Провинциальный город Аревало был ничем не примечателен — совершенно неподобающая резиденция для королевы. Стены алькасара, её главной крепости, сильно обветшали. Железные прутья решёток на окнах проржавели и расшатались. Сады вокруг замка не получали должного ухода, потому что королева потеряла интерес к цветам. Да и на её скромную и к тому же нерегулярно выплачиваемую пенсию невозможно было содержать подобающее число слуг.

Окружающая местность была приятной для глаз. Поля, простиравшиеся во всех направлениях, напоминали золотое море, омывающее подножие длинного ряда холмов, поднимавшихся на горизонте. Фиолетовые цветы шафрана — растения, без которого была немыслима кухня Кастилии, наполняли воздух чистым сладким ароматом.

Между отдалёнными холмами, окаймлявшими небольшую долину, земля которой интенсивно обрабатывалась, как и все плодородные угодья древней Кастилии, медленно несла свои воды река Адахо. Здесь её воды были спокойны, но всего в нескольких милях к северу или к югу она полностью меняла свой характер, превращаясь в яростный бушующий поток либо в болото: на испанской равнине не было ничего постоянного, и с уверенностью можно было предсказывать лишь неожиданности.

По мнению королевы, лучшее, что приносила с собой река, было изобилие дешёвой рыбы, поставляемой к её двору по средам и пятницам каждую неделю. Во время долгого поста, который королева соблюдала с большей строгостью, чем многие люди при нынешнем правлении, в течение сорока дней, включая и воскресенье, подавалась только рыба. Даже её духовник говорил, что это больше пристало монаху, чем вдовствующей королеве. Комендант замка, старый грубый солдат, краснолицый и непочтительный, считал реку неизбежным злом, так как от её капризов зависел уровень воды во рве. Обычно мало внимания обращалось на то, что в горных крепостях состояние рвов оставляло желать лучшего и люди, проживавшие там, часто страдали от неизвестных болезней; в крепостях же, расположенных на берегах рек, за рвами следили, и здоровье людей было значительно крепче.

Лицо коменданта дона Педро де Бобадиллы покрывали шрамы от давно заживших ран, на запястьях и коленях, там, где цепи мавров когда-то впивались в тело, всё ещё были видны следы. Он поздно женился и до такой степени баловал свою юную дочь, что королева была этим просто возмущена.

—    Очень плохо, что вы позволили ей ездить верхом на лошади вместо пони, — выговорила она ему однажды, — теперь инфанта тоже настаивает на лошади.

—    Разве сама Жанна д’Арк не ездила верхом на лошади?

—    Но до меня дошли слухи и о том, что ваша бесстыдница Беатрис плавала во рву прошлой ночью совершенно голая, как рыба. Это правда?

—    Ваше величество, было уже темно и очень жарко. Я выпорол её за это. Но она не была совершенно раздетой, клянусь вам.

—    Любое повторение подобной выходки приведёт к вашему мгновенному освобождению от службы. Не забывайте об этом, — произнесла королева.

—    Повторения не будет, — поклялся комендант и предложил ещё раз выпороть свою Беатрис за то, что она подаёт плохой пример инфанте. Но королевский гнев быстро проходил. Комендант всё равно не наказал бы дочь второй раз, и он совершенно не боялся потерять свою службу — кто другой до такой степени почитал бы овдовевшую спутницу умершего короля, что предложил бы ей свои услуги за такое скромное жалованье?

Королева быстро забыла об этом случае и вновь погрузилась в состояние задумчивой меланхолии, уже давно ставшее для неё привычным. Небольшой её свите казалось, что любое усилие утомляло её с каждым днём всё больше и что она всё чаще пребывает в прошлом: тогда она была королевой Кастилии и Леона, старый король был ещё жив, и отвратительное слово «вдовствующая» ещё не добавилось к её титулу.

Однако вдовствующая королева всё ещё оставалась значительной персоной из-за детей: если у теперешнего короля Генриха не будет наследников — а за двенадцать лет, сначала с одной женой, затем со второй, они пока не появились, — то её сын, дон Альфонсо, унаследует корону.

Стремление к безопасности заставило её отправиться в Аревало: за полями пшеницы и шафрана в долине Адахо, за гребнем фиолетовых холмов, на много миль во всех направлениях лежали огромные пространства пустынной каменистой местности. Здесь была безопасность изоляции, здесь она могла спокойно переживать своё вдовство и воспитывать детей в благопристойной обстановке вдали от неспокойного двора своего приёмного сына Генриха IV, или Генриха Бессильного, как говорили его недоброжелатели.

При дворе короля Генриха было много такого, что могло вызвать беспокойство матери юноши, который может стать королём, и девушки, которая может стать королевой. Когда, очень нерегулярно, из столицы приезжал посланец с деньгами на содержание королевы, она прятала дона Альфонсо, чтобы не заметили, как он слаб, и донью Изабеллу, чтобы не заметили, как она выросла и превратилась в почти взрослую девушку. Оба они не могли быть в безопасности при дворе в Вальядолиде.

Когда король Генрих вспоминал о существовании вдовствующей королевы, он иногда посылал ей и её детям подарки. Для неё это мог быть дешёвый черепаховый гребень, хотя она больше и не носила гребней в волосах. Для доньи Изабеллы чаще всего присылался сборник стихов о любви, который королева сразу же приказывала сжечь. Подарки для дона Альфонсо, как правило, представляли собой одежду, от которой отказался какой-нибудь франт-придворный, потому что уже шесть месяцев как она вышла из моды. Вдовствующая королева приказывала её тоже сжечь: длинные, ярко окрашенные плащи напоминали ей развевающиеся одежды мавров, чуждые, еретические. Альфонсо продолжал носить короткий изношенный плащ, чёрный, чисто испанский.

Однажды в порыве щедрости король прислал наследнику целый флакон духов, сопровождаемый маленькой запиской о том, что эти духи — последняя мода при дворе: жизнь в деревне Аревало не должна препятствовать принцу приобрести хорошие манеры, иметь которые, заявлял король, очень важно. Дон Альфонсо так никогда и не увидел странного подарка. Вдовствующая королева открыла флакон, с отвращением понюхала и узнала изделие мавров. Она выбросила флакон в ров. Он ударился о камень у основания крепостной стены и разбился на мелкие кусочки. В течение многих дней ветерок, который пролетал над зубчатыми стенами, доносил запах мускуса, жасмина и роз. Возможно ли, спрашивала себя с негодованием вдовствующая королева, что мужчины при дворе короля Генриха стали пользоваться духами?

Было немодно наносить визит вдовствующей королеве, даже чтобы оказать ей уважение в годовщину смерти короля. Но не все мужчины в Испании стали пользоваться духами, и многие из них с любовью вспоминали стареющую королеву. Один из таких мужчин, брат Томас, считал своим долгом посещать её регулярно, четыре раза в год. Монахи, жившие под его строгим руководством, очень радовались, когда он уезжал. Кроме того, они считали эти визиты проявлением благотворительности, так как никаких выгод от своего внимания к вдовствующей королеве он не получал. Монахи отмечали, что брат Томас, никогда не позволявший им использовать мулов для поездок, был так же суров и к самому себе: он шёл пешком все тридцать миль до Аревало в одиночку через дикую и опасную страну, даже не взяв с собой куска хлеба. Казалось, брату Томасу одинаково безразличны были жара, холод, голод, усталость и дикие звери, которые жили в пустынных районах между Сеговией и Аревало.

Его бы очень рассмешило, если бы ему кто-то сказал примерно следующее: «Брат Томас, вы святой человек, живущий в воображаемом мире, забывая о реальном и оставляя всё на волю Бога». На самом деле он обладал большим здравым смыслом. Он ходил пешком, потому что это было хорошим примером для других и потому что он был молод и силён. Он не брал с собой еды, потому что привык поститься — он не помнил вкуса мяса, которого не ел уже больше десяти лет, — и хроническое чувство голода было для него настолько привычно, что он его просто не замечал. Что же касается диких зверей: кабанов, медведей, кошек, — то он брал с собой крепкую палку. Звери, так же как и язычники, в сущности трусы, их можно ошеломить внезапным нападением; они страшны только в том случае, если люди теряют бдительность.

Брат Томас искренне и честно следовал своим правилам, будучи потомком древнего кастильского рода. Его предки боролись с маврами. В тридцать лет он был приором доминиканского монастыря Санта Круз в Сеговии. Он великолепно справлялся, считая свои обязанности доверием, оказанным ему Богом, и не жаждал дальнейшего восхождения по иерархической лестнице, несмотря на то что его дядя был кардиналом и легко мог способствовать продвижению. Но дядя находился в Риме; от брата Томаса могли потребовать покинуть Испанию, а ему это представлялось невозможным.

В начале пути он ощущал угрызения совести, полому что получал удовольствие от длительной бодрящей ходьбы. Путь проходил по извилистым лесным тропинкам, где его сандалии погружались в опавшие сосновые иглы; затем пролегал по безлесой возвышенности, покрытой беспорядочно разбросанными камнями и колючей порослью, и пересекал долину Эресмы, где находился мост, давно требовавший ремонта. К ночи брат Томас обычно достигал фиолетовых холмов, откуда становился виден алькасар Аревало, маленький и тёмный среди геометрических линий засеянных и вспаханных под пар крестьянских полей. Он укорял себя за чувствительность, которую вызывали в нём красоты Испании, хотя был не в силах не любить свою страну, и ничто в его обетах не требовало предпочитать уродливое прекрасному. Но ему всегда становилось благостно на душе, когда он говорил о любви к родине наследникам престола при посещениях вдовствующей королевы.

Он принадлежал к ордену, который уделял особое внимание образованию людей. Во всех странах Европы доминиканцы обучали молодёжь; даже в далёких России, Персии, Индии, Китае, Повсюду в этом огромном мире. С помощью своих разбросанных по всему свету миссий доминиканцы приобрели огромные практические познания в географии.

Для него было совершенно естественно учить, и дети с нетерпением ожидали его визитов, потому что он был более образован, чем их домашние учителя, и умел объяснять сложные вещи простым языком. Сам похожий на ребёнка, он рассматривал окружающий мир в контрастных черно-белых тонах: чёрный, как его мантия, белый, как его клобук. Он был высокого роста, подбородок выдавался вперёд, голос звучал грубо, и вообще юным принцу и принцессе личность его казалась просто необыкновенной.

Однажды, когда он с гордостью и энтузиазмом рассказывал о далёких миссиях ордена, Изабелла взволнованно спросила:

—    Разве миссионеры в своих дальних странствиях не подвергаются большой опасности, брат Томас?

—    Никакое расстояние не может быть слишком далёким, чтобы добраться до язычников.

—    Но разве они не могут упасть, достигнув края света?

Брат Томас помедлил мгновение. Купцу, задай тот подобный вопрос, он бы ответил, что ни один корабль ещё никогда не падал; философу — что тень Земли на Луне во время затмения круглая; студенту университета в Саламанке — что неплохо бы перечитать Аристотеля, молодой человек.

Но эти аргументы не подходили для мальчиков и девочек. Поэтому сначала он произнёс по-латыни с грубоватой уверенностью:

—    Mundi formam omnes fere consentiunt rotundam esse, — тут же переводя эти слова, так как помнил, что члены королевской семьи не знают латынь: — Широко допускается мысль о том, что форма Земли круглая. — Это были слова самого святого отца, папы Пия II. А затем прекратил обсуждение при помощи аргументов, убедительных для молодых: только немногие моряки боятся плыть на кораблях, которые несут нашу святую веру в дальние страны. Только испорченный или глупый человек может придерживаться мнения, что Земля плоская, как блин. Может вода задержаться на поверхности блина? Нет, она тут же скатится. И то же самое с нашей Землёй. Если бы она была плоской, вся вода морей и океанов давным-давно бы скатилась. Испания окружена морями, как и любая другая страна мира.

Брата Томаса на самом деле не интересовало, кругла ли Земля или нет, он был просто заинтересован в том, чтобы принц или принцесса, придя однажды к власти, не колебались бы в отправлении миссий для распространения христианской веры. Гораздо ближе его сердцу была Испания и её проблемы, особенно государство мавров Гранада, которое как пиявка раздулось на богатых, прекрасных равнинах Андалусии.

—    Никогда не забывайте, что Испания похожа на щит. Сама карта этой благословенной земли — отражение испанской судьбы, которая повелела ей стать щитом, защищающим не только нас, но и всю христианскую Европу от еретического зла мавров. Именно эту задачу всегда выполняла Испания, — говорил брат Томас, — в течение долгих тёмных веков, когда порой каталось, что крест может навсегда быть повергнут полумесяцем, когда орды неверных доходили до самых подножий Пиренейских гор. Но испанцы никогда не сдавались. Мужественные предки наши медленно вытесняли с гор Астурии завоевателей в тюрбанах всё дальше и дальше на юг.

В настоящее время нижняя часть щита всё ещё была занята государством мавров Гранадой, дерзким и богатым, с населением в три миллиона неверных.

Брату Томасу казалось, что нынешний испанский король напрасно принимает мавров как равных. Но монах не говорил об этом, потому что его долгом было обучать, а не сеять семена разногласий между королём и возможными наследниками. Его главной целью было единение. Дон Альфонсо слушал, его юное лицо выражало решимость. Таким же было выражение лица его сестры, инфанты.

—    Я помогу тебе, Альфонсо. Я выйду замуж за короля Португалии или Арагона. Тогда христиане станут в два раза сильнее.

—    Когда ты выйдешь замуж, моя маленькая сестрёнка, ты должна будешь сделать это по велению сердца. Я сам займусь Гранадой. Это дело для мужчины.

Брат Томас услышал эти слова, произнесённые шёпотом, но не сделал замечания молодым людям. Он поблагодарил Бога за их правильные мысли.

—    В следующий раз я остановлюсь на соседних королевствах — Португалии и Арагоне. — Он улыбнулся, гак как Изабелла уже обнаруживала признаки политической зрелости. Это верно, что три христианских народа должны быть вместе, чтобы Испания не осталась одинокой в борьбе с неверными.

Возвращаясь в Сеговию, он обычно мысленно готовил новую лекцию детям, надеясь, что его лекции хотя бы в малой степени послужат большей славе Испании и изгнанию мавров. Он не строил иллюзий, что история запомнит его, хотя и предполагал, что имя его дяди — кардинала может быть отмечено в одной или двух строчках. Он редко вспоминал своё собственное имя: Томас де Торквемада...

Когда в очередной раз брат Томас пришёл из Сеговии в Аревало, ворота маленькой крепости были плотно закрыты. Ему пришлось долго стучать и кричать, прежде чем в массивных воротах открылось маленькое решетчатое отверстие.

—     Уходи прочь, — проворчал страж.

—   Будьте добры, сообщите вдовствующей королеве, что пришёл брат Томас.

—     Она не принимает посетителей.

Страж бы захлопнул окошко прямо перед его носом, но брат Томас просунул свой посох между прутьями.

—   Я не узнал тебя, добрый воин, возможно, ты тоже меня не знаешь. Я — брат Томас де Торквемада, приор монастыря Санта Круз в Сеговии. Я, как обычно, пришёл засвидетельствовать уважение вдовствующей королеве и позаниматься с её детьми. Сообщи её величеству, что я здесь.

—    Вы обращаетесь со своим посохом, синьор приор, как воин с пикой. — Страж с подозрением смотрел на брата Томаса. — Если вы на самом деле приор, то где же ваши сопровождающие: человек, раздающий милостыню, эскорт, лошади?

—      Я прибыл один и пешком.

Стражник покачал головой, так до конца и не убеждённый, но всё же сказал:

—    Одну минуту, синьор приор, — и повернулся, бормоча себе под нос: — Они говорили мне, что в провинции деревенские манеры.

Решётка опустилась, и брат Томас услышат, как загремели засовы.

Вскоре появился дон Педро де Бобадилла, со странно осунувшимся лицом, шрамы на нём выделялись больше обычного. Он плечом отодвинул стражника в сторону и распахнул ворота.

—    Тысяча извинений, ваше преподобие. Здесь все новенькие, подозрительные, с придворными манерами, вы сами можете это видеть. У них приказ самого короля никого не пускать. Входите, входите — и благословите этот дом, как вы никогда прежде этого не делали. Он нуждается в благословении.

—      Дети заболели?

—    Они уехали, все уехали, все прежние стражники, моя жена, даже моя дочь, свет моих очей, моя маленькая Беатрис.

—      Куда?

—    В Вальядолид ко двору. Неделю назад прибыл эскорт и увёз их. — Дон Педро сплюнул. — Капитан сказал: «Вот прекрасная красная роза, чтобы составить компанию белой розе», — и ущипнул Беатрис за щёку, мою Беатрис, которой никогда прежде не касалась рука мужчины. Какой позор! Но я ничего не мог поделать. Затем они все ускакали, весь этот шумный сверкающий караван в длинных плащах. Там были даже знатные мавры в цветных тюрбанах.

—    Спокойно, дон Педро. — Брату Томасу показалось, что стражник подозрительно посматривает на коменданта; он мог быть шпионом, хотя чьим, брат Томас мог только догадываться. — Мы лучше поговорим наедине.

—      Мне безразлично, что теперь может случиться.

—      Вдовствующей королеве небезразлично.

—      Увы, бедная королева уже ни о чём не беспокоится.

—      Она умерла?

—      Хуже.

—      Что это значит, мой друг?

Всё разъяснилось в личных апартаментах коменданта, вдали от подозрительных глаз и подслушивающих ушей...

Неделю назад герольд подскакал к воротам и важно потребовал впустить его. Затем в присутствии коменданта, вдовствующей королевы, детей и гарнизона крепости он развернул свиток, исписанный фиолетовыми и красными чернилами, и прочитал:

—    «Я, король! Да будет вам известно, что милостью Божьей в прошлый вторник королева, дона Хуана, наша дорогая и возлюбленная супруга, разрешилась от бремени и на свет появилась девочка, Хуана, инфанта Испании и наследница нашей короны, короны Кастилии и Леона и всех городов, поместий, титулов и почестей, прилагаемых к этому. Всё это признано кортесами и подтверждено герцогами, князьями, маркизами, лордами и другими знатными персонами семнадцати городов, составляющими вышеназванные кортесы этих наших территорий. И этим мы ставим вас в известность, чтобы вы вместе с нами могли возблагодарить Бога и соединиться с нами в радости и засвидетельствовать почтение и преданность вышеназванной принцессе Хуане, нашей дочери и наследнице. Я, король».

Сразу же вслед за герольдом прибыл эскорт, так как Генрих IV Бессильный, наконец-то опровергнув насмешливый титул, под которым его так долго знали, не терял времени. Дон Альфонсо, переставший быть наследником, и его сестра Изабелла должны публично появиться в Вальядолиде и засвидетельствовать преданность новой инфанте, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, что дети вдовствующей королевы теперь исключены из списка наследников. Далее, согласно воле короля, как заявил капитан эскорта, они должны постоянно жить при дворе. «Там, — сказал король, — их образование будет более полным».

—    В этом нет никакого сомнения, — печально сказал брат Томас, — и их благополучие будет обеспечено самим королём, которому «все лояльные подданные должны отдавать честь как Генриху Либеральному» согласно словам капитана.

—    Либеральный во всех смыслах, — пробурчат Бобадилла, — вы знаете, преподобный приор, что болтают в отношении принцессы Хуаны, которую он так опрометчиво называет своей дочерью?

—    Я не допускаю никаких слухов в своём монастыре, дон Педро.

—    Поговаривают, — объяснил комендант, понижая голос и оглядываясь, — что принцесса Хуана на самом деле вовсе не дочь короля. У королевы есть любовник, тот самый красавчик капитан, который возглавлял эскорт, дон Белтран де да Гуэва, и который ущипнул Беатрис за щёку. Уже есть люди при дворе, которые называют новую наследницу ла Белтранеха, дочь дона Белтрана, хотя, конечно, они не осмеливаются произносить это громко.

—      Но вы же об этом услышали?

—      От одного из мавров.

—      Мать должна знать отца своего ребёнка, — сказал брат Томас. — Что же отвечает королева на эти сплетни?

—      О, королева... Что она может сказать? Она, комкано, утверждает, что отец девочки король Генрих с помощью одною безнравственного поступка, без сомнения приятного для обоих его участников, она заставила умолкнуть все сплетни о короле и значительно укрепила свою власть, так как каждая королева становится сильнее, когда у неё появляется наследник или наследница. Стало быть, у королевы есть резоны говорить, нет, кричать о том, что отец новорождённой принцессы король.

—      А король?

—      Вполне доволен.

—      Не испытывает ревности к дону Белтрану?

—    Напротив. Он делает всё возможное, чтобы оказать ему почести. Сразу же после того как королева родила, он, к вашему сведению, наградил дона Белтрана новым титулом — графа Ледесма. Так было провозглашено. — Комендант ухмыльнулся.

Но брат Томас и бровью не повёл. Он думал:

«Бедная Испания! Эта святая земля когда-то гордилась тем, что была колыбелью христианских добродетелей! Родина рыцарских орденов Компостелла, Калатрава, Алькантара, воинственные кабальеро — члены этих орденов считали наивысшей честью погибнуть в борьбе с маврами и получить ореол мученика в раю! Короли прозывались «отважными», «мудрыми», «добрыми», а один — даже «святым»! Бедная Испания! Как она могла пасть так низко, что её короля заклеймили подобным образом — назвали Бессильным! И не только сплетни подтверждали этот эпитет, он не мог бы вступить в брак со своей нынешней легкомысленной женой, если бы церковь не расторгла первый брак по причине его импотенции. Никто тогда не сомневался в том, чья это вина. Испания начала переживать трудные времена, когда испанский король стал общаться с врагами и пригласил язычников-мавров к своему двору для придания ему элегантности».

—    В кавалькаде были и молодые женщины, ваше преподобие, все весёлые и смеющиеся, дерзкие и красивые, верхом на маленьких белых мулах, малиновые попоны которых были украшены золотом. На них были низко вырезанные платья без рукавов, демонстрировавшие обнажённые руки; некоторые стягивали грудь кожаными ремешками от арбалетов, так что шёлк облегал их как кожа; другие брали взаймы у мавров тюрбаны и с гордостью демонстрировали их; некоторые без всякого стыда оставались с непокрытой головой; у одной была шпага, другая заткнула кинжал за плотно облегающий пояс; все красили губы и ресницы, и — вы не поверите, — когда задувал ветер и приподнимал их юбки, совсем короткие, я видел их голые бедра, тоже раскрашенные. Украшения используются на всём теле! И что будет с моим ребёнком?

—    Что будет с Испанией, где при дворе творятся такие безобразия?

Комендант промолчал.

—    А как вдовствующая королева, у которой так безжалостно отняли детей?

—    Я боюсь, что она сошла с ума, — отвечал комендант. — Она всегда была склонна к меланхолии, и в её голове что-то произошло, когда на неё свалилась эта новая напасть. Она всё время сидит в тёмном углу комнаты, глядя прямо перед собой, и не разговаривает ни с кем.

—       Позвольте мне повидать её, дон Педро.

—    Это бесполезно, брат Томас. Дон Белтран видел её и долго с ней говорил. Но после этого он сказал мне: «Бесполезно просить королеву принести присягу на верность, она не понимает, что делает». Поэтому-то они и оставили её здесь.

—       Всё-таки я должен повидать её.

Вдовствующая королева не узнала брата Томаса. Она сидела в тени, в своём кресле, раскачиваясь взад и вперёд бесконечным движением, руки её расслабленно покоились на коленях.

«Лучше бы она ломала их или плакала», — подумал брат Томас, покачал головой и безнадёжно вздохнул. Она с ним не поздоровалась и не попрощалась, когда он уходил.

Но искра её когда-то могучего ума всё ещё тлела в ней, как последний уголёк, перед тем как огонь умирает в камине и навсегда наступает темнота. Один раз её беспомощные руки задрожали, и она пробормотала: «Бессильный, бессильный, как маврский евнух. — И ещё раз: — Будут фракции, будут фракции, будут фракции».

Размышляя над её последними загадочными словами, брат Томас чувствовал, как забилось его сердце — от возможности появления фракции в Испании, одна из которых будет поддерживать ла Белтранеху, а другая — дона Альфонсо. Он лихорадочно молился, чтобы такие группировки не появились, потому что это могло означать начало гражданской войны, а гражданская война способствовала бы продолжению существования государства Гранада на самом кончике испанского щита.

Но он хорошо знал своих сограждан испанцев. Фракции появятся. «Позвольте им быть достаточно сильными, — молился он, — чтобы можно было защитить дона Альфонсо и донью Изабеллу». Он подумал о фокусниках на ярмарках в Сеговии во время сбора урожая: они двигались по туго натянутым канатам над головами затаивших дыхание жителей городка, держа за середину тяжёлые шесты: казалось, это делало их передвижение более трудным, хотя на самом деле облегчало его...

Когда две противоположные силы одинаковы, то иногда можно пройти по рискованному пути и не упасть. Пути Господни неисповедимы!..

Дон Белтран де ла Гуэва сидел расслабившись, закинув одну ногу на мягкую ручку самого удобного кресла королевы. Его лицо было обожжено ветром и всё ещё горело от холода. Он устал, ослабил свой пояс, на котором висела шпага, и едва сдерживал зевоту.

Отвернувшись от зеркала, королева улыбнулась ему через плечо:

—    Такое странное для кабальеро появление в комнате дамы, дон Белтран. Вы устали?

—      Немного.

—      Стакан вина?

—      Не надо никого сейчас звать.

—      А никого звать не понадобится...

Она положила на место маленькую коробочку румян, вырезанную из ярко-зелёного малахита, и маленькую изящную кисточку, которую только что собиралась поднести к губам, поднялась и подошла к одному из окон. Между занавесками и оконными переплётами стояли два кубка и пузатая тяжёлая бутылка тёмно-зелёного стекла.

—    Я не могу понять по вашему рассеянному взгляду, — лукаво произнесла королева, разливая ликёр маленькой белой рукой, — что вы желаете больше — королеву или этого крепкого напитка. — Когда бокалы были наполнены, запах персиков, созревших под летним солнцем много лет назад, заполнил тёплый, напоенный духами воздух комнаты.

Дон Белтран постарался найти подобающий ответ, соответствующий придворным нравам времени:

—    И горячительного воздействия вина, и обжигающего пламени женщины...

Королева лукаво рассмеялась. Её смех был необычайно глубоким и музыкальным.

—    Не продолжай, Белтран. Маркиз Виллена говорит комплименты значительно лучше. Теперь у тебя будет всё...

Она поднесла кубок к его губам и, когда он отпил, сделала глоток с той же стороны. Затем наклонилась и поцеловала его — пышные кружева платья упали ему на лицо.

—    Мне нравится твой рот, когда он влажен от вина, — произнёс Белтран, крепко обнимая её.

Королева не ответила, глаза её были закрыты, длинные чёрные ресницы касались щёк, прижимавшихся к его телу.

—   Такая маленькая и такая великая женщина, — прошептал Белтран, зарываясь лицом в её волосы.

—      Я буду великой ради тебя — и ради инфанты.

—      У тебя самые красивые глаза в мире!

—    Красивее, чем у доньи Беатрис де Бобадиллы? — Голос поддразнивал, но в нём была и тревожная нотка. Она знала о том, как он ущипнул щёчку Беатрис, когда впервые увидел её.

—      Это ещё ребёнок!..

—    Да, у неё такой неуклюжий возраст. Хотя в будущем, уверяю тебя, она может оказаться очень красивой, несмотря на своё низкое происхождение.

Он погладил её щёку своей большой сильной рукой.

—      Самая нежная кожа во всей Испании.

—      Нежнее, чем у принцессы Изабеллы? Все говорят, что она самая красивая девушка, когда-либо появлявшаяся при дворе. Разве тебя не привлекают зелёные глаза и золотые волосы, дон Белтран? Ты совершенно не следуешь моде. Даже король...

Дон Белтран засмеялся:

—      Король тоже?

—    У Генриха проницательный взгляд, — сказала королева. — Никто так не любит красоту, как он, и ты должен признать, что её внешность очень ярка.

—      Но внешность моей королевы ярче!

Они вместе допили вино из кубка, затем губы снова слились в продолжительном поцелуе.

—    Тем не менее я буду продолжать Мучиться ревностью, — призналась она.

Послышалось осторожное царапанье в дверь комнаты. Королева поднялась и села перед зеркалом, доходящим до самого пола. Дон Белтран вытер губы тыльной стороной ладони. Королева взяла в руки кисточку для румян.

—      Вы можете войти, — произнесла она.

Только один человек мог осмелиться побеспокоить королеву Испании, когда она находилась в обществе дона Белтрана. Только для этого человека обе половины дворцовых дверей широко распахивались. Другие, менее значимые персоны в соответствии с испанским этикетом, самым чопорным в мире, должны были ограничиваться одной половиной раскрытых дверей.

Юный паж возвестил:

—      Его величество король!

Генрих Либеральный задержался на пороге.

—      Добрый вечер, Хуана, я могу войти?

Она не могла ему отказать. Более того, в эти дни она прилагала все усилия, чтобы представить их счастливой супружеской парой ради блага инфанты. Нельзя выказывать раздражение в присутствии пажей, когда отец дочери приходит в опочивальню к своей жене.

Королева пожала белыми обнажёнными плечами и утвердительно кивнула отражению короля в зеркале.

—    Не вставай, Белтран, не вставай, — сказал король, фамильярно похлопав его по спине. — Ты оказал мне сегодня большую услугу. Ты всегда рад оказать мне услуги, Боже храни тебя.

Дон Белтран снова расслабился в кресле. Король подошёл к королеве, которая умело накладывала помаду на свои пухлые красные губы. Мягкие шаги короля напоминали кошачью походку; на нём были зелёные бархатные туфли, украшенные сверкавшими драгоценностями.

—    Ты дал мне очень мало времени, Генрих. Я ещё не вполне готова, — сказала королева, надувшись, — и дон Белтран ужасно устал.

—    Это очень важно, иначе я бы не побеспокоил тебя, моя дорогая. Я знаю, что он устал. Проскакать весь этот путь по такому холоду! Бедный юноша! Но я не мог довериться никому другому! Нет никого более проницательного, обладающего большей интуицией, чем наш дорогой граф де Ледесма.

—    О, Генрих, ради всего святого! Я очень высоко ценю дона Белтрана...

—    Без сомнения, он сказал тебе, почему я послал именно его.

Ему никто не ответил. Казалось, короля Генриха не трогал тот очевидный факт, что перед его приходом они, должно быть, говорили о чём-то сугубо личном.

—    Разве нет? Я не понимаю, почему он так поступил. Но я узнаю это позже. А сейчас, — он указал ей на пушистую кипу шелков и бархата, кружев и шитья в руках у пажа, — ты должна помочь мне выбрать подходящие платья для Изабеллы.

—    Боже праведный, почему? Одежда этого ребёнка вполне приемлема: скромная, тёплая, спокойная, подходящая для её возраста.

—    Её одежда старомодна, так же как и одежда её подруги Беатрис. Я хочу сказать, что их платья не выглядят подходящими для двора. Ты так не думаешь, Белтран? Отвечай честно. Разве это правильно, что моя сестра и её главная придворная леди одеваются, как две крестьянки из Аревало? Такая одежда делает их безобразными. Могут подумать, что королевская семья состоит из грубых, неотёсанных людей. Даже пажи смеются над их платьями.

—      Кто же из них? — насмешливо спросила королева.

Одним из пажей был Франсиско де Вальдес, юноша, который только что возвестил о прибытии короля. Но по известным только ему самому причинам король предпочёл не называть имена.

—    Ну, я просто чувствую, что смеются. Кроме того, все наши пажи из благородных семей, они хорошо воспитаны, у них прекрасные манеры. Такие чувствительные молодые люди определённо должны смеяться над старомодными платьями, ведь все остальные при дворе одеты совсем иначе. Обе девушки могли бы выглядеть очень красиво, особенно Изабелла. Только взгляни на эти платья! Я выбрал для неё зелёное платье, вот это, украшенное жемчугом. Беатрис, конечно, должна носить что-нибудь красное с белой отделкой по вороту и, скажем, с серебряными серьгами — ей подойдут более яркие украшения, чем Изабелле, потому что её черты гораздо ярче. — Он стал перебирать платья до тех пор, пока его пальцы, украшенные тяжёлыми перстнями, не остановились на одном. — Вот, — радостно воскликнул он. — Это платье будет самым модным следующей весной. Вы не согласны, Хуана? Дон Белтран?

Осторожно король отложил в сторону другие платья, не смяв их, затем поднял отобранное перед собой на вытянутых руках, чтобы продемонстрировать, насколько оно подойдёт принцессе. Дон Белтран с трудом сдерживал усмешку, королева бросила в его сторону предупреждающий взгляд. Никто не имел права смеяться над королём, который, по крайней мере формально, был абсолютным монархом и считался отцом инфанты.

—    Она должна встретиться с опасными противником, моя дорогая. Все мы должны произвести на короля Франции хорошее впечатление. И в этом моя маленькая сестричка тоже нам поможет. Ты не согласна? Да? Нет? — Он приветливо улыбнулся поверх кружевного жабо.

Королеве Хуане не было известно об этих планах встречи с грозным королём-пауком Луи Французским, но она была заинтересована во всём, касающемся международных связей Испании и будущего инфанты, её дочери, чью детскую ручку поцеловали в знак преданности все гранды королевства, включая принцессу Изабеллу и принца Альфонсо. Несмотря на глухое ворчание и высоко приподнятые брови, никто ещё не осмеливался открыто подвергнуть сомнению законность происхождения ребёнка. Сплетни могли оказать самое отвратительное воздействие на невинные умы двух детей вдовствующей королевы, донью Изабеллу и дона Альфонсо, чьи права на престолонаследие узурпированы неожиданным рождением девочки.

Глядя на низкий вырез платья, которое демонстрировал король, королева с неодобрением поджала губы. Определённо, донье Изабелле не будет позволено появиться в свете в подобном платье! Головы всех присутствующих будут поворачиваться ей вслед, и сердца половины мужчин при дворе, включая дона Белтрана, устремятся к ней.

—    Я считаю, что это совершенно исключено для девушки её возраста, — твёрдо заявила королева.

—    О, я не согласен, совсем не согласен, — взволнованно запротестовал король. — Я хорошо разбираюсь в этих вопросах. Изабелла давно уже вышла из детского возраста. Она миновала возраст детской пухлости и подростковой неуклюжести, что одинаково плохо, скажу я вам. Она великолепно сложена, но кто может это заметить под той ужасной одеждой, которую вдовствующая королева заставляла её носить в Аревало? Разве это не лучшее доказательство того, что моя бедная мачеха сошла с ума? Когда состоится встреча с королём Франции — а это будет важное государственное событие, моя дорогая, — Изабелла должна выглядеть сияющей принцессой, с царственной осанкой, грудь которой так и взывает к тому, чтобы у её обладательницы поскорее появился повелитель. Что ты думаешь, Белтран, старина?

Королева остановила сверкающий взгляд чёрных глаз на доне Белтране, который прочитал в них: «Если только ты осмелишься согласиться!..»

—    Ваше величество, — произнёс кабальеро, чувствуя неловкость. — Я полагаю, что не могу рассматривать принцессу Изабеллу в таком свете. Для меня она остаётся просто милым ребёнком, маленькой сестрёнкой вашего величества.

—    Я ожидал от тебя, именно от тебя, большей откровенности, Белтран. Может быть, ты и прав. Но думаю, что всё-таки я прав. Маркиз Виллена убедил меня, что нам необходимо произвести благоприятное впечатление на короля Франции, или он никогда не поддержит нас.

Король сделал ударение на имени Виллена, переводя взгляд с королевы на дона Белтрана, давая им возможность полностью осознать значение этих слов, напомнить, что старый фаворит Виллена ещё не вполне утратил своё влияние, уступив место новому, дону Белтрану.

Медленно прохаживаясь по комнате, король начал разъяснять сущность проблемы повстанцев в Арагоне. Соседнее королевство Арагон захватило средиземноморское побережье испанского полуострова, так же как королевство Португалия — атлантическое побережье. Между ними лежала Кастилия, изолированная, иссушенная, гористая территория, такая же суровая по природным условиям, как и по характеру её жителей, полностью отличавшемуся от характера жителей приморских королевств, расположенных по сторонам испанского щита. Королевства, которые располагались по берегам морей, всегда были более покладистыми и более терпимыми в отношении других, более открытыми к проникновению заморских идей из-за своей торговли с иностранными государствами. К востоку от Аргона, отделённая от него Средиземным морем, лежала Италия, в которой бурлила интеллектуальная жизнь, этот период её истории назван Ренессансом. К западу от Португалии лежал Атлантический океан; а к югу вырисовывался страшный чёрный континент — Африка, родина мавров. Её берега в прошлом исследовало большое количество португальских кораблей, которые возвращались на родину с богатой добычей, состоявшей из золота, слоновой кости и рабов — негров. Это было новым, совсем не христианским, но чрезвычайно выгодным источником обогащения.

В словах короля и дон Белтран, и королева узнали мысли маркиза Виллены. Самого Генриха никогда не волновали государственные проблемы. Любовники чувствовали себя неуверенно. Виллена был их врагом, но всё ещё мог оказывать влияние на короля. Они обменялись понимающими взглядами: чего бы ни пытался достичь Виллена, это должно быть пресечено. Прежде чем король закончил свою речь, Изабелла была обречена носить те же мрачные одеяния, что и в Аревало.

Король продолжал:

—    Беспокойные арагонцы в течение многих месяцев находились в состоянии периодических волнений. Их главари попросили помощи у Кастилии в борьбе со своим королём. Я предоставил им тайком некоторую помощь, чтобы восстание не захлебнулось, поставив тем самым в неудобное положение моего кузена Хуана и его сына, который сражается с мужеством, поразительным для такого молодого человека.

—      Как его зовут? — спросила королева.

—      Сына? Его имя Фердинанд.

—      Сколько ему лет?

—      Он ровесник Изабеллы.

—    Но вы же говорите, что Изабелла уже женщина, полностью расцветшая, зрелая. А теперь вы утверждаете, что она ещё очень молода. Вы сами себе противоречите.

—    Мужчины и женщины взрослеют в разное время, моя дорогая. Изабелла уже женщина, а дон Фердинанд Арагонский всё ещё мальчик.

Королева пропустила это замечание мимо ушей.

—    Очень важно, чтобы Луи Французский увидел и полюбил Изабеллу, — сказал король, думая уже о другом.

—    Если вы планируете обольщение, — заметил дон Белтран, — то я сомневаюсь, что Изабелла или любая другая женщина могли бы обольстить его, даже будучи совершенно обнажёнными. Он не тот человек!

—    Белтран! — резко произнесла королева. Ей не понравилось, что дон Белтран мог представлять себе обнажённую Изабеллу.

—    Мой друг, — сказал король, покрываясь румянцем, как девушка. — Мы говорили о моей сестре.

—    Я никого не хотел обидеть, ваше величество, — спохватился Белтран.

—    Конечно, нет, Белтран. Это всё ваш язык, несдержанность — одна из самых удивительных черт вашего характера. Не так ли, Хуана? Но конечно, я прощаю вас, дорогой мальчик. Разумеется, вы не имели в виду ничего дурного...

Действия Кастилии, поддерживавшие повстанцев, борющихся с законным правительством Арагона, вызвали такое возмущение короля Хуана, что он обратился к Франции за помощью: пожаловался на агрессию Генриха Кастильского и пригласил Луи выступить арбитром в этом споре. Луи согласился, и Генрих стоял перед выбором: или смириться с этим или испытать мощь армий короля Франции. Теперь вопрос заключался в том, как сделать встречу в Фуэнтарабии, где состоится обсуждение конфликта, красивой и приятной, и поэтому маркиз Виллена решил, что в свите короля Кастилии не должно быть ни одной женщины в мрачном одеянии.

—    Почему бы просто не оставить Изабеллу здесь? предложила королева.

Похоже, король был готов к этому вопросу. Должно быть, Виллена тщательно его подготовил.

—    У французского короля чрезвычайно подозрительный ум, и он обязательно поинтересуется, почему я исключил из свиты члена своей семьи, который занимает третье место в порядке наследования короны: вполне возможно, он подумает, что я её отравил.

«Бывают времена, — мрачно подумала королева, — когда яд может быть полезным орудием дипломатии».

—    Кто посмеет тронуть ребёнка, Генрих? Кто осмелится повредить дону Альфонсо, занимающему второе место при наследовании?

Дон Белтран решил, что пора вмешаться:

—    Виллена совершенно неправильно оценивает характер короля Франции, если внушает вашему величеству, что демонстрация могущества Кастилии повлияет на принятие решений в нашу пользу. Виллена обманывает ваше величество, потому что верит в необходимость демонстрации богатства, но Луи Французский на это только насмешливо улыбнётся. «Если у Кастилии есть лишние деньги, которыми она разбрасывается, то я поддержу Арагон, чтобы Кастилия не стала слишком сильной», — решит он. Он верит в принцип «разделяй и властвуй», старается уравновесить силы своих соседей и при случае натравить их друг на друга, чтобы ему самому всегда принадлежал решающий голос.

Королева согласилась:

—    О чём он подумает, когда увидит Изабеллу, увешанную драгоценностями и дорогими кружевами? Не говоря уже о неуместности такой роскоши, он не одобрит её и потому, что, по слухам, сам очень бережлив.

—    Да, ваше величество, я видел короля Франции, — опять вмешался дон Белтран. (Белтрану было всё равно, какое платье наденет Изабелла, но если Виллена настаивал на зелёном, то надо было возражать.) — Его христианнейшее величество одевается, как и его крестьяне: простая одежда, вся в заплатах.

—    Изабелла ни в коем случае не должна затмить королеву Франции, — добавила королева с твёрдостью. — Ни одна женщина этого не простит.

—    Правильно, пожалуй, правильно, — сказал Генрих: его уверенность была сильно поколеблена. — Мне очень трудно принять решение, когда мои дорогие друзья, Ледесма и Виллена, дают такие противоположные советы. Как был одет королевский герольд в Алмазане, дон Белтран?

—     Как нищий, ваше величество.

Белтран лгал. Герольд, который привёз ему предложение французского короля об арбитраже, документ, с которым Белтран так спешил к своему королю, был в камзоле с серебряными лилиями на голубом фоне, достаточно изношенном и с пятнами грязи, полученными во время путешествия, но посланец короля никоим образом не был похож на нищего. Однако в борьбе за благосклонность короля Генриха было необходимо противоречить советам маркиза Виллены. Поэтому следовало преувеличить бедность одежды французского герольда.

Король вздохнул и снова взял в руки платье, поглаживая его.

—    Я ничего не могу решить, — произнёс он. — Проблема приятной внешности так важна, а теперь я не знаю, что правильно: либо это красивое платье, либо те — мешки из-под муки из Аревало. Что мне делать?

Он, конечно, вновь обратится к Виллене, королева об этом знала, и за Вилленой останется последнее слово. Надо пойти на компромисс.

—   Одна из молоденьких девушек свиты принцессы может надеть это платье, Генрих; но поверьте мне, оно не подходит Изабелле.

Лицо короля медленно просветлело.

—    Дорогая, это грандиозная мысль! Беатрис де Бобадилла наденет это платье, а, Белтран?

—   Превосходно, ваше величество, — ответил дон Белтран.

—    Ты не должен быть таким восторженным! — прошептала королева.

Шёпот был безрассудно громким, король услышал.

—    Не смейте ссориться! Я не могу рисковать. Вы забыли о нашей дочери, Хуана? Вы хотите, чтобы в Испании появились фракции? — обеспокоенно закричал он.

Он повернулся на украшенных драгоценностями каблуках и пошёл в сторону дверей своей быстрой кошачьей походкой: одна ступня перед другой, начиная шаг с мыска, как танцор на туго натянутой верёвке.

За несколько шагов до двери он дважды хлопнул в ладоши. Двойные створки дверей вновь распахнулись, паж отступил в сторону и низко склонился в горизонтальном кастильском поклоне.

Они слышали, как король произнёс, когда двери закрылись:

— Приходи и спой для меня, Франсиско. Я устал от великих дел. Моя лютня в кабинете.

Дон Белтран скорчил гримасу, как если бы в комнате появился скверный запах.

В ответ королева Хуана только презрительно пожала своими великолепными плечами.

Король Франции Луи был в Беатрице на Кот-д’Аржан, получившем своё название из-за серебристой дымки на гребнях длинных ленивых волн Бискайского залива, омывающих пляжи маленького рыбачьего городка. Король Кастилии Генрих находился в Сан-Себастьяне, в таком же городке на границе, отмеченной рекой Бидассоа. Король Арагона Хуан ждал в верховьях реки в Наварре, королевстве только по названию, а по территории меньше, чем многие из графств; по существу, это было крошечное буферное государство, окружённое тремя нациями, его безопасность заключалась в рискованной неприкосновенности (что-то похожее на положение дона Альфонсо и доньи Изабеллы) из-за противоречий граничащих с ним соперничающих держав. Три короля отправились так далеко, ибо надеялись, что встреча разрешит спор между Арагоном и Кастилией. Они заехали далеко, но дальше двигаться не собирались.

Король Луи потребовал, чтобы два монарха Испании пересекли реку и въехали на территорию Франции, так как они были сторонами в этом споре, а он — арбитром. Но ни король Кастилии, ни король Арагона на это не согласились. Король Хуан заявил, что он проехал уже двадцать лье и больше не сделает ни шагу. Король Генрих по подсказке маркиза Виллены ответил, что достоинство его страны не позволяет ему вести переговоры вне её территории.

В то время как три монарха пререкались по поводу протокола, внезапно наступила мягкая ранняя весна Кантабрийской Ривьеры и совершенно преобразила окружающую местность. Праздник буйной зелени, открывшийся взору, представлял удивительную картину для человека, выросшего в суровых гористых районах старой Кастилии. Изабелла и её брат совершали длительные прогулки верхом через одевшиеся в листву леса и изумрудные поля этой восхитительной страны. Иногда охотились, иногда просто наслаждались видом бесконечных холмистых пастбищ, которые, казалось, могли прокормить столько коров и овец, что хватило бы всему миру. Иногда они бросали поводья и вежливо выслушивали приветствия, произносимые крестьянами или рыбаками в красных плащах и странных беретах квадратной формы; причём их язык — наречие басков — был совершенно непонятен брату и сестре. Дон Альфонсо кивал и произносил ответную речь, серьёзную и непонятную, на языке Кастилии, а принцесса отвечала на дружелюбие лишь обворожительной улыбкой: это по крайней мере было понятно, и все охотно улыбались ей в ответ.

—    Такая женщина, как ты, — как-то раз сказал дон Альфонсо с учтивостью, не соответствующей его возрасту, — могла бы заняться алхимией, чтобы смягчить гордость трёх королей и найти выход из этого тупика.

—    Алхимия — это грех, как я думаю, — произнесла Изабелла. — По крайней мере брат Томас обычно так говорил. Он говорил, что золото есть золото, свинец есть свинец, мавры есть мавры, а евреи есть евреи, и ничто никогда не может превратиться во что-то другое, это неестественно, потому что Бог именно таким создал наш мир.

—     Я ему не верю.

—    Я, наверное, тоже, по крайней мере в том, что касается евреев и мавров. Потому что он также говорил, что если они принимают крещение, то становятся такими же, как все.

—    Вероятно, он имел в виду только алхимию, то есть когда пытаются что-то превращать в золото.

—     Да, это действительно грех.

—    Но так или иначе, я-то говорил об алхимии женской красоты.

—   Пожалуйста, Альфонсо, не говори так же, как Белтран и Виллена.

—    Я клянусь, что говорю правду, Изабелла! — Альфонсо испугался, что обидел её, но она рассмеялась и подарила ему такую тёплую улыбку, что это тепло растопило холодный упрёк старшей сестры.

—    Давай поскачем наперегонки! Я обгоню тебя до реки! — Изабелла коснулась каблуками боков своей кобылы и поскакала прочь с такой быстротой, что галька так и полетела из-под копыт.

Альфонсо догнал её, но она обошла его на целый корпус.

—    Я начала гонку на голову раньше, — улыбаясь, произнесла она, отбрасывая назад взлохмаченные и спутанные ветром волосы.

Ей нравилось скакать верхом с непокрытой головой, в свободной атмосфере двора никто за это не упрекал её, за исключением королевы, да и то когда поблизости находился дон Белтран.

На берегу Бидассоа они напоили лошадей. Река была небольшая, обычно её можно было переходить вброд почти круглый год, но теперь она подпиталась водой снегов, которые всё ещё таяли в Пиренейских горах. Посередине потока находился маленький остров — всего несколько акров, заросшие высокими дубовыми и каштановыми деревьями и покрытые ковром зелени, настолько яркой, что она напоминала новый гобелен.

—    Какое отличное поле для турнира! — произнёс дон Альфонсо, задумчиво рассматривая остров.

С минуту они наслаждались красотой первозданной природы. Вокруг в кустах по берегам реки зашуршало, и несколько фазанов с ярко окрашенными перьями с шумом поднялись в воздух. Красные, зелёные, золотые перья отливали на солнце металлическим блеском.

Стая взлетевших птиц обозначила границы и размеры острова. Изабелла внезапно поняла, как далеко они с братом забрались. Они находились рядом с тройной границей между Наваррой, Кастилией и Францией. Солнце клонилось к закату. Королева Хуана опять будет в ярости.

—    Нам лучше вернуться, Альфонсо. Королева почти так же строга, как и наша мать.

Лицо дона Альфонсо потемнело. Он не любил королеву. Но должен был признать, что королева показала себя внимательной воспитательницей его сестры, запрещая ей оставаться наедине с любым мужчиной, кроме собственного брата. Изабелла подозревала, что королева Хуана была бы ещё больше довольна, если бы платья, выбранные ею, выглядели совсем уж безвкусными. Но она была рада оставаться в тени, отделившись от окружающих, которые шокировали её своим легкомыслием. Альфонсо чувствовал это, хотя и не пытался понять причину. У него было достаточно свободы, чтобы проводить много времени с одним из самых известных вельмож, доном Альфонсо Каррилло, главным прелатом Кастилии, архиепископом Толедским, прямолинейным и громогласным гигантом, воином и священником одновременно. Этот старомодный священнослужитель чувствовал себя одинаково свободно как в доспехах воина, так и в церковном облачении и иногда носил их одновременно, как сражающийся служитель церкви в старых крестовых походах. Юноша понравился Каррилло, и архиепископ заговорил о том, чтобы взять его в свою свиту. Прелат был одним из главных участников переговоров со стороны короля Генриха в предстоящей встрече.

На обратном пути Изабелла спросила:

— Альфонсо, ты не считаешь остров фазанов наиболее удобным местом для встречи трёх монархов, их достоинству там ничто не угрожает? Ведь остров, находящийся посередине реки, никому не принадлежит. Скажи об этом Каррилло...

Через несколько недель место, где брат с сестрой поили лошадей, совершенно изменилось. Птицы покинули его, напуганные внезапным вторжением сотен людей. Полномочные представители всех трёх сторон встретились и согласились с мнением архиепископа Толедского, что маленький остров, так удачно расположенный на стыке трёх границ, отвечает всем требованиям протокола.

Три короля и их свиты расположились по трём сторонам, каждый в своём королевстве, каждый находился недалеко от нейтрального острова, отделённый от него полоской воды, которую лошади могли легко перейти вброд. В окрестностях не было поселений, но на берегах реки появились палаточные городки, полные шума, лая собак и ржания лошадей, криков стражей на французском, испанском и каталонском, и даже гортанные крики арабов из Гранады, так как король Генрих, к великому негодованию французов, привёл свою гвардию мавров. Воздух был пропитан винным ароматом, смешанным с запахами жареного мяса и сидра, доставленного из близлежащих баскских садов. Предупреждения о том, что он обманчив и ударяет в голову, не воспринимались серьёзно. Сюда же примешивались гораздо менее привлекательные, но привычные запахи отбросов и лошадиных копыт, подгорающих в руках кузнецов, которые меняли обычные подковы на более удобные для ристалища, подковы с шипами.

Протокол требовал совместного парада участников турнира, в дополнение к пиршествам он был призван вселить доброе расположение духа в каждого из них до перехода к серьёзной процедуре третейского суда. Будущее поле сражения на острове фазанов было огорожено и отмечено копьями, на которых развевались одинаковые по размеру и расположенные на одном уровне знамёна Кастилии, Франции и Арагона. Яркие флаги, каждый из которых был отмечен многолетней гордой историей и нёс на себе тщеславную геральдическую значимость, развевались в дружеской близости, как бы гарантируя успех предстоящего мероприятия.

В столь же дружественной близости в тени обтянутого золотистой материей шатра восседали государи, выслушивая перечень участников турнира, по случаю которого на остров были допущены Изабелла и Альфонсо. Принцессе показалось, что король Франции был стеснён в средствах: и сам он, и его свита были облачены в скромную одежду домашнего шитья. Король Луи частенько бросал насмешливый взгляд на шикарные наряды короля Генриха. Изабелла не имела представления о состоянии казны кастильцев, у Луи же была явно на учёте каждая монета. Король Луи прибыл без королевы, хотя Хуан Арагонский приехал в сопровождении супруги, которая была на много лет его моложе и отличалась ничего не выражающим личиком. Короля Генриха сопровождала королева Хуана, которая выполняла обязанности «королевы Любви и Красоты» и должна была вручить приз рыцарю, по её мнению, проявившему себя наиболее благородно. Иногда подобные решения оказывались достаточно трудными, особенно на турнирах, в которых участвовали рыцари из разных стран, и следовало быть особенно осторожной, чтобы не обидеть кого-то и не превратить тем самым забаву в серьёзный международный инцидент. На турнире округлые наконечники в обязательном порядке надевались на копья, превращая их таким образом в относительно безопасное оружие. Мечи были сделаны из посеребрённых рёбер кита. Для предотвращения столкновений лошадей через середину поля проходила прочная загородка из дерева, отделяющая всадников друг от друга и вынуждающая их скрестить копья над преградой. Тем не менее временами игра превращалась в жестокую схватку.

Во время одного из состязаний дон Белтран, со шлема которого ниспадали ленты цветов флага королевы, галопом подлетев к барьеру и ухватившись за него, сумел вышибить из седла француза-соперника, находившегося с другой стороны, — крайне редкое проявление ловкости и силы.

Королева Хуана отложила в сторону цветы и свиток, исписанный стихами, — предполагаемый приз победителю. Влекомая порывом, она отстегнула с ноги подвязку и повесила её на правую руку рыцаря... Короля Луи, похоже, больше интересовал тот факт, что французский рыцарь, поднявшийся на ноги с помощью своих оруженосцев, покинул поле боя самостоятельно, но его внимание не избежал и приз королевы, так как его тонкие губы растянулись в презрительной улыбке. Король Арагона Хуан, ему было уже больше шестидесяти, и он страдал от катаракты, наклонился вперёд за очками, которые висели на цепочке на его груди рядом с рыцарскими орденами. На ногах королевы Кастилии были чулки из мавританского шелка, самое подходящее место для таких ног — маврский гарем!

—      Чудно, ей-богу! — пробормотал он.

Жена нахмурилась и что-то прошептала ему на ухо.

—    Я знаю, что я здесь по делу, — ответил он громким шёпотом, который был слышен всем.

—    Этот рыцарь не смог бы выбить из седла нашего сына, — гордо произнесла королева Арагона.

Королева Хуана ответила дипломатично:

—    Было решено, что члены королевских семей не должны участвовать в турнирах из опасения несчастных случаев. И принц Фердинанд всё ещё слишком юн, не так ли?

—    Но повстанцы Каталонии боятся его, и не без причины, — решительно заявил король Хуан.

В глубине шатра архиепископ Толедский, который до этого наравне с другими возбуждённо следил за ходом рыцарского турнира, теперь изобразил на лице выражение, подобающее своему духовному сану, и грозно нахмурился, явно недовольный демонстрацией ножек королевы Кастилии.

В это время Беатрис де Бобадилла, тоже сидевшая в шатре, ухватив Изабеллу за рукав, зашептала:

—     Кое-кто глазеет на тебя, а не на ход сражения.

С другой стороны дон Альфонсо шепнул ей на ухо:

—    У дона Фердинанда Арагонского взгляд к тебе словно прикован.

Изабелла ничего не ответила, сосредоточив всё своё внимание на поле, на котором суетились оруженосцы и слуги, разбиравшие секции деревянной загородки, и располагая их таким образом, чтобы перед королевским шатром был образован небольшой круг. Она попыталась взять себя в руки, чтобы увидеть в зрелище, ранее ею виденном неоднократно, что-то такое, чего ранее, как ей казалось по молодости лет, она не любила и не понимала.

Это зрелище должно было произойти в обнесённом забором пространстве и, завершив события дня, внести последний штрих в пышные торжества и увеселения, предшествовавшие переговорам. Зрелище, преследующее тот же эффект, что даёт маврам употребление кофе после плотного ужина или бренди, который пьют христиане, одновременно возбуждающее и успокаивающее, после чего сознание становится открытым для восприятия, а эмоции — хорошо контролируемыми, что так необходимо для трезвого решения государственных дел.

Обезьяна на лошади. Зрелище более быстрое, чем бой быков, и намного более забавное.

На арену был выведен гарцующий норовистый белый пони, не случайно белый, на нём, притороченная к седлу, восседала большая чёрная глуповатого вида обезьяна. Её лапы не были связаны; непропорционально большие ступни обезьяны вцепились в края седла пальцами нижних конечностей, как руками. Гримаса на почти человеческом лице выражала страх. Следом появились собаки, рычащие и огрызающиеся. Их вели на ремённых поводках слуги, ноги которых были плотно закрыты, так как собак для этого выступления специально долго держали голодными. На арене прислужник, державший под уздцы лошадь, бросил пригоршню перца в физиономию обезьяны, другую пригоршню в ноздри пони и быстро перепрыгнул через забор. Одновременно собачники спустили собак и поспешили убраться из опасной зоны. Обезьяна издала вопль, пони жалобно заржал, попятился назад, попав в окружение собак, которые злобно бросились на него.

Скоро стало вполне очевидно, почему пони белой масти. Кровь была лучше видна на белой шерсти, по мере того как собаки гонялись за ним и вонзали клыки в его бока. Инстинкт побуждал пони прибегать к мерам защиты, и он начал лягаться, — для лучшего эффекта его подковы были снабжены шипами; удачный удар угодил одной из собак в подбрюшье и она вылетела за пределы ограждённого участка, как ядро из катапульты, чуть не попав в королевский шатёр. Собака издыхала, её внутренности вывалились на траву. Другие собаки продолжали охоту; одной из них удалось вцепиться в горло пони, который к этому времени был весь в крови и в клочьях вырванной плоти. Главная вена была перегрызена, и голова пони повисла.

Травля пони собаками походила на травлю быка — ещё один вид широко известных зрелищ. Но присутствие в седле обезьяны превращало жестокое зрелище в настолько забавное, что зрители хохотали до колик в животе, наблюдая за поведением обезьяны. Она не могла соскочить, гак как была привязана к седлу. Нижние конечности, которыми ома до этого цеплялась за подпругу, теперь были жестоко искусаны. Обезумевшее от боли животное пыталось пинать собак, как это делал бы человек, и чисто по-обезьяньи старалось задними лапами схватить бешено лающих псов. Одновременно обезьяна беспорядочно размахивала передними лапами, цепляясь за гриву пони, нанося удары по его шее и голове, шлёпая по крупу и пытаясь поймать собак, когда они временами выпрыгивали над холкой пони. Создавалось жуткое впечатление, будто четырёхрукий всадник сошёл с ума. Вопли обезьяны, похожие на человеческие и издаваемые на высоких тонах, ржание пони, рычание собак слились воедино и вызвали оглушительный смех и крики зрителей.

Хуан, король Арагона, плотно прижимая к глазам очки, подбадривал обезьяну:

— Всадник, всадник, Бог наградил тебя четырьмя руками, пользуйся ими!

Король Генрих науськивал собак. Королева Хуана, находясь в состоянии транса, часто дышала, её груди было тесно под корсетом. Рядом с ней сидел дон Белтран, впившись взглядом в арену.

Король Луи не выказывал своих симпатий ни к кому из участников кровавой потехи. Когда Изабелла взглянула на него, то с удивлением обнаружила, что его холодный оценивающий взгляд обращён прямо на неё, как будто он стремился прочитать её мысли. Ей очень захотелось узнать, что он думал о ней: выражение лица французского короля было мягче, чем обычно. Несмотря на подступающую к горлу тошноту, Изабелла попыталась придать своему лицу весёлое выражение.

Она стала подбадривать пони, но как раз в этот момент он рухнул на землю. Собаки набросились на него всей сворой. Через минуту и обезьяна, и пони были разорваны в клочья. Представление закончилось. Служители, для удовлетворения аппетита ненасытных собак, швыряли на арену большие куски мяса. Позже, когда насытившиеся собаки впали в полудремоту, слуги вошли на арену с палками и кнутами, чтобы выгнать оттуда пригодных для дальнейших схваток собак и умертвить тех из них, которые были сильно изуродованы. В это время царственные зрители покинули расшитый золотом шатёр и попрощались друг с другом, поблагодарив короля Генриха за устроенное развлечение.

Обычно бледное лицо короля Генриха сейчас было багровым, как будто он выпил слишком много вина. Покинуть поле ему помог поддерживавший под руку паж. Ещё долго после захода солнца из его палатки раздавалось пение.

...Перед восходом солнца, когда сторожевые огни едва теплились, а цепочка дозорных была в полусонном состоянии, над спящей Изабеллой склонилась фигура человека и чья-то рука мягко закрыла ей рот.

Она вздрогнула, но вопль, который должен был призвать на помощь охрану, так и не раздался. Услышав хорошо знакомый голос, Изабелла узнала подругу.

—       Беатрис, как же ты меня напугала!

—       Тише, пожалуйста, тише.

—       В чём дело?

—       В моей палатке мужчина.

Вновь Беатрис де Бобадилле пришлось применить силу, чтобы заглушить крик.

—       Нет, нет, ты не поняла. Я сама его впустила.

—     О, Беатрис, какой позор! — Изабелла чуть не заплакала. — Моя подруга, моя дорогая спутница, единственная, с кем я могу говорить. Но это не твоя вина, этого не может быть. Виновата эта дикая страна; сам воздух здесь опасен, насыщен парами, влажен, как проклятая маврская баня. Но ты здесь, ты пришла ко мне и не занимаешься флиртом с наглецом. Подожди, дай я встану. Мы схватим негодяя и велим отвести его к королю. Порка — это самое малое, что его ожидает. Благодарение Богу, ты поступила разумно.

—       Мужчина в моей палатке — это Франсиско де Вальдес, паж, и мы не должны отправлять его к королю.

Привязанность короля Генриха к собственному пажу была предметом одной из наиболее скандальных сплетен при дворе, и Беатрис была уверена, что Изабелла знает эти сплетни и прекрасно понимает их смысл. Разумеется, Беатрис сама никогда о них не упоминала.

Она попыталась объяснить:

—     Вальдес хочет почувствовать себя мужчиной. Он говорит, что для него лучше биться на копьях на арене, чем петь для короля день и ночь. Все над ним издеваются и называют неприятными кличками. Он не может больше это выдерживать.

—       Клички вроде «милый мой маленький дорогуша»?

—       Я не знала, что тебе они известны.

—       Мне рассказал Альфонсо, а также падре де Кока.

Её брат и её капеллан. Вероятно, она что-то услышала, заинтересовалась, и ей обо всём сообщили. Образование Изабеллы развивалось так же быстро, как и Беатрис, но никогда прежде она не сплетничала со своей лучшей подругой.

—    Бедный Генрих, бедный мой странный сводный брат. Это, должно быть, колдовство или ужасное проклятие мавров. Ему необходимо отделаться от этих язычников — его приспешников.

—    А я должна отделаться от мужчины в моей палатке! Он хочет бежать в Арагон. И я его не виню в этом. Он заявил, что это самый удобный случай, который у него когда-либо был. Он добрался до реки, но там очень много стражников. Один чуть не поймал его; именно тогда он спрятался в моей палатке. Я должна была ему помочь, Изабелла.

Изабелла улыбнулась в темноте:

—    Конечно, должна, я понимаю. А теперь у тебя неприятности.

—    Неприятности! Я попала в беду. Утром придут слуги, чтобы навести порядок, а там — дон Франсиско. Он не может уйти и не может остаться. Я подумала о платье...

—      Он слишком высок.

—      Во всяком случае, он отказался...

—    Я согласна, что он не может оставаться в твоей палатке. Но может остаться в моей.

—      О нет!..

—    До тех пор, пока я не подберу ему нужную маскировку.

Изабелла оделась. Она спешила: оставалось немногим больше часа до рассвета. Сначала она подумала о плаще с капюшоном — монашеском одеянии своего капеллана, но падре де Кока путешествовал налегке и, вероятно, у него был только один плащ. Более того, она была уверена, что служителю церкви не понравится идея превращения де Вальдеса в священника, какой бы благородной ни была цель этого поступка.

Но существовали брат Альфонсо и его влиятельный друг Каррилло. Уж если у примата Кастилии не окажется лишнего монашеского одеяния среди всех его облачений: риз, мирских одежд и импозантных доспехов, — то у кого оно может быть? Она набросила плащ и приказала Беатрис:

—      Возвращайся к себе в палатку и жди меня.

—    Не совершай необдуманных поступков, Изабелла. О господи, я не должна была его впускать.

—    Нет, ты поступила правильно. То, что я собираюсь сделать, тоже правильно, а то, что правильно, — должно обязательно удаться.

Эту поговорку она переняла у своей матери, вдовствующей королевы, — то было её кредо. Беатрис слышала, как стражник почтительно приветствовал Изабеллу, затем раздались удаляющиеся звуки тяжёлых шагов — это он провожал её к палатке дона Альфонсо, находившейся по соседству с палаткой архиепископа. Беатрис выскользнула в темноту и поспешила в свою палатку. Да, хорошо быть принцессой или знатной синьорой, которой стража не задаёт вопросов, — не одна дама распахивала дверцы своей палатки и исчезала в течение ночи, в то время как стражники смотрели в другую сторону. В своей палатке ома горячо зашептала:

—    Единственное, что я знаю, то, что вы проведёте остаток ночи в палатке принцессы. Но, Вальдес! Если вы только повысите голос или произнесёте какое-то неподобающее слово...

—       Нет, да благословит Бог её высочество!..

Никто не задавал вопросов по поводу плохого самочувствия принцессы на следующий день, так как это был день переговоров, а она не принимала в них участия. Королева Хуана ненадолго задержалась возле её палатки, поинтересовалась самочувствием Изабеллы, придержав на голове свою тиару, заглянула в палатку.

—    Головная боль, — объяснила она дону Белтрану, который был рядом. — Ничего, кроме лёгкой головной боли. — Она не собиралась позволить Белтрану войти и быстро увела его прочь.

...Король был в ужасном настроении. Он хотел выпить свой кофе, как обычно по утрам (это являлось одной из его странностей, так как кофе был напитком мавров), но Франсиско не появился, чтобы разбудить его и принести кофе. Франсиско де Вальдес исчез.

—     Всё идёт не так, как надо, — пожаловался Генрих, стоя у дверей палатки принцессы и посматривая на всех подозрительно и раздражённо. — Сегодня такой несчастливый день! Всё идёт не так, как надо, я чувствую. Этот кофе слишком крепок. Меня лихорадит — и никто не может найти моего пажа. Боже мой, неужели он упал в реку и утонул!

—    Река очень мелководная, ваше величество, — сказала Изабелла, лёжа в постели. — Войдите, пожалуйста, или...

Донья Беатрис взволнованно втянула в себя воздух и закашлялась. Ей едва удалось отвести глаза от постели Изабеллы, которую покрывали два больших одеяла, спускаясь до самого пола.

—    ...или останьтесь снаружи, ваше величество, я боюсь сквозняков.

—   Совершенно верно! — пробормотал король, отшатываясь и торопливо опуская полу дверцы палатки.

Донья Беатрис кашляла; донья Изабелла, закутанная почти до самого кончика носа, явно была простужена. А король Генрих не принадлежал к числу людей, которые легкомысленно относятся к своему здоровью.

—    Ты не видела Франсиско? Стражник заявил, что сопровождал тебя в палатку Альфонсо прошлой ночью.

—    Я не могла заснуть. Мы поговорили о верховой прогулке в ближайшие дни, но, видимо, я не смогу этого сделать.

—    Да, да, я тоже так думаю. Лучше оставайся в постели и выздоравливай, дорогая Изабелла. Я пришлю тебе врача, если смогу найти хотя бы одного. Проклятье! Я никак не могу найти Франсиско. Он либо утонул, либо кто-то похитил его. С каким удовольствием я выпорю его за то, что он доставил мне столько беспокойства. Да, это будет удовольствием. Своими собственными руками я отхлещу его кнутом по голой спине. Бедный, дорогой Франсиско! Я надеюсь, что он не утонул!

—    Я надеюсь, что вы его найдёте, — произнесла Изабелла.

Она тихонько прошептала слова благодарственной молитвы: по-видимому, никто не заметил высокого монаха, проскользнувшего в её палатку перед самым рассветом. Но если бы кто-то и обратил на это внимание, то она была полностью готова объяснить, что ей понадобились услуги священника, когда она почувствовала ночью внезапное недомогание. Хотя это было бы ложью, а Изабелла не любила лгать, в каком-то смысле это не совсем было ложью, так как именно Каррилло оказал ей помощь в укрывании пажа короля Генриха, а Каррилло ведь был священнослужителем.

Брат Альфонсо смеялся от всей души, когда позднее навестил её. Его тоже оставили в лагере, в то время как все сильные мира сего отправились на переговоры на остров фазанов.

—    Архиепископ плюнул, хлопнул себя по бёдрам и выругался с упоминанием всего сонма святых. После этого он повторил ругательства, но уже с упоминанием всех чертей ада кромешного, затем продемонстрировал одеяния монаха. На сей раз он был откровеннее в разговоре со мной в своих оценках Генриха, но его слова я не могу повторить в присутствии дам, — рассказывал Альфонсо.

—   Вальдес их знает, а я в это не верю, — сказала Изабелла.

—    Сестрёнка, это всё очень забавно. Может, ему лучше выйти, пока он не задохнулся?

—    Боюсь, он сможет это сделать, только когда стемнеет.

—      Ты в порядке, Вальдес? — спросил дон Альфонсо.

Глухой голос из-под кровати с благодарностью отозвался:

—      В порядке, благодаря Богу и вашему высочеству.

Изабелла, в лагере почти не осталось стражников. Все уехали на остров, никто не остановит монаха, идущего но направлению к лесу, — настаивал дон Альфонсо. Он очень волновался при мысли о том, что его сестре придётся скрывать беглеца весь день.

—    Они пробудут на острове по крайней мере до наступления темноты. Виллена и Каррилло до бесконечности будут разговаривать. Королевы тоже должны будут внести в разговор свою лепту, особенно королева Арагона, учитывая возраст её супруга.

—    Я считаю, что в будущем ты должна быть защитницей Кастилии, — сказал дон Альфонсо.

—    Ты же знаешь, я никогда не буду править Кастилией. Ты, может быть, станешь её правителем, а я — никогда.

—      А ты станешь моим министром.

—      Глупо.

—      Разве я глупый, донья Беатрис?

—    Она должна быть королевой, — неопределённо отозвалась Беатрис.

Для Франсиско де Вальдеса, который, покрывшись потом, лежал под кроватью, их юная несдержанная болтовня представлялась так же полной здравого смысла, как и разговоры, которые день за днём вели советники короля Генриха Бессильного.

—    Она должна! — согласился он шёпотом, но голос его был заглушён покрывалами на кровати, и его никто не услышал.

На острове фазанов весь день был посвящён представлению различных исков конфликтующих сторон: это тянулось бесконечно. Король Франции вежливо слушал, но ничего не говорил. К закату солнца обнаружилось, что ещё много речей должно быть произнесено, но Луи бросил утомлённый взгляд на заходящее дневное светило и оборвал короля Арагона в середине произносимого им предложения.

—    Я счастлив, что все мы пришли к соглашению, — произнёс он. Советник, будто повинуясь сигналу, протянул ему длинный свиток пергамента, который был явно подготовлен заранее, до того как начались переговоры, потому что составлен в форме договора, в нём не хватало только подписей высоких договаривающихся сторон. — Всегда приятно, когда можно содействовать достижению мира. Конечно, я особенно счастлив по личным причинам, потому что мои войска не будут вовлечены в битву ни против Кастилии, — он сурово посмотрел на короля Генриха, — ни против Арагона. — И он устремил свой холодный тяжёлый взгляд на короля Хуана.

—    Но, ради бога, ваше величество, я являюсь пострадавшей стороной. Король Генрих послал войска, чтобы помочь повстанцам — моим подданным — в борьбе против меня, своего собственного кузена!

—    Да, он это сделал. И их борьба против вас была достаточно успешна. У меня создалось впечатление, что именно поэтому вы в первый раз обратились к Франции за помощью.

—    С кем из нас будет воевать ваше величество? — требовательно спросила королева Арагона, с напряжённым и сердитым выражением на лице.

—    Наверное, — мягко ответил король Франции, — с тем, кто откажется поставить свою подпись на договоре.

Все монархи Европы боялись мощи французской армии. Ни Арагон, ни Кастилия вовсе не желали войны с королём Луи.

Король Генрих кусал ногти. Король Хуан бросал сердитые взгляды. Но, когда главный советник французов стал зачитывать текст договора, мало-помалу их лица просветлели. Это был шедевр политики, которая сделала короля Луи могущественным монархом, самым уважаемым в Европе. Если в договоре и были какие-то ловушки, умением создавать которые французский король славился, то на поверхности всё было гладко.

Все участвующие стороны получали свою выгоду, кроме нейтральной Наварры, представители которой не принимали участия в переговорах. Король Генрих как удачливый захватчик, аппетиты которого должны были быть в какой-то степени удовлетворены, получил часть территории, в результате чего граница Кастилии дошла до Эстреллы в Наварре. Теперь территория Кастилии включала этот укреплённый город, в обмен на это Генрих обязался отозвать своих солдат и отказаться от помощи повстанцам Арагона. Король Арагона Хуан, у которого были старинные притязания на Наварру, согласился на то, чтобы Кастилии отошла эта часть территории. Король Хуан, свободный теперь от угрозы со стороны повстанцев, также получил заверения со стороны Франции, что та отведёт свои войска из некоторых приграничных городов. Это было предметом многолетнего спора между Францией и Арагоном, больным вопросом, который «держат под ружьём» тысячи солдат из населения Арагона. Король Луи, со своей стороны, согласился не настаивать на своих значительных притязаниях на территорию Наварры, на что у него было не меньше исторических прав, чем у короля Хуана.

Таким образом, без всякого урона для себя, гордость Кастилии была удовлетворена, а король Арагона вновь укрепил свой трон. На остров фазанов опустилась атмосфера дружелюбия, ознаменованная большим празднеством, заранее подготовленным.

...В темноте Франсиско де Вальдес беспрепятственно добрался до реки, привязал своё монашеское одеяние к камню и поплыл, направляясь в сторону лагеря арагонцев...

Лето ещё не успело подойти к концу, как король Генрих обнаружил, что его гордость — новая граница — полностью беззащитна. Городские укрепления Эстреллы были повёрнуты против Кастилии, на стенах появились негодующие жители Наварры, и ворота захлопнулись. Всё оставалось по-прежнему, за исключением того, что повстанцы больше не угрожали королю Хуану и баланс власти восстановился...

Король Луи сделал благородный жест в отношении Изабеллы, которая, как сказала королева Хуана, всё ещё была больна. Он предложил воспользоваться услугами своего личного врача.

—    Не подобает мужчине лечить инфанту Кастилии, — чопорно возразила королева Хуана.

—    О нет, в данном случае ей необходим врач, — ответил король Генрих. — У неё подозрительно яркий румянец. Может, это заразная лихорадка?

—    Мадам, — произнёс король Франции, — когда вы увидите моего врача, то поймёте, что на него нельзя смотреть как на мужчину. Но он необычайно компетентен. — Врач был одним из самых доверенных шпионов короля Луи.

Королева увидела врача и согласилась, что такое существо не может вызвать никакого скандала. Ей хотелось, чтобы все поклонники Изабеллы были так же уродливы, как горбатый лекарь, имя которого, как сказал король Луи, было шевалье Оливер де Дейм. Во всём французском лагере он единственный носил изысканные одежды; загнутые носки его туфель были так длинны, что золотые подвязки с кисточкой удерживали их под коленями.

Изабелла приняла врача с некоторой тревогой и смущением, тем более, что его сопровождала великолепная собака.

—    Мне в самом деле значительно лучше, сеньор де Дейм.

Врач улыбнулся, низко кланяясь:

—    Я уже заметил, что ваше высочество говорит правду. Теперь мне нужно лишь доложить моему королю, что выздоровление вашего высочества полное, о чём, уверяю ваше высочество, мой король молился всю ночь.

—    Передайте его величеству, что я благодарю его за его молитвы, — сказала Изабелла. И добавила, так как глаза горбуна были полны веселья: — Прошлой ночью мне в самом деле было очень плохо.

—    Его величество знает, что для этого у вас были веские причины. Его величество хотел бы передать вам, — врач понизил голос и оглянулся, — что один испанец плавает великолепно, но он был немного небрежен, когда расставался с монашеским одеянием. Оно всплыло. Но никто об этом не узнает.

—    Похоже, его величество очень хорошо информирован, — произнесла Изабелла. — Но мне обо всём этом ничего не известно.

—    Увы, тогда ваше высочество не сможет понять те слова, которые мне приказано передать, а именно: «Вальдес в безопасности в свите принца Фердинанда Арагонского».

—    Всегда приятно слышать, что кто-то находится в безопасности, сеньор де Дейм. — Изабелле становилось всё более и более неловко в присутствии хитрого француза.

Но тот, помедлив лишь мгновение, произнёс серьёзным, полным искренности тоном.

—    Мой хозяин считает, что разгадал вашу душу во время отвратительного зрелища — обезьяны на пони, потому что он тоже любит животных. Честно говоря, я не рекомендовал ему передавать вам эти слова, ибо не верю, что молодая женщина умеет хранить тайну. Но мой хозяин никогда не ошибается: ваши осторожные ответы говорят о безошибочном понимании людей. Он сказал, что у вас самый выдающийся государственный ум при дворе короля Кастилии. Ещё он сказал, что ваше высочество скоро узнает, что в подписанном прошлой ночью договоре содержатся статьи о браке инфанты Хуаны, которую некоторые называют ла Белтранеха, с братом моего хозяина, великим герцогом Гвиеннским. Мой хозяин приказал мне передать, что в глубине своего сердца он хотел бы, чтобы вы, а не принцесса Хуана, стали его невесткой и что он постарается этого добиться.

Это было странное, сомнительное предложение. Она подумала, почему французский король делает его тайком, будучи уверенным, что она сохранит это в секрете. Внезапно у неё мелькнуло подозрение, что он не огорчится, если она его выдаст. Король Луи любил вызывать ссоры среди соседей.

—    Я не слишком опытна в политике и слишком молода, чтобы думать о замужестве, сеньор де Дейм. —  Она слегка кивнула головой, и врач понял, что аудиенция закончена.

—    Прежде чем я удалюсь, — сказал француз, — я передам вам просьбу моего короля. Он умоляет вас принять этого щенка гончей. Он вырастет и превратится в великолепную охотничью собаку.

Видимо, королю Франции хорошо известно, что она любит охоту. Было очень неловко чувствовать себя объектом слишком уж пристального внимания.

Но маленький дружелюбный пёсик обнюхивал её туфли и вилял хвостом. Нет ничего плохого в том, чтобы принять этот подарок, тем более что ей не хотелось слишком долго разговаривать с французом.

—    Мне остаётся только поблагодарить его величество. — Она улыбнулась, гладя по голове щенка, который моментально лизнул её руку, а затем осторожно захватил зубами пальцы. Изабелла рассмеялась. — Как его зовут?

Француз пятился к выходу, низко кланяясь.

—    Мой хозяин будет вам бесконечно благодарен, если вы назовёте его Шарль. Это имя его брата, герцога Гвиеннского.

Имя Шарль представлялось Изабелле не подходящим для щенка. Так же как и Карлос, его испанский эквивалент.

—    Я назову его Герцог, — пошла она на компромисс, — и поблагодарите короля Луи от моего имени.

После пышной встречи на острове фазанов, стоимость которой легла тяжким бременем на казну Кастилии, последовал длительный период нейтралитета в отношениях между Изабеллой и её сводным братом — королём. Она начала понимать, что человек не всегда безобиден, если у него странная речь и изнеженные манеры. К тому же часто такой человек обладает почти женской интуицией.

Страдая от потери своего любимого пажа, король Генрих становился всё более мрачным и подозрительным. Похоже, он каким-то образом связывал исчезновение Франсиско с Изабеллой и часто расспрашивал о событиях той ночи, когда, по сообщению стражника, она посетила палатку своего брата Альфонсо. Король неожиданно поднимал этот вопрос посреди разговора о чём-то другом, пытаясь поймать её врасплох, как будто ждал, что она выдаст себя голосом или выражением лица. Это держало Изабеллу в постоянном напряжении, но зато научило самоконтролю: она оставалась вежливой и спокойной, несмотря на все его ухищрения.

Не в силах подтвердить свои подозрения, король Генрих запретил принцессе сидеть за главным обеденным столом и перевёл её за второй стол, который был на одну ступень ниже королевского. Это было публичным проявлением недовольства при испанском дворе, где знать всегда отличалась участием в острой борьбе за каждый дюйм в размещении на помосте, на котором стоял обеденный стол.

Узнав об этом, дон Альфонсо тоже покинул королевский стол и расположился рядом с сестрой. Ему было разрешено остаться; король заявил, что он и сам собирался «понизить уровень» бывшего предполагаемого наследника. На волне популярности после рождения инфанты Хуаны, которая ещё более усилилась в результате его дипломатического успеха на острове фазанов, король Генрих чувствовал себя очень сильным. Он был бы полностью счастлив, если бы не потеря Франсиско де Вальдеса. Новым пажом стал сын владетельного мавра из Гранады, но маленький Ахмед с тюрбаном на голове готовил слишком крепкий кофе и пел с арабским акцентом, который Генрих считал варварским.

Архиепископ Толедский во время своего первого появления при дворе после переговоров на острове фазанов, заметив публичное унижение инфанты и инфанта, нахмурился и отказался сидеть за королевским столом. Он даже сделал несколько шагов в сторону Изабеллы и Альфонсо, когда король резким голосом окликнул его:

—    В чём дело, синьор архиепископ? Разве вы возглавляете фракцию против меня? Вы хотите, чтобы говорили о существовании королевской партии и партии детей вдовствующей королевы? Садитесь на своё место, синьор.

—    Это вы разделяете королевство, сир, не я, раз вы позволяете делить королевскую семью. Если инфант и инфанта не могут сидеть за вашим столом, они всегда смогут сидеть за моим.

—    Тогда забирайте их. Будет большим облегчением для меня, если я не буду их видеть.

—      Вы позволите?

—      Это станет приятной переменой.

Но существовали объективные возражения против того, чтобы забрать их обоих: свита Каррилло состояла из одних лиц мужского пола, церковников и солдат.

—    Сначала я возьму Альфонсо, — сказал архиепископ. — Изабелла — женщина, и я должен сделать для неё специальные приготовления. Мой двор не зиждется на женской основе.

—    Определите её в монастырь. Вы больше, чем кто-либо другой, можете это организовать.

По вполне очевидным причинам архиепископ не стал вдаваться в подробности острой неприязни Генриха к Альфонсо и Изабелле.

—    Я не думаю, что монастырь будет подходящим местом для неё. Она проявляет широкие интересы и способность к государственным делам.

—    А я считаю, что монастырь это как раз то, что нужно, — сказала королева Хуана.

Изабелла с каждым месяцем, с каждой неделей, почти с каждым днём становилась всё красивее. Менестрели начали обращать свои взгляды в сторону второго стола, когда развлекали гостей за ужином. Королева Хуана всё чаще и чаще прибегала к помощи румян, чтобы отразить угрозу своей собственной красоте, которая, как она поняла, будет исчезать точно с такой же неотвратимостью, с какой холодноватая привлекательность юной женственности Изабеллы будет превращаться в тёплую красоту полностью расцветшей женщины.

—    Надеюсь, вы не предполагаете, — заявил король, обращаясь к архиепископу, — что Изабелла когда-нибудь станет королевой. — Он нарочито гнусаво передразнил Каррилло: — «Она проявляет широкие интересы и способность к делам государства». Какие государственные дела? Какие широкие интересы, мой любезный архиепископ? Тайно похищать прекрасных пажей, чтобы ночью удовлетворять свою похоть, а затем топить их в реке, чтобы скрыть свой позор?

—      Генрих, — предупредила королева.

—    Какие способности к государственным делам? Для чего ей эти способности?

—    Генрих, я покину стол! — пригрозила королева Хуана.

Королю удалось овладеть собой:

—    Нет, нет, пожалуйста. Я только собирался заметить, моя дорогая, что Изабелле никогда не придётся нести ношу управления государством. Она занимает только третье место в порядке наследования. Скоро она станет четвёртой, из-за того маленького бремени, которое ты вынашиваешь, а, Хуана?

—    Слишком рано говорить об этом публично, — стыдливо пробормотала королева, — но да благословит Бог наш дом ещё одним ребёнком.

Архиепископ поднял брови.

—    Я поздравляю ваше величество, будущего счастливого отца!

—    Спасибо, — сказал король. — Надеюсь, на этот раз это будет принц, с Божьей помощью, конечно.

—    С Божьей помощью, — благочестиво подхватила королева.

—    Вы будете молиться о том, чтобы родился мальчик, мой дорогой архиепископ? — спросил король.

—    Я буду молиться, — сказал Каррилло, — за Кастилию.

—    Это одно и то же, — отозвался король. Похоже, его настроение улучшилось после того, как он понял, что Альфонсо и Изабелла скоро не будут постоянно перед его глазами.

Но хорошего настроения хватило ненадолго. Войска которые он отправил, чтобы занять новый город в Наварре, обнаружили, что необходима длительная осада, чтобы войти в город, который король Генрих полагал своим согласно договору. Долгой осады он не мог себе позволить. Армия, не получавшая денег и не готовая к сражениям, откатилась к старой границе, не дожидаясь приказа. Король Генрих отправил курьеров с яростными протестами в Арагон и во Францию. Король Хуан ответил, что он только отказался от права на город, но не гарантировал его передачу в другие руки, и лицемерно заявил, что уверен, что его добрый кузен в Кастилии разделит его радость в том, что повстанцы Арагона теперь лояльны и послушны. Король Луи ответил, что не может приказывать государству Наварра, и заметил, что он не готов оплатить счёт за великолепное празднество на острове фазанов, так как остров теперь расположен на территории Кастилии. Король Генрих кипел от злости, грыз ногти и дважды выпорол своего пажа-мавра. Унижение за унижением! Оплата счета за увеселения, ставшие частью арбитража, решившего передать ему город, который его солдаты не могли занять, поскольку дезертировали, а дезертировали они потому, что он не мог им заплатить. Снова и снова король Генрих проклинал свою пустеющую казну.

Придерживаться экономии было не в его натуре, так как он не мог допустить даже мысли об отказе от роскоши. Поэтому король Генрих винил во всём своих советников. Одураченный со всех сторон, он расширил границы гнева и включил в них не только Изабеллу и Альфонсо, но также и его главных посредников на острове фазанов, архиепископа Каррилло и старого маркиза Виллену.

Таким образом фракции при дворе расширились и стали более определёнными, Королева Хуана и дон Белтран были рады такому повороту событий. Они поздравляли друг друга: Виллена и Каррилло навлекли на себя гнев короля! Их собственная звезда поднималась выше! Завоевав неоспоримую власть над королём, который всегда будет кому-нибудь подчиняться, они подчинят себе всю Кастилию.

Пытаясь воспользоваться своей выгодой, в то время как положение других фаворитов было неустойчивым, королева решила ещё больше укрепить свои позиции. Она решила навсегда устранить Изабеллу.

Королева Хуана, прежде чем выйти замуж за Генриха Либерального и стать королевой Кастилии, была португальской принцессой. Её брат, Альфонсо, король Португалии, был толстым, богатым вдовцом, достигшим весьма зрелого возраста. Почему бы не заключить брак между ним и Изабеллой, которая была, правда, ещё молода, но не настолько, чтобы не подарить её брату наследников трона. Разница в возрасте никогда не была препятствием в королевских браках. Разве договор, подписанный на острове фазанов, не решал судьбу герцога Гвиеннского и маленькой Хуаны Белтранехи: будущий муж был на двадцать лет старше жены, которая только начинала учиться ходить. И королева получала большое удовольствие от мыслей об унылом замужестве без любви для Изабеллы. Как легко формировались аргументы! Какими благовидными они были! Изабелла была девушкой серьёзной, хорошо образованной, страстно преданной Кастилии и строго вымуштрованной своей матерью (старой дурой!) превыше всего почитать монархическую идею. Разве это не идеальные качества для королевы? В этом браке не было бы ничего необычного. Королевская семья Кастилии веками заключала браки с представителями двух других христианских королевств полуострова: Португалией и Арагоном. Со стороны Генриха не могло быть никаких политических возражений против брака его сводной сестры с Альфонсо, «африканцем» из Португалии.

К тому же были и другие резоны. Король Португалии был настолько же богат, насколько беден король Генрих, вследствие торговли между Португалией и Африкой. Правда, португальские путешественники ещё не открыли дорогу к сказочным богатствам Индии в своих усилиях обогнуть Африку, которая, похоже, была гораздо больше, чем можно было ожидать. Но золотой песок, слоновая кость, обезьяны (для благородных увеселений), экзотическая древесина, красители и более всего корабли с грузом рабов-негров потоком шли в португальские порты. Сокровища оседали в сундуках Альфонсо Африканского. Конечно же, в его жилах не было ни капли африканской крови — не больше, чем у Сципиона Африканского в древние римские времена. Это был просто классический обычай награждать короля титулом, который служил напоминанием о подвигах за пределами страны: Альфонсо Африканский, король Португалии, однажды возглавлял поход против мавров Туниса, и достаточно скромный успех принёс ему этот громкий титул.

Даже менее весомые факты, чем эти, могли бы убедить Генриха Бессильного, который горел желанием отделаться от Изабеллы. Но самым неотразимым был главный аргумент Хуаны.

—    Как только мой брат увидит Изабеллу, он отдаст всё, что имеет, для того, чтобы завладеть ею.

—      Ты думаешь, он заплатит за неё выкуп?

—    Таких размеров, о каких ты никогда не мечтал! Я знаю своего брата. Денежные проблемы Кастилии исчезнут!

—    Ну а почему никто не подумал об этом раньше? — жалобно воскликнул Генрих. — Никто никогда не думает обо мне, со мной никогда не считаются, из всех королей мира со мной обращаются хуже всех. Решено! Я немедленно посылаю курьера!

—    Не так быстро, Генрих. Ты не должен бросать Изабеллу прямо ему в руки! Заставь его вздыхать о ней. Пригласи моего брата в какое-нибудь подобающее место в Кастилии, например в Гибралтар, откуда он сможет видеть Африку, на юге воздух мягкий и романтичный. Приурочь это к годовщине его великолепной экспедиции. Присоединись к нему. Устрой празднества. Дай ему возможность увидеть Изабеллу, а затем скажи об этом, пока она будет у него перед глазами. Позволь ей надеть то самое зелёное платье. Кстати, мы должны научить её больше пить вина.

—    Просто великолепный план! Виллена никогда бы до этого не додумался.

—    Ни Виллена, ни Каррилло. Только дон Белтран и я принимают твои интересы близко к сердцу, дорогой Генрих! — Она поцеловала его.

Поднося унизанные кольцами пальцы королевы ко рту, Генрих произнёс:

—    Я полагаю, мы должны делать это время от времени на публике.

—      Разве я когда-нибудь отказывалась?

—    Я только подумал... Я снова слышал «ла Белтранеха» от последователей Каррилло и Виллены...

—    Если Изабелла удачно выйдет замуж и если её брат не будет слишком здоров, то вы знаете — никакой болтовни больше не будет.

—    О нет, Хуана, я не могу разделаться с мальчиком.

Королева пожала плечами:

—    Но я вовсе так не думаю. Это было бы неправильно. Архиепископ этого определённо не одобрил бы.

—    Кстати, разве ты не собираешься подарить мне принца?

—    Я обещаю, с Божьей помощью. — Она улыбнулась. — Помните, мой дорогой, как сильно я и дон Белтран любим вас. А сейчас не лучше ли вам пойти и попрактиковаться в игре на лютне или, может быть, вы хотите кофе?

—    Мне не нравится, как Ахмед готовит кофе, — проворчал он, соглашаясь уйти.

У входа король Генрих столкнулся с доном Белтраном.

—    Идите и повидайтесь с королевой! — взволнованно проговорил он. — Её только что осенила весьма занимательная идея.

Весна рано наступает в Гибралтаре, уже в марте там почти сухо. А в мае и июне, когда повсюду ещё идут дожди, в Гибралтаре их практически не бывает. Обо всём этом, хотя и понаслышке, знала королева Хуана, когда предложила Гибралтар для встречи Альфонсо Африканского и Изабеллы. Ночное небо, усыпанное звёздами, медового цвета луна, поднимающаяся из вод Средиземного моря и заливающая древние башни крепости мавров серебристым светом. В романтической обстановке тучный король Португалии мог показаться моложе и привлекательнее, тем более что Изабелла не проявляла никакого энтузиазма по поводу намечающегося брака.

Кстати, никто не был хорошо информирован о Гибралтаре. Ни король Генрих, ни король Альфонсо никогда там не бывали, как не был ни один из элегантных вельмож, которые часто присутствовали при дворе. Это было недавнее завоевание одного из самых свирепых и непокорных вельмож Кастилии, герцога Медины Сидония, чьи огромные владения простирались далеко на юг Андалусии, граничившей с владениями мавров. Медина Сидония, как и все обитатели приграничных районов, живущие близко от врага, был предельно независим и так же быстр в решении своих личных проблем, как и в решении проблем политических. Он обладал многими полезными качествами всегда готового к борьбе правителя приграничья и в то же время трогательно стремился быть таким же вежливым, как образованные обитатели столицы. Его собственная армия отвоевала Гибралтар у мавров меньше двух лет назад. Когда Медина Сидония узнал, что два короля и принцесса окажут ему честь и посетят его владения, он был вне себя от радости и нанял преподавателя, чтобы тот помог ему освободиться от смешных ошибок в его андалусском диалекте.

При первой же встрече у Медины Сидония сразу же сложилось то же впечатление о короле Генрихе, что и у всех других, но он отогнал эти мысли. Пусть будет так! До тех пор, пока слабый монарх находится на троне Кастилии, герцогу не было необходимости бояться, что он урежет его абсолютную власть над огромными поместьями в Андалусии, где он правил почти как король. Заметив мавританского пажа Генриха, он поджал губы: здесь на юге, где военные походы всё ещё представлялись реальностью, мавры были не в моде.

—    Мы не допускаем присутствия среди нас неверных, ваше величество, — осмелился сказать он королю.

—    Мой дорогой герцог, мне совершенно не нравится Ахмед, совершенно. Но я лишился своего любимого пажа, и больше некому было готовить мне кофе. Может быть, у вас есть кто-нибудь подходящий? Это будет для меня самым желанным подарком.

Медине Сидония казалось, что Гибралтар сам по себе является наиболее желанным подарком королю, который забыл поблагодарить за это.

Герцог ответил, что он сам, его дом и все его владения являются собственностью сеньора, то есть короля Кастилии, и он целует руки и ноги короля.

—    Ох, любезный, — только и ответил король (из всех вежливых фраз этикета Кастилии эти слова были наиболее пусты и бессодержательны...).

Наверное, ему следовало захватить с собой королеву, чтобы она помогла отыскать хорошего пажа у этого простоватого вельможи; у него на службе должно быть много подходящих юношей. Но королева Хуана не поехала с ним в силу каких-то своих причин, что-то связанное с братом Изабеллы, который, как заявила королева, был слишком слаб, чтобы отправиться в столь длительное путешествие.

Изабелла весь путь проделала верхом, пренебрежительно отказываясь от носилок, от мула, даже от дамского седла. Как коренной житель Испании, Медина Сидония предпочёл, чтобы благородная принцесса проделала весь путь в носилках, но он не мог не восхищаться юной девушкой, которая смогла преодолеть шестьдесят пять лье «верхом, сидя в мужском седле, и в конце пути была свежей и бодрой.

Получив инструкции от Генриха, которого подготовила королева Хуана, Медина Сидония организовал экскурсию по замку мавров для королевских визитёров, а затем сделал так, чтобы Изабелла и её царственный поклонник смогли остаться наедине. В это время все остальные удалились на такое расстояние, чтобы ничего не было слышно, но ради приличия не совсем покинули их. Каждому была известна цель поездки: Португалия открыто продемонстрировала желание заключить брак с принцессой Кастилии и оставалось только получить формальное согласие Изабеллы. Когда, как и предполагала королева, Альфонсо начал вздыхать по Изабелле, выкуп, предложенный Португалией, и так весьма щедрый, вырос до немыслимых размеров. Ни один человек из тех, кто знал Изабеллу, не сомневался в том, что Альфонсо Африканский увлечётся ею. И так же ни у кого не было сомнений, что Изабелла примет его предложение, так как она сразу не отвергла его. Это её долг как принцессы, которая должна думать не только о себе, а прежде всего о выгодах продолжительного мира с Португалией и об укреплении позиций Кастилии в деле создания единого фронта против мавров.

Медина Сидония, заметив, как бледны щёки Изабеллы, несмотря на загар, отвёл её в сторону под предлогом рассказа о навесной бойнице в одной из стен крепости, с помощью которой кипящая смола и расплавленный свинец могли литься на головы нападающих.

—    Вы согласитесь на предложение короля Португалии, моя принцесса? Ради бога, вы не должны этого делать, если не хотите! — Герцог Медина Сидония мог выставить почти таких же размеров армию, как и Генрих, и гораздо более боеспособную.

—   Я хочу поступить правильно, мой герцог, пусть Бог подскажет ответ моему сердцу.

—    Аминь, — произнёс герцог. — Но я буду молиться, чтобы Бог не подсказал вам принять это предложение вопреки вашему желанию.

—    Многие уже советовали мне принять его ради блага государства.

—    Благо государства! А как же благо Изабеллы, инфанты Кастилии? — Чёрные глаза герцога яростно сверкнули. На кончике его необузданного языка вертелись слова, что только некрасивые принцессы королевского двора могут быть принесены в жертву ради политических целей и что если король Генрих хочет обезопасить своё государство, то он должен сражаться за это.

—    С другой стороны, — Изабелла улыбнулась, — многие советовали мне отказать королю.

—    Прекрасно! И если Генрих Бес... я имею в виду Либеральный устроит скандал по поводу вашего отказа, обращайтесь ко мне. Шпаги, с помощью которых был захвачен Гибралтар, не испугаются и короля.

—    Нет, друг мой. Я бы не хотела стать причиной ваших разногласий с моим братом — королём.

—    Сводным братом, — пробормотал Медина Сидония.

—      Но всё же королём, сеньор! Не забывайте об этом.

—    Моя милая Беатрис! Моя милая, непрактичная, импульсивная подруга! Неужели ты действительно веришь, что мы можем помочь моему бедному брату, сбежав отсюда без сопровождения, посреди ночи? Неужели ты вообразила, что Генрих позволит нам уехать? И даже если он это сделает, то сможем ли мы проделать путь в шестьдесят лье через горы и леса? И если даже мы сумеем всё это сделать, каким волшебным способом две девушки смогут проникнуть сквозь стены Мадрида?

Заставив Беатрис хоть чуточку осознать все трудности, Изабелла утратила выдержку и самообладание, которые поддерживали её весь этот трудный день. Она бросилась на кровать, зарылась лицом в подушки и судорожно зарыдала.

—      Он умер! Я знаю, он умер! Хуана убила его!

Наступила очередь Беатрис утешать свою подругу.

—    Будем надеяться, что сейчас он вне опасности, — у Каррилло есть солдаты.

Но Беатрис не смогла полностью успокоить Изабеллу, и та провела бессонную ночь. Она снова и снова вспоминала слова Медины Сидония: «Королева Хуана — шлюха и отравительница; следует поставить свечу тому дьяволу, который способствовал рождению её мёртвого ребёнка». Было ясно, что королева Хуана, страдая от потери наследника мужского пола и доведённая до отчаяния при мысли о перспективе усиления фракции знатных вельмож, сомневавшихся в законности происхождения маленькой Белтранехи, совершила покушение на жизнь принца, который был всеми признан как законный отпрыск королевского дома, на брата Изабеллы дона Альфонсо. Быстро, отрывочно герольд, стоявший в тени зубчатой стены во время беседы Изабеллы с королём Португалии, прошептал всё это на ухо Беатрис. Сразу же после рождения мёртвого сына королевы Хуаны отряд пехотинцев арестовал дона Альфонсо, заявляя, что действует от имени короля Генриха, и заключил его в алькасар в Мадриде, маленьком городке в лесистой местности, известной только дикими зверями и разбойниками, которые частенько скрывались в мрачных окружающих его эвкалиптовых и сосновых лесах. Там сначала она заставила его голодать, а потом послала ему обильную еду.

—    Но охотничья собака принца, Герцог, тоже оказалась в заточении вместе с хозяином, — сообщил герольд, — и принц, движимый сочувствием и заботой, дал ей поесть первой. Животное забилось в судорогах и вскоре сдохло.

—    Остальная часть сообщения герольда внушает надежду, — сказала Беатрис, снова и снова во время долгого пути из Андалусии повторяя успокаивающие слова: — У тебя есть друзья, дорогая Изабелла, друзья там, где ты меньше всего ожидаешь их обнаружить. Например, этот герольд и другие друзья, гораздо более сильные.

И она принималась рассказывать, как дон Альфонсо ухитрился подкупить или убедить одного из стражников отвезти архиепископу Каррилло его просьбу о помощи.

—    Каррилло всегда обожал тебя, и он любит Альфонсо как собственного сына. Он пошлёт своих солдат. Король не осмелится противостоять прелату Кастилии. Это будет означать гражданскую войну.

—    Гражданская война в этом случае будет справедливой войной, — воскликнула Изабелла, и зелёные огни в её глазах засверкали, — Бедный мой брат. Но, должно быть, королева сошла с ума! — И она снова зарыдала. — О, моя бедная Кастилия!

Угроза гражданской войны становилась всё ощутимей, по мере того как они продвигались к северу. Она ощущалась в самом воздухе, чувствовалась в отношении людей, которые стояли вдоль дороги, без энтузиазма приветствуя проезжающих, а иногда просто молча и враждебно глядя на растянувшуюся цепочку всадников. И эту враждебность они даже не пытались скрывать. Некоторые города закрывали свои ворота перед королём Генрихом и отказывались впустить его — непростительное оскорбление для испанца, открытый акт непокорности королю Кастилии. Единственным ответом короля Генриха в отсутствие советов королевы было то, что он становился всё мрачнее и проклинал свою сводную сестру.

—    Это всё твоя вина. Ты строишь против меня козни. Все выступают против меня.

—    Если бы вы позволили мне повидаться с братом, если бы только я могла убедиться, что он всё ещё жив, то я бы доказала вашему величеству, что я невиновна.

Но король выглядел неуверенным, бормотал с подозрением: «Нет, нет, ты не поедешь в Мадрид», словно боялся того, что она может там увидеть. Он удвоил стражу, охранявшую Изабеллу и Беатрис. Знаменательно, что охрана состояла из мавров.

—    Я отдал приказ этим синьорам следить за тобой и твоей подругой, — заявил он. — И если вы попытаетесь бежать, я разрешил удержать вас всеми возможными способами, моя дорогая сестра. Я надеюсь, ты меня поняла.

Изабелла вздёрнула вверх подбородок, чтобы продемонстрировать уверенность, которую вовсе не чувствовала. Даже Беатрис, обычно такая дерзкая и отважная, выглядела испуганной. Они были отделены от остальных женщин их группы и, как пленницы, окружены людьми в тюрбанах. Это были привилегированные мавры, которым Генрих, чтобы прибавить экзотичности своему двору, позволил привезти с собой в Кастилию гаремные обычаи языческой Гранады. Было хорошо известно, что смуглым миловидным иноземцам — а Генрих не привечал никого, кто не был миловидным, — стоило только заикнуться об интересе к девушке из Кастилии, и король тут же старался удовлетворить их желания. Если это была девушка из высокопоставленной семьи, то на неё оказывалось давление, чтобы она была поприветливее к знатному представителю мирного соседнего государства; если же девушка была простолюдинкой, то она просто исчезала. Разгневанные отцы и рыдающие матери напрасно взывали к королю, который всё отрицал, или обращались в суды, которые не могли ничего сделать для возвращения пропавших дочерей. В то, что Генрих позволит подобным образом поступить с Изабеллой Кастильской, принцесса поверить не могла, но она боялась за Беатрис. В том настроении, в каком находился король, он был совершенно непредсказуем.

Тем временем общение с маврами, которые даже заглядывали в палатку Изабеллы ночью, по сути, было длительным оскорблением, которое становилось всё труднее выносить. Существовал предел выносливости даже для самых молодых, здоровых нервов. Изабелла обнаружила, что не в состоянии определить, были ли белозубые улыбки на лицах её смуглых стражников похотливыми ухмылками, когда ветер обнажал её ноги, или просто весёлыми усмешками при виде её явного смущения.

Однажды ночью, когда она молилась, стражник, стоявший у её палатки, отодвинул створку дверцы и просунул голову внутрь.

Изабелла повернулась, её лицо побелело от ярости.

—     Вы совершенно забыли о приличиях?

Беатрис вскочила с колен и швырнула в стражника кувшин с водой, сопровождая это ругательствами, которые были бы более уместны в устах старого солдата. Глиняный кувшин разбился о голову, а один осколок сильно — до крови — оцарапал щёку.

Однако выражение лица стражника не изменилось, он не обратил внимания на боль, кровь и воду и сохранил свою непроницаемую восточную улыбку.

—    Я прошу простить меня, ваше высочество; нельзя мешать человеку во время его обращения к Богу. Король велел передать вам, что от архиепископа Каррилло прибыл герольд с сообщением, что ваш брат, дон Альфонсо, больше не в Мадриде, сегодня он радуется своему хорошему здоровью во дворце архиепископа в Толедо. Король попросил меня особо подчеркнуть, что состояние здоровья дона Альфонсо хорошее.

—    Я благодарю Бога, который ответил на мои молитвы, — произнесла Изабелла, — Каррилло выступил с армией в Мадрид?

—    Вместе с половиной собственной армии короля и освободил инфанта, — ответил мавр, продолжая улыбаться. — Многие кастильцы считают, что ваш брат должен стать королём. — Раскол в армии короля был на пользу Гранаде: мавры радовались расколу в Кастилии не меньше, чем португальцы.

Раскаявшаяся Беатрис оторвала полосу от своей юбки и поспешила стереть кровь с рассечённой щеки мавра.

—    Я очень, очень сожалею! Я думала, что вы за нами подглядываете.

Стражник пожал плечами:

—    Рана не глубока и не особенно болезненна, но даже если бы это было не так, какое это имеет значение? У нас есть поговорка: «Что хочет Аллах — исполнится, чего он не хочет, — то не произойдёт». Было предопределено, что кувшин ударится о моё лицо, брошенный розовыми пальчиками сеньориты де Бобадиллы, лицо которой как полная луна. Сеньорита, я целую ваши руки и ноги. Ваше высочество, я ваш покорный слуга. — И с неожиданным достоинством, весь залитый водой, мавр откланялся и исчез.

Изабелла вздохнула: нет, она никогда не сможет понять этих людей.

Хорошие новости о доне Альфонсо улучшили её настроение. Но Беатрис, размышляя над словами мавра, негодовала.

—    Луноликая! — бурчала она. — Изабелла, разве моё лицо напоминает полную луну?

Изабелла весело рассмеялась:

—    Это поэтическое выражение, Беатрис. На языке мавров это означает быть необыкновенно красивой.

Путь в Вальядолид лежал через долину Адахо. Было бы естественно остановиться и отдохнуть в Аревало. Но Аревало был одним из тех городов, которые отказались впустить короля, и его флаг больше не развевался над крепостью, которая так долго служила домом для Изабеллы, домом, где, погрузившись во мрак, жила её мать, домом, где Педро де Бобадилла всё ещё оставался комендантом. Вместо королевского штандарта над крепостью реяли флаги мятежных вельмож, бросая вызов Генриху Бессильному. Разводной мост был поднят. Не было слышно звуков приветственных фанфар. Вооружённые люди охраняли крепостной вал.

—    Мы могли бы бежать в крепость! — повернулась к Изабелле Беатрис. — Отец позволит нам войти.

Изабелла печально посмотрела на неё:

—      Ты же всё понимаешь.

—    Нет, отец не впустит нас, — согласилась Беатрис. — Даже если нам удастся вырваться из окружения идолопоклонников.

Стражник с пораненной щекой улыбнулся:

—    Сеньорита де Бобадилла, это одна из тех вещей, с которыми я не могу согласиться: мы вовсе не идолопоклонники, — и, обращаясь к Изабелле, добавил: — Я умоляю ваше высочество посоветовать луноликой даме не делать ничего поспешно. Настроение короля непредсказуемо! — Он кивнул в сторону Генриха, который, удерживая поводья, разговаривал с одним из своих придворных. Внезапно он бросился к вьючной лошади и из бархатной седельной сумки вытащил королевский шлем. — Будет очень опасно и глупо, если какой-то неожиданный поступок дамы вызовет вооружённое столкновение.

Пристально глядя в сторону крепости, король Генрих надел на голову шлем, снял его, вытер рукавом, снова надел на голову, затем опять снял и, разразившись слезами, велел подать носилки, в которых и находился всю оставшуюся часть дня.

Слышно было, как, садясь в носилки, он сказал:

—    Я испытал больше унижений, чем какой-либо король Кастилии испытывал прежде.

Никто не ответил, но ухмылки на лицах мавров даже Изабеллу заставили поморщиться.

Король был оскорблён, но ещё большее оскорбление ожидало его впереди — в Медине-дель-Кампо, на расстоянии едва ли дня езды от столицы.

Медина-дель-Кампо напоминала огромный серый камень на широком плато, составлявшем как бы сердцевину Старой Кастилии. «Старой» потому, что это была самая первая провинция, освобождённая от мавров в первые столетия завоеваний многолетнего крестового похода, который всё ещё не закончился. Никто, кроме коренных жителей, не смог бы полюбить этот продуваемый всеми ветрами, высушенный солнцем безлесый простор. Изабелла глубоко, всем сердцем любила его яростной любовью испанки. Голая местность днём отливала золотом под лучами солнца, зелёные деревья росли в долинах рек, на напоминающей степь равнине росла трава для овец, которые давали самую тонкую и мягкую шерсть в христианском мире, принося благосостояние городам. Упрямую землю здесь можно было заставить плодоносить только благодаря искусству крестьян, таких же упрямых, как сама земля.

Земля всегда была близка Изабелле, а ночью и звёзды тоже становились близкими. Драгоценные звёздочки разноцветными огоньками светились в кристальном воздухе, казалось, на расстоянии вытянутой руки. Так же близок был Бог, ибо земля и небо были так недалеко друг от друга в гористой части старой Кастилии!.. В долине стояла старая церковь, мимо которой проезжала кавалькада: изображение распятого Христа было снято и положено на землю на стёганые крестьянские одеяла. Голова мученика в терновом венце покоилась на пуховой подушке. Наивный, но очень трогательный акт доброты, который был так понятен Изабелле...

Ворота Медина-дель-Кампо были распахнуты, но эта открытость была знаком презрения и высокомерия и лишь подчёркивала отсутствие необходимости защищать себя. Армия самых знатных грандов королевства заняла город и растеклась длинным рядом палаток по окружающей равнине. Среди множества геральдических символов, которые реяли над палатками и свешивались из бойниц на стенах, были вымпелы архиепископа Каррилло, маркиза Виллены, брата Изабеллы, и — новый флаг — внушительный штандарт дона Фадрика де Хенрикеса, верховного адмирала Кастилии. Такова была мощь фракции, объединившейся против короля. Дон Фадрик был широко известной фигурой; он имел право разместить на своём щите не только крепости Кастилии и львов Леона, но и пурпурные полосы Арагона. Он не был коренным арагонцем, но его дочь вышла замуж за короля Арагона, и, таким образом, он стал дедом молодого принца Фердинанда, которому предстояло в будущем стать королём Арагона. Этот человек обладал огромной властью.

Король Генрих, находившийся в носилках, застонал. Без сомнения, мятежники потребуют от него отречения от трона. Он немедленно удалил стражников-мавров, приказав им незаметно держаться сзади. А затем стал уверять Изабеллу, что просил их обеспечить её защиту.

—    В свете враждебности твоих друзей, — сказал он, — я мог доверять только безграничной преданности моих мавров. Признайся, что они были внимательны и у них хорошие манеры.

—    Да, они пытались быть вежливыми, Генрих. Но мне они не нравятся: я не могу их понять. А если мои друзья настроены враждебно, то это не моя вина.

—    Разумеется, ты сразу же встретишься со своим братом. Я не знаю, каким образом до тебя дошли эти ужасные слухи о том, что королева пыталась отравить его.

Изабелла не стала рассказывать, каким образом она об этом узнала.

—    Разве моя маленькая Хуана способна на такое? Лживые, подлые языки. Не слушай их. Не покидай меня, Изабелла; ведь ты не испытываешь ко мне ненависти? Ты мне нужна. Изабелла! Вон те мятежники собираются заставить меня отречься. Я не уступлю свой трон. Никогда!

—    Я не присоединюсь к ним, если они этого потребуют.

—      Я — король, разве это не так?

—      Совершенно верно, Генрих.

—      Разве я не единственный король?

—      Король может быть только один.

—   Ты будешь на моей стороне, если они потребуют моего отречения?

—      Конечно.

—    Даже если они потребуют отречения в пользу твоего брата?

Изабелла нисколько не медлила с ответом:

—    Даже если они потребуют вашего отречения в пользу Альфонсо. Но вы уверены, что они хотят именно этого? Ведь переговоров ещё не было.

—    О, я не знаю. Не знаю. Но я уверен, что они хотят моего отречения. Чего же ещё? Переговоры будут, и таковы будут их условия. О Боже мой!

Изабелла без всяких помех встретилась с Альфонсо: ей не препятствовали. Король, к которому присоединилась королева Хуана, изо всех сил старался быть приветливым с принцем и принцессой. Изабелла пыталась понять, что же случилось в водоворотах политических течений, почему она вдруг сделалась такой важной персоной. А к её брату относились с таким почтением, что казалось, король именно он, а не Генрих. Сам Альфонсо был склонен считать своё тюремное заключение чем-то вроде шутки...

—    Королева была в таком отчаянии, когда узнала о мёртвом ребёнке. Но единственной жертвой стала бедная собака, Герцог.

—      Но ведь ты тоже мог стать жертвой!..

—    Ну, в любом случае, меня освободили благодаря Каррилло и дону Фадрику. Ты слышала последние новости?

—    Я знаю, что ты жив и в добром здравии. Остальное не имеет значения.

—    Завтра королю Генриху придётся испить горькую чашу: он подпишет документ, который лишит ла Белтранеху всех прав и восстановит меня в правах первоочередного наследника!

Дон Альфонсо расправил плечи: он выглядел очень гордым и уверенным в себе. Как быстро её маленький братец из Аревало вырос и превратился в мужчину!..

—    Если бы только наша бедная матушка могла бы понять эту прекрасную новость! Как она была бы счастлива!

—      Всегда старайся заботиться о ней, Альфонсо.

—      Так и будет, обещаю.

—      Это точно, что король подпишет соглашение?

Альфонсо рассмеялся:

—     У него нет выбора.

Унизив короля таким жестоким образом, мятежники разъехались по своим поместьям, к собственным делам. Дон Белтран исчез, мавры тоже. Королева уменьшила количество румян, которыми пользовалась. Никогда прежде она не была так мила; никогда она не прилагала таких усилий, чтобы казаться обаятельной, особенно в отношениях с Изабеллой, которая была ей теперь нужна. И так как двор стал теперь и безопасным, и благопристойным, то даже Каррилло признал, что теперь это место подходит для жизни наследницы престола.

—    Я бы предпочла уехать с вами и Альфонсо, — сказала Изабелла.

—    Моя дорогая девочка, что может делать принцесса среди священников и воинов?

—    Я не питаю отвращения ни к священникам, ни к воинам.

Каррилло хмыкнул:

— Конечно, вы им тоже понравитесь. Нет, я не боюсь, что вы будете отвлекать их внимание и это помешает им выполнять свои обязанности. Но для вас лучше остаться здесь, в самом центре событий, среди других женщин. Подумайте, однажды, может быть, совсем скоро, вы выйдете замуж. Я не могу позволить вам укрыться в Толедо; какой достойный претендент на вашу руку доедет до моей холостяцкой обители? — Он рассмеялся. — Мне рассказали те, кто сведущ в этих делах, что, когда мужчина ищет себе невесту, ему не нравится запах церковного ладана или кожаной сбруи, которыми пахнет моя обитель. Нет, мужчину влечёт запах духов, который он находит при дворе, — хотя я счастлив отметить, что теперь его стало меньше, чем прежде.

Изабелла улыбнулась: какое сложное сочетание разных людей в одном человеке — придворный, кабальеро и прелат.

Она осталась. Но на сердце у неё было вовсе не так легко, как казалось архиепископу. Королева Хуана все эти дни вела себя слишком хорошо, чтобы ей можно было доверять.

Большинство подданных короля Генриха ненавидели его. У других он вызывал жалость. Однако некоторые, движимые собственными интересами или уважением к титулу короля, всё ещё оставались ему верны. Они составили партию в его поддержку. «Несмотря ни на что, — говорили члены этой партии, — он никогда никому не причинял вреда». Для этих людей было утешением, что после подписания договора в Медине-дель-Кампо поведение короля стало увереннее и спокойнее. Разногласия, которые чуть было не вылились в гражданскую войну, казалось, утихли; тёмные тучи развеялись, а с ними исчезла и угроза бури.

Король Генрих, воссоединившись с королевой Хуаной и черпая у неё силы, теперь мог позволить себе быть уверенным и спокойным. Она указала ему способ компенсации потери власти и престижа, чтобы вернуть маркиза Виллену, снова завоевать симпатии армии и попытаться выбраться из болота бесчестия, куда договор в Медине-дель-Кампо погрузил его.

Этим способом было замужество Изабеллы. Государственно ориентированный брак.

—    Согласно условиям договора, она не может быть насильственно выдана замуж, — нервно произнёс король, его губы чуть подрагивали.

Голос королевы был резок, щёки побелели. Дон Белтран отсутствовал уже много недель.

—    Ради бога, Генрих, хоть один раз, только один раз поведи себя как мужчина! Постарайся рискнуть! Действуй! Перестань прятаться в углах, как таракан! Кто узнает, что Изабелла была... ну, давай назовём это «вынуждена» выйти замуж? У Изабеллы нормальный здоровый аппетит. Заставь её поголодать, попоститься какое-то время, и я думаю, она так проголодается, что согласится принять даже дона Педро.

—      Голод не помог, когда дело коснулось её брата.

—    Там были совершенно другие обстоятельства, — чопорно отозвалась королева. — Откуда я могла знать, что рыба была испорчена?

—    Конечно, нет никакого вреда в непродолжительном голодании, — сказал король Генрих, — и это может действительно помочь, чтобы склонить её принять предложение дона Педро. Но разве она не сможет отказаться от него впоследствии?

—    К тому времени она уже будет накормлена... — начала королева.

—    Ты используешь такие грубые слова, моя дорогая!

—     Эго жестокий мир, это жестокое королевство; ему необходим сильный правитель. Я называю вещи своими именами. Но ради твоего чувствительного уха, Генрих, давай скажем, что к тому времени, когда ей будет позволено прервать свой пост, она уже будет безвозвратно находиться в состоянии священного брака. Если я не ошибаюсь в своей оценке дона Педро Жирона, он выполнит свои брачные обязательства один раз, дважды, трижды, дюжину раз, прежде чем позволит ей появиться за праздничным столом.

—      Хуана, Хуана, пожалуйста!

—    Генрих! Умоляю тебя! Что ужасного в том, что брачные обязательства выполняются? Это ведь священная обязанность, не так ли? Разве Изабелла не религиозна, не носит свой молитвенник, не посещает церковь?

—   Я только подумал, я имею в виду — этот дон Педро разве такой сильный человек?

—    О да, конечно! Ты именно это имеешь в виду, не так ли?

—     Боже мой!

—    Мы говорили об Изабелле, Генрих. Ты можешь представить себе, что после этого она отвергнет мужа?

—    Нет, определённо нет. Изабелла этого не сделает. — Король улыбнулся. — Какой прекрасный план! Он даже законный. Разве не так? Дон Педро ведь не так плох, как о нём говорят?

Королева Хуана пожала плечами:

—     Думаю, что так. Я просто уверена в этом.

Коронация являла собой жалкое зрелище.

Авила, место коронации Альфонсо, — город, окружённый со всех сторон гранитной стеной, увенчанной множеством наблюдательных башен, — настоящее воплощение образа, который возникает при словах «крепость в Испании». Джеффри Чосер писал об этом городе, но писал он, будучи иностранцем, на далёком, северном острове. Для него образ Авилы представлялся в розовом свете, облечённым туманной романтической дымкой.

Для Изабеллы же, которая хорошо знала город, крепости в Испании были далеки от романтики. Стены Авилы были не розовыми, а серыми, высеченными из камня, добытого в горах, которые высились в отдалении, устремляясь пиками к небу.

В коронации Альфонсо было что-то странное и нереальное. И Изабелла, воспитанная в уважении к святости трона, вне зависимости от того, кто в данный момент его занимает, увидела нечто кощунственное в событиях, происшедших в Авиле.

За городом на равнине, где людям было удобно собираться, чтобы наблюдать за церемонией, архиепископ Каррилло и другие мятежники воздвигли большой деревянный помост, приподнятый над землёй. На нём был сооружён трон, а на троне сидело чучело, изображавшее короля Кастилии Генриха IV, в короне, со скипетром и мечом. Хотя корона была из фольги, драгоценности — фальшивые, меч представлял собой просто крашеное дерево, а чучело было сделано из соломы, всё-таки это был король, и многие крестьяне, собравшиеся, чтобы посмотреть это зрелище, снимали шапки.

Группа музыкантов приглушённо заиграла похоронный марш. Один за другим главари мятежников приближались к трону с чучелом, срывали королевские регалии и бросали их на землю: царственный меч, который не защищал государство; скипетр власти, которой Генрих злоупотреблял; корону, которой оказался недостоин. Затем в сопровождении яростного грохота барабанов, символизировавшего гнев подданных короля, само чучело стащили с платформы. Мятежные гранды восторженно закричали; большинство простолюдинов поспешили к ним присоединиться; но некоторые тяжело и осуждающе завздыхали.

Альфонсо под звуки фанфар занял освободившийся трон — здесь даже те, кто горестно вздыхал, присоединились к приветствиям юному королю, против которого никто не держал зла и от которого можно было ждать так много хорошего. Чучело, брошенное на землю, было забыто, все вокруг веселились, и король Альфонсо с триумфом вернулся в Авилу.

Изабелла, находясь в алькасаре в Сеговии, узнав о такой «коронации», была опечалена.

В более организованном государстве одновременное существование двух королей потребовало бы немедленного разрешения этой проблемы: либо тот, либо другой должен быть повержен. Но уже в течение многих лет в Кастилии порядка не было.

Хаос нарастал. В состоянии беспорядка можно было жить только тогда, если это становилось привычным. Теперь, когда Альфонсо был коронован, понимая, что битва при Альмедо вовсе не была блистательной победой, мятежники лишились определённой доли своего энтузиазма. Гражданская война не возобновилась. Вместо неё разразились бесчисленные малые войны по всему королевству: сосед против соседа, крепость против крепости. Дороги стали опасными. В лесах хозяйничали банды разбойников. Крестьяне всего боялись: никто не знал, будет ли собрано то, что посеяно, и возможно ли будет сохранить собранный урожай, или его заберёт хозяин крепости, находящейся на расстоянии лье. Ходили слухи о вспышке чумы. Среди знатных грандов процветай интриги, постоянные переходы от одной враждующей стороны к другой. Страна замерла в ожидании...

В Авиле Альфонсо умолял архиепископа:

—    Сир, неужели моя сестра должна навсегда остаться пленницей в Сеговии?

—    Мой дорогой, — отвечал прелат, — она вовсе не пленница. Ну, не совсем пленница. Мы не можем выступать до тех пор, пока не станем сильнее.

—     Я хочу немедленно повести армию в Сеговию!

—    Хм-м... — отозвался Каррилло, потирая подбородок своей огромной рукой. — Я не могу сказать, что армия не пойдёт за тобой, но вы все погибнете. Сеговия неприступна.

Это была правда. Сеговия была самой мощной крепостью в Испании. Эти древние стены были воздвигнуты ещё римлянами, а во времена империи римляне строили на века.

На глазах короля Альфонсо появились слёзы гнева и досады.

Каррилло положил тяжёлую руку на его плечо:

—    Не принимай этого близко к сердцу. Твоя сестра дважды, трижды в безопасности. Она, конечно, страдает от волнения и скуки, как и все женщины во время войн. Но она в полной безопасности.

—    Я не разделяю благодушия вашего преподобия, — сердито ответил Альфонсо.

Каррилло разразился громким смехом.

—    Тогда я должен сказать тебе следующее. Первое: если уж мы не можем взять Сеговию, то и никто не сможет, поэтому тебе не нужно бояться, что на этот город совершит набег гранд в случае каких-либо беспорядков по соседству. Второе: каким бы сильным ни был этот город, он падёт сам, как только наша партия станет достаточно сильной, чтобы внушить страх королю Генриху. Защитники сами распахнут ворота. Самый лучший способ усиления нашей партии — это причинить вред Изабелле. Испанцев очень раздражает, когда причиняют зло молодым красивым принцессам. Генрих хорошо эго знает: он постарается избежать такой грубой ошибки.

Альфонсо охватила дрожь, как будто ему стало холодно.

—       Но ведь королева Хуана пыталась отравить меня!..

—    Да, это так. Но поверь мне, Альфонсо, я больше знаю об этом грешном мире, чем ты, и смерть твоей сестры, которую я люблю так же сильно, как и ты, не является целью, на которую теперь направлена злая сила королевства. Её будут охранять тщательнее, чем сокровища самого Генриха, вернее, то, что от них осталось, — всем известно, что он перевёз свою казну в Сеговию для безопасности. Хотелось бы мне, чтобы эти остатки были у меня! — Добродушное настроение Каррилло сменилось мрачным. Он был слишком горд, чтобы признать, что средств у мятежников слишком мало.

—    Я уважаю вашу мудрость, сир, но не могу быть спокойным, пока Изабелла находится в пределах досягаемости королевы Хуаны.

—    Спокойствие, юноша: справедливость на нашей стороне, и она восторжествует с помощью молитв и денег.

Каррилло помолчал.

—    Я могу получить деньги у Великого Рабби, он уже стал христианином больше чем наполовину. Я могу взять деньги у Исаака Абрабанеля, он хотя и безнадёжен в том, что касается религии, но обеспокоен возможностью гибели своих людей от чумы.

—      Евреи окажут мне поддержку?

—    Хорошие — да, плохие — нет. У них всё так же, как и у христиан. А почему бы и нет? Великий Рабби ненавидит Генриха за то, что тот сделал с этой страной. Абрабанеля больше интересует судьба его людей, и, если я скажу ему, что моим проповедникам позволено в своих проповедях напоминать, что евреи в действительности не занимаются отравлением колодцев и не насылают чуму, он без всякого сомнения сделает взнос в нашу пользу.

—   Разве проповедники всегда говорят об этом в своих проповедях?

—    Они проповедуют Евангелие. Я никогда не позволяю им вмешиваться в политику, если только в этом нет необходимости.

Альфонсо бросил взгляд на руку Каррилло, всё ещё находившуюся на перевязи.

—    Я благодарю Бога, сир, за то, что вы вмешались в политику. Если евреи смогут помочь Изабелле, я буду благодарить Бога и за это.

—    Ты станешь хорошим королём — мягко произнёс Каррилло. — Помни, они не все плохие люди, и никто из них не может быть настолько плох, как мавры. Иногда фанатики, такие как Торквемада, святой приор Санта Круз, который считает мои взгляды слишком либеральными, меня упрекают — называют это слабостью. Но храбрый еврейский воин является комендантом алькасара короля Генриха в Сеговии и охраняет королевские сокровища, как будто они принадлежат ему самому. А еврейский врач только что удалил катаракту, которая лишила зрения короля Хуана Арагонского. И теперь он видит, как двадцатилетний юноша. Нет-нет, у евреев есть много хорошего, они обладают большими способностями. Хотя, естественно, мы никогда не должны ослаблять наших усилий, чтобы обратить их в христианство.

Насколько простыми были уроки Торквемады по сравнению с уроками управления государством, которые нужно было изучить Альфонсо, ставшему королём.

—     Я думаю, что дон Фадрик тоже поможет нам, — продолжал архиепископ. — Дон Фадрик, верховный адмирал Кастилии. Возможно, он ослабит «завязки кошелька» своего внука Фердинанда Арагонского. Ты должен получше узнать Фердинанда, Альфонсо; он управляет финансами своего отца. У принца острый ум, на его плечах голова государственного мужа! Но он скуп! Во славу Божью! Как он скуп!.. Луи Французский — просто мот по сравнению с наследным принцем Арагона!

Архиепископ анализировал возможные новые доходы так же спокойно, как расставлял войска в битве.

—      И тогда я поведу армию в Сеговию?

—      Обещаю. И я буду вместе с тобой.

—      Как скоро это случится?

—    Я в таком же нетерпении, как и ты. Но нужно ещё немного подождать, мой мальчик...

Изабелла в одночасье превратилась в фигуру международного значения. Жанна д’Арк всё ещё жила в памяти более старшего поколения государственных мужей. В канцеляриях Европы важные седые головы задумались о появлении во главе армии ещё одной девушки истинной святости, выдающейся красоты и удивительного личного обаяния. Вскрывались срочные депеши, и далеко за полночь горели свечи: самые изощрённые и острые умы Европы внимательно изучали последние новости из Испании. Многие государственные деятели, особенно Людовик Французский, целью всей жизни которого было сеять хаос в других странах, пришли к заключению, что Изабеллу необходимо убить или победить с помощью своих армий, если она поведёт себя в Кастилии так, как Жанна д’Арк во Франции. Европа наблюдала и выжидала.

В Вальядолиде король Генрих был в совершенной растерянности. Королева Хуана, потрясённая фактом своего позорного бегства, тоже потеряла былую уверенность, На улицах их собственной столицы никто не кричал от радости и множество грандов при дворе открыто носили траур, чтобы почтить незапятнанную память усопшего короля Альфонсо.

—    Я должен умиротворить её, — воскликнул король Генрих.

Королева Хуана согласилась:

—    Ты ведь всегда сможешь впоследствии взять свои обещания обратно. Настроение народа часто меняется.

В то самое время в Авиле в присутствии своих огорчённых сторонников Изабелла мягко, но решительно отказалась принять предложенную ей корону.

Каррилло был поражён. Мятежные гранды были повергнуты в уныние.

—    Но ведь твой брат не отказался от короны! — доказывал Каррилло.

—    Мой брат был мужчиной, а положение мужчины совсем иное. Он сделал то, что считал правильным для себя, а я должна поступить так, как считаю правильным для себя. Я не государственный деятель. Я знаю, что король Генрих — сын моего отца и получил корону по неоспоримому праву наследования из рук короля, моего отца. До тех пор, пока жив Генрих, я не выступлю против него.

Никакие уговоры грандов раскольников не смогли заставить Изабеллу изменить своё решение. Они получили урок истинной преданности законному правителю, но остались без лидера в гражданской войне.

—    Будет крайне неразумно сообщить королю Генриху о твоём решении, — сурово сказал Каррилло.

—    Я сомневаюсь, что вы мне позволите это сделать, сеньор архиепископ. Я всегда являюсь заложницей то одной, то другой стороны.

—    Я бы очень хотел, чтобы вы были мужчиной, моя принцесса. Или по крайней мере чтобы у вас был муж, который мог бы принять решение. Но не надо меня упрекать и укорять такими жестокими словами, как «заложница». Я имел в виду только то, что я сказан, и ничего больше: будет просто гибельно для государства полностью уступить Генриху, который сейчас сам находится в таком положении, что пойдёт на любые компромиссы.

—    Мир — это главное, о чём я постоянно молю Бога. Я не могла бы послужить делу мира, если бы выступила против законного короля. Я не буду поддерживать ни одну из фракций.

Каррилло дрогнул.

—    Позвольте мне молиться о том, что, может быть, вы видите верный путь и ваше сердце подсказывает вам правильный выход. — Архиепископ с уважением посмотрел на инфанту Кастилии: не так часто отказываются от предложенной короны...

Но правильность принятого Изабеллой решения вскоре получила подтверждение на практике. Не только мятежники стремились к миру; он был необходим и королю Генриху. Снова в путь отправились курьеры с предложениями о переговорах.

Переговоры прошли в дружественной обстановке, и, таким образом, Изабелла достигла большего, чем могла бы, участвуя в дюжине сражений. Король Генрих даровал амнистию всем мятежным грандам и их последователям, вплоть до самого последнего измученного войной солдата.

Король Генрих провозгласил Изабеллу принцессой Астурии, наследницей двойной короны Кастилии и Леона, хотя, чтобы сделать это, ему пришлось лишить права наследования маленькую Белтранеху и во второй раз заклеймить королеву как нарушительницу супружеской верности.

Изабелла присутствовала на переговорах.

— И я не должна быть ограничена в выборе мужа, когда придёт моё время, — поставила она условие. — Я должна иметь свободу выбора, без всякого вмешательства со стороны.

Это неслыханное доселе требование было немедленно включено в договор. Генриху пришлось отказаться от наиболее ценного и всеми признанного права королей — устраивать брак наследника престола.

Больше Изабелла ни о чём не просила. Каррилло был с этим не согласен. Разве содержание принцессы Астурии не должно соответствовать положению наследницы престола?

Для Изабеллы были определены поступления средств из городов Авила, Буэте, Медина-дель-Кампо, Малино, Альмедо, Убеда и Эскалон. Каррилло был доволен. Теперь, когда Беатрис стала хозяйкой крепости Сеговия, этот пункт договора будет выполнен полностью.

В ходе роскошной церемонии формального введения во владение в Вальядолиде, которую все невольно сравнивали с печальным спектаклем коронации Альфонсо, и мятежные, и сохранившие верность Генриху гранды спешили оказаться в первых рядах, чтобы поцеловать руку Изабелле и принести ей клятву верности. Звенели колокола на церковных башнях, на улицах сверкали фейерверки, и простые люди до хрипоты кричали о любви к принцессе, принёсшей им мир. Король Генрих сделал жест, который совсем не понравился Изабелле: он шёл пешком, ведя под уздцы белоснежного мула, верхом на котором ехала Изабелла в свою новую роскошную резиденцию.

В резиденции у неё образовался свой двор, все лучшие люди королевства. Даже маркиз Виллена со своими надушенными волосами и жемчужными серьгами появлялся иногда, чтобы засвидетельствовать уважение и оценить силу её сторонников. И он часто спрашивал себя, как могут люди жить без гадалок и хиромантов, акробатов и танцоров, фокусников и колдунов, любовных связей, пьянок и азартных игр, — без всего того, что составляло жизнь двора короля Генриха.

Даже если бы Изабелла была старой, или уродливой, или развращённой, всё равно существовали бы претенденты на её руку, потому что она носила диадему, а в один прекрасный день на её голове должна была оказаться и корона. Но государственные деятели из европейских канцелярий вдруг обнаружили, что перед ними чудо: принцесса с неоспоримыми правами на трон великой страны, богатой природными ресурсами и отмеченной доблестной историей (разве не Испания выполняла роль буферного государства, защищая от нашествия мавров всю Европу?). Трон одной из лучших стран в христианском мире, доблесть которой сейчас временно померкла из-за слабого короля. Изабелла была действительно чудом: не уродливая и старая, а, наоборот, в расцвете своих восемнадцати лет, настолько прелестная, что её красота казалась творением ангелов. Она не отличалась слабостью или мягкостью характера и не поддавалась искушениям. Простым поворотом головы она отвергла корону и принесла мир стране, в которой прежде шла гражданская война.

Матримониальные мельницы в канцеляриях больших европейских государств завертелись с опасной скоростью. Молодой Ричард Йоркский отправил эмиссара с предложением руки и сердца.

— Моего хозяина, — намекнул посланец, — ждёт великая судьба в Англии. Верно, что на нашем острове сейчас небольшие беспорядки, но можно надеяться, что наступит день, когда герцогиня Йоркская сможет стать королевой Англии.

Изабелла с достоинством выслушала его, но никоим образом не поощрила. Всем было известно, что «небольшие беспорядки» на самом деле представляли собой войну Алой и Белой розы, которая уже много лет разрушала Англию. Было маловероятно, что в ближайшее время эта война закончится. Изабелла разъяснила посланнику, что кортесы Испании, которые играют ту же роль, что и английский парламент, скорее всего не захотят, чтобы наследница трона Кастилии покинула свою страну ради опасной и далёкой Англии.

Король Людовик XI тоже прислал из Франции делегацию, возглавляемую кардиналом, который был чрезвычайно хорошо обо всём информирован.

—    Этот англичанин, Ричард Йоркский, — калека с высохшей рукой, ваше величество. Он — кровожадный человек со злым сердцем, который разрушит вашу личную жизнь и вовлечёт Кастилию в грязные и бесконечные войны. Гораздо более угодным Богу и моему королю был бы союз с герцогом Гвиеннским, братом моего короля, вашим добрым и влиятельным соседом к северу от Пиренеев.

Изабелла внимательно выслушала французского кардинала. Франция была самой сильной державой в Европе, настолько сильной, что Кастилия могла превратиться в одну из французских провинций, прими Изабелла это предложение. Она опасалась французского короля и слишком мало знала о герцоге Гвиеннском. Хотя она и не отвергла полностью это предложение, но определённого ответа не дала. На самом деле она и не могла его дать, так как Каррилло тоже настаивал на браке. То же самое делали маркиз Виллена, король Генрих, королева Хуана и верховный адмирал: они предлагали свои кандидатуры исходя из своих причин. Ко всему этому ещё и Беатрис! Она писала из Сеговии, что упоительно счастлива с доном Андресом, добавляя: «Каким тяжким бременем для девушки является невинность!»

Всё было просто для Беатрис, которая встретила своего кабальеро и вышла за него замуж по любви. Ей не нужно было вести переговоры с помощью эмиссаров с иностранными претендентами на её руку.

Альфонсо Португальский, который стал ещё толще, чем прежде, тоже направил своего эмиссара, в роли которого тоже выступал кардинал.

—    Однажды вы, ваше высочество, погасили любовь моего хозяина в ту чудесную ночь в Гибралтаре, сообщив, что король Генрих планирует заплатить своим солдатам деньгами из приданого, щедро предложенного моим хозяином. Но теперь всё изменилось, и любовь моего хозяина вновь разгорелась!

Король Генрих, королева Хуана и маркиз Виллена поддерживали предложение португальца. Это замужество должно было навсегда избавить королевство от Изабеллы. Тем самым завершилась бы гражданская война.

Но Изабелле претило покидать любимую Кастилию, хотя она знала, что португальские и кастильские инфанты часто выходили замуж за претендента по другую сторону границы, а приверженность традициям была в ней очень сильна. Что касалось личных чувств, то стареющий король пугал её, хотя этого она не могла сказать кардиналу.

—    Разве нет препятствий к браку в нашем родстве, ваше высокопреосвященство? Мы же кузены.

Кардинал был готов к такому вопросу.

—    Это верно, что церковь запрещает брачные узы между людьми, находящимися до четвёртой степени родства, но святой отец всегда может дать разрешение на брак.

Изабелла вздохнула. Правящий папа Пий II заклеймил её брата, когда в результате гражданской войны он стал королём мятежников в Кастилии; без сомнения, её он тоже считает мятежницей. Конечно, он даст разрешение на её брак с королём Португалии Альфонсо, если Португалия и король Генрих попросят его об этом.

—    Переговоры с Римом ведь займут какое-то время, не так ли? — спросила Изабелла.

—      Иногда их можно ускорить.

—    Умоляю вас, не старайтесь ускорить решение этой проблемы, ваше высокопреосвященство. Я хочу, чтобы всё было сделано должным образом.

—      Мой господин ждал уже достаточно долго.

Гуттиере де Карденас ехал по местности, где жили сторонники короля. На границе между Кастилией и Арагоном была цепь мрачных замков. Эти замки в основном принадлежали многочисленным членам большой семьи Мендоса, клана, традиционно лояльного по отношению к короне и, следовательно, враждебно настроенного к Изабелле. Карденас был вынужден избегать крупных городов и ехать редко используемым окольными тропами, что задерживало его в пути. Но если бы он проявил беспечность и его арестовали, подвергли обыску и обнаружили брачный контракт, то его задержка была бы более продолжительной, а возможно, и оказалась бы вечной. После простодушного заявления Изабеллы по поводу её намерения заключить брак с Фердинандом маркиз Виллена, королева Хуана и, конечно, король Генрих Бессильный не были склонны вести себя легкомысленно.

Благополучно оставив позади суровый, безлюдный район границы, Карденас оказался в королевстве Арагон и спустился в плодородную долину Эбро. Здесь холодные порывы ветра, господствовавшие в гористой части Кастилии, сменились на тёплые. Он ощутил, хотя и находился всё ещё далеко от побережья, благодатное воздействие мягкого климата Средиземного моря. Ни один испанец, выросший в условиях жестокой зимы и знойного лета Кастилии, въезжая в Арагон, не мог ощущать ароматный ветерок без чувства подозрительности: убеждённый в глубине души, что люди на этой земле подобны её климату — более мягкие по сравнению с кастильцами, что они, как и сама природа Арагона, чувственны, добродушны, но склонны к непостоянству и... предательству. Подобные же мысли занимали и Гуттиере де Карденаса, когда он наконец-то ослабил завязки плаща у ворота. Зато теперь он находился на дружественной территории; ему больше не грозил арест, и он поехал самым коротким и быстрым путём.

Он полагал, что его не ждут. Однако было приятной неожиданностью то, что в Сарагосе, столице, его встретили с радостью: городские ворота широко распахнулись при одном упоминании имени Изабеллы Кастильской. Офицер проводил его сразу во дворец, и Карденас решил, что в Арагоне так долго и тоскливо надеялись на брак между Изабеллой и своим наследным принцем, что хотели быть учтивы и обходительны с любым курьером из Кастилии. Несколько минут спустя он обнаружил, что был не прав. Ждали именно его. Посланцы от Каррилло и верховного адмирала добрались раньше него, так как отправились в путь из городов, расположенных ближе к границе.

У ворот замка молодой человек, одетый в придворное платье, явно принадлежавший к числу королевских прбдижённых, улыбнулся, протянул руку и обратился к нему на чистейшем кастильском наречии, в котором полностью отсутствовали гнусавые нотки, обычно присущие испанской речи арагонцев:

—    Меня зовут Франсиско де Вальдес, ваше превосходительство, я служу Богу и вашей госпоже, её высочеству донье Изабелле.

Лицо Вальдеса было открытым и дружелюбным, рукопожатие крепким.

—    Меня зовут Гуттиере де Карденас, и едва ли «ваше превосходительство» может относиться ко мне. У меня личное послание от её высочества.

—    Любой посланец от её высочества должен называться «ваше превосходительство», дон Гуттиере. Король, королева, принц Фердинанд, совет — все ждут вас.

—      Меня?

—    Они полагали, что посланцем будет мажордом её высочества. Они все молились о вашем благополучном прибытии, я тоже молился. Однажды её высочество спасла меня от рабства, худшего, чем у мавров. Не будете ли вы, ваше превосходительство, так любезны следовать за мной?

Покрытого пылью и грязью Карденаса провели в комнату для аудиенций, там его попросили присесть — в присутствии двух коронованных особ и третьего лица, которому в будущем будет принадлежать корона! Это было бы совершенно невозможно в Кастилии, даже при дворе короля Генриха, отличавшемся беспорядочностью и свободой нравов. Карденас чувствовал себя неловко, но был чрезвычайно польщён.

Король Хуан внимательно разглядывал его умными, вновь обретшими зоркость глазами.

—    Изабелла послала к тебе хорошего человека, Фердинанд. Бог мой, как утомительно путешествие верхом! Мне нравится видеть пот от седла на бриджах мужчины!

—    Хуан, ради всего святого! — произнесла королева.

Лицо Карденаса до самых ушей залила краска смущения.

Фердинанд, стоявший позади кресла отца, сказал:

—    Дону Гуттиере необходимо выпить бокал вина, отец. Он умирает от жажды после столь длительной дороги в седле, и ему не дали возможности переодеться и освежиться.

—    Я не мог больше ждать и должен был услышать его слова, сын мой. Ну, молодой человек, рассказывайте. Изабелла приняла предложение моего мальчика?

—     Да, я... я... у меня есть бумаги...

Королева приказала пажу поспешить за вином.

—     Может быть, фрукты, дон Гуттиере? Цыплёнка?

Неужели ему предложат есть вместе с королевскими особами?

—     Бокал вина будет очень кстати, ваше величество.

—    Вина для всех! — громко сказал король и немедленно поправился: — О нет, не для всех. Принц никогда к вину не притрагивается.

—    Я думаю, что выпью бокал вина вместе с доном Гуттиере.

—     Неужели?

—    Да.

—     Значит, день чудес продолжается.

Королева собственноручно налила вино в бокал Карденаса — прозрачный, как бриллиант, и тонкий, как бумажный лист. Арагон стремился к связям с Востоком, с Венецией, с Константинополем (в настоящее время, увы, попавшим в руки турок и переименованным в Истамбул) — городом, научившим венецианцев производить стекло. Вино было испанское, но стеклянный бокал придавал ему экзотический привкус роскоши, что отличало и весь стиль жизни Арагона.

Оказав честь гостю, собственноручно наполнив его бокал, королева отдала сосуд с вином пажу, который наполнил остальные бокалы. Король Хуан опустошил свой бокал одним глотком. Фердинанд пил медленно.

—      Итак? — произнёс король.

—    Курьеры архиепископа Каррилло и верховного адмирала уже сообщили нам о публично провозглашённом решении, принятом инфантой, — сказал Фердинанд, — а также о других приятных известиях: о воссоединении влиятельных вельмож, которых король Генрих так бесчестно заклеймил как мятежников.

—    Я хочу всё услышать из его собственных уст, Фердинанд.

—    Это правда, ваше величество, донья Изабелла, моя госпожа, оказала мне честь выполнить роль курьера для передачи такой важной и хорошей новости, доверила мне привезти свой брачный контракт, составленный в надлежащей форме знатными вельможами, светскими и духовными лицами Кастилии.

Карденас вытащил бумаги.

—    Не все знатные вельможи подписали его, — заметил король Хуан. — Но здесь самые лучшие и влиятельные. Конечно, кроме семьи Мендоса.

Фердинанд протянул руку к свитку, который медленно просматривал король.

—    Нет, сын мой, не спеши. Я всё ещё король, и мои глаза вновь зорки благодаря операции, проделанной евреем-хирургом.

—    Христианин мог бы проделать эту операцию с таким же успехом, — заметил Фердинанд.

—    И я был бы слеп, как летучая мышь. Нет, благодарю, — отозвался король. Просмотрев до конца длинный брачный контракт, он передал его Фердинанду. — Кажется, всё в порядке. Подписывай.

Фердинанд в свою очередь стал читать длинный перечень условий контракта, составленного в безукоризненной форме, но необычного по своей сути.

Выражение его лица не изменилось, когда он сказал:

—    Дон Гуттиере проделал длинный путь и очень устал. Следует дать ему возможность удалиться и отдохнуть какое-то время.

—    Боюсь, что мне не во что переодеться, — сказал Карденас. — Я приехал один, и не успел взять с собой другую одежду.

—    Франсиско даст вам мой костюм, — отозвался Фердинанд. — Полагаю, что у нас с вами одинаковый размер.

А теперь он наденет одежду коронованного принца!..

Королева слегка приподняла брови от чести, оказываемой посланцу, но король лишь весело хмыкнул. Он знал, что одежда будет предельно поношенной, но всегда приятно видеть, как действует дипломатия Фердинанда: тот хотел обсудить условия контракта, не вызывая обид со стороны посланца Кастилии. Кастильцы всегда отличались повышенной чувствительностью.

В соседней комнате Франсиско де Вальдес взволнованно зашептал Карденасу:

—    Позвольте мне рассказать вам о замечательном событии, случившемся на острове фазанов, когда инфанта помогла мне сбежать от короля Генриха Кастильского. — И прежде чем Карденас успел переодеться в камзол и штаны Фердинанда, которые действительно были сильно поношены, но принадлежали принцу, он узнал ещё больше о мужестве, которым уже в юности обладала Изабелла.

За закрытыми дверями комнаты для аудиенций Фердинанд задумчиво произнёс:

—    Этот брачный контракт лишает меня власти над моими будущими подданными...

—      Вовсе нет, Фердинанд. Никоим образом.

—      ...И власти над моей будущей женой.

Король Хуан опасливо покосился на королеву.

—    Что касается этого вопроса, тебе, сын мой, придётся разделить судьбу всех, кто берёт на себя обязанности семейной жизни.

—      И как раз вовремя, — подхватила королева.

Фердинанд пожал плечами.

—    Послушайте, — сказал он, заглядывая в документ. — Я должен жить в Кастилии и не покидать пределов королевства без её разрешения.

—    Она будет королевой-владелицей в королевстве. Это обычное условие, — ответил король.

—      Я не должен отчуждать собственность короны.

—    А ты бы этого хотел? Это же будет и твоя собственность. Гораздо большая, чем собственность Арагона и Сицилии, вместе взятых.

—    Я не должен производить никаких назначений на гражданские, военные или церковные должности без её согласия.

—    Она согласится, мой мальчик, если они будут справедливые. В этом условии скрываются опасения кастильцев. Они боятся, что ты заменишь кастильцев арагонцами на важных и почётных постах.

—      Я не должен изгонять вельмож из их владений...

—    Изабелла прогонит их сама, если они будут вести себя неподобающим образом.

—    И пытаться вернуть все владения Арагона, которые являются спорными, расположенными у границы, оставив их во владении Кастилии!

—    Ну, это не очень приятное условие. Но кто может принудить к исполнению всех условий брачного контракта? У кого будет такая власть, после того как ты станешь королём? Ни у кого!

Фердинанд кивнул.

—    Верно, совершенно верно, — мягко произнёс он. — Но мне-то для чего всё это?

—    Это неплохой контракт, — сказал король. — Твоей задачей будет война с маврами. И это тебе понравится! Гранада сделает тебя богатым, едва ты начнёшь воевать.

—      Если я начну...

—    Ты начнёшь... — с гордостью произнесла королева. — Ты всегда получаешь то, что хочешь. Ты же мой сын!

—    Мой тоже, — добавил король. — Не забывай об этом, мне кажется, что я имел к этому отношение. — Он обратился к Фердинанду: — Заметь, что ты и Изабелла, оба будете подписывать все указы. Разве это похоже на то, что она хочет править одна? Отметь и то, что она предоставляет тебе огромную сумму на личные расходы и тебе не нужно отчитываться ни за один мараведи перед ней или кем-нибудь ещё. Это неслыханная щедрость, когда дело касается кастильцев.

—    Верно, денежное содержание консорта очень щедрое. Но я никогда не смогу использовать эти деньги, если я их истрачу на войну с маврами.

—    Щекотливые положения договора, которые всегда можно обойти, не направлены против Арагона. Они внесены Каррилло, выразителем государственных интересов, чтобы снять страхи кастильцев, объединить страну вокруг тебя и принцессы и задобрить тех вельмож, особенно семью Мендосы, которые возражают против вашего брака. И когда ты придёшь к власти, — медленно говорил старый король, в его глазах светилась надежда на воплощение стародавней мечты всей жизни, — тогда Испания станет единой, как и было предназначено Богом!

Даже одни собственные амбиции и уверенность его родителей в том, что щекотливые положения договора могут быть в действительности обойдены, могли заставить Фердинанда поставить свою подпись под документом. Но королева напомнила ему:

—    Разве ты не любишь Изабеллу, Фердинанд? Мне кажется, я слышала, как ты когда-то говорил, что испытываешь к ней это чувство?

Король рассмеялся:

—    Я однажды слышал, как он говорил, что у инфанты красивый зад.

—     Хуан, не будь вульгарным!

—    Я сказал, — произнёс Фердинанд, — что у Изабеллы красивая спина, она постоянно поворачивалась ко мне спиной во время того представления на острове фазанов.

—     Это одно и то же, — сказал король.

—     Хуан, пожалуйста!..

—     Хорошо, моя дорогая.

—    Меня всегда привлекала её красота, и я чувствовал в глубине сердца любовь к ней, — серьёзно сказал Фердинанд, — хотя, кажется, это было много лет назад, и я не знал, в какую сторону будут направлены мои брачные обязательства.

—    Твои слова производят удручающее впечатление, — улыбнулась королева. — Это было не так давно, и она стала теперь ещё прекраснее.

—    И твои брачные обязательства, мой мальчик, — сказал король, — ведут тебя прямо в её постель.

Королева опустила глаза. Фердинанд улыбнулся:

—      Это, сир, не такая уж тяжёлая обязанность.

—    Если уже мы заговорили о постели, — произнесла королева, — позволь мне предупредить тебя, сын, что ты должен полностью порвать с этой твоей женщиной.

—      Естественно. Она ничего для меня не значит.

—    Я постараюсь обеспечить её, — добродушно заметил король. — Я постараюсь спокойно отправить её обратно в Италию и выдать замуж за какого-нибудь приятного кабальеро.

—    Я боюсь, сир, — краснея, произнёс Фердинанд, — что какое-то время она будет напоминать о себе. К сожалению, должен признать, — он стыдливо взглянул на мать, — что моя подруга, герцогиня Эболи, четыре дня назад подарила мне сына.

—      Что? — воскликнул король.

—    Твоё отношение к этому чересчур спокойно, Фердинанд, — вспыхнула королева.

—    Я собирался рассказать эту новость, предварительно подготовив вас. К несчастью, прибытие курьера из Кастилии заставило меня выложить все сразу.

—    Как дерьмо из ночного горшка, вылитого из окна прямо на голову! — прогремел король.

—    Спокойно, спокойно, Хуан, — призвала мужа королева. В её напряжённом голосе не было теплоты, а обвиняющие глаза смотрели прямо на короля. — Разве ваше величество забыли о герцоге Виллахермаде?

—    Это случилось годы, многие годы тому назад, — быстро заговорил король, брызгая слюной. — Времена были другие, и я был так молод. Герцог Виллахермада теперь уважаемый пэр, галантный кабальеро, одна из опор моего трона.

—    Тем не менее он незаконный сводный брат Фердинанда, и я ведь никогда, Хуан, никогда не произнесла ни слова!..

—    Это совсем другое, — слабым голосом возразил король.

—      Для меня это всегда одинаково.

—      Я был очень молод.

—    И Фердинанд тоже. Ты признаешь ребёнка, Фердинанд?

—      Он мой, и я признаю его.

—    Я знаю, ты — порядочный человек, — мягко сказала королева. — Даже порядочный человек может совершить ошибку. Но не признавай ребёнка своим прямо сейчас, Фердинанд. Признание хорошо для души, но оно должно быть отложено, пока не будут решены более важные проблемы. Изабелла не сможет сейчас понять подобный поступок.

Король Хуан, немного оправившись, загремел:

—    Изабелла — женщина самых строгих правил во всём христианском мире, и если ты сделаешь известным этот... этот несчастный случай, ты навсегда погубишь последнюю надежду союза между испанскими коронами!

—    Изабелла полюбит тебя, тогда она поймёт и простит, — произнесла королева, на этот раз король уловил нежность в её голосе и отметил улыбку на её губах, когда она посмотрела на него. — Мы позаботимся о твоей подруге и твоём ребёнке. Незаметно. Когда он станет старше, ты его признаешь.

—    Я совершенно не хотел сказать, что признание моего отцовства произойдёт немедленно. Я сделаю это только тогда, когда моё положение в Кастилии укрепится. Будет совершенно бестактно признать моё отцовство именно сейчас. К тому же он может и не выжить.

«Что ж, — подумала королева, — очень удачно, что у Фердинанда такая трезвая голова. Казна Арагона почти опустела. Паук-король Франции угрожает северным провинциям и помогает мятежникам Каталонии на юге».

—    Наши солдаты заняты, — сказал король Хуан, нахмурив брови. — Я едва ли смогу обеспечить тебе почётный эскорт для въезда в Кастилию.

—    Я не собираюсь вступать в Кастилию во главе мощного эскорта «иностранцев». Будущий король не должен приезжать как завоеватель. А в то же время дворец моей невесты в Вальядолиде осаждён со всех сторон. Это требует внимания в первую очередь!

Фердинанд отправил герольда к герцогу Медине Сидония в Андалусию с подписанной копией брачного контракта и подстрекательским письмом, лицемерно сокрушаясь по поводу раскола в Кастилии. Из письма следовало, что сторонники короля Генриха и сторонники Изабеллы одинаково слабы. Письмо Фердинанда было рассчитано на то, чтобы дать понять Медине Сидоиия, что пришло его время сделать выбор.

—    Ну что ж, — произнёс герцог Медина Сидония. — Мне всегда нравилась Изабелла! — И он немедленно развязал войну против своего соседа, маркиза Кадиса, сторонника Генриха, с которым всегда враждовал, когда центральная власть была особенно слаба. Андалусия вновь была охвачена вспышкой гражданской войны.

Сбитые с толку маркиз Виллена и король Генрих отправились на юг, пытаясь разобраться в причинах новых волнений. Королева Хуана укрылась в безопасном Мадриде, негодующая и разочарованная в жизни, превратившейся в нескончаемую череду войн.

В Арагоне Фердинанд весело улыбался:

—    По крайней мере в данный момент Изабелла вне опасности. Разве я не ловко придумал, отец?

—    Превосходно, — сказал король осторожно, так как заметил подозрительную хитринку в голубых глазах сына. — Но чего же ты хочешь? Когда у тебя такое выражение, ты всегда чего-то хочешь.

—    Я просто раздумывал, сир, достаточно ли я готов, чтобы свататься к такой высокопоставленной сеньоре, как «наследница и владелица двойной короны Кастилии и Леона».

—    Мне кажется, что ты продемонстрировал свои способности, сын. Эта женщина, Эболи...

—    Если бы моя мать слышала нас, сир, то она бы определённо сказала: «Не будь вульгарным». Но сейчас речь не об этом. У вас ведь тоже двойная корона.

Король Хуан вздохнул, улыбаясь:

—    Да, ты прав. Я прожил уже почти сорок лет; для каждого из нас придёт свой час. Бери всё то, что хочешь: если я не могу тебе дать денег или солдат, то по крайней мере могу наградить тебя титулом. Что ты хочешь?

—    Я был бы значительно лучше подготовлен к браку, если бы у меня была корона.

—    Но не корона Арагона! Нет, мальчик, только не это, ещё не время!

—      А Сицилия, сир?

—    Я боялся, что ты попросишь корону Арагона. Это рановато — я ещё не в могиле.

—    Ваше величество в самом расцвете сил. Если мои молитвы что-нибудь значат перед троном Господним, ваше величество будет здравствовать ещё много лет.

—    Если бы я обладал твоей способностью изъясняться, то не был бы осаждён врагами на старости лет. Возьми её, Фердинанд. Возьми корону Сицилии. Это древняя и почётная корона — уважай её. Но обладание ею довольно опасно.

—     Я буду уважать этот титул. И я сохраню корону.

—     Забирай её! Забирай!

Во всех крупных канцеляриях Европы вскоре стало известно и с возрастающим интересом отмечено, что Фердинанд Арагонский внезапно стал королём. Молодой человек, к которому теперь следовало относиться серьёзнее, получил корону Сицилии, отмеченную славой, завоёванной в крестовых походах.

Сонная стража на границе Кастилии, чьей обязанностью было выявлять контрабандные восточные сокровища: перец и пурпурный краситель, слоновую кость и нефрит, — проверила сундуки путешествующих торговцев Арагона и разрешила им проехать. Несколько дешёвых горшков и кастрюль не стоили того, чтобы обращать на них внимание и требовать взятку.

—    Не понимаю, почему кто-то должен ехать ночью, чтобы не давать спать другим, — заметил старший стражник.

—    Эти дни были достаточно трудными для нас, едва удавалось наскрести несколько мараведи, чтобы купить еду, не говоря уж о выпивке, — ответил один из торговцев.

Слуга, который вёл лошадей через границу, добавил:

—                              Сеньор стражник, ночью гостиницы гораздо дешевле, когда в них не ждут новых постояльцев.

—                               Ты должен говорить только тогда, когда к тебе обращаются! — грубо прикрикнул торговец.

—                               Я прошу прощения, ваша милость, — смиренно отозвался слуга.

Стражник махнул им, чтобы они проезжали, сопроводив этот жест прощальным ответом:

—                              Вы должны научить вашего слугу приличным манерам.

Когда их уже не могли услышать, старший торговец произнёс:

—                               Тысяча извинений, ваше величество. Просто когда вы заговорили, то ваша речь совсем не напоминала речь слуги. Я боялся, что стражник заглянет в наши сундуки.

Фердинанд пропустил его слова мимо ушей.

—                               Я подумал, что вы собираетесь дать ему отступного. Что же касается сундуков, то он слишком хотел спать, чтобы обнаружить в них двойное дно. Хотя, Франсиско, ты прав. Я должен был придерживать язык, даже если бы ты отдал ему все наши деньги.

Они продолжили путь, погоняя лошадей. Шпат не являлся для лошадей серьёзной болезнью, собственно, это и не болезнь вовсе, а уродливые искривления форм — результат прошлого напряжения, проявляющийся в костлявых наростах. Эти искривления делали лошадь непривлекательными и заведомо неприемлемыми для продажи, но никоим образом не выводили их из строя. Лошади были специально отобраны, хорошо накормлены и получили отдых перед дорогой.

—                               Если нам повезёт, то сегодня мы будем в Осме, — сказал Вальдес.

Ночь была холодная и ясная; звёзды сверкали совсем близко, колющий ветер обдувал высокое плато. Под светом звёзд местность, по которой были разбросаны редкие, построенные из камня крестьянские фермы, казалась суровой и дикой. Но холодный воздух бодрил Фердинанда, даже когда мороз пробирал его до костей: это была суровая страна, земля камней и святых, где не признавались полутона и полумеры.

И это была родина смелых кабальеро — Вальдеса и Карденаса. Вальдеса Изабелла спасла от службы у короля Генриха, но теперь он вёл Фердинанда прямо к своему бывшему повелителю, — король обязательно постарается найти предлог, чтобы заключить его в темницу. Карденаса же Фердинанд собирался хитростью заставить надеть королевские одежды, но ему не пришлось этого делать. Когда Карденас узнал, что должен возглавить группу — приманку из кабальеро, он сам предложил переодевание, весело смеясь, как будто это было лишь пикантное приключение. Он сказал только:

— Я буду вести себя так, как, мне кажется, могли бы вести себя вы, ваше величество, исключая только, что в случае нападения я постараюсь убежать, чего вы никогда бы не сделали. Но это ещё больше запутает их!

Фердинанд, обладавший практичным и аналитическим умом, частенько размышлял о том, какая именно черта в характере Изабеллы могла вызвать такую преданность её подданных. Мужчина должен знать свою жену, знать, как с ней обращаться. Что вызывало у её приверженцев такую любовь к ней? Ясно, что не только одна красота. Герцогиня Эболи была необычайно красива, но он не так уж сильно любил её, вернее, вообще не любил, хотя она была очень милой компаньонкой в путешествии по Италии, по владениям её отца, а затем, забеременев, последовала за ним в Арагон. Но всё это должно остаться в прошлом. Он должен постараться понять Изабеллу и понять Кастилию — эту страну камней и святых. Эта суровая страна взрастила таких разных людей: Изабеллу, и Вальдеса, и Карденаса, и короля Генриха, и скользкого старого маркиза Виллену. Терпение. Он должен добиться прочного положения в Кастилии...

Была полночь, когда маленькая группа всадников остановилась, чтобы в первый раз дать передохнуть взмыленным лошадям. Некоторые из них уже стали прихрамывать: полузажившие сухожилия ног протестовали против долгой и трудной скачки.

Чернея на горизонте, закрывая яркий свет звёзд своей мрачной треугольной громадой, перед ними возвышался замок. Ни одного проблеска света не было ни в нём, ни в маленькой деревушке, примостившейся у его основания.

—                   Вон там — Осма, — тихо произнёс Вальдес, словно опасаясь, что ветер разнесёт звук его голоса по округе.

—                   Жители поддерживают донью Изабеллу, — отозвался Фердинанд, — и таково же отношение сеньора Тревино, хозяина замка, если я могу доверять сообщениям курьеров от Каррилло и верховного адмирала.

Фердинанд потрепал шею своего коня:

—                   Бедное животное, ты честно послужило мне, хотя и страдало от боли. Если ты поправишься, я подарю тебя Тревино; если нет, обещаю, что пристрелю тебя, не позволю перерезать тебе горло.

Лошади, увидев вдалеке замок и надеясь на отдых, побежали быстрее, спеша преодолеть последнюю, самую длинную милю своего болезненного пути. Вскоре их копыта уже застучали по брусчатке возле замка.

Вальдес закричал, затем к нему присоединился Фердинанд с его громким голосом, который так часто перекрывал шум битвы, но в крепости не было слышно никаких ответных звуков, казалось, что она всеми покинута. Ночь оставалась всё такой же тёмной и враждебной, а всадники замёрзли и устали. И они были голодны, так как не делали остановок, чтобы подкрепиться.

Фердинанд нетерпеливо подъехал к воротам крепости и стал стучать в них рукояткой меча. Сверху высилась громада главной башни с её грозной системой нависающих сторожевых башен, где должны были находиться часовые.

—                   Эй, вы, там, наверху! Откройте и впустите меня! Я — принц Фердинанд Арагонский!

Часовой, которого потревожили в разгар сладкого сна в сторожевой башне, сердито закричал:.

—                   А, так ты принц Фердинанд Арагонский? Ну а я — святой римский император, и у меня есть для тебя подарок!

В воздухе послышался шум, и вниз рухнул камень, брошенный через отверстие в сторожевой башне, он был настолько велик, что мог бы раздавить несколько человек, если бы они стояли плечом к плечу. Камень едва не задел принца.

Фердинанд отпрянул и выдал такие ругательства, какие мог произнести только один испанец, дыхание его пресеклось гораздо раньше, чем закончились имена всех святых. Если бы добрый падре де Кока слышал принца в этот момент, он бы должен был предупредить Изабеллу: «Умеренность — не совсем подходящее слово для описания характера принца Фердинанда. Его вспышки ярости могут быть чрезвычайно сильны».

Вальдес и другие сопровождающие присоединились к крикам принца, убеждая часового, что внизу стоит не только принц Арагонский, но также король Сицилии, а сброшенный камень — неподобающий способ приветствия монарха. Во внутреннем дворе послышался лязг металла и топот ног спешащих людей.

Фердинанд громко рассмеялся:

—                              Эти дураки решили, что подверглись нападению.

Прошло несколько минут. Стоявшие внизу слышали, как башни заполнялись людьми и арбалеты приводились в боевое положение... Тем временем маленькое окошко в главных воротах осторожно приоткрылось, сквозь железную решётку стал виден свет факела; раздался голос:

—                              Пусть тот, кто называет себя принцем, сделает шаг вперёд, чтобы мы могли его узнать.

—                              Это по-арагонски, — произнёс Фердинанд и уверенной поступью направился к окошку.

Выражение лица человека, находившегося за прутьями решётки на достаточном расстоянии, чтобы удар шпаги не мог его достать, внезапно изменилось.

—                              Матерь Божья, да ведь это действительно принц! А говорили, что вы в Калахарре!

—                              А я здесь, — спокойно отозвался Фердинанд.

Внутри забегали и засуетились, послышался тяжёлый стук бревенчатых распоров, отодвигаемых в спешке, металлический скрежет открываемых железных засовов.

—                            В Калахарре? — задумчиво протянул Фердинанд. По-видимому, его узнали поблизости от одной из самых сильных крепостей семьи Мендоса, месте пребывания самого епископа, титулованного главы влиятельнейшей семьи. Верный Карденас! Фердинанд надеялся, что ему удалось миновать опасные места. Это было по-рыцарски; это была самоотверженная преданность высшего порядка; но Карденас вёл себя не совсем так, как действовал бы в этой ситуации принц Фердинанд, — всё-таки нужно было держаться подальше от больших крепостей.

Наконец ворота стали со скрипом открываться.

Группа «торговцев» оказалась в безопасности за прочными каменными стенами, в первый раз с тех пор, как она покинула Сарагосу.

Вскоре появился Тревино, чтобы приветствовать своего гостя, рассыпаясь в извинениях:

—                  Непростительная ошибка, ваше величество!

Фердинанд улыбнулся.

—                   Нет, нет, кузен. — Тревино вспыхнул от удовольствия, услышав это обращение, которого он не заслуживал. Король Кастилии сказал бы «мой кузен» только особе королевской крови, а человек не столь высокого происхождения удовольствовался бы обращением «мой родственник».

—                   Часовой лишь выполнял свои обязанности, потому что я, кажется, нахожусь в Калахарре.

—                  Мы определённо не ждали вашего величества.

—                  Пышная кавалькада, подобающая королю, отправилась другим путём; мои спутники и я прибыли по торговым тропам.

Тревино расхохотался:

—                   Ну, я надеюсь, что ваш двойник уже в безопасности. Король Генрих всё ещё на юге или по крайней мере он должен там быть. Трудно в эти дни точно сказать, где кто находится. И в провинции не всё спокойно. Мой часовой сообщил, что он посчитал вас — я прошу прощения у вашего величества — группой грабителей.

—                  К счастью, один из ваших людей, житель приграничного Арагона, узнал меня.

—                   Я надеюсь, что ваше величество не поставит в упрёк человеку, что он пошёл на службу к жителю Кастилии, — произнёс Тревино смущённо. — Парень пришёл ко мне с рассказом о бесплодной земле на ферме, которая, по его словам, не могла прокормить семью...

—                   В определённом смысле я тоже меняю страну, — сказал Фердинанд. — И я не могу винить кого-то, если он делает то же, что и я. Прежде чем я покину вас, я дам ему флорин за хорошую службу.

(Франсиско де Вальдес едва мог поверить своим ушам; но прежде чем Фердинанд уехал, он действительно дал стражнику флорин. Принц знал, что создание хорошей репутации в новой стране нужно начинать с мелочей.)

Доброй новостью было то, что король Генрих всё ещё находился на юге, также хорошо было и то, что у Тревино была сильная стража из преданных рыцарей, которая могла сопровождать Фердинанда в Вальядолид.

Вымытый, накормленный, одетый в новый костюм, хорошо отдохнувший за пять коротких часов сна, на прекрасной лошади, Фердинанд отправился в путь на рассвете, к большому удивлению и досаде всех остальных кабальеро, чьи способности к восстановлению сил были не столь неисчерпаемыми. Все «товары» и лошадей, страдающих шпатом, он оставил Тревино, ещё раз назвав его кузеном и пригласив на свадьбу.

В Вальядолиде, где Изабелла объявила о своём решении выйти за принца замуж и где простые люди устроили волнения на улицах, когда король Генрих хотел заставить её отказаться от этого решения, Фердинанда встречали приветственными криками радостные горожане, разодетые, как на праздник. Они сделали день его приезда своим праздником, и, по мере того, как кавалькада всадников на богато украшенных лошадях медленно продвигалась по улицам, всё больше людей размахивали красочными геральдическими флагами и штандартами Кастилии и Арагона. Толпы народа старались увидеть принца, которому отдала своё сердце их божественная инфанта и которого они тоже хотели бы полюбить.

Приветливо кивая головой, улыбаясь направо и налево, размахивая рукой, одетой в жёлто-коричневую перчатку, восседая на огромном скакуне с осанкой бывалого солдата, Фердинанд являл собой поразительный контраст Генриху Бессильному. В этот день плакаты с грубыми непристойностями были прибиты к воротам дворца короля Генриха, а другие непристойности написаны на стенах, в то время как народ распевал песни, посвящая их Фердинанду.

Как только Фердинанд преподнёс Изабелле последний подарок, архиепископ Каррилло произнёс:

—                             Вы должны пожениться немедленно. Я готов совершить церемонию этой же ночью.

Изабелла нахмурилась:

—                             Почему сегодня ночью, ваше преподобие? Зачем такая спешка, которая не подобает вам и недостойна нас?

Каррилло был человеком решительным и в действиях, и в словах.

—               Невеста, — сказал он, — может законным образом отбросить свои девичьи мысли в брачную ночь.

Это замечание заставило Изабеллу ещё больше нахмуриться. Но тут архиепископ сообщил новости, которые привезли курьеры: король Генрих и маркиз Виллена двигались к столице со всем своим войском, которое сопровождало их в походе на юг. Они поклялись силой оружия помешать её браку.

—               Но король постоянно повторял, что я свободна в выборе мужа! — воскликнула Изабелла.

—               Генрих — лжец и постоянно меняет своё мнение, — заговорил верховный адмирал. — Он — как флюгер. Он всегда был и будет таким. Если он вернётся до того, как вы с Фердинандом сочетаетесь браком, он постарается не допустить этого. Но если вы поженитесь немедленно, то он ничего не сможет сделать и, вероятно, будет вести себя даже по-дружески.

Изабелла с несчастным видом посмотрела на Фердинанда:

—               Я хочу, чтобы всё произошло надлежащим образом!

Фердинанд улыбнулся.

—               Похоже, что ветер дует в сторону поспешных действий, — сказал он, — что ж, пусть так и будет! Сочетайте нас браком сегодня ночью, ваше преподобие, если её высочество согласна. Этот злой ветер не причинит нам вреда — он только ускорит моё счастье!

—               Я согласна, — отозвалась Изабелла, — если архиепископ получил положительный ответ из Рима. И если мы можем подождать по крайней мере до утра. Я бы не хотела, чтобы все говорили, что Изабелла Кастильская прыгнула в брачную постель, как цыганка, запыхавшись и не уделив достаточного времени молитвам.

Впервые Фердинанд увидел, как сверкнули её зелёные глаза, и впервые ощутил, что под внешней мягкостью таится необыкновенная сила характера.

Выражение тревоги исчезло с лица Каррилло.

—             Ответ из Рима, — пробормотал он. — Ах да, разрешение на заключение брака. Мои собственные усилия при дворе святого отца до сих пор не были плодотворными из-за его продолжительной болезни и, возможно, неправильного понимания им деятельности твоего брата... На самом деле я стал уже подумывать, не лучше ли опираться на мой собственный авторитет архиепископа, так как в истории церкви в прошлые времена существовало много подобных прецедентов. Правда, я признаю, что в последние столетия всё стало значительно строже. К счастью, мне не придётся подкреплять своё решение старинными прерогативами, которые, вероятно, можно найти в моём обиталище. Король Хуан благодаря своему замечательному предвидению уже давно получил разрешение на брак от покойного папы Пия II.

—                             Этот документ здесь со мной, — спокойно сказал верховный адмирал. — Не хотели бы вы прочитать его?

Изабелла по очереди бросила взгляд на честные лица своих советников и на лицо человека, за которого собиралась выйти замуж. Единственная латынь, которую она знала, был язык каждодневных молитв. «Будь счастлива ты среди всех остальных женщин», — прошептала она. Всё улаживалось самым великолепным образом. Она не стала смотреть документ: латынь юридических актов была ей незнакома.

—                             Согласно последним сообщениям моих курьеров, — заговорил Каррилло, — король уже близко от столицы. Мне было бы гораздо спокойнее, если бы сегодня...

—                             Завтра, — твёрдо сказала Изабелла.

—                              Хорошо, — пожал плечами архиепископ. — Но ты совершенно напрасно рискуешь, и, клянусь своей жизнью, я совершенно не понимаю, почему ты это делаешь!

—                             Мой сеньор архиепископ, — ответила Изабелла, улыбаясь и не скрывая иронии, — может быть, это происходит потому, что вы не имели чести быть женщиной.

В эту ночь огромный собор в Вальядолиде, который давно уже перестраивался, был наполнен шумом: рабочие закрывали строительные леса бархатом, драпировали флагами и гобеленами кирпичную кладку, сырую и неотштукатуренную. Изабелла слышала отдалённый этот шум, лёжа без сна в своей постели, охваченная разными мыслями; самой странной из них была мысль о том, что завтра ночью Фердинанд разделит с ней ложе. Хотя почему это должно быть странным? Разве не происходит всё это с тех пор, как их прародительница Ева разделила своё ложе с Адамом в райском саду? И если тщательно обдумать этот вопрос, то женщина ведь живёт в браке гораздо дольше, чем в девичестве. Изабеллу вдруг посетила мысль о том, насколько она ещё молода, как мало прожила на свете. Наверное, лишь через несколько лет для неё наступило бы подходящее для брака время. Родятся дети — она постарается быть им хорошей матерью. Наступит день, когда она станет королевой, — она постарается быть справедливой королевой. Говорят, что временами мужья бывают невыносимы — она постарается быть хорошей женой. Мужья часто отправляются на войну и самые храбрые из них, такие как Фердинанд, могут там погибнуть. Она увидела призрак возможного вдовства, такого же, как и у её матери, печального и одинокого. Откуда такие мрачные мысли именно сегодня, именно в эту ночь?

— Милый Боженька! — молилась Изабелла. — Помоги моему будущему мужу хорошо планировать свои войны и сохранить свою жизнь...

Вероятно, полное безмолвие ночи явилось причиной её печального настроения. Ветер, который обычно дул, наполняя воздух какофонией разнообразных звуков, совершенно прекратился, и стало неестественно тихо. В отсутствие ветра было душно, жара давила. В замершем воздухе она слышала рычание собак Вальядолида, рыскающих на улицах, медленные шаги и монотонную перекличку стражей, обходивших свои районы, и стук молотков рабочих в соборе, приглушённый расстоянием. И каждый час она слышала звон церковных колоколов, звук которых был всё громче, а промежутки между ударами всё короче; время как будто спрессовалось.

Только к утру Изабелла забылась тревожным сном.

Во сне она видела себя королевой, видела, как Фердинанд освободил Испанию от неверных — мавров, изгнав их обратно в Африку. Колокола радостно звенели, и люди радовались триумфальному возвращению Фердинанда с войны, распевая песни в его честь во всех уголках Испании, обширной, счастливой Испании, восстановленной в её древнем величии, блеске славы и власти.

...Беатрис смотрела на Изабеллу и, видя, как та улыбается во сне, медлила её будить. Но существовала веская причина для того, чтобы всё же разбудить её. Она ласково коснулась плеча подруги. Сон исчез, но Изабелла всё ещё слышала звон колоколов и радостные крики людей. Но это было уже в действительности.

Изабелла села в кровати, широко раскрыв глаза.

—                           Что это такое, Беатрис?

Беатрис залилась звонким радостным смехом:

—                           Что же это может быть, моя принцесса? Это день твоей свадьбы!

—                           Нет, нет, колокола, радостные крики?

—                           Всё это для тебя!

—                           Но ведь ещё слишком рано!

Лицо Беатрис стало серьёзным.

—                           Ночью к архиепископу прибыли двое курьеров. Он очень встревожен. Король Генрих уже почти у городских ворот. Вставай, Изабелла. Фердинанд в нетерпении ходит по комнате, архиепископ уже облачился. Гости начинают прибывать, и свечи в часовне, вероятно, уже зажжены. Позволь помочь тебе одеться.

—                           В часовне? В какой часовне?

—                           Нет времени ехать в собор. Архиепископ собирается совершить церемонию в резиденции Хуана де Виверо. Пожалуйста, поспеши!

—                           Но как же приличия? Правда, резиденция дона Хуана де Виверо огромна и впечатляюща, но это не собор.

—                           Зато это совсем рядом!

—                           Фердинанд так хочет?

—                           Принц Фердинанд сам уладил все детали.

Изабелла тут же приняла решение. Она реально оценивала опасность, которая могла возникнуть в результате внезапного возвращения короля: теперешнее неустойчивое равновесие могло легко перейти в кровопролитие.

—                                       Беги к Каррилло и скажи ему, что я буду в часовне Виверо через двадцать минут. Но скажи ему, что, после того как он произнесёт слова, которые свяжут нас с Фердинандом навеки, я хочу, чтобы брачная месса состоялась в соборе.

—                 Я всё сделаю! — сказала Беатрис, торопясь к выходу.

—                 И, Беатрис, — крикнула ей вслед Изабелла, — никаких белоснежных и ленивых мулов! Только лошадь!

Беатрис помедлила, улыбнувшись:

—                 Боковое седло, ваше высочество? В мужском седле будет быстрее!

—                 О, Беатрис! Перестань насмехаться! Конечно, боковое седло.

В этот день перед жителями Вальядолида, которые привыкли видеть, как инфанты обычно ехали на брачную церемонию на медлительных церемонных мулах, предстала потрясающе восхитительная картина: принцесса со всеми спутниками в облаке старинных кружев и драгоценностей верхом на лошадях ехала на самую выдающуюся свадебную церемонию столетия. Толпам народа, которые всегда были лучше информированы, чем казалось государственным деятелям, было хорошо известно, как близко находится король Генрих и до какой степени он разъярён происходящим. Их Изабелла бросала ему вызов! Радостные крики людей и их шутливые замечания порой вызывали краску на лице даже Беатрис. Но Изабелла, казалось, ничего не слышала, её лицо было бледным и серьёзным.

Маленькая часовня оказалась переполненной, в ней было слишком жарко от такого количества гостей и зажжённых свечей. Каррилло уже был у алтаря с молитвенником в руке, в тревожном ожидании глядя на дверь.

Изабелла опиралась на руку верховного адмирала, самого знатного вельможи своей партии, положение которого было не совсем обычным: он являлся дедушкой жениха, а также состоял в родстве с невестой, чей отец умер, а мать уже в душе удалилась от мира. Адмирал произносил за Изабеллу ответы до тех пор, пока Каррилло не задал вопрос, на который только она одна могла дать ответ: «Изабелла, берёшь ли ты этого мужчину...»

Тихим, но твёрдым голосом Изабелла сказала: «Да».

Кольцо украсило её палец. Стоя на коленях рядом с Фердинандом — рука в руке, — она слышала, как архиепископ произносил над их головами главные слова, которые провозгласил сам Христос и от которых ни одному человеку не было позволено отречься.

В голосе Каррилло появились восторженные ноты. Теперь эти юноша и девушка могут предстать на брачной мессе в соборе, поскольку король Генрих и маркиз Виллена не успели помешать бракосочетанию.

Чем больше архиепископ думал о повторной церемонии, тем больше ему нравилась эта мысль, так как не было греха в том, чтобы проводить брачную церемонию сколько угодно раз с условием, что в ней участвуют одни и те же люди. Тогда все разочарованные вельможи, которые не смогли поместиться в маленькой часовне Хуана де Виверо, получили бы возможность насладиться этим зрелищем. Архиепископ решил повторить всю церемонию от начала до конца, со всей пышностью и обрядами, которые предполагались, до того, как ночью прибыли два курьера с тревожными новостями.

Фердинанд не возражал против этого: он знал о любви кастильцев к торжественным мероприятиям. Его положение в Кастилии укрепится, если повторить церемонию бракосочетания в присутствии как можно большего числа людей. Изабелла была вне себя от радости, что выйдет замуж дважды и брачная месса, на проведении которой она так настаивала, будет отслужена со всеми положенными обрядами.

Когда Изабелла и Фердинанд под приветственные возгласы вышли из часовни Хуана де Виверо, сформировался блестящий кортеж, чтобы провожать процессию в собор: белоснежные мулы с серебряными уздечками для жениха и невесты, дамы в белых боковых сёдлах, сопровождавшие Изабеллу, кабальеро, сопровождавшие Фердинанда, на великолепных конях, чья сбруя теперь была украшена красными и жёлтыми лентами — цветами Арагона. Гости, умеренные в том, что им удастся полностью увидеть вторую церемонию, растянулись длинной кавалькадой, которая медленным шагом двигалась в направлении серой гранитной громады собора. Рассматривая по мере приближения массивные каменные блоки собора, Фердинанд вновь поразился твёрдой бескомпромиссной силе, которой отличалась эта земля камней и святых: жители Кастилии воздвигли этот великолепный собор, чтобы воплотить в нём самый дух своей родины.

Когда процессия уже почти достигла своей цели, пройдя по улицам, запруженным народом, внезапно поднялся холодный и порывистый ветер, — обычно такой ветер предвещал бурю. Свет солнца не проникал из-за внезапно появившихся быстро плывущих облаков, таких огромных, что они закрыли небо подобно занавесу. Город, яркий и сверкающий всего лишь мгновение назад, оказался погруженным в сумерки.

—               В Арагоне это предвещало бы сильную бурю, — сказал Фердинанд.

—               То же самое и здесь, — улыбнулась Изабелла. — Мы не так уж сильно отличаемся друг от друга.

—               Да, теперь мы — единое целое, моя сеньора.

В устах Фердинанда «моя» означало «жена».

Кавалькада стала двигаться быстрее. Но всё же некоторые дамы и кабальеро в самом конце процессии промокли насквозь из-за внезапного ливня, хлынувшего перед тем, как двери собора закрылись.

Внутри собора запах ладана, свет свечей, звуки органа и пение хора отвлекали внимание присутствующих от шума бури, бушевавшей в городе. Один сильный порыв ветра вызвал движение языка колокола, который стал раскачиваться, и в середине молитвы раздался громкий звон. Это заставило Каррилло пробормотать:

—               О, дьявол!

Но Изабелла посчитала это добрым предзнаменованием: даже колокола не смогли удержаться от поздравлений. Фердинанд тоже отнёсся к этому эпизоду лишь как к случайности.

На этот раз служба была продолжительной и великолепной, как и требовали традиции.

Изабелла и Фердинанд, стоявшие на коленях перед алтарём, вновь услышали священные слова, произносимые над их головами. Едва хор затянул песнопение, как Изабелла внезапно ощутила толчок, как будто удар чудовищного молота, находившегося в руках гиганта в склепе внизу, бил прямо в пол под её коленями.

Позднее одни из присутствовавших говорили, что это был сильнейший порыв ветра, другие — что толчок землетрясения. Как бы то ни было, всё строение собора содрогнулось, и огромный камень одной из арок северного трансепта, переместившись со своего места на строительных лесах — завтра рабочие должны были установить его, — сорвался и раздавил одного из гостей, следившего за свадебной церемонией. Это был дворянин захудалого рода, который мог обращаться к королю Кастилии лишь с позволения последнего, сняв шляпу, и должен был ждать разрешения вновь надеть её на голову. Но всё же это был дворянин, и он был мёртв. Несколько человек были ранены кусками камня, отколовшимися от удара о пол.

После некоторого смятения тело было унесено, кто-то бросил гобелен на место трагедии, и церемония продолжалась. Фердинанд заметил, что пострадавшие при этом происшествии старались сдержать боль и скрыть свои травмы, чтобы не покидать церемонию: «Гордые и сильные люди эти кастильцы».

Для Изабеллы из-за происшедшей трагедии последние оставшиеся минуты мессы прошли как в тумане. Полностью владея собой, ома не сдвинулась со своего места перед архиепископом, но при этом даже не пыталась скрыть слёз, струящихся по её щекам. Теперь она хотела, чтобы церемония поскорее закончилась.

Но церемония не закончилась так, как предполагалось: слова прощального благословения не успели слететь с уст Каррилло.

Снаружи внезапно раздался шум, быстро усиливавшийся, напоминающий приближение урагана. Некоторые из гостей решили, что идёт новая волна более сильного землетрясения. В страхе головы присутствующих повернулись к дверям.

Но затем сквозь шум они услышали хорошо знакомый звук копыт, стучавших по булыжнику мостовой. Все облегчённо заулыбались. Это были всего лишь король Генрих Бессильный и маркиз Виллена, вернувшиеся со своими войсками с юга, но вернувшиеся слишком поздно.

Король и маркиз, промокшие и перепачканные, ворвались в дверь и пробежали несколько шагов по центральному проходу, прежде чем, смутившись, остановились. Вода потоком стекала с них на пол.

Изабелла голосом, который достиг самых дальних уголков огромной церкви, твёрдо произнесла:

—               Выслушайте меня!

Опираясь на руку Фердинанда, она медленным шагом направилась навстречу королю. Знатные вельможи Кастилии заметили и одобрили, что Фердинанд прекрасно держался в неожиданной и трудной для него ситуации.

В нескольких шагах от Генриха Изабелла остановилась, присела в реверансе и произнесла:

—               Ваше величество, я представляю вам своего мужа.

Фердинанд слегка наклонил голову: один король приветствовал другого. Голова Генриха склонилась в ответном поклоне, в то время как он беспомощно смотрел на маркиза Виллену, ища помощи.

—              Его величество рад... — спокойно проговорил Виллена.

—               Рад, — монотонно повторил Генрих.

—               ...И, естественно, я тоже.

—               И я тоже, — улыбнулся Фердинанд. Уж он-то говорил чистую правду.

Баланс власти восстановился, весы приняли горизонтальное положение, половина королевства на одной чаше, другая половина — на другой. Ни одна из сторон не смогла бы что-то предпринять до тех пор, пока равновесие не нарушится. Изабелла устала, слёзы всё ещё блестели на её глазах; но Фердинанд выглядел так, словно наслаждался пикантностью ситуации.

Мелодичный перезвон колоколов, который раздался в тот момент, когда молодожёны покидали собор, казался не слишком радостным...

В этот же вечер Изабелла и Фердинанд уехали в близлежащий укреплённый город Дуэнас, принадлежавший брату архиепископа Каррилло. Хотя явный шаг и не мог нарушить баланс власти в Кастилии, но тайный — мог. Кинжал подосланного убийцы, странный вкус рыбы или вина...

...Через неделю в Дуэнасе Фердинанд сказал с уверенным видом собственника:

—               Изабелла, ты будешь молиться, чтобы наш первый ребёнок был мальчиком?

—               Если ты будешь делать то же самое.

—               Естественно, буду.

—               Тогда и я, конечно.

—                              С политической точки зрения рождение принца предпочтительнее, чем рождение принцессы.

—                              Я знаю, Фердинанд.

Она знала об этом и была с этим согласна. Появление наследника короны Кастилии и Арагона явится событием чрезвычайной важности для государств Европы. Но впервые в жизни далёкие канцелярии с седобородыми государственными деятелями казались Изабелле нереальными и ненужными. Она была страстно влюблена в своего мужа.

Идиллическое пребывание в Дуэнасе было кратковременным. Изабелла припомнила старое выражение: если звёзды светили только для вас хотя бы раз в жизни, эта ночь останется в вашей памяти навсегда, и её вы будете вспоминать все последующие годы. Но ночь, когда звёзды вновь будут светить только вам, увы, случится уже в другом поколении... Таким был её медовый месяц, крошечный миг жизни, никогда больше не повторившийся: времени не дано идти по кругу.

Стены города не могли отделить их от страны, которая вскоре ворвалась в их жизнь.

Первая зима их брака была отмечена тяжёлыми для всей Кастилии событиями. Повсюду урожай был скудный, а во многих районах его и вовсе не было. В более организованной стране с сильным и мудрым управлением можно было как-то облегчить положение людей. Но в Кастилии знатные вельможи отказывались чинить дороги, а крестьяне не хотели везти урожай на продажу, опасаясь разбойников, число которых возрастало с каждым месяцем, потому что некому было их ловить и наказывать. Доставки продуктов, всегда очень медленные и долгие, почти прекратились. Нечего стало возить, а то немногое, что было, крестьяне с их вековечным чувством независимости прятали для себя. Даже в сравнительную изоляцию Дуэнаса до Изабеллы и Фердинанда доходили тревожные сообщения.

— Кастилии необходимы несколько действенных уголовных законов, — говорил Фердинанд. Он не находил себе места, горя желанием заняться делами Кастилии.

—             У нас огромное количество законов, — отвечала Изабелла. — Некоторые из них, направленные против грабителей, очень жестоки. Но королём является Генрих. И нашим советам он вовсе не обрадуется.

—             Он даже не поздравил меня.

—             И меня тоже.

Король Генрих ещё ни разу не связался с Изабеллой после встречи в соборе, хотя она отправила ему несколько писем. Тон их всегда был уважительным, она постоянно подчёркивала, что, выйдя замуж за Фердинанда, она сделала только то, что Генрих разрешил ей, и не один раз, а дважды, причём публично.

—             Может, тебе стоит быть более дипломатичной, — предложил Фердинанд, просматривая её последние послания. — Это письмо ещё суше, чем предыдущие.

—             Я не могу унижаться, не унижая тебя, — ответила Изабелла.

И за это была награждена поцелуем.

—             Прекрати, Фердинанд. Кто-то идёт.

—            Ну и что? Разве мужчина в Кастилии не может поцеловать свою жену?

—            Я только не считаю, что ты должен делать это публично.

—             Но мы же не на публике.

—             Это изменится, как только откроют дверь.

Фердинанд задумчиво кивнул головой:

—             Иногда ты пугаешь меня, Изабелла. То, что ты говоришь, всегда правильно, и это заставляет меня чувствовать себя школьником.

Он произнёс эти слова с таким мрачным выражением, что Изабелла испугалась, не обидела ли она его. Она успокаивающе положила ладонь на его руку.

—             Никогда не открывай дверь, дорогой. Давай держать её закрытой от всего мира.

Человеком, открывшим дверь, был герольд — посланец короля Генриха. Низко кланяясь, он изложил устное послание короля, вероятно, не пожелавшего доверить эти слова бумаге.

—           Его королевское величество был очень недоволен вашим браком. — Герольд ухитрился придать своему голосу и взгляду такую насмешливость, что щёки Изабеллы вспыхнули от негодования. — Его королевское величество возлагает на вас вину за бедственное состояние королевства и с сожалением сообщает, что вынужден отказать в поступлении доходов от городов Авила, Бусте и Медина-дель-Кампо, Молина, Альмедо, Убеда и Эскалон. Кроме того, — продолжал герольд, — вы, ваше величество, не должны обращаться к королю, если ваша казна оскудеет.

Изабелла была готова ответить, Фердинанд видел, что резкие слова уже были готовы сорваться с её уст. Тогда он быстро произнёс:

—                               Её величество остаётся преданной подданной короля, но наш брак, санкционированный обещанием, должным образом заключённый и осуществлённый, — краска на щеках Изабеллы стала ещё ярче, — не является предметом, который подлежит обсуждению.

Затем Фердинанд протянул герольду золотой флорин.

Когда посетитель удалился, Изабелла спросила:

—                              Стоило ли говорить об «осуществлении» брака, мой дорогой?

—                              Моя дорогая, — улыбнулся Фердинанд. — Весь мир вскоре об этом узнает. Почему бы не испортить настроение Генриху и не сделать его кофе более горьким? Он же сам не смог исполнять свои супружеские обязанности. — В манерах Фердинанда появилась важность состоявшегося отца. — И для Кастилии, и для Арагона будет очень хорошо, если родится принц.

—                              Только Бог может обещать тебе принца, Фердинанд. Я же могу обещать только, что родится ребёнок.

Фердинанд произнёс уверенно, вспомнив герцогиню Эболи.

—                              Я знаю, что родится принц.

—                              Никто не может этого знать.

Фердинанд открыл было рот, чтобы сказать: «А я знаю», но передумал.

—                              Неужели рождение дочери будет таким жестоким разочарованием? — спросила Изабелла.

—                              Нет, ведь будет и другой раз...

Странным образом беды государства послужили им на пользу. Фердинанд первый это понял. Это было несправедливо и нехорошо, но это радовало его:

—                              Генрих несёт ответственность за голод и чуму.

—                              Чума тоже? Где?

—            Разве бывает голод без чумы? Как мне сказали — в Сеговии.

—            Но бедный Генрих не может нести за это ответственность.

—            Бедный Генрих в ответе за всё. Точнее, Генрих и евреи. Мы должны быть благодарны Богу! Чем больше будет ненависть народа по отношению к Генриху, тем больше будет любовь по отношению к тебе.

—            И к тебе.

—            Если они полюбят меня, это произойдёт только из-за переизбытка любви к тебе.

—            Твои слова сладки, словно мёд. — Изабелла улыбнулась, но вспомнила о Беатрис. — Если в Сеговии чума, то Беатрис должна приехать сюда, в Дуэнас. Я немедленно ей напишу.

Фердинанд бросил на неё строгий взгляд:

—            Будет ли это разумно? Подумай о принце!

Она заколебалась. Фердинанд помнил обо всём. Но ей бы хотелось, чтобы он не был таким рациональным, даже если будущие принц или принцесса могли с политической точки зрения значить очень много.

—            Беатрис будет в безопасности в алькасаре. Её муж — еврей: похоже, они никогда не болеют чумой. — Тон Фердинанда не допускал возражений.

—            Неужели ты веришь в эти россказни, как и в то, что евреи могут отравлять колодцы? К тому же он и не еврей.

—            Порой случаются очень странные вещи. Существует определённая связь между состоянием общественных колодцев и вспышками чумы. Мои следователи очень тщательно изучали этот вопрос в Сарагосе.

Изабелла вздохнула:

—            Боюсь, что в действительности никто ничего не знает. Но в Алькасаре Сеговии есть свой собственный колодец, вода там немного горчит, но она безопасна.

На время эпидемии она решила не приглашать Беатрис в Дуэнас. Кроме того, как она могла пригласить Беатрис и не позвать её мужа, Андреса де Кабреру, который отказался покинуть свой пост даже для того, чтобы присутствовать на свадьбе Изабеллы. И кто знает, может быть, чума завтра вспыхнет и в самом Дуэнасе?

—                              Это вряд ли возможно, — сказал Фердинанд. — В этом архиепископальном городе, главой которого является брат Каррилло, живёт не так много евреев. А Сеговия кишит ими.

—                              Разве в Арагоне мало евреев? — спросила Изабелла. В голосе её зазвучала упрямая нотка.

Фердинанд уловил её.

—                              Я не хочу ссориться с тобой по такому поводу, моя сеньора. На самом деле их там так же много, как и везде; но они не настолько богаты. Инквизиция об этом заботится.

Изабелла тоже не хотела ссоры, хотя ей хотелось задать вопрос: «Стал ли ты богаче из-за того, что их сделали беднее?»

Ей было известно, насколько скудна казна Арагона. Поэтому она рассмеялась:

—                              Мне жаль, что ты должен был отдать целый флорин герольду.

—                              О, нет-нет. Это было вложение капитала. За этот флорин я приобрёл друга. Разве ты не видела выражение его лица? Он совершенно не ждал денег. Он получил флорин за то, что привёз нам плохие и оскорбительные новости. — Фердинанд пожал плечами и вздохнул: — Всё равно, нам придётся жить на мои восемь тысяч флоринов какое-то время, так я подозреваю.

—                              Мне очень, очень жаль, Фердинанд.

Он потрепал её по подбородку.

—                              Неужели ты действительно думаешь, что я огорчаюсь? Говорю тебе, времена изменятся, они уже меняются.

Если это и было, то никаких доказательств перемен не наблюдалось.

В то время как Кастилия становилась всё слабее из-за неурожая, эпидемии чумы и постоянных вспышек гражданских войн, Португалия становилась всё сильнее: Альфонсо Африканский, страдая от отказа Изабеллы, причём двукратного, пребывал в воинственном настроении. До него доходили сведения о том, что Изабелла вышла замуж за Фердинанда на основании документа, который был подделан. Альфонсо был вне себя от ярости. Неужели португальские каллиграфы не смогли бы подделать папскую буллу так же искусно, как арагонцы? Почему это не пришло ему в голову и кто подал эту идею Фердинанду? Сама Изабелла? Таковы были мысли Альфонсо Африканского, подогреваемые слухами, а ещё больше — ревностью.

Неожиданно с «чёрного континента», из места с необыкновенным названием Гвинея, расположенного на берегу, который вскоре получил название Золотой Берег, пришли удивительные новости. Было открыто баснословно богатое месторождение золота на территории, обследованной португальскими мореплавателями во время их продолжительных путешествий вдоль побережья Африки. Теперь Португалия стала ещё богаче. Изабелла сожалела о том, что Генрих так мало уделял внимания морскому флоту Кастилии; но Генрих игнорировал многое. Кастилия никогда не была сильной морской державой; на флот не обращали внимания и другие короли Кастилии...

—            Мы могли бы открыть это месторождение так же легко, как и португальцы, — размышляла Изабелла. Брат Томас всегда говорил мне, насколько велик этот круглый мир. Это смягчило бы те трудности, которые сейчас испытывает Генрих. Позволило бы оживить рынки путём строительства дорог, оросить заброшенные поля, предоставить работу бедным крестьянам, чьи поля сожжены солнцем. Многие становятся разбойниками только потому, что голодны и им нечего делать: они не могут собирать урожай на своих бесплодных полях.

Фердинанд пожал плечами:

—           Португальцы случайно сделали счастливое открытие, вот и всё. Я никогда не буду искать золото в Африке. Богатство достигается не с помощью авантюр и случайных находок, а путём экономии и правильных вложений капитала. — Этими словами он выразил бесспорную коммерческую философию арагонцев, торговой нации.

Взгляды Изабеллы были несколько шире.

—           Я верю в новые пути достижения богатства, — просто сказала она.

Фердинанд грубо похлопал её по животу, размеры которого уже не могли скрыть самые широкие юбки.

—           Пусть нашим новым богатством будет принц, — заключил он.

Но не все новости, приходившие в Дуэнас, были плохими. В Риме скончался старый Папа и папский престол занял новый — Сикст IV. Он не был сторонником Генриха Бессильного. Одним из первых актов нового папы было решение сложной проблемы брака Изабеллы Кастильской, которая вышла замуж за своего двоюродного брата, Фердинанда Арагонского. Похоже, в архивах Ватикана не было обнаружено копии разрешения на брак, данной его предшественником.

Герольд, золотые галуны ливреи которого значительно выцвели и потеряли свой блеск, привёз от архиепископа новый документ и представил его, стараясь выглядеть как можно лучше. Каррилло, обычно щедрый и великодушный, всегда одевал своих герольдов с ослепительной роскошью. Изабелле стало жаль своего старого друга: трудные времена отразились и на его доходах.

—                              Что написано в этом свитке, Фердинанд?

—                              Прочитай его.

—                              Ты же знаешь, что я не умею читать по-латыни.

—                              Там есть перевод. — Фердинанд тоже не знал латыни.

Изабелла прочитала документ, который разрешал ей заключить брак с её мужем. Она была смущена.

—                              Но... но разве тот, другой документ не был подлинным?

—                              Этот — более подлинный, — засмеялся Фердинанд.

Но Изабелле было трудно понять, как можно смеяться над подобными вещами.

—                              Я не понимаю, — сказала она, и зелёные огоньки сердито засверкали в её глазах.

—                              Клянусь своей душой, — успокоил её Фердинанд. — Я тоже не понимаю. Насколько мне известно, первый документ был подлинным, приготовленным моим отцом для меня. Я признаю, однако, что не пытался проверить подлинность документа, который, если был подделан, лишил бы меня моего счастья.

—                              Фердинанд!

—                              Признай, что этот документ, подготовленный вновь избранным папой, гораздо лучше.

—                            Как я могу спорить с человеком, у которого такой язык! — Изабелле было страшно думать, что она, быть может, жила так долго (и хуже того — зачала ребёнка) в грехе.

Фердинанд ослабил завязки своего кошелька, сунул в него руку и вытащил золотой флорин.

—          Это тебе, друг, — сказал он герольду. — Ты привёз мне и её величеству превосходный подарок. По внешности посланца Фердинанд понял, что Каррилло тяжело поддерживать своё огромное хозяйство.

Поразительно, но герольд прикусил золотую монету, определяя её качество. Герольды, которые постоянно находились в присутствии знатных вельмож, обычно были олицетворением хороших манер.

—          Черт возьми! — пробормотал Фердинанд. — Дела у архиепископа, должно быть, идут ещё хуже, чем я думал.

Герольд залился краской.

—         Тысяча извинений, ваши величества. Поверьте мне, это недавно приобретённая привычка, порождённая необходимостью.

—         Что заставило тебя поступить так? — резко спросила Изабелла.

Объяснения посыпались из уст герольда: беспорядочная смесь слухов и сплетен. Но постепенно стали ясны и некоторые факты.

Времена наступили трудные, и доходы Каррилло значительно сократились. Однако он продолжал тратить значительные суммы не только на свой обычный роскошный образ жизни, но также и на благотворительность. К нему всегда вали за помощью: и в прошлом, а сейчас, когда положение в королевстве стало таким плачевным, — особенно. Поэтому Каррилло было необходимо золото.

Так как обычными путями оно перестало поступать, то старый воитель решил производить своё собственное золото. Он приказал построить в своём архиепископском дворце в Толедо алхимическую лабораторию, оснащённую кузнечными горнами, ретортами, огромными бутылями зелёного стекла и другим оборудованием. Он организовал привоз ртути, серы, углекислого газа, кислот и других дорогостоящих веществ. Он собрал целую полку, высотой в фут, манускриптов, в которых, как считалось, могла быть тайная формула получения золота. Его астролога звали Эль Беато, поскольку, конечно же, необходимы были консультации с планетами. Имя алхимика было Алархон. Потёртые золотые галуны на камзоле герольда были первым результатом трудов этих двух «учёных мужей».

— Мой бедный наивный старый друг, — произнесла Изабелла.

Она часто думала о том разрушении, которое претерпел ум её матери: всеми забытая королева доживала свои дни в Аревало. Неужели теперь пришла очередь Каррилло? Но мать подкосила тоска, вызванная смертью отца....

Однако очень скоро Изабелла узнала, что у Каррилло была своя личная трагедия.

На человека его темперамента амбиции всегда действовали как огонь, который невозможно погасить. Каррилло хотел занять положение выше, чем примас. Он стремился занять самый высокий церковный пост, который церковь могла предложить испанцу: он хотел стать кардиналом.

Но одним из первых решений нового папы было решение предоставить желанную красную шапочку не Каррилло, а Педро Гонсалесу Мендосе, епископу Калахарры, главе огромного влиятельного феодального клана, чья цепочка приграничных замков вызвала в своё время такое беспокойство у Фердинанда. Мендоса, непоколебимый роялист, стал кардиналом Испании.

Изабелла проливала слёзы из-за судьбы своего старого друга. Фердинанд успокаивал её и пытался отвлечь, зная по опыту, что женщины часто могут быть склонны к беспричинным слезам.

«Но ей-богу! — думал он про себя, — если бы я был папой, я точно никогда бы не отдал кардинальскую шапочку выжившему из ума дураку, который пытается производить золото! Это ещё хуже, чем мечты о новых богатствах и о кораблях, отправляющихся к диким берегам Африки!»

Так как угроза была слишком неопределённой, Фердинанд заявил, что доверять нельзя никому, и поэтому Изабелла оставила большую часть своего двора в Дуэнасе.

—            Это послужит нам прикрытием. Все будут думать, что мы по-прежнему здесь. — И Фердинанд отдал приказ, чтобы флаги Кастилии и Арагона продолжали развеваться над домом.

—            По крайней мере мои дамы заслуживают доверия, — протестовала Изабелла.

—            Именно их я подозреваю больше всего, потому что у них есть доступ к детской.

Когда вопрос касался её дочери, Изабелла была готова на любые уступки.

Вместе с Карденасом, Вальдесом, несколькими арагонцами и Гонсалво де Кордова, которого он взял в свою свиту, назначив чисто символическое жалованье, Фердинанд возглавил маленькую группу на пути в Сеговию. Они были одеты очень скромно; их можно было принять за простых горожан. Похоже, Фердинанд наслаждался своей активностью: наконец-то он занимался делом, хотя это и была всего лишь организация бегства.

—                              Ведь даже святое семейство не постыдилось убежать в Египет. Моя семья тоже не должна стыдиться своего бегства, — говорил он.

В Сеговии Кабрера тепло приветствовал беглецов как друзей своей жены и прохладно — как политических врагов. Но преданность Кабреры королю Кастилии была несколько поколеблена известием о том, что Виллена, королева Хуана и король Генрих задумали убить ребёнка. Сам Кабрера, конечно, ничего не знал об этом плане, потому что находился в Сеговии. Но через несколько дней через своих людей он разузнал все подробности.

Несколько головорезов, тщательно отобранные в трущобах Вальядолида, были посланы в Дуэнас. Фердинанд должен был быть заколот во время одной из своих одиноких прогулок. С Изабеллой хотели покончить при помощи человека, который вошёл бы в дом через парадную дверь под видом герольда, в то время как остальные собирались войти через чёрный ход и убить инфанту прямо в детской. Каждый из участников должен был получить по двадцать флоринов, после того как всё будет кончено.

—                              Двадцать флоринов — это не слишком высокая плата, — мрачно произнёс Фердинанд.

—                              Может, это все деньги, которыми располагает в настоящее время король Генрих, — ответил казначей короля.

—                              Да?

Но Кабрера не собирался распространяться о состоянии королевских сундуков.

—                              В трудные времена, когда люди голодают, многие пойдут на что угодно и за двадцать флоринов.

—          Даже убьют ребёнка? — спросила Изабелла.

—          Увы, да. — Он выразительно пожал плечами.

В деле подготовки убийства была и комическая сторона. Королева Хуана и маркиз Виллена выступали за скорейшие действия. Но Генрих Бессильный колебался. В последнее время его здоровье ухудшилось. Он хотел смерти соперников, но страшился за свою душу. И рассказал о своём замысле кардиналу Испании, заранее прося об отпущении грехов.

Кардинал Мендоса нарушил сложные правила испанского этикета, дав самый короткий ответ из всех, какие когда-либо получат король Кастилии. Он не только не согласился оправдать тройное убийство, но и подал Генриху здравый политический совет:

—           Ради бога, не делайте этого: совершив такой поступок, вы восстановите против себя всё королевство, и особенно население городов, которые поддерживают принцессу — вашу сестру. Следствием подобного преступления могут стать очень большие неприятности для вас, возникнет даже серьёзная угроза для вашей жизни.

—          А король Генрих, — иронично заметил Кабрера, — не тот человек, который захочет подвергнуть опасности свою жизнь.

—           Таким вот образом заговор расстроился, не получившие обещанных денег бандиты проболтались своим друзьям, и в результате всё вышло наружу.

—          Хорошо, что Генрих настолько не способен к какому-либо действию, — заметил Фердинанд.

—           Бедный Генрих! Мой бедный, полубезумный сводный брат! — грустно сказала Изабелла.

Наступивший год был наконец-то отмечен богатым урожаем. Поля пшеницы, которые маленькая инфанта видела на горизонте, пожелтели и зазолотились под действием солнечных лучей. Осень 1474 года давала надежду на улучшение жизни — ведь даже голод когда-нибудь должен был закончиться.

Постепенно прекратились также и эпидемии, народ воспрял духом. По другую сторону Пиренеев стареющий король Франции отметил признаки возрождения благосостояния Испании и подумал о возможном возрождении её силы, если королевством будет управлять нежная, но сильная ручка Изабеллы, что становилось с каждым днём вероятнее. Во время встречи с юной принцессой он понял суть её тогда ещё складывающегося характера с проницательностью хитрого старого человека: Изабелла была слишком хороша для Испании. Следовательно, она совершенно не устраивала Францию: в качестве королевы соперничающей страны она никогда не должна занять трон, и для достижения этой цели Людовик использовал всё могущество своих дипломатических и военных сил.

Альфонсо Португальскому, всё ещё раздосадованному отказом Изабеллы, он отправлял курьеров с ценными подарками и хитро составленными подстрекательскими письмами, целью которых было разжигать его ревность. Должно быть, инфанта Кастилии посчитала его выжившим из ума, намекал король Людовик, слишком старым для сражений на поле любви. Возможно, строил догадки король Франции, она слишком красива, слишком чувственна, слишком самоуверенна. Людовик ханжески выражал притворную надежду, что Альфонсо никогда не придётся испытать умственный и физический упадок, которым страдает его кузен, король Генрих Бессильный.

Альфонсо Португальский кипел от ярости и рассылал приказы своим войскам о готовности к возможным сражениям.

Но даже если Альфонсо вынужден будет уступить и признать коронацию Изабеллы, заявлял Людовик, он, король Фракции, объединится с настоящей наследницей трона Кастилии, принцессой, которую враги насмешливо зовут ла Белтранеха. Ла Белтранехе исполнилось тринадцать лёг, она давно уже созрела для брака, и Людовик сообщал Альфонсо, что он не видит преград для династического союза между ней и королём Португалии, несмотря на огромную разницу в возрасте.

Альфонсо подумал, что тринадцатилетняя девочка может быть приятной женой, не говоря уже о других преимуществах, сопровождающих брак с наследницей Кастилии. Кроме того, он не сомневался в способности короля-паука Франции добиваться своих целей.

Герольды Альфонсо отвезли во Францию пространный ответ.

«Альфонсо, король Португалии, остаётся таким же сильным как и всегда, — и на войне, и в любви. Его армии уже собирают силы против знатных феодалов Кастилии, которые были околдованы Изабеллой». «Он также выступает за ла Белтранеху, — и будет бороться за признание её законной наследницей трона. И чтобы вдвойне укрепить этот трон, он, Альфонсо, король Португалии, женится на ней».

Вполне удовлетворённый успехами своей дипломатии, Людовик сделал следующий ход с помощью военных сил. Он нанёс удар по Арагону, справедливо рассудив, что Фердинанд поспешит на защиту своей родины и, если того пожелает Бог, погибнет в сражении. С помощью дипломатии можно заставить Португалию со временем выступить против Кастилии. Но ловкий удар шпаги может разом оборвать жизнь наследника трона Арагона и навсегда разъединить нации, которые вследствие брака, заключённого Изабеллой, угрожали объединиться и стать великой европейской державой.

«Это искусный план, — размышлял король Людовик, — один из самых удачных моих планов. С военной точки зрения он безупречен. Изабелла могла околдовать знатных вельмож Кастилии, но её чары не подействуют на швейцарских наёмников, которым плачу я сам и которые сражаются лишь за деньги».

...Курьер из Арагона прибыл сразу же, после начала там боевых действий.

—             Король просил меня передать... — начал герольд.

—              Я умею читать, — прервал его Фердинанд. — Прошу Вас снять шляпу и в следующий раз будьте добры стряхнуть с себя пыль, прежде чем предстанете передо мной.

—              Возможно, это плохие новости, мой дорогой, — сказала Изабелла. Лицо герольда было серым от пыли и ощущения срочности послания.

Фердинанд, умышленно не спеша, сломал печать и развернул свиток.

—                       Мой отец — бессмертен, — сказал он. Изабелле трудно было понять, хотел ли он сделать комплимент или, напротив, упрекнуть стареющего короля за то, что он отказывался умереть и освободить трон Арагона. — Ему не грозит никакая опасность.

—                       Но, сир, — пробормотал герольд. — Он находится в опасности. Он сражается с французами.

—                       Естественно, — согласился Фердинанд, медленно продолжая чтение, водя пальцем по каждой строке и зачитывая вслух самые крепкие выражения.

—                       Он сам принимает участие в сражении, верхом на коне.

—                        А вот это безрассудно, — произнёс Фердинанд.

В письме содержался призыв к сыну о помощи.

Французы, не утруждая себя формальностями официального объявления войны, внезапно нарушили границу у Руссильона и перешли в наступление.

—                        Я могу справиться с кавалерией, — стойко заявлял король, — и до настоящего времени нам удавалось её сдерживать. Но французы везут с собой артиллерию, наша собственная — устарела, и только ты можешь управляться с этими новыми пушками с нарезными стволами. Меня они приводят в смущение. Я жду тебя.

—                        Ты должен ехать, — произнесла Изабелла.

—                        Конечно, — отозвался Фердинанд.

Изабелла не заплакала, но лицо её стало грустным.

—                        Я буду скучать, мой сеньор.

Он не ответил.

—                       И молиться за тебя каждый день.

—                       Спасибо, Изабелла.

Ей было бы приятно услышать, что он тоже будет скучать. И хотелось бы услышать слова: «Позаботься о нашей инфанте». Но на щеках у него появился румянец, глаза засверкали: он уже сгорал от желания поскорее уехать сражаться. Это было понятно: ради блата государства... И разве не должна принцесса, не говоря уже о королеве, жить ради блага государства? Изабелла дотронулась до своего железного креста.

—                       Ты будешь сообщать о себе, Фердинанд?

—                       Да, конечно! Я удивлён, что ты об этом спрашиваешь.

—           Я имею в виду о себе самом.

—           Если я пишу, значит, я жив. И ещё, Изабелла, этот еврей Кабрера... Цени его дружбу, не обижай его, будь всегда на его стороне.

Был не самый подходящий момент, чтобы спорить о том, что Андрес де Кабрера не евреи.

—           Я всегда гордилась дружбой с ним, — просто сказала она.

—           Хорошо, хорошо...

Фердинанд запечатлел прохладный поцелуй па её щеке и в тот же день покинул Сеговию. Он поцеловал инфанту в губы, потрепал её по подбородку и улыбнулся:

—           Это одна из моих прогулок, дочка, чтобы уничтожить несколько грязных французов. Я не задержусь. Помолись за меня хорошенько.

—           Да, папочка, — ответила девочка, широко раскрыв глаза. Разве человек встречается во время прогулок с грязными французами? И уничтожает их?

—           Ты должна говорить «отец мой», а не «папочка», — поправила Изабелла.

—           Ради всего святого, не будь такой строгой с малышкой, — сказал Фердинанд.

Это были его последние слова, мягкий упрёк, прежде чем он направился на войну, где легко мог встретить свою смерть. Изабелла понимала, что он, должно быть, говорил и слова прощания — он всегда был безупречно вежлив, прежде чем он сам, Вальдес, Кордова и остальные кабальеро из его личной свиты выехали за ворота алькасара. Но каковы были вежливые слова, произнесённые им на прощание, она не могла припомнить: возможно, это были небрежно-традиционные: «Я целую ваши руки, ваши ноги». Если его рассердил её упрёк инфанте, то почему он не накричал на неё или не выругался, как иногда ругалась Беатрис де Бобадилла? С чем легче жить, с огнём или со льдом? Но в любом случае она знала точно, что её муж — стойкий и мужественный человек. Спокойная храбрость, отличающая короля, гораздо лучше, чем невоздержанность и малодушие. Лучше для блага государства.

Иногда в своих молитвах она повторяла: «Пресвятая Мария, ты, кому лучше всего известны тайны женского сердца, скажи мне, почему я была рождена принцессой, а не крестьянкой? Это так трудно — думать только о делах государства, когда я так молода».

Затем она вспомнила о Жанне д’Арк, которая была рождена крестьянкой, и ей стало стыдно. Жанна д’Арк тоже была молода и тоже посвятила всю свою жизнь служению государству. А её жизнь закончилась в возрасте восемнадцати лет огненной агонией, которая и была её предназначением.

Отсутствие Фердинанда было длительным. Приезжавшие от него курьеры привозили новости о сражениях, изложенные формальным официальным языком, такие же безликие, как и те новости, о которых болтали в городе.

Изабелла вышивала покрывало на алтарь, учила инфанту читать. Она работала как заправская швея до тех пор, пока глаза её не становились красными и пальцы не начинали болеть, трудясь всё свободное время над тем единственным, что она теперь могла сделать для Фердинанда: шить ему рубашки. Она с детства умела хорошо шить.

— Строчка так же хороша, как и у монахинь, — иногда, иронически поджав губы, говорила Изабелла Беатрис.

С тех самых пор, когда Фердинанд надел первую изготовленную ею после свадьбы рубашку, он отказывался носить другие.

Послания Фердинанда — она не могла назвать их письмами — были полны хороших новостей.

«Наша артиллерия косит французов как косой. Вскоре они все вернутся туда, откуда и пришли. Король, мой отец, продолжает пребывать в добром здравии».

«Прошу тебя, сделай так, чтобы мой друг дон Андрес де Кабрера сообщил мне о состоянии короля Генриха, чьё здоровье, как я слышал, не очень хорошее. Настроение моих солдат улучшается при виде мёртвых французов после каждого сражения. Только некоторые из погибших были знатными вельможами — это чисто французская манера вести сражение руками крестьян и торговцев».

Смерть, которую Фердинанд почитал столь побуждающим фактором среди низших слоёв, дважды нанесла визит и в Кастилию.

Благодаря одной из прихотей судьбы фаворит короля Генриха маркиз Виллена умер в кресле брадобрея, в то время как мастер завивал и питал благовониями его короткую жёсткую бороду. Это случилось четвёртого октября, в тот самый день, когда церковь чтила память одного из самых скромных, добрых, открытых к общению святых, — Франциска Ассизского, который не чуждался проповедовать даже среди зверей и птиц и благословлял огонь, с помощью которого прижигали болезненные раны, называя этот инструмент пытки братским. Кардинал Мендоса, молясь за душу Виллены, напрасно пытался найти сходство между ним и святым Франциском, чтобы использовать эту параллель в речи на похоронах.

Помня о своём долге, Изабелла отправила письмо с соболезнованием королю Генриху, который па него не ответил. На несколько недель он предался тоске, был печален, потеряв своего друга, который разорял его. Он бродил по дворцу, проливая потоки слёз, отказываясь от пищи и даже от своего любимого кофе. Замечали, что глаза его были подернуты плёнкой, как у рыбы, слишком долго лишённой воды, и что он натыкался на вещи, как будто не видя их.

В ночь с воскресенья на понедельник, в холодную тёмную кастильскую ночь, кардиала Мендосу позвали во дворец. Генрих был очень плох и быстро угасал.

Мендоса сделал всё, что мог священник сделать для смертного, готовящегося предстать перед Богом. Но прежде чем Генрих начал терять разум, Мендоса напомнил ему:

— Секрет вашей жизни, ваше величество, заключается в том, что вы никогда не отвечали на вопрос, является ли принцесса, известная под именем ла Белтранеха вашей дочерью или нет. В последний час земной жизни гордость отступает и стыд тоже, по мере того как плоть разлагается, а глаза всё яснее видят сияние Божьего прощения и обещание искупления грехов. Ради блага всего королевства, которым вы правили от имени Бога, скажите правду, и тем самым вы спасёте множество жизней последним выражением вашей доброй воли. Иначе тысячи людей погибнут во время междоусобных войн.

Генрих Бессильный из последних сил повернулся лицом к стене. Он произнёс лишь: «Жизнь плохо обошлась со мной», — и умер.

Кардинал вздохнул. Да, жизнь действительно была не совсем справедлива к Генриху. Но существовала и обратная сторона. Без всякого сомнения, Генрих и сам плохо прожил свою жизнь. Опытный ум церковника отметил, что было уже два часа ночи двенадцатого декабря, дня, в который церковь не чтила память ни одного великого усопшего. Ни одного! Какое фатальное совпадение для .Генриха Бессильного, короля Кастилии!

На время страна замерла. Согласно традиции, монархи Кастилии всегда оставляли завещание и определяли основные направления политики, которая должна быть продолжена после их смерти. Хотя и не облечённые силой закона, эти документы всегда с уважением воспринимались и выполнялись до тех пор, пока отвечали практическим интересам страны. Но король Генрих, до конца последовательный в своей нерешительности, не оставил никакого завещания своим сторонникам. В наследство он оставит неопределённость — единственную постоянную черту своего характера.

Перед самым рассветом герольд привёз в Сеговию из Вальядолида сообщение для королевского казначея о том, что короля больше нет. Он сказал, что был послан королевой Хуаной и молодым маркизом, сыном старого маркиза Виллены. Герольд привёз требование о выдаче десяти тысяч флоринов на текущие расходы в связи с кончиной короля и его похоронами. Кабрера поблагодарил за информацию и отправил герольда обратно без единого мараведи, а затем запер ворота города.

— Смерть, — поделился Кабрера с женой, — явилась единственным положительным поступком, который когда-либо совершал мой покойный бесхозяйственный господин. — Он расправил плечи, как будто с них свалилась огромная тяжесть. — Пока он был жив, я находился под гнетом своей клятвы верности, которую принёс королю. Теперь я свободен. Беатрис, моя драгоценная, как мы расскажем твоей подруге об этой новости?

—         О том, что её несчастный сводный брат умер? Очень осторожно, Андрес. Изабелла будет соблюдать траур, даже несмотря на то, что он дважды хотел её убить.

В первый раз в присутствии жены Андрес де Кабрера забыл свои хорошие манеры.

—         Да нет же, о том, что она стала королевой, глупая ты гусыня!

—         Андрес, ты присягнёшь ей? О, мой дорогой! — Она обняла его в присутствии слуги, который подавал им завтрак в этот волнующий день, который станет самым важным в истории Кастилии, и — если бы волшебным образом можно было заглянуть в будущее — в истории Испании, и даже всего мира.

В этот холодный зимний день, когда в руках христианина-еврея Андреса де Кабреры были ключи от казны Кастилии, которые он мог отдать или Изабелле, или ла Белтранехе, и таким образом сделать одну из них королевой, невидимый занавес опустился за последним действием эпохи Средних веков. На смену им приходила новая эра, рождался новый мир, который не без помощи Изабеллы Испанской вдвое или даже втрое увеличится в размерах. Но этот поворот в судьбах человечества никто из живущих в то время не мог предвидеть. Кабрера, как честный человек, просто следовал велениям своей совести и делая то, что казалось ему правильным и верным.

—         Ла Белтранеха не является дочерью короля Генриха. Это известно всем; об этом заявила церковь и дважды это подтвердил сам Генрих. Поэтому моей повелительницей является законная королева Изабелла.

—         А ты останешься королевским казначеем!

—         Если она согласится сохранить за мной этот пост.

—          Как будто она станет возражать! Но, Андрес, она должна короноваться немедленно. Члены старых фракций начнут воевать против неё, если она этого не сделает.

—          Да, и немедленно. Франция представляет собой угрозу. Португалия тоже. То же самое и с фракциями, которые вечно ослабляют нас. Она должна быть коронована, и чем скорее, тем лучше.

—                         Я не знаю, как она посмотрит на отсутствие Фердинанда, — с сомнением в голосе сказала Беатрис. — Она может отказаться от коронации до его приезда.

—                         Но на ожидание нет времени. Это будет фатальной ошибкой, Беатрис.

—                         Когда он узнает обо всех новостях, то устремится домой в жутко дурном настроении, — произнесла Беатрис. — Он очень тщеславен, хотя скрывает это за внешней сдержанностью. Не могу понять, как она может любить такого человека.

—                         Он ненавидит евреев и сам — ничтожный человек, — твёрдо заявил Кабрера. — Он называл меня «мой добрый друг». Но причина в том, что у меня в руках ключи от королевских сундуков. Я восхищаюсь его храбростью в сражениях, но он не может обмануть меня ни на минуту.

—                         А Изабелла?

Кабрера улыбнулся:

—                         Ты научила меня любить её, а потом, когда я сам получше узнал её...

—                         Она околдовала тебя? Как и всех остальных?

—                         Она околдовала и тебя тоже, Беатрис.

—                         Да, это правда, — нежно отозвалась Беатрис. — Ещё когда мы были маленькими. Узнав её, все проникались к ней любовью — как мужчины, так и женщины.

—                         А теперь отправляйся к ней, Беатрис. Сообщи, что она королева, по крайней мере если она будет действовать быстро...

—                         Я-то уж точно действовала бы быстро, — улыбнулась Беатрис.

...Прежде всего Изабелла приказала сделать траурную кайму на знамёнах Кастилии, Арагона и Сеговии в память о покойном короле и приспустить их над башнями алькасара. Сама оделась в траур и целый час молилась, а затем принялась умолять Беатрис и Кабреру подождать до тех пор, пока Фердинанд не получит сообщение и не вернётся из Арагона.

—                         Я уже отправил курьеров к нему, во Францию и Португалию, и даже в Англию, с известием о смерти Генриха.

—                         И о твоём вступлении на трон! — взволнованно добавила Беатрис.

Изабелла укоризненно посмотрела на Кабреру.

— Времени очень мало, ваше величество. В действительности его нет совсем. Пожалуйста, дайте мне возможность всё вам объяснить.

Беатрис бросила в сторону мужа предупреждающий взгляд:

—           Позволь это сделать мне, Андрес.

Кабрера улыбнулся и, кланяясь, попятился к двери. Это было первое знакомство Изабеллы с вычурным королевским этикетом, который она так часто наблюдала со стороны. Она уже была королевой: монарх умирает, но монархия — никогда; коронация всего лишь формальность, хотя и торжественная, с огромной силой укрепляющая нацию.

Беатрис говорила, то умоляя, то предупреждая, раз даже коснулась опасной темы: огромных личных амбиций Фердинанда. И ей удалось заставить Изабеллу понять, что из-за избытка преданности мужу она может потерять Кастилию в пользу ла Белтранехи. Удар достиг цели: Изабелла вздёрнула подбородок движением, которое Беатрис так хорошо знала.

Изабелла не стала отзывать курьеров, которые неслись во все страны с вестью о том, что она приняла корону.

Несмотря на настойчивое желание Кабреры короновать Изабеллу в тот же самый день, он не смог это организовать. Архиепископ Толедо, чьей традиционной привилегией было короновать монархов Кастилии, прислал курьера с раздражённым ответом, что его преподобие молится за душу короля Генриха и ему потребуется для этого по крайней мере ещё один день.

Кабрера фыркнул:

—           Больше похоже па то, что он всё ещё пытается произвести золото в своей лаборатории.

Беатрис задумчиво ответила:

—            Я в этом не уверена. Изабелла боялась, что он может не появиться вообще. Фердинанд думал, что Каррилло стаз склоняться на сторону Генриха. Он всегда был самым верным её сторонником, а теперь она уже давно не получала от него известий.

—           Тогда мы сделаем её королевой, просто присягнув ей. Это совершенно законно.

—                         Но это не произведёт такого эффекта, Андрес, Люди почувствуют себя обманутыми, если не увидят корону на королеве Изабелле.

Кабрера кивнул:

—                         Да, я знаю... Но каждый потерянный день добавляет сил сторонникам ла Белтранехи.

Однако на следующий день Каррилло прибыл: он похудел, постарел, и в его манерах появилась мрачная торжественность. Но Изабелла встретила его так, как будто отношения мёду ними не изменились. Каррилло немного оттаял от теплоты её улыбки.

В этот день в Сеговии лишь его лицо было серьёзным. Все остальные улыбались, простой народ, толпившийся по сторонам узких, вымощенных булыжником улиц, чтобы наблюдать за процессией, был в полном восторге. Даже когда умирает добрый король, его преемника приветствуют с радостью: один период истории заканчивается, и естественно ожидать, что будущее станет ещё лучше, чем прошлое. Но, когда умирает плохой король, чьё правление не принесло ничего, кроме несчастий, надежда на лучшее будущее превращается в исступлённую веру. Таково было настроение, исходившее от толпы, и оно передавалось и Изабелле.

В платье из белого атласа, украшенном горностаем, она ехала на белой лошади, покрытой попоной из золотой ткани, доходившей почти до самых копыт. На попоне были искусно вышиты красные львы Леона и чёрные замки Кастилии. Голова Изабеллы была непокрыта — на неё будет возложена корона.

С правой стороны, держа лошадь за серебряную узду, шёл архиепископ Каррилло, в пурпурном одеянии, в перчатках и митре, опираясь на свой епископский посох. Слева, тоже держась за узду лошади, шёл улыбающийся Андрес де Кабрера, на голове у него была изящная бархатная шапочка, а грудь украшала массивная золотая цепь — отличительная черта занимаемого им поста.

За ними следовал отряд всадников со шпагами у пояса и золотыми шпорами на сапогах, с лентами, крестами и звёздами, сверкающими на груди, а затем шли два молодых пажа знатного происхождения, неся на бархатной подушечке самое ценное сокровище, когда-либо доверявшееся сундукам Андреса де Кабреры: корону святого Фердинанда, которой было триста лет, Изабелла вспомнила, что святому Фердинанду тоже пришлось бороться с фракциями, после чего и возник союз Кастилии и Леона. В результате брожения ума, когда несущественное порой выходит на первый план, особенно под влиянием сильных эмоций, ей приходили странные мысли, например: были ли святой Фердинанд и его жена счастливы? Как странно думать, что и у святых бывают жёны, хотя бесчисленное множество их было женато. Но это её не касалось. Она сама была замужем не за святым, и эта мысль вызвала улыбку на её лице, необыкновенно красивом в этот день. Сияющая улыбка, щёки, порозовевшие от ветра, золотой блеск ткани, отражающийся в медных волосах, — всё это подчёркивалось сверкающей белизной платья. Поражённые её поистине неземной красотой, люди начали выкрикивать приветствия в честь Изабеллы:

— Кастилия для доньи Изабеллы! Кастилия для королевы! Да здравствует принцесса! Да здравствует королева Владычица!

Это был день Изабеллы. Но только немногие в этот миг вспоминали её консорта и выкрикивали и имя Фердинанда. Этим людям она улыбалась с особенной теплотой.

В последних рядах длинной процессии шли монахи, священники, члены городского совета, солдаты с оружием, барабанщики, флейтисты и простые люди, все они устремились на площадь.

Во главе же процессии шёл герольд в королевской ливрее и нёс в руках обнажённый меч остриём вверх, рукоятка его находилась на уровне глаз. Но на этот меч люди почти не обращали внимания, поскольку этот символ потерял всё своё значение во время правления короля Генриха. Это был монарший «меч правосудия», он символизировал жизнь или смерть, то есть власть над судьбами каждого из десяти миллионов подданных, которая теперь принадлежала Изабелле.

Оказавшись в центре площади, Изабелла взошла на установленную там платформу, покрытую коврами и задрапированную знамёнами. (Платформу воздвигли, как только пришла весть о смерти короля Генриха.) Она села в большое кресло, напоминавшее трон, и неожиданно стала очень маленькой и робкой.

Молитвы были очень длинными, и в начале церемонии Каррилло следовал своей роли с утомительной тщательностью. Но вскоре холод проник под его ризу, и он стал произносить слова быстрее, вспоминая о тепле свой лаборатории или по крайней мере о зажжённых свечах в соборе. Беатрис тоже дрожала от холода. Она думала, как мучительно Изабелле оставаться с непокрытой головой всё это время. У неё появилась странная мысль о том, что короны не греют.

Наконец Каррилло взял корону с бархатной подушки, которую теперь держал верховный адмирал. Он высоко поднял её над головой, демонстрируя всем присутствующим. На площади воцарилось молчание, смешанное с благоговейным страхом. Архиепископ торжественно возложил корону на медные волосы Изабеллы, которые слегка распушились от ветра.

—                           Не позволяй ей упасть с твоей головы! — прошептал он взволнованно.

В этом шёпоте был отголосок той теплоты, с которой он прежде относился к Изабелле.

—                            Не позволю! — отозвалась она, и по лицу её промелькнула тень улыбки.

С площади процессия медленно направилась в собор, где была пропета благодарственная молитва, в то время как в городе раздавался праздничный перезвон колоколов, возвещавший о том, что в Кастилии появилась новая королева.

Узнав о коронации Изабеллы, Фердинанд не вернулся в Кастилию, как намеревался вначале, а отправился в Сарагосу, столицу Арагона. Прошло уже шесть лет с тех пор, как он последний раз видел своего незаконнорождённого сына. Всё это время ребёнок оставался под присмотром придворной дамы по имени Джоанна. Сначала она была кормилицей, а теперь, когда ребёнок стал постарше, превратилась в его гувернантку.

Алонсо оказался рослым привлекательным мальчиком. Фердинанду он понравился сразу, как только Джоанна привела его в детскую, где находилась маленькая кроватка и повсюду были разбросаны игрушечные ружья, сабли и солдатики.

—    Прекрасно! — сказал Фердинанд. — Ты стараешься сделать из него настоящего мужчину, несмотря на то что сама — женщина. — В этот момент ему решительно не нравились все женщины.

—    Ваше величество очень добры, — отозвалась гувернантка. Она была маленькая, розовощёкая, с ямочками на щеках. — Ваше величество произвели на меня такое неотразимое впечатление, вы так храбры. Я вспомнила о том, как вы пришли на помощь вашему старому отцу, когда французы едва не захватили его в плен.

Она говорила об эпизоде на границе, когда старый король, приняв участие в рукопашной схватке, выбился из сил и его окружили швейцарцы-наёмники, жаждавшие получить награду за такую знатную добычу. Гонсалво де Кордова немедленно повёл в атаку своих рыцарей, пытаясь отбить короля, пока его не захватили в плен, и Фердинанд, оставив свой пост у орудий в тылу, тоже поспешил на помощь...

—    Я сделал то, что должен был сделать любой сын на моём месте, — осторожно отозвался Фердинанд, — и дон Гонсалво де Кордова заслуживает больших похвал.

—    Когда ты вырастешь, то станешь таким же великим воином, как твой отец король, — сказала гувернантка, обращаясь к Алонсо. — Ваше величество, этот молодой человек обладает замечательной силой характера и уже ведёт свои собственные войны. — Она показала на игрушки.

—    У меня другие планы для моего сына, — сказал Фердинанд. Потрепав жёсткие чёрные волосы мальчика, он сказал: — Ну, юноша, хотите ли вы стать архиепископом?

—                              Я не знаю, сир.

—                              Подумайте об этом... И вообще, пришла пора мне заняться вами.

—                              Вы публично признаете его? О, ваше величество, как вы благородны, добры и щедры! — Джоанна не смогла удержать слёз радости, её глаза засияли влажным блеском, сделавшим её ещё привлекательнее. Схватив руку Фердинанда, она с чувством поцеловала её.

—                              Спокойнее, спокойнее. — На самом деле Фердинанд был очень доволен. Он хорошо понимал, что публичное признание отцовства только укрепит его положение в Арагоне.

—                              Если бы только вы, ваше величество, смогли найти способ оставить меня при мальчике, после того как совершите этот благородный поступок! — Она умоляла его, снова начав плакать. — Я так люблю его! Он стал частью меня!

Глаза Фердинанда оценивающе скользнули по её фигуре. В Джоанне было немало сходства с Беатрис де Бобадиллой, но она производила впечатление более мягкой и уступчивой.

—                              Я думаю, что смогу! — улыбнулся Фердинанд.

—                              Архиепископ! — мечтательно выдохнула Джоанна. — Я буду гувернанткой архиепископа! Я достану свечи, книги, ладан, колокольчики, ваше величество, и буду воспитывать его так, чтобы он стал святым человеком.

Фердинанд усмехнулся:

—                              Положи пока ладан в пушки, чтобы они дымили. Пройдёт ещё много времени, пока он сможет выполнять обязанности архиепископа.

Архиепископ Сарагосы недавно умер, и самый значительный церковный престол во всём Арагоне пока был вакантным. Все короли имели право назначения своих кандидатов на подобные посты, и церковь почти всегда подтверждала выбор, сделанный монархом. Иногда короли выбирали несовершеннолетних, которые соответственно титуловались и получали положенные доходы, но, конечно, не выполняли никаких церковных функций, — это делали настоящие прелаты. Это был один из способов церкви поддерживать свою универсальность во все времена, путь её компромисса со светскими владыками. Если бы церковная власть отказалась от этих небольших уступок, то единая церковь распалась бы на множество национальных церквей. Конечно, Фердинанд будет лично управлять доходами нового маленького архиепископа...

Назначение Алонсо архиепископом Сарагосы состоялось и было надлежащим образом подтверждено. С новостями в Сеговию отправился герольд. Изабелла узнала, что у её мужа есть незаконнорождённый сын, почти такого же возраста, как и инфанта. Однако, несмотря на уступчивость Джоанны и заманчивые ямочки на её щеках, Фердинанд недолго оставался в Арагоне.

—    Всё это может принести очень обременительные плоды, сын мой. Я знаю об этом из своего собственного опыта, и ты должен узнать об этом тоже. — Голос старого короля был грустным.

—    Моя жена предпочла жить своей собственной жизнью, — сердито отозвался Фердинанд.

—    Я думаю, что тебе всё же лучше вернуться в Кастилию. Гонсалво де Кордова теперь может сам справиться с охраной границы; похоже, там всё успокоилось. Прекрасный человек дон Гонсалво.

—      Для кастильца — да.

Фердинанд возмущался советом отца, возмущался его похвальными отзывами о Гонсалво. Понимая, что он не прав, он тем не менее отыскал слабое место в действиях старого монарха.

—    Я удивлён, что ты позволил муниципальной администрации в Сарагосе так опуститься за время моего отсутствия. Налоги отданы на откуп евреям, полиции не заплачено, на улицах бесчинствуют преступники, и ни одна приличная женщина не может выйти на улицу даже днём без вооружённых охранников. Почему ты ничего не сделал, чтобы заменить этого Хименеса Кордо, отвечающего за порядок в городе?

—    Сын мой, это война, — устало ответил король. — Во время войны обычная жизнь нарушается, Кордо не святой, я согласен, но при отсутствии войск он сумел поддержать хоть какой-то порядок. Простые люди его уважают, потому что он сам один из них. Хотя я знаю о том, что он меня обкрадывает.

—                            Я вынужден буду отложить своё возвращение в Кастилию до тех пор, пока не поставлю его на место, — произнёс Фердинанд.

—                            Я думаю, что Изабелла очень скучает и лучше бы тебе поехать к ней побыстрее, — с сомнением в голосе сказал король.

—                            Если ей меня действительно не хватает, почему бы не написать мне об этом?

—                             Ты должен признать, сын мой, что она пережила ужасное потрясение, когда узнала о существовании Алонсо.

Фердинанд сердито нахмурился...

Вскоре пришло письмо от Изабеллы. Она расточала похвалы мужу за победу над французами. Далее Изабелла просила Фердинанда вернуться в Кастилию, чтобы принять присягу знатных вельмож их партии. «Появление одного из них при нашем дворе удивит вас, мой сеньор, — писала она. — Дон Белтран де ла Гуэва присягнул нам. В этом мире каждый день приносит новые сюрпризы: и радостные, и горькие...» Только так могла Изабелла заставить себя признаться, какую боль причинило ей известие о неожиданном появлении архиепископа Сарагосы.

Всё ещё не вполне удовлетворённый, Фердинанд ответил, что не может приехать, пока самые насущные дела в Сарагосе не будут доделаны. Он обещал, что это не потребует много времени...

Губернатор Хименес Кордо получил польстившее его самолюбию приглашение посетить дворец. Принц Фердинанд желает, сказал посланец, лично встретиться с губернатором, чтобы сказать, как высоко он оценивает работу Кордо в городе в эти трудные времена.

Кордо, предвкушая, как ещё одна золотая цепь — знак нового назначения — появится на его груди, прибыл незамедлительно. К его удивлению, слуга у ворот сказал ему, что это будет частная встреча; принц Фердинанд встретится с ним наедине в своих личных апартаментах — это великая для него честь. Кордо был крещёный еврей, новоиспечённый христианин. Он был особенно горд приглашением, потому что знал о неприязни Фердинанда к евреям.

В личных апартаментах принца он с удивлением огляделся. Вокруг было тихо и пусто. Вдруг из-за гобеленов появился священник, а с другой стороны — палач. Палач города Сарагосы. Затем вошёл Фердинанд.

—          Я сожалею о необходимости этой краткой процедуры. — Фердинанд улыбнулся. — Признайся в своих грехах, падре, присутствующему здесь, прежде чем я свершу свой суд, иначе ты расстанешься с жизнью, а твои грехи всё ещё будут обременять твою душу.

Кордо вскрикнул и бросился к двери. Но палач двумя прыжками настиг его и ударил по голове маленьким ручным топором.

—          Я знал, что в душе он остался евреем, — сказал Фердинанд священнику, глядя на мёртвое тело у его ног. — Он бы ни в чём не признался.

Труп был выставлен на всеобщее обозрение на следующий день на городском рынке. После этого в Сарагосе стало гораздо меньше беспорядков. Фердинанд же вернулся в Кастилию.

Если бы Фердинанд находился в обычном своём уравновешенном состоянии, то он бы понял, что шансов на восстановление в Кастилии былой популярности у него нет, и отказался бы от борьбы. Но совесть беспокоила его, и он ощутил необходимость быстрой победы, чтобы оправдать себя в глазах Изабеллы и укрепить свою обычную самоуверенность. Поэтому его охватило нетерпение.

Изабелле, напротив, были чужды всяческие расчёты. Её сердце было полно подлинной веры в правоту своего дела, в нём не оставалось места для сомнений и колебаний. Летописцы в монастырях, описывая её необыкновенные достижения за несколько последующих месяцев, не колеблясь назвали её святой. Поступки её не подчинялись никакой логике, но результаты были впечатляющие.

Для того чтобы оказать сопротивление Португалии и Франции, требовались деньги, солдаты и прежде всего дух сопротивления у народа — всё это было очень трудно найти в стране, настолько уставшей от войны, что люди готовы были заплатить почти любую цену за спокойную жизнь. В рабстве была какая-то влекущая безопасность...

Основной путь вторжения с запада в самые населённые районы Кастилии лежал через долину Дуэро. Поэтому Изабелла устроила свой штаб в Тордесиллас, городе, прочно блокирующем этот пуль. Стояла зима, и самоуверенный старый Альфонсо Португальский, развлекаясь со своей женой-девочкой в Пласенсии, расположился там на зиму. Это было обычным явлением во время войн: он был уверен в том, что Изабелла не начнёт действовать до весны.

Но Изабелла не стала принимать во внимание время года. Она не обращала внимания и на своё состояние, в силу которого езда верхом с продолжительной тряской была угрозой для её беременности. Она отбросила прочь все мысли, кроме мыслей о будущей Испании.

Фердинанд протестовал. В глазах Изабеллы заиграли зелёные огоньки.

—             Я должна делать то, что должна, и ты тоже, — сказала Изабелла.

—             По крайней мере пусть твои придворные дамы сопровождают тебя.

—              Они будут меня задерживать.

—              Тогда возьми меня с собой.

—              Ты тоже должен собирать деньги, людей, припасы, оружие. По отдельности мы сможем охватить территорию в два раза больше и добиться двойного результата.

—              Это совершенно нелогично!

—              Так же как и вторжение португальцев в Кастилию! — Этими словами она заставила его замолчать.

Объезжая города, она посещала каждый населённый пункт, который открывал перед ней свои ворота, выбивая обещания поставок в войска от влиятельных людей в городах, обещания денег от муниципальных казначеев и покупая у купцов припасы. Ради Испании она могла торговаться, как служанка на рынке. Ни одна деревушка не была слишком мала для того, чтобы не задержаться в ней и публично на рынке не призвать жителей в оказании помощи, даже если деревушка могла поставить всего несколько пехотинцев или крестьян с арбалетами. Ни один дружественный город не был слишком велик для того, чтобы уговорить его жителей уступить пушку или две с крепостных стен. Медленно, под влиянием её красноречия, с которым она описывала опасность, грозившую стране, армия, следовавшая за ней, начала постепенно расти.

Фердинанд достиг меньших успехов, хотя старался изо всех сил; это происходило потому, что даже перед лицом смертельной опасности кастильцы с трудом воспринимали арагонца, Услышав о росте численности армии Изабеллы, уязвлённый, что женщина смогла сделать больше, чем он сам, Фердинанд распахнул двери тюрем и выпустил на свободу мелких преступников, которые предпочли получить прощение, вызвавшись служить ему. Но какую армию он получил! Когда весной его войска объединились с силами Изабеллы, она с ужасом взглянула на его воинство, в большинстве своём состоявшее из людей с обрезанными ушами, с порванными ноздрями, — меньше всего похожих на солдат.

—                        Сейчас не время быть слишком разборчивым, — сказал Фердинанд, — Я должен делать то, что должен. Ты сама так говорила. Как ты себя чувствуешь, моя дорогая?

—                        Прекрасно, — ответила Изабелла. Но её впалые щёки и смертельно уставшие глаза противоречили словам.

—                        Послушай, я запрещаю тебе дальше ездить верхом! Ты совершила чудеса. Никто не может оценить это лучше, чем я. Но уже достаточно усилий с твоей стороны. Ради блага будущего принца ты должна отдохнуть, остаться здесь, в Тордесиллас, и доверить мне дальнейшее ведение войны.

—                        Да, боюсь, что мне придётся так поступить, Фердинанд.

Он не ожидал такой покорности. Это был пугающий симптом! Интенсивнее, чем раньше, он стал готовиться к предстоящей войне.

Чувствуя его нетерпение, Изабелла сказала:

—                        Война на два фронта может оказаться долгим, очень долгим испытанием для наших войск. Ты должен внушить им, Фердинанд, что они должны набраться терпения, если в самом начале удача не будет нам сопутствовать. — Только так могла она мягко упрекнуть мужа за слабую дисциплину его отрядов или выразить сомнение в их эффективности.

—                        Но ты же дала согласие на то, чтобы я вёл войну самостоятельно?

Изабелла вздохнула, у неё не было оснований сомневаться в храбрости Фердинанда.

—            Прежде всего я раздавлю этого жирного червяка Альфонсо! Предательскому городу Торо, который открыл ему свои ворота, будет преподнесён показательный урок, когда я повешу некоторых предателей.

Кастильский город Торо первым присягнул на верность Португалии. В него-то и прибыл Альфонсо со своей молодой женой, чтобы возглавить передовой отряд.

—            Фердинанд, постарайся повесить только главных предателей!

—            Ну конечно, глупышка! Когда вешаешь козла отпущения, ты тем самым превращаешь его в мученика. Какие странные у тебя появились мысли! — Он поцеловал её в щёку. — Ничего страшного, я понимаю, почему ты так думаешь. Пусть Бог благословит тебя и удержит подальше от лошадей. Носилки с подушками — вот самое безопасное средство передвижения для тебя сейчас, Изабелла.

—            Я не хочу, чтобы со мной обращались, как со старухой или инвалидом! Вынашивать ребёнка — это для женщины совершенно нормальное состояние.

—            Тогда по крайней мере выбери спокойного удобного мула.

—            Да, конечно, — пообещала она.

Но ей стало не по себе, когда он попрощался с ней на той же самой неделе после нескольких часов, когда она наблюдала обучение его отрядов. Большая часть его солдат гораздо лучше пользовалась кинжалами ночью, чем мечом в дневное время, и была более привычна к нападению сзади.

—          Я обещал им богатую добычу в Торо! — сказал Фердинанд, уводя свой отряд. — Это вся подготовка, которая им требуется.

Она надеялась, что он прав. Но ей хотелось, чтобы он взял с собой артиллерию, которую предоставили поддержавшие её города. Однако Фердинанд жаловался, что громоздкие орудия только задержат его, что не хватает пороха и он слишком дорог, с этим она не могла не согласиться. Содержимое сундуков Кабреры в Сеговии никогда не было в таком печальном состоянии, даже во времена правления короля Генриха. Послушный долгу, казначей каждую неделю отправлял ей доклады о её уменьшавшихся доходах. Было трудно собирать налоги и в мирное время, а в стране, в которую с двух сторон вторглись враги, это было практически невозможно. Небольшие поступления продолжались со стороны дона Абрахама, главного раввина и главного сборщика налогов Кастилии, преданного и давнего сторонника. В Андалусии же, всегда охваченной местными войнами, а теперь запуганной угрозами со стороны мавров, налоги вообще не удавалось собирать.

—            Эту страну — Кастилию, — рассуждал Фердинанд, — очень трудно понять. — Эта страна родила архиепископа Каррилло, который пытался получить что-то за ничто, пытался делать золото. Однако эта самая страна, странная страна, где не признают полумер, родила и кардинала Мендосу, который одним великолепным, неожиданно широким жестом, о котором Изабелла не смела и мечтать, кладёт к её ногам все сокровища церкви.

Зная, насколько Изабелла бедна, Мендоса предложил ей заем. Но не в виде денег; в действительности казна церкви была так же пуста, как и казна государства. Он предложил ей серебро и золото, чтобы превратить их в деньги. Продолжительность займа: три года. Проценты: никаких. Обеспечение: честное слово.

—           Это беспрецедентный поступок, ваше высокопреосвященство, — сказала Изабелла. Она испытывала благоговейный трепет и даже чувство унижения, но в то же время вдохновение и радостный подъем.

Кардинал возразил, что опасность, грозящая Кастилии, тоже не имеет прецедента: объединённой угрозе со стороны мавров, португальцев и французов можно противостоять только силой. Если врагам христианства удастся ослабить Испанию, они с юга возобновят своё наступление на полуостров: направляясь на север, пересекут Пиренеи и, возможно, захватят всю христианскую Европу, как это им уже однажды почти удалось сделать. Из Вальядолида в Париж, из Парижа в Лондон, из Лондона в Скандинавию, как воды полноводной и расширяющейся реки, устремятся орды мусульман, и повсюду крест должен будет склониться перед полумесяцем. Одновременно на Востоке победители-турки, уже начавшие дикую и, вероятно, неостановимую волну захватов, начнут наступление на Польшу, Австрию, Венгрию, Италию, Священную Римскую империю, в конце концов соединятся со своими братьями мусульманами-маврами и сметут христианство с лица земли.

—                         Что выгадает церковь, — спрашивал Мендоса, — если она сохранит богатства и потеряет душу?

Серебро и золото церкви равноценны зарытому в землю таланту. Пришло время выкопать его и воспользоваться им на благо Господа Бога. И в данном случае на благо Испании: только тогда, когда захватчики будут отброшены прочь и Изабелла прочно утвердится на троне своих предков, вернутся мир и процветание.

Согласись она немедленно, Мендоса был бы доволен. Но она колебалась, и он ощутил восхищение: это укрепило его веру в правильность решения.

—                         Это великодушный поступок, ваше высокопреосвященство. Но, как мне кажется, не все из духовенства согласятся с вами. Некоторые даже постараются спрятать свои богатства.

—                         У меня достаточно власти.

У Изабеллы тоже была власть, чтобы наказывать преступников. Но она прибегла к помощи Хермандада.

—                         Не будет ли более мудрым шагом собрать архиепископов, епископов, аббатов, приоров и узнать их мнение? Тогда если они примут решение помочь мне...

—                         Они так и сделают, ваше величество. Ради Генриха они бы отказались, но ради Изабеллы скажут «да!».

—                         ...то их мнение победит мнение сомневающихся, и никто не осмелится спрятать свои сокровища, и ваши действия будут полностью одобрены.

Кардинал широко улыбнулся:

—                         Я не обманулся в своих мыслях, ваше величество. Собор, безусловно, сделает эту процедуру более спокойной и освободит меня от необходимости одному нести эту ношу.

Собор состоялся. Голоса противников — они, конечно же, были, как и предвидела Изабелла, — не были слышны, заглушённые своими братьями, которые обладали более широким кругозором или большей силой воли. Те самые люди, которые могли бы припрятать свои сокровища, были больше других напуганы опасностью для Европы, и они же были первыми, которые откликнулись прежде других. Они предложили даже больше, чем просил кардинал: более половины всех предметов из золота и серебра, которые веками собирались в церквах Кастилии. Предложение было беспрецедентным, таким же было и голосование: почти единодушное в пользу королевы Изабеллы. Каррилло голосовал против, но так как сам он находился сейчас в Торо вместе с королём Португалии, то за него голосовали по доверенности.

Результатом был огромный поток крестов, подсвечников, столиков, дарохранительниц, епископских посохов, сосудов для святой воды, для святого масла, для крещения и всей той красивой и дорогой утвари, которую создавала церковь на протяжении веков для того, чтобы обогатить и облагородить культ Христа. Многие из этих предметов были весьма почтенного возраста. Все они были безжалостно переплавлены в золотые и серебряные монеты Кастилии. И если они оказались самыми чистыми и полновесными монетами, которые были когда-либо вычеканены, то это произошло потому, что они отражали историю существования металлов, из которых таким странным и удивительным образом были сделаны.

Чтобы защитить выпущенные ими новые монеты, Фердинанд и Изабелла сразу же опубликовали декрет без санкции кортесов, разрешая выпуск монет в королевстве только монархам, — решительный и отважный шаг. Другие правители Европы, которые претендовали на такое же право, хотели бы, чтобы их указы выполнялись так же основательно, как указы юной королевы Кастилии. С удивлением они отметили, что Изабелле каким-то образом удалось завоевать симпатии всех жителей своей страны. Как же иначе могла она осмелиться лишить множество феодалов их древнего права: чеканить свои собственные монеты?

Теперь в Кастилии существовало лишь пять монетных дворов, которым было разрешено выпускать монеты, и все они принадлежали королеве. Древо королевской власти, хиревшее и увядавшее, внезапно обрело новую силу и стало расти. Ветер всё ещё гнул его ветви, но корни укрепились, так как они уже глубоко вросли в землю Кастилии и получали поддержку народа. Таким образом, в самом сердце страны, имевшей форму щита, единство нации стало крепнуть, хотя окраины всё ещё были слабыми из-за вековечных раздоров.

Полновесные новые монеты внесли немедленные изменения в положение армии. Войскам платили; солдаты со всей Испанки стали записываться в армию королевы. Но она не собиралась молча соглашаться на использование власти денег, и только. Это была новая армия, гласил её декрет, армия монархов, чьи подписи стояли под каждым указом: подписи подлинных правителей Испании. Со временем, она это знала, все к этому привыкнут.

Изабелла закупила орудия, порох, ядра, причём покупая только то, что было высокого качества. Артиллерия была специальностью Фердинанда, но кошелёк был в руках Изабеллы; он наблюдал, как его жена прибавляет к другим своим достоинствам вполне компетентное понимание баллистики. Нехотя — он всё ещё переживал потерю принца — Фердинанд приходил к понимаю того, что женщина может стать знатоком в чём-то гораздо более важном, чем шитье его любимых рубашек. Вокруг Вальядолида возникали литейные мастерские. Изабелла нарушала все правила этикета Кастилии, который предписывал сохранять определённую дистанцию в отношениях с простыми людьми: она расхаживала между кузнечными горнами, трогая пальцем наконечник копья, брала в руки незаконченную шпагу, изучала гранитную глыбу, которую обтёсывал каменщик, превращая в пушечное ядро. В глазах Фердинанда такое поведение было неподобающим для женщины и королевы и он упрекал её в этом, но рабочие её боготворили.

— Я не считаю, что унижаю своё достоинство, когда наблюдаю за производством оружия, которое означает жизнь или смерть для Испании, — отвечала Изабелла, — или за испанцами, которые производят его. Драгоценные реликвии прошлого были уничтожены, чтобы создать это оружие.

—          Ты тратишь деньги наилучшим образом, — сказал Фердинанд. — Никогда прежде я не видел, чтобы люди работали так старательно.

Она покупала продукты для работников, корма для военных лошадей, тягловых мулов. Она без устали верхом инспектировала дороги. Её интерес к состоянию дорог превратился в манию, с тех пор как ей не удалось вовремя доставить орудия в Торо.

—         Нет ли капли крови одного из строителей старых римских дорог в крови наследников дома Трастамара? — улыбался Фердинанд.

—         Боюсь, что в крови Трастамара смешалось очень много разных кровей. — Изабелла всегда была в хорошем настроении, когда предоставлялась возможность пошутить о незаконном происхождении её дома.

К зиме 1475 года, спустя пять месяцев после провала штурма Торо, у Фердинанда и Изабеллы была превосходно оснащённая армия из пятнадцати тысяч отборных воинов, значительно превосходящая ту, что разбежалась весной.

Произошли изменения и в настроениях жителей городов. Небольшой городок Виллене, давший имя маркизу Виллена, взбунтовался против молодого маркиза и перешёл на сторону Изабеллы. Она сразу же отправилась верхом, чтобы лично принять присягу от коменданта, надев по этому поводу корону и горностаевую накидку, ослепительно прекрасная в придворном платье. После принятия присяги она предусмотрительно назначила в местный гарнизон несколько наиболее преданных людей.

Потеря первого, хотя и самого маленького из всех поместий, сильно обеспокоила молодого маркиза. Может быть, в этом постоянно меняющемся мире он служит не тому хозяину? Королева Хуана, вдова Генриха, мать ла Белтранехи, которая давно уже была гостьей в его доме, упрекнула его:

—          Вы могли бы вновь занять город Виллену в течение одного дня, если бы не уделяли так много времени охоте.

—                             Сеньора, — возразил молодой маркиз с элегантным сарказмом в голосе, так отличавшем его отца, — я люблю охоту так же сильно, как люблю женскую красоту. — Этим ответом он обезоружил увядающую красавицу.

...Хорошие карты местности, крупные и чёткие, были одним из необходимых условий подготовки к войне, которые требовались Изабелле; и если некоторые детали были не совсем ясны, то она посылала разведчиков, чтобы изучить места. Долгими зимними вечерами она и Фердинанд склонялись над этими картами после возвращения из инспекционных поездок в войска, где они всегда появлялись вместе. Красные линии на картах паутиной разбегались в сторону Португалии, где дороги были подготовлены к перевозкам людей, амуниции, орудий. Вокруг Торо эти линии были особенно широкими и чёткими.

Вместе они строили планы, вместе принимали решения, молились, интриговали, не оставляя без внимания ни одной детали кампании, которую собирались начать весной. Их умы работали на удивление одинаково, почти одновременно предлагая тот или иной обманный манёвр против Португалии, с помощью которого можно было разрушать тылы армий Альфонсо.

—                             В этот раз твоя жена предоставит тебе орудия, — пообещала Фердинанду Изабелла. Она подумала, что они постепенно снова сблизились.

—                            Судя по тому, как выглядит эта карта, безопасная перевозка орудий, похоже, и в самом деле удастся, — сказал удовлетворённо Фердинанд, ведя по красной линии пальцем.

Она вспомнила, что прошло много времени с тех пор, как он упоминал о возможности появления другого принца. Холодность в нём всё ещё проявлялась. Но всё же тон его голоса уже не был грубым. Просто деловым.

—                             Как всё просто, когда есть деньги. — Фердинанд усмехнулся. — У меня их совсем не было, когда я первый раз стоял под стенами Торо. Твой казначей, этот еврей. Кабрера... ну ладно, не стоит...

—                            Он отчитывается за каждый мараведи, — воскликнула Изабелла. — Ты сам после Торо целыми днями просматривал его книги.

—        По крайней мере один комплект уж точно...

—     О, Фердинанд, Фердинанд. Неужели ты не чувствуешь, когда люди любят тебя и верят тебе? Я это чувствую.

Он вежливо похлопал её по плечу.

...Иногда, когда Изабелла особенно уставала, маленький железный крестик на груди каким-то мистическим образом становился тяжелее, но это, конечно же, было просто иллюзией.

Причины неприятностей в Сеговии, казавшиеся очень простыми на первый взгляд, оказались чрезвычайно сложными по своей сути, словно какая-то загадочная болезнь, достигшая своего кризиса. А вылечить болезнь, не зная её причины, смертному могло оказаться не по силам.

Изабелла, примчавшаяся как ветер на помощь своему ребёнку, оказавшемуся в опасности, увидела лишь кризис болезни. Большая часть жителей Сеговии, воспользовавшись продолжительным отсутствием Кабреры, который руководил выпуском новых монет, взбунтовалась против строгостей его правления. Бунтовщики заняли внешнюю линию обороны цитадели. Только главная башня ещё держалась. В башне всего лишь с несколькими преданными слугами и с Беатрис де Бобадиллой (Изабелла благодарила Бога за твёрдость духа, которым обладает Беатрис) находилась в осаде инфанта.

Во время скачки Изабелла испытывала страшные мучения, мысленно рисуя картины всех тех несчастий, которые могли произойти с ребёнком. Девочка могла выглянуть в отверстия стены и погибнуть от случайного снаряда, пока она, не понимая происходящего, рассматривала бы собравшихся внизу повстанцев. Или могла просто упасть. Или повстанцы могли ворваться внутрь. Когда толпа, охваченная жаждой насилия, убивает ребёнка, разве можно потом найти преступника и наказать его? Чувствуя, как каменеет её сердце, Изабелла начинала понимать, почему в её стране были приняты такие жестокие законы. Кроме того, если главная башня алькасара будет долго в осаде, то инфанте придётся голодать, ведь обычно дети в первую очередь страдают от голода.

«Доченька, твоя мамочка не позволит тебе умереть!» — снова и снова шептала про себя Изабелла, в то время как лошадь под нею исходила пеной и роняла капли крови, когда она пришпоривала её.

Позднее — она осознавала это — нужно будет попытаться найти причину болезни и справиться с ней, какова бы она ни была. А сейчас было время только для того, чтобы победить кризис. Она была готова сделать всё возможное и невозможное, обещать всё, что потребуется, чтобы проникнуть за ворота города, а она знала, что они заперты, прорваться к внутренней цитадели, ворота которой тоже заперты, и сквозь огромную дубовую дверь главной башни, которая, конечно, тоже на замке.

«Если я не смогу спасти тебя, если с тобой что-нибудь случится, то я так отомщу Сеговии, что ненавистная память о Питере Жестоком выветрится из людских умов, и её заменит память об Изабелле Жестокой!» — каждая капля её яростной испанской крови клялась в этом.

У ворот крепости хмельной стражник, который ожидал кого угодно, только не королеву, злобно посмотрел на маленький отряд и велел отправляться к дьяволу.

— Пропусти их! — скомандовал неожиданно появившийся офицер.

Ворота распахнулись. Изабелла в очередной раз пришпорила едва державшуюся на ногах лошадь, лица сопровождавших её побледнели, руки легли на рукоятки шпаг. На улицах люди уступали им дороги: одни движимые состраданием при виде бледного лица королевы, другие — торопясь увернуться от копыт лошадей.

Внешние ворота алькасара оставались закрытыми, хотя её увидели и узнали из-за стен. Офицер отодвинул в сторону решётку на окне.

—    Ваше величество, если вы войдёте, то вашей жизни может грозить опасность. У людей накопились очень большие обиды. Мы не можем гарантировать вашу безопасность.

—    Ты мой вассал, а я твоя королева, — ты не можешь меня ослушаться! — ответила Изабелла, вздёрнув подбородок, и глаза её превратились в зелёные изумруды.

Её властное поведение или, возможно, небольшое число сопровождающих заставило стражника пожать плечами:

—        Как вам угодно, ваше величество.

Большие ворота стали открываться. Изабелла ворвалась внутрь.

У ворот главной башни никого не было, лишь валялось несколько окровавленных камней там, где они раздавили бунтовщиков, которые пытались идти на штурм. Но по сторонам ворот стояли вооружённые люди, подняв пики, обнажив шпаги, вложив стрелы в луки.

Из-за двери послышались голоса:

—        Позор! Позор! Дайте пройти королеве!

—    Вы не войдёте внутрь! — произнёс офицер, преграждая Изабелле дорогу.

—    Предатель! Я войду внутрь! Освободи дорогу своей королеве!

Она шла вперёд до тех пор, пока лицо её не оказалось совсем рядом с лицом офицера и он медленно, очень медленно отступил в сторону. В это время другие бунтовщики приготовились броситься внутрь, как только ворота начнут открываться. Изабелла мгновенно оценила опасность: её присутствие могло помочь захвату главной башни.

Высоко наверху открылся люк.

—                              Отойдите в сторону, ваше величество! — раздался предупреждающий голос.

Группа мятежников собралась прямо под люком, из которого должен был упасть камень.

—                              Глупцы! Остановитесь и закройте люк! У этих людей есть жалобы, и я выслушаю их, а затем воздам всем по справедливости!

Этих слов не ожидая никто: ни бунтовщики, ни осаждённые.

—                              Мы требуем снятия с должности Андреса де Кабреры, ваше величество, — сказал офицер, его манеры слегка изменились.

—                              Если я найду доказательства его вины, я сниму его, — немедленно отозвалась Изабелла.

—                              Вы в этом клянётесь?

—                              Кто осмелится требовать от меня клятвы, когда я даю слово?

—                              Правда, — пробормотал он, — всем известно, что вы никогда не нарушали своего слова.

—                              Тогда я клянусь, — сказала Изабелла, улыбаясь.

Она одерживала победу.

В главной башне наверху Беатрис услышала о публичном унижении своего мужа, который, на её взгляд, был ни в чём не виновен, и её охватил гнев. Но, взглянув на инфанту, она всё поняла: Изабелла была в отчаянии.

—                              Не хотите ли вы с вашими людьми проводить меня внутрь главной башни? Только будьте добры убрать свои шпаги в ножны. Среди нас нет врагов Кастилии.

Она завоёвывала их сердца: настроение бунтовщиков изменилось. Ни одного испанца не может не тронуть красота и храбрость. И потом, ведь Изабелла поклялась сделать то, что они просили.

Офицер издал радостный клич, эхом раскатившийся по дворам замка.

—                              Нет, ваше величество, — поклонился он, — теперь нет необходимости сопровождать вас.

Последние ворота распахнулись. Изабелла взбежала по длинной лестнице и схватила дочь в объятия, смеясь и плача, покрывая лицо ребёнка поцелуями.

—                              Изабелла, дорогая Изабелла, моя маленькая Изабелла!

Светлые волосы инфанты, точно такого же оттенка, как и у матери, смешались с её волосами, превратившись в неразличимую кудрявую копну.

—                              Мамочка, что случилось?

—       Ничего, девочка, теперь ничего.

—    Тётя Беатрис ничего мне не говорила и много плакала.

Беатрис стояла рядом, поджав губы.

—    Ваше величество не могли поступить по-другому, — сказала она.

Не выпуская инфанту из объятий, Изабелла потянулась и взяла руку Беатрис. Рука была холодная и чужая.

Дочери Изабелла ответила:

—    Не называй больше донью Беатрис тётей. У тебя есть другая тётя Беатрис, очень приятная старая дама в Португалии. С этого момента мы будем обращаться к донье Беатрис «Сеньора маркиза!».

—       Почему?

—    Потому что я пожалую дворянство её мужу и сделаю его маркизом.

...Позднее, когда Изабелла отдыхала, ей пришлось принять депутацию граждан, которые прибыли с перечнем жалоб, и поразмышлять о скрытых причинах этого на первый взгляд беспричинного восстания в Сеговии. Она заметила, что депутация в основном состояла из представителей старых христиан, гордых и бедных, чьё происхождение относилось ко временам крестовых походов.

Главное, за что они ненавидели Кабреру, это его неукоснительное следование записанным в книгах законам, даже самым древним и уже не соответствовавшим времени, — законам, которые уже давно стали бесполезными. Их жалобы во многом были справедливы. В огромном и противоречивом собрании законов Кастилии, которое никогда не было должным образом приведено в систему, было много правил, которые в настоящее время стали помехой для нормальной жизни, Разумный комендант должен был быть в какой-то мере артистом, обладать воображением, а не только скрупулёзно следовать законам, как это делал Кабрера. Изабелла решила в будущем систематизировать и упростить законы. Она это обязательно сделает, когда у неё будет время. А сейчас было так много других более срочных дел!..

Представители повстанцев продолжали: существует главный закон, который дорог людям, но который, как всем известно, Кабрера нарушил. Это всеобщий закон в христианском мире, особенно почитаемый в Кастилии, запрещающий некрещёным евреям носить оружие.

Изабелла нахмурилась. Она тоже полагала, что этот закон справедлив и честен.

—                               Мы считаем, ваше величество, что дон Андрес — скрытый еврей. Правда, доказательств тому мы не смогли найти. Мы проверяли очень тщательно даже мусор, который убирается из его собственных апартаментов, так как многие слуги на кухне являются такими же старыми христианами, как и мы. Они обнаружили остатки свинины, как и у всех нас. Они не нашли следов лука или чеснока, изжаренных в растительном масле, или остатков других еврейских деликатесов. Он не ест мяса, приготовленного в масле, как это делают евреи, ему готовят мясо на сале, как всем добрым христианам. Он не надевает своей самой лучшей одежды в субботу. И он ходит в церковь по субботам.

Как же тщательно эти простые горожане шпионили за её казначеем. Но это были её подданные, и их голоса были голосом самой Кастилии. Она слышала также голос своего сердца, потому что сама не могла представить то время, когда будет спокойно относиться к скрытым евреям. Скрытый еврей, то есть тот, который был крещён и тем не менее продолжал тайно следовать законам иудаизма, был еретик вдвойне, и повсюду в христианском мире их по закону сжигали на кострах.

—      Раз нет никаких доказательств, что дон Андрес де Кабрера — скрытый еврей, как вы сами заявляете, то несправедливо его так называть, — сказала Изабелла, обращаясь к депутатам, и напомнила, что в Кастилии существует закон, согласно которому за ложное обвинение подвергают пытке раскалёнными щипцами.

—      Нет-нет, ваше величество! Мы его не обвиняем. Мы только говорим о том, что его отец был евреем.

—      Кем был твой отец, мой друг? — задала она вопрос одному из горожан.

—      Медником, ваше величество.

—      А кто ты?

—      Я принадлежу к гильдии мясников.

—    Ну а я считаю, что ты тайный медник... А ты? — спросила Изабелла другого. — Кем был твой отец?

Мужчина неуверенно улыбнулся:

—    Мой отец был пекарем, ваше величество. — Он сразу понял, куда ведут вопросы королевы. Ему это не понравилось. — А сам я — каменщик. Я не являюсь тайным пекарем.

—      Но твои руки покрыты белым порошком. Это мраморная пыль? Или мука? Но я всё же верю тебе. Я всегда буду на стороне закона, но не буду применять его в отсутствие доказательств, так как это неправильно. Что же касается дона Андреса, то, если он позволял некрещёным евреям носить оружие, его необходимо сместить с должности. Вернее, я это сделаю в любом случае, так как обещала вам. Итак, он уже смещён, и дон Гуттиере де Карденас уже назначен казначеем и комендантом этого алькасара, хотя указ ещё не оглашён.

Гуттиере де Карденас принадлежал к одному из самых уважаемых старых христианских семейств Кастилии.

Вовсе не обязательно было сообщать членам делегации, когда они, кланяясь, пятились к выходу, что одновременно будет оглашён другой указ, согласно которому дон Андрес станет маркизом Мойа, с увеличением доходов от нового поместья. Она также решила назначить его главным распорядителем монетного двора, под началом нового казначея: его педантизм и скрупулёзность обеспечат безупречность чеканки новых монет.

Она написала Фердинанду подробный отчёт о событиях в Сеговии, объясняя необходимость совершения того, «что беспокоит мою совесть и что, я надеюсь, дорогой супруг не посчитает двойной игрой. Я имею в виду то, что, обещав снять дона Андреса с занимаемого поста, я сделала это, но в то же время предоставила ему гораздо лучший пост».

Фердинанд уже мчался в Сеговию. Он услышал новости, хотя Изабелла не знала, как ему это удалось. Его герольд опередил своего короля всего лишь на несколько часов. Поспешно нацарапанная записка Фердинанда была самой тёплой, которую он когда-либо посылал ей, это было первое послание, которое начиналось со слов: «Возлюбленная моя жена». Прочитав записку, Изабелла поцеловала её.

«Ты справилась со всем точно так же, как это сделал бы я сам, — писал Фердинанд. — Ты слишком высоко возвела мошенника, но это понятно при данных обстоятельствах. Бог да благословит тебя. Я целую руки и ноги двух моих Изабелл».

—                             Война с французами идёт всё так же успешно в Гвипучоа? — спросила она герольда.

—                             Ваше величество, эта война уже закончена. В Гвипучоа больше нет живых французов. Там остались только мёртвые.

Изабелла едва успела встретить Фердинанда, который приехал, обожжённый ветром и очень красивый, без единой царапины после своих многочисленных сражений, как в Сеговию неожиданно прибыл маркиз Виллена во главе блестящего эскорта всадников. Он послал к ней знатного молодого пажа в бархатном платье, прося об аудиенции. Она спросила о намерениях маркиза.

—                             Мой господин хочет вручить ключи от Мадрида её величеству королеве Изабелле, — ответил юный кабальеро.

—                             Король и я примем маркиза сегодня вечером. — Она поблагодарила его, так тепло улыбнувшись, что глаза юноши полезли на лоб от восхищения.

Потом, вспомнив о своём достоинстве, он залился краской и медленно пошёл к выходу. Он доложил маркизу, что эта королева гораздо красивее, чем та, которой в последний раз Виллена клялся в верности.

—                             Именно поэтому я так и поступаю, — ответил Виллена.

Изабелла с новостями отправилась к Фердинанду.

Он был очень удивлён.

—                             Обычно мои агенты всегда сообщают мне обо всех событиях, — медленно проговорил он. — Но об этом они мне не доложили. — Затем добавил, смеясь: — Как же тебе это удаюсь? Неужели ты в самом деле отправила большие пушки из Торо в Мадрид? Но я должен был слышать об этом.

—                             Нет, маркиз Виллена появился сам по себе.

—    Возможно, он знал, как ты подавила мятеж, просто посмотрев людям в глаза, и после этого уже не мог оставаться в стороне.

—    Я предпочитаю думать, что он был лояльным по отношению к нам всё это время.

—       Нет, ты так не думаешь.

—       Значит, он прослышал о твоих победах!

—       И о твоих тоже.

—    Мой дорогой, — взволнованно произнесла Изабелла. — Я верю, что вдвоём мы непобедимы.

—       Мне тоже хочется в это верить.

...Когда Виллена появился, чтобы принести свою запоздалую клятву верности королю и королеве, они приложили все старания, чтобы оказать ему почести, как если бы это была первая возможность для него доказать свою преданность. Он был явно поражён приёмом, который был ему оказан. В огромном зале алькасара висели захваченные боевые знамёна Португалии и Франции — внушительные свидетельства побед и успехов новой монаршей власти. Прошло много времени с тех пор, как королям Кастилии удавалось захватить вражеское знамя. Зал был полон знатных граждан Сеговии, города, который совсем недавно был центром мятежа, а теперь его жители преданно улыбались и суетились вокруг Фердинанда и Изабеллы. Рядом с ними стояла инфанта: лёгкие полукружья высоких светлых бровей, унаследованные от отца, и медные кудри, унаследованные от матери. Эти три человека представляли собой самый поразительный контраст с прежней королевской семьёй, какой только мог быть. Преклоняя колени перед королевой, чьё тактичное мужество успокоило жителей Сеговии, и перед королём, чья воинская доблесть завоевала боевые знамёна, Виллена недоумевал, почему он выжидал так долго: перед ним были сильные, красивые и уверенные в себе правители будущей Испании. И, когда он громко произносил слова присяги, про себя он давал клятву, что сдержит своё слово...

Весна в Севилье была лучшим временем года. Цапли прилетали из Африки и важно вышагивали длинными розовыми ногами по болотам нижнего Гвадалквивира. В кристальной синеве неба Андалусии кружили и кричали от избытка жизненных сил орлы. Солнце согревало бесконечные рощи фруктовых деревьев. Под действием его лучей иссушенные зимой ветви распускались и превращались в массивы свежих листьев, каждый из которых отличали различные оттенки зелёного цвета, полные новой жизни и обещаний, созревания самых разнообразных плодов: красных гранатов, золотых персиков, фиолетовых оливок, жёлтых апельсинов. Слава апельсинов из Севильи после многовекового культивирования их маврами на испанской земле докатилась и до Африки, откуда мавры в своё время привезли их предшественники, кислые и жёсткие. Некоторые из мавров Гранады могли с помощью апельсинов угадывать будущее своего народа, и они были обеспокоены. Во время своего победного движения в Испанию мавры брали апельсины с собой повсюду. И когда в те времена воины-мавры были грубыми и жестокими, тогда и апельсины были жёсткими и кислыми. Теперь же и нация мавров, и апельсины культивировались, может быть, даже слишком: во всём ощущался некоторый упадок. В то время как испанцы под влиянием своей юной, полной жизненных сил королевы, казалось, стояли на пороге новых свершений, мавры ощущали себя старыми и усталыми.

Проезжая по проложенной ещё древними римлянами дороге, удивительно ровной, принимая во внимание её возраст — пятнадцать столетий, Изабелла видела возможное процветание Андалусии и ощущала печаль как королева-владычица, потому что сегодняшний день этого процветания не обещал. Огромные пространства плодородной земли лежали незасеянные, чередуясь с редкими обработанными участками. Крестьяне не засевали земли, поскольку грабители только и ждали, чтобы захватить урожай.

Повсюду были видны последствия войны. Многовековые оливковые деревья, в самом расцвете, лежали мёртвыми. Могучие масляные прессы с жерновами, три фута высотой и восемнадцать футов в диаметре, способные снабжать маслом тысячи людей как в самой Испании, так и в других странах, стояли без работы, их двигательные механизмы были разобраны и не действовали уже годами. Рощи апельсиновых и тутовых деревьев были в запустении. Всюду были видны признаки усталости и безнадёжности, и в первую очередь — на лицах людей. Изабелла с возрастающем негодованием понимала: неудивительно, что налоги почти не поступают из огромной Андалусии, которая могла и должна была вносить в общее дело свой вклад.

Севилью отличал мавританский стиль построек, её узкие улицы переплетались в путанице переходов, напоминавших лабиринты, железные балконы почти касались стен домов на противоположной стороне. Город принадлежал герцогу Медине Сидония. Он выехал навстречу Изабелле со всей возможной пышностью.

—          Я рад приветствовать вас в своём городе, — произнёс герцог. — Тон голоса был дружелюбен, но в нём не было той теплоты, которая постоянно слышалась в Гибралтаре. Герцог выглядел старым, усталым и суровым.

—          Рада видеть вас, — отозвалась Изабелла, — в моём городе. Она тоже стала старше и жёстче и больше не была испуганной маленькой девочкой.

Медина Сидония улыбнулся. Его всегда восхищала храбрость в мужчинах, но в женщинах особенно.

—           Надеюсь, что ваше величество получит удовольствие от пребывания в Севилье. Я намеревался, нет, я был бы счастлив оплатить ваше пребывание здесь из моих собственных средств, хотя эта ссора с негодяем Кадисом существенно их ограничила. Но по причине... — Смутившись, он замолчал.

—          Да? — улыбнулась Изабелла.

—           По непонятной причине, — продолжал Медина Сидония, — Совет двадцати четырёх опередил меня и учредил специальный городской налог по собственной инициативе для оплаты пребывания здесь вашего величества.

—           Должно быть, в силу своей преданности нам они предчувствовали, что вы их об этом попросите, — сказала Изабелла. По её словам было трудно понять, что она имела в виду, говоря «мы»: себя и Медину Сидония, себя и Фердинанда или только одну себя, королеву. Но в учреждении этого специального налога Изабелла усмотрела тайное влияние торговцев, приезжавших к ней. Налог был добровольно уплачен простыми жителями Севильи, которые доверяли королеве, уже так много сделавшей для страны.

Город оделся в свой самый праздничный наряд: весенние цветы украшали балконы, пёстрые гобелены расцвечивали окна. Дон Алонсо де Солис, почтенный епископ Севильи, с гордостью показал королеве строящийся новый собор, самую большую церковь в мире. Она поднималась на том самом месте, где во времена правления святого Фердинанда, освободившего город от неверных, была разрушена мечеть мавров.

—          Здесь мы построим такой памятник веры, — ликовал епископ, — что последующие поколения ахнут!

Арка свода взметнулась на сто двадцать футов ввысь к небесам. От мечети не осталось ничего — только высокий минарет, настолько красивый по своей восточной архитектуре, что ни у кого не хватило духа его сломать. Наверх больше не вели ступеньки, и призыв на молитву оглашался не арабскими песнопениями, а перезвоном колоколов. На вершину можно было забраться с помощью наклонных лестниц, прямо как в башне Вавилона.

Епископ прочитал приветственную проповедь в честь королевы в воскресенье. Перед высоким алтарём группа мальчиков — членов церковного хора исполнила медленный торжественный танец, сопровождая движения звоном кастаньет. Этот обычай, неизвестный на севере, был очень древним, как и статуя Девы Марии, которой поклонялись севильцы. Статуя поражала изысканной византийской работой. Она была сделана из слоновой кости, голову украшали золотые вьющиеся волосы, руки двигались. Святой Людовик Французский нашёл её во время своих крестовых походов и подарил святому Фердинанду Кастильскому.

Все старались услужить Изабелле: каждому было что-то нужно от королевы, а она ничего никому не обещала. Спустя совсем короткое время она даже усомнилась, есть ли у неё возможность вообще обещать что-либо. Характеры её подданных в Андалусии, как и их обычаи, оказались, на её взгляд, слишком дикими и не отвечали требованиям хорошего вкуса, хотя приём ей был оказан тёплый и радушный.

И все были, как вскоре пришлось узнать Изабелле, невероятно чувствительны к личному невниманию. Она приехала в Севилью, не посетив по дороге Утреру, — крошечный городок, расположенный в самой глубине провинции. В ответ хозяин города послал своих людей, чтобы украсть лошадей из её собственных конюшен. Конюх, пытавшийся помешать, был убит.

—                       Я полагала, нет необходимости ставить стражников, чтобы охранять мою собственность в вашем городе, — резко упрекнула Изабелла герцога.

Медина Сидония ответил:

—                     Севилья — город, принадлежащий вашему величеству, о чём всего несколько дней назад ваше величество мне напомнила. Я поддерживаю здесь порядок, насколько хватает моих сил. К сожалению должен сказать, что Утрера мне не принадлежит. Король Генрих отдал этот городок его теперешнему хозяину, маршалу Сааведре. Наверное, я должен добавить, что хотя Утрера и мал, он очень хорошо укреплён.

—         Маршал Сааведра будет наказан за воровство, совершенное по его приказанию, и за убийство.

—         Согласен, он должен понести наказание.

Но Медина Сидония не стал предлагать свою помощь в осуществлении этого решения.

Изабелла послала герольда в Утреру с требованием, чтобы маршал вернул лошадей, принял вассальную присягу и выдал убийц её конюха. Слуги маршала избили герольда до полусмерти, отобрали изукрашенный золотом камзол и отправили его обратно верхом на муле. Изабелла сохранила спокойствие, только высоко вздёрнула подбородок и написала о происшедшем Фердинанду.

К радости всех жителей Севильи, в честь королевы был организован праздничный бой быков в украшенном множеством колонн амфитеатре, который был построен ещё римлянами при строительстве дорог. Как и дороги, он был в прекрасном состоянии. Да, прочно и основательно они все делали, эти древние строители: таковы были утешительные мысли королевы, которая пыталась править потомками этих римлян.

Изабелле никогда не нравились жестокие спектакли, подобные «обезьяне на пони». Немногим больше ей нравились и бои быков. Мавры, которые тоже сражались с быками на арене, по крайней мере давали животному возможность побороться за свою жизнь, сражаясь без лошадей и убивая быка, когда это требовалось, искусным ударом шпаги. Но испанцы верхом на лошади убивали быка пиками. Неизменной была бессмысленная гибель хороших лошадей; часто люди, участвовавшие в битве, сброшенные наземь храпящими быками, тоже гибли. Стремясь доставить королеве удовольствие в этот праздничный день, тореадор постоянно рисковал и в результате погиб.

Конюх, тореадор, избитый герольд, украденные лошади — она принесла в Андалусию смерть и терпела в ней унижение. Изабелла подозревала, что севильские вельможи тайно наслаждались двусмысленным положением, в которое она попала: это подтверждало её беспомощность и позволяло им сохранять свою дикую свободу.

С севера прибыл герольд Фердинанда, сообщивший, мнение консорта о поведении маркиза Сааведры. «Я не мог уснуть от беспокойства, моя сеньора. Я не хотел, чтобы ты ехала; я умолял тебя не делать этого. Но ты поехала. Бог наградил тебя умом и тактом; сохрани их в данный момент и постарайся остаться живой ради меня. Ты дала мне пушки, я воспользуюсь ими».

Это была немного бессвязная записка, но она хранила её, как и все остальные его письма, в серебряной шкатулке. Ключ висел на цепочке, рядом с железным крестом.

Изабеллу потрясли дальнейшие события, так же как и Медину Сидония, и маркиза Кадиса. Фердинанд отправился на юг с двумя сотнями рыцарей, тысячью солдат и двадцатью тяжёлыми орудиями. Не заходя в Севилью, где ему готовился пышный приём, он осадил Утреру и безостановочно бомбардировал её в течение сорока дней.

—                        Так как Утрера является собственностью короны, — отвечал он на все протесты Изабеллы, — то никто не может возражать, если я причиню ей некоторый урон, даже твои андалусские вельможи.

В итоге он стёр город с лица земли.

По истечении сорока дней осады разрушенная цитадель сдалась. Маршал Сааведра преклонил дрожащие колени и принёс клятву вассальной верности, будучи счастлив тем, что остался жив. Фердинанд потребовал выдачи похитителей лошадей и убийц конюха. Сааведра тут же выдал их. Фердинанд устроил показательный суд, уступив стремлению Изабеллы к соблюдению приличий, и повесил все девять человек, прежде чем высохли чернила на смертных приговорах. Затем торжественно вступил в Севилью.

Изабелла расплакалась на его груди.

—                        Я хотела бы, чтобы нашёлся какой-то другой выход. Мой дорогой, как я счастлива видеть тебя!

—                        А я хотел бы, чтобы ты возвратилась домой, по крайней мере пока Медина Сидония и Кадис не покончат со своей враждой.

«Но ведь вся Испания — мой дом», — подумала Изабелла.

—                        А раз ты никуда не едешь, то и я остаюсь здесь. В Португалии всё спокойно, — закончил Фердинанд решительно.

—           Да, и я хочу, чтобы ты остался. Ты нужен мне здесь.

Она не воспользовалась королевским «мы».

—           Я тоже этого хочу, — ответил он.

Герцог Медина Сидония пожал плечами, услышав о падении Утреры. Он был достаточно влиятелен, чтобы не лишать своих монархов одного небольшого островка власти в Андалусии. Его больше беспокоило то, что Фердинанд и Изабелла запретили Сааведре восстанавливать свой замок и конфисковали большую часть его доходов в пользу короны, чтобы своенравный вассал не избежал наказания полностью...

Юный пылкий маркиз Кадис в это время сделал шаг, который заставил Фердинанда развести руками от удивления.

—           Я только сейчас начинаю по-настоящему понимать кастильцев. И похоже, андалусцы среди них самые сумасшедшие.

—           Ты сделал то же самое, когда, переодевшись, приехал, чтобы жениться на мне. — Изабелла улыбнулась. — Ты уже забыл об этом?

—           Кадис приехал не для того, чтобы жениться на тебе, моя дорогая, — чопорно ответил Фердинанд.

—           Он поклялся в преданности.

—           Он даже не похож на испанца, — сказал Фердинанд уже не таким чопорным тоном.

У Кадиса были оливкового цвета кожа, чёрные глаза, и ему была присуща гибкая элегантность, так часто встречавшаяся на юге, где всё было связано с маврами.

В сопровождении только одного слуги он приехал в Севилью, город его смертельного врага, и внезапно появился перед королевой. Час был уже поздний, и Изабелла была так удивлена, что позвала секретаря, чтобы тот записал беседу. Без такой записи она могла бы и не поверить случившемуся.

Кадис прибыл, как он заявил, чтобы отдать себя во власть короны, без эскорта, не защищённый даже охранным свидетельством, которое он бы мог потребовать. Его враги, особенно Медина Сидония, распространяли о нём слухи, которые не соответствовали действительности, его невиновность была его охранным свидетельством.

—                         Герцог, — говорил Кадис, — воевал со мной годами, грабил мои земли и однажды даже выгнал из собственного дома. Он утверждает, ваше величество, что гарнизоны моих городов настроены против вас. Но я знаю, как великодушно вы обошлись с членом моей семьи, маркизом Вилле ной. Отправьте, ваше величество, войска в мои города, Ксерес и Алкалу, и сделайте их своими, если они нужны вам в ваших планах. Я передаю свою вотчину моей королеве так же, как теперь в этой комнате я передаю в ваши руки свою жизнь! — И, преклонив колени, Кадис принёс присягу на верность Изабелле и Фердинанду.

Перо Фернандо де Пул тара, доверенного секретаря Изабеллы, поскрипывало, записывая эти слова на пергаментных страницах.

«Королева, — отметил Пулгар, — была очень довольна, потому что маркиз говорил кратко и по существу».

Подумав, она ответила:

—                         Это правда, что я слышала плохие отзывы о вас, но ваш честный поступок сегодня вечером убеждает нас, что многое может быть сказано и в ваше оправдание. Мы бы хотели заслушать обе стороны, и мы благодарим вас за то, что вы пришли. — Затем Изабелла произнесла слова, которые, как она знала, обязательно нужно сказать андалусцу: — Вы и Медина Сидония являетесь нашими поданными, а мы — вашими сюзеренами, и мы постараемся разрешить ваш спор честно и справедливо, глубоко уважая вас обоих и все ваши поместья, которые по праву принадлежат вам.

Глаза Кадиса увлажнились от благодарности, счастливый вассал, кланяясь, удалился из комнаты. Она спасла его самоуважение.

—                         Мы немедленно возьмём власть в Ксересе и Алкале, — произнёс Фердинанд.

—                        Конечно. Но без пушек. Только с помощью войск.

—                         Потребуется много войск. Но я согласен — никаких пушек. Изабелла, мне не верится, что такое возможно! Это гораздо большая победа, чем взятие Утреры. Теперь Медине Сидония не с кем будет бороться, только с нами, а на это он не осмелится.

—                        Он мог бы, если бы не жестокий урок Утреры.

—     Нет-нет. Ты давно околдовала его, ещё в Гибралтаре. Иногда ты пугаешь меня, я боюсь той власти, которую ты имеешь над мужчинами. Жаль, что я тоже мужчина.

—        О, нет, не говори так!

У Медины Садония резко испортилось настроение, когда он узнал о поступке своего врага. Баланс власти, так тщательно сохраняемый, изменился не в его пользу. Но он был верен короне. Он не мог перейти на сторону Португалии, так же как и не мог склониться на сторону мавров. Фердинанд и Изабелла огласили указ, согласно которому маркизу и герцогу запрещалось появляться в Севилье до тех пор, пока они не разрешат свои противоречия.

Но король и королева оставались в Севилье.

До Медины Сидония дошли сведения о том, что в городе быстро и решительно восстанавливается порядок. И это в Севилье, где преступники безнаказанно бесчинствовали годами, уверенные в том, что какой-нибудь воюющий феодал всегда примет их в свою армию.

Изабелла совсем недавно внедрила необыкновенное новшество, оказавшееся очень популярным среди простых людей. Вернее, это нововведение было известно уже давно, оно было рождено в то время, когда короли и королевы были гораздо ближе к своим подданным.

Изабелла восстановила церемонию королевских аудиенций, так же как возродила Санта Хермандад. Каждую пятницу она и Фердинанд выступали в роли судей в зале Стражников, чтобы решать юридические споры, которые любой подданный короны вне зависимости от его происхождения мог представить им для рассмотрения. Каждый человек мог обратиться к ним — они никому не отказывали, никакая жалоба не была слишком ничтожна, никакое преступление — слишком ужасно, чтобы о нём не могли узнать монархи. Обычно Изабелла недолго перешёптывалась с Фердинандом, прежде чем вынести решение, но окончательное слово всегда оставалось за ней.

Эти аудиенции с их свободной и простой процедурой превратились в настоящие спектакли. Севильцы обожали театр. Даже те, которые не судились, набивались в Большой зал в качестве зрителей, продолжая, традицию того действа, ради которого зал и получил своё название ещё тогда, когда его построили мавры. Молодая очаровательная королева, на голове которой красовалась корона, на плечах — горностаевая накидка, а на шее — рубиновое ожерелье — подарок Фердинанда, удовлетворяла их жажду театральных зрелищ. Жителям Севильи чрезвычайно льстило, что Высший суд королевства неделю за неделей продолжает находиться в их городе, внимательно и терпеливо занимаясь их проблемами.

Однажды, когда монархи наклонились друг к другу обсуждая одно из особо сложных дел, Фердинанд прошептал:

—                            Ты же не юрист, моя сеньора. Это трудный случай. Лучше отложить окончательное решение.

Изабелла ответила:

—                            Я знаю, кто прав, и собираюсь принять решение в его пользу. Существует так много законов, что юристы впоследствии определённо найдут какой-нибудь, чтобы обосновать моё решение.

Монархи выпрямились, и королева вынесла своё решение. И действительно, впоследствии нашёлся соответствующий закон. Репутация Изабеллы как правоведа значительно выросла среди учёных мужей-юристов, которые даже не могли представить себе, что она действовала чисто интуитивно, проявив простой здравый смысл.

Королевские аудиенции были успешны и популярны ещё и потому, что жители Андалусии жаждали порядка в их крае. Феодальные властители не могли его навести, и только монархи хотели его установления; поэтому люди и стремились им помочь. Так же как и Санта Хермандад, аудиенции принесли свои положительные результаты, потому что население их поддержало.

Как и в случае с Санта Хермандад, королевские суды оказались жестокими. Решения Изабеллы соответствовали законам, но эти законы часто карали смертью. Палачи уставали от казней; стрелы Хермандада пронзали тела сотни разбойников.

—                          Вот так и нужно править, — говорил Фердинанд. — Если бы только нам не приходилось тратить на это так много времени. Ты должна передать кому-то своё право на принятие решений.

—      Это будет не одно и то же.

—    Но так поставлено в Арагоне. Мои инквизиторы выполняют свою работу и несут за это ответственность. А все заслуги принадлежат мне.

—    Нас не будут порицать за то, что мы наказываем преступников. — Пятницы, проведённые в зале Стражников, оказались необыкновенно поучительными в плане изучения человеческой порочности. Изабелла узнала о многих вещах, в существование которых и не подозревала. — Фердинанд, я думала, что только в аду может существовать такое зло, как в Севилье. Я хочу очистить этот город от грязи.

—    Тебе потребуется слишком большая метла, моя сеньора, и придётся пользоваться ею целую вечность. А люди никогда не перестанут быть людьми.

—    Да, может быть, ты прав, — тихо произнесла она, глядя на мужа.

Под её взглядом его охватило чувство неловкости.

—      Я сказал что-то не то?

— Нет, я только подумала, насколько ты умнее меня.

—    Ваше величество, вы хотите слишком многого, — предупредил Изабеллу дон Алонсо де Солис. Он приехал в пурпурном одеянии на светлом андалусском муле со всей обязательной помпой, чтобы нанести ей особый визит. — Только город самого Господа Бога может быть безгрешным, Севилья же находится далеко внизу, у подножия крутой лестницы, ведущей к райскому совершенству. Сотни людей покидают Севилью, опасаясь вашего быстрого и непреклонного правосудия; почти у всех в Андалусии совесть нечиста после столь долгих лет гражданской войны. Я умоляю вас во имя милосердия умерить свою суровость. Этот грешный город получил свой урок.

Изабелла всегда была склонна к компромиссам. Так же внезапно, как она объявила о начале борьбы со злом в Севилье, она теперь объявила всеобщую амнистию за все преступления, совершенные во время феодальных войн. Эти войны наконец-то закончились, потому что она отправила герольдов к герцогу Медине Сидония и к маркизу Кадису, предупреждая их, что хотя оба они и принадлежат к высшей знати, но будут изгнаны из неё, если не помирятся. Чтобы помирить, она пригласила их на бон быков. Ложи обеих, с шёлковыми навесами, украшенные одинаково пышно, расположились рядом.

Когда герцог и маркиз появились в своих ложах, оба они улыбались. При виде дружеских улыбок старых врагов, виновников их бедственного положения, люди, заполнившие древний римский амфитеатр, разразились криками восторга.

В этом всеобщем воодушевлении другая реформа остаюсь сначала почти незамеченной. Изабелла устала от того, что храбрые молодые люди, которые должны были принимать участие в сражениях за Испанию, гибнут во время боя быков...

Впервые в истории, с тех пор как человек стал принимать участие в бое быков, что относилось ещё ко временам фараонов, рога быков стали оборачивать кожей, чтобы смягчить силу ударов.

—                           Это будет всегда! — решила Изабелла и узаконила своё решение в виде указа.

—                           Люди этого не потерпят, — сказал Фердинанд, качая головой и ставя свою подпись: «Я, король» перед её подписью «Я, королева».

Но народ не стал возражать, сопоставив этот указ, портивший им удовольствие от любимого развлечения, со всеми теми благодеяниями, которые королева им принесла. Фердинанд вновь и вновь искал причины, объяснявшие этот факт. Это был самый деспотичный указ Изабеллы с тех пор, как она стала королевой, совершенно непохожий на создание Санта Хермандад шли проведение аудиенций в Севилье. Разумность этих действий была ему понятна, смысла же последнего указа Фердинанд постичь не мог. Он решил, что у неё есть свои шпионы, доносящие обо всех настроениях народа. Как иначе могла Изабелла, потомственная аристократка, так уверенно держать руку на пульсе жизни простых людей и так безошибочно действовать, следуя ему? Мысль о том, что жена пользуется услугами собственных шпионов, сильно задела его достоинство.

—                         Изабелла, — спросил он, — как ты могла быть уверена в том, что простой народ, которому нравится кровавое зрелище, не затеет беспорядков, когда узнает, что ты приказала оборачивать концы бычьих рогов?

—    Я вовсе не была в этом уверена, я просто надеялась, что люди не будут возражать против моего указа.

Сузив глаза, не убеждённый в правдивости её ответа, Фердинанд смотрел на неё.

—    Наверное, в душе я сама простая женщина, Фердинанд. Может быть, поэтому мне ведомо то, что они чувствуют.

Но Фердинанд вовсе не считал её простой женщиной. Свет огромной луны Андалусии, проникавший сквозь верхушки пальм садов алькасара, где они гуляли вечерами, придавал волшебное очарование мягким шёлковым платьям, которые она надевала в лепною жару; и от Изабеллы, как он часто повторял, исходило колдовское очарование, передававшееся луне, а запах её духов — цветам.

—      Как красиво ты умеешь говорить!

Она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь прежде он был так внимателен к ней.

—      Тебе не нравится такая простая жена?

—      Я никогда не считал тебя простой, Изабелла...

Стражники, охранявшие их, менестрели, исполнявшие для них серенады, гитаристы, услаждавшие их слух музыкой, танцоры, шуты и акробаты, развлекавшие их, — все вплоть до горничных, лакеев и поваров перешёптывались между собой, подмигивали друг другу, делая широкие жесты, типичные для андалусцев: король и королева были любовниками. Жители Севильи обожали их. Как только положение в городе и провинции стало спокойным и безопасным, Беатрис де Бобадилла привезла инфанту к родителям, У Беатрис были для них донесения от её мужа, генерального управляющего Монетного двора: длинные листы, заполненные аккуратными, тесно расположенными цифрами.

—    Я не собираюсь притворяться, что понимаю эти записи, ваше величество.

—       Дорогая маркиза, — сказала Изабелла, предваряя словом «дорогая» новый впечатляющий титул Беатрис. — Я уверена, что тоже не смогу понять эти цифры, — Она знала, что это не так, но Фердинанд мог обидеться, если она не покажет отчёты де Кабреры в первую очередь ему.

Изабелла отдала листы Фердинанду, радуясь свободному времени и возможности провести его с дочерью. Фердинанд изучал цифры несколько вечеров, становясь всё мрачнее.

—                            Кабрера излагает всё более чем подробно, - наконец заявил он. — Ты представляешь себе, как дорого обходится нам война с Португалией?

Изабелла призналась, что не имеет об этом ни малейшего представления. Она была слишком занята и счастлива со своим мужем, чтобы думать о войне, которая уже в течение долгого времени не велась.

—                            Теперь Андалусия тоже будет вносить свою долю на расходы, — добавила она.

—                             Не думаю, что этого будет достаточно. Португалия не возобновляет войну только потому, что я воздвиг стену из пушек и солдат от Ксереса до Торо, но это обходится чрезвычайно дорого.

Изабелла просмотрела отчёт и пришла в уныние. Цифры Андреса де Кабреры, показывая, как потрачена каждая из прекрасных новых монет, рисовали далеко не оптимистичную картину. Война, невзирая на её вялотекучесть, сильно истощала казну.

—                            Так или иначе, мы ещё не банкроты, — вздохнула Изабелла.

—                             Мы скоро ими станем: этот путь ведёт нас к гибели.

Фердинанд предложил принять срочные меры. В государстве Арагон уже давно существовала инквизиция. В нём, так же как и в Кастилии, было много новых христиан, тайно исповедовавших иудейскую веру евреев, которые, чтобы защитить своё богатство, крестились и внешне достаточно убедительно исполняли обряды новой религии.

—                                         Ценность инквизиции в том и заключается, что это самостоятельная, созданная на века организация. Она не только выкорчёвывает ересь, но и не требует почти никакой поддержки со стороны монархов. Всё делают сами люди. Никто не может ненавидеть тайных иудеев с большей силой, чем бедняки — истинные христиане. Это своего рода самоочищение, снизу доверху, как и в организации Санта Хермандад. Что особенно важно для нас в нашем теперешнем положении — собственность выявленных еретиков переходит к короне. Это бездонный, но в то же время совершенно законный источник дохода.

—    Я ненавижу шпионов, — брезгливо сказала Изабелла.

—     Разве ты не испытываешь ненависти к евреям?

Зелёные глаза вспыхнули.

—     Да, больше всего на свете я ненавижу ересь!

—     Тогда в чём дело?

Фердинанд был последователен. Он вызвал из Арагона великого инквизитора, который стал умолять королеву завершить дело очищения, которое она начала в Севилье, нанеся удар по ереси, являющейся по его словам, корнем всех бед.

—    И всё же я ненавижу шпионов, — повторила Изабелла после встречи с великим инквизитором.

—    Но разве не ты пользовалась услугами шпионов во время войны? — резко произнёс Фердинанд. — А разве искоренение тайных евреев не является войной, благословляемой самим Господом Богом?

Фердинанд собрал местное духовенство, которое согласилось с его точкой зрения.

—    Это поможет окончательно успокоить провинцию, — заверили священники.

Изабелла спросила совета у членов делегации торговцев, которые приезжали к ней с тайной просьбой о помощи. Их глаза заблестели от жадности.

—    Ваше величество, тайные евреи здесь, в Севилье, должны быть уничтожены. Ничто, — в один голос заявили они, — не приносит такого вреда законным прибылям торговцев, как конкуренция с тайными евреями, которые должны быть сваренными в их собственном еретическом масле, с помощью которого они готовят своё еретическое мясо.

Изабелла вспомнила, как жители Сеговии шпионили за Кабрерой. Ненависть к евреям в Испании была сильна и глубока и длилась уже на протяжении пятнадцати столетий.

—    Ты проявляла решимость, граничащую с риском, когда внедряла в жизнь все остальные законы, — говорил Фердинанд. — Почему же ты вздрагиваешь, как пугливый жеребёнок, как только я упоминаю об этом? Все хотят воплощения в жизнь закона об инквизиции, кроме тебя.

Она не хотела с ним ссориться. Все её советники, её собственные логичные размышления поддерживали его слова. Только какой-то голос в глубине сердца нашёптывал, что слежка за людьми даже во имя самого Господа Бога является неправедным делом. Но этот голос был слаб и едва слышен. Может быть, это был голос дьявола? И она старалась заглушить его.

Фердинанд поздравил её, когда она показала своё письмо папе, в котором просила разрешения на создание инквизиции в Кастилии:

—                             Теперь в твоих руках будет такой мощный «меч справедливости», что тот, который несли во время коронации, покажется детским.

—                            Фердинанд?

—                            Да?

—                            У нас может появиться маленький принц.

—                             Только, ради всего святого, держись подальше от лошадей!

Она подумала, что он воспринял её слова слишком спокойно. Возможно, цифры расходов, приведённые Кабрерой, или энтузиазм в деле создания инквизиции слишком захватили его именно тогда, когда ей показалось, что они стали особенно близки друг другу...

Вскоре Фердинанд отправился на север, чтобы последить, как он сказал, за положением дел на границе с Португалией и постараться сократить военные расходы.

Изабелла же увлеклась новым занятием, в котором видела большое будущее. Немецкий мастер по имени Теодор, полное имя которого Теодорико Алеман, напечатал первую в Испании книгу.

Это была Библия. Если бы тайные евреи могли прочитать Библию, возможно, ей не пришлось бы создавать инквизицию — слабый голосок совести или дьявола начал вновь беспокоить её. Она потрогала крест и решила, что если несмотря на медлительность принятия решений, характерную для Ватикана, папская булла всё же когда-нибудь прибудет, то она её спрячет.

А пока она попросила кардинала Мендосу, который стремился к утверждению инквизиции не больше, чем она сама, подготовить самый простой Катехизис, который поможет еретикам удержаться от ошибок. Это было сделано.

Тем временем письма Фердинанда вновь приобрели прежний формально-дипломатический стиль. Что-то беспокоило его. Но тем не менее в каждом письме он вновь и вновь просил Изабеллу заботиться о себе и будущем инфанте...

Ранним утром во вторник, 30 июня 1478 года, колокола собора в Севилье начали звонить так долго и громко, что удивлённые граждане повыскакивали из своих домов. Церкви одна за другой присоединялись к этому звону, гул множества колоколов нарастал до тех пор, пока весь город не задрожал под действием океана медных звуков, славящих Изабеллу.

Сквозь занавес, закрывавший её кровать, звон доносился до Изабеллы, проникая через пелену боли. Она не произносила ни слова. Вельможи, толпившиеся в комнате, забеспокоились: обычно во время родов женщины громко кричат. Кроме того, смущало наличие занавеса: их привилегией, такой же древней, как и их титулы, была возможность следить за появлением инфанта или инфанты Кастилии, то есть наблюдать за этим процессом буквально, а не просто символически, присутствуя в соседней комнате! Но Изабелла потребовала, чтобы кровать была закрыта. Большинство мужчин сошлись во мнении, что это очередное проявление гордости и привередливости.

—      Королева в порядке? — спросил Фердинанд.

Загоняя лошадей, он примчался с границы, когда герольд передал ему давно ожидаемое сообщение.

Акушерка, сияя, кивнула головой, затем откинула крошечные кружевные одеяния младенца, чтобы показать счастливому отцу, какой великий подарок преподнесла ему жена. Фердинанд торжествующе улыбнулся. Вельможи столпились вокруг.

—      Это мальчик? — прошептала Изабелла.

—    Конечно, мальчик, ваше величество, — ответила акушерка.

—                           Пожалуйста, скажите всю правду, не надо меня успокаивать.

—                           Подождите немного, и вы его увидите! Прекрасный, прекрасный мальчик!

Фердинанд раздвинул занавес и поцеловал потный лоб жены.

—                           Нет никаких сомнений, моя дорогая! Я едва смог оторвать от него взгляд. Я наверху блаженства!

Изабелла тихо заплакала:

—                           Покажи его мне, дорогой.

Инфант был совсем крошечный, но прекрасно сложен, и у него не было никаких изъянов. Волосы были светло-золотистые.

Голубые глаза, как у тебя, — заметил Фердинанд.

—                           Глупый, у всех младенцев голубые глаза.

—                            Посмотри на эти ручки!

Изабелла улыбнулась:

—                            Крепкие, как у тебя.

Хотя руки малыша не выглядели особенно сильными, она была немного обеспокоена этим намёком на возможную слабость инфанта.

—                            Как мы его назовём, Фердинанд?

—                            Сегодня день Святого Хуана Крестителя, — сказал Фердинанд. — Я хотел бы назвать его Хуаном: в честь святого и в честь моего отца, его деда, — короля Арагона.

Изабелла утвердительно кивнула:

—                            Дай его мне, дорогой.

Она взяла принца и крепко прижала к себе, радуясь громкому сильному крику, исходившему из крошечного розового ротика.

—                            Отличные лёгкие, — сказал Фердинанд.

—                           Не оставишь ли ты его со мной ненадолго наедине?

—                            Да, конечно. — Он заулыбался.

Вельможи засуетились и стыдливо стали покидать комнату, отправляясь выпить за здоровье новорождённого принца, словно кормление ребёнка было чем-то неприличным.

Изабелла поцеловала младенца в лоб и нежно погладила по волосам, почувствовав биение его пульса на головке. Такая беспомощная головка на слабенькой шейке. Но когда-нибудь эта шейка станет сильной, как у Фердинанда, у которого она всегда была мощной; и голова будет сидеть крепко и прямо. Эта голова должна будет выдержать тяжесть трёх корон.

—    Малютка принц, — прошептала Изабелла. — Король Кастилии, король Арагона, король Сицилии. — Нет, возможно, и четырёх корон. Ведь когда-нибудь ты женишься. И вероятнее всего, на португальской принцессе. Король объединённой страны, управляемой одним монархом, а сейчас ты такой маленький, беспомощно прильнувший к моей груди. Да, сейчас, ваше крошечное величество, вы не выглядите так, будто у вас большие политические амбиции.

...Севилья и всё королевство праздновали рождение наследного принца в течение трёх дней и трёх ночей. Когда ему исполнилось десять дней от роду, няня из знатного рода, сопровождаемая праздничной процессией, отнесла младенца на красной вышитой подушке на крещение в собор. Там, посреди гранитных колонн, забранных бархатом и шёлком и украшенных воинскими стягами, кардинал Мендоса крестил принца и дал ему имя Хуан. Снаружи в толпе людей, которая не уместилась даже в этой огромной церкви, шут-карлик Фердинанда ростом чуть выше трёх футов нёс на голове массивное серебряное блюдо, чтобы все могли увидеть подарок, сделанный монархами ребёнку при крещении: огромный потир, для изготовления которого были расплавлены пятьдесят золотых дукатов.

Во время последующего празднования Фердинанд был в превосходном настроении: он выпил не один стакан вина, громко аплодировал танцорам и игриво ущипнул Беатрис де Бобадилла, когда та однажды очутилась с ним рядом. Она постаралась, танцуя, быстро отдалиться от него.

—       Гордячка! — пробормотал король.

Но зелёные глаза Изабеллы пристально следили за ним, поэтому он оставил свой стакан и, придав лицу серьёзное выражение, заговорил с папским легатом об итальянских делах.

—    Мне кажется, что тебе лучше присесть рядом со мной, сеньора маркиза, — сказала Изабелла, когда музыка смолкла.

Беатрис осторожно села. Пальцы у Фердинанда были очень сильные.

—                           Ты не могла бы прийти ко мне ночью, одна? Я хотела бы поговорить с тобой.

—                            Ваше величество! Я ничего не смогла сделать. Я уверена, что это была случайность. Я просто налетела на него. Такое с каждым может случиться.

—                            Тс-с, — прошептала королева, улыбаясь. — Это пустяки. — А потом, уж лучше ты, чем кто-нибудь другой. Потому что тебя, Беатрис, я знаю и люблю. — Затем произнесла изменившимся тоном: — Я хочу поговорить о другом, о том, что я случайно услышала сегодня на улице...

В Португалии жила старая женщина, она была сестрой матери Изабеллы и одновременно принцессой Португалии.

Иногда Изабелле казалось, что природа непомерно щедра на милости по отношению к одному из своих творений и скупа в отношении другого: тётя Беатрис, которую Изабелла в детстве называла «тётушка Португалия», была настолько же умна и основательна, насколько её собственная мать — ребячлива и несерьёзна. Похоже, что природа исчерпала свои запасы на «тётушке Португалии» и у неё не остаюсь ничего для матери Изабеллы.

Благодаря причудам династических браков, характерным для королевских семейств, Беатрис Португальская одновременно являлась и свояченицей португальского короля. Она не любила Альфонсо, а его поспешный брак с юной ла Белтранехой считала в высшей степени неприличным. Она была очень осмотрительна в собственных расходах и поэтому её раздражали большие расходы на войну Португалии с Кастилией, сильно истощавшие казну.

Беатрис Португальская отправила тайное послание Изабелле, выражая своё недовольство войной и желая выяснить мнение об этом Изабеллы.

«Мой свояк, король, — писала она, — отправился во Францию, чтобы получить поддержку этого негодяя Людовика. Людовик месяцами не обращал на него внимания, не говоря ни да, ни нет, принимал его со всей пышностью, но ни разу не дат ему определённого ответа. Это может означать только, что Людовик считает войну между нашими странами тупиковой, потому что он мгновенно принимает сторону победителя. А тем временем и Португалия, и Кастилия выплачивают огромные деньги армиям, которые ничего не делают для того, чтобы их заработать. Даже когда ты была ещё девочкой, тебя отличат необыкновенно здравый смысл. Поведай мне о своих мыслях, моя дорогая племянница. Ты можешь писать о своём мнении по этому вопросу с полной уверенностью в безопасности и посылать письма через моего герольда, который со своей арфой и в шутовском наряде являет собой очень убедительный образ настоящего менестреля.

Без сомнения, — продолжала она, — ты решишь посоветоваться с Фердинандом. Но я бы хотела, чтобы ты этого не делала. Он истолкует моё послание как признание слабости Португалии... Поверь мне, мы так же сильны, как и вы. Таков печальный итог этой войны, почему она и зашла в тупик. И из-за упрямства гордых мужчин».

Так как тётя Беатрис специально упомянула Фердинанда, то Изабелла не могла показать ему письмо, не задев его гордости. А кроме того, она и не хотела с ним советоваться, потому что увидела в этом письме шанс покончить с затянувшейся войной. Если ей удастся сделать это на условиях, выгодных Кастилии, Фердинанд оценит это должным образом.

В своём письме Изабелла ответила, что Фердинанд вскоре должен будет уехать, так как смерть отца требует его присутствия в Арагоне, Без сомнения, вкрадчиво писала она, он сможет собрать там ещё большую армию для борьбы с Португалией. Это будет очень печально, продолжала она, потому что она, Изабелла, сама хочет мира. Мысленно она не соглашалась со своей тётей, что Португалия так же сильна, как и Кастилия.

Они обменялись ещё несколькими тайными посланиями: начало было положено, лёд тронулся.

В самом начале мая, когда беременность Изабеллы уже была достаточно заметна, она проехала сто сорок миль из Толедо в Алькантару, находившуюся на границе с Португалией: взяв с собой только Пулгара, своего секретаря, Беатрис де Бобадиллу и небольшой эскорт кабальеро.

Беатрис Португальская уже была в Алькал таре, ожидая её. Внешне она была очень похожа на мать Изабеллы.

Тётушка Португалия приветствовала свою племянницу очень тепло, как будто их связывало нечто большее, чем просто семейные чувства.

— Какой же красавицей ты стала! Когда-то у меня тоже были такие волосы. Знаешь, это признак английской крови в наших жилах. — Затем её глаза скользнули ниже. — Святая Мария. Ты не писала мне об этом. Если бы я знала, то ни за что бы не осмелилась предложить тебе эту встречу.

—                             Даже Фердинанд пока не знает об этом.

Тётушка Португалия не спросила почему. Она была слишком умна, чтобы совать нос в личные дела, особенно после того, как узнала, что Фердинанд признал двух своих незаконнорождённых детей.

Но она была рада, что Фердинанд в отъезде, зная, что от него не сможет добиться уступок. Отсутствие мужчин, с их повышенно чувствительной гордостью и бесконечными спорами о деталях, позволит ей и племяннице быстрее принять решение.

—                              Я думаю, что ты не хочешь долго задерживаться, — сказала она. — К счастью, ты можешь говорить от имени Кастилии со всей ответственностью. Что же касается Португалии, то я льщу себя надеждой, что смогу убедить этого глупого старого козла Альфонсо.

—                             Я останусь здесь так долго, как это потребуется, милая тётушка. Мы постараемся убедить наших мужчин в необходимости быстрейшего окончания войны.

Беатрис Португальская подготовилась к дуэли умов, в которой, как она была уверена, сумеет одержать победу, получив выгоду в любых переговорах, где принимает участие.

—                             Альфонсо не должен был жениться на этой бедной маленькой девочке, — сказала Изабелла. — Это противно природе.

Беатрис Португальская пожала плечами:

—                             Я советовала ему не делать этого, но теперь это уже свершилось.

—                             Я думаю, всё можно исправить. — Изабелла загадочно улыбнулась.

—                             Только через его толстый старый труп! Он никогда не откажется от своей жены.

—                             Тогда ты должна заставить его сделать это. Этот безобразный брак является самым большим препятствием к миру.

—                             Моя дорогая, существуют границы и моих возможностей.

Этот брак был большим дипломатическим преимуществом Португалии.

—                             Тогда я должна помочь тебе убедить его.

Не зря герольды Изабеллы ездили в Рим так же часто, как и в Португалию. Её представители яростно опротестовывали при папском дворе разрешение на брак Альфонсо и да Белтранехи, указывая на то, что это привело к войне между христианскими народами, в то время когда все христиане должны вместе выступить против турок, чьи захваты продолжались на Востоке, и против мавров, которые начинали шевелиться в Гранаде.

В настоящее время Изабелла имела ответ из Рима, который могла показать своей доброй, но полностью стоявшей на стороне Португалии тётушке. Он был сформулирован в очень осторожных выражениях, но не оставлял никаких сомнений, что папа пересмотрит этот вопрос и аннулирует причиняющий так много беспокойства христианским народам брачный союз.

После знакомства с документом лицо Беатрис Португальской вытянулось.

—    Это тяжёлая артиллерия, моя дорогая. Совсем как твои орудия у Торо. Я не была к этому готова.

—    Тётушка, разве это правильно, что старик женится на девочке — своей племяннице?

—    Похоже, что и святой отец считает, что это неправильно. — Она вздохнула. — Ты не оставила мне никаких возможностей для переговоров, Изабелла.

Изабелла покинула Алькантару гораздо позже, чем предполагала тётя Беатрис. Людовик Французский узнал с помощью своих шпионов, что затевается при дворе папы, понял, кто победит, и моментально изменил свою внешнюю политику. Он отказал Альфонсо в поддержке и отравил его на медленно плывущем корабле в Португалию с пустыми руками, высказав много благочестивых слов по поводу неправедности браков с несовершеннолетними. Одновременно он отправил письмо Изабелле и Фердинанду, обращаясь к ним как к самым великим и могучим, единственным и законным монархам Кастилии, Леона, Арагона и Сицилии. В письме он лицемерно поздравлял Изабеллу по поводу ожидаемого рождения инфанта или инфанты и выражал надежду, что две христианские страны придут к соглашению по поводу условий мирного договора.

Вскоре папа огласил буллу, согласно которой брак Альфонсо с да Белтранехой был объявлен недействительным.

Фердинанд писал из Арагона:

«Как получилось, моя сеньора, что я узнаю от короля Франции о том, что моя жена ждёт ребёнка? И почему так случилось, что ты ведёшь дипломатические переговоры, о которых я ничего не знаю? Тем не менее Бог да благословит тебя в мирных переговорах и да приведёт к счастливому их завершению. Я хотел бы быть рядом с тобой. Только упрямство некоторых вассалов-раскольников удерживает меня. Но я раздавлю их. Сделай и ты так же. Победи Португалию, и лучше путём брака между нашими и португальскими инфантами. Целую твои руки и ноги. Бог да благословит тебя. Фердинанд».

Беатрис Португальская также склонялась к предпочтительности брака внутри королевских семей: это отвечало традициям и предлагало лучший способ сохранения однажды достигнутого мира.

Вскоре Изабелла уже могла написать своему мужу:

«Я посылаю тебе условия договора, мой сеньор, где не хватает лишь твоей подписи и конечно, подписи Альфонсо, для того чтобы он вступил в силу и эта бессмысленная война наконец-то закончилась. Я хорошо чувствую себя как физически, так и морально. Я люблю тебя. Твоя жена».

Это был договор, заключить который Альфонсо Африканского не могли бы заставить даже годы войны.

Он отказывался от всех притязаний на трон Кастилии, в том числе от размещения на своём личном стяге герба Кастилии — это являлось чувствительным ударом для его гордости.

Маленькая ла Белтранеха, вновь оказавшаяся свободной для брака с её опасными притязаниями на трон Кастилии, могла соглашаться на брак только с сыном Изабеллы, Хуаном, который быт моложе её на тринадцать лет. Или должна была уйти в монастырь. Фердинанд от души посмеялся, читая этот пункт. Изабелла сделала невозможным союз ла Белтранехи с любым человеком, кроме принца, бывшего слишком маленьким, чтобы воплотить этот пункт договора в жизнь. Обладая призрачными правами на трон Генриха Бессильного, ла Белтранеха всё же представляла некоторую опасность.

Должен был быть заключён династический брак: инфанта Изабелла выйдет замуж за младшего сына короля Португалии. Но этот брак имел шанс на успех, так как дети были почти одного возраста.

Фердинанд раздумывал, какую гарантию дала Изабелла своей проницательной тете Беатрис, что этот брак состоится, когда дети достаточно повзрослеют. До сих пор согласно договору Португалия не получала ничего. Но, читая пункты договора, он нашёл эти гарантии, бальзам для гордости португальцев. Вначале Фердинанд удивился: принц Хуан и инфанта Изабелла должны были быть переданы под покровительство Беатрис Португальской. Это было не похоже на Изабеллу — расставаться со своими детьми. Затем он весело улыбнулся. Не будет никакой разлуки. Правда, что инфант и инфанта будут жить со своей двоюродной бабушкой, но не в Португалии и даже ни в каком-то приграничном городе. Беатрис Португальская соглашалась сделать своей резиденцией город Мойа, на небольшом расстоянии от Толедо, в самом сердце Кастилии...

«Трудно сказать, — писал Фердинанд Изабелле, — кто является заложниками, дети или твоя португальская тётушка. С точки зрения географии заложницей определённо будет она. Альфонсо будет настоящим глупцом, если подпишет такой договор. Но ведь он таков и на самом деле. Не мешкай слишком долго в Алькантаре. И если ты не поедешь домой в носилках, то я отравлю всех твоих лошадей».

«Никто не будет заложником на самом деле, — писала Изабелла в ответ. — Это только так кажется. У детей, как обычно, будут свои учителя, и тётушка Беатрис будет просто вести дом. Она очаровательная, образованная и рассудительная. Мы будем проводить там много времени. Дети выучат португальский; я всегда была довольна, что знаю этот язык. Что же касается поездки домой, то я обещаю проделать этот путь в носилках. Тебе нет необходимости травить лошадей; у нас в королевстве и так их немного. Почему так много мужчин в Испании предпочитает ездить на мулах? У меня такие странные мысли в эти дни...»

Изабелла чрезвычайно устала. Больше всего её беспокоило, что Альфонсо мог отказаться подписать договор, хотя в сложившейся ситуации иного выхода у него просто не было.

Когда король Португалии, который всё время в пути страдал от морской болезни, прибыл в Лиссабон, то он обнаружил, что его брак аннулирован, жена решила уйти в монастырь, а свояченица находится в Кастилии. Силы, которые Изабелла использовала против него, были так могучи, что договор, который уже получил унизительную кличку «Бабский договор», вступил в действие даже без его подписи. Альфонсо с горечью понял, что никому нет дела, подпишет он договор или нет.

Он был раздавлен: его победили женщины. В ярости он скрепил документ своей подписью, проклиная всех женщин на свете, и особенно Изабеллу Кастильскую.

А затем он совершил поступок, который поразил мир. Он отрёкся от трона: заменил королевскую мантию на верёвочный пояс и грубую рясу из коричневой ткани и удалился в монастырь на суровом и продуваемом ветрами мысу, омываемом океаном. Оттуда он мог наблюдать за бесконечным бегом волн, по которым в молодости плыл, чтобы сражаться с маврами и завоевать себе имя Альфонсо Африканского. Его старший сын унаследовал трон...

Подписание договора, прекращающего португальскую войну, дорого стоило Изабелле. Её тело и ум жаждали отдыха. Вместо этого она проводила бессонные ночи, прочитывая и диктуя сложную дипломатическую корреспонденцию, каждое слово которой будет внимательно изучаться проницательными государственными деятелями.

«Мужчины созданы по-другому, — устало думала Изабелла, — им не нужно сохранять хотя бы часть своих сил, чтобы произвести на свет ребёнка».

Умственное и физическое напряжение было очень сильным. Но, перечитывая пылкие похвалы Фердинанда в свой адрес во время возвращения в носилках в Толедо, она подумала, что её усилия достойно оценены. Толпы людей приветствовали её на каждом пересечении дорог. И особенно горячо — простые солдаты, которые направлялись домой после долгой службы на границе, где теперь царил мир.

В Толедо Изабелла родила дочь. Младенец выглядел странно: он был медлительным и каким-то сонным. Лоб девочки был слишком выпуклым и высоким.

Фердинанд всё ещё оставался в Арагоне.

Изабелла быстро окрестила девочку, не зная, как долго она проживёт. «Я назвала пашу дочь Джоанной в честь твоей матери, — писала она. — Она очень спокойная и милая».

Изабелла видела, как первый порыв восторга у Фердинанда постепенно переходил в холодное безучастное одобрение её способностей как государственного деятеля. Да, он признавал, что его жена покончила с войной на необыкновенно выгодных для Кастилии условиях. Правда и то, что он не смог бы добиться таких же условий без длительного кровопролития и огромных расходов. И, наконец, правда то, что он откровенно признался:

—           Я поступил бы точно так же, если бы сам был женщиной и если бы у меня была такая же тётушка Португалия.

Изабелла заставила Фердинанда уважать себя! Но её мучило странное чувство, что она каким-то образом украла у него уверенность в себе.

Его крепко сжатые губы и официальная манера вести разговор, когда речь заходила об уродливой маленькой принцессе, расстраивали её. Он не винил её открыто и не говорил так, как могли бы сказать многие мужчины:

—           Ты ездила верхом на лошади в последние месяцы беременности, и именно поэтому наш ребёнок родился идиотом.

«В следующий раз, — поклялась себе Изабелла, — пусть он сам выигрывает войну». На самом деле Фердинанд просто завидовал ей. Она слишком много сделала совершенно самостоятельно.

—           Что ещё ты скрываешь от меня, Изабелла? Дипломатия — это как масляное пятно, если однажды запачкаешься, то никогда уже от него не избавишься.

Она призналась, что пришёл ответ из Рима: создание инквизиции, которая будет выкорчёвывать ересь в Кастилии, получило положительную санкцию папского престола.

При этом признании Изабеллы Фердинанд просто подпрыгнул от радости.

—                       Это грандиозные новости! Этим мечом справедливости мы должны были владеть уже давно. Но я не заметил действий инквизиции в Кастилии.

—                       Я заперла ответ папы в своей шкатулке.

—                        Ты спрятала в ножны свой меч, — возмутился он. — Каким же образом, скажи мне, ты собираешься расплатиться с расходами на войну? Каким образом ты выплатишь долг церкви? Если моя память по поводу цифр не изменяет мне, а я уверен, что это так, то мы должны тридцать миллионов мараведи, и сроки выплаты уже наступили.

—                        Мы что-нибудь придумаем.

—                       Что, например? Как мы сможем ухитриться выплатить тридцать миллионов мараведи без помощи инквизиции? Будь благоразумна, Изабелла!

Фердинанд вдруг подумал, что, возможно, булла имеет ограниченную сферу применения. Или Изабелла просто лжёт, что получила её.

—                       Королю позволено читать корреспонденцию королевы?

Она сняла ключ с цепочки, на которой висел и крест. Фердинанд поднял крышку серебряной шкатулки и обнаружит беспорядочную груду вещей, которые были ценны для Изабеллы и которые она хотела сохранить в тайне от всего мира: первый молочный зуб, выпавший у их дочери; его собственные письма, начинавшиеся словами «моя сеньора», много раз читанные и перечитанные; драгоценности, которые он ей подарил, когда, тайно переодевшись в другое платье, приехал, чтобы на ней жениться. Сверху лежал тяжёлый пергаментный свиток.

—                      Я не хотел тебя обидеть, поверь мне. Я только боялся, что ты что-то недоговариваешь. — Фердинанд вытащил свиток и сел, чтобы прочитать ответ папы. Вскоре он от изумления засвистел. — Моя сеньора! Ты, должно быть, околдовала самого святого отца! В Арагоне у меня нет такой широкой власти, как та, что предоставляется нам в Кастилии! — Лицо его сияло от удовольствия: нигде в документе не упоминалось имя одной Изабеллы, их имена повсюду были рядом. — Вся прелесть, — воскликнул он, постукивая по пергаменту, — заключается в том, что ты и я сами будем назначать инквизиторов. Церковь отказывается от всяческого контроля над нашей инквизицией. Это что-то совершению новое для власти королей. Ты очень основательна, Изабелла.

—      Я пытаюсь, — ответила она.

Достаточно было того, что он похвалил её. Она не рассказала ему, как упорно отстаивала право назначать инквизиторов. Рим был далеко и был очень занят делами всего мира; Кастилия была близко, и Изабелла могла контролировать усердие своих испанских инквизиторов, потому что они могли получить назначение только в результате её расположения. Она могла бы даже, если бы ей этого захотелось, не назначать их совсем.

—    Мы должны опубликовать это немедленно, — уверенно произнёс Фердинанд. — Мы расплатимся с нашими долгами в течение месяца и отвоюем множество душ ради нашего Господа.

—    Мне кажется, что ты ставишь телегу перед лошадью.

Подбородок Изабеллы был поднят, глаза приобрели зелёный оттенок: Фердинанд понял, что должен быть осторожен. Она взяла документ и заперла его обратно в шкатулку; крышка захлопнулась с решительным стуком.

Фердинанд, улыбаясь, пожал плечами: один он не мог опубликовать указ. Но он был терпеливым человеком.

—    Если ты не хочешь публиковать его, моя дорогая, то что ты собираешься делать?

—    Катехизис кардинала Мендосы проповедуется повсюду. Это приносит нам много новообращённых.

—      Не так уж много. Я проверял.

—    Даже несколько завоёванных добровольно, без страха, христиан — хорошо для начата. Будет ещё больше, как богатых, так и бедных.

—      Медленно, всё это очень медленно.

—      Такая работа и должна быть медленной.

—      А наш огромный долг?

—    Он действительно должен быть оплачен как можно скорее.

Фердинанд вопросительно посмотрел на Изабеллу.

—    Я собираюсь восстановить все земли короны, которые были розданы Генрихом.

Постепенно вся значимость слов проникла в рациональный ум Фердинанда. Генрих Бессильный, который никогда не мог отказать просителю, повсюду разбазаривал наследие короны: замки, имения, ренты, доходы, титулы, привилегии — всё это раздавалось с бездумной щедростью. В течение многих лёг он довёл себя до нищеты ради обогащения своих вельмож. Всё то, что он раздарил, Изабелла теперь собиралась вернуть. Это будет истинно самодержавный акт.

Фердинанд нахмурился.

—                         Ты, конечно, права, — протянул он. — Я собирался сделать то же самое в Арагоне, но в меньшем масштабе. Я помогу тебе всем, чем могу. Ты знаешь, это вызовет очень сильное сопротивление. Прольётся много крови. Это будет означать войну с твоими самыми знатными грандами. Она потребует использования всех наших пушек.

—                        Мы попробуем сделать это с помощью голосования.

—                        Голосования? — Он расхохотался. — Голосования!

Подобное не могло произойти даже в Арагоне, омываемом морем и напоенном мягким воздухом, где способность к компромиссу была в самих душах. Но это случилось в Кастилии, стране камней и святых, где не признавали полумер. Изабелла созвала кортесы в 1480 году, парламент, который немедленно стая знаменитым по всей Европе в силу беспрецедентных действий, исполненных преданности своей королеве.

Это была наиболее блистательная ассамблея, которую за многие годы видела Кастилия: епископы в золотых митрах, рыцари в белых мантиях, украшенных мечом святого Джеймса с лилиями на эфесе, с зелёными лентами и крестами, герцоги и маркизы в горностаевых накидках и украшенных драгоценностями коронах... Но больше всего было спокойных и гордых представителей разных городов Кастилии. Горожане были богато одеты — королевство процветало, и в нём царил мир. Фердинанду, глядевшему вниз со своего трона, казалось, что лица кастильцев удивительно похожи, как будто все они были родственниками. Такое почти семейное сходство не было характерным для ассамблей в Арагоне, где он председательствовал. Возможно, подумал Фердинанд, это странное сходство было просто результатом того, что все кастильцы думали об одном и том же.

Но они не смотрели на него. Их взоры были устремлены на молодую красивую женщину, которая была их королевой — королевой по праву и королевой по результатам войны, которую она сумела довести до победного конца. Корона сияла на её медноволосой голове. Рубины Фердинанда сверкали на её шее. Инфанта Изабелла стояла возле неё — юный миниатюрный двойник. Позади сидела с остальными детьми тётушка Беатрис, живой символ мира и дружбы с Португалией. Изабелла установила порядок там, где прежде царила анархия, справедливость — где было беззаконие, процветание — где была бедность, мир — где была война...

Спокойно, без малейшей неуверенности в себе, Изабелла заявила о том, чего желает корона, но не в качестве одолжения, а как необходимое исправление ошибок, допущенных в прошлом.

—          Если бы вы обратились к нам, — сказала в конце Изабелла, — и сообщили, что наши предшественники незаконно лишили вас ваших владений, то, поверьте моему слову, мы восстановили бы вас в ваших правах.

Она никогда не нарушала своего слова. Люди ей верили.

И даже если некоторые из кастильцев, как подозревал Фердинанд, и не доверяли ей, то им пришлось бы притвориться. Духовенство, простой народ и большинство пэров единодушно поддержали королеву.

В результате произошло возвращение доходов от богатейших феодальных домов Испании: верховный адмирал внёс в казну двести сорок тысяч мараведи из своего ежегодного дохода, герцог Медина Сидония — сто восемьдесят тысяч, кардинал Мендоса — сто пятьдесят тысяч. Дон Белтран де да Гуэва благодаря романтическому порыву весело внёс сумму, гораздо большую, чем все остальные, — миллион четыреста тысяч мараведи. Вся восстановленная собственность короны превысила долг Изабеллы. Она сумела вернуть деньги церкви.

—           Ты получила свои тридцать миллионов, — сказал Фердинанд, — и не на год, а на всю жизнь! Каррилло не смог добыть золото с помощью алхимии, а ты смогла посредством твоей собственной магии. Изабелла, как тебе всё это удаётся?

—           Мы же провели голосование людей на ассамблее, — произнесла она.

Он покачал головой:

—                      Ты завоевала их сердца. Этим искусством я никогда не овладею.

—                       Моё сердце принадлежит только тебе...

Изабелла была рада, что плечи её мужа широки: им предстояло выдержать тяжёлую ношу. Отранто был большим и богатым торговым портом. Теперь курьер за курьером приезжали с сообщениями о катастрофе, которая выпала на его долю.

Турецкий флот, вооружённый тяжёлыми пушками и машинами для разбрасывания греческого огня, внезапно появился в бухте и начал яростно бомбардировать город. Рушились стены, начался и стал распространяться сильный пожар. Жителей охватила паника. Затем орды людей в тюрбанах заполнили берег. На берегу шла беспорядочная и беспощадная бойня. На улицах валялись трупы. Опытные турецкие янычары орудовали своими ятаганами так умело, что одним ударом могли разрубить человеческое тело на две части, независимо от того, было ли это мягкое тельце ребёнка, более упругое округлое тело женщины или мускулистое костлявое тело взрослого мужчины.

Фердинанд с мрачным лицом прочитывал эти донесения. Некоторые из них он старался не показывать Изабелле. Он слишком хорошо был знаком с войной; он знал, что при взятии города всегда были вызывающие ужас детали. Однако она настаивала на чтении всех донесений, и её охватывала непроизвольная дрожь, когда она слышала о том, что разрубленные тела христиан вновь непристойно складывались вместе так, чтобы получилась фигура полуженщины-полумужчины.

Её ненависть к магометанам, и так достаточно стойкая, углублялась и превратилась в страсть: холодную, ясную, твёрдую и непоколебимую.

Фердинанд пытался увидеть хоть какую-то надежду в бесчинствах, совершаемых турками в Отранто.

—                              Когда солдаты ведут себя подобным образом, обычно они действуют сами по себе. Может быть, это какой-то случайный отряд. Как правило, военные кампании султана бывают менее разнузданными, хотя, конечно, для хорошеньких девушек эти времена оказываются суровыми: они обычно попадают в гаремы в качестве невольниц. Это неотъемлемая часть турецкой жизни, и я не держу на них зла за это.

—                              Как всё это ужасно!

—                              Помни о том, что Отранто далеко от Турции, но близко к нам. Давай молиться, что это просто набег, совершенный случайно. Возможно, продолжения не последует. Нам нужно время, чтобы подготовиться.

—    Я помогу тебе, Фердинанд. Каждый корабль, который у меня есть, присоединится к твоим в Арагоне, и я хочу строить новые.

—    Да благословит тебя Бог! Я хотел бы, чтобы итальянские властители тоже оказали мне помощь, но, конечно, они этого не сделают. Они слишком заняты ссорами друг с другом.

Он оказался прав. Италия была разделена на множество независимых государств и городов, города-государства и папские государства. Карта длинного полуострова больше напоминала старый штопаный-перештопанный чулок, чем сапог. Итальянцы были настолько заняты поддержанием баланса власти между собой, что у них не оставалось сил выступить против захватчика. Много лет назад, в расцвете Римской империи, с севера вторглись варвары и день сменился долгой ночью, в которой только христианство сохраняло свет цивилизации. Теперь, по прошествии тысячи лет, новые, более фанатичные захватчики угрожали цивилизации с юга и уже обеспечили себе точку опоры на древнейшей христианской земле Европы. Но так как оказалось, что Отранто лежит в пределах королевства Сицилия, принадлежавшего Фердинанду, то Европа решила, что борьба с вторжением турок — личная забота Фердинанда.

В очередной раз земля Испании, напоминавшая формой шит, взяла на себя тяжёлую ношу защиты христианства. Живя бок о бок с маврами в течение уже семи столетий, испанцы всегда были самыми истовыми христианами среди других христиан в мире. Изабелла была рождена в самом центре этого шита.

—    Португалия тоже окажет помощь, — сказала она. — Я знаю.

—      Я надеюсь, — отозвался Фердинанд.

Изабелла убедила Беатрис Португальскую вернуться в Лиссабон и попросить юного короля Португалии о выделении кораблей в помощь.

—    Дон Жоао является сыном Альфонсо Африканского. Я знаю, что он сделает всё, что в его силах. Но он слишком неопытен и не сможет действовать быстро.

—      Я знаю, что ты-то не будешь медлить, тётя.

Храбрая старая дама поцеловала инфанту, и инфанта на прощание велела им следить за своими манерами и, презрительно отвернувшись от предложенных ей носилок, отправилась в путь верхом на белом муле в сопровождении группы кабальеро. Вскоре она написала: «Дон Жоао, как я и ожидала, согласился помочь. Но все задерживаются из-за болезни среди строителей кораблей. Я слышала печальные сообщения о распространении такой же болезни в Андалусии и молю Бога о том, чтобы они были преувеличением».

Но сообщения о болезни в Андалусии не были преувеличением. Было бы трудно преувеличить размеры эпидемии холеры, которая нанесла сильный удар по южным провинциям. Это случилось летом, когда было необычайно влажно и жарко. Моментально скисало молоко; странный красноватый налёт появлялся на хлебе, как будто он истекал кровью. Дым от костров с трудом поднимался вверх и иногда почти стелился по земле, как будто был слишком тяжёл. Вода поднималась на необычную высоту в колодцах, хотя дожди шли не чаще, чем обычно. В Марисмасе, в самом устье Гвадалквивира, странные голубые огоньки мелькали на болотах и неприятный запах пузырьками вырывался наружу из мутной воды. Журавли покинули Испанию и улетели в Африку раньше обычного. Некоторые люди видели в этом обнадёживающий знак, так как это могло означать наступление ранней осени с её более чистым и холодным воздухом; но осень не принесла облегчения, а приход зимы задерживался.

В Севилье, крупнейшем порту и центре кораблестроения, умерло пятнадцать тысяч человек. Строительство кораблей остановилось так же, как и вся другая обычная деятельность. Как это бывает во времена великих кризисов, нормальная жизнь в стране нарушилась: товары с рынка исчезали, люди лихорадочно запасали продовольствие, цены фантастически росли. И, как обычно в подобных случаях, во всём винили евреев. По Севилье прокатилась волна жестоких погромов.

Фердинанд опасался ещё одной высадки турок и с трудом верил сообщениям своих курьеров, что нового нападения не предвидится и что вторжение не вышло за пределы Отранто. Но теперь, когда у него было время, чтобы собрать против неверных мощную армию, он не мог ни построить корабли, ни набрать для них команду. Его ум солдата возмущала упущенная возможность для ответного удара по врагу. Всё, что было ясно и чётко в его натуре, противилось и ненавидело разрушенную экономику; всё, что было в нём жестокого, винило Изабеллу.

—    ...Это всё твоя вина. Бог дал тебе меч, а ты упрятала его в шкатулку для драгоценностей. Зачем нужна вера без её поддержки? Бог наказывает тебя, потому что ты бездействовала. Я повсюду вижу следы его наказания: в нашествии турок, во вспышке холеры, в твоей сумасшедшей дочери!

Изабелла сжималась, как будто он бил её. Он никогда прежде не упрекал её по поводу Джоанны.

—    У неё замедленное развитие, но она не сумасшедшая. Доктора говорят, что её небольшие странности с возрастом пройдут. Я никогда не поверю, что она сумасшедшая. О, Фердинанд, Фердинанд, не говори так! — Изабелла разрыдалась.

—        Время покажет. — Он пожал плечами.

Видя, как потрясена Изабелла, он не стал продолжать разговор о Джоанне, но без конца продолжал упрашивать её обнародовать буллу, согласно которой в Кастилии создавалась инквизиция. Было бы лучше, доказывал он, если бы несколько тайных евреев были осуждены и казнены после справедливого суда, чем гибель сотен евреев в погромах без всякого суда. Может быть, тогда люди перестанут запасаться продуктами и цены пойдут вниз? Может быть, холера отступит? Ведь тогда он сможет построить свои корабли и победить турок?

—    Я не знаю. Не знаю. Кардинал Мендоса не считает, что инквизиция поможет.

—    Напоминаю тебе, что ты и я, а не кардинал Мендоса или какой-то другой служитель церкви, несём особую ответственность за положение в стране. Чего ты опасаешься?

—  Я не знаю, — слабым голосом повторила Изабелла. Против его аргументов голос её сердца, который мог быть голосом дьявола, отступал. Да, это правда, что виновный будет справедливее осуждён беспристрастными судьями, чем беснующимися толпами фанатиков. Что же касается шпионов, то смешно было бы говорить, особенно при наличии турок в Италии и мавров в Гранаде, что она предпочитает обходиться без секретных агентов в священной войне.

Она достала папскую буллу из шкатулки, в которой та пролежала два года. Твёрдой рукой подписалась под указом, что сделало его законным. Фердинанд тут же поставил свою подпись.

—                             Мы ограничим его действие Севильей, и он будет только временной военной мерой, — сказала Изабелла.

—                             Естественно, — ответил Фердинанд.

...Спустя шесть недель после высадки турок в Отранто, к удовлетворению несчастных жителей Севильи, которые собрались понаблюдать за новым спектаклем, шесть тайных евреев, должным образом осуждённых, были публично сожжены на площади в окрестностях Севильи. Многие в толпе не смогли достоять до конца нового зрелища — эпидемия холеры ещё продолжалась.

Фердинанд и Изабелла отправились в Арагон.

Военная задача по отражению нашествия турок на священную землю Италии, возродила в Изабелле дух крестовых походов. Мысленно она рисовала картину: неверных сбрасывают в море. На церковных башнях Отранто, откуда нечестивые руки сняли колокола и где недавно торжествующие муэдзины распевали ненавистный арабский призыв к молитве, она вновь видела висящие колокола и слышала их сладкую христианскую музыку. Она видела, как крест снова возвращается на своё место, туда, где полумесяц заменил его, и как совершается обряд очищения алтарей там, где турки (об этом рассказывали, и этому она верила) осквернили их человеческими экскрементами, чтобы выразить своё отвращение к вере, без которой она не могла бы жить. Ради этой великой цели кастильские корабли направлялись для соединения с кораблями Фердинанда в бухтах на морском побережье Арагона.

Но это будет не её война. Изабелла поклялась себе, что вся честь победы в этой войне должна будет принадлежать Фердинанду: парады, предоставление титулов и наград, праздничные бои быков, музыка, пиршества. После победы обязательно будут торжественные пиры. Фердинанд будет председательствовать за главным столом, произнося и выслушивая длинные поздравительные речи в обстановке и духе доброго мужского братства, который, как считала Изабелла, был так же глуп и несерьёзен, как и дух болтовни и сплетен, царящий среди женщин. Она многое узнала о мужчинах за время своего брака с Фердинандом и, самое главное, научилась не ущемлять его самолюбие. Это должна быть его война и его победа.

Тётя Беатрис Португальская находилась с ней рядом в длинной кавалькаде, состоявшей из рыцарей, солдат, вельмож, горожан, законников и женщин, которые направлялись в Арагон, чтобы воочию увидеть маленького принца Хуана и присутствовать на церемонии формального признания его кортесами в качестве наследника трона Арагона, Он уже был наследником трона Кастилии по праву рождения. Тётя Беатрис со своим старым острым язычком никогда не испытывала недостатка в словах, чтобы выразить своё нелестное мнение о мужчинах. Мнение состояло из следующих правил. Первое: они предпочитают быть правыми, но не счастливыми. Второе: они испытывают смущение в присутствии добродетельной женщины. Третье: они думают, что сильны и умеют держать язык за зубами, но дай им только возможность, и они станут сплетничать больше женщин. Четвёртое: любая ветреная, накрашенная потаскушка может самого умного из них обвести вокруг пальца.

Изабелла рассмеялась:

—    Только на время, тётушка Португалия. Лучшие из них всегда возвращаются.

Инфанта Изабелла могла их слышать, она ехала на маленьком, но задиристом пони, которым управляла с непринуждённым изяществом. Её волосы, точь-в-точь как у матери, золотились от весеннего солнца, большие глаза горели желанием услышать ещё больше, чем она уже слышала, и в них пылал огонь восторга от того, что она подслушала разговор взрослых.

—    Остановись ненадолго у носилок принца и посмотри, спит ли он, — попросила королева.

Изабелла неохотно повернула своего пони и отправилась в конец кавалькады, где её брат лежал в пурпурных носилках, привязанных посеребрёнными кожаными ремнями к двум белоснежным андалусским мулам, в окружении свиты высокорожденных фрейлин.

—                              Великолепная посадка, — сказала Изабелла, поворачивая голову и следя за дочерью гордыми глазами.

—                              Да, красивая девочка.

—                              Что же касается твоих мнений, тётя, то утешение в том, что лучшие из них возвращаются.

—                              Но запятнанные, моя дорогая, такие грязные и запятнанные!..

—                              Дорогая тётя, — произнесла Изабелла сердито. — Когда Бог создал мужчину в саду Эдема, из чего он его сделал? Разве это была не земля? И когда мужчину искушали в райском саду, кто был этим искусителем? Разве это была не женщина?

—                              Ради всего святого, на чьей ты стороне? — спросила Беатрис Португальская.

—                              На стороне Фердинанда.

—                              Не буду с тобой спорить, — вздохнула старая дама. — В последний раз, когда я это делала, я потерпела неудачу в деле договора в Алькантаре.

Изабелла собралась было протестовать и заявить, что результатом договора стал длительный и выгодный обеим сторонам мир и что этот мир объединил Португалию с остальными странами Пиренейского полуострова в их борьбе с турками, но тётя Беатрис улыбнулась:

—                              Я пошутила, Изабелла. На самом деле я победитель, потому что получила любовь и привязанность детей.

Подъехала принцесса Изабелла и сообщила:

—                              Хуан не спал и выл как волк....

Королева улыбнулась.

—                              Здравый ум, как и у Фердинанда, — сказала Беатрис Португальская.

—                             ...до тех пор, пока маркиза де Мойа не дала ему колбасы пожевать.

—                              Дай ему ещё и апельсин.

—                             Я уже так и сделала, — произнесла инфанта, — и ещё несколько слив и мавританский инжир. Хуан моментально выпачкается и станет липким.

—    Здравый ум в сочетании с твоим воображением, — сказала Беатрис Португальская. — Когда-нибудь Португалия будет счастлива иметь такую королеву, и я рада, что участвую в её воспитании.

—    Это будет наша общая победа, — сказала Изабелла, и обе женщины рассмеялись.

На границе осталось всего несколько гниющих деревяшек в том месте, где Фердинанд пересёк её контрабандным способом и тайком провёз свои драгоценности в Кастилию, переодетый купцом, чтобы жениться на Изабелле.

—    Боже мой! — улыбаясь, произнёс Фердинанд. — Мне хочется, чтобы таможенники били здесь снова, чтобы я мог продемонстрировать стражникам свои сокровища, которые я везу с собой обратно в Арагон.

—    Пусть лучше не будет ни границ, ни таможенников, — возразила Изабелла.

—    Но я хотел бы как-то отметить это место. Пожалуй, я построю здесь большую церковь.

Изабелла одобрительно кивнула.

—    С другой стороны, — продолжал Фердинанд, — население в этом засушливом районе слишком невелико, чтобы содержать большую церковь. Более подходящим будет знак из местного камня и дерева на обочине дороги. Кстати, это будет и гораздо дешевле. А об этом нельзя забывать в наше время. - Он повернулся и, пришпорив коня, помчался к началу кавалькады, бормоча про себя: — Как, впрочем, и в любое другое время.

—    Он ведёт себя так, как будто ему всё ещё девятнадцать лет, — заметила Изабелла.

Беатрис Португальская искоса посмотрела на неё, но ничего не сказала...

Для Изабеллы, выросшей в суровых условиях гористой части Старой Кастилии, климат которой отличался резкими и внезапными переменами, мягкий ветерок ранней весны Арагона, доносившийся с тёплого голубого Средиземного моря, был почти так же обольстительным, как тайный любовник. По мере приближения кавалькады к Калатаюду она видела замки, затянутые серебристой дымкой и купающиеся в расплавленном золоте при наступлении сумерек. Повсюду могучие крепости вассалов её мужа склоняли свои штандарты и салютовали в честь короля и королевы. А также в честь маленького принца Хуана в пурпурных носилках, который дремал или плакал в зависимости от настроения.

В Калатаюде, в церкви Сан Педро, арагонские представители, собравшиеся на заседание корсов, признали ребёнка единственным правомочным наследником трона своей страны и присягнули ему на верность. Заседание было праздничным и торжественным: монархи в горностаевых накидках сидели на троне у алтаря, окружённого военными знамёнами, принц в алой рубашонке на алой же подушке уютно устроился на коленях Беатрис Португальской. Но сама церемония была проста: каждый вассал преклонял колена перед принцем Хуаном и произносил слова присяги, целовал руки монархам, сначала Фердинанду, затем Изабелле, и удалялся.

Один юный дворянин примерно того же возраста, что и инфанта Изабелла, поклонился с исключительным изяществом. У него было мужественное красивое и честное лицо. Оно показалось Изабелле необыкновенно знакомым.

—                              Кто этот кабальеро? — прошептала она.

Фердинанд покраснел.

—                              Моя сеньора, этот юноша — дон Алонсо де Арагон. Естественно, он не будет носить своих одеяний архиепископа ещё несколько лет.

Сердце Изабеллы на минуту замерло, но юноша смотрел на неё глазами Фердинанда, умоляя признать его. Он отошёл со скромностью, делавшей ему честь. Изабелла хорошо знала, что многие незаконнорождённые отпрыски королей часто бывали чрезвычайно развязны.

—                               Мы должны пригласить его к нам как можно скорее при первом подходящем случае, — сказала Изабелла, понимая, что её слова звучат слишком высокопарно. Но она не знала, что ещё можно сказать.

Никакие другие слова не могли бы быть более желанными для Фердинанда.

—                              Бог благословит тебя за это, моя дорогая, — прошептал он с таким чувством, что его услышали.

Слух распространился с необыкновенной быстротой по всем балконам, где прекрасные женщины обмахивались своими веерами; по всем базарам, где простые люди с удовольствием признали, что у чопорной иностранки — королевы Кастилии такое же доброе сердце, как и у арагонцев. Дон Алонсо был необыкновенно популярен в Арагоне...

Фердинанд хотел немедленно отправиться в Барселону, чтобы проследить, как подбираются экипажи для его кораблей. Его беспокоила опасность новой высадки турок в Италии. Но заседания кортесов ещё продолжались.

—    Ты будешь председательствовать, когда я уеду, — сказал он.

Изабелла была в достаточной степени знакома с законами Арагона и знала, что королевы в Арагоне выполняют роль консорта. Ни одна женщина не могла править этой страной от своего имени. В Кастилии и Англии могла править женщина; в Арагоне и Франции правителем должен был быть мужчина.

—      Не думаю, что они согласятся на это.

—    Может быть, попробуешь? — Фердинанд улыбался. Он выглядел так, словно знал какую-то тайну.

—    Это правда, что тебе действительно нужно быть в Барселоне для подготовки кораблей?

—    Дорогая, ты их околдовала. Ведь никто не знал, как ты отнесёшься к моему сыну. Они надеялись, что ты хотя бы не будешь презирать его. Естественно, я кое-что разузнал, прежде чем попросил тебя председательствовать. Мои арагонцы очень чувствительны к традициям и законам. Не было ни одного несогласного!

Когда Изабелла села на трон Фердинанда, серьёзная, бледная и очень маленькая на массивном троне, предназначенном для мужчины-воина, она стала единственной королевой, которая когда-либо председательствовала на заседании кортесов в Арагоне. На несколько дней зал заседаний превратился в арену витиеватого красноречия. Слова приветствия были продолжительными и тёплыми, потому что присутствие женщины, и красивой женщины, оказалось таким непривычным, что даже в самом унылом депутате пробуждался поэт. Перед самым завершением сессии представители заметили, что на удивление большой объем работы был сделан, особенно в отношении вооружения и снабжения флота. Они обнаружили, что Изабелла Кастильская не была просто декоративной фигурой. Она обладала большим опытом в деле организации армии. Разъехавшиеся представители семей Арагона увезли с собой чувство глубокого уважения к своей королеве.

В мае Изабелла отправилась к Фердинанду в Барселону. Она ехала через цветущую благополучную страну. Повсюду были свидетельства успешного правления её мужа. Дороги благоустраивались благодаря сельскохозяйственным рабам. Это было незнакомо для кастильцев: люди могли быть проданы вместе с землёй — их положение было не намного лучше положения настоящих рабов, хотя они и считались свободными. Городские стены были хорошо отремонтированы, для этой работы привлекли тех же крепостных. Крестьяне трудились на своих полях, останавливаясь только для того, чтобы, стащив с головы пропотевший головной убор и распрямив спину, поприветствовать свою королеву, затем снова склонялись, продолжая трудиться: сборщики королевских налогов обложили их тяжёлой данью. В каждой деревне была виселица, и почти на каждой виселице висел труп — свидетельство скорого и неуклонного правосудия. Изабелле хотелось приказать похоронить хотя бы самые старые трупы, но она знала, что Фердинанд не поблагодарит её за вмешательство в дела Арагона.

Барселона была совершенно не похожа на города Кастилии. Она отличалась даже от Севильи, хотя Севилья тоже была морским портом с присушим ему безнравственным, шумным и космополитическим духом. Барселона существовала за счёт торговли. Так повелось с библейских времён, когда несколько греческих купцов высадились здесь, влюбились в красоту этого места и остались здесь жить. Изабелла не любила морские порты. Торговля была презренным занятием для высокорожденных кастильцев. Даже для Изабеллы она была вынужденной необходимостью, напоминая слова из Священного Писания: «Любовь к деньгам — корень всяческого зла».

Барселона была расположена лицом к Востоку и преимущественно с ним вела торговлю. Город переполняли экзотические запахи: перца и специй, красителей из Трабзона, масел с побережья берберов и русских мехов, привозимых из портов Крыма. Причалы самого порта были окружены разнообразными постройками, где останавливались моряки и торговцы из дальних стран, в диковинных одеждах, говорящие на странных языках. В тавернах подавалась еда, приготовленная самым необычным способом: сирийцы ели салаты из овечьих глаз; арабы наслаждались различными видами кислого молока; египтяне лакомились саранчой... По всему порту стайками ходили черноглазые девушки с раскрашенными лицами и яркими шарфами, туго обтягивающими бедра, настойчиво предлагая себя мужчинам.

Всё это не было в новинку для Изабеллы: она уже видела подобное в Севилье. Но в Барселоне это было сильнее и ярче. Так как она ничего не могла изменить, то постаралась утешиться, как могла: Барселона помогла понять ей Арагон, а это, в свою очередь, поможет ей лучше понять Фердинанда. Фердинанд был всё-таки хорошим мужем, и в течение уже длительного времени. Времена незаконнорождённых детей, пожалуй, уже прошли. Они теперь вместе начинают новое дело, общее для их христианских сердец.

С самого высокого места над городом Фердинанд гордо показал ей армаду из пятидесяти кораблей, стоявших в бухте на якоре. В основном это были узкие изящные галеры, приводимые в движение вёслами, с обитым железом носом, форма которого не претерпела почти никаких изменений со времён римлян. Но были здесь и новые парусные корабли с тремя мачтами, высокими полубаками и кормой. Эти корабли были построены с целью установки тяжёлых орудий, каждый мог вместить три сот ни вооружённых солдат.

—    Десять тысяч человек готовы отплыть в ту самую минуту, как я отдам команду! — с гордостью заявил Фердинанд.

—     А они сейчас на кораблях?

Он засмеялся:

—   В тебе говорит жительница гор Кастилии! Нет, моя дорогая, когда корабль находится в порту, никто не ищет моряков на его палубе.

—     Когда же ты отдашь команду?

Он задумчиво потёр подбородок:

—  Я хочу быть абсолютно уверенным в победе. Я ожидаю прибытия португальского флота. Вся Европа следит за мной, Изабелла: я не могу проиграть эту войну. Мне всё равно, что обо мне думают. Я должен дождаться португальцев, а они что-то запаздывают.

—                           Разве десять тысяч человек и пятьдесят кораблей, хорошо подготовленных и снаряженных, недостаточно для такого предприятия?

—                           Возможно. Но я не хочу рисковать.

—                           А ты не думаешь, что несколько недель безделья в этом неприятном квартале не пойдут солдатам на пользу?

Фердинанд высоко поднял брови.

—                           Что? Ах, это! — Он рассмеялся от всего сердца. — Чепуха! К тому времени, как они достигнут Отранто, они снова будут в полной боевой готовности.

Он поступал всегда так, как считал нужным. Изабелла не торопила его: она тоже была рада помощи со стороны Португалии. Тем временем весна перешла в прекрасное лето, потому что Средиземное море смягчало холод зимних месяцев, как и летнюю жару. Солдаты и моряки, наводнившие город, изнывали от безделья: постоянно на улицах прибрежных кварталов вспыхивали драки. «По крайней мере они не тащат провизию с кораблей», — ворчал Фердинанд.

В конце августа дон Жоао сообщил, что его флот из двадцати кораблей наконец-то покинул Лиссабон и готов присоединиться к кораблям Фердинанда. Обе флотилии встретились в море: это была внушительная сила.

2 октября объединённая армада вошла в бухту Отранто. Гигантские кресты украшали паруса, и двенадцать тысяч воинов, благословенные на поход, были готовы сражаться с язычниками во имя Бога и короля.

Но в бухте Отранто их встретила маленькая лодка с известием, что турки исчезли.

Война Фердинанда с турками, в которой, как решила Изабелла, он должен одержать победу, действительно закончилась победой, но победой заочной. В Отранто не оказалось врагов, с которыми нужно было сражаться. Они исчезли так же внезапно, как и появились, оставив город в развалинах. Читая депеши от верховного адмирала, Изабелла благодарила Бога за то, что Италия освободилась от язычников без кровопролития. Но короли не приобретают военной славы с помощью заочных побед.

—         Они оставили Отранто, потому что испугались тебя, мой сеньор, — сказала она.

—         Они покинули Отранто, потому что умер их султан, как раз перед тем, как прибыл наш флот. Ты знаешь об этом так же хорошо, как и я. — Фердинанд грустно улыбнулся. — Тем не менее спасибо тебе, Изабелла.

—         Если бы он не умер в этот критический момент, ты обязательно одержал бы победу.

—         Конечно, я был хорошо подготовлен...

Но значимость победы Фердинанда, которую тот обязательно бы одержал, если бы битва состоялась, отошла в сторону перед известием о смерти султана Мехмеда II. Злого гения ислама, султана, который завоевал Константинополь, чьим именем пугали христианских детей, больше не было, и христианский мир мог вполне обоснованно ожидать передышки от турецкой угрозы, по крайней мере до тех пор, пока вновь не появится новый завоеватель — маловероятная перспектива на ближайшие годы.

—         Что ты собираешься делать с флотом, Фердинанд?

—         Расформирую его, конечно. Дон Жоайо уже отозвал свой флот обратно в Португалию. Мне мой флот необходим для торговли.

—         Мне кажется, что мы не должны расформировывать его так быстро.

—         Тебе так кажется? Твоя интуиция что-то подсказывает тебе?

—         Турки могут вернуться.

—         Не думаю.

Не замеченной среди большого количества новостей оказалась записка от герцога Медины Сидония, который жаловался, что его старинный враг, маркиз Кадис, нарушил границу его владений, собирая корм для скота в охотничьем заповеднике. Правда, маркиз принёс самые искренние извинения, объясняя, что приказал своим сборщикам фуража сделать большие запасы травы и сена. Маркиз восстанавливает свои конюшни и укрепляет их против мавров, которые, как обычно, совершили на него набег.

Изабелла настаивала:

—                        Даже если турки не вернутся, мавры Гранады становятся всё более агрессивными. Мы могли бы использовать флот, чтобы держать их в страхе.

Фердинанд прочитал послание Медины Сидония и со смешком отбросил его в сторону.

—                        Два твоих андалусца до сих пор ненавидят друг друга. Если бы не их клятва тебе, то они так и сражались бы друг с другом просто ради любви к войне. Кадис использовал мавров как прикрытие.

—                        Мавры раньше никогда не были воинственны в это время года. Уже слишком поздно...

—                        Я всё-таки собираюсь расформировать флот и переоснастить его для торговли, — решительно сказал Фердинанд. — Экспедиция в Отранто повлекла огромные расходы.

—                        А я, наверное, подержу корабли Кастилии в боевой готовности ещё какое-то время, — сказала Изабелла.

Она произнесла это мягко, как будто ещё не приняв окончательного решения, не желая спорить с мужем по вопросам политики. Но про себя она решила отдать верховному адмиралу приказ провести небольшие манёвры кастильским флотом поблизости от портов Гранады для демонстрации силы.

Фердинанд пожал плечами:

—                        Это твой флот. Я прекрасно помню, что не я командую им.

Он был в плохом настроении. Изабелла выругала себя за то, что лишний раз раздражала его.

Фердинанд ласково взял её за подбородок и приподнял его, вопросительно заглянув в глаза.

—                        Когда эти глаза затуманиваются, — сказал он, — я всегда думаю, что же ты прячешь от меня?

—                        Ничего, Фердинанд, клянусь честью.

—                        Ну, если ты на самом деле ничего не скрываешь, то мы можем покататься верхом. Нам нужно наверстать упущенное время. — Появление Изабеллы на заседаниях кортесов настолько повысило его популярность, что он решил как можно чаще появляться с ней на публике. — В Сарагосе состоятся заседания кортесов, затем они соберутся в Валенсии. Кроме того, приёмы, бои быков, ужины, аудиенции...

—   Ты вынесешь какие-нибудь оправдательные приговоры во время этих аудиенций? — Она вспомнила о многочисленных трупах на деревенских виселицах.

—   Я всегда их выношу, чтобы о королевской справедливости не забывали. Но миловать слишком много преступников нельзя — это сделает оправдательные приговоры обычным явлением.

—   Не мог бы ты приказать побыстрее хоронить повешенных, Фердинанд?

—   Время, в течение которого они должны висеть, как наглядное предупреждение другим преступникам, определяют местные условия и местные судьи, а вовсе не я.

Расстояние от Барселоны до Сарагосы составляло сто шестьдесят миль, от Сарагосы до Валенсии — двести миль, и от Валенсии до Кастилии — больше трёхсот миль. По всему пути короля и королеву встречали необыкновенно празднично. Но пиры теряли всю свою привлекательность для Изабеллы по мере того, как путь королевской кавалькады подходил к концу, и во время прохождения последних трёхсот миль она уже знала, что для неё теперь небезопасно ездить верхом. Вероятно, было неправильно сохранять своё положение в тайне от Фердинанда, и она чувствовала себя немного виноватой. Хотя он и не завоевал громкого признания своих военных заслуг, она была рада, что он по крайней мере завоевал признание своего народа и что ей удалось ему в этом помочь.

В Кордове она пошутила:

—    Я считаю, что могу отпустить свою лошадь на пастбище до июня, мой сеньор, хотя там она растолстеет, так же как и я.

Фердинанд медленно на пальцах просчитал срок до октября и подумал о сотнях миль, которые она проехала, о множестве публичных мероприятий, которые посетила, ни разу не пожаловавшись.

—    Ты должна была мне всё сказать. Мы могли бы сократить дорогу, и люди бы нас поняли. Они бы страшно обрадовались, — я заметил, они всегда радуются таким новостям. Ох, Изабелла, какая ты у меня глупая...

В июне она родила ещё одну светловолосую с голубыми глазами принцессу. Фердинанд, услышав от лакея, что родилась девочка, удалился в свою личную комнату, потребовал для себя один из редких бокалов вина и медленно пил его в течение часа, пытаясь скрыть своё разочарование. Но вскоре он появился и стал принимать поздравления придворных с вежливой отстранённостью, как и подобает королю.

—                            Нет, — сказал он Изабелле, — наверно, это не твоя вина, что большинство наших детей — девочки. Возможно, Бог в своей мудрости решил так. Если растёт слишком много принцев, то они могут начать сражаться между собой за отцовскую корону, как сыновья Карла Великого, чья огромная империя была разделена. Принцесс же можно выдать замуж за иностранных принцев и получить новых друзей страны.

—                            Он меняется, становится мягче и очень старается простить нас за то, что мы не мужчины, — счастливо шептала Изабелла своей маленькой дочке, которая была очень красива и, кроме того, в такой же степени активна и умна, как бедная маленькая Джоанна была уныла и странна. Кардинал Мендоса, ко всеобщему удовольствию, окрестил девочку Марией, так как это имя носила чуть ли не половина девушек Испании и оно было вторым для множества мужчин. Изабелла предложила это имя в силу своей набожности, и Фердинанд одобрил его.

Ему хотелось бы уехать на север, чтобы спастись от жары андалусского лета. Но доктора не советовали Изабелле отправляться в путешествие сразу после рождения принцессы: роды были трудные, и выздоровление Изабеллы не было таким скорым, как прежде. Видя, как скучает без определённых занятий и даже толстеет Фердинанд, она была готова забыть советы докторов и отправиться с ним вместе на охоту в леса вокруг Мадрида, если бы не постоянные предупреждения маркиза Кадиса о возросшей активности мавров.

—                            Чепуха, — произнёс Фердинанд. — Мавры просто развлекаются.

—                            Когда начнётся война, — отозвалась Изабелла, — она не будет развлечением.

Фердинанд потрепал её за подбородок и улыбнулся. Она всё ещё большую часть времени находилась в постели, на другой стороне комнаты сидела кормилица, нянчившая новорождённую маленькую инфанту.

—    Лежишь в постели, совершенно беспомощна, а мысленно уже готовишься к новым сражениям. Моя дорогая, я думаю, что у тебя лихорадка. — Он поцеловал её лоб, лоб был прохладный. — Нет, лихорадки нет. — Но он всегда с уважением относился к её интуиции, даже когда подшучивал над ней.

—    Меня раздражает необходимость оставаться в постели так долго, — недовольно произнесла Изабелла, — когда происходят важные события.

—    Я считаю, что мы можем ожидать лишь обычных набегов на границе этим летом, — задумчиво сказал Фердинанд, — а когда наступит зима, всё прекратится. Так было последние сотни лет. Почему это должно измениться?

—       Изменения происходят во всём мире.

—       Не так много.

—    Я чувствую, что наши отношения с маврами изменятся.

Он рассмеялся:

—    Ты самое упрямое, нелогичное и привлекательное существо, какое я встречал в жизни!

—    Фердинанд, ты будешь готовить арагонский флот к войне?

—       Теперь я твёрдо убеждён, что у тебя лихорадка...

Фердинанд ознакомился с состоянием дел в их королевствах и был удовлетворён тем, что узнал. Холера отступила; урожай в этом году был хорошим; в стране и вне её пределов был мир; налоги выплачивались вовремя и полностью; дороги стали безопасны для путешествий.

Наконец Изабелла поднялась с постели, худенькая и бледная после повторяющихся кровопусканий.

—    Я хотела бы, чтобы доктора изменили свои методы лечения, — пожаловалась она. — Я всегда чувствую слабость после кровопусканий.

—    Ради бога, Изабелла, как же тогда человек сможет вылечиться?

Он приказал кардиналу Мендосе отслужить мессу в благодарность за её выздоровление в соборе в день Рождества и от всего сердца присоединился в своих молитвах к тем испанцам, которые молились за здоровье королевы. Во время долгого выздоровления Изабеллы его посетила странная мысль, что она может умереть раньше его. Он всегда считал, что уйдёт первый, вероятно в сражении, — эту мысль он воспринимал спокойно. Но риск деторождения, похоже, был сравним с риском гибели в сражении. Он выбросил эти сомнительные мысли из головы, потому что знал, что если будет их анализировать так, как он анализировал в своей жизни всё остальное, то может прийти к выводу об одинаковом мужестве воинов и женщин: если воины в сражении имеют поддержку верных товарищей, то женщина во время рождения ребёнка ведёт свою битву в одиночестве.

— Есть что-то чрезвычайно нелогичное в любом подобном заключении, — пробормотал он и поскорее попытался занять свой ум более приятными мыслями. Придёт весна, они с Изабеллой вновь начнут ездить охотиться в леса, и тогда кастильские розы снова зацветут на её щеках.

Однако, в то время как кардинал Мендоса распевал рождественский гимн, мавры Гранады провели военную операцию, которая удивила даже их самих полным успехом. Они совершили набег на город Захару и захватили его.

Захара была приграничным городом Кастилии и считалась практически неприступной. Она находилась на гранитной горе; дороги, ведущие к ней, были настолько крутыми, что в них были прорублены ступени. Крепость располагалась так высоко, что иногда часовые в башнях могли следить за облаками, проплывающими внизу, под ними. Захара была так неприступна, что иногда, если мужчина пытался флиртовать с девушкой и ничего не мог добиться, то он пожимал плечами: «Ну прямо как Захара!» — и отправлялся на поиски более доступного объекта.

И вот прекрасная неприступная Захара пала. Она была захвачена в день Рождества в результате неожиданного и отважного нападения. Под шум ревущего шторма, под проливным дождём, мавры, вскарабкавшись на мокрые стены, обнаружили отсутствие часовых там, где они должны были находиться: вся крепость праздновала день Рождества.

Глаза Изабеллы вспыхнули яростным зелёным огнём, когда, пришпоривая лошадь, примчался герольд с неожиданными вестями от маркиза Кадиса. Она прижала сжатые в кулаки руки к груди:

—    Это моя вина! Я не сумела сохранить своё наследство. — Изабелла смяла депешу и швырнула в огонь. — Вот так же сгорят все неверные! Так же превратятся в пепел все враги священной веры!

Она быстро ходила по комнате, юбки вздымались, каблучки постукивали по вымощенному плитами полу. В углу рядом с доспехами Фердинанда висели её доспехи. Она подошла к ним, дотронулась и посмотрела на руку.

—    Запылились, — сказала она недовольно. — Фердинанд, как мне стыдно! — Её щёки пылали от гнева.

—       Я должен сказать, что злость тебе очень идёт.

—       Фердинанд!

—    Моя дорогая, я только пошутил. Хотя если это известие послужило тому, чтобы вновь вызвать розы на твоих щеках, то я мог бы собраться с духом и заявить, что потеря Захары не является чем-то таким уж ужасным.

—       Но это ведь так!

Он оставил добродушный тон.

—    Я хочу, чтобы ты успокоилась. Даже от мужчины, если он болен и лежит в постели, нельзя ожидать, чтобы он мог следить за всеми своими делами.

—        Захара — это не просто дела. Это трагедия.

—    Я не пытаюсь уменьшить значение потери Захары, — рассудительно сказал Фердинанд. — Но это уж точно не твоя вина. Никто не мог предвидеть нападения, которое было огромным риском для мавров.

—        Но оно оказалось успешным!..

—    Только потому, что несколько нерадивых часовых набивали себе животы рождественским ужином, вместо того чтобы оставаться на посту. Если бы я смог добраться до них, то преподал бы им хороший урок!..

Гнев Изабеллы несколько утих, она вспомнила, что теперь весь гарнизон Захары находился в застенках мавров. Одним из детских воспоминаний, которого она не могла забыть, были покрытые белыми шрамами запястья Педро де Бобадиллы, отца её подруги Беатрис. Он томился в тюрьме в Гранаде до тех пор, пока за него не был уплачен выкуп.

—                            Ну, они уже получили урок, той же ночью, — сказала она. — Солдаты достаточно наказаны. А что касается их жён, будем молиться Богу, чтобы он утешил их в их позоре.

Фердинанд кивнул:

—                            Да, вся Испания будет молиться.

Но в течение столетий такие молитвы очень редко были услышаны. Любопытно, что некоторые женщины, оказавшись в плену, принимали ислам и достигали высокого положения. Сама султанша Гранады когда-то была христианской пленницей. Она была так красива, что мавры дали ей имя Зоройа, утренняя звезда, и она, бывшая рабыня, стала женой султана, родила ему первого сына, который теперь стал наследником трона неверных.

Немного успокоившись, Изабелла приказала своему секретарю отправить письмо султану с предложением начать переговоры о выкупе пленников: это было обычаем как для христиан, так и для мавров после набегов на границе. Абдулла Хассан, султан, прислал в ответ великолепный свиток, заполненный летящими арабскими буквами, который сам по себе был произведением искусства, с сообщением, что не возражает против обычной процедуры. Но он был стар, капризен и переполнен чувством гордости по поводу неожиданной победы. Он потребовал непомерную сумму.

—                            Я оставлю предателей гнить в тюрьме, но не стану платить такие деньги, чтобы освободить их, — сердито сказал Фердинанд.

—                            Нам будут нужны эти солдаты, — возразила Изабелла, — я выкуплю их всех. Я хотела бы выкупить и всех женщин, но мавры их никогда не возвращают.

—                            Может быть, мы получим женщин обратно весной, — Фердинанд не стал спорить, — если мужья согласятся на их возвращение и если они сами пожелают вернуться.

Он отказался от своих планов весенней охоты, решив, что набеги на приграничные города мавров будут более увлекательным занятием. Фердинанд не воспринимал серьёзно предчувствие Изабеллы, что может начаться длительная и изнуряющая война, которая приведёт к полному поражению одной из сторон. Мечту о войне с маврами большинство испанских кабальеро лелеяло в юности, но с годами отказывалось от неё как от несбыточной.

Трудности завоевания Гранады превосходили все границы воображения. Испанцам потребовалось семь столетий, чтобы отодвинуть границы маврского государства от своих северных провинций до горной линии в Южной Андалусии, где она теперь проходила уже много лет. За время правления Генриха Бессильного была сделана только одна попытка серьёзных военных действий против мавров. Это был эффектный захват Гибралтара, и его осуществил герцог Медина Сидония.

Однако маркиз Кадис не стал ждать весны. Человек сильных страстей, дважды женатый, не имевший детей, по крайней мере законных, с рыцарским характером, который был даже выше обычных требований, предъявляемых рыцарям, чересчур ревностно относившийся к понятию чести, он воспринял захват Захары как личное оскорбление. Захара лежала близко от столицы его владений — города Кадиса, который и дал ему его титул.

Через месяц маркиз прибыл к королю с планом немедленных действий. По словам его разведчиков, сообщил он, один из городов мавров охраняется так же небрежно, как и Захара.

Фердинанд с одобрением кивнул:

—    Нет ничего более полезного в войне, да и во всей деятельности государства, чем эффективная работа секретных агентов. Продолжай.

—    Город Алхама, — заявил маркиз Кадис, — может быть захвачен за один день при наличии удачи и смелости!

Фердинанд недоверчиво уставился на Кадиса. Кадис предлагал рискованное дело. Алхама располагалась в самом центре государства Гранады, в пятидесяти милях от границы с Кастилией. За исключением того, что расстояния в королевстве мавров были короче, план этот напоминал план офицера мавров, предлагающего захватить город Толедо — сердце Кастилии.

—    Если ты и захватишь этот город, ты будешь отрезан и окружён вражескими силами. Что ты станешь делать тогда?

—                      Как «что»? Удерживать его, ваше величество, до тех пор, пока расстояние между нами не будет преодолёно.

Фердинанд покачал головой. Ему не нравились резкие движения в обычной жизни; не нравились они ему и на войне. Он всегда хотел иметь возможность для манёвра.

—                      Я думаю, что ты должен довести свой план до королевы, — сказал он. — По моему мнению, у этого предприятия нет достаточных оснований на успех, чтобы оправдать риск; но решать должна сама королева, так как дело касается её солдат. Что бы она ни решила, твой план делает тебе честь и демонстрирует высочайший уровень воображения. — Фердинанд любезно улыбнулся.

Маркиз Кадис покинул короля, несколько упав духом, убеждённый в том, что его просто вежливо прогнали и что Изабелла мягко, но решительно отвергнет его план.

К его огромному изумлению, Изабелла пришла в восторг от его плана. Она тут же потребовала карту и с энтузиазмом принялась следить по ней, как Кадис указывал глубокие ущелья и тропы высоко в горах, по которым сильное войско могло бы тайно подойти к городу и неожиданно захватить его.

—                      Бог будет способствовать успеху твоего славного замысла, — сказала она, — и возвращайся ко мне с победой, преданный и отважный слуга!

Кадис ушёл от Изабеллы в такой же степени воодушевлённый, в какой он был расстроен, когда уходил от Фердинанда.

—                      Солдат должен заниматься войной так же, как он ест кусок мяса: сначала откусить край, а уж потом проглотить середину, — сказал Фердинанд сердито.

—                      Конечно, это правильный способ, — согласилась Изабелла.

—                      Это единственно возможный способ.

—                      Кадис говорил как поэт, настолько он был воодушевлён своим планом. Но его план одновременно и практичен. Он должен был объяснить тебе всё более тщательно.

—                    Наверное, я просто не дал ему достаточно времени. — Фердинанд рассмеялся. — Актёры в правительстве, а теперь поэты на войне! Я инстинктивно не доверяю таким людям, Изабелла, хотя и не могу сказать, что не восхищаюсь ими. Но не таким способом надо есть мясо и не таким путём захватывать Алхаму...

В феврале маркиз Кадис приступил к реализации своего плана. Прячась днём и передвигаясь ночью, отряд испанцев незамеченным просочился через границу и достиг Алхамы, а затем яростно обрушился на неё. Шпион, который был оставлен для наблюдения за штурмом с соседней высоты, вернулся, проделав в одиночестве опаснейший путь пешком, и сообщил, что Алхама пала. План маркиза Кадиса увенчался полным успехом.

Но немедленно вокруг Алхамы появились войска мавров. Кадис проник глубоко как острие шпаги, но рукоятка её обломилась. Фердинанд ворчал:

—         Теперь он полностью отрезан, как я и говорил. Я предупреждал его, но он не хотел слушать.

—         В этом плане есть перспектива, — сказала Изабелла. — Мы окажем ему поддержку и займём разделяющее нас пространство.

—         Я полагаю, что на этот раз «мы» означает «я», — сказал Фердинанд с мрачным видом. — Кадис шёл налегке; он может продержаться на запасах, которые обнаружил в Алхаме, месяц или в крайнем случае два. Я, конечно, не хочу, чтобы он голодал, но потребуется время, чтобы до него добраться.

Из-за зимнего времени года было трудно набрать солдат, но потихоньку войско собиралось, уступая красноречию Изабеллы и настойчивости Фердинанда.

—         Я хотела бы, чтобы Медина Сидония предложил нам свою помощь, — задумчиво сказала Изабелла.

Фердинанд пренебрежительно хмыкнул:

—         Медина Сидония наслаждается трудностями своего врага. Я говорил тебе, что они до сих пор в глубине души ненавидят друг друга.

—         Это неправильно.

—         Но это факт. Почему ты никогда не смотришь в лицо фактам?

Изабелла пригласила герцогиню Медина Сидония в Кордову.

—       Герцог самый близкий сосед Кадиса, — сказала она, — и может стать его самым близким другом! Какой позор для истинных испанцев стоять в стороне и продолжать личную вражду, когда их соотечественники голодают в Алхаме!

—                       На самом деле я думаю, — ответила герцогиня, — что мой муж ожидает только приглашения от вашего величества, чтобы оказать помощь. Мне известно, как сильно он любит вас, но он очень дорожит своей честью.

—                       Он нисколько не уронит её, сражаясь с маврами.

—                       Герцог уже сражался с маврами прежде, ваше величество, если вашему величеству будет угодно вспомнить его подарок — Гибралтар, сделанный вашему брату Генриху, — немного смущённо добавила герцогиня.

—                       Прикажи этой старой дуре! Ведь она твоя подданная, не так ли? — ворчал Фердинанд.

Было трудно приказывать высокорожденной андалусской даме, и было невозможно жене командовать своим мужем. Изабелла могла только попросить, что она и сделала.

Успокоив свою щепетильную честь, Медина Сидония развил активную деятельность. Он отправил Изабелле письмо, благодаря её за предоставленную возможность снова сражаться с маврами, и обещал немедленно повести своих людей для поддержки его доброго соседа маркиза Кадиса.

—                       Можно подумать, что он только что услышал о положении в Алхаме, — злился Фердинанд. — Я склоняюсь к тому, чтобы поспешить, ускорив свою подготовку, и самому отправиться на помощь Кадису. Я уже почти готов к походу.

Однако, к тому времени когда он был готов, Медина Сидония уже проложил свой собственный путь через территорию Гранады и под гром пушек подошёл к стенам Алхамы. Осаждённые распахнули ворота, и длинная цепочка тяжело груженных вьючных мулов потянулась внутрь с большим количеством оружия и запасов для защитников. Затем для демонстрации взаимного примирения, вызвавшей бурный взрыв радости в войсках, маркиз и герцог публично обнялись. В Алхаме двое бывших врагов похоронили свою древнюю вражду и поклялись быть друзьями всю жизнь, объединившись ради великой общей цели. Никто не мог сомневаться в искренности этого воссоединения, потому что военная обстановка придавала благоговейную торжественность их встрече, — город всё ещё был окружён милями враждебной страны.

Фердинанд, услышав об успехе войска Медины Сидония, развернул свою колонну и направился обратно в Кордову. Изабелла с радостью встретила его.

—    Я не сомневаюсь, что Медине Сидония было бы гораздо труднее достичь своей цели, если бы ты не следовал за ним с такой сильной армией.

—   В очередной раз победа ускользнула от мужа, и все военные почести достались другим.

—    Если ты хоть на миг вообразила, что я завидую твоим буйным андалусским подданным, то не думай, я вовсе не испытываю зависти! Правда, я бы хотел, чтобы они соизволили координировать свои военные действия с королём.

Оставив в Алхаме сильный гарнизон и достаточно продовольствия, герцог и маркиз вернулись в Кордову в сопровождении такого маленького эскорта, что люди говорили, что их, должно быть, сопровождали ангелы-хранители. Население, которое приветствовало их, объяснило благополучное возвращение из земли неверных романтическим везением коренных жителей андалусского приграничья. Но чувствительный нос Фердинанда уловил перемену политического ветра с юга. Он не мог понять, в чём дело: мавры оказались на удивление пассивными.

Кадис и Мендоса предстали перед своими монархами, которые по-королевски поздравили их: маркиз и герцог получили приглашение сидеть в присутствии их правителей.

Несмотря на отрицание Фердинандом своей зависти, Изабелла знала, что это не так. Герои Алхамы хотели вернуться в свои имения, чтобы какое-то время отдохнуть, но если они это сделают, то — Изабелла это точно знала — в королевском доме воцарится печаль.

—  В вашем плане, сеньор маркиз, был ещё один важный момент, — приветливо обратилась она к Кадису. — Покорение районов, расположенных между Алхамой и Кастилией. Какой город должен быть первым?

Кадис сразу же ответил:

—                         Лойа, ваше величество.

Изабелла взглянула на герцога.

—                         Без сомнения, Лойа, — подтвердил Медина Сидония. — Но для этого необходимы тяжёлые орудия. Стены массивные и очень высокие и сильный гарнизон. Мавры в Лойа никогда не спят.

—                         Пушек у нас в изобилии, — сказал Фердинанд.

Медина Сидония продолжал:

—                          Состояние дорог плохое. Будет трудно перевозить орудия без интенсивного строительства дорог, а это ликвидирует преимущество внезапной атаки.

—                          Я не думаю, что потребуются тяжёлые орудия. Мне почему-то кажется, — сказал Фердинанд, бросая искоса взгляд на Изабеллу, — что не всё благополучно в руководстве мавров. Нисколько не умаляя ваших успехов, мои гранды, я думаю, что мы должны штурмовать Лойу немедленно: вероятно, существует веская причина, почему тысячи мужчин смогли пройти пятьдесят миль по территории врага, и не один, а два раза, почти не вступая в сражения.

—                          Король сам поведёт вас, — сказала Изабелла. — И всё же, мой дорогой, — она повернулась к Фердинанду, — ты уверен, что это действительно разумно — отправляться без орудий?

—                         Я ненавижу неоправданный риск. Я издал закон против азартных игр и осмелюсь заявить, что я единственный мужчина в Испании, кто всё ещё подчиняется этому закону. Я хорошо знаю важность артиллерии, которую с успехом использовал против французов. Но я убеждён, что в Гранаде происходят какие-то события, которые делают мавров недостаточно бдительными.

—                         Нам просто сопутствует поразительная удача, — признал Медина Сидония.

—                         Захват Лойи будет ещё одной удачей, — отозвался маркиз.

Фердинанд возглавил поход в Лойу, но либо интуиция его обманула, либо что-то в Гранаде успело измениться — в Лойе мавры были настороже. Пушечный огонь встретил испанские войска уже на подходе к городу, в результате чего они понесли большие потери. Затем мавры организовали вылазку и дали сражение. Фердинанд в ярости от своего постоянного невезения и своей ошибки при подготовке к походу был во главе испанской армии. Корона на его шлеме и украшенные золотом доспехи выдавали в нём короля. Постепенно его окружили вопящие мавры, жаждущие богатого выкупа. Меч Фердинанда крушил врагов и мелькал как молния в куче нападающих. Кадис и Медина Сидония ошеломлённо взирали на новое для них зрелище, как это делал раньше Андрес де Кабрера, который сам был фехтовальщик сильный и умелый. Если бы Фердинанд погиб в этот момент, то он умер бы счастливым...

Он действительно был близок к гибели, так как число мавров не убывало. Видя его окружённым и зная, что он не отступит, маркиз Кадис с несколькими кабальеро пробились к нему. Они не могли видеть его лица, но сквозь стальное забрало слышали, как он сыпал проклятиями. Он не хотел, чтобы его спасали.

...Фердинанд был потрясён, узнав, насколько после этого сражения он стал уважаем андалусцами, несмотря на то что испанцы вынуждены были отступить: поход на Лойу оказался неудачным.

— Мы будем с вами, ваше величество, в любое время, как только вы скомандуете, — заявили Кадис и Медина Сидония.

Неудача при Лойе постоянно мучила Фердинанда. Он не мог успокоиться, не найдя ответы на все вопросы. Поражение казалось нелогичным, а он ненавидел нелогичность.

Изабелла объясняла эту неудачу превратностями войны. Она превозносила его храбрость — об этом говорили все. Она подробно останавливалась на его заслуге перед Испанией — ведь ему удалось помирить Кадиса и Медину Сидония, и, кроме того, он завоевал их глубокую личную преданность, что не так просто получить от южан.

—                       Всё это так, Изабелла, и я люблю тебя за то, что ты всё это говоришь. Но я всё равно считаю, что что-то было не в порядке, по крайней мере какое-то время, у мавров.

—                       Пожалуйста, не рискуй больше так в сражениях, Фердинанд.

—                        Изабелла! Я ещё не так стар, несмотря на это. — Он рассмеялся, проведя рукой по начавшей лысеть голове. — Лоб как у профессора в Саламанке, не так ли? — Одним из его лучших качеств было полное отсутствие тщеславия. — Может быть, я должен вести себя так: сесть на толстую кобылу и оставаться в тылу во время сражений?

—                       Короли так и поступают, и никто не называет их трусами. Ты уже давно завоевал себе имя храброго воина.

—                       Изабелла, я умру.

—                       Тогда и я тоже.

—                       Правда, моя дорогая, я был в ярости во время той битвы и не особенно думал о том, что может случиться.

—                       Но мне не всё равно.

—    Теперь, конечно, я благодарен Кадису за то, что он пришёл мне на помощь, хотя в то время испытывал унижение.

—    Кадис и другие, Фердинанд! Потребовалось несколько десятков храбрых кабальеро, чтобы отбить тебя у мавров, с которыми ты сражался в одиночку. Пожалуйста, будь более осторожен, дорогой мой. Мне не хочется оставаться вдовой.

—        Да, конечно. — И Фердинанд снова думал о Лойе.

Политическое чутьё не обманывало Фердинанда.

Действительно, не всё было ладно у мавров, замешательство проникло в их ряды. Произошли дворцовые перемены, и они в течение нескольких недель разрешили все вопросы в столице Гранады.

Старый султан Абдулла Хассан влюбился в юную прелестную наложницу и женился на ней. Зоройа, утренняя звезда, чья красота потускнела с годами, бешено ревновала. Сын Зоройи, нетерпеливо жаждавший власти, вместе со своей матерью составил заговор против отца-султана.

—    Ты видишь всё зло многожёнства? — спросил Фердинанд, когда эти новости дошли до Кастилии.

—    Конечно, вижу, — отозвалась Изабелла, хотя она в отличие от него не шутила.

Зоройа и её сын Абдулла, наследный принц, заручились значительной поддержкой. Во дворце вспыхнуло сражение, которое вылилось и на улицы. Закончилось оно перемирием, но обоюдная ненависть осталась.

Не желая расставаться со своей новой юной женой, Абдулла Хассан покинул столицу, удалившись в Малагу, на средиземноморское побережье. Юный Абдулла был тут же провозглашён султаном города Гранады — в то время как Абдулла Хассан оставался султаном всей остальной территории мавров. Таким образом, королевство мавров разделилось на два, так же, как и Кастилия во времена Генриха Бессильного.

—    Это великолепная новость для всего христианского мира, Изабелла!

Изабелла возблагодарила Бога не только за ослабление врагов Испании, но также и за Фердинанда, который теперь увидел, как несогласие в семейной жизни могло влиять на положение всего государства. Хотя сейчас она уже не так беспокоилась, как прежде. Уже в течение долгого времени его поведение можно было назвать образцовым. Они работали, отдыхали, составляли планы на будущее. Она была уверена в его любви, и мучительные видения соперниц ушли в прошлое. Иногда она даже немного радовалась тому, что он лысеет, так как, каким бы привлекательным он ни оставался в её глазах, она полагала, что другие женщины уже не сочтут его таким неотразимым, каким он был в свои двадцать лет. Но затем она вспоминала, что внешность короля не имеет значения. Он может быть беззубым, уродливым и старым, но всё это не имело никакого значения, потому что он — король. И когда она вспоминала всё это, то касалась своего креста и молила Бога, чтобы Он хранил Фердинанда от чар прелестниц так же, как и от меча и пули.

Мысли Изабеллы были сосредоточены на способах продолжения войны с маврами; мысли Фердинанда — на расходах, связанных с ней. Неожиданная помощь опять пришла от церкви. Папа Сикст отправил в Испанию корабль с великолепным подарком — не займом, а подарком в сто тысяч золотых дукатов. Но папский легат, доставивший золото, принёс нечто, вызвавшее у Фердинанда крайнее раздражение: письмо от папы, в котором он в резких выражениях выступал против инквизиции.

«Много крещёных евреев города Севильи обращаются к нашему двору, — писал святой отец, — и жалуются, что ваши инквизиторы не воспринимают искренность их обращения в христианство и угрожают им, как тайным евреям, в результате чего эти новообращённые, которых нужно радостно приветствовать, боятся за свою жизнь и покидают свои дома и свою страну». В Риме, сообщал папа, он будет предоставлять им убежище до тех пор, пока испанские монархи не изменят не своё усердие в борьбе за веру, а безрассудную поспешность в действиях инквизиторов в Севилье.

Инквизиция в Севилье была особой заботой Фердинанда с момента её учреждения. Он жаждал распространить её и на другие города.

— Именно тогда, когда её действия стали приносить доход, должно было прийти это письмо, — ворчал он, обращаясь к Изабелле. — Временная военная мера более чем необходима сейчас, когда война перешла в хроническую стадию. Но высший авторитет в христианском мире осудил её! — Фердинанд обнаружил, что не знает, как поступить.

Он собирался распространять инквизицию легально и последовательно, но знал, что должен осторожно разговаривать с Изабеллой по этому делу, которое она всегда считала неприятным.

—                       За последнюю пару лет происходит рост преступности.

—                        Боюсь, что так всегда бывает во время войны.

—                        Слишком много людей из Санта Хермандад стали теперь солдатами.

—                        Нам необходимы солдаты всё в большем и большем количестве.

—                        Но они пренебрегают своими обязанностями.

Изабелла вздохнула.

—                        Я подумал, что во многих случаях люди из Санта Хермандад всё равно не осуществляют правосудия. Хозяева больших имений часто находятся в вассальной зависимости от аббатов, епископов и других священнослужителей. Разве в таких местах преступность не может быть более эффективно остановлена с помощью инквизиторов, чем людей из Санта Хермандад, которые часто отсутствуют?

—                        Я полагаю, что если поместье является церковным леном, то инквизиция может вершить правосудие лишь в случае ереси.

—                        То, что справедливо для одного места, может стать таким же и для другого, не так ли?

—                        Мне никогда не нравилась инквизиция в Севилье, так же как и кардиналу Мендосе.

—                         Нет, подожди минутку, и давай не будем ссориться. Инквизиция в Севилье не претендует на расширение своих полномочий. Я просто предлагаю попросить её представителей взять на себя определённые дополнительные обязанности в отношении преступлений, совершающихся в церковных ленах, — убийств, двоежёнства, изнасилований, поджогов, краж, ворожбы, изготовления любовного зелья и прочего. Да и множество гражданских дел, которые в настоящее время разбираются судом Хермандада, очень часто решаются медленно, потому что люди из Хермандада не могут одновременно состоять в армии и заниматься своими местными делами.

Это был вполне обоснованный аргумент, и Фердинанд заметил, что Изабелла заколебалась. Он постарался этим воспользоваться.

—                        Я, конечно, знаю, что ты не любишь шпионов, — сказал он. — Но шпион — это просто неприятное слово. Лучше пользоваться словом «агент». Доверенные агенты государству необходимы. У Англии есть своя Звёздная палата, Людовик французский славится сетью своих секретных агентов. Разве методы инквизиции сильно отличаются от тех, которыми пользуются наши уважаемые заграничные кузены?

Изабелла медлила. Лены церкви были велики. Он просил её принять очень важное решение...

—                        Я не могу отказать тебе в логике, Фердинанд, но в глубине своего сердца я чувствую в этом ростки будущих неприятностей.

—                        Никто не может знать будущего, — сказал Фердинанд, — со временем обязательно возникнут новые неприятности.

—                        Ты позволишь мне самой назначить человека на должность главного инквизитора?

Фердинанд понял, что победил, и расплылся в улыбке.

—                        Моя дорогая, конечно! Невзирая на то, каким бы мягким по характеру он ни оказался.

—                        Я хочу, чтобы на этом месте оказался не мягкий по характеру, а справедливый, бесстрашный, трудолюбивый, обладающий широким кругозором человек. Я знаю такого человека, но он так давно удалился от мира, что, вероятно, отвергнет моё предложение. Он был учителем во времена моего детства в Аревало.

—                        Назначай кого хочешь, моя дорогая.

Изабелла послала за братом Томасом де Торквемадой, находившемся в монастыре Санта Круз в Сеговии. Ему было уже шестьдесят четыре года. Получив послание королевы, он босиком прошёл двести тридцать миль от Сеговии до Кордовы. Выстирав свою одежду и залатав её, он предстал перед монархами.

—                        Ты посылала за мной, моя принцесса?

Фердинанда было нелегко заставить испытать благоговейный трепет: Торквемада обладал внешностью римского императора, а ноги у него были босы, как у нищего. Даже в Кастилии, стране камней и святых, Фердинанд никогда не встречал такое внешнее величие в сочетании с полным пренебрежением к самому себе. Хотя Торквемада вовсе не пытался демонстрировать свою святость. Он не был одет в декоративные лохмотья, задубевшая кожа подошв его ног была чиста; казалось, он действительно старается выглядеть как можно лучше. Удивительным было для Фердинанда услышать, как к королеве обращаются «моя принцесса», как будто она была маленькой девочкой.

«Этот человек не будет взимать слишком много штрафов, — думал Фердинанд, глядя на него, — но те, которые взыщет, растащить не позволит. Это самый неподкупный человек из тех, которых я когда-либо видел».

Изабелла сообщила своему старому учителю, что хотела бы предложить ему только что учреждённый пост: великого инквизитора Испании.

—          Боюсь, что тебя не будут любить, — честно призналась она, — потому что король и я из-за быстрого роста преступлений во время войны добавим и несколько чисто гражданских дел к твоей юрисдикции. Вероятно, некоторые нарушители закона, которые приняли бы наказание из рук обычных судей без жалоб, будут протестовать против того, что подобные дела рассматриваются церковным судом. Но так или иначе, преступности должен быть положен конец.

—          Судьи никогда не бывают любимы, брат Томас, — добавил Фердинанд.

—         Мне совершенно безразлично, что весь мир думает обо мне, — отозвался Торквемада, — до тех пор, пока я выполняю свои обязанности.

К удивлению Изабеллы, действия Торквемады оказались вовсе не так уж непопулярны. Люди в тех районах, которые не могли быть отнесены к церковным ленам, часто просили создать инквизицию в их городах, но Торквемада отказывал им. Как и Санта Хермандад, как и введение военного положения, это могло бы дать им общественное спокойствие в трудное время. Конечно, в тех местах, где действовала инквизиция, она иногда устраивала эффектные сожжения нераскаявшихся еретиков, подобно немцам, в стране которых, по словам германского посла, произошло прискорбное событие — массовое появление ведьм, потребовавшее поджарить тридцать тысяч этих созданий дьявола, цифра, которую Фердинанд, зная любовь немцев к преувеличению, мысленно тут же уменьшил вдвое. Изабелла в своём указе, который был занесён в исторические хроники, потребовала производить удушение жертвы перед сожжением — событие, равнозначное тому, что рога у быков подрезались перед корридой.

— Твоя боязнь будущего, — как-то раз сказал Фердинанд Изабелле, — заглядывает в очень далёкое будущее.

Вскоре папа Сикст умер, а новый папа сразу же погрузился в итальянские проблемы: конфликты ожесточённо боровшихся между собой группировок, возглавляемых местными правителями. В связи с этим Рим потерял из виду новорождённую испанскую инквизицию среди более важных текущих событий.

Результат войны с маврами принёс Фердинанду небольшой источник удовлетворения. Он в значительной степени избавлял его от стыда, испытываемого после поражения под Лойей. Тем более что, как оказалось, неукротимый маркиз Кадис тоже мог терпеть неудачи в битвах.

Большая долина лежала посреди гор к северу от Малаги. Она была великолепно обработана маврами, богата зерновыми полями, виноградниками, скотом, процветающими маленькими городками. В эту долину маркиз Кадис и привёл свой отряд в поисках богатой добычи, предвкушая лёгкую победу. Его рыцари и солдаты были в праздничном настроении и распевали весёлые песни во время марша.

Мавры, спрятавшиеся на холмах, там, где долина сужалась, устремились с обеих сторон вниз в темноте, когда испанцы расположились на ночлег. Сам Кадис едва сумел спастись бегством. Пятьсот испанских солдат были схвачены и обращены в рабство. Двести испанских рыцарей были закованы и брошены в застенки Малаги в ожидании выкупа. Изабелла неохотно согласилась с тем, что выкуп такого большого числа знатных кабальеро может подождать, потому что старый Абдулла Хассан, на чьей территории это произошло, потребовал немыслимую сумму за их освобождение.

—          Не по-рыцарски и непорядочно, это поступок старого негодяя! — кипел Фердинанд. — Либо он чересчур богат и не нуждается в деньгах, либо, наоборот, очень беден и надеется, что мы согласимся с его требованиями.

Изабелла покачала головой; её лицо было печально и обеспокоенно.

—          Ни то, ни другое, Фердинанд. Он просто не хочет, чтобы Испания получила обратно своих воинов. Он знает, так же как и я, что между нами и маврами началась война на уничтожение.

—          Но короли всегда выкупали своих воинов, по крайней мере титулованных.

—          Но не в таких войнах, как эти.

—          Это война такая же, как и любая другая, — недоверчиво сказал Фердинанд.

Но мало-помалу ему пришлось поверить в то, что характер войны меняется. Он, наконец, уступил просьбе Изабеллы предоставить ей хотя бы несколько кораблей, чтобы усилить кастильский флот, который начал блокаду всего побережья Гранады. После того как верховный адмирал Кастилии захватил несколько богатых трофеев, Фердинанд отправил ему ещё несколько кораблей из Арагона. Но на суше он продолжал традиционную тактику приграничной войны: грабительские набеги, часто сам возглавляя их.

Один из таких набегов, которым, к сожалению Фердинанда, командовал не он сам, закончился блестящим успехом. В небольшом столкновении лошадь одного из предводителей мавров, имевшего на удивление светлый цвет кожи, была убита. Когда лошадь упала, мавр вскочил на ноги и продолжал сражаться. Он был немедленно окружён кольцом испанских пехотинцев, но сдаваться не собирался. Однако врагов было слишком много, и в конце концов мавр выкрикнул своё имя и сдался в плен простому солдату по имени Мартин Хуртадо. Этим храбрым светлокожим мавром оказался Абдулла, юный эмир города Гранада. Он отправился на битву, горя желанием завоевать славу и известность, а в результате был пленён бывшим крестьянином.

Солдат отвёл пленника к капитану, капитан, в свою очередь, к королю, который, узнав о происшедшем, сказал:

—                     Изабелла! Тебе почти удалось убедить меня в том, что ты разбираешься в войнах лучше мужчин.

—                     Моли Бога, чтобы подобные чудеса продолжались и в будущем, — ответила Изабелла.

Воспользовавшись всеобщим смятением мавров после пленения одного из эмиров, маркиз Кадис начал дерзкое до абсурдности наступление на Захару. Ему удалось захватить город среди бела дня, не потеряв ни одного солдата.

—                     Ну, Изабелла?

Она была вне себя от радости: Алхама больше не была в изоляции, и, вероятно, её можно будет удерживать и дальше.

—                     Чудеса продолжаются! — пробормотала она.

—                     Возможно. Или это просто доказывает то, что, откусывая края, мы в конце концов доберёмся и до самой сердцевины.

—                     Или то, что Захара, как добродетельная женщина, однажды лишившись невинности, стала лёгкой добычей.

—                     Ни за что не позволяй Кадису слышать эти слова.

—                      Я благодарю Бога за эти победы. Не имеет никакого значения, благодаря какой теории они одержаны.

—                     Моя дорогая, война почти закончена.

—                     Я надеюсь на это.

Монархи созвали кортесы, чтобы принять решение о судьбе эмира: освободить за выкуп или удерживать в плену. До того как кортесы собрались, Фердинанд отправил герольда к Абдулле Хассану, угрожая убить молодого человека, если все двести рыцарей, всё ещё удерживаемых в Малаге, не будут освобождены. У Абдулла Хассана не было причины любить своего сына, который восстал против него, но он не хотел и видеть его мёртвым, а репутацию Фердинанда он знал. Все испанские рыцари были освобождены.

—                     Ну, Изабелла?

—                      Неужели ты и в самом деле казнил бы его, Фердинанд? Его мать была когда-то христианкой. Его тоже можно было бы обратить в христианство.

Фердинанд от всей души расхохотался...

Во Франции внезапно умер король Людовик. И эта смерть нарушила равновесие в Европе.

—    Так как война с маврами уже почти закончена, — сказал Фердинанд, — мне предоставляется прекрасная возможность вернуться в Арагон и совершить набег на Руссильон и Сердан: эти два города Людовик украл у моего отца.

Изабеллу испугало, что он хочет разделить армию для приграничной войны с христианами, в то время как борьба с неверными ещё и не приблизилась к окончательной победе.

—    Мы не можем сейчас позволить себе воевать с Францией.

—       Это не война, просто обычный набег.

—    Но он приведёт к войне, и это коснётся всей Испании. Ты нужен здесь в войне с маврами.

—       Ерунда! Война идёт к концу.

—       Я боюсь, Фердинанд.

—     Ты боишься? Да если мы не одержим больше ни одной победы в войне с маврами, мы всё равно сделали больше, чем все другие испанские монархи.

—       Фердинанд, ты мне нужен здесь!

—       Зачем?

—       Иногда жене нужно, чтобы муж был рядом с ней.

—       В чём дело, о чём ты говоришь?

Она взглянула на него. Раньше он бы уже давно всё понял.

—     Я останусь здесь до тех пор, пока кортесы не решат судьбу Абдуллы, — сказал он. — Мне хотелось бы быть на месте, чтобы дать им необходимый совет.

—    У нас будет ещё один принц или принцесса. — Она была вынуждена объяснить.

—    Для этого я тебе вовсе не нужен. Кроме того, это уже в пятый раз, не так ли? И по всей вероятности, это будет ещё одна девочка.

Внезапно её охватила ярость; в огромных глазах засверкал зелёный огонь.

—       Богородица тоже была женщиной!

—    Я считаю это замечание неуместным, — чопорно возразил он, — и совершенно неподобающим.

—    Возможно, но это правда, — произнесла она, понижая голос.

Приступ гнева миновал, но на сердце осталась тяжесть, давил крест. Она оставалась прикованной к постели несколько месяцев после всех последних родов, и ей хотелось бы, чтобы Фердинанд не забывал об этом так быстро.

—                       Я понимаю, что ты — король и тебе приходится думать о слишком многом, — сказала Изабелла, но он не принял предложения о перемирии, которое она сделала, желая загладить свой приступ ярости. Она улыбнулась. — Если ты ненадолго останешься, чтобы посодействовать работе кортесов, а затем достаточно быстро завоюешь Руссильон и Сердан, то я думаю, что ты вернёшься вовремя.

Его поведение слегка изменилось, но было слишком дипломатичным: в нём не чувствовалось теплоты. Изабелла видела, что Фердинанду что-то от неё нужно.

—                       Естественно, — произнёс он приятным голосом, — мне хотелось бы быть с тобой рядом. Однако, — она знала, что дальше последует требование — она хорошо знала мужа! — ты согласна, что Руссильон и Сердан должны быть захвачены. Мне потребуются деньги и войска. Нет, постой, не выражай неудовольствия. Мне не нужны деньги Кастилии, я могу достать их и в Арагоне. Но если включить нескольких кастильских рыцарей в моё войско, то это значительно ускорило бы победу. И тогда я смог бы быстро вернуться и быть рядом с тобой, чтобы приветствовать новорождённого.

—                       Фердинанд, но нельзя забирать людей из войска, занятого войной с маврами. — Было ужасно, что он использует их ещё не родившегося ребёнка в качестве политического орудия, чтобы отвлечь её воинов на приграничный набег, который — и он об этом знал — она не одобряла. Это выдавало в нём арагонского торговца, от чего её гордая кастильская натура инстинктивно отказывалась, и это не было слишком хорошо с его стороны. Но она не стала его просить. Она, просившая пушки со стен замков ради страны, не могла просить о чём-то для себя.

Ежедневно он продолжал на неё давить, и каждый день она отказывалась выполнить его просьбу. Им становилось всё труднее разговаривать друг с другом. Мелкое недоразумение, возникшее из-за политических разногласий, постепенно перешло в большую личную ссору.

Все почувствовали, что король и королева не ладят. Подавленное настроение воцарилось при дворе. Вельможи ходили на цыпочках в их присутствии, словно передвигаясь по горячим углям, и тщательно следили за своей речью, всячески избегая упоминания о войне. Военное планирование остановилось. Дворцовый врач, видя напряжённость в отношениях между монархами, выписал бы питье королю, чтобы успокоить его злые, раздражённые глаза, и капли королеве, чтобы укрепить её силы, так как её щёки совсем побледнели, но к нему не обращались за советом, а сам он не осмеливался предложить свою помощь. На кухне дворца повара жаловались, что их величества ничего не едят, и грустно размышляли, что стало тому причиной.

Беатрис де Бобадилла сказала мужу:

—        Моё сердце разрывается, я могу обнять её и утешить, но я уже давно поняла, что не должна критиковать это жестокое холодное существо, за которое она вышла замуж.

—         Тихо, — прошептал маркиз де Мойа. — Не говори об этом так громко вслух. Хотя король действительно не прав, начиная войну с французами, не закончив её с маврами.

—        Я бы задушила его!

—         В конце концов она всё сделает по-своему. Она всегда добивается того, чего хочет.

—        В этот раз я не уверена... — сказала Беатрис.

Фердинанд немного задержался, чтобы обратиться к кортесам. Они долгое время обсуждали судьбу пленного Абдуллы. Некоторые из депутатов выступали за его жизнь, другие предлагали назначить огромный выкуп.

Решение, предложенное Фердинандом, было очень хитрым и в высшей степени неожиданным. «Давайте освободим юного эмира, — сказал он, — без всякого выкупа. Давайте позволим ему вернуться в Гранаду, где он будет править, как и прежде. Но прежде пусть он примет присягу на верность испанским монархам, и управляет своим городом, как любой другой вассал, поклявшись именем Христа или пророка (Фердинанд принимал любую клятву) никогда не обнажать оружия против Испании. Таким образом, султан Абдулла не сможет быть ни хорошим мавром, ни хорошим христианином, что очень выгодно для нас, потому что действия наших врагов будут скованы. Замешательство и разногласия воцарятся в мире мавров, и, когда придёт время, всё государство мавров, раздираемое внутренними противоречиями, падёт к нашим ногам!»

А для того чтобы у Абдуллы не возникло желания вновь начать войну, Фердинанд предложил оставить его маленького сына, которого тот обожал, в качестве заложника, чья жизнь станет расплатой в тот самый момент, когда Абдулла нарушит условия своего освобождения.

Кортесы подавляющим большинством одобрили предложение Фердинанда. Абдулла, у которого не было выбора, подписал унизительный договор, по условиям которого он получал свободу, принёс вассальную присягу и со слезами оставил у испанцев маленького ясноглазого мальчика, своего сына. Абдулла Хассан, его отец, и всё остальное государство мавров продолжили войну.

Вскоре после этого Изабелла объявила, что Фердинанд отправляется в Арагон, чтобы заняться делом, которое находится в критической стадии после смерти короля Людовика, и решение которого требует присутствия его величества. Она заявила, что пребывание короля в Кастилии было продолжительным, плодотворным для всей нации и невероятно полезным в войне с маврами, поэтому и в его родном Арагоне он может оставаться довольно продолжительное время. Она уверена, завершала Изабелла своё заявление, что, пока он будет отсутствовать, все кастильцы будут молиться за быстрейшее окончание его миссии и с радостью будут приветствовать его возвращение.

Фердинанд отбыл в окружении эскорта, состоявшего целиком из арагонцев. Королева и несколько её фрейлин провожали его. Во время расставания он был молчалив. Затем произнёс короткую прощальную речь: как будто читая свиток, сказал о том, что целует её руки и ноги и заверил в своём высоком уважении, — затем повернул своего коня, пришпорил его и ускакал вместе с эскортом...

Изабелла собрала военный совет. Присутствовали все её верные воины-кастильцы: маркиз Кадис, герцог Медина Сидония, Гонсалво де Кордова, великий магистр рыцарей Сантьяго, верховный адмирал, — мужчины, которые любили её и были ей многим обязаны. С отъездом Фердинанда её поведение изменилось: она снова стала решительной, охваченной желанием продолжать войну, потому что эта война стала причиной её ссоры с Фердинандом. Она ненавидела войну, но так как не умела ненавидеть абстрактно, то просто стала ещё больше ненавидеть мавров. Никогда прежде в ней так сильно не пылал огонь желания полностью сокрушить государство неверных.

Генералам было трудно выполнять стремительные приказы; должны быть закуплены новые пушки, дороги необходимо реконструировать, войска должны быть набраны, начато производство пороха, мраморные ядра для орудий должны быть отшлифованы, шрапнель из звеньев цепей должна быть изготовлена. Всё это будет чрезвычайно эффективно для борьбы с вражеским войском: с помощью этих новинок мавров просто разнесёт на куски — пусть её генералы посмотрят на это! Они кивали, поражаясь ей! Изабелла часто председательствовала на военном совете после смотра войск. И генералы уже привыкли видеть её такой.

Её собственное состояние вызывало в ней мысли о больных, раненых, о тех страданиях, которые всегда приносила война. Почему никто никогда прежде не пытался облегчить участь раненных на поле битвы?

Она послала за своим придворным врачом, который подумал, что, вероятно, ей требуется кровопускание: её деятельность в последние дни была слишком лихорадочной. У его помощника были наготове нож и маленькое бронзовое блюдо. Но Изабелла сказала:

—    Я хочу, чтобы ты организовал работу госпиталей, следующих за армией, — собрал в них аптекарей, искусных в деле врачевания ран.

—   Ваше величество, — запротестовал врач, — госпитали представляют собой большие прочные здания, их невозможно перевозить.

—      Но шатры можно перевозить, сеньор доктор. Почему же нельзя устроить госпитали в шатрах. Готовьте шатры и собирайте их по мере продвижения армии. Множество храбрецов не будут терпеть лишние муки, и их так нужные Испании жизни могут быть спасены. Проследите за этим.

—                     Это полный отход от традиционных медицинских процедур, — напряжённо произнёс врач.

—                     Я уверена, что мой собственный придворный врач сможет разрешить все вопросы. — Глаза Изабеллы были суровы. — Или ты предлагаешь мне назначить кого-то другого?

Врач не стаз уточнять, имела ли королева в виду кого-то другого в качестве главного придворного врача или кого-то другого для реализации её совершенно новой идеи передвижного госпиталя. Его должность была выгодной и почётной, и он вовсе не хотел её потерять.

—                      Я уверен, что смогу справиться с этим новым и в высшей степени гуманным предприятием самостоятельно, — отозвался он. — Шатры, лёгкие повозки для перевозки инструментов, лекарств и носилок, несколько десятков крепких молодых аптекарей, которые могли бы справиться с носилками и сохранять спокойствие под огнём... Ваше величество, солдаты будут молиться за вас!

Из Таразоны, где собрались кортесы Арагона, Фердинанд написал подробное письмо Изабелле и выбрал Франсиско де Вальдеса в качестве герольда как наиболее подходящего человека, чтобы произвести на неё благоприятное впечатление. Она всегда благоволила к Вальдесу с того времени, когда он был простым пажом при дворе и она помогла ему пересечь границу и избежать гнева Генриха и его неестественных склонностей. В послании Фердинанда умело сочетались вопросы дипломатии и личной жизни. Хотя письмо было адресовано жене и начиналось словами «Моя сеньора», было явно рассчитано, что её генералы тоже его прочтут и оно окажет на них влияние.

Фердинанд признавался, что у него возникли некоторые трудности с парламентом: кортесы решительно отказались выделить деньги для набега на французские города. «Но у меня нет никакого сомнения, — писал он, — что если бы ты была здесь и обратилась к ним, то поколебала бы их уверенность и сделала бы возможным это предприятие, которое я считаю жизненно важным для интересов наших двух государств». Понимая, что Изабелла не может лично появиться перед кортесами, Фердинанд предлагал отправить им послание, «чтобы они смогли убедиться, что наши умы и наши сердца едины, в чём состоит сила нашего великого и единого королевства Испании». Неоценимой помощью было бы, писал он дальше, если бы генералы-кастильцы одобрили его действия против французов и порекомендовали бы выделение значительных средств для этих действий кортесами Кастилии. «Спешу добавить, что деньги вовсе не надо будет выделять. Простого обещания достаточно, чтобы изменить упрямое сопротивление моих вассалов». Таким образом, Фердинанд предлагал совершить небольшой парламентский манёвр. Запрашивая кастильские кортесы по поводу денег, дать им понять, что положительное голосование не будет стоить ни мараведи: оно окажется простым выражением доверия с целью изменить мнение кортесов в Арагоне.

Прочитав письмо до конца, Изабелла вздохнула. Так влиять на кастильцев было нельзя. Такой подход только ожесточит кортесы, так как он возмутит их гордость, сведя торжественное парламентское обещание к пустому жесту.

«Фердинанд никогда не поймёт кастильцев, — подумала она. — Возможно, потому, что я сама родилась в Кастилии, он никогда не сможет понять и меня».

Изабелла тщательно заботилась о своём здоровье после отъезда Фердинанда. Совсем недавно она стала отдыхать несколько часов в день и уже в течение нескольких месяцев пользовалась носилками, когда возникала необходимость для путешествия. Она приняла курьера Фердинанда в комнате, соседствующей с её собственными апартаментами, сидя в большом кресле с подушечкой под ногами, в теплом бархатном платье, — погода была холодная. С ней были кардинал Мендоса, Беатрис де Бобадилла и несколько слуг. Слуг она отпустила после того, как прочитала письмо Фердинанда.

—                      Как здоровье короля, дон Франсиско?

—                      Ваше величество, его величество находится в добром здравии.

—                      Каков цвет его лица? Хорошее ли у него настроение? Охотится ли он?

—                      Он много времени проводит в седле, и цвет лица у него превосходный, но присутствие на заседаниях кортесов оставляет ему мало времени для охоты.

—                      У него хороший аппетит?

—                      Лучше, чем когда-либо, — отозвался Вальдес, боясь не произнести что-то лишнее.

—                      Он ничем не обеспокоен?

—                      Трудно сказать, ваше величество. У него в голове великие планы действий против французов.

—                      Он продолжает играть в шахматы на досуге?

—                      Да, ваше величество.

—                      Он так много работает. Но позволяет ли он себе отдыхать от трудов? И не чувствует ли он себя одиноким?

—                      Я уверяю вас, ваше величество, что король не одинок, — отвечая на этот вопрос, Вальдес чуть замешкался.

Беатрис де Бобадилла бросила на него острый взгляд. Кардинал Мендоса нахмурился. Но Изабелла не стала выспрашивать подробности.

—                      Мне бы не хотелось, чтобы он чувствовал себя одиноким, — сказала она. Это говорило её собственное одиночество.

Вальдес поспешил добавить:

—                     Я часто играю в шахматы с его величеством так же, как и другие кабальеро из его свиты.

—                     Умный юноша! — пробормотал Мендоса.

—                     Теперь почти все играют в шахматы. Я сама стала играть в шахматы, хотя это требует большого напряжения ума, — быстро сказала Беатрис.

Внезапно Изабелле показалось, что её преданные друзья слишком уж подчёркивают безобидность игры в шахматы.

—                     Мы немедленно займёмся ответом на письмо короля, — сказала она Вальдесу, который понял, что его отпускают, и, поклонившись, попятился к двери.

Когда герольд удалился, Изабелла сказала:

—                     Постарайся получше овладеть искусством этой игры, милая подруга, чтобы король выбрал тебя в партнёры, когда вернётся.

—                     Я постараюсь! — пообещала Беатрис.

—                     Я тоже иногда отдыхаю за доской, — произнёс кардинал Мендоса, всё ещё продолжая защищать безобидность игры в шахматы.

Беатрис знала, что Изабелла заметила замешательство Вальдеса. Король явно не был одинок в Арагоне.

Понимая, что письмо Фердинанда было предназначено и для членов её военного совета, Изабелла без комментариев представила им документ. Они в резких выражениях осудили любое участие Кастилии в авантюре против французов и попросили Изабеллу не созывать кортесы для обсуждения предложения Фердинанда о выделении денег без намерения сделать это в действительности.

Она написала мужу письмо, мягко, но решительно сообщив, что Кастилия не может положительно относиться к любым предложениям, которые отвлекают её от войны с маврами. Фердинанд снова, как и прежде, надолго замолчал. Он всё ещё находился в Арагоне и боролся с кортесами, продолжавшими отказываться финансировать его экспедицию против Франции, когда у Изабеллы родилась дочь.

Свой отказ кортесы мотивировали тем, что на границе было спокойно вот уже много лет и они хотели, чтобы всё так и оставалось. Их постоянный отказ поддержать короля в этом вопросе был всем известен: Изабелла об этом тоже знала и, хотя была согласна с их мнением, понимала, каким униженным должен чувствовать себя Фердинанд.

Однако слухи личного плана, о которых Изабелла не знала, достигли ушей Беатрис де Бобадиллы. Фердинанд нашёл способ забывать на время о своих проблемах в объятиях легкомысленной потаскушки из Барселоны, которая исполняла соблазнительный каталонский танец с колокольчиками в пальцах ног и розой во рту. По слухам, ничто не стесняло её движений во время танца, кроме пары кастаньет.

—                     Это просто грязная сплетня! — возмутилась Беатрис и пригрозила фрейлинам Изабеллы, что если кто-то из них промолвит хоть слово об этом в присутствии Изабеллы, то она, Беатрис де Бобадилла, маркиза де Мойа, лично постарается, чтобы виновная потеряла своё место при дворе. Все знали, на что способна донья Беатрис: придворные дамы прикусили язычки.

—                    Но я уверена, что каждое слово — правда, — сказала Беатрис мужу.

—                    Как ты можешь заставить молчать мужчин? — улыбнулся Кабрера. — До меня тоже дошли слухи.

Она вскинула голову.

—                    Они-то промолчат. Вы, мужчины, всегда защищаете друг друга. Меня беспокоят только женщины.

—                    Ты сама могла бы быть великолепной королевой, Беатрис.

—                    И получить в мужья такого короля, как Фердинанд? Нет, благодарю покорно!

—                     Ну, я думаю, не совсем такого, как он, — произнёс Кабрера. — Но не вполне разумно смешивать два понятия: «муж» и «король». Он вовсе не такой уж плохой король. В области дипломатии он чародей, доказательством тому является договор об освобождении Абдуллы.

—                     Он отвратительный муж, и невозможно разделить эти два понятия.

—                    А ты попытайся.

—                    Но королева не может этого делать.

—                    Это потому, что она — женщина.

—                    Ради всего святого, кем же ещё королева может быть?

Маркиз де Мойа рассмеялся:

—                    Ты нелогична на самом деле, Беатрис. Но ты хорошо поступила, что пресекла распространение этих слухов, которые в конце концов могут оказаться ложными.

—                     Держу пари на новое платье, что они соответствуют истине.

—                     Хм-м, нет, я так не думаю.

—                     Тогда я получу его. Ты проиграешь.

Собравшись с силами, Изабелла написала Фердинанду, что их ребёнок — ещё одна девочка, умненькая, красивая и вполне способная «в одно прекрасное время вместе с другими заключить выгодные для Испании браки». Она окрестила новую инфанту и дала ей имя Каталина. Фердинанд ответил, что уже слышал о рождении дочери, и извинился за то, что не поздравил жену раньше, под тем предлогом, что был днём и ночью занят делами в Арагоне. «Днём и ночью» была не совсем удачная фраза, и Изабелла расплакалась.

«Но она должна успокоить меня, — уговаривала она себя, — потому что Фердинанд, больше чем кто-либо другой, поостерёгся бы употребить эту фразу, если бы она была двусмысленной».

Она очень хочет снова увидеть его, написала Изабелла, и если дела удерживают его в Арагоне на долгое время, то она планирует сама приехать в Арагон, как только доктор позволит ей путешествовать. «Рождение Каталины было очень лёгким, — писала она, — доктора слишком обращают внимание на множество мелочей, как будто такие вещи являются чем-то новым для них или для меня».

«Я восхищен сменой твоего настроения, — отвечал Фердинанд, — потому что могу понять твоё письмо только как предложение обратиться к кортесам Арагона с поддержкой моих планов против французов. Но уже слишком поздно, моя сеньора, я побеждён. Поэтому оставайся там, где ты есть, и следуй советам своих врачей, так как до меня дошли слухи, что роды были всё-таки тяжёлыми. Напрасно ты не написала мне об этом».

Счастливая Изабелла сказала Беатрис:

—                     Король скоро возвращается! Он не пишет об этом, но я знаю, что это так. — Она чувствовала, что душой он уже вернулся, и это имело для неё самое важное значение.

—                    Андрес говорит, что я ещё недостаточно хорошо играю в шахматы, но с каждым разом всё лучше и лучше, — ответила Беатрис.

Она продолжала настороженно следить за сплетнями по поводу увлечения короля, но все разговоры внезапно прекратились сразу же после рождения Каталины.

—                     Я не думаю, что тебе потребуется играть в шахматы, — смущённо сказала Изабелла. — Я ревновала без всякой на то причины, а теперь мне стыдно.

—                    Как скажете, ваше величество, — послушно ответила Беатрис.

Изабелла улыбнулась:

—                     Ты меня не обманешь, Беатрис. Знаешь, как я убедилась в том, что ревновала напрасно?

—                    Честно говоря, не могу представить.

—                     Он на самом деле поверил, что я собираюсь приехать в Арагон и поддержать его план, направленный против французов! Ясно, что он думает только о политике всё то время, пока отсутствует.

Беатрис кивнула и постаралась сделать вид, что слова королевы убедили её, и так как королева сама безоговорочно поверила в них, то Беатрис это удалось...

Ещё находясь в постели, Изабелла вместе со своим военным советом начала планировать новое большое наступление против мавров. План предполагал проход испанских войск через всю территорию государства неверных, прямо до портового города Малага, превращённого Абдуллой Хассаном в свою главную резиденцию. Перед наступлением армии на суше флот Кастилии усилит блокаду Малаги, препятствуя движению кораблей и вынуждая доставлять припасы трудными сухопутными путями. Маркиз Кадис вначале возражал, полагая, что морская блокада раскроет планы и уничтожит все шансы на внезапность.

—                    Мы и не хотим рассчитывать на внезапность, — отвечала Изабелла. — Пусть мавры знают о нашей решимости! Пусть им станет известно о наших серьёзных приготовлениях! Пусть они узнают о том, что каждый город, подвергнутый нами осаде, обречён, что, начав осаду их крепостей, мы никогда не уйдём до тех пор, пока они не будут уничтожены или их защитники не умрут от голода!

Изабелла хотела войны на уничтожение, войны до полной победы — это всегда было её мечтой. Целью войны было навсегда стереть с лица земли королевство Гранада. В отсутствие Фердинанда Изабелла сама составила план ведения войны и начала её с блокады Малаги. Величие замысла воодушевило и генералов: её полная и абсолютная вера в успех кампании передавалась им и побуждала к действию. Верховный адмирал, старый и глубоко религиозный человек, ещё помнивший судьбу Жанны д’Арк, молился, чтобы Бог, который счёл возможным дважды за одно столетие послать в христианский мир женщин, превосходивших мужчин в военном искусстве, спас Изабеллу от рук мавров. Он знал, что мавры обойдутся с ней ещё суровее, чем англичане обошлись с Жанной.

Маркиз Кадис, боявшийся, что первоначальные колебания могли запятнать его честь, умолял доверить ему руководство армией, наступающей на Малагу.

— Король скоро вернётся домой, — заявила Изабелла. — Он и поведёт все войска на неверных.

Время шло. Изабелла оставила постель, перебравшись в кресло, а с него затем в носилки, потом пересела на мула и наконец в седло боевого коня. Она проводила в седле целые дни: инспектируя воинов, закупая всё необходимое для войны в количествах, невиданных прежде. Цены были высоки. Но высока была и цель. Она до изнеможения загоняла свой эскорт быстротой передвижений. Она внезапно, без предупреждения, появлялась в отдалённых городах, забывая о церемониях и протоколе, для того чтобы посетить как можно больше мест и рассказать о предстоящей войне. Где бы она ни появлялась, люди оставляли все дела и устремлялись послушать свою королеву. И когда она уезжала, в их головах оставалась мысль о покорении мавров: люди не могли забыть королеву, одетую в стальные доспехи, верхом на белоснежном коне, с зелёными глазами, горящими верой в правоту своего дела, с волосами, огнём пылающими на солнце. Её слова о последней битве с неверными звучали как глас самого Господа.

Узнав обо всём, происходящем в Кастилии, Фердинанд распустил кортесы и покинул Арагон. Он вернулся, потерпев поражение от своего собственного парламента, втайне страдая от угрызений совести и яростно желая отличиться. Хотя внешне он сохранял спокойствие.

—                    Меня заинтересовал твой способ вести войну, — сказал он. — Я готов принять в ней участие.

Когда Изабелла представила новорождённую дочь, лицо Фердинанда помрачнело.

—                    Никто не в состоянии изменить волю Бога, если он посылает девочку, — с чувством произнесла Изабелла.

—                    Я хорошо усвоил этот урок, — спокойно ответил он, но затем повторил эти слова тоном, который напугал её: — Да, я очень хорошо это усвоил!

—                    Что случилось, Фердинанд?

Внезапно он прижал её руки к своим губам, долго целовал их, а затем приложил к своим щекам.

—                    Фердинанд, что случилось?

—                    У меня было трудное время, — хрипло сказал он. Через мгновение его лицо и голос снова стали спокойными.

Руки Изабеллы были влажными там, где его щёки касались их.

—                                Дорогой мой, никогда прежде я не видела твоих слёз.

—                    Слёзы?

—                    Да. — Она протянула руки.

—                   Это не слёзы. Я так долго не целовал тебя, что мои поцелуи сейчас слишком крепки. Вот и всё.

Это событие внесло смятение в её душу, но она никогда больше не упоминала о нём: в душе Фердинанда таились тёмные глубины, до дна которых она не пыталась добраться из-за страха перед тем, что могла там обнаружить.

Более понятным было его отношение к войне с маврами. Ознакомившись с планом войны и успешными результатами всех приготовлений, Фердинанд предложил начать наступление. Боевой дух в войсках был высок, число солдат достигло пятидесяти тысяч.

Фердинанд возглавил войско и прошёл с ожесточёнными боями по территории королевства Гранада до самых стен Малаги.

«Я мог бы захватить Малагу, если бы захотел, — писал он королеве, — но было бы жаль тратить время на длительную осаду, которая потребуется для её взятия. Это подтвердит тебе и маркиз Кадис».

Его воодушевление росло от успехов. Изабелла решила, что его странное поведение при первой встрече с новой дочерью не могло быть отвращением, потому что герольд привёз подарок для маленькой Каталины. Это были конфеты мавров, сделанные из разноцветных сахарных кристаллов, очень красивые и похожие на драгоценное ожерелье.

—    Его величество поручил мне, — произнёс смутившийся герольд, — попросить ваше величество не позволять её высочеству жевать нитку, она несъедобна.

—    Передай королю, что я буду очень осторожна, — улыбнулась Изабелла, — и пожалуйста, горячо поблагодари его от нас обеих.

Фердинанд быстро, один за другим захватил крупные города — Илору, Сетенил и Ронду, затем ещё около семидесяти других, более мелких городов. К концу года территория маврского государства напоминала ткань, которая подверглась воздействию моли: сплошные дыры, в каждой из которых находился хорошо оснащённый гарнизон испанцев.

Неожиданно маленький маврский город Бенамавекс восстал против испанцев после того, как был занят Фердинандом. Восстание было актом предательства, так как Фердинанд, как истинный феодал, требовал принесения присяги на верность после взятия города. Во главе всего своего войска он снова направился в Бенамавекс и напал на него, как буря. Фердинанд сровнял город с землёй, заставив самих мавров уничтожить свои дома. Затем он заминировал стены и взорвал их, вместе с телами ста восьмидесяти человек, повешенных на башнях в назидание другим.

Военные действия, несмотря на всю их быстроту, заняли большую часть года, потому что для захвата даже самого маленького городка требовалось по крайней мере несколько дней. Затем было необходимо сформировать гарнизон и реорганизовать жизнь в городе — всё это Фердинанд проделывал очень тщательно. Он не переходил к своей следующей цели, пока не добивался вассальной присяги и не устанавливал систему сбора налогов в каждом городе. Налоги были вполне терпимыми, за исключением случаев, когда побеждённые города восставали, как Бенамавекс; и Фердинанд тоже был терпим, позволяя своим новым подданным придерживаться прежних религиозных законов. Это создавало странное сочетание креста и полумесяца, что демонстрировало терпимость короны в целом. Случалось, что колокола новой христианской церкви звонили в то же самое время, когда муэдзин поднимался на минарет и призывал мусульман к молитве. Но язык колокола был железным, а человеческий язык — нет, и никто не сомневался, кто в конце концов одержит победу...

Фердинанд, гордый своими победами и жаждавший новых, довольный предложенными Изабеллой методами ведения войны, решил не распускать армию на зиму. Он хотел наступать на Лойу — город, захвата которого Изабелла требовала до Малаги. Лойа не покорилась ему в своё время, но он поклялся захватить её, даже если это будет последняя битва в его жизни. Он согласился, что способ ведения войны может меняться. Можно, стало быть, изменить и древний обычай, согласно которому армия распускалась на зимнее время.

Изабелла тоже стремилась к продолжению ведения войны в любое время года. Но время весеннего сева не менялось. Сам успех в сборе такой огромной армии призывал остановить на время военные действия: пятьдесят тысяч солдат, в основном крестьяне, не могли оставить свои зимние хлопоты и весеннюю пахоту. А крупные землевладельцы, чьи земли они обрабатывали, также не могли этого позволить. Результатом мог стать голод. Даже при теперешнем положении гарнизоны покорённых городов, которые должны были остаться на территории мавров, ложились нелёгким бременем на сельское хозяйство Испании.

Фердинанд неохотно покинул поля сражений, где проявил так много доблести, и похоронил воспоминания, тревожившие его совесть. Он вернулся к королеве в Кордову. Он хотел, чтобы она придумала самый лучший и удачный способ захвата Лойи.

Он нашёл Изабеллу в её покоях. Она с интересом слушала рассказ моряка из Генуи, излагавшего теорию, которая, похоже, была основана на предположении, что нет разницы между западом и востоком.

Король Фердинанд был реалистом и гордился этим. Рождённый нацией мореплавателей, он определённо мог отличить восток от запада. Ему был знаком примитивный компас, с помощью которого китайские торговцы вели свои караваны по бездорожью степей Центральной Азии, так напоминавших море. Усовершенствованный компас теперь использовался на каждом корабле западных стран. Компас, не говоря уже о собственном здравом смысле, должен был служить неопровержимым доказательством того, что запад и восток диаметрально противоположны. Но моряк, находившийся у королевы, пытался убедить её в том, что это одно и то же, потому что, как он сказал, отправившись на запад, можно достичь востока. Это показалось королю Фердинанду не менее абсурдным, чем предложение ехать в Барселону через Лиссабон.

Однако он мысленно простил Изабеллу за интерес к этим бредням. Ока была всего лишь женщиной, выросшей в горных районах старой Кастилии, далеко от моря, кроме того, её нельзя было слишком уж винить за то, что она всегда была мечтательницей. Но его раздражаю то, что она, отказавшись помочь своему мужу в выступлении против французов, теперь была словно околдована этим авантюристом, к тому же иностранцем, и, похоже, была готова оказать ему помощь в организации более чем странного предприятия. Получив деньги, он, конечно же, сбежит, и никто никогда о нём больше не услышит (монархов постоянно одолевали подобные шарлатаны).

Впрочем, к удивлению Фердинанда, моряк сумел завоевать симпатии многих высокопоставленных людей, включая кардинала Мендосу и Беатрис де Бобадиллу. Можно было ожидать, что Беатрис, будучи романтической натурой, станет лёгкой добычей для любого авантюриста, но то, что кардинал Мендоса позволил себя увлечь подобными бреднями, было понять труднее. Но тут Фердинанд вспомнил, что во времена своей юности кардинал перевёл на испанский язык «Одиссею» Гомера с греческого и «Энеиду» Вергилия с латинского. Вероятно, остатки романтики до сих пор жили в душе сурового старого кардинала.

Несмотря на раздражение, у Фердинанда были свои причины для того, чтобы избегать любых размолвок с Изабеллой, особенно по такому ничтожному поводу. Он решил отделаться от бродяги итальянца, опорочив его в глазах Изабеллы, для чего поручил тщательно изучить его прошлое.

Имя моряка было Колом, как говорили некоторые, и Фердинанд сразу насторожился. Исповедовавший прежнюю веру еврейский еретик по имени Колом был не так давно сожжён на костре в Севилье. Правда, последующие сообщения утверждали, что этот Колом не еврейского происхождения. Его родители принадлежали к среднему классу Генуи, были истинными христианами в течение многих поколений, небогатыми и трудолюбивыми. Колом — это просто попытка на испанский лад произнести ею итальянское имя. Его также называли Коломо или Коломбо. Однако в своих письмах он имел дерзость латинизировать своё имя в Колумбуса, как будто представлял собой фигуру большого значения.

Он был так же высок, как и сам Фердинанд, с красивой головой, чистым подбородком, высоким лбом, глубоким приятным голосом и хорошими манерами, которые совершенно не соотносились с его изношенным плащом и залатанными туфлями. Его кастильская речь вызывала смех, но итальянский был хорош, лучше, чем у обычного моряка. Он говорил, что получил образование в университете. И выглядел моложе своих сорока лет.

С ним был шестилетний мальчик, которого он называл своим сыном. Фердинанд, естественно, постарался разобраться и в этом, но ничего подозрительного не нашёл. Колумб был вдовцом, ребёнок рождён в законном браке с португальской женщиной, не имевшей средств, но почтенного происхождения, Фелипой Монис Перейра. «По крайней мере его брак объясняет, откуда у него такие амбиции, — ворчал про себя Фердинанд, — хотя они и являются слишком завышенными». Умершая жена Колумба была дочерью морского капитана по имени Бартоломео Перейра, из команды принца Генриха Португальского, морехода, ставшего первым правителем вновь открытого острова Мадейра, далеко в Западном океане.

Мадейра находилась ближе, чем другие португальские владения — Азорские острова, за которыми, и это все знали, был край света: туманы, водовороты, морские чудовища и прочие ужасы.

Но казалось, что Колумб ничего не боялся. Он побывал на Азорских островах и обнаружил, что океан там ничем особенным не отличается. Он строил укрепления в Португальской Африке — океан там был такой же, как и везде. Он нашёл его неизменным и в западных водах, потому что плавал до греческого островка Чиос, откуда можно было видеть горы Турции в Азии. Он также говорил, что плавал в Англию, что Фердинанд считал весьма вероятным, поскольку Англия, хотя и располагалась очень далеко, была всем хорошо известна; и что совершил путешествие в Исландию, что было уже сомнительно. В Исландии, заявлял Колумб, он слышал легенды о древних викингах, которые обнаружили землю на западе на расстоянии нескольких дней плавания. Эта земля определённо должна быть Азией. То есть до Азии можно добраться, плывя на запад.

Находясь на суше, Колумб зарабатывал на жизнь изготовлением карт и навигационных таблиц для моряков. Фердинанд видел некоторые из них и был вынужден признать, что они точны — насколько он мог узнать обозначенные места — и прекрасно, даже артистически исполнены.

Люди Фердинанда раскопали ещё некоторые факты об этом итальянском моряке-мечтателе. Они обнаружили то, что Колумб пытался скрыть от Изабеллы. Изабелла и Фердинанд были не первыми монархами, к которым он обращался со своими планами. Прежде  всего он обратился к королю Жоао Португальскому. Король Жоао отверг его, потому что его просьбы были такими же дерзкими, как и его мечты. Но, не ставя в известность Колумба, португальский король отправил корабль на запад, чтобы проверить его теорию. Это был тайный вояж, и если бы он удался, то Колумб не получил бы никакого вознаграждения. Но вояж не увенчался успехом. На небольшом расстоянии от Азорских островов океан стал чёрным и угрожающим; моряки отказались следовать дальше, и капитан, перепуганный так же, как и они, повернул назад и плыл на всех парусах, пока не достиг безопасных вод лиссабонской бухты. Из неё он направил письмо королю Жоао, что богатой Индии невозможно достичь, плывя на запад, гораздо лучше плыть вокруг Африки. По крайней мере это будет правильное направление. Король Жоао согласился с этим мнением, с ним был согласен и Фердинанд.

Вооружённый всеми этими фактами, Фердинанд рассказал Изабелле всё, что он узнал о Колумбе.

—               Даже если это и так, почему бы тебе не выслушать его? — спросила она.

—               Я не могу понять, моя сеньора, то, что ты хочешь дать ему деньги, после того как отказала мне и помощи.

—              Он просит очень скромную сумму, Фердинанд.

—                Нельзя отрывать деньги от наших военных потребностей в борьбе с маврами. Ты сама так заявляла.

—                Да, мой дорогой. Но если он действительно сможет добраться до Индии, согласно своему плану, то восстановит торговлю, которую полностью перекрыли турки. Эти выгоды тысячу раз окупят расходы на сто путешествие.

—                Твой призыв к моей коммерческой натуре хорошо рассчитан, — произнёс Фердинанд дружелюбно, — он искусен, но совершенно бесполезен. План Колумба уже был проверен и провалился.

—               Мне кажется, что провалился португальский капитан. Он боялся и моря, и своей команды. Колумб же ничего не боится. Пожалуйста, выслушай его вместе со мной.

—              Тебя просто увлёк этот мечтатель.

—              Я в него верю.

—              А как же Лойа?

—              В тебя я тоже верю. Ты захватишь Лойу.

—               Да, я захвачу этот город; но я хочу, чтобы ты меня поддерживала, а не тратила деньги и корабли на химеры — путешествия с целью новых открытий. Я признаю правильность твоей теории ведения войны, Изабелла; истощить силы врага, заставить его голодать, а потом — уничтожить! Эта теория оправдалась. Но более всего мне необходима твоя сила духа, чтобы ты полностью была на моей стороне, потому что ты так же околдовываешь меня, как и любого другого солдата.

Фердинанд удивил её. Прошло уже много времени с тех пор, как она в последний раз слышала от него подобные слова.

—              Как красиво ты говоришь!

—               Хотя бы не давай ему денег на путешествие до тех пор, пока не будет завоёвана Гранада.

—              В этом, вероятно, ты прав, — серьёзно сказала Изабелла. — Да, я уверена, что ты прав. Колумб прибыл с прекрасной мечтой, он продаёт её, и я хотела бы, чтобы мы могли себе позволить её купить.

—               Когда мы с триумфом войдём в Гранаду и откроем двери всех сокровищниц, тогда мы сможем позволить себе даже путешествие Христофора Колумба. Тем более что его требования слишком высоки.

—              Ты их знаешь?

—               Титул адмирала, приставку «де», титул вице-короля и генерал-губернатора всех островов и континентов, которые он сможет открыть в западном море, и десять процентов от всех поступлений и доходов в будущем, включая золото, — как тебе это нравится! И кроме того, он требует, чтобы все титулы и доходы были закреплены за ним пожизненно, а после его смерти пожизненно за его наследниками.

—               Пресвятая Дева! Он не предъявлял мне таких требований!

—               Он сделает это. Таковы были условия, выполнения которых он хотел от короля Португалии. Неудивительно, что кузен Жоао отправил экспедицию тайком от него.

—               Колумб не похож на человека, который легко откажется от своих желаний.

—            Ни от желаний, ни от мараведи, — заключил Фердинанд.

Изабелла рассмеялась:

—             Я всегда удивляюсь, как много ты знаешь обо всех подробностях. Я же многого не знаю до самой последней минуты!

—             Хм-м... — произнёс Фердинанд, потирая подбородок и думая, что это к лучшему. — Твоя замечательная особенность, Изабелла, что ты никогда не пользуешься услугами шпионов. Возможно, для королевы это не совсем разумно, но зато прекрасно для женщины. Шпионаж — грязное дело.

—             Да, мы должны подождать до окончания войны, прежде чем брать на службу этого чрезмерно амбициозного моряка, — приняв решение, твёрдо заявила Изабелла.

Фердинанд победил: он отделался от раздражающего его человека, поэтому мог позволить себе быть великодушным.

—             Конечно, если это доставит тебе удовольствие, то я охотно его приму. Человек с такой верой в себя заслуживает быть выслушанным, но с условием, что в данный момент мы ничего не будем ему обещать. Лойа ближе Индии, и к Лойе я дорогу знаю.

—             Спасибо, Фердинанд! Бог благословит и сохранит тебя!

—             Я надеюсь, что он слышит тебя, — произнёс Фердинанд без всякого намёка на непочтительность. Он был немного суеверен, когда дело касалось молитв Изабеллы. В более чем семидесяти сражениях он не получил ни одной царапины. — Продолжай молиться за меня!

—             Мой дорогой, как будто я этого не делаю!

—            Наверное, временами со мной трудно. Возможно, таким я и останусь. Может быть, никогда не изменюсь.

—            Так же, как и моя любовь к тебе, — очень тихо произнесла Изабелла.

У Фердинанда было странное настроение; унижать себя было не в его правилах. Да, она любила его таким, каким он был. Железный крестик на её шее был тёплым, такое же тепло она ощущала и в своём сердце...

...В воскресенье в полдень во время отдыха от военных приготовлений для большого наступления на Лойу Фердинанд сказал Изабелле, что он готов принять и выслушать Колумба, если он всё ещё ждёт аудиенции.

—            Да. Они у Беатрис — Колумб и его мальчик. Она сказала, что они выглядят постоянно голодными.

—            Беатрис чересчур экстравагантна и эмоциональна и всегда была такой. Маркиза де Мойа приютит любую голодную собаку и накормит её просто для того, чтобы увидеть, как она виляет хвостом.

—            Напротив, Колумб гордо заявил, что не нуждается в благотворительности. Он пригрозил отправиться во Францию и постараться заинтересовать в своём проекте короля Карла.

—            Отличная идея! Я дам ему мула бесплатно!

—            Я не подпишу разрешения, — улыбнулась Изабелла.

Теперь требовалось специальное разрешение, чтобы ехать на муле. Фердинанд и Изабелла, как чрезвычайную военную меру, приняли указ, запрещающий ездить на мулах.

—            Кто же кормит бродягу, отказывающегося от милостыни? Вероятно, ты?

—            Нет, Беатрис успокоила его гордыню...

—            Ради бога! Мы ещё должны считаться с его гордостью!

—            ...и попросила его, чтобы он научил её лучше играть в шахматы.

Фердинанд от всего сердца расхохотался. Он из вежливости сыграл одну или две партии с маркизой де Мойа.

—            У Колумба будет занятие надолго, — сказал он.

—            Она говорит, что он просто колдун в игре.

—            Я приглашу его и проверю, правда ли это.

—            Но король не может играть в шахматы с простым моряком! — возмутилась Изабелла.

Фердинанд пожал плечами и улыбнулся:

—            Хорошо, хорошо. Всё-таки удивительно в тебе сочетаются королевская гордость и женское мягкосердечие...

Изабелла послала сообщить Беатрис, что король и королева готовы дать аудиенцию Колумбу. Обрадованная Беатрис открыла сундук с одеждой и достала богатый бархатный плащ своего мужа.

—    Ты опять увидишь королеву, — воскликнула она. — Ради всего святого надень это, чтобы выглядеть прилично.

Колумб серьёзно поблагодарил её, но от плаща отказался.

—    Однажды я увижу не только королеву, но и самого Господа, — сказал он, — и будет иметь значение то, что я представляю собой как человек, а не то, что на мне надето.

—    Королева, король, верховный адмирал, кардинал — все там будут.

—    Я рад, что получил возможность изложить своё предложение в присутствии таких почтенных особ, — произнёс Колумб и отправился на аудиенцию в своей изношенной и заплатанной одежде.

Фердинанд председательствовал на множестве собраний, исполнял роль судьи в разных судах. Ему приходилось слышать многих выступавших, прекрасно владея искусством слова. Сам он восхищался умелыми ораторами. Колумб был одним из лучших, которых он когда-либо слышал.

Колумб не стремился доказать, что земля — круглая, хотя многие образованные люди в это верили. Изабелла верила в это, потому что в детстве её так обучал брат Томас. Сам Фердинанд был в этом наполовину убеждён. Вместо этого Колумб приводил аргументы в пользу выполнимости своего плана. Его глубокий голос звучал с подкупающей искренностью; невозможно было сомневаться в том, что он сам глубоко верит в свой план со страстью, почти религиозной. Его изложение сути проблемы было хорошо продуманным. Он напоминал умелого адвоката, который видит перед собой нескольких судей с различными убеждениями, каждого из которых необходимо привлечь на свою сторону.

Для королевы и кардинала он подчёркивал возможность распространения Евангелия. Индия была населена множеством бедных язычников, которые никогда не слышали слова Божьего. Но как только Колумб проложит путь, за ним последуют целые флотилии. Путешествие, которое сейчас представляется сказочным, станет обычным делом. Место первооткрывателя займёт миссионер, с огромным числом новообращённых и неслыханной славой для всего христианского мира.

«Умное начало речи», — подумал Фердинанд, потому что глаза Изабеллы стали совсем зелёными, а кардинал Мендоса одобрительно кивал головой.

Для короля Колумб нарисовал блистательную картину процветающей торговли. Старые торговые пути были закрыты: путь через Красное море, путь через Персидский залив, даже караванный путь из Тразонда по суше в Индию — повсюду на Востоке турки со своими армиями и кораблями поджидали христианских купцов, которых облагали совершенно невообразимыми налогами, а иногда даже безжалостно убивали. Но он, Колумб, покажет путь, по которому можно миновать неверных: плыть на запад и полностью избежать встречи с ними. Плыть вокруг земного шара и таким образом добраться до той же самой цели — сказочно-богатой Индии — только с противоположной стороны.

—    Да, — сказал король, — иногда умный торговец обойдёт дом, чтобы постучать в заднюю дверь, когда передняя заперта. Но в данном случае дом уж слишком велик!

—    Это не так, — возразил Колумб. — Мир относительно невелик; гораздо меньше, чем думают многие. Азорские острова близки к Азии. У меня есть доказательства. Корабль португальского моряка по имени Мартин Винсент был подхвачен сильным ветром и отнесён на четыреста лиг к западу от Лиссабона, и там Винсент выловил из воды кусок причудливо вырезанной из дерева фигурки, которая не могла быть делом рук европейцев. Другой португальский моряк по имени Педро Корреа, мой шурин, нашёл необыкновенный предмет, который я видел собственными глазами. В Порто-Санто на Мадейре Корреа обнаружил бамбуковую палку необыкновенного диаметра, плавающую в воде. Она была обработана человеком и служила сосудом для воды, Я измерил его вместимость. Он вмещал четыре кварты жидкости. Такой гигантский бамбук известен только в Азии. Должно быть, оттуда он приплыл в Европу. Поэтому Европа и Азия находятся не так уж далеко друг от друга.

—    Кажется, бамбук практически не разрушается, — произнёс король. — Не может быть так, что этот сделанный руками человека предмет плавал уже очень давно?

Колумб был готов к ответу:

—     Конечно, сир, такая вероятность существует; хотя я сам видел его и он напоминал недавно изготовленную вещь. Но были также обнаружены предметы из менее прочного материала, которые, по нашему собственному свидетельству и по словам самих святых апостолов, более подвержены разрушению — быстрому гниению, когда дух покидает их, то есть бренные человеческие тела. Во Флоресе на Азорских островах на берег были вынесены два тела. Те, кто их обнаружил, заявили, что люди внешне напоминают азиатов. Но ведь человеческие тела не могут плавать годами, они подвергаются разложению и тонут...

Для верховного адмирала Колумб подчеркнул новейшие технические достижения в кораблестроении, которые помогли сделать продолжительные путешествия осуществимыми и безопасными. Тысячу лет искусство кораблестроителей стояло на месте. У кораблей была одна мачта с одним либо квадратным, либо косым парусом. Таким образом, один корабль был хорош для плавания при попутном ветре, другой — для изменения курса под его действием, но ни один корабль не был оснащён для достижения обеих этих целей, и невозможность совмещения двух типов парусов препятствовала кораблестроителям на протяжении десяти столетий. Затем на протяжении короткого периода в одну человеческую жизнь всё изменилось. Корабли внезапно приобрели совершенно иной внешний вид. Тысячелетняя проблема была решена именно тогда, когда для христианского мира это стало необходимо. Был открыт способ совмещать два вида различных парусов. Большой квадратный и большой треугольный паруса были разъединены и размещены на разных мачтах. Теперь паруса могли контролироваться индивидуально, убираться, чтобы смягчить порывы ветра, и разворачиваться снова, чтобы использовать даже лёгкий бриз. Один и тот же корабль теперь мог пользоваться попутным ветром и идти против ветра. Что же касается весел, с помощью которых прежде двигались корабли, надобность в них отпала. Бог предоставил в распоряжение человека неистощимую энергию ветра и научил, как контролировать его мощь.

—    Я убеждён, — продолжал Колумб, — что Божественное провидение, которое ниспослало нам кару в виде турок на востоке, в настоящее время призывает нас повернуться на запад ради обращения бесчисленного множества неверных в истинную веру и для компенсации наших потерь в торговле. Оно сообщает нам своими святыми устами, что не хочет посылать нам испытания тяжелее тех, которые мы можем выдержать, и покажет нам путь, чтобы избежать их, чтобы мы могли выдержать все удары судьбы. Совершенно невозможно найти другое объяснение для столь невероятного прогресса в деле кораблестроения.

Так постепенно Колумб завоевал симпатии всех присутствующих. Фердинанд чувствовал это. Но он был искусным парламентарием. Любое предложение может быть отвергнуто, если его проект будет передан для рассмотрения в комиссии.

—    Королеву и меня заинтересовала масштабность твоего предложения, — сказал он. — В нём содержатся большие обещания, как в духовном, так и в материальном плане. Это предложение должно быть подвергнуто тщательному обсуждению. И я, как обещал, назначу совет для изучения вопроса.

Колумб удалился, чтобы ждать и надеяться.

Прошли месяцы. Наконец совет принял отрицательное решение.

Узнав об этом, Колумб исчез.

Никакие препятствия не стояли теперь на пути Фердинанда. Он направился к Лойе, выполняя клятву, данную в позорный час поражения после первой попытки захвата этого города.

На этот раз его войско было прекрасно подготовлено. Огромные новые пушки, изобилие снарядов, хорошо отремонтированные дороги и воинственный дух солдат и офицеров в сочетании с яростной решимостью самого Фердинанда восстановить свою честь определили судьбу города. Под градом артиллерийского огня центр города был уничтожен. Пушечные ядра, со свистом ударяя в стены, вдребезги разносили их, и разлетающиеся осколки буквально косили защитников. Ночами орудия христиан извергали раскалённые пушечные ядра. Красные сверкающие дуги прорезали чёрное небо, и смерть с леденящим душу звуком, напоминавшим пронзительный крик, обрушивалась на город. Бушевали пожары, которые уже некому было тушить.

После недели осады Лойа сдалась, но прежде Фердинанд пережил особенно порадовавшее его событие. Маркиз Кадис в одном из сражений с маврами легкомысленно позволил окружить себя так же, как это прежде случилось с самим Фердинандом. Фердинанд во главе группы рыцарей вступил в рукопашную схватку и освободил маркиза. Кадис был вне себя от благодарности.

— Это был мой долг, а я не люблю оставаться в должниках, — сказал Фердинанд. — Конде де Эсказаз, сеньор Стантум и многие другие также заслуживают благодарности.

Англичане не признали бы своего лорда Скейлса под именем «Конде де Эсказаз», так же как и ирландцы — Хьюберта Стэнтона как сеньора Стантума. Многие знатные иностранцы поступали на службу в армию Изабеллы, чтобы добыть славу и богатство в борьбе с маврами, особенно теперь, когда результат войны был очевиден.

В Лойе Фердинанд оставил Гонсалво де Кордову командиром испанского гарнизона. И Кордова, и Кадис говорили на языке мавров, как и многие другие знатные вельможи Андалусии, но Кордова обладал дипломатическими талантами и поэтому был лучшей кандидатурой на пост коменданта.

Из Лойи король повёл свои войска на город Маклин и бомбардировал его, используя сотни пушек до тех пор, пока от стен не стали лететь искры, словно они были охвачены огнём.

В великолепном настроении он писал королеве: «Мавры называют Лойу правым оком Гранады. Они же называют Маклин щитом Гранады. Я ослепил око. Приезжай и посмотри, как я разобью щит вражеского государства, потому что твоё присутствие всегда вдохновляет войска не меньше, чем оно вдохновляет меня. Твой Фердинанд».

Изабелла почувствовала, что нужна ему. Он уже давно держал армию в состоянии постоянной боевой готовности. Миновала ещё одна весна; пятьдесят тысяч солдат, крестьян по рождению, жаждали оставить оружие и взяться за ручки плуга, ощутить знакомый запах свежевспаханной земли вместо запаха пороха. Они купались в лучах своих побед, но война становилась бесконечной. Тем временем их жёны, дети и поля оставались в одиночестве. Солдаты должны были вернуться домой, иначе вскоре мог начаться голод.

Изабелла написала:

«Конечно, я приеду. Но хорошо ли защищены твои войска на случай нападения? Совершенно ли безопасен лагерь в случае внезапной атаки со стороны мавров?»

Изабелла удивила Фердинанда. «Моя дорогая, все меры предосторожности приняты, — писал он в ответ. — Не беспокойся. Ты не могла бы быть в большей безопасности в Вальядолиде. Приезжай!»

Затем Изабелла поразила всех. Она действительно приехала, и приехала не одна. Она привезла с собой двоих королевских отпрысков. Принцесса Изабелла ехала рядом с матерью на высоком белом жеребце, который был двойником собственного боевого коня Изабеллы. Их уздечки были изготовлены из малинового атласа, дамские сёдла сверкали золотыми и серебряными украшениями. Сейчас было не время носить доспехи; на матери и дочери были широкие юбки из зелёного бархата, под ними шуршали нижние юбки из великолепной пурпурной парчи, головы обеих украшали изящные чёрные маленькие шляпки, обрамленные жемчугом и золотой вышивкой.

Позади них в ярких жёлтых замшевых бриджах и коротком чёрном плаще верхом на пони ехал маленький принц Хуан. Он был слишком юн для шпор, и у него ещё не было шпаги, но рука его уверенно покоилась на украшенном драгоценностями кинжале у пояса. Кардинал Мендоса ехал рядом с ним на муле, чтобы не слишком возвышаться над принцем. В глазах его мерцал горделивый огонёк, когда он смотрел на насупившегося мальчика.

— Потерпите немного, ваше высочество. На будущий год или через два вы будете тоже сражаться с маврами.

Позади кардинала группа монахов в плащах с капюшонами шла босиком в ряд по двое, высоко неся на кончике позолоченной пики серебряный крест. Крест был подарком папы, полученным Изабеллой и Фердинандом из Рима, знаком благословения их похода. Ниже креста висела сломанная цепь, в которую когда-то был закован в тюрьме мавров христианский пленник...

На следующий день король и королева вместе с детьми проводили смотр войск на залитой солнцем равнине неподалёку от Маклина под взглядами мавров, собравшихся на стенах. Батальон за батальоном салютовал королевскому семейству, маршируя перед ними. Лошади были вычищены до блеска, доспехи и оружие сверкали, в войсках царило воодушевление: присутствие королевы и её детей здесь, так близко от врага, было особым стимулом для них и для всей Испании, ради которой они сражались.

На стенах Маклина чёрные глаза мавров сверкали от ненависти. Они ненавидели серебряный крест. Они ненавидели испанские знамёна, гордо развевавшиеся в поле: замки Кастилии, львы Леона и малиновые перекрещивающиеся полосы Арагона. Они ненавидели пятидесятитысячное войско. Но самую большую ненависть вызывала у них фигура женщины в зелёном платье, которая была ответственна за все их бедствия. Она являлась самим воплощением христианской Испании, тем, кем не смог стать ни один монарх со времён Карла Великого. Она настолько презирала мавров, что ни разу не бросила ни одного взгляда в сторону Маклина. Она была настолько уверена в победе, что даже привезла с собой своих детей. Она гениально претворила в жизнь совершенно новую концепцию завершения самой продолжительной войны в истории человечества. Через семьсот лет после её начала появился испанский воин, — невероятно, но им оказалась женщина, — презиравший неожиданности и открыто демонстрировавший свои боевые приготовления перед началом войны. Они не были к этому готовы. В этом было что-то сверхъестественное, как ангельское или дьявольское провидение, или внушающая ужас беспристрастная воля самого Аллаха, предопределённая судьба...

На следующий день, после того как Изабелла и дети отправились обратно в Кордову, Фердинанд штурмом взял Маклин. На очереди была Малага. Изабелла приняла решение о её захвате в самом начале войны. Чтобы добиться этого, её армии должны были пройти до Средиземного моря, то есть пересечь всё вражеское государство с севера на юг. Фердинанд сначала называл этот план великолепной мечтой, но теперь, после того как столько городов мавров были покорены, они могли быть использованы как средство для достижения цели по ходу марша, как, например, пересекая мелкую, но бурную реку, человек прыгает с камня на камень и оказывается на другой стороне. Теперь пришло время взять Малагу и расколоть государство Гранаду на две части. Но Изабелла и Фердинанд решили на время распустить армию, за исключением гарнизонов захваченных городов, чтобы крестьяне могли заняться своими насущными делами. Тем более что растущее число солдат, которые должны были оставаться в гарнизонах покорённых городов, каждый год становилось дополнительным бременем для экономики Испании. Граница безопасности между обилием и недостатком опасно сузилась, и только удивительно хорошая погода обеспечивала значительное поступление денег и продовольствия. О том, что мог принести хотя бы один неурожайный год, никто даже не хотел говорить, настолько чудовищны могли быть последствия.

Тем временем победы христиан в Гранаде вызвали тревогу во всём исламском мире. Господство ислама простиралось от Турции до Танжера, и, как и христианский мир, его раздирали внутренние противоречия. Танжер и Тунис спорили по поводу прав на воду, Каир и Триполи ссорились в вопросах торговли, в то время как победители-турки, самые могущественные, гордо стояли в стороне и позволяли им ссориться, планируя расширять собственные владения как в мусульманском, так и в христианском мире. Но угроза со стороны королевы Испании была так велика, что мусульмане решили на время прекратить разногласия. По всему северному побережью Африки пронёсся слух о том, что Аллах ниспослал кару на своих приверженцев. Поэтому необходимо заключить мир между собой, иначе испанская колдунья уничтожит всех! В Египте верховный калиф всех мусульман провозгласил священный декрет: борьба под зелёным знаменем Пророка, на котором золотом написано имя Аллаха. Даже турки согласились помочь своим мусульманским братьям в Гранаде и обещали организовать нападение на жизненно важный для Фердинанда остров Матьту.

В Гранаде султан Абдулла отказался от присяги, принесённой Испании. Его отец находился на смертном одре, он был стар и измучен и хотел в конце жизни помириться с сыном. Чувствуя, что скоро умрёт, боясь того, что Малага падёт к ногам безжалостной христианской королевы, старый Абдулла Хассан отправил караван мулов с сокровищами и огромную толпу шатающихся от слабости пленных в цепях к сыну, благословляя его словами: «Как любимого блудного, но благословенного сына, плоть от плоти моей». Таким образом, государство Гранада вновь объединилось. Его сердце укрепилось, потому что теперь государство сражалось за своё существование.

Изабелла неумолимо усиливала морскую блокаду побережья вражеского королевства, особенно вокруг Малаги. Фердинанд охотно предоставил ей корабли Арагона, потому что к этому времени он был полностью покорен её великой стратегией: наблюдать, выжидать, в нужное время нанести решающий удар. Когда новый урожай был собран, а следующий благополучно посеян, он повёл ещё одну армию насчитывающую теперь уже шестьдесят тысяч человек, от одной крепости к другой через всю Гранаду, до тех пор, пока не достиг морского побережья и не разбил лагерь вблизи Малаги.

От красоты Малаги захватывало дыхание. Улицы её затеняли ряды пальм. Бамбуковые деревья и гигантские эвкалипты, переплетённые цветущими виноградными лозами, украшали парки и площади. Воздух благоухал, в стихах мавров описывалось с присущими восточной поэзии гиперболами, «что воздух города напоминает открытый флакон с мускусом», тёплое море, омывавшее берега, «прозрачно, как аметист», а сверкавшие солнечными бликами волны «белоснежны, как жемчужины в ушах райских гурий».

Но несмотря на всю красоту, город выглядел суровым и воинственным. Висячие сады, которые украшали его стены на протяжении веков, были безжалостно уничтожены, дабы не послужили опорой для врагов. Голые каменные стены вздымались отвесно и высоко, сверкая пушками, бросая вызов христианским войскам.

Фердинанд улыбался. Существовали многие способы для того, чтобы покорить город. Заботясь о сохранении жизни своих людей так же, как о сбережении своих денег, Фердинанд написал Изабелле:

«Взятие Малаги представляет собой определённую трудность, но я не хочу, чтобы осада была продолжительной. Отправь мне побольше тяжёлых пушек. Но прежде всего пошли мне дополнительные запасы зерна — оно не должно быть очень высокого качества — и так много, сколько сумеешь выделить. У меня есть для этого особые причины. Если ты любишь Бога и меня, так не подведи же!»

Она отправила ему семьсот огромных бомбард, чей оглушительный грохот перекрывал канонаду любой другой артиллерии. Сторожевые башни падали, превращаясь в груды камней. В стенах появлялись отверстия, которые всё увеличивались в размерах и наконец становились такими огромными, что их невозможно было заделать.

Однако с зерном она расставалась менее охотно, потому что не хотела сокращать свои запасы. Но всё же отправила несколько гружёных кораблей, зерно с которых Фердинанд успешно сложил на берег вне пределов досягаемости для врага. У мавров оставалось мало продовольствия. Зерно было более убийственным оружием, чем пушки, не только против Малаги, но и против самой Гранады.

Спустя десять недель с момента начала осады начавшие голодать жители восстали против своего правителя. Они избрали депутацию для обращения к Фердинанду об условиях сдачи города. Но Фердинанд отказался принять депутатов: они не выглядели достаточно голодными и отчаявшимися и хотели торговаться по поводу условий сдачи.

В следующий свой визит депутаты пригрозили поместить стариков и детей в цитадели и поджечь её и весь город.

— Пожалуйста, — согласился Фердинанд, — хотя мне будет жалко, если ваши дети и родители погибнут в огне. Я собирался накормить их так же, как и вас, как только вы сдадитесь. Но, конечно, — он пожал плечами, — это ваше решение, не моё. — Он накормил депутатов обильным обедом и отправил обратно в Малагу, мучающихся от избытка пищи в их съёжившихся желудках.

В конце концов, вместо того чтобы голодать и погибнуть в огне, депутация вернулась и объявила о полной и безоговорочной капитуляции города.

Запасы Изабеллы превратились в орудие войны. Фердинанд поспешил отправить огромное количество свежевыпеченного хлеба в покорённый город и накормил голодающее население. По всему государству мавров пронёсся слух о том, что жестокосердный испанский король может быть милостив к побеждённым.

«Твоё зерно, — писал Фердинанд Изабелле, — оказалось более важным, чем порох».

До окончательной победы было ещё далеко: многое ещё стояло на её пути. Эпидемия чумы, вспыхнувшая в несчастной Малаге, вышла за стены побеждённого города и распространилась по всем южным провинциям. Тысячи людей умерли. Той же зимой на Андалусию обрушились жестокие штормы. Реки вышли из берегов и залили поля: почти весь урожай пропал. Французы постоянно совершали набеги на границы Арагона — необходимо было снять часть войск с фронта войны с маврами, чтобы организовать защиту. Наибольшую угрозу представляло скопление турецкого флота в алжирском порту Триполи с намерением захватить принадлежавший Фердинанду остров Мальта. Если бы Мальта пала, то Италия вновь оказалась бы беззащитной перед угрозой вторжения. Король и королева совершили путешествие в Арагон, чтобы понять, как наиболее эффективно предотвратить новую угрозу с востока. В войне с Гранадой наступил перерыв.

Но это была лишь небольшая пауза. Инерция победного наступления была велика. Привычка побеждать глубоко проникла в кровь нового поколения испанцев, в памяти которых не сохранились пагубные дни правления Генриха Бессильного. Изабелла же помнила и те и другие дни. Иногда прошлое само напоминало ей о себе.

Однажды вечером, когда Фердинанд работал над докладами о поставках, всё уменьшавшихся, ему в руки попал маленький белый листок, написанный по-латыни, который какой-то слишком занятый секретарь забыл перевести для него.

—    Моя дорогая, не могла бы ты прочитать этот листок?

Изабелла дважды перечитала письмо. Затем сказала ледяным тоном:

—    Настоятельница монастыря Святой Магдалены в Барселоне докладывает, что королевская дочь Мария переболела крупом, — Она посмотрела на него. — Мария? Но я не знаю дочери короля по имени Мария.

Фердинанд выругался и выхватил письмо из её рук, затем медленно отдал обратно.

— Это случилось три года назад, — произнёс он сердито, защищаясь, чувствуя свою вину. — У меня были проблемы с кортесами. Они отказали мне в помощи в борьбе с французами. И ты тоже. Я был один против всех. Я был в ярости. Я искал любого утешения. Но я могу поклясться своей честью, что это больше никогда не повторится! Я умоляю тебя простить меня, Изабелла!

—      Ты признал эту Марию?

—      Я сделаю это.

Она вздохнула: не в её силах было переделать его, оставалось любить таким, каков он есть.

—    Я всегда накладывала луковичный пластырь на грудь, когда лечила круп, — произнесла она грустным тоном. Затем, помолчав немного, добавила: — Так тебе нужны мои корабли для защиты Мальты?

—    Ты мне их дашь? Прежде ты отказывала мне в помощи.

—    Я отказывалась помогать тебе в борьбе с христианами. А в борьбе с неверными я не откажу тебе ни в чём.

— Мне необходимы корабли. Много кораблей! Но не для защиты Мальты. Мальту вовсе нет необходимости защищать. — Его глаза горели от новых, более широких планов. — С помощью твоих кораблей я уничтожу турок на их африканской родине прежде, чем они отплывут. Чему я научился, Изабелла, так это тому, что надо наносить удар в самое сердце!

Изабелла высвободила пятьдесят кораблей из числа тех, которые осуществляли блокаду побережья Гранады. Под предводительством адмирала-кастильца, сына прежнего адмирала, который сейчас уже был слишком стар, они соединились с кораблями Фердинанда и встретились с турецким флотом в бухте Триполи. Морской бой у Триполи стал знаменитой победой христиан; разгромленные турки ушли обратно на восток — союз мусульман был подорван. Мальта оказалась в безопасности так же, как и сама Италия.

В знак признательности за постоянную защиту христианства Папа Римский удостоил Фердинанда и Изабеллу титула «католические монархи», что давало им преимущество перед всеми остальными монархами Запада. Так за сравнительно короткий период правления Изабеллы Испания сумела встать в один ряд с самыми могучими европейскими державами. А ведь её королева была ещё молода. Можно было надеяться, что подъем величия Испании будет продолжаться.

Во время перерыва в войне с маврами, когда война с турками была в самом разгаре, Фердинанд и Изабелла отправились в продолжительное паломничество к святыне — месту захоронения святого покровителя Кастилии, чтобы вместе со своими подданными молиться о победе. Святыня располагалась в отдалённом месте, на унылом побережье среди серых гранитных холмов. Это мрачное место соответствовало печальному настроению в эти тяжёлые времена. Фердинанд даже превосходил Изабеллу в выражении набожности, молясь у святыни в чёрном плаще грешника.

В Вальядолиде они были встречены известием о полном успехе африканской экспедиции, а также папским нунцием, у которого был при себе свиток, подтверждающий их титулы. Король и королева включили всё пространство объединённых испанских государств в маршрут своей поездки по полуострову. Они появлялись повсюду, убеждая, призывая, набирая солдат, добывая оружие и продовольствие. Испанцы стали готовиться к новым сражениям против Гранады, теперь на этом пути не было препятствий.

Фердинанд встал во главе восьмидесятитысячной армии, самой большой, какую когда-либо удавалось собрать Испании, и разбил свой лагерь в окрестностях города.

Несмотря на захват большей части их территории, мавры Гранады были полны решимости бороться за свою столицу до конца. Семь веков защищали её; в глазах мусульман Гранада была бесценной драгоценностью исламской короны: до тех пор, пока мавры сохраняли её, мусульманский мир мог надеяться, что победы ислама в Европе утеряны не безвозвратно. История могла повернуться, королева могла умереть; монарх, подобный Генриху Бессильному, мог снова оказаться на троне Испании, и тогда, как это уже случилось много веков назад, зелёное знамя может повести орды приверженцев ислама на север, на борьбу с христианским миром.

Но гораздо большее, чем вера и традиции, защищало столицу. Скрытые ловушки были устроены в виноградниках и садах за стенами города в ожидании нападения: заполненные водой рвы, чтобы остановить наступление кавалерии; ямы с заострёнными пиками на дне, чтобы выводить из строя лошадей и людей, когда они падали сквозь прикрывающий ямы тонкий слой кустарника; мирно выглядящие фермы, в которых на самом деле прятались солдаты, и водяные мельницы с наблюдателями и воинами, скрывавшимися наверху... Многие из этих сооружений были делом рук христианских пленников, потому что наряду с тысячами беглецов-мавров, которые увеличили население Гранады, большое число военнопленных было привезено сюда, чтобы строить защитные сооружения.

Фердинанд систематически, не спеша рубил фруктовые сады и уничтожал виноградники, которые мавры, самые искусные из всех земледельцев, прилежно культивировали столетиями. После нескольких трагических случаев он уничтожал каждое здание и засыпал каждую яму и углубление, даже если они были вполне безопасным каналом. Не осталось ничего, что могло бы скрыть ловушку или вражеского лазутчика. Постепенно он всё лишнее стёр с лица земли. Теперь от самого лагеря христиан до красных стен Гранады лежала пустынная ровная территория, выжженная и без всяких признаков жизни. В течение семи месяцев, в то время как флот блокировал город с моря, армия осаждала его с суши, терпеливо ожидая, когда голод и болезни уничтожат последние силы защитников цитадели.

Когда Фердинанд решил, что воля к сопротивлению у мавров уже ослабела, он направил герольда с флагом перемирия и с предложением о переговорах, напомнив о своём либеральном отношении к Малаге, обещая такое же жителям Гранады.

Но время для этого ещё не пришло.

В качестве ответа Абдулла послал ему злобную голодную собаку. Фердинанд пожал плечами, приказал кормить собаку в течение недели, а потом, когда она была откормлена и приручена, отправил её обратно к Абдулле с запиской: «Никто не должен голодать. Единственное, что вы должны сделать, — это сдать город». На это Абдулла прислал ему отрубленную голову несчастной собаки. Эпизод с собакой вызвал много разговоров, потому что он намекал, что Гранада, похоже, предпочтёт голод сдаче.

Маркиз Кадис возглавил большую группу специально отобранных воинов и попытался ночью проникнуть в город. Но защитники на стенах были начеку. Наступательные лестницы были повалены с помощью длинных шестов. Отряд мавров с обнажёнными ятаганами совершил ответную вылазку и напал на атакующих сзади, которые барахтались среди поломанных лестниц у подножия стены. Фердинанд немедленно отправил помощь, но ещё до того сотни людей Кадиса были убиты.

Каждое утро стены Гранады, несмотря на сильную канонаду, чинили и латали. Это делали христианские пленники. Стройный надменный офицер-мавр, который был захвачен в плен во время вылазки, заявил:

— Вы, испанцы, отличные строители. Что может быть лучше для христианского пленника, чем умереть от христианской же пули? Неужели ваше величество предпочло бы, чтобы мы уморили их голодом?

Губы Фердинанда превратились в жёсткую линию.

—    Сеньор маркиз, — сказал он Кадису, — пожалуйста, продолжайте стрельбу.

Неудачи преследовали христиан в этой кампании. Большой пожар вспыхнул в испанском лагере и уничтожил много палаток. Семь месяцев беспрерывной войны были слишком длинны. Армия Фердинанда была велика; поступления налогов низки из-за неурожая в предыдущем году — в результате долги солдатам стали расти. Он писал Изабелле, находившейся в Кордове, недалеко от места военных действий: «Не только я, но и маркиз Кадис, герцог Медина Сидония, Гонсалво де Кордова и все мои офицеры советуют отложить военные действия до следующего года. Особенно заботит нехватка денег. Сообщи мне, что ты думаешь по этому поводу».

«Ни при каких условиях не прекращай осаду. Победа близка!» — ответила она.

На это Фердинанд сообщил: «Конечная победа не вызывает никаких сомнений, так как на нашей стороне Бог, орудия и голодные животы осаждённых; но, похоже, эта победа не так уж близка. Я прошу тебя не приезжать в лагерь; здесь достаточно опасно; враги могут напасть в любой момент».

В то же время он попросил свой военный совет:

—    Сеньоры, я чувствую, что скоро её величество приедет сюда. Брошу вас подготовить для неё безопасное место.

Он оказался прав. Изабелла неожиданно появилась в лагере. Она привезла с собой сорок серебряных колоколов. Колокола были запрещены Кораном; они вызывали ярость у мавров. Но, заглушая грохот канонады, звон колоколов, ассоциирующийся у христиан с самыми благостными моментами богослужения, нёс надежду пленникам Гранады.

Её сопровождали кардинал Испании, принц Хуан, принцесса Изабелла, тётя Беатрис Португальская, Беатрис де Бобадилла с мужем Андресом де Кабрерой, главой монетного двора — её друзья, дети, её сила, её вера. Тяжело гружённый мул медленно двигался под грузом двух сундуков с монетами, которые были приторочены к его спине. По морю были доставлены оружие и припасы: пушки, ядра и порох, фураж для коней и продовольствие для людей.

Фердинанд, у которого не было денег для выплаты жалованья солдатам, спросил:

—      Откуда это странное и неожиданное изобилие?

—    Я заложила драгоценности короны Кастилии. Другого способа не было.

— Моя изумрудная корона?

—     Да.

—      Мои красные рубины?

—      Да.

—      Моя сапфировая брошь?

—      Да.

—    Ну по крайней мере корона святого Фердинанда осталась?

—     Она тоже заложена. Андрес де Кабрера всё уладил за меня с банкирами Валенсии.

—      Я их знаю. Это евреи.

—      Ну и что?

Но на груди Изабеллы по-прежнему висела её главная драгоценность — железный крест, который Фердинанд подарил ей перед свадьбой.

Он задумчиво дотронулся до него:

—     Этот крест один можно было заложить за большую цену, чем все остальные сокровища, вместе взятые.

—      Никогда.

...Звон серебряных колоколов вызывал крайнее раздражение у мавра по имени Ибрагим Алджерби. Он был дервишем из Триполи. Он прибыл на корабле из африканской пустыни, чтобы молиться за своих братьев в Гранаде, отвечая на призыв Аллаха. Он попросил добровольцев следовать за ним ночью в лагерь христиан и там, как велел Магомет, явившись ему во сне, убить христианскую королеву во имя Аллаха.

После поста и молитвы они последовали за ним, но были обнаружены и схвачены людьми Кадиса. На рассвете был задержан и Ибрагим Алджерби, стоявший на коленях возле камня, его зелёный тюрбан в молитве клонился до самой земли. Его отвели к маркизу Кадису. Он допросил его на языке мавров.

Ибрагим Алджерби поклялся, что является одним из тайных агентов Фердинанда и владеет секретной информацией относительно захвата Гранады, которую он может сообщить только королю и королеве. Кадис пожал плечами; у Фердинанда было много агентов; история, рассказанная этим человеком, могла оказаться правдой. Он отправил его с охраной в шатёр Беатрис де Бобадиллы, так как был уже почти полдень, король отдыхал и его нельзя было беспокоить.

Шатёр Беатрис был самым заметным среди всех остальных. Он был сделан из розовой парусины с зелёными шёлковыми шнурами. Над ним развевался флаг с гербом маркиза Мойа. Ибрагим Алджерби решил, что это королевский герб Испании, и вознёс благодарность Аллаху.

Внутри шатра за шахматами сидели красивая женщина и импозантный мужчина, знаки отличия которого наряду с величественным выражением лица соответствовали описанию, которое слышал Алджерби относительно короля. Эта прекрасная женщина, несомненно, была королевой. Он попросил воды. Стражник вышел.

Беатрис и дон Алверо Португальский подняли глаза от своей игры и увидели темнолицего человека в тюрбане, который бросился на них с кинжалом, извлечённым из складок бурнуса. Лезвие сверкнуло над головой Беатрис, она вскрикнула и упала на пол. Ибрагим Алджерби, издав громкий радостный вопль, повернулся к дону Алверо и тяжело ранил его в шею. Вбежавшие стражники нанесли мавру десятки смертельных ударов. Он умер, вознося хвалу Аллаху, думая, что освободил мир от короля и королевы Испании.

Маркиз Мойа, поднятый с постели, ворвался в шатёр и подхватил на руки потерявшую сознание жену. Золотые кружева отделки её платья изменили направление удара: она потеряла сознание, но не была ранена.

— Я никогда больше не буду сердиться на то, что ты много тратишь на свои платья!

Но дон Алверо едва не умер. Он присутствовал при испанском дворе как военный наблюдатель дружественной Португалии. Его смерть могла оказать неблагоприятное влияние на отношения с Португалией...

Гнев Фердинанда был ужасен. Мёртвое тело Ибрагима Алджерби было помещено в жерло пушки, и им выстрелили в сторону Гранады. Мавры ответили тем, что содрали кожу со знатного испанца и набили чучело соломой. Прикреплённая ремнями к спине мула, вызывающая ужас человеческая оболочка была доставлена в лагерь христиан. Закалённым ветеранам стало плохо при виде медленно передвигавшейся фигуры без костей, конечности которой двигались, как змеи, при каждом шаге мула. Увидев её, Фердинанд произнёс ужасную клятву:

—    Я постараюсь улучшить изобретение мавров, помоги мне в этом отец дьявола.

Но Изабелла призвала к прекращению взаимных зверств. В тюрьмах Гранады находились тысячи христианских пленников, не только захваченных в ходе этой войны, но и жертвы прежних набегов. Была опасность, что мавры, доведённые до отчаяния, их всех уничтожат.

—    Существует иной способ доказать нашу веру и опозорить неверных, — сказала она.

Повсюду были свидетельства разрушительного пожара, который опустошил лагерь христиан: большие чёрные пятна всё ещё зияли среди шатров. Солдатам было чрезвычайно тесно в оставшихся палатках.

—    Люди ссорятся из-за пустяков, когда им приходится жить в такой тесноте, — жаловался Фердинанд.

—    Я считаю, что это не совсем хорошо, — заметила Изабелла. — Если люди ссорятся, то это потому, что им нечем заняться.

—    Боюсь, что этому трудно помочь. На один час сражений приходится целая неделя бездействия. Такова тоскливая математика твоего метода ведения войны, моя дорогая. Войны будущего, вероятно, будут очень скучными.

—    Мы не станем больше держать войска в палатках. Мы начнём строить здесь город!

Бездеятельность мгновенно прекратилась. Вместо тонких пожароопасных палаток стали возникать прочные дома в окрестностях Гранады. Солдаты и офицеры превратились в строителей. По всей равнине разносился шум: отделывали блоки, ковали железо, рубили лес; скрипели повозки, перевозя законченные конструкции. Строились не только вместительные помещения для жилья, но и конюшни, кузницы, мастерские по производству оружия, кухни, прачечные, склады и церковь, — всё это росло на глазах ошеломлённых мавров. Вместо палаток, которые могли бы быть быстро развёрнуты и так же быстро свёрнуты, строился город, жители которого никуда никогда не уйдут. Демонстрация абсолютной убеждённости Изабеллы в своей победе сделала гораздо больше, чтобы сокрушить воинственный дух мавров, чем дюжина выигранных битв.

Усиливая гнев, раздражение и уныние мавров, две широкие улицы пересекались под прямым углом в центре нового города. Таким образом, когда бы мавры ни смотрели вниз, они видели христианский крест, выполненный из вечного камня.

...Через три месяца после приезда Изабеллы строительство было закончено: последний камень уложен, последняя крыша настелена. Королева распорядилась начать вдоль улиц посадки деревьев.

—    Едва ли они нам потребуются, — заметил Фердинанд.

—    Это единственный город в Испании, который никогда не был осквернён маврами, — сказала Изабелла. — Деревья будут спасать от солнца будущие поколения и напоминать об этом. Пусть город живёт и процветает всегда.

—    Армия хочет, чтобы это место было названо Изабелла, — сказал он. — Я согласен.

Но она дала городу название Санта-Фе, увековечивая святую веру, которая помогла его построить.

Стоимость строительства Санта-Фе была огромной. Изучая счета, которые он проверял так же тщательно, как и банкиры Валенсии, Фердинанд наткнулся на счёт «услуги картографа: десять тысяч мараведи». Он был подписан: «Христофор Колумб при дворе маркизы Мойа».

— Посмотри, посмотри! Что это такое? — Фердинанд протянул Изабелле лист бумаги.

—     Я не знаю, откуда это.

—     Твой итальянский моряк вернулся?

—     Беатрис никогда о нём не упоминала.

—    Похоже, что он уже здесь, но я не собираюсь платить. Пусть маркиза Мойа сама ему платит. Бог мой! Десять тысяч мараведи! За услугу картографа! Но не из моего кармана!

—    Да, это многовато. Я выясню, что он сделал, чтобы заработать такие деньги.

—     Если вообще сделал что-нибудь.