась к этому. Она просто сказала то, о чем давно думала.

— В лечении? — Его голос прозвучал хрипло.

— Я не хочу, чтобы ты любил меня из-за того, что это принесет мне пользу. — Она попыталась высвободиться из объятий. — Теперь я уже не та беспомощная девчонка, что когда-то лежала на больничной койке. Я женщина, которая желает, чтобы ее любили, чтобы ей доверяли. Ты ведь согласен мне все простить? Мне не нужно твоего прощения. Я хочу, чтобы ты доверял мне настолько, чтобы смог понять, что прощать-то нечего. И чтобы ты желал меня настолько сильно, чтобы бороться за меня вне зависимости от того, что мы обнаружим в моем прошлом.

— Я повторяю, что схожу с ума от тебя. Мари, дорогая, я готов отдать тебе свое сердце.

Она перестала сопротивляться и немного успокоилась. Слезы катились по ее щекам. Бертон предлагал ей свою любовь, но она не уверена в том, что, если всплывут новые отрицательные факты из ее жизни, он не отвернется от нее.

И все же это было гораздо большее, чем то, что он когда-либо предлагал какой-либо женщине. Мари инстинктивно чувствовала это.

Она приникла лицом к его груди, а Джизус прижал ее к себе так сильно, что она чуть было, не задохнулась.

Он поднял ее на руки и понес в спальню. В последний раз, когда они здесь были, она почти всю ночь провела в его объятиях. Сегодня, еще несколько минут назад, ни один из них даже не помышлял о том, чтобы отправиться в постель. Он опустил ее на пол перед двумя сдвинутыми вплотную кроватями.

— Знаешь ли ты, — спросил он хриплым шепотом, — что почти каждую ночь я просыпаюсь от того, что мне снится, как я люблю тебя. Я ощущаю под своими пальцами твою кожу, шелковистую, мягкую и такую же эфемерную, как сон. Потом ты ускользаешь, и я просыпаюсь. Знаешь ли ты, скольких усилий стоит мне не являться к тебе среди ночи?

— Знаешь ли ты, — отозвалась Мари, — что почти каждую ночь я просыпаюсь от того, что мне снится, как ты приходишь ко мне в комнату и говоришь мне, что любишь и страстно желаешь.

Он улыбнулся с теплотой и нежностью.

— А что ты отвечаешь мне?

— Я говорю — да. А потом ты подходишь ко мне, и я ощущаю прикосновение твоих пальцев. И ты медленно-медленно наклоняешься, чтобы поцеловать меня.

— Вот так? — Джис погладил ладонями ее загорелые руки.

— Да. — Мари закрыла глаза, наслаждаясь его колдовской нежностью.

Он гладил ей шею, плечи, искал ее губы.

— И вот так? — прошептал Джис перед тем, как прильнуть к ним поцелуем.

— Да.

После его поцелуев время остановилось для них, и они были способны хоть целую вечность наслаждаться друг другом. Он нежно пощипывал ее нижнюю губу, пробовал ее на вкус, пока она наконец не вздохнула и не раскрыла рот, впуская его.

Теперь она уже не была той хрупкой, слабой Мари, какую Джизус знал несколько месяцев назад. Но, целуя ее, Джизус чувствовал ее душевные колебания, ее неуверенность.

— Иди ко мне. Отдайся мне, — уговаривал он Мари. — Я хочу иметь тебя всю без остатка.

Обвив его шею руками, Мари обмякла в его объятиях. Ее грудь оказалась прижата к его сильному телу. Его тепло проникало внутрь. Он страстно желал ее. Она ощущала его возбуждение всем своим естеством, но чувствовала также, как на нее накатывает волна страха. Джизус тоже почувствовал это.

— Дорогая, — прошептал он, лаская губами ее ухо. — Ты боишься?

Ей не удалось притвориться, что это не так. В знак согласия она кивнула.

— Ты боишься заниматься любовью?

— Не уверена, что когда-либо пробовала это.

Меньше всего ожидал он такого ответа на свой вопрос. Он осторожно погладил ее.

— Тогда понятно, чего ты боишься.

— Ты, скорее всего, будешь разочарован.

— А ты думала, что я ожидаю профессионального исполнения моих желаний? — Нежность голоса заглушила горечь, сквозившую в его словах.

— А чего ты ожидаешь? — Она подняла глаза и прямо посмотрела на него.

— По крайней мере, я ожидаю, что увижу не недотрогу, но и не проститутку. Что я буду держать в своих руках женщину, которую люблю, и буду доказывать ей свою любовь. И я думаю, что впечатления будут непредсказуемыми и абсолютно восхитительными. — Его пальцы скользили по краю, ее блузки, проникали под нее и ласкали нежную кожу. — А чего ожидаешь ты?

— Я ожидаю, что испытаю все, что только возможно испытать любимой женщине.

— Скажи, что любишь меня.

— Я люблю тебя. — Мари встала на цыпочки, чтобы поцелуем подтвердить свои права на любовь дорогого ей человека.

— Если ты любишь меня, тебе нечего бояться.

— Не может быть никакого «если». — Уверенно и спокойно девушка стала раздевать его.

Замерев, Джизус впитывал в себя каждое прикосновение ее пальцев, которые своими движениями передавали восхищение Мари его телом. Прошедшие месяцы научили ее тому, что жизнь слишком коротка и полна неожиданностей, чтобы откладывать что-либо на завтрашний день.

Она с радостью открывала для себя каждый дюйм его тела: широкие плечи, такие широкие, что они могли выдержать любое бремя; мускулистую грудь, являвшую замечательный контраст с ее собственной; узкий таз и поджарые ягодицы; его, жаждущее ее женской плоти, напряженное мужское естество; сильные бедра; хорошо сложенные ноги. Обнаженный, он был прекрасен. Она заметила шрам — след юношеской драки. Всем своим видом он представлял собой человека, сотворенного по тем же канонам, как и всякий другой представитель его пола на Земле, но для нее Джизус был чем-то совершенно особенным.

Когда черед раздеваться дошел до нее, Мари стала наблюдать за выражением лица Джиса, изменявшимся по мере того, как все меньше одежды оставалось на ней. Она стояла перед ним, наслаждаясь его любованием. Мари ощущала, как напрягается ее грудь под его ладонями, чувствовала теплый поток желания внизу живота.

Они легли на кровать, продолжая ласкать друг друга. Жар, исходящий от ее тела, говорил мужчине, что она его жаждет. Он следил за тем, как, закрыв глаза, Мари стала ритмично отвечать на его нежные движения. Он знал, что учит ее основам секса, и видел, как мало знает ее тело о себе.

— Джизус? — Глаза девушки открылись и явили ему всю глубину ее любви. — Иди ко мне. — Полусидя, она осторожно проводила по его коже своими ноготками, следуя за ними языком. Она пробовала ее на вкус и смаковала, покусывая ему шею, посасывая самые чувствительные места на его груди. Он отозвался неистово и пылко, неожиданно водрузившись на нее. Его руки мягко обводили контуры стройных ног Мари, изучая и поглаживая их. Он потянулся вверх, подлаживаясь под ее ритм. Глаза у Мари расширились, но в них не было ни тени сомнения, лишь струилось полное доверие. И только это позволило Джису совладать с собой, чтобы ввести член более медленно и осторожно, чем ему того хотелось.

Она была горячей и влажной и плотно сжимала его плоть. Джис не был ее первым любовником, однако инстинктивно он ощутил всю скудость ее чувственного опыта. Мари была необыкновенно свежа. Ощущение, которое он испытал, потрясло его почти до слез.

Она была тоже потрясена. Об этом говорило все ее трепещущее тело. Как оказалось, ощущать мужчину внутри себя не было привычным для нее делом. Она вздрогнула и покорно затихла.

— Мари. Дорогая моя. — Его голос сорвался. — Любовь моя. — Джизус прижал Мари к себе, сомкнув руки за ее спиной, придавив грудью и зарывшись лицом в каштановые волосы, разметавшиеся по подушке.

— Джис, люби меня. — В ее голосе звучала мольба.

Мари, казалось, не знала, как убедить его, что желает испытать полный экстаз. Она повернула голову, целуя его в шею; ее руки беспокойно заскользили по его спине. Неуверенно она стала ритмично двигаться под ним, стараясь, чтобы ее движения соответствовали движениям его плоти.

— Ну, пожалуйста, любимый!

Острое ощущение вины почти заставило его остановиться. Сколько бы он ни отрицал вслух всякие сомнения по поводу прошлого Мари, до этого момента внутри себя самого он не мог избавиться от них до конца. Он, наконец осознал, что женщина, лежащая в его объятиях и так робко двигавшаяся навстречу ему, никогда не была проституткой. Ее действия были так безыскусны и простодушны, ее старания сделать все, чтобы ему стало приятно, были так трогательно наивны и искренни, что он не удержался и пробормотал:

— Мари, прости, что я когда-то сомневался в тебе.

— Ты просто люби меня и молчи.

Джизус приподнялся на руках, еще больше возбуждаясь от вида горячего румянца, заливавшего щеки Мари, от нового восприятия ее нежного тела. Девушка закрыла глаза, прислушиваясь к женскому инстинкту и надеясь, что он подскажет ей правильное поведение. Каждое прикосновение его бедер разливало по ее телу сладкий огонь, однако она чувствовала некоторое замешательство. Напряжение нарастало, но без ее внутреннего усилия, казалось, начинало спадать и было далеко не той силы, какой она добивалась. Разочарованная в своих ощущениях, Мари стала двигаться беспорядочно, скорее отдаляя, чем приближая настоящее наслаждение.

— Мари? — Мужчина отстранился, тело его напряглось от попыток сдержать себя. Ему хотелось все глубже погружаться в нее, предаваясь ритму мерных движений, и наконец, испытать экстаз. Он знал, что она поймет его и разделит с ним получаемое им удовольствие. Но ему нужно было большее. Джизус подложил под нее ладони. — Двигайся в ритм со мной, любимая. — Когда он снова проник в нее, она приподнялась ему навстречу. Джизус взглядом подбодрил ее. Со сверхъестественным терпением он учил ее любви. Не доверяя вначале собственному телу, она наконец подчинилась опытному руководству своего любимого, ведущего ее к вершинам наслаждения.

И скоро уже не нужно было уроков. Каждое прикосновение, каждое соприкосновение бедер, каждый вскрик уносил их туда, где Мари не была раньше никогда. Она обвила его ногами, отчаянно пытаясь слиться плотнее. Она дрожала от напряжения, выдыхая его имя и слова мольбы. Потом уже не было слов. С последним вскриком, страстно и нежно, Мари отдала всю себя человеку, которого безумно любила. Несколько сильных содроганий, сотрясших ее тело, породили ответный взрыв плоти Джизуса. Потом, покоясь в его бережных объятиях, она ощущала, как медленно возвращается на землю.

Они лежали рядом, ласково прикасаясь, друг к другу. Каждому из них было приятно дотрагиваться до тела другого, только что доставившего ему любовное наслаждение. А вот говорить они не спешили. Когда молчать дольше стало просто невозможно, Джизус начал:

— Похоже, дорогая, мы неправильно назвали тебя Марией.

— Я оказалась не девственницей.

— Не совсем. — Он заскользил пальцами вдоль ее руки. — Опытной тебя тоже не назовешь.

— Может быть, я забыла.

— Думаю, нет. — Его ладонь медленно путешествовала по ее груди, он чувствовал, как она вздрагивает. — Наверное, нам будет не просто найти ответ.

— Человек, который пытался убить меня, считал, что я проститутка.

— Не уверен, что это был тот же человек, который совершил все остальные убийства. Чак убежден, что тот, кого они держат у себя, может быть обвинен сразу в трех преступлениях. По-моему, человек, который преследовал тебя, до сих пор находится на свободе.

Мари закрыла глаза и попыталась заставить себя вспомнить что-нибудь новое из своего забытого прошлого. Хоть что-нибудь. Она уже приучила себя вызывать в памяти образ белого оштукатуренного дома и сверкающей водной глади. Голос ее отца… лодка… звуки ружейной пальбы.

Это было чем-то новым, однако она не почувствовала ответного толчка страха. Она сосредоточилась на звуках выстрелов. Беглый огонь. Никаких криков. Она следовала памятью за звуками. Они исходили из помещения, казавшегося полутемным из-за окрашенных в серый цвет стен. Оно выглядело как амбар или кегельбан. На противоположной от входа стене помещался силуэт человека; часть его, с нарисованным кругом, была изрешечена крошечными отверстиями. Следы пуль. Она открыла глаза.

— Стрельбище. Я была когда-то на стрельбище.

— Это объясняет тот профессионализм, с которым ты держала оружие.

— Но зачем?

— Возможно, этого требовала твоя работа?

Девушка покачала головой.

— Я уверена, что когда-то работала с детьми.

— Тогда, может быть, самооборона?

— Но почему?

— Возможно, ты жила в большом городе в криминальном районе.

— Нет, я жила у воды в белом оштукатуренном доме.

Джизус улыбнулся. Этот эпизод ее жизни был не более реален, чем все остальные ее воспоминания.

— Уже будучи взрослой?

Она медленно кивнула.

— Из-за всего того, что говорилось обо мне, я решила сначала, что вспоминаю детство, но теперь я уверена, это было позже. — Она снова закрыла глаза. — Дом двухэтажный, у него высокая красная крыша. — Ее глаза широко раскрылись. — Дом какого-то испанского типа. Может быть, я жила где-то в южных штатах? А может быть, и нет, если принимать во внимание всю эту воду. — Она пожала плечами. — Когда я представляю себе дом, вижу густые заросли кустарников, окружающие его, и большой двор, спускающийся к воде.

— А еще что?

Мари снова закрыла глаза:

— Яркое солнце и железные ворота. Высокие железные ворота. Стена из вечнозеленых растений и тут же апельсиновые деревья. — Она посмотрела прямо на Бертона. — Апельсины! Калифорния.

— Больше похоже на Флориду.

Она села и захлопала в ладоши:

— Флорида. Держу пари, что ты прав, Джизус.

Он тоже сел.

— Центральная или южная часть штата. Возможно, на одном из побережий.

— Пусть Флорида. — Мари закинула руку ему на шею. — Джис, откуда бы я ни явилась, кем бы я ни оказалась, это никогда не встанет между нами. Такое не должно произойти. — Ее губы потянулись к нему. Руки заскользили по его телу. — Люби меня снова, дорогой. Я хочу показать тебе, чему научилась.

Он положил ее на подушки, и в этот раз не было ни колебаний, ни осторожного руководства. Они отдавали друг другу все и брали все без остатка, наслаждаясь тем, что происходило с ними в эти минуты, не думая ни о прошлом, ни о будущем.

Мари почувствовала, как напряглись руки Бертона, обнимавшие ее, когда наконец он осознал смысл слов.

— Натали Рэйми?

— Я попала сюда из Палм-Бич… и, думаю, не так уж давно.

Она выпрямилась.

— Я дочь покойного Найджела Рэйми, убитого человеком, которого я знаю под именем Джон Морел. — В ее голосе Джис уловил слезы.

— Успокойся, дорогая. Не обязательно рассказывать все сейчас.

Они слышали, как Чак разговаривал с только что прибывшим полицейским. Джизус ласково гладил ее волосы, продолжая удивляться услышанному.

Натали Рэйми. Он пробовал про себя произнести это имя. Оно удивительно подходило ей.

— Папа называл меня Тали, когда я была еще совсем маленькой. Моей маме это имя очень не нравилось. Она считала, что все должно быть по правилам. И маленьких девочек нужно называть теми именами, которые были им даны при рождении. После ее смерти я не разрешала папе называть себя иначе, кроме как Натали. — Она дрожала, и Джизус, успокаивая, стал гладить ее по спине.

— Джис! Ну как она? — Рядом с ними стоял Чак.

— Она вспоминает. — Он пытался глазами дать понять Лоучу, чтобы он оставил их вдвоем, но тот, казалось, ничего не понимал.

— Мари?

— Чак. — Мари отодвинулась от Бертона и обратилась к человеку, который спас жизнь ее любимому: — Ты застрелил Пэрли Харбисона.

— Да.

— Это был ужасный человек.

— Мне необходимо, чтобы ты написала заявление, дорогая.

Джизуса удивило такое проявление нежности. В устах Чака это было знаком высочайшего уважения.

— Я могу все рассказать.

— Мари вспомнила свое настоящее имя, — объяснил Бертон, — и откуда она родом.

Чак кивнул.

Она повторила теперь уже более уверенно:

— Я Натали Рэйми родом из Палм-Бич, во Флориде.

Джизус снова обернулся к Мари, собираясь обнять ее, когда в глаза ему бросилось растерянное выражение на лице Чака. Он выглядел так, словно бы присутствовал при воскрешении из мертвых.

— Черт побери!

— Что случилось, Чак? — Джис совершенно не понимал, что же тут происходит.

— Ты что, газет не читаешь? — Чак склонился к Мари. — Ты уверена, дорогая? Ты ничего не путаешь?

Она слегка улыбнулась.

— Уверена больше, чем когда бы то ни было. Ты думаешь, я не знаю собственного имени?

С сочувствием глядя на Мари, Лоуч горько рассмеялся:

— Как же ты попала сюда, Натали Рэйми?

— Я не знаю всех подробностей, потому что некоторое время была изолирована от окружающего мира. — Мари устало опустилась на руки Бертона. — Я расскажу все, что знаю. Только, если возможно, чуточку попозже? Мне необходимо какое-то время, чтобы прийти в себя.

Чак поднялся.

— Джис. Попробуй увести ее отсюда, пока не налетели журналисты. Они организуют шабаш, если узнают, кто она такая на самом деле.

Джизус чувствовал себя таким же растерянным, какой была все эти месяцы Мари. Он понимал также, что сейчас не время требовать от нее каких-либо объяснений.

— Я пока отвезу ее обратно к Дигену.

— Буду ждать вас обоих в участке к пяти часам, если она к тому времени оправится. Мне нужно будет сделать несколько звонков, чтобы получить подтверждение ее версии.

Бертон помог девушке подняться на ноги. Она улыбнулась на последние слова Чака.

— Ты все еще не доверяешь мне, да?

Чак посмотрел на нее и осторожно погладил по щеке.

— А как же? Воскрешение из мертвых — это больше по части Джизуса, чем по моей. — Он повернулся к Джису. — Доставь ее домой, и пусть она хоть немного придет в себя.

Мари выглядела такой измученной, что последнее замечание Чака было более чем уместным. Джизус понимал также, что его любопытство не может быть пока удовлетворено. Мари слишком устала, чтобы что-либо объяснять. Она все еще находилась под впечатлением событий этого утра и пыталась расставить все по своим местам.

Бертон помог девушке забраться в фургон и усадил ее поудобней.

— Отдыхай, дорогая. Все, что ты хочешь сказать, узнаем потом.

Она ответила ему усталой улыбкой.

— Мари?

Джизус прошел в спальню, которая так о многом напоминала ему, собираясь разбудить Мари, чтобы отправиться с ней в участок. Она лежала на кровати, подложив руки под голову и глядя в потолок.

— Я не сплю. — Она улыбнулась ему. — Теперь наконец-то я окончательно проснулась.

Джис осторожно присел на кровать на некотором расстоянии от нее.

— Ты себя достаточно хорошо чувствуешь, чтобы отправиться в полицию?

— Да. — Девушка повернула голову и посмотрела на него. — Я чувствую, что нам необходимо перед этим поговорить.

— Ты хочешь рассказать мне что-то важное сейчас?

— Нет. — Она села на кровати и протянула руку, чтобы положить ему ладонь на плечо. — Джис, люби меня, сейчас, прежде чем мы поедем туда.

С тех пор, как ее память вернулась, Бертон избегал по отношению к ней всякого проявления интимности. Даже теперь он уклонился от малейшего прикосновения. Но нежные пальцы, скользнувшие по его руке, заставили его тело ныть от нового желания.

— Не думаю, что это самая хорошая мысль, Мари.

— Посмотри на меня. — Он не шевельнулся. Тогда она придвинулась к нему вплотную и, обхватив его голову руками, повернула к себе. — Между нами ничего не изменилось. Я тебя по-прежнему люблю. Только тебя.

— Дорогая. — Он взял ее пальцы в руки и бесконечно долго смотрел на них, держа перед собой. — Ты, должно быть, испытываешь страшное замешательство. Ты только что оправилась от травмы, которую мало кто смог бы перенести.

— Перестань! — Она выдернула руки из его ладоней и положила ему на плечи. — Я не нуждаюсь больше в защите. Я нуждаюсь в любви. В твоей любви. Ты веришь мне?

Джизус молчал.

— Веришь?

— Верю. Но тебе необходимо время, чтобы заново переосмыслить свою жизнь.

— Мне не надо ничего переосмысливать. Мне нужен ты. — Она уронила руки и попыталась отодвинуться от него.

Джизус вздохнул и крепко обнял ее за талию, пресекая попытку ее поспешного бегства.

— Мари, я уверен, что у тебя был другой мужчина до меня. Что же будет с ним?

Мари видела, как Джис борется с собой, стараясь быть объективным. Ей хотелось приласкать его и объяснить, что ему незачем так мучиться. Больше того, ей хотелось быть с ним абсолютно честной. Он должен знать правду. Скоро он узнает все. А пока она расскажет ему о Кевине.

— Я обручена с человеком по имени Кевин Пайк.

— Понятно.

Она почувствовала, как напряглась его ладонь, лежавшая на ее талии. Потом он убрал ее. Его лицо ничего не выражало.

— Кевин работал с моим отцом. Отец был очень состоятельным человеком, а Кевин помогал ему управлять делами. — Она подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. — Чтобы понять все, тебе следует знать обстоятельства моей жизни. Я росла среди очень ограниченного круга лиц. Частная школа. Небольшой женский колледж. Я была очень застенчивой и, хотя часто встречалась с молодыми людьми, в действительности очень мало что знала о мужчинах. В конце концов, я получила степень бакалавра педагогики…

— Понятно.

Мари слегка улыбнулась.

— А потом я преподавала в платной школе для одаренных детей. Я жила в собственном доме, общалась только в кругу знакомых отца. Папа замечательный человек, но очень старомоден. Я была для него все равно, что свет в окошке. В старые времена он бы непременно подобрал мне жениха и велел бы выйти замуж, а в наше просвещенное время он лишь подобрал кандидатуру. Потом только манипулировал нами, пока я и Кевин не обручились.

— Но сейчас же двадцатый век. Если бы ты захотела, могла быть и менее послушной.

— А я и не хотела. Кевин был… есть, — поправила она себя, — приятный, умный молодой человек. Я убедила себя, что он будет мне идеальным мужем.

Лицо Джизуса по-прежнему ничего не выражало.

— Как долго вы были помолвлены?

— Гораздо дольше, чем, по мнению Кевина и моего отца, было необходимо. Я никак не могла заставить себя назначить день свадьбы.

— Почему?

Мари подняла руку и осторожно погладила Джиса по щеке. Он даже не пошевелился.

— Я считала, что между людьми должно быть нечто большее. Мне было хорошо с Кевином. Он оберегал меня и заботился обо мне. Но любви между нами не было. В конце концов, я сказала ему об этом, и он почувствовал огромное облегчение, что меня останавливает только этот «пустяк».

— Можешь не продолжать. — Голос выдавал Джизуса больше, чем выражение лица. Девушка чувствовала, как он подавлен.

— Думаю, я должна. Это не может быть тебе безразлично. — Она продолжала гладить его по лицу. — Мы только однажды занимались с ним любовью. Кевин убедил меня, что я должна сгореть от страсти, едва только ему удастся заманить меня в постель. Результат получился обратным. В конце концов, я запретила ему даже дотрагиваться до меня.

— Вы расторгли помолвку?

Мари отрицательно покачала головой.

— Нет. Я думала, проблема во мне, а не в Кевине. Его, казалось, не беспокоила моя фригидность. Он все еще упорно желал жениться на мне, а я думала, что никогда не встречу другого такого человека, столь спокойного и понимающего.

— Итак, ты помолвлена до сих пор.

Мари дернула плечом.

— Меня не было в Палм-Бич семь месяцев. Возможно, Пайк уже женился. Насколько я его знаю… я думаю, что он так и сделал. Я надеюсь.

— Ты говоришь, как всегда, сгоряча. Но Мари, а что ты почувствуешь, когда увидишь его снова? — Джизус хотел подняться. — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы принять окончательное решение.

— Я не хочу принимать никаких решений. Мне уже давно все ясно. — Она ухватила его за руку и потянула к себе. — Люби меня, любимый. Неужели прошлая ночь ничего не значит для тебя? Ты можешь так просто забыть все, что было между нами?

Он не смог ничего возразить. Рационально мыслящий психолог куда-то вдруг исчез, уступив место страстному мужчине, который любил эту женщину больше всего на свете. Каждой частичкой своего естества они стремились слиться друг с другом, желая только чувственных наслаждений.

Он держал ее губы в плену, пока его руки быстро расправлялись с джинсами и блузкой. Мари раздевала Джиса сама, восхищаясь прекрасным сложением его тела. Она взяла инициативу на себя, доказывая любимому мужчине губами и руками, что он на самом деле означает для нее. Отыскивая его самые чувственные зоны, она овладела им так, как до нее никто и никогда не делал. Мари любила самозабвенно. Джис, забыв обо всем на свете, наслаждался телом Мари. Когда они достигли кульминации чувств, Мари оказалась наверху и медленным уверенным движением бедер ввела его в себя полностью, чтобы он мог ощутить ее всю без остатка. Приговоренный к сладкой агонии, Джизус зачарованно смотрел, как Мари, стоя на коленях, движется над ним. Бушующий в нем огонь сливался с ее образом: он видел запрокинутую назад голову, глаза, закрытые от экстаза любви. Эта женщина отдавала ему всю себя без остатка.

Ее грудь наполняла его ладони, его плоть глубоко проникала в ее тело. Каждый толчок, каждое колебание вызывало новые сумасшедшие ощущения.

— Мари, — простонал, наконец, он.

Торжествующе она двинулась еще один, последний раз, перенося их туда, где могут оказаться настоящие любовники. Мари обмякла и упала ему на груда, и он удерживал ее, зарывшись лицом в волосы.

— А все остальное не важно, любимый. Скажи мне, что все остальное абсолютно не имеет никакого значения.

— Я всегда буду любить тебя.

— Ну, вот теперь и все остальное абсолютно не важно.

Бертон не стал возражать, он только поцеловал Мари. Ему оставалось лишь надеяться, что она была права.

— Как приятно наконец оказаться дома, — робко попыталась начать разговор Мари. Бертон казался спокойным, но по дороге из участка они не проронили ни слова.

— Да. — На Джизуса ее слова произвели странное впечатление. «Дома». Где же был на самом деле дом Натали Рэйми? — Приготовить тебе что-нибудь поесть? Кажется, у нас есть сыр. Я могу сделать тебе…

— Джис! — Девушка тронула его за руку. — Мне нужно кое-что знать.

Он молча ждал вопроса.

— Что-нибудь изменилось после того, как ты узнал все, что случилось со мной? Некоторые подробности отвратительны. — Она внимательно изучала носок своего ботинка.

— Изменилось для меня? — Он крепко взял ее за плечи. — Конечно изменилось. Я яснее, чем когда-либо, понял, как ты дорога мне и как призрачна наша жизнь. — Касаясь губами ее волос, Джис прошептал: — Это просто чудо Господне, что ты жива.

Они поцеловались, но он не старался продлить поцелуй.

— Пойду приготовлю бутерброды, — заторопился он.

Мари снова положила руку на его ладонь.

— Тогда в чем же дело? Почему ты спешишь уйти? Если это не касается того, что со мной случилось, то что же все-таки происходит?

— Давай поедим сначала, а потом поговорим.

Ее глаза заполыхали гневом.

— Нет! Скажи сейчас. Я не хочу, чтобы со мной обращались как с младенцем. Что же не так? — Она прошла за Джисом на кухню и решительно остановилась рядом с ним.

— Я не хочу теперь обсуждать это, дорогая. Тебе предстоит встреча с отцом. Давай все споры оставим на потом.

— Нет. Говори сейчас!

— Ты привыкла всегда получать то, чего тебе только захочется?

Она собиралась было привести кучу аргументов, почему им нужно выяснить отношения именно сейчас, но, ошеломленная его словами, остановилась, даже не начав разговора.

— Как ты сказал?

— Признайся, что ты привыкла всегда получать все немедленно? Ты требуешь раболепного подчинения? А я не собираюсь этого делать.

— Конечно нет. Потому что ты упрямый человек, который делает только то, чего желает. Когда поженимся, придется много потрудиться, чтобы заставлять тебя выслушивать мое мнение. — Девушку удивило выражение боли, промелькнувшее на его лице. Внезапно догадка пронзила ее. — Или ты не собираешься жениться на мне?

— Сейчас совсем неподходящее время для разговора о свадьбе.

Она растерялась.

— Ты больше не хочешь меня? — тихо спросила Мари.

Джис закрыл глаза, чтобы не видеть опечаленного лица.

— Только ненормальный может не желать этого, дорогая. Но я не настолько глуп, чтобы надеяться на то, что счастье поджидает меня за углом. — Он почувствовал руки на своих плечах.

— Я люблю тебя.

От него потребовалось огромное усилие, чтобы открыть глаза и ответить ей.

— Ты любишь то, чем я был для тебя до сих пор. Но то, что я смогу дать тебе теперь, может оказаться совсем ненужным. Рядом с тобой должен быть человек, который будет соответствовать твоему образу жизни. А я никогда не смогу стать другим. Моя жизнь совсем не такая, как твоя.

— Понятно. — Мари убрала руки. — Опять встал вопрос о доверии, не так ли? — Она негромко рассмеялась, и звук ее смеха печально рассыпался по комнате. — Забавно, не так ли? Когда ты думал, что я проститутка, ты готов был смириться с этим. Однако ты не можешь простить мне моего знатного происхождения. Богатство отца заслонило меня от тебя, и ты не знаешь, как со мною быть. — Она сделала шаг назад.

— Все не так просто.

— А я думаю, все очень просто.

Бертон покачал головой:

— Нельзя пережить то, что ты пережила за последние месяцы, не испытав страшного потрясения. Необходимо определиться, разобраться в себе. Ты должна точно знать, чего же ты хочешь.

— А ты этого не знаешь, да? — Мари отступила еще на шаг. — Уж ты-то должен был бы знать. Ты единственный человек, который меня понимал. С самого начала.

— Дорогая…

Она подняла голову, глаза ее были полны слез.

— Ты не можешь простить мне, что я из богатой семьи. Хорошо, есть вещи, которых я тоже не могу простить. Например, я не могла простить, когда меня обвиняли в том, в чем я не была виновата. Я не хочу второй раз пережить то же самое. Никогда. Я не маленькая эгоистичная девчонка, как ты считаешь. Я та, которую ты всегда знал. Не больше и не меньше. — Мари обошла его, желая выйти из комнаты.

— Ты куда?

— К себе, собирать вещи. Не волнуйся, я не уйду, не простившись. Когда избавлю тебя от своего присутствия, то поставлю в известность об этом. — Боль, которую она испытывала, лишила ее дара речи.

— Ты не можешь уйти отсюда так просто. Тебе нужно время, чтобы все обдумать, — мягко сказал Бертон.

Мари остановилась в дверях и обернулась.

— Нет, это тебе нужно время. А мне нужен ты. И это то, чего ты не желаешь.

— Джизус, Джис, проснись. — Мари пыталась растолкать его бесчувственное тело. — Дорогой, теперь твоя очередь заняться ею.

— Я надеялся, что ты не вспомнишь. — Джизус притянул Мари к себе, уютно упокоив ее на руках. Он снова закрыл глаза. — А может быть, если мы не будем обращать на нее никакого внимания, она забудет о том, что ей необходимо наше общество?

Продолжительный вопль из соседней комнаты был ответом на его вопрос. Джис зарылся лицом в роскошные кудри Мари, потом рывком заставил себя встать.

Мари лежала, подложив руки под голову. Рассеянные лучи говорили о приближении рассвета. Стены большой комнаты порозовели, и кружевные занавески на высоких окнах зашевелились от утреннего ветерка.

— Я блаженствую, просыпаясь в этом доме, — сказала Мари вошедшему в комнату Джису. Перед собой на вытянутых руках он нес их дочь.

— А я люблю просыпаться вместе с тобой.

— Ну, в последнее время у тебя была масса причин для этого.

Он прижался лицом к крошечному тельцу ребенка, а потом с очевидным облегчением передал его матери.

Мари села повыше, облокотившись на спинку кровати из орехового дерева, и положила трехмесячную Дайану на руку. Через секунду малышка жадно поглощала утренний завтрак.

— Я прожил здесь не один год, — сказал Джизус, наблюдая за ними, — но только сейчас почувствовал, что нахожусь у себя дома.

Когда Джизус и Мари обнаружили, что ждут ребенка, они решили обновить дом Бертона. После смерти матери он выехал оттуда и сдавал дом в аренду. Реконструкция и ремонт дома, поделенного когда-то на квартиры, отняли у них массу сил.

— Не могу поверить, что начну сегодня работать, — сказала Мари, прикладывая Дайану к другой груди.

— Жду не дождусь увидеть тебя там. — Джису никогда не надоедало наблюдать, как Мари нянчит девочку.

— Немногие отцы имеют возможность так часто среди дня видеть жену и ребенка. Ты можешь в любое время сбежать вниз по лестнице и повидать нас.

— Это благодаря твоему отцу.

— Да. — Мари передала дочь мужу, и тот нежно прижал ее к груди.

Мистер Рэйми в благодарность за спасение дочери сделал пожертвования госпиталю, а их использовали для обновления детского центра. Мари по рекомендации Делии Ирвин была назначена директором и руководила его перестройкой.

— Поцелуй перед сном дочку. — Джизус поднес малышку к Мари.

— Ты думаешь, нам стоит снова уложить ее? Ведь скоро придется разбудить, чтобы взять с собой в госпиталь.

— Я думаю о том, как замечательно проведем мы это время, если она только заснет.

Мари поцеловала Дайану и скользнула под одеяло. Через секунды Джис присоединился к ней.

— Как ни люблю я это крохотное существо, мне хочется подольше оставаться без нее с ее мамой.

Мари улыбнулась и протянула ему руки.

— Доктор Бертон, — мягко сказала она. — Есть один сон, который я часто вижу и о котором хочу рассказать тебе. Мне снится, что у меня есть все, чего я только могу пожелать. Потом я просыпаюсь и не могу отличить сон от яви. — Она простонала, когда его губы стали целовать то место, от которого только что оторвалась малышка. — Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, — сказал Джизус, прижимаясь губами к нежной коже ее груди, — что остаток жизни потрачу на то, чтобы это всегда было так.

— А я думаю, — сказала Мари с глубоким вздохом, — что мне стоит усовершенствовать содержание моего сна.