1.0 — fb2
Когда моя мать переехала в его крошечный дом в Страуде и взяла на себя попечение о четырех его малолетних детях, ей было тридцать лет и она все еще была довольно хороша собой. Мне кажется, что раньше она не встречала подобных ему людей. Этот довольно педантичный молодой человек, с его исполненным благочестия аристократизмом, напускной важностью и манерами, с его музыкой и честолюбивыми мечтами, с его обаянием, живостью речи и несомненной красотой, поразил ее воображение, как только она увидела его. И так она сразу влюбилась в него и любила его навсегда. А так как она и сама была миловидна, чувствительна и к тому же обожала его, отец мой также увлекся ею. И так он женился на ней. И так же потом бросил ее, оставив ей своих детей в придачу к ее собственным.
Когда он уехал, она перевезла нас в эту деревню и стала ждать. Она прождала тридцать лет. Не думаю, чтобы она когда-нибудь поняла, что вынудило его покинуть ее, хотя причины, казалось бы, были достаточно ясны. Она была слишком честна, слишком естественна для этого испуганного человека; слишком далека от его четких законов. По существу она была всего-навсего деревенской девушкой, безалаберной, истеричной, любящей. Бестолковая и каверзная, как поселившаяся в трубе галка, она строила свое гнездо из драгоценных камней и тряпья, радовалась солнечному свету, верещала при виде опасности, совала во все нос и страдала ненасытным любопытством, забывала поесть или же ела весь день напролет и пела на алом закате. Она жила послушная нехитрым законам живой изгороди, любила этот мир и не строила никаких планов, святым духом мгновенно распознавала чудеса природы и, хоть зарежь, не могла содержать дом в порядке. Отцу же моему было нужно нечто совсем иное: покровительствуемый порядок безупречных пригородов, — то, чего она никогда не могла ему дать и что он в конце концов получил.
Тех трех-четырех лет, что моя мать провела с моим отцом, ей хватило на всю остальную жизнь. Она хранила свое тогдашнее счастье так, словно оно должно было служить залогом его возвращения. Она говорила об этом счастье почти с благоговением — не потому, что оно прошло, а потому, что оно вообще было.
— Он гордился мной тогда. Я умела смешить его. «Ну и умора, Нэнс», — бывало скажет он. Сидит тут на пороге и со смеху помирает от тех историй, какие я ему рассказываю. Он был от меня в восхищении, в восхищении от моей красоты. Знаете, он по-настоящему любил меня. «А ну, Нэнс, — говорил он бывало. — Вынимай-ка свои шпильки. Распускай волосы — поглядим, как они сверкают!» Он любил мои волосы; тогда они закрывали всю спину и в них светились золотые искры. И тогда я садилась на окно и раскидывала их по плечам — вы не поверите, какие они были тяжелые, — а он крутил и вертел их так, чтобы они горели на солнце, и потом садился и все глядел и глядел…
Иногда, когда вы, ребятки, уже лежали в постелях, он бывало сложит свои книжки и скажет: «А ну-ка, Нэнс, хватит с меня на сегодня. Пойдем-ка и споем песенку!» И мы отправлялись туда, где стоит пианино, я усаживалась к нему на колени, и он играл, обвивая меня руками. И я пела ему «Килларни» и «Только роза». Это были тогда его любимые…
Когда она рассказывала нам про это, все эти вещи происходили вчера и он снова был во власти ее чар. Последовавшие затем его насмешки и презрение отбрасывались прочь, и обожаемый вновь превращался в обожателя. Она улыбалась и смотрела на заглушенную травой дорожку так, словно видела, как он снова возвращается к ней.
Но, как ни верти, все действительно кончилось, он ушел навсегда, мы остались одни — и дело с концом. Мать билась, чтоб одеть и прокормить нас, и это давалось ей с трудом. У нас никогда не бывало много денег, может быть, тютелька в тютельку, — те несколько фунтов, что посылал нам отец. Но мать боролась со своей безалаберностью, своим страхом и невинностью, забывчивостью, пустыми страхами и незаметно подкатывавшейся все ближе волной долгов. А к тому же со вспышками сумасбродной расточительности, блистательно пренебрегавшей нашими нуждами. Арендная плата составляла всего 3 шиллинга 6 пенсов в неделю, но она часто была по полгода не плачена. Бывало с понедельника до субботы мы вовсе не видели мяса, зато в воскресенье ели фантастического гуся; всю зиму у нас не было угля и никаких обнов, а потом она вдруг выводила нас всех в театр; Джека, у которого не было башмаков, фотографировали в роскошной фотографии; то к нам прибывал новый гарнитур для спальни, то она страховала нас всех на тысячи фунтов, а страховка через месяц лопалась. Внезапно наш дом железною хваткой сковывал лед нищеты, истаивавший в очередном разгуле займов, и наши соседи, те, что попонятливей, честили нас изо всех сил, и люди разбегались, завидев нас.
Несмотря на все это, мать верила в счастливую судьбу, особенно в проводимые газетами конкурсы. Она верила также, что если похвалить товар какой-то фирмы, она засыплет тебя деньгами и бесплатными образцами своих товаров. Однажды ей заплатили пять шиллингов за подобные услуги, которые она оказала фирме, производящей косметические средства по уходу за кожей. С этого времени она атаковала рынок письмами, запуская по несколько штук в неделю. Составленные в восторженном стиле и извещавшие о чудодейственных исцелениях, они, изысканно намекая на это как на единственную причину новых озарений или совершившегося спасения, превозносили порошки от головной боли, фабрикантов лимонного сока, изготовителей корсетов, машинки для приготовления экстрактов из говядины и шпигования колбас, препараты для увеличения бюста и удлинения ресниц, мыловаров, различные средства, обеспечивающие успех в любви, государственных деятелей, мозольные пластыри и королей. Все эти старания не принесли ей больше ни одного пенни, зато у нее был такой стиль, такая страстность и убежденность, что ее письма часто попадали в газету. По всему дому валялись груды газетных вырезок, озаглавленных «Благодарный страдалец», или «После долгих лет пытки», или «Я засыпала под собственные стоны, пока мне не попалась ваша мазь»… Она имела обыкновение читать их вслух и разрумянивалась от гордости, совершенно позабыв об их первоначальном назначении.
Покинутая мужем, обремененная долгами, суматошная и взбалмошная, безнадежно обреченная на поражение замыслами, которые никогда не исполнялись, наша мама была тем не менее полна неистребимого веселья, бившего ключом, точно горячий источник. У нее был мимолетный детский смех, такой же, как ее слезы; он обрывался без предупрежденья — и бесследно. Она совершенно не умела управлять своими чувствами: даст тебе затрещину и тут же обнимет на погибель твоим истрепанным нервам. Стоило ей порезать палец или опрокинуть кастрюлю, как она поднимала крик, от которого кровь застывала в жилах, и тотчас же забывала об этом, пустившись вприпрыжку или затянув песенку. Мне чудится, что я до сих пор слышу, как она возится в кухне, слышу ее тревожные крики и вопли, время от времени божбу, возгласы удивления, строгий приказ всем вещам оставаться на месте. Оттого, что на пол падал уголек, у нее вставали волосы дыбом; раздавался громкий стук в дверь, и она с визгом подскакивала вверх. Мир, в котором она жила, был лабиринтом, состоявшим из силков и ловушек, об обнаружении которых она неизменно возвещала криками ужаса. Из сочувствия к ней было невозможно и самому не подпрыгнуть вверх, хотя человек быстро привыкал не обращать никакого внимания на эти сигналы тревоги. В конце концов это были всего лишь формальные приветствия дьяволам, которые гнались за ней по пятам.
Зачастую, когда она действительно занималась делом, а не кричала, мать вела непрерывный внутренний монолог. А то отвлеченно подхватит твою последнюю фразу и в ответ споет что-нибудь в рифму. «Дай мне кусочек пирога», — скажешь ей, к примеру. «Тебе кусочек пирога? О, да… Дай мне кусочек пирога! Отдай мне сердце навсегда! Буду я тебя любить! Буду я его хранить! Пока мне не придет конец. Так стережет пастух овец, тра-ла…»
Когда наступало затишье в битье глиняных горшков и моя мать была в хорошем настроении, она сочиняла частушки про местных типов, пронзавшие человека насквозь, словно трезубец:
Это характерный пример остроты, экономности и свободы ее стихов. Миссис Оки, заведующая почтой в нашей деревне, — милейшая и добрейшая женщина, но ради рифмы мать могла бы пожертвовать кем угодно.
Наша мать не признавала никаких часов, и неточность во времени всосалась в ее плоть и кровь. Особенно небрежна была она, когда дело касалось автобусов. И тех, которые она упустила, куда больше, чем тех, которые ей удалось поймать. В то вольготное время, когда в Страуд ходили только почтовые повозки, она часто держала их по целому часу, но когда появился автобус, она не обнаружила между ними никакой разницы и все продолжалось по-старому. Лишь заслышав гудок автобуса, мчавшегося к нам по извилистой дороге из Шипскума, она начинала свои сборы. Потом она нахлобучивала шляпу и принималась носиться по кухне со своими обычными воплями и причитаниями.
— Где мои перчатки? Где сумка? Черт, вот наказание господне! Где мои туфли? В этой дыре никогда ничего не найдешь! Да помогите мне, идиоты, и не галдите — я так и знала, что из-за вас опоздаю. Холера! Вон он идет! Лори, беги останови его. Скажи, что я мигом…
Я взбираюсь на придорожную насыпь, едва успев, как всегда, и переполненный автобус останавливается в клубах газа.
— …Говорит, сейчас придет. Нужно найти туфли. Она говорит, она мигом…
Горе мне; я стою, заливаясь краской; шофер нажимает клаксон, а все пассажиры повысунулись из окон и в ярости машут зонтами.
— Опять эта матушка Ли. Опять потеряла туфли. Эй, давайте там, пошевеливайтесь!
Потом из-за насыпи, снизу доносится нежный и веселый умиротворительный голос матери.
Иду — ау! Вот перчатки потерялись. Погодите секундочку! Иду, мои голубчики.
Наконец запыхавшаяся и улыбающаяся, в помятой, съехавшей набок шляпе и болтающемся шарфе, появляется мама, прижимая к себе корзинки и кошелки, спотыкаясь, продирается через крапиву и, икая, усаживается на свое место.
Когда не ходил ни автобус, ни почтовая повозка, мать отправлялась в магазин за четыре мили пешком и возвращалась домой с полными кошелками продуктов, роняя на землю пачки чая. Когда ей это надоедало, она брала велосипед Дороти, хотя так по-настоящему никогда и не овладела секретами этой машины. Она довольно ловко управлялась с ним во время езды, но ей никак не давались премудрости остановки и отправления. Чтобы она сдвинулась с места, нужно было, чтобы кто-то из деревенских разогнал ее, а чтобы остановиться, она въезжала в живую изгородь. Со страудским кооперативным магазином, где она числилась постоянным клиентом, у нее была достигнута специальная договоренность. Успех предприятия зависел от чуткости слуха и точного расчета времени. Это было красивое зрелище, которое стоило посмотреть. Несясь с горы под уклон, не вращая педалей, и направляясь к главному входу в магазин, она испускала один из своих криков; из боковой двери, промчавшись через весь магазин, выскакивал прошедший специальную выучку продавец и хватал ее. Он должен был быть и молод и проворен, потому что если б он промахнулся, она бы растянулась у полицейского участка.
Наша мать была клоуном, несуразным и романтическим, и никто никогда не принимал ее вполне всерьез. Однако в глубине души она отличалась тонким вкусом, восприимчивостью, неунывающим нравом, который, какие бы удары не посылала ей ее злая судьбина, так и остался до конца незлобивым и не сломленным. Бог знает, откуда она его взяла или как ей удалось сохранить его. Но она любила этот мир и видела его в сиянии никогда не меркнущих надежд. Она была художником, светочем, самобытной личностью и никогда не подозревала об этом…
В самых первых моих воспоминаниях моя мать предстает передо мной красивой, сильной, щедрой женщиной, но за ее нервной болтовней неизменно проглядывала основательность хорошего воспитания. Всего через несколько лет она казалась согбенной и изношенной; ее могучее здоровье быстро подточили начавшиеся затем переживания и голод. На этой второй стадии я и помню ее лучше всего, потому что на ней она задержалась дольше всего. Я вижу, как она, с растрепанными волосами, из которых сыплются шпильки, в мешком сидящем на ней платье, слоняется по кухне, макая сухарь в чашку чая; ее глаза устремлены на какое-то просветляющее откровение, она вскрикивает «Ах» и «Ох» и «Вот, говоря о Тонксе…» или декламирует Теннисона, требуя моего внимания.
С ее любовью к пышному убранству, вечно не застланными кроватями, грудами незаконченных подборок из газетных вырезок, с ее табу, суевериями и болезненной стыдливостью, ее сочувствием к гонимым, ее замечательной величественностью, смертным ужасом перед «благородными» и доскональным знанием всех царственных домов Европы, она была беспорядочным скопищем непримиримых между собой вещей. Служанкой, родившейся в шелках. Несмотря на все это, она давала пищу нашим косным умам, неизменно и незаметно поражая их видением красоты. Истощая наше терпение и изматывая нервы, она непроизвольно открывала нам предметы своей любви, все время развертывая перед нами исполненное такой естественности и такое легкое для нашего понимания представление о природе и человеке, что мы в то время даже и не замечали этого, а вместе с тем оно настолько соответствовало истине, что мы никогда его не забыли.
Когда мне теперь что-то представляется окруженным золотой каймой — смена времен года, сверкающая драгоценностями птица в кустах, глазки орхидей, вечерние озера, чертополох, картины, стихи — испытываемая мною радость — это быстротечная дань ей. Случалось, она доводила меня до предела, но, как я теперь понимаю, через ее своевольный нрав я с рожденья вобрал в себя всю землю.
До тех пор, пока я не ушел из дому, мне не довелось жить в доме со светлыми комнатами, устланными коврами, где были бы хорошо видны все углы, а подоконники пусты и где можно было бы сесть в кухне на стул и при этом бы не требовалось предварительно поднять и потрясти его. Наша мать принадлежала к числу тех коллекционеров, которые, как одержимые, тратят все свое время, забивая щели своей жизни ненужным грузом случайных предметов. Она собирала все, что попадалось под руку. Она никогда ничего не выбрасывала. Каждый лоскуток, каждая пуговка бережно сохранялись, словно их утрата ввергла б нас всех в беду. Накопившиеся за два десятилетия газеты, пожелтевшие, как саваны, — это прошлое, которое умерло и за которое она цеплялась, годы, сбереженные ею для моего отца, или, может быть, что-то, что она хотела показать ему… В доме повсюду валялись и другие нелепые символы: пружины от кресел, сапожные колодки, листы треснувшего стекла, пластинки от корсетов, рамы от картин, железные каминные подставки, перья, цилиндры, шахматные фигуры, безголовые статуэтки. По большей части их прибивало к нашему берегу неизвестной волной, и они оседали там, словно оставленные позади ушедшим паводком. Но одно — старинный фарфор — мать именно собирала, и тут уж у нее был глаз знатока.
Старинный фарфор был для моей матери всем: карточной игрой, бутылкой, запретной любовью — соединенными и перемешанными вместе; усладой прикосновения и декоративным украшением, отвечавшим ее врожденным вкусам, которые были ей не по карману. Не имея для этого денег, она охотилась за старым фарфором на много миль в округе; с томительной страстью обходила она лавки и аукционы и благодаря уговорам, хитростям или мимолетным причудам случая заполучила несколько дивных вещей.
Однажды, помнится, в Бисли проходил большой аукцион. Размышляя о тамошних сокровищах, мать не могла уснуть.
— Великолепный старый дом, — непрестанно твердила она нам. — Род Делакортов, знаете. Очень были культурные, по крайней мере — она. Было бы преступлением не поехать туда взглянуть на них.
В день продажи мать поднялась очень рано и надела свой аукционный наряд. Мы съели холодный, приготовленный на скорую руку завтрак — она слишком нервничала, чтобы что-то готовить — и она выскользнула за дверь.
— Я только погляжу. Я не собираюсь покупать, конечно. Просто хотелось поглядеть их Спод…[*Известная марка английского декоративного фарфора, названная так в честь Дж. Спода, основавшего его производство в середине XVIII века.]
Она с виноватым видом посмотрела в наши ничего не выражавшие глаза и потрусила рысцой под дождем.
Вечером, когда мы как раз собирались пить чай, мы услышали, как она, спускаясь с насыпи, зовет:
— Мальчики! Мардж — Дот! Я вернулась! Идите глядеть!
Спотыкаясь, она вошла в калитку, заляпанная грязью, раскрасневшаяся и чуточку лукавая.
— О, вот бы вам где побывать. Такой фарфор. Такое стекло. Никогда не видела ничего подобного. А агентов, агентов — заполонили весь дом. Но я взяла верх над ними всеми. Ну, глядите, хороша? Я просто должна была взять ее… да она и стоила-то всего несколько медяков.
Она достала из сумочки чашку и блюдце «костяного» фарфора. Они были изящны и тонки, как бумага, и им бы не было цены, если б чашечка не распростилась со своей ручкой, а блюдечко не состояло из двух отдельных половинок.
— Конечно, я могла бы попросить заклепать их, — сказала мама, поднимая их к небу. На ее лицо упал мягкий отсвет, хрупкий, как кусочки скорлупок в ее руке.
В этот миг на дорожке показалось два возчика, которые шли, шатаясь под тяжестью громадного ящика, который они несли на плечах.
— Поставьте вон там, — сказала мама. Они сбросили его во дворе, получили на чай и, охая, удалились.
— О Боже, — рассмеялась она. — Я и забыла… Это — приложение к чашечке с блюдцем. Пришлось взять: продавалось все вместе. Но уверена, что это нам пригодится.
Ударом колуна мы открыли ящик и собрались все вместе обследовать его содержимое. Там оказался поплавковый кран, связка прутьев для укрепления ковров на лестницах, перо «эгрет», лопата без ручки, несколько сломанных глиняных трубок, коробка, полная бараньих зубов, и фотография Лемингтонских бань в рамке…
Таким же или сходным образом мы получили несколько прекрасных фарфоровых вещиц. Некоторые из них были даже совершенны. Припоминаю, что как-то у нас были часы из Севра, увитые гирляндами розовых ангелов; золоченый сервиз «Дерби с короной»[*Еще одна известная марка английского фарфора, из города Дерби] и несколько воздушных фигурок из Дрездена или еще откуда, напоминающих вспененный солнечный свет. В том, как матери удавалось раздобыть их, никогда не было полной ясности, но, вытирая с них пыль, она гладила их и улыбалась себе самой, переставляла их при разном освещении, а то просто станет и, не отрываясь, смотрит на них с половой щеткой в руках, вздыхая и дрожа от удовольствия. Все они были для нее чем-то вроде волшебных окон. Одни были треснуты, другие — испещрены щербинами, но все они приоткрывали перед ней вход в тот таинственный, знакомый ей по интуиции мир, в который для нее не было доступа. Однако она не могла долго хранить у себя ни одну из них. Она только успевала прочитать о них в книгах, запомнить их формы или их историю, а потом чувство вины или нужда гнали ее в Челтенхэм, где она снова продавала их агентам. Иногда она зарабатывала на этом один-два шиллинга, что слегка облегчало ей душу, но это случалось редко. Обычно же она кричала:
— Боже, как я сглупила! Надо было запросить с них вдвое…
Пытаясь нарисовать облик моей матери, я играю на порванных струнах. Годы убегают назад хаотичной сумятицей. Ее цветы и песни, ее непоколебимая верность, ее старания поддержать порядок, сменявшиеся периодами, когда вновь воцарялась грязь и запустение, почти полное безумие, до которого она доходила, ее стремление к свету, почти ежедневные слезы об умершей малолетней дочери, резвость и веселье, ее припадки, сопровождавшиеся криками, ее любовь к человеку, ее истерические вспышки гнева и справедливость в отношении каждого из нас — все это правило моей матерью, взгромоздившись на ее плечи, словно усевшиеся рядом на одном насесте вороны и голубки. И так же памятно мне, как временами она расцветала и, погрузившись в себя, становилась таинственно прекрасной. И те летние вечера — мы, мальчишки, уже в постелях, — когда зелень тиса наполняет безмолвную кухню и она, надев шелковое платье и свои не бог весть какие драгоценности, садится за фортепьяно и играет.
Она играла плохо; заскорузлые пальцы спотыкались и дрожали, отыскивая нужные ноты, и все же в ее исполнении слышалось какое-то изящество, сквозь заминки прорывались волны чувства, струившиеся из окон кухни точно сигналы из запертой клетки. Сидя в одиночестве, с закрытыми глазами, окутанная шелками и тайнами, она срывала арпеджио с пожелтевших клавиш, через пропыленные золотые аккорды пробиваясь к вершине этого сокровенного мгновения, и тогда, в озаренной сумерками нежности, сотворенной ею, было ясно, что он должен был вернуться к ней.
Лежа без сна в своей все еще довольно светлой комнате, я слушал доносившийся снизу перезвон фортепьяно — рваные аккорды, мучительные паузы и потом искрометные, задорные рулады. Дерзкая и вместе с тем печальная, резкая, но исполненная тоски, музыка взмывала звонким гомоном, потом наступал перелом и она расплескивалась мягкой волной и лизала мою внимающую звукам голову. Мать играла несколько вальсов и, конечно же, «Килларни». Изредка я слышал ее пение — ровный, одинокий, неуверенный голос, обращенный к ее собственным мыслям. То были мирные звуки, полусонные и все же волнующие, почти бесстыдно трогательные. Мне хотелось тогда побежать к ней и обнять, пока она там играет. Но почему-то я так никогда этого и не сделал.
Эти иллюстрации по специальному заказу рисовал Леонард Розоман, член Королевской академии искусств. Розоман родился в 1913 году, учился в Даремском университете и был назначен официальным художником-баталистом при Адмиралтействе в 1943 году. В 1954 году он руководил художественным оформлением Дьягилевской выставки в Лондоне. Он показывал свои картины на индивидуальных выставках в Лондоне и Нью Йорке и принимал участие в групповых выставках в Галерее Тейт, а также во многих других галереях в Лондоне и в Шотландии. Его картины приобретены музеями по всей Англии, а также в Австралии, Бразилии, Кении и Нью Йорке.