Самое знаменитое ожерелье в истории! Переливающиеся, великолепной работы бриллианты лежали на маленьком ложе из жемчужного атласа, отчего его поразительные камушки сияли ещё ярче. Такого удивительного ожерелья ещё никогда не бывало в историй находок самых крупных в мире драгоценных камней. И удивляться тут нечему. Где же их раздобыть? Лишь с середины XVIII века охочие до наживы, сметливые люди стали лихорадочно выискивать их на самых богатых рынках мира. В основном они устремлялись в Индию, где существовали легендарные алмазные копи Голконды, или в Бразилию, где старатели перелопачивали горы алмазной породы ради холодного блеска камней, слава о которых разносилась повсюду. Драгоценности в ларцах богатых аристократов были наперечёт, и разного рода авантюристы умоляли владельцев продать их камни за баснословную цену, и им продавали, хотя, конечно, подобные сделки никто особо не старался афишировать. И такая скрытность была вполне оправдана — из Франции уже поступали тревожные вести о «конце света». Оттуда всё явственнее доносился грозный рык рассвирепевшего льва грядущей Французской революции. Наиболее предусмотрительные представители знати уже втихомолку повсюду скупали собственность, приобретали недвижимость и небольшие участки земли в Англии, Голландии и Италии. В один прекрасный день всё это могло пригодиться. Ну а если острой нужды не возникнет, то где же найти лучшую сферу вложения капитала? Проще всего скупать, конечно, бриллианты — бриллианты, которые мастерски умел обрабатывать находчивый и ловкий еврей Бёмер.

С его помощью знатные придворные дамы могли во всём блеске появляться в Версале или Тюильри, вероятно, даже не отдавая себе отчёта в том, что это их мужчины позаботились о завтрашнем дне в такой необычной манере...

Придворный ювелир Бёмер, очень гордый тем, что именно ему выпала честь украшать своими драгоценными изделиями такую милую, такую красивую женщину, как королева Мария-Антуанетта, сидел в своей дворцовой каморке. Рядом с ним — его партнёр, круглолицый коротышка Бассанж. Оба они, не отрывая глаз от ожерелья, любовались своим шедевром, изящным творением, от которого исходили острые, как стрелки, лучики всех семи цветов радуги. Весеннее солнце играло с ожерельем в прятки, со своим маленьким земным соперником, в живом свете которого полыхало пламя светила и звёзд.

Давайте-ка получше рассмотрим, в деталях разглядим эти драгоценные камушки, вошедшие в историю, камушки, которые сделали то, что... Что же именно? Об этом рассказывается в этой книге. Вот описание, которое приводят самые серьёзные историки.

Прежде всего это нитка на шею из семнадцати бриллиантов чистейшей воды, размером с лесной орех. На то, чтобы подобрать эти камни, ушло немало лет. И только после того, как все они были собраны воедино, только самым опытным мастерам-ювелирам в Амстердаме было поручено довести этот дар природы до высочайшей степени искусства. Резка, огранка, шлифовка должны были заставить каждую грань, каждый фасет заиграть живым ярким светом.

С этой нитки свисала друга нитка в виде трёх гирлянд из великолепных крупных бриллиантовых подвесок-звёзд и грушевидных капель. По-видимому, и этого заказчику показалось недостаточно, и к этому ансамблю мастера добавили две широкие жёсткие ленты с сотнями великолепных бриллиантов меньших размеров в три ряда; с них свешивались ещё две гибкие, украшенные бриллиантами в виде султанчиков, которые завязывались узлом на нижней части груди; затем — ещё две такие же ленты, но с бриллиантиками в шесть рядов. Таким было это невиданное ранее украшение, достойное только королевской шейки.

Именно на такую владелицу своего шедевра рассчитывали Бёмер с Бассанжем, но одержанный триумф в ювелирном искусстве, видимо, их совсем не радовал, и настроение у них было явно не праздничное.

   — Как нам всё же не повезло! — мрачно размышлял Бёмер. — Какого черта отправился на тот свет Людовик XV, если работа над ожерельем ещё не была завершена? Просто проклятье какое-то! Ни один мужчина никогда не даст своей жене того, что даёт любовнице. А мадам дю Барри, увидав ожерелье ещё в глиняной опоке, чуть не рехнулась от радости. Можно было считать, что деньги у нас в кармане. Король ни в чём не отказывал своей шлюхе.

Бассанж скривил губы в саркастической улыбке. Понюхал табаку, громко чихнул.

   — Ни в чём, конечно, кроме своего постоянства. Если бы этот ловелас держался подальше от девиц из «Оленьего парка», то избежал бы оспы и преждевременной смерти. У мадам дю Барри на шее болталось бы это ожерелье, а у нас в кармане бренчали бы золотые. Да, не повезло...

Бёмер задумчиво поднёс к глазам бриллиантовый султанчик. По его тёмным волосам, по семитским чертам лица сразу можно было догадаться о его еврейском происхождении. Холодный, мрачный, безразличный, насупленный взгляд из-под густых бровей. Ничего не выражающая физиономия. Он считал себя человеком нервным, легко ранимым, и посему, как ему казалось, страдал гораздо больше других людей в любой стране света.

   — Можешь посмеяться надо мной, мой друг, но я не смог бы вынести такого позорного зрелища — наше великолепное ожерелье на шее какой-нибудь шлюхи или плебейки. Да такое — хуже касторки. Разве ты не видишь, что оно прямо требует, само кричит, чтобы ему воздали должное и подарили только патрицианке, королеве или императрице. Понимаешь?

Он разглядывал сияющие камушки в руке.

— Никакая шея с такими бриллиантами не покажется плебейской, — сухо отозвался Бассанж. — А деньги, как известно, не пахнут. Наплевать, из чьих рук они нам перепадут. В нашем деле нет места сантиментам. Лично я предпочёл бы, чтобы оно болталось на шейке мадам дю Барри. Она — очень красивая женщина, но грубиянка и скандалистка — не хуже торговки в рыбных рядах. Видимо, такие манеры вполне устраивали его величество. Он не отличался изысканным вкусом.

Полнолицый Бёмер презрительно скривился, явно недовольный грубоватым языком партнёра. Он всегда считал, что его собственные манеры и вкус ничуть не хуже, чем у придворных.

По своему положению Бёмер имел доступ в будуар королевы. Она иногда вызывала его, чтобы проконсультироваться по поводу той или иной безделушки, к тому же при дворе существовало твёрдое правило: вся работа по ремонту драгоценностей или их переделки велась только в её присутствии. Ему очень нравилась королевская дворцовая обстановка, царившая там атмосфера, всё великолепие её окружения; нравилась и сама королева — грациозная, очаровательная женщина, которая относилась С неизменной добротой к придворному ювелиру, как, впрочем, и ко всем. Его романтические чувства легко уживались с коммерческим расчётом, и поэтому он всегда считал, что только королева, и больше никто, достойна носить эти бесценные уникальные камни, собранные со всех концов света. Но, в любом случае, бизнес есть бизнес и против этого не пойдёшь. Никто лучше его не понимал, какие для этого Необходимы качества; он мог выполнять свои дела с деликатным, чувственным обхождением, что, конечно, было чуждо Бассанжу. Когда дю Барри управляла Францией вместо престарелого короля-сластолюбца, Бёмер сумел увидеть определённую романтичность её двойственного положения и даже полагал, что его бриллианты могут подойти и к лицу Первой султанши самого христианского из всех королей. Теперь, когда король превратился в прах, а его фаворитка утратила своё влияние, Бёмер считал бестактным всякое упоминание о них в связи с этим ожерельем.

   — О прошлом следует забыть, — резко бросил он. — Наш нынешний любимый монарх чужд таких глупых, легкомысленных увлечений, и тебе пора бы понять, что украшение, предназначенное для дю Барри, не может понравиться королеве Франции. Её матушка, императрица Австрии, воспитывала её в большой строгости. У неё совершенно особенные представления обо всём.

   — Представления! Да эта четырнадцатилетняя невеста их сто раз меняла, как змея меняет при линьке шкуру. К тому же не пахнут не только деньги, но и бриллианты, — возразил Бассанж, отправляя в ноздрю щепотку табака. — Но если тебе так хочется, можно и забыть обо всём. Её величество непременно захочет взглянуть на ожерелье, и довольно скоро. Сейчас это самое главное. Дело это для нас — чрезвычайной важности, если учесть, какие огромные затраты нам с тобой пришлось понести. Времена сейчас такие, что вряд ли можно безнаказанно позволить себе подобную игрушку за сумасшедшую цену, и тебе нужно бы...

   — Игрушку? Да что ты мелешь! — оборвал его возмущённый Бёмер. Для него это ожерелье было

самым удивительным творением во всей вселенной. Сколько лет своей жизни он отдал ему! Сколько ему пришлось затратить на него труда, провести закулисных переговоров, к каким только интригам ни прибегать, чтобы достать бриллианты, и вот теперь, когда всё сделано, этот грубиян Бассанж осмеливается называть шедевр — игрушкой?

Приступ гнева душил его.

   — В конце концов, человек может жить, есть, спать и без бриллиантов, — продолжал каркать краснорожий коротышка. — Порой даже лучше, чем с ними. Ну, да ладно. Сегодня же добейся разрешения на аудиенцию у короля. При первом же случае. Так как он влюбился в неё лишь на восьмой год после заключённого брака, то теперь ей ни в чём не посмеет отказать, точно как Людовик XV своей потаскушке дю Барри. Так говорят. Ты у нас вращаешься в высшем обществе, тебе и карты в руки.

   — Должен тебе сказать, что его величество — примерный муж. Он сразу смекнёт, что такое чудное украшение должно непременно сверкать на шее королевы Франции. Ладно, постараюсь всё устроить. Кстати, что поделывает кардинал де Роган? Не приобрёл ли он чего для своих девчушек-фавориток во время моего пребывания в Медоне? Он тебе ничего об этом не говорил?

   — Пара серёжек с бриллиантами и бирюзой для крошки мадам Каснель, да ещё колечко под цвет. Больше, по-моему, ничего. Для человека его достатка — сущий пустяк! По-моему, в последнее время он что-то скряжничает.

   — Опала угнетает его преосвященство, в этом нет никаких сомнений. Впредь будет поосмотрительней. Его глупая шутка о матери королевы — верх дурного вкуса. Приличный, воспитанный мужчина не должен себе такое позволять. Достаточно нескольких необдуманных слов — и репутация при дворе загублена!

   — Однако он прав, — возразил Бассанж со своим обычным апломбом. — Он никогда не проявлял особого уважения к сильным мира сего. А императрица Мария-Терезия всегда была самой твердолобой, самой въедливой старой гарпией, которая когда-либо сиживала на троне. К тому же скрягой, которую только поискать. По-видимому, именно поэтому наша королева бросилась в другую крайность: стала такой безумной мотовкой, что уже чересчур даже для такой красавицы, как она.

Бёмера раздражали слова партнёра.

   — Ради бога, опомнись, будь поосторожнее! Для чего критиковать королевскую семью? Ты сам на примере кардинала мог убедиться, к чему приводит пренебрежительное отношение к тем, кто наверху. А ведь он — принц королевских кровей, богатый, красивый, человек весёлого нрава. Вот уже несколько лет его не принимают во дворце, пускают только на мессу в дворцовую церковь.

Брови Бёмера поползли вверх. Он вскинул руки к небу, словно оплакивая такую чувствительную для него потерю.

   — Я не кардинал, — возразил Бассанж, — и у меня с мадам Бассанж свой рай в нашем маленьком уютном поместье в Пуасси. Там у нас на столе всегда стоит большое блюдо с белым мясом под соусом, а рядом — большой бокал шамбертена. После доброй трапезы можно почитать хорошую книжку в уголке возле камина. Дворцы — не для меня. Они — для тебя, мой друг... Ладно, убирай эту безделушку и отправляйся за разрешением на аудиенцию.

С большой осторожностью сокровище заперли в ларце и отнесли в надёжное место. Прав Бассанж, когда говорит, что человек с бриллиантами плохо спит. Бёмера постоянно мучили кошмары. Вдруг залезут воры, случится пожар, произойдёт бог весть что ещё. Он ворочался в постели, и от мысли, что ему придётся передать свою драгоценность в Тюильри, у него на лбу выступал крупный пот. Конечно, нужно всё сделать самому, причём так, чтобы никто ничего не заметил и не заподозрил. А если начнётся уличная драка? Если его экипаж столкнётся с другим и он потеряет сознание? Его, бесчувственного, доставят домой, обыщут и найдут сокровище. Обязательно найдут. Да, несладко быть хранителем королевских драгоценностей. Он ненавидел свою профессию, но одновременно и любил её.

Бёмер взял себя в руки. Натянул шёлковые чулки, короткие панталоны, надел камзол, нахлобучил на голову треуголку. Теперь у него был безупречный внешний вид, какой и положен придворному ювелиру. Взяв трость с золотым набалдашником, он с величественным видом вышел на улицу, стараясь ничем не выдавать своего волнения, словно и не думал о том, что владеет самыми дорогими бриллиантами в мире. Но мысль о них угнетала его, тем более что Бассанж, как честный человек, сразу же с осуждением отнёсся к предпринятой им, Бёмером, опасной авантюре по поиску камней по всему миру.

— Нет, это выше наших сил и средств, — убеждал он. — Только представь себе — вдруг мадам дю Барри умрёт? Что тогда?

Сколько раз Бассанж предупреждал его, но Бёмер упрямо шёл своей дорогой. — Игра стоит свеч, — любил повторять он. Однако в глубине души и сам в этом сильно сомневался.

Бёмер быстро шёл по улице. И вдруг увидел карету, которую с грохотом по булыжной мостовой тащила четвёрка лошадей. Карета раскачивалась из стороны в сторону, на каждой дверце красовался родовой герб, чехол на козлах был с золотыми блестками. Экипаж что надо. В такой карете могла бы ехать Золушка на свой бал, если бы только не неуклюжая громоздкость. Четверо холёных лакеев стояли на запятках, ухватившись за позолоченные ремни. Несколько верховых сопровождали экипаж. На облучке восседал упитанный крепыш-кучер в шляпе с золотой тесьмой.

Люди почтительно жались к тротуару, перешёптывались: едет кардинал. — Какой кардинал? — переспрашивали деревенские олухи, тем не менее выражая своё почтение к такой персоне. — Как — какой кардинал? — возмущались парижане. — Принц де Роган, кузен её величества, королевских кровей. Возвращается домой после визита к архиепископу Парижа.

Мужчины снимали шляпы, а женщины учтиво приседали.

Красивое лицо принца показалось в окне кареты. Помахивая рукой, он приветствовал прохожих. Вдруг его взгляд остановился на Бёмере. Тот, пятясь, почтительно поклонился. Лицо исчезло. По-видимому, кардинал отдал распоряжение. Карета остановилась, с её задка соскочил лакей и, сняв шляпу, церемонно подошёл к ювелиру. Все в толпе обернулись, чтобы посмотреть на счастливца, удостоенного такого внимания.

   — Месье, — сказал лакей, обращаясь к Бёмеру, — имею честь сообщить вам, что его преосвященство желает поговорить с вами, если вы не против. Проходите, проходите, добрые люди. Дорогу монсеньору!

Все почтительно расступились, и Бёмер, отвешивая вежливые поклоны, с треуголкой в руке, медленно подошёл к карете и остановился перед ней с обнажённой головой. Красивое лицо принца де Рогана вновь появилось за стеклом — весёлое, самонадеянное, озорное. «Может, он и князь Церкви, — подумал про себя Бёмер, — но скорее — принц мира, со всеми плотскими, свойственными человеку грехами. Чего же можно ждать от молодого человека, прошедшего порочную дворцовую школу Людовика XV, где было принято больше ублажать мадам дю Барри, чем поклоняться Богородице. Король весьма подозрительно относился к тем приближённым, которые под тем или иным предлогом отказывались принимать участие в его развлечениях и милых шалостях».

   — Ах, Бёмер, сколько лет, сколько зим! — радостно воскликнул принц. — Ну, как поживает мой старый друг, как к нему относятся в мире? По-моему, вы слишком похудели. Могу дать свой рецепт, как набрать немного в весе: ежедневно перед завтраком несколько устриц со стаканом белого вина. Чудесное средство, очень быстро восстанавливает утраченную жизненную энергию.

Представители высшей знати могли себе позволить любую фамильярность с придворным ювелиром. Он знал своё место при дворе и всегда старался не выходить за отведённые ему рамки. В этом на него можно было вполне положиться. Бёмер ещё раз низко поклонился.

— Позвольте заметить, ваше преосвященство, — ответил ювелир, — что вы просто пышите здоровьем, и выглядите молодцом. Как приятно это видеть!

Бёмеру было приятно видеть принца ещё и потому, что тот был одним из лучших клиентов его фирмы. Даже Бассанж уважал таких людей, как принц де Роган, который никогда не скупился на расходы. Разве могли они оба забыть ящики, набитые дорогими безделушками, которые кардинал в качестве посла в Вене увозил с собой в столицу Австрии, после того как мадам де Помпадур — предшественница мадам дю Барри — умело добилась брака внука короля, дофина, наследника французского трона, с красивейшим бутоном из букета роз — дочерью овдовевшей императрицы Австрии, знаменитой Марии-Терезии. Боже праведный! Сколько же ему, Бёмеру, пришлось совершить «челночных» поездок от своего дома до «Отеля де Роган» — родовой усадьбы его преосвященства — с тяжёлым грузом жемчужных подвесок и колец, футляров с изящной гравировкой и скромным узором бриллиантов на крышке, великолепных эмалированных уксусниц и табакерок для нюхательного табака. Все эти подарки предназначались для придворных дам и кавалеров, которым он таким образом намекал при случае замолвить словечко перед её величеством императрицей о его, Рогана, громадном уважении к ней и к венскому двору. Среди них — и веер из цыплячьей кожи, расписанный знаменитым Ванло. Вокруг девочки, окружённой тремя грациями, летают, словно пчелы, купидончики, а сами грации плетут гирлянду из роз возле фонтана с серебристой струёй. Украшенные жемчугом золотые ребра, монограмма М.А. из бриллиантов, увенчанная короной Франции. Это был настоящий маленький шедевр, достойный юной эрцгерцогини Марии-Антуанетты, чьи черты угадывались в лице девочки. Бёмер даже закусил губу, чтобы не назвать истинную цену такой «забавы». Но принц беспрекословно выложил громадную сумму, даже не поморщился, плюс ещё вознаграждение за целую кучу довольно фривольных безделушек. Это был подарок, достойный будущей королевы Франции. Какое ему, Бёмеру, дело, что этот человек раздаривает дорогие безделушки женщинам, которые ему нравятся, или даже самой императрице Марии-Терезии? Ему всё равно, тем более что заказы не убывали, особенно перед его отъездом из Вены. На кольцах, стоило только нажать маленькую потайную пружинку в хитроумном устройстве, появлялся миниатюрный портрет кардинала: красивое лицо, совсем не похожее на лицо священнослужителя. Сама императрица Мария-Терезия не раз заявляла, что никогда не смогла бы представить неиссякаемый поток колец, миниатюр и прочих золотых безделушек, если бы не видела всё своими собственными глазами. На самом деле подобные выходки кардинала приводили в смущение такую благочестивую женщину, как Мария-Терезия. Поэтому, видимо, в Вене его и торопили с отъездом. «Скорее всего в этом виноваты злополучные кольца», — думал Бёмер. Но какое ему до всего этого дело? Когда его позвали к карете кардинала, он первым делом подумал о том, не заинтересует ли его постоянного клиента шедевр — бриллиантовое ожерелье, — если королева откажется его приобрести? В любом случае можно упомянуть о нём, что в этом дурного? Чем больше дам видят его создание, тем больше у него шансов его продать.

А этот человек знает толк в драгоценных украшениях! Именно он способен освободить короля ювелиров от непосильной ноши.

   — У вас, монсеньор, действительно отменное здоровье, чего вам всегда искренне желает ваш покорный слуга.

   — Ах, оставьте, Бёмер, мой добрый друг. Вот о чём я хотел у вас спросить: нет ли у вас ярких жемчужин, чтобы украсить моё кольцо? Но только не из военной добычи короля. Видите ли, одна миленькая дама просто мечтает о чёрных жемчужинах, которые, по её мнению, сильнее оттенят белизну её ручки. Ах эти дамские капризы! Я хочу, чтобы оно напоминало знаменитое кольцо, которое мой отец подарил мадам де Буффле, когда впервые увидел её во дворце. Кажется, это кольцо, сделанное вашим предшественником, стало одной из его приманок. Мне нужно точно такое же, только за половину цены.

   — Конечно, монсеньор, у меня есть жемчужины, их только что доставили с Цейлона. Но за половину цены? Увольте! Насколько я помню, ваше преосвященство никогда не торговалось. Сейчас для моего ремесла наступили тяжёлые времена.

   — Не стал бы торговаться и на сей раз, если бы к тому не вынуждали обстоятельства. Очень многих милашек хочется достойно отблагодарить. Знаете, ради внимания некоторых женщин можно отдать весь мир, если его спрессовать в одну большую жемчужину, которой владела Клеопатра.

   — У меня есть такой драгоценный камень! — воскликнул Бёмер. — Высшей пробы, поистине королевский камень, предназначенный для императрицы! Женщина ни в чём не сможет отказать мужчине, подарившему ей такую сказочную по своему великолепию вещицу!

   — На свете, мой друг, существует лишь одна женщина, которая не просто королева, но ещё и королева красоты, — сказал кардинал, потупив взор. — Но у неё бриллиантов — хоть отбавляй. Её не соблазнишь другими.

Бёмер вежливо улыбнулся.

   — Разве женщина способна насытиться этим, монсеньор? Кому же лучше знать, как не вам? Вы ничего не слышали о моём бриллиантовом ожерелье?

Его преосвященство равнодушно зевнул.

   — Кажется, до меня дошёл какой-то слушок. Ну, а что скажете, Бёмер, по поводу жемчужин?

   — Я доставлю их вам. А сейчас мне пора. Хочу попросить о встрече с её величеством. Пусть взглянет на моё ожерелье.

Выражение скуки исчезло в глазах кардинала. Он оживился; имя её величества всегда вызывало в его памяти что-то особенное, чего не происходило при воспоминаниях о других возлюбленных. Его романтическое воображение высекало искру, и сколько он ни пытался погасить её, она всё равно упрямо тлела. Из-за греховных мыслей он постоянно заливался краской стыда.

Что за милое создание: лёгкое, воздушное, своевольное и гордое — безупречное воплощение древнего славного королевского рода! Детский романтизм вперемежку с королевским достоинством! Он знавал её ещё ребёнком, и она искренне верила в его преданность её матери, да и ей самой. Она всегда с уважением относилась к нему, во всём ему доверяла, а он злоупотребил её доверием. Он видел её первый приезд во Францию, этой девочки, которой едва исполнилось пятнадцать. Свежая, как утренняя роса, она сияла молодостью и красотой. Вместе с тем она поражала своей целеустремлённостью. Достойный бриллиант в короне французского дома! Он пристально следил за ней до того, как она навеки покинула двор, где вела странное существование жены-девственницы, о чём было всем хорошо известно. Её чары не вызывали абсолютно никакого интереса со стороны супруга.

Франции был очень нужен наследник, хотя бы только ради обеспечения безопасности государства. Кардинал любовался этой распустившейся на самой высокой ветви куста розой, которая никла, теряла свою привлекательность под порывами холодного ветра, а человек, который мог бы отогреть её у себя на груди, никогда не удостаивал её даже взгляда и не реагировал на её полужалкие, полусмешные попытки привлечь к себе его внимание и понравиться ему. Окружавшие её мужчины, знавшие об этом, старались добиться её благосклонности, достичь недосягаемого. Среди них был и красавец герцог Дорсетский, весёлый, открытый, разговорчивый, озорной, очень похожий на герцога Бэкингемского, которому когда-то удалось завоевать сердце французской королевы. Получилось ли у него что-нибудь? Вышло ли у других? Кардинал не хотел в это верить. Да, Мария-Антуанетта любила пококетничать, но она демонстрировала свои чары, как павлин демонстрирует распущенный узорчатый золотистый хвост, не более того.

Но вот через восемь лет брака вдруг на свет появился дофин, и теперь король, словно очнувшись от летаргического сна, оценил по достоинству доставшееся ему сокровище. Теперь его жена стала действительно его женой, матерью маленького дофина и первой дамой Франции.

И всё же, зная всё это, кардинал тосковал по этой женщине, которая окатила его холодным, словно декабрьская стужа, взглядом, когда их пути вдруг пересеклись на религиозной службе, — её мог совершать только он, регент, как главное должностное лицо двора. Теперь только богослужение связывало его с королевским двором, от которого он был отлучён, и не без её участия.

Несмотря ни на что, он любил её, но любил по-своему. Может, это и не была великая любовь, — она объяснялась, конечно, и его, де Рогана, личными корыстными интересами и уязвлённым самолюбием, но всё же кардинал ничего сильнее этого чувства не испытывал. А этот еврей Бёмер, простой торговец-ювелир, может запросто входить в её будуар или в кабинет, предлагать свои товары, слышать её дивный голос, видеть, какое она получает удовольствие от принесённых им драгоценных вещиц. А он, Луи де Роган, которого король обязан называть «мой кузен», скорее может оказаться в раю (что, правда, весьма маловероятно), чем попасть в ту комнату, где обреталось божественное создание, к которому так стремилась его пылкая душа. Какая ему польза от того, что он потомок французской королевы, жены Людовика XIII Анны Австрийской, что в его жилах течёт королевская кровь? Что ему в гордом девизе его дворянского рода: «Королём быть не могу, Герцогом — не хочу, Роган я есть!» — если единственная женщина, которую он всегда так высоко ценил, не удостаивает его даже взгляда?

   — Она не купит ваше ожерелье, — холодно сказал кардинал. — В общественных делах сейчас — полная сумятица, и простолюдины всё чаще начинают совать свой нос в вопросы, касающиеся состояния финансов в стране, и прочие высокие материи. Король и слышать об этом не захочет.

   — Монсеньор, но ведь король в настоящее время по уши влюблён в её величество и теперь стремится вовсю наверстать упущенное, и если, скажем, он хоть разок увидит это ожерелье на её грациозной шейке, то...

Хотелось ли Бёмеру переубедить Рогана, или же он просто цеплялся за последнюю надежду избавиться от донимающего его по ночам кошмара? Он говорил порывисто, убеждённо, а кардинал то и дело при упоминании имени королевы вспыхивал, хотя и старался казаться абсолютно равнодушным.

Наконец он дал знак трогать. Карета загромыхала по улице, а Бёмер всё ещё кланялся ей вслед, заверяя кардинала, что непременно доставит ему свои чёрные жемчужины за вполне приемлемую плату. Он смолк только тогда, когда этот человек отъехал от него на почтительное расстояние и ничего не мог услышать.

Ювелир, тяжело вздохнув, зашагал дальше, к королевскому дворцу.

Подъехав к своему поместью, кардинал вылез из кареты и сразу направился в свою маленькую, роскошно обставленную комнату, куда, кроме него и близких друзей, всем ход был заказан. Над камином висел большой портрет в превосходной массивной раме с объединёнными гербами Франции и Австрии наверху. Этот портрет ему подарил Людовик XV после заключения его внуком-дофином брака с эрцгерцогиней Австрии Марией-Антуанеттой. Когда стареющий король умер, а он сам, Роган, очутился на северном полюсе королевского расположения, он стал опасаться, как бы у него не отобрали драгоценный подарок. Да, изображённая на нём молодая девушка теперь — королева Франции, и она улыбалась ему с такой же сердечностью и доверием, как и в те незабываемые дни. Иногда отзывались острой болью воспоминания об этой улыбке, которая когда-то предназначалась ему, об этом холодном, равнодушном взгляде во время их последней встречи. Может, вынести отсюда этот портрет и постараться забыть обо всём? Нет, он не мог пойти на это. Как всё же она хороша в пышном платье из белого атласа с вышитыми серебром геральдическими лилиями, с жемчужным ожерельем на статной шее, как прекрасны её голубые глаза. Очень немногие дамы, которые удостаивались чести войти в комнату, обычно с благоговением взирали на юную леди, не осмеливаясь произнести ни единого слова.

Однажды одна из его гостей, сидя на стуле, посмела сделать критическое замечание по поводу «вздёрнутых австрийских губок» — по-видимому, из чувства ревности. Хозяин тут же встал, молча подвёл словоохотливую даму к двери и открыл её перед нею. Больше она не появлялась. Этого инцидента было достаточно, чтобы отбить у других охоту к критике. Хотя его миловидные приятельницы между собой живо обсуждали один вопрос: почему это перед её портретом всегда — и зимой, и летом — хрустальная ваза с живыми цветами, как будто перед гробницей?

Принц Луи Роган с удовольствием вытянул затёкшие ноги в шёлковых чулках. Он смотрел на девушку на портрете, думая о словах Бёмера, вызвавшие у него поток воспоминаний. Их никак не назвать приятными. У него на руках были сильные козыри, но он так и не сумел как следует ими распорядиться. Разве Судьба сдаст такие карты дважды? Никогда.

Его красивые глаза помутнели от гнева. Время, этот беспощадный противник, теперь играет против него. Если бы только вернуть свою молодость — он ничего не пожалел бы, отдал бы всё состояние, — тогда могла бы появиться надежда. Но теперь? Он посмотрел на своё отражение в зеркале. Всё ещё статная, импозантная фигура, но уже отяжелевшая, лишённая прежней живости. Старость берёт своё. Полнота нарушала чёткий овал лица, рука чуть дрожала, когда он наливал бесценный токай, подарок австрийской императрицы, в бокал из венецианского стекла. Да, старость — не радость!.. Теперь он стал человеком, которому больше нечего надеяться получить то, что он любил больше всего в своей жизни — ослепительную пышность двора, его интриги, высокие титулы и должности, и прежде всего благосклонность королевы, которой король не мог ни в чём отказать.

Конечно, история о скабрёзной шутке в адрес Марии-Терезии, её матушки, передавалась из уст в уста. «Ах, эти придворные дамы! — восклицал он с полуулыбкой и с наигранным сожалением, когда симпатизировавшие ему люди осуждали мстительный гнев королевы, — разве можно их бранить? К тому же её величество — самая порядочная из всех императорских дочерей. В конце концов поделом мне, нечего теперь каяться!»

Так как королева-австрийка, мягко говоря, не пользовалась большой популярностью в Париже, то все сходились в одном: это просто австрийская особенность — долго изливать свой яд на такого превосходного человека, как Роган.

Ах, какие козырные карты были у него в руках, когда она впервые приехала в Париж, где у неё не было ни друга, ни подруги, способных провести её между расставленных ловушек и помочь избежать всяких опасностей! Мадам де Помпадур, беспокоясь за свою власть при дворе, организовала этот брак, чтобы доставить удовольствие Марии-Терезии, за что была вознаграждена восторженными письмами, которые неизменно начинались словами: «Моя дорогая кузина!» Это были письма от самой могущественной и самой благочестивой дамы в мире. Подарки в виде драгоценных камней, тоже, конечно, приятны, но их никак не сравнить с письмами. Ведь королевская метресса могла их показывать всем придворным и этим доказывала, что в Европе известно о её интимной связи с королём, и поэтому ей так завидуют. Какая поддержка её положению при дворе! «Может, она придавала бы этим письмам гораздо меньше ценности, — подумал де Роган, — если бы только знала о тайных планах императрицы». Она мечтала о том, чтобы посадить свою дочь на французский трон — это было частью проводимой ею политики, и ради достижения своей цели эта ревностная богомолка могла бы целовать раздвоенное чёрное копыто у дьявола точно с таким же усердием, с каким составляла свои письма «милой кузине», которую считала главной козлицей в распутном стаде.

Мадам де Помпадур приходилось платить за столь снисходительное отношение со стороны императрицы. Она честно выполняла данное ей обещание — дружески относиться к молодой невесте. И окружила августейшей заботой австрийскую овечку. Но, к сожалению, мадам де Помпадур умерла, и когда в Париж прикатила Мария-Антуанетта, то в туфлях Помпадур щеголяла дю Барри, эта красивая, грубая, невежественная женщина, отличавшаяся непомерной ревностью. Теперь австрийскую дофину поджидали весьма серьёзные опасности.

Даже императрица не могла с уважением относиться к этой всемогущей шлюхе. Через своего посла графа де Мерси она знала обо всём, что происходит во французском дворе, и не хуже самой дю Барри была осведомлена о дурной репутации старого короля. Она, конечно, знала, что дю Барри сделает всё, что в её власти, чтобы держать австрийскую невесту в чёрном теле, что она будет заниматься интригами, заговорами против неё, будет всячески лгать королю, чтобы повредить её репутации в его глазах.

Важнее всего для неё было держать под каблуком стареющего монарха, как можно дольше продлить его расположение. Что же должна была предпринять императрица, чтобы уберечь своего ягнёнка от острых волчьих зубов?

В ту пору де Роган был послом в Вене и часто наведывался, во дворец Шёнбрунн. Мария-Терезия сразу смекнула, что этот глуповатый любитель удовольствий может стать весьма полезным орудием как в её руках, так и в руках её посла в Париже, и к тому же в силу своего высокого положения и широких связей может получать самую разнообразную информацию. Он мог стать ценным другом и советником для её дочери. Советы, конечно, будет давать она сама, но получать их будет Мария-Антуанетта из уст человека, которого никто не осмелился бы презирать. И хотя на сегодняшний день она была лишь дофиной, в один прекрасный день могла стать королевой Франции, но для этого прежде всего нужно было уберечь её от любых нынешних опасностей. Обдумав всё, императрица послала за Роганом и приняла его с обезоруживающей сердечностью и лучезарными улыбками, что говорило о решимости забыть все его скандальные эскапады с придворными дамами. Да он и сам хотел забыть о своих подвигах.

Сидя у камина, кардинал вспоминал их беседу.

   — Вы, ваше преосвященство, конечно, хорошо понимаете моё состояние, — начала Мария Терезия. — Я на самом деле полагалась на мадам де Помпадур, которая могла оказывать влияние на вашего повелителя в отношении моей дочери. Она была в определённом плане достойной женщиной и обладала чувством высокой ответственности перед всем народом. Вы со мной согласны?

Луи де Роган, как ни старался, так и не мог припомнить особых достоинств мадам де Помпадур. Море обаяния — больше ничего. Чувство высокой ответственности перед всем народом? Кто из королевского окружения когда-нибудь думал о народе? Уж во всяком случае не эта светская дама, которая, как могла, грабила его, обвешав всю себя золотом и драгоценными камнями. Но он, улыбнувшись, поклонился с самым серьёзным видом.

   — Мне также известно, — продолжала императрица, медленно помахивая веером, — что мадам дю Барри, вполне заслуживающая своего высокого положения женщина, ибо никто не вправе поставить под сомнение мудрость вашего короля, пытаясь сохранить к себе его уважение, может...

Императрица осторожничала, тщательно подбирая слова. Кто знает, может, дю Барри была или остаётся до сих пор милой подружкой де Рогана? Понимая это, принц поспешил на выручку.

— Мадам, мне неловко говорить столь откровенно с вашим величеством, но мадам дю Барри — самая настоящая шлюха! Ревнивая фурия! Она способна на самую чудовищную ложь в отношении вашей дочери не только в разговоре с королём, но и в беседах с придворными. Да что там двор, она распространит свою клевету по всей Франции! Понадобится величайшее искусство, чтобы помочь вашей дочери избежать всех опасностей, проистекающих из-за языка этой женщины и её гибельной враждебности.

   — Враждебности? Но чем она вызвана? — неуверенно, словно размышляя, продолжала императрица, не зная, насколько она может доверять этому человеку.

   — Всё очень просто, мадам. Разве вашему величеству неизвестно, что представляет из себя мой сюзерен? Он просто обожает женскую красоту, особенно красоту юную, непорочную, поэтому его фаворитка никогда не потерпит влияния дофины на короля. Для неё — это нож острый! Существует, однако, возможность...

Мария-Терезия, отложив в сторону веер, посмотрела де Рогану прямо в лицо своими серыми непроницаемыми глазами.

   — Ваше преосвященство, могу ли я вам доверять? — спросила она.

   — Я нем, как могила, мадам. — Кардинал порывисто опустился перед ней на одно колено и поцеловал ей руку. Сердце его трепетало, как сердце любовника, правда, совершенно по другой причине. Вот сейчас перед ним открывалась желанная дорога!

Она грациозно отдёрнула руку, кивком головы приказала ему встать.

   — Если доверять, то целиком. Нельзя доверять человеку наполовину. Вы должны знать, что у меня на уме. Вы этого достойны. Никто здесь так сильно не тревожится из-за безопасности Франции, не печётся о её постоянной поддержке. Мне никогда не вернуть утраченную провинцию Силезию, не сделать ни одного шага в Европе без поддержки вашего августейшего монарха. У меня есть самая дорогая, самая дерзкая мечта. Сделать так, чтобы моя дочь сумела оказывать на короля самое безраздельное влияние и мудро пользовалась бы этим в своих целях. Ах, если бы только была жива мадам де Помпадур... Увы! Какая громадная потеря для всей Европы — её смерть!

   — Да, — отозвался де Роган со скорбными нотками в голосе. Он всегда полагался только на самого себя, и не только в тонкостях придворного этикета. Нужно быть настороже. Он знал, что императрица мастер заговоров и интриг и в этом даст ему сто очков вперёд. Да поможет ему Бог миновать все мели и добраться до спасительной бухты! Он отлично понимал, что ей наплевать на дочь, дочь — лишь пешка, разменная монета в большой игре. Боже, что за адское создание!

   — Она так молода, так неопытна, — печальным тоном продолжала императрица. — Сейчас мне нужен друг, человек, на котором я смогла бы остановить свой выбор, человек, который сумеет быть добрым в отношениях с моей дочерью, который будет давать ей верные советы, не скрывая истины, который сможет поддерживать постоянные контакты с её воспитателем аббатом Вермоном. Короче говоря, мне нужен человек, который будет играть для неё роль...

Она хотела сказать — «отца», но, бросив взгляд на красивое лицо принца, передумала — «...друга и которому она могла бы целиком довериться. Это должен быть человек благородный, занимающий высокое положение в обществе, тонкий, хорошо образованный, с прекрасными манерами, человек, способный вызвать у этого ребёнка доверие к себе. К тому же он должен быть влиятельным священнослужителем, ведь вам известно моё отношение к Церкви. Нужны ли ещё другие слова, чтобы вы поняли, что я имею в виду только вас, месье».

Он снова опустился на одно колено, снова поцеловал императорскую ручку. Он был польщён. Он, конечно, не мог надеяться на такое уважительное отношение к себе после всех скандалов, и это было очень и очень приятно.

Императрица выслушала с доброжелательной улыбкой поток благодарных слов и велела ему подняться.

— Теперь, когда мы отлично понимаем друг друга, — сказала она, — я должна сказать вам, мой дорогой кардинал, что моё несчастное дитя неверно ведёт себя в отношении мадам дю Барри, совершает одну ошибку за другой. Эта дама может нравиться или не нравиться — это одно. Совершенно другое — что она говорит и что делает. К несчастью, какой-то негодяй сумел настроить её против моей дочери. Вы представить себе не можете.

Вермон сообщил мне, что ваш великий монарх устроил вечерний приём с ужином в честь моей дочери, и на него заявилась мадам дю Барри. Три дамы, считая, что её появление в зале хозяйки — оскорбление для дофины, тут же вышли из-за стола. Вы когда-нибудь слышали о подобной глупости? И этот несчастный, заблудший ребёнок написал мне гневное письмо, в котором говорит, что его величество нанёс ей лично оскорбление, позволив мадам дю Барри присутствовать на приёме. Она умоляла меня заступиться за её честь перед дедушкой-королём, чтобы тот принял соответствующие меры и не позволял больше никому унижать его внучку. Нужно ли говорить, что её письмо было вскрыто, прочитано, и все в августейшем окружении сочли его оскорбительным.

   — Что же ответило ваше величество? — спросил де Роган, чувствуя, как растёт его интерес.

   — Всего лишь несколько простых слов, не больше: «Если во главе стола сидит сам монарх, то никто не имеет права возражать против любого из его приглашённых».

   — Совершенно верно! — похвалил де Роган, убеждённый в её правоте. — Ну и каков результат?

   — Результат оказался явно противоположный ожидаемому. В своём последнем письме она говорит, что мадам дю Барри — счастливая женщина, так как может развлекать монарха, и глупенькая девочка, конечно, по простоте душевной, добавляет: «В таком случае я объявляю себя её главной соперницей и теперь сделаю всё возможное, чтобы самой развлекать моего дедушку по мужниной линии. Посмотрим, кто из нас в этом больше преуспеет».

Можете себе представить, какие чувства при этом испытывает дю Барри? Я слышала, что моя Антуанетта совершает всякие детские шалости перед его величеством. Они, конечно, приводят его в восторг, но сводят с ума мадам дю Барри. Понимаете ли теперь, мой кардинал, почему я прошу вас помочь моему несчастному ребёнку.

   — Не могли бы вы, ваше величество, уточнить, что именно вы ожидаете от дофины? — осторожно спросил де Роган.

   — Я хочу, чтобы она не тревожила понапрасну чувств мадам дю Барри, не действовала ей на нервы, а тихо укрепляла своё влияние на короля. Чтобы она сохраняла своё достоинство. Мне сообщают, что иногда она отказывается надевать юбки с кринолином. Юбки с кринолином! Неужели она забыла, что существует строгий этикет, которого обязаны придерживаться все светские дамы, независимо от того, замужем они или нет. Юбки с кринолином — это гарантия сохранения непорочной репутации любой женщины, и когда она пытается ввести при дворе новую моду, то может лишь вызвать враждебное к себе отношение. Иногда мне кажется, что я произвела на свет глупышку.

Кардинал старался нс выдать своего весёлого настроения. Лицо его оставалось серьёзным. Он сидел, внимательно слушая то, что говорила ему императрица. Он всё знал от своих шпиков давным-давно, а теперь только медленно покачивал головой.

   — Боюсь, что положение её величества весьма деликатно, и оно ухудшается ещё и тем, что её муж... — Он смолк, не зная, стоит ли продолжать. Но императрица быстро пришла ему на помощь:

   — ...не является её мужем в привычном смысле этого слова и обращает на неё ровно столько внимания, сколько абсолютно незнакомому человеку! Несчастный ребёнок пишет мне, что он провожает её до дверей спальни, потом, снимая шляпу, кланяется и... удаляется.

   — Не может быть! — притворно удивился де Роган.

   — Вам было об этом известно?

Кардинал явно перестарался, строя из себя человека неосведомлённого.

   — Конечно, я знал, мадам, но искренне надеялся, как и все королевские подданные, что поразительные, просто запредельные чары...

   — Да, Антуанетта прекрасна и обольстительна, — холодно заметила императрица. — Но что из того, если ей не удаётся завоевать сердце супруга? Каким же образом заполучить наследника для Франции, скажите на милость?

   — Мадам, в ответ я могу лишь привести ответ его величества одной из своих дочерей, которая задала ему такой же вопрос. Он ответил так: «Благоразумная принцесса никогда не стремится иметь наследников». Находчивый ответ, ничего не скажешь!

Лицо де Рогана сияло, в глазах мелькали озорные искорки, и его весёлое настроение передалось императрице. Она засмеялась. Потом они начали обмениваться сплетнями о всех знаменитостях французского двора. Такое острое, с приправами, блюдо всегда нравится, особенно первой даме, которая хотела непременно знать всё о каждом человеке, мужчине и женщине, в окружении Марии-Антуанетты. Несколько придворных в её кругу уже находились на её содержании. Остальные — это только вопрос времени. Кардинала ещё никогда не провожали с такой изысканной любезностью. Императрица попросила его прийти к ней на следующий день, та как она ожидала важные сообщения от аббата Вермона и ей хотелось знать его, де Рогана, мнение.

Как только кардинал вернулся к себе, то сразу послал за своим секретарём, аббатом Жоржелем. Он рассказал ему всю эту поразительную историю и с огромным удовольствием следил за выражением хитроватого, лисьего лица собеседника с насупленными чёрными бровями и плотно сжатыми губами. На лице отражались то надежда, то сомнение, то радость. Это был верный конфидент и советник кардинала, который знал о всех его шалостях и развлечениях. Секретарь смотрел на них сквозь пальцы, уделяя им не больше внимания, чем выбору его хозяином своего дорогого и утончённого гардероба. Этим грешил не только де Роган, но и другие принцы. Дамы постоянно посещали его, проводили с ним время наедине и незаметно уходили. Он даже не знал их имён, да ему это и не было нужно: этот департамент — не в его ведении.

Но какова императрица!

   — Само собой, — сказал секретарь, — она сделает всё, чтобы умиротворить короля. Это — жизненно важный вопрос для проводимой ею политики. Но, ради бога, ваше преосвященство, не забывайте, как относятся во Франции к императрице и к австрийскому браку. Франции никогда не нравились австрийские браки, и она никогда не простит Австрии её жёсткого поведения после Пражской битвы. Ни юность, ни красота дофины не смогли перебороть глубоко укоренившегося предубеждения. По сути дела, вы берёте на себя серьёзную ответственность.

   — Я, право, не вижу особых причин для тревоги. Нужно только суметь умиротворить все заинтересованные стороны и...

Но аббат с серьёзным видом продолжал:

   — Если его величество на самом деле влюбится в дофину, то её брак с дофином можно будет легко аннулировать, так как он, по сути дела, никогда таковым не был. В таком случае его величество может жениться на ней сам. Такой исход устроит императрицу?

   — Мне кажется, что императрице это не понравится. Она может испытывать угрызения совести, — ответил принц. — Но кто знает наперёд?

   — О каких угрызениях вы толкуете! — резко возразил аббат. — Известно ли вашему преосвященству, что она предназначала свою дочь эрцгерцогиню Жозефу в супруги неаполитанскому королю? Такой брак на самом деле состоялся, правда, по доверенности, и когда новоиспечённая супруга отправлялась к мужу в Неаполь, императрица спросила её, будет ли она осуществлять планы матери при Неаполитанском дворце и...

   — Неужели вы хотите сказать, что она отказалась? — игриво спросил принц. — Все её дети были воспитаны так, что они видят в матери римского папу в юбке!

   — Новая королева ответила весьма туманно: «Ваше величество, в Священном писании говорится, что замужняя женщина и душой, и телом принадлежит стране своего мужа».

   — Какой свинёныш! — воскликнул кардинал.

«Но что ты в таком случае скажешь о государственных делах? — спросила императрица. — Разве они выше религии? — напыщенно ответила юная королева. Императрица помолчала, потом сказала: — Дочь моя, ты и права, и неправа! Нужно испросить божественного руководства. Отправляйся завтра же к гробнице нашей семьи и там, в священных склепах предков, молись, чтобы небеса просветили тебя». Между прочим, несчастную юную королеву отправили молиться к могиле недавно умершей от оспы принцессы (не помню точно её имени). Там неаполитанская королева подцепила эту опасную болезнь и через несколько дней скончалась.

   — Свят, свят! Ну и женщина, скажу вам! — воскликнул кардинал. — И тогда вместо усопшей она отправила в Неаполь Марию-Каролину, свою вторую дочь.

   — Совершенно верно! И когда та прибыла в Неаполь, то, к своему великому удивлению, узнала, что придворный этикет запрещает ей сидеть за обедом за одним столом с королём. Мать немедленно отправила депешу неаполитанскому премьер-министру, в которой сообщила, что австрийская армия силой вернёт её дочь домой, если с ней будут обращаться подобным образом. Но ответ ещё не дошёл до Вены, когда юная королева уволила министра, разогнала кабинет и отказала королю в праве посещать её спальню. Это та ещё семейка, скажу я вам, и посему советую поосторожнее вести себя как с императрицей, так и с молодой дофиной. Не забывайте, что и в хорошенькой головке могут созревать опасные планы. Врождённые инстинкты необоримы.

   — Мой дорогой друг, — сказал кардинал, одарив его надменной улыбкой. — Вы очень мудрый человек, но иногда становитесь отъявленным дураком. Если вы считаете, что человек моего возраста и моего жизненного опыта не сможет догадаться, что творится в голове девчонки в коротком платьице, то можете безнаказанно величать меня ослом!

Аббат поклонился и больше не стал читать нотации кардиналу.

   — Эта девочка невинна, как белая лилия и безвредна, как ягнёнок, — воскликнул кардинал. — Её с сёстрами воспитывали как монашек. В тех книгах, которые дозволялось им читать, выдирали целые страницы, где рассказывалось о любовных делах.

   — Но это лишь повышает любопытство, — мрачно произнёс аббат. — Я хорошо знаю, что бывает на уме у молодых женщин.

   — Ах, мой дорогой друг! Что девушки могут себе вообразить, если они ничего не знают? Им не разрешали общаться с представителями мужского пола, только с домашними собачками да птичками, пол которых не различишь. За девушками ухаживали только служанки. За исключением своего духовника, этого выжившего из ума старика, они никогда не встречались с мужчинами, только видели их на государственных приёмах. Мне говорят, что дофине неизвестна даже истинная причина холодного к ней отношения со стороны мужа. Она только жалуется на его пренебрежительное отношение. Ну что может быть выше такой невинности?

   — Позвольте мне в этом усомниться, ваше преосвященство. Если вы окажете мне честь и попросите у меня совета, я скажу вам следующее: действуйте очень и очень осторожно. Не забывайте двух неаполитанских королев. Эрцгерцогиня Жозефа осмелилась бросить вызов матери, и что из этого вышло? Нынешняя неаполитанская королева «схватила за уши» короля, как кролика, пробыв в Неаполе всего месяц... Может, и дофина...

   — Ах, оставьте! Она самое милое и невинное создание в мире! — де Роган засмеялся.

   — Но она не будет такой вечно, а кто может точно сказать, когда снисходит озарение? — с серьёзным видом заметил аббат. — Тем не менее можно с уверенностью утверждать, что немногим удавалось получить столь важную миссию, как вам, и я от всей души поздравляю ваше преосвященство...

Но были бы поздравления такими же искренними, если бы аббат догадался, что впервые в своей жизни де Роган влюбился, влюбился отчаянно, глубоко, в девушку, за которой он был. призван присматривать, всячески усиливая её влияние при французском дворе? Если бы вдруг в голову ему пришла такая мысль, то он наверняка упал бы на колени перед своим господином и стал бы его слёзно умолять свернуть со столь опасной дороги. На таких высотах, где царит вечный холод, можно легко поскользнуться на льду и больно упасть. Жоржель, который всегда отстаивал интересы своего господина, ибо они всегда совпадали с его собственными, наверняка бы поразился, догадайся он о том, что задумал де Роган. Суровый и непреклонный священнослужитель никогда не принимал в расчёт любовную страсть. Это чувство никогда не вызывало у него ни малейшего интереса.

Ну, а об остальном можно сообщить вкратце.

Надеясь на свою ловкость, утаивая от советчика истинную причину своего поведения, де Роган хотел вести двойную игру и заставить своих придворных марионеток плясать под его дуду. Он намеренно держал императрицу в страхе за дочь, сообщал ей о всех неприличных выходках и безумствах, рассчитывая, что тем самым заставит её поверить в необходимость своих советов. Он щедро кормил её ложными слухами, преувеличивал факты, препарировал их на свой вкус. Озабоченность и тревоги императрицы росли и наконец достигли такой силы, что она уже больше не могла этого вынести. Тогда императрица тайно отправила в Париж своего человека, который сообщал ей всё о поведении её дочери при дворе. Своему лазутчику она полностью доверяла. В результате обман де Рогана открылся. Разъярённая Мария-Терезия велела ему больше никогда не появляться у неё на глазах, и посол был вынужден поскорее, в обстановке полной секретности, убраться из Вены и вернуться в Версаль.

Тогда он поставил перед собой новую задачу — перетащить Марию-Антуанетту на свою сторону, настроить её против своей матери.

Сидя в своей комнате и глядя на портрет на стене, кардинал вспоминал её искреннее изумление, когда он попытался настроить против матери.

   — Мне очень жаль, но я не в силах скрывать от вас правды. Её величество вынуждена констатировать, мадам, что вы не сумели в точности исполнить её замыслы в интересах Австрии. Я хочу доверить вам тайну и надеюсь, вы её сохраните, если только хотите знать, что вас ждёт впереди. Она собирается выдать за вашего дедушку-короля свою младшую дочь эрцгерцогиню Елизавету...

Ему никогда не забыть отчаянное выражение на лице Марии.

   — Что вы говорите? Таким образом я стану никем, моя сестра будет здесь всем верховодить, а если у неё родится сын, то и мой муж будет никем! Какой ужас!

Она разрыдалась. Ведь она старалась, она делала всё что могла, и что же теперь?

Она рыдала, и де Рогану стоило больших усилий, чтобы не обнять её и не утешить, как настоящий мужчина обязан был сделать в подобной ситуации. К кому ей ещё обратиться за утешением? Она чувствовала себя такой одинокой и к тому же в большой опасности.

   — Мадам, прислушайтесь, однако, к голосу рассудка. Императрица поручила мне провести с вами эти переговоры. Разве вы не понимаете, что если мы будем заодно, то вам ничего не будет угрожать. Я готов пойти дальше. Пусть даже ценой собственной жизни. Вы мне верите? Я возвращаюсь в Вену, чтобы положить всему этому конец.

Она поверила. Ну а как же иначе? Он тут же отправился в Вену, чтобы там добиться аудиенции у императрицы и сообщить ей, что он ведёт с королём переговоры о его браке с её младшей дочерью эрцгерцогиней Елизаветой. Ему удалось встретиться с Марией-Терезией.

   — Думаю, что все наши усилия не производят на дофину никакого впечатления. Она по-прежнему с головой погружена в сомнительные развлечения и совсем не печётся об австрийских интересах. Австрии никогда не добиться существенного прогресса в отношениях с Францией, покуда вашу страну там представляет августейшая дофина.

Он создал сложную сеть интриг, в которую увлёк и мать, и дочь? Он перехватывал их письма, читал их, вёл азартную, отчаянную, двойную игру. Но вот в самый разгар его деятельности старик-король вдруг умер, а Мария-Антуанетта стала в тот же день королевой Франции! Проживи монарх подольше, её брак был бы аннулирован, и Марию-Антуанетту отправили бы назад в Вену. Интриги де Рогана и других царедворцев разбили бы в прах все её мечты.

Но карточный домик, построенный на зыбком фундаменте лжи, рухнул, и правда открылась как императрице, так и французской королеве. Разгневанная Мария-Терезия распорядилась никогда больше не впускать принца на территорию своих владений. Мария-Антуанетта не осмелилась всё выложить своему мужу, чтобы не вызвать открытого разрыва Франции с Австрией. Она только использовала всё своё влияние, чтобы отлучить де Рогана от двора.

Это решение стало для него смертным приговором, все его надежды враз рухнули... Новый режим отодвинул на самые задворки опального вельможу, переживающего горькое разочарование в своей любви, лишённого прежних амбиций. Теперь ему приходилось уповать только на будущее и ожидать шанса, который мог всё изменить к лучшему.

Он вспоминал обо всём этом, сидя перед портретом Марии-Антуанетты в свой комнате и всё отчётливее понимая, что прошлого не вернуть. Она никогда ни за что его не простит. Её спасла только смерть короля. Но жизнь продолжается, продолжится череда событий, и кардинал ещё увидит других тщеславных людей, возносящихся к власти, заслуживающих королевские милости. Ему придётся смириться с тем фактом, что её прежде равнодушный муж вдруг превратился в пылкого любовника и увидел в ней мать будущего дофина Франции. Она проявляла милосердие к другим своим врагам. Даже дю Барри была назначена пожизненная пенсия, и она удалилась к себе со всем, что нажила правдами и неправдами. Новая королева всегда стремилась к миру и взаимопониманию. Только для него, де Рогана, у неё не осталось жалости. Могла ли она поверить ему, что расставленные им ловушки преследовали только одну высокую цель: в его объятиях она чувствовала бы себя в полной безопасности. Примет ли она такое объяснение?

Он сидел, глядя на её портрет, и думал о своём безумном прошлом и безнадёжном настоящем. Несмотря на то что она стала королевой, она так и не смогла устранить все опасности. Никакая красота, никакие чары не могли смягчить ненависть французов к Австрии. — Для французского народа Мария-Антуанетта навсегда останется «австриячкой», и ей по-прежнему придётся старательно избегать ловушек, — размышлял де Роган.

Наконец он поднялся, мрачный, опустошённый. Дунул в золотой свисток.

— Пошлите к мадам де Ламотт и сообщите ей, что я хочу её видеть сегодня вечером! — приказал он слуге. Кардинал больше не мог выносить одиночества.

Несколько дней спустя две самые очаровательные женщины Франции сидели в кабинете королевы: Мария-Антуанетта и её старшая экономка, близкая подруга, молодая вдова принцесса де Ламбаль. Они были похожи на два ярких цветка на фоне розовых атласных обоев. Это были необычные женщины. В каждой из них сконцентрировались особенности своего знатного рода, им передалась властная закалка великих предков, которым приходилось править в окружении враждебных, но покорных людей. Власть королей, гордость верховных военачальников чувствовались в профиле носа, в тонком абрисе нежных губ. Они унаследовали поистине императорское кокетство от давно умерших волевых женщин, потрясавших королевские дворцы Европы.

И та, и другая были продуктом тысячелетнего развития истории, европейской цивилизации, высшими созданиями, не приспособленными к повседневной любви и презренному домоводству. Они всегда чувствовали себя непринуждённо, общаясь друг с другом или подобными себе. Сейчас они проявляли природную весёлость, простоту манер, но в любую секунду были готовы вспомнить о своём величии и превратиться в статную даму, если посторонний в их присутствии позволил бы себе малейшую фамильярность.

Ожидавший в приёмной посетитель граф де Ферзей, прислушиваясь к щебетанию, смысл которого он не мог разобрать, вдруг подумал: «Интересно, как эти светские дамы поведут себя в момент страшной опасности?» — «Что за глупая мысль! — упрекнул он себя. — Разве им грозят удары судьбы? Она так к ним всегда была благосклонна. Сам Бог, вероятно, дважды подумает перед тем, как наказать этих принцесс, какими бы ни были их грехи». Он ощутил горечь, вспоминая кое-какие грязные сплетни, дошедшие до его ушей. «Нет, нет, такого просто быть не может!» — успокоил он себя.

Он увидел, как к двери кабинета королевы за спиной её фрейлины направляется какой-то господин. Счастливый!

Граф де Ферзен поднял с удивлением на него глаза. Перед ним стоял всего лишь придворный ювелир, этот еврей Бёмер, и он, конечно, всегда был нужен её величеству. «Интересно, какую новую сверкающую побрякушку он притащил?» — подумал граф. Как бы он хотел оказаться на месте этого золотых дел мастера, чтобы самому предложить золотое украшение самой красивой женщине и понаблюдать за выражением её голубых глаз, которые непременно загорятся живым огнём, когда она будет рассматривать сверкающий камушек, такой же холодный, как и её сердце.

Он увидел, как дверь в кабинет отворилась, и туда нерешительно, с полуулыбкой на лице вошёл Бёмер. Де Ферзену ничего не оставалось, кроме как болтать с дежурным офицером в коридоре. Дверь кабинета закрылась.

В этот важный для себя момент Бёмер был чужд всякой сентиментальности. Он знал, что предлагает её величеству: чудесное ожерелье заполняло, казалось, собой всю вселенную. После привычных почтительных реверансов он видел перед собой только двух молодых женщин, которые непременно, кем бы они ни были по своему положению, не устоят перед приготовленным для них соблазном. Он был рад присутствию принцессы. Всем было известно, какое большое влияние экономка оказывает на свою госпожу, во всём, что касалось вкуса, Мария-Антуанетта всегда руководствовалась мнением приятельницы, и только потом своим собственным. Он чувствовал, как сильно стучит в груди сердце. Но он был уверен в себе и доволен этой встречей.

Бёмер обвёл взглядом кабинет. Какое великолепие, какая роскошь! Какие шкафы, какие двери, покрытые чёрным китайским лаком и позолотой, какое славное бюро за её спиной, украшенное медальонами из севрского фарфора, амурчиками, богинями, нимфами — розовенькими, голубенькими. Тёмно-синий с розовым оттенком толстый ковёр, сотканный на станках Обюссона, позолоченные стулья с сиденьями из белой парчи, на спинках богатая ручная вышивка — отдельные цветы и тяжёлые гирлянды. «Если подсчитать в уме общую стоимость всех собранных в этой комнате сокровищ, включая большие картины фламандских мастеров, то, вероятно, будет выше стоимости ожерелья, — подумал Бёмер. — Но ведь все эти сокровища — собственность французской короны, а то, что он принёс, — собственность только его, Бёмера, и Бассанжа».

Фрейлина в кринолине с высокой причёской встала, словно статуя, за стулом, на котором сидела молодая женщина в белом платье с кружевной косынкой из индийского муслина, наброшенной на плечи и пышную грудь. Это была новая королева Франции. Тереза де Ламбаль сидела рядом на низком сиденье без подлокотников. Она сразу встала, когда он вошёл. Она не могла позволить себе никакой фамильярности со своей госпожой в присутствии незнакомца. Обе грациозно приветствовали Бёмера.

   — Я, — начал Бёмер, стараясь не тушеваться, — хочу смиренно поблагодарить вас за оказанную мне милость и предоставленную возможность показать вам одно чудесное произведение искусства, которое вполне достойно вашего высочайшего внимания.

   — Что же это на сей раз, месье? Прошу вас больше меня ничем не соблазнять, так как я не забыла, что ещё перед вами в долгу за бриллиантовые серьги. Я намерена больше не быть расточительной, но всё же — что там у вас, покажите!

   — Великая королева не должна экономить на расходах, это не понравится её народу. Вашему величеству отлично известно, что народ любит глазеть на великолепие двора, чтобы лишний раз убедиться в том, что деньги в стране должным образом циркулируют.

Она весело засмеялась, словно озорная девчонка.

   — Правда ваша, но всё же... Где это? Может, вы оставили свою безделушку в приёмной?

   — Ваше величество, — возмутился Бёмер, — кто же оставит бриллианты стоимостью всего Парижа даже в приёмной короля? К тому же никто никогда не выставляет их напоказ. Сегодня я ехал по парижским улицам, леденея от страха.

   — Подойди-ка, поближе, Тереза, приготовься к сюрпризу. Могу побиться об заклад, что речь идёт о браслетах с бриллиантами, которые велел изготовить Великий турок для своей главной султанши. Я слышала, что их будут продавать в Париже.

Бёмер с торжественностью архиепископа, служащего большую мессу, просунул руку в глубокий нагрудный карман замшевой куртки и извлёк оттуда узкий футляр, специально изготовленный для его сокровища. Это не был роскошный футляр, полагающийся такому шедевру ювелирного искусства, а, так сказать, футляр «инкогнито», временный, но достаточно элегантный, вполне подходящий для рук королевы. Ради этого предприимчивый ювелир на фиолетовой кожаной крышке даже поместил маленькую золотую корону.

Перед королевой стоял маленький столик, покрытый дорогой эмалью. На нём — миниатюрные статуэтки пастухов и пастушек, резвящихся в садах Трианона. Бёмер, опустившись на одно колено, осторожно положил на столик свой футляр, открыл крышку, после чего поднялся и попятился назад.

Боже! Святые небеса! Из футляра, этой маленькой темницы, вдруг вырвался луч дивного света. Яркие пятна заплясали на потолке. Королева невольно прикрыла ладонью глаза от нестерпимо яркого сияния. Глаза принцессы расширились от изумления. Мария-Антуанетта любовалась восхитительными драгоценными камнями австрийской короны с колыбели и до того счастливого дня, когда драгоценности французской по-новому осветили её несравненную красоту. Да и принцесса де Ламбаль повидала немало драгоценных камней в своём родовом доме. Но тут они обе увидели нечто совершенно другое, о чём прежде не имели представления. Перед ними лежало настоящее чудо. Такое сокровище никто до них не видел, и, возможно, никогда не увидит.

   — Ах, месье! — воскликнула наконец заворожённая королева. — Да разве такое возможно? Неужели это не сон? Я, конечно, видела бриллианты покрупнее, но в таком количестве, в таком ансамбле — никогда. Что скажешь, Тереза?

   — Потрясающе! — Принцесса не могла оторвать от него восхищенного взгляда.

Теперь они обе то и дело поднимали ожерелье, радовались, как девочки, любовались, не сдерживая слов восхищения. Бёмер стоял поодаль в полном восторге от эффекта, произведённого его изделием. Наконец-то настал счастливейший день в его жизни. Какое облегчение он испытывал! Какой всё же глупец этот Бассанж, который только каркал, каркал, как чёрный ворон, предрекая гибель и банкротство. Интересно будет посмотреть на эту пифию, когда он принесёт ему радостную весть о триумфе.

   — Ну-ка надень его, Тереза, хочу посмотреть, как оно выглядит на тебе! — воскликнула королева, сгорая от любопытства.

   — Нет, мадам, что вы! Сначала ваше величество! Ну-ка, позвольте!

Через несколько мгновений ловкие, унизанные кольцами с изумрудами пальчики защёлкнули замочек чудесного ожерелья на красивой шейке, которая, казалось, самой природой была создана для такого дивного украшения. Всё его колдовское очарование заключалось в соблюдённом мастером удачном контрасте между простотой формы украшения и их великолепием. Такие бриллианты вместе с белым муслиновым платьем могли стать привлекательным нарядом даже для самых шаловливых и избалованных граций.

Тереза де Ламбаль громко захлопала в ладоши.

   — Мадам, — сказала она, — по-моему, вы должны ввести новую моду. Белый бал в Версале, с потоками ярких бриллиантов на груди. Вот, я придумала: назовём его «зимний бал». Всё должно быть белым, белым, как снег. Белые напудренные парики, белые одежды, белые меха, и повсюду блеск бриллиантов, похожих на ледяные кристаллы, и ваше величество — в таком дивном наряде!

Королева подбежала к большому зеркалу в золочёной раме в стиле «Людовика XIV», в котором отражалась вся комната. Она внимательно разглядывала своё отражение — белую стройную фигурку в потоках сверкающего света, льющегося с её плеч на высокую грудь. Довольная, раскрасневшаяся от восторга, она повернулась к подруге.

   — Ах, если бы никогда не носить эти противные кринолины, — вздохнула она. — В этом платье я на самом деле похожа на женщину, а в кринолине смахиваю на королеву бубен — аляповатую, которая ничуть не лучше остальных персонажей в колоде. Разве может женщина продемонстрировать свою фигуру в такой юбке? В ней ты похожа на калеку с разбитыми параличом ногами...

Она осеклась, вспомнив вдруг о присутствии здесь Бёмера. Принцесса сняла ожерелье, положила на маленький столик, и обе они увлечённо принялись подсчитывать число драгоценных камней и подвесок.

   — На самом деле, иного выхода нет, — наконец вымолвила принцесса Ламбаль. — Позволить другой носить такое ожерелье — значит, признать себя побеждённой. Такого нельзя допустить ни в коем случае. Оно слишком красиво, и никто другой не имеет право носить его, кроме королевы.

   — Да, мне тоже так кажется, — с самым серьёзным видом призналась Мария-Антуанетта. — Но какова его стоимость! К тому же мы сейчас переживаем далеко не лучшие времена. Плохие урожаи один за другим, постоянные осложнения с этими англичанами, повсюду вспыхивают мятежи, все выражают своё недовольство.

   — Цена, ваше величество, — вмешался в разговор Бёмер, — ничтожна для такого великолепного ожерелья. Когда я назову её, вы только весело посмеётесь надо мной. Всего 1 600 000 ливров. Да, — успокоил ювелир королеву, заметив тревогу в её глазах, — сразу всю сумму платить вовсе не обязательно. Частями, причём ваше величество будет делать свои взносы, когда ей позволят это сделать обстоятельства. Принцесса права. Во имя чести королевской французской семьи никто другой не должен его носить. И я был настолько убеждён в этом, что поместил золотую маленькую корону на крышку футляра.

Королева не могла отвести больших голубых глаз от ожерелья... Зима выдалась морозной. Но всё равно, как было приятно кататься на позолоченных санях в форме лебедя — последний крик моды в Париже — по садам Версаля. Она куталась в тёплую шубу из белого меха, ступни сунула в нагретые меховые муфты. В этих мехах её совсем не было видно, только сияющие глаза да раскрасневшиеся от мороза щёки. Но всё же хорошая зима, без слякоти и дождей. Ещё ни одна, проведённая ею в Париже зима ей так не нравилась, как эта. Хотя положение простого народа всё время заставляло её тревожиться. Из провинции поступали ужасные сообщения о массовом голоде. Бедность не пощадила даже Вер саль. Сани её мчались по накатанной колее, и через окошко она видела женщин в лохмотьях, которые вели измождённых детишек. Они так страдали от голода и холода. Даже такой пушистый снег не доставлял им удовольствия.

Вполне естественно, она велела остановиться, распорядилась, чтобы конюший раздал несколько луидоров этим несчастным, их непривыкшие к золоту руки судорожно сжимали подаренные монетки. Все они от души благодарили свою красивую и грациозную королеву за щедрость. Об этом её поступке, несомненно, разнесётся молва по всему Парижу, по всей стране. Но чем она могла помочь всем этим несчастным? Подаст один, два луидора. Что ж из этого? Королю приходилось выделять большие средства на дрова для отопления полуразрушенных домов своих поданных, и это стало одной из причин, из-за которых она запаздывала с выплатами за те бриллиантовые серьги, которые продал ей Бёмер.

А французы все умирали. Большинство голодало, все они были плохо одеты, но кто может покончить с такой повсеместной страшной нищетой? Кто несёт за неё ответственность? Нет, не она, и, конечно, не король. Такие вещи происходят сами по себе, и тут винить некого. Просто несчастье, и всё тут. Лучше забыть об этом, чтобы не портить себе удовольствия от катания...

А это бриллиантовое ожерелье? Несомненно, ювелир назначил вполне божескую цену за такую невиданную роскошь. Она сидела молча, глядя на ожерелье. Что же это такое? Королева Франции, чьё право на великолепие и роскошь не подлежит никакому сомнению, не может позволить себе приобрести такое ожерелье. Ну разве это не самая жестокая несправедливость в мире?

Она пребывала в нерешительности, мысли путались в голове. Тереза наблюдала за ней с полуулыбкой, словно за малым ребёнком, который не знает, на какой же из прекрасных игрушек остановить свой выбор. Бёмер не спускал с неё удовлетворённого взора. В эту минуту он был уверен в том, что эти деньги уже у него в кармане, это точно.

Наконец королева вернулась к действительности.

— Нужно показать ожерелье королю, — сказала она. — Он всегда этого требует. Я, конечно, понимаю, что названная вами сумма довольно умеренная для таких невиданных бриллиантов, но вы же знаете, месье, как много у нас в стране бедняков. Они, эти бедняки, не желают понять, что в своём чудовищном положении они должны винить только себя, свою жестокую судьбу, а не действия правительства короля, которое им всем надоело. Если только просочится слух о том, что я сделала такую покупку, в другие королевства, то там немедленно появится несчётное число язвительных пасквилей, направленных против моей персоны. Одним словом, этот шаг будет неверно истолкован. Да, месье Бёмер, вы не могли выбрать более неудачного момента для своего предложения!

Бёмер, почтительно поклонившись, бурно запротестовал. Он не испытывал никаких сомнений в отношении исхода этого дела.

   — Да, на самом деле, мы переживаем сейчас трудные, даже опасные времена. Но разве можно называть плохими времена, когда такие камни кладут к подножию трона? Я буду очень рад, если его величество лично осмотрит ожерелье.

Королева, тяжело вздохнув, отправила к мужу слугу.

   — Послушай, Тереза, — обратилась она к подруге. — Когда придёт король, нам нужно будет поговорить наедине, без свидетелей. Я хочу знать его откровенное мнение. Это ожерелье просто великолепно, но, понимаешь, мне нельзя в этом деле действовать опрометчиво.

Опустив глаза и сделав очаровательный реверанс, принцесса неслышно выскользнула из комнаты во внутренние апартаменты королевы. В этот момент громко объявили о приходе короля. Теперь в кабинете находилась только королевская чета да ювелир Бёмер. Король, на ходу кивнув ему, сел на большой стул.

Людовика XVI никак нельзя было назвать образцовым монархом и джентльменом. Его знатной родословной мог бы позавидовать любой король в Европе. Но, к сожалению, Людовик получил весьма посредственное образование, что объяснялось интригами придворных за право стать его наставниками, и в результате он стал таким же невежественным молодым человеком, как и любой его провинциальный подданный. Кое-какие понятия управления государством он, конечно, усвоил, но это объяснялось условиями той жизни, которую ему надлежало вести. Среди его достоинств можно было отметить лишь два. Он был отличным охотником и наездником. А также кое-что соображал в слесарном деле. Если бы он был ремесленником, то вполне смог бы зарабатывать себе на жизнь, и зарабатывать честно.

Он был на самом деле неплохим слесарем, особенно ему нравилось чинить замки. А когда во дворце начинался ремонт, он никогда не оставался в стороне, не подбадривал рабочих издалека, а сам им активно помогал. Таскал вместе с ними плиты для укладки во дворе и аллеях, переносил на своих широких плечах тяжёлые брёвна, что вызывало неудовольствие и даже презрение у простолюдинов. Но он ничего не мог поделать с собой — такая у него была страсть. Любовь к тяжёлой, чёрной работе приводила в ужас придворных, особенно его невесту, которая ожидала от него вежливых поклонов, но, увы, этот странный, неотёсанный и грубый муж такого удовольствия ей никогда не доставлял. Ему больше нравилось слоняться по двору дворца, где он обязательно кому-нибудь помогал что-то сделать, и в пропахший духами салон невесты его нельзя было заманить и медовым пряником.

Но жена стала мудрее невесты. Так часто бывает. Он, конечно, был мужлан, но это было лишь первое впечатление. Она поняла, что в этом могучем, громадном теле билось самое доброе сердце в мире. Пришло всё же время, когда он оценил её чары и грацию, в чём она уже давно разуверилась, и этот неотёсанный, грубый парень наконец понял, что без них ему на троне не усидеть. Он не мог сиять во всём королевском величии на престоле, если рядом с ним не блистала бы грациозная красавица, не мог произвести должного впечатления на людей, особенно когда ему приходилось заставлять своих неумелых, ленивых министров как можно больше трудиться.

Вначале она жалела его, хотя жалость, конечно, не любовь, но она очень близка к ней, и благодаря ей из куколки в один прекрасный день может выпорхнуть мотылёк. Этот неуклюжий, трудный в общении человек, дофин, а потом и король, постоянно вызывал недоброжелательно-насмешливые улыбки у его элегантных вышколенных придворных, которые зло судачили о нём в укромных местечках, но голубые глаза его австрийки-жены всегда излучали тёплый свет. Она знала, что в нём есть что-то особенное, что трудно выразить словами, и не теряла надежды. Потом она поняла, что он — человек совестливый, и это своё качество сумел сохранить в порочной, бессовестной атмосфере, насаждаемой его отцом и распутной дю Барри.

И вот наступил день, когда к его великому удивлению она ворвалась в его покои, порывисто обняла его и закричала, обливаясь слезами:

— Я люблю тебя всё больше, с каждым днём, мой дорогой супруг! Твой честный откровенный характер меня восхищает, и чем больше я сравниваю тебя с твоими придворными, тем больше тебе доверяю.

Стоит ли удивляться, что с этого момента он стал истинным любовником той женщины, которая его так хорошо донимала. Но об этом он никогда не говорил, даже ей.

   — Всё, что она делает, очень мило, — лишь заявил он одной знатной даме, которая пыталась привлечь к себе его внимание.

Она была в его глазах не просто красивой, восхитительной женщиной, она была для него исключительным созданием из другого мира, чудом, которое вдруг оказалось в его объятиях. Разве он мог ей в чём-нибудь отказать? Она пожелала Трианон, великолепный сельский замок неподалёку от Версаля. Только в этом доме она чувствовала себя не королевой Франции, а лишь знатной дамой, любительницей сельской жизни. Она его получила вместе с залпом жестоких и злобных комментариев журналистов и памфлетистов, которые теперь начинали править Францией... Все они измывались над легкомыслием и безрассудной экстравагантностью «австриячки». А теперь ей понадобилось новое ожерелье. Ну что же! Королева бубен может стать и королевой бриллиантов. Конечно, будет очень трудно всё устроить, особенно в эту жестокую зиму. Но если она хочет...

В таком настроении король вошёл в комнату, где находилось его сокровище, вошёл своей обычной тяжёлой неуклюжей походкой.

   — Ну-ка покажи мне эту безделицу! — сказал он с наигранной беззаботностью, протягивая свою большую руку ремесленника с помятыми кружевами на запястье. Королева подняла ожерелье бело-розовыми кончиками пальцев с миндалевидными ногтями очень осторожно — ещё бы, да ведь это целое состояние — и положила ему на раскрытую ладонь. Её прекрасные пальчики были известны всей Европе, и от их лёгкого прикосновения по всему его телу пробежала приятная дрожь.

— Какая прелесть! — произнёс король. Но его слова относились вовсе не к ожерелью.

Сидя на стуле, Людовик XVI вертел ожерелье в руке, поворачивая его к свету под разными углами.

— Как могут людям нравиться такие вещи, — думал он, — ума не приложу! Что в них такого особенного? Ровным счётом ничего. Да, ручная работа, точно такая необходима и для хорошего замка. Но красота, великолепие, высокое положение требуют украшений, и это одна из множества никчёмных необходимостей, навязываемых королевской жизнью. Для меня лично она куда прелестнее в этом простом муслиновом белом платье, чем в умопомрачительных нарядах, с помощью которых её хотят превратить в богиню. Но как естественно, как неподражаемо естественно она высказала свою просьбу. Его красавица — не чета этой уродине Шарлотте Английской, которая повсюду красуется в бриллиантах, подаренных ей каким-то индийским принцем, хотя они ей и не к лицу.

Он посмотрел на ножку с изящным подъёмом в туфельке на высоком каблуке, которую Мария-Антуанетта поставила на маленькую позолоченную скамеечку. Такие знаменитые французские художники, как Антуан Ватто и Никола Ланкре, глядя на неё, наверняка вдохновились бы на создание чего-нибудь поистине великого. Может, причина этого — её положение? Но даже и без него эта женщина может считаться чудом света.

Он так долго размышлял, что Бёмер стал переминаться с ноги на ногу, поскрипывая башмаками. Чего это он медлит? Может, его величеству не нравится? Может, он вообще обо всём забыл? Королева приложила пальчик к губам. Она не спускала тревожных глаз с короля.

   — Конечно вы должны получить эту вещицу, — сказал он. — Я не хотел говорить вам об этом до того, пока вы сами не увидите ожерелье. Когда на днях Бёмер показал мне своё изделие, я подумал: если оно вам понравится, то оно — ваше! Кто ещё, кроме вас, может носить такое произведение искусства?

Бледные щёки Бёмера залились краской удовольствия. Слава Богу! Какое облегчение! Мучительная пытка его закончилась. Ювелир молча наблюдал, как королева пальчиками перебирала бриллианты, которые были похожи на струйки воды в её руке. Она вся была поглощена их красотой, низко опустила голову, и выражения её глаз не было видно.

Тишину в комнате долго никто не нарушал. Наконец королева, вскинув голову, сделала знак ювелиру отойти. Он почтительно засеменил и остановился за тяжёлой шторой. Фактически королевская чета была сейчас наедине.

Опустив глаза, Мария-Антуанетта тихо сказала:

   — Будет трудно?

   — Но только не вам.

   — Но всё равно трудно?

   — Можно всё устроить. Это всё, что положено знать королеве.

   — Я не просто королева. Я ещё и ваша жена. Что скажет Калонна, когда услышит об этом?

Де Калонна был генеральным контролёром (то есть министром финансов), и само его имя в те грозные дни звучало зловеще. Этому человеку Мария-Антуанетта, подчиняясь женскому чутью, никогда не доверяла. Король назначил его министром вопреки её воле. Де Калонна отлично знал об этом, и она вполне обоснованно видела в нём своего кровного врага.

   — Он ведь находил деньги прежде, найдёт и сейчас.

   — Но где их взять?

   — Этого я не знаю, не могу сказать. Это его забота.

   — Но все твердят, что с помощью Терезы и Полиньяков я запускаю свои руки в казну, когда только захочу. Думаю, от таких утверждений страдает моя репутация.

   — Всё это клевета. Мало ли что говорят эти лгуны. Никогда их не слушайте!

Она постояла в нерешительности. Потом машинально поднесла ожерелье к шее и щёлкнула замочком. Глаза короля, обычно равнодушо-непроницаемые, вдруг загорелись, отражая переливающийся всеми цветами радуги яркий блеск. Как это дивное ожерелье подчёркивало красоту его супруги!

Король долго молчал, не находя нужных слов.

   — Вам нравится, сир?

   — Да, нравится. Очень.

Она встала, руки её безвольно опустились. За шторой дрожал от нетерпения Бёмер, ожидая королевского решения. Вдруг королева быстро сняла с шеи ожерелье и молча положила его на эмалированный столик.

   — Нет, я не возьму его, сир!

В комнате воцарилась мёртвая тишина. Король в немом изумлении смотрел на неё, ничего не понимая.

   — Я не возьму его, — медленно повторила она, словно пытаясь оправдать для себя своё решение.

Король согласился купить ожерелье, но она отлично знала, чем это ему грозит. Конечно, Калонна разобьётся в лепёшку, но деньги достанет, но каково будет королю — ведь ему придётся от этого страдать, его репутация будет поставлена на карту. До дворца всё громче доносятся вопли отчаяния и громкие стоны — это грозный голос Франции. Люди требуют хлеба. Ужасные налоги всех задавили, но всё равно этих сборов не хватает для повседневного обеспечения страны всем необходимым. Поступают сообщения о бунтах и мятежах, пока, правда, приглушённые, нечёткие, но тем не менее зловещие. Во всём мире знали, что усопший король, со всеми его возмутительными пороками, с его поразительной щедростью к безнравственным женщинам, оставил после себя громадный долг, который французскому народу придётся выплачивать с процентами. К тому же в Ла-Манше постоянно курсировали английские военные корабли, по-видимому, выжидая удобного момента для нападения на Францию. В Лондоне очень не одобряли французского вмешательства в североамериканские дела: генерал Лафайет принимал активное участие в борьбе за независимость английских колоний и их отделения от владений британского короля Георга III.

Такие печальные мысли в эту минуту пронеслись у королевы в голове. Она медленно тонкими пальчиками уложила ожерелье в фиолетовый футляр.

   — Вы должны иметь его, — послышался голос короля. — Это говорю вам я.

Мария-Антуанетта, не обращая внимания на его слова, сказала Бёмеру своим звонким, как хрустальный колокольчик, голоском:

   — Месье, будьте любезны, заберите его обратно. Решение приятно!

Из-за шторы выплыл ювелир, почтительно кланяясь на каждом шагу. Никогда его лицо не было таким хмурым. Значит, с ночными кошмарами не покончено, а процветанию на самом деле приходит конец. Солнце успеха садится за горизонт. Ах, что же скажет Бассанж. Он уже видел, как потирает свои пухлые руки «деловой человек», как называл Бёмер своего старшего партнёра.

   — Мадам!

Она решительно протянула ему футляр.

   — Месье, Франции нужны военные корабли. Королева не может на эти деньги приобретать бриллиантовое ожерелье.

Вновь воцарилась мёртвая тишина. Король молчал, молчал и Бёмер. Хотя он не слыхал, о чём говорили король с королевой, но догадывался, что король — не против, но отказ самой королевы.

Не отдавая себе отчёта в том, что он делает, повинуясь лишь импульсу, ювелир упал перед королевой на колени, протянув дрожащие руки к складкам её платья.

   — Мадам, мадам! — только и мог вымолвить он. Под её взглядом, полусердитым, полуудивлённым, он с трудом, неуклюже поднялся на ноги и теперь стоял рядом с ней, глядя ей прямо в лицо. Король переводил свой тяжёлый взор с одного на другого.

   — Мадам! — заикаясь и задыхаясь, произнёс ювелир. — Пожалейте своего старого верного слугу! Для меня это вопрос жизни или смерти! И моей чести! Неужели вы не понимаете, ваша милость, что эти камни обошлись мне в громадную сумму, которую мне приходится выплачивать до сих пор...

Голос его вдруг совсем было затих, но через несколько секунд зазвучал с новой силой, лицо покраснело от натуги.

   — Мадам, пусть всё будет на тех условиях, которые выдвинул его величество; можно растянуть выплаты на несколько лет. Сколько будет угодно вам и его величеству. Я готов принять любые условия, чтобы владелицей этого ожерелья были вы и никто другой. Клянусь, я только и думал об этом, когда разыскивал повсюду камни. Ах, мадам, пожалейте меня!

Королева заговорила. Король по-прежнему молчал, стоя рядом с ней.

   — Месье, я вас внимательно выслушала, и я вам искренне сочувствую, мне понятны ваши чувства. На самом деле цена этих бриллиантов просто баснословна. Ваши мольбы заставляют меня напомнить о том, что вы француз. Подумайте о тяжёлом положении в стране, об этом знают все французы. Разве сейчас то время, когда наш король может растрачивать казну на такие красивые, но, в сущности, бесполезные вещи? Что вы сами бы подумали, узнав о такой покупке, в то время, когда страна переживает серьёзнейший кризис? Лучше продайте ожерелье в более благополучных странах. Делать это сейчас здесь — не время и не место.

Подданный не вправе перечить королеве, но несчастное положение Бёмера заставило его преступить рамки светских приличий. Он разрыдался, ломая руки, его поведение говорило о том, что несчастный ювелир окончательно утратил самообладание.

   — Ваше величество! Но для чего об этом говорить? Можно всё сохранить в тайне, дожидаться более счастливых дней, а тем временем вносить только те взносы, которые вам по силам? Сир, молю вас! Я погиб, я разорён! Вы были всегда ко мне благосклонны. Пожалейте, прошу вас, заступитесь за меня перед её величеством!

Король сделал шаг к жене.

   — Так вы решились?

   — Какие могут быть сомнения? С каким лицом я буду его носить, скажите на милость? Что касается сделки в тайне...

Презрительное выражение на её красивом личике завершило фразу.

Король взглянул на ювелира.

   — Как видите, её величество выразило вам свою волю, и я, король Франции, одобряю её решение. Больше нам говорить не о чем. Забирайте свои бриллианты и ступайте прочь!

Бёмеру стало ясно, что судьба отвернулась от него, не оставив ему ни луча надежды. Он не мог понять, почему окружающий мир вдруг превратился в ад? Что они сказали друг другу? Да, теперь всё потеряно. Бледный как полотно, весь дрожа, ювелир взял отвергнутое сокровище, засунул его поглубже во внутренний нагрудный карман, поклонился с несчастным видом и по-старчески зашаркал к выходу.

Королева стояла молча, неподвижно, как статуя, покуда за ним не закрылась дверь. Потом повернулась к мужу. Слёзы текли по её щекам.

   — Несчастный! Но что я могла сделать? Я ведь была права. Ты же знаешь, что это так.

Он неуклюже обнял её, прижал к себе, поцеловав в лоб.

   — Ты всегда права, сердце моё. Я, конечно, напрасно пообещал старику, но мне казалось, что тебе оно понравится... Но это ожерелье больше подходит дю Барри, чем моей королеве.

Король обычно был немногословен, но часто его нежный взгляд говорил о многом.

   — Ты добр ко мне, даже слишком! — печально сказала она, высвобождаясь из его объятий. — Если бы я согласилась взять ожерелье, то стала бы бессовестной негодяйкой. Я могла бы надевать его не больше четырёх раз в год и потом выдерживать все эти злобные, осуждающие взгляды в спину. Ты прав. Это украшение больше к лицу таким женщинам, как дю Барри, для неё он его и делал. Ладно, сир, забудем об этом. Поговорим лучше о чём-нибудь более приятном. Но лицо этого несчастного Бёмера... Оно стоит у меня перед глазами.

   — Продаст его в другом месте, — решительно сказал король. — Мы с тобой приняли решение, и надеюсь, что он больше не будет донимать нас.

Она крепче прижалась к плечу супруга.

   — Ах, лучше бы я вообще никогда его не видела! — воскликнула она.

...Бёмер в полном отчаянии вышел в приёмную и хотел пройти через неё тихо-тихо, чтобы его никто не заметил. Но это ему не удалось. Его заметил граф де Ферзен, полковник полка королевской гвардии.

Он оторвался на мгновение от карт, в которые играл с офицером, своим сослуживцем:

   — Бёмер что-то сегодня не очень весел.

   — Думаю, на сей раз ему не удалось всучить то, что он хотел, — равнодушно ответил партнёр. — В наше время их величества не могут себе позволить купить даже простую табакерку. Разговоры о непомерных расходах королевы всё громче с каждым днём. Они весьма опасны для её положения. Черт побери! Вы перехватили удачу, граф!

   — И всё же скажу вам, она — не такая безрассудная мотовка, как прежние королевы, сидевшие на французском троне, — сказал де Ферзен, не глядя больше в карты. — Немалых денег стоили и «побочные» королевы. Помпадур и дю Барри в месяц тратили столько, сколько она за год. В жизни короля не будет осложнений, если она будет более осмотрительна в своих поступках.

   — Вы, конечно, правы. Граф! нельзя играть и одновременно разговаривать. По крайней мере я так не могу. К тому же этот старый дьявол с помятой физиономией ушёл. Забудем о нём.

Де Ферзен взял карты, но интерес к игре у него пропал. «Старый дьявол» тем временем шёл по коридору мимо апартаментов фрейлин королевы. Он шёл, словно слепой, постоянно спотыкаясь. Вдруг одна из дверей отворилась и вышла красивая женщина, кокетка, на смешных высоких каблуках — последний крик моды, очень ярко одетая. На пороге она повернулась к подруге в комнате.

   — Ну, прощай, дорогая. Завтра тебе принесут миндальную воду для кожи лица. В ней растворена кора восточного дерева, и это волшебное средство мгновенно уничтожает все морщинки на лице. Попробуй, сама убедишься. Да, всего два луидора. Но что такое золото, когда речь идёт о возвращении молодости?

Увидав Бёмера, она спросила:

   — А кто этот месье с потерянным лицом?

   — Это Бёмер, придворный ювелир, Жанна. Ты же мне говорила, что знаешь всех при дворе. Он пытался продать нечто такое, от чего у тебя слюнки потекут. Возвращается от королевы.

   — Наверняка что-то потрясающее, — согласилась женщина. Бросив взгляд в сторону удалявшегося Бёмера, она продолжила:

   — Могу побиться об заклад, что наша королева ни в чём себя не ограничивает, даже в такие трудные для всех нас времена.

Подруга была более снисходительна.

   — Те, кто вращается около королевы, понимают, что она всегда должна выглядеть превосходно. И следят за этим. Это их работа.

   — Интересно, что же она приобрела?

   — Может, бриллиантовое ожерелье? — ответила, зевая, подруга. — Ну да ладно. Пора идти прислуживать королеве.

Жанна навострила ушки.

   — Бриллиантовое ожерелье? Какое ожерелье?

   — Ну то, которое Бёмер сделал для дю Барри. Одна из наших фрейлин нечаянно подслушала разговор королевы с принцессой Ламбаль. Они говорили о нём. Такого ожерелья нет нигде в мире. Оно сияет как самый большой канделябр! Попроси кардинала, пусть купит его для тебя.

Это была расчётливо пущенная стрела: Жанна Ламотт вспыхнула.

   — О чём ты говоришь! Такие женщины, как ты, всегда подозревают других в грехах, свойственных им самим. Ладно. Мне тоже пора. У меня встреча с мадам де Прованс. Она так добра ко мне. Если бы ты только знала, то умерла бы от зависти. Прощай!

Довольно захихикав, она засеменила на высоких каблуках по коридору. Её собеседница повернулась к другой подруге, находившейся в комнате:

— О том, что творится в апартаментах мадам де Прованс, она знает столько же, сколько известно мне о том, что происходит в покоях короля. Невестка короля — такая же шлюха, как Ламотт! Хотя, может, не совсем. Но сколько она знает о лосьонах для лица и средствах для мытья головы — уму непостижимо.

Дверь в коридор затворилась.

Ламотт была уже далеко. Она упорно шла следом за Бёмером. Её женская наблюдательность говорила, что этот человек совсем не похож на удачливого торговца, которому удалось продать бриллиантовое ожерелье или другую дорогую вещь. Он явно пребывал в каком-то странном оцепенении и, может, был даже не в своём уме.

Ламотт с интересом следила за ним, покуда старик не исчез из поля зрения. Всё могло быть ценным уловом. Она свернула в коридор, ведущий к апартаментам королевской невестки, точно рассчитывая место, где должна остановиться и повернуть назад, делая вид, что только что вышла из её личных покоев. Вдруг кто-то её заметит.

Случайный встречный непременно подумает: «Эта женщина, должно быть, птица высокого полёта. Она вышла от её высочества. Кто же она такая?»

Такая мысль была очень приятна.

Жанна Ламотт вознеслась на пене мутных революционных волн ещё до грозного шторма. Эта странная личность вошла в историю не только мошенничества, но и в историю Франции. Как же могла эта неприметная женщина устроить такой грандиозный скандал, нанести такой сильный удар по престижу королевской власти, причинить столько страданий французской королеве? Это удивительно! Она не могла похвастаться ни родовитым происхождением, ни воспитанием, ни учёностью, была дамой невежественной и к тому же очень жадной. Её поразительная наглость объяснялась только её природной сообразительностью и умением держать нос по ветру — больше ничем. В этом ей никак нельзя было отказать, как и в твёрдом убеждении, несмотря на ряд горьких разочарований, что можно ловить рыбку в мутной воде, если только удочка окажется в нужной руке. То есть в её собственной. Она всегда несокрушимо верила только в себя.

Хотя Жанна как могла хранила свой секрет, существовали двое свидетелей, которые знали, что её отец был простым крестьянином в Отейе. Но и здесь наблюдалось одно странное противоречие. Этот крестьянин из всех имён, существующих в мире, выбрал для себя имя Валуа и упрямо его держался, хотя люди и поднимали его из-за этого на смех. И было от чего смеяться. Валуа! Древнее королевское имя! Это было равносильно тому, если бы какой-нибудь бродяга в Англии взял себе громкое имя — Плантагенет!

Бывали времена, ныне почти забытые, когда имя Валуа гремело как трубный клич от Пиренеев до Нормандии, но всё это уже давно кануло в вечность. Последний известный Валуа при Людовике XIII был владельцем небольшого поместья в Гро Буа и занимался довольно рискованным делом — чеканкой монет. С его смертью пресёкся и род. Так кем же был этот крестьянин из Отейя, который носил аристократическое имя, которое никак не вязалось с его жалкой лачугой и запачканными грязью деревянными сабо?

За несколько лет до того, когда Бёмер продемонстрировал во дворце своё знаменитое ожерелье, одна знатная светская дама, мадам де Буланвилье, въезжая в карете в украшенные венками чугунные ворота своего поместья в Отейе, заметила на дороге двух девочек в деревянных башмаках, которые несли на спине по вязанке дров, сгибаясь под их тяжестью. Они были такими хорошенькими, что вполне могли вызвать к себе интерес со стороны незнакомых людей. Местный кюре, не скрывая иронии, объяснил мадам, кто они такие:

   — Эти детишки, мадам... должен сказать вам, большая несуразность в мире! Вы никогда не догадаетесь, какая у них фамилия, даже если будете ломать голову целый год.

   — Ну, наверняка, у этих ангельских крошек какая-то очень и очень простенькая распространённая фамилия — у меня в этом нет никаких сомнений.

   — Что вы, мадам! Напротив, далеко не простенькая и отнюдь не распространённая, — возразил священник, засовывая в ноздрю щепотку нюхательного табаку. — У этих девочек есть документы, удостоверяющие их происхождение. И представьте себе, они — Валуа!

   — Боже праведный, не может быть! — воскликнула мадам, не веря собственным ушам. — Просто невероятно! Как же всё это объяснить?

   — Очень просто, мадам. Эти детишки — потомки незаконнорождённого сына одного из принцев семейства Валуа. Может, это Генрих II. Таких неучтённых потомков королевских кровей на свете полно, только им ничего не известно о своём счастье.

Этот разговор почему-то не понравился мадам де Буланвилье, и она его резко оборвала. Как знатной даме, ей было неприятно думать о том, что на привилегии, которыми пользуется она, имеет право и какой-то незаконнорождённый ребёнок. Но всё же рассказ кюре не выходил у неё из головы. Мадам де Буланвилье вряд ли пожалела бы обычного ребёнка, но представитель семейства Валуа, пусть и незаконнорождённый, живёт в нищей деревушке? Ей пришла в голову мысль провести необычный эксперимент — взять к себе в дом старшую из сестричек и сделать из неё свою служанку. В её жилах течёт кровь Валуа, и королевские инстинкты рано или поздно наверняка проявятся. Как будет приятно иметь рядом с собой в доме такую девушку!

Можно себе представить, какие светлые надежды вселила в девочку такая неожиданная перемена. Для Жанны Валуа — соседи никогда не прибавляли к её имени аристократическую частичку «де» — жизнь всегда была очень тяжёлой, но она почему-то была уверена, что освобождение придёт, оно уже недалеко! Нельзя же быть Валуа просто так! И вот громкое её имя уже начало приносить первые плоды и принесёт ещё больше в будущем — в этом она была уверена твёрдо и бесповоротно.

Но пока ей приходилось преодолевать новые трудности. Новый дом оказался скучной тихой заводью, а мадам суровой занудой, к тому же ревностной христианкой-догматичкой. Будь она красивой дамой при дворе, Жанна её не только бы обожала всей душой, но и пыталась бы ей во всём подражать. Она частенько обманывала свою хозяйку, передразнивала её за спиной, причём с таким искусством, которое заставило бы покатиться со смеху всю труппу «Комеди Франсэз». Она понимала, что ей нужно учиться. Она знала, что существует такая школа, где обучают не только наукам, но и приятным светским манерам. Она хотела научиться говорить так же хорошо, как мадам де Буланвилье, а хорошие манеры всегда пригодятся. Она была не только усидчивой ученицей, но и смешливой обезьянкой, которая умела ловко всех передразнивать, подмечая особенности характера любого человека. Очень скоро у девочки от облика простой крестьянки ничего не осталось. Её воспитательница всё это замечала и от души радовалась, что благотворительность не прошла даром. Жанна умела разогнать скуку в доме своими едкими замечаниями. Многое она скрывала от своей благодетельницы. Жанна росла и всё активнее пользовалась своими способностями и пока ещё не столь ярко выраженными прелестями, чтоб уверенно проложить себе путь в будущее, и делала это с такой же непоколебимой решимостью, как и любой из рода Валуа. Она была настроена сама делать историю своей жизни, правда, в несколько иной манере.

Жанна была уверена, что что-нибудь да выйдет. Разве она не хороша собой, разве она не Валуа, разве она не быстра, как белка, разве у неё не острый, как игла, ум? Ради чего ей сидеть рядом с мадам и вычёсывать блох из шерсти её шпица? К черту! Брак, только брак — вот те ворота, через которые ей нужно пройти.

Тем временем её хозяйка, предвидя, что скоро девушка начнёт самостоятельную жизнь, сумела через свои связи при дворе выхлопотать ей мизерную пенсию в тысяча пятьсот франков в год как родственнице павшего в сражении Валуа. Это, конечно, были жалкие крохи, но Жанна быстро сообразила, что теперь резко меняется её положение в обществе.

По некоторым причинам и сама госпожа хотела теперь поскорее расстаться со своей воспитанницей: ей не нравилось, что та постоянно отлынивает от работы и лишь гордо расхаживает, как павлин. Теперь обе они мечтали об удачном замужестве — и хозяйка, и её подопечная.

Но вскоре Жанне стало ясно, что возможностей заняться любовью сколько угодно, а вот предложений выйти замуж совсем немного. Брак оставался таким далёким, как и небеса, и надежда на него меркла. Мужчины с каждым днём становились всё осмотрительнее, всё более робкими и, судя по всему, побаивались красивых молодых девушек с сияющими глазами и изрядной долей кокетства в характере, которых манило к себе обручальное кольцо. Наконец её добродетели или то, что она за них выдавала, были вознаграждены, хотя, конечно, не в такой мере, в какой она заслуживала. Жанна вышла замуж за рядового из отряда телохранителей брата короля, графа де Прованс, — Мирта Ламотта — и переехала из родного Отейя в скромный меблированный дом в Версале, который назывался «Бель имаж» («Прекрасный вид»). Её хозяйка вскоре умерла, а вместе с ней — все надежды Жанны на лучшее будущее. Она поняла, что может рассчитывать только на себя.

Если кто-нибудь считал, что теперь мадам де Ламотт, хозяйка «Бель Имаж», будет вести скромную домашнюю жизнь, штопать чулки своего рядового и готовить для него жаркое, то он сильно заблуждался. Месье Ламотт, добродушный муженёк, был готов в любой момент отойти на задний план, чтобы не мешать осуществлению амбициозных планов своей жёнушки. Очень добродушный муженёк. Прежде всего — это имя. Оно уже ей послужило. Теперь послужит ещё. Супруг — вполне привлекательный мужчина и отважный воин, и ему тоже нужен звонкий титул, и он будет его иметь. Решительно сжав губы, Жанна отпечатала себе визитки, на которых значилось её новое имя — графиня Ламотт-Валуа. Почему бы и нет? В стране с великим множеством различных титулов сойдёт любой, но почему бы им с мужем не иметь получше других? Поначалу такой титул его немного пугал, но он знал, что его знания и ум — не чета супруге, поэтому долго не сопротивлялся и согласился стать графом Ламотт-Валуа.

Но одним титулом сыт не будешь, прожить на пенсию в тысячу пятьсот франков в год нелегко, и графиня принялась размышлять, какую выгоду ещё можно извлечь из собственной привлекательности и аристократического звания. Вдруг её осенило. Сколько дам стараются сохранить свою увядающую красоту с помощью различных лосьонов и притираний для кожи! Они, несомненно, сумеют по достоинству оценить усилия человека, который будет бесперебойно снабжать их всем самым лучшим. Косметические средства откроют ей не только двери будуаров, но и распахнут сердца знатных дам. В их компании она узнает все дворцовые сплетни, все маленькие секреты. Это новые возможности, которыми она должна непременно воспользоваться. С её-то мозгами! Её чистая кожа, блестящие молодые глаза только подтвердят в ней знатока косметики, а острый язычок довершит остальное. Муж был с ней целиком согласен. Она станет посланной небесами жрицей красоты с большим набором привлекательных маленьких баночек и бутылочек. Жанна всё хорошенько обдумала и теперь постоянно вертелась перед парадным входом в Версальский дворец, куда раньше входили её королевские предки, если она, правда, вообще имела к ним какое-то отношение.

Ей было легко жить, пользуясь слабостями людей. Ну а на что ещё могла рассчитывать женщина, от которой отвернулось везение и улетучилась надежда на лучшее? К тому же ей помогала способность к флирту, который очень ценился в высшем свете. Месье де Ламотт-Валуа, к счастью, тоже не был по характеру пуританином и активно подключился к её делу. Он напропалую флиртовал с клиентками, порой запирался наедине. Слухи о лечебном салоне всё шире распространялись по Версалю и Парижу, и дело понемногу процветало.

По мере того как кошелёк толстел, росли и запросы, и вот в один прекрасный день у Жанны появился очень богатый клиент, внимание которого привлёк её высокий титул и приятная внешность. Это был не кто иной, как сам кардинал, принц де Роган, личность вполне приемлемая для дамы августейшей семьи Валуа.

Вскоре завязалась очень милая и плодотворная дружба...

Вечером того дня, когда Бёмер потерпел жесточайшее фиаско, Жанна Ламотт сидела в роскошных апартаментах своей близкой подруги, жены главного эконома кардинала, в ожидании приезда его преосвященства, который несколько дней назад назначил ей встречу.

Супруга главного эконома кардинала не ревновала Жанну, ибо занимала такое высокое положение, о котором та не могла и мечтать, тем более что она всегда была такой доброжелательной ко всем обитателям поместья. Ни у кого не было такой приятной улыбки, никто так, как она, не умел вовремя сделать комплимент, а её советы по поводу сохранения чистоты кожи лица очень высоко ценились. Кардиналу она частенько оказывала услуги. Он щедро платил, и Жанна всегда выражала ему свою благодарность. Имея свободный доступ в самые знаменитые будуары, она сообщала кардиналу обо всём, что там происходило, что позволяло ему с большим успехом удовлетворять свои тайные интересы.

   — Лосьон для ваших глаз, мадам, — сказала Жанна, протягивая флакон, когда женщины сидели за чашкой кофе, — я принесла не потому, что им не хватает блеска — совсем напротив, — а потому, что он укрепляет ресницы. Как поживает его преосвященство?

   — Очень хорошо, благодарю вас, он в отличном расположении духа, как уверяет мой муж, но мне хочется, чтобы он вновь обрёл благосклонность двора. Все его друзья — на его стороне и всячески пытаются использовать своё влияние.

   — Своё влияние, — эхом отозвалась со всей возможной искренностью Жанна. — Мне лишь остаётся надеяться, что когда-нибудь его карета подкатит к главному входу Версальского дворца. Меня туда не пускают.

   — Но с вашим влиянием, мадам, на многих знатных придворных дам неужели вы ничего не можете ради него сделать? Говорят, в Версале всем заправляют женщины.

Жанна поморщилась от этих слов. Она, по правде, никогда не оказывалась дальше двери будуара придворной дамы, но для чего об этом распространяться и разочаровывать обитателей своего собственного маленького мирка?

   — Мадам, для чего торопиться? Нужно уметь выжидать, чтобы не ошибиться, — ответила она с самым серьёзным видом. — Вдруг в один прекрасный день и мышка сможет помочь льву. Кто знает! Моя благодарность его преосвященству не иссякнет, смею заверить вас. Как и вы, я глубоко сожалею, что его влияние не равносильно его поразительной щедрости. Но всегда есть надежда.

Её собеседница воздела руки к небесам.

   — Ах, мадам, я молю того ангела, который способен помочь ему. Будь проклята эта австриячка с её гордыней. Несчастным был тот день для Франции, когда она пересекла нашу границу. Австрия никогда ничего не делала ради Франции, и злоба, которую эта страна вызывает у всех французов, ни к чему хорошему не приведёт. Богу хорошо известно, что и сама австриячка не очень добродетельна, поэтому не может отказать в галантном отношении такому утончённому дворянину, как его преосвященство, к тому же он вам не какой-то там священник, а кардинал. А все эти истории...

Жанна закрыла веером лицо и весело засмеялась.

   — Ах, об этой австриячке можно говорить только шёпотом. Но будет и на нашей улице праздник...

   — Меня лично вот что пугает. Почему такой человек, как де Роган, впал в немилость? Он чувствует на себе ледяное дыхание двора, а все эти поганки превосходно растут в тёплых лучах королевской благосклонности. Разве это справедливо? И чем заслужил де Роган к себе такое отношение? Всего лишь из-за невинной шутки, в которой всё — правда, Лёгкая насмешка уместна у человека высокого положения. Но что его ждёт впереди? Может, всё образуется к лучшему, мадам? Что слышно по этому поводу в Версале?

Жанна давно убедила жену главного эконома, как и многих других, что ей оказывают доверие лица, обладающие большим влиянием в высших королевских кругах, но она не имеет право называть их имён, а все их слова должна хранить в большом секрете, как дорогие жемчужины. Она всем лгала так вдохновенно и увлекательно, что ни одна живая душа не сомневалась в правдивости её «Сказок тысячи и одной ночи».

   — Ну, мадам, что касается вашего вопроса, — заговорила она с самым таинственным, интригующим видом, — я кое-что слышала об этом — как в Версале, так и в Марли. По-моему, обстановка меняется, как прилив и отлив, и если только у его преосвященства достанет мужества воспользоваться шансом...

Она пожала плечами, не договорив до конца. В эту минуту за окном послышался стук колёс экипажа кардинала. Жанна вскочила на ноги.

— У меня на этот счёт имеется любопытная новость, которую могу доверить только вам и больше никому, — прошептала она, посылая собеседнице воздушный поцелуй, и быстро вышла из комнаты. Слуга кардинала проводил её по чёрной лестнице в покои его преосвященства. Это была та самая комната, где на стене висел большой портрет Марии-Антуанетты.

Представим себе участников интимной беседы, которая началась через несколько минут. Принц Луи де Роган всей своей крупной, импозантной фигурой развалился на большом стуле, а графиня де Ламотт-Валуа примостилась на бархатном канапе, словно птичка на жёрдочке. Она всегда производила впечатление птички, которая терпеливо ждёт подходящего момента, взмахнув крылышками, стремительно хватает клювиком червячка или крошку хлеба, взмывает вверх и уносится неведомо куда.

   — Нет, нет, всё это безнадёжно, — говорил принц, как всегда хмуря брови, когда речь заходила об этом предмете.

   — Ну вот, опять за старое, ваше высочество. — Она всегда называла его ваше высочество, и это ему очень нравилось. — Уверяю вас, ветер меняется, и королева уже сожалеет о своей холодности к вам, которую она демонстрировала последние годы. Для вас, конечно, не новость, что она «положила глаз» на одного красивого мужчину, и в этом никто не сомневается. Достаточно взглянуть на кислую физиономию короля! Уитворт, Лорсет, де Ферзен...

Луи де Роган, который ещё не утратил до конца мужского достоинства, резко оборвал её.

   — Помолчите! Я запрещаю вам говорить столь развязно о её величестве. Что вы ещё хотели мне сказать?

Жанна уставилась на него, сбитая с толку. Но быстро взяла себя в руки, как и подобает ловкой авантюристке, и продолжила:

   — Я знаю одно, ваше высочество, и знаю из очень надёжного источника, что настало время для вас вернуть себе расположение королевы. Но если вы упустите этот шанс, второго такого не будет. Куй железо, пока горячо! — как говорится в пословице.

   — Да, понятно, но как вы себе это представляете? Вы мне говорили об этом и прежде, и что из этого вышло? Пожалуйста, будьте точнее, мой друг. Позволю себе маленькое замечание. Я слышал, что вы любите похвастаться, что для вас якобы открыты все будуары Версаля, но мне, честно говоря, что-то не верится, что у вас есть доступ к тем лицам, которые могут влиять на то или иное мнение королевы.

Она залилась серебристым смехом, и игриво потрепала кардинала двумя пальчиками по щеке.

   — Ах, какой вы глупый, ваше высочество! Неужели все мужчины столь же невинны, как вы? Разве вы не знаете, что в будуарах узнаешь гораздо больше правды, чем в зале, где заседает совет, особенно о том, что у королевы на уме. Она ничего не говорит ни государственным мужам, ни самому королю, но всегда делится со своими близкими подругами, принцессой де Ламбаль и герцогиней де Полиньяк. В руках вашей покорной служанки ключ ко всему.

Он в изумлении посмотрел на неё. Кто может понять этих женщин? Да, на самом деле, они могли знать, что на уме у королевы. И если действительно эта пройдоха вхожа в будуары знатных светских дам, то ей могли быть известны намерения Марии-Антуанетты. Ну а если это на самом деле так? Тогда ему придётся изменить своё отношение к графине де Ламотт-Валуа и к тому, что она ему сообщает.

Она бросила на него внимательный взгляд.

   — Ах, как я понимаю вас! Жестокие превратности моей судьбы оправдывают сомнения, которые могут возникнуть даже у моих самых близких друзей. Тем не менее мне, несчастной женщине, ясно как день, что ветер меняет направление, и я уже чувствую первые тёплые лучи благосклонности королевы. Она узнала, что я получаю крошечную пенсию как представительница рода Валуа, и пожалела меня. Ещё бы! Женщина королевских кровей оказалась в такой нищете. Конечно, на неё постоянно клевещут, но у неё доброе сердце! А я не буду врываться в будуары других, ваше высочество. Другие будут врываться ко мне, в мой будуар!

Она гордо вскинула голову, и в эту минуту действительно была похожа на Валуа.

   — Я, конечно, понимаю колебания моего друга и готова доказать свою искренность даже ценой сурового испытания. Ступайте к графу Калиостро, к этому чудесному провидцу и магу. Вы ему, насколько я знаю, безгранично доверяете, как и я сама. Пусть поглядит в волшебный кристалл и скажет вам, чем я занималась последнее время и чем займусь в будущем.

Кто мог сомневаться в том, что скажет Калиостро?

Вся французская знать сходила с ума от его таинственных знаков и чудес. Предсказания, гороскопы, пророчества Калиостро передавались из уст в уста, и лишь очень отчаянный и дерзкий человек мог бросить ему вызов, выразив сомнение в реальности его слов. Ходили слухи, что сама королева была не прочь у него проконсультироваться, если бы только это позволило её высокое положение, а вот её две сестры уже побывали на приёме у Калиостро и были поражены его откровениями. Что же касается кардинала, то он был поистине рабом Калиостро. Они часто говорили с ним об алхимии, о возможности возродить сильно поредевшие богатства дома Роганов с помощью превращения неблагородных металлов в золото. Князь Церкви принимал на веру всё, что говорил ему князь магического мира.

Такой поворот в беседе вызвал у кардинала повышенный интерес. Теперь он смотрел на свою собеседницу иначе.

— Друг мой, я не собираюсь бросать тень на вашу правдивость и честность, для этого у меня не было никаких оснований. Само собой разумеется, я дорожу мнением графа Калиостро, особенно сейчас, когда я переживаю серьёзный душевный кризис. Должен вам сообщить, что он предсказал: в этом году в моей судьбе произойдут большие перемены, это удалось ему выяснить по расположению главных планет. Правда, я особенно не прислушивался к его словам, ибо не ощутил никаких изменений в своих делах, да, честно говоря, на них и не рассчитываю. Но если вы правы...

Она с восторгом захлопала в ладоши, и в комнате вновь зазвенел её серебристый смех.

   — Какая радость! Я причастилась к тайнам пророка. Я предсказала перемены, и он их тоже предсказал. Едем к нему завтра же, попросим его посмотреть для нас в магический кристалл. Он может подсказать, как мне самой заняться пророчеством. Я просто умоляю вас поехать к нему. Тогда всё станет ясно, всё окажется на своих местах. Такой человек, как он, не может заблуждаться! Такого человека ещё не было на земле! Вы ведь в этом уверены, не так ли?

Кардинал согласно кивнул. Его мнение о «пророке» не отличалось от мнения всех парижан. Калиостро завоевал парижскую публику, поймал её на любви ко всему чудесному. Каждое слово, слетавшее с его уст, считалось священным, почти евангелическим.

Жанна не могла сделать лучшего предложения.

Де Роган вызвал секретаря и передал ему записку для Калиостро. В ней он просил о встрече на следующий день вечером. Слуга не уходил, переминаясь у порога.

   — Монсеньор, — сказал он. — Один месье умоляет принять его. Он говорит, что отнимет у вас не больше десяти минут, если только вы соблаговолите его принять. Это месье Бёмер, придворный ювелир.

Услыхав это имя, де Роган скривился. Он хотел было уже отказать, но вдруг заметил, как оживилось лицо графини де Ламотт.

   — Я видела его вчера в Версале, — тихо сказала она. — Он говорил с королевой по поводу бриллиантового ожерелья. Пусть придёт, ваше высочество. Может, он нам пригодится.

   — Откуда вам известно, о чём он говорил с королевой? удивился кардинал.

   — Сорока на хвосте принесла, — рассмеялась Жанна.

   — Приведите его сюда! — распорядился кардинал.

Слуга ушёл.

   — Ах, монсеньор, это моя тайна, и она имеет прямое отношение к тому, о чём мы с вами только что беседовали. Теперь-то вы поверите, что у меня есть хорошо осведомленные друзья! Я говорю серьёзно. Но даже если он пришёл к вам по какому-то другому поводу, постарайтесь разузнать у него, что происходило вчера во дворце во время его встречи с королевой. Это может иметь важное значение для наших интересов. Я спрячусь вон там. Я могу послушать, вы не против?

Кардинал кивнул.

Она открыла знакомую потайную дверцу и быстро, как мышка, шмыгнула внутрь, оставив за собой слабый запах духов. Но Бёмер не обратил внимания на такой пустяк. Ювелир был убит горем и теперь ничего не чувствовал.

   — По-моему, вы больны, Бёмер, — поразился принц. — На вас лица нет. Присаживайтесь!

   — Монсеньор, не стану вас беспокоить своими делами. Я пришёл по поводу тех чёрных жемчужин, которые вы мне заказали. Вот они! Хочу выслушать ваши пожелания в отношении предстоящей ювелирной работы.

Из небольшой коробочки он вытащил три со вкусом подобранные чёрные жемчужины и положил их на столик. Но кардинал больше глядел на ювелира, чем на его товар.

   — Они превосходны, в этом нет сомнения, — сказал он, — и если сойдёмся в цене... Вы ведь никогда не были вымогателем. Будьте со мной откровенны, что случилось? Может, я смогу вам помочь? Вы не больны?

Ювелир попытался улыбнуться, но улыбки не получилось, он даже всхлипнул.

   — Думаю, эти чёрные жемчужины следует окружить маленькими бриллиантиками, и я готов всё сделать за такие же деньги, как и за кольцо с белыми жемчужинами, которое вы мне заказали раньше. Если вас это устраивает, то позвольте мне удалиться.

   — Да, меня это вполне устраивает. Но не устраивает другое. Почему мой старый друг и верный слуга хочет удалиться, не рассказав о том, что его беспокоит? Может, мне удастся помочь.

Это были первые утешительные слова, которые услышал за последние два дня несчастный Бёмер. Бассанж, узнав печальную весть, впал в такой гнев, о котором лучше и не вспоминать. Началась дикая ссора, и партнёр довёл Бёмера до слёз. Он понимал, что ему грозит — пугающая нищета.

Кардинал поднялся и подошёл к буфету. Открыв дверцы, он вытащил оттуда бутылку токайского вина, два бокала венецианского стекла с позолотой и налил их до самых краёв. Поднимая свой бокал, он предложил Бёмеру последовать его примеру.

   — Видите, я вам прислуживаю, ибо мне больно глядеть на то, как вы страдаете. Выпейте вина, успокойтесь и расскажите мне обо всём как духовнику.

Вкусное вино потекло по жилам ювелира, согревая тело. И он неожиданно выложил всю историю, подробно, не утаивая ни единого слова, рассказал о своей встрече с королевской четой, помогая себе выразительными жестами. Но это, конечно, была несколько искажённая картина — которую видел он.

   — Её величество так хотела получить это ожерелье, так хотела. Какая женщина в состоянии отказаться от него? Не могу вам сказать, о чём они говорили с его величеством, но я убеждён, помешало лишь её обострённое чувство гражданского долга. Но если найти какой-то выход... Ах, если бы его найти!

   — Вы думаете, она взяла бы ожерелье? — тихо спросил кардинал: нужно всё как следует обдумать.

   — Я не думаю, монсеньор, я знаю, знаю наверное. Я предложил разные варианты. Пусть королева возьмёт ожерелье и будет выплачивать за него частями, отдельными взносами. Для чего ей сразу же его надевать? Можно пока где-нибудь спрятать, пусть полежит. Но ей не понравилось моё предложение. Ума не приложу, почему. Может, она не хотела огорчать его величество? Что касается меня самого, то я попал в такие тиски, из которых меня может освободить только тот, кто избавит меня от этой непосильной ноши — бриллиантов. Только в этом моё спасение! Если бы только уговорить её величество подписать нужные бумаги! Но для чего я вам всё рассказываю?! Всё это бесполезно. Я пойду. Никогда не забуду вашего сочувствия.

Вскоре ювелир ушёл. В его рассказе о своей аудиенции у королевской четы было множество интересных подробностей, и жадная до пикантных новостей внимательная слушательница в соседней комнате сразу смекнула, какую пользу можно из этого извлечь. Перед ней открывалось широкое поле деятельности для восхитительных интриг, равных которым ещё никогда не было. Нужно только всё обдумать, посоветоваться с мужем. А пока — молчок, молчок!

Когда дверь за Бёмером затворилась, Жанна неслышно выпорхнула из тайника и опустилась на колени перед кардиналом, подняв на него глаза. Он ещё никогда не видел такого серьёзного выражения её красивого смуглого лица.

   — Я всё слышала, ваше высочество! А теперь сказу вам, что сегодня слышала в Версале. Прежде я не осмеливалась. Так вот, он прав. Королева безумно желает получить это дивное ожерелье. Всем известна её страсть к драгоценным камушкам. И она наверняка сделает для того человека, который подарит ей его, всё, что он пожелает. Я доверяю вам, ваше высочество. Умоляю вас, никому ни слова. Это — правда. Разве я об этом не говорила вам до прихода сюда Бёмера? Счастье улыбается вам. Не позволяйте ему проскочить мимо! Весь мир, больше, чем мир, окажется у ваших ног.

Перегнувшись через подлокотник кресла, она начала, что-то быстро нашёптывать ему на ухо. Он внимательно слушал, и лицо его постепенно озарялось радостной надеждой.

Наконец кардинал поднялся, вытянул руки и с явным облегчением потянулся. Он не вымолвил пока ни слова, но Жанна была уверена, что кардинал слушал её, не пропустив ни единой мелочи.

   — Завтра едем к Калиостро! — решительно сказал он.

Граф Алессандро Калиостро, «Великий кофта» (это означало либо основатель, либо возродитель утраченного египетского масонства), приписывал себе необычайные способности, в том числе и умение общаться со сверхъестественными силами. Никто толком не знал, откуда он явился, но у его магического искусства было гораздо больше поклонников, чем преданных сторонников у короля Людовика XVI. Доверие к королевской власти, любовь к нему, уважение к его авторитету в это время достигли самой низкой отметки.

Весь Париж был без ума от Калиостро, все просто бредили им. Самые известные люди наперебой повторяли его пророчества, его откровения, сильно преувеличивая при этом творимые им чудеса, разжигая друг в друге веру в его всемогущество, превращая графа в полубога.

Но более всего его громадное влияние в обществе подтверждалось теми баснословными суммами денег, которые ему платили. Люди многому не доверяли, но свято верили в могущество своих денег и щедро швыряли их к ногам чудотворца. Хотя многие, конечно, это делали в надежде таким образом увеличить свой собственный доход и восполнить потерю вдвое.

Кардинал полностью доверял Калиостро. Жанна де Ламотт-Валуа обратилась за помощью к этой священной для него личности. С чувством благоговения и тревожного ожидания подъехал он вечером следующего дня к дому «Великого кофта» в обычной неприметной карете, которой пользовался в подобных случаях. Рядом с кардиналом сидела Жанна в маске. Но все эти предосторожности были лишними: было темно, и в этот поздний час никто их не мог увидеть и узнать.

— Да, нам предстоит серьёзное испытание, ибо вы не поставили в известность нашего друга о том, какое у нас к нему дело, ваше высочество, — мягко сказала графиня. — Может быть, вам тоже следовало надеть маску. Правда, я всё равно моментально узнаю вас по аристократической походке, стоит вам только появиться на пороге комнаты. Родовитость не спрячешь. Кровь Валуа, как и кровь де Роганов, оставляет свой отпечаток и в жизни, и после смерти.

Его преосвященство вежливо согласился. Ещё пару дней назад подобное упоминание о крови Валуа заставило бы его громко расхохотаться, но сегодня всё кардинальным образом изменилось. Сегодня эта бойкая представительница семейства Валуа помогала ему вернуть его высокое положение и прежнее состояние.

Они осторожно взошли по ступеням крыльца. У двери Жанна со вздохом облегчения сняла с лица маску. Вот она, та жизнь, о которой она мечтала! Она уже видела себя разъезжающей в роскошной золочёной карете рядом с пэрами, холодными, как мрамор, для всех других, кроме неё, Жанны.

Ах, какая бы из неё вышла Помпадур, если бы только Бог проявил к ней свой интерес! Сказочные по красоте бриллианты сияли бы у неё в волосах, сногсшибательные туалеты от портнихи самой королевы мадемуазель Бертен украшали бы её элегантную фигурку. (Она почитала эту мастерицу, наверное, больше, чем Калиостро).

Жанна с такой лёгкостью вбежала по лестнице, как будто бывала в этом доме чуть ли не ежедневно. Его преосвященство медленно шествовал за ней, чувствуя, как у него дрожат руки перед столь ответственной встречей со знаменитым оракулом.

   — Мадам, попрошу вас не торопиться. Мы должны явиться перед очами великого мага совершенно спокойными, без всякого волнения. Какой смысл бежать по лестнице сломя голову?

   — Да, да, вы, как всегда, правы, — прошептала его конфидентка, сбавив шаг. — По правде говоря, ваше высочество, я очень хочу поскорее узнать великую весть, которая нас ждёт впереди. И мне кажется, что крылья выросли у меня не только за спиной, но и на ногах. Прошу меня простить, но я знаю, что говорю. Пока вам всё известно только с моих слов. И до тех пор, покуда вы сами всего не узнаете, наше внутреннее состояние не будет одинаково.

Её замечание слегка успокоило принца. Они преодолели второй лестничный пролёт и теперь стояли у большой двери, за которой их ожидало множество немыслимых тайн.

Сам кардинал не раз встречался с Калиостро в повседневной жизни, на него всегда производило сильнейшее впечатление, когда тот священнодействовал в длинной мантии, пытаясь проникнуть в таинственные высшие сферы. Сейчас сердце его дрожало, как осиновый лист на холодном ветру.

Издалека доносилась чарующая музыка, слабые восхитительные запахи проникали через невидимые щели. К этому величайшему на земле человеку нельзя было стучать. Это строго-настрого запрещалось. Непосвящённый обычно молча стоял перед дверью, покуда «Великий кофта» каким-то таинственным образом не чувствовал его присутствия и затем...

Невидимые слуги бесшумно отворили дверь. Перед ними зияла тёмная пустота, слабо освещённая двумя дрожащими звёздами, которые, казалось, были очень далеко и высоко. Больше ничего не было видно, лишь слышались приглушённые музыкальные аккорды да чувствовался тяжёлый запах неизвестного фимиама. Почему-то эти благовония оказывали на мозг точно такое воздействие, как и алкоголь, и это тоже было тайной. Прошло совсем немного времени, но кардинал почувствовал себя так, словно он выпил подряд несколько стаканов токая. Ему казалось, что пол уходит из-под ног, и он схватил холодную твёрдую руку своей компаньонки.

— Здесь нельзя останавливаться, это очень опасно, — прошептала она ему на ухо. — Вы же знаете, какие здесь правила. Это место называется «Вход испытаний». Пропустите меня вперёд. Вы волнуетесь, ничего удивительного. Тем не менее идите вперёд, не бойтесь! Только у злых людей есть основания для опасений.

Они пошли дальше твёрдым шагом, насколько позволяло кардиналу головокружение. Прошли через другую дверь, которую определили только по пространству между двумя шторами. Там остановились, почувствовав на лицах чьё-то холодное дыхание, и услышали вдалеке голос, который произносил: «Благодаря этому дыханию в ваших сердцах зародится и прорастёт та Истина, которой мы обладаем. Она укрепит вас, и вы сможете получить наши бессмертные и сокровенные знания во имя святых Гелиоса, Мене, Тетраграмматона».

Когда голос произнёс два последних слова, далёкие и высокие звёзды побледнели и стали медленно пропадать, излучая розоватый свет, всё сильнее проникавший из неведомых высот в пространство перед стоящими. Вдруг перед глазами предстала странная картина.

Они стояли в просторном зале, похожем на восьмиугольник, необозримой высоты. Потолок терялся в темноте, стены и пол были задрапированы чёрной тканью с изображением языков пламени и змей. И в центре этой тёмной бездны стояла маленькая, ослепительно белая кушетка, на которой либо спала, либо лежала мёртвая девочка. «Великий кофта», погруженный в глубокую медитацию, сидел рядом с ней у небольшого столика, положив руку на раскрытую книгу. На нём были белые одежды, а его локоть служил подставкой для стеклянного шара, который находился под углом вращения Земли вокруг Солнца. Две эти фигуры — одна будто мёртвая, а вторая глубоко погруженная в свои мысли, — казалось, излучали свет. Оба посетителя терпеливо ждали, когда «Великий кофта» соблаговолит обратить на них внимание, а он поворачивал одну страницу за другой и потом, положив между страницами деревянную закладку, защёлкнул большие застёжки и поднял голову.

   — Вы, ищущие истину, — начал он своим завораживающим голосом, который, словно органной музыкой, заполнил весь зал, — добро пожаловать! Что может быть дороже для Истины, как не её частица в ваших сердцах? Вот здесь лежит немой оракул, и он ответит на все ваши вопросы, покончит со всеми сомнениями. Его дух сейчас скитается в мире светящимся ярким светом Истины. Почтительно стойте перед её бессмертным Присутствием и говорите, что вам угодно!

Кардинал был настолько подавлен и смущён всем, что увидел и услышал, что не мог ни вспомнить свой вопрос, ни его сформулировать... Девочка-оракул лежала тихо, неподвижно, как мраморное изваяние, её глаза с чёрными ресницами были плотно закрыты, а щёки бледны.

   — Давайте вы первая, — торопливо прошептал кардинал своей спутнице, тихонько подталкивая её вперёд.

С большим почтением Жанна опустилась на колени, у самой кушетки, и заговорила дрожащим голосом:

   — Священный Господин утренней Звезды, так как я не смею напрямую обращаться к самой Чистоте, умоляю тебя стать моим посредником. Пусть она через тебя передаст мне: унесётся ли прочь облако несчастья, которое омрачало мою жизнь, и не засияет ли наконец над моей головой солнце?

Мёртвая тишина продолжалась с минуту. Потом «Великий кофта» подвинул к себе «подставку» — локоть с кристаллом — и стал внимательно вглядываться в его тёмную глубину. Девочка на кушетке по-прежнему лежала абсолютно неподвижно. Губы её были плотно сжаты. Вдруг раздался чистый, звонкий, девичий голосок, словно песня коноплянки на заре.

   — Туча улетит прочь. Улетит! Вижу в кристалле, который символизирует наш мятущийся мир, женщину, которой оказывают почести, как того заслуживают самые великие из всех. Их она удостаивается тайно. Но наступит день — он уже близок, — когда открыто, перед взором всех она станет известна как друг королей.

В наступившей тишине, казалось, сам воздух дрожал от одержанного Жанной триумфа. На какое-то мгновение она лишилась дара речи. Всё ещё стоя на коленях, уже не шёпотом, чуть громче, задала Жанна следующий вопрос:

   — А каким образом свершится чудо ради той, которая может предложить только своё смирение и веру?

Снова послышался мелодичный голос:

   — В кристалле я вижу деяние, похожее на самопожертвование, и оно связано с великой опасностью и ужасным недопониманием. Я чувствую благодарность великой личности. А большего сказать не могу.

Снова наступила тишина. «Великий кофта» сидел, погруженный, как и прежде, в свои мысли, упорно разглядывая кристалл. Наконец, подняв глаза, он сделал жест в сторону Луи де Рогана, который тут же упал перед ним на колени рядом с графиней.

   — Вопрошай же! — послышался девичий голос.

Запинаясь, де Роган кое-как промямлил свои вопросы:

   — Меня тоже минует чёрное облако? Каково моё будущее?

Звонкий голосок зазвучал вновь:

   — Успех, честь, слава. Мужественный поступок, самопожертвование. Высочайшая милость. И — любовь.

Кровь застучала у него в висках, словно бешеная. Он чуть не задохнулся и не сразу смог говорить. Наконец кардинал пришёл в себя.

   — Величайший, просвети меня. Что мне делать? Откуда я узнаю, как мне поступать?

   — Принимай наставника, посланного тебе, иди вперёд, будь уверенным в себе. Ничего не бойся. Успех вполне достижим. Добейся его и радуйся!

Снова наступила продолжительная тишина. Минуты стремительно летели.

Кардинал хотел было задать ещё вопросы, но мозг больше ему не повиновался. Пары неизвестного фимиама переполняли его, вызывали болезненные ощущения. Он вдруг качнулся в сторону и упал на пол, потеряв сознание.

Калиостро отложил в сторону магический кристалл и опустился рядом. Лежавшая на кушетке девочка вскочила, ужас исказил её красивое лицо. Не дай бог кардинал умрёт, и здесь обнаружат его тело.

«Великий кофта» схватил графин с водой и плеснул на лицо кардинала, Жанна поднесла к его носу флакончик с уксусом. Оракул-девочка растирала ему руки.

   — Всё из-за этого фимиама! В нём слишком много наркотика для такого человека, как он. Я была уверена, что рано или поздно что-нибудь случится. Сколько раз я вам об этом говорила. Мария, убирайся отсюда! Он может прийти в любую минуту, открыть глаза, и тогда нам всем конец!

Жанна изо всех сил размахивала веером над бледным лицом кардинала. Его веки вдруг задёргались. Девочка быстро заняла своё место на кушетке. «Великий кофта» принял прежнюю позу рядом с волшебным кристаллом. Мизансцена была восстановлена. Мадам де Ламотт-Валуа стояла на коленях возле де Рогана, сильно озабоченная состоянием своего друга.

   — Что произошло? — едва шевеля губами, произнёс он. — Я лишился чувств? Что произошло?

   — Произошло чудо! Голубка предупредила вас, просила принять руководство наставника, чудодейственно посланного вам...

   — Да, я это слышал. И что дальше?

   — Вы закричали, что видите лучезарный свет, корону, женщину, и потом лишились чувств, по-видимому, от избытка радости. Скажите мне, если только можете... Но только не здесь. Нельзя ничем нарушать священной атмосферы. Это святотатство.

Он с трудом поднялся на ноги. Сознание вернулось к нему. Пары фимиама разогнал ветерок, подувший с невидимых высот.

Девочка по-прежнему лежала на кушетке, словно мёртвая. «Великий кофта» с величественным видом приблизился к кардиналу.

   — Монсеньор! — сказал он самым серьёзным тоном. — Я убедился, что Великие неземные силы предсказали вам славную судьбу. Мне нечего добавить к тому, о чём через меня говорила Голубка. Следуйте своим путём. Ничего не бойтесь. И когда над вашей головой засияет солнце, я попрошу только об одном вознаграждении. Придите ко мне и подтвердите, что моё учение стало для вас факелом, осветившим ваш жизненный путь.

Де Роган поклонился с таким почтением, словно перед ним стоял сам король. Розоватый свет начал блекнуть, и окружающие предметы становились всё менее отчётливыми. Жанна взяла его под руку, и они пошли к двери. Две дрожащие звезды немедленно вновь появились высоко на невидимом небосклоне.

Только в карете сообщники осмелились вновь заговорить. Кардинал чувствовал себя превосходно, как и прежде.

   — Кажется, само провидение послало мне вчера этого Бёмера. Пока, правда, не всё ещё ясно до конца, но туман постепенно рассеивается. Теперь нам с вами нужно взглянуть на это ожерелье. Но мне необходимо подтверждение того, что оно понравилось её величеству и что она хотела бы его получить. Иначе я не сделаю ни шага. Ныне каждый такой шаг связан с большим риском. Трудно даже себе представить...

   — Я тоже не собираюсь рисковать, ваше высочество. Если даже вы осторожничаете, то что говорить о несчастной Ламотт-Валуа? Нет, если её величество хочет, чтобы ей служили верой и правдой, то она должна играть с нами в открытую. Если она признается, чего она хочет, каковы её желания, тогда, может рассчитывать на нашу преданность до гробовой доски.

   — До гробовой доски! — эхом откликнулся кардинал. — Всё должно исходить только от неё, — торжественным тоном добавил он. — Но прежде мне нужно увидеть бриллиантовое ожерелье, выяснить, какую цену он назначил, какова будет система оплаты... Вы этим потом займётесь. И не забывайте: я не даю никаких твёрдых обязательств. Я рассматриваю всё это дело только как анализ разных возможностей, что ни к чему меня не обязывает. Пока я располагаю лишь утверждением Бёмера и вашим, мадам, о том, что королева страстно желает получить это ожерелье, больше ничего.

   — Со своей стороны я могу обещать вам только полную правду по этому делу и абсолютную преданность вашим интересам. При этом нельзя ни на миг скомпрометировать королеву. Ах, как всё это сложно! Несмотря на божественное поощрение, мужество мне изменяет, и я даже не знаю, смогу ли продолжать.

   — Не стоит отчаиваться, — сказал кардинал, пожимая её руку. — Не теряйте уверенности, сейчас, этого нельзя себе позволить. Но вы, несмотря на все ваши таланты, женщина, и разрешите мне вас предостеречь. Это дело требует сохранения строжайшей тайны. Ни слова, ни одной живой душе. Можно ли вам доверять до гробовой доски? Говорите честно, не бойтесь.

Короткий ответ «можно», простой и серьёзный, произвёл на кардинала гораздо более сильное впечатление, чем все клятвы. Да, конфидентка королевы никогда не выдаст секрета, ибо тогда рухнут её собственные надежды. Более того, Бастилия всё ещё существует, и туда очень легко могут угодить все, кто так или иначе наносит оскорбление королевской власти.

   — Если вы намерены доверять мне лишь из-за страха понести наказание, то лучше не доверять вовсе, — прошу извинить меня за резкость. Прежде чем мы расстанемся, вернёмся к тому, о чём я говорила вам вчера. Я бы не стала сейчас снова заводить об этом разговор. Но в будущем могут возникнуть некоторые осложнения. Когда в последний раз я виделась с королевой, она так трогательно жаловалась, что не в силах изменить своего ужасного финансового положения. Вы, конечно, знаете, как незначителен её личный доход. Чуть больше 300 000 ливров в год.

Де Роган не знал, но на всякий случай с сожалением кивнул головой.

   — Можете ли вы себе представить более бедственное положение самой щедрой из всех французских королев? — воскликнула Жанна. — От этих её слов у меня на глазах навернулись слёзы. У матери одного её офицера большая семья, и она не в состоянии помочь этой несчастной женщине, так как её кошелёк пуст. Нужно ли вам говорить, что я думаю об этом?

   — Что вы, мой добрый ангел, ничего не нужно разъяснять. Я и сам догадываюсь. Всё, чем располагаю я, к её услугам. Отнесите деньги несчастной матери и передайте королеве, что моё сердце обливается кровью из-за неё. Остальное — потом.

   — Ах, какое у вас благородное сердце! — Жанна опустила золотые монеты в свою сумочку. — Она узнает об этом. Какой контраст с этим жадюгой Бретайлем, королевским министром двора. Вы покажете себя во всём блеске, особенно тогда, когда окажетесь с ней лицом к лицу, ибо ваша щедрость даст ей возможность осыпать вас милостями, о которых может только мечтать благородное сердце. Королева сказала... — но нет, и ещё раз нет! По-моему, я становлюсь слишком болтливой. Не искушайте меня. Я бы не позволила себе раскрыть рта, если бы только не чудо, которое сегодня произошло у нас на глазах.

Напрасно он умолял её открыться. Жанна только смеялась в ответ. Эта дерзкая, красивая женщина поддразнивала его, всё выше возносила его самые смелые надежды, называла себя его сказочной феей. Когда часы пробили двенадцать, Ламотт, сделав глубокий реверанс, исчезла.

Они расстались лучшими друзьями и близкими сообщниками.

Но было кое-что, о чём добрая фея Ламотт предпочла не сообщать кардиналу. Ну для чего рассказывать о том, что эта Голубка-пифия[1] — её племянница? Этот факт, само собой, не мог повлиять на святость предсказаний. Для чего рассказывать о том, что её день не закончился в ту минуту, когда она вышла из кареты у входа в маленький домик, в котором жила в Париже. Зачем вызывать подозрения? Зачем сообщать о том, что владельцем этого домика был один её старый поклонник по имени Рето де Вилетт, который всегда ей раньше давал советы в важных делах и, конечно, никогда не откажется от помощи во всех новых серьёзных начинаниях.

В конце концов, может ли бедная и несчастная женщина так рисковать? Делать карьеру такого человека, как кардинал де Роган? Нет, в этом ей нужна надёжная поддержка, и она у неё будет.

Над Парижем начинался дождливый рассвет, когда Жанна де Ламотт-Валуа закончила продолжительную и весьма интересную беседу с месье де Вилеттом. Ей всё-таки удалось убедить его, что новое предприятие не опасно для человека с холодной головой и крепкими нервами.

Растаявшая в дневном свете ночь объединила в довольно странную компанию кардинала де Рогана, дворянина Рето де Вилетта и графиню Жанну Дамотт-Валуа.

Тем временем Бёмер впадал всё в большее отчаяние. Поначалу у него ещё была надежда, он рассчитывал на кардинала, но время шло, никаких вестей не поступало и с каждым днём надежда ослабевала. Бассанж не появлялся. От нервного расстройства он слег в постель, но даже это не заставило его молчать. Он ругал на все корки Бёмера, осыпал его оскорблениями и страшными проклятиями за немилосердный удар, который нанесла им судьба. Бёмер же безвылазно сидел в задней комнате своей мастерской, грыз ногти и предавался мрачным размышлениям. Далёкие грозовые раскаты приближающейся революции распугали всех его клиентов, и порой за несколько дней не было ни одного посетителя. Хотя его положение не было совсем уж безнадёжным, сейчас он всё видел в чёрном свете и не верил, что солнце по-прежнему ярко светит. Нет, нужно расстаться со всеми надеждами. Иногда, правда, ему казалось, что ещё не всё потеряно и можно что-то спасти, стоит только ещё раз поговорить с королевой. С теми, кто служил ей верой и правдой, она всегда была доброй, отзывчивой, и если она осознает, в каком ужасном положении он, Бёмер, оказался, то наверняка придёт ему на помощь. Но если он ничего не будет предпринимать, откуда ей узнать об этом? Под лежачий камень вода не течёт. Разве такие великие люди, как Мария-Антуанетта, понимают, что такое банкротство, что такое жизнь, лежащая в руинах?

Бёмер, конечно, мог легко получить новую аудиенцию. Королева прислала ему несколько драгоценных камней для починки, а положение придворного ювелира давало ему право свободного доступа во дворец. Через несколько дней, когда он почувствовал себя лучше, то попросил о встрече в Версале. Бёмер получил разрешение: по-видимому, королева уже забыла о бриллиантовом ожерелье, как о неприятном эпизоде. Всё уже теперь было в прошлом.

Итак, ювелир вновь стоял перед дверью её кабинета. Дама, объявившая о его приходе, удалилась, полагая, что королева слышала имя посетителя. Бёмер ждал, когда фрейлина пригласит его войти. Это была мадам Кампан, получившая известность благодаря своим «мемуарам», в которых она описала все важные события этого периода французской истории. Приятная, милая женщина с бледным лицом, мягкими каштановыми волосами и сверкающими глазами, она, смеясь, слушала какую-то историю, которую ей рассказывала королева. Бёмер отчётливо слышал каждое слово. Маленькая принцесса сидела рядом с матерью за вышивкой.

— Как жаль, мадам, — говорила королева, — что вас не было здесь сегодня утром, когда я примеряла чудесный головной убор, который изобрела для меня мадемуазель Бертен. Даже короны не идут с ним ни в какое сравнение, он просто великолепен! Когда я пошла укладывать волосы, то с удивлением увидела, что мой парикмахер Шабо принёс с собой лесенку. — Боже мой! — воскликнула я в изумлении, — а это для чего? — Он вежливо поклонился. — Мадемуазель Бертен поместила все украшения на такой высоте, что я при своём далеко не гигантском росте не смогу до них дотянуться. Надеюсь, ваше величество позволит? — И он, стоя на лесенке, возложил этот головной убор мне на причёску. Все мои фрейлины просто давились от смеха. Глупо, правда? Но мне кажется, что он мне идёт.

   — Он просто восхитителен, ваше величество, — воскликнула её собеседница, не кривя душой. У королевы была внешность, позволявшая ей носить такие наряды, которые другие не осмелились бы надеть на себя. А её модистка, отлично зная о стремлении королевы в женской компании быть выше других, изобретала для неё немыслимо высокие головные уборы.

Был поздний вечер, и Мария-Антуанетта уже оделась для приёма. На ней было роскошное платье из индийской золотистой ткани с фижмами, которое переливалось различными оттенками — от светло-золотистого до оранжевого. На груди в глубоком вырезе в обрамлении брюссельских кружев поблескивали бриллианты, а напудренные волосы были собраны в замысловатую причёску, украшенную живыми розочками, страусиными перьями и петельками, усыпанными крошечными бриллиантиками.

Бёмер, прислушиваясь к беззаботной болтовне, всё больше расстраивался. Нет, он не в силах больше этого выносить. Почему все могут смеяться, чему-то радоваться, когда такие честные люди, как он, стоят на краю пропасти? Почему эта царственная женщина улыбается, если он, Бёмер, так страдает?

Бёмер кашлянул. Мария-Антуанетта, обернувшись, увидела его в раскрытой двери. Улыбка тут же пропала, она вновь стала Её Величеством. Мадам Кампан ввела Бёмера в кабинет. Старик низко поклонился.

   — Рада видеть вас в добром здравии, месье. — Мадам Кампан слышала, что вам сейчас очень тяжело, и это известие сильно опечалило нас с королём. Мы считаем вас своим верным слугой. Вы принесли мой изумрудный браслет?

   — Надеюсь, ваше величество, что моя работа придётся вам по вкусу и вы её одобрите.

С этими словами он положил на стол браслет. Королева внимательно осмотрела дорогую вещицу, показала мадам Кампан изумруды, в один из которых был вставлен миниатюрный портрет её сына, маленького дофина. Взгляд королевы смягчился, и на лице появилось трогательное выражение, сразу вселившее храбрость в несчастного старика.

   — Ваше величество, я снова умоляю вас выслушать меня, спасите от гибели отчаявшегося человека. Вам это ничего не стоит. Купите у меня моё бриллиантовое ожерелье. После нашей последней встречи я через своих людей предлагал его их величествам: королю и королеве двух Сицилий, надеясь, что эта блистательная чета, славящаяся своей роскошью и великолепием, приобретёт моё изделие. Но увы, они отказались. Я предлагал его ещё в нескольких местах, и тот же ответ. Нынешнее моё положение просто чудовищно. Партнёр стал мне заклятым врагом, кредиторы точат зубы. Не будет мне нигде пристанища ни на земле, ни на небесах, если вы только не выслушаете мои мольбы. Ах, ваше величество... — Бёмер умолк, он больше не мог выдавить из себя ни слова. Старик молча опустился на колени, воздев к небу руки.

Марии-Антуанетте захотелось с негодованием ответить что она запретила ему донимать её своими личными делами. Но природная доброта не позволила оттолкнуть старика. Поэтому сначала она попыталась его урезонить.

   — Встаньте, Бёмер. Ваши мольбы вызывают у меня боль, а вам ничего не принося. Для чего приписывать мне ваши беды? Вы, по-видимому, запамятовали, что все эти бриллианты вы собирали, надеясь получить прибыль для себя, и не спрашивали на то позволения ни у меня, ни у короля. Ожерелье предназначалось для мадам дю Барри. Почему же вы сейчас не предлагаете ей его купить? У неё есть средства, и мне кажется, это ожерелье больше к лицу ей, чем мне.

Но Бёмер не поднимался. Маленькая принцесса, широко раскрыв глаза, с интересом и удивлением наблюдала за необычной сценой.

   — Ваше величество, я предлагал, но она отказалась. Говорит, что у неё нет денег. Не осталось никого, кроме королевы Франции, которая может спасти одного из своих подданных от ужаса нищеты.

   — Месье, я велела вам подняться. Эти поклоны здесь неуместны — они могут лишь вызвать во мне гнев! Я не могу купить ваше ожерелье. В настоящее время это невозможно. К тому же мои шкатулки ломятся от дорогих украшений, а сколько у меня ещё отдельных крупных бриллиантов. Целые россыпи. Но чтобы доказать вам, что я сочувствую вашему несчастью, признаюсь: я ещё раз говорила об этом деле с королём. Я предложила ему, если он найдёт сумму приемлемой, приобрести ваше ожерелье для бракосочетаний наших девочек. Мы будет хранить его до этих торжественных дней. Сама я не намерена его надевать. Никогда! Но его величество ответил, что королевские дети Франции ещё слишком малы и ради них нельзя пойти на такие огромные траты. Ожерелье будет долгие годы лежать в футляре. В общем, он принял окончательное решение не в вашу пользу, месье. И давайте больше не будем об этом говорить.

Несчастный старик, ломая руки, заплакал.

   — Что скажу я, ваше величество. Для меня жизнь кончилась. Я не могу жить в нищете и позоре. Я брошусь в Сену, и все мои несчастья сразу уйдут. Больше я вас не потревожу. Одного слова вашего величества достаточно, чтобы спасти меня, но вы отказываетесь его произнести.

Маленькая принцесса, слегка напуганная этой сценой, слезла с высокого стула и спряталась за спиной матери. Мадам Кампан застыла, словно статуя, как того и требовал в таких случаях дворцовый этикет.

   — Нужно ли мне повторять, месье, что все эти слёзные мольбы наносят мне оскорбление. Честные люди не падают на колени, чтобы требовать милости. Если же вы собираетесь покончить с собой, то подобные угрозы не делают вам чести. Я считаю это безумием и снимаю с себя всякую ответственность. Вам лучше, чем кому-либо другому, было известно, что я не собираюсь увеличивать свою коллекцию драгоценностей. И я ничего не знала о том, что вы работаете над бриллиантовым ожерельем. Только после смерти Людовика XV я узнала, что оно предназначалось для мадам дю Барри. Кстати, есть выход из положения, о котором вы, по-видимому, забыли. Можно разобрать ожерелье и продать бриллианты поодиночке. У вас не возникнет никаких трудностей с их продажей. А эта безобразная сцена в присутствии моей маленькой дочери меня возмущает. Ступайте, месье, и больше в таком виде не появляйтесь! Ступайте!

Теперь Мария-Антуанетта на самом деле рассердилась и стала недоступной и величественной, как и подобает королеве, разговаривающей с торговцем.

Больше говорить было не о чем. Ювелир всё поставил на свою последнюю карту и проиграл. Он, ещё стоя перед ней на коленях, попросил у Марии-Антуанетты прощения, пообещал, что больше никогда не будет говорить с ней об этом деле, и почти выполз из кабинета...

Два дня спустя Бёмер сидел в своей комнате наверху, над мастерской, разглядывая ожерелье, лежавшее на атласной подушечке в футляре. Для него оно теперь стало средоточием зла. Но разве мог он его разобрать и тем самым погубить свой шедевр? В его глазах это ожерелье было неотъемлемой частью красоты королевы, всей королевской семьи Франции. Через много лет, когда на троне будет сидеть другая королева, может быть, даже прекраснее, чем Мария-Антуанетта, придворные и высокие гости будут в изумлении любоваться его изделием и благоговейно говорить:

«Знаете, вот это бриллиантовое ожерелье сделал один человек по имени Бёмер. Он был придворным ювелиром Людовика XVI. Теперь ювелирных дел мастера такого не делают...»

Бриллианты — бессмертные камни. Они должны прославлять его имя до тех пор, покуда своим блеском бросают вызов блеску звёзд. Но если их разъять — один засверкает в кольце жены рядового француза, другие — в подвесках какой-то ещё женщины. Нет, нет, тогда его имя навсегда будет забыто. Что же делать? Никакой надежды больше нет. Нужно стойко выдерживать удары судьбы. Может, пока прикинуть, сколько будет стоить каждый отдельный бриллиант на сегодняшнем вялом рынке. На самом деле — вялом. Англия занята войнами, а во Франции знать сама продаёт драгоценности, и никто их не покупает.

Бёмер сидел, предаваясь скорбным размышлениям, когда его слуга постучал в дверь.

   — Месье, какая-то дама желает видеть вас. Говорит, по неотложному делу.

   — Пусть подождёт пару минут. Потом проводи ко мне.

Слуга не уходил.

   — Она приехала в карете монсеньора кардинала де Рогана, видимо, дама знатная.

Бёмер быстро убрал со стола футляр с ожерельем и, подойдя к окну, бросил быстрый взгляд на карету, чтобы удостовериться, есть ли на ней гербы де Рогана. Да, они были и сияли золотом.

В комнату вошла молодая элегантная женщина, одетая по последней моде, по всем десяти строгим правилам. Всё как полагается — цвет лица, волосы, глаза, платье, плащ, чулки, туфли, перчатки, веер, украшения. Такие наряды носят женщины света, которые выезжают куда-нибудь по важным делам, например на встречу со своей модисткой или ювелиром.

Но у этой женщины была ещё одна особенность, которая не всегда соответствовала общепринятой моде. У неё было не только красивое, но ещё и умное лицо. Чувствовалось, что она знает свою силу и при этом лишена надменности Женщины из высшего света. Об этом можно было судить уже потому, как она вошла в комнату, но Бёмер был взволнован и поэтому ничего не заметил. Поклонившись, он предложил даме стул. Она легко опустилась на него и принялась внимательно всё оглядывать.

   — Месье, я приехала к вам по одному делу, весьма и весьма важному, и то, что я сейчас скажу, предназначается только для ваших ушей. Надеюсь, вам понятно? Мы здесь одни? Никто нас не подслушивает?

Бёмер заверил, что поблизости нет ни души. Он был ведущим ювелиром Парижа на протяжении десятков лет, и ему приходилось заключать множество весьма деликатных сделок с дамами как из высшего света, так и полусвета. Теперь, когда он внимательно изучил свою посетительницу, у него не осталось никаких сомнений в том, к какой «категории» она принадлежит. Явно к высшему свету, ибо дамы из полусвета не говорят с такой простотой, без всякой аффектации. Манеры, с этой точки зрения, были само совершенство.

Она грациозным жестом поманила ювелира к себе, указав на стул рядом. От первых же слов краска отхлынула от лица Бёмера: оно стало мертвенно-бледным.

— Месье, я слышала от самой королевы об отчаянии, которое охватило вас в связи с бриллиантовым ожерельем, и явилась к вам как гонец надежды.

Он в изумлении уставился на неё.

Неужели она одна из фрейлин королевы? Если так, то кто? Некоторые ему были знакомы. Он знал и имена старших фрейлин, таких как принцесса де Ламбаль, герцогиня де Полиньяк, конфидентка мадам Кампан. Но сколько у неё фрейлин, более низших по званию? Что означают слова: «От самой королевы»? Значит, она должна быть фрейлиной, очень близкой к королеве, имеющей к ней постоянный доступ? Но тогда почему она приехала в карете кардинала? Ведь ему вот уже несколько лет отказано в праве даже приближаться к королеве! Здесь есть какая-то тайна, разгадать которую ему не под силу. Бёмеру ничего не оставалось, как низко поклониться, пробормотать какие-то неразборчивые вежливые фразы и ждать, что она ему ещё скажет.

   — Я догадываюсь, о чём вы думаете в эту минуту, месье, и нахожу ваши мысли вполне резонными. Я, конечно, всё вам объясню, но вы должны унести мои слова с собой в могилу. Вы и сами всё поймёте, как только узнаете, о чём речь.

Не скрывая своего изумления, ювелир поклялся сохранить доверенную ему тайну. Дама продолжала:

   — Перед вами графиня де Ламотт-Валуа. Так как моё имя говорит само за себя и знакомо с детства каждому французу, в дальнейшем представлении нет смысла. Это семейство на протяжении истории Франции не раз сталкивалось с большими несчастьями, и о всех моих невзгодах удалось рассказать самой королеве. Не сочтите меня женщиной хвастливой, если я скажу вам, что между нами возникла трогательная дружба. Конечно, наше положение далеко не одинаково, но между нами и много общего — того, что сближает, что было свойственно взаимоотношениям Габсбургов и Валуа, поэтому она может позволить себе быть со мной более откровенной, чем с другими.

Бёмер лихорадочно думал. «Валуа! Любой француз не только знает, но обязан знать это имя. Но Ламотт? Что-то не припомню». Он промолчал, ещё раз низко поклонился и стал ждать развития событий.

   — Нужно ли говорить вам, месье, что королева была ужасно расстроена вашими несчастьями из-за этого бриллиантового ожерелья. Но сам этот факт не может заставить Марию-Антуанетту поступить вопреки её представлениям о королевской чести. Вы, конечно, первым готовы это признать, не так ли? И не забывайте, что всё я вам рассказываю по секрету.

Бёмер бурно согласился. Он пожирал её глазами, чувствуя, что у него пересохло в горле.

   — Буду с вами откровенна: её величество страстно желает получить это ожерелье. Я слышала это из её уст. Она не откровенничает с мадам Кампан, так как та не пользуется особым доверием. Её величество хочет знать твёрдо, каковы условия выплаты названной вами суммы в рассрочку. Она ничего не скажет об этом королю, покуда не будет выплачена часть суммы, а до тех пор это должно храниться в большом секрете. Вы должны понять, что мой визит к вам отнюдь не означает, что она готова взять ваше ожерелье. Её величество просто хочет ещё раз удостовериться, отвечает ли цена её финансовым возможностям. Насколько я знаю, она говорила вам при встрече, что в данный момент у неё большие расходы.

Наступила тишина. Бёмер, чувствуя, что от волнения у него перехватывает дыхание, думал о том, как бы поделикатнее сказать, что он не может иметь отношений с незнакомой женщиной в таком важном деле. Но гостья, по-видимому, поняла эту мысль и тут же об этом сказала ясно и отчётливо:

   — Вы сейчас, месье, думаете о том, что было бы безрассудно и неразумно обсуждать подобную сделку с какой-то незнакомой женщиной. Несомненно, вы хотите личной встречи с её величеством. Но сейчас это невозможно. Она рассталась с вами разъярённой, как львица, и даже может лишить вас права ежегодной чистки своих драгоценностей, чтобы выразить своё неудовольствие. Посудите сами! Вы разговаривали с королевой в присутствии свидетелей, вели себя при этом недостойно, чем и заслужили вполне справедливые упрёки. Она не может изменить своего решения, но вы же понимаете, что этот гнев нам только поможет. Он снимет всякие подозрения с той сделки, которую сейчас её величество предлагает вам.

Графиня на этом не остановилась:

   — Вы также должны понять, что в силу тех же причин королева не могла послать к вам ни одного из своих официальных должностных лиц. Вот почему здесь в данный момент находится именно незнакомка. Я имела удовольствие и прежде оказывать её величеству подобные мелкие услуги. Так что эта роль для меня не нова.

Но Бёмер продолжал сомневаться.

   — Ваша доброта, мадам, трогает меня, и если у вашего покорного слуги и остались кое-какие сомнения, то вы, конечно, отнесётесь к старику со снисхождением. Но выходит, я не получу никаких письменных указаний на сей счёт?

   — В таком деле, как это, разумеется, нет, месье. Такова необходимость. Но вы должны чётко уяснить одно очень важное обстоятельство. Для всех вокруг, для своих друзей и знакомых вы всё ещё не прощены королевой. Она требует: если кто-нибудь начнёт интересоваться судьбой ожерелья, вы должны сказать, что вам неожиданно повезло и его удалось продать турецкому султану для его главной султанши. Это тоже очень важно, ибо королева хочет, чтобы все забыли о существовании вашего изделия. После того как ей станут известны условия, она примет окончательное решение. Её величество выражает пожелание вносить свои выплаты поквартально. Теперь я прошу вас как следует обдумать: устраивает ли вас такое предложение и готовы ли вы передать свои условия через меня королеве?

   — Не только готов, мадам, но и сделаю это с великой радостью. Гнев и разочарование королевы лежат на мне тяжким грузом, ибо я служил ей верой и правдой и могу без ложной скромности заявить, что испытываю не только глубокую любовь к нашей государыне, но и всегда восхищаюсь ею. Но всё же позвольте мне задать вам один щекотливый вопрос. Её величество мне лично сказала, что у неё нет свободных средств и что она не станет просить короля пойти на такие расходы. Каким образом она намерена преодолеть эту трудность?

   — Нет, её величество на самом деле не станет ни о чём просить короля. И не станет вводить его в такие большие расходы. Всё будет улажено по-другому.

Таинственно улыбнувшись, дама замолчала. Вдруг в голове ювелира возникло ещё одно сомнение.

   — Мадам, простите... может, я ошибаюсь? Насколько я понимаю, вы приехали сюда в карете монсеньора кардинала де Рогана?

Улыбка сбежала с её лица. Она сразу посерьёзнела.

   — Месье, однако вы наблюдательный человек. Я отвечу без утайки на ваш вопрос, хотя сейчас мы подходим к самой деликатной части порученной мне миссии. Кардинал — давнишний друг моей семьи, и он всегда мне доверял. Какой приём вы оказали бы мне, если бы я по такому важному и секретному делу приехала к вам на простой карете, без известных всей стране гербов?

Она в обтянутой перчаткой изящной руке протянула ему конверт с печатью де Роганов.

Бёмер, вскрыв конверт, увидел почерк кардинала, столь же знакомый ему, как и собственный.

«Месье Бёмер, прошу вас обсуждать все дела с графиней де Ламотт-Валуа так, как если бы вы вели их непосредственно со мной. Она всё объяснит вам по этому делу».

Нет, подлога не было. Его почерк, его подпись, его фамильная печать. Тем не менее ювелир с ещё большим изумлением уставился на графиню.

   — Мадам, я, конечно, всё понимаю и повинуюсь... но это распоряжение его преосвященства, надеюсь, не связано с главной целью вашего визита?

Она выслушала его слова абсолютно спокойно, не шелохнувшись.

   — Неужели вы можете себе такое представить, месье, да посмею ли я сделать, считая себя близкой, хотя и весьма скромной, подругой королевы, что-то неприятное для её величества? Я приехала в карете кардинала потому, чтобы вызвать у вас к себе большее доверие — больше ничего. Я прошу вас немедленно связаться с ним после моего отъезда, чтобы получить от него дополнительные заверения. Но это одновременно означает — тут мне снова приходится напоминать вам о секретности, ибо речь идёт о государственной тайне, — что кардиналу королева вновь оказывает свои милости, он вновь у неё в фаворе, хотя об этом пока — по вполне понятным причинам — в свете ничего не известно. Можете сами спросить его об этом!

Сказать, что Бёмер был изумлён, поражён, сбит с толку — значит, не сказать ничего. Он не верил собственным ушам. Как же так? Неужели ветер подул в другую сторону? Во всём мире давно считают, что никакие перемены здесь произойти не могут. Ювелир ничего не мог понять, но ведь государственные секреты обычно ревностно охраняются.

Он долго сидел молча, уставившись в ковёр, не глядя в лицо этой очаровательной женщине, пытаясь связать концы с концами, осмыслить эту новую для него весть, но сколько ни старался, у него ничего не выходило. Конечно, он повидается с кардиналом. Конечно... Но... он ей верил, верил, может, невозможно отчасти и потому, что такое невозможно придумать.

Его гостья поднялась.

   — Я, месье, и не ожидала, что при таких серьёзных обстоятельствах вы дадите поспешный ответ под влиянием минуты. Это невозможно. Вам нужно как следует подумать. Надеюсь, вы переговорите с монсеньором по поводу моей надёжности и сообщите своё мнение через него. Но лучше всего, если вы обратитесь ко мне через слугу королевы, месье Лекло, — он быстро меня отыщет. Лучше, конечно, писать в Версаль. Но имейте в виду, что Лекло ничего не знает о тех фактах, которые я здесь изложила, и ваше письмо нужно непременно запечатать. Но самый надёжный путь — через самого монсеньора. Если дело продвинется, мы ещё с вами встретимся. Если нет, прошу вас обо всём забыть. Вы, конечно, понимаете, что имя королевы ни при каких обстоятельствах не должно фигурировать, и вы не должны даже близко подходить к ней. Она до сих пор ещё не простила вас, и только страстное желание владеть ожерельем заставило её преодолеть монарший гнев.

Гостья, махнув ручкой на прощание, повернулась к двери. От мысли, что ему, Бёмеру, могут не доверять, он стушевался, отвесил низкий поклон.

   — Вы узнаете моё мнение через его преосвященство, графиня, и прошу вас принять мою скромную, но от всего сердца благодарность за то беспокойство, которое я вам причинил. Вижу, что вы верой и правдой служите её величеству. Не хотите ли перед уходом взглянуть на ожерелье? Смею заверить, оно вполне достойно вашего внимания.

   — Месье, вы меня этим премного обяжете. Конечно, я хотела бы на него взглянуть, если только это удобно.

В её тоне не чувствовалось ни малейшего нетерпения. Как хорошо воспитанная дама, она проявила к ожерелью лишь слабый интерес. Когда ювелир открыл футляр и ожерелье во всём блеске предстало перед её глазами, графиня всё же не могла сдержаться и дала волю искреннему своему восхищению.

   — Ах, какое превосходное произведение искусства! — задыхаясь от восторга, воскликнула она. — Я плохо разбираюсь в бриллиантах и не большая любительница драгоценных камней, кроме жемчуга. Но несомненно, это — великолепное ожерелье, хотя на мой вкус, в нём слишком много камней.

   — Но не на вкус королевы, надеюсь?

   — Вы правы, месье. А теперь мне пора. Скоро увидимся. Его преосвященство всё расскажет вам обо мне, и я ни в коей мере не собираюсь винить вас за вполне оправданную предосторожность. Напротив, я вас к ней призываю, особенно, когда возникнет вопрос о заключении сделки.

   — Да, я тоже надеюсь на скорую встречу, мадам. Чем раньше, тем лучше. Ещё раз смиренно благодарю вас за визит и прошу заверить её величество в моей непоколебимой верности и преданности. Мне потребуется время, чтобы выработать условия.

   — Прекрасно, месье. Я понимаю.

Оставив своё сокровище на короткое время без присмотра, он проводил графиню к карете и постоял у дома, покуда та не скрылась за поворотом.

Поднявшись к себе, старик спрятал ожерелье в надёжном месте. В его сердце возникла слабая надежда, как одинокий солнечный луч в дождливый день.

После этого ювелир отправил кардиналу письменную просьбу о встрече.

Он подумал, что сделает какое-нибудь красивое украшение из жемчуга и непременно преподнесёт его, как только сделка будет завершена, очаровательной посланнице.

Она, конечно, не откажется от такого подарка.

Через несколько дней Жанна приехала к кардиналу. Он сидел как на иголках, ожидая её. Она была в том же потрясающем наряде, который ослепил старика Бёмера, в лихо сдвинутой на одно ухо шляпе с широкими полями, украшенными страусовыми перьями. — Подарок королевы, — объяснила она де Рогану. — Этот шедевр вышел из рук знаменитой мастерицы, мадемуазель Бертен. — Жанна была весела, в отличном настроении, и оно чувствовалось даже в шуршавших складках шёлкового платья, в постукивании каблучков туфель. Глаза её горели от удовольствия.

   — Отличные новости, ваше высочество! Отличные! Но прежде хочу послушать вас. К вам приходил Бёмер?

   — В тот же день. Естественно, я заверил его в вашей дружбе с королевой, и он ушёл очень довольный, призывая божие благословение на вашу головку. Бёмер, по-моему, на седьмом небе и помолодел этак лет на двадцать. Его благодарность была похожа на нескончаемую песню.

   — Ну, он явно переборщил. Я такого не заслуживаю. Ведь я всего лишь ваш посредник. Между двумя его благодетелями — королевой и вашей светлостью.

Жанне очень нравилось это словечко — «посредник». Она видела, как засияли глаза, слышала в голосе кардинала нотки подавляемого нетерпения и умело играла на его слабостях.

   — После того, как вы раскаялись в допущенных ошибках и обещали очень скоро исправиться; что я вам советовала, всё пошло, можно сказать, как по маслу. Я передала ваше послание в руки королевы, сама отошла к окну. Но должна признаться, что ради вас, мой друг, я подглядывала через щёлочку в шторе. — Кардинал, задыхаясь, схватил её руку и поднёс к губам. — И увидела, как её обычно высокомерное лицо — ну вы знаете — вдруг стало стремительно меняться, стало мягким, нежным, её обычно надменные губы задрожали, и наконец я увидела, как две слезинки упали на бумагу!

   — Нет, не могу этому поверить! — воскликнул в восторге кардинал. — Неужели мои слова могли до такой степени её растрогать? Если...

Графиня перебила его.

   — Монсеньор, я сказала её величеству, что мы должны с величайшей осторожностью относиться к любым письмам, к любым запискам, и я умоляла её вернуть мне ваше письмо после того, как она его прочитала, чтобы я сама, собственноручно, могла бы его уничтожить. Она колебалась, не зная, как ей поступить. Почему? Не могу вам сказать. Но наконец она решилась и вложила мне его в руку. И я, как и обещала, предам его огню. Но прежде, ваше высочество, поглядите сюда!

Она протянула ему листок, на котором сохранился след от двух слезинок. Боже, как трогательно! Такие крошечные, маленькие доказательства любви. Де Роган, выхватив листок, покрыл его страстными поцелуями.

   — Уничтожить! Да что вы! Ни за что на свете! Я заберу его с собой в могилу. Это лишь написанные мной слова... Никто по ним ни о чём не догадается, как вы считаете?

   — Ваше высочество — строго сказала графиня, — я ведь обещала. Ни один человек, даже вы, не в силах заставить меня нарушить данное слово. Моё обещание твёрдо. Оно для меня — свято. Не забывайте, я — Валуа и обязана оставаться верной своему слову. И вы должны мне подчиняться, покуда наше дело не увенчается успехом.

Он неохотно вернул ей письмо. Она зажгла тонкую восковую свечку на бюро, подожгла кончик бумаги и долго наблюдала за пламенем. Потом с улыбкой повернулась к нему.

   — Я конечно, опечалила вас, но это только к лучшему. Взгляните-ка сюда. — Из складок платья графиня извлекла зашитую шёлковую сумочку с парчовой отделкой, а из футлярчика из слоновой кости — маленькие ножнички, украшенные двумя большими жемчужинами. Она тщательно разрезала нитки и вытащила сложенный лист бумаги.

   — Вот, прочтите, мой друг, только не умирайте от радости!

Кардинал дрожащими руками развернул листок. Давным-давно, в те радостные для него времена, он хорошо знал эти листочки с золотым обрезом. Он видел их в Вене, когда принцесса писала своей матери-императрице, видел в руках людей во дворце, знал её почерк, хотя лично ему она никогда не написала ни строчки. Да, это письмо от неё, от королевы. Короткое, разумеется, но иначе и быть не могло.

Жанна с самым серьёзным видом продолжала: — Как она поначалу боролась с собой, всё время: «Я должна написать, должна ответить на такое трогательное, такое милое письмецо». А потом вдруг: «Нет, нет, я не могу. Он всё поймёт». Я хранила молчание, зная, что лучше всего ей не мешать, пусть решает сама. Королева не услышала от меня ни слова! Наконец она схватила перо и написала. Но что написала, я не знаю.

Он молча, жадно его прочитал, вглядываясь в каждое слово. Потом сказал сдавленным голосом:

   — Её величество меня прощает. Вселяет надежду. Какое оно робкое, словно написано скромной девочкой, но в нём чувствуются и королевские нотки. Подписано её именем. Ах, Жанна, как мне отблагодарить вас за то, что вы сделали для меня? Вы вернули мне надежду, благодаря вам ко мне спустился сонм ангелов. Можете располагать мной как хотите. Можете приказывать, и я стану повиноваться. Чем я могу быть вам полезен? Чем могу вам услужить?

Она улыбнулась с печальным видом.

   — Ваше высочество, я только возвращаю свой долг. Вы помогли мне, когда у меня не было друзей. Когда надежды мои иссякали, вы не отвернулись. Теперь моя очередь. Но вернёмся, однако, к делам. Не буду столь бесчеловечной и не потребую сжечь эту записку, это сокровище. Но прошу вас — храните в надёжном месте. Понимаю: мне вас нечего предостерегать. Да, а что об условиях? Вам их Бёмер изложил?

   — Конечно. Вот они, полюбуйтесь. — Де Роган протянул бумагу. Пока Жанна читала, он в который раз пробегал жадными глазами короткую записку королевы, снова и снова.

   — Ну что ж, вполне разумно. Взносы поквартально, ваши гарантии. Он их потребовал?

   — Нет, он бы едва ли осмелился. Я их сам предложил старику. По правде говоря, мадам, я хочу иметь свою долю в деле, которое заставит её величество взять на себя определённые обязательства по отношению ко мне. В глубине души я не в силах отказаться от такого удовольствия. Думаю, что Бёмер вполне довольствовался бы простой устной гарантией королевы, которую она поручила вам ему передать. Сейчас он готов отдать ожерелье, получив подписанное королевой согласие!

   — Ваше желание вполне объяснимо, мой друг, и его можно удовлетворить, — сказала графиня, о чём-то раздумывая. — Можно всё представить как деловое предложение. А вы сами видели ожерелье? Как вы считаете, оно достойно запрашиваемой суммы?

   — Да, конечно. Оно просто великолепно.

   — Мне оно показалось немного тяжеловесным. Слишком много бриллиантов. Я такого не люблю. На её месте я бы заказала из них диадему в несколько рядов. Но я не королева, а Валуа никогда не были такими привередами.

   — Вы — самая настоящая королева всех женщин! — воскликнул очарованный кардинал и в восторге поцеловал ей руку. Даже очередное упоминание о Валуа не показалось ему неуместным.

   — Когда вы договоритесь с Бёмером и уплатите первый взнос после распоряжения королевы, то только тогда, а не раньше, ожерелье должно быть доставлено...

   — Вам.

Графиня в ужасе всплеснула руками:

   — Ни в коем случае! Только не мне. Ради бога, не надо! Я не стану хранить такое сокровище ни за что на свете. Вы меня принимаете за сумасшедшую? Обожателю королевы, сюда, в этот дом, под ваш неусыпный надзор. Тут нет места ни малейшему сомнению. Я настаиваю и в противном случае выхожу из игры.

   — Вы настолько же мудры, насколько очаровательны. Конечно, вы правы. Оно будет храниться у Бёмера до того, как я сделаю первый взнос. Но мадам, пожалейте же пылкого влюблённого! Вы уже сотворили столько чудес, сотворите ещё одно. Что вам стоит? Я должен повидать королеву и услыхать из её уст, что она меня прощает. Нет, нет, — спохватился де Роган, видя, что она намерена его перебить. — Я не желаю никаких подтверждений от неё в отношении ожерелья. Я не стану портить такую встречу деловыми обсуждениями. Но я должен её увидеть — должен.

Графиня долго, пристально глядела прямо ему в глаза.

   — Ваше высочество, вы отдаёте себе отчёт в том, что просите? Понимаете ли вы, что ей в таком случае придётся пойти на страшный риск, риск позора. Не больше, не меньше! Посудите сами. Такая встреча, конечно, состоится, она решилась. Сама мне сказала об этом. Она страстно желает видеть вас. Но торопить её с этим сейчас, в то время, когда весь мир знает, насколько вы враждебно настроены друг к другу. Разве это по-рыцарски? Разве это достойно де Рогана?

   — Ах, мадам, ваши слова справедливы, как слова Евангелия. Но хотя бы мимолётный взгляд, одно словечко, цветок, брошенный к её ногам. Больше я ничего не прошу. Подумайте об этом. Передайте эту нижайшую просьбу моей любимой даме — королеве. Будьте снисходительны ко мне.

   — Нет, вы слишком нетерпеливы. Вы же знаете — один неосторожный шаг может стоить жизни и мне, и вам. Нет, нет, я ничего не обещаю, но я передам ваше просьбу королеве. Больше ничего сделать не смогу. Забудьте пока об этом. Лучше давайте подумаем о делах. Между прочим, должна сообщить вам, что её величество подарила мне прекрасный домик в Париже. Теперь я уже не буду жить в своих скромных апартаментах. Если бы только не моя преданность вам и королеве, то я не стала бы впутываться в это опасное дело, так как моя выгода в нём невелика. Но она мне доверяет и пообещала всячески помогать. Так что будущее моё вполне обеспечено.

В этом у кардинала не было никаких сомнений. Очарованный де Роган благодарил судьбу за то, что она послала ему такую славную и верную союзницу. Она попросила кардинала описать видение, которое было у него в доме Калиостро. Была ли эта корона королевской короной Франции, а женщина, которая её носила, королевой? Ей ловко удалось убедить его во всём том, что он якобы видел. Оказывается, он видел гораздо больше того, что запомнил.

Кардинал осыпал её благодарностями. Графиня ушла, одаривая его бесконечными ласковыми улыбками. Он был, правда, несколько огорчён той серьёзностью, с которой она выслушивала его желания. Де Роган считал, что те громадные суммы денег, которые он гарантировал внести, не требовали обычного возврата долга. Хотя всего неделю назад письмо от королевы казалось ему столь же недостижимым, как и небеса над головой, теперь каждый новый шаг приближал его к заветной цели, и он уже с трепетом думал о том, что ещё несколько шагов, ещё чуть-чуть, и он очутится прямо в раю.

После ухода из дома кардинала графиня поспешила на другое свидание, сильно отличавшееся от первого, но столь же важное. Теперь ей предстояло посетить маленький домик, в котором она жила, когда приезжала из Версаля в Париж. В этом домике жил человек, который своим внешним видом никак не напоминал графа Ламотт-Валуа. Но почему бы не иметь собственного чичероне[2], этого требовала легкомысленная парижская мода? У месье де Вилетта были чёрные волосы, узенькие глаза, полные губы, крупные зубы, грязноватые кружевные обшлага, блестящие медные пуговицы на камзоле, в остальном — вполне приличный мужчина.

Он сидел на стуле, положив одну ногу на другую, чувствуя себя как дома. Когда вошла Ламотт, он, не отрывая глаз от газеты, нежно поцеловал её руку.

   — Маленькая Жанна, ещё более очаровательная, чем обычно, вернулась после оказания всех почестей монсеньору кардиналу, — торжественно заговорил он. — Ну и что произошло, друг мой?

Она, сняв плащ, села рядом с тревожным выражением лица.

   — Многое, но всё хорошо. За исключением одного.

   — Что такое? — Он выпрямился на стуле и, словно терьер, учуявший крысу, навострил уши. — Опасность?

   — Думаю, что нет. Просто возникло одно препятствие. Но прежде должна тебе сказать, что трюк с письмом прошёл отлично. Он заглотал наживку. Ни на секунду не усомнился в её почерке. Уверен, что это её рука. Ты бы видел, в какой он пришёл восторг! А моя идея со слезинками? Это было потрясающе. Я могла бы лопнуть от смеха, и ценой невероятных усилий.

Вилетт засмеялся.

   — Ну, я же тебе говорил. Этот старый дурак ужасно сентиментален, и у него очень мало мозгов. Стоит ли удивляться, что он сам испортил себе жизнь? Но ему будет ещё хуже. Он на самом деле влюблён в неё?

   — Боже мой, откуда мне знать? Слова любви у разных людей выражают самые разные понятия. Да, наверное, влюблён. Чувства, интерес, эгоизм, желание, тщеславие и так далее. Можешь смешать всё это, добавить ещё несколько частей, и ты получишь ту смесь, которую кардинал называет любовью. Лично я под этим подразумеваю нечто совершенно иное, если хочешь знать.

   — Давай о деле, дорогая! Изложил ли ему Бёмер свои условия так, как мы ожидали?

   — Всё в точности. Поквартальные взносы с гарантиями монсеньора. Если она запаздывает с первым взносом, за неё платит монсеньор, а она возвращает ему долг, когда захочет. Ожерелье будет доставлено после того, как Бёмер получит её согласие с подписью. Оно будет передано мне в доме кардинала. Боже, какие всё же дураки люди! Даже трудно себе представить. Само собой, я отказалась и пожелала, чтобы было передано камердинеру королевы. Он согласился.

   — Отлично! Ты всё сделала правильно. Камердинер будет на месте?

Жанна улыбнулась.

   — Конечно будет, куда же он денется? — игриво ответила она. — Ну а теперь обсудим возникшее препятствие. Он настаивает на встрече с ней — пусть это будет «хоть мимолётный взгляд, одно слово», но он хочет её увидеть. Боюсь, как бы это не стало у него навязчивой идеей. Что же нам, черт подери, делать? Этого я от него никак не ожидала. Я думала, что ему пока вполне хватит писем, которые он будет читать, покуда мы не обстряпаем всё дельце.

Вилетт задумался, сдвинув брови. Ламотт молчала: она знала, когда нужно помолчать. Тишину нарушало лишь тиканье часов в дешёвой позолоте на каминной доске. Наконец он поднял голову.

   — О встрече не может быть и речи. Но у меня есть одна идея. Нет, нет, пока ни слова об этом. Нужно прежде всё как следует обмозговать, представить все последствия. Он не станет платить без встречи, как ты думаешь?

   — Он об этом прямо не говорил, но... Мне кажется, подразумевал, хотя вряд ли будет настаивать. Трудно судить со стороны. Тебе нужно самому во всём убедиться. Пока мы не можем быть уверенными до конца, что нам передадут ожерелье. Если он сообщит Бёмеру, что у него произошла встреча с королевой, — тогда другое дело.

Вилетт снова глубоко задумался. Казалось, он совсем забыл о её присутствии. Графиня долго ждала, наконец у неё лопнуло терпение, и она встала, намереваясь уйти. Только тогда её напарник очнулся.

   — Да, я знаю, что я очень скучный компаньон, но скажу тебе, мне нужно много думать, чтобы далеко видеть вперёд. Я скоро сообщу тебе обо всём. Выдели для меня вечерок на следующей неделе, вместе поужинаем, а тем временем пусть варево варится, не убавляй огня. Ты показала ему письмо королевы, якобы написанное тебе?

   — Всё прошло на ура! Он поверил, что мы с ней закадычные подружки. Всё в порядке, за это отвечаю. Ну прощай, мой друг! Можно встречаться здесь у тебя в любое время? Тут очень хорошо и вполне безопасно.

Он посмотрел на неё, прищурив глаза.

   — Я знаком с одной красивой молодой женщиной, блондинкой с большими голубыми глазами. Вылитая королева. Что ты на это скажешь, моя маленькая Жанна?

   — Ещё одна?

Он усмехнулся.

   — О чём ты? Разве их было так много? Ведь мы с тобой далеки от ревности, не так ли? Умные женщины слишком рассудительны для такой глупости. По правде говоря, она больше знакома с твоим муженьком, чем со мной. Но рассудительные женщины никогда не ревнуют своего супруга, не так ли? Она может нам пригодиться, хотя, конечно, её нравственность не приведёт в восторг суд из матрон-присяжных.

Графиня взглянула изумлёнными, широко распахнутыми глазами, казалось, утратив дар речи. Он рассмеялся, весьма довольный произведённым эффектом.

   — Ради бога, будь поосторожней, — наконец вымолвила она. — Стоит тебе сделать один неверный шаг, и мы все вместе окажемся на эшафоте. Я, конечно, не ханжа и многое понимаю, но...

   — Ладно, я сам во всём разберусь, моя маленькая Жанна. Мы ведём крупную игру. И идём на риск. Не волнуйся, я постараюсь всё предвидеть.

Она уже подходила к двери, когда он её вновь окликнул.

   — Скажи ему, что она подумала и не одобряет его гарантий выплат. Это унижает её высокое королевское положение, одного её слова вполне достаточно. Скажи также, что первый взнос должен быть сделан спустя несколько месяцев после передачи ожерелья. Ты её делаешь слишком покладистой. Пусть она будет такой, какой есть на самом деле, — гордой, высокомерной, капризной. Все считают за честь служить ей. Ты знаешь, как всё преподнести, ты это умеешь и не забудь, что мы с тобой вместе ужинаем на следующей неделе...

Мадам де Ламотт-Валуа можно было бы назвать всеобщим источником радости. Рето де Вилетт был просто счастлив от встречи с ней.

Бёмер в это время с довольным видом, мурлыкая себе что-то под нос, сидел за столом и любовался своими бриллиантами. Кардинал в великолепной библиотеке (где он не открывал ни единой книги) беседовал с Калиостро. Кардинал был на седьмом небе. Он выглядел сейчас лет на десять моложе. Калиостро весь сиял и, по-видимому, тоже находился в превосходном расположении духа. И всё это сотворила она, сказочная фея, Жанна де Ламотт-Валуа!

   — Какое вам было чудесное откровение, монсеньор! — говорил Калиостро. — Такие бывают крайне редко, счастливцев немного. И, честно говоря, я ждал, что вы сообщите мне, что предсказанное чудо свершилось. Однако не стоит суетиться, донимать Высшие силы свойственной всем смертным нетерпеливостью. Если судить по вашему выражению лица, вы не разочарованы предсказанием вашего будущего. А! Таинственные сверхъестественные силы никогда не обманывают верящих в них, для них всегда открыта сокровищница всего мира.

   — Мой великий друг! — воскликнул сияющий кардинал. — Да, на самом деле сейчас происходят чудеса. Я найду способ отблагодарить вас, когда придёт этот благословенный, священный для меня день. И, само собой, вашу прекрасную Голубку-пифию тоже не забуду. Думаю, что даже божественное создание не откажется принять от меня колечко или другую безделицу?

   — Когда на Голубку не снисходит озарение, она ничем не отличается от других девочек — безукоризненно чистая душой, весёлая и невинная. То же касается и меня самого. Вы же понимаете, что иногда я расслабляюсь.

Кардинал знал об этом и с готовностью подтвердил этот неоспоримый факт. «Великий кофта» сейчас «расслаблялся», выпив уже несколько стаканов отличного вина из знаменитых подвалов кардинала. Вино «расслабило» обоих, но маг не мог добиться от собеседника ни слова о том, что было истинной целью его визита. Все его попытки вызвать кардинала на откровенность наталкивались на глухую стену. Ему пришлось лишь повторять, что тайный источник скрытых знаний открыт ему, что кардинал стоит на пороге удивительных событий, что отныне ему будет повсюду сопутствовать поразительный успех. Де Роган лишь спокойно отвечал любезными улыбками, не выдавая своих мыслей.

Наконец маг, устав пытать кардинала, откинулся на спинку стула.

   — Я никогда никого ни о чём не спрашиваю, друг мой. Мне это не требуется, ибо высшие духи мне всегда повинуются. Но если открываются зримые перспективы благосклонной судьбы, то необходимо не раз посоветоваться по этому поводу с Высшими мистическими хранителями тайн на небесах, там, где сама Высшая Мудрость открывает свою главную книгу. Из неё мне стало ясно, что кое-какие королевские особы тесно связаны с вашей судьбой. Здесь требуется великое искусство. Будьте осторожны, прошу вас!

   — Были ли у вас ещё откровения? — спросил кардинал, весь дрожа от возбуждения.

Ему стало не по себе от мысли, что добиться расположения к нему Марии-Антуанетты могут помочь другие люди или даже духи. Как сейчас не хватало рядом Жанны, которая могла быстро дать ему точный, нужный совет.

   — Друг мой. Нельзя ни в коем случае поторапливать Вечную Мудрость, но что касается королевских особ...

От внимательного взгляда Калиостро ничто не могло ускользнуть. Он заметил, как задёргались уголки губ кардинала, и ему сразу всё стало понятно. Женщина... корона... эти слова ему подсказала Жанна де Ламотт-Валуа. Но ведь все в Париже наперебой утверждали, что королева ненавидит кардинала. Может, с помощью, дворцовых интриг кто-то хочет вернуть ему расположение королевы? Если такое произойдёт и де Роган вновь окажется на коне, то это пойдёт ему, Калиостро, на пользу. Такой исход нужно только ускорить с помощью мудрости духов и его собственной.

   — Нет, нет, пока у меня не было никаких новых откровений, но я просто обязан сообщить своему другу, что видел большое чёрное облако. Оно постепенно рассеивалось, и на моего любезного друга потоком полились почести и любовь. Да будет так! Кстати, вчера я слышал о новой, восходящей звезде при дворе, о некоем графе де Ферзене. Он, кажется, швед. Говорят, в большом фаворе у королевы. Вы что-нибудь знаете о нём?

   — Только то, что он на самом деле в большом фаворе как у королевы, так и у короля, — ответил, вспыхнув, де Роган. — Но в этом нет ничего подозрительного, смею вас заверить. И это не помешало бы...

Он осёкся, и заминка не осталась незамеченной Калиостро. Итак, он был прав в своих догадках. Кардинал надеется стать фаворитом королевы, её любовником. На его наживку клюнули, он теперь сам убедился в этом. Боже, какая колоссальная глупость! Как и все в Париже, «Великий кофта» слышал скандальные сплетни о супружеской неверности королевы. Но Калиостро был прозорливым чело! веком и не мог верить всем этим сплетням. Не в её духе стать лёгкой добычей страсти или любви. Он был в этом убеждён. Но если кто-то добивался её расположения и дружбы, то такое было вполне возможно. Капризам женщины нет предела, будь она 17 королевой или простолюдинкой.

Он мягко улыбнулся и дунул на свою ладонь, словно хотел сдуть с неё де Ферзена, как пылинку. Нужно всё обдумать наедине.

   — В этом, конечно, ничего нет, вы правы, — сказал Калиостро, — но по звёздам я кое-что вижу. Они предсказывают ему кровавую смерть где-то на севере.

Де Роган улыбнулся. Такое предсказание было ему по душе.

   — Такой исход — то что нужно для этого надменного щенка, — в сердцах бросил он...

А в это время в Версале в своих покоях сидела ничего не подозревающая королева и читала комедию Бомарше «Женитьба Фигаро». Затем она принялась за «Севильского цирюльника». Пьеса вызывали у неё странные чувства. В них она видела беспощадные нападки на двор и французскую аристократию. Королева будто слышала злобные насмешки и оскорбления парижан, которых к этому ещё больше поощряло язвительное остроумие автора.

Королева Мария-Антуанетта всегда с презрением относилась к требованиям придворного этикета. Они её связывали по рукам и ногам. Она воспитывалась в непринуждённой атмосфере немецкого двора в Вене: там между монархом и его подданными царили близкие отношения, как между отцом и детьми. Установленные в Версале незыблемые законы общения и поведения всегда вызывали у неё неприятие. Когда она пятнадцатилетней девочкой в 1760 году приехала в Париж, то была весела, беззаботна и игрива, как ребёнок. Но к маленькой австрийской герцогине приставили строгую учительницу танцев, неумолимую, чопорную мадам де Ноай, которая могла навсегда изгнать из души любой девочки любовь к музыке, ритму и такту вместе с непосредственностью и шаловливой весёлостью.

Эта дама знала назубок все правила французского двора, ещё от Валуа до нынешнего времени. Она считала себя абсолютно безгрешной во всём, и навязываемое ею рабство было просто невыносимым. Когда будущая юная королева возмущалась такими обычаями и называла их «глупыми церемониями», то её наставница ей говорила: «Вы и сами, ваше величество, всего лишь церемония, не больше!»

Но королева не хотела быть «церемонией», она была молода, взбалмошна, порывиста и безрассудна. Она постоянно ломала преграды, возводимые этикетом, хотя это грозило ей серьёзными неприятностями. Жизнь её очень быстро стала ареной борьбы между старым и новым. Новое олицетворяла она, Мария-Антуанетта, старое — эта бесчувственная мадам де Ноай и все поддерживавшие её консерваторы.

Королева придумала для неё обидное прозвище «мадам этикет» и беспощадно высмеивала все столь дорогие ей каноны. Их было великое множество, и все они отличались глупостью. Существовал, например, такой, который регулировал ширину юбок, чтобы королева соблюдала приличия и не делала слишком больших шагов или прыжков, когда переходила через ручей или грязную лужайку в лесу Фонтенбло. Королева пыталась всё время мстить своей слишком строгой воспитательнице и обычно на прогулке начинала прыгать, как олень, а «мадам этикет» в ужасе заламывала руки и замирала в немом негодовании.

Однажды, когда Мария-Антуанетта со своими фрейлинами осваивала новое увлечение — катание на осликах в Фонтенбло, непослушное упрямое животное вдруг взбрыкнуло и сбросило её на кучу листьев. Королева, сидя на земле и умирая от смеха, крикнула сопровождающим:

— Ну-ка, бегите поскорее к мадам де Ноай и спросите, что следует делать, когда королева Франции падает с осла!

Всё это, конечно, было смешно, но королева есть королева, и когда она продирается через частокол установленных во дворце правил, то может и поцарапаться.

Она совершала множество ошибок. Например, разрешила своему парикмахеру, этой священной при дворе особе, ради увеличения дохода делать причёски дамам двора и состоятельным парижанкам, которые этому были очень рады, расспрашивали его о вкусах королевы, узнавали от него различные сплетни о том, что происходит во дворце и в её личных апартаментах. Сплетни обрастали захватывающими подробностями, их немилосердно приукрашивали, что заметно сокращало необходимую дистанцию между королевским домом и чернью, которая считала, что может без особого почтения, чуть ли не запросто общаться со своей королевой. Любой человек с улицы теперь мог рассуждать о туалетах Марии-Антуанетты, о её характере, слабостях и прежде всего о её так называемом безумном мотовстве. Всё теперь было о ней известно, и многих это тревожило. Только одна она не чуяла грозившей ей опасности.

Мария-Антуанетта имела обыкновение ездить только с одной фрейлиной в двухколёсном экипаже, который назывался кабриолетом, и вновь все прохожие застывали в ужасе. Как же можно спокойно наблюдать такую картину? Королева Франции сама выполняет роль кучера и, погоняя лошадей, уносится бог знает куда, в чащу огромных парков и сельских просторов. Извечная ненависть к Австрии порождала чудовищные подозрения. Клевета по поводу каждого её вольного шага лишь усиливалась, злобные сплетни преподносились как истинная правда и серьёзно обсуждались повсюду, словно всё это имело колоссальное политическое значение.

Но самое опасное заблуждение поджидало её впереди. Уж лучше надоедливая опека двадцати «мадам этикет», чем такая серьёзная ошибка, хотя она казалась такой естественной, такой милой в тот момент. Король позволил королеве пользоваться маленькими театрами в Фонтенбло и Трианоне, там придворные — женщины и мужчины — разыгрывали пьески. Суматоха, репетиции, костюмы, волнения — в общем, все вели себя, словно озорные, весёлые детишки. Но каково же было изумление всего Парижа и всего мира, когда сама королева вышла на подмостки и начала кривляться и произносить монологи (играла она из рук вон плохо). Ну разве можно было себе представить большее безумие?

Никогда ещё со времён Нерона, который лицедействовал в Риме, не поднимался столь сильный ураган всеобщего возмущения. Королева, сама королева, по собственному желанию обрекает себя либо на рукоплескания, либо на хулу. Боже праведный, неужели небо скоро упадёт на землю? Король с негодованием относился к этим спектаклям, но он был рабом своей жены. Он её слишком любил и предпочитал не вмешиваться в театральные забавы. А рядом с ней не было человека, который предостерёг бы её.

По просьбе её матери, австрийской императрицы, знаменитый придворный поэт Метастазио сочинил прекрасные произведения для детей. Как их любила читать, декламировать Мария-Антуанетта! Теперь она заставила придворных перевести их на французский, чтобы этими дивными стихами могли насладиться вместе с ней и французы, хотя у парижан сложилось нелицеприятное мнение о немецких стихах, это никогда при дворе никого не интересовало. Ко всему презрительное отношение, нежелание прислушиваться к чужому мнению заставляли королеву закрывать глаза на сигналы о приближающейся опасности. Простота нарядов при появлении на публике вызывала раздражение. «Мадам этикет» задвинули подальше, за кулисы, чтобы не мешала, и та выражала своё бессильное отчаяние в одиночестве. А Мария-Антуанетта продолжала идти вперёд, по своей дороге в сопровождении множества опасных, фривольных друзей. Она мостила путь к ужасным событиям, тесно связанным с «делом о бриллиантовом ожерелье».

Однажды утром королева сидела в своих покоях, попивая маленькими глотками горячий шоколад из фарфоровой чашечки, когда вдруг к ней вошла принцесса де Ламбаль, свежая, как июньская роза, в белом муслиновом платье, моду на которые ввела герцогиня де Полиньяк. На голове у принцессы красовалась шляпка, скорее похожая на корзинку для цветов, перевязанную голубыми лентами. Подойдя к королеве, она застыла, словно статуя.

   — Да сядь, Тереза, для чего стоять навытяжку? Ты ведь не на церемонии. Что у тебя?

   — Ваше величество, право, не знаю, как начать. Ваша неиссякаемая доброта, обращает всякое зло в добро. Я здесь как раз по поводу этикета.

Королева вздохнула.

   — Послушай, дорогая, разве мне мало одной «мадам этикет»? Ну да ладно. Выкладывай!

   — Кто-то — я не знаю, кто именно, — во дворе дворца обронил небольшой пакет, который кто-то — я тоже не знаю кто — передал моей фрейлине, та немедленно принесла мне. Она сказала, что мне будет любопытно ознакомиться с его содержимым. Я заставила себя всё прочитать. Я говорю «заставила», потому что обнаружила отвратительное собрание площадных песенок, памфлетов и клеветнических измышлений в ваш адрес. Трудно даже себе представить, что такую мерзость мог изобрести человеческий мозг! Ничего не может быть ужаснее. Я ни за что вам их не покажу, нет, — решительно сказала принцесса, увидав, что королева протянула руку. — Даже одного взгляда, брошенного на эти бумаги, достаточно, чтобы испачкаться. Но они породили у меня кое-какие мысли, которыми я обязана с вами поделиться.

   — Ах чудовища! — воскликнула королева в негодовании. — Им никогда не понять, что такое истинная свобода. Они путают её со вседозволенностью. Вся моя жизнь у них как на ладони, но и такая «прозрачность» их нисколько не убеждает.

Принцесса печально улыбнулась.

   — Вы, как всегда, правы, ваше величество, и кто знает это лучше меня? Я лично готова признать свои дурные поступки. Я считаю себя виноватой за участие в наших невинных развлечениях. Мне стыдно, что я им потакала, подвергая вас такому большому риску.

   — Выходит, ты считаешь, что «мадам этикет» права, а мы нет? — высокомерно спросила королева. — В таком случае могу заявить: королева Франции — единственная рабыня в стране, где официально запрещено рабство.

   — Ваше величество, прошу меня простить за откровенность. Само собой разумеется, королева является олицетворением достоинства нации, и если... Может быть, вам следует прочитать хотя бы некоторые из этих чудовищных бумаг. Вот несколько не столь грязных.

Мария-Антуанетта взяла листки. Она была решительно настроена не выдавать никаких чувств, кроме презрения, но постепенно краска залила её лицо, потом грудь. На глаза навернулись слёзы.

   — И вот эта дрянь распространяется по стране? — спросила она глухим голосом.

   — Тысячами экземпляров.

Наступила тягостная тишина.

   — Ваше величество, — серьёзно заговорила принцесса, — умоляю вас, умоляю на коленях прекратить немедленно весёлые развлечения, которые мы между собой называем «любовь и дружба под открытым небом». Вы же видите, о чём говорится в этих памфлетах. В королевских садах ваши приближённые, включая и брата короля, разбиваются на пары и пропадают где-то в кустах, а потом возвращаются и с ухмылками сообщают всем, что они вели там «разговор по душам». И вот результат! Эти отвратительные стишки. Я оплакиваю тот день, когда вы приняли участие в таких развлечениях. Сестра его величества, Елизавета, хотя она ещё очень молода, резко осуждает подобные вещи.

   — Сам король неоднократно принимал в них участие, и сам удалялся с дамой, — возразила королева. Руки её задрожали. — Что касается Елизаветы, то она — вылитая монашенка.

   — Но, будем честны, его величество принимал участие в этих встречах «под открытым небом» только ради того, чтобы доставить вам удовольствие. И вот видите, чем это всё кончилось? К тому же в этих ужасных бумагах утверждается, что вы пытаетесь навязать его величеству другие интересы, чтобы легче преследовать свои собственные. Умоляю вас — прекратите эти «встречи под открытым небом», прекратите немедленно! Можно ли себе представить — мужчины с женщинами уединяются в садах Трианона, и среди них сама королева! Только одного вашего имени достаточно, чтобы вызвать всеобщее негодование. От всего этого разит безумствами, которым предаются женщины, ремесло которых я не смею назвать в вашем присутствии.

Но принцесса зашла слишком далеко. Возмущённая королева вскочила на ноги. Она была похожа на Медузу Горгону, от взгляда которой люди превращались в каменные изваяния.

   — Если я там была, значит, всё в порядке! — И неужели ты считаешь, что я испугаюсь этой нечисти? Если я всё прекращу, то тем самым признаю свою вину. Сегодня днём в Трианоне состоится очередная встреча, и я приказываю тебе присоединиться к нам? Если тебе указывает королева, куда идти, — нужно ей повиноваться, мадам Ламбаль.

О природном благородстве в эту минуту было забыто. В блестящих голубых глазах промелькнуло тиранство германских предков. Принцесса сидела, уронив голову на грудь, — живое олицетворение немого укора. В комнате воцарилась гробовая тишина, только где-то рядом тикали часы.

Наконец де Ламбаль решительно вскинула голову и бесстрашно посмотрела в глаза королевы.

   — Ваше величество, вы заставляете меня краснеть. Вы меня удивляете своим легкомыслием. Если вы считаете меня ложным другом, то ради бога простите. Я не хотела говорить, я боялась утратить вашу дружбу, толкнуть вас в объятия распутной мадам де Полиньяк, и, лишь стараясь уберечь вас, я указала на подстерегающие опасности. Ваши слова пробудили во мне смелость. Наконец я смогу всё высказать, и тем облегчить совесть.

   — Вы ничего не будете говорить, и я не стану вас слушать. Ступайте. И прошу вас выполнить мой приказ!

   — Ваше величество, осмелюсь просить прощения. Если вы считаете, что я подвергла критике ваши поступки, то прошу меня нижайше извинить. Но... я не буду сегодня днём в саду. Я отказываюсь вам повиноваться.

Мария-Антуанетта стала белой, как полотно. Слова, казалось, застряли у неё в горле. Наступила напряжённая тишина. Обе женщины впились глазами друг в друга. Потом принцесса, сделав глубокий реверанс, неслышно заскользила по паркетному полу к двери и вышла.

Королева осталась одна. В груди у неё бушевал ураган. Лежавшие на столе мерзкие листки вызывали ярость. Её королевская власть, казалось, рушилась у неё на глазах, разбивалась вдребезги. Но она не сдавалась. Упрямство Габсбургов укрепляло её, превращало сердце в камень. Нет, она не уступит, никогда не уступит. Ни на дюйм. Теперь в ней бушевала холодная ярость...

Днём весёлая компания собралась на полянке садов Трианона, прекрасных, как рай, с множеством фонтанов, в которых высоко к небу вырывались мощные водяные струи, разбивавшиеся на мириады серебряных, переливавшихся всеми цветами радуги капель. По бархатистой зелёной лужайке разгуливали важные павлины с отливающими изумрудами и сапфирами величественными хвостами. Вокруг застыли, словно во сне, цветущие деревья. В открытом со всех сторон белом мраморном павильоне с колоннами стоял небольшой алтарь, возведённый доброму гению Дружбы, украшенный искусно резьбой из камня и живыми розами. За ним, в чёрной мантии со звёздами, стоял граф Д’Артуа, весёлый и жизнерадостный брат короля, приняв торжественную позу. Он поднял руку, призывая свою аудиторию к повиновению. Перед ним стояла группа весело смеющихся придворных во главе с королевой — самой красивой женщиной, в шляпке простой пастушки, в юбке, украшенной розами. Пунцовые пятна, проступившие на щеках, тоже казались розами.

— Мадам и месье, члены братства Дружбы и Любви, — закричал принц, — внимайте повелению Великого ламы братства, вашего покорного слуги. Я призываю вас разбиться на пары и на час исчезнуть. Я называю пары. Мадам, — обратился он к королеве, — я вверяю вас нежным заботам графа де Ферзена.

Он продолжал выкрикивать имена по списку, который сам составил, призвав на помощь всё озорство и коварство. От внимания её величества не ускользнул тот факт, что этот серьёзный, уравновешенный дворянин из Швеции давно уже служит при дворе. Можно уверенно утверждать, что и сама Мария-Антуанетта поглядывала с интересом на высокого белокурого скандинава — так его все называли. Удивительное спокойствие и хорошие манеры резко выделяли его среди живых французов с их горячностью, остроумием и находчивостью. Д’Артуа считал де Ферзена почти глупцом и сравнивал его с черепахой, которой никогда не угнаться за зайцем. Де Ферзен нравился женщинам, но самого его, судя по всему, не очень притягивали их легковесное кокетство и беспричинный смех. Они постоянно задирали его, граф спокойно отвечал, устремляя на них задумчивый взгляд, улыбался в ответ и проходил мимо. Если же предположить, что сердце его всё же трепетало — хотя, конечно, он это всячески скрывал — при виде королевы, то это лестная победа для такой очаровательной женщины, как она! Ну а если при виде его трепетало её сердце? Ничего серьёзного, конечно, между ними быть не могло, такое просто невозможно!

— Ну а теперь все расходятся! — громко крикнул принц, а через час должны сюда вернуться. Обменивайтесь без всякого стеснения мыслями друг с другом, не забывайте все ваши мысли, всё, что произойдёт между вами, должно стать предметом гласности после вашего возвращения, как и принято, парами. Не забывайте также, мадам и месье, что любая пара, опоздавшая хотя бы на минуту, будет подвергнута осмеянию всего братства Любви и Дружбы и штрафу, либо другому наказанию.

После того, что она узнала сегодня утром от принцессы Ламбаль, королева была готова поздравить себя с приятным партнёром, которого выбрал её хитроумный братец. На предыдущих встречах «Любви и Дружбы под открытым небом» он обычно назначал ей самых весёлых и бравых кавалеров, от которых у неё голова шла кругом, и в отдельные моменты Марии-Антуанетте приходилось призывать на помощь всё королевское достоинство плюс чувство юмора, чтобы удержать их поведение в рамках приличий.

Королева смотрела на высокого, статного де Ферзена, ей особенно нравилось его самообладание и спокойствие. Ей всегда казалось, что граф обладает огромной силой воли, его никогда не застанут врасплох ни собственные страсти, ни страсти других. Рядом с ним французы казались малыми детьми, женоподобными, импульсивными, любителями пошутить и посмеяться. Она довольно часто говорила с ним взглядом, выделяя его мощную фигуру среди толпы окружавших её щуплых придворных. Смелый, решительный человек со скрытой внутренней мощью.

Они пошли рядом по узкой, длинной, освещённой солнцем аллее, наблюдая за тем, как постепенно рассеивается толпа мужчин и женщин. Одни пары по колено в густой траве направлялись к лесу, другие, обходя большие клумбы цветов, шли к озеру. До них доносились обрывки разговоров. Вскоре они улетели куда-то вместе с ветром, и наступила полная тишина.

Королева с удовольствием начала разговор со шведом, увлекая его к маленькому павильону Флоры, где ей хотелось провести этот час в полном покое, чтобы наконец отделаться от тревожных чувств, давивших на неё после сегодняшнего утреннего разговора с принцессой Ламбаль. Граф отвечал с величайшей вежливостью, откровенно, сразу оживлялся, когда начинал рассказывать ей о своём любимом севере.

Не собираются ли их величества нанести ответный визит северным правителям, которых они с таким любезным радушием не так давно принимали у себя в Версале?

   — Ах, месье, у королевы Франции так мало надежд на путешествия, а сейчас особенно: в стране повсюду царит беспокойство. Король не может долго отсутствовать. Что касается меня, то вы знаете, как трудно мне вылететь из своей клетки. Как бы мне хотелось увидеть бухты, сказочные фиорды Скандинавии, послушать древние легенды севера. Но, видимо, этого никогда не случится. Люди сразу всё истолкуют превратно. У меня здесь слишком много врагов — бог ведает, почему.

Она сейчас поступала опрометчиво, рассказывая ему о том, что накипело у неё на душе. С теми людьми, которые ей нравились, Мария-Антуанетта инстинктивно была откровенна.

   — Неужели у вас есть враги? Ведь ваше величество — это сама доброта. Если у олицетворения грации и щедрости находятся враги, то тогда не остаётся никакой светлой надежды в этом злом и коварном мире. Но однако, вы правы, у вас, вероятно, есть враги.

Сейчас, в этом саду, вряд ли нашёлся хотя бы один мужчина, который не поклялся бы ей, стоя на коленях, что она сильно заблуждается на сей счёт. Какие враги! Могут ли они быть у такой красивой, такой милой женщины, лучшей королевы в мире? Быть того не может; Но этот человек был иного мнения, и тем самым произвёл неизгладимое впечатление. Когда они вошли в маленький павильон с каменной скамьёй под белой мраморной фигурой Флоры с гирляндой цветов в руках, Мария-Антуанетта предложила де Ферзену сесть рядом.

   — Знаете, всё же странно слышать правду, — сказала она. — Продолжайте, месье. Скажите, почему вы думаете, что у меня есть враги? Этого я не могу понять, хотя, конечно, не святая и не особо высокого о себе мнения. Я всегда старалась всем нравиться... Вы отказываетесь говорить? Качаете головой? Вот что значит — быть королевой. Если бы кто-то из придворных увидел, как я бегу в темноте к пропасти, то и не подумал бы меня остановить. Они обычно говорят: «Ах, для других, может, и существует опасность, но только не для вас. Такого быть не может. Никогда!» Как же я устала, устала, устала от всего этого!

   — Я тоже, ваше величество! — граф сказал с таким чувством, что удивил её. — Всегда трудно женщине, у которой есть не только сердце, но ещё и ум. Но придворных тоже можно понять. Очень немногие королевские особы любят правду, и когда слышат, они далеко не всегда принимают её должным образом.

На её щеках вспыхнули пунцовые пятна. Она опустила глаза. Только сегодня она прогнала свою близкую подругу только потому, что та осмелилась сказать ей неприятную правду. Ни за что на свете она не расскажет ему об этом своём поступке. А что, если заставить его разоткровенничаться и потом сравнить его точку зрения с мнением Терезы де Ламбаль?

Её глаза вдруг подёрнулись пеленой тумана и она самым соблазнительным тоном сказала:

   — Месье, не могу ли я попросить вас об одном одолжении? Вы мне не откажете?

   — О! — Достаточно было посмотреть на его лицо, чтобы понять.

   — В таком случае скажите, как вы расцениваете моё нынешнее положение? Вы иностранец. Можете говорить обо всём гораздо свободнее и судить более откровенно. Как вы считаете, пользуюсь ли я популярностью в народе?

   — Ваше величество, прошу, простите меня, но я не могу ответить на ваш вопрос.

Де Ферзен говорил спокойно, ровным голосом, но за ним скрывалось волнение.

   — Я прошу не называть меня в саду «ваше величество», только «мадам». Нет, я не прощу вам молчания. Мне нужна правда, правда друга. Так что говорите!

Он стоял навытяжку перед ней, как солдат перед офицером.

   — Мадам, вы оказываете мне честь своим доверием. Нет, вы не пользуетесь популярностью в народе. И это, по-моему, весьма опасно. Королева, мать дофина, должна быть в сердце каждого француза, в сердце всей Франции.

   — Мне там места нет. Я это знаю. Но почему? Продолжайте.

   — Частично потому, что образ самой монархии сильно пострадал во времена правления последнего короля. Вы же прекрасно знаете, во что обошлась казне экстравагантность короля, который выбрасывал миллионы на своих дам.

   — Но ведь вам известно, — сказала она сердито, — что мы с мужем ему полная противоположность. У короля, по существу, нет никаких пороков. Он денно и нощно только и думает о благе народа, о его счастье и процветании. А я... мне нужно одеваться, как положено королеве, жить так, чтобы не была задета честь нации. Ну, какие ещё обвинения они выдвигают против меня?

   — Мадам, я умолкаю.

   — Нет, я велю вам продолжать.

Сделав над собой видимое усилие, граф продолжал, напрягшись, пристально глядя ей в лицо.

   — Мадам, ни для кого не секрет, что Австрию во Франции ненавидят. К тому же существует ещё и замок Трианон, в котором очень много дорогостоящих игрушек, они раздражают голодающий народ. Конечно, затраты на них не идут ни в какое сравнение с ужасающими расходами умершего короля на своих фавориток, но...

Она в негодовании вскочила на ноги.

   — Да как вы смеете сравнивать меня с ними? Вы, иноземец, осмеливаетесь меня осуждать, считаете, что королева Франции не имеет права на удовольствия, на окружение, соответствующее её высокому положению! Что, Помпадур, дю Барри, могут получать всё, что хотят, а королеве в этом отказано?

   — Потому что она — королева, — сказал он, не поднимая на неё глаз. — Но я умоляю вас — простите меня. Я совершил ошибку. Вы правы, я иноземец, и я на службе у вашего величества.

   — Я спросила вас о том, что думают обо мне другие, а услышала ваше мнение, месье, — сказала она, и в голубых глазах появились холодные льдинки. — Но так как я имела глупость спросить об этом, то винить вас мне не в чем, а посему я прощаю вас. Сменим тему разговора.

Это было распоряжение королевы, но если она ожидала, что этот храбрец немедленно покинет опасное место с зыбучими песками, то она сильно ошиблась.

Наступило продолжительное молчание, и гнев её медленно нарастал. У этого человека нет ни капли такта, никакого понятия о том, что его слова могут задеть чувства женщины. Грубый мужлан с севера, больше ничего.

Несколько минут было тихо, только слабый ветер шуршал листьями кустов. Вдруг он снова заговорил, заговорил торопливо, как человек, который отчаянно стремится как можно скорее подавить в себе скопившийся страх.

   — Мадам, ваше величество, я целиком полагаюсь на вашу милость, но позвольте мне ещё добавить несколько слов. Существует опасность для вас. Тон сообщений о положении в стране, как в Париже, так и в провинциях, просто угрожающий, и часто такое можно услышать оттуда... Я хочу предупредить вас, чтобы вы приняли меры предосторожности! Я хочу...

Она снова вскочила на ноги. Теперь она дала волю своему гневу, обрушив на него жестокие упрёки, чувствуя, как ей изменяет привычная рассудительность.

   — Вы каждым словом наносите мне оскорбление! Почему? Откуда у вас такая отвага?

Граф стоял не шелохнувшись, навытяжку. Лицо его озарилось каким-то странным светом.

   — Мадам, я люблю вас, и я готов умереть за вас. Я предлагаю вам тот скромный дар, который могу себе позволить, и этот дар — истина.

   — Любовь? — воскликнула она. — Я бы сказала иначе — ненависть! Любовь — это обожание, почтение, она не знает ничего иного, кроме доброты. Она слепа, когда речь идёт о недостатках.

   — У истины глаза ярче солнца, мадам, и так как я люблю вас...

   — Вы снова меня оскорбляете! Ах, как же была права принцесса де Ламбаль, когда выступала против этих встреч в саду. Я оказала вам честь, а в награду получила лишь хулу и оскорбления.

   — Принцесса была права, мадам, — сказал он грустно и серьёзно, словно между ними ничего не произошло. — Вам не следует оставаться наедине с любым мужчиной. Вам это не подобает. Но даже будь вы императрицей всего мира, вас никогда не могло бы оскорбить признание в любви человека, который ничего у вас не требует и не просит, который ни на что не надеется, человека, готового положить жизнь ради вас.

Он сделал шаг в сторону, освобождая ей путь. Мария-Антуанетта быстро прошла мимо, даже не удостоив его взглядом, и стремительно зашагала по аллее между деревьями. Он бросился было за ней, но она остановила его резким движением руки.

Граф, побледнев, стоял, глядя ей вслед, покуда она не скрылась в саду. Он был в нерешительности, не зная, что предпринять. Назначенный для свидания час истекал. Де Ферзен пошёл назад, погрузившись в невесёлые думы.

В собравшейся вновь у алтаря компании все тревожно перешёптывались по поводу внезапного недомогания королевы, которую увезли во дворец. Две фрейлины тут же отправились за ней. Даже граф Д’Артуа был встревожен не на шутку, хотя и пытался скрыть озабоченность и даже отпустил пару шуток, вызвавших у присутствовавших натянутые улыбки. Раздались первые раскаты грома, и постепенно компания начала редеть. Мужчины и женщины разошлись, чтобы поскорее избавиться от охватившего всех непонятного страха.

Это была последняя встреча «Любви и Дружбы под открытым небом». Никто не мог объяснить причины, но весёлые вылазки в сады после этого прекратились.

Принцесса де Ламбаль прогуливалась перед дворцом. Вдруг она увидела королеву. Та, выйдя из экипажа, бросилась ко дворцу, словно бежала от страшного преследовавшего её призрака. Принцесса сбежала по садовой лестнице навстречу.

   — Ваше величество, что с вами? Вы больны? Вам плохо? Может, что-то вас напугало? Обопритесь на мою руку, прошу вас. Где ваши фрейлины?

   — Послушай, Тереза! — королева задыхалась от бега. В таком состоянии принцесса её ещё никогда не видела. — Я больше не сделаю ни одного шага, ни одного, пока не выпрошу у тебя прощения за то, что произошло между нами сегодня утром. Я признаю справедливость твоих слов и упрёков. Ты права, я самым ужасным образом заблуждалась. Мне нужно было последовать примеру целомудренной Елизаветы! Только что один человек отважился откровенно сказать мне, что я делаю большую ошибку, оставаясь с ним наедине в саду. Ради этого он опустился передо мной на колени. Я поняла, что в его глазах я ещё хуже той женщины, которую высмеивают памфлетисты. Поделом мне. Я это заслужила. Прошу тебя, прости. И ты правильно поступила, отказавшись повиноваться такой недостойной женщине, как я. Проводи меня к себе. Не нужно было туда ехать.

Принцесса де Ламбаль, обливаясь слезами, поцеловала её руку. Женщины стояли рядом, глядя на окружающий пейзаж, облитый ярким солнцем.

— Все, дворцовые забавы кончились, — вымолвила наконец королева.

Она повернулась и медленно стала подниматься по широкой каменной лестнице.

Да, весёлые забавы на самом деле кончились. Горькая жатва посеянного руками других принесла свои горькие плоды. «Отцы ели виноград, а у детей — оскомина». Цепляясь за руку Терезы, Мария-Антуанетта вошла во дворец, бледная, как полотно. Её сердце всё сильнее сжимал безотчётный страх. Окружающий мир стал таким холодным, словно предвещал наступление жестокой зимы.

После этого случая она часто думала о де Ферзене. Он приходил, как обычно, на службу во дворец, но к ней подходил редко. В обращении к ней у него появилась особая нежность, словно граф сожалел, что своими дерзкими словами нанёс ей болезненную рану. А она после того, как гнев прошёл, всё время упрекала себя в том, что была излишне резка и несправедлива.

Какая чудная ночь в саду Версаля! Яркие звёзды, казалось, опустились совсем низко, а полная луна заливала серебристым светом прекрасный, притихший пейзаж. Ночь простёрла лёгкое тёмное покрывало над уснувшими деревьями, чуть слышно журчащими ручейками, над влюблёнными, обменивавшимися страстными признаниями под раскидистыми кронами или в гуще рощиц, куда не пробивался даже лунный свет. Мёртвая тишина лишь подчёркивала царившую таинственность.

В роще Венеры стоял человек в чёрном домино. Ожидая кого-то, в конце длинной аллеи он видел мраморные женские фигуры дивной красоты, которые, казалось, купались в лунном свете как в воде. Даже в Греции не было таких удивительных ночей, наполненных сладостным, томительным ожиданием, от которого закипала в жилах кровь, разгоралось желание прикоснуться к нежным женским рукам, почувствовать на губах трепетное прикосновение других губ.

Кардинал сейчас чувствовал себя юношей, и задор молодости вместе с эфемерными страхами овладевал всем его существом.

Пока никто не появлялся. Но он ждал, ждал, просто жаждал такой встречи. Неужели она придёт? Разве такое возможно? Или это лишь сон, который развеется безвозвратно с первыми проблесками наступающей зари?

Жанна де Ламотт наконец сообщила ему о её неохотном согласии, но суть от этого не менялась. Он должен увидеть её, увидеть хотя бы на мгновение, чтобы услышать, что прощён, что может не терять надежды. Услышать эти слова из её уст. Жанна до последнего момента пыталась переубедить его, страстно упрашивала отказаться, даже пролила слезу.

— Я не могу, не имею права, ваше высочество, вмешиваться в ваши дела. Но если вы соблаговолите написать ей, как мудрый человек. Вы только подумайте, какая серьёзная опасность грозит вам! Я не трусиха, но я боюсь. В глубине души я так надеялась, что она проявит благоразумие.

Она побледнела, руки у неё дрожали, и де Роган видел это. Но никакая сила в мире не могла бы его сейчас остановить.

   — Вы с ума сошли? Может ли человек медлить, стоя у врат рая? Нет, друг мой, я сознательно иду на риск и благодарю вас за ту радостную весть, которую вы принесли мне.

Ну вот наконец он на месте, ждёт и через минуту-другую сможет даже заключить её в свои объятия.

Фонтаны давно умолкли, но в его ушах до сих пор звучала их своеобразная музыка. Он ждал, когда раздастся шуршание лёгких атласных туфелек по траве. Он чутко прислушивался, но ему мешало собственное дыхание. Что это там мелькнуло? Серебристый шар лунного света или белое платье женщины? Ни один пылкий любовник в мире не дрожал сейчас так, как кардинал.

Сможет ли он поговорить с ней? Что он ей скажет? — «Я любил вас с той поры, когда впервые увидел в Страсбурге, когда вы были ещё совсем маленькой девочкой с большими голубыми глазами и розовыми губками».

Что она ему ответит? Погасит все его жаркие мечты холодным и высокомерным взглядом или окажется в его объятиях, а он будет млеть от охватившего его восторга? Станет ли сон явью? Нет, такое просто невозможно! Она не придёт, нечего и думать. Жанна де Ламотт, этот добрый ангел, которая приносила ему одно письмо за другим, написанные её почерком, только что покинула его, сказав напоследок:

   — Боюсь, что она на самом деле придёт. Она же обещала. Она многим обязана вам. Но я боюсь даже об этом думать. Она ведь тоже страдает. Да, думаю, что она придёт.

Но де Роган всё ещё сомневался и постоянно ощупывал в кармане записку, и это придавало ему сил.

— Если она не придёт, обманет, я убит, — говорил он себе и верил этому, ибо когда амбиции и желание, эти самые сильные страсти в мире, соединяются, то человек гнётся перед ними, как лист от порыва ветра.

Было по-прежнему тихо, но вдруг он услышал, как зашелестели трава и листва. Сердце его бешено забилось, де Роган даже ухватился за ветку, чтобы не упасть. Вдруг до него донёсся слабый запах фиалок. Кто-то раздвигал ветки кустов. Белое пятно. Это не клубок лунного света и не ожерелье из белых цветков распустившихся вишнёвых деревьев. Это белое женское платье. Боже, неужели она?

Он стоял неподвижно, словно статуя. Она подходила ближе, всё ближе, опасливо оглядываясь по сторонам, вздрагивая от шума своих же туфелек. Может, пойти ей навстречу? Нет, у него для этого не было сил.

На ней было то же белое платье, которое она носила во время своего отдыха в Трианоне. Он его хорошо знал, так как иногда подглядывал за ней. На голове — соломенная шляпка, скрывавшая лицо. Женщина приближалась, а он всё сильнее дрожал, чувствуя, что близок к обмороку. Даже если королева пройдёт мимо, всё равно он будет доволен — ведь она пришла сюда только ради него. Этого ему уже достаточно.

Она приближалась к нему по узкой тропинке в траве и теперь была так близко от него, что он чувствовал запах её волос. Мария-Антуанетта замедлила шаг, видимо, оттягивая момент встречи. На груди у неё была приколота красная роза, которой то и дело касалась её белая, нежная ручка. Она наклонила восхитительную головку, словно от жгучего стыда. Она медлила... она шептала...

   — Вы знаете, что означает эта роза. Можете надеяться... Прошлое предано забвению. — Она отколола с груди розу и опустила ему в раскрытую ладонь.

Наконец он очнулся, вышел из оцепенения, протянул руки. Женщина сделала к нему ещё один шаг. Вдруг послышался треск ветвей, ему показалось, что треснуло его счастье, судьба вновь посмеялась над ним.

Перед де Роганом оказалась Жанна с широко раскрытыми от ужаса глазами.

   — Разве вы не слышите шагов? Сюда идут. Боже! Да бегите же вы скорее, нечего медлить. Иначе всё погибло!

Женская фигура в белом платье исчезла, только в руках у него осталась красная роза. Жанна изо всех сил тащила его за собой.

   — Она в безопасности? Нельзя её оставлять одну! — задыхаясь, наконец, вымолвил он, пытаясь выдернуть рукав.

   — Да помолчите вы, бога ради, если хотите сохранить её и свою жизнь. Конечно, она в безопасности. Это нам с вами угрожает опасность. Ни слова больше! Скорее, говорю же вам!

Они побежали между кедрами прямо по траве по кратчайшему пути, останавливаясь на несколько секунд, чтобы перевести дыхание. Вскоре они были уже у ворот, где их ждала карета. Один лакей стоял на запятках. Второй — у раскрытой дверцы, он помог им подняться в экипаж. Там оба повалились на мягкие подушки в полном изнеможении. Кардинал был уже в возрасте, он не мог себе позволить бегать с такой скоростью даже в райских рощах.

   — Нет, я не пойду на такое испытание во второй раз, — произнёс он, чуть не рыдая, — даже если от этого зависела бы моя жизнь. Слишком большая нагрузка на сердце. Но нам легко удалось убежать от этих людей. По правде говоря, я не слыхал ничьих шагов.

   — И слава Богу. Зато я прекрасно всё слышала и даже видела. Минута промедления, и мы с вами уже ехали бы в фургоне к воротам Бастилии. Разве я вам не говорила, что мы страшно рискуем? Но вы, как человек мужественный, от встречи не отказались. Да, вы храбрец, каких мало. Ах, боже, как же она должна любить вас, если пошла на такое. Ну, вы теперь довольны?

   — Доволен ли я? В нашем языке нет слов, чтобы выразить всю мою радость и гордость. Ах, эта прекрасная роза! Такой розы не было в мире со времён Эдема. Но она на самом деле в безопасности? Клянётесь? Мне кажется, мы проявили трусость, бросив её на произвол судьбы.

   — Да что вы, ваше высочество! Её безопасность вне сомнений. Но кто, скажите на милость, мог предугадать, что туда придут? Мой друг, теперь вам нужно быть вдвойне осторожнее после того, как она пошла на такой риск ради вас. Возьмите себя в руки, прошу вас.

Он кивнул. Чего он только не сделает ради неё! Пусть Жанна приказывает. Его дело — повиноваться!

   — Вот, держите! — сказала графиня, вытаскивая из-за края выреза на груди записку. Он поцеловал послание и стал жадно читать при тусклом свете фонаря.

Жанна терпеливо ждала.

«Я уезжаю в Саверн, на некоторое время, а Ламотт тем временем будет укреплять мою репутацию; король в последнее время очень мной недоволен. Но она не теряет надежды и уверена в успехе. Ах, эта Жанна — только так я должна называть свою лучшую подругу — вознесла отчаявшегося человека к вершине счастья. После этого она может больше не совершать ни одного доброго поступка. Этого вполне достаточно. Какое прекрасное будущее открывается для нас с вами. Вам не придётся упрекать меня в чёрной неблагодарности».

Она нежно пожала его руку.

   — Вскоре вас ждут новые радости. Наберитесь терпения. Я понимаю, вы будете считать каждую минуту её пребывания в Саверне, но прежде всего нужно думать о её безопасности. Вы это понимаете?

   — Конечно, — ответил он. Радость от встречи с королевой, мерное покачивание экипажа нагнали на кардинала сон, и он продремал всю дорогу до самой двери маленького домика, подаренного королевой своей лучшей подруге, где будут, несомненно, проходить тайные свидания. Во всяком случае так говорила Ламотт-Валуа.

При расставании они пожелали друг другу удачи, и кардинал долго махал рукой, покуда карета его не завернула за угол. Жанна взбежала по крутой лестнице и прошла в салон домика, где её уже ждали двое мужчин — муж и де Вилетт.

Муж её сейчас выглядел гораздо привлекательнее, чем во время их женитьбы. Теперь у него был вид настоящего аристократа. Ламотт постоянно околачивался то в Версале, то в Париже и без особого труда освоил придворный этикет даже без помощи супруги. Он умел кланяться и вежливо открывать дверь перед важными персонами нисколько не хуже других, к тому же носил титул графа, которым его наградила Жанна. Это был её свадебный подарок. В серьёзном, объединяющем их деле ни о какой любви не могло быть и речи. Они просто терпели друг друга и чувствовали необходимость сотрудничества, как чувствуют поддержку друг друга гончие, преследующие зверя на одной тропе. В компании же никогда не возникало вопроса о том, кто из двух мужчин отличается большей храбростью или находчивостью. Вилетт всегда был впереди — он планировал, предлагал, оценивал возможный риск, остальные ему безоговорочно повиновались. В интересах Вилетта было сейчас во всём поддерживать Жанну, но что, если в будущем возникнут разногласия? В таком случае он бросит её, как бросал многих любовниц. Она, в отличие от других женщин, никогда не позволяла чувствам влиять на дело. Это Жанна нашла жирного петуха и была исполнена решимости вместе с ним приготовить из него наваристый бульон.

   — Я знала, что вы опередите меня! — бросила она, тяжело дыша после стремительного подъёма по лестнице. — Ваш кабриолет летел, наверное, с бешеной скоростью. Ничего непредвиденного?

   — Ничего. Мы не встретили ни души. Но мы действительно неслись как угорелые. Эссиньи разрыдалась, как девчонка.

   — Да называй ты её мадемуазель Олива, ради бога.

   — Для чего награждать её именем, из которого любой догадливый сыщик сразу поймёт, что оно представляет собой анаграмму[3] Валуа? Ах, уж эти неисправимые романтические женщины! Да ещё делать её баронессой! Нужно было дать ей абсолютно неприметное, ничего не значащее имя. Ну да ладно. У кого из нас нет своих слабостей! Всё прошло гладко? Я не очень хорошо видел из-за своего кедра.

   — Потрясающий успех! — воскликнула Жанна. — Могу сообщить, что в зарослях при лунном свете я сама чуть не приняла её за королеву. С каким достоинством она вышагивала — умереть можно. И у неё замечательная фигурка, точно такая, как у королевы.

   — Ты подняла тревогу точно в назначенный момент? Шум, гам, как полагается? — поинтересовался её муж.

   — О чём разговор! Конечно. Она убежала как ошпаренная.

Вилетт довольно хихикнул.

   — Вполне естественно. Ламотт довёл её до кабриолета. Я шёл за ними следом и всё слышал. Она была в шоке.

   — Как ты думаешь, догадалась ли мадемуазель Олива, для чего она нам понадобилась? — Жанна посмотрела на мужа.

   — Да что ты, дорогая! Конечно, нет! Она думала только о том, как получше сыграть порученную роль. Я довольно хорошо знаю эту девушку и могу утверждать это с уверенностью. Я объяснил, что она нужна для того, чтобы помочь выиграть пари одному благородному дворянину, а ведь всем хорошо известно о шутках и розыгрышах в Версальском дворце, поэтому она всерьёз восприняла всю эту чепуху. Ну, а в остальном всё удалось на славу. Правда, её сильно напугали шум и суматоха, и она бежала, как преследуемый кролик. Мы высадили её у Пале-Ройяля, вложили ей в ладошку деньги, и она была всем довольна. «Может, мне представится ещё раз подобный случай? Я с удовольствием пойду», — сказала она нам на прощание.

   — Может, она ещё и пригодится, — произнесла Жанна, пододвигая к себе тарелку с остывшим ужином.

Вилетт решительно возразил:

   — Нет, больше не пригодится. Я не намерен дважды идти на один и тот же риск, чего бы он нам не сулил, и вам обоим это хорошо известно. Мы должны были это сделать, и мы это сделали. Главное сейчас для нас — на время улизнуть из Парижа. Бёмер подождёт. Де Рогану не терпится поскорее завершить это дело, а непредвиденная задержка лишь подхлестнёт его. Ламотта нужно на какое-то время увезти из Парижа Оливу. И пусть держит язык за зубами, не проговорится своим товаркам из Пале-Ройяля.

   — Олива и сельская обстановка, — картинно вздохнул Ламотт. — Какое странное сочетание. Ну, а ты, жёнушка, куда подашься? Я приеду к тебе, как только смогу. Посидим, в тишине обсудим наши планы на будущее.

Жанна подумала.

   — Поеду в Бар-сюр-Об, на родину. Явлюсь туда в таком виде, что те, кто презирал меня когда-то за бедность, вытаращат в удивлении глаза и поймут, что в моих жилах на самом деле течёт королевская кровь Валуа. А ты, — она посмотрела на мужа, — отправь её в Марсель или к черту на рога, а потом приезжай ко мне в Бар-сюр-Об.

   — Ты права, тысячу раз права! — воскликнул довольный Вилетт, потирая руки. — Какое всё же удовольствие работать с женщиной, абсолютно лишённой свойственных этому полу слабостей. Это всё равно что работать с мужчиной, наделённым женским чутьём и умом. Ламотт может по праву гордиться своей женой. Ну теперь разбегаемся, а когда сюда вернёмся, то разыграем последний акт этой великолепной комедии.

   — Только пусть небеса не допустят её превращения в трагедию, — вздохнул Ламотт. — У нас в руках бумага с согласием королевы купить бриллиантовое ожерелье, заверенная её личной подписью. Но каждый новый росчерк пера Вилетта приводит меня в ужас. Я очень боюсь, как бы кардинал не заподозрил неладное.

   — Советую тебе выпить стакан вина, мой друг, оно придаст тебе мужества, и закуси ты этим восхитительным рагу из дичи. Его приготовила твоя жена. Мадам, готов расцеловать ваши ручки и даже ножки за отважные действия при выполнении задания. Вы превзошли самое себя...

Через два дня «друзья» кардинала покинули Париж. Сам он томился, не зная, чем занять себя. Когда же самая прекрасная, самая любимая женщина в мире уймёт свои страхи и позволит ему испытать такое блаженство ещё раз?

Наконец кардинал получил долгожданную весточку, листок с золотой каймой со словами, написанными её почерком. Сердце его сразу затрепетало. Это сокровище собственноручно доставил личный камергер её величества, месье Лекло — молодой человек приятной внешности с рассеянным видом праздного гуляки. На нём была новая дворцовая ливрея, но приехал он в обычной карете, чтобы не вызывать ненужных подозрений. Вполне естественно, месье не был посвящён в тайну и посему мог передать кардиналу лишь обычные дворцовые сплетни. Он был несколько удивлён и даже смущён подобным поручением, хотя и старался не подавать виду. Несомненно, Лекло полагал, что в переданном его преосвященству конверте скрывалась какая-то важная государственная тайна. Её величество лично передала ему своё письмо и попросила всё исполнить побыстрее и с должными предосторожностями. Нет, больше она ничего не сказала, но она, была чем-то чрезвычайно взволнована. Она не сказала, нужно ли ему дожидаться ответа.

Кардинал тут же удалился в свою комнату, чтобы прочитать дорогое ему послание наедине, а нарочный тем временем щедро угощался дорогими винами и закусками. Письмо было, по-видимому, написано под воздействием меланхолического настроения. Королева корила себя за то, что вселила хрупкие надежды на личную встречу, но судьбе было угодно, чтобы они не сбылись. К сожалению. Но такая страстная любовь вполне может оправдать подобную неудачу. И хотя они так и не смогли увидеться тогда, в Версальском саду, всё равно они дышали там одним воздухом, и уже одно это — громадное утешение для неё в этой тюрьме, стены которой возведены её высоким положением и дворцовым этикетом.

Письмо заканчивалось слабым, но вполне понятным намёком на бриллиантовое сокровище. Королева ненавязчиво повторяла, что никогда его не наденет до тех пор, покуда не убедится, что сотни драгоценных камней не отражают сотни его возвышенных чувств к ней, его глубокой любви. Бальзам на израненную душу! Кардинал не мог удержаться и написал несколько пылких строк, в которых выразил своё восхищение и заверил в своей нижайшей преданности.

Выйдя снова к Лекло, кардинал увидел, что тот здорово «нагрузился», и заколебался, стоит ли передавать бесценное письмо в дрожащие от выпивки руки.

Вопрос с ожерельем был решён. Кардинал распорядился немедленно привезти к нему Бёмера.

Бёмер тем временем чувствовал себя в подвешенном состоянии. Ему надоели упрёки Бассанжа, который никак не оставлял его в покое, и записка кардинала стала для него поистине божественным посланием.

Когда ювелира ввели в библиотеку, где с величественным видом восседал за столом кардинал, он услыхал от де Рогана благословенные слова:

— Ну, пришло время, месье, приступить к окончательным переговорам по поводу бриллиантового ожерелья от имени её величества королевы. Само имя должно храниться в тайне до гробовой доски. Цена остаётся той, которую вы назвали первоначально. Эта сумма будет выплачена за пять равных взносов. Первый будет сделан ровно через полгода, начиная с сегодняшнего дня, остальные через каждые три месяца до окончательного расчёта. Все взносы осуществляются через меня. Вот договор, который будет представлен на рассмотрение её величества. Она должна скрепить его подписью. После получения договора вы передадите ожерелье камердинеру её величества месье Лекло в моём присутствии. Если всё вас устраивает, то можем подписать немедленно.

Бёмер расплылся в довольной улыбке и стал отвешивать де Рогану один поклон за другим. Сколько времени над его головой витала надежда, не даваясь в руки! Но теперь он располагал честным словом принца, кардинала, должностного лица Франции. Каких же ещё заверений можно требовать? Они поставили подписи под договором. После того как со всеми формальностями было покончено, кардинал угостил Бёмера бокалом превосходного токая. Придворный ювелир летел как на крыльях. Да и оставшийся в доме кардинал был всем очень и очень доволен.

Через сколько испытаний ему самому пришлось пройти! Женская красота обычно чрезвычайно капризна, но эти капризы нужно воспринимать только как естественное продолжение красоты и всячески поощрять их. Где вы видели розу без шипов?

Некоторые из писем, в которых речь шла о бриллиантах, можно было отнести к категории — «и да, и нет», и в этом и состояла их волнующая, возбуждающая пикантность. В последнем, которое де Роган получил от неё, королева требовала, чтобы заключённый договор был представлен на одобрение ей до того, как он вступит в силу, это был тонкий намёк на то, что она в последний момент может изменить своё мнение в отношении столь «незначительного», на её взгляд», дела. Она употребила слово «пустяк». Может, это и пустяк для королевы, что же касается кардинала и Бёмера, то они были прямо противоположного мнения. И что делать ему с договором? Он не может доставить его во дворец без Жанны, а время в таком важном деле могло стать решающим фактором. Он ещё раз перечитал её милые слова, такие естественные и очаровательные в её устах, и теперь лишь истово молился, чтобы Жанна вовремя появилась в Париже: чем быстрее, тем лучше.

Его ожидала невероятная радость и облегчение. Верный друг никогда не подводил. Едва Бёмер ушёл, как на улице послышался стук лошадиных копыт, и в комнату вплыла Жанна, излучающая счастье и радость. От её розовых щёк веяло деревенской свежестью. Боже! Как она кстати! Через несколько мгновений она уже держала текст договора и звонко смеялась, как колокольчик.

— С удовольствием отвезу его в Версаль, мой друг. Ну разве могла бы я продержать вас хоть час в бесполезном томлении, если бы не обстоятельства? Конечно, нет. Вы слишком хорошо меня знаете. Так друзья не поступают. Мой муж всё ещё в Барсюр-Об, и теперь я — свободная женщина. Почему бы мне не поехать сейчас же во дворец? Завтра и вернусь. Налейте мне стакан вина, и я поехала.

Как мог кардинал выразить свою благодарность? Как передать своё необычайно блаженное состояние?

Он сам принёс для графини лучшее вино из своего подвала, поставил на стол закуску — маленькие зелёные устрицы, которые мадам де Ламотт просто обожала, сладкие хлебцы, сальми — вкусное рагу из птицы, замечательно пышный омлет и от души всё приправил ароматным острым соусом. Но даже такое обильное угощение не могло задержать Жанну дольше, чем полагалось по отведённому ею для этого времени, ибо графиню ждали уже во дворце в Версале. Очарованному ею другу никогда не забыть это смуглое личико, сияющих глаз, когда она кивала ему и махала рукой за стеклом кареты, посылая воздушные поцелуи, то и дело прикасаясь кончиками пальцев к своим накрашенным губам. Договор лежал у неё в кармане.

Кардинал отлично спал в эту ночь, ему снились горящие глаза Жанны, её пронзительные взгляды. Едва он закончил ранний завтрак, как эта чаровница уже стояла в его комнате.

— Ну, радуйтесь, ваше высочество! — воскликнула она. — Сегодня очень удачный день! Королева приняла меня, как подобает, по-дружески, я бы сказала даже больше — с искренней любовью. Прежде всего она поинтересовалась, нет ли каких вестей от вас. Я ещё никогда не видела её такой красивой. Щёки пылали, как красные розы, глаза сияли, как голубые мерцающие звёзды, алые губы дрожали, но здесь я вынуждена остановиться. Нельзя испытывать пылкого влюблённого слишком продолжительной отсрочкой. Ну, все заботы уже позади. Вы только посмотрите, что я привезла.

Из маленькой атласной сумочки, где часто хранились записочки в самом надёжном тайнике — на груди, — она вытащила листок, так хорошо знакомый кардиналу. Он развернул его с видом человека, одержавшего триумф. На нём он увидел подпись королевы, чуть ниже подписи Бёмера. Внизу, у самой кромки, он прочитал одну очаровательную строчку: «Очень хорошо, Мария-Антуанетта, французская королева».

Не так много слов, но и их было достаточно, чтобы весенняя непогода превратилась в солнечное жаркое лето. А как удивится этот Бёмер! Старик наверняка скажет: «Господи, а теперь позволь слуге твоему удалиться на покой».

Как радовался де Роган! Как благодарил, как благословлял своего уставшего друга! Он послал записочку Бёмеру, назначив день и час встречи с ним, предупредить: в случае возникновения непредвиденных обстоятельств и появления затруднительных вопросов от продажных писак он должен будет во всеуслышание заявить: ожерелье продано за пределами Франции. А когда графиня уехала, чтобы заняться семейными делами после столь долгого отсутствия в Бар-сюр-Об, его преосвященство предался мечтам о том счастливом дне, когда он увидит, как будут сиять эти бриллианты на той, которой предназначены, и он сможет вволю любоваться этими блестящими большими голубыми глазами и свято хранить их общий секрет, который наверняка вызовет огромное чувство благодарности к нему со стороны как королевы, так и очаровательной женщины. Ибо де Роган понимал прелесть любви, или думал, что понимал. Женщина входит во вкус и не помышляет об отказе от такого удовольствия. Пока она ему в «этом» отказывала, это правда. Но разве не мудрец когда-то написал: «Тот, кто подходит к красотке слишком близко, может быть ею отвергнут»? Кардинал отлично знал эти крылатые слова, как и многие другие.

Что касается назначения его министром двора, то он уже считал это делом решённым. Она не могла не оценить по достоинству помощь такого человека, как он, человека, который всегда был готов исполнить все её желания, малейший каприз. Разве Мария-Антуанетта не добьётся всего при первой же беседе с королём по этому поводу? Только когда это произойдёт? Какими средствами сумеет она достичь поставленной цели? Он терялся в догадках. Но чего только не добивалась женщина, сердце которой подвластно рассудку! Нет, у него на сей счёт нет никаких сомнений, все страхи позади. Всё уже в прошлом. Теперь оставалось лишь пожинать плоды затраченных усилий. Кардинал пребывал в радужном настроении.

Каким изысканным, каким восхитительным ужином угостил он спустя неделю свою гостью, любимую графиню Ламотт-Валуа, которая была так дорога сердцу благодарного кардинала. Наконец наступил вечер, и в целом мире не было таких великолепных яств, которые он не мог бы предложить главному архитектору возводимого им светлого здания его счастья и благополучия, чтобы доказать свою преданность и почтение. Нет, стол, конечно, не ломился от невиданных заморских блюд. Его преосвященство был истинным гурманом и ценил всё самое изысканное, в том числе и в еде. А мадам Жанна, хотя её вкус и не воспитывался родителями с колыбели, тоже вполне могла по достоинству оценить творчество одного из лучших поваров в Париже.

Ужин проходил в святилище «Отеля де Роган» — небольшой столовой, увешанной картинами, освещёнными канделябрами, которые когда-то принадлежали Анне Австрийской, жене Людовика XIII. Там же висел большой ковёр с изображением сцены «Колдовство Цирцеи»[4], который как сам кардинал, так и графиня могли изучить с большой для себя пользой. Напротив ковра стояли знаменитые часы в стиле рококо[5], украшенные драгоценными камнями и бирюзой. Они достались ему из коллекции Медичи[6] и давно стали предметом зависти всех французских коллекционеров. Столовое серебро, стекло, фарфор — всё было доведено до совершенства, а стулья для гостей поражали своим королевским великолепием.

Гостей, а не гостью, ибо когда мадам Жанна впорхнула в комнату в своём розовом парчовом платье, то её сопровождала фигура человека, появление которого вначале удивило, а потом привело в восторг хозяина. Это был «Великий кофта» собственной персоной. Но пришёл он, конечно, не по личной инициативе. Дело в том, что днём у него состоялась встреча с графиней, и в ходе дружеской беседы маг недвусмысленно выразил свои намерения.

Всё происходило в маленьком домике в предместье Сен-Антуан, где Калиостро неожиданно появился утром, когда Жанна сидела у себя в очаровательном неглиже, проверяя счета в маленькой книжке в атласном переплёте, украшенной по углам большими жемчужинами. Эта книжка казалась слишком элегантной и дорогостоящей для такой прозаической вещи, как простые цифры. Но разве не должны привлекательно выглядеть записи благотворительности кардинала, будущего министра двора его величества? Некоторое время назад королева в одном из своих писем, переданных через Жанну, снизошла до просьбы к кардиналу помочь немного в благотворительной деятельности. Вполне естественное и весьма похвальное движение души, на которое он с радостью и с привычной для него щедростью ответил. В книжке хранился полный список всех его деяний.

Глядя на цифру, графиня даже почувствовала лёгкую дрожь. Большую часть этой суммы составляла арендная плата за её домик. А куда ещё с большей пользой можно направить деньги, выделенные на благотворительные цели? Роскошное бело-розовое нижнее бельё, плотно, облегающее её точёную фигурку, она приобрела тоже на деньги из этого источника, а также атласные туфельки с блестящими застёжками. Это был её личный счёт. Никто об этом ничего не знал — ни муж, ни Вилетт.

Жанна настолько была поглощена подсчётами, что ничего не слышала, пока в комнату не вошла Финетт, ведя за собой «Великого кофту» в современном модном костюме.

   — Мадам, ваш покорный слуга. Как приятно, однако, видеть такую даму, как вы, за работой, когда другие женщины нежатся в этот час в кровати и попивают горячий шоколад. Я отсюда вижу, что это за книга. Вас, насколько я понимаю, очень интересуют цифры.

Жанна, покраснев, быстро захлопнула книжку.

   — Но не в этом заключается цель моего визита, — продолжал граф, устраиваясь поудобнее на стуле. — Так как мы здесь одни, то не мешкая можем перейти к делу. С того самого вечера, когда я с вашей племянницей консультировался у Высших таинственных сил от вашего имени и имени монсеньора кардинала по поводу его грядущей судьбы, я неоднократно слышал как от него самого, так и от других, что он передал мне маленький счёт на пятьдесят луидоров за оказанные услуги. Вы грациозно вложили эту бумажку мне в руку и запечатлели на моей щеке поцелуй. Я, конечно, был этим весьма польщён, но такая подачка меня отнюдь не удовлетворила.

   — Месье, но ведь вы просили за свои услуги именно такую сумму, — твёрдо сказала Жанна. В его тоне она чувствовала скрытую угрозу, но быстро взяла себя в руки и решила ни в чём не уступать. — То, что вы просили, я заплатила, и дело с концом. Хотя, конечно, я всегда готова вам услужить, помочь в осуществлении ваших высоких замыслов на благо всего человечества.

   — С концом, говорите? Мадам, вы, однако, ни словом не обмолвились о важности связанных с этим дел. Неужели вы на самом деле искренне считали, что такой мозг, как у меня, не сможет догадаться о сути тех «ключей», что содержались в ответах, которые я должен был дать кардиналу? Думаете, мне неизвестно, кто такая «почтенная женщина, заслуживающая быть величайшей»? О какой «благодарности великой дамы» шла речь? Молчите? Я-то знаю.

Жанна ещё больше побледнела и вся напряглась, но промолчала. Пусть её противник откроет все карты.

   — Ну, а подвиг мужества и самопожертвования, который должен снискать славу и честь монсеньору? Неужели вы считали, мадам, что человек, который мне всегда доверял, советовался, обсуждал свои планы, вдруг лишит меня доверия? Нет, вы жестоко ошиблись. Он говорил мне всё, рассказывал о своих надеждах, упованиях и страхах. Ещё тогда, в любой момент я запросто мог разорвать всю сотканную вами сеть.

Это была ложь, но первый его выпад удался. Она знала, какое влияние имеет этот пророк и маг на де Рогана, и поверила ему. А кто бы на её месте не поверил? Жанна сидела, окаменев, словно статуя, чувствуя, какая сумятица сейчас царит у неё в голове. Ей следовало бы это предусмотреть. Неужели он ему всё рассказал? Но что именно? Слишком мало или, напротив, слишком много? Калиостро известны отношения с королевой? Знает он об этом обмане? О её знакомстве с Вилеттом?

   — Не могли бы вы сказать, месье, что именно вам известно? — наконец вымолвила графиня, не надеясь, конечно, услышать от него правду. Какой смысл мне противостоять такому могучему интеллекту?

   — Думаю, вы правы, мадам, — ответил он, наградив её улыбкой, подчёркивая тем самым своё умственное превосходство. — Я знаю всё, что знает кардинал, и даже чуть больше, и этого я добился исключительно благодаря своему усердию и прилежанию. Ну, например, ваше положение при дворе. В этой связи могу только сказать, что в числе тех женщин, которым требовалась моя помощь для сохранения молодости, свежести цвета лица и точёной фигурки, была и мадемуазель Эссиньи, которую вы называете Олива. А дамы обычно склонны многое доверять людям, помогающим им в важных делах.

   — Ну, этим вы меня не испугаете, — резко ответила Жанна. Да, она как-то принимала участие в полночных шалостях нашей компании, и только. Как правило, я держусь подальше от таких женщин, как она.

   — Естественно. Но знания, которыми я обладаю, позволяют мне из разбитых кусочков стекла выложить целую мозаику, и я могу связать те невинные ночные шалости, в которых мадемуазель Эссиньи принимала участие, с кое-чем другим. Ну да ладно. Давайте прекратим эту бесполезную перепалку, мадам, для чего терять зря драгоценное время? Сегодня вечером вы ужинаете с монсеньором, и у вас с ним есть какая-то тайна, неизвестная мне. Вы изрядно поохотились в моих охотничьих угодьях и выкачали у этого человека немало денег, которые в противном случае могли оказаться в моём кармане. А если возникнет какой-нибудь громкий скандал. Он его погубит. И в один прекрасный день мой главный источник доходов иссякнет.

Вдруг он изменил тон.

   — Предположим, я расскажу монсеньору о мадемуазель Эссиньи. Видите, я с вами откровенен. Я вовсе не желаю, чтобы его втянули в скандал, который его разорит.

В его голосе появились угрожающие нотки. Но Жанна, собрав всю волю в кулак, бесстрашно смотрела прямо в глаза Калиостро, хотя сердце у неё учащённо билось. Что скажет по этому поводу Вилетт? Муж?

— Месье, я вижу, что ошиблась. Но поверьте, я не имела понятия о тесных отношениях, связывающих вас с монсеньором. К тому же я и не предполагала, что такому богатому человеку требуется докучливый кредитор. Знай я об этом прежде, то поступила бы иначе. Прошу меня простить. Будем же откровенны до конца друг с другом. Нельзя губить друг друга :— какой в этом интерес? Поверьте, дело о бриллиантовом ожерелье зашло так далеко, что малейшее несогласие между участниками, малейшая ошибка означают гибель для всех, в том числе и для кардинала. И не забывайте о том, что вы сами оказывали мне помощь. За услуги я заплатила вам пятьдесят луидоров, и мне, к сожалению, придётся, если возникнет такая необходимость, назвать и ваше имя среди соучастников.

Эти слова застали графа врасплох. Калиостро не ожидал такого удара, и теперь даже восхищался находчивостью этой женщины. Она права. Для чего ему втягиваться в политические интриги де Рогана? Это пахнет Бастилией. Никакой выгоды здесь не получишь — одни неприятности.

Но вдруг его озарило. Бриллиантовое ожерелье? По Парижу давно ходили слухи о том, что Бёмер предлагал свой шедевр королеве и королю, но получил отказ. А что, если Жанна облюбовала другую, неполитическую тропинку? Что, если во всём этом завязаны деньги, целое богатство?

Помолчав с минуту, он пошёл по другому следу.

   — Ах, бриллианты Бёмера. Да, я слышал эту историю от монсеньора. Пожалуй, есть смысл выслушать вашу версию.

Этих слов было вполне достаточно. Рыбка проглотила наживку. Если у неё прежде и были кое-какие сомнения, то теперь они исчезли. Калиостро мог раздавить её, если только она не сможет уговорить его повременить, не губить её сразу. Ей стало ясно, что де Роган мог сообщить ему только то, что ему самому известно.

Ценой невероятных усилий взяв себя в руки, Жанна поведала всю историю с такой впечатляющей убеждённостью, на которую только была способна. Королева во что бы то ни стало желает получить ожерелье. Кардинал выступает гарантом денежных взносов. За это он получит своё вознаграждение — двор вновь осыпет его своими милостями со всеми вытекающими отсюда последствиями, про опалу все вскоре позабудут. Он сможет стать министром или даже премьером.

   — А когда принц с помощью королевы добьётся высокого положения, вы сможете выдвинуть свои собственные условия им обоим. Так? Лично я не стану против этого возражать, мой друг.

Он бросил на неё пронзительный взгляд. Судя по всему, эта дама затевает весьма опасную игру.

   — Милая история, мадам, она красит любую женщину. Но какова здесь роль, отведённая мадемуазель Эссиньи? И как объяснить результаты проведённого мной расследования в отношении вашего положения при дворе? Я о многом слышал. Различные мелкие, полезные, конечно, услуги, но ничего о вашем личном знакомстве с королевой.

   — Об этом никто не знает, — пробормотала она. Это — большой секрет. Ну а что касается Эссиньи, то речь идёт только о том вечере шалостей. Больше ничего.

Он подумал, потом сделал первый выпад, как опытный фехтовальщик.

   — Я выслушал вашу ложь. Теперь послушайте правду. Вы действительно хотите заполучить бриллиантовое ожерелье. Кардинал глуп, как пробка, но он не вор, и вы это знаете. Даю вам десять минут на размышление. Потом...

   — Что потом?

   — Я пойду прямо к кардиналу и перескажу ему свою версию всей этой истории. Он примет меня с распростёртыми объятиями. Игра завершилась, мадам. Вам — мат!

Он вытащил из жилетного карманчика часы.

Она знала, что ей — мат. Ему удалось её победить. С минуту Жанна сидела, чувствуя полную беспомощность. Но она обладала неисчерпаемыми запасами внутренней энергии и никогда не признавала своего поражения. Её мозг лихорадочно работал, и решение пришло. У неё нет выбора. Такой человек, как Калиостро, может пригодиться, может стать полезным союзником, а помощь может понадобиться в любой момент. Всего не предусмотришь.

   — Да, вы одержали надо мной победу, но хочу сказать: может, это и к лучшему.

   — Рад слышать это, мадам, — сказал он, вежливо поклонившись.

Графиня бесстрастно продолжала:

   — Может, всё это и к лучшему, ибо дело очень опасное. Ну-ка, подвиньтесь поближе, я должна перейти на шёпот.

Он был вполне доволен. «Ключ» у него в руках. Теперь ей нет никакого смысла его обманывать. Когда он слушал её откровения со всеми подробностями, то лихорадочно размышлял, к какой из сторон примкнуть. Конечно, к той, которая больше заплатит.

Закончив свой рассказ, Жанна, выпрямившись, застыла. Она спокойно, без всякого волнения глядела на него, как добровольный доносчик. А он не скрывал своего восхищения.

   — Какой замечательный заговор! — медленно, растягивая слова, произнёс он. — Просто чудесный! Я отдаю должное вашему гению, мадам. Должен откровенно признаться вам, что мне, Калиостро, стыдиться было бы нечего, родись такой дерзкий план в моей голове. Я не перестаю восхищаться вами. Мы вместе смогли бы завоевать весь мир. Если бы только вы одна были замешаны в этом деле...

В её глазах вспыхнула надежда.

   — Мой муж и Вилетт — простые помощники. Мы с вами сможем сделать с ними, что угодно.

Калиостро не слушал.

   — Я знаю, какова цена этого ожерелья. Об этом все говорят открыто. Так что нам лучше подписать договор. Каковы ваши условия?

Он уставился на неё холодными глазами. Она почувствовала, что утраченный дух крепнет, возвращаются силы, и в голове — прежняя ясность. Теперь она снова ощущала себя отчаянным дуэлянтом, готовым скрестить шпагу с противником.

   — Я готова согласиться со всеми вашими требованиями, — твёрдо сказала Жанна. — И я не стану искать другого выхода. Назовите ваши условия.

   — Половина выручки за проданное бриллиантовое ожерелье. Этого, конечно, недостаточно, чтобы возместить мне все убытки за предпринятые усилия по лишению монсеньора его состояния. Вы — очень смелая женщина, а я всегда ценю в людях мужество, в противном случае мои условия были бы иными. Подпишите бумагу, и всё, надеюсь, обойдётся. Сегодня вечером я приму участие в ужине в «Отеле де Роган» и там поддержу вас во всём. Я никогда не подвожу друзей.

Калиостро, взяв её перо с маленького позолоченного бюро, на листе бумаги набросал несколько строк.

Жанна, внимательно их прочитав, холодно сказала:

   — Не ждите комплиментов, месье. Я подписываю только потому, что должна это сделать. Но я буду неукоснительно выполнять все принятые на себя обязательства. Скажите, какова цель вашего визита сегодня вечером?

   — Я хочу собственными глазами увидеть ожерелье. А также постараться всё выведать о вашем сообщнике, которого не знаю. Видите, я откровенен с вами. Я стану вашим другом, стоит только вам захотеть. Могущественным другом.

   — Согласна. Я буду вам во всём доверять. Заезжайте за мной сегодня вечером. А теперь прекратим боевые действия. Если вы можете дать мудрый совет, я готова внимательно выслушать. Я была не права, что так долго пренебрегала вами и вашей помощью. Как можно — пренебрегать человеком, в руках которого нити всех парижских марионеток. Да, я совершила серьёзную ошибку.

Она поставила свою подпись. Он подхватил бумагу, сложил её и сунул в карман. Затем весело улыбнулся.

   — А теперь, мадам, я должен доверить вам свой маленький секрет, ибо среди истинных друзей ничего не скрывают. Монсеньор не открывал мне вашей тайны. Он хотел, правда, мне кое-что рассказать, был на грани откровенности, несколько раз испытывал меня — достоин ли я его доверия. Тогда, вполне естественно, я заставил активнее работать свой мозг, результаты моей умственной деятельности теперь вам хорошо известны. Должен ли я ещё раз напоминать вам, что лучше доверять Калиостро, чем вводить его в заблуждение?

Если бы перо в её руке вдруг превратилось в острый стилет, она бы с радостью его вонзила ему в сердце. Только сейчас Жанна поняла, как он обвёл её вокруг пальца: мужской разум восторжествовал над женской глупостью. Что ж, придётся Вилетту свести с ним счёты за неё, Жанну. Ярость захлестнула её, но она совладала с собой. Графиня мягко улыбнулась в ответ, взяла его руку и нежно сжала её ладонями.

— Ах, месье, ну что у меня есть, посудите сами, против вашего интеллекта. Прошу вас, не заставляйте меня до конца испытать всё унижение, которое лишь усиливается таким позорным провалом. Лучше посоветуйте, как поступать дальше, ведь вы знаете всё на свете. Я приветствую вашу победу! Заметили ли вы в моём рукоделии спущенные петли? Говорите, говорите откровенно. Критикуйте!

Жанна всё рассчитала точно. Маг, засмеявшись, заурчал, как довольный кот. Да, да, он непременно посоветует. Прежде всего она должна сообщить монсеньору, что сложившиеся обстоятельства заставили её оказать полное доверие «Великому кофте».

Разговор далее пошёл на дружеской ноге. Он рекомендовал ей мадемуазель Оливу отправить подальше, скажем, в Марсель, чтобы её безответственная болтовня не испортила всей затеи.

   — Эта женщина опасна, потому что обожает сплетничать.

Калиостро поинтересовался, каким образом они собираются продать бриллиантовое ожерелье. Жанна призналась, что, несмотря на её протесты, муж с Вилеттом намерены его разобрать («...а это довольно трудоёмкая и долгая процедура», — добавила она), а потом все камни переправить в Лондон и Амстердам для продажи в розницу.

   — Поэтому у нас будет достаточно времени, чтобы обо всём договориться, — закончила графиня, перемешав с такой поразительной находчивостью правду с вымыслом, что даже Калиостро ей поверил.

Наконец, он ушёл. Когда дверь закрылась, она уставилась в стену. Сейчас её больше всего заботило собственное будущее. Если бы Калиостро видел её сейчас, то оценил бы её жизнь в гораздо меньшую сумму, чем половина стоимости бриллиантового ожерелья. Пока она спасена. В глубине души Жанна радовалась, что этот страшный человек согласился отсрочить смертельный удар. Какой, однако, глупец! Теперь ей гораздо легче маневрировать. Постепенно приходя в себя, она потянулась к перу.

«Ваше высочество! Сегодня, когда я приеду к Вам на ужин, то привезу с собой «Великого кофту». Я открыла ему нашу маленькую тайну, чтобы мы с Вами могли пользоваться его ценными советами. Этот шаг был просто необходим. Вы же знаете, что его советы порой дороже золота, и не станете упрекать меня в опрометчивости. К тому же он провидец, предугадывает будущее, и его способности просто меня поражают. Остаюсь преданная Вам Ж.».

Она отправила послание, а сама снова предалась мрачным размышлениям.

Когда Жанна с Калиостро вошли в столовую, монсеньор был весел, оживлён и порхал, словно бабочка. На графине было розовое шёлковое платье с буфами[7] и кринолином, тонкие кружева на коротких рукавах открывали взору красивые полные руки. Чёрные волосы были собраны в замысловатую высокую причёску, напудрены, украшены розочками и разноцветными перьями. На корсаже платья красовалось китайское украшение: две розовые вишенки, свисавшие с нефритовой веточки с аккуратными листочками. Пальцы её были унизаны золотыми кольцами, лицо сильно нарумянено, полные губы вызывающе накрашены. Если бы только сердце его преосвященства не было уже занято... Эта мысль мелькнула и в голове Калиостро, от внимания которого не ускользала ни одна мельчайшая деталь. Его ремесло — это прежде всего наблюдательность.

Сидя за столом при горящих восковых свечах, гости наслаждались изысканными яствами. Вдруг Калиостро сказал:

   — Мадам, насколько я знаю, монсеньору будет приятно услышать, что его друзья теперь заодно и вы мне целиком доверяете. Скажите, что вам потребовался мой совет, и вы его от меня получили.

   — Я сказала монсеньору, — произнесла Жанна с улыбкой, — о том, что чувствую. Мне показалось, что у меня появилась путеводная звезда, которая поведёт меня вперёд и поможет избежать множества препятствий. Ваше высочество, ничто нельзя скрыть от Учителя мудрости. Он немедленно обо всём догадывается. Должна сказать, что отныне не сделаю ни шага без «Великого кофты».

Де Роган был просто очарован её словами. Он всегда рассчитывал на поддержку сверхъестественных сил, которыми распоряжался Калиостро, на его мудрость, и повиновение ему Жанны, по сути дела, было последним шагом в завоевании мага. Он захлопал в ладоши.

   — Если бы знать, что и моя дама это полностью одобряет, моему блаженству не было бы предела! Ах, дорогой друг, может, наступит такой день, когда я, сидя у кормила государства, буду вдохновляться в своих действиях вашей великой мудростью, и это вдохновение передастся ей, моей возлюбленной, вдохновение, полученное от мудреца, который никогда не кривит душой и не лжёт.

   — Да сбудутся слова ваши во имя величия Франции! — подхватила Жанна.

«Великий кофта» откинулся на бархатную спинку стула. Казалось, на него напала странная сонливость. Глаза медленно закрылись, тяжёлые веки опустились. Послышался странный голос, явно не его, таинственный, глухой, далёкий. Губы зашевелились. Две фигуры застыли перед ним, превратившись в слух.

   — Любовь королевы! Я гляжу в прошлое, вижу в королевских покоях Тюильри женщину неземной красоты, женщину, готовую управлять государством, вопреки закону, которое отодвигает её на задний план. Вот приближается великий кардинал Мазарини. Под его началом она училась искусству управления государством. Любовь и мудрость воссоединились и теперь царствуют на французском троне. Какие великие кардиналы правили Францией! Ришелье, Мазарини. И я вижу после них третьего, его имя начертано звёздами на небосводе славы. Он куда более великолепен, куда более блестящ, чем его предшественники. Он не похож на слабого короля, который находится под каблуком супруги. Нет, это человек, который может управлять и государством, и королевой. Самый великий из кардиналов — Луи де Роган! Я вижу Любовь, она правитель в Версале и Тюильри, а сердце королевы спокойно.

Голос умолк, а ошарашенный, потрясённый, но довольный принц смотрел не отрываясь на лицо Калиостро.

Наступила продолжительная тишина. Маг медленно открыл глаза, бросил взгляд на кардинала.

   — Кажется, я заснул. Прошу меня простить. Не помню, что я тут бормотал...

Вдруг лакей у двери громко объявил:

   — Месье Бёмер!

От сна Калиостро не осталось и следа, когда придворный ювелир вошёл в столовую с сияющим лицом. Он был так разряжен, словно собирался присутствовать на королевской церемонии. Кардинал с торжественным видом встал ему навстречу.

   — Позвольте представить месье Бёмера величайшему человеку нашего века — графу Калиостро. Этот великий маг, которому я целиком доверяю, выразил желание вместе с графиней де Ламотт-Валуа присутствовать при вручении камердинеру её величества вашего непревзойдённого шедевра. Позвольте графу взглянуть на него.

Низко поклонившись, Бёмер открыл крышку футляра. Он слышал все эти легенды, которые рассказывали о графе в Париже, о его сверхъестественных способностях, и сейчас находился под впечатлением от этой великой личности. Он вынул ожерелье и со счастливым видом направился к Жанне.

   — Позвольте, мадам, — сказал он и ловко защёлкнул у неё на шее замочек. — Да, на ком эти бриллианты могут чувствовать себя на своём законном месте! — сделал он комплимент и, отойдя на шаг, стал любоваться своей работой.

Жанна стояла перед большим узким зеркалом, в глазах у неё рябило от сияющих камней, которые, казалось, отбрасывали язычки пламени. В этом украшении графиня была просто великолепна. Почувствовав ожерелье на шее, Жанна на несколько секунд словно опьянела. Ей не хотелось с ним расставаться. Она глубоко дышала, грудь её плавно вздымалась вместе с рядами бриллиантов, султанчиков, подвесок. Они отбрасывали яркие лучики, переливались всеми цветами радуги, их вспышки озаряли всю комнату.

Жанна стояла, не чувствуя под собой ног, в каком-то экстазе. Вдруг до неё донеслись лёгкие шаги, стук в дверь. Лакей исчез и вернулся в сопровождении человека, который всем своим надменным видом говорил, что ему не раз приходилось присутствовать при встречах самых знатных лиц.

   — Именем королевы!

Это был месье Лекло. Кардинал уже был знаком с этим нарочным королевы, доставлявшим письма, наполнявшие всё его существо несравненным блаженством.

Графиня быстро сняла с шеи ожерелье. Разве можно при свидетелях надевать на себя то, что по праву полагается носить одной королеве?

   — У всех прошу прощения, — вымолвила она, передавая украшения Бёмеру.

В комнате воцарилась мёртвая тишина. Ювелир с торжественным видом, осторожно положил бриллиантовое ожерелье в футляр и протянул кардиналу. Тот величаво вышел вперёд, как и полагается представителю семейства де Роганов и князю Церкви.

   — Месье Лекло, — начал он не менее торжественно, — имею честь передать это бриллиантовое ожерелье вам. Её величество оказала честь месье Бёмеру, согласившись приобрести у него этот шедевр. Я, как и все её смиренные слуги, выражаю надежду, что оно будет ещё много-много дней украшать самую прекрасную и самую грациозную королеву мира.

   — Монсеньор, я с большим удовольствием передам ваши добрые слова её величеству и хочу искренне поблагодарить вас за оказанное мне доверие. Мадам, месье!

С каждым произносимым словом месье Лекло отвешивал низкий поклон, пятясь к двери. Дверь растворилась и закрылась. Теперь до них доносились лишь звуки удаляющихся шагов королевского камердинера и сопровождавшего его лакея.

Всё, ожерелья теперь с ними не было.

   — А теперь позвольте признаться вам, месье Бёмер, — сказал кардинал, задыхаясь от счастья, — что я собственными глазами видел её величество, и она выразила полное одобрение нашей сделке.

Ювелир был на седьмом небе. Он постоянно кланялся, довольно потирал руки. С трудом ему удалось расстаться со славной компанией своих благодетелей. Когда он наконец ушёл, вся троица поздравила друг друга с триумфальной победой. Все весело смеялись.

Когда Жанна вернулась домой, её в домике ждал только муж.

   — Как великолепно сыграл свою роль Вилетт! — сказала она, не в силах сдержать возбуждения. — Ах, какая сцена!

   — Сейчас он во весь дух мчится к границе. Я тоже уезжаю через час. Встретимся в Амстердаме. Тебе тоже советую: не теряй ни минуты, если тебе дорога жизнь. Уезжай завтра же утром.

Она с величайшим презрением пожала плечами.

   — Ты трус! Если я останусь, то ещё смогу подоить кардинала. Первый взнос нужно сделать лишь через полгода, а до этого времени всё будет шито-крыто. Но хочу поставить тебя в известность. На чистом небе всё же появилось тревожное облачко, но это не моя вина. Просто невезение.

Она кратко рассказала о присутствии Калиостро на ужине у кардинала.

   — Я знаю, что он чертовски умён, этот граф, — сказала она. — Можно считать чудом, что он решил почему-то ждать и не нанёс вовремя разящий удар. Оставь мне бриллиантик для него, не то будет беда. Я не стану портить ему настроения, но когда произойдёт взрыв и всё откроется, я напишу письмо из Лондона, в котором во всём обвиню его. Неужели этот старый плут считает, что может надуть меня? Ему ещё повезёт, если удастся сохранить свою жизнь.

   — Пошёл он к черту! — воскликнул Ламотт. — Ну-ка поцелуй меня. Никогда ещё ты не была такой красивой. Ты сотворила чудо! Сделала нас богатыми людьми. Теперь только не будь дурой и не иди не неоправданный риск. Ну всё, я пошёл...

Итак, ожерелья больше не существовало. Теперь оно никогда не будет украшать шею королевы или знатной придворной дамы.

Остаётся шесть месяцев до развязки. Может, она недооценила Калиостро? Выделенный ему бриллиант так и не попал ему в руки, несмотря на все торжественные обещания...

Достойные друг друга соперники встретились в небольшом домике в предместье Сен-Антуан. Великий пророк зашёл к ней на следующий день, чтобы узнать, какова же судьба ожерелья. Ему не терпелось узнать новости. Графиня сообщила ему то, что можно было принять за истину.

Решили больше не медлить, ибо любое промедление смерти подобно, и отвезти разобранное ожерелье в Амстердам. Она скоро получит подробное сообщение и немедленно передаст слово в слово ему, Калиостро. Её муж и Вилетт, однако, были раздражены его притязаниями, хотя, конечно, высоко оценили услуги, которые он мог им теперь оказать, когда они оказались в таком серьёзном, можно сказать, опасном положении. Но всё же они согласились на делёж вырученных за бриллианты денег, и как только всё будет продано, пришлют подробнейшие отчёты.

   — Вы же понимаете, месье, что в таком деле спешка противопоказана. Если вдруг ни с того ни с сего рынок заполонят бриллианты, это, несомненно, вызовет подозрения у Бёмера. Должна ещё сказать вам, что мадам де Соуса, одна из ваших самых преданных клиенток, обладает великолепными драгоценными камнями, и здесь нам необходимо ваше сотрудничество, если вы, конечно, согласитесь. Я могу представлять интересы своих друзей. Мой муж утверждает, что её рубины в Лондоне можно продать за целое состояние, и, может, она решит расстаться с ними в обмен на наши бриллианты.

Калиостро задумался.

   — Ваше предложение, мадам, заслуживает рассмотрения. Когда моё пребывание в Париже подойдёт к концу, я смогу этим заняться. В данный момент это невозможно. Но я рассматриваю ваше предложение как доказательство связывающей нас дружбы, и такое, конечно, не забывается. Сообщите мне, как только появятся новости.

   — Само собой разумеется, месье, какие могут быть разговоры! А вы, в свою очередь, сообщайте нам об опасных подводных течениях.

Они ударили по рукам и расстались, питая, как всегда, большое недоверие друг к другу. Но сейчас, в данный момент, она могла поздравить себя с тем, что обвела вокруг пальца самого «Великого кофту», а это немалое достижение.

Спустя полгода мадам Кампан тихонько вошла в будуар королевы, но та всё равно услышала. Тревога в последние дни не покидала её, так как на французском небосводе сгущались тёмные, грозовые тучи.

   — Так хочется приятных новостей, моя добрая Кампан, — сказала Мария-Антуанетта, тяжело вздохнув. — Ничего не слышишь, кроме страшных сообщений, кроме вестей о набирающем повсюду силу кровавом терроре. Собирается ужасная буря, и о наших былых счастливых днях можно теперь лишь вспоминать. Их больше нет, канули в вечность. В воздухе повеяло осенью, а за ней придёт и зимняя стужа. Ну, что там у вас?

   — Ничего особенного. Пустячок, но он, возможно, согреет вам душу. На улице де ла Анфер я встретила Бёмера. Старик бодро вышагивал по тротуару, куда-то торопился, и я велела кучеру остановить карету, чтобы поговорить с ним. «Ну, что ваше бриллиантовое ожерелье? — спросила я. Я ведь знаю, что он постоянно думает о нём. Всё его старческое морщинистое лицо враз просветлело. — Продано, мадам, давно продано! — Каким же образом? — поинтересовалась я. — Продано турецкому султану для его первой султанши!» Ваше величество, вам приходилось когда-нибудь слышать о подобном чудачестве? Но я всё же его поздравила.

   — Я рада, — сказала королева, тихо вздохнув. — Как он страдал из-за него. Попал в такую передрягу. Однако я никогда прежде не слыхала, чтобы султан покупал бриллианты в Париже. Выходит, Бёмеру сильно повезло, если он нашёл такого денежного покупателя. Боюсь, что в течение ближайших лет во Франции не будет рынка сбыта драгоценностей. Если увидите его снова, передайте и мои поздравления. А теперь помогите мне приготовиться.

В этот день королева совершала мессу на глазах у публики — проход по длинной галерее Версальского дворца через знаменитый зал «Бычий глаз». По традиции здесь собиралась целая толпа людей, чтобы поглазеть на королеву во всём величии. Кардиналу было запрещено появляться при дворе, но кто мог ему запретить смешаться с этой праздной толпой любопытных, чтобы вместе со всеми полюбоваться своей повелительницей. Может, ему удастся перехватить исполненный тайного значения взгляд её быстрых ярких глаз. Как ему сейчас нужна была такая уверенность! Время внесения первого взноса близилось, и хотя она, конечно, хранила верность своему королевскому слову и он на сей счёт особенно не волновался, другая беда затемняла его небосклон. Ещё задолго до этого он надеялся стать очевидцем падения своего заклятого врага Луи Огюста де Бретейля, министра двора. Его отставка могла расчистить дорогу к назначению перед ним, кардиналом. Во всяком случае он на это сильно надеялся. Но увы! Барон де Бретейль всё сидел в своём кресле, а королева почему-то медлила. Нужно признать, правда, что он время от времени получал от неё письма на знакомой бумаге с золотистой каймой, но тон в них по-прежнему был сухой и бесстрастный. Кардинал всё это относил к её мрачному настроению, огорчению из-за препон, стоявших на пути к их сближению. Так объясняла графиня.

Он упрямо допрашивал её, как, по её мнению, королева отнесётся к его визиту в зал «Бычий глаз». Одобрит ли его появление там? Жанна пообещала спросить об этом Марию-Антуанетту, в сотый раз повторяя ему одно и то же по большому секрету. Как ей нравится ожерелье, она его носит, не снимая ни днём, ни ночью, любуется его блеском при дневном свете, как ей нравится поразительная переливчатость камней! У Марии-Антуанетты, должно быть, не сердце, а камень, если она не отдаст его тому человеку, который подарил ей это ожерелье. Что до сомнений, то это просто абсурд! Королева теперь в его руках. Разве не стоит её собственноручная подпись на договоре о передаче ей бриллиантового ожерелья? Разве не греет ему душу роза? Королева многим рискует, но её риск отличается от риска, на который идёт обыкновенная женщина. В её руках вся страна, она должна заботиться о своём муже-короле, о своих детях. Что же ему, кардиналу, ожидать, если она вдруг упадёт в бездну и потащит его за собой?

— Ради всех святых, не огорчайте её своими признаниями о том, какой вы несчастный человек. Она женщина необычная, отличается постоянством и верностью чувств. Она вполне способна бросить всё ради своего возлюбленного, поверьте мне. Проявите мудрость ради неё. Вы, мой друг, не отличаетесь ни робостью, ни подозрительностью, вы — самый храбрый, самый отважный человек в мире. Наберитесь терпения. Ваше счастливое время уже близко. Ну а что касается намерения посетить «Бычий глаз», то можете, конечно, туда пойти. Она мне твёрдо обещала, что подаст вам какой-то знак. Улыбнётся или легко кивнёт, и вы увидите в этих знаках тот смысл, который она в них вкладывает.

После таких слов Жанны принц Луи де Роган, исполненный трепетных надежд, стоял в толпе зевак в зале «Бычий глаз», чтобы посмотреть на королевскую процессию.

Боже! Какое очарование! Он отчётливо видел перед собой все черты любимого лица, но никак не мог увидеть выражения глаз. На её щеках пылал яркий румянец, а губы были похожи на две красные гвоздички. Ах, эти соблазнительные, пленительные губы династии Габсбургов! Но глаза! Глаза! Он их не видел, сколько ни старался.

Сердце его громко стучало, к горлу подкатил комок.

Да, наконец свершилось! Слава Богу! Королева медленно подняла голову и, едва заметно поклонившись, улыбнулась. Она прошла мимо, оставляя за собой слабый запах фиалок.

Теперь его сердце не стучало, а бешено билось. В изнеможении он прислонился к стене, перед его глазами неотступно стоял дивный, сказочный образ. А какие у неё волосы! Белокурые с пепельным отливом. Божественно! Как всё же она прекрасна, как прекрасна!

Графиня потянула его за рукав, выведя из оцепенения.

— Пора идти, мой друг. По-моему, вы грезите. Она подала вам знак, не так ли? Ну, что я говорила!

Он смог ответить ей только слабым поклоном. Будь он в эту минуту не столь возбуждён, до предела взволнован, он мог бы понять, что все королевы на свете, выходящие к толпе своих подданных, расточают притворные, ритуальные улыбки. Если бы сейчас кардиналу кто-то об этом напомнил, он наверняка не обратил бы на это никакого внимания. Он не мог в это поверить! Как не мог поверить, что Мария-Антуанетта даже не подозревала о его присутствии...

Тем временем изысканные ужины в «Отеле де Роган» продолжались. На них очаровательная Ламотт нашёптывала нежные слова якобы от имени королевы, и они лишь разогревали его воображение, усиливали надежду. В ответ хитроумная Жанна получала дорогие подарки, из-за чего, собственно говоря, она и была до сих пор в Париже. К тому же росли и крупные взносы на королевскую благотворительность. Кардинал щедро финансировал её величество, как и подобает главному жалователю милостыни в государстве. Ламотт постоянно упрашивал жену поскорее покинуть Париж. Она, конечно, могла уехать, но главные пружины заговора были в её руках, а кто, кроме неё, мог определить точное время для побега? Она получала весточки от мужа из Лондона и от Вилетта из Амстердама, а потом из Женевы. Никто не наводил о них справок, ничто им, судя по всему, не грозило, а один ювелир с Бонд-стрит безоговорочно выложил Ламотту за бриллианты громадную сумму — десять тысяч фунтов стерлингов!

Так что когда она покинет Францию, о деньгах ей не придётся беспокоиться. Но у неё были ещё и другие доводы. У Парижа своя привлекательность. Разве истинная парижанка может покинуть столицу? К тому же она в нём завязывала нужные связи, которые, несомненно, пригодятся, как только начнётся буря. Как ни странно, но с каждым днём Жанна всё меньше опасалась гнева королевы. Даже если неизбежное на самом деле произойдёт и её арестуют, то что может сделать с ней разъярённая Мария-Антуанетта? Все парижане люто ненавидят австриячку. Самые невероятные, грязные, порочившие королеву слухи гуляли по Парижу, а острый язычок Ламотт неустанно их перемалывал. Для злобной молвы не существовало границ. Все пороки, все безумства Мессалины[8] приписывались французской королеве. В нищете, в непосильных налогах, в неурожаях — во всём винили королеву и её умопомрачительное транжирство, хотя её личные ежегодные расходы были гораздо меньше того, что проматывали за один месяц мадам де Помпадур и дю Барри! Повсюду громко звучало главное обвинение: «Наш король — хороший король, но он подкаблучник мерзкой австриячки. Долой австриячку! Отправьте её обратно в Вену!» И хотя многие благородные аристократические семейства были на её стороне, перспективы рисовались всё более зловещими.

Нет, Жанна де Ламотт с каждым днём всё больше убеждалась в том, что она, в случае чего, гораздо больнее ударит королеву, чем та её. К тому же члены королевской семьи никогда не осмелятся обвинить в чём-нибудь кардинала: де Роганы с их союзниками Конде и другими аристократическими кланами Франции были слишком могущественны и не боялись ни унижений, ни опалы. К тому же за кардинала вся французская католическая церковь.

Но была и ещё одна причина для откладывания побега — Калиостро. Пока нужно с ним заигрывать, не злить его зря, но в скором времени можно будет наплевать на громкие разоблачения «Великого кофты» . С её связями Жанна могла превратить его в ничто. Во всяком случае она искренне надеялась на это. Но всё же на часть благотворительных денег де Рогана купила красивую табакерку для нюхательного табака, усыпанную жемчугом и передала Калиостро в качестве залога. Она постоянно демонстрировала ему счета по продаже бриллиантов с указанной в них его долей, счета, надёжно спрятанные в недоступном месте в Лондоне. Это была Сильно завышенная сумма, чтобы разжечь алчность «пророка». Компаньоны были в самых лучших приятельских отношениях и часто бывали в «Отеле де Роган» на ужинах. Иногда Жанна приглашала графа к себе, в свой маленький домик, где они пили дорогое вино из подвалов кардинала.

Если наступал тревожный момент и начинали одолевать сомнения и Жанна спрашивала себя, не пора ли расправить крылья и вольной птицей улететь в Лондон, то письма мужа удерживали её. Он всё время твердил: пока оставайся в Париже, чтобы не вызвать до последнего момента ненужных подозрений, повышенного внимания к себе. Но Ламотт, конечно, лукавил. Ему с такими деньгами было хорошо одному в Лондоне, и он не испытывал никакого желания видеть рядом свою ненаглядную жёнушку.

Однако приблизился день 30 июля, когда по договору королева должна была сделать первый взнос в уплату за ожерелье. Но от неё не поступало никакого письма, в котором она выражала бы готовность внести деньги. Де Роган не мог усомниться в её честности и, конечно, не допускал даже малейшего подозрения. Но всё же в таком деле, последствия которого трудно предугадать, даже королева должна была понять, что, кроме её интереса, существует ещё множество серьёзных вещей. Де Роган искренне верил, что королевское положение — не помеха для ведения честного дела.

19 июля надежда ему улыбнулась. Вечером к ужину приехала дорогая подруга Жанна. Она сияла, как новый золотой, и привезла письмо.

— В этом письме, — сказала она, — деньги, но сколько королева прислала, я не знаю. Королева с улыбкой передала конверт и сказала: «Передайте вот это монсеньору. Он наверняка обрадуется».

— Из-за этих волнений можно преждевременно состариться. Я постоянно живу в тревожном ожидании, и если бы только не дружеская поддержка «Великого кофты» и ваша, дорогая Жанна, я давно бросил бы все эти дела и удалился бы в Саверн.

Кардинал разорвал конверт, быстро прочитал, нахмурился. Жанна поняла, что бури сейчас не миновать.

   — Боже мой! — Она прислала мне только проценты — всего тысячу восемьсот ливров — и говорит, что, к сожалению, в данный момент не в состоянии уплатить главный взнос. Ну и что я скажу Бёмеру? Ах, какой я глупец, какой глупец! Разве можно доверять женщине? Если ты у неё в руках, то тебе конец. У меня нет денег, чтобы заплатить ювелиру, и я не стал бы этого делать, даже если бы они у меня были. Возвращайтесь к ней и скажите, что нужно держать данное слово.

Графиня вежливо перебила:

   — Друг мой, вы сомневаетесь в том, что она всё заплатит, заплатит сполна? Вы же понимаете, что королева Франции располагает гораздо более крупными средствами, чем стоимость этого бриллиантового ожерелья. Речь идёт лишь о небольшой отсрочке. Пошлите за Бёмером. Посидим, обсудим. Я никогда вас не покидала в трудную минуту. Всё, надеюсь, образуется. Это также точно, как то, что завтра будет новый день.

Дрожа от негодования, принц всё же прислушался к совету. За Бёмером послали карету. Тот приехал, сияя от радости: королева держала данное слово; когда она была принцессой, такого не наблюдалось. Подумать только, взнос поступил не 30, как было условлено, а 19 июля, на одиннадцать дней раньше. Какое счастье! Когда ювелира проводили в библиотеку, он увидел там кардинала с Жанной. Оба сидели с кислыми физиономиями и при его появлении не выразили никаких признаков радости. Принц молча указал на стул.

   — Садитесь, месье. Я только что получил любезное письмо от её величества, в которое она вложила...

Глаза Бёмера загорелись. Вот он, счастливый день!

   — Вложила лишь проценты с её первого денежного взноса, который она должна была сделать 30 июля.

   — Проценты, монсеньор? Но...

   — Она говорит, что в данный момент не может заплатить всё сполна. Конечно, это...

Бёмер вскочил со стула, судорожно сжимая обеими руками спинку. Он смертельно побледнел.

   — Месье, простите меня за смелость, но не будете ли вы столь любезны, не передадите ли её величеству, что эти проценты мне сейчас не нужны. Они бесполезны. Я не могу принять эти деньги. Разве она забыла, что мне нужно внести плату за все бриллианты? Я ведь говорил ей об этом, когда она отказалась купить ожерелье. Нет, монсеньор, это просто невозможно... я отказываюсь... я возражаю... протестую...

Он заикался от сильнейшего гнева. Жанна пришла на помощь кардиналу.

   — Месье, какое право имеете вы ставить под сомнение слово королевы?

   — Мадам, слово словом, а дело делом. Боже, сколько у меня неприятностей с этим проклятым ожерельем, достаточно, чтобы довести человека до смерти.

На него действительно было жалко смотреть: бледный, он тяжело дышал, руки, вцепившиеся в спинку стула, дрожали. Какая резкая перемена — от надежды на благополучие до нищеты и разорения. Гнев кардинала, его тревога росли. Он молча сидел, уставившись в одну точку. И снова вмешалась Жанна, милая, всегда дарующая утешение Жанна:

   — Послушайте, месье, кто в наше время отказывается от денег? Только глупец или сумасшедший. Разве это такая ничтожная сумма, которую можно без особых огорчений швырнуть в Сену?

   — Нет, конечно, мадам. Но вы же понимаете, в каком я положении. И должен напомнить, что слово, данное королевой, было подтверждено монсеньором, он дал мне все гарантии.

   — Дорогой мой, у меня нет лишних денег, чтобы швыряться ими направо и налево. Вам это очень хорошо известно, — наконец выговорил кардинал, пытаясь взять себя в руки и выйти из оцепенения. — Но ради бога, не расстраивайтесь. Речь идёт лишь о небольшой задержке. Возьмите деньги на прежних условиях и напишите мне расписку. Мадам Ламотт ещё раз напомнит её величеству о том, что нужно всегда выполнять взятые на себя обязательства. В конце концов, что вы хотите от женщины? Они все одинаковы, а испорченная красотка и хуже остальных. Для чего убиваться, словно небо упало на землю, только из-за того, что нас подвела женщина. И я даю себе сейчас зарок — больше никаких сделок на подобных условиях! Берите деньги, пишите расписку и ступайте с богом.

   — Но, монсеньор... — Жанна вновь вмешалась. Чувствовалось, что она жалеет старика и весьма встревожена. — У меня есть предложение. По-моему, сегодня вечером у вас ужинает генеральный откупщик Сен-Джеймс, не так ли? Нельзя ли в ходе беседы как-то намекнуть ему, что её величеству требуется небольшой кредит в четыреста ливров, за что она будет весьма и весьма благодарна. В его руках все налоги, и я уверена, что в неожиданно возникшей нужде...

Кардинал чуть было не вскочил от радости.

— Ах, что за женщина! Такого ума, как у вас, нет больше ни у кого. Сен-Джеймс — мой большой друг, и я уверен, что он всё сделает для её величества. Забирайте свои деньги, Бёмер, с лёгким сердцем. Мы как-нибудь выкрутимся до 30 июля.

Отнюдь не с лёгким сердцем Бёмер взял деньги, мрачно написал расписку, в которой указал, что берёт эту сумму не как проценты, а как частичную уплату долга. Может, Сен-Джеймс и поможет. Но сколько обещаний он, Бёмер, уже слышал! Сколько ему пришлось пережить горьких разочарований. Теперь он уже ни на что не надеялся. Ему нужны его деньги. Не больше, не меньше: вот и всё. Кредиторы не дают прохода. А что он скажет Бассанжу?

Ювелир вышел, еле волоча налившиеся свинцом ноги. Сердце его было окончательно разбито.

...Вечером после сытного ужина Сен-Джеймс отяжелел от выпитого вина. Его обычно меланхоличное, желчное лицо оживилось, а маленькие глазки поблескивали от удовольствия. Ему было приятно по просьбе кардинала остаться у него ещё на полчасика, после того как разойдутся гости, вместе с очаровательной смуглянкой, графиней Ламотт, которая, казалось, чувствовала себя в «Отеле де Роган» как дома. Что же в этом удивительного? Принц — человек тонкого вкуса.

Месье Сен-Джеймс был сама учтивость. Улучив подходящую минутку, кардинал рассказал о волнующем его деле, причём намекая, что всё покрыто плотной завесой тайны. Да, таковы женщины, тут уж ничего не поделаешь. И королева в особенности. Ему стало известно, что её величеству потребовалась крупная сумма денег, чтобы уплатить долг. Она ради собственного удовольствия влезла в долги, правда, с одобрения её величества. Но потом что-то у неё сорвалось, и она пожалела об этом.

   — Вы, мой друг, конечно не хуже меня знаете, что любая разумная женщина признается мужу в расходах только после того, как долг возвращён. Но вся загвоздка состоит в том, что она не может получить эту сумму из общественных фондов...

   — Несомненно, монсеньор, но разве мы вправе обсуждать столь скучные дела в присутствии очаровательной дамы, которая, как и все другие, думает о красивых розах, дорогих украшениях и любовных письмах?

Сен-Джеймс бросил косой взгляд на Жанну. Он был явно удивлён тем, что кардинал намерен обсуждать королевские секреты в присутствии своей подруги.

Жанна сказала с улыбкой:

   — Месье, можете вполне положиться на меня. Я пользуюсь полным доверием одной личности самого высокого положения при дворе. Разве до вас не докатился такой слушок?

Месье Сен-Джеймс никак не мог со всей честностью это утверждать, но он не хотел произвести впечатление человека, которому недоступны подробности дворцовой жизни. Поэтому лишь загадочно улыбался и кивал головой с удвоенным почтением. Он попросил кардинала продолжать. Поняв, о чём идёт речь, он заговорил с отменной вежливостью воспитанного человека:

   — Ни вы, монсеньор, ни мадам не должны ни на секунду сомневаться, что в моём департаменте, как и в любом другом, слово королевы — закон. И я испытываю огромное желание ей помочь. Но сумма настолько велика, что мне хотелось бы услышать всё от неё самой. Думаю, это вполне разумно. Короче говоря, необходима встреча...

   — Всё это можно организовать, — воскликнул кардинал. — Правда, со всеми предосторожностями и соответствующей подготовкой, не так ли, графиня?

   — Не может быть никакого сомнения! — подтвердила Жанна. — Если мне предоставят время, то я, наверное, смогу убедить её величество в необходимости принять предложение месье Сен-Джеймса. Но нельзя забывать об абсолютной секретности.

Они обо всём договорились и расстались с большой сердечностью. В голове графини де Ламотт-Валуа уже созревал соблазнительный план появления новой мадемуазель Оливы, с помощью которой она могла бы добавить ещё несколько десятков тысяч ливров к своей заработанной «честным трудом» сумме. Но сейчас она старалась об этом не думать — в данный момент это неудобно, — и, вернувшись в свой маленький домик, часа два сортировала и упаковывала вещи на случай, если придётся в спешке бежать.

Через несколько дней она с расстроенным видом сообщила кардиналу о новом капризе королевы. Ах, привередливые создания! Хотя она и не отвергла сразу предложение Сен-Джеймса, но была очень расстроена «предательством кардинала». «Я хотела сохранить это в большой тайне между нами, — сказала королева. — Но если его не устраивает, пусть пеняет на себя. Я найду деньги и через месяц выплачу свой долг. Для этого мне не нужен Сен-Джеймс. Разве может королева испытывать подобное унижение? Я холодею от мысли, что кардинал мог рассказать об этом и вести себя подобным неучтивым образом».

Кардинал бурно запротестовал. Во всём виноват Бёмер, этот жадный хищник! Он повёл себя самым неучтивым образом, а не он, кардинал. А предложение Сен-Джеймсу было сделано только ради того, чтобы лишить королеву даже самой малой заботы. Пусть будет так, как она пожелала.

Де Роган никак не мог успокоиться. Он уже не в том возрасте, чтобы хладнокровно переживать весь этот ужас. Будь он лет на двадцать моложе, королеве не пришлось бы жаловаться на него!

С каким упоением делился он воспоминаниями о прошлом со своим верным другом Жанной! Она, конечно, передаст королеве только те слова, которые помогут отстоять его перед королевой, она же такая умница. Она, и только одна она понимает его сердце.

А тем временем Жанна продолжала упаковывать вещи...

В Версальском дворце дни тянулись унылой чередой, становилось холоднее и темнее, приближалась безрадостная зима. Обычное веселье и придворные пышные празднества шли на убыль. Клеветники не унимались, королева теперь боялась сделать шаг, чтобы не дай бог кто-нибудь превратно его не истолковал. Она всё чаще замечала, что её покидают многие «друзья», умевшие дружить лишь в яркую, солнечную погоду. Могущественный клан де Полиньяков уже не оказывал прежнего внимания королеве, и тёплая дружба с герцогиней Иоландой де Полиньяк, о которой ходило столько невероятных небылиц, остывала с каждым днём. В этом, конечно, вина не её, Марии Антуанетты. Она всегда держалась за тех немногих верных друзей в своём окружении, которых на самом деле любила и уважала. Сколько она сделала для герцогини! Это она назначила её гувернанткой «детей Франции», осыпала её мужа и родственников милостями и в ответ просила только одного — верности, больше ничего. Она не могла поверить, что времена, как и сердца людей, меняются. Это просто невероятно!

Мария-Антуанетта стала замечать, что всё больше знатных вельмож и дам предупреждали её о невозможности присутствовать во дворце, объясняя это слабым здоровьем, стеснёнными средствами и прочим. Она хорошо понимала истинные причины и страдала в одиночестве. Сейчас королева действительно была одинокой и печальной, и хотя уважала и по-своему любила мужа, но король по природе не был человеком отзывчивым и не отличался особой открытостью. Что касается предприимчивости и энергичности, то с ней, королевой, ему не сравниться. Она видела, чувствовала приближающуюся опасность, но не смела признаваться в этом даже самой себе. Нерешительность короля на приёмах видных политических деятелей, которых он мог бы использовать для усиления своей популярности, её всё больше раздражала. Когда его величество заставлял её стоять как статую у себя за спиной, это больно ранило её сердце, и свои затаённые горе и стыд королева выплёскивала перед мадам Кампан, когда они оставались одни:

   — Ну, что скажет мадам по поводу поведения короля? — спрашивала она у фрейлины. — Какое у вас осталось впечатление о депутатах?

Её собеседница отвечала так, как того требовал этикет, потупив глаза:

   — Трудно себе представить нечто более удачное, мадам. У вашего величества есть все основания оставаться довольной.

Мария-Антуанетта в гневе срывала с пальцев тяжёлые золотые кольца.

   — Да как вы смеете такое говорить! Ведь он не проронил ни единого слова — лишь что-то пробормотал при входе и выходе и кланялся, словно кукла. И это происходит в такое время, когда всё, или почти всё зависит от него самого. Боже мой! Ах, если бы только я оказалась на его месте! Я бы их всех очаровала, всех, до единого.

Мадам Кампан понимала, что королева говорит правду, но что она могла ей сказать? Она лишь улыбалась.

   — Да, ваше величество может очаровать кого угодно, даже птичку на ветке. У кого ещё есть такой Божий дар?

Но королева была лишь отчасти польщена её словами. Она чувствовала, как ноет её сердце, как внутри неё борются гордыня со стыдом.

   — Только не подумайте, что у короля не достаёт смелости, — воскликнула она, задыхаясь от нахлынувших эмоций. — Нет, это далеко не так. Но его смелость пассивна, она спрятана под панцирем ужасающей робости и застенчивости. Кому же этого не знать, как мне? Он сам себе не доверяет. Он боится приказывать, командовать людьми, боится говорить, особенно на публике. Его воспитание сыграло свою фатальную роль. Ну а что вы хотите? К нему старый король всегда относился как к ребёнку, неразумному дитя, а ребёнку был двадцать один, и он был наследником французского трона. Боже мой, какое безумие! А теперь уже беде не поможешь. Сегодня ему нужно было произнести всего несколько добрых слов перед этими людьми, и они стали бы для них такими же дорогими, как бриллианты, но он так и не смог...

Она оборвала свою страстную обличительную речь. Казалось, от её громкого голоса дрожали стены. И мадам Кампан, придя в ужасное смущение, не знала, что ей делать.

   — Может, вы посоветуете что-нибудь королю, ваше величество? — неуверенно сказала она.

   — Посоветовать! Мне! — отозвалась королева. — Да мне самой нужен совет. И как я могу заставить его, скажите на милость, что-то предпринять? Я не в состоянии изменить его природу. Его терпение, поразительная выдержка только толкают людей на новые неприглядные поступки, на возмутительные нарушения закона, на насилие. Но я ведь ничего не могу сделать. Я, конечно, могла бы возглавить армию, скакать на коне впереди полков, если только это потребовалось. Но если бы я это сделала...

   — Если бы вы это сделали! — подхватила мадам Кампан, глядя на её красивое лицо и думая про себя, могут ли эти чары, это красноречие растопить жестокие сердца тех, кто отвернулся от неё?

Королева с горечью продолжала:

   — Нет, нет... Я знаю своё место. Я слышу все эти истошные вопли, направленные против австриячки и власти женщины. Разве я могу этому противостоять, задвинув короля в угол? Королева, если только она не регентша, ничего не может сделать, ничего. Она может лишь оставаться пассивной и спокойно ожидать насильственной смерти.

Краска бросилась в лицо мадам Кампан. Вот сейчас нужно выступить с предостережением, исполнив свой долг, но она не смеет. Эта необходимость давила на неё тяжким грузом со вчерашнего дня. Теперь, после последних отчаянных слов королевы, мадам поняла, что удобный момент наступил.

   — Умереть насильственной смертью! — медленно произнесла она. — Что вы говорите? Разве у вашего величества есть какие-то основания для подобных страшных слов?

   — Ну а что такое смерть? — ответила королева. — Я к ней готова, готова принять её в любой момент, и Богу об этом известно.

Вдруг мадам Кампан упала на колени и, схватив её руку, прижалась к ней губами.

   — Но ведь те, кто любит вас, к этому не готовы. Я должна вас кое о чём предостеречь. Мне стыдно произнести такие слова. Но я умоляю ваше величество не обижаться на меня, не понять меня превратно.

Она чувствовала, как холодна безжизненная рука королевы.

Мария-Антуанетта откинулась на спинку кресла и глядела на неё с растущей тревогой.

   — Продолжайте, мадам, я вас слушаю. Что же вас беспокоит?

   — Вашему величеству хорошо знаком графин с подслащённой водой. Он стоит в передней. Сколько раз я видела, как вы пили из него. Прошу вас больше этого не делать. Вы должны пить воду, приготовленную для вас только одной из ваших фрейлин, больше никем.

Наступила тишина. Наконец, смысл слов дошёл до королевы. Мария-Антуанетта громко засмеялась, но это был самый печальный смех в мире.

   — И это всё? — с удивлением спросила она. — Какая глупость! Ничего подобного просто не может произойти. Век, когда торжествовали яды, давно миновал. Если они и смогут убить меня, то только беспардонной ложью и злобной клеветой. Это — наиболее надёжный способ. Ну-ка, налейте мне сейчас же стаканчик воды, я хочу пить.

Она с большим наслаждением выпила воду. Мадам Кампан замерла.

   — Прошу вас, мой добрый друг, оставьте меня. Ступайте! Мне хочется остаться одной.

Мадам тихо вышла в прихожую. В последнее время Мария-Антуанетта всё чаще предпочитала одиночество и, предаваясь меланхоличным размышлениям, вспоминала, как приближённые к ней женщины переносили испытания. С их лиц спадали маски, и они представали в истинном свете. Теперь всё чаще они становились обычными людьми, преследовавшими свои собственные цели, о чём и давали ей знать время от времени. Для этого нужно было лишь слегка изменить обычные льстивые слова, и это у них отлично получалось.

...Однажды в конце жаркого июльского дня королева сидела в своём будуаре в Версальском дворце, глядя через распахнутое окно в сад, где высокие струи фонтанов и мириады брызг не могли охладить зной, вернуть пожухлой траве и листьям деревьев прежнюю свежесть. Лето выдалось очень жарким: уже из провинций начали поступать сообщения о засухе. Казалось, весь окружающий мир замер в сонной неподвижности.

Мария-Антуанетта смотрела в окно. Рядом стоял столик, заваленный бумагами. Новая порция злобной клеветы, отпечатанной в Париже и распространявшейся по всей стране. То, что писали о ней эти борзописцы, нельзя было читать приличной, воспитанной женщине. Хула, поношение, оскорбления. Король со своей стороны принял меры, чтобы пресечь печатание подобных материалов, но ведь репрессиями ничего сделать нельзя, во всяком случае невозможно остановить растущий ком лжи. Самые оскорбительные по приказу короля скупались его агентами, и десятки, сотни килограмм этих пасквилей ящиками отправлялись в гончарные мастерские в Севр, где их предавали огню.

Какое безумие! Она никак не могла заставить короля понять всю тщетность подобных операций. Он вообще ничего не видел. От его безразличия Мария-Антуанетта всё больше приходила в отчаяние и сейчас сидела, оцепенев, не глядя на груду оскорбительных листков.

Закрыв лицо руками, королева предалась воспоминаниям. Вот она — маленькая австрийская эрцгерцогиня, пятнадцатилетняя невеста. Разве дитя могло совершить столько грехов, когда приехало с такими надеждами и страхами во Францию? Какой другой ребёнок на её месте поступил бы иначе, увидев ослепительное великолепие мадам дю Барри и то громадное влияние, которое та оказывала на сластолюбивого, распутного короля? Постоянно окружённая врагами, в атмосфере опасных заговоров, каверзных интриг, которых она никогда не могла понять, тем более пресечь, разве Мария-Антуанетта не пыталась исполнить свой долг? Ребёнок был, конечно, глуп, безрассуден, упрям, упорствовал в выборе сомнительных удовольствий — это она сейчас признавала. Разве ей, девчонке, отменять обычаи и традиции французской аристократии, разве ей зло высмеивать каждое препятствие, которое возводили у неё на пути якобы для её же безопасности? Сколько раз она спорила по этому поводу с «мадам этикет», упрямо делая то, что хотела. «Мадам этикет» не могла простить обидную кличку и неуважение к себе, а так как у этой дамы, как у многих других, при дворе была своя партия, от них она услыхала первую позорную клевету.

Когда умер старый король, во дворце был организован «вечер прощания с усопшим». В Версаль, чтобы выразить «свои соболезнования» молодой королеве из своих провинциальных усадеб приехали десятки герцогинь и маркиз, блиставших красотой лет сорок тому назад. На них были наряды той поры, на головах чудовищные шляпки с широкими полями, все были в чёрном, со скорбными физиономиями, вполне уместными по такому случаю. Когда молодая королева с самым серьёзным видом принимала их соболезнования, которые они выражали в низком реверансе, то вдруг заметила весёлую шалунью, маленькую маркизу де Клермон Тонер. Она сидела на полу за широкими юбками фрейлин и строила этим старухам уморительные рожицы. Фрейлины стали хихикать, и она, Мария-Антуанетта, увидав, что выделывает эта обезьянка, не выдержала и прыснула со смеху. Правда, она поспешила закрыться веером, но всё равно многие это заметили и не простили такой «неслыханной выходки» королеве перед лицом «общенационального горя и траура». Через день весь Париж уже распевал знаменитую песенку — «Фра-ля-ля!»

Кардинал, сидя с Ламотт, как всегда, выслушивал её сладкую, успокаивающую ложь, которая была целительным бальзамом для его воспалённого мозга, когда в комнату вошёл Бёмер. Похожий на ослабевшее животное, исполненное решимости во что бы то ни стало спасти свою жизнь. Теперь никакие высокие титулы не имели для него абсолютно никакого значения — их величества, превосходительства, преосвященства, графини, герцогини и прочие. Теперь он говорил откровенно, ничего не скрывая, и отчаяние обернулось вдруг красноречием, о котором он и сам не подозревал. Слова выливались у старика изо рта, как раскалённая лава, и кардинал, утратив дар речи, с изумлением слушал этого разъярённого человека, который, несмотря на своё низкое происхождение, изрыгал упрёки и оскорбления. Жанна де Ламотт не спускала удивлённых глаз с лица ювелира.

— Меня самым жестоким образом обманули и ограбили, и те люди, которые пошли на такое, будь они самого высокого происхождения, ответят за это. Как мне всё понимать? Королева отказывается меня принять, меня, человека, которому она обязана целым состоянием! Пусть она будет сто раз королевой, но у меня есть свои права, и я намерен их отстаивать. — Он кричал, весь покраснев от натуги, стоя у двери. Прошло время, когда с честными людьми могли обращаться, как с канальями, и отправлять в Бастилию, стоило им заговорить о своих правах. Теперь уже ничто не удержит меня от встречи с королевой. Так можете ей и передать. Я сделал всё, что было в моих силах, но так ничего и не добился.

Бёмер ещё не до конца утратил здравый смысл и не сказал, что мадам Кампан посоветовала ему обратиться к министру двора месье де Бретейлю. Но всё же проговорился, что виделся с ней в её загородном доме.

— Ну а чего вы хотите? — вмешалась Жанна. — Сами во всём виноваты. Вас предупреждали, говорили, что она не будет с вами встречаться ни под каким предлогом? Сами заварили кашу, сами и расхлёбывайте! Вам было известно о встрече монсеньора с ней в Версальском саду. Я только вчера вечером вернулась оттуда, и королева откровенно сказала мне, что если на неё станут оказывать давление, то она будет напрочь отрицать, что вообще когда-нибудь видела это бриллиантовое ожерелье и что у неё были какие-то общие дела с монсеньором. Почему вам не терпелось, почему вы не могли немного подождать. Какое-то ребячество, видит Бог. Вы погубите всех нас и ничего не добьётесь. Что могут значить ваши обвинения по сравнению со словом королевы? Опомнитесь!

На самом деле он, Бёмер, против королевы? Бёмер понимал, что здесь он обречён на неудачу и, может, графиня права. Королева, даже если она во всём виновата, может всё отрицать. Одновременно Бёмер всё больше убеждался в том, что ему не следует ожидать ничего хорошего ни от кардинала, ни от графини, теперь он их обоих боялся и понимал, что только напрасно тратит время. Нужно ехать к де Бретейлю. Только он один сейчас был для него слабым лучом света в этой тёмной кошмарной бездне. Но только ни слова об этом.

Ободрённый поддержкой Жанны, кардинал взял себя в руки. Дар речи вернулся к нему, и он гневно заговорил:

   — Мадам права, Бёмер. Вы совершили ужасный, безумный поступок — пошли к мадам Кампан, не поставив нас в известность и не посоветовавшись с нами. Она всего лишь фрейлина, и конечно, королева не станет ей доверять свои тайны. Чистой воды безумие! Боже, какие несчастья нам всем грозят, если только её величеству не удастся заставить её закрыть рот.

Де Роган повернулся к Жанне.

   — Сколько раз я предупреждал вас, чтобы вы не упоминали при этой каналье имя королевы! Но вы твердили, что гарантируете мне его честность. Ну вот, получайте вознаграждение за своё и моё доверие!

   — Я полагалась скорее не на его честь, а на его страх — Нужно быть на самом деле отчаянно смелым человеком, чтобы вовлечь королеву в открытый скандал, тем более что она так ему доверяла. Ну, месье Бёмер, что ещё вы намерены выкинуть к будущем? Обратиться к королевским пажам, спросить, не видели ли они ваше бриллиантовое ожерелье? Я немедленно еду во дворец, чтобы предупредить обо всём королеву и тем самым избежать серьёзных неприятностей, которые доставил нам этот глупец. — Жанна бросила гневный, осуждающий взгляд на ювелира.

Бёмера потрясли её резкие слова. Если она — мошенница, то разве может она с таким достоинством вести себя? Если говорит правду, то, конечно, его неожиданное вмешательство вызвало у неё справедливое раздражение. Кто бы реагировал иначе на её месте? Если это всё ложь, то как она смеет выдавать чёрное за белое с такой убеждённостью? Он колебался, не знал, какой сделать вывод. И она это прекрасно видела и незамедлительно воспользовалась своим преимуществом.

— Если мы не желаем погибнуть все вместе, то слушайте меня внимательно. Мне нужно три дня на уговоры королевы. Я сейчас же еду в Версаль и попытаюсь её урезонить. Она должна наконец согласиться на встречу с Сен-Джеймсом, и если пойдёт на это, то деньги в наших руках. Их хватит на первый взнос. Возможно, он расщедрится и на остальное. И тогда всё будет кончено. Все останутся довольны. Боже, можно ли себе представить большую глупость, чем та, которую совершил Бёмер! Она отказалась встречаться с Сен-Джеймсом, чтобы не посвящать в свою тайну ещё одного человека, а Бёмер отправляется к мадам Кампан. Вы получите свои деньги, месье, непременно получите, но сейчас вам придётся покинуть пределы Франции на какое-то время, чтобы избежать праведного гнева королевы. Я-то её знаю. На четвёртый день мы встречаемся, и я приношу вам деньги. Но прощения королевы гарантировать никак не могу. Нет, только не это. Мы с ней должны поразмыслить, что делать с мадам Кампан. Ну а вы, монсеньор, займитесь своими обязанностями. Всю эту неделю продлится праздник Успения, и вам придётся возглавлять церковные службы в Версале. Всё будет выглядеть вполне естественно, вы ведь главный распределитель милостыни в государстве, и ваше появление там никаких пересудов не вызовет. После этого попросите аудиенцию у королевы. Я знаю, что она хочет повременить, постоянно оттягивает вашу встречу, но теперь, я думаю, время пришло. Она вас благословит. Если вы всё же займёте кресло де Бретейля, на что я сильно надеюсь, то все деньги королевского двора окажутся в ваших руках. Их вполне хватит, чтобы рассчитаться за ожерелье, всё будет в вашей власти. А мадам Кампан нужно будет арестовать. Я и об этом поговорю завтра же с королевой.

Жанна, как всегда, проявила поразительную находчивость, и это произвело должное впечатление на них обоих. Как она была хороша в эту минуту — чёрные глаза сверкали, на лице напряжён каждый мускул. Было видно, что этой женщине не занимать ни ума, ни воли.

В её лицедействе была одна особенность — она увлекала не только слушателей, но и вдохновенно отдавалась ему сама. Она говорила убедительно, подчёркивая свою правоту выразительными жестами и взглядами, так что никаких сомнений быть не могло. Она на самом деле самая близкая подруга королевы, а этот Бёмер просто жалкий недотёпа и трус. Графиня отлично знала свою роль, знала до мелочей. В своей мансарде она частенько предавалась грёзам, а истинная мечтательница только и думает о том, как бы осуществить дивные видения. Вся трудность заключается, однако, в том, чтобы заставить поверить и других в её грёзы. Если такое удастся — хорошо, но если же нет — приходится просыпаться и сожалеть о тщете своих усилий.

Кардинал и Бёмер замерли от удивления.

   — Ну, а если я соглашусь подождать ещё денёк, мадам...

   — Можете соглашаться или не соглашаться, ваше дело. Но как я уже сказала, мне нужно три дня, чтобы всё уладить. Если мне удастся всё сделать за трое суток, это уже героический поступок. Сама-то я на такой срок не очень надеюсь. Итак, еду к королеве!

Кардинал вскочил на ноги. У него вновь появилась надежда. Он с презрением поглядывал на Бёмера, который, кланяясь, пятился к двери.

   — Намерены ли вы прислушаться к моему совету? — спросила Жанна, гордо поворачиваясь к нему.

   — Во всём, моя дорогая, решительно во всём!

   — Очень хорошо. В таком случае ждите от меня вестей. Если появится что-то важное, то я сразу же поставлю вас в известность. Пришлю конного нарочного из Версаля. Можете справится обо мне в моём доме. Ну а в остальном действуйте, как договорились.

   — Но мадам, — робко заговорил Бёмер. — Когда я разговаривал с мадам Кампан, она сказала, что королева сейчас находится в Трианоне!

   — Идиот! Она возвращается в Версаль на праздник Успения. — Больше графиня не произнесла ни слова. Её карета стояла внизу, и через несколько секунд лошади мчали её к дому.

Теперь мошенница, сбросив маску, стала сама собой. Но как это ни странно, она не дрожала от страха. Сейчас Жанна уже ничего не боялась, она знала, что рано или поздно взрыв прогремит, только не знала точно, в какое время, и к этому, как могла, готовила себя. Она уже договорилась о дорожной карете и упряжке лошадей, они её теперь постоянно ждали. Коляска могла подкатить к дому по первому же требованию и днём, и ночью.

   — В Версаль! — громко крикнула Жанна кучеру: на всякий случай, если де Роган или Бёмер станут следить за ней.

Графиня распорядилась подать карету на следующий день вечером. Она собиралась на спектакль к Бомарше. Его замечательные комедии «Женитьба Фигаро» и «Севильский цирюльник» с их остроумнейшими монологами, тонкой иронией, прозрачными намёками, клеветническими обвинениями в адрес королевской семьи и даже подстрекательством к мятежу были у всех на устах. Мария-Антуанетта весело смеялась с публикой в театре, очевидно, не до конца понимая, о чём говорится в этих дерзких сочинениях. Какое безумие с её стороны! Конечно, там немало искромётных шуток, а искры остроумия — это тоже искры, и их нужно опасаться, если сидишь при этом на пороховой бочке.

Войдя в дом, Жанна постаралась придать себе самый беззаботный вид. Там находились только две служанки. Слуги, которого она нанимала для важных случаев, не было.

Она позвала одну из служанок:

   — Финетт, мне нужно быть дома до восьми вечера. Почему бы вам до этого времени не погулять и не посмотреть спектакль «Женитьба Фигаро»? Никогда в жизни ничего забавнее не увидите. Я и билеты купила. Но обязательно возвращайтесь к шести: мне нужно будет одеться. Я еду на вечер к мадам де Гемене, если только голова окончательно не разболится. Нет, нет, не нужно никаких слов благодарности. Вы же знаете, я люблю доставлять вам удовольствие.

Она весело улыбалась. Глаза её сияли.

— Может, она и авантюристка, — сказала Финетт Луизоне, когда обе примеряли перед зеркалом шляпки с розочками, подражая в этом королеве, — но она всё же неплохая. С того времени, как я здесь, я ни разу не видела, чтобы хозяйка сорвалась, повысила на меня голос. Она вообще относится к слугам, как к людям, а такого отношения не дождёшься от этих светских знатных дам. Куда там! Но, слава Богу, время их проходит.

Через четверть часа они вышли из дома, а Жанна принялась планировать отступление, как завзятый генерал. Да, всё же лучше быть в хороших отношениях с этими канальями — слугами и служанками. Сколько раз она убеждалась в правоте такого подхода. Вот и сегодня всё отлично удалось. Графиня оглядела спальню, потом гардеробную. Кое-какие вещи были разбросаны, но шкафы были пусты. Ещё две недели назад она предупредила Финетт, что отправит свой гардероб в свой новый дом, который сняла неподалёку от Версаля, и уже перевезла туда свои сундуки. Финетт поверила, правда, багаж был отправлен совершенно по другому маршруту, но какое служанке до этого дело?

Жанна быстро упаковала драгоценности и оставшиеся вещи, сожгла целую кучу бумаг. Набросив на плечи дорожный плащ, она сварила кофе, и теперь, сидя с чашечкой у стола, ждала, когда приедет карета. Попивая густой ароматный напиток, мысленно подсчитывая, сколько у неё денег, Жанна довольно улыбалась. У неё не было никаких причин для беспокойства.

Жанна встала из-за стола, ещё раз напоследок оглядела комнату. Взяв перо и обмакнув его в чернильницу с большими жемчужинами, набросала несколько слов:

«Мадемуазель Финетт, меня неожиданно вызвали в Версаль, но я вернусь завтра вечером. Не забудьте осведомиться у мадам Дюпорт, готово ли моё жёлтое шёлковое платье. Завтра мне ехать на вечер в дом Бомарше. Если я там задержусь и меня будут спрашивать, то сообщайте всем моим друзьям, где я. Я сразу дам знать о себе по возвращении в Париж».

Положив листок на столик в прихожей, Жанна постояла немного у окна, ожидая экипаж. Когда к двери подкатила карета, она заметила на противоположной стороне улицы какого-то человека с надвинутой на глаза шляпой. Это Бёмер, она его сразу узнала. Зря старается. Жанна видела, как ювелир подошёл к форейтору, осведомился у того о чём-то.

Укрывшись за шторой, Ламотт услыхала равнодушный ответ кучера:

— В Версаль, месье, в Версаль. Благодарю вас... Да, на самом деле очаровательная дама...

Дурень Бёмер разыгрывал ревнивого возлюбленного! Она улыбнулась. С небольшим саквояжем в руке спустилась по лестнице, открыла дверь, повернувшись, громко крикнула в темноту: — Прощай, Финетт! Будь умницей! — Захлопнула за собой дверь дома, куда она уже никогда не вернётся. В этом не было ни малейшего сомнения.

Бёмер исчез, но ведь он мог быть где-то поблизости. Звонким голосом она крикнула: — В Версаль, во дворец!

Форейтор стегнул кнутом лошадей, и они рванули бодрой рысью. Жанна легла на мягких подушках. Она всё ещё улыбалась, вспоминая этого незадачливого Бёмера. Ну вот и началась её передышка. Сейчас ей было так легко и приятно, как ещё никогда в жизни. У придорожной гостиницы, в которой она частенько бывала, графиня велела остановиться и ждать её. Через десять минут она выбежала из двери с печальным, озабоченным видом, в одной руке держа письмо, а другой платочком смахивая слёзы со щёк.

— Я получила депешу. Ужасная весть. Мой муж граф Валуа неожиданно серьёзно заболел. Поворачиваем немедленно на юг, в Бар-сюр-Об. Сверните там, где удобнее. Боже, сколько времени я потратила зря, сколько драгоценного времени! Ну, гоните резвее ветра. Не пожалеете.

Ах, несчастная женщина! Беда свалилась нежданно-негаданно на её милую головку.

Оба кучера нахлёстывали лошадей, и те неслись как угорелые. Прохожие отскакивали в ужасе к обочине, чтобы не попасть под колеса, но одна зазевавшаяся собака и две невнимательные курицы под них всё же угодили, принеся себя в жертву жене, мчавшейся к заболевшему супругу...

Вечером кардинал послал своего человека в дом графини, чтобы осведомиться, нет ли каких вестей. — Нет, ничего нет, — ответила мадемуазель Финетт. — Мадам, видимо, вернётся завтра вечером. Если её что-то задержит в Версале, то по возвращении она даст знать о себе всем друзьям.

Финетт передала нарочному записку, ведь ей было хорошо известно о близких отношениях между мадам Ламотт-Валуа и кардиналом де Роганом. Когда записка оказалась в его руках, кардинал жадно прочёл её, хотя ничто не могло поколебать его уверенности в своём надёжном друге.

Он теперь думал лишь об одном — о предстоящем визите в Версаль в день Успения. Де Роган снова надеялся на лучшее. Сейчас, в эту минуту, Жанна уединилась с королевой. Она рассказала ей о безумии Бёмера, обрисовала срочность дела и уговорила Марию-Антуанетту принять Сен-Джеймса. Наконец со всеми беспокойствами будет покончено, и скоро в его руках окажутся плоды, которые будут ещё слаще из-за непредвиденной задержки. Нет, больше он никогда не впутается в такое дело, ни за что! Такие вещи уже ему не под силу. Он слишком стар для подобного безумства, для подобной романтики. Только благодаря счастливому сочетанию любви и амбиций он пошёл на это и пока чувствует себя более или менее сносно. А этот презренный Бёмер! Но может, его последняя вспышка пойдёт на пользу? Заставит королеву образумиться. Без этого она могла бы и впредь колебаться, проявлять нерешительность, тянуть время, по-прежнему отказываться от встречи с Сен-Джеймсом. Что он предложит графине, когда всё это кончится? Он станет министром двора и сможет подыскать тёплое местечко её мужу. Ну а ей? Что он сделает для неё? Что-нибудь особое, милое, необычное. Нужно будет отблагодарить и этого глупого старика Бёмера, если только он будет теперь вести себя должным образом.

Де Роган поехал в Версаль за день до праздника Успения. Он надеялся встретить Жанну в пути и поэтому строго наказал слугам следить за её каретой. Нигде нет, но это ничего, хотя, конечно, он надеялся встретить её до возвращения в Париж. Ведь Жанна его предупреждала: «Если не услышите от меня никаких вестей, то это уже добрая весть. Продолжайте действовать так, как я вам советовала». Он повиновался во всём. Она знала, что у королевы на уме. А ему откуда это известно?

Так размышлял кардинал, ни о чём не тревожась, а в это время мир вокруг него с треском рушился. Мадам Кампан взяла краткосрочный отпуск и сейчас королеве не прислуживала. Обычно отпуск длится неделю. Но тут в тот же день, когда состоялась встреча с Бёмером, мадам уже была в будуаре королевы. Правда, не по своей воле. Фрейлина, которая её замещала, внезапно заболела. Мадам Кампан приехала, но нервы её настолько расстроились, что бедная женщина вся дрожала, была на грани истерического припадка. Королева сразу это заметила.

   — Да что с вами, милая Кампан? Кажется, вы тоже больны?

   — Да я здорова, совершенно здорова, — отвечала та, дрожа. — Просто я ужасно переживала и надеюсь, ваше величество меня простит. Через полчаса я приду в себя. Всё будет хорошо.

   — А что произошло, прошу вас, скажите. Какой-нибудь инцидент по дороге? Что-то с лошадьми?

   — Нет, ваше величество. — Большего добиться было нельзя. Королева, отложив книгу, глядела на фрейлину с испугом.

   — Прошу вас, расскажите мне, в чём дело! Но прежде объясните, почему вы направили ко мне Бёмера? Он прислал мне записку, в которой сообщил, что встречался с вами и вы посоветовали ему просить у меня аудиенции.

   — Ваше величество, в этом причина моих волнений. Он привёл меня в ужас.

   — Я же говорила вам, что он спятил. Разве я была неправа? Значит, он всё выдумал, и вы не посылали его ко мне?

   — Нет, я посоветовала ему обратиться к вам.

Королева поняла, что дело неладно и ей предстоит узнать нечто ужасное. Она побледнела, напряглась. Сколько же ей пришлось перенести за последние месяцы!

   — Прошу вас объяснить.

   — Ваше величество, я прошу у вас прощения, понимаю, что это доставит вам ещё больше мучений, но вы должны всё знать. Сейчас я вам расскажу. Бёмер приехал ко мне в Креспи и сообщил, что вы купили у него бриллиантовое ожерелье через подставное лицо и должны выплатить ему сумму в четыреста тысяч ливров.

Улыбка тронула губы королевы.

   — Я же говорила вам, что он сумасшедший. Кто в здравом уме способен придумать такую историю? Этого несчастного старика нужно отправить в больницу. Это всё? Надеюсь, вы посмеялись над ним, не так ли?

   — Я не могла смеяться, это было выше моих сил. Он этому верит, он утверждал, что у него есть подписанные вами бумаги, и он показывал их каким-то банкирам, чтобы отсрочить выплаты, которые он должен внести за бриллианты.

Кровь отлила от лица королевы, она стала смертельно бледной. Боже, сколько же ей приходилось слышать разной клеветы, сколько пережить мук, и вот теперь ещё один заговор, масштабы которого даже трудно себе представить. Но она собралась с духом.

   — Какая отвратительная ложь! Кто этот человек, через которого я якобы приобрела это треклятое ожерелье?

   — Ваше величество, этот человек — кардинал де Роган.

От этих слов королеве стало легче.

   — Нужно быть на самом деле сумасшедшим, чтобы этому поверить, — гордо сказала она. — Всему миру известно, что ему запрещено появляться в моём присутствии или в присутствии короля. Я даже прогнала швейцара в Трианоне за то, что тот пустил его в сад, когда там собралась толпа на празднике. Если это всё, то мне нечего беспокоиться. Немедленно пошлите за Бёмером. Нужно положить конец всем грязным инсинуациям в мой адрес...

Бёмера по приезде сразу же проводили к королеве. Кроме неё там находилась только мадам Кампан. В выражении лица Марии-Антуанетты сквозила надменная холодность. Бёмер в свою очередь весь кипел от гнева.

Она приказала ему всё рассказать. То, что она услыхала, она не могла расценить иначе, как оскорбления её величества. Этот гадкий старик был уверен в её виновности.

   — Я с большой охотой мог бы поберечь ваши чувства, но мои кредиторы с меня не слезают.

   — Какое мне дело до ваших кредиторов? — возмутилась королева.

Бёмер рассказывал дальше. Все эти оскорбительные сплетни только распаляли её гнев, который вот-вот был готов обрушиться на бедную голову старика. Мария-Антуанетта теперь была похожа на раненную разъярённую тигрицу. Щёки её вспыхнули, глаза засверкали.

   — Да как вы смели предположить, что я могу вступить в доверительные отношения с таким человеком, как кардинал? Неужели вы на самом деле считаете, что я могла через него вести переговоры, чтобы купить вещь, от которой неоднократно отказывалась?

Но упрямый старик с жалким видом повторял одно и то же:

   — Ваше величество, для чего все эти бесполезные препирательства? Соблаговолите признаться, что моё ожерелье у вас, и помогите мне получить за него деньги, или же моё банкротство выведет всё на свет Божий. Об этом деле узнает вся Франция.

   — Выведет на свет Божий? — воскликнула королева. — Именно это я намерена сделать. Больше я ничего не желаю. А вы со своей стороны должны признаться, что являетесь участником позорного заговора. Кто эта женщина по фамилии Ламотт? Я никогда о ней не слышала и никогда не видела. — Она повернулась к мадам Кампан. — А вы?

   — Никогда в жизни, — пожала та плечами. — Никогда не слышала о её существовании.

   — Для чего отрицать то, что известно всем, всему миру? — гнул своё Бёмер. — Она — одна из ваших самых близких подруг. Уверен, что находится сейчас, в эту минуту она где-то в вашем дворце. Она сказала мне, что едет от кардинала прямо в Версаль, и я видел, как она туда поехала в своём экипаже.

Королеве казалось, что она угодила в ловушку, что она связана по рукам и ногам невидимыми, прочными путами. Тот факт, что Бёмер мог поверить в её тайные отношения с де Роганом и Ламотт, был самым тяжёлым ударом: это уязвляло королеву и оскорбляло женщину. Мария-Антуанетта уже не могла выговорить ни слова. Мадам Кампан дерзнула вмешаться, хоть и дрожала от страха.

   — Ваше величество, позвольте дать вам совет. Мне кажется, это дело зашло слишком далеко, и его расследование должен взять в свои руки энергичный, умный мужчина. Отправьте месье Бёмера к графу де Бретейлю. Он — его начальник, министр двора её величества. После поговорите с ним самим. Нужно срочно принять все неотложные меры, чтобы положить конец и не доводить дело до громкого скандала.

Королева посмотрела на неё невидящими глазами. Собравшись с силами, приказала Бёмеру:

   — Ступайте прочь!

Тот вышел и, гордо вскинув голову, направился к де Бретейлю.

Мария-Антуанетта поднялась и пошла к себе в заднюю комнату. Ей пришлось собрать всю свою волю, чтобы держаться прямо. Обычная её грациозность пропала, теперь королева семенила мелкими шажками, словно древняя старуха. У двери она обернулась:

   — Разве я не говорила вам, что яд не понадобится? Они убьют меня своей клеветой!

Когда Бёмер вошёл в кабинет Бретейля, он понятия не имел, что ему предстоит перевернуть ужасную страницу истории, не подозревал, какой страшный омут таится под внешне спокойной гладью воды. Приведи его судьба к кому-нибудь другому, скажем, к министру иностранных дел графу де Верженн, а не Бретейлю, то мотивы этого дела так бы и не всплыли на поверхность. Но де Бретейль был недалёким и злым человеком, лишённым способности заглядывать далеко вперёд.

Сейчас на его рассмотрение представили дело, и он сразу увидел шанс, которого уже давно ждал. Наконец-то он добьётся своего, отомстит кардиналу де Рогану, которого долгие годы ненавидел. Даже в опале кардинал по-прежнему сохранял за собой высокий титул, за ним по-прежнему увивались всяческие лизоблюды, по-прежнему он пользовался большой популярностью в народе из-за своего либерализма, из-за того, что всегда отзывался на просьбы о помощи. Мог ли де Бретейль смириться с тем, что ему постоянно приходилось встречаться на парижских улицах с его роскошной каретой с гербами на дверцах, видеть этого де Рогана, величественно восседавшего и кивком головы принимавшего как должное приветствия толпы? Популярность принца за последнее время буквально взлетела, ибо его секретарь аббат Жоржель постоянно подчёркивал несправедливость остракизма, которому кардинал подвергается. Тот, кого по каким-то причинам преследовал двор, становился для народа истинным другом. Аббат при этом преследовал и собственные цели, кардинал ему был нужен. В будущем он сможет им манипулировать и добьётся того, чтобы тот присоединился к его партии.

Министр двора слушал рассказ Бёмера. Лицо его покраснело от удовольствия, довольная улыбка обнажила гнилые зубы. Глаза горели, голос звучал резко, он ставил один вопрос за другим, пытаясь докопаться до самой сути.

   — Вы говорите, что кардинал действовал подобным образом всё это время? А эта женщина де Ламотт? Она была посредницей между вами?

   — Нет, месье. Я довольно часто встречался с его преосвященством. В определённом смысле мадам де Ламотт действовала в качестве посредника, но монсеньор всегда был с ней заодно. Я обычно разговаривал только с ним.

Даже теперь Бёмер продолжал хвататься, как утопающий, за соломинку, ожидая, что вот-вот всё образуется, Жанна сдержит своё слово.

   — Он подписал договор?

   — Несомненно, месье.

Бёмера изумило выражение лица графа, который, ударив кулаком по колену, радостно воскликнул:

   — Ну, теперь он у меня в кармане! Никуда не денется.

Де Бретейль, с серьёзным видом повернувшись к Бёмеру, заговорил:

   — Месье, мы дадим ход этому делу. Однако должен заметить, что вы поступили неумно, не сообщив обо всём сразу же мне. Вам должно быть отлично известно, что королева не заключает подобных сделок сама. Всё делается через мой департамент. Поэтому смею вас заверить, что она от начала до конца ничего не знала о таком деле.

   — Но, месье, что же будет со мной? — Бёмер почувствовал, как холодеет от ужаса. — Я же говорю вам, что видел её почерк. Я видел её письма. Месье Лекло взял моё ожерелье от её имени...

Он не мог продолжать и беспомощно повалился на стул. Де Бретейль попросил старика успокоиться, взять себя в руки, пойти домой и там подробно написать всё, что с ним произошло, не упуская ни малейших деталей. Нужно добраться до самого дна.

   — И не забывайте, — добавил министр, — что вы тоже можете оказаться замешанным в этом деле. Очень легко может возникнуть подозрение, что вы хотели избавиться от этих висящих на вас мёртвым грузом бриллиантов и заставить королеву купить их, чтобы избежать громкого скандала. Так что будьте осторожны. Пишите только правду, ничего не упускайте. Особенно о том, что касается кардинала де Рогана и этой женщины.

Бёмер с трудом поднялся и теперь стоял перед графом, держась обеими руками за спинку стула. Он вглядывался в бесстрастное, беспощадное лицо де Бретейля, всё больше приходя в ужас, как вдруг дверь отворилась и в кабинет вошёл де Ферзен — высокий, белокурый и как всегда спокойный. Сам он не был наедине с Марией-Антуанеттой с той роковой «встречи Любви и Дружбы под открытым небом». Королева высокомерно отвечала на его поклоны, недоступная, оскорблённая, разгневанная.

Но совесть его была чиста. Ведь ни одна женщина, пусть даже королева, не имеет права отвергать любовь, которая ничего не ждёт, ни на что не надеется, лишь предлагает себя, как предлагают щит и меч для защиты возлюбленной. А в глубине сердца он знал, что недалёк тот день, когда ей потребуется его помощь.

Де Бретейль был явно недоволен его приходом и не слушал поспешных извинений.

   — Очень сожалею, мой дорогой граф. Может, подождёте меня в приёмной? Я совсем забыл о нашей встрече: пришёл месье Бёмер по важному делу. Я освобожусь через пару минут.

Де Ферзен, круто повернувшись, направился к двери. Но Бёмер, видимо, окончательно лишившийся рассудка, одним прыжком настиг его. Он знал, что де Ферзен — офицер, пользующийся репутацией человека, приближённого к королеве.

   — Месье, — плаксиво заговорил он, — прошу вас передать её величеству, что меня обвиняют в воровстве собственных бриллиантов и не знаю в чём ещё. Ради бога, убедите её — пусть скажет правду. Я словно бык, которого ведут на бойню. Каждый преследует собственные интересы, и никому нет дело до других. Трудно рассчитывать на чью-то жалость. Умолите её величество, умолите ради меня! Прошу вас.

Де Ферзен, чуть побледнев, повернулся к де Бретейлю.

—Думаю, мой друг, мне просто необходимо узнать причину жалоб месье Бёмера.

Тот лишь пожал плечами, в глубине души считая, что чем раньше откроется позор кардинала, тем лучше.

   — Так как это станет известно всей Франции через неделю, я не вижу ничего дурного в том, что такой дворянин, как вы, услышит об этом теперь. Тем более вы умеете держать язык за зубами. Но ради вашего собственного благополучия рекомендую вам держаться подальше от этого дела.

Де Ферзен промолчал и повернулся к Бёмеру. Ювелир снова начал рассказывать свою историю. Он старался излагать её как можно понятливее и лаконичнее, и это, хоть и с трудом, ему удавалось, тем более что де Ферзен спокойно слушал, не перебивая. Лицо графа не отражало никаких эмоций. На нём не дрогнул ни один мускул. Наконец, Бёмер в полном изнеможении закончил, едва стоя на ногах от пережитых волнений. Де Ферзен налил ему из графина бокал вина.

   — Благодарю вас, месье. Вы всё толково и ясно изложили. Я всё понял. Вот выпейте, это укрепит ваши силы. И ступайте домой, делайте то, что считаете нужным. Думаю, из этой сложной ситуации можно найти выход. Главное — спокойствие и молчание. Поверьте мне, правда всегда будет выслушана королевой, а невиновность сумеет себя отстоять.

Неожиданная доброта, проявленная к нему, растрогала старика, и он печально поклонился ему, забыв на некоторое время о всесильном министре, и почти пополз к двери.

   — Ничего себе заварилась каша! — с явным удовольствием произнёс де Бретейль. — Ну и начудил этот старик себе на голову. Несомненно, сегодня же вечером он окажется в Бастилии!

Он был уверен в полном согласии де Ферзена и расценил как пощёчину тихое возражение собеседника:

   — Надеюсь, вы шутите?

   — Какие могут быть шутки, черт подери! Я очень серьёзен. И не только я, но и королева, если у неё ещё сохранилось чуть-чуть здравого смысла. Я считаю, что она невиновна, — де Ферзен сделал нетерпеливый жест рукой, но ничего не сказал, — и скоро весь мир узнает о том, что за негодяй этот кардинал и какую роль во всём этом он сыграл. У её величества есть единственный шанс. Боже, как обрадуются, как завоют все её враги!

Он осёкся, ожидая поддержки де Ферзена, но, не дождавшись, продолжал:

   — Монсеньора нужно представить союзником и сообщником этого мерзавца Калиостро. Ведь он находился здесь, когда эти бриллианты меняли владельца. Несомненно, тот, кто их в конце концов получил, был простым орудием в руках мага и монсеньора. Боже мой! Неплохой они получили улов, ничего не скажешь! Но больше всего меня поражает потрясающая наглость этого человека!

Он с явным злорадством повторил несколько отрывков из рассказа Бёмера. Королева, по его мнению, была лишь пешкой в большой игре де Рогана. А тот играл по-крупному. Де Ферзен молча слушал, принимая решение. Он молчал до тех пор, покуда де Бретейль не взял свою шляпу со шпагой, чтобы идти к королю.

   — Какое счастье, — наконец заговорил де Ферзен, — что я узнал обо всём до того, как вы увидите короля. Говорят, одна голова — хорошо, а две — лучше. И я буду вам крайне обязан, если вы выслушаете меня.

Он всё ещё стоял, прислонившись спиной к створке двери, и граф не мог пройти мимо него. Де Бретейль с равнодушным видом снова уселся в кресло, приготовившись слушать.

   — Любому, кто услышит эту историю, станет ясно, что де Рогана попросту одурачили. У этой женщины есть сообщники, это несомненно...

   — Что вы! — сердито возразил де Бретейль. — Он же сам говорил Бёмеру, что виделся с королевой. Если только вы на самом деле не думаете...

Неприязненный взгляд де Ферзена заставил его замолчать.

   — Если вы тщательно проанализируете факты, то поймёте, что эта часть истории — сплошная выдумка.

Де Бретейль резко перебил его:

   — Почему бы и нет? Если он хотел обвести вокруг пальца Бёмера и завладеть бриллиантами?

   — Потому что отсутствует мотив. Бриллианты не могли соблазнить кардинала. Вы только вдумайтесь: он ведь — де Роган. Он швыряет деньги налево и направо! Нет, нет! Об этом не стоит и говорить. Его обманули, подвели. Но я скажу больше. Даже если это не так и он во всём виновен, то он всё же кардинал, и его нельзя трогать. Его нужно защитить.

   — Чтобы защитить королеву? — громко рассмеялся де Бретейль. — Боже мой, вы, наверное, полагаете, что сама королева приняла участие в заговоре, если...

Де Ферзен сделал шаг вперёд.

   — Позвольте мне закончить. Сейчас, когда о королеве все поголовно весьма невысокого мнения, когда все питают к ней только ненависть, де Роган легко может угодить в герои. Все будут говорить, что он стал её жертвой, и тем самым вы погубите её, а он выйдет сухим из воды. Он ведь тесно связан с самыми могущественными аристократическими семьями во Франции — Конде и прочими. Неужели они будут сидеть сложа руки? Они все выступят сообща, заодно. К тому же он — князь Церкви. А Церковь? Разве она с этим смирится? Де Роган очень популярен в народе. Могу поклясться, королевская гордость и сознание своей невиновности заставят Марию-Антуанетту решительно преследовать этого глупца, но если вам дорога монархия, то просто необходимо спасти её от самой себя.

Граф сейчас думал только о ней, о ней одной, больше ни о ком. Что для него монархия, если она не связана с ней? Но он взывал к совести де Бретейля — нотабля[9] Франции, который должен прежде всего считаться с интересами короны.

Министр жестом дал понять собеседнику, он не согласен.

   — Вы хотите, чтобы народ увидел, что королева не смеет обвинять кардинала?! Смею предположить, что вы такой же безумец, как Бёмер.

   — В последний раз я взываю к вам, — произнёс де Ферзен. — Повторяю — если вам дороги король и королева, опомнитесь, ибо вы обоих толкаете к гибели. Пригласите к себе де Рогана. Пусть предоставит свои объяснения. Ступайте к королю, поговорите с ним. Только не вынуждайте его на отчаянный шаг. Никаких разговоров о Бастилии! Потребуйте задержать Ламотт с сообщниками. Могу сказать вам прямо, вот здесь, стоя перед вами, — даже их следовало бы сейчас оставить в покое, настолько деликатно в настоящее время положение королевы. Неужели я вас не убедил? Вы не должны допустить огласки. Никогда!

Де Бретейль прицепил к поясу шпагу и посмотрел прямо в лицо де Ферзена.

   — Мы с вами зря теряем драгоценное время. Ваш совет — это не что иное, как трусость. Кто способен замять такой громкий скандал? Королева должна открыто добиться победы.

— Она может отнестись ко всему этому как отважная женщина, но в результате победы не будет, Де Ферзен знал, как де Бретейль ненавидел кардинала. Да и всё это знали. Нет, больше ему ничего не добиться.

   — В последний раз вас спрашиваю — собираетесь ли вы подождать и обсудить всё прежде с де Вершённом? Он — один из самых мудрых и здравомыслящих людей во дворце, и его советы могут пригодиться. Подождите немного, умоляю вас!

   — В последний раз говорю вам — нет!

Де Ферзен отошёл в сторону. Де Бретейль вышел, громко хлопнув дверью. Граф оказался в кабинете один. Он стоял, опираясь на шпагу, глубоко погрузившись в свои мысли. Время шло, а он всё стоял, не зная, что же ему делать. Наконец де Ферзен очнулся.

Он вышел из кабинета, пошёл по пустым коридорам, в которых эхом отдавались звуки его шагов. Вдруг он увидал фрейлину, лицо которой ему было знакомо.

   — Скажите, принцесса вернулась?

   — Да, месье. Её высочество вернулась сегодня утром.

   — Не могли бы вы оказать мне любезность и передать её высочеству мою маленькую просьбу? Не может ли она уделить мне немного времени как можно скорее.

Через несколько минут он стоял перед принцессой...

Через час де Ламбаль отправила королеве записку. В ней она умоляла о встрече. Ответа принцесса не получила. Её величество закрылась в своих покоях с королём и министром двора. Спустя четыре часа она предприняла ещё одну попытку. Её величество сообщила, что плохо себя чувствует, но готова её принять.

Никогда в своей жизни де Ламбаль не могла стереть из памяти эту сцену. Королева, смертельно бледная, с красными, распухшими от слёз глазами расхаживала по комнате так быстро, что её белое платье просто летало перед глазами принцессы. Она даже не замечала её, стоявшую у двери. Наконец принцесса, набравшись мужества, встала у королевы на пути. Та резко остановилась, поднесла в смущении руки ко лбу.

   — Тереза! С того времени, как ты уехала, весь мир, кажется, перевернулся, и я тоже перевернулась с ног на голову!

Мягко взяв за руку, принцесса подвела королеву к столу, усадила её, а сама опустилась на колени, заглядывая ей в лицо. Мария-Антуанетта закрыла уставшие глаза.

   — Тебе известен этот ужас?

   — Да, я всё знаю.

   — В таком случае хочу сообщить тебе, что на сей раз король стал действовать решительно и энергично. Я буду отмщена перед лицом Франции, перед лицом всего мира. Через несколько дней злодей будет сидеть в Бастилии.

   — Кто?

   — Де Роган, разумеется. Кто же ещё?

Терезе де Ламбаль пришлось собрать всё мужество, чтобы говорить так, как было условлено с де Ферзеном. После этого она сама удивлялась своей смелости. Принцесса даже не помнила тех аргументов, которые приводила против намерения королевы, потому что у неё в голове царил полный сумбур. Она умоляла Марию-Антуанетту отправить кардинала в ссылку после того, как он переживёт свой позор.

   — Я ненавижу этого человека так же сильно, как и ваше величество, — убеждала Тереза королеву. — Но в нём есть искра доброты, а аристократическая кровь семейства де Роганов не позволит ему общаться с разными подонками и отбросами общества, к чему вы сейчас его принуждаете.

Но королеву не переубедили ни веские доводы, ни пылкие слова.

   — Он сам выбрал своих друзей, — высокомерно перебила она принцессу.

   — Да, это правда, но его самым чудовищным образом обманули и одурачили. Такого человека следует простить, тем более если всё это дело связано с политикой. Так простите же его великодушно. Отберите у него нити закулисных интриг. Скажите ему, что в его интересах быть откровенным с вами. Не отталкивайте Церковь и аристократию. Народ уже...

Ламбаль осеклась.

Королева спросила с горечью:

   — Ну, чего же ты испугалась? Почему не высказываешься до конца? Ладно, сделаю это за тебя. Народ уже превратился в моего главного врага. Ну что же мне делать? Придётся вести борьбу в одиночку. В одиночку я и умру, если возникнет такая необходимость. Больше не желаю ничего слышать, ни слова. Какой позор даже выслушивать подобные советы, а давать их во всеуслышание — это просто преступление.

Но даже такие резкие слова не отвратили от королевы верное сердце принцессы. Те, кто любил королеву, любили её искренне, им приходилось многое терпеть от неё, но они всё выносили стойко, без жалоб.

Ещё раз фрейлина в полном отчаянии повторила свою просьбу.

   — Чего ты добиваешься? Дать возможность и другим сбежать? Стать их сообщницей? Может, ты хочешь заставить меня заплатить Бёмеру за бриллиантовое ожерелье? И кто это говорит? Ты! Я всегда считала тебя отважной женщиной с чистой совестью. Но теперь вижу, что ошибалась. Ты такая же предательница и обманщица, как и другие, — возмутилась Мария-Антуанетта.

Принцесса снесла и это оскорбление. Она продолжала умолять королеву, приводить новые аргументы в свою пользу, ибо знала о страшной опасности, которая грозила всем.

   — Эта чудовищная ложь заставит их наконец понять, что все обвинения, выдвигаемые и прежде против меня, были клеветой, злобной выдумкой. Ах, Тереза, может, всё это станет благословением? Сколько мне пришлось вынести мучений, и вот это последнее испытание может положить им всем конец. Франция увидит моих врагов. Они все выползут из тёмных углов на свет Божий. Ах, может, мне следует за это благодарить Бога? Пока не за что, но я обязательно вознесу ему благодарность.

Слышать эти слова для Терезы было настоящей пыткой; ей казалось, что она вот-вот лишится чувств. Принцесса знала, что привело королеву к такому решению, знала, пыталась бороться, но все её усилия оказались напрасными.

Она поняла, что битва проиграна.

   — Да хранит вас Господь, ваше величество. Пусть он укажет вам верный путь. Могу ли я удалиться?

Женщины стояли друг против друга.

   — Поцелуй меня, мой друг, — сказала королева. — Как бы мне хотелось быть такой же мужественной и отважной, как ты, и разделять твои убеждения. Я люблю тебя и всегда любила.

Тереза де Ламбаль прикоснулась к её щеке холодными губами. Обернувшись у двери, она бросила прощальный взгляд на свою королеву.

Разве мог знать кардинал, что его ждёт в Версале? Он прибыл туда, и в груди его теснились радостные чувства, которые не имели никакого отношения к церковным делам. Он был спокоен, сосредоточен, никто не мог предположить, что творится на самом деле в душе кардинала. Его приняли со всей почтительностью, и он тут же проследовал в галерею, а оттуда в зал «Бычий глаз», где его уже давно ожидала разодетая праздничная толпа. Все только ждали сигнала, чтобы приступить к торжественной службе, которая была второй ипостасью повседневной дворцовой жизни. Вот-вот должны были появиться король с королевой, и все были готовы к шествию.

До де Рогана доносились обрывки разговоров. Слухи, скандалы, вся эта болтовня была хоть и приглушённой, но надоедливой. Кардинал думал о своём и почти ничего не слышал. Неужели она скоро появится здесь, в этом зале? Улыбнётся ли она ему, одарит ли многозначительным взглядом, как тогда, когда он видел её в последний раз на галерее? Нет, сегодня всё будет иначе, более откровенно. Всё будет... В это мгновение гул стих, все замолчали. Вдруг появилась какая-то бумага. Она перелетала из рук в руки, словно птичка.

   — Боже! Кардинала вызывает к себе его величество! Как бы мне хотелось оказаться на его месте! — послышались голоса.

   — Ах, какое безобразие! — посетовала какая-то пышная дама. — Наверняка будет задержка, а у меня через полчаса важное свидание!

   — Их величества могли бы иметь хотя бы показное уважение к своим несчастным подданным! — заметил кто-то в толпе. — Их поведение столь вызывающе, что нападки этого остроумца Бомарше вполне уместны!

Теперь никто не скупился на язвительные комментарии. Раздражение росло, росло и любопытство.

Кардинал вспыхнул от волнения. Он почувствовал, как бешено забилось сердце. Двое слуг проводили его в кабинет короля и, открыв двери, замерли. Кардинал был слишком смущён, слишком взволнован и сразу не мог разобрать, кто его ждёт. «Наконец-то, наконец! — пела его душа. — Наконец затмение кончится, и снова засияет солнце над головой. Ненастье позади, теперь впереди его ждёт тепло и свет. Это она сотворила чудо». Он готов предложить ей в знак благодарности свою вечную преданность до конца жизни.

Кардинала встретила ледяная настороженная тишина. Наконец он осмелился поднять глаза. Перед ним стоял король. Он стоял молча, не спуская с. де Рогана настороженного взгляда. Рядом сидела королева, в белом платье, собранная и напряжённая. Ни следа улыбки. Никаких приветствий. Кардинал попятился назад. Сердце было готово выпрыгнуть из груди. Король заговорил, и страх в одно мгновение сковал кардинала.

   — Это вы купили бриллианты у Бёмера?

   — Да, сир. — Его это голос или не его? Нет, не его. Он звучал непривычно гулко в этом громадном кабинете.

   — Ну и что вы с ними сделали?

Пытаясь оставаться уравновешенным и сохранять самообладание, де Роган машинально ответил:

   — Я считал, что они были переданы королеве.

   — И кто вас на это уполномочил?

   — Одна дама, графиня Ламотт-Валуа. Это она передала мне письмо, написанное королевой.

Кардинал, словно споткнувшись на ровном месте, осёкся. Король, вытаращив глаза, не мог скрыть своего изумления. Де Роган стал неловко оправдываться:

   — Мне казалось, что я доставлю её величеству удовольствие тем, что лично займусь этим делом.

Королева напряглась ещё сильнее. Она заговорила таким тоном, что кардиналу показалось, будто льдинки слипшегося снега колотят по замерзшему оконному стеклу.

   — Как же вы, монсеньор, могли поверить, что я выберу для такого дела именно вас, человека, с которым я не имела счастья переброситься и парой слов за целых восемь лет? Как вы посмели вообразить, что имеете право вести какие-то переговоры от моего имени за моей спиной, да ещё к тому же через посредничество дамы, которую я никогда в глаза не видела?

Кардинал лишился дара речи. Слова застревали у него в горле. Прошло не менее минуты, пока он, наконец, сумел взять себя в руки. Он не мог прийти в себя после такого коварного удара. Карточный домик развалился, а карты разлетелись в разные стороны, как осенние жёлтые листья под порывом сильного ветра.

   — Теперь мне всё ясно, — с трудом, задыхаясь, произнёс кардинал. — Я вижу, что меня нагло обманули. Я готов заплатить за ожерелье.

Воцарилась мёртвая тишина.

   — Моё громадное желание доставить удовольствие её величеству ослепило меня. Но я никак не ожидал обмана.

Опять тишина.

   — Мне очень жаль, что всё так получилось.

Тишина.

Он не видел кабинета. Перед глазами кружились какие-то ярко-красные пятна. Неужели они так и будут молчать?

Кардинал лихорадочно порылся в карманах, вытащил письмо и молча протянул королю. Это было письмо от королевы, то самое, которое ему передала Жанна с поручением приобрести бриллиантовое ожерелье. Король молча взял письмо в руки. Королева сидела на своём стуле не шелохнувшись. Король прочитал письмо, держа его за край, брезгливо, словно боясь заразиться, и холодно вымолвил:

   — Это письмо написано не королевой. И подпись тоже не её. Как мог принц де Роган, главный жалователь милостыни в моём государстве, считать, что королева так подписывается — «Мария-Антуанетта, французская королева»? Вы же прекрасно знаете, что королевы подписываются под документами лишь своим полученным при крещении именем. А это ваше письмо?

Король протянул де Рогану копию письма, написанного им Бёмеру. Чувствуя, что с каждой секундой он утрачивает ясность рассудка, кардинал, заикаясь, произнёс:

   — Не помню, писал ли я его когда-нибудь.

   — Но если мы покажем вам оригинал, с вашей подписью, вы дадите нам утвердительный ответ?

   — Если письмо подписано мной, тогда оно настоящее, не подложное.

Что-то стряслось у него с головой. Он чувствовал, что больше не способен думать, только повторял одно и то же:

   — Меня обманули, сир. Я готов заплатить за ожерелье. Меня самым наглым образом обманули. Я прошу прощения у ваших величеств.

Его жалкое бормотание смягчило короля.

   — В таком случае разъясните мне, прошу вас, всю эту тайну. У меня нет ни малейшего желания обвинять вас в позорном поведении. И я не теряю надежды, что вы ещё сумеете оправдаться. Расскажите нам всё об этих интригах с Бёмером. Что означают эти заверения и письма?

Кардинал, смертельно бледный, в изнеможении оперся о стол рукой, чтобы не упасть. Королева с омерзением разглядывала его, словно перед ней был не человек, а грязное животное. Ему удалось вымолвить лишь несколько слов:

   — Сир, я слишком удручён, и испытываемое мной сильнейшее волнение не позволяет мне объяснить...

Король попытался сохранить добродушный тон, несмотря на то, что приступ гнева охватил его.

   — Да соберитесь вы, наконец, с силами. Ступайте в мой рабочий кабинет. Там найдёте всё что нужно — бумагу, перо, чернила. Напишите подробно обо всём.

В то время, как король ещё пытался быть справедливым, королева словно впилась своими голубыми глазами в де Рогана. Боже, как она сейчас ненавидела этого человека, который стал причиной всех её нынешних бед.

Когда де Роган, пошатываясь, вышел, король повернулся к жене и, взяв её руку, нежно поцеловал.

   — Да не молчи ты всё время, Антуанетта. Теперь ты в полной безопасности. Кардинал поможет нам распутать этот заговор. Мне кажется, он просто глупец, но никак не мошенник.

   — Прошу тебя, ради бога, будь к нему беспощаден, — воскликнула королева, едва не плача. — Если тебе хоть чуточку меня жаль, то не давай спуску этому человеку. Неужели ты веришь письмам? Ведь он — де Роган. И по-моему самый подлый из всех заговорщиков. Вели его арестовать...

.Через четверть часа де Роган вернулся. Внешне он по-прежнему выглядел великолепно в своих кардинальских роскошных одеждах, но лицо под малиновым беретом было белым от страха. Дрожащей рукой он подал листок бумаги королю.

Это было трудно назвать объяснением. Кляксы, зачёркнутые слова, незаконченные фразы...

Король долго изучал листок, но так ничего и не понял. Он положил записку на стол, подошёл к двери и что-то крикнул в прихожую. Через секунду в кабинет вошёл злейший враг де Рогана, барон де Бретейль, министр двора его величества. По его виду легко можно было догадаться, как он радуется падению своего противника.

Король, повернувшись к де Бретейлю, осведомился:

   — Караул готов? Арестуйте этого человека!

Всё было кончено в мгновение ока. Через несколько секунд кардинала вёл в тюрьму молодой лейтенант из личной охраны короля. Де Роган то и дело спотыкался, когда они шли по бесконечным залам и галереям. Потрясённый неожиданным зрелищем двор заволновался и загалдел, словно потревоженный курятник. Король, оставшись наедине с королевой, попытался её успокоить.

Худенький, смуглый, молоденький лейтенант был явно смущён высоким положением своего пленника и потому вёл его с величайшим почтением. Такое отношение со стороны гвардейца вдруг позволило кардиналу трезво обдумать ситуацию. Всё потеряно, а если ещё, не дай бог, обыщут его кабинет в «Отеле де Роган», то всё окончательно рухнет. Если бы только удалось незаметно поговорить со своим секретарём аббатом Жоржелем! Может, обратиться к этому юнцу?.. Но вряд ли он разрешит. Боже, что делать? В эту минуту кардинал увидел, как к ним приближается майор из королевской личной гвардии. Этот бравый вояка собирался, судя по всему, освободить лейтенанта от беспокойного ответственного поручения. Ещё минута, и последний шанс улетучится. Де Роган прошептал лейтенанту:

   — Куда меня ведут, не скажете?

   — Монсеньор, сначала домой в «Отель де Роган», а затем в Бастилию. Там вы будете находиться под строгим караулом.

   — Лейтенант, нельзя ли мне перекинуться словечком со своим слугой... он должен быть где-то здесь, поблизости. Только одно слово, прошу вас. В сущности, это пустяк, не так ли?

   — Монсеньор, опишите мне его.

Лейтенант понимал, что это арест по политическим соображениям, но для него арестованный всё ещё оставался кардиналом, к тому же князем Церкви. Да и какой вред может причинить слуга?

   — На нём будет ливрея с моими гербами. Высокий, белокурый... родом из Страсбурга.

Лейтенант согласно кивнул головой и, отдав честь, лихо повернулся на каблуках.

Теперь охранником стал майор. Он со строгим видом вышагивал рядом со своим арестантом.

Они приблизились к дверям, и там кардинал заметил своего слугу. Тот явно нервничал, видя, в каком ужасном положении оказался его господин. К своему большому облегчению, де Роган увидел рядом с ним молодого лейтенанта. Кардинал остановился и просительно сказал майору:

   — Месье, не позволите ли мне передать кое-какие инструкции моему слуге, чтобы он собрал в Бастилию все нужные мне вещи. Я напишу ему записку, можете ознакомиться с её содержанием.

   — Хорошо, монсеньор! Вот присядьте за этот столик.

Снова де Роган почувствовал себя кардиналом и — князем. Сев за стол, он написал несколько фраз и показал бумагу офицеру. Тот посмотрел на неё и, ничего не поняв, махнул рукой. Записка была написана по-немецки, а майору не хотелось демонстрировать своё невежество.

Кардинал поманил пальцем своего слугу и заговорил с ним по-немецки:

   — Возьмите эту записку и немедленно передайте её аббату Жоржелю, который даст все нужные указания. Отвечаете головой. — Потом, повернувшись к майору, добавил по-французски: — Это скрасит большую часть тех неудобств, которые ожидают меня в Бастилии. А теперь я в полном вашем распоряжении.

Толпа расступилась перед верзилой-слугой, и он стремительно зашагал прочь. На первой попавшейся лошади он поскакал в Париж. Дело было сделано вовремя. Когда карета с арестантом проделала лишь половину пути от Версаля до Парижа, все опасные, компрометирующие документы были сожжены. Вместе с дымом рассеялись и все надежды королевы на своё оправдание.

В «Отеле де Роган» полицейские по приказу де Бретейлц перерыли всё вверх дном. Кардинал спокойно взирал на то, как они старательно опечатывали бумаги. Он знал, что его переписка с Жанной и прочие важные бумаги были уничтожены и превратились в пепел.

Но полицейским всё же удалось обнаружить кусок не сгоревшего до конца документа, на котором стояла подпись «Великого кофты», и так как в Париже в последнее время отмечалось множество его ловких проделок, в голову де Бретейля вдруг пришла мысль: а не арестовать ли заодно и Калиостро? Может, он прояснит кое-что, связанное с этим запутанным делом. Ну а Ламотт? Кто знает? Может, она сейчас пребывает у «Великого кофты»? Ведь, как говорят, она была частой гостьей у него во время проведения таинственных магических сеансов.

Де Бретейль приказал нескольким полицейским немедленно отправиться к дому Калиостро. Они его обнаружили, так сказать, в неглиже. Мощную, хорошо сложенную фигуру мага скрывал просторный, фиолетового цвета бархатный халат. На столике стояла бутылка с вином, рядом лежала книга, но не та, что рассказывает о магии, а та, что откровенно живописует продажную любовь в Париже, весёлые фантазии и забавы легкомысленных дам и кавалеров. По-видимому, увлёкшись описаниями любовных безумств, Великий маг потерял бдительность и подчинённые ему сверхъестественные силы вовремя не предупредили его о приближающейся беде.

Калиостро арестовали по обвинению в причастности к делу о бриллиантовом ожерелье.

— Но почему меня? — спросил он с удивлением. — Почему не крошку Ламотт? Она наверняка знает об этом куда больше, чем остальные.

   — А что вам известно об этой женщине? — спросил лейтенант-полицейский. — Сообщённые вами полезные для следствия сведения могут смягчить вашу участь.

   — Ну, мне известно одно — она была главным инициатором всего этого дела, его двигателем. К тому же она такая авантюристка, что только держись. За одну весьма важную услугу она подарила мне табакерку для нюхательного табака, украшенную бриллиантами. Но когда я повнимательнее, рассмотрел камни, то они все до единого оказались фальшивыми. Что вы хотите от такой женщины?

   — Выходит, вы с ней не близкие друзья?

   — Да вы что? Помилуй Бог! Она должна быть сейчас в Бар-сюр-Об, если только добралась до него. Вначале она сделала вид, что едет в Версаль, но потом изменила маршрут. Этот шаг сразу породил у меня подозрения. Вы её наверняка схватите, если поторопитесь.

   — Несомненно, месье, мы так и поступим. Но прежде нам хотелось бы узнать, какую важную услугу вы оказали этой даме? Не связана ли она с бриллиантовым ожерельем?

«Великий кофта» запихнул в ноздрю щепотку табаку и улыбнулся.

   — Конечно, месье офицер. Можете спрашивать обо всём, что вам интересует. Какие могут быть у меня секреты? Я снабдил мадам де Ламотт эликсиром вечной молодости. Может, вы слыхали о таком? Парижанки от него без ума. Я, граф Калиостро, всей своей славой обязан этому изобретённому мной эликсиру и отдал его графине бесплатно, просто так, можно сказать подарил. Но вы уже знаете, какой благодарности дождался от неё!

   — Ну, месье, надеюсь, вы готовы? — просил лейтенант. Через минуту все уже спускались по лестнице к выходу, где собрались перепуганные слуги своего хозяина.

   — В Бастилию! Месье, будьте настолько любезны, займите своё место рядом с кардиналом, — приказал лейтенант. — А вы немедленно отправляйтесь в Бар-сюр-Об и именем короля арестуйте женщину де Ламотт.

Лошади тронулись. Большой серый экипаж покатил по мостовой к Бастилии, старой мрачной крепости в центре Парижа.

Кардинал угрюмо смотрел на улицу из окна кареты. Калиостро, сидя рядом с ним, беззаботно насвистывал какой-то мотивчик.

   — Вы, я вижу, в приподнятом настроении, мой друг, — сказал де Роган, криво улыбаясь.

   — Если бы вы, монсеньор, знали столько, сколько знаю я, то вы тоже были бы бодры и веселы. И, между прочим, это очень любопытная песенка. Она называется « Фра-ля-ля »:

В начале сентября королева сидела в Версальском саду. С ней была мадам Кампан. Мария-Антуанетта была такой же бледной, как её роскошное белое платье, в глазах сквозила страшная усталость от постоянной бессонницы. Но она всё ещё сохраняла прежнюю красоту, теперь немного скорбную, способную тронуть самое жестокое сердце. Внутренняя боль стала её вечной спутницей. Давным-давно, в пору расцвета юности, жизнь, казалось, будет непрерывной чередой триумфов, и всё это продлится в лучах яркой славы до самого заката — ведь она была королевой великой страны, дочерью великой императрицы. Ничем другим её жизнь и быть не могла. Теперь, наученная горькой судьбой, она хотела только покоя. Но сейчас эта цель казалась недостижимой. Кто-то свыше диктовал ход событий, и повлиять на них было невозможно.

Мария-Антуанетта сидела на скамье, погрузившись в печальные мысли. С веток срывались пожелтевшие листья. Было раннее утро. Она вышла на прогулку, чтобы подышать свежим воздухом, пропитанным душистой росой, и насладиться тишиной. Ей прислуживала только мадам Кампан — только с ней одной она могла свободно говорить, обсуждать свою судьбу и выпавшие несчастья, ибо остальные знатные дамы старались благоразумно уйти подальше, скрыться за высокими заборами своих поместий. Королева молчала, опустив руки на колени, наблюдая за вознёй птичек на ветках, а те громко чирикали и хлопали крылышками. Постепенно радостное птичье пение оборвалось. Дрозды и соловьи отдали утреннюю дань любви, и теперь только голубка ворковала где-то, укрывшись в тени. Королева прислушивалась к её приглушённым стонам. Но и они скоро прекратились, воцарилась мёртвая тишина.

Верная мадам Кампан много отдала бы за возможность откровенно высказать королеве всё, о чём она сейчас думала. Её не столь высокое положение фрейлины позволяло ей без труда общаться с простолюдинами, а они никогда не будут откровенничать со знатными дамами двора. Но стоило ей открыть рот, как она наталкивалась на непреодолимое упрямство королевы. Её безрассудное поведение могло привести к весьма опасным последствиям. Королева никак не реагировала на все предостережения и заставляла молчать всех в своём окружении. «Сколько же можно молчать? » — сокрушалась мадам Кампан, которую обуревало беспокойство. Короля они видели редко, он всё время был занят со своими министрами, постоянно о чём-то с ними подолгу совещался. Теперь всем было ясно, что дело Бёмера вызвало острый внутренний кризис королевской власти. В напряжённой атмосфере чувствовались приближающиеся, пока ещё далёкие, раскаты грома, но никто не знал, с какой стороны подует ветер и обрушится мощный ураган.

Королева подняла голову.

   — Как задержали эту женщину?

   — Она неслась в своём экипаже из Бар-сюр-Об, пытаясь как можно скорее пересечь границу. Но просчиталась всего на один день. Теперь она сидит в Бастилии.

Мария-Антуанетта облегчённо вздохнула.

   — Слава Богу! Мне казалось, что я умру прежде, чем её схватят. Наконец откроется истина.

Мадам Кампан промолчала. Она знала, что истина никогда не откроется. Приказ де Рогана предать огню все письма и документы спас ему самому голову. Все улики были уничтожены. Оставалось только одно честное слово королевы, но во Франции мало кто ей верил: её заверения и клятвы для большинства французов были пустыми словами.

Донеслись звуки чьих-то шагов в тенистой аллее. Они приближались. Может, это один из садовников её величества. Но на этих людей они обращали столько же внимания, сколько на кузнечиков в густой пожухлой траве. Шаги приближались, и вот какой-то мужчина шагнул на облитую солнечным светом лужайку и огляделся.

Это был граф де Ферзен. Видимо, что-то очень важное привело его к королеве в столь ранний час. Остановившись перед ней, он сделал глубокий поклон, задев широкополой шляпой траву. Солнечные лучи играли на его белокурых волосах, отражались в ясных голубых глазах. Де Ферзен был истинным рыцарем. Он терпеливо ждал. Наконец королева спросила:

   — Месье, что вам угодно?

Он снова низко поклонился.

   — Ваше величество, нельзя ли мне сказать вам несколько слов? Преступно терять такую возможность.

   — У вас для меня есть нечто важное?

   — Мне кажется, это очень важно. Но вам самой обо всём судить.

Королева усталым жестом позволила ему говорить. Мадам Кампан с интересом наблюдала за молодым офицером. Этот человек внушал ей полное доверие, но она знала, что его не любили, даже ненавидели очень многие, принимая его северную скрытность, немногословие и самообладание за презрительное к ним отношение.

У него было много друзей, но не меньше и врагов. Мадам Кампан, считавшая себя его другом, обрадовалась его неожиданному приходу, словно он с собой внёс в запертую, тесную комнату свежую струю воздуха.

Голубка заворковала вновь, но вдруг резко прервала клёкот, словно чтобы не мешать графу говорить.

   — Ваше величество, с момента ареста кардинала Версаль просто кишит всевозможными слухами и небылицами. Трудно отличить правду от лжи. Я выслушивал всё, чем меня потчевали как ваши друзья, так и враги. Вам необходимо знать правду, горькую правду, без этого трудно себе представить, что может произойти. Поэтому я счёт своим долгом всё анализировать, отделяя зерна от плевел.

   — Не хотите ли вы сказать, месье, что не пощадите ни моих чувств, ни моего королевского звания.

   — Да. Но не забывайте — и за то, и за другое я готов отдать свою жизнь.

Он говорил просто и искренне, в его словах не было ни бравады, ни страсти влюблённого. Королева сидела, низко опустив голову.

   — Итак, вы хотите оказать мне услугу, — наконец вымолвила она. — В таком случае говорите, ничего не бойтесь. Я найду в себе достаточно мужества, чтобы выслушать вас до конца.

   — Ваше величество, вам, конечно, известно, что все при дворе, за небольшим исключением, верят, что вы замешаны во всех этих интригах и что кардинал на самом деле был вашим тайным агентом. Все считают, что де Роган и Ламотт станут «козлами отпущения», а бриллиантовое ожерелье останется у вас.

   — Боже мой! — тихо произнесла Мария-Антуанетта. — Да, вы подтверждаете то, чего я так опасалась и что предвидела. Могу сказать вам и мадам Кампан, что изводит меня, почему ночами я не могу сомкнуть глаз. Мне кажется, это — заговор, причём гораздо более широкий и серьёзный, чем мы себе представляли. Может, в нём принимают участие и некоторые нотабли. Меня хотят унизить в глазах короля и французского народа, а при случае и погубить. Я верю, что они спрятали это ожерелье где-нибудь в моих покоях и потом его «случайно» обнаружат в тайнике, и мне — конец! Ну, а после этого у меня отберут детей, наследника и...

Де Ферзен, ударив ладонью по эфесу своей шпаги, расхохотался.

   — Что вы, Ваше величество! Что это вы себе вообразили? Это выходящий из ряда вон случай обыкновенного мошенничества, не более того. Да, существовал сговор с целью похищения бриллиантов таких жуликов, как чета Ламотт, и ещё одного негодяя по имени Вилетт.

Порывистость и решимость графа, словно электрический заряд, передались королеве. Она сказала:

   — Благодарю вас за искренность. Конечно, это вряд ли возможно, но человек, которому пришлось так сильно пострадать, как мне, от любой лжи приходит в ужас. Пуганая ворона и куста боится. Это вполне естественно. Ну, месье, продолжайте. Выходит, у меня не осталось друзей?

   — Да, очень немногие верят вам. Эта неприглядная история усилила грязный поток лжи и клеветы, он заливает весь Париж. Говорят, что эта Ламотт, заключённая сейчас в Бастилию, клянётся довести всё дело до конца и стащить... Могу ли я повторить её мерзкие слова?

   — Продолжайте, месье, мне нужно всё знать.

   — И стащить ваше величество с трона, если только ей придётся туго.

   — Ну, а кардинал?

   — Он повторяет, что у него есть письма вашего величества. Более того, он утверждает, что у вас с ним состоялась встреча в Версальском саду и вы заверили его в том, что прошлое забыто и что он может надеяться впредь только на самое лучшее. Полагаясь на ваши обещания, он и приобрёл ожерелье.

   — После того как вам стали известны эти грязные инсинуации, вы ещё по-прежнему доверяете мне?

В ответ он лишь улыбнулся.

   — Ваше величество, вы знаете, что у кардинала немало могущественных союзников. Мне удалось выяснить, что Конде, Ноай и многие другие знатные семьи заявляют, что не пожалеют ни сил, ни денег, чтобы граф вышел из затруднительного положения незапятнанным. Очень многие из них опасаются, как бы унижение и позор, которым был подвергнут такой аристократ, как представитель рода де Роганов, не бросили тень на всех его близких родственников, не опорочили всё знатное сословие в стране. Эта подлая женщина сейчас у вас в руках, и все её негодяи-сообщники, конечно, получат по заслугам... только не кардинал.

Королева вскочила на ноги. Она была прекрасна в гневе, как прекрасно пламя разгорающегося костра.

   — Вижу, месье, куда вы клоните. Отлично вижу. Такой совет обычно дают трусы и предатели. Вы тоже не верите в правоту моего дела? Теперь послушайте, что скажу вам я, Мария-Антуанетта, королева Франции, эрцгерцогиня Австрии. Если бы из-за страха перед знатью я простила этого человека, позволила бы ему избежать заслуженного наказания, то меня нужно было бы за это лишить трона и бросить в тюрьму вместе с этой жалкой воровкой Ламотт! Слава Богу, они оба в наших руках.

Мадам Кампан бросилась на колени.

   — Ваше величество, но граф прав. Вас ожидает серьёзная опасность. Я всегда говорила, что нельзя арестовывать кардинала. С ним нужно примириться...

   — Примириться? С ним? Мне? С этим порочным негодяем, посмевшим предположить, что его королева — грязная интриганка, посмевшим возомнить, что он может склонить меня к связи с ним? Неужели он искренне считал, что такая женщина, как я, способна продать свою душу, забыть о своём королевском величии за пригоршню бриллиантов? Да вы, мадам, сошли с ума, как и граф де Ферзей. Народ на самом деле мог бы досчитать меня виноватой, если бы я помиловала такого негодяя, как де Роган, самого большого негодяя из всех, несмотря на его благородное происхождение.

   — Не забывайте, заговорил де Ферзен. — Осуждая кардинала, ваше величество нападает не только на аристократию, но и на такую могучую силу, как Рим. Неужели вы, ваше величество, полагаете, что Ватикан будет спокойно взирать на то, как унижают его кардинала? Человека, которому известны сокровенные тайны Церкви? Нет, его не оставят в беде. Умоляю, используйте всё влияние на короля, отмените этот фатальный для вас, поспешный арест. Высокий ранг де Рогана требует, чтобы его судил лично король и никто другой. Потом, когда он во всём сознается, отправьте его на год в ссылку, и этим вы успокоите разволновавшихся аристократов. Они ещё пригодятся вашему величеству...

   — Даже если я буду нуждаться в их услугах сто раз, я не стану покупать их лояльность ценой своего позора. Вы оба заблуждаетесь, позвольте вам это откровенно сказать. Кто мне поверит, если я буду что-то скрывать, не позволю правосудию действовать так, как нужно, против моих обвинителей. Нет, нет. Я нисколько не сомневаюсь в вашей верности, мадам, и в вашей тоже, граф, но вы сильно заблуждаетесь на этот счёт. Французский народ меня ненавидит, это я знаю, но они не смогут неуважительно относиться к королеве, которая полна решимости дать достойный отпор всем этим негодяям, как любая честная женщина.

Де Ферзен и фрейлина не спускали глаз с разгневанной Марии-Антуанетты.

   — Я только горжусь... горжусь тем, что убедила короля его арестовать. Он колебался, но я сумела настоять на своём. Я заставила его понять, в каком безысходном положении я оказалась, и он наконец это почувствовал и согласился со мной.

Граф никогда не видел королеву такой красивой, с пылающим гневом лицом.

   — Ваше величество, ваш взгляд на историю делает вам честь, он лишний раз свидетельствует о вашем благородстве. Но в том мире, в котором мы живём, нужно всегда иметь наготове и щит, и меч. Теперь позвольте мне смиренно удалиться, сказав вам напоследок: вы поступаете далеко не мудро и не дальновидно. Вы сами, по собственному желанию, садитесь на скамью подсудимых вместе с этими подонками. Вы знаете, я боготворю ту землю, по которой вы ступаете, но мне тысячу раз приятнее увидеть, как из мрачной Бастилии освобождают всех этих негодяев, чем быть свидетелем того, как моя королева, защищая себя, унижается до этих мерзких тварей. Я готов на коленях умолять вас освободить кардинала, чтобы он оказал помощь следствию.

Мадам Кампан, всё ещё стоя на коленях перед королевой, осмелилась дотронуться до её платья.

   — Ваше величество, умоляю вас, прислушайтесь к нашим словам. Всё, что говорит вам граф, верно. Если вы намерены продолжать в том же духе, то лишь навлечёте на себя новые несчастья, а возможно, и гибель.

Мария-Антуанетта сверкнула глазами.

   — О какой гибели вы говорите? Королева Франции погибнет потому, что выдаст суду своих клеветников, чтобы они получили заслуженную кару? Вы полагаете, что королева — единственный человек в стране, который не имеет права рассчитывать на защиту со стороны правосудия? Боже, а я-то считала вас своими друзьями. Теперь я понимаю, что в глубине сердца вы всё же считаете меня виновной и посему советуете, как мне обезопасить себя ценой позора. Как по-вашему, где я прячу эти бриллианты?

Но граф не уступал.

   — Ваше величество, вам грозит смертельная опасность. Известно, что все бумаги кардинала были вовремя уничтожены из-за оплошности, допущенной полицейским офицером. И теперь, кроме вашего честного слова, у вас...

   — Разве этого мало? — перебила она, теряя самообладание. — На самом деле, как низко я пала, если позволяю обращаться ко мне с такими советами. Думаю, месье, вам пора. Разрешите сказать вам несколько слов на прощание: только моё честное слово и моя чистая совесть позволяют мне вывести этих негодяев на чистую воду и добиться их гибели. Тем не менее благодарю вас за совет.

Граф низко поклонился.

   — Вполне вероятно, что ваше величество правы. Благодарю вас за то, что соизволили меня выслушать. Если силы зла Не оставят вас в покое, то я к вашим услугам. Повторяю, моя жизнь принадлежит вам, распоряжайтесь ей, как заблагорассудится.

Он, кланяясь, попятился, и, раздвинув ветви, исчез.

Мадам Кампан рыдала.

— Ваше величество, вы жестоко отвергли самого искреннего друга. Этот человек на самом деле готов умереть за вас. У него благородное сердце. Не забывайте его, когда вам понадобится помощь.

Королева молчала. Бледная, с сосредоточенным лицом, она повернулась и зашагала ко дворцу.

...Вскоре король обнародовал открытое письмо парламенту, в котором заявлял, что «он, король Франции, полон справедливого негодования при виде того, к каким грязным средствам обличения прибегают в его стране, используя в своих целях признания его преосвященства кардинала; дело дошло до обвинения в мошенничестве его самой дорогой и любимой супруги...»

Граф де Ферзен сидел, погрузившись в мрачные мысли. Он знал, что королеву ждёт страшное будущее. Она оказалась в руках врагов, а недостатки королевы, совершенные ею ошибки настроят всех против неё на суде.

Кто может точно сказать, что такое любовь? Прежде он жил только ради удовольствий и не ставил перед собой никаких целей. Он считал себя таким же, как все, но вдруг рука Судьбы пробудила в нём скрытого гения — это был гений любви. Для него это стало поразительным откровением. Он словно заново родился и теперь стал по-новому, оценивать свою жизнь. Нужно набраться терпения, он знал, что придёт такой день, когда он станет действовать так, как нужно ей.

И она увидит, что такое настоящая любовь.

Если королева думала, что уже испила свою горькую чашу до дна, что стоит начаться суду, как правда, повинуясь строгому закону, тут же откроется, то она сильно заблуждалась. Едва суд приступил к рассмотрению дела, как Мария-Антуанетта осознала, что для королевы никакого правосудия не существует, ибо весь французский народ только и ждал, как ждёт голодный зверь, когда же эта заманчивая добыча окажется у него в пасти. Разве они могли когда-нибудь представить себе, что эту «австриячку» преподнесут им на блюдечке? Они опасались, как бы Людовик XVI не воспользовался правами де Рогана и не наказал его лично как король. Как радовался, как бесновался весь Париж, когда дошла весть о том, что сама королева — королева! — настояла на том, чтобы кардинал предстал перед Верхней палатой парламента, Верховным судом как обычный преступник. Наконец-то она попалась!

Мария-Антуанетта поняла свою ошибку, но было уже поздно.

Теперь делом занимались члены палаты пэров. Представители знатнейших фамилий, союзники дома Роганов (они составляли половину палаты), не жалели ни времени на обработку остальных депутатов, ни денег для них.

Стало известно, что на взятки ушло около миллиона ливров. Все они — князья, княгини, принцы и принцессы — собирались вместе в те дни, когда продолжалось разбирательство, в траурных одеждах выстраивались по обе стороны прохода, по которому на заседания должны были проходить пэры. Они отвешивали им низкие, почтительные поклоны, всем своим видом демонстрируя, как они подавлены, как огорчены и какой стыд испытывают «из-за ужасной несправедливости». Ну какой депутат, пусть у него и сверхкаменное сердце, мог пренебречь такими почестями, оказываемыми представителями самых родовитых кланов Франции?

Лояльность дворянства трону вдруг как ветром сдуло, в своём неистовом негодовании они забыли, что их сословие всегда возвышается и падает с возвышением или падением трона и, следовательно, они рубят сук, на котором сидят.

Они-то и ускорили наступление Французской революции.

Но так поступало не только дворянство. Церковь как один человек выступила на защиту кардинала, своего человека, человека их ордена. Папа, указывая на церковную юрисдикцию в отношении кардинала, требовал суда над ним в Риме. Многочисленные тётки короля, древние старухи-фанатички, разделяли мнение папы и требовали отправить кардинала в Рим, где, несомненно, к нему отнесутся мягко или вообще потихоньку замнут дело. Может, это было бы и лучшим исходом для королевы, так как с каждым днём становилось всё яснее, что такой громкий скандал, как этот, способен потрясти до основания королевский трон.

Все громогласно требовали закончить судебный процесс как можно скорее, даже если для этого пришлось бы выпустить всех обвиняемых на свободу. Вполне понятно, такой исход был неприемлем для королевы с самого начала.

Король слишком поздно осознал всю серьёзность грозившей опасности. Теперь ему не хватало решимости покончить с этим нелицеприятным делом. А суд тем временем превратился в увлекательную забаву для парижан. Толпы людей ежедневно осаждали здание театра, чтобы прорваться на заседания, понаблюдать, послушать, как издеваются над королевой в суде, как топчут её имя. Для того чтобы покончить с этой вакханалией, нужны были куда более мудрые и мужественные люди, чем безвольный король со своими жалкими министрами. Но сейчас только они могли положить конец непотребному развлечению, выступить в защиту истинного непредвзятого правосудия. Но они не спешили этого делать.

Королева сама распяла себя на кресте, и теперь ей предстояло вынести всё до конца. Жанна де Ламотт выступила с чудовищными обвинения в её адрес, и неоднократно опровергаемая ложь в конечном итоге восторжествовала.

«Мадам этикет», всегда бывшая яростной сторонницей монархии, вдруг превратилась в одного из заклятых врагов. Она присоединилась к партии кардинала и теперь действовала как его агент по сбору голосов в пользу де Рогана.

Страна кипела, как котёл, была наводнена клеветой и ложью. В такой обстановке все были готовы верить самым нелепым обвинениям. Королю следовало бы отправить королеву на её родину — пусть подождёт там, покуда всё не уляжется. Но он был человеком чести, очень любил свою жену и не желал расставаться с ней. Дело её защиты стало и его собственным делом. Ведь те, кто нападал на Марию-Антуанетту, не щадили и короля, и он отбивался как мог от их злобных, свирепых атак.

Де Ферзен (который теперь нечасто бывал при дворе) наблюдал за разыгрывавшейся трагедией с двойственным чувством. Он подходил к королеве лишь для того, чтобы по этикету выразить ей почтение, такая церемония проходит обычно без слов.

Этот тревожный незабываемый 1786 год тянулся очень долго и уходил медленно. Триста дней длился суд, и все эти триста дней королеву безжалостно мучили и пытали на глазах у всего народа. Её окружение резко изменилось. Если прежде каждый старался протиснуться поближе к королеве и заслужить её улыбку, то теперь все избегали несчастную женщину. Она чувствовала на себе осуждающие, гневные взгляды, знала, что толпы с удовольствием выслушивают все измышления и обвинения Жанны де Ламотт.

Будь Мария-Антуанетта виновна, то не стала бы больше жить, в этом нет никакого сомнения, но невиновность заставляла её существовать и бороться за свою честь и порядочность. Как это ни странно, убывающие силы поддерживали «благородное» негодование и даже открытое презрение врагов, как в Бастилии, так и за её мрачными стенами. У них хватило совести превратить эту низкую женщину Ламотт в героиню, которая ежедневно выплёскивала в суде на неё новую порцию отвратительной лжи. Кого они прилюдно возвышают, на кого молятся? Порочную, покинутую сообщниками, воровку и мошенницу!

А взять главного героя — де Рогана! Чтобы подкупить суд, он швыряет деньги направо и налево, надеясь, что на такой мутной волне его терпящий бедствие корабль всё же придёт в безопасную, тихую бухту. А этот Калиостро с физиономией отпетого жулика, который постоянно с присущей ему наглостью отпускает «солёные» шутки, доставляющие столько удовольствия таким же, как он, проходимцам и лгунам?..

Однажды, когда уже близилась развязка, Тереза де Ламбаль возбуждённо мерила шагами взад и вперёд террасу в Версальском дворце. Она была настолько погружена в свои думы, что не услышала шагов графа де Ферзена. Он, казалось, был чем-то рассержен. Последние дни граф часто вспоминал эту милую, душевную женщину, обладающую обострённым чувством собственного достоинства, что заметно выделяло её среди прочих светских дам.

   — Погуляйте немного со мной, — предложила она. — Мне хотелось бы переброситься с вами парой слов.

Молча граф присоединился к ней, пытаясь попасть в такт её шагов.

   — Окончательный вердикт будет вынесен, по-видимому, завтра, — сказала Тереза, когда они подошли к дальней решётке террасы. — Вам известно гораздо больше, чем мне. Каков, по вашему мнению, будет приговор?

   — Да, мне приходится слышать много самого противоречивого. Вся эта затея с начала до конца похожа на низкий, подлый карнавал. Этой негодяйке Ламотт каждый божий день давали возможность поливать грязью королеву, причём все её дерзкие обвинения, по сути дела, почти не касались бриллиантов. А это говорит о том, что за её спиной действуют могущественные силы, направленные против королевы. Вы заметили, какова была реакция в суде, когда Ламотт уличили во лжи? Вчера, когда её спросили, как зовут того человека, которому было передано бриллиантовое ожерелье, она указала на Лекло, камердинера королевы. Когда его доставили в суд, он не только сказал, но и доказал, что видел Ламотт лишь однажды в доме жены одного хирурга, и больше они никогда не встречались. К тому же ему не было ничего известно об ожерелье. Но почему-то эти разоблачения не были подхвачены парижской толпой. Истина не нравится врагам королевы.

Они повернули назад.

   — Ну, а Бёмер? — наконец спросила принцесса.

   — А что ему сделается? Друзья кардинала хорошо ему заплатили. Стоимость ожерелья — лишь часть той суммы, которую они потратили на всё это дело. Само собой, все его показания будут такими, какие потребуются этой партии. Могу честно сказать, что мне настолько опротивели все эти аристократы, что я уехал бы из вашей страны хоть завтра. Но меня сдерживает одна причина.

   — Я её знаю, — тихо сказала княгиня. — Вы в глубине души чувствуете, что придёт такой день, когда королеве понадобится храбрый защитник, а Швеция от нас так далеко! Я разделяю ваши чувства. И даже если этот вердикт лично её не осудит, даже тогда...

   — Даже тогда! — с серьёзным видом повторил граф. — Мне кажется, что каким бы ни был вердикт, королеве никогда больше не ходить с гордо поднятой головой. Ах, как можно было допустить такое безумство!

   — Ей уже ничто не поможет? Как вы считаете?

   — Ничто, — повторил граф, — такова жизнь. Во Франции неумолимо приближается день черни, день народного гнева. Ах, Боже праведный, какие жестокие, какие безумные времена ждут нас всех впереди! Что касается вердикта, то, как мне кажется, его исход предрешён.

Принцесса Ламбаль задрожала всем телом. Она остановилась, прислонившись плечом к большой каменной вазе с цветами, чтобы не упасть.

   — Ну, говорите.

   — Кардинала и Калиостро оправдают. Ламотт, которую никто не будет защищать из-за полного отсутствия интереса к этой личности, будет осуждена. Они пойдут на это, чтобы спасти своё лицо из-за оправдания кардинала.

   — Дальше, — тихо сказала она.

   — Очень скоро придёт день, когда от всех нас потребуется мужество в сочетании с мудростью. Лично я связываю свою судьбу с судьбой Франции и не покину её, покуда тёмные тучи над ней не рассеются. Надвигающийся ураган будет страшной силы. А вас, принцесса, я прошу позаботиться о своей безопасности. Такой день скоро наступит. Многие уже чистят пёрышки, чтобы лететь к дальним берегам, где по-прежнему сияет солнце. Почему вы медлите?

Она посмотрела на него и улыбнулась.

   — Потому что, месье, я, как и вы, люблю королеву, люблю теперь после этой катастрофы ещё сильнее. У меня сердце обливается кровью, когда я вижу, с каким поистине королевским величием она принимает несчастья. Представляю, какие муки ей приходится испытывать.

   — Да, мадам. Я тоже люблю королеву и надеюсь как-нибудь это ей доказать. Когда увидите её, передайте моё глубокое уважение и низкий поклон. Скажите...

У него перехватило дыхание. Он так и не смог закончить фразу.

   — Не волнуйтесь, месье, я всё передам, — мягко сказала принцесса.

Она медленно пошла прочь по террасе, высокая, красивая, в великолепном белом платье. Граф долго смотрел ей вслед. Вдруг ему показалось, что вместе с ней уходят рыцарские манеры, возвышенная красота, великолепие мужчин и женщин, уходит прошлое...

На следующий день, когда на Версаль опустились сумраки, королева сидела с принцессой де Ламбаль и мадам Кампан. Они с замиранием сердца ожидали исхода. Никто из них не знал, какой конец ждёт королеву. Радоваться ей или печалиться? Да о каком конце идёт речь? Никакого конца не будет. В любом случае это лишь начало. Начало вереницы новых, вселяющих ужас дней.

Становилось всё невыносимее монотонное тиканье часов и общее молчание. Но всё же Мария-Антуанетта, сцепив руки, крепилась. Точно так же эта женщина сжимала руки от боли при рождении дофина, надежды Франции. Она тогда вынесла все мучения, которые сменились безумной радостью! Радостью! Может, такое повторится и сегодня? Страдания обернутся победой? Будут ли эти люди, которых она прежде и знать не знала, в руках которых теперь её судьба, милостивыми к ней?

Сумерки сгущались. Но королева попросила не зажигать свечей, хотя многие окна во дворце уже озарились тусклым светом. В будуаре стояла гробовая тишина.

Вдруг донёсся чей-то далёкий крик, потом гул множества голосов. Они становились всё громче, громче, нарастали, как шум уже близкого водопада. Во всё горло орала бесшабашная толпа. Казалось, все парижане явились сюда, в Версаль. Они кричали, вопили, улюлюкали, радовались от души! Наконец-то свершилось!

Принцесса побежала к окну, поднеся руку к бешено колотившемуся сердцу. Мадам Кампан, упав на колени, начала неистово молиться. Королева сидела не шелохнувшись.

Внезапно двери широко распахнулись и вошёл король — один, без свиты. Людовик, спотыкаясь, подошёл к столу, схватился за него руками, чтобы прийти в себя. Лицо его было мрачно.

   — Париж без ума от радости! — воскликнул он глухим от гнева голосом. — Кардинал оправдан. Калиостро тоже. Эту женщину признали виновной.

   — И меня тоже, — подсказала Мария-Антуанетта.

Вновь наступила тишина.

Когда Большой суд завершился, Париж радовался, не чувствуя, как загорается кровавая заря грядущего. Знать тоже радовалась, бахвалилась своим успехом, не понимая того, что сама себе подписала смертный приговор. Очень скоро многие ринутся искать спасения в Англии и Италии, а те, кто не успел или не сумел вовремя покинуть революционную страну, взойдут на эшафот. Да и народ, думая, что теперь-то он на коне, галопом мчался к своей роковой судьбе, к кровавой череде наполеоновских войн, устроивших всей стране обильное кровопускание и лишивших её большинства дееспособного мужского населения.

Оправданный кардинал по запоздалому указу короля был отправлен в отнюдь не суровую ссылку. Оправданный Калиостро уехал в Англию, чтобы там громогласно оповестить всех о своих несчастьях и продолжать заниматься шарлатанством. Жанну де Ламотт публично высекли и выжгли у неё на плече букву «В» — то есть воровка. Она визжала, извивалась, как дикая кошка, плевалась, проклинала королеву и всех её близких. Королева была пожизненно осуждена за клевету и ничего не могла поделать. Нужно было выносить безудержную ненависть своих противников и большинства подданных, воспринимать всё, как есть, и бесстрашно смотреть в будущее.

Мария-Антуанетта понимала, что нанесённый ей моральный урон восстановить невозможно. Она получила урок. Прежняя юная королева Франции умерла, теперь к жизни возрождалась совсем другая женщина, для которой старые представления об истине, щедрости, широте души и любви исказились, и теперь ей приходилось вести борьбу на новых подмостках.

Через несколько дней после решения суда она вызвала Терезу де Ламбаль в свой кабинет. До этого времени королева скрывалась, и её никто не видел, кроме нескольких верных фрейлин, да и то нечасто. «Её величеству нездоровится!» — эти слова вызывали лишь радостные вопли и восторженное улюлюканье парижской толпы. «Всё понятно! Ей стыдно показать лицо!» — издевалась над ней вся парижская чернь, да и высшая знать с дворянством не отставали. Мария-Антуанетта видела этих людей в суде, где ей приходилось выносить их оскорбительные насмешки.

Но ни тогда, ни сейчас это её не трогало. Несчастной женщине хотелось побыть одной, подумать о своём будущем, определить роль, которую она должна играть, и играть до конца.

Когда ей стало ясно, какие шаги следует предпринять, она послала за принцессой.

Та очень удивилась, когда увидала королеву: спокойная, с улыбкой на устах, она сидела у угасающего в камине огня. Казалось, Мария-Антуанетта оправилась после долгой болезни, и уже вовсю идёт восстановительный процесс, предвещающий наступление новой жизни и приток новых сил. Принцесса, восхищаясь, замерла в благоговении.

   — Ваше величество, — начала она, чувствуя, как у неё задрожали губы.

Королева махнула рукой. Никаких эмоций. Не то время.

   — Не волнуй меня зря, дорогая. Нам нужно кое о чём поговорить. Ну-ка пододвинь ко мне поближе стул. Боже, какая холодная у тебя рука! Должно быть, в наших коридорах и галереях ледяная стужа, не так ли?

Стоял май, но выдался пасмурный день, косой дождь стучал по стёклам.

Тереза протянула руки к огню и подняла глаза в томительном ожидании. Мария-Антуанетта тихим голосом продолжала:

   — По-моему, ты наконец пришла в себя, и нам нужно кое-что уладить. Но прежде позволь сказать, что вы с графом де Ферзеном были абсолютно правы в отношении кардинала. Не нужно было мне затевать весь этот суд. В результате я только навредила себе. Теперь у меня одна забота, не дающая мне покоя, — спасти что можно, ради моего супруга и детей, тех людей, которые мне дороги.

Она говорила так просто, с таким смирением, что Тереза, осмелев, положила ей на руку свою ладонь.

   — Ты, наверное, помнишь, что эта низкая женщина Ламотт как-то обмолвилась, что пишет мемуары об этом деле. Они будут опубликованы во Франции и Англии. Несомненно, она могла написать их, когда сидела в тюрьме Салпетриер, и из-за попустительства моих врагов переправить в Англию.

Тереза вскинула голову. Ну вот, новая опасность! Эта книга с чудовищными обвинениями в адрес королевы Франции будет распространяться по европейским странам, все недоброжелатели будут с восторгом её читать, радуясь позору несчастной мученицы.

   — Приказы короля в Париже больше не имеют силы, а у нас нет таких денег, чтобы подкупить важных чиновников и заплатить им больше, чем им платят наши враги. А за мемуары она наверняка запросит немало. Ты хорошо знаешь Англию. Кто в высших правительственных кругах мог бы запретить такую публикацию? Ну-ка, подумай хорошенько. Я всегда верила в англичан. Мне кажется, у этого народа врождённая тяга к справедливости. Можно ли там отыскать человека, который поможет нам избежать новой волны клеветы и лжи, а следовательно, и позора?

Принцесса задумалась. У неё в Англии было немало друзей, но когда это было? В далёкие времена радости и довольства. На кого она могла рассчитывать теперь, когда наступила холодная зима и все ласточки улетели в тёплые страны? Наконец Тереза вспомнила:

   — Ваше величество, вы наверняка слышали о Ричарде Бринсли Шеридане, министре, вот только не помню какого министерства. У англичан ничего толком не поймёшь. Очень странный тип, блестяще образованный, импульсивный джентльмен, пишет остроумные пьесы в манере нашего Бомарше, но не так зло. Образцовый рыцарь с головы до ног. Он — ирландец по рождению.

   — Я-то думала о Чарльзе Фоксе, сыне лорда Голланда...

   — Нет, нет, ни в коем случае. Он — распутный, праздный человек и приятель того, что он называет свободой, я имею в виду такую свободу, как сейчас у нас. А Шеридан — романтик, и ему нравится играть роль героя. Может, написать ему? К тому же он — близкий друг очаровательной герцогини Девонширской, а она тоже пользуется там большим влиянием. Я её знаю, она мне очень нравится.

   — Напиши ей от своего имени и вложи в конверт записку для Шеридана. Так будет надёжнее, — задумчиво произнесла королева. — Ты же знаешь, что все письма к известным людям вскрываются и прочитываются, а письмецо одной женщине к другой не вызовет никаких подозрений. И действуй без промедления. Ламотт не станет ждать.

Наступила пауза. Принцесса встала, ожидая разрешения покинуть королеву. Дождь по-прежнему монотонно стучал по стёклам.

   — Позже, — медленно произнесла королева, — надеюсь, ты сама съездишь в Англию, дорогая. Ты сможешь нам помочь и к тому же... к тому же я не хочу, чтобы ты оставалась во Франции.

Принцесса опустилась перед царственной подругой на колени.

   — Ваше величество может целиком располагать мною. Но вы посылаете меня туда только потому, что здесь мне грозит опасность... Если это так...

Мария-Антуанетта, нагнувшись к ней, поцеловала в щёку.

   — Дорогая, я искренне считаю, что ты будешь там полезнее.

   — А вы не будете скучать, особенно сейчас, когда все ваши друзья уехали за границу?

   — Я, конечно, буду скучать, но без друзей не останусь, уверяю тебя. В последние дни мне стало ясно, как неразумно я пренебрегала своей свояченицей. У Елизаветы благородная душа, а я ошибочно истолковывала её молчание и выдержку как неодобрение моих невинных удовольствий. Она оказалась куда мудрее меня. Я пригласила её к себе. Мы теперь снова подруги.

Опять наступила тишина. Тереза тихо сказала:

   — Ваше величество, вы очень правильно поступили. Но что касается меня, то в Библии есть одна история... Я имею в виду Руфь, которая говорила: «Куда ты пойдёшь, пойду и я. Господь пожелал этого, и нас только одна смерть сможет разлучить...»

Женщины молча посмотрели друг другу в глаза. Для чего лишние фразы? Принцесса поднялась, намереваясь удалиться:

   — Ваше величество, вы наконец поняли, каким верным слугой является граф де Ферзен? Смею надеяться, что вы изволите встретиться с ним. Может, он был слишком нетерпелив и настойчив. Я не знаю более отважного, более верного сердца, чем у него. Пусть он поедет в Англию. Там увидится с Шериданом.

Сама мысль о встрече с графом королеве была неприятна по многим причинам. Как теперь смотреть ему в глаза после того, как всё, о чём он предупреждал, свершилось? Как покаяться перед ним в своём высокомерии, в глупой жестокости по отношению к нему? К тому же он признался ей в любви. Ему не следовало произносить этих слов.

Нет, пока она не хочет его увидеть, ещё не время. И она не хотела послать его за границу. Тогда придётся лишиться его постоянного, хоть и незримого присутствия.

   — Пока рано, Тереза. Я с тобой согласна, но пока не стану просить его о помощи. Вначале сама напиши письмо, а потом увидим. Нет, я пока не готова принять его.

   — Ваше величество, — рискнула возразить принцесса, — нельзя терять драгоценное время. Он мог бы отправиться в путь уже сегодня. Без всякого промедления.

Королева не могла внятно объяснить капризы сердца самой себе, а тем более фрейлине. Нет, она не могла встретиться с ним.

   — Прежде напиши ты! — приказала она, и Тереза поспешила скрыться за дверью.

Де Ламбаль обо всём подробно написала герцогине Девонширской и второе письмо — Шеридану в самом любезном тоне, выражая надежду, что тот поймёт нынешнее положение французского правительства. Она обращалась к нему за помощью от имени королевы в таком элегантном, высоком стиле, который не мог не вызвать у писателя воспоминаний о тех счастливых, весёлых днях, когда их беззаботное братство возглавлял молодой наследный принц Уэльский, весельчак и балагур. Он просто обожал Шеридана, прислушивался ко всем его советам. Тереза понимала: будущий монарх Англии не будет сторонним наблюдателем и не позволит, чтобы короля и королеву дружественной страны высмеивали, оскорбляли и даже грозили расправой.

Внезапно произошло то, что казалось невозможным. Ламотт бежала в Англию (злые языки утверждали, что не без помощи напуганной её угрозами разоблачения королевы), где стала прекрасно жить на свою долю от продажи бриллиантового ожерелья. Сумма, правда, оказалась не так велика, как она рассчитывала. Ламотт распускала порочащие королеву слухи, лгала, как только могла, делала недвусмысленные намёки, и в Англии тоже стали с удовольствием трепать имя Марии Антуанетты и отпускать по её адресу скабрёзные шутки.

Даже если Шеридан и ответил, королева с принцессой не были до конца уверены в том, что письмо дойдёт, с каждым днём революционная осада Версаля сжималась, как удавка на шее. Все развлечения, весёлые балы прекратились. В громадном дворце было мало людей, и они бродили по просторным залам, словно тени. Королева обычно запиралась в своих покоях и никого к себе не допускала, кроме самых близких фрейлин и тех политических врагов, которых ей приходилось выслушивать, ибо того требовали важные государственные дела и король. Ещё оставалась надежда, что при благоприятных обстоятельствах эти люди могут стать их друзьями.

И вдруг — как гром среди ясного неба. Принцесса получила ответ, но не от Шеридана, а... от самой Жанны де Ламотт. Вот что она прочитала:

«Мадам, хочу предупредить вас, как близкого друга той женщины, которую назвать королевой я никак не могу, язык не поворачивается, что в настоящее время в Лондоне подготовлено полное описание её жизни. Это, несомненно, вызовет большой интерес во всём мире, ибо в истории ещё не было такой отважной алчной авантюристки, столь жадной до удовольствий. Уже приготовлены для продажи первые пять тысяч экземпляров книги, но издержки оказались гораздо выше тех, которые я ожидала. Несмотря на то, с каким презрением она ко мне относилась, хотя в моих жилах течёт кровь Валуа, которая не идёт ни в какое сравнение с кровью Габсбургов, я твёрдо знаю, что никакие оскорбления не могут испортить мою добрую душу, и посему хочу сделать ей от всего сердца предложение о покупке всего тиража. Готова уступить его за шестьдесят тысяч английских фунтов стерлингов вместе с обещанием не предпринимать второго издания. Если она хочет его приобрести, пусть не теряет зря времени, ибо весь мир с нетерпением ждёт моих разоблачений. Всем интересно знать, как королева, мать двоих детей, могла так низко пасть. Я предлагаю такую возможность и нисколько не буду удивлена, если кардинал де Роган, который ответил мне чёрной неблагодарностью, как и ваша госпожа, за всё добро, сделанное для них, тоже изъявит свою готовность разделить с ней расходы по приобретению книг. Обо мне можно навести справки в доме мистера Уильямсона, Блумсберри-стрит, Лондон».

Тереза получила это письмо в Версале и, едва ознакомившись с ним, немедленно послала за де Ферзеном; как только он вошёл в салон, протянула ему депешу. Она наблюдала за его спокойным лицом, вся дрожа от негодования.

   — Можно ли иметь дела с такими людьми? — задыхаясь, с трудом произнесла она.

— Если нужно, то можно! — процедил граф сквозь зубы. — Сегодня же я отправлюсь через канал. Эту негодяйку нужно было давно казнить. Сколько она перепортила людям крови! Не говоря уже о королеве. Для чего причинять ей новые муки, если этого можно избежать? Скоро грянут времена и похуже.

   — Но где взять деньги?

   — Можно собрать. У меня есть состоятельные друзья. Мадам, прощайте. Благодарю вас за предоставленную возможность послужить королеве.

Де Ферзен, чтобы выиграть время, не жалел лошадей, менял их, если удавалось, на каждом постоялом дворе и вновь бешено скакал. Одна мысль преследовала его: нет, она больше не выдержит, эта новая порция лжи убьёт её, и если Мария-Антуанетта погибнет, то погибнет его любовь, погибнет надежда на спасение французской монархии.

«Если бы я был королём Франции, — думал граф, подгоняя лошадей, — если бы я... Если бы она...»

Когда наконец де Ферзен въехал в Лондон, ему казалось, что прошёл целый месяц с того момента, когда он в последний раз видел крыши Парижа. Граф сразу направился к адвокату Грею, человеку порядочному и надёжному. С этим англичанином у него были кое-какие дела в прошлом. Он изложил ему причину своего появления, но тот лишь печально улыбнулся.

   — Дорогой сэр, мне очень не хочется разочаровывать вас, но доверять такой низкой женщине, как Ламотт, по-моему, нельзя. Почему бы ей не утаить один-два экземпляра книги и потом, когда у неё вновь появится нужда в деньгах, снова отпечатать? Вполне вероятно, что второе издание уже готово.

   — По-моему, сэр, — продолжил мистер Грей, — дело вряд ли выгорит. Эта женщина — отъявленная мошенница, нельзя верить ни одному её слову. На вашем месте я отказался бы от всей затеи и вернулся во Францию. Я, конечно, сделаю всё что смогу, но это ни к чему не приведёт. Таких людей, как она, нужно либо преследовать, либо держаться от них подальше.

Адвокат послал своего человека к Ламотт, а де Ферзену ничего другого не оставалось, кроме как ждать в пыльной конторе на скучной, грязной лондонской улице. Большие напольные часы громко тикали, отсчитывая томительные минуты, а мистер Грей скрипел пером и был так увлечён своим делом, словно французской королевы вообще не существовало и никакое, даже самое серьёзное событие не могло отвлечь его от работы. За окном шёл обычный лондонский дождь, в конторе было холодно и неуютно. А человеку, который сидел рядом, было абсолютно на всё наплевать, это ужасное дело для него — обычная рутина. Наконец курьер вернулся: графиня выразила желание встретиться с обоими с своём доме, причём немедленно.

Здесь, в Англии, Жанна чувствовала себя в полной безопасности. Более того, даже если бы она высадилась во Франции, король в данный момент не имел никакой власти, чтобы арестовать её. На ней было красивое шёлковое платье сиреневого цвета с богатой парчовой отделкой, закрывающей её позор на плече — клеймо воровки. Она выглядела суровой и непреклонной. Ламотт заговорила по-французски:

   — Насколько понимаю, я имею счастье говорить с месье де Ферзеном, преданным слугой королевы. Ну, я готова вас выслушать. Значит, «австриячка» готова униженно просить меня, упасть к моим ногам. Деньги, правда, не определяют действий представителя рода Валуа. Кстати, вы их привезли?

   — Они здесь, в Лондоне, но сейчас их со мной нет, — вежливо ответил де Ферзен. — Какие ответные обязательства готовы вы взять на себя?

Мошенница бросила на него гневный взгляд.

   — Если вы хотите получить книги, то ведите себя повежливее, месье. Они нужны вам, не мне. Поэтому советую меня сильно не раздражать. Я знаю о королеве то, чем смогу удивить весь мир. Пока я всего не открыла из чувства порядочности, но не берусь целиком отвечать за свои действия в будущем. Хочу вам сказать, что я писала эту книгу не одна, кое-какие люди оказывали мне весьма ценную помощь и поддержку. Один французский министр сообщил мне такие поразительные вещи, которые никогда не смогли бы дойти до моих ушей. Дни королевы сочтены. Вскоре я собственными глазами увижу, как её публично, при всех, высекут и поставят на теле позорное клеймо.

В её глазах сверкали искры ненависти. Ах, если бы она была мужчиной... Адвокат Грей, который привык иметь дело с преступниками, только с презрительным любопытством следил за ней. Он был готов в любую минуту прийти на выручку своему клиенту.

   — Где книги? — спросил де Ферзен.

   — В подвале этого дома. Они будут вам переданы в ту же минуту, как состоится расчёт и будут уплачены деньги.

   — Вас устроит банковский чек? — спросил Грей.

   — Да, но только после того, как мы получим по нему деньги.

Де Ферзен посмотрел ей в лицо.

   — Какие у нас есть гарантии, что вы не утаили несколько экземпляров книг или тех документов, которые в них фигурируют?

Она величаво откинула голову.

   — Слово чести Валуа!

   — Я сказал — гарантии.

Ламотт, сжав от гнева кулаки, плюнула в сторону де Ферзена. Сейчас она была похожа на разъярённую тигрицу. Но, заметив, что Грей спокойно потянулся за шляпой, опомнилась. Шестьдесят тысяч фунтов стерлингов на дороге не валяются.

   — Вы получите полный отчёт от книгопродавца о числе отпечатанных экземпляров, а также рукопись и все документы. Можно всё сделать сейчас же, не теряя времени.

Де Ферзен услыхал, что кто-то тяжело дышит за дверью. И в такой ужасной обстановке приходится спасать честь французской королевы! Повернувшись, он заговорил с Греем по-латыни. Этот образованный, учившийся в Оксфорде человек его понимал.

   — Даже если они не утаят ни одного экземпляра, они повсюду растрезвонят, что я скупил весь тираж, и соответствующий вывод отсюда легко сделать. Нет, я не стану покупать книги.

Грей жестом дал понять, что он одобряет его решение.

   — Вы правы. Наша клиентка должна нести ответственность за всё, что потом последует. Нужно обезопасить себя. Со своей стороны я сделаю всё что смогу и обращусь по этому поводу к нашим властям.

Ламотт прислушивалась к непонятной ей беседе с торжествующей улыбкой победительницы. Наверняка её посетители сейчас обсуждают вопрос о деньгах. Боже, как она их всех ненавидела. Но она одержала верх, она заказывает музыку, и все пляшут под её дудку.

Де Ферзен встал, надел шляпу. Подошёл к Ламотт поближе в своём пыльном дорожном плаще.

   — Нет, я не куплю ваши книги. Честное имя королевы стоит куда дороже. Правда всё равно восторжествует. А теперь уползайте назад в ваше грязное логово, но имейте в виду: если наши дороги пересекутся на территории Франции, я убью вас, раздавлю, как гадюку. Не забывайте об этом. Я говорю правду.

Он, повернувшись, пошёл вслед за Греем к двери. Ламотт, побелев от гнева, не сдержалась, бросила ему в спину:

   — Ах ты, королевский любовник, сколько у неё было таких, как ты? Кардинал, английский герцог, ещё...

Дверь затворилась. И вдруг из соседней комнаты выскочил человек с револьвером в руке.

   — Так вы не желаете покупать книги, месье? Лучше было бы всё же их приобрести. Имейте в виду, я не прощаю оскорблений, наносимых моей жене.

Грей, поднеся свисток к губам, резко свистнул. В ту же минуту входная дверь распахнулась и на пороге появились четверо констеблей. Они быстро вбежали на верхнюю лестничную площадку.

   — Именем короля арестуйте этого человека за попытку шантажа и убийства. Женщину тоже! Но с ней не торопитесь, она отсюда никуда не уйдёт. В гостиной нет потайной двери!

Ламотт изрыгал страшные проклятия и отборные ругательства. Полицейские надели на него наручники, засунули в рот кляп, а сами ринулись в соседнюю комнату, чтобы схватить и его жену.

Потайной двери нет! Но куда же в таком случае она подевалась? Большая гостиная была пуста. Никого не было ни под столом, ни за плотными шторами. Балкон! Де Ферзен с Греем кинулись к окну. Да вон она! Спрятавшись за маленьким деревцем в каменной вазе, Жанна уцепилась обеими руками за перила, вся позеленев от злости.

— Только посмейте ко мне приблизиться, я тут же прыгну с балкона! Убийцы! Убийцы! — визжала она по-английски.

Что делать? Нужна лестница. Один из полицейских побежал вниз. У дома уже собралась толпа зевак.

Жанна продолжала поливать всех отборными оскорблениями. Перевесившись через перила, она вопила, неистово жестикулировала, была в эту минуту похожа на разъярённую фурию. Вдруг к своему ужасу де Ферзен с Греем увидели, что деревянный балкон зашатался. Старый, весь прогнивший насквозь балкон, на который, по-видимому, уже давно никто не отваживался ступать. Де Ферзен, увидев, что он наклоняется, разбил окно и бросился вперёд. Ламотт отпрянула, всем телом упала на перила, и... балкон рухнул.

Люди внизу в ужасе разбежались. Де Ферзен с Греем кинулись по лестнице на улицу, перепрыгивая через ступеньки.

Но было поздно. Когда они подбежали к месту трагедии, то увидели, что Жанна де Ламотт была мертва.

Когда де Ферзен садился на корабль, чтобы вернуться во Францию, ему казалось, что после краткого пребывания в Лондоне он постарел на много лет. Граф ещё раз осознал, что власть, высокое положение и богатство не могут покончить с жестокостью людей. Постоянно творимое Ламотт зло не умерло вместе с ней. Её арестованный муж не мог дать никаких сведений о том, где хранится отпечатанный тираж книги. Он утверждал, что всегда являлся лишь орудием в руках жены и ему ничего не известно о том, где книги. Обыскали весь Лондон, но всё напрасно. Ферзен встретился с Шериданом. Этот блестящий человек, смелый, остроумный, весёлый, с видом джентльмена со свободными нравами был сильно огорчён ужасным положением королевы. Он помнил очаровательную принцессу де Ламбаль, «такую милую, такую душевную», о чём поведал собеседнику на прекрасном французском языке, которым так гордился.

— Передайте моё величайшее почтение, граф, их высочествам и заверьте их обоих в том, что я окажу всё своё влияние на английское правительство, чтобы замять этот громкий скандал. Вы, конечно, знаете, что это трудно, но мы постараемся. Однако если она отпечатала тираж где-нибудь на континенте, то, боюсь, мы ничего не сможем сделать.

Он картинно пожал плечами. Шеридан любил играть на сцене, и на сей раз в его игре чувствовался тонкий привкус Версаля, так как дело касалось самой королевы.

Де Ферзен уходил от него с тяжкими предчувствиями. Королеву впереди ожидали новые мучения. Как она сумеет с ними справиться? Никаких особых обвинений арестованному Ламотту нельзя было предъявить, кроме оказания сопротивления полиции и угроз. Его вскоре освободили из-под стражи, и авантюрист вернулся к своей обычной жизни. Де Ферзен был уверен, что все нити заговора теперь в его руках. Но какое до всего этого дело здесь, в Англии? Да, он не смог послужить своей королеве.

Граф мчался к Парижу, не обращая внимания на мелькавшие у него перед глазами нищие деревушки, в которых давно поселились нужда и отчаяние.

Когда это всё закончится? Какая новая, могучая власть восторжествует в весёлом Париже после гибели королевы? Какое чудовище вот-вот должно появиться на свет? Какие последствия будут иметь ложь и клевета, если эта книга будет опубликована? Судьба использовала Жанну де Ламотт в качестве своего послушного инструмента и, раздавив её, как гадюку, пошла дальше. Жанна умерла, но другие, такие же страшные фигуры появятся на подмостках, и новые актёры разыграют новые ужасные трагические сцены. Начнётся драма вселенских масштабов, и кто различит в ней лица публики, кто услышит эти чудовищные аплодисменты?

Прискакав в Париж, де Ферзен тут же отправился в салон принцессы. Он, увидав её ждущие ясные глаза, сразу же почувствовал горечь. Первые же его слова лишили её всякой надежды.

   — Всё пропало. Эта стерва дрянь, но у меня нет уверенности, что её мемуары не увидят свет.

Тереза, видя, в каком он подавленном состоянии, как устал в пути, молча пододвинула стул поближе. Граф всё рассказал.

Когда он закончил, де Ламбаль тихо сказала:

   — Не отчаивайтесь! Нельзя сделать невозможное! Что же вам ещё оставалось?

   — Вероятно, нужно было взять её в заложницы. Заставить её замолчать, сделать так, чтобы сама её жизнь стала для нас надёжной гарантией. Но увы, ничего не вышло. Королева ещё ничего не знает? Она ещё надеется?

   — Увы, королеве всё известно.

Наступило продолжительное молчание. Потом граф сказал:

   — Это — очередной для неё удар. Вам, принцесса, придётся выбирать другого гонца, если потребуется выполнить какое-то особенно важное поручение. Прошу вас покорно, передайте её величеству мои самые искренние сожаления.

   — Её величество хочет вас видеть и поблагодарить за всё, что вы сделали для неё. После меня вы пойдёте прямо к ней. Но прежде я хочу кое-что сказать. Она меняется с каждым днём, становится всё сильнее. Теперь королева пытается взять всё на себя, король сейчас просто пешка. Только не нужно её жалеть, — с тревогой в голосе предостерегла принцесса. — Знаете, что она мне сказала? — «Я всегда умела быть надёжным товарищем. Могла бы всё изменить, если бы только раньше понимала. Теперь я всё понимаю».

   — Я тоже, — ответил де Ферзен. — Нет, мадам, я не стану унижать королеву своей жалостью. Ни сейчас, ни потом. Я искренне за всё вас благодарю.

Он отправился на встречу с королевой, и сердце его переполнялось гордостью и тихой радостью. Это награда за все мучения! Снова и снова он повторял поговорку своей северной страны: «Тот, кто держит над головой зонтик, не видит радуги».

В маленькой приёмной в Версале в ожидании вызова граф никак не мог придумать нужных слов. Ну да ладно, будь что будет. За окном в большом саду били блестящие струи фонтанов, в воздухе чувствовался запах наступившей весны. Нарядные мужчины и женщины прогуливались по красивым, ухоженным аллеям, они смеялись и оживлённо разговаривали, словно ничего не происходило, и ничто не тревожило их повседневной привычной жизни.

Но вдруг он позабыл обо всём на свете.

Вышла фрейлина, кивнула ему и бесшумно исчезла. Вот и весь церемониал. Как же всё изменилось, всё теперь не так, как прежде, в те далёкие дни. Раньше приход к королеве был значительным, далеко не будничным событием.

Он вошёл, не переставая удивляться. Вдруг ручка двери повернулась, и вошла Мария-Антуанетта. Она была очень бледна, чуть заметно кивнула посетителю в знак приветствия, поблагодарила за поездку в Англию.

Граф опустился на колено, поцеловал руку. Она жестом указала ему на стул, но верный рыцарь предпочёл разговаривать стоя, как солдат перед генералом. Теперь он опасался одного — не пойти на поводу собственных эмоций и не совершить под наплывом чувств какую-нибудь оплошность, которая может привести к вечной разлуке.

Королева молча слушала его. Он продолжал что-то неуверенно бормотать. Куда же подевалась его чёткая речь? Граф ничего не мог поделать с собой из-за душевного волнения.

   — Таким образом, ваше величество, я считаю свою миссию полным провалом. Я, как и месье Шеридан, боюсь, что эта клевета всё же будет напечатана. И не могу вам сказать, как меня гложет печаль.

   — О чём вы говорите, — спокойно отозвалась она, — вы сделали всё, что было в ваших силах. Эта история получила уже такую широкую огласку, что теперь уже не важно, появятся мемуары или нет. Всё изменилось. Самые знатные французские нотабли заключили дружеский союз с нашими злейшими врагами. Они, конечно, когда-нибудь об этом пожалеют, вот увидите. Но трон Франции не покачнётся. Ему на помощь приходят новые люди, представители средних классов. Они полны решимости и демонстрируют поразительные мужество и отвагу. Да, граф, не нужно было вам ехать в Англию. Я заранее была уверена, что всё это напрасно. Теперь я хочу попросить вас об одном одолжении. Эта страна — не ваша родина. Умоляю вас, возвращайтесь к себе — там, несомненно, понадобится ваше благородное сердце. Оставьте нас наедине с нашей судьбой, будь что будет...

Де Ферзен хотел было возразить, но она, остановив его жестом, продолжала:

   — Я также прошу вас убедить мадам де Ламбаль уехать в Англию, где у неё много надёжных друзей. Многие из знатных семей бежали, ещё больше бегут сейчас, но путь к отступлению скоро будет перекрыт. Она должна уехать, пока не поздно. Прошу вас использовать всё своё влияние на принцессу, убедить её ехать.

   — И оставить вас одну, наедине со всеми бедами и невзгодами, которые, как вы сами это отлично знаете, ждут вас впереди? Нет, никогда. Ни за что на свете. Стоя перед вами на коленях, клянусь вам!

Граф упал на колени и, схватив нежную руку, осыпал её поцелуями. Она смотрела на него сверху вниз, и её красивое лицо задёргалось от переживаемого волнения.

   — Вы не считаете меня виновной? Вы меня никогда не подозревали? Значит, вы меня оправдываете? — медленно говорила она.

Он, стоя на коленях, обхватил её ноги — ноги любимой женщины — не королевы.

   — Оправдываю? Да разве можно обвинять страсти Христа, всех мучеников, всех святых? Как вы меня терзаете своими вопросами! Неужели вы считаете, что я способен на такую низость? Боже, за кого же вы в таком случае меня принимаете?

   — Друг мой, я всё знала, но мне так хотелось услышать от вас эти слова. Наступают опасные времена. Теперь вся моя жизнь будет посвящена только супругу, детям и залечиванию нанесённых мне душевных ран. Так как вы отказываетесь уезжать на родину, то позвольте мне попросить вас о великом подаянии. Мне нужна ваша шпага, ваша служба, может, и ваша жизнь. И в ответ я предлагаю вам вознаграждение...

Она осеклась, тяжело вздохнула...

Де Ферзен поднялся на ноги и теперь стоял перед ней совсем рядом.

   — Ваше величество, достаточно этих слов. Не нужно больше никакой награды. Я не получу ничего подобного и в раю. Я благословляю вас. Благодарю Бога за то, что он даровал мне встречу с вами.

За дверью послышались шаги. Кто-то повернул ручку двери. В комнату тяжёлой походкой вошёл король.

   — Мне сообщили, что граф де Ферзен вернулся из Англии. Он здесь!

Де Ферзен стоял по стойке смирно у самых дверей. Королева, взяв его за руку, подвела к королю.

   — Хочу представить вашему величеству самого верного друга в мире. Этот человек, который по своему рождению не является подданным вашего величества, посвящает свою шпагу, своё мужество и свою жизнь служению нам и нашим детям. Я рекомендую вам этого бесстрашного человека и рекомендую не для королевских милостей и почестей, а для борьбы с грозящей нам всем опасностью. Прошу ваше величество любить его за преданность так же сильно, как люблю его я.

Она произнесла эти слова без всякого колебания.

Король, повернувшись к графу, сказал:

— Месье, я принимаю рекомендации её величества и вашу благородную службу. Что мне ещё вам сказать?

Де Ферзен опустился перед Людовиком на колени и поцеловал его руку.

1 июня 1786 года, на следующий день после судебного решения парижского парламента по делу о «бриллиантовом ожерелье», Мария-Антуанетта написала близкой подруге, воспитательнице её детей, Иоланте де Полиньяк: «Приди же, приди ко мне, успокой мою больную душу. Вынесенный приговор — это ужасное оскорбление, нанесённое мне парламентом. Я вся обливаюсь слезами из-за свалившегося на меня горя и страшного отчаяния. Так приходи поскорее, сердце моё».

Громкая «афера с колье» не прошла бесследно ни для королевы, ни для короля. Трон катился к пропасти, но последние шесть месяцев бурного 1786 года принесли короткую передышку, словно злейшие враги королевы временно успокоились, притаились.

Королева вновь входит во вкус отчаянного транжирства. Она велит построить для себя маленький домик в Трианонском саду и инкрустировать стены своей спальни бриллиантами. Золотой дождь проливается на Версаль, круговерть праздников продолжается. Ведь у финансовой «кормушки» стоит Колонна, щедрый министр, которого все во дворце именуют не иначе, как Чаровник. И этот «чаровник» старается вовсю, изыскивая средства. В этот год, «год колье», Мария-Антуанетта истратила только на свои платья колоссальную сумму в 272 000 ливров! Её личные расходы на много превысили полагающиеся ей выплаты. Королева заказывает себе роскошные платья из тонкой полупрозрачной ткани — «молочные», последний крик парижской моды. У её модистки Бертен полно работы. Та, призвав всю свою богатую фантазию, создаёт для королевы гигантские шляпы: шляпы-корзины, шляпы-корабли, шляпы-замки, и это творчество обходится казне в громадные суммы.

Когда Марие-Антуанетте указывали на то, что она живёт не по средствам, что финансовое положение страны просто ужасающее, она, смеясь, возражала: «О чём вы говорите? О каком бедственном состоянии? Когда я прошу у де Колонны пятьдесят тысяч ливров, он приносит сто!»

Королева не знает или не хочет знать, что в некогда богатой Франции амбары пусты, арендаторы всё больше нищают, на плодородной щедрой земле этой страны, под самым голубым в Европе небом крестьяне испытывают страшную нужду. Глухое недовольство переходит в открытый ропот. Сверкают яркие зарницы, предвещающие грозу. Кое-где оголодавшие крестьяне громят и грабят усадьбы феодалов, грозят им страшной расплатой. Положение в стране всё ухудшается. И вот в конце 1786 года «чаровник» Колонна, вдруг делает странный кульбит. Он находит выход из тяжёлого финансового положения, так как проводимые королевской властью реформы уже давно увязли в рутине и ничего стране не дают. Он предлагает созвать ассамблею нотаблей — пусть они пораскинут мозгами, где взять деньги и как пополнить казну. Он пошёл ещё дальше, впервые открыл свои бухгалтерские книги — пусть посмотрят все эти маршалы, герцоги, пэры, судьи, принцы и принцессы, сколько они истратили, сколько денег выбросили на ветер. Государственный долг достиг фантастической цифры — он равен одному миллиарду двумстам пятидесяти миллионам ливров. Теперь вся страна узнала, во сколько народу обходится Версаль. Кто же во всём этом виноват? Нет, конечно, не король, он добряк и душка, невзыскательный простак. Нет, это не дворцовые балы и развлечения, необходимые по этикету, не две тысячи сто одиннадцать домашних слуг короля, не его четыре тысячи нахлебников королевского дома, нет. Есть только одна главная виновница. Это — королева. Теперь ясно, почему дорожает хлеб, почему растут и без того нестерпимые налоги. Государственный громадный дефицит объясняется только её безумными тратами. Это она посылает в Вену своему брату, австрийскому государю Францу Иосифу, миллионы для войн, это она осыпает деньгами и золотом своих многочисленных любовников, это она щедрой рукой платит за свои изысканные удовольствия.

В феврале 1787 года в «Комеди-франсез», когда давали «Аталию», впервые до королевской ложи донеслась обидная кличка «мадам Дефицит». Разгневанная королева покинула театр. Через несколько дней её освистали в опере. Теперь никто не называет её Марией-Антуанеттой или королевой. Только « мадам Дефицит».

Теперь она не посещает театры и другие места увеселений, так как министр полиции в туманных выражениях докладывает, что его люди не могут поручиться за её безопасность. «На время вообще бы лучше не появляться в Париже», — советует он. В отчаянии королева пишет своим последним преданным друзьям: «Что им от меня всем надо? Что я им сделала? »

Опасность велика, и Мария-Антуанетта это понимает. Она с большой неохотой сокращает свои личные расходы. Отказывается от услуг мадам Бертен, ограничивает траты на гардероб, увольняет шестьсот слуг, триста конюхов и грумов. Из её игорного салона исчезают ломберные столики, прекращается новое строительство в замке Сен-Клу, несколько королевских замков выставляются на продажу. Но всей этой экономии — приблизительно один миллион ливров — не хватает, чтобы покрыть чудовищный дефицит. Парламентарии недовольны и вызывают на «разборку» нового премьера Ломени де Бриенна. Они отказываются подписать внесённый королём проект указа о новом налоге на почтовые отправления и «территориальный» налог на владельцев земельных участков в пользу короля. Мария-Антуанетта заставляет супруга одобрить собственные указы в ходе судебного заседания в Версале по праву «Королевского кресла», и 6 августа... разгневанный король отправляет весь парламент «в ссылку» — в Ртуа, подальше от столицы.

Париж взбунтовался. Чернь высыпала на улицы. Толпа останавливала кареты богатых людей, поливала аристократов грязными оскорблениями и даже сожгла чучело премьер-министра. Теперь все знают, что после смерти бывшего премьера Верженна правительством правит королева. На площадь де Грев притащили и её чучело. Его не сожгли только из-за вмешательства полиции.

На беду раскрывается тайная любовная связь Марии-Антуанетты с бравым светловолосым скандинавом, графом де Ферзеном, которому она во всём доверяется. Вот что писал по этому поводу один из приближённых двора: «Ферзен подъезжал к Трианону со стороны парка три или четыре раза в неделю. С ним всегда наедине находилась только королева, и эти их тайные встречи привели к громкому публичному скандалу, несмотря на поразительную скромность и немногословие фаворита. По каменному выражению лица никогда нельзя было догадаться, что у него творится в душе».

О связи королевы стало известно и королю, причём в тот момент, когда её возлюбленного во Франции не было и она сильно переживала разлуку с ним. Шведский король Густав III начал войну с Россией, и де Ферзен был отозван домой. Однажды, когда Людовик XVI, как обычно, охотился в парке, к нему подъехал один из его приближённых и передал какой-то пакет. Вскрыв его, король увидел в нём пачку любовных писем. Это были письма королевы к графу де Ферзену. Ошарашенный король опустился на траву... и стал их читать. Слуги удалились, оставив его наедине с бедой — супружеской изменой. Когда они вернулись к нему, король... плакал горючими слезами. Он был так расстроен, что не мог сесть на свою лошадь. Пришлось его нести до дворца. Людовик вызвал к себе Марию-Антуанетту и показал ей эти чудовищные доказательства супружеской неверности.

— Неужели ты веришь всем эти наветам? — отважно солгала она. — Ты знаешь, что весь Париж кишит дерзкими, непочтительными, порой просто оскорбительными памфлетами, и эти так называемые письма тоже относятся к разряду этих «документов». Вспомни мою «переписку» с мадам Ламотт, с кардиналом де Роганом. Это ловко подделанная ложь, больше ничего. Королева Франции умеет хранить свою честь и не допустит в свой адрес никаких лживых обвинений! А тебе советую не попадаться на удочку моих недоброжелателей. Если ты всё же меня подозреваешь, то прошу тебя больше не допускать во дворец графа де Ферзена, когда он вернётся сюда из Швеции для продолжения службы.

Безвольный король поверил супруге, отмёл все подозрения, и когда швед возвратился, то он как ни в чём ни бывало возобновил близкие отношения с королевой и появлялся у неё в алькове чуть ли не ежедневно...

По всей стране всё чаще, то здесь, то там, стали возникать беспорядки, переходящие в открытые мятежи. В Гренобле чернь забросала королевские войска битой черепицей.

Все открыто критикуют короля, его министров, самыми чёрными красками расписывают ужасное расточительство двора. Вновь вспоминают о процессе в связи с «бриллиантовым ожерельем». Работяги надрываются по десять часов за один ливр, а возлюбленная-королева получает ожерелье стоимостью полтора миллиона. По всей Франции разносятся крики: «Созыв Генеральных Штатов!» (будто в стране нет никакого правительства), «Верните к власти Неккера!»

Этот хитроумный еврей-швейцарец, богатейший банкир, отец знаменитой французской писательницы мадам де Сталь, который будет снабжать деньгами армию Наполеона, уже был некоторое время министром финансов. Когда он обнародовал положение с финансами Франции, его тут же по указу короля отправили в отставку. Людовик XVI дал твёрдое обещание больше никогда не пользоваться его услугами.

Но Мария-Антуанетта была с ним не согласна. Теперь, по её мнению, стране нужен именно такой жёсткий и принципиальный министр финансов, только ему под силу успокоить этого рычащего зверя — общественное мнение. Она говорит об этом королю, но тот противится. Тогда она берёт инициативу в свои руки. В августе 1788 года королева вызывает Неккера в свой кабинет, просит его — просит, а не требует — занять бывший пост. Обиженный старик был польщён. Он соглашается. «Да здравствует Неккер!», «Да здравствует король!» — вопит довольная толпа на улицах Парижа. Король, со своей стороны, под напором народных масс, после долгих колебаний даёт обещание созвать на следующий год в Версале Генеральные Штаты. Они со времени своего образования в 1306 году последние два столетия на самом деле представляли собой весь французский народ. Но король, зная, что в них заправляют два высших класса — аристократия и духовенство, — по настоянию мудрого Неккера удваивает представительство обиженного властью третьего сословия. Таким образом силы в этом властном органе уравниваются. Король же сохраняет за собой право на окончательное решение.

Началось приобщение народа к власти. 5 мая 1789 года наконец открылись Генеральные Штаты, и таким образом Версаль теперь стал не только резиденцией короля с королевой, а сердцем всей нации, всего государства.

Версаль ещё никогда не видел такого громадного стечения народа. Франция прислала почти две тысячи депутатов. К ним с длинной речью обратился министр финансов Неккер, который изложил свои «рецепты» оздоровления экономики страны. Он лгал, утверждая, что дефицит совсем невелик — всего 56 миллионов ливров — и его можно покрыть «продажей в Бретани табака-сырца». Эти слова вызвали в зале громкий смех.

Все, кто видел в этот день Марию-Антуанетту, говорили о её растерянности. Она сидела в ложе вместе с королём — величественная и прекрасная, как всегда, в серебристо-белом платье, в великолепной шляпе со страусиными перьями. Она была печальна и подавлена, чувствуя в этом разношёрстном сборище угрозу королевской власти, и женская интуиция её не подвела.

Когда королева покидала зал, лишь несколько депутатов, по-видимому, из сострадания крикнули вразнобой: «Да здравствует королева!» Мария-Антуанетта понимала, что ей теперь предстоит ещё более опасная борьба — борьба не на жизнь, а на смерть. Королю очень скоро придётся пожинать плоды преждевременной уступчивости. В Версале появился ещё одни правитель — народ, но двум властелинам не ужиться вместе. Один из них в конечном итоге будет вынужден уступить. Её опасения оправдались гораздо раньше, чем она предполагала. Уже через несколько дней между двумя привилегированными сословиями возникла ожесточённая перебранка, а попавшее в изоляцию третье, чувствуя свою силу, 19 июня объявило себя Национальным собранием, а 9 июля — Учредительным. Собравшись в зале королевского дворца, депутаты поклялись не уходить до тех пор, пока не будет исполнена «воля народа» — провозглашение конституции. «Национальное собрание уступит лишь силе штыков!» — бросил крылатую фразу вождь третьего сословия граф Мирабо. Король пригрозил: «Я распущу Генеральные Штаты!»

Депутатам, объявившим о своей «неприкосновенности», не нравились угрозы короля, они расценивали их как «дерзкий вызов». Мирабо потребовал «разоблачения» королевы, ибо от неё в стране всё зло.

   — Неужели доберутся и до королевы? — робко спросил один депутат, младший сын герцога Орлеанского.

   — Почему бы и нет? — спокойно ответил ему брат, будущий французский король Луи-Филипп.

   — Будь проклята эта австриячка, — гремел в своём клубе трибун Марат. — Она заняла денег у кардинала де Рогана, чтобы купить себе бриллианты, и вернула ему долг, запустив руку в казну. И это тогда, когда народ голодает. Она по сей день выбрасывает кучу денег на наряды и бриллианты. Смерть «королеве бриллиантов»!

   — Смерть королеве! — вторили ему возбуждённые слушатели.

По настоянию искренних друзей королевы Мирабо внёс предложение о неприкосновенности личности короля и королевы, но Национальное собрание его с негодованием отвергло.

— Как всё это понимать? — спросила возмущённая Мария-Антуанетта у своего премьера Бриенна. — Мне вынесен смертный приговор?

   — Что вы, ваше величество, — спокойно ответил премьер, — вы преувеличиваете. Просто собрание считает, что вы не нуждаетесь в такой охранной грамоте.

   — Но ведь меня обвиняют бог знает в чём, во всех смертных грехах. Я кругом виновата, я преступница, и все считают моих обвинителей правыми. Я чувствую, чувствую и умом, и сердцем, что меня ожидает в скором будущем. Только гибель! Но я намерена всё же бороться до конца, и если мне суждено погибнуть, то я умру, не уронив королевской чести. Докладывайте, что там у вас. Как дела здесь, в Версале, в Париже?

Бриенн вытащил из портфеля целую пачку свежеотпечатанных брошюр, положил их на стол поближе к королеве.

   — Боже, сколько хлопот я доставляю своим недругам! — печально воскликнула королева. — Боже, сколько они изрыгают злобы, сколько ненависти!

Она брезгливо взяла в руки одну из брошюр. Поморщившись, прочитала: «Добрый совет госпоже Недоимке — как можно скорее убраться из Франции».

Королева перелистывала брошюры, разглядывала обидные карикатуры и, казалось, впитывала эти пылавшие злобной ненавистью слова. По её щекам потекли крупные слёзы.

   — Может, ваше величество, вам больше не приносить этой дряни, ей место в клоаке, — робко предложил премьер-министр.

   — Нет, нет, ни в коем случае! Что вы! Продолжайте и впредь сообщать мне обо всём, и прошу, не принимайте всерьёз слёзы слабой женщины. Я так чувствительна к любой обиде, но к обидам, наносимым не моим народом, чувствительнее в сотни раз! Ну что же, как вижу, они требует жертвы. Они её получат!

Мария-Антуанетта жаловалась королю о постоянных нападках на неё. Тот вдруг спохватился, осознав, что утрачивает власть, освещённую десятками веков. Он захотел теперь сыграть непривычную для себя роль деспота. Нужен государственный переворот. Иначе Генеральные Штаты не распустить. Но для этого требуются войска. Он отдал приказ. Войска из провинции начали подтягиваться к Парижу.

9 июля к Людовику XVI пришла депутация членов самопровозглашённого Учредительного собрания. Она сообщила, что теперь законодательная инициатива может исходить только от них, органа народа, а не от короля. Взбешённый Людовик XVI прогнал депутатов. И чтобы уверить себя, уже бессильного монарха, в своей власти, пошёл на отчаянный шаг, бросил вызов нации и 11 июля уволил единственного популярного в стране министра — Жака Неккера, которого выслал как преступника за пределы страны, в родную Швейцарию. Народ расценил это решение как пощёчину. В Париже о его отставке узнали 12 июля, и возмущённый Камиль Демулан гневно витийствовал в Пале-Рояле:

— Я только что из Версаля! Господина Неккера отправили в отставку. Это сигнал к новой Варфоломеевской ночи[10], к массовой резне патриотов. Сегодня вечером сюда явятся швейцарские и немецкие полки, чтобы всех нас передушить. У нас есть только один выход. К оружию, граждане!

В ночь с 13 на 14 июля король, укладываясь спать, записал в своём дневнике лишь одно слово: «Ничего...» «Завтра я разгоню Национальное собрание», — думал он, засыпая...

Но 14 июля 1789 года разыгрались ужасные события. Наконец кратер вулкана революции прорвало. Раскалённая лава мятежа залила весь Париж. Повсюду слышались громкие крики, вопли недовольства, на улицах началась поножовщина, совершались убийства, текла кровь. Верность прежним идеалам благоразумие и выдержка — всё отступило перед безумием борьбы и мести.

Немедленно появились символы восстания — кокарда и трёхцветное знамя революции. Были захвачены арсеналы, народ стал вооружаться. Четырнадцать тысяч человек направились от Пале-Рояля к ненавистному оплоту старого режима — Бастилии. После нескольких часов осады её взяли штурмом, и голова коменданта де Лонэ закачалась, насаженная на пику. Башни тюрьмы были разрушены. На улицах Парижа чернь с упоением распевала полюбившийся ей сразу лозунг: «На фонарь!» Впервые в истории перекладины фонарей превратились в виселицы для «врагов революции». Вечером Париж при тысяче зажжённых свечей бурно и весело праздновал победу.

А тем временем в Версале, в десятке миль от сцены, на которой разыгрывалась трагедия всемирного значения, было спокойно. Никто ни о чём не подозревал. Мария-Антуанетта вечером 14 июля рано удалилась в свои покои. Король тоже лёг спать, записав в дневнике, как обычно: «Ничего». Но ему удалось поспать всего несколько часов. Его разбудил камердинер.

— Ваше величество, только что из Парижа прискакал герцог Рошфукор-Лианкур. В столице беспорядки, громят арсеналы, толпы штурмуют Бастилию.

Король, недовольный тем, что прервали его сон, приказал нести одеваться и позвать в покои гонца.

   — Что случилось? — спросил, позёвывая, Людовик XVI. — Почему такая спешка?

   — Государь, — с бледным, как полотно, лицом глухим голосом ответил Лианкур. — Бастилия взята штурмом восставшей чернью, комендант убит. Часть гарнизона перерезана, часть повешена на фонарях. Главнокомандующий в растерянности, не знает, что ему предпринимать. Полки отказываются повиноваться своим командирам. В городе тысячи вооружённых горожан готовы вступить в бой в любую минуту.

   — Итак, герцог, — сказал король, очнувшись от глубокой задумчивости, — это мятеж?

   — Нет, сир, гораздо хуже, это — революция! — безжалостно уточнил вестник беды.

   — Королева была права. Нужно было действовать раньше. А теперь придётся пролить потоки крови, чтобы искоренить зло. Но моё решение остаётся в силе. Кровь французского народа не будет пролита!

   — Государь! — с волнением в голосе сказал Лианкур. — В ваших словах кроется спасение и Франции, и королевского семейства. Поэтому умоляю вас появиться сегодня на заседании Национального собрания и лично обратиться к народу со словами мира. Ваше появление сотворит чудо и сделает собрание верным союзником правительства. Иначе революция примет такие масштабы, от которых содрогнётся вся Европа!

В эту минуту вошла Мария-Антуанетта со своими приближёнными. Она была бледна.

   — Ваше величество, вы уже знаете, что произошло в Париже? — спросила она, схватив мужа за руку. — Эти мерзавцы настолько обнаглели, что требуют вашей головы! Это сборище преступников готово ради своих честолюбивых планов восстановить народ против трона и алтаря!

   — Ничего, не волнуйтесь! — ласково сказал король. — Мы очень скоро восстановим порядок. Завтра я сам пойду в Национальное собрание и сообщу о нашем полном доверии ему и народу. Я велю вывести войска из Парижа и Версаля!

На лице королевы отразилось крайнее изумление. Поднеся руки к вискам, она медленно выговорила:

   — Вы представляете себе, что задумали? Таким неразумным шагом вы лишь признаете совершившийся в стране революционный взрыв. О каком доверии к мерзавцам-депутатам и парижской черни может идти речь? Неужели вы в самом деле собираетесь выступить перед этой сворой глупцов и преступников, так называемых депутатов Национального собрания, которое нужно было давным-давно разогнать...

Но король проявил «решительность» перед врагом. Вместе с братьями он пришёл в Национальное собрание и объявил о своём приказе вывести из Парижа войска.

Войска ещё были готовы вступиться за него, но трусливый король отказался от их защиты. Своим отступничеством Людовик XVI узаконивает мятеж, революцию. Ему льстит новый титул, данный ему восставшим народом — «Реставратор французской свободы»-. 14 июля он потерял Бастилию, а 17 — склонил голову перед парижанами. Корона скоро свалится с неё к их ногам.

Его робкие действия всё же помогли успокоить мятежный народ. Но перемирие длилось не более двух месяцев. Над Парижем уже поднималась серая заря хмурого ветреного дня 5 октября. Солнце редко выглядывало из-за туч, словно боясь смотреть на то, что творится на парижских улицах. А там начались новые беспорядки. Только на первый взгляд это были стихийные волнения. На самом деле они были хорошо продуманы и подготовлены, чтобы вызвать вспышку народного гнева. По чьему-то приказу в Париж два дня не подвозилась мука. Вожаки революционного движения запретили булочникам печь хлеб, используя для этого свои запасы. По улицам и переулкам Парижа заговорили: муки в столице нет, всем горожанам, женщинам и детям, грозит голодная смерть. Все запасы муки удерживаются в Версале!

   — В Версаль! В Версаль! — пронёсся ураган по всем улицам.

   — Пора придушить королеву!

   — Заставим булочницу и булочника вернуться в Париж!

Мэр Парижа Вайли понимал, чем грозит новый мятеж слабой королевской власти. Обращаясь к командующему Национальной гвардии генералу Лафайету, он сказал:

   — Нельзя допустить эту озверевшую толпу в Версаль. Попытайтесь, генерал, удержать их силой!

   — Такое невозможно, господин Вайли! Как я могу употребить силу против безоружных женщин? Ни один из солдат не послушается моего приказа и не станет стрелять в своих жён, матерей и сестёр. У них ведь только одно оружие — их языки. Они собираются уговорить королеву, растопить её сердце...

Мария-Антуанетта, сидя в своём любимом гроте, любовалась глубоким оврагом, в котором деревья и густые кусты уже начинали покрываться осенним золотом. Погода начала портиться. Небо вдруг потемнел, и заморосил нудный дождик. Она встала и вдруг увидала, как паж быстрым шагом направляется к гроту. Через минуту он, запыхавшись, подошёл.

— Ваше величество, Париж идёт на Версаль...

Дождь усиливался. Первый отряд, целая орда — несколько тысяч женщин, — шагал к Версалю. Били в свои барабаны шестеро барабанщиков, артиллеристы тащили четыре пушки, а впереди всех гордо вышагивал привратник Майар, герой штурма Бастилии. Мокрые, уставшие, забрызганные грязью женщины обращались к зевакам на обочинах:

   — Ну, видите, на кого мы идём? Ничего, эта паскуда заплатит нам за всё сполна!

Почти все женщины были вооружены, метлы, вилы, старые пистолеты. Они даже захватили с собой кухонные ножи, которые на ходу затачивали о межевые каменные столбы.

   — Ах, как я буду счастлива, если вспорю ей этим ножом брюхо и вырву сердце.

   — Мы всё унесём по куску.

   — Мне — окорок!

   — А мне — требуху!

В толпе можно было заметить и ружья, их несли мужчины... переодетые в женское платье. Причина такого маскарада была вполне понятна. Королевским войскам будет не так просто отбить нашествие женщин при поддержке переодетых мужчин.

   — Мы притащим в Париж королеву живой или мёртвой!

   — Пройдёмся лезвием по её шейке. Не на чем будет носить бриллиантовое ожерелье!

В половине четвёртого дня авангард этого сборища добрался до Версаля. Когда они поворачивали на Парижскую аллею, их обогнал отряд всадников. Это был король со своими приближёнными. Услыхав о походе Парижа на Версаль, он спешно вернулся с охоты. Когда король соскочил с лошади у дворца, громко загудел набат, и ворота с тяжёлыми, чугунными позолоченными решётками, отчаянно скрипя, закрылись. Они никогда не закрывались со времён «короля-солнца», Людовика XIV. Личная охрана короля, голландский полк из Фландрии, двести человек из полка Национальной гвардии Версаля заняли боевые позиции на площади Оружия. Им, правда, не выдали пока ни одного боевого патрона...

Во дворце царила паника. Король совещался с королевой. Что делать? Что предпринять? Капитан королевской гвардии стоял у дверей, ждал приказов.

Мария-Антуанетта сохраняла удивительное спокойствие. Чтобы поддержать мужа в трудную минуту, в присутствии свиты она обратилась к нему: — Не бойтесь, ваше величество, я готова разделить с вами любую опасность.

Время шло, король бездействовал, его охватила полная апатия. Тем временем толпа разбрелась по территории Версаля. Майар во главе своего отряда захватил здание Национального собрания.

   — Народ голодает, — кричал он, — у него нет хлеба, он сейчас готов ко всему. Мы требуем дать нам разрешение обыскать те помещения, где, по нашим сведениям, могут храниться запасы муки. Пусть собрание решает, как избежать кровопролития. Во дворце засели «враги народа», они виноваты в голоде.

   — Хлеба! Хлеба! Хлеба! — истошно вопили женщины.

Густой туман обволакивал городок. Окна во дворце светились. Король согласился принять делегацию женщин для переговоров. Шесть выбранных женщин в сопровождении нескольких депутатов пошли ко дворцу. Лакеи учтиво распахнули двери перед торговками, рыбачками, уличными проститутками. Среди депутатов особое внимание привлекал статный, высокий человек. Это был доктор Жак Гийотен, депутат от Парижа, изобретатель орудия для мгновенного убийства — гильотины. Его присутствие здесь приобретало зловещий символический смысл...

Прибывший во дворец помощник Лафайета сообщил, что его гвардия в составе тридцати тысяч человек выступила на Версаль из Парижа. Сен-При требует, чтобы все поскорее покинули дворец, уехали в Рамбуйе и, может, дальше, в Нормандию. Там безопасно. Но женщины толпами стоят у всех выходов из дворца. Весь королевский двор пребывает в оцепенении, лишь одна Мария-Антуанетта демонстрирует спокойствие, пытается успокоить всех, кто её окружает.

   — Я знаю, что они пришли сюда из Парижа, чтобы требовать моей головы. Но моя мать научила меня не бояться смерти, и я буду ждать её спокойно и бесстрашно.

Несколько дворян и офицеров Окружили её. Среди них и её возлюбленный граф де Ферзен. Они просят распоряжения вывести из конюшен лошадей, чтобы при нападении отбивать атаку и защитить членов королевской семьи.

   — Я дам вам такое повеление, — ответила королева, — только при одном условии. Если вы сочтёте, что жизнь короля в опасности. Если гибель угрожает только мне одной, вы не сделаете ни шага.

Тем временем Людовик XVI по настоянию председателя Национального собрания депутата Мунье согласился подписать «Декларацию прав человека». Король плакал, не стесняясь слёз. Он отдал приказ личной гвардии и голландскому полку занять позиции дальше от дворца, в парке.

В комнате появился генерал Лафайет, весь мокрый и уставший.

   — Я прибыл сюда, сир, чтобы сложить свою голову ради того, чтобы спасти вашу.

   — Вы не знаете, генерал, как мне приятно видеть вас здесь. Как и парижан вместе с вами. Передайте им всем мой привет.

Подозвав к себе слугу, король приказал немедленно пойти к королеве и передать ей, чтобы она ложилась спать. Бодрствовать будет всю ночь только он.

Королева, подчинившись приказу, пошла к себе в спальню. Отправился в отель де Ноай и неутомимый генерал Лафайет.

«Я спокойно заснул, — будет потом вспоминать он, — так как народ дал мне твёрдое обещание пока ничего не предпринимать».

Но народ его обманул.

Королева проснулась около пяти утра от какого-то странного шума. Камеристка объяснила ей, что «это парижские женщины прогуливаются по террасам дворца, так как не нашли себе места для ночлега». Как они сюда проникли? Кто им указал обходной путь через двор капеллы ко дворцу? Кто эти подстрекатели? Вдруг раздался выстрел. Словно подстёгнутая им, толпа бросилась к покоям королевы. Трое гвардейцев пытались загородить вход, но их тут же сбили с ног. Отрубленные головы насадили на пики.

Двери её покоев трещали под ударами кирок и топоров, до неё доносились истошные вопли озверевших женщин и мужчин.

   — Она там! Она там! Смерть ей! Нам нужно сердце королевы! Где эта проклятая шельма?

Кто-то закричал: «Спасайте королеву!», и этот крик эхом прокатился под мраморными сводами дворца. Мария-Антуанетта вскочила с постели, успев лишь надеть юбку, набросила шаль поверх ночной рубашки. Босая, она побежала по коридору в зал «Бычий глаз», оттуда было недалеко до покоев короля.

   — Друзья мои, — кричала она, — спасите меня, спасите!

К её ужасу, дверь оказалась заперта. Королева с камеристкой заколотили кулаками по тяжёлой двери. Время стремительно летело. Одна... две... три минуты... пять. Они бешено колотили, но результат тот же. Наконец их стук услыхал слуга, отворил дверь. Королева с камеристкой вбежали в покои короля. Через несколько минут гувернантка привела туда дофина и дочку королевы. Семья воссоединилась.

Появился и генерал Лафайет. Он теперь наконец понял, какую трагическую ошибку допустил, легкомысленно поверив этому сброду. Лафайет громко, чтобы слышали все во дворе, отдал приказ своим гвардейцам зарядить ружья и изготовиться к стрельбе. Ему удалось вытеснить чернь из дворца.

Толпа не унималась:

   — Вон она, эта шлюха! Нам не нужно её продажное тело, только голова! Мы отнесём её на пике в Париж!

Мария-Антуанетта не отходила от зашторенного окна. Через щёлочку она глядела, как беснуется толпа, готовая растерзать королеву Франции.

Из тысячи глоток мятежников, стоящих под окнами дворца, гремело требование: «Короля в Париж! Короля в Париж!»

От угрожающих воплей в окнах дребезжали стекла. Испуганно качались на стенах портреты французских венценосцев, немых свидетелей революции.

Король с удручённым видом смотрел на генерала Лафайета. Что делать? Должен ли он повиноваться, уступить требованию беснующейся толпы? Лафайет опустил глаза. Этот боевой генерал, ветеран американской борьбы за независимость, знал, как свергают властителей.

Король решил выйти к народу. Неожиданно толпа встретила его бурными приветствиями. Они добились своего, вот перед ними этот смешной толстяк, униженно стоит и ждёт, какую судьбу ему уготовили. Но этого мало. Они одержали первый триумф, и их аппетит разыгрался.

   — Королеву на балкон! — раздался чей-то вопль.

Мария-Антуанетта, бледная от ярости, стояла неподвижно у окна, закусив губы. Ружья висели за спинами у переодетых мужчин. Через мгновение они могут быть нацелены на неё. Но она — дочь великой императрицы, Марии-Терезии, и ей не к лицу пасовать перед грязной парижской чернью.

   — Я выйду!

Мария-Антуанетта взяла на руки детей. Но в эту минуту раздалось новое требование: «Только без детей! Пусть выйдет одна королева!».

На балкон вышел вновь король вместе с Лафайетом. Вдруг на несколько мгновений наступила тишина.

   — Друзья мои, — громко крикнул король. — Я готов ехать в Париж со своей супругой и детьми. Я вручаю вам судьбу самых дорогих мне людей. Надеюсь, вы не причините им вреда.

Его слова заглушил дикий крик и гром аплодисментов.

Но мятежники не унимались.

   — Королеву на балкон! Иначе мы перебьём все стекла во дворце!

Генерал Лафайет подошёл к королеве.

   — Ваше величество, нужно выполнить их требование, чтобы успокоить.

Мария-Антуанетта с гордо поднятой головой вышла на балкон. Всё вокруг мгновенно стихло, наступила гнетущая, мёртвая тишина. Королева смотрела на мятежников, мятежники на неё. Никто не знал, чем взорвётся эта странная тишина — яростным рёвом, выстрелами, градом камней. Что делать! На выручку пришёл Лафайет. Он, по-рыцарски склонившись перед королевой... поцеловал ей руку. Французы остаются французами даже в самый опасный момент. Элегантный жест генерала растрогал всех, разрядил зловещую атмосферу.

   — Да здравствует король! Да здравствует королева! — разнеслись над площадью восторженные крики. Народ оценил силу и непреклонность этой женщины.

По-видимому, чтобы закрепить успех королевы, генерал Лафайет произнёс странную речь:

   — Королева стала жертвой обмана. Больше она никогда не попадётся на эту удочку, она вам твёрдо обещает. Она обещает всегда любить свой народ, заботиться о нём и быть привязанной к нему, как Иисус Христос был привязан к своей Церкви!

...Днём 6 октября большие золочёные ворота с решётками распахнулись. Громадная коляска с шестёркой лошадей в упряжке навсегда увозила из Версаля короля, королеву и их семью. Перевёрнута страница истории. Завершено тысячелетие королевского абсолютизма во Франции. Король с королевой начинают путь к эшафоту.

Шесть часов тянулся этот «похоронный» кортеж Из сотен экипажей. За ними, опустив головы от стыда, шествовали разоружённые гвардейцы. На обочинах дороги толпы любопытных. Они кричали, галдели, толкались — каждому хотелось собственными глазами увидеть короля и королеву, пленников торжествующего народа.

   — Мы везём их назад, пекаря, пекаршу и маленького пекаренка. Теперь с голодом будет навсегда покончено! — кричали довольные женщины.

Мария-Антуанетта слышала все эти крики, издёвки, оскорбления и только поглубже забивалась в угол кареты. Она знала — у неё есть только один верный друг. Это граф де Ферзен, который сейчас сопровождает её карету верхом.

У ворот Парижа кортеж встретил мэр города Байли.

   — Чудесный день сегодня, ваше величество, — торжественным тоном сказал он королю. — День, когда парижанам дано право владеть вашим величеством и вашей семьёй в вашем городе.

Король лишь поёжился от язвительной издёвки.

Пленников повезли дальше, к городской ратуше. На площади де ла Грев перед зданием танцевала и веселилась толпа. Народ был упоен такой неожиданно лёгкой победой.

— Да здравствует король, да здравствует королева! — вновь и вновь гремели возгласы. Люди радовались, обнимались, даже плакали... Это были слёзы торжества, слёзы победы, слёзы примирения. Революция кончилась!

Около десяти часов вечера королевская семья прибыла в Тюильри, запущенный дворец, в котором им отныне предстояло жить. Эта резиденция пустовала вот уже сто пятьдесят лет после того, как отсюда съехал Людовик XIV. Комнаты необитаемы, нет кроватей, светильников, двери разбухли от сырости и не закрываются, стекла на окнах разбиты и в длинных коридорах гуляют холодные сквозняки.

«Трудно даже передать, — пишет Мария-Антуанетта своему преданному другу, венскому посланнику Мерси, — что нам пришлось увидеть и выстрадать за последние двадцать четыре часа».

Королева отошла от всех дел и всё время проводит с детьми. Все живут в одной комнате. Её часто посещает верный де Ферзен. О их любовной связи уже многим известно, и Сен-При предостерегает его: «Нужно быть осторожнее, если он не хочет погубить возлюбленную, и не так часто появляться во дворце».

Полгода королева бездействовала, но потом осознала, что сидеть и ждать у моря погоды — не выход из положения. Нужно спасать корону, и так как безвольный супруг ни на что не годится, такая миссия выпадает ей. Кто же может ей в этом помочь? Всё чаще Мария-Антуанетта подумывает о графе Мирабо, вожде Национального собрания. Этот «лев Революции » за большие деньги готов стать и «львом королевской власти». Королева отлично знала об этом. Несмотря на все заигрывания с революцией, Мирабо всегда оставался в душе ревностным роялистом. «Я с детства усвоил монархическое миропонимание, — признавался он. — И навсегда останусь тем, кем есть: защитником монархической власти».

Мирабо, со своей стороны, тайно предпринимает попытки с целью возвращения власти королю, пишет ему одно письмо за другим, но, увы, этот пребывающий в летаргии человек не собирается энергично действовать. Куда легче плыть по воле волн. Итак, король — не в счёт, остаётся только королева. Мирабо её хорошо знает, как властную, волевую женщину.

«Король располагает лишь одним мужчиной, и этот мужчина — его жена, — восклицает он. — Но она находится в опасности, пока не будет полностью восстановлена королевская власть. Думаю, она не сможет жить без короны, но боюсь, не сможет сохранить и свою жизнь, если не сохранит трона. Настанет момент, когда она всем продемонстрирует, на что она способна».

Эти его слова, конечно, донесли до ушей королевы. Она знала, что остановить революцию может только этот человек, и была готова его «купить». Мария-Антуанетта начала демонстрировать, на что она способна, гораздо раньше, чем предполагал Мирабо. У неё есть в «тайнике» миллион ливров, чтобы сделать послушным своей воле «трибуна революции». Королева приняла его 3 июля 1790 года. Само собой разумеется, эта встреча должна была произойти в глубокой тайне. По странной иронии судьбы, Мирабо предстояла такая встреча, о которой мечтал кардинал де Роган. Теперь инициатива в самом деле исходила от королевы.

«Я разыскала в парке Сен-Клу не очень, правда, удобное, но вполне приемлемое местечко, где можно было встретиться с ним, вдали от дворца и от сада», — писала Мария-Антуанетта своему конфиденту австрийскому посланнику Мерси.

Встреча состоялась в восемь утра, в воскресенье, когда двор ещё спал, а гвардейцы охраны утратили свою бдительность, ибо в столь ранний час посетителей здесь никогда не бывало.

О чём королева говорила с Мирабо, останется навсегда тайной. Известно только одно — королева сумела подчинить этого «льва» своей воле. Он присягнул на верность королю и нации и в разгар борьбы стал одновременно начальником генеральных штабов обеих партий.

У выхода из парка его ждал племянник. Ещё не придя в себя от охватившего его волнения, Мирабо, схватив его за руку, страстно прошептал: «Какая удивительная женщина, такая благородная и такая несчастная. Я спасу её!»

Мирабо обычно не бросал слов на ветер и немедленно приступил к решительным действиям, чтобы сдержать революцию и обезвредить Национальное собрание.

Наступило временное затишье. Но это было лишь затишье между двумя бурями. Одна пронеслась, вторая надвигалась.

Через несколько дней — 14 июля — парижане впервые праздновали День Федерации, день взятия Бастилии, один из самых прекрасных дней в истории Франции. Королева, сидя на трибуне напротив Военной школы, присутствовала на этой «премьере». В её волосах — трёхцветные ленты революции. Под звуки труб и бой барабанов сам Талейран отслужил мессу. Сердце Франции, казалось, билось в унисон с сердцами громадной, многотысячной толпы. Печальное лицо королевы вдруг прояснилось, и она подняла на руках маленького дофина.

— Да здравствует королева! Да здравствует дофин! — поплыли громкие вопли над площадью.

Вечером начались весёлые массовые танцы. Как здорово проходит «первый день патриотизма»! С революцией, кажется, покончено.

Но такие надежды явно были преждевременными. У революции, как у гидры, несколько голов. Все сразу не срубить. В Нанси начался мятеж якобинцев. Королеву обвинили в кровавой расправе над парижанами, учинённой на Марсовом поле генералом Лафайетом. Судьба снова принимается наносить ей удары.

В марте 1791 года тайный сообщник, «лев революции» Оноре Мирабо, который одновременно служил королеве и революции, умер прямо на трибуне Национального собрания. Со смертью Мирабо двор остался в одиночестве. И было принято неверное решение — постыдное бегство. Но король оправдывался в таком шаге — разве могут пленники вести бой?

Подписывая указ о принесении священниками гражданской присяги, Людовик XVпоморщился, словно от зубной боли.

— Уж лучше вообще не быть королём, — бросил он стоявшему рядом де Ферзену, — чем оставаться французским королём в таком положении.

После того как 10 мая 1791 года пала Пий VI после шестимесячного ожидания строго осудил принятый Национальным собранием гражданский устав клира, королева тоже поняла, что ничего другого, кроме побега, не остаётся. Нужно добраться до крепости Монмеди, где дислоцируются верные войска под командованием де Булье. Там король соберёт свою армию и направится на усмирение мятежников. Если эта затея провалится, то придётся обращаться за помощью к «союзникам», то есть к родной Австрии. Итак, побег. Мария-Антуанетта вот уже несколько месяцев обдумывала этот план. Две тётки короля — Аделаида и Виктория — сбежали ещё в феврале, и всё обошлось. Может, повезёт и им.

Мария-Антуанетта взяла организацию побега в свои руки, поручив все приготовления тому человеку, от которого у неё нет никаких тайн, которого она любит и которому безгранично доверяет, — де Ферзену. Тот был очень польщён опасным заданием.

— Я живу только для того, чтобы верой и правдой служить вам! — сказал он ей при встрече наедине.

Теперь граф частый гость во дворе Тюильри, он обсуждает с королевой все подробности побега, приносит ей фальшивый паспорт на имя мадам Корф и тайные письма от генерала Булье.

Сам генерал приехал в Париж, чтобы всё подробно обсудить с королевой. Они договорились, что он вышлет конные разъезды к крепости Монмеди и дальше до самого Шалона-сюр-Марн. Им предстоит защитить беглецов, если король со своими спутниками будут опознаны. Де Ферзен развернул лихорадочную деятельность. Он вёл переписку с генералом Булье, с иностранными державами, подобрал надёжных дворян, которым предстояло переодетыми играть роль слуг и курьеров, заказал на своё имя большую карету, приготовил на дорогу триста тысяч ливров (у короля с королевой нет денег!), тайком пронёс в Тюильри простую одежду для королевы и её домочадцев и вынес оттуда бриллианты Марии-Антуанетты. Его подпольная деятельность продолжалась целых два месяца, и в любой момент заговор мог открыться. Де Ферзен за всё поплатится головой. Но королева любит его, и он гонит от себя такие мысли. Нет, она верит ему, она знает, на что способен её любимый. И он никогда не предаст её.

Но, ослеплённый любовью, граф совершал одну ошибку за другой. Он приобрёл громадную, просторную карету на отличных рессорах, роскошно убранную, пахнущую ещё свежим лаком. В.ней будут ехать пять человек — отец, мать, сестра короля, двое детей. Вся королевская семья в сборе — любому французу этот коллективный портрет знаком с детства. Такая роскошная карета не могла не вызвать подозрения в пути у любого кучера на постоялом дворе, любого конюха, любого почтмейстера. Де Ферзен недальновиден. Он горит желанием обеспечить своей возлюбленной все мыслимые удобства в дороге. Поэтому предусмотрены серебряный сервиз, гардероб, провизия, стульчаки. Естественные потребности отправляют даже королевские особы. Винный запас — монарх понимает толк в хороших винах и охотно их пьёт. Чтобы тащить эту роскошную тяжёлую колымагу, на которой лишь не нарисовали королевские геральдические лилии, понадобится не меньше восьми лошадей. Неплохая маскировка...

Можно, конечно, в какой-то степени понять беглецов. Ведь в анналах истории не сохранился ни один прецедент «бегства короля». Все церемониалы были до мельчайших подробностей разработаны на протяжении столетий: в каком виде, в каком наряде появиться на приёмах, на обедах, выезжать на охоту, сидеть за карточным столом или слушать мессу. Но вот как бежать королю и королеве из дворца своих предков и в чём при этом быть одетым — на сей счёт не было никаких предписаний. Приходилось таким образом импровизировать...

Наконец после долгих проволочек был назначен день побега — 19 июня 1791 года. Дальше медлить невозможно, у этого мерзавца Марата просто сверхъестественная интуиция. Вдруг, как гром среди ясного неба, в газете «Друг народа» он опубликовал статью, в которой говорит «о существовании в стране заговора с целью похищения короля...» «Стерегите как следует короля и дофина, держите под замком австриячку, её невестку и всех членов семьи; потеря может стать роковой для нации!» — провозглашал этот пророк.

Мария-Антуанетта, узнав об этом, была вынуждена перенести дату отъезда.

Вечером 20 июня 1791 года даже самый внимательный наружный наблюдатель не смог бы обнаружить в Тюильри признаков чего-то необычного. Солдаты Национальной гвардии стояли на своих постах, после ужина по своим комнатам разбрелись камеристки и слуги. В большом зале король мирно беседовал со своим братом графом Прованским, а остальные весело играли в триктрак.

Одиннадцать часов вечера. Граф Прованский с женой, которые тоже сегодня ночью бегут из Парижа, покинули дворец. Королева с принцессой ушли к себе и даже приказали своим служанкам их раздеть, так как они, мол, ложатся спать. Нельзя допустить ни тени подозрения у прислуги.

В полночь королева, надев простенькое серое платье и чёрную шляпу с густой фиолетовой вуалью, тихо спустилась по потайной лестнице во двор, где её уже ждал провожатый.

Король тоже притворно лёг в постель, чтобы отвести все подозрения. Но как только слуги ушли, он через другую дверь направился в комнату сына, где лежал — какое унижение! — дорожный наряд: простая одежда, грубый, из конского волоса парик и шляпа лакея. Напялив на себя это чудовищное одеяние, король спустился по внутренней лестнице вниз, в зал, где в стенном шкафу его ожидал лейб-гвардеец Мальден. Он поведёт короля через двор по только одному ему известному маршруту, чтобы не вызвать тревоги у стражи.

Вскоре вся семья оказалась в сборе в заранее пригнанном сюда де Ферзеном фиакре. Сам граф в одежде обычного кучера забрался на козлы. Удары кнутом по спинам лошадей, и фиакр тронулся в путь. Короля в одежде слуги и королеву в обычном платье госпожи среднего сословия повезут через заснувший Париж к первой преграде — пограничному шлагбауму парижской таможни. Там неподалёку их должна ждать вместительная карета.

Процедура на таможне прошла без сучка и задоринки, но увы — неудача. На условленном месте кареты не оказалось. Снова потеря времени. Её долго искали поблизости по тёмным улицам и переулкам, пока наконец, обнаружили. Она стояла с потушенными фонарями, запряжённая четвёркой лошадей. Только теперь де Ферзен мог подогнать свой фиакр к карете вплотную, чтобы королевские особы перебрались в неё, не замарав непролазной грязью обувь. Опять этикет. Наконец всё готово. Но уже половина третьего: они на два часа запаздывают.

Де Ферзен погнал лошадей, не скупясь на удары хлыстом, и через полчаса все уже были в Бонди, где их ожидал гвардейский офицер Валери с шестёркой свежих лошадей. Здесь придётся попрощаться. Король, вдруг вспомнив о наветах на супругу, неожиданно приревновал её и категорически заявил, что больше не нуждается в сопровождении де Ферзена.

Граф слез с облучка, подошёл к карете, открыл дверцу и низко поклонился Марии-Антуанетте.

— Прощайте, мадам Корф! — печальным голосом сказал он.

Теперь карета, которую везла шестёрка лошадей, катилась очень быстро по накатанной дороге. Впереди Шалон, а там должен поджидать выдвинутый авангард кавалерии под командованием молодого герцога Шуазеля.

Вот наконец и Шалон. На часах — четыре часа. Здесь по плану они должны были быть в два тридцать. Нужно поторапливаться. Впереди Сен-Менеульде — там их должны ждать драгуны, — за ним маленький городок Варенн, а после него — рукой подать и до крепости Монмеди, где они будут, наконец, в полной безопасности.

Ещё два часа по тряской дороге. Вот и Сен-Менеульде. Но там нет драгун. Где же они? Местные жители сказали, что драгуны были здесь, кого-то ждали, но, наверное, им это надоело, и они куда-то ускакали. Остался лишь их командир. Вот что такое опоздание! Пышная карета остановилась, из неё вышли все путешественники. К ним на лошади подъехал командир отряда, отдал им честь.

Этот жест офицера привлёк внимание двадцативосьмилетнего местного почтмейстера Жана Батиста Друэ. Он — ярый республиканец, член клуба якобинцев, горой стоит за революцию. Что-то странное происходит в их сонном городке. Вначале сюда явился отряд драгун, потом вот эта роскошная карета с гайдуками в дорогих ливреях. Командир вытягивается перед пассажирами в струнку.

«Кто же они такие? — размышлял Друэ. — Должно быть, знатные аристократы или эмигранты. Важные птицы. Нет, эту контрреволюционную сволочь нельзя упустить!»

Карета, которую теперь тащили свежие лошади, загромыхала по мостовой по направлению к Варение.

Не прошло и десяти минут после отъезда экипажа, как в городке стал распространяться слух: в роскошной карете путешествует королевская семья!

В возникшей суматохе только один человек не терял головы. Это почтмейстер Друэ. Он велел двум друзьям, членам революционного якобинского клуба, опрометью скакать в Варенн, чтобы перехватить подозрительную карету и допросить её пассажиров.

Как это довольно часто бывает, один человек меняет ход французской, а может, и мировой истории...

После непредвиденной задержки перед Варенном, где не оказалось, как было условлено, сменных лошадей, форейторы за приличную дополнительную плату согласились довезти карету до отеля «Великий монарх» (ирония судьбы!), где король надеялся сменить уставших лошадей и продолжить путь. Карета медленно подъехала к входу.

   — Стой! Стой! — вдруг раздались громкие крики!

Беглецов уже ожидал мэр городка с аппетитной фамилией Сос («соус» — фр.). Стоящий рядом бакалейщик осветил их лица фонарём.

   — Куда направляетесь?

   — Во Франкфурт, — ответила тихим голосом Мария-Антуанетта.

   — Ваши паспорта!

   — Прошу вас, умоляю, поскорее, мы спешим, — говорит она, протягивая бумаги.

Но Сос не спешил. Он направился в общий зал харчевни «Бра Д’Ор», чтобы всё внимательно изучить при ярком свете. Карету загнали во двор и там оставили под присмотром вооружённых солдат. Из харчевни до беглецов долетали обрывки фраз. По-видимому, там внутри шла перепалка. Мелкий лавочник, трусливый Сое, душой и телом преданный королю, боялся угодить в какое-то дрянное дело и, бегло просмотрев бумаги, бросил:

   — Всё в порядке. Пусть едут дальше!

Но сидевший здесь же за столом с друзьями за кружками с вином Друэ вдруг вскочил и ударил кулаком по столу.

   — Я уверен, что в задержанной вами карете находится король с членами своей семьи. И если вы позволите им выехать из страны, то тем самым совершите серьёзное преступление — государственную измену. А вы прекрасно знаете, что за такое полагается!

Расстроенный Соc подошёл к карете, открыл дверцу и при свете фонаря внимательно оглядел всех пассажиров. Неужели вот эти женщины в шляпах под вуалью, этот толстяк в помятой одежде — члены королевской семьи? Что-то не верится. Но нельзя беспечно относиться к предостережению почтмейстера Друэ. Мало ли что потом будет!

Соc нашёл выход из положения. Нужно повременить.

— Выходите... Визы и паспорта получите завтра! Мадам Корф со своими домочадцами может переночевать в моём доме. Уже поздно. Куда вы поедете? На дорогах ночью небезопасно.

Хитрец был себе на уме. «К завтрашнему утру всё выяснится. И никто не призовёт меня к ответу за оплошность».

Король, подумав, согласился. «К утру здесь наверняка будут драгуны и всех вызволят».

Вновь королева и её близкие родственники становятся пленниками революции.

Король со всей семьёй спокойно вошёл в дом мэра и прежде всего потребовал, чтобы ему принесли бутылку вина и кусок сыра. О королевских привычках не так просто забыть.

Мадам Соc принесла сыр, хлеб, бутылку вина, стаканы.

В первой комнате разместились национальные гвардейцы с вооружёнными крестьянами и полицейскими Варенна. Двери во вторую были широко открыты, и они отлично слышали все, о чём разговаривали король и королева с Сосом. Никто из них никогда не видел в лицо короля, только, может, на монетах. Кто этот толстяк в завитом парике в большой круглой шляпе, который жадно пьёт вино и закусывает его чёрным хлебом с сыром? На самом ли деле он лакей мадам Корф, или же Людовик XVI, король Франции и Наварры? А эта строгая дама в шляпке с вуалью, в простом сером запылённом платье? Неужели она на самом деле гордая и элегантная королева Франции?

В напряжённой обстановке прошёл час. Сос куда-то ушёл, ничего никому не сказав. Он вернулся не один — за ним, за спиной, стоял какой-то человек. Это — местный судья Десте, муж дочери одного офицера, охранявшего подвалы с провизией королевы. Он очень хорошо знал в лицо как Людовика XVI, так и Марию-Антуанетту.

Войдя в комнату, он прямо направился к королю и почтительно ему поклонился:

   — Добрый вечер, сир!

«В комнате находилось пять человек, и этот несчастный своим приветствием «Добрый вечер, сир» нанёс смертельный удар всей пятёрке: оно означало гильотину для троих — для короля, королевы, и принцессы; длительная агония в Тампле для дофина, а для дочери королевы ссылка, смерть и пресечение династии», — так писал позже Виктор Гюго.

Наступила мёртвая тишина... Наконец король, поднявшись из-за стола, сказал:

   — Да, я ваш король!

Наступило утро. У отеля собралась плотная толпа людей. Два комиссара — Ромер и Байон — прокладывали себе путь через эту серую массу. Поднялись на второй этаж.

Байон в чёрном костюме, взволнованный, бледный, падая с ног от усталости, подошёл к королю. Он едва мог говорить, слова давались ему с большим трудом:

   — Сир, вы знаете... Весь Париж негодует. Нашим жёнам, нашим детям снова грозит опасность. Вы дальше никуда не поедете... Этого требуют интересы государства... Да, сир, наши дети, наши жёны...

Мария-Антуанетта подошла к комиссару и, взяв его за руку, подвела к спящей дочери.

   — По-вашему, я не мать?

   — Скажите, чего вы хотите, — перебил её король.

   — Сир, но декрет Национального собрания...

   — Где он?

   — У моего товарища.

Бледный, смущённый Ромер протянул королю декрет. «Национальное собрание лишает Людовика XVI прав монарха... все должностные лица обязаны сделать всё, что в их силах, чтобы арестовать членов королевской семьи... король отныне во всём обязан подчиняться Национальному собранию...»

Глядя на королеву, Людовик XVI медленно произнёс:

   — Во Франции больше нет короля!

Мария-Антуанетта вдруг вышла из оцепенения.

Эта волевая женщина помнила, что она всё ещё королева Франции. Взяв декрет Национального собрания, посмевшего распоряжаться её судьбой и судьбой её детей, она, с вызовом скомкав его, презрительно швырнула на пол.

   — Я не желаю, чтобы эта бумажка замарала моих детей! — гневно крикнула она.

К этому времени в маленьком городке Варенн собралась громадная толпа, никак не менее шести тысяч человек. Они бесновались, оглушительно свистели, кричали:

   — В Париж их! В Париж!

   — Пусть едут в Париж, если не хотят, чтобы мы прикончили их прямо здесь.

Королевская семья села в карету. Все занимали свои места нарочито медленно, всё ещё надеясь на скорое появление генерала Булье с его гусарами. Но грозный рёв толпы нарастал. Ликующий Варенн сопровождал свою добычу, громко распевая революционные песни. Карета повернула в обратный путь. Людовик XVI более не король, Мария-Антуанетта — более не королева...

Король и королева вновь оказались на положении пленников. Птички водворены в золотую клетку в Тюильри. Охрана многократно усиливается, чтобы отбить у королевской семьи всякую охоту к повторению свой неудачной авантюры. Часовые разгуливают с ружьём наперевес даже по крышам дворца. Предусмотрена каждая мелочь.

Мария-Антуанетта в полном отчаянии. Как быть? Можно ли в таком положении продолжать борьбу? Она пишет своему ненаглядному де Ферзену: «Я не живу, я существую... Как я переживаю из-за вас, как сожалею, что вас нет рядом... Некому даже поплакаться... Нас охраняют и днём, и ночью...»

А граф оставляет в своём «Дневнике» такую запись: «Офицеры охраны дошли до такой наглости, что захотели ночевать в покоях королевы, в её спальне, чтобы и ночь не спускать с неё глаз. Ей удалось добиться только одного, — чтобы они ночевали в коридоре между двумя дверьми. Дважды, а то и трижды за ночь они входят к ней, чтобы убедиться, в кровати ли она. Какой ужас!»

Безвольный король готов на всё. Он по-прежнему не желает ничего предпринимать, целиком полагаясь на свою супругу. Когда к нему явились члены парламентской комиссии по расследованию его «похищения» — власти упрямо придерживаются этой зыбкой версии, — Людовик XVI любезно их принял в своём кабинете и, повернувшись к сестре, сказал:

— Елизавета, дорогая, сходи к королеве, узнай, не сможет ли она принять этих господ. Пусть она их выслушает.

Король понимал, конечно, что у него всё меньше возможностей играть роль монарха. Он связан по рукам и ногам. Но, кажется, такое вынужденное безделье ему даже нравилось. Теперь он предоставлен самому себе, и досуга у него хоть отбавляй. Король вдруг проявил интерес к статистике. В своём интимном «Дневнике» он делает такую любопытную запись: «С1775по1791 год я выходил из дворца 2636 раз».

В дни второго пленения Мария-Антуанетта как никогда прежде осознала всё ничтожество этого человека, своего мужа. Через несколько дней после возвращения в столицу ей стало ясно, что та роковая ночь, проведённая в Варение, стала роковой не только из-за неудачного бегства королевской четы, а из-за тех событий, которые сейчас разворачивались за пределами Франции и которые, несомненно, будут иметь самые печальные последствия в её стране.

Брат короля, граф Прованский, наконец, сбросил маску, прекратил притворную игру в подчинение Людовику XVI. Они с супругой бежали из Парижа в ту же ночь, но им повезло больше. Они беспрепятственно добрались до Брюсселя. Там граф объявил себя регентом, законным претендентом на трон, разумеется, «временно», покуда его старший брат находится на положении заключённого. Но нет ничего более постоянного, чем «временное». В глубине души он искренне надеялся, что Мария-Антуанетта и, возможно, маленький дофин погибнут, и тогда он сможет стать Людовиком XVIII. С графом Д’Артуа, младшим братом, они стали бряцать оружием за границей, подстрекать Францию к войне.

Королева в своём заточении напряжённо думала. И вот наконец она приняла важное решение заменить монарха, который давно стал лишь призраком. Но где получить поддержку? Если она возьмёт бразды правления в свои руки, ей придётся вести отчаянную борьбу с двойной опасностью: с республиканизмом в своей стране и с развязыванием войны, затеянной принцами за рубежом. Трудная, почти неразрешимая задача для слабой, одинокой женщины, покинутой всеми друзьями! Может, обратиться к правым в Национальном собрании? Вряд ли это поможет. 286 депутатов отказались принимать участие в его заседаниях, покуда король остаётся «пленником». Эта «внутренняя эмиграция» оставляла королевскую чету лицом к лицу с якобинцами. Как сейчас не хватало хитроумного Мирабо! Он наверняка бы что-нибудь придумал. Может, прибегнуть к помощи этого провинциального адвоката Антуана Варнава, лидера партии фельянов[11], который пользуется большим влиянием в Национальном собрании и даже является членом его руководящего органа — триумвирата?

Мария-Антуанетта встретилась с ним и сразу поняла, что его можно заманить в свои сети — падок на лесть. Она написала ему милое письмецо, в котором сумела сыграть на его слабой струнке. «Я готова к любой жертве, — если только это на самом деле приведёт ко всеобщему благу».

Польщённый Варнав показал письмо своим друзьям. Они обрадовались, но одновременно с этим испугались — стоит ли заключать тайное соглашение с такой опасной партнёршей? В конце концов сомнения были преодолёны. Фельяны решили стать советниками королевы. (О короле вообще уже речь не шла, как будто его нет на свете.) Прежде всего королева должна убедить жадных до власти братцев короля вернуться во Францию и склонить его самого к признанию французской конституции. Мария-Антуанетта приняла все их предложения. И тут же Варнав в завуалированной форме выступил в Национальном собрании в защиту королевской четы:

— В ту минуту, когда весь народ свободен, когда все французы получили равенство, желать больше — означает утратить свободу и стать в этом виновными.

Ему бурно рукоплескали. Робеспьеру даже не дали раскрыть рта. Благодарная королева выполняла данные ею обещания. Она уговорила короля принять конституцию и просила своего брата Леопольда не вмешиваться в дела Франции, если он не желает отречения от престола её супруга.

Закулисная деятельность Марии-Антуанетты принесла свои плоды. Варнав и его друзья добились голосования в Национальном собрании о принятии конституции. Она давала королю права, правда, ограниченные, но, несомненно, неизмеримо больше тех, которыми предлагали наделить его левые. Теперь король даже имеет право «вето», если ему не понравится какой-то закон. Он, как и прежде, будет назначать своих министров, послов и военачальников, но у него на всякий случай отняли право «объявления войны».

14 сентября 1791 года Людовику XVI предстояло в Национальном собрании произнести речь и присягнуть на верность конституции. Мария-Антуанетта сама составила текст речи, тщательно его отредактировала. Теперь оставалось ждать только одного — как пройдёт эта необычная церемония. Но она вылилась в откровенную комедию, достойную пера Бомарше.

Мария-Антуанетта, заняв своё место в ложе, не спускала глаз с покрасневшего от волнения короля. Людовик XVI встал, подошёл к трибуне и начал приносить присягу. Он ожидал, что депутаты встанут — этого требовал не только королевский, но и обычный, гражданский этикет. Но ни один из них даже не шевельнулся. Никто не встал. Та же картина — когда король начал зачитывать речь. Это было оскорблением. И покраснев ещё гуще от негодования, король тоже сел и сидя продолжал читать. Все молчали, лишь многозначительно ухмылялись. Королева едва досидела до конца этого постыдного спектакля.

Когда они вернулись к себе, в Тюильри, взволнованный, убитый король, дал волю чувствам и разрыдался.

— И ты, ты стала свидетельницей такого злостного унижения, — говорил он Марии Антуанетте сквозь рыдания. — Неужели ты приехала во Францию только для того, чтобы увидеть эту мерзкую сцену?

Королева опустилась перед ним на колени. Он поднял её, крепко сжал в объятиях. Сейчас они были нежно любящими супругами, оба горько плакали...

На следующий день все посты в замке были сняты, охранявшую Тюильри гвардию отозвали, ворота королевской резиденции распахнулись для публики. Всё, с пленом покончено и, по-видимому, с революцией тоже.

18 сентября королева поехала в оперу, где давали «Психею». Ей устроили бурную овацию. Она улыбалась, довольная приёмом...

Королевская чета по вечерам теперь свободно прогуливалась в открытой коляске по Елисейским полям. Впервые после многих месяцев Мария-Антуанетта слышала давно забытые приветственные возгласы толпы: «Да здравствует король! Да здравствует королева!»

Но королева понимала, что радоваться слишком рано. Она знала, что её «друзья» и враги по эту и по ту сторону границы постараются вычеркнуть её из списка живых.

Переизбранное Национальное собрание, к великому разочарованию королевы, оказалось «в тысячу раз хуже прежнего». Одним из своих первых постановлений оно лишило короля права именоваться «величеством». Через несколько дней руководство в Национальном собрании перешло к жирондистам[12], заядлым республиканцам. По их требованию депутаты проголосовали за два декрета: один устанавливал печально знаменитую гражданскую присягу от духовных лиц под угрозой тюремного заключения, второй предусматривал смертную казнь для эмигрантов, если они в течение двух месяцев не вернутся на родину.

Под воздействием Марии-Антуанетты и её союзника Варнава король отказался подписать эти два декрета. В Национальном собрании он твёрдо заявил: «Всё последнее время я только исполнял то, чего желали другие, теперь хотя бы один раз я намерен сделать то, что хочу!»

Никакие уговоры не помогали. Король при поддержке жены упрямо стоял на своём праве «вето».

Тогда его враги обратились к испытанному оружию, власти уличной черни. Вновь толпы парижан высыпали на улицы, подчиняясь руке невидимого режиссёра, и снова стали оскорблять «месье Вето», требовать, чтобы он уступил, сделал то, «чего желает революционный народ».

Временное сентябрьское затишье закончилось. Притихшая было революция вновь поднимала свою голову.

А тем временем в Кобленце, этом оплоте французской эмиграции, братья короля — граф Прованский и граф Д’Артуа — усилили враждебную для Франции деятельность. Они уже давно открыто заявляли о своей главной цели — восстановлении в стране старого режима. В Париже их поддерживала сестра короля Елизавета. Она — за абсолютизм. Мария-Антуанетта была вне себя. Легко разыгрывать национальных героев, находясь вдалеке от границы. Только происки этих «родственничков» виноваты в том шатком положении, в котором они с королём очутились. Им каждый день грозят расправой.

Остаётся одна-единственная надежда на Австрию, свою родину. Но брат Леопольд отвечает уклончиво: он, мол, не собирается проливать кровь ни австрийцев, ни чью-либо ещё ради восстановления «старого режима» во Франции. Итак, никто не предлагает действенной помощи.

«У нас здесь в стране — сущий ад», — жаловалась Мария-Антуанетта своему возлюбленному де Ферзену. Тот чувствовал, что ей никто не в силах помочь — ни эмигранты, на Австрия, ни «бешеные» в Национальном собрании. Помочь может единственный человек, тот, которому она полностью доверяет, на которого может положиться в любую, самую опасную минуту. И этот человек — не её брат в Вене, не чудаковатый супруг, возомнивший, что сможет стать «королём революции», нет, этот единственный человек — Аксель де Ферзен. Он по-прежнему страстно в неё влюблён. Несколько недель назад окольными путями королева передала ему через графа Эстергази тайное подтверждение их нерушимой любви: «Если будете писать ему, скажите, что никакие страны, никакие расстояния не в силах разъединить наши сердца, и эту истину я с каждым днём осознаю всё сильнее». Она до сих пор не знала, где находится де Ферзен, и писала на всякий случай, по требованию больного сердца. «Какая ужасная мука — не иметь никаких сведений от того, кого любишь, не знать, где он находится».

Кроме любящих слов, королева направляет ему свой маленький подарок — золотое кольцо, на котором выгравированы три лилии с надписью «Трус тот, кто покидает её». Она пишет, что два дня носила кольцо, чтобы передать холодному золоту тепло своей крови.

Де Ферзен надел кольцо на палец, надпись жгла ему сердце, ежедневно взывала к совести, гнала на риск ради освобождения любимой женщины. Она вдалеке так страдает, покинутая всеми, и он готов предложить ей выход из создавшегося тяжёлого положения — новый побег! Ради этого он принимает безрассудное решение тайком приехать в Париж, чтобы встретиться и объясниться. Какое безумие! Де Ферзен объявлен в Париже вне закона. По существу, такое решение равносильно самоубийству. Он знает, что может не вернуться из этой поездки. Ни одна голова «изменника» не оценена во Франции в такую большую сумму, как его. Повсюду на парижских улицах расклеены объявления о его розыске.

13 февраля 1792 года де Ферзен тайно приехал в Париж для встречи с возлюбленной. Он проник в Тюильри, в замок, денно и нощно охраняемый гвардейцами. Его здесь в лицо знал каждый кучер, каждая камеристка.

Но любовь сильнее страха. Он сумел незамеченным пробраться во дворец. После восьми месяцев разлуки влюблённые оказались снова вместе.

О тех часах, которые де Ферзен провёл наедине с королевой Франции, ничего неизвестно. История об этом умалчивает, как умалчивает и интимный дневник шведского графа.

Королева потом сказала мадам Кампан, что де Ферзен упал перед ней на колени и страстно воскликнул:

— Мадам, позвольте мне вас спасти...

Но его предложение об организации нового побега королевской семьи с помощью шведского короля Густава III Мария-Антуанетта не приняла: во-первых, это практически невыполнимо, а во-вторых, король дал слово Национальному собранию оставаться в Париже и не имеет право его нарушать.

До полуночи де Ферзен оставался во дворце. Наконец наступила печальная минута прощания. Любовники чувствовали, что больше им не увидеться никогда.

Последние нежные слова, последние объятия. Королева сама проводила графа по пустынным коридорам до выхода.

Мария-Антуанетта умрёт через год и восемь месяцев на эшафоте. А позже, после внезапной кончины Густава IV, сына короля и наследника престола, которого якобы отравил Аксель де Ферзен, чтобы захватить шведскую корону, графа на стокгольмской улице растерзает озверевшая толпа...

Монархии оставалось всего три месяца жизни. Жирондисты 20 апреля взяли верх в Национальном собрании. Они поменяли министра обороны. С 1792 года этот пост занял генерал Шарль Дюмурье, хотя мало кто знал, что он — скрытый монархист. Они заставили Людовика XVI объявить войну австро-прусской коалиции, и он это со слезами на глазах сделал.

Французская армия пришла в движение. Война началась. Она с серией перемирий продлится двадцать три года.

Вероятно, королева сообщила в Брюссель де Ферзену о планах наступления французской армии и её операциях против австрийцев с пруссаками, ибо противник разбил армию Дюмурье в пух и прах.

Само собой разумеется, в этом поражении обвинили «австриячку» и её «комитет». На чьей стороне была королева? Можно предположить, что она в это время действовала уже не как королева Франции, которой фактически давно не являлась, а как эрцгерцогиня Австрии.

В Париже не было обнаружено никаких доказательств того, что Мария-Антуанетта желает победы иностранным державам над Францией, не подтверждаются и подозрения в её измене. Но после многолетней обработки все во Франции готовы обвинять королеву в чём угодно, и атмосфера вокруг Тюильри сгущалась. Вновь небо над головой королевы заволокло грозовыми облаками. Нет фактов об измене Марии-Антуанетты, тем хуже! Один из лидеров жирондистов Веньо в ста шагах от дворца, в здании Национального собрания, королеве пригрозил эшафотом:

«С этой трибуны мне хорошо виден дворец, где свила себе гнездо контрреволюция. Там плетут интриги, чтобы вновь ввергнуть нас всех в рабство и передать в руки Австрийского дома. Конституция гарантирует неприкосновенность только одному королю. Пусть знают все: закон неминуемо покарает всех виновных, и ни одна голова преступника или преступницы не избежит ножа гильотины!»

Революция, видимо, твёрдо решила, что, не покончив с врагом внутренним, ей не разбить врагов внешних. Королю объявляется шах. Вновь газеты, словно сорвавшись с цепи, требуют низложения монархии. Вновь на улицах продаётся брошюра «Скандальная жизнь Марии-Антуанетты». Пусть пока король упорствует в своём «вето». Но нужно сделать так, чтобы это слово стало его последним словом...

Узнав о том, что военный министр Дюмурье — сторонник сохранения монархии, жирондисты добились его отставки. Теперь нет того человека, который был способен отбить новую атаку черни на королевскую чету, организованную «непримиримыми».

Жирондисты вместе с якобинцами решили преподать урок несговорчивому увальню-королю и гордой «австриячке» в символический для Франции день — 20 июня. В этот день три года назад в зале Версальского дворца депутаты Национального собрания впервые дали клятву не сдаваться и не «уступать штыкам». В этот же день год назад король, не желая подчиниться воле народа, бежал через потайную калитку в дворцовом парке в ливрее лакея. С ним бежала и королева с детьми. Теперь, снова 20-го, им придётся всё же осознать, кто истинный хозяин во Франции — бессильная королевская чета или народ.

Возбуждённая «революционная» толпа — около 15 000 вооружённых людей — собралась у дворца. В руках плакаты, на которых большими буквами написаны лозунги: «Долой месье Вето!», «Свобода или смерть!». Мария-Антуанетта, стоя у окна, в ужасе вглядывалась в искажённые злобой лица. Рядом — верная подруга принцесса Ламбаль, которая недавно вернулась домой из Англии, куда её отправила королева в целях безопасности. Но она не могла долго оставаться в стороне, когда её подруге угрожает опасность, и ослушалась королеву, вернулась. Но, как окажется, только для того, чтобы найти здесь ужасную смерть.

Толпа потребовала открыть ворота дворца. Король, понимая, что сопротивление бесполезно — у него всего горстка защитников, — отдал приказ открыть ворота — пусть народ посмотрит на своего короля. К нему в кабинет вошёл первый отряд восставших, кто-то протянул красный фригийский колпак. Король послушно напялил его.

Другая группа с пиками в руках ворвалась в покои королевы. Марию-Антуанетту и принцессу Ламбаль трясло от страха. Вот-вот может повториться ужасная сцена 5 октября в Версальском дворце. Вперёд вышел вожак, пивовар Сантандер.

— Ничего не бойтесь, мадам, мы не причиним вам вреда. Пусть народ поглядит на вас как следует.

Гвардейцы окружили королеву заградительным кордоном в три ряда. И вот мерзкий «парад» начался...

Она видела, как злобные люди проходили мимо неё, видела, как наливаются кровью их глаза, видела женщин со сжатыми кулаками, видела плакат: «Марию-Антуанетту — на фонарь!». Все они разглядывали «чудовище», которое стояло совсем близко от них, всего в нескольких шагах.

Она была спокойна, но от этих разъярённых людей можно было ожидать всего. Мария-Антуанетта собрала своё мужество и была готова вынести до конца мучительную экзекуцию. Только тогда, когда кто-то попытался натянуть ей на голову красный колпак, она в ужасе отпрянула назад.

   — Нет, это уже слишком. Они явно злоупотребляют моим терпением!

   — Не обращайте внимания, — сказал Сантандер. — Этот человек, кажется, пьян!

Насладившись унижением гордой «австриячки», он отдал приказ своим сторонникам расходиться по домам, чтобы их напрасно не обвинили в «дурных намерениях». Всё, маскарад окончен.

   — Если обошлось сейчас, — прошептала королева, — то они всё равно убьют меня в другой раз!

«Я ещё пока живу, — пишет она своему возлюбленному Акселю де Ферзену. — Но этим я обязана просто чуду... Какой был ужасный день!»

Но эта демонстрация силы не возымела действия. Людовик XVI, как ни странно, не отозвал своего «вето» и, выйдя из привычного состояния апатии, направил гневное послание мэру города, который тоже принимал участие в этом «шествии».

Ощутив на своём лице дыхание ненависти, увидав в собственных покоях в Тюильри пики революции, услыхав припев злобной песенки, которую распевали на улицах: «Коль ты француз, не углядишь, мадам Вето сожрёт Париж!» — королева поняла, что она и её семья неминуемо погибнут, если только незамедлительно не придёт помощь. А спасти могла только молниеносная победа прусских и австрийских войск над Францией.

Но те медлили и затягивали до бесконечности бросок к её границам. Прусский император Фридрих Великий даже объявил, что не намерен этого делать до середины августа. Мария-Антуанетта взывает о помощи, пишет одно письмо за другим де Ферзену. «Сообщите господину Мерси, что положение короля и королевы просто ужасное, нам грозит серьёзная опасность. Задержка помощи может обернуться непредсказуемыми последствиями. Нужно немедленно направить Франции хотя бы манифест, которого мы с таким нетерпением ожидаем», — пишет она ему 24 июля.

Манифест!

Мысль о нём уже давно появилась у Марии-Антуанетты. Она не раз просила союзников направить её стране манифест, чтобы поставить на место республиканцев, и особенно якобинцев. Наконец 25 июля из Кобленца главнокомандующий союзническими армиями герцог Брайншвейгский отправил этот документ. Но союзники явно перестарались. Это был не манифест, а, по сути дела, ультиматум. В нём говорилось, что если парижане силой овладеют дворцом Тюильри, то все завоевания революции будут уничтожены, а Париж сравняют с землёй. Если только с головы короля или королевы упадёт хоть один волос, то страшное возмездие неминуемо, «военная экзекуция будет беспощадной». Манифест стал бомбой, брошенной нерасчётливыми союзниками в пороховой погреб.

Когда о манифесте стало известно, Париж взорвался. Чернь хотела немедленно захватить Тюильри, расправиться с королём и королевой. Но их удерживали от поспешных действий: нужно, мол, подождать ударной революционной группы — марсельцев-республиканцев.

Они прибыли в город 6 августа — смуглые, неистовые, решительные, темпераментные южане, готовые хоть сейчас идти на штурм. Они распевали новую песню, свой гимн, который вскоре взметнёт всю нацию. Это была знаменитая «Марсельеза», написанная всего за одну ночь офицером-пехотинцем Роже де Лилем. «Вперёд, дети Родины...»

Ночь с 9 на 10 августа не предвещала ничего хорошего. Хотя было тихо, на чистом небе ярко сверкали мириады звёзд, крыши домов поблескивали в лунном серебристом свете, но эта тишина никого не могла обмануть. На улицах — никакой жизни, но жизнь кипела в других местах. В партийных клубах беспрерывно шли совещания руководителей народных масс, кипели жаркие споры. Вожди восстания Дантон и Робеспьер отдавали последние приказы своей разношёрстной армии, готовили парижан к решительному выступлению.

Во дворце тоже никто не спал. Все знали, что восстания следует ожидать в любую ночь, с минуты на минуту. Опасения вскоре оправдались.

Около часа на колокольне церкви францисканцев, словно грозное предупреждение, раздался первый удар набата. Потом всё стихло. Мария-Антуанетта стояла у окна, ожидая, что же произойдёт дальше. Вскоре зазвонили колокольни всех парижских церквей. Они звали народ к восстанию. Взволнованная королева чутко прислушивалась, не нарастает ли угрожающий шум.

Она была готова во всеоружии встретить народный мятеж. У неё есть для этого все необходимые средства. Полк швейцарцев, девятьсот бойцов, смелых, отважных, вымуштрованных, всегда верных своему долгу и присяге. Шестнадцать отборных батальонов Национальной гвардии и кавалерии с вечера стянуты ко дворцу. Двенадцать пушек угрожающе направили жерла в сторону предполагаемой атаки. Подъёмные мосты разведены. Ожидается прибытие около двух тысяч дворян-добровольцев.

Всем во дворце заправляет храбрый, энергичный офицер Маде, командир Национальной гвардии. Он не отступит.

Королева с принцессой не могли найти себе места, ходили из одной комнаты в другую.

Четыре часа утра. Революционеры пошли на хитрость. Командира Маде срочно вызвали в ратушу. Он догадывался, что его там ждёт, но не мог не выполнить приказа.

Маде схватили прямо на ступенях, размозжили прикладами голову, а окровавленный труп бросили в Сену. С ним Тюильри лишалась последнего надёжного и сильного защитника. Национальная гвардия и прочие отряды остались без командира. Кто их возглавит? Неужели король?!

Мария-Антуанетта послала за ним. Людовика XVI подняли с постели. Он, ещё сонный, вошёл в зал «Бычий глаз». Королевский прокурор Редер предложил всем укрыться в здании Национального собрания.

— Дезертировать? — спросила королева. — Никогда! Месье, — обратилась она к королю, — мы здесь располагаем войсками. Кого они будут защищать — короля и конституцию или же этот сброд?

В присутствии короля Франции женщина не имеет права отдавать приказ к бою. Людовик XVI молча сидел в кресле, не зная, что делать. Ему всегда были противны любые энергичные действия.

   — Сир, — обратился к нему Редер, — нельзя терять ни минуты. Единственное спасение — это Национальное собрание.

   — Но я что-то не видел на площади Карусели много народа, — возразил чуть слышно король.

   — Сир, огромная толпа с пушками уже движется сюда из пригородов.

   — Но мы ведь здесь не одни, — возразила королева, — у нас есть войска, мы способны сопротивляться.

   — Ваше величество, всякое сопротивление бесполезно. Скоро здесь будет весь Париж.

   — Однако, месье, разве можно оставлять на произвол судьбы столько отважных людей, которые пришли сюда, чтобы защитить короля? — не сдавалась королева.

   — Если вы намерены противиться нашим мерам, то вы будете нести личную ответственность за жизнь короля и своих детей.

Мария-Антуанетта замолчала. Король поднял голову, несколько секунд разглядывал Редера и наконец с трудом выдавил из себя: — Идёмте!..

Под презрительными взглядами дворян, под недоумённый шёпот швейцарцев, не знающих, что им делать — сопротивляться или сдаваться на милость победителя, — король шёл за спиной Редера по саду, за ним с дофином на руках и дочерью, которую она держала за руку, шла вся в слезах Мария-Антуанетта, за ней — Елизавета и принцесса Ламбаль. Они шли мимо пока ещё редкой толпы, осыпавшей их отборной руганью. До своего убежища — здания Национального собрания — оставалось две сотни шагов. Две сотни шагов до окончательного унижения. Две сотни шагов отделяли короля и Марию-Антуанетту от ранее принадлежащей им власти.

Национальное собрание заседало с двух часов ночи. Депутаты обсуждали проект закона об отмене работорговли, когда двери внезапно распахнулись и на пороге показался король с домочадцами и свитой. Он сразу подошёл к трибуне и огорошил народных избранников следующей фразой:

   — Я пришёл к вам, чтобы предотвратить большое преступление, и думаю, что только среди вас я буду в полной безопасности.

Поражённый его неожиданным появлением в зале заседания, ярый противник монархии Анри Веньо проявил великодушие:

   — Сир, можете рассчитывать на твёрдость Национального собрания.

Эта «твёрдость» состояла в том, что короля, который по конституции не имел права присутствовать на заседаниях собрания, вместе с его домочадцами заперли в маленькой тесной ложе за спиной председателя, где обычно находились стенографисты-секретари. В этой клетке, где можно было задохнуться от августовской жары, Марии-Антуанетте с детьми и её супругу пришлось просидеть целых восемнадцать часов!

На следующий день, в субботу 11 августа, Голгофа не закончилась. Королевские особы весь день сидели в маленькой душной ложе и слушали гневные обличительные речи депутатов. Каждый старался показать себя куда большим республиканцем, чем сосед. Короля лишают права «вето» и утверждают те законы, которые были решительно им отвергнуты. Отныне он не будет принимать никаких решений, решения будут приниматься только о нём.

Парижская коммуна, однако, не дала согласия на размещение короля с семьёй в Люксембургском дворце или в здании министерства юстиции, так как, по её мнению, оттуда ничего не стоит организовать побег. Национальное собрание с радостью отдаёт короля с его домочадцами на попечение революционного парижского самоуправления. Его представитель в собрании Мануэль обещает отвезти королевскую семью в Тампль, то есть в тюрьму, «со всем уважением, подобающим данным печальным обстоятельствам».

В шесть часов вечера их в сопровождении мэра Парижа Петиона привезли в Тампль. В ту же ночь по распоряжению Коммуны гильотину вывезли из тюрьмы Консьержери и установили на площади Карусель, в самом центре Парижа, чтобы теперь её могли видеть все. Вскоре площадь Карусель переименуют в площадь Революции. Гильотина — трон нового Владыки, заменившего отправленного в тюрьму короля.

Этот владыка — Великий террор.

Королевскую семью отвезли в надёжный Тампль, бывший замок ордена тамплиеров, и теперь весь Париж успокоился. Народ устал от рывков и замираний революции. Наступило очередное затишье.

Марии-Антуанетте хорошо был знаком этот маленький дворец, который когда-то принадлежал брату короля, графу Д’Артуа. Она, будучи дофиной, часто приезжала сюда, чтобы повеселиться, потанцевать со своим постоянным партнёром маленьким Д’Артуа, поиграть с ним, побегать по залам.

Но революционная коммуна приготовила для своих королевских узников темницу: их поселили не в замке, в котором ещё сохранились следы прежней роскоши, а в двух древних круглых крепостных башнях с остроконечными крышами. Эти построенные ещё в Средние века мрачные башни очень смахивали на Бастилию и вызывали у любого, впервые увидевшего их, настоящий ужас. Комната королевы была на первом этаже, там она часто сидела с детьми, играла в трик-трак с королём.

После этих ужасных дней — 20 июня и 10 августа — несчастная женщина немного успокоилась. Теперь, услыхав какой-то шум, подозрительные звуки, она уже не вскакивает словно ужаленная. Самое худшее уже позади. А о том, что впереди, лучше не думать. Конечно, предстоит перенести ещё немало унижений. Но какое самое страшное наказание может их ждать? По конституции только отречение от власти, больше ничего. Один из тюремщиков шепнул по секрету о победе австрийцев. Пал Верден, союзники угрожают Лонви. Снова появилась слабая надежда на освобождение.

В Париже опять волнения, тревожно бьют на улицах барабаны. Но революционные власти быстро успокоили народ. Они принимают и строгие меры предосторожности в отношении своих пленников. Им запрещено теперь гулять по дворцовому садику. Все пристройки вокруг крепости сносятся, деревья вырубаются, возводят ещё одну каменную ограду. У каждого выхода — сторожевая будка с часовым. Четыре комиссара от Коммуны, сменяя друг друга, несут дежурство в крепости.

Но больше всего душу ранила другая издевательская мера. 19 августа из ратуши поступил приказ удалить из крепости всех лиц, не принадлежащих королевской семье. Особенно болезненным для королевы было расставание с принцессой Лавдбаль, её самой близкой подругой. И та, и другая чувствовали, что они больше никогда не увидятся. Мария-Антуанетта подарила подруге кольцо с прядью своих волос, которую она срезала после возвращения из Варенна; на нём было выгравировано: «Они поседели от горя». Позже этот дар найдут на растерзанном трупе принцессы. Удалили и свиту короля, оставив ему только одного камердинера.

Парижская коммуна «заботилась» об узниках, «пеклась» об их удобствах. Помещения в большой башне перестраиваются, комнаты заново обиваются панелями и драпировкой, привозят новую мебель. Для королевы даже устанавливают ванну — невиданная роскошь в тюрьме. Теперь королевской чете предоставляют по целому этажу из четырёх просторных комнат. Королю — на втором этаже, королеве с детьми — на третьем.

Коммуна не скупится и на хорошую еду. Тринадцать специально подобранных поваров готовят пищу. Каждый день подаётся на королевский стол три первых блюда, закуски, два-три вторых, не считая вин, которые обожает Людовик XVI, — мальвазию, бордо, шампанское. За счёт Коммуны им доставляют бельё, одежду, необходимые предметы туалета.

Но ничем не скрасить несвободы. У каждой двери — охрана. По приказу Коммуны в столовой на стене на большом листе повесили «Декларацию прав человека», подписанную королём. От поставленной на нём даты — «Первый год революции» — король болезненно морщится; в его комнате висит яркий плакат: «Свобода! Равенство! Братство!»

Главным тюремщиком стал Жюль Эбер, пламенный революционер, который получил тёплое местечко в ратуше за свои статейки в бульварном листке революции «Папаша Дюшен». Сколько грязи он вылил в нём на королеву, и вот теперь — ирония судьбы: он стал её стражем и господином. Эбер будет и её главным обвинителем на суде.

Заключённым в Тампле узникам кажется, что время остановилось, ибо сюда, за толстые каменные стены, не проникает ни одна весточка с воли. Но жизнь не останавливается, и для революции, судя по всему, начинаются трудные времена. Наступление австро-прусских войск хотя медленно, но продолжается, революционные полки отступают, в Вандее вспыхнул мятеж, и в результате началась гражданская война. Английское правительство отозвало своего посланника. Генерал Лафайет бросил революционную армию, которой присягал. (Его скоро схватят и отправят в тюрьму, где вместе с ним в соседней камере добровольно просидит целых шесть лет его верная супруга).

Чем чаще революция терпела поражения, тем чаще повторялось пугающее слово «измена».

В этот трудный час самый решительный из всех революционеров Дантон, высоко держа кровавое знамя террора, внёс ужасное предложение: за три дня и три ночи уничтожить всех узников тюрем, подозреваемых в измене. Среди тысяч обречённых на смерть оказалась и подруга королевы принцесса Ламбаль.

Озверевшая банда убийц, опьянённая кровью и вином, приволокла за ноги её обнажённое, изуродованное тело к воротам Тампля. Они рвались в башню, чтобы показать окровавленный труп королеве. Но им преградила путь вооружённая охрана.

— Пусть выйдет эта шлюха, — рычали убийцы, — пусть поцелует свою возлюбленную, с которой она предавалась блуду!

Королева, увидев эту жуткую сцену из окна, лишилась чувств.

Через несколько дней, 21 сентября, вновь загудели парижские улицы. Народ снова бесновался, но только уже не от гнева и жажды мести, нет, на сей раз — от радости. Разносчики газет кричали во всю силу лёгких: «Конвент принял решение об упразднении королевской власти!» На следующий день к королю пожаловали депутаты, чтобы объявить ему о низложении. Людовик XVI принял эту весть с такой же невозмутимостью, как и шекспировский Ричард II. Отныне его будут называть гражданин Луи Капет!

7 декабря утром за завтраком низложенный монарх сообщил жене о новости, которую ему тайно передали, — через четыре дня в конвенте над ним начнётся судебный процесс.

11 декабря Мария-Антуанетта проснулась от оглушительного боя барабанов. Это вели её супруга на суд в конвент. Больше в течение шести недель она его не увидит. Ей будет запрещено читать газеты, встречаться с его адвокатом. Бессмысленная, жестокая акция, тем более что бывшего короля каждый день привозили обратно в Тампль, и супруги находились в нескольких десятках шагов друг от друга. Когда Марию-Антуанетту выводили на короткую прогулку в тюремный садик, она видела на стенах крепости оскорбительные надписи: «Гильотина работает безостановочно и ждёт Людовика XVI», «Месье Вето у нас попляшет!»

20 января к Марии-Антуанетте явился служащий ратуши и сообщил, что ей разрешено свидание с мужем. Это свидание состоялось в столовой. Королева, ведя детей, вошла, король сидел за столом. Он долго рассказывал о том, как проходил судебный процесс. Больше всего его поразило присутствие среди судей его кузена герцога Орлеанского. 361 депутат — абсолютное большинство, определяемое именно такой цифрой, — приговорил короля к смертной казни. Таким образом, судьбу его решил... всего один голос. Если бы не голос Филиппа, то Людовик XVI мог бы избежать гильотины.

Маленький дофин, который через несколько часов должен был стать новым королём Франции, подошёл к отцу.

   — Сын мой, — обратился к нему Людовик XVI, — дай слово, что никогда не станешь никому мстить за мою смерть!

В десять вечера король поднялся. Пора. Королева, прощаясь с мужем, упала в обморок...

Забрезжило утро. Лёгкий туман окутал тюремный дворик, в который въехал отряд всадников. Они будут сопровождать карету короля до места казни.

   — Как жаль, что мне не пришлось в последний раз обнять жену, — печально произнёс король, садясь в карету. — Передайте ей привет.

Под окнами заиграли трубы. Королева посмотрела на часы. Восемь утра. Карета, громыхая по мостовой, покатила к гильотине на площади Революции.

Через час снова запели фанфары. Забил барабан. Охранники во дворике громко вразнобой заорали: «Да здравствует Республика!»

Мария-Антуанетта всё поняла и опустилась на колени перед своим маленьким сыном.

   — Я приветствую вас, ваше величество, — тихо сказала она.

Теперь Мария-Антуанетта, некогда эрцгерцогиня Австрийская, затем дофина французская и королева Франции, получит новое имя — вдова Капет.

Ей, как и полагается, выдали траурное платье, клеёнчатые туфли, и даже веер из чёрной тафты. Она отказывалась выходить на прогулки, чтобы не проходить мимо двери камеры своего мужа. Долгие часы она сидела в кресле и вязала.

После удара ножа гильотины, отправившего в вечность Людовика XVI, наступила тревожная тишина. В конвенте никто не говорил о дальнейшей судьбе королевы. По-видимому, там решили пока оставить её в покое, но не выпускать из рук, чтобы заставить Австрию быть более покладистой, если начнутся переговоры о мире. Верный друг, бывший австрийский посланник в Париже Мерси постоянно напоминал венскому двору о том, что Мария-Антуанетта теперь лишена титула королевы и, следовательно, остаётся лишь австрийской эрцгерцогиней, как и прежде, до брака, а посему моральный долг императора — потребовать её выдачи. Но Франц не сильно беспокоился о своей близкой родственнице, к тому же австрийская военная партия делала всё, чтобы сорвать любые переговоры с Францией. Все другие европейские монархи были ничуть не лучше императора. Все они громогласно заявляли, что потрясены тем, что творится в революционной Франции, но ни один из них не ударил и палец о палец ради спасения пленённой королевы.

«Весь мир покинул меня!» — скажет она знаменитую фразу. Никто её не спасёт, в этом она всё больше убеждается. И Мария-Антуанетта, эта решительная, не сломленная тюрьмой женщина, решается на опасное дело — ускорить собственное освобождение.

Неожиданно на помощь ей пришёл один из её стражников, комиссар Коммуны Тулузен Тулан. Этот яростный революционер 10 августа штурмом брал Тюильри, за что получил медаль. Поэтому ему, неподкупному «рыцарю Революции», и была доверена охрана королевы. Вероятно, он был в неё влюблён. В этом нет ничего удивительного. Сколько раз Марии-Антуанетте приходилось пускать в ход свои чары, милый, ласковый голос, улыбку, чтобы вызвать горячие симпатии мужчин. Тронутый горем прекрасной женщины, Тулан решает её спасти.

Через тринадцать дней после казни короля, 2 февраля, к бывшему генералу, Варнаву Жарже, жена которого была придворной дамой Марии-Антуанетты, явился симпатичный молодой человек с живыми глазами, статный, подтянутый, и сообщил ему, что он от королевы. Генерал не поверил. Во всяком случае он решил быть настороже с этим «посланником». Но тот протянул ему записочку.

«Вполне можете доверять подателю этой записки, — писала Мария-Антуанетта, — он будет говорить с вами от моего имени. Его чувства мне известны и остаются неизменными вот уже пять долгих месяцев».

Генерал попросил, чтобы Тулан помог ему проникнуть в крепость для обсуждения с королевой плана побега.

Через Тулана она передала генералу ещё одну записку: «Если вы на самом деле решились прийти ко мне, то поторопитесь. И будьте осторожны, чтобы вас здесь не узнали. Особенно опасайтесь одной женщины, которая сидит здесь вместе с нами».

Эта женщина была мадам Тизон. Чутьё подсказывало королеве, что та — «подсадная утка», шпионка конвента, и она оказалась права. Только благодаря бдительности мадам Тизон заговор провалился.

Переодевшись в костюм фонарщика, который ежедневно приходил в тюрьму, чтобы зажечь во дворике фонари, генерал Жарже посетил королеву в крепости, где и изложил разработанный им план. Он с королевой, переодевшись в форму депутатов ратуши, покинут крепость после совершенного ими «инспекционного обхода». Детей переоденут в платье детишек фонарщика — он часто приводил их с собой на работу. Всех снабдят выкраденными из ратуши паспортами.

Тулан привлёк к заговору ещё одного стражника — комиссара Лепитра, бывшего учителя, и тот согласился, но не ради любви к королеве и её домочадцам, а ради... денег. Он потребовал за свои услуги довольно крупную сумму, которую ему пообещал заплатить генерал Жарже. Ему, правда, долго не удавалось раздобыть столько денег, но в конце концов Лепитр получил первый взнос — 200 000 ливров — и заявил о своей готовности выкрасть паспорта. И тут — новое несчастье. Комиссия ратуши по выдаче паспортов усиливает контроль над их выдачей. Лепитр откровенно трусит. Жарже понимает, что выехать из Парижа на четырёх каретах, как предполагалось по плану, будет абсолютно невозможно. Тем более что шпионка Тизон обо всём догадывается и в любую минуту может их выдать. В общем, всех вывезти из Тампля не удастся. Можно попробовать только одну Марию-Антуанетту.

Но она наотрез отказывается покинуть детей. Лучше смириться со своей участью!

Итак, ещё один заговор сорвался. Мария-Антуанетта в отчаянии. Ей больше не на что надеяться. Ни на Венский двор, ни на австрийско-прусскую победу над французскими войсками. Верный Жарже по её приказу покинул Париж, Тулан по распоряжению Коммуны отстранён от должности. Здесь сыграла свою злодейскую роль мадам Тизон. Теперь королеве помощи ждать неоткуда. Никто и ничто её не спасёт. Если прежде такая попытка была лишь опасной, то сейчас — это полное безрассудство, самоубийство.

И всё же безрассудный или безумный человек в Париже нашёлся. Это — барон де Бац, бывший банкир короля. Он уже предпринимал несколько попыток спасти короля, но все они окончились полным провалом. Теперь он был готов попробовать освободить королеву.

Проницательный барон одним из первых разглядел главную слабость революции, язвочку, которая вскоре разрастётся до бескрайних размеров. Это — коррупция. Революционеры — бедняки и голодранцы вдруг получили право распоряжаться громадными государственными средствами при раздаче военных поставок, при реквизициях, при распродаже владений и поместий эмигрантов, и всё больше денег оседало у них в карманах. Но аппетит, как известно, приходит во время еды. И никто из них, кроме Робеспьера или Дантона, не мог устоять перед искушением.

И барон в аквариум с хищными рыбами забрасывает удочку с наживкой. А наживка жирная — миллион ливров. Миллион тому, кто поможет вызволить королеву из Тампля! Он не работает по мелочам, как генерал Жарже, а только по-крупному, как и подобает бывшему банкиру. Он подкупает не одного, а целых тридцать охранников из числа национальных гвардейцев, и прежде всего одну важную «шишку» из городской ратуши, бывшего торговца лимонадом гражданина Мишони, который возглавляет службу надзора за всеми парижскими тюрьмами, в том числе и за Тамплем.

Барон, этот убеждённый роялист, которого повсюду ищут по приказу конвента и Комитета безопасности как опаснейшего государственного преступника, хладнокровно проникает в караульную Тампля как обычный солдат, чтобы подробно изучить план тюрьмы. Назначен день приведения в действие заговора — вернее ночь с 21 на 22 июня 1793 года. Де Бац понимает, что час решительных действий настал. Теперь он сам «идёт» в историю. Ему предстоит не только освободить из темницы королеву, но и спасти для всей нации, для всей страны будущего короля, Людовика XVTI. В этой азартной, опасной игре на карту поставлена не только его жизнь, но и жизнь вызывающей лишь отвращение республики.

Наступает долгожданная ночь. Барон де Бац со своим отрядом «заступает на дежурство», Мишони должен принести пленницам и маленькому королю плащи солдат Национальной гвардии. В полночь все они, нахлобучив на головы военные шляпы, вместе с дофином, которого окружат гвардейцы, должны будут покинуть Тампль как обычный патруль. Казалось, всё предусмотрено. Всё наготове. Нужно действовать.

Около одиннадцати часов все беглецы собрались в комнате Марии-Антуанетты. Они с тревогой прислушиваются к размеренным шагам патрулей во дворике. Но им их нечего опасаться. Все они подкуплены, все принимают участие в заговоре. Мишони лишь ждёт знака отважного Баца.

Вдруг кто-то громко забарабанил в ворота тюрьмы. Что такое? Чтобы избежать лишних подозрений, гвардейцы открыли ворота. Перед ними стоял сапожник Симон, честный неподкупный революционер, член городского самоуправления. Симон сообщил начальнику караула Кортелю о том, что он получил анонимную записку, в которой было написано всего несколько слов: «Остерегайтесь Мишони, он сегодня ночью совершит измену».

Кортель просит не верить этой чепухе: их здесь ежедневно засыпают сотнями своих доносов законопослушные граждане. Побег невозможен. Тампль охраняют 280 человек! На всякий случай он «отстраняет» Мишони от надзора за внутренними помещениями, чтобы не выдать ни себя, ни Баца. А барон, видя, как прямо у него на глазах рушится заговор, который он с таким старанием долго составлял, думает: может всадить пулю в башку этого бдительного революционера Симона? Нет, это не выход. Сюда после выстрела немедленно прибежит вся караульная команда, а среди них наверняка найдётся предатель. Королеву сейчас не спасти. Любой акт насилия лишь подвергнет смертельной опасности её жизнь. Нужно немедленно уходить. Барон во главе своего немногочисленного отряда спокойно покидает территорию тюрьмы. Все заговорщики, кроме Мишони, спасены. А королева снова брошена на произвол судьбы.

Допрос Мишони ничего не дал. Он сумел выйти из затруднительного положения. Ратуша на своём заседании постановила, что никакого заговора не существовало. Поблагодарив Симона за проявленную бдительность и патриотизм, руководители посоветовали ему впредь быть осмотрительней и не вести борьбу с призраками. Но тут дров в огонь подбросила мадам Тизон. Она во всеуслышание объявила, что «Тулузен, Лапитр и прочие комиссары выражали своё расположение к вдове Капета и пытались её спасти». Выходит, заговоры всё же плетутся. Следовательно, нужно принять все меры, чтобы этого впредь не допустить.

1 июля 1793 года Комитет общественного спасения опубликовал указ, который нанёс жестокий удар в самое сердце матери-королевы: «Маленького Луи Капета разлучить с матерью, и чтобы исключить какую-либо возможность их общения, перевести Марию-Антуанетту в самое охраняемое помещение Тампля». Революционные власти приняли чудовищное решение — отнять ребёнка у матери! 3 июля шесть депутатов ратуши — каменотёс, художник, парфюмер, столяр, адвокат и секретарь — зачитали несчастной женщине этот указ. Мария-Антуанетта с криком «Никогда!» лишилась чувств.

По решению городского самоуправления попечительство над мальчиком поручалось стойкому и бдительному санкюлоту, сапожнику Симону, который отныне будет жить с ним в бывшей комнате Людовика XVI на втором этаже тюрьмы.

Придя в себя, королева, как львица, яростно защищала от депутатов своего ребёнка, не давала его им в руки. Но силы её быстро иссякли, мать грубо оттолкнули и плачущего ребёнка насильно увели.

Целых десять дней кряду она слышала через окно, как плачет маленький Луи.

Затем один из сердобольных охранников шепнул ей на ухо:

— Наследника в Тампле нет!

Королева была в ужасе. Куда дели ребёнка? Она устраивает дикую сцену, требует к себе тюремное начальство, выговаривает явившимся комиссарам, что она думает о них.

Чтобы замять скандал, Комитет общественной безопасности для расследования этого дела послал в башню четырёх своих членов, среди которых был тот самый почтмейстер Друэ, который опознал короля с королевой в Варение. Его услуг новая власть не забыла. Они сообщили в ратушу, что всё в порядке, мальчик жив и здоров и с удовольствием слушается своего «учителя» Симона. А полуграмотный революционер старался изо всех сил и очень скоро превратил принца в настоящего санкюлота. Он стал таким же, как и все дети «патриотов». Мария-Антуанетта слышала через окно, как её сын «проклинает Бога, свою семью и всех аристократов, которым место на фонаре!»

Депутат Дожон, посетивший однажды наследника, записал в своём дневнике чудовищную фразу мальчика: «Разве ещё не гильотинировали этих двух стерв?»

1 августа, вскоре после полудня, узницы через широко распахнутые окна услыхали доносившийся до них знакомый шум: звенели фанфары, гремели барабаны, раздавались громкие команды. Через несколько минут загрохотали по лестницам тяжёлые сапоги, зазвякали сабли, ударяясь о стены узких проходов, заскрипели двери, которые тюремщики с грохотом открывали, чтобы убедиться, на месте ли все заключённые.

С виду — обычная проверка. Но почему тогда здесь, в Тампле, командующий парижской армией? Почему он так тщательно обследует весь этаж, на котором живут королева со своей невесткой? Почему суетится прислуга у орудий замка? Почему принимаются новые, экстраординарные меры безопасности? Почему отдан приказ выдать охране сегодня на ночь боевые патроны, а прислуге оставаться возле орудий и ночевать на лафетах?

Позже королева узнает, что вся эта суматоха объяснялась одним весьма знаменательным событием. Союзники захватили Валенсьенн. Теперь дорога на столицу иностранным армиям была открыта. Там, в Валенсьенне, когда-то находился полк её любимого де Ферзена. Он, правда, сейчас в Брюсселе и там требует у своего командования немедленно выслать на Париж кавалерийский корпус, который легко захватит французскую столицу, тем более что перед ней нет никаких революционных войск, а в амбарах по дороге полно припасов и фуража.

В Тампле были приняты все меры предосторожности. Комитет безопасности не до конца доволен ими, всё ещё существует серьёзная опасность. Может, удастся обменять жизнь Марии-Антуанетты на приемлемый мирный договор?

В тот же день, первого августа, Барер, отвечая на запросы депутатов конвента, заявил:

— Разве вы не видите, что во всём виновато наше попустительство преступлениям, совершенным этой «австриячкой», наше безразличие к семье Капетов? Поэтому наглеют наши враги, поэтому они угрожают Парижу. Пора вырвать со всеми корнями и отростками королевское отродье!

Без всяких колебаний конвент принял решение вызвать «вдову Капета» в революционный трибунал.

Когда эта новость достигла Брюсселя, то и союзники, и французские эмигранты поняли, что это — конец: пробил последний час королевы. Чтобы оттянуть её гибель, в Брюсселе отказались от предложенного де Ферзеном плана.

   — Теперь остаётся только одно — ждать.

Правительство недолго тянуло с исполнением своей угрозы. В два часа ночи с первого на второе августа Марию-Антуанетту разбудил резкий стук в дверь. К ней вошли четверо комиссаров, посланцев конвента, во главе со знакомым Мишони, который зачитал ей декрет. В соответствии с ним вдова Капет в силу того, что против неё выдвинуто обвинение, переводилась в тюрьму Консьержери.

Мария-Антуанетта молча слушала. Она отлично знала, что любое обвинение Революционного трибунала заведомо означает смертный приговор, и из Консьержери никто живым не выходит. Она была спокойна. С помощью дочери и золовки стала собирать свои вещи. В присутствии мужчин, которые отказались выйти, оделась.

Теперь предстоит самое страшное — прощание с дочерью и Елизаветой. Она обняла их, сказала на прощание, чтобы «они мужались и заботились о своём здоровье», и стала спускаться по лестнице. Двенадцать раз ей пришлось наклонить голову, чтобы не стукнуться о низкие перекладины. Перед, последней, тринадцатой, она забыла вовремя нагнуться и сильно, до крови, поранила себе лоб.

   — Вам больно, мадам? — спросил подскочивший к ней Мишони.

   — Нет, — ответила она спокойно. — Теперь уже ничто на свете не может причинить мне боль...

Консьержери — об этом знает каждый мальчишка в Париже — особая тюрьма, тюрьма для самых опасных государственных преступников. Если чьё-то имя вносят в список её постояльцев, то считай, что ему подписали приговор о смерти. Здесь распорядок дня куда более суров по сравнению с другими тюрьмами, где сидят узники революции. Древнее каменное строение с толстыми, звуконепроницаемыми стенами, тесные камеры с обитыми железом дверьми, на каждом окне — массивная решётка. На протяжении столетий тут совершенствовалась система охраны, а во времена революции в связи с тем, что сюда в большем количестве направлялись жертвы массового террора, она постоянно ужесточалась, чтобы, не дай бог, не допустить не только побега, но даже общения осуждённых с нежелательными лицами. Здесь уже не передашь письма, даже маленькой записочки. Надзиратели опытные, суровые, недоступные и неподкупные. Все проходят через тщательный отбор, и после этого их ещё долго муштруют, обучая всем тонкостям ремесла. Ружья охраны постоянно заряжены боевыми патронами.

У королевы в камере есть компания. Это Жильбер, «национальный жандарм», и его начальник, старший сержант Дюфрен. Они будут жить в одной камере с королевой больше месяца, до 13 сентября. Посредине поставлена перегородка, за которой женщина может раздеться перед сном и одеться утром. Днём перегородка убирается. Эти солдаты совсем не такие плохие. Они даже иногда приносят своей пленнице цветы, но всё равно они — жандармы. Когда охранники не сидят в своём углу с саблей у пояса и мушкетом между ног, то курят за столом и постоянно, ежедневно выпивают от двух до трёх литров вина.

Через несколько дней после водворения в камеру Мария-Антуанетта напишет дочери: «Пишу вам, моя дорогая, чтобы сказать, что я чувствую себя хорошо. Я сейчас спокойна и буду хранить спокойствие в будущем, и смею надеяться, что моё несчастное дитя тоже не очень волнуется. Я вас обнимаю от всего сердца. Пришлите мне шёлковые чулки, лёгкое пальто из бумазеи и нижнюю юбку...»

Это письмо будет прочитано комиссарами, но нужные вещи Мария-Антуанетта всё же получит. Их принесёт Мишони, которому удалось не только выйти сухим из воды, но даже сохранить за собой пост начальника департамента ратуши по надзору за всеми парижскими тюрьмами. Этот проходимец помнит о миллионе де Баца тому, кто освободит королеву. Почему бы не попробовать ещё раз? И Мишони начинает вести опасную двойную игру.

Он часто наведывается к королеве, лично проверяет крепость решёток и дверей, обо всём докладывает Коммуне. Но стоит лишь жандармам выйти из камеры, как он начинает болтать с Марией-Антуанеттой, рассказывает ей о политических событиях, приносит весточки от детей. За определённую мзду, разумеется. Однажды он даже допустил художника, который нарисовал последний портрет королевы. На нём Мария-Антуанетта похожа на настоятельницу монастыря, отрешённую от всех земных забот: на усталом лице лишь печаль. Королева потеряла королевство. Женщина смирилась со своей участью.

Мишони решает спасти королеву, помочь ей, чтобы получить обещанный де Бацом миллион. Но своей медвежьей услугой он лишь ухудшит положение Марии-Антуанетты и приблизит её конец.

Так возник пресловутый «заговор гвоздики», о котором толком никому ничего неизвестно, несмотря на то что Александр Дюма ухитрился написать на эту тему большой роман.

Это была третья неудачная попытка устроить побег королевы. По-видимому, сама судьба была против.

В среду 28 августа Мишони привёл в камеру какого-то незнакомца, пожелавшего за крупную сумму повидать королеву. При разбирательстве Мишони утверждал, что не знал, кто этот человек. Но он лгал, этого человека, шевалье де Ружвиля, хорошо знали в Париже: известный аристократ, который с другими убеждёнными роялистами защищал королеву от народного гнева 20 июня в Тюильри. Королева сразу его не узнала и стала дружески беседовать с Мишони, расспрашивать о детях. Незнакомец хранил молчание. Но вдруг, присмотревшись, побледнела, узнав его. Де Ружвиль, смелый человек, её защитник, она сотни раз видела его во дворце. Но почему он здесь? Что ему нужно? Жандарм не спускает о них глаз. Перед уходом де Ружвиль небрежным жестом бросил к её ногам маленький букетик красных гвоздик. Когда жандарм пошёл провожать посетителей, узница подняла цветы. В букетик была вложена маленькая записочка. Она расправила её, прочитала, и краска бросилась ей в лицо, то ли от страха, то ли от радости. Вот что было написано: «Моя покровительница! Я никогда Вас не забуду, всегда буду искать малейшую возможность, чтобы доказать Вам свою преданность и своё желание отдать свою жизнь ради Вашего спасения. Если Вам требуются триста или четыреста луидоров (1 луидор — шесть ливров. — Авт..), я доставлю вам их в следующую пятницу».

Этот великодушный человек предлагал ей баснословную сумму. Значит, существует очередной заговор? Снова попытка побега? А что если и она провалится, как и две предыдущие?

Королева решилась ответить. Но как? У неё нет ни карандаша, ни пера, ни чернил. Только обрывок бумаги. Тогда она накладывает текст иголкой.

Да, она согласна попытаться освободиться ещё раз. Деньги понадобятся на подкуп жандармов.

Королева просит Жильбера, своего охранника, передать эту записку, тому господину, который был у неё, когда он придёт снова.

Блеск золота привлекает его, но поблескивает и лезвие гильотины. Жандарм отлично знает, что ему грозит за «измену».

Он долго колебался, не зная, как ему поступить. Может, пригоршня золотых монет сделала бы его более сговорчивым, устранила сомнения, но у королевы в тот момент денег не было. Жандарм боролся с собой пять долгих дней. Шевалье де Ружвиль с деньгами почему-то не появлялся. Чувствуя невидимую пока угрозу, тюремщик сообщил о записке своему начальнику.

Через два часа возбуждённые комиссары конвента ворвались в Консьержери. Начался допрос всех участников «нового заговора».

Королева вначале всё отрицала, утверждая, что ничего не писала. Ей предъявили записку. Но в ней уже ничего нельзя прочитать, так как Мишони предусмотрительно её всю исколол. Он сам разыгрывал перед своими товарищами дурачка, от всего отпирался. На второй день под напором допрашивающих королева призналась: ей передали букетик красных гвоздик, но она не знает этого человека, так как прежде его никогда не видела. Она отрицает своё участие в каком-либо «заговоре». Но имя этого человека вскоре всё же становится известным комитету безопасности. Сыщики рыщут по всему Парижу. Человека, который хотел спасти королеву, не нашли. Но он своими опрометчивыми действиями лишь ускорил её гибель...

Мимо Консьержери нельзя пройти и не заметить большую высокую башню, которая называется башня Цезаря. В ней на первом этаже разместился рабочий кабинет Антуана Фуке-Тенвиля, бывшего прокурора парижского округа Шатле. Теперь с марта 1793 года гражданин Фуке-Тенвиль — общественный обвинитель революционного трибунала.

Из его окна видно, как телеги с осуждёнными ползут по мосту через Сену. В его комнате со стрельчатыми ребристыми сводами эпохи Филиппа IV Красивого депутаты парламента обычно отдыхали и попивали освежающие напитки, там, в августе 1793 года запустилась карательная «машина чистки».

Фуке-Тенвиль отправлял осуждённых на эшафот десятками и сотнями. Скоро в его руках окажется «вдова Капета», и он уже предвкушал расправу над этой женщиной. Скоро, очень скоро. Конвент уже принял декрет. Но почему медлит правительство, ему до сих пор не прислали пленницу? Общественный обвинитель 25 августа пишет в Комитет общественной безопасности: «Мой трибунал подвергается злобной травле в газетах и общественных местах за то, что до сих пор не занялся делом так называемой королевы».

2 сентября в доме мэра Парижа члены Комитета собрались на совещание. Камбон, Эро, Барер, Сен-Андре, Эбер и секретарь. Последний оказался шпионом, завербованным англичанами. На следующий день он переслал английскому резиденту в Женеве полный отчёт о заседании, который тут же попал в руки министра внутренних дел лорда Гренвилла.

Дискуссию по поводу «осуждения королевы на смертную казнь» открыл Камбон. Он знал, что один из членов комитета ведёт тайные переговоры в Брюсселе с представителями Вены и Берлина.

   — Нельзя ли отсрочить исполнение смертного приговора, — спросил Камбон, — чтобы извлечь максимальную выгоду из задержки?

В ответ — взрыв всеобщего негодования.

   — У нас в руках, кроме неё, Людовик XVII. Можно поторговаться и за его голову.

Со своего места вскочил взбешённый Эбер, журналист из «Папаши Дюшена».

   — Я обещал парижанам голову Антуанетты, и если мне её не отдадут, я сам снесу её! Я это обещал от вашего имени, а без них вы ничто. Революция требует этой очистительной жертвы, а вы тут почему-то колеблетесь! Две наши неприступные крепости Майнц и Валансьен пали. Англичане захватили важнейшие порты. Второй по величине французский город Лион восстал. Колонии потеряны. В Париже голод. Республика в двух шагах от гибели! А вы колеблетесь!

Дискуссия продолжалась всю ночь. Камбон чувствовал, что он в одиночестве. На рассвете послали за Фуке-Тенвилем. Когда он явился, его спросили, каким образом намерен действовать общественный обвинитель, чтобы добиться желаемого результата?

   — Необходимо восстановить институт присяжных. Нужно подобрать таких людей, на которых можно будет положиться, и как следует им заплатить!

28 сентября все названные Фуке кандидаты были одобрены комитетом конвента.

Вот список присяжных, которые будут судить королеву: хирург из Пиреней Субервье, печатник Никола — оба закадычные дружки Робеспьера, бывший прокурор Тумен, оценщик на аукционе Беснар, маркиз де Антонель, бывший депутат Законодательного собрания, сам Фуке собственной персоной, парикмахер Ганне, сапожник Дебуассо, владелец кафе Кретьен, шляпник Барон, музыкант Люмьер и два столяра Девез и Треншар — последний служил драгуном в Бурбонском полку.

Им всем хорошо заплачено, и Фуке лично их всех проинструктировал.

Нашёл он и адвоката — двадцативосьмилетнего Лагарда, которому поручил защиту «вдовы Капета».

Всё готово. Скоро ножу гильотины позволят упасть...

После так называемого «заговора гвоздики» Ружвиля комитет забрасывали народными петициями. Они потоками идут в трибунал и из Парижа и провинций. Все дружно требуют одного — «чтобы современная Мессалина, эта женщина, которую отвергают как сама природа, так и наше общество, получила возмездие, определяемое законом».

Но с союзниками продолжались закулисные переговоры, и процесс всё время откладывался под различными предлогами. То не все документы собраны, то нет удобного помещения для проведения процесса, то королеве нездоровится.

Тогда Эбер, самый озлобленный, непримиримый и яростный враг королевы, представил «правосудию» один документ, самый подлый и мерзкий за всю историю французской революции.

Что же произошло? 30 сентября Эбер неожиданно получил письмо от «воспитателя» нового короля Людовика XVII, в котором тот просил немедленно приехать в Тампль по очень важному делу. Там он услышал от Симона такую историю, что не решился взять ответственность на себя и попросил создать для расследования специальную комиссию от ратуши. Члены комиссии всех допросили и составили три протокола. Это было отвратительное, немыслимое обвинение королевы, которое оказалось решающим для начала судебного процесса. Больше оттягивать его нельзя.

Оказывается, Симон с женой заметили, что маленький дофин, шаловливый, избалованный и рано физически созревший ребёнок предаётся онанизму. Когда его застигли на «месте преступления», он сказал, что не в состоянии отказаться от скверной привычки. Негодный мальчишка утверждал, что к этому пороку его «приучила мать с тётей!» В ходе дальнейших допросов он сообщил, что якобы обе женщины, мать и тётка, в Тампле часто укладывали его в свою постель, а мать даже имела с ним «половую близость».

Кто мог поверить этим чудовищным наветам? Но французы поверили или их заставили поверить — настолько глубоко в их сознание проникла убеждённость в развращённости Марии-Антуанетты.

Королева — вавилонская блудница, развратная женщина, ещё в Трианоне занималась распутством и поддерживала любовную связь с несколькими мужчинами и женщинами, среди которых была и погибшая мадам Ламбаль и мадам Елизавета.

Ревнивые хранители революционной нравственности устроили очную ставку мальчика с сестрой короля Елизаветой. Тот говорил всё так, как было нужно «правосудию». «Маленькое чудовище!» — в ужасе воскликнула эта двадцатидевятилетняя женщина, чуть не лишаясь чувств. Но поздно. Все «показания» негодяя запротоколированы. Комиссары довольны. Доволен и Эбер. Он предлагает себя в качестве свидетеля по обвинению Марии-Антуанетты в постыдном кровосмешении.

Теперь всё должно пойти как по маслу.

12 октября начался допрос Марии Антуанетты. Она сидела на жёсткой скамейке напротив Фуке-Тенвиля и молодого председателя революционного трибунала Эрмана, который невиданным взлётом карьеры был обязан самому Робеспьеру, своему земляку, в Аррасе всего четыре месяца назад он был председателем трибунала по уголовным делам. Он душой и телом предан Фуке. Главный обвинитель вполне может на него рассчитывать.

В зале было холодно и темно, горели лишь две свечи на столе секретаря, составлявшего протокол. Королева на первый формальный вопрос Эрмана, как её зовут, ответила в прошедшем времени:

   — Меня звали Марией-Антуанеттой Австрийской-Лотарингской.

   — До революции вы поддерживали тесные политические связи с австрийским королём, а такие связи противоречили интересам Франции, которая осыпала вас милостями.

Королева отрицает это, понимая, что здесь она более всего уязвима. Она не раз писала своему конфиденту австрийскому посланнику в Париже Мерси, и эта переписка могла оказаться в руках «правосудия».

Эрман наносит ей новый удар:

   — Ради своих интриг и безумных развлечений вы в сговоре со своими продавшимися министрами безудержно транжирили финансовые средства Франции, добытые кровью и потом французского народа. Вы тратили громадные суммы на наряды и украшения. За знаменитое «бриллиантовое ожерелье» вы отдали почти полтора миллиона ливров, оболгали невинного кардинала де Рогана и отправили его в Бастилию, чтобы скрыть следы своего преступления. А он ведь князь Церкви! Вашей любимой Церкви.

Королева знает, что на этот счёт нет никаких доказательств, и упрямо всё отрицает.

   — Со времени провозглашения революции вы неустанно вели закулисные переговоры как с иностранными державами, так и внутри страны с целью ущемления свободы граждан. Вы научили Капета искусству вводить в заблуждение добрых французов, которые и не подозревали, до какой степени низости и коварства можно дойти.

   — Народ, бесспорно, был введён в заблуждение, — спокойно отвечает королева, — но только не моим супругом и мной.

   — Кем же?

   — Теми, кто в этом был заинтересован. Для чего это нам с мужем?

   — Вы не даёте прямого ответа на вопрос.

Королеву долго допрашивали по поводу бегства в Варенн в июне 1791 года. Она отвечала осторожно, стараясь покрыть друзей, которых обвинитель хотел привлечь к суду.

   — Вы открыли двери дворца, откуда все вышли и сели в карету. Таким образом вы направляли действия Луи Капета и подстрекали его к побегу.

   — Не думаю, что человека, открывшего двери, можно обвинять в том, что он тем самым заставляет кого-то действовать, — ответила она с улыбкой.

Хладнокровие и сдержанность главной обвиняемой начинали злить председателя трибунала. Он чувствовал, как его охватывает ярость.

   — Вы никогда не прекращали попыток погубить Францию и уничтожить свободу в этой стране. Вы любой ценой хотели управлять и взобраться на трон даже по трупам патриотов.

   — Поверьте, нам с мужем не было никакой нужды взбираться на трон, ибо мы на нём пребывали по праву. И мы с мужем не желали Франции ничего другого, кроме счастья и благополучия.

Прекрасная фраза, но она не понравилась Эрману. Он лихорадочно стал искать довод, который мог сломить королеву.

   — Если вы всегда пеклись только о счастье и благополучии Франции, то почему позволили своему брату аннулировать мирный договор с королём?

   — Но ведь Франция первой объявила войну Австрии.

Эрман решается на провокационный вопрос.

   — Как вы относитесь к вооружённым силам Франции?

   — Больше всего на свете я желаю Франции счастья, — уклончиво ответила королева.

   — Считаете ли вы, что для счастья народа нужны короли?

   — Отдельные личности не в состоянии решить такую сложную задачу.

   — Вы, несомненно, сожалеете о том, что ваш сын потерял французский трон. Ведь он мог бы на него взойти?

   — Я могу сожалеть только о том, что это не принесёт счастья Франции.

Итак, видимость законного следствия соблюдена, и теперь Фуке-Тенвиль мог приступить к составлению обвинительного заключения. А это — трудная работа. Ведь речь идёт не о какой-то там белошвейке.

Он корпел над обвинительным заключением целый день и к вечеру 13 октября передал его «защитнику» Лагарду. Тот, ознакомившись с ним, потребовал, чтобы ему принесли всё дело по обвинению своей подзащитной. Ему пришлось долго ждать. Наконец ему принесли горы папок и документов. Нет, физически невозможно быстро изучить столько материалов! Кто может разобраться во всём этом бумажном хаосе? Адвокат пришёл в ужас. «Как же ему составлять защитную речь? На непроверенных документах? Какое же это правосудие?» — думал молодой юрист.

Он попросил королеву обратиться к властям с ходатайством хотя бы о трёхдневной отсрочке.

   — К кому я должна обратиться?

   — К конвенту.

   — К тем, кто послал на эшафот моего супруга? — Нет... никогда!

   — Что вы! Разве можно из гордости жертвовать жизнью? Вы должны сохранить жизнь хотя бы ради детей.

Этот довод заставил непреклонную королеву сдаться. Она просит о трёхдневной отсрочке. Конвент не отвечает. Казнь королевы — дело давно решённое. Для чего все эти ненужные проволочки?

На следующее утро ровно в восемь часов начнётся процесс. Все заранее знают, чем он завершится.

В этот день, 13 октября 1793 года, в Брюсселе граф де Ферзен не находил себе места. «Что же делать? — записывает он в дневнике. — Смириться перед волей Господней? Она погибла — в этом нет никакого сомнения. Нужно быть к этому готовым и собрать все силы, чтобы пережить этот ужас. Нужно постараться стоически воспринять последнюю мучительную весть...»

Около восьми часов утра в камере Марии-Антуанетты со скрипом открылась тяжёлая дубовая, обитая железом дверь. Вошёл судебный исполнитель, лейтенант Бюсе, с ним несколько жандармов. Королева была уже готова. Готова с достоинством выступить перед судом, дать ему почувствовать, кто стоит перед обвинителями. Не простая женщина, а настоящая королева, королева из могущественного дома Габсбургов, королева, несмотря на все эти декреты-бумажки о низложении. И выглядеть она будет так, как и полагается королеве. Мария-Антуанетта надела поношенное длинное чёрное платье, шляпку с вуалью из тонкого батиста с чёрными траурными кружевами, сделала «вдовью» причёску. Семьдесят дней, проведённых в Консьержери, превратили её в старуху. А ведь ей всего только тридцать восемь! Покрасневшие, отвыкшие от дневного света глаза, бледные, неживые губы, пожелтевшее лицо. В тюрьме она постоянно страдала от сердечных приступов.

Когда Мария-Антуанетта вошла в большой зал, «без охраны и без окон», толпа начала возбуждённо перешёптываться.

— Как она изменилась! — воскликнул кто-то в толпе за балюстрадой. — Ей можно дать все шестьдесят.

Узница огляделась. Зал набит до отказа. Ещё бы! Какое редкое зрелище! Когда ещё парижане увидят королеву на скамье подсудимых?

Перед ней за столом сидят председатель трибунала Эрман, рядом с ним — прокурор Фуке-Тенвиль. За ними, за другим столом, поменьше, расположился «адвокат» Лагард.

Мария-Антуанетта стоя выслушала, как присяжные давали клятву.

   — Обвиняемая может сесть! Ваше имя, фамилия, возраст, место рождения, местожительства?

   — Меня зовут Марией-Антуанеттой Австрийской и Лотарингской, мне около тридцати восьми (её день рождения — через восемнадцать дней!), вдова короля Франции. Родилась в Вене. Я была арестована в Национальном собрании во время очередного заседания.

Первым поднялся прокурор, чтобы зачитать обвинительное заключение:

   — Вы обвиняетесь в следующем, гражданка. Прошу вас внимательно выслушать все предъявленные обвинения.

Все пункты обвинения ей давно известны. Она сидела, низко опустив голову, и с полным безразличием постукивала пальцами по подлокотникам кресла, словно играла на клавесине.

Затем начались выступления свидетелей — сегодня их оказалось сорок один. Королеве припомнили всё, что было, и то, чего не было, — обычные уловки революционного суда. События шестого октября в Версале, 10 августа в Тюильри. Некоторые обвинения в её адрес звучали не только оскорбительно, но были просто смехотворны. Так, служанка Мило сообщила, что слышала о том, что королева переслала своему брату Леопольду в Вену двести миллионов ливров (!) и что королева всегда носила с собой два (!) пистолета, чтобы отправить на тот свет герцога Орлеанского, «слугу народа». Но ей пока не предъявлено ни одного документа, ни одной бумаги с её подписью.

   — Куда вы девали те баснословные денежные средства, которые вам передавали контролёры финансов?

   — Мне никогда никто не передавал баснословных сумм, смею вас уверить; выделяемые мне деньги шли на плату людям, которые меня обслуживали, а также на содержание свиты.

   — Где вы брали деньги для расширения малого Трианона, для его меблировки, для проведения в нём пышных дорогостоящих празднеств?

   — Для этих расходов существовал определённый фонд.

   — Но насколько нам известно, этот фонд не был столь крупным, а дворец стоил колоссальных сумм.

   — Вполне возможно. Мне приходилось тратить на него гораздо больше, так как расходы постоянно росли. Потраченные мной средства можно уточнить и для этого следует вызвать компетентных людей из министерства двора...

   — Где вы познакомились с некоей мадам де Ламотт-Валуа?

   — Я её никогда не видела.

   — Не стала ли она безвинной жертвой в вашей ловкой афере с «бриллиантовым ожерельем» вместе с принцем де Роганом? Вы же не станете отрицать, что после этой поразительной по размаху авантюры вас в народе стали называть не иначе как «королевой бриллиантов». А из-за того, что вы бездумно проматывали громадные государственные средства, вы получили ещё одну кличку — «мадам Дефицит».

   — Я уже сказала, что незнакома с мадам Ламотт. А с принцем прекратила всякие отношения ещё десять лет назад.

   — Значит, вы продолжаете отпираться от участия в этом деле, хотя парижский парламент признал вас виновной.

   — Не в моих правилах отпираться, тем более на суде. Я сказала правду и впредь намерена всегда так поступать.

   — После вашего бракосочетания с гражданином Луи Капетом разве не вы пытались постоянно осуществить дорогой вашему сердцу проект о присоединении Лотарингии к Австрии?

   — Нет, ничего подобного я не делала.

   — Но вы ведь назывались королевой Австрийской и Лотарингской. Почему?

   — Потому что каждый вправе иметь в имени название своей страны.

   — Не вы ли готовили списки назначаемых министров и включали в них тех лиц, которые были вам близки и были готовы всегда вам услужить?

   — Нет, это прерогатива короля.

   — Кто достал вам карету, на которой вы собирались совершить побег с вашим мужем и детьми?

   — Один иностранец.

   — Откуда он родом?

   — Из Швеции.

   — Не идёт ли речь о графе де Ферзене, который проживал в Париже по улице Бак!

   — Да, о нём, — тихо прошептала обвиняемая. Эти люди явно не собирались щадить её чувства.

Но самое худшее ждало впереди.

К столу суда подошёл грязный писака и клеветник Эбер, её заклятый враг. Ему предстояло нанести решающий удар, выдвинуть неслыханное обвинение. Ему хорошо известно, как необходима в нужный момент грязная сенсация, и он её приготовил.

— По свидетельству наставника и воспитателя «маленького Капета» гражданина Симона, этот мальчик предаётся одному мерзкому пороку, в чём он был уличён. По свидетельствам этого ребёнка, данным в присутствии мэра Парижа и прокурора Коммуны, вдова Капет и её золовка Елизавета часто укладывали в свою постель маленького сына гражданина Капета, и мать вступала с ним в кровосмесительную связь. Можно предположить, — продолжал этот отъявленный негодяй, — что преступное поведение матери объясняется не желанием удовлетворить свою похоть, а политическими причинами. Она надеялась, что если маленький Капет когда-нибудь станет королём Франции, то она будет шантажировать его этой отвратительной связью и тем самым держать в своих руках!

Все люди в зале застыли, поражённые услышанным. Невероятность подобного обвинения была очевидна всем, и публика никак не могла прийти в себя. Уж не ослышались ли все они? Но это обвинение принимается судом вместе с присяжными. Секретарь суда Фабрициус всё старательно внёс в протокол.

Королева сидела ни жива ни мертва. Такого позора ей не приходилось испытывать никогда в жизни.

Все в зале молчали. Молчал и председатель трибунала. Но в силу служебных обязанностей он был вынужден добиться от обвиняемой либо подтверждения обвинения, либо его опровержения.

   — Вероятно, обвиняемая сильно взволнована и не может ответить гражданину Эберу, — вдруг неожиданно пришёл он ей на помощь.

Мария-Антуанетта гордо вскинула голову.

   — Если я промолчала, то лишь потому, что сама моя природа возмущена и отказывается реагировать на чудовищные обвинения, направленные против женщины и матери. Я взываю к чувствам всех матерей, находящихся в зале!

   — Мадам, оставайтесь такой, какой вы были всегда! — бросил кто-то из зала.

Пятнадцать долгих, утомительных часов продолжался поток обвинений в первый день, более двенадцати — во второй. Наконец председатель решил подвести черту и объявил допрос завершённым. По традиции он должен предоставить Марии-Антуанетте последнее слово.

   — Не желает ли обвиняемая сказать что-то в своё оправдание?

Она встала и с чувством собственного достоинства, ровным тоном начала:

   — Два дня я слушала обвинения свидетелей, которые упрекали меня во всех мыслимых и немыслимых преступлениях. Но ни один из них не мог представить хотя бы один документ. Всё обвинение строится на домыслах. Я всегда была верной и послушной супругой короля, подчинялась всем решениям Людовика XVI и выполняла все его просьбы. Больше мне нечего сказать!

Её защитник Лагард составил свою речь в весьма осторожных, обтекаемых выражениях: он отлично помнил, как защитник казнённого короля после процесса сам чуть не угодил на гильотину. Но тем не менее он долго распространялся по поводу «так называемых обвинений его подзащитной в связи с иностранными державами».

   — Никакого заговора недружеских держав не было! — осмелился заявить он.

Возмущённый его вольностью Фуке тут же объявил о перерыве. К столу позвали жандарма, и тот арестовал опрометчивого адвоката прямо в суде... на глазах у публики. Чтобы скрасить неприятные впечатления от этого инцидента, Фуке произнёс свою последнюю речь:

   — Я заканчиваю тем, с чего начал и что неоднократно повторял в ходе расследования здесь, перед вами. Народ Франции обвиняет Марию-Антуанетту, ибо все политические события за последние пять лет свидетельствуют не в её пользу.

Королеву вывели из зала.

Председатель поставил перед присяжными четыре вопроса, на которые им предстояло ответить после своего совещания.

   1. Доказано ли судом, что существуют тайные соглашения и договорённости с иностранными державами и врагами Республики для того, чтобы передать им денежные средства, обеспечить беспрепятственное проникновение на территорию Республики и поддержать их армии в борьбе с ней?

   2. Уличена ли Мария-Антуанетта, вдова Капета, в том, что принимала участие в таких закулисных переговорах и выступала за подобные тайные соглашения и договорённости?

   3. Доказано ли, что имел место заговор с целью развязывания в стране гражданской войны?

   4. Уличена ли Мария-Антуанетта, вдова Капета, в том, что она принимала участие в таком заговоре?

Присяжные удалились на совещание.

Три часа ночи. Публика, несмотря на холод в зале, не расходится. Все живо обсуждают судьбу королевы, гадают, каким будет решение присяжных.

Им предстояло ответить на четыре вопроса. Все вопросы по существу сводились только к одному — была ли бывшая королева связана с иностранными державами, подчинялась ли приказам своей матери императрице Австрийской Марии-Терезии и своего брата Леопольда, которые ей передавались через посредство венского посланника Мерси? Её обвиняли в государственной измене. Ни слова больше не было сказано о её супружеской неверности, о кровосмесительной связи с маленьким сыном, распутстве, мотовстве и расточительности. Всех волновало только одно — была ли она изменницей и предательницей национальных интересов?

Но, увы, никаких конкретных доказательств не было. Они появятся позже, но тогда суд ими не располагал. Присяжным так и не была предъявлена ни одна бумага, подтверждавшая государственную измену Марии-Антуанетты.

Присяжные ломали себе голову, как быть. Их неуверенность, по-видимому, передалась и залу:

   — Обвиняемую ни в чём нельзя уличить!

   — Она выпутается!

   — На все ответы она отвечала точно, вела себя, как ангел, и самое большое, что ей грозит, — это насильная депортация, — высказывались мнения в публике.

Такой оптимизм в какой-то мере был оправдан. Великий террор только начинался.

Мария-Антуанетта ожидала решения в соседней маленькой комнатке в присутствии лейтенанта Бюсе. Несчастная, конечно, знала, какое решение примут присяжные. Их поставили в ужасное положение: либо отдать палачам голову Марии-Антуанетты, либо лишиться своих голов. Революция не щадит тех, кто ей не служит. Но всё равно королева верила в благоприятный исход, верила, теряя надежду.

Четыре часа утра. Молча в зал возвращаются присяжные. Зал встречает их мёртвой тишиной. Судебный исполнитель вводит Марию-Антуанетту. Она садится на своё кресло в центре зала на возвышении.

К ней в довольно развязном тоне обращается председатель трибунала Эрман:

— Антуанетта, вот заключение присяжных.

Антуанетта! Как печально. Перед смертью её называют так, как называли в детства, в родной Вене.

Словно в забытьи она слышит ответы присяжных на все поставленные им вопросы — «да», «да», «да», «да»! «Всё, это конец», — проносится у неё в голове. Фуке-Тенвиль требует смертной казни. Его предложение принимается единогласно. Председатель спрашивает, согласна ли она с законами, перечисленными в обвинительном заключении, и не собирается ли обжаловать приговор?

Убитая горем, раздавленная королева в оцепенении выходит из зала суда.

Постепенно расходятся члены революционного трибунала, шестеро судей, свидетели, присяжные.

Их уход похож на шествие приговорённых к смерти. Но они ещё пока об этом не знают. Главный прокурор, председатель трибунала и все шестеро судей окончат свои дни на гильотине, на той самой, где будет казнена Мария-Антуанетта. Из свидетелей четырнадцать взойдут на эшафот, и там с ними «разберётся» кровавый палач революции Сансон. Ещё трое умрут насильственной смертью. Причём один из них, жирондист Валазье, услыхав свой смертный приговор в том же большом зале, заколется кинжалом, но его труп всё же будет доставлен к подножию эшафота. Это произойдёт уже через двенадцать дней после его дачи показаний против Марии-Антуанетты. Из двенадцати присяжных только троим удастся выжить. Пятеро тоже кончат жизнь на эшафоте, остальные будут высланы на каторгу.

Но в эту ночь с 15 на 16 октября они об этом не думали. С лёгким сердцем отправились они на банкет по поводу удачно завершившегося процесса, который устроил для них Фуке-Тенвиль. Все были уверены, что честно исполнили свой долг. А один из них, бывший гусар Треншар, с гордостью напишет такое письмо своему брату:

«Сообщаю тебе, брат, что я был одним из двенадцати присяжных, осудивших на смертную казнь этого свирепого зверя, сожравшего большую часть Республики, зверя, когда-то называвшегося королевой...»