1.0 — fb2
Человек был зажат внутри двух расщелин. Первой была скала. Она была неприветлива и не грела, но по крайней мере от нее не тянуло таким холодом, как от моря и воздуха. Скала обладала лишь негативными свойствами. Она сжимала его тело так, что дрожь кое-где исчезала, не успокаивалась, а уходила внутрь. Он чувствовал боль почти во всем своем теле, но боль далекую, которую по ошибке можно было порой принять за огонь. Ступни горели словно на медленном огне. В коленях огонь был жарче. Своим внутренним взором он видел этот огонь, потому, что тело его и было второй-внутренней-расщелиной, в которую он забился. Казалось, будто под каждым коленом разведен и весело пляшет на сложенных крест-накрест поленьях небольшой костер, вроде тех, что разводят под умирающими верблюдами. Но у человека есть разум, и он терпел все эти костры, хотя они и не давали тепла, а только причиняли боль. Он вынужден был их терпеть: встать или даже пошевелиться значило лишь усилить боль — больше поленьев, жарче пламя, которое охватит тогда все его тело. Сам он находился где-то на другом конце этой внутренней, телесной расщелины. На этом другом конце, вдали от костров, он лежал на спасательном поясе какой-то бесформенной грудой, и при каждом вдохе и выдохе пояс то подкатывался к нему, то откатывался прочь. За этой грудой лежало что-то округлое и костяное — земной шар, внутри которого он и помещался. Одну половину земного шара обжигало холодом, но боль была ровная, сносная. Только в верхнюю его часть время от времени что-то вонзалось, словно кто- то хотел пронзить его громадной иглой. Тогда корчившие его конвульсии сотрясали на этой стороне земного шара целые континенты, уколы учащались, хотя и не шли уже так глубоко, и менялся облик всего этого края. В космической дали проступали очертания каких-то темных и серых предметов и бледной галактической туманности, которая, как он смутно догадывался, была соединенной с ним рукой. Другая сторона земного шара была погружена во тьму и не причиняла беспокойства. Он плавал в глубине земного шара, словно залитое водой судно. Знал, что пока он здесь плавает, аксиомой его существования будет необходимость довольствоваться малейшими из самых малых милостей. Во всяком случае все те дальние оконечности, которые соединялись с ним, с их далекими кострами, медленным пламенем, иглами и щипцами, были достаточно далеко. Если бы ему удалось достигнуть какого-то состояния неподвижности, едва уловимого внутреннего равновесия, то эта вторая расщелина, в силу самой своей природы, возможно и позволила бы ему безмятежно и безболезненно плавать в центре земного шара.
Иногда он был близок к этому. Шар увеличивался, а он уменьшался до тех пор, пока его оконечности не терялись где-то в межпланетном пространстве. Но вселенная эта была подвержена катаклизмам, которые, зародившись в глубинах космоса, набегали подобно волнам. Тогда он снова увеличивался, заполняя все закоулки подземных переходов, простираясь над пламенем костров, отзывавшимся пронзительной болью в его нервах. Он разрастался в этом шаре, заполняя его целиком, и игла, проходя через уголок глаза, вонзалась прямо в темноту, заполнявшую его череп. Во время этой режущей боли он смутно различал одну белую руку. Потом он опять медленно погружался в середину шара и, сжавшись в комок, плавал в глубине темного мира. Это стало для него ритмом, который существовал извечно и таковым и пребудет.
Он лежал, чувствуя в себе эту боль и ощущая свет и наступление нового дня. Если он будет осторожен и не потревожит воспаленный уголок глаза, можно осмотреть одеревеневшую левую руку. Он приказал пальцам сомкнуться, они затрепетали и согнулись. В тот же миг он возвратился в них вновь, стал человеком, который забился в глубь расщелины на пустынной скале. На него чередой нахлынуло то, что он знал и помнил. Вспомнил про воронкообразную дыру и эту щель. При свете дня он был человеком с потерпевшего крушение корабля, и бедственность его положения всей тяжестью обрушилась на него. Он поднатужился, пытаясь выбраться из отверстия между камней. Когда он высунулся оттуда, чайки с криком проснулись и поднялись в воздух. Они вернулись обратно и, чтобы получше разглядеть его, с пронзительными криками подбирались поближе, потом снова взмывали в воздух. Они были непохожи на тех чаек, что живут на берегу или на скалах вблизи человеческого жилья и боятся человека. Не было в них и первозданной невинности необитаемых стран. То были чайки военной поры, которые, завидев средь водных просторов одинокого человека, приходили в негодование от его непредвиденных медленных движений и теплоты его тела. Подходя к нему так близко и лениво кружа над ним, они как бы говорили, что мертвым, болтаясь в воде, как продранный тюфяк, он был бы куда лучше. Он пошевелился и замахал на них своими одеревеневшими руками.
— Эй! Убирайтесь! Катитесь прочь!
Они с криком поднялись, покружили, снова опустились, ударяя его крыльями по лицу. В страхе он опять замахал руками, и одна полетела, припадая на одно крыло, которое подымалось едва лишь наполовину. Тогда они отступили и, кружа, наблюдали за ним. У них были узенькие головки. Настоящие летающие рептилии. От неприязни, которую он издавна питал ко всем существам, наделенным когтями, его охватила дрожь, и он начал мысленно наделять их округлые формы странными чертами летучих мышей и вампиров.
— Прочь! Я не такой!
Круги, которые они описывали, стали шире. Они улетели в открытое море.
Он вновь сосредоточил внимание на своем теле. Казалось, все оно было сплошной болью и онемением. Нарушена была даже система управления, потому что ему приходилось отдавать ногам специальные приказания, каждой в отдельности, словно это были какие-то привязанные к нему неуклюжие ходули. Он переломил ходули пополам и приподнялся. Открыл новые очаги огня — островки мучительной боли среди общего недомогания. Один — в уголке правого глаза — был от него так близко, что его не надо было и обнаруживать. Он встал на ноги, опираясь спиной о каменную стену расщелины, и огляделся.
Стояло пасмурное утро, но ветер стих, и вода не набегала на берег, а только лизала его. Он открыл для себя еще одну новость: голос моря, которого моряк на корабле никогда не слышит. В нем слышались и мягкие полутона бесчисленных всплесков небольших волн, и непрерывный клекот, и бульканье, чередовавшиеся с холодным причмокиванием и сочным чавканьем. И звуки, которые, казалось, могли в любой миг перейти в человеческую речь, но так и оставались игрой воды, бившейся с неудержимостью желаний. И над всем этим ясно слышалась одна нота — мелодичный шелест — звук ласкового прикосновения воздуха к камню, непрерывного, нежного, бесконечного трения.
Крик чайки пронесся над ним. Он поднял руку и посмотрел из-под локтя, но чайка умчалась вдаль. Когда затих ее крик, все опять стало нежным, расплывчатым и беззлобным.
Он поглядел вниз на горизонт, провел языком по верхней губе. Язык высунулся снова, прикоснулся к ней, будто пробуя, и скрылся. Он сделал глотательное движете. Глаза у него расширились, и он перестал обращать внимание на уколы. Дыхание участилось.
— Воды!
Как это случалось с ним в море в миг ужасной опасности, тело его как будто изменилось, обретя способность и желание действовать. Он выкарабкался из расщелины. Ноги больше не были деревянными. Он перелезал через рухнувшие опорные камни, которые никогда ничего не поддерживали. Скользил во впадинах у вершины скалы по дну белесых лужиц. Подошел к тому краю утеса, по склону которого он взбирался. Одинокая чайка взмыла у него из-под ног. Переставляя ступни, сделал несколько поворотов вокруг себя, но горизонт повсюду выглядел одинаково. Он смог определить это, только сверив каждую его точку с расположением распростертой у его ног скалы. Он сделал еще один оборот.
Наконец, он снова занялся скалой и начал карабкаться вниз, на этот раз медленнее, переходя с одного уступа на другой. Спустившись ниже того места, где камень был покрыт белым птичьим пометом, остановился и принялся шаг за шагом обследовать скалу. Присев на корточки в неглубокой впадине и ухватившись рукой за нижнюю ее стенку, быстро скользнул по ней взглядом, будто пытался проследить полет слепня. Увидел на плоском камне воду, подошел, уперся руками в землю по обеим сторонам крошечной лужицы, сунул в нее язык. Губы вокруг языка сомкнулись, потянули воду. На камне осталось от лужицы лишь мокрое пятно. Он пополз дальше. Добрался до горизонтальной трещины в стенке расщелины. Под трещиной торчала готовая рухнуть каменная глыба. Там набралось немножко воды. Он уперся в скалу лбом, потом повернул голову вбок, покуда щека его не очутилась над самой трещиной, но все равно не мог дотянуться до воды. Он высовывал язык все дальше и дальше, его рот впивался в камень, но достать воду все равно не мог. Он ухватился за надтреснутый камень и начал яростно раскачивать его, пока тот не отвалился. Вода вылилась и тонким слоем растеклась по дну расщелины. Он стоял, держа в руках отколовшийся камень; сердце бешено стучало у него в груди.
— Пошевели мозгами, парень! Пошевели мозгами!
Он посмотрел вниз, на крутой, развороченный склон и отправился в методический обход по скале. Заметил в руках отколовшийся камень. Бросил. Пересек скалу из конца в конец и обратно, переходя от уступа к уступу. Наткнулся на гниющие рыбьи кости и остов мертвой чайки. Ее повернутая вверх грудная кость напоминала киль покинутого судна. Ему попались клочья серого и желтого лишайника, даже какие-то следы земли, кочка, поросшая мхом. Еще там валялись пустые панцири крабов, плети высохших водорослей, клешни омара.
У подножия скалы было несколько лужиц, но все с соленой водой. Он поднялся вверх по склону, забыв про иглу и костры. Пошарил руками в расщелине, где провел ночь. Камень здесь почти совсем высох. Перелез через обвалившуюся глыбу, служившую ему укрытием.
Глыба оказалась из двух камней. Должно быть, когда-то здесь вздымался огромный пласт, уцелевший после выветривания других пород. Потом он рухнул и раскололся надвое. Тот камень, что побольше, упал поперек расщелины у самого края скалы. Часть его выступала вперед, нависая над морем, а расщелина, наподобие желоба, проходила под ним.
Он лег и протиснулся в нее. Подождал. Потом стал вертеть задом, словно тюлень, и подтягиваться на своих ластах. Опустил голову. Было слышно, как он втягивал воду. Потом лег и лежал недвижимо.
Место, где он нашел воду, было похоже на маленькую пещеру. Под водой дно расщелины полого спускалось вниз, так что с этого конца лужа была мелкая. Здесь было вполне достаточно места, чтобы, лежа, развести локти в стороны, потому что глыба, падая, разворотила стену расщелины по правую руку от него. Камень, который образовал потолок, лежал под углом, и в дальнем конце пещеры виднелся просвет. Высоко, под самым потолком, было небольшое отверстие. Оно все было заполнено дневным светом и небом. Падавший с неба свет отражался в воде и водою, отчего на каменном потолке колыхались слабые блики. Вода оказалась пригодной для питья, но неприятной на вкус. Своим вкусом она смутно напоминала что-то неприятное, хотя, что именно, сказать было невозможно. Вода не столько утоляла жажду, сколько притупляла ее. По-видимому, ее было много, так как лужа тянулась перед ним на несколько ярдов и у дальнего конца казалась глубже. Он опустил голову и опять потянул в себя воду. Теперь, когда полтора его глаза привыкли к освещению, он разглядел под водой илистый, красноватый осадок. Он был не жесткий и легко поднимался со дна. В том месте, где он пил, взбаламученная тина клубами поднималась вверх, висела в воде и медленно оседала. Он тупо уставился на нее.
Наконец, он тихонько пробормотал:
— Спасение. Подумать о спасении.
Он начал выбираться оттуда и стукнулся головой о камень. Пополз вдоль расщелины, вскарабкался на вершину скалы и снова и снова осмотрел горизонт. Опустился на колени, потом на четвереньки. В голове у него быстро мелькали мысли.
— Я не могу оставаться здесь все время. Не могу крикнуть им, когда они будут проходить мимо. Должен сделать человека, чтобы стоял здесь вместо меня. Если увидят что-то, что похоже на человека, они подойдут ближе.
Внизу, как раз под тем местом, в которое он уперся руками, лежал, привалясь к обрушившемуся склону, отколовшийся камень. Спустившись вниз, он вступил в борьбу с огромным весом. Ему удалось поставить камень стоймя на один угол. Но тут его начало трясти, и камень упал. Он рухнул на землю и некоторое время так и лежал. Он решил бросить камень и ползком, с большим трудом спустился вниз, к небольшому утесу и беспорядочно разбросанным вокруг камням, где он полоскал глаз. На одном из камней, в луже увидел покрытый рачками валун. Приподнял. Встащил к себе на живот, прошел, шатаясь, несколько шагов, бросил камень, поднял и снова понес. Свалил камень на высоком месте, над воронкообразной дырой, вернулся назад. Над стенкой одной расщелины торчал камень, похожий на чемодан. Он задумался, что ему делать. Подставил под чемодан спину и уперся ногами в другую стенку расщелины. Чемодан со скрипом сдвинулся с места. Он подставил под один его конец плечо и поднатужился. Чемодан съехал в соседнюю расщелину и раскололся. Он безрадостно улыбнулся. Встащил больший осколок себе на колени. Поднял расколотый чемодан над стеной расщелины, перевернул его с боку на бок, толкал его сзади, тащил волоком и ухитрился встащить его вверх по обрушившимся, но все же трудно доступным склонам скалы.
Теперь наверху было два камня, один — со следами крови. Он один раз обвел горизонт взглядом и снова спустился по склону вниз. Остановился, приложил руку ко лбу, потом осмотрел ладонь. Крови не было.
Безжизненным, сиплым голосом вслух произнес:
— Начал потеть.
Отыскал третий камень, но не смог вытащить его из расщелины. Не расставаясь с камнем, отступил, поволок его по дну расщелины и тащил до тех пор, пока не нашел такого места, где стенки были низкие и он смог перевалить камень наверх. Когда он приволок его к остальным камням, руки у него были разбиты в кровь. Он опустился на колени рядом с камнями и стал думать о море и о небе. Растянулся на трех своих камнях, и они больно впились ему в спину. Солнце, светившее с послеполуденной стороны скалы, освещало его левое ухо.
Он поднялся. С трудом взгромоздил второй камень на третий, а первый — на второй. Снизу доверху в трех камнях было почти два фута. Он сел и прислонился к ним спиной. Горизонт был пуст, море спокойно, а солнце — едва различимый знак. Над водой, на таком расстоянии, что можно было попасть в нее камнем, скользила чайка. Но теперь белая птица обрела закругленный контур. В ней не было ничего опасного. Чтобы больной глаз успокоился, он прикрыл его рукой, но, чтобы удержать ее на такой высоте, требовалось слишком много усилий, и он не стал противиться, когда она упала на колено. Он перестал обращать внимание на глаз и попробовал думать.
— Еда?
Он встал на ноги и, перебираясь от расщелины к расщелине, спустился вниз. У подножия скалы вздымались утесы высотой в несколько футов, за ними над поверхностью воды торчали по одиночке отдельные камни. Он оставил их без внимания, так как в данный момент они были для него недоступны. Утесы были очень крутые и, словно коркой, покрыты крошечными рачками, образовавшими из своих выделений обширную колонию, которая уходила под воду на такую глубину, на какую он только мог проникнуть своим здоровым глазом. К камням присосались и грелись на солнышке желтоватые морские блюдечки и разноцветные морские улитки. Блюдечки сидели в выдолбленных их ножками углублениях. Голубыми гроздьями лежали раковины мидий, опутанные зеленой паутиной водорослей. Взгляд его скользнул вверх по склону — он стоял прямо под той расщелиной, в которой была вода, потому что он увидел образовавшую потолок глыбу, которая выступала вперед, как трамплин для прыжков в воду. Увидел, что мидии захватили весь этот склон: ниже какого-то уровня скала от них была совсем синяя. Он осторожно наклонился и обследовал утес. Под водой запасы пищи были еще обильнее: мидии здесь были крупнее и по ним ползали морские улитки. И среди всех этих блюдечек, мидий, улиток и рачков краснели испещренные точками, как обсосанные конфеты, студенистые шарики морских анемонов. В воде они раскрывали рты в венчике лепестков, а здесь, наверху, неподалеку от его лица, они стояли в ожидании прилива, съеженные и сморщенные, словно грудь, из которой высосали все молоко.
Голод стиснул под одеждой его тело, словно двумя руками. Но пока он так висел и слюна наполняла его рот, в горле у него, как от великой печали, встал комок. Он висел, уцепившись за беловатую стенку скалы, прислушиваясь к плеску волн, к тому слабому шелесту и шорохам, которые доносились от этой обильной, хотя не совсем растительной жизни. Пошарив на поясе, он вытащил шнурок, раскрутил его и свободной рукой поймал нож. Поднес лезвие ко рту, зажал его в зубах и отогнул рукоятку. Поддел блюдечко острием, и раковинка захлопнулась так, что повернув лезвие, он почувствовал силу его мускулов. Он бросил нож, и нож повис на шнурке. Налету подхватил раковину. Повертел ее в руке, заглядывая внутрь с более открытой стороны. Увидел втянутую и оттянутую назад продолговатую коричневую ножку, не дававшую свету проникнуть внутрь.
— Черт подери.
Он отшвырнул раковину прочь, и веер с легким плеском шлепнулся в воду. Когда рябь улеглась, он стал смотреть, как, покачиваясь, его белое пятно скользнуло вниз и исчезло из виду. Некоторое время он смотрел на то место, где исчезло блюдечко. Потом снова взял нож и принялся, оставляя длинные борозды, рассекать толщу рачков. Они источали соленую, отдававшую мочой влагу. Он ткнул острием ножа в морской анемон, и студенистая масса сжалась в тугой комок. Он положил на нее плашмя нож и надавил — отверстие выпустило струю прямо ему в глаз. Он прижал нож к скале и закрыл его. Снова вскарабкался высоко на скалу и уселся там спиной к своим трем камням: двум обломкам, а наверху лежал покрытый рачками камень.
Нутром своим человек понял, что его тело охватил приступ. Он подтянул к себе ноги и повалился на бок, прижимаясь к камню лицом. Тело его под промокшей одеждой все тряслось от дрожи. Приникнув к камню, он шептал:
— Ты не можешь сдаться.
Тотчас же он начал ползком спускаться вниз. Потом перестал ползти и начал карабкаться. У самой воды он обнаружил новые камни, но они оказались непригодны ему по форме. Он выбрал один, чуть-чуть прикрытый водой, и притащил его туда, где лежали другие камни. Поставил новый камень на место верхнего, с грохотом приладил его, сверху опять положил покрытый рачками камень. Два фута, шесть дюймов.
Пробормотал:
— Должен. Должен.
Спустился вниз со стороны, противоположной тому склону, где торчал утес с мидиями. На этой стороне скала выдавалась в море несколькими языками, и вода, набегая и отбегая, лизала их. Вода была очень темная, и на дне росли длинные водоросли. Целые ленты, вроде тех, какими обвязывают путешественники свои чемоданы, когда у них сломается замок. У поверхности эти бурые водоросли совсем перепутались и перекрутились, но дальше от берега они стояли в воде прямо, медленно колыхаясь, как щупальцы или длинные языки. За ними простиралась лишь чернота глубин, покоившаяся на глубоком морском дне. Он отвел глаза в сторону, вскарабкался на один из выступов и прошел его до конца, но камень повсюду держался крепко и отколовшихся кусков не попадалось, хотя в одном месте массивную глыбу прорезывала трещина. Он стал давить в этом месте своей обутой в носок ногой, но сдвинуть не смог. Неуклюже повернулся и поплелся назад. У подножия скалы наткнулся на камни неподходящей формы, по одному перетащил в расщелину и свалил там в одну кучу. Он заглядывал в расщелины, выволакивал оттуда глыбы и голыши пожелтевшего кварца, с которых, словно зеленые волосы, свисали водоросли. Потом отнес их к человеку, которого сооружал, и грудой свалил вокруг нижнего камня. Некоторые были не больше картофелины. Он загонял их туда, где большие камни сходились неплотно, пока от его прикосновений не перестал качаться верхний камень. На все эти камни он водрузил еще один, последний. Камень был большой, с его голову.
Три фута.
Он немного отступил от груды камней и огляделся вокруг. В его глазах она поднималась от горизонта выше солнца. Увидев это, он удивился и стал внимательно смотреть, пытаясь определить, где запад. Увидел скалу, которая спасла ему жизнь. Прямо за полоской пены летали чайки.
Он снова спустился вниз, туда, где отковырнул раковину. Лицо у него перекосилось и, сжав руки в кулаки, он ткнул ими во влажную ткань у себя на животе. Свесившись с небольшого уступа, он стал пальцами отрывать от камня красные студенистые шарики и складывать их на краю уступа. Он старался не смотреть на них. Потом, повернув к ним свои полтора глаза, внимательно их осмотрел. Они лежали, словно горсть конфет, только все время чуть-чуть копошились и из-под них тонкой струйкой сочилась чистая вода. Он сел рядом с ними на край уступа, и ему их больше не было видно. На лице его появилось страдальческое выражение.
— Черт подери!
Пальцы над конфеткой сомкнулись. Он быстро положил ее в рот, наклонил голову, проглотил, его всего передернуло. Он взял другую. Проглотил. Как можно скорее взял следующую. Он мгновенно расправился с этой горстью конфет и застыл неподвижно, только одно его горло было в движении. Вяло улыбнувшись, он откинулся назад. Затем посмотрел вниз, на свою левую руку. Рядом с мизинцем в крошечной лужице лежала одна — последняя — конфетка. Он зажал рот рукой и, глядя поверх пальцев, пытался подавить тошноту. Он взобрался по камням к расщелине с водой и втиснулся туда. Со дна опять поднялся клубами вязкий красноватый ил. На ближней к нему стороне лужу опоясывала красная лента шириной почти в полдюйма.
Заглушив тошноту противной на вкус водой, он задом выбрался из пещеры. Теперь чайки кружили уже над скалой, и он с ненавистью посмотрел на них.
— Вам не удастся меня заполучить!
Он снова вскарабкался на вершину скалы, где стоял его трехфутовый карлик. Горизонт хорошо просматривался со всех сторон — он был пуст. Он облизал губы, чуть влажные от воды.
— Питья у меня хватит…
Он стоял, глядя вниз, на глыбу над расщелиной с питьевой водой, выступавшую вперед, словно трамплин для прыжков в воду. Он медленно заковылял к уступу, спустился на него и заглянул под глыбу. Со стороны моря лужа упиралась в груду камней, вплотную примыкавших друг к другу и преграждавших путь воде. Сквозь поврежденное окно своего взора он видел, как поднимается клубами красный ил. Должно быть, он покрывает внутреннюю поверхность камней, легонько связывая их между собой, и не дает просачиваться воде. Ему мгновенно представились все эти скрытые поверхности и отверстия, которые время понемногу наполняло красным, пока не забило их наглухо, и как нелепо сохранилась среди всей этой соли пресная вода, но сохранилась так ненадежно, что от малейшего прикосновения его жизнь могла утечь безвозвратно…
Глядя перед собой остановившимся взглядом и учащенно дыша, он отпрянул назад.
— Забудь об этом!
Он начал задом протискиваться в расщелину, в которой он спал. Он скрылся там почти по самые уши. Его тело и толстая одежда заполняли пещеру целиком. Выдернув из клеенчатых труб рукава шерстяной рубашки, он натянул их на кисти рук. После нескольких попыток ему удалось зацепить их пальцами. Он сжал кулаки, и они зарылись в мохнатую ткань рубашки. Он снова лег грудью на спасательный пояс, подложив руку под левую щеку. Он лежал, дрожа от холода, потому что солнце уже закатилось. Зеленое небо стало синим, потом — темно-синим, и чайки начали садиться на берег. Тело его больше не пыталось побороть дрожь, но в минуты затишья лежало совсем неподвижно. Рот у него был открыт, глаза тревожно вперились в темноту. В какой-то миг он вздрогнул, и рот промолвил:
— Забудь об этом!
Чайка чуть встрепенулась, потом утихомирилась снова.