В поле зрения Отдельной службы Комитета госбезопасности СССР попадает активный игрок «бриллиантовой биржи» Москвы по прозвищу Урюк, о котором его окружению известно, что он — житель Ташкента. Он оптом продает часы и дорогостоящую видео— и аудиоаппаратуру, доставляемую им из стран Юго-Восточной Азии, а на вырученные деньги скупает золотые монеты царской чеканки. Каково же было удивление сыщиков наружного наблюдения, когда Урюк, как к себе домой, зашел в… японское посольство! По указанию председателя КГБ Юрия Андропова начальник Отдельной службы генерал-майор Карпов с помощью агентессы экстра-класса Эдиты загоняет японца в «медовую ловушку». Задержанный с поличным, тот добровольно соглашается сотрудничать с органами КГБ в качестве секретного агента, избирает псевдоним Самурай…
v 1.0 — создание fb2 Chernov Sergey март 2014 г.
«Ищите женщину!» — поучали своих современников французские летописцы, пытаясь найти скрытую пружину несчастий рода человеческого в непреходящем влечении мужчины к женщине. Именно она, по их мнению, являлась первопричиной всех бед.
И, надо сказать, французские бытописатели близки к истине: главные героини романа — агентессы «Распутина» и «Черри» преуспели на поприще шпионажа.
Закономерен вопрос:
Вот как отвечают на него известные в засекреченных кругах офицеры из иностранных спецслужб:
Подтверждение этим высказываниям, оценке роли агентесс в деле добывания секретных сведений вы найдете на страницах этого беспрецедентного романа. Автор подробно, с поразительной откровенностью описывает все, что в деятельности секретных служб и их негласных помощников кажется таким загадочным и необъяснимым.
А также:
вам предоставлена уникальная возможность заглянуть в арсеналы спецслужб, где накоплены тысячи добровольно-принудительных способов заставить граждан «таскать каштаны из огня» — похищать чужие секреты;
вы откроете для себя новую Японию, страну «тотального шпионажа», где исторической традицией является добровольное стукачество, которым занимаются все от мала до велика;
вас, безусловно, впечатлит ловкость, с которой дочь генсека Галина Брежнева и жена министра внутренних дел Светлана Щёлокова зарабатывали миллионы, играя на нелегальной «бриллиантовой бирже»;
вы проникните в тайны супружеской жизни секс-символа СССР актера Олега Видова и светской львицы Натальи Федотовой, флиртовавшей с Фиделем Кастро и иранским шахом Резой Пехлеви;
вы постигните правила игры московских школьников — «русская ромашка», и узнаете ее отличие от забавы белогвардейских офицеров — «русская рулетка»;
вам откроются секреты злачных мест Парижа и Рио-де-Жанейро — царствия откровенного разврата и сексуальных извращений;
Наконец, вы узнаете, как народной артистке СССР Фаине Георгиевне Раневской удалось и отклонить предложение генерала КГБ вступить в Орден секретных осведомителей и завладеть квартирой в престижном доме на Котельнической набережной.
È alta la passione verso Natalie Buk la,
è bassa la raggiont MIA…
14 ноября 1980 года было совершено разбойное нападение на квартиру вдовы писателя Алексея Толстого, Людмилы Ильиничны, которая унаследовала от мужа немалое количество бриллиантов, антиквариата, подлинников полотен всемирно известных художников. В одночасье большая часть наследства перешла в руки налетчиков.
Но самой дорогой утратой оказалась уникальная, невиданной красоты французская брошь из коллекции Людовика ХV, исполненная в виде королевской лилии, с огромным рубином в центре и тридцатью бриллиантами, образующими силуэты лепестков.
Поскольку версии об организаторах и исполнителях налета оказались несостоятельными, следователям ничего не оставалось, как вернуться к обстоятельствам, предшествовавшим ограблению.
Выяснились неожиданные подробности.
Накануне бандитского нападения Толстая была на приеме, устроенном румынским послом в Москве. Желая «под занавес» — ей было более восьмидесяти лет — блеснуть на публике, она надела фамильные драгоценности.
Поскольку до посещения румынского посольства Людмила Ильинична никогда прилюдно не демонстрировала свои сокровища, сыщики предположили, что кто-то из присутствовавших на дипломатическом приеме «положил глаз» на брошь, а впоследствии организовал ограбление.
Подозрение пало на Бориса Буряце, артиста цыганского театра «Ромэн», известного в криминальной среде под кличкой «Бриллиантович», который активно промышлял спекуляцией валютой и драгоценностями, да и вообще был нечист на руку. В тот злополучный для Толстой вечер он присутствовал на приеме.
Впрочем, Буряце захаживал в посольство, как к себе домой, так как был дружен с семьей румынского посла в Москве, жена которого также была цыганкой.
В конце 1981 года народной артистке СССР Ирине Николаевне Бугримовой было предложено участвовать в праздничном представлении по случаю годовщины Советского цирка. На торжество были приглашены избранные представители столичного бомонда, советской и партийной номенклатуры.
Все женщины, как водится, надели по случаю свои лучшие украшения. Но даже знающие толк в драгоценностях Галина Брежнева и Светлана Щёлокова, через чьи руки прошли сотни и тысячи самых изысканных ювелирных изделий, были поражены красотой «камешков» семидесятилетней дрессировщицы.
Коллекция Ирины Николаевны, о которой мало кто знал в Москве, специалистами была признана одним из самых лучших частных собраний драгоценностей не только у нас в стране, но и вообще в мире. Описание многих предметов коллекции присутствовало в каталогах самых престижных ювелирных магазинов Западной Европы и Америки. Дрессировщица получила сокровища в наследство от своих родителей, но никогда прежде не рисковала появляться в них на людях, опасаясь стать жертвой охотников за бриллиантами.
Бугримову постигла участь вдовы Алексея Толстого.
Вечером 30 декабря 1981 года все бриллиантовые украшения Ирины Николаевны исчезли из ее квартиры в высотке на Котельнической набережной.
…Злой рок преследовал обладательниц фамильных драгоценностей: однажды появившись на людях в бриллиантах, и Толстая, и Бугримова подписали себе приговор.
Предметы посягательств, обстоятельства, при которых о них стало известно окружающим, наконец, дерзость налетов подсказали сыщикам, что в обоих эпизодах организатором был один и тот же человек. И вновь, как и в случае с Людмилой Толстой, неосязаемые нити потянулись к столичной «бриллиантовой мафии» вообще и к Буряце, в частности.
Однако все попытки следователей прокуратуры Союза пригласить на допрос Буряце натолкнулись на непредвиденное, но чрезвычайно жесткое противодействие со стороны… Галины Брежневой.
Подозрения — не улики, и следователи, дабы избежать неприятностей по службе, прекратили разработку цыганской версии. До поры…
По решению, принятому на самом верху, оба преступления были объединены в одно уголовное дело, а само оно было передано в производство Комитету государственной безопасности.
Чтобы переломить ситуацию в свою пользу и успокоить столичного обывателя, Комитет через многочисленную агентуру распространил «контрслух» — сведения о якобы состоявшейся поимке злоумышленников.
Публикациям в газетах в то время мало кто верил, поэтому делалось все сугубо конфиденциально, по принципу «дойти до каждого»:
— Мариванна, вы слыхали? Нет?! А ведь двоих уже взяли! Да-да, тех самых, ну, что артисток, того… Ограбили… Скоро суд, но только это между нами, Мариванна!
Эти два громких преступления, связанных с деятельностью столичной «бриллиантовой мафии», кардинально изменили отношение к ней председателя КГБ. Из безучастного оно стало более чем заинтересованным, и его ведомство принялось за дело засучив рукава.
Во времена правления Брежнева в СССР каждые 2–3 года происходило существенное повышение цен на ювелирные изделия из золота и драгоценных камней, причем сразу на 100–150 процентов.
Решение об этом принималось на заседании Политбюро, куда приглашался министр финансов СССР, и оно считалось совершенно секретным. Однако сведения о предстоящем подорожании не являлись прерогативой только чиновников высших государственных рангов.
…Еще за неделю-две до повышения цен дочь генсека Галина Леонидовна и ее подруга Светлана Щёлокова, жена министра внутренних дел Союза ССР, два самых крупных «камня» столичной «бриллиантовой мафии», скупали партии ювелирных изделий из золота и драгоценных камней на сотни тысяч рублей. Лучшие образцы оставляли себе, остальное перепродавали втридорога.
Фамилии предприимчивых «девочек» говорили сами за себя, поэтому они левой ногой открывали двери в кабинеты директоров самых крупных ювелирных магазинов Москвы: «Самоцветы», что на Арбате, и «Березка» на улице Горького. Но предпочтением пользовался «Алмаз» в Столешниковом переулке. Прежде всего, потому, что в конце 1970-х годов именно там, у входа в торговое помещение, находилась нелегальная биржа по купле-продаже золота и «камешков», где без перерыва на обед тусовались «бриллиантовые мальчики», которые, не торгуясь, скупали у подруг любое количество драгоценностей, извлеченных за минуту до этого из сейфа директора магазина.
Нередко подруги приобретали дорогие украшения непосредственно на московской ювелирной фабрике, что на улице Лавочкина. При этом они, как правило, не расплачивались, а оставляли расписки, немалое число которых было изъято позднее из сейфа директора при аресте.
Не брезговали «девочки» и банальной спекуляцией носильными вещами. Поставки товара осуществляла Лидия Дмитриевна Громыко, жена министра иностранных дел, постоянно курсировавшая между США и Москвой.
Пользуясь дипломатической неприкосновенностью, она за один рейс умудрялась привезти такое количество шуб и прочей женской одежды, которого хватало, чтобы затоварить несколько столичных комиссионок.
А чего мелочиться, играть — так играть по-крупному!
Впрочем, деньги, и немалые, у Галины и Светланы водились всегда, источником коих была не только спекуляция драгоценностями и ширпотребом.
Испокон веков в Москву со всех концов страны приезжали тысячи обиженных и пострадавших справедливо или неправедно.
Наивные правдолюбцы шли в приемную ЦК КПСС, Прокуратуру СССР, Верховный Суд.
Искушенные и разуверившиеся — к Галине Брежневой и Светлане Щёлоковой.
Дело в том, что подруги могли способствовать принятию нужного просителям решения, даже не обращаясь к своим отцу и мужу. Они могли оказать покровительство и в освобождении от уголовного наказания, а нередко и содействовать назначению на некоторые посты в провинции. Зная это, все ходоки, обращавшиеся напрямую к Галине и Светлане, выкладывали на стол достаточное количество хрустящих аргументов с портретом Ленина для того, чтобы подруги тотчас принимались решать их проблемы. Они без устали работали под девизом: «Все средства хороши, но лучше — наличные!»
Кроме денежных вознаграждений за протекцию, «девочки» получали массу подарков, которые им привозили изо всех республик, краев и областей необъятной страны.
Ведь было же известно, что и генсек, а тем более глава МВД, патологически чувствительны ко всякого рода подношениям, а что же, их родные — дочь и жена — из другого теста? Да быть того не может!
В архивах Верховного Суда Российской Федерации хранятся протоколы допросов продавщицы буфета в столовой Центрального аппарата МВД СССР, которой министр Щёлоков продавал полученные в подарок элитные коньяки!
Брежневу и Щёлокову сближала не только неуемная страсть к драгоценным камням, но и постоянный поиск полных опасностей приключений. Было в этих страстях что-то из книжек ХIХ века о пиратах, ставших маркизами. Галя и Света строили свою жизнь не по классикам марксизма-ленинизма, а скорее — по «Графу Монте-Кристо».
Ирония, а может, издевка судьбы состояла в том, что Галина Леонидовна была удостоена высшей награды Советского Союза — ордена Ленина, втихую преподнесенного ей в 1978 году как подарок к 50-летнему юбилею.
Вручил награду член Политбюро, министр иностранных дел Андрей Громыко. Вернувшись из Нью-Йорка, где он участвовал в работе очередной сессии Организации Объединенных Наций, Андрей Андреевич прямо из аэропорта направился в Кремль и тут же был взят в оборот генсеком.
— Ну вот, Андрей, остались только мы с тобой, — сказал Брежнев, встречая соратника. — Принято коллективное решение наградить Галину Леонидовну Брежневу орденом Ленина, но все куда-то запропастились… Я, как ты понимаешь, не могу быть крестным отцом собственной дочери, так что награду будешь вручать ты!
Дело в том, что хотя на заседании Политбюро (Громыко на нем отсутствовал) члены и кандидаты единогласно проголосовали за награждение Галины Леонидовны, но в день торжества они так же единодушно и скоропостижно покинули Кремль…
…Авантюристки по натуре, Брежнева и Щёлокова вели бурную, разухабистую жизнь. Провернув очередную аферу с «брюликами», они отправлялись в заграничные вояжи вдохнуть тлетворного аромата загнивающего капитализма — уж больно был он дурманящий! И хотя появлялись они там инкогнито, но местным папарацци не составляло труда выяснить, «кто есть кто».
Подруги сами провоцировали репортеров светской хроники, появляясь в казино и других злачных местах в экстравагантных нарядах, расцвеченные драгоценностями, как рождественские елки — стеклянными шарами. А разовые чаевые, которыми «девочки» щедро одаривали гостиничную прислугу, швейцаров баров и ресторанов, равнялись недельному заработку квалифицированного рабочего таких концернов, как «ФИАТ» или «РЕНО»!
По возвращении на Родину пикники с шашлыками из осетрины чередовались с приемами в посольствах западных стран, куда Галину и Светлану неизменно приглашали как живые экспонаты Алмазного фонда. И дипломатические рауты, и выезды на пленэр заканчивались попойками со скандалами в столичных ресторанах «Метрополь», «Националь», «Узбекистан».
Интимные партнеры, — а у Галины, вдобавок, еще и мужья — менялись, как перчатки.
Достаточно назвать несколько известных имен: Евгений Милаев, Марис-Рудольф Лиепа, Игорь Кио, Борис Буряце, наконец, Юрий Чурбанов… А сколько было безымянных, которые пролетали в жизни Гали-Светы, как пассажиры в электричке в часы пик!..
Разумеется, информация обо всех проделках тандема «Галя-Света» бесперебойно поступала к Андропову, но до поры оседала в его сейфе. Но известие об ограблениях квартир Толстой и Бугримовой переполнило чашу терпения, и председатель КГБ решил, что наступила пора действовать…
Комитет госбезопасности давно держал на примете человека азиатской внешности, который представлял бесспорный интерес в вербовочном плане. И было из-за чего: азиат имел устойчивые контакты с ближайшим окружением дочери генсека и ее подруги, жены министра внутренних дел. Буряце называл его своим другом, хотя за глаза дал ему прозвище «Урюк». Он активно занимался продажей валюты и контрабандных товаров, в основном японской видео— и аудиоаппаратуры и часов, а на вырученные деньги оптом приобретал золотые монеты царской чеканки, ордена времен Петра Великого и других российских императоров, а также изделия с драгоценными камнями. И надо отдать ему должное — толк в приобретаемых предметах он знал.
Однако, хотя азиат регулярно появлялся на валютно-бриллиантовой «бирже» в Столешниковом переулке и имел обширные знакомства среди ее завсегдатаев, единственное, что о нем было известно «коллегам по цеху»: он — узбек, проживающий в Ташкенте, а в Москву наведывается для продажи валюты и купли драгоценностей.
…В Столешников переулок были стянуты значительные силы разведчиков Службы наружного наблюдения. Каково же было их удивление, когда азиат вошел, как к себе домой, в… японское посольство в Калашном переулке! Выяснилось, что спекулянт, ни много, ни мало — советник по экономическим вопросам посольства Японии в Москве Иосихису Курусу.
К японцу срочно подвели агентессу экстра-класса Второго главного управления «Эдиту», выступавшую в роли эксперта Гохрана. Она сумела заинтересовать объект не только возможностью купить у нее большую партию военных регалий петровских времен и старинных золотых монет, но, что важнее, собственной персоной.
Получив сведения о профессии японца, Андропов утвердился в намерении привлечь иностранца к негласному сотрудничеству с органами госбезопасности, поэтому агентурная разработка Курусу проводились под жестким контролем председателя. Учитывая статус и особенности национальной психологии представителя Восточной Азии, Юрий Владимирович отдал указание завербовать его с использованием компрометирующих материалов.
«Эдита» сумела настолько войти в доверие к японцу, что он открылся ей: под большим секретом сообщил, что является японским дипломатом. Контрабандой и золотовалютными операциями занимается ввиду крайней необходимости: нужны деньги для оплаты врачей, лечащих его ребенка. Рассказал также о своих регулярных поездках в Токио, Сингапур и Гонконг для доставки в Союз часов, ювелирных украшений, аудио— и видеоаппаратуры. Проблем при перевозке больших партий товара у него не возникает, так как он обладает дипломатическим иммунитетом.
Японец посетовал, что долгое время безуспешно пытается приобрести серебряный Константиновский рубль, за который готов отдать любые деньги. В этой связи он возлагает особые надежды на развитие отношений с «Эдитой» как с работницей Гохрана и готов выполнить все ее условия.
(Справка:
В порыве откровенности японец с явным сожалением признался, что в Москве находится без жены, да и вообще истосковался по женскому обществу. Намекнул, что не прочь навестить агентессу на дому.
Следуя отработанной линии поведения, «Эдита» охотно подхватила эту тему, сказав, что непременно пригласит Курусу к себе в гости, как только муж уедет в командировку. Иностранец тут же поинтересовался, чем занимается ее супруг.
Агентесса простодушно ответила, что он работает геологоразведчиком, ищет алмазы и золото в Якутии, и поэтому часто уезжает в командировки…
В заключение японец пояснил, почему он заинтересован поддерживать деловые отношения только с ней — удобнее и безопаснее продавать контрабандный товар одному надежному посреднику, чем многим случайным покупателям. К тому же «Эдита», по его мнению, принадлежит к элитной группе государственных служащих, а это — гарантия безопасности их бизнеса, ибо она рискует не менее, чем он, и, значит, будет предельно осмотрительна и конспиративна в делах.
Когда о состоявшемся разговоре агентесса сообщила своему оператору — генералу Карпову — тот, следуя в фарватере намерений председателя, немедленно дал ей задание загнать азиата в «медовую ловушку», то есть установить с ним интимные отношения.
Решено было завлечь Курусу к ней на квартиру. Остановились на том, что делать это надо не спеша, подержав какое-то время иностранца на сексуальном карантине, — пусть дозреет!
…Когда дипломат вновь вернулся из Сингапура с очередной партией товара и позвонил «Эдите», та ответила, что прийти на встречу не может, так как повредила ногу, поэтому в течение двух недель вынуждена будет сидеть дома. А в настоящий момент она лежит в постели голодная, так как муж уехал в длительную командировку и ей даже чаю некому заварить.
В подтверждение своих слов женщина расплакалась навзрыд в телефонную трубку. Японец и растерялся, и обрадовался одновременно. Помолчав секунду, — упоминание о постели задело за живое, к тому же ему недвусмысленно было сказано, что его вожделенная одна! — Курусу взял себя в руки и спросил, что же делать с привезенным товаром.
Будто не расслышав вопроса, агентесса, перейдя на шепот, добавила, что если Курусу-сан желает взглянуть на Константиновский рубль, то она может предоставить ему такую возможность — монета временно находится у нее дома.
Все сомнения мгновенно развеялись, японец прокричал в трубку, что немедленно берет такси и выезжает. Бросив трубку, он опрометью выбежал из телефонной будки. Вернулся, чтобы узнать адрес, а заодно поинтересовался, не будет ли «Эдита» возражать, если он захватит с собой пару бутылок шампанского…
Агентессе спешно забинтовали ногу, вооружили костылями. Макияж она наложила сама.
В сопровождении двух бригад «наружки» Курусу через двадцать минут подъехал на такси к дому. «Эдита» встретила японца, прыгая на костылях и морщась от боли. Извинилась за беспорядок в квартире — некому помочь. Минуя гостиную, проследовала в спальню и уселась на прикроватный пуфик…
…Свою роль агентесса-обольстительница играла с упоением. Халатик постоянно распахивался, то обнажая до самого основания стройные ноги, то вдруг из него одновременно выкатывались две молочные луны пудовых грудей…
От такого натиска Курусу вмиг забыл и о привезенном товаре, и о Константиновском рубле.
Осушив залпом пару бокалов шампанского, он попросил разрешения снять пиджак. На пиджаке не остановился, стащил и надетый поверх рубашки полотняный пояс с кармашками-ячейками, заполненными часами и золотыми браслетами. С облегчением вздохнул: «кольчуга» весила около десяти килограммов!
В свою очередь «Эдита» попросила разрешения прилечь на кровать — болит нога. Вновь предательски распахнулся халатик. Зачарованный Курусу вперил взгляд в манящее лоно. Ленивым движением женщина одернула подол. Губы ее были закушены, лукавые глаза, источавшие похоть, призывно смеялись. Запахивая полы халата и отрешенно глядя в потолок, агентесса стала поправлять прическу. Нет, она просто издевалась над молодым изголодавшимся самцом!
Завуалированный стриптиз стал последней каплей, что переполнила чашу плотских вожделений японца. Не в силах более противостоять разбушевавшейся физиологии, он сорвал со своей пассии халат, покрыл ее тело неистовыми поцелуями, с остервенением рванул брючный пояс и вмиг оказался меж ее ног…
Женщина вскрикнула и начала робко сопротивляться. Притворная борьба, а по сути — освобождение от халата, еще больше раззадорили японца. Дрыгая ногами, он пытался освободиться от брюк. Затрещала рвущаяся материя — это лопнули по шву брюки, из которых азиату наконец удалось выпрыгнуть…
…Тела сплелись в пароксизме страсти, комната наполнилась криками и сладострастными стонами. Дьявольская пляска достигла апогея, когда хлопнула входная дверь и в прихожей раздались хмельные мужские голоса…
— Боже мой! Муж! — закричала агентесса, пытаясь столкнуть с себя вошедшего в раж азиата. — Вернулся раньше времени! Что делать? Что делать?!
Забыв, что у нее по сценарию «перелом», женщина, извиваясь всем телом, начала обеими ногами колотить навалившегося на нее японца.
— Иосихису! Да остановись ты, наконец!!
— Сейчас-сейчас! — обезумев от азарта, заорал новоиспеченный любовник.
— Как ты тут без меня, золотце мое? Что ты там делаешь, почему не встречаешь своего зайчика? — раздался из прихожей голос «мужа».
Только тогда японец осознал всю трагичность момента. Действительно, что делать? Прыгать в окно? Под кровать? В шкаф? Поздно! Взгляд Курусу беспокойно метался в поисках брюк. А черт! Распоротые на две половинки штаны валялись на полу. Что толку их надевать?!
На пороге комнаты в сопровождении амбала зловещего вида появился «зайчик» с букетом красных гвоздик. Это был оперативный сотрудник из Службы Карпова. Амбал — сыщик по профессии, драчун по призванию, некогда прозванный московскими «топтунами» «Витя-выключатель», потому как одним ударом мог сразить наповал годовалого бычка, — был привлечен к мероприятию для оказания на японца психологического, а если потребуется, то и физического воздействия.
…Мизансцена развивалась по всем канонам байки о вернувшемся из командировки муже и неверной жене.
Женщина, делая вид, что пытается перехватить инициативу, спрыгнула с постели и, застегивая на ходу халат, со стаканом вина ринулась к мужу.
— Коля, дорогой!
В следующую секунду стакан полетел на пол, жена — на постель.
— Ах ты, стерва, ах ты, б…! — Заорал «муж», увидев голого незнакомца, и добавил несколько этажей непечатных выражений.
Развернувшись, он бросился к незадачливому любовнику и влепил ему пару оплеух. Для пущей драматизации обстановки схватил подвернувшийся под руку костыль, копьем метнул его в выбегающую из комнаты жену и снова бросился к японцу.
Накал страстей был так высок, актеры настолько вжились в роли, что никто из них не вспомнил, что по сценарию у «Эдиты» сломана нога, и уж бежать она никак не может…
Витя-выключатель перехватил обезумевшего от ревности приятеля и глыбой навис над иностранцем…
Приоткрыв дверь в комнату, «изменница» прокричала несвоим голосом:
— Коля не трогай его, он — иностранец, дипломат. Он пришел к нам в гости!
— Дипломаты в гости без штанов не ходют! Ты еще скажи, что он папа римский! Ишь, стоило уехать в командировку, как она здесь международным развратом занялась!
Разбушевавшийся Коля схватил початую бутылку шампанского и грохнул ею о пол.
Курусу продолжал стоять посреди комнаты, судорожно соображая, что предпринять. Если бы не штаны, он уже давно попытался пробиться к двери, но…
В прихожей раздалась трель звонка.
«Эдита» вдруг вспомнила, что у нее сломана нога, громко застонала и, прихрамывая, направилась к двери.
На пороге стояли ее оператор — Леонтий Алексеевич Карпов — в форме майора милиции и двое в штатском.
— Вам чего? — как можно грубее спросила агентесса.
— Что у вас здесь происходит? — грозно ответил на вопрос вопросом Карпов. — Соседи позвонили в милицию, говорят, убийство…
«Майор» придирчиво оглядел присутствующих и остановил взгляд на Курусу.
— Так-так, значит, не убийство, а разбой! Вовремя мы прибыли. «Гоп-стоп» только начался — с гражданина только портки успели снять! А если б мы задержались?!
Карпов шагнул к стулу, на котором лежал полотняный пояс, приподнял его. Посыпались часы, броши, браслеты…
Витя-выключатель нагнулся, чтобы поднять один. В ту же секунду «майор» проворно выхватил пистолет, двое в штатском также обнажили стволы.
— Не двигаться! Всем лечь на пол! Быстро! Лицом вниз! Стреляю без предупреждения! Кузькин, вызови подмогу!
Опер в штатском с готовностью вынул из кармана переговорное устройство.
— Седьмой! Я — пятый! Здесь ограбление! Группу захвата в четвертую квартиру… Второй этаж! Живо!
— Вот оно в чем дело! — произнес Леонтий Алексеевич, носком башмака сгребая в кучку раскатившиеся по полу часы и браслеты. — Неплохо поживились бы ребята, опоздай мы на пять минут… Кто хозяин этих вещей?
Японец оторвал голову от пола, но тут в квартиру ввалились дюжие автоматчики в камуфляже.
— Забрать всех в отделение, оставить пострадавшего и ответственного квартиросъемщика… для допроса!
— Я не могу ехать, у меня сломана нога, ко мне врач сейчас должен прийти! — скороговоркой выпалила «Эдита».
— Вы останьтесь! — приказал Карпов.
— Вы кто такой? — нарочито грубо спросил Карпов японца, когда «мужа» и Витю-выключателя автоматчики выволокли из квартиры.
Курусу пробормотал что-то невнятное.
— Предъявите документы!
В это время один из оперов уже расстегивал кармашки пояса и с ловкостью фокусника раскладывал часы и браслеты на столе. Другой деловито щелкал фотокамерой.
Агентесса сослалась на боль в ноге и прилегла на кровать.
— Я — дипломат… — промямлил Курусу и трясущимися руками предъявил свою аккредитационную карточку дипломата.
— В таком случае я обязан сообщить о вашем задержании в МИД!
Карпов поднял трубку телефона и стал наугад вращать диск.
— Не надо! — покрывшись испариной, взмолился японец. — Пожалуйста, не надо никуда звонить, — и, указывая на «патронташ» с часами и золотыми изделиями, — забирайте все… Здесь целое состояние!
Один из оперов навел на него фотоаппарат и несколько раз щелкнул затвором. Курусу окончательно сник.
— Часики и золотишко нам не нужны, — примирительно сказал Карпов, — но договориться сможем…
Вербовка состоялась.
Тут же в квартире «Эдиты» японец в подтверждение своей готовности сотрудничать с правоохранительными органами СССР (какими конкретно, Курусу еще не знал) собственноручно описал известные ему подробности кражи уникальных бриллиантов из квартиры народной артистки СССР Ирины Бугримовой.
Покончив с сочинением на заданную тему, иностранец поинтересовался, как подписывать его.
— Да чего там… подпишите его одним словом: «Самурай»! — бодро ответил Карпов. — Чтоб никто не догадался… Ни сейчас, ни впредь! Не возражаете?
Нет, Курусу не возражал — оставшись без порток, поневоле станешь покладистым… Он лишь на секунду задержал взгляд на лице генерала, улыбнулся своей догадке и сделал решительный росчерк.
Перед тем как выпроводить японца за порог, «Эдита», сидя на недавнем ристалище любовных игр — на кровати, — зашивала его распоротые брюки, а Карпов в гостиной инструктировал новоиспеченного агента о способах связи, месте и дате будущей встречи.
Как только за «новобранцем» закрылась дверь, генерал отправил
Содержание настолько впечатлило Карпова, что он безотчетно схватил трубку и набрал номер прямого телефона Андропова. Лишь вспомнив, что перед ним незащищенный от прослушивания аппарат городской АТС, в сердцах швырнул телефонную трубку, чертыхнулся и, не попрощавшись с агентессой, опрометью выбежал из квартиры.
В тот же вечер Леонтий Алексеевич доложил председателю подробности проведенной вербовки и содержание представленного «Самураем» донесения.
На следующее утро Андропов уведомил Леонида Ильича о «грозящей ему опасности» и заручился его поддержкой в реализации своих планов. Под предлогом проведения оперативных мероприятий по защите чести Семьи и, как следствие, — престижа державы, председатель получил карт-бланш на разработку связей Галины Леонидовны, первой в числе которых значилась Светлана Щёлокова…
Таким образом, генсек фактически жаловал Андропова охранной грамотой, позволяющей бесконтрольно держать «под колпаком» самого министра внутренних дел!
Брежнев так и не понял, какую злую шутку сыграл с ним Андропов, получив из его рук исключительное право разрабатывать окружение Галины Леонидовны. Впрочем, Леонид Ильич в то время уже мало что понимал…
«Я близко познакомился с Борисом Буряце в 1977 году в Мисхоре, когда по заданию посла выезжал на два дня в Крым. Раньше мы нередко встречались на «бирже» в Столешниковом переулке и даже стали приятелями.
Общаясь с постоянными клиентами «бриллиантовой биржи», я, как правило, представлялся узбеком из Ташкента, и они верили, потому что по-русски я говорю почти без акцента. Но там, в Мисхоре, я почувствовал, что Борису я должен открыть свой реальный статус и свое имя. Почему? Чтобы установить с ним более тесные деловые отношения, так как его я всегда считал одним из основных игроков или, скорее, законодателем цен на «бирже».
Борис оценил мою откровенность, и во время общения со мной всегда старался отвечать тем же.
В кругах деловых людей, которые занимаются операциями с валютой и драгоценностями, Буряце известен под кличкой «Бриллиантович». Думаю, что основанием для этого послужила его страсть к драгоценным камням вообще и к «брюликам», в частности. Не исключено, что «Бриллиантовичем» его называют еще и потому, что дела, которые он проворачивает с «камешками», поражают воображение. Он постоянно носит золотой перстень с бриллиантом в четыре карата, на шее у него — толстая крученая золотая цепь с огромным крестом из платины, который украшен бриллиантом в шесть карат. Он никогда не расставался с этими украшениями и, даже купаясь в море, их не снимал. Я спросил Бориса, как это он не боится появляться на людях, таская на себе целое состояние. Он засмеялся и указал на приближающуюся к пляжу белую «Волгу».
«Вон, видишь, — сказал он, — катит моя Мадам. Она везет мне обед, смену белья, а заодно — смену охранников. Эти, — Борис указал на сидевших поблизости двух громил, не снимавших в жару рубашек, под которыми бугрились кобуры с пистолетами, — мне надоели!»
…Когда подъехала «Волга», я был ошеломлен, увидев, что из нее вышла… Галина Брежнева, которую Буряце за глаза называл «Мадам». Я встречался с нею в разных посольствах на дипломатических приемах, и поэтому сразу узнал ее.
Я догадался, что в роли телохранителей, на которых указывал Борис, выступают сотрудники правительственной охраны, приставленные к дочери вашего генерального секретаря, но я никак не мог понять, что может быть общего между нею, дочерью первого лица великой страны, и спекулянтом «брюликами», каким я знал Буряце. Возможно, размышления отразились на моем лице, потому что Борис поспешил объяснить мне, что Галина безумно в него влюблена.
«А вообще, — сказал он, — моя Мадам — женщина с «заскоками», она ведь на пятнадцать лет старше меня, ей за пятьдесят и у нее уже есть внучка».
«Ну, так брось ее, какие проблемы? — сказал я. — Ты же молод, красив. С твоими деньгами, твоим умом любая женщина сочтет за счастье выйти за тебя замуж!»
Подумав, Борис ответил:
«Видишь вот это? — он сжал рукой висящий на груди платиновый крест. — Вот это — моя Мадам. Тяжело таскать на шее такую дорогую вещицу, но зато прибыльно и престижно… Где бы я ни появлялся с этим крестом, все почтительно расступаются и места, предназначенные для избранных, достаются в первую очередь мне!
На Западе, Курусу-сан, говорят: «Если вы видите, что ваш банкир выпрыгивает из окна десятого этажа, бросайтесь за ним — это прибыльно».
Я руководствуюсь той же логикой. Поэтому, несмотря на все причуды и истерики Мадам, я готов пойти за ней в огонь и в воду — куда угодно ей… Кстати, вот это, — Борис вновь тронул крест, — я приобрел по настоянию и с помощью Мадам. Она толк в таких вещах знает и собирает их… Знаешь, какая у нее богатая коллекция «брюликов»! Я пристрастился к ним под ее влиянием… Я, вообще, многим ей обязан. Она меня ввела в такое общество, в которое ни за какие деньги не попадешь: писатели, заместители министров, торговые тузы…
Но все же я очень от нее устал. Ладно бы, только ее причуды и скандалы, которые она мне ежечасно устраивает! С ними еще можно мириться… Ужас в том, что когда я по ее просьбе начинаю обнимать и целовать ее в губы, мне постоянно кажется, что я целую Леонида Ильича… Моя Мадам, старея, внешне все больше походит на своего отца… Да ты и сам это увидишь, вот она, уже подходит…
Ты только присмотрись внимательнее! У нее очень грубые, крупные мужские черты лица. А тут еще с возрастом у нее начали расти усы. Недавно я по телевизору увидел, как Брежнев лобызался с Эрихом Хонеккером, ну, ты знаешь, немецкий генсек, так меня чуть не стошнило на стол… Хорошо, что успел до ванной добежать, а то бы опозорился перед гостями… Короче, когда мне приходится целовать ее в губы, я стараюсь закрывать глаза… Ну, ничего! Как говорится, каким бы тяжелым ни был пост — Пасха неминуема… Вот купит она мне квартиру, а там видно будет».
«Но она ведь замужем, — удивился я, — и ее муж занимает большой пост в Министерстве внутренних дел!»
«Ну, а что муж? — равнодушно ответил Буряце. — Его интересует только карьера. К Мадам он совершенно равнодушен. Правда, узнав о том, что у нее со мной любовь, муж пару раз подсылал своих людей, ментов поганых, чтоб меня поколотили, но теперь Мадам приставила ко мне охранников из КГБ, которые в обиду меня не дадут. Ее мужу — генералу Чурбанову — совсем не выгодно идти на разрыв с ней, потому что он сразу потеряет благосклонность ее отца. Чурбанов это хорошо знает, потому и терпит меня — выбора у него нет!»
…Приблизившись к нам, Галина, вместо приветствия, громко выругалась. Прокричала, чтобы Борис помог прибывшим на смену охранникам вынести из машины хлеб, банки с икрой, виноград, ящики с шампанским и водкой. Отдав распоряжения, Галина без тени стеснения начала снимать с себя платье, чтобы переодеться в поданный телохранителем шелковый халат.
Я попытался отвернуться, но Борис, который демонстративно проигнорировал указание Мадам помочь охране, тихо сказал мне:
«Не вздумай отворачиваться, иначе ты сразу попадешь в немилость. Она обожает, когда ее нагую рассматривают молодые мужчины!»
…За время, которое я провел в обществе «сладкой парочки», я понял, что Борис — умный и очень ловкий человек.
Галина — крайне раздражительная и конфликтная женщина. Когда Борис напоминал ей, что пора возвращаться к родителям, которые отдыхали неподалеку, в Ореанде, Галина закатывала истерику, швыряла в любовника гроздья винограда и обвиняла его в том, что он ее не любит.
Опьянев, Галина стала плакать и кричать:
«Я люблю искусство, а мой муж — му…к, хотя и генерал. Ну, что поделаешь, чурбан — он и есть чурбан!»
По возвращении в Москву я несколько раз бывал в гостях у Буряце, в квартире на улице Чехова, которую для него приобрела Галина.
…В декабре 1981 года, вернувшись из Гонконга, куда я летал, чтобы приобрести Борису видеоаппаратуру, я застал у него дома двух неизвестных мне молодых людей. Все трое оживленно обсуждали план тайного проникновения в квартиру какой-то артистки.
Я хотел уйти, но Борис попросил остаться, сказав, что у него от меня секретов нет.
Из разговора мне стало известно, что в квартире артистки находятся драгоценности необыкновенной красоты на астрономическую сумму. Ничего подобного нет даже у Галины, что вызывает ее зависть и злость. Злость из-за того, что она предложила артистке огромные деньги за коллекцию, но та отказалась ее продавать. После чего Брежнева якобы сказала:
«Если она не хочет мне их продать, то лучше, чтобы они исчезли из Союза!»
Насколько я понял, родственник одного из молодых людей работает в отделе, контролирующем сигнализацию в доме артистки. Он должен был в обусловленное время отключить ее, чтобы сигнал тревоги не поступил в отделение милиции. Еще двое или трое мужчин должны были подъехать к дому на машине и на глазах консьержа вытащить огромную елку. В случае возможных вопросов злоумышленники должны были бы отвечать, что елка — новогодний подарок артистке, а они лишь выполняют поручение привезти и оставить дерево у дверей квартиры.
Буряце согласился с остальными заговорщиками, что все будет выглядеть естественно и их действия не вызовут подозрений у консьержа, так как у знаменитых артистов масса поклонников, которые способны выражать свои симпатии самым экстравагантным образом…»
Последующие события развивались стремительнее, чем в крутом кинобоевике. Поскольку бриллианты Бугримовой было невозможно сбыть внутри страны, генерал Карпов по указанию Андропова приказал ввести особый таможенный контроль во всех международных аэропортах и пограничных пунктах Советского Союза. Удача не заставила себя ждать. Через два дня в аэропорту Шереметьево был задержан гражданин — в полу его пальто был вшит замшевый мешочек с тремя самыми крупными бриллиантами из коллекции Бугримовой. Еще через несколько дней оказались за решеткой и другие члены банды профессиональных грабителей, специализировавшихся на, как они именовали свой промысел, «изъятии у населения бриллиантовых излишков».
Расследование дела об ограблении вдовы Алексея Толстого и квартиры Ирины Бугримовой обрело новый импульс, когда от подследственных были получены данные, что наводчиком, взявшим за свои труды баснословные комиссионные, в обоих случаях был Борис Буряце.
В его квартире был проведен тщательный обыск, который не только усилил подозрения в причастности цыгана к похищению драгоценностей, но и заставил вернуться к другим нераскрытым делам.
Буряце был вызван на допрос.
В норковой шубе и норковых сапогах, с болонкой в руках и дымящейся сигаретой в зубах «Бриллиантович» вошел в кабинет следователя. Спесь слетела моментально, как только ему было объявлено, что он задержан и ближайшие десять дней ему придется провести в Лефортовской тюрьме.
Следователи любезно — им было известно о его близости с Галиной Брежневой — предложили ему уведомить своих родственников. Борис позвонил Галине, но та еще не успела прийти в себя после затянувшейся новогодней попойки и в растерянности бросила трубку…
…Через некоторое время суд приговорил Буряце к пяти годам лишения свободы с конфискацией принадлежавшего ему имущества, в том числе и подарка Брежневой — квартиры на улице Чехова.
Поскольку «Самурай» без видимых угрызений совести уже представил письменную информацию о Буряце и Брежневой, Карпов решил, дабы не останавливаться на достигнутом, провести проверку «новобранца» на лояльность.
Об остальных качествах японца: смелости, авантюризме и глубоком знании русского языка было известно достаточно. А уж то, что он умеет соблюдать конспирацию, не вызывало никаких сомнений — контрабандисты, вынужденные вести двойную жизнь, умеют хранить тайну…
«Доверяй, но проверяй!» — принцип, которому неуклонно следуют офицеры-агентуристы всех спецслужб мира.
Особенно интенсивны проверки в начальный период негласного сотрудничества. А если «новобранцем» является подданный иностранной державы, да еще и завербованный с использованием компрометирующих материалов, то у его оператора только и забот: каким «рентгеном» просветить обращенного «в новую веру», как убедиться самому и доказать начальству, что мы имеем дело не с двурушником, который одинаково ловко «таскает каштаны из огня» и для нас, и для противника, или того хуже — кормит нас «дезой».
Сказанное выше вовсе не означает, что со временем завербованному иностранцу будут доверять беспрекословно, а всякую добытую им информацию начнут принимать как божественное откровение. Отнюдь. И в дальнейшем представляемые агентом сведения будут подвергаться всестороннему анализу и проверкам, а он — постоянно находиться под контролем. Но одно точно: проверок станет меньше, хотя проводиться они будут изощренней и тоньше.
Не мудрствуя лукаво Карпов прибег к испытанному многими поколениями контрразведчиков трюку. В ходе очередной явки вручил «Самураю» похожую на табакерку плоскую металлическую коробочку с несколькими кнопками, измерительной шкалой и стрелкой на лицевой крышке. Попросил агента, разумеется, пообещав приличное вознаграждение, спрятать эту коробочку на пару-тройку дней в кабинете японского посла, лучше всего где-нибудь за книгами.
Осторожный «Самурай» поинтересовался, зачем «табакерка» должна непременно оказаться именно в кабинете посла.
Генерал пустился в пространные объяснения об ухудшении экологической обстановки из-за расплодившихся в столице НИИ и лабораторий, занимающихся исследованиями в области радиоэлектроники. По утверждению Карпова, жители Москвы рассылают письма во все государственные инстанции, требуя оградить их от действия пресловутых электромагнитных излучений. Поэтому в настоящее время КГБ выясняет, действительно ли настолько загрязнена окружающая среда, что надо принимать неотложные меры. Но для того, чтобы преждевременно не создавать паники, делает это скрытно. Добавил, что Моссовет принял решение начать изучение обстановки со зданий дипломатических представительств, конкретно, — с кабинетов послов и других высокопоставленных иностранных чиновников. Вручаемый регистратор должен зафиксировать наличие или, наоборот, отсутствие указанных излучений.
Казалось, японец был польщен проявлением заботы о здоровье его соотечественников, да ни кем-нибудь, а самим Комитетом госбезопасности! Однако сомнения оставались. «Самурай» с опаской взял регистратор в руки и спросил:
— А он не взорвется?
— Слово офицера — нет! — с пафосом ответил генерал. — Он не только не взрывается, но и не может никому причинить вреда.
В отличие от предыдущих объяснений, это было святой правдой.
— Не надо только нажимать эти кнопки…
Других вопросов со стороны «Самурая» не последовало, он забрал регистратор излучений и на следующий день спрятал его в кабинете посла.
В том, что прибор находится в японском посольстве и именно в крыле, где расположен указанный кабинет, сотрудники оперативно-технического управления имели возможность убедиться, пеленгуя из разных точек микрорайона позывные, издаваемые устройством. Через равные промежутки времени регистратор выплевывал в эфир сигналы, подобные знаменитым «бип-бип», что издавал наш первый искусственный спутник Земли.
В назначенный день «Самурай» вернул Карпову прибор, в котором была еще одна техническая хитрость: регистратор был устроен таким образом, что попади он при посредничестве «Самурая» или без его участия в руки японских контрразведчиков, которые попытались бы определить его предназначение, это было бы обязательно зафиксировано при контрольном обследовании нашими технарями.
Тщательно проверив устройство, специалисты пришли к заключению, что в нем никто не ковырялся и оно не подвергалось ни рентгеноскопии, ни ультразвуковому, ни лазерному обследованию.
Ну, чем не проверка агента на «детекторе лжи»?!
Теперь, когда «Самурай» успешно прошел первый тест на надежность (сколько еще их будет!), Карпов теоретически мог рассчитывать на его помощь и в других, более деликатных, вопросах, а именно: добывании секретной информации.
А то, что «Самурай» является секретоносителем, генералу стало ясно еще во время вербовки, когда при отработке способов связи японец просил не звонить ему на работу. Такая просьба могла поступить только от дипломата, допущенного к секретам, и, кроме того, предупрежденного о том, что его телефон контролируется службой собственной безопасности посольства.
Встреча с «Самураем» должна была состояться в баре на третьем этаже гостиницы «Интурист» в 4 часа пополудни, когда заведение обычно закрывается на санитарный час и остаются лишь «ведомственные», вроде Карпова, посетители. Впрочем, коллеги никогда не мешали друг другу, рассредоточиваясь по углам. «Цеховая солидарность», как никак!
Генерал прибыл на место загодя, чтобы осмотреться и спокойно осмыслить предстоящий разговор с агентом.
Последние два дня в рабочем кабинете это сделать не удавалось: вслед за арестом Буряце Карпова беспрестанно вызывали к себе то Андропов, то его заместитель Семен Цвигун, а то и кураторы КГБ со Старой площади.
Особенно раздражала генерала позиция, занятая Цвигуном.
Карпов понимал, что заместитель председателя не по своей воле вмешивается в дело о краденых бриллиантах, а лишь выполняет указание своего родственника, генерального секретаря, чтобы в случае необходимости отвести удар от Галины Брежневой. Но уж больно беспардонно он это делал!
…Как только копия агентурного сообщения «Самурая» легла на стол Цвигуну, он немедленно потребовал к себе Карпова.
— Слушайте, — заорал зампред, едва только генерал перешагнул порог его кабинета, — вы со своим агентом сожрали весь мой замысел!
— То-то у меня чувство, будто я наелся говна, — парировал Леонтий Алексеевич.
— Вон из кабинета!!! — захлебнувшись от ярости, прорычал Цвигун.
— Вон из контрразведки! — в тон ему ответил Карпов и, пулей вылетев из кабинета самодура, бросился в приемную Юрия Владимировича.
Если бы не вмешательство Андропова, не сносить бы погон строптивому генералу — уволили бы в одночасье без выходного пособия.
Впрочем, Карпов играл наверняка, понимая, что с его уходом Комитет потеряет только что приобретенного особо ценного агента. А советники японского посольства не каждый день оказываются в агентурных сетях КГБ!
Устроившись за столиком в глубине зала, генерал недовольно поморщился: сидевшие в центре зала четверо дюжих бритоголовых парней о чем-то громко спорили. Говорили по-английски. Судя по выговору, внешнему виду и по тому, как они лихо опрокидывали в себя фужеры с виски, Карпов сделал вывод, что перед ним американцы, скорее всего морские пехотинцы из охраны здания посольства США.
«Вот напасть, нигде нет покоя! — чертыхнулся про себя генерал. — Не попросить ли администратора, чтобы он спровадил этих вояк?»
Оценивающе окинув взглядом возмутителей спокойствия, Леонтий Алексеевич понял, что и весь обслуживающий персонал бара будет бессилен унять не в меру разошедшихся морпехов.
«Черт с вами, живите!» — Карпов углубился в размышления.
Вновь и вновь генерал мысленно возвращался к вопросу об использовании «Самурая» в добывании информации по «Сётику».
Идея была весьма заманчивой, но возникали серьезные сомнения в возможности ее реализации: согласится ли «Самурай» выполнять задание по «Сётику», ведь речь пойдет о добывании японцем сведений о японской фирме. Не сочтет ли агент его предложение оскорбительным, а свое участие в операции антипатриотичным?
Каждый раз в памяти генерала всплывали целые абзацы из наставлений полковника Кошкина, известного разведчика и специалиста-ниппониста, к которому генерал обратился накануне вербовки Курусу, чтобы получить консультацию о национальных особенностях мышления японцев, их традициях и обычаях.
Все это необходимо знать, чтобы с самого начала партии взять правильную ноту. Ведь каким бы высоким ни было вознаграждение, выплачиваемое Комитетом агенту за представленные сведения, одной денежной подпиткой не обойтись. Чтобы сотрудничество стало полнокровным, надо найти ключик к внутреннему «Я» секретного сотрудника.
Николай Петрович Кошкин, много лет проработавший в Японии и поднаторевший в вербовках местных жителей, предостерег Карпова от упрощенческого подхода, доказав на примерах, что «вести» японца гораздо труднее, чем завербовать. Хотя и последнее — задача не из легких. И не только в Японии. Ее граждане и за пределами своей страны с большим трудом идут на контакт с чужеземными спецслужбами. Причина, по которой японец согласится добывать информацию в пользу иностранной державы, должна быть исключительно веской. Вместе с тем они охотно и без всяких предварительных условий поставляют сведения своей тайной полиции. Более того, считают это своим священным долгом.
Рассуждая о японском шпионаже вообще, и о возможности привлечения конкретного японца к секретному сотрудничеству, Кошкин сослался на некий трактат, разработанный ближайшим сподвижником Гитлера — Рудольфом Гессом, который в начале 1930-х стоял у истоков создания новых спецслужб рейха и считается отцом концепции
Дело в том, пояснил Кошкин, что Гесс позаимствовал ее у японцев, которые на протяжении долгого времени создавали и оттачивали принципы
…На протяжении многих поколений в Японии сложилась внутренняя система массовой слежки, когда сосед шпионил за соседом, а оба они, в свою очередь, находились под присмотром третьего соседа.
Это стало возможно потому, что японские властители всегда обращались со своим народом, как с детьми. Со времен сегуната широко использовались сыщики, добровольные осведомители и секретные агенты.
Гесс считал, что это обстоятельство развило в японской нации склонность к шпионажу, которая настолько укоренилась, что японцы занимаются им всюду, где представляется удобный случай, особенно в заграничных поездках. По возвращении на родину они передают информацию японскому консулу или своей полиции.
Донесения как профессиональных агентов, так и стукачей-любителей, передаются в Центральный разведывательный орган (ЦРО) в Токио одним из следующих способов.
Первый.
Через консульства, которые переправляют развединформацию в посольства с курьерами. Посольства, в свою очередь, посылают ее в Японию, чаще всего дипломатической почтой.
Второй.
Через специальных агентов-курьеров, передвигающихся под видом должностных лиц, якобы совершающих инспекционные поездки. Наконец, сведения, в которых заинтересован ЦРО, могут быть переданы через капитанов японских торговых и пассажирских судов, которым донесения вручаются, как правило, в последнюю минуту перед отплытием в Японию.
Со слов Кошкина, проблема
Жители Страны восходящего солнца еще в недалеком прошлом находились в полной изоляции, постоянно готовые к отражению агрессии со стороны более сильных соседей.
Япония — мононациональное государство, с единым языком и одной культурой. Там нет нацменьшинств, очень мало эмигрантов. До сих пор японцы стремятся оградить свой внутренний мир от внешнего вторжения, всеми силами противостоят проникновению чуждой им по духу европейской и, тем более, американской культуры.
У японцев очень развито чувство сопереживания, у них не принято завидовать успехам, злорадствовать по поводу неудач. А коллективизм и взаимовыручка, терпение и трудолюбие возведены в абсолют!
Далее Кошкин прочел генералу целую лекцию о развитии японского шпионажа, возведенного в ранг государственной политики, внутренней и международной. Тотальная слежка вошла в плоть и в кровь, наконец, в гены жителей этой страны. Большую роль в деятельности японской разведки и контрразведки играли так называемые патриотические общества. Через них-то и происходило распространение
Созданные в конце XIX века, они поначалу вели разведывательную и подрывную деятельность против главных на тот момент противников Японии — Китая и России — с целью выявления слабых мест и воздействия на них.
Общества вербовали своих членов из различных социальных слоев. Они требовали от них, прежде всего, беззаветной преданности идеям и идеалам Общества. Если такой преданности не было, то, независимо от наличия у кандидата других качеств и положительных сторон, его отвергали.
Именно исключительная преданность членов Обществу привела к тому, что деятельность этих организаций за пределами Японии стала значительной и опасной. Члены Обществ, отобранные для наиболее важной работы, обучались языкам и подрывной деятельности. Агенты, обязанности которых ограничивались сбором информации, были из среды лавочников, туристов, инструкторов по спорту, рыбаков, бизнесменов, студентов, изучающих ислам и английский язык, ученых, священников, археологов, продавцов медикаментов, литературы и порнографических открыток.
Агентам не обещали никаких наград, да они и не рассчитывали на это. Материалы патриотических Обществ переполнены биографиями «маленьких людей». Все, что эти люди узнавали и докладывали своим руководителям, передавалось правительству, военным властям или другим заинтересованным инстанциям.
В такой стране, как Япония, сохранившей старинные военные традиции, невозможно было провести ясную линию между военными и гражданскими лицами вплоть до капитуляции. Точно также не всегда можно разграничить деятельность и функции патриотических Обществ от действий и функций военной разведки. На протяжении всего военного и предшествующего ему периодов отмечалось тесное сотрудничество Обществ и официальной разведки, их действия часто дополняли друг друга. Многие бывшие военнослужащие входили в патриотические Общества, а те, в свою очередь, отдали военной разведке своих лучших агентов.
В этом плане показателен пример с военным атташе Японии в ряде западноевропейских стран и в России Мотодзиро Акаси, и Обществом, которое он представлял: «Кокурюкай», что в переводе на русский означает «Черный дракон». Последнее было самым значительным из всех японских патриотических Обществ, основанное еще в 1901 году Рехэй Утида.
«Кокурюкай» — это китайское название реки Амур, разделявшей Маньчжурию и Россию. В названии Общества содержится намек на его главную цель — оттеснить русских за Амур из Маньчжурии, Кореи и любого другого места на Тихом океане, то есть вся его деятельность была нацелена на войну с Россией.
«Кокурюкай», как и другие патриотические Общества, имело свои учреждения. В Токио ему принадлежали две школы, где проводилось обучение всем видам шпионажа. Они прикрывались безобидно звучавшими названиями: «Академия подготовки националистов» и «Школа иностранных языков».
Осенью 1900 года японское Военное министерство назначило полковника Мотодзиро Акаси военным атташе во Франции, Швейцарии, Швеции и России. Его назначение, на которое министерство вначале не соглашалось, было произведено по настоянию Рехэй Утида. Влиятельный член «Кокурюкай», Утида пригрозил, что, если Акаси не будет назначен на эту должность, Общество прекратит передачу информации своих агентов Военному министерству.
— Очень скоро, — сказал Утида на прощание своему ставленнику, — мы нанесем удар по нашим врагам в Сибири. Европейская часть России находится на очень большом расстоянии от нас. Но именно там делается политика и оттуда идут указания в азиатскую часть империи, в Сибирь. Мы смогли бы приобрести важную информацию, если бы имели в Европейской части России своих агентов…
Акаси отличался особой проницательностью, гибким умом, завидной твердостью, отсутствием жалости — тем, чем должен обладать преуспевающий шпион. В скором времени он продемонстрировал, в какой степени обладал всеми этими качествами.
За 15–20 лет подготовки Япония достигла не только высокого промышленного и военного развития. Огромная армия ее разведчиков, превосходящая по численности шпионскую службу любой другой страны, раскрыла многие секреты и намерения России в районах, которые стали объектами нападения. Японцы доказали на практике, что хорошо и широко поставленный шпионаж в состоянии обеспечить половину победы еще до того, как будет нанесен первый открытый удар.
Но, видимо, самым удивительным нововведением было отношение японцев к шпионам и шпионажу. Ведь на Западе вплоть до Первой мировой войны так называемые «приличные люди» с презрением относились к этому явлению жизни.
Японцы же с момента зарождения в Японии шпионажа включили его в
— Как я уже сказал, товарищ генерал, — с нажимом сказал Кошкин, видя, что тема начала утомлять его добровольного адепта, — одной из особенностей японцев, больше всего поразивших Рудольфа Гесса, был повышенный интерес в шпионажу.
В своем трактате Гесс писал: «Каждый японец, выезжающий за границу, считает себя шпионом, а когда он находится дома, он берет на себя роль ловца шпионов».
Под влиянием руководителей разведки японцы воспитывались в таком духе, чтобы в любом мероприятии всякой иной нации на Тихом океане, в особенности Соединенных Штатов, усматривать шпионские намерения. С этой целью устраивались выставки, на которых демонстрировались экспонаты, показывающие вероломные и преступные, с точки зрения японцев, методы работы иностранных разведчиков. На улицах расклеивались сотни плакатов, призывающих к бдительности, устраивались антишпионские дни и недели. Соответствующие лозунги печатались на спичечных коробках и выставлялись в витринах магазинов. Охота за шпионами превращалась в искусственно насаждаемую манию.
Пресса, радио и официальные лица постоянно призывали каждого японского мужчину, женщину и ребенка быть настороже, искать шпионов и сообщать обо всем, что вызывает хотя бы малейшее подозрение. В результате такой обработки население питало к иностранцам беспримерную ненависть. Нечто подобное, если вы помните, товарищ генерал, мы пережили в годы, предшествовавшие Великой Отечественной войне, — подытожил свой экскурс в историю становления японских спецслужб полковник Кошкин.
— Думаю, Николай Петрович, что мы по части нагнетания шпиономании на государственном уровне сумели догнать японцев в 1930-е годы, — заметил Карпов.
— Нет-нет, Леонтий Алексеевич! — в тон собеседнику ответил специалист по Японии. — В этом вопросе их вообще никто не догонит. Последнее, что я хотел бы добавить к тому, что уже сказано. По моему мнению, все перечисленное, в том числе и отношение японцев к шпионажу, не только помогло им выжить, добиться впечатляющих успехов в экономике и самоутвердиться, но одновременно породило гипертрофированное чувство собственного величия и превосходства над другими народами, а также способствовало развитию у них и без того достаточно выраженной ксенофобии, враждебности ко всему чужеземному, будь то образ жизни, идеалы или мировоззрение…
Убедившись на собственном опыте, что всех благ можно добиться только своим трудом, японцы с порога отметают всякие предложения добывать информацию для иностранных государств, считая последних паразитами.
Совсем по-другому ведет себя японец, попадая в зависимость от спецслужб под угрозой компрометации.
Личное в сознании японца ассоциировано с общественным, он ощущает себя частицей, неотделимой от однородной общности — нации. В его представлении они спаяны воедино. Для него скомпрометировать себя — это подвести коллектив, а по большому счету — нанести ущерб своей стране. А это — позор! Чтобы избежать его, японец скрепя сердце выполнит любое задание. Его моральные принципы позволяют это сделать…»
— Это то, что мне нужно! — воскликнул Карпов, обеими руками пожимая руку Кошкину.
Размышления Карпова были прерваны появлением агента.
Генерал заметил, с какой неприязнью Курусу посмотрел в сторону американцев, его глаза-щелочки, казалось, закрылись совсем.
— Вы знаете, кто они, Леонтий-сан? — обратился агент к Карпову после взаимных приветствий.
— Полагаю, что это — американцы, морские пехотинцы, которые охраняют американское посольство… — спокойно ответил генерал, внимательно наблюдая за собеседником.
— Вы совершенно правы! Американскую солдатню я даже с завязанными глазами по запаху узнаю! — агент умолк, потупив взгляд.
— Не обращайте на них внимания, Курусу-сан. Судя по количеству пустых бутылок на их столе, они сидят давно и скоро уйдут! — почти ласково произнес Карпов и положил ладонь на руку японца.
В этот момент один из американцев скомкал пустую пачку из-под сигарет и, швырнув ее себе под ноги, притоптал ботинком.
Конечно, как и все японцы, агент был очень вежлив и терпим к проявлениям чужого невежества, но тут он не выдержал, взорвался:
— Совсем обнаглели! Что хотят, то и делают, будто они у себя дома. Ненавижу эту нацию, будь она проклята!
Консультации Кошкина не прошли для генерала даром. Из прослушанного курса он знал, что подобное откровение для японца — чрезвычайная редкость. Обычно они умеют скрывать свои эмоции и не выказывать истинных чувств, а уж если японец говорит такое, значит, у него весьма серьезный счет к американцам и его ненависти нет предела.
«Эврика! — мысленно воскликнул Карпов. — Теперь я знаю, в какой упаковке преподнести моему «самурайчику» задание по «Сётику»! Почему контрагентами фирмы должны быть именно немцы? А что если сказать агенту, что она имеет подозрительные контакты с американцами?! Ай да молодцы морпехи! Какую стартовую площадку вы мне подготовили для обсуждения задания. Вот так находка! Теперь осталось подлить масла в огонь и — вперед!»
Доверительно наклонившись к агенту, генерал тихо произнес:
— К сожалению, Курусу-сан, американцы весь мир считают пустой пачкой из-под сигарет — так и норовят швырнуть его себе под ноги и растоптать солдатским башмаком… Что поделаешь, молодая нация — ни глубоких исторических корней, ни культурных традиций…
Карпов выжидающе смотрел на японца. Зерна упали в благодатную почву. Курусу, почувствовав в собеседнике единомышленника, завелся с пол-оборота, заговорил громко, с жаром:
— Сегодня ровно месяц, как умерла моя жена… Ее мать в 1945-м жила в Нагасаки, когда американцы сбросили на город свои атомные бомбы. В результате она получила лучевую болезнь.
Как выяснилось потом, болезнь передалась по наследству и моей жене, хотя она родилась через десять лет после бомбардировки…
Вы думаете, что я — искатель приключений или преступник по призванию?! Нет, нет и нет! Я — контрабандист поневоле! Мне нужны были деньги, чтобы оплачивать операции по пересадке костного мозга моей жене. Вы знаете, сколько это стоит?! А какие это мучения!!! Теперь вот и мой сын страдает белокровием, его ждет участь моих тещи и жены! А эти, — оборот головы в сторону подгулявшей компании, — не зная горя, пьют виски, веселятся! Они умертвили близких мне людей, меня сделали преступником! Но преступники — они! Они, а не я!!! — исступленно прокричал Курусу.
Американцы обернулись на крик. Заметив, что японец указывает рукой в их сторону, они рассмеялись и стали репликами подзадоривать его.
В следующую секунду неведомая пружина подбросила Курусу вверх и он в мгновение ока очутился у стола американцев. Карпов бросился вдогонку, но было поздно.
Схватив со стола пустую бутылку, «Самурай» обрушил ее на голову одного, отбитое горлышко всадил в шею другому. Обливаясь кровью, жертвы рухнули под стол. Уцелевшие американцы с неожиданной для пьяных резвостью вскочили на ноги, разом обнажив ножи-стилеты.
В тот же миг Курусу очутился на столе. Неуловимое движение ногой, леденящий душу боевой клич «Й-а-а!» — и еще один морпех со стоном распластался у стола. Резко присев и сделав полный оборот вокруг собственной оси, японец пружинно выпрямился и в прыжке, с криком «Й-а-а!» припечатал обе ноги к затылку рванувшего от стола американца. От удара Курусу отбросило назад, и он навзничь рухнул на стол.
Генерал сгреб в охапку стонущего «Самурая» и поволок его к выходу…
После инцидента с морскими пехотинцами Карпов стал встречаться с «Самураем» на конспиративной квартире — береженого Бог бережет.
Во время первой явки на квартире генерал разыграл психологический этюд, преследовавший две цели.
Во-первых, надо было заставить японца в будущем вести себя благоразумнее — не всякий же раз при его встрече с американцами рядом окажется генерал КГБ!
Во-вторых, надо было создать мощную моральную мотивацию, которая помогла бы держать агента в состоянии перманентной психологической зависимости от своего оператора. Зависимость, подобную той, что возникает между ведущим и ведомым.
…Мозговую атаку Карпов повел с первой минуты встречи.
После взаимных приветствий генерал, выдержав многозначительную паузу, вынул из портфеля и подал «Самураю» пресс-бюллетень госдепа (министерство иностранных дел) США, где в рубрике «Происшествия» была опубликована заметка о трагическом инциденте в баре гостиницы «Интурист». Она заканчивалась словами:
Прочитав заметку, Курусу беззаботно рассмеялся:
— Леонтий-сан, вы же свидетель тому, что у меня не было времени подарить свою фотографию американцам… То, что здесь написано, — блеф!
Карпов, блестящий актер по жизни, с напускной озабоченностью сдвинул брови, всем своим видом показывая, что не разделяет оптимизма собеседника.
— Для такого серьезного человека, как вы, Курусу-сан, ваше замечание звучит, по крайней мере, легкомысленно… Милиция опросила весь обслуживающий персонал гостиницы и на основании полученных данных составила ваш композиционный портрет, то есть фоторобот. Вот, полюбуйтесь! — с этими словами генерал подчеркнуто небрежно бросил на стол фотографию.
Улыбка моментально исчезла с лица японца.
— Но это же действительно я, это мой портрет! Абсолютное сходство! Для того, чтобы создать его, милиции, похоже, пришлось опросить десятки людей… Я и представить себе не мог, что меня наблюдало столько людей, пока я шел в бар…
— Да, вынужден констатировать: в вашем случае органы правопорядка оказались на высоте, что поделаешь, закон подлости: бутерброд всегда падает икрой на пол… К тому, что изложено в заметке, могу добавить, что ваше фото вывешено на специальных стендах милиции и роздано всему обслуживающему персоналу всех гостиниц Москвы… Потому-то я и назначил встречу здесь, а не в баре или ресторане, как мы договаривались изначально…
Вас ищут, Курусу-сан, и вам надо проявлять предельную осторожность! Согласитесь, десять тысяч долларов — сумма, которая может впечатлить любого милиционера и швейцара… При встрече они имеют законное право задержать вас! — на едином дыхании продекламировал Карпов, внимательно наблюдая за агентом.
Ларчик открывался просто. Штатный художник оперативно-технического управления карандашом сделал рисунок с фотоснимков, которыми генерала в свое время снабдили сотрудники службы наружного наблюдения, отслеживавшие контакты японца при посещении им валютно-бриллиантовой «биржи» в Столешниковом переулке.
Рисунок сфотографировали, и он превратился в фоторобот. Что касается пресс-бюллетеня, издаваемого госдепом, то он тоже являлся продуктом оперативно-технического управления.
«Самурай» беспокойно заерзал на стуле.
— Что же мне делать, Леонтий-сан? Я же по долгу службы должен посещать публичные места, выставки, презентации… Там ведь всегда дежурят милиционеры… Вы представляете, что будет, если меня арестуют на глазах у посла! Мне же конец!
«Да, дружок, тебе конец… если откажешься дружить со мной!» — усмехнулся про себя Карпов, а вслух добавил:
— Вообще-то, есть один вариант…
Это было произнесено так неопределенно, что Курусу, потеряв над собой контроль, почти закричал:
— Вы уверены, Леонтий-сан, что он есть?! Что я должен для этого сделать?!
«А вот это уже слова не мальчика, но… «Самурая»! — мысленно похвалил японца генерал.
— Сделать сначала должен я! Вы же будете действовать потом…
Не понимая скрытого в подтексте смысла, агент покорно произнес:
— Я готов, Леонтий-сан…
— На все?
— На все!
— Что ж, ловлю вас на слове, Курусу-сан… Значит, так! — приободрился Карпов. — В ближайшие два дня я попросил бы вас не появляться в общественных местах, если это не вызвано крайней служебной необходимостью… По городу постарайтесь передвигаться только в автомашине с дипломатическими номерами. За это время, надеюсь, руководство столичной милиции успеет отдать распоряжение своим сотрудникам о прекращении розыска…
— Два дня? А хватит? Ну, а потом? — в глазах-щелочках мелькнул лучик надежды.
— Мне хватит одного… звонка начальнику городской милиции! Я просто скажу ему, что вы уже арестованы нами и находитесь в Лефортовской тюрьме… Только в этом случае поиски злоумышленника, изувечившего двух американских солдат, могут быть прекращены на законном основании… Ну, а что касается вашего последнего вопроса, — генерал стал не спеша заколачивать последний гвоздь в распятие, — то
— Если вы считаете, что это самый надежный путь…
— А другого пути нет! Самый надежный — это вместе со мной, Курусу-сан!
Оба дружно рассмеялись. Один иронично, другой — с облегчением. Воистину: «мысли о несчастье, которого тебе по случайности удалось избежать, — сами по себе могут сделать человека счастливым».
Разыграв этюд, Карпов, не теряя времени — куй железо, не покидая явки, — перешел к основной цели встречи: к отработке задания «Самураю» по добыванию информации о «Сётику».
Вернувшись в свой рабочий кабинет, Карпов отключил городские телефоны и попытался проанализировать складывающуюся ситуацию и наметить конкретную область максимально эффективного применения возможностей «Самурая».
Генерал опасался, что председатель, однажды получив от агента информацию, которую он может использовать в своих политических играх, потребует и впредь нацеливать японца на добывание компрометирующего материала об окружении Брежневой и, прежде всего, о Светлане Щёлоковой и ее муже. Карпов же, будучи контрразведчиком до мозга костей, душой и телом приросший ко Второму главному управлению, был убежден, что бриллиантовыми делами дочери генсека должно заниматься Пятое (идеологическое) управление.
Он знал, что заставить Андропова отказаться от мысли использовать «Самурая» в интересах политического сыска, можно, лишь сыграв на опережение. Надо было как можно быстрее получить от японца информацию, относящуюся к компетенции Второго, и только Второго главка.
«Конечно, — рассуждал Карпов, — представь «Самурай» сведения об устремлениях японских спецслужб, которые все более идут на поводу у ЦРУ и все чаще выполняют задания американцев, Андропову и в голову не придет направлять агента на добывание компромата на окружение Брежневой. Не станет же председатель использовать не по профилю потенциал такого ценного агента! Это ж все равно, что долгожданное наследство растратить на подаяние нищим или гвозди забивать китайскими вазами… Стоп-стоп! У меня ведь что-то было по вазам… Ну, конечно же, — «Сётику»! Почему бы не начать работу с «Самураем» с информации об этой японской фирме? В общем, секретным агентом он, конечно, станет, но информацию — вперед!»
«Сётику» привлекла внимание аналитиков Службы Карпова тем, что в течение полугода регулярно, раз в два месяца, в металлических контейнерах, установленных на железнодорожных платформах, через весь Советский Союз доставляла в Гамбург… фаянсовые вазы.
Формально придраться было не к чему: сопроводительные документы всегда в полном порядке, на платформах находились только опломбированные контейнеры с вазами и прочими фаянсовыми безделушками.
И все же было в этой транспортировке нечто, внушавшее подозрение.
«Ладно бы экспортировались вазы, представляющие художественную ценность, а то ведь — обыкновенные горшки! — который раз говорил себе Карпов, вновь и вновь мысленно возвращаясь к вопросу о перевозке изделий японских ремесленников. — Да и вообще, стоит ли овчинка выделки: зачем черепки, которым грош цена в базарный день, везти на продажу в Германию, страну, которая славится саксонским фарфором?!
Или мне пора на пенсию по причине возникновения маниакальной подозрительности, или кто-то дьявольски изощренный проворачивает какие-то незаконные операции, при этом немало потешаясь над недотепами из русской таможни и контрразведки! Нет-нет, здесь явно что-то не так!»
В конце концов, Карпов распорядился завести дело оперативной разработки под кодовым названием «Горшечники», которое до вербовки «Самурая» продвигалось ни шатко ни валко — не было источников, имевших прямые выходы на японские фирмы, сотрудничавшие с СССР.
Подозрения Карпова в отношении «Сётику» не были лишены оснований — во все времена разведки мира пользовались двумя видами прикрытий: официальным и неофициальным.
Под официальным прикрытием подразумеваются посольства, торговые и экономические миссии и иные учреждения за границей, над которыми в прямом смысле полощется на ветру государственный флаг страны, действующий на местных контрразведчиков, как красная тряпка на быка. Официальное прикрытие обеспечивает надежную защиту разведчикам в случае провала, расшифровки и прочих неприятностей, от которых не застрахован ни один «рыцарь плаща и кинжала».
Но у официального прикрытия есть и один существенный недостаток: контрразведка страны пребывания заведомо подозревает всех официальных иностранных представителей в проведении подрывной деятельности, и потому, независимо от обоснованности подозрений, постоянно держит их «под колпаком».
Чтобы повысить эффективность работы своих разведчиков и вывести их из-под недремлющего ока противоборствующих спецслужб, и было придумано неофициальное прикрытие. При его создании каждая разведка использует наиболее доступные ей возможности. Оно также зависит от изощренности воображения разработчиков конкретной операции…
Советская разведка, имея весьма ограниченные возможности упрятать своих сотрудников в каких-то неправительственных учреждениях (за малым количеством таковых в СССР), широко практиковала использование разведчиков-нелегалов, превращая в иностранцев рязанских и саратовских парней и девчат.
По окончании специальных, глубоко законспирированных курсов они с чужими документами и чужой биографией-легендой направлялись в особо охраняемые и труднодоступные места и учреждения, где одно лишь появление советского человека вызвало бы переполох, не меньший, чем появление гуманоида неземной цивилизации.
В отличие от советской разведки, перед ЦРУ, английской Сикрет Интеллидженс Сервис (СИС), израильским МОССАД никогда не возникало проблем по обеспечению своих сотрудников неофициальным прикрытием.
Дело в том, что в капиталистических странах всегда существовало многообразие форм собственности, и разведчики этих спецслужб могли спокойно выступать под вывеской всевозможных частных компаний и фирм. И не только своих, доморощенных, но и любой другой страны, а также транснациональных, в которых бок о бок работают граждане разных государств.
К тому же американцы, англичане и израильтяне в интересах своих разведок успешно использовали паспорта других стран, маскируя свое происхождение и отводя от себя возможные подозрения. Иногда ЦРУ, СИС и МОССАД на свои деньги попросту создавали частные фирмы-прикрытия, причем определить их национальную принадлежность было так же сложно, как без соответствующих тестов установить отца ребенка, мать которого не отличалась разборчивостью в связях с мужчинами.
О такой форме маскировки иностранных, прежде всего американских, разведчиков, прозванной профессионалами «глубоким прикрытием», Карпов был достаточно осведомлен. Поэтому он допускал, что в Японии может действовать американская секция «глубокого прикрытия», которая использует фаянсовые горшки как ширму, прикрывающую… Что? Вот это «нечто» и нужно было выяснить. А помочь в сборе доказательств о противоправной деятельности «Сётику» или тех, кто за ней стоит, реально мог «Самурай», так как в круг его служебных обязанностей входили вопросы экспорта в СССР продукции японских производителей. Именно он мог представить исчерпывающую информацию о «Сётику»: кто ее хозяин и учредители, когда она появилась на японском и международном рынках, как давно экспортирует продукцию в Европу, где еще находятся ее покупатели и контрагенты и существуют ли они вообще…
«Решено! «Сётику» станет пробным шаром для «Самурая»! — Карпов хлопнул ладонью по столу. — Посмотрим, как он отреагирует на задание по этой фирме!»
Через два дня Карпов был на докладе у Андропова.
— Такой явки, Юрий Владимирович, в моей практике еще не бывало! — подытожил генерал свой монолог.
Андропов, заложив руки за спину, в глубокой задумчивости прошелся по кабинету и остановился у окна.
— Скандал, конечно, будет вселенский… Не исключен и ответный прессинг в отношении наших сотрудников в Вашингтоне или Нью-Йорке… Но я думаю сейчас о другом…
Карпов при этих словах весь напрягся.
— Не считаешь ли ты, Леонтий Алексеевич, что, устроив побоище, жертвами которого пали американцы, Курусу сам себе соорудил крест, а тебе осталось лишь взять в руки гвозди, молоток и… распятие готово!
— Юрий Владимирович, я полагал, что «Самурай» пригвоздил себя к нашему кресту уже тогда, когда «слил» нам информацию о Буряце и его подельниках…
— Отчасти да… Однако на твоем месте я не стал бы обольщаться. То, что японец чистосердечно сообщил о Буряце, его участии в планировании и организации преступных операций с драгоценностями, наконец, об отношениях этого эстетствующего прощелыги с Галиной Брежневой — еще не доказательство его готовности сотрудничать с нами. Тот его шаг можно расценивать как уступку, сделанную под определенным нажимом, — ты ведь вербовал Курусу на основе компрометирующих материалов, не так ли?
Японец, как ты изволишь выражаться,
Андропов умолк, чтобы перевести дыхание, и Карпов не замедлил воспользоваться паузой:
— Я собираюсь дать задание «Самураю» по фирме «Сётику», я вам о ней докладывал…
— Погоди, не перебивай… О чем это я говорил? Ах, да! «Слив», как ты выражаешься, информацию о краже бриллиантов, агент нанес удар нашим согражданам, а в баре были искалечены граждане США! Как говорится, почувствуйте разницу… Кстати, тебе не кажется, что своими откровениями об отношении к американцам, как и последующей агрессией в их адрес, он расчистил тебе дорогу, вручил ключик к своей душе?
«Черт подери, председатель, как всегда, бьет прямо в «десятку»! Но то, что вы, уважаемый Юрий Владимирович, собираетесь мне сказать только сейчас, мною уже давно осмыслено!» — обрадовался Карпов и бодро ответил:
— Разумеется, Юрий Владимирович, я думал об этом! Действительно, нацеливая «Самурая» на добывание интересующей нас информации, я собираюсь использовать его ненависть к американцам. То есть каждый раз, отрабатывая задание по каким-либо японским объектам, я буду подчеркивать, что, представляя нам сведения о них,
— Вот-вот, именно так! — Андропов удовлетворенно потер руки. — Но еще раз подчеркиваю, надо постараться как можно быстрее заполучить от Курусу весомую информацию об экономической стратегии и тактике Японии в отношении Советского Союза… Это, как ты понимаешь, не столько даже вопрос экономики, сколько политики! Начни с малого…
— Юрий Владимирович, я и собираюсь начать с малого, с «Сётику»! — не дождавшись окончания паузы, Карпов вновь нарушил ход рассуждений председателя.
— Далась тебе эта «Сётику»! Дойдет очередь и до нее! — Андропов уже с трудом сдерживал раздражение. — Мне надо, чтобы твоя Служба прояснила ситуацию с вывозом одной японской фирмой нашего морского песка…
— Песка?!
— Да-да, ты не ослышался — именно песка! Фирма зачем-то тайно вывозит его с побережья Камчатки уже в течение более полугода, а вот зачем, мы до сих пор не знаем…
— Юрий Владимирович, может быть, в этом песке японцы обнаружили нечто такое, что может быть использовано ими в высоких технологиях? — высказал предположение Карпов, пытаясь определить, к чему клонит шеф.
— Ерунда это все! Песок, он и есть песок. Вот, полюбуйся! — с этими словами председатель открыл сейф и подал генералу папку для входящих шифртелеграмм.
— Давненько я, Юрий Владимирович, не строил песочных замков…
В глазах Карпова мелькнули лукавые искорки.
— Никто тебе и не предлагает, Леонтий Алексеевич, — не заметив иронии, живо отреагировал Андропов. — Этим займется будущий начальник экономической контрразведки генерал-майор Щербак… Тебе же надо через Курусу выяснить, на что идет вывозимый караванами судов камчатский песок…
«Давно пора уже было создать экономическую контрразведку! — подумал Карпов. — А то всю экономику отдали на откуп МВД, Щёлокову… Пустили козла в огород! Можно подумать, что КГБ всего лишь печется об идеологическом здоровье масс… А защита госсекретов, а шпионы?!»
— Я тебе шифртелеграмму еще вот для чего показал… Тебе не кажется, что японцы повели фронтальное наступление с целью овладеть нашими сырьевыми ресурсами?
— Да-да, конечно, Юрий Владимирович! — генерал не замедлил подхватить мысль шефа. — Сначала «Сётику», теперь вот «Икебуко»… И все-то у них с виду простенько, как-то вроде по-детски, даже и придраться не к чему… То вазочки фаянсовые в глаза нам суют, теперь вот песком мозги решили запудрить…
И в этот раз не заметив иронии в словах подчиненного, Андропов продолжал:
— Нет, ты можешь себе такое представить, Леонтий Алексеевич? Япония, входящая в клуб десяти самых развитых в промышленном отношении стран, и вдруг скрытно похищает у нас песок, причем караванами! У меня это в голове не укладывается, я отказываюсь что-либо понимать и принимать на веру! Дело твоей чекистской чести — выяснить, зачем японцам понадобилось столько песка!
— А может быть, — не унимался Карпов, — японцы освоили какую-то неизвестную миру технологию по переработке песка во что-то более ценное? Я тут недавно в газете прочитал, что шведы научились из слоновьего дерьма делать высококачественную бумагу… В один присест слон выдает на-гора 20 килограммов экскрементов, а шведы из него — 2 000 листов писчей бумаги, которую мы у них за валюту покупаем. Может, и японцы из говна, то есть из песка, научились алмазы делать?..
— Ты мне, Леонтий Алексеевич, проблему с песком не переводи в говеную плоскость! Сказано тебе: изготовить из песка алмазы невозможно. Остальное — это воспаленное воображение и утопия!
— Но для чего-то ведь японцы закупают песок! — обиженно произнес Карпов.
— А вот это и предстоит тебе выяснить! — немедленно отреагировал Андропов.
«Ловко запрягает меня председатель! — подумал Карпов — Ну, Юрий Владимирович, ну виртуоз! Но меня беспокоит другое, вы уж не обессудьте, шеф… Первым заместителем министра внешней торговли, курирующим вопросы заключения договоров с иностранными партнерами, является Юрий Леонидович Брежнев, сын генсека. Раскопай я в заключенной сынком сделке с песком какие-то нарушения, начиная от получения им взятки за предоставление режима наибольшего благоприятствования покупателю и кончая нанесением ущерба государственной безопасности, меня же первого и сожрут. Ну, не вас же, Юрий Владимирович! Вы — неуязвимы. А после того, как я положил вам на стол информацию «Самурая» о Буряце и его связи с Галиной Брежневой, вы вообще стали неприкасаемым! Но когда клан Брежнева вознамерится зажарить меня на вертеле, вы же первым откреститесь от Карпова!»
Генерал решил прояснить ситуацию, задав внешне невинный вопрос:
— Юрий Владимирович, если я не ошибаюсь, вопросами заключения договоров с зарубежьем ведает Министерство внешней торговли?..
Карпов умолк, ожидая ответной реакции шефа.
— Это — вопрос не вашей компетенции, генерал! — С раздражением ответил председатель, поняв, к чему клонит подчиненный: боится оказаться крайним и лишиться погон. — Знайте, вы ничем не рискуете, выполняя мое личное поручение по выяснению цели масштабной кражи японцами нашего песка! Вы вот сейчас мысленно запаниковали, мол, «сдаст» меня Андропов, если в ведомстве сына Леонида Ильича будет обнаружено что-то противозаконное. Ошибка! Не «сдал» же я вас после того, как Курусу представил информацию на Галину Леонидовну?
— Никак нет, Юрий Владимирович!
— А после вашего конфликта с Семеном Цвигуном?
— Никак нет, Юрий Владимирович!
— То-то же! Время не разбрасывать, но собирать камни!
Недобро блеснув стеклами очков в сторону окаменевшего в кресле Карпова, Андропов извлек из тумбочки стола кувшин и стал поливать стоявшие на специальной подставке цветы. Вдруг, оставив кувшин, председатель торопливо подошел к столу и начал листать настольный календарь. Когда он поднял голову, генерал вновь увидел привычного Юрия Владимировича, спокойного и ироничного.
— Впрочем, Леонтий Алексеевич, твоя взяла — начни с «Сётику». — Председатель снова перешел на «ты». — К песку мы вернемся позже… Мне тут кое-какие организационные вопросы, связанные с заключением Внешторгом договора об аренде нашей территории, надо решить… Н-да… Скажи, сколько времени может занять работа по «Сётику»?
Карпов от удивления всем корпусом откинулся на спинку стула.
«Юрий Владимирович, вы же сами прекрасно знаете, что ахиллесова пята контрразведки — это прогнозирование. Кто может ответить на ваш вопрос?! Сколько времени? А почему бы вам не спросить, в какую сумму эта работа обойдется?! Сколько времени! Ничего себе вопросик!»
Вслух же Карпов произнес иное:
— Сколько времени вы мне даете, Юрий Владимирович?
Карпов с опозданием понял свою ошибку. Андропов круто пресекал попытки подчиненных уйти от ответа на поставленный им вопрос, а уж с теми ловкачами, которые пытались на его вопрос ответить встречным, вообще переставал общаться с глазу на глаз. Но на этот раз пронесло!
Председатель, расхаживая посреди кабинета, был настолько увлечен своими мыслями, что даже не обратил внимания на оплошность генерала. Вместо взбучки Карпов получил ответ, повергший его в крайнее недоумение: уж не забыл ли председатель о его присутствии? Уж не бредит ли шеф?!
Тем временем Андропов в состоянии какого-то сомнамбулического оцепенения расхаживал по кабинету, бормоча себе под нос:
— Чазов полагает, что Леонид Ильич после самоубийства свояка, Семена Цвигуна, оклемается нескоро… Отсутствовать будет, как минимум, до конца января… Заседания Политбюро отменены до его выздоровления… Если его состояние не улучшится к февралю, он вынужден будет передать право вести заседания мне… Может, дождаться февраля и самому решить вопрос с договором об аренде? Или рискнуть, не дожидаясь? Может, все-таки начать с «Сётику»?.. Если наши усилия окажутся результативны, это станет моим козырем и тогда можно, не откладывая до лучших времен, поднимать вопрос о заключении Внешторгом договора с «Икебуко» даже в присутствии генерального… Н-да, дилемма!
Неожиданно обернувшись к Карпову, Андропов безо всякого перехода сказал, как отрезал:
— Даю две недели! Управишься?
— Юрий Владимирович, — взмолился Карпов, — я ведь только собираюсь ввести «Самурая» в разработку «Горшечники», то есть «Сётику»… Я еще не знаю, есть ли у агента выходы на фигурантов дела, может быть, у него имеются другие возможности… Но несмотря ни на что, я считаю разработку «Горшечники» делом перспективным… Думаю, Юрий Владимирович, «Самурай» не подведет! — в мажорной тональности закончил генерал.
— Он думает! Уж как вы все думаете, мне известно… Я недавно прошел по кабинетам начальствующего состава центрального аппарата. Было часов десять вечера. Захожу к одному генералу, другому, третьему. Сидят, пишут что-то, звонят куда-то, отвечают на телефонные звонки. Пригласил я их к себе в кабинет и спрашиваю: «Что вы делаете так поздно?» — «Работаем…» — «А что вы делаете днем?» — «И днем работаем…» — «И по утрам тоже работаете?» — «Разумеется, товарищ председатель, работаем и утром!»
Вот мне и любопытно стало, когда же они думают, если постоянно заняты работой?! К тебе, Леонтий Алексеевич, это тоже относится. Ты ведь тоже только и делаешь, что работаешь… А думать начинаешь в моем кабинете, не так ли? А подумать есть о чем. Мы сейчас наблюдаем закат эры… И крушение кланов. Тебе, конечно, это в голову не приходило… А пора бы уж, раздвинув шторы, выглянуть в окно, узнать, чем живет наш народ!..
«Вот, оказывается, на что вы замахнулись, Юрий Владимирович! Уж, не на место ли генсека метите, коль скоро о народе заговорили? Все с этого начинают, а потом… Ладно, к черту! Воистину: «по Сеньке и шапка» — вы о народном благе печетесь, а мне Внешторгом и Юрием Леонидовичем заниматься… Стоп! А что если Андропов таким образом решил расчистить себе путь к трону: дочь Галину скомпрометировал с моей помощью, теперь моими же руками сына Юрия собирается убрать? Их отца-старика в открытом поединке ему пока еще не осилить, но стоит ославить его детей на весь Советский Союз, смотришь, не выдержит отцовское сердце и он сам дойдет до точки, он же — доходяга! Ловко вы с брежневской семьей хотите расправиться: клан вышибить кланом! Вы уже начали кампанию по дискредитации генсека, поручив председателю Гостелерадио Лапину ежедневно передавать по всем каналам хронику публичной жизни и выступлений Леонида Ильича как и бесконечное вручение наград — пусть весь народ видит его маразм и немощность управлять державой. Ежедневная демонстрация на экране выжившего из ума вождя еще больше дискредитирует его в глазах мирового сообщества… Судя по всему, не сам по себе песок или его похищение японцами вас заботит, Юрий Владимирович! Вам нужно публично разоблачить роль сына Брежнева в заключении договора на аренду нашей территории, чтобы окончательно подорвать позиции генсека, а там, смотришь, на царствие вас пригласят… Удастся ли вам, шеф, возвести свои замки на песке?!»
Андропов прервал размышления Карпова. Сказал, как гвоздь вбил:
— Форсируй разработку «Сётику», а затем спокойно и вдумчиво разберись с причинами масштабного похищения японцами нашего песка. И ролью Юрия Леонидовича в этой сделке… Все ясно?
— Так точно, това…
Андропов жестом остановил Карпова.
— Ты же знаешь, субординационное декламирование мне не по душе…
Председатель вернулся к своему столу, грузно опустился в кресло и стал неторопливо перебирать бумаги.
Поняв, что аудиенция окончена, Карпов напоследок решил перевести стрелки беседы в чисто оперативную плоскость.
— Так что же мы будем делать с «Самураем», Юрий Владимирович?
Задавая вопрос, генерал имел в виду возможные санкции в отношении агента за дебош в баре.
— Что будем делать? Завидовать будем! Мы ведь с тобой, Леонтий Алексеевич, ни президенту США, ни директору ЦРУ голову раскроить не можем. А жаль! — с усмешкой ответил Андропов. — А если говорить серьезно, то ты у нас, Леонтий Алексеевич — один из самых опытных агентуристов и отменный психолог. Ты всегда был настоящим ловцом человеческих душ. В расставленные тобой силки залетали птицы и более высокого полета, чем Иосихису Курусу… Он в сравнении с ними — серый воробушек. Словом, японец у тебя на связи, вот ты и решай сам, что с ним делать! Помнится, перед вербовкой ты заверял меня, что он — кладезь оперативно значимой информации, относящейся к компетенции Второго главка, не так ли? Вот и посмотрим, что он за кладезь, когда он отработает «Сётику»!
«Не удержался-таки старик от издевки! Не смог отказать себе в удовольствии… А так хорошо начал: и «отменный психолог», и «ловец душ»… Что ж, и на том спасибо, Юрий Владимирович. Я в долгу не останусь!»
— Вы, Юрий Владимирович, как всегда, на гребне волны…
— Верно! Потому что именно
И Карпов, и Андропов остались довольны друг другом.
Генерал — потому, что сумел настоять на своем, отсрочив решение «песочной проблемы», а заодно и разработку сына генсека.
Председатель — потому, что, как ему казалось, расширил круг своей личной агентуры в руководстве центрального аппарата КГБ, «завербовав» еще одного единомышленника. Скоро, очень скоро такие генералы могут понадобиться в решающей схватке за главенство в партии и в государстве…
Уже взявшись за ручку двери, Карпов обернулся.
— Прошу прощения, Юрий Владимирович, — генерал не мог упустить такой шанс, — в Центральном аппарате циркулируют диаметрально противоположные версии о самоубийстве вашего первого зама, Семена Цвигуна…
Андропов, будто только и ждал этого, живо предложил:
— Поговори на эту тему с моим бывшим начальником канцелярии, да-да, с начальником Первого главка (внешняя разведка), с Владимиром Александровичем Крючковым, он сейчас дожидается в приемной…
Крючков охотно изложил свою точку зрения на обстоятельства, которые привели к смерти Семена Цвигуна.
Во время плановой диспансеризации руководящего состава КГБ врачи обнаружили у Цвигуна злокачественную опухоль в правом легком. На его удачу, она была еще операбельной. Ведущий хирург сановных клиник Марк Перельман провел блестящую операцию, удалив пораженную раком часть больного органа. Казалось, все обошлось, как вдруг по прошествии нескольких лет Цвигуна начали мучить кошмарные головные боли, у него стала развиваться глубочайшая парамнезия, иногда он терял ориентацию во времени и пространстве. Все чаще он оказывался прикованным к постели в специализированных кремлевских клиниках. Каждый раз по выходе из лазарета Цвигун устремлялся на Лубянку в свой кабинет. Однако там он запирался и ничего не делал, пребывая в глубочайшей депрессии. Болезненное состояние усугублялось тем, что некогда лощенный и самодовольный генерал, окруженный свитой подхалимов, вдруг оказался в полном одиночестве: никто не хотел признавать в нем еще недавно могущественного свояка генерального секретаря…
— За две недели до его кончины, — невозмутимо продолжал «оруженосец», — у меня был с ним короткий разговор по телефону, по ходу которого этот конвойный пес Юрия Владимировича уже путал свое имя и отчество! — продолжал смаковать подробности Крючков, найдя в лице Карпова заинтересованного слушателя:
— 19 января Семен Кузьмич почувствовал себя настолько хорошо, что вызвал машину для поездки на дачу. Со слов водителя, в отличие от прежних дней Цвигун вел спокойный, вполне осмысленный разговор. Прогуливаясь на даче по дорожке, вдруг проявил интерес к личному оружию водителя. Поинтересовался, пользуется ли он им и в каком состоянии содержится пистолет, потому что по уставу, мол, оружие всегда должно быть в полной готовности, а затем попросил показать его. Подержал пистолет на ладони, словно взвешивая, и неожиданно положил его себе в карман.
Водитель удивился, но ничего не сказал.
Повалил снег и охранник принялся очищать дорожку. Цвигун спросил, куда она ведет. — «А никуда, упирается в забор…» — «Вот и хорошо, что никуда», — сказал генерал и, приблизившись к насыпанной водителем куче снега, вынул «макаров» и выстрелил себе в висок.
Крючков вынул из портфеля лист бумаги и подал его Карпову.
Молча Карпов вернул документ улыбающемуся Крючкову.
«Черт подери, прямо какой-то сеанс садомазохизма! Это ж как надо ненавидеть Цвигуна, чтобы таскать в портфеле заключение о его смерти!»
— Вы, конечно, Леонтий Алексеевич, обратили внимание, что генеральный не подписал некролога, — как ни в чем не бывало, продолжал Крючков, — что бы там ни говорили, а сделал он это по одной лишь причине: Леонид Ильич суеверно боится самоубийц!
Не попрощавшись, Карпов стремглав покинул приемную.
Через несколько дней «Самурай» вызвал генерала на экстренную встречу, в ходе которой сообщил добытые им сведения о «Сётику».
С его слов выходило, что после очередного финансового кризиса в Японии, фирма оказалась на грани банкротства, что повлекло за собой смену ее руководства.
Новый президент Хидэё Арита не нашел ничего лучшего, как воспользоваться предложением о сотрудничестве, поступившем от одной американской компании, ведущей разработки в области радиоэлектроники. Ни названия компании, ни характера и направленности проводимых ею разработок агенту выяснить не удалось, так как ее продукция никогда не была представлена на мировом рынке радиоэлектронного оборудования.
По данным агента, полгода назад руководство «Сётику» по непонятным причинам стало демонстративно открещиваться от сотрудничества с американцами, хотя фактически оно развивалось, и довольно успешно.
Более всего удивляло «Самурая» то, что произошло это вслед за тем, как американцы выделили фирме безвозвратный кредит, сумма которого в несколько раз превышала ее годовой оборотный капитал.
Агенту удалось выяснить, что переговоры о выделении денег проходили в обстановке повышенной секретности, их содержание осталось тайной за семью печатями, в которую посвящены были только два человека: президент и старший вице-президент фирмы. Ни протокол намерений, ни договор о сотрудничестве не подписывались.
Впрочем, с точки зрения Карпова, все это не выходило за рамки чисто организационных вопросов. В представленной «Самураем» информации генерал искал и не находил ответа на самый главный вопрос: что может быть общего между японской фирмой, осуществляющей контейнерные перевозки по территории СССР экспортной продукции отечественных производителей, с американской компанией, занимающейся производством радиоэлектроники неизвестного предназначения?
Безусловно, генерал обратил внимание на необъяснимую, с точки зрения расчетливого бизнесмена и законов коммерции, филантропию американцев, которые, выдав сказочно щедрый кредит, по сути, способствовали возрождению «Сётику».
Не осталось незамеченным Карповым и то обстоятельство, что вслед за получением кредита японцы максимально засекретили не только характер и содержание своих отношений с американцами, но и сам факт существования таковых. Но все это генерал считал производным, вторичным. Он был убежден, что, докопайся мы до первопричины, заставившей американцев искать сближения с «Сётику», можно было ответить и на остальные вопросы.
Еще через день Карпов, докладывая Андропову о ходе работы по делу оперативной разработки «Горшечники», предложил одним ударом разрубить узел безответных вопросов.
— Каким образом? — поинтересовался председатель.
— Очень просто, Юрий Владимирович, — бойко ответил Карпов. — Получив информацию о прибытии в Находку контейнеров с японскими черепками, я вылетаю туда и на месте выясняю, что в действительности собираются перегонять через весь Советский Союз японцы, выполняя задание американцев…
— Ну, а почему ты решил, что «Сётику» действует по заданию американцев?
— К тому, что вам уже известно об этой фирме и ее отношениях с загадочной американской компанией, производящей электронику неизвестного назначения, я могу добавить лишь одно: старые, проверенные меха наполнились молодым вином неустановленного качества…
— А если без аллегорий?
— Меха — это «Сётику», которая за долгие годы сотрудничества с нами зарекомендовала себя как добросовестный и законопослушный партнер. Вино — это продукция, выпускаемая американской компанией. Кстати, тот факт, что ни о ней, ни о производимых ею товарах ничего не известно в японских деловых кругах, можно расценить как косвенное свидетельство того, что она работает на военно-промышленный комплекс США…
— Ну, и при чем здесь «Сётику»?
— А притом, что американцам как раз и нужен такой проверенный нами и положительно зарекомендовавший себя перевозчик, как «Сётику». Им нужна не столько сама фирма, сколько ее доброе имя, вывеска! Исходя из предположения, что американская компания работает на ВПК, я пришел к заключению, что она с помощью своего японского партнера проталкивает в Западную Европу ни какую-нибудь контрабанду, Боже упаси! — транспортируют нечто более серьезное…
— Что именно? — вырвалось у Андропова, которого заинтриговала тема, развиваемая его подчиненным.
— А вот это «нечто» я и собираюсь выяснить, проведя негласный досмотр контейнеров… С вашего разрешения, разумеется!
— Ну, а если ожидаемый тобою рейс окажется порожним? — не сдавался председатель. — Что тогда? Ты представляешь, в какую сумму нам обойдутся штрафные санкции за вскрытие контейнеров, и как нам это аукнется в деловом мире?!
— Юрий Владимирович, осечки быть не может! — бодро ответил Карпов. — Я все просчитал. Результат будет положительный! А он, по-моему, важнее санкций. Так что вскрывать буду сам! Кроме того, не вы ли, Юрий Владимирович, сказали: «Отсутствие в поведении разведчиков признаков, указывающих на проведение ими враждебных акций, — это не их заслуга, это — недоработка нашей контрразведки». — Вот я и решил недоработок не допускать…
— Рисковый ты парень, Леонтий Алексеевич, — покачал головой польщенный Андропов. — Знай, даже если ты и найдешь что-то в контейнерах, это не снимет с тебя ответственности за выполнение моего задания по песку… В общем, так, Леонтий Алексеевич, принимайся за «Сётику»!
— Слушаюсь, товарищ генерал армии, «Карфаген должен быть разрушен»! — Карпов не мог отказать себе в удовольствии съязвить.
Как только «Самурай» сообщил дату доставки очередной партии «горшков» из Японии в порт Находку, Карпов немедленно вылетел во Владивосток.
Прибывшие контейнеры перегрузили с парохода на открытые платформы, и они стояли «под парами», чтобы отправиться по Транссибирской магистрали в путешествие по нашей стране. Чтобы не насторожить японских экспедиторов, доставивших груз, Карпов распорядился дать составу «зеленый сигнал»!
В двадцати километрах от Находки платформу отцепили и, загнав ее в заранее подготовленный пакгауз, принялись осматривать контейнеры.
Удача! Один из них имел не предусмотренные для обычных контейнеров форточки, похожие на дверцы, закрывающие иллюминаторы на судах. Странно, что таможенники раньше не обратили внимание на них! Карпов, которого обуял азарт охотника, преследующего раненого зверя, дал указание немедленно вскрыть контейнер.
— Как! — возразил ему начальник управления КГБ по Приморскому краю, — а пломбы?! Их нарушать нельзя! Да и вообще, в отсутствие отправителя или получателя досматривать мирный груз иностранного государства запрещено. Вы, Леонтий Алексеевич, ставите на карту престиж страны… В моей практике это беспрецедентный случай, тем более что вы находитесь на территории моей ответственности! Вопрос надо бы согласовать с Москвой…
— Иванваныч, — засмеялся Карпов, — ты сумеешь приготовить яичницу, не разбив яиц? Я — нет! А если серьезно, то вот она, Москва… Перед тобой! — при этом генерал ткнул пальцем себе в грудь. — Я преодолел девять часовых поясов, чтобы всю ответственность взять на себя! Какое еще согласование?! У тебя под носом курсируют горшки с форточками, а ты ни сном, ни духом… И вдруг вспомнил, что пломбы срывать нельзя! Ты где деньги получаешь, в КГБ или в ЦРУ?!
Генерал осекся, поняв, что переборщил.
— Ну, я этого так не оставлю! — взревел Иванваныч. — Напишу в партком Комитета, чтобы вас, Леонтий Алексеевич, там научили подбирать слова!
Карпов всегда испытывал чувство брезгливости к тем сотрудникам, кто в качестве своего самого сильного аргумента в споре использовал угрозу обратиться в партком. Да и вообще, считал генерал, парткомы в системе КГБ нужны не более, чем священники в публичных домах. Кровь ударила Леонтию Алексеевичу в лицо и, едва сдержавшись, он бросил вслед удалявшемуся к своей машине Иванванычу:
— Давай, пиши, начальник местечковой контрразведки… Я отвезу твою писульку, чего уж там! — усмехнулся Карпов. Ведь отправляясь в Приморье, он получил благословение от самого председателя. — Но знай, еще до того, как меня вызовут на партком, я в кадрах поставлю вопрос о твоем служебном соответствии!
Срезали пломбы, распахнули двери. По всей длине контейнера от пола до потолка сложены аккуратно упакованные ящики. Вскрыли первый… второй… десятый. В мягкой упаковке оказались расписанные японскими кустарями фаянсовые вазы.
«Неужели ошибка? — генерал вытер платком лоб, покрывшийся испариной. — Не может быть! Нет-нет, не мог я так грубо ошибиться!»
Обернувшись, Карпов встретился взглядом с ехидно улыбающимся приморским начальником. Мгновенно взяв себя в руки, бесстрастным голосом спросил:
— Ну что? Уже написал? Давай сюда свой пасквиль!
Иванваныч лишь отошел в сторону.
Досмотр продолжили. Аккуратно, чтобы не повредить, вскрывали все ящики подряд. Наконец, после того как поисковики вытащили наружу и распотрошили более пятидесяти ящиков, они наткнулись на фанерную перегородку, за которой скрывалось помещение размером с ванную комнату, загроможденное загадочной аппаратурой. Не комната — кабина космического корабля!
Экспертам, которых Карпов привез из Москвы, предполагая, что дело придется иметь с радиоэлектронными штучками, потребовалось около шести часов, чтобы сделать предварительное заключение.
Это была сложная система, оснащенная блоками регистрации гамма-излучений и питания, накопления и обработки поступившей информации. Кроме того, там находились дозиметры и фоторегистрирующая аппаратура. Система была абсолютно автономна, так как управлялась компьютером.
Внимательно изучив всю эту фантастическую аппаратуру, эксперты пришли к выводу, что в контейнере находится специальная лаборатория, способная собирать и накапливать информацию на всем протяжении пути от Находки до Ленинграда…
При более тщательном обследовании, проведенном уже в Москве, специалисты установили, что уникальная разведывательная система фиксировала наличие мест, где проводилась выемка ураносодержащего сырья, а также производственные объекты по его переработке. Она была способна «засечь» транспорт, на котором перевозились компоненты атомного производства и даже определить направление его движения. В местах наиболее интенсивного радиоактивного излучения автоматически открывались вентиляционные заслонки контейнера, и производилась фотосъемка окружающей местности глубиной до нескольких километров по обе стороны железнодорожного полотна. Счетчики излучений и фоторегистрации, а также спидометры давали возможность точно определять, где именно находится данный объект.
Таким образом, обнаруженная аппаратура могла скрытно «прощупывать» довольно обширное пространство вдоль всей Транссибирской магистрали, устанавливать и контролировать перемещение наших атомных объектов.
Генерал Карпов понял, почему в сопроводительных документах были заявлены именно вазы. Заяви «Сётику» о перевозке бамбуковых циновок, и кто знает, как к контейнерам отнеслись бы русские грузчики, а фаянсовые изделия — товар хрупкий, требует особо бережного отношения: не кантовать, с горки не спускать! Очевидно, отправители рассчитывали, что задекларировав в качестве груза легко бьющиеся предметы, они тем самым заставят наших рабочих проводить погрузочные операции с особой осторожностью. А это — залог того, что ценнейшая аппаратура (впоследствии нашими специалистами она была оценена в 200 миллионов долларов!) прибудет в пункт назначения в целости и сохранности. Конечно, фирма могла бы указать и бытовую радиоэлектронику — не менее хрупкий груз, также требующий деликатного обращения, но в этом случае не было никакой гарантии, что контейнеры не подвергнутся разграблению. Платформы-то открытые и неохраняемые…
…Лаборатория на колесах использовалась по следующей схеме: завершив пиратский рейд в глубь территории СССР, она из Гамбурга переправлялась в Штаты, и после снятия информации ее обратно доставляли в Японию, и все повторялось бы снова и снова… Установить, сколько оборотов проделала «карусель», не представилось возможным. Нам оставалось уповать на то, что до разоблачения и экспроприации лаборатории, в контейнерах находились только фаянсовые вазы. Должны же были истинные хозяева контейнеров сначала проделать несколько экспериментальных рейсов, а не лезть в воду, не зная броду!
…Нелегко пришлось руководству «Сётику», на которое пало подозрение в пособничестве Центральному разведывательному управлению.
Чтобы сохранить свой бизнес на нашем рынке, президент фирмы Арита Хидэё срочно прилетел в Москву, чтобы пробиться на прием к председателю Совета министров. Тихонов продержал Хидэё в приемной целую неделю, ожидая, когда Леонид Ильич поднимется с больничной койки, но в итоге был вынужден обратиться за консультацией к Андропову, который после смерти Суслова стал в партии и государстве человеком «номер два».
Добившись наконец аудиенции, президент слезно умолял председателя не предавать дело огласке и инициативно предложил нам в качестве компенсации полмиллиона долларов. Тихонов, памятуя наказ Юрия Владимировича, согласился. Молчание, оно дорого стоит! Скорее всего Хидэё выложил деньги не из своего кармана — из кассы так и оставшейся инкогнито американской компании по производству электронной чудо-аппаратуры.
Это осталось за кадром, как, впрочем, и то, что в качестве компенсации за риск и моральные перегрузки получил кругленькую сумму в «зеленых» и «Самурай»
Словом, все сработали неплохо, и те, кто придумал, и те, кто разгадал. Разумеется, и те, кто помог разгадать!
На очередной явке Карпов, вручив «Самураю» вознаграждение, более получаса растолковывал ему, как плохие американские дяди из ЦРУ используют в своих темных делах не только доброе имя наивных японских бизнесменов, но и их фирмы.
Лекцию по программе чекистского ликбеза генерал подытожил так:
— Уважаемый Курусу-сан! Происки американского империализма против миролюбивых сил не заканчиваются использованием в своих грязных целях фирмы «Сётику». У нас есть основания подозревать, что и государственное предприятие «Икебуко» также играет роль ширмы, за которой скрывается Центральное разведывательное управление… Был бы вам очень признателен за предоставление сведений о скрытых аспектах ее деятельности.
— Насколько мне известно, «Икебуко», в отличие от «Сётику», государственное предприятие и не нуждается в частных, тем более, иностранных инвестициях. Вряд ли администрация предприятия будет рисковать имиджем…
— И тем не менее Курусу-сан. Могу лишь добавить, что дело весьма срочное и… высокооплачиваемое!
Радостно возбужденный Карпов вернулся на Лубянку с явки — «Самурай» опять не подвел! Теперь можно и ответить председателю на его подначку, пусть убедится сам, что японец — настоящий кладезь оперативно значимой информации!
Едва генерал переступил порог своего кабинета, как раздалась малиновая трель аппарата прямой связи с председателем. На собственном опыте генерал убедился, что такие совпадения происходят, лишь, когда звонящий очень часто набирает твой номер.
— Где ты ходишь?! — раздалось в трубке. — Зайди немедленно!
Несмотря на командный тон в голосе шефа Карпову послышалась некоторая растерянность.
Войдя в кабинет, генерал по знаку Андропова сел в кресло напротив и поразился необычно удрученному выражению его лица. Несколько минут сидели молча. Андропов — опустив глаза. Карпов, всматриваясь в него, пытался понять, что происходит.
«Что же могло такого случиться на Политбюро? На вас, Юрий Владимирович, лица нет!»
По какому-то совершенно необъяснимому импульсивному движению души генерал неожиданно для самого себя сказал:
— Юрий Владимирович, интуиция вас не подвела: тайна похищения японцами камчатского песка раскрыта! «Самурай» в подробностях изложил механизм этой аферы! Руководство Внешторга — у вас в кармане… Оно не только главный подписант договора с «Икебуко» об аренде песчаной косы, но и локомотив, протащивший идею японцев на заседание Политбюро… Агентом представлена информация, раскрывающая механизм разграбления природных богатств Камчатки японской государственной фирмой «Икебуко»! И все это благодаря радению нашего предсовмина — вслед за его распоряжением японцы с минимальными затратами, открытым способом, у нас под носом ведут добычу редкоземельных металлов, золота, платины…
Все это Карпов выпалил залпом. И вдруг увидел выражение лица Андропова. Тот смотрел на собеседника каким-то настороженным змеиным взглядом несколько долгих минут и молчал. Пауза затягивалась. Наконец председатель расщепил губы и хриплым от внутреннего напряжения голосом спросил:
— Доказательства изложены письменно?
— Так точно, Юрий Владимирович! — с энтузиазмом ответил Карпов и тотчас выхватил из папки лист бумаги.
Во время беседы, проходившей в ресторане «Сиехиро», Иту Ритсу на мой недоуменный вопрос: зачем его фирме понадобилось сооружать порт на Камчатском полуострове, со смехом пояснил, что взятая в аренду территория является предметом, но отнюдь не целью заключения контракта. А строительство там портовых сооружений — это блеф, который играет роль своего рода маскировки в получении доступа к так называемому «черному песку».
Далее он рассказал следующее.
Действующий вулкан Майон, расположенный неподалеку от острова Катандуанес (Филиппины), регулярно выбрасывает в прибрежные воды Филиппинского моря вулканический пепел, который по дну Идзу-Бонинского и Японского желоба тихоокеанским течением выносится только на побережье Камчатки, конкретно — в район поселка Озерновский.
Таким образом, прибрежная полоса усыпана вулканическим пеплом, прозванным неспециалистами «черным песком». Он буквально перенасыщен редкоземельными элементами, такими как: скандий, иттрий, лантан и лантаниды. Кроме того, в «черном песке» высокое содержание золота и платины.
Ферриты, содержащие скандий, — это элементы памяти всех компьютеров, а сплавы скандия — перспективные конструкционные материалы в авиации и электротехнике.
Иттрий используется в качестве легирующей добавки для повышения электропроводности радиодеталей.
Лантан и лантаниды используются в электронике, лазерной и оптической технике.
Прибрежная зона в поселке Озерновском — это единственное место на земном шаре, где открытым способом можно добывать перечисленные редкоземельные металлы.
«Русские буквально топчут сапогами бриллианты! — заявил Ритсу. — Похоже, они им не нужны, вот мы и нашли им применение!»
Необходимо отметить, что администрация «Икебуко» в целях конспирации нанимает обслуживающий персонал траулеров только на один рейс. Никто из них не должен быть профессиональным моряком или членом профсоюза. Все они, как правило, выходцы из Вьетнама, Лаоса или Индонезии, готовые за гроши исполнить любую работу.
По завершении разгрузочных работ поденщиков, партиями по пять человек, под присмотром вооруженных охранников препровождают в кают-компанию, где им вручают по пять долларов и кормят. При этом насильно заставляют выпить по стакану рисовой водки, в которую подмешиваются наркотики, вызывающие временное нарушение памяти. (Делается это для того, чтобы по списании на берег ни один из рабочих не мог вспомнить, чем он занимался на судне.)
Когда Андропов, закончив читать, поднял голову, Карпов увидел в его глазах огонь восторга от предвкушения мести. Это был сигнал, и генерал откликнулся на него, как пожарный конь, скачущий на звук сигнального колокола.
— Юрий Владимирович, складывается впечатление, что если какой-то иностранный предприниматель захочет разбогатеть, то ему надо всего лишь заключить контракт с нашим Министерством внешней торговли… А нам, контрразведчикам, как прибывшим на место автокатастрофы врачам, остается лишь констатировать смерть… Кого? Донора в лице Советского Союза… Кроме соцлагеря, революционных партий Латинской Америки и Африки, мы, оказывается, подкармливаем еще и Японию… Но не деньгами — драгоценным песком! Какое дьявольски изощренное воображение надо иметь, чтобы до такого додуматься! Нет, вы только представьте, сколько десятков тысяч тонн песка украла у нас «Икебуко» за время работы на песчаной косе! И ведь песочек-то, не просто черный — бриллиантовый! Ничего себе плодотворное сотрудничество!
— Почему «украло»? Предприятие оплачивает аренду в валюте… — будто невзначай, председатель подлил масла в огонь.
— Да в том-то все и дело, Юрий Владимирович, — все более распаляясь, затараторил Карпов, — что платят японцы лишь за аренду площадки, а стоимость похищаемого песка в арендную плату не входит. Получается, скорлупа — дороже самого яйца!!! Вы только представьте: за наем территории они платят копейки, а ценнейшая руда достается им даром! Доведись им закупать ее по мировым ценам, они бы вылетели в трубу! Не удивлюсь, если Внешторг затем закупает у «Икебуко» или у другой фирмы оптику и электронику, детали и составляющие которых изготовлены из тех самых редкоземельных металлов, что выплавлены из нашего «черного песка»!
— Так это не вина японцев, а их заслуга… Плюс преступное разгильдяйство головотяпов из Внешторга! — пожал плечами Андропов.
— На поверку выходит, Юрий Владимирович, что ребята из «Икебуко» нашу географию и залежи полезных ископаемых изучили лучше, чем чинуши из Министерства внешней торговли… Проблема, в конце концов, не в этом… Что мы будем делать с «Икебуко»? — Карпов с усилием потер тыльной стороной ладони лоб.
— Чтобы тебя, Леонтий Алексеевич, хоть как-то успокоить, расскажу тебе один исторический курьез.
Однажды незабвенный Лазарь Каганович, будучи членом Военного совета, выступал на слете бойцов-отличников Калининского фронта. Шел сорок третий год, и всех интересовал один вопрос: когда же союзники откроют второй фронт. На это Каганович ответил так: «Открытие второго фронта целиком зависит от одного человека — от Черчилля… Если бы Черчилль был членом ВКП(б), мы с товарищем Сталиным вызвали бы его в Кремль и сказали: или открывай второй фронт, или клади партбилет на стол!.. А так, ну что мы можем сделать?..»
— Усвоил? Но достать японцев все-таки есть возможность… и не только их, но и разгильдяев из Внешторга! Я ведь не зря тебе байку о партбилете рассказал… Его кое-кто из руководителей Министерства внешней торговли положит-таки на стол, не поможет даже то, что он является членом ЦК КПСС! Я об этом позабочусь лично…
Андропов, чтобы унять волнение, вынул из тумбочки кувшин. Резко поднялся и, расплескивая воду, стал поливать цветы. Успокоившись, неторопливо стал диктовать Карпову пункты плана оперативных мероприятий. В заключение сказал:
— Леонтий Алексеевич, срочно запроси нашу резидентуру в Токио — пусть представят данные о японском экспорте радиоэлектроники, компьютеров и оптики за последний год. Думаю, что со времени заключения «песчаного договора» с Внешторгом продажа Японией перечисленных товаров на мировом рынке стала одной из самых доходных статей ее бюджета, ведь «Икебуко» — наполовину государственное предприятие. Ну что ж! Вопрос о сдаче в аренду Внешторгом части нашей территории мы и рассмотрим на ближайшем заседании Политбюро… Председательствовать на нем буду я! Генсек, похоже, надолго занемог… Все, за работу! Ты, Леонтий Алексеевич, знаешь мой принцип: сочетать пессимизм знания с оптимизмом действий. Неважно, что я не удовлетворен нынешней ситуацией, надо работать!
Андропов подошел к своему рабочему столу, полистал календарь.
— Послушай, Леонтий Алексеевич, так ты у меня уже два года не был в отпуске… Не пора ли отдохнуть? Подписываю твой рапорт на отпуск с завтрашнего дня… Все, свободен!
— А как же информация из токийской резидентуры, товарищ председатель?
— Ну, это дело техники, справятся и без тебя… Отдыхай!
В это время раздался стук в дверь и вошел заместитель начальника шифровального управления.
Ознакомившись с телеграммой, Андропов поднял голову и с сожалением произнес:
— Отпуск отменяется, Леонтий Алексеевич… На время! Проведешь работу по французам — и свободен, как я тебе уже сказал… Н-да, нечего сказать, шустрые ребята, эти французы… Стоило только потеплеть климату в высших слоях политической атмосферы, я имею в виду намеченный на июнь совместный советско-французский космический полет, как французы тут же запросили поездку в категорически закрытую для иностранцев зону, в Майкопский район…
Андропов хлопнул ладонью по крышке стола и передал шифртелеграмму Карпову.
— Короче, работай, — подвел итог общению председатель, — закончишь и сразу уходишь в отпуск, договорились?
Как выяснится позже, Андропов лишь предполагал — располагали иностранные разведки…
Многоэтажный дом по Ленинградскому проспекту, где находилась конспиративная квартира генерала Карпова, имел форму буквы «П» и занимал целый квартал. Каждая из трех составных частей фасадом выходила на разные улицы и имела свой порядковый номер. Арки в разных крыльях дома позволяли войти с одной улицы, а выйти на противоположную. Что и рекомендовалось делать посетителям явочной квартиры.
Попрощавшись с «Самураем» и заперев дверь, Карпов подошел к окну, из которого хорошо просматривался двор.
Едва агент достиг центральной арки, где запарковал машину, как рядом с ним, будто из-под земли, вырос мужчина. Это был капитан 3-го ранга Тосио Миядзаки, начальник отдела собственной безопасности (ОСБ) японского посольства. Профессионал многоопытный и коварный, он доставлял немало хлопот Службе Карпова. Портрет Миядзаки в различных ракурсах имелся в картотеке генерала.
Через полгода после того, как Тосио Миядзаки прибыл в Москву, Карпов предпринял попытку «потрогать его за вымя» — выяснить уровень профессиональной подготовки, сильные и слабые стороны, привязанности, чтобы определить возможность его использования в наших интересах, а если повезет, то и сходу установить с ним оперативный контакт.
Начали по традиции с того, что подвели к Миядзаки «ласточку», которой была поставлена одна задача: совратить!
Японец сделал вид, что готов обеими ногами ступить в капкан, а затем в него же и загнал обольстительницу, да так, что вытаскивала ее оттуда вся Служба Карпова.
Вслед за «ласточкой» на горизонте объекта появился «голубь сизокрылый» — смазливый мальчонка нетрадиционной сексуальной ориентации. Опять промашка.
Впервые безотказное оружие Карпова дало осечку. А ведь на женщинах и на «голубых» ломали и неподкупных аристократов англичан, и бесшабашных американцев, а тут все наоборот. То ли культура другая, то ли выучка иная. Зашли с другой стороны. Однако и на операциях с валютой и антиквариатом подловить Миядзаки не удалось, как ни пытались. На них «горели» и арабы, и турки, а тут вдруг — пустой номер!
Использовались все традиционные чекистские наработки, которые заставили бы любого другого иностранца искать покровительства у Комитета, толкнули бы его в наши объятия, но, увы! К японцу они оказались неприменимы. Он доказал, что у него иной уровень мышления, собственная ценностная шкала и вообще особое отношение к пребыванию на государственной службе.
Первое время после этих карповских «наездов» Миядзаки затаился. Выжидал, а затем сам перешел к активным действиям, продемонстрировав, что прибыл в Союз отнюдь не для того, чтобы стать добычей вербовочных устремлений КГБ. Он — охотник и сам не прочь побродить с ружьишком по московским угодьям в надежде подстрелить дичь — завербовать кого-нибудь.
Через некоторое время «наружка» зафиксировала конспиративный контакт японца с заместителем министра легкой промышленности РСФСР Платоновым, активно посещавшим дипломатические приемы в иностранных посольствах в Москве, в том числе и в японском.
По прошествии некоторого времени среди появившихся и тщательно скрываемых связей Миядзаки из числа советских граждан был выявлен некий научный сотрудник одного из «почтовых ящиков» в Мытищах, с которым японец также поддерживал подозрительные отношения.
Советским гражданам было сделано соответствующее внушение в лубянских кабинетах, чтобы отсечь их от не в меру активного «охотника за головами», но что делать с ним самим? Его-то на Лубянку не пригласишь!
«Это уже перебор, господин капитан 3-го ранга! — решил Карпов. — Вы уже преступили все допустимые для гостя границы!»
Добыть порочащие иностранца материалы в тиши какого-нибудь ведомственного алькова под недреманным оком оперативных видеокамер уже не представлялось возможным. И тогда Карпов принял решение разделаться с ним раз и навсегда, прибегнув к компрометации
Требовалось нечто неординарное.
По замыслу Карпова, надо было организовать публичный скандал, вслед за которым вопрос о пребывании Миядзаки в Москве решался бы не в кулуарах КГБ, а на уровне двух министерств иностранных дел — СССР и Японии.
Быстро сказка сказывается…
Казалось, Миядзаки неуязвим. Но… у каждого в шкафу «свой скелет». Найти его — вот в чем вопрос! И Карпов его нашел. Обложив японца, как лисицу флажками, круглосуточным наружным наблюдением, генерал отыскал брешь, даже не брешь — щелочку. Шеф посольской службы безопасности имел патологическую тягу к… русскому меду. Возможно, у него были неполадки в эндокринной системе или что-то на генетическом уровне. Все это — гипотезы, в которых Карпову недосуг было разбираться. Фактом являлись регулярные набеги японца в магазин «Дары природы», что на Комсомольском проспекте, где он закупал сразу целый бочоночек янтарного лакомства.
Эту страсть Миядзаки тщательно скрывал от сослуживцев. Подтверждалось это обстоятельством, что кинжальный марш-бросок к магазину за очередной колодой меда он всегда совершал в одиночку. Было доподлинно известно, что, опасаясь провокаций, он никогда не появляется в общественных местах без сопровождения, а тут… Что ж, все правильно: свои слабости надо скрывать от окружающих. От «наружки» — тем более. Всякий раз, намереваясь посетить «Дары природы», японец предпринимал отчаянные попытки оторваться от «хвоста». Напрасно. Генерал Карпов был осведомлен о невинном пристрастии своего подопечного и ломал голову, как использовать это в своих планах.
Встреча, свидетелем которой стал Карпов, озадачила его. Сам факт появления начальника ОСБ вблизи явочной квартиры ничего хорошо не предвещал. Более того, все происшедшее утвердило генерала в своем решении избавиться от
«Оказаться просто так в этом дворе японский контрразведчик не мог — таких мест иностранные дипломаты, следуя жестким инструкциям, попросту избегают, — рассуждал генерал. — Конечно, инструкции для таких, как Миядзаки, не указ, потому что ими самими и пишутся, и все же… Настораживает то, как начальник ОСБ возник рядом с агентом. Самый отъявленный оптимист не рискнет назвать их встречу случайной. Конечно же, «Самурая» ждали! Ждали, чтобы, застигнув врасплох и используя фактор неожиданности, получить исчерпывающе искренние объяснения!
Тогда возникает другой вопрос: впервые ли агент явился сюда с «хвостом»? Похоже, что впервые. Более того, тот факт, что Миядзаки сразу решил выяснить обстоятельства появления здесь «Самурая», свидетельствует о том, что ОСБ ему доверяет. Пока. В противном случае шеф посольской контрразведки никогда бы не подошел к агенту во дворе, а взял бы его в разработку. Стоп! А не мог ли японский контрразведчик попросту допустить ошибку, поторопившись раскрыть свои карты? Ну не компьютер же он — человек!
Все это выглядит логично, но на вопрос, как и почему здесь оказался Миядзаки, ответа не дает. Что же все-таки кроется за его появлением?
А если допустить, что «Самурай», следуя на явку, допустил беспечность: не заметил за собой слежку и приволок сюда шефа ОСБ? Хорошо, если это так! А почему бы и нет? Ведь практикуют же контрразведчики выборочные проверки всех посольских секретоносителей, а «Самурай» исключением не является. Миядзаки незаметно сел ему на «хвост» и оказался здесь. А чтобы не откладывать дело в долгий ящик, ограничился получением объяснений на месте.
В том, что агент сумел убедительно объяснить причину своего появления в этом дворе, сомнений у меня нет. Легенда посещения явочной квартиры надежна, проверена и «Самураем» усвоена, как «Отче наш». Вопрос в том, поверил ли объяснениям агента Миядзаки?! Да, с этим капитаном 3-го ранга пора кончать, и как можно скорее! Ну что ж, подождем звонка от виновника переполоха».
Агент позвонил поздно вечером.
Разобрать, что он говорил, было невозможно: рядом с ним звучали мужские и женские голоса, играла музыка.
И неурочный час, и место, откуда звонил «Самурай», говорили сами за себя: агенту крайне необходимо срочно предупредить своего оператора, он опасается «прослушки», поэтому звонит от друзей.
Без лишних слов генерал стал называть номера. За каждым — заранее оговоренная ситуация или способ экстренной явки. Под номером «пять» значилась встреча в библиотеке Иностранной литературы в определенный час.
Когда Карпов назвал «пятерку», агент обрадовался и прокричал в трубку:
— Да-да! Именно это мне и нужно!
Во время короткой беседы в библиотеке «Самурай» поведал Карпову о том, что генералу было уже известно, — о неожиданной встрече во дворе.
— Вы мне лучше, Курусу-сан, скажите, как
— А никак… Он сказал, что ехал по городу и вдруг заметил впереди мою машину… Ну и поехал следом, а потом дождался моего выхода… Все!
— Как он отнесся к вашим объяснениям по поводу посещения этого дома?
Вопрос был задан Карповым не из праздного любопытства — необходимо было проверить, сработала ли легенда.
— Вы знаете, Леонтий-сан, я в момент встречи с командором Миядзаки почему-то думал о женщинах… Поэтому сказал ему, что посещал свою подругу… Тысячу извинений, Леонтий-сан…
«Черт бы подрал этих «новобранцев»! — мысленно выругался генерал. — Заботишься о них, разрабатываешь им легенды прикрытия посещения явки, деньги тратишь, а они… А чего, собственно, я хочу? «Самурай» — вдовец, у него крайняя степень «спермоинтоксикации»… Поэтому он в свое оправдание и брякнул Миядзаки первое, что ему пришло в голову, напрочь забыв о легенде! Действительно, правы эндокринологи и сексологи: «Что у человека в голове — то и в штанах. Что в штанах — то и в голове». Нет, с этим надо как-то бороться… Но не убеждениями же!»
Заставив себя улыбнуться, генерал спросил:
— И как отнесся к этому офицер безопасности?
— С пониманием, Леонтий-сан… Он даже сказал, что я могу пригласить свою подружку на прием в посольство… Это большая честь, ведь торжество организовано по случаю дня рождения наследника императора…
«Как же ты доверчив, Курусу-сан! Вот уж чего-чего, а наивности я от тебя не ожидал! Он же тебя проверяет, а ты за честь считаешь пригласить подружку на прием! И как это ты ухитрился не попасть в поле зрения Миядзаки, столько времени занимаясь контрабандой? Вот уж воистину, ты был контрабандистом поневоле, но чертовски удачливым!»
Карпов натянуто улыбнулся.
— И кто же будет вашей избранницей, Курусу-сан?
— Я не знаю, Леонтий-сан… Я по этому поводу и хотел с вами посоветоваться… Как говорят французы: «Ищите женщину!»
Генерал вмиг посерьезнел. Задача не из легких. Не потому, что в конюшнях Комитета не хватало резвых лошадок, способных и бедро, и походку показать даже на приеме у самого императора. Отнюдь! Надо было подобрать такую агентессу, которая соответствовала бы представлениям Миядзаки о наивной славянке. Он же ее специально пригласил. Смотрины станут для нее рентгеноскопией с Миядзаки в роли рентгенолога. Значит, нужна была «ласточка», которая не успела еще «засветиться», то есть не попадала в поле зрения контрразведчиков стран главного противника — США, Западной Европы и Японии. Спецслужбы этих стран регулярно обмениваются информацией о советских гражданах, подозреваемых в сотрудничестве с КГБ.
«А вообще, — подумал Карпов, — чего это я вдруг забеспокоился? Сама судьба ведет меня за руку! У меня появился шанс посадить «Самурая» под «колпак». Сейчас есть возможность подставить ему такую красавицу, которая сможет влюбить его в себя, привязать накрепко, а привязав, — постоянно контролировать. И ведь что удивительно! Не надо ломать голову и изобретать какую-то комбинацию, чтобы подвести «Распутину» к «Самураю» — он сам напросился в ее объятия! Значит, вы хотите взглянуть на подружку «Самурая», господин Миядзаки? Есть такая партия — агентесса экстра-класса!»
Чтобы скрыть от агента свой восторг от того факта, что в памяти сразу возникла подходящая кандидатура для смотрин, генерал нарочито недовольно спросил:
— И когда прием, Курусу-сан?
— Завтра! Начало в семнадцать часов…
— Ну что ж, завтра, так завтра… Вы завтра в 16.30 заедете на явочную квартиру и заберете свою подружку…
— А как…
Карпов не дал японцу договорить.
— А вот так! Если за вами увяжется «хвост», то он останется с носом… Вы ведь сказали господину Миядзаки, где живет ваша подружка? То-то же! Ищите женщину… Считайте, что на этот раз вы ее нашли!
Вдруг Карпова осенило.
«Стоп! А почему бы на приеме не произвести выстрел дуплетом: «Самураю» подставить «Распутину», а Миядзаки — «Эдиту»?! Она познакомится с командором на приеме. В посольстве он шарахаться от нее не станет, так как чувствует себя в безопасности… Вот там-то его с нею и надо запечатлеть на память, а потом? Потом решим!»
— Вы знаете, Курусу-сан, не лишними окажутся еще два пригласительных билета… Можно ли добыть их без ведома господина Миядзаки?
— Без проблем!
— Хорошо… И если во время приема увидите рядом с Миядзаки знакомое вам женское лицо, не удивляйтесь и не подавайте виду. Так надо!
В тот же вечер Карпов провел еще две экстренные явки со своими блистательными «ласточками» — «Распутиной» и «Эдитой», чтобы отработать им линии поведения, которых они должны придерживаться на приеме.
«Распутина» и «Эдита» не были знакомы, и действовать должны были в автономном режиме.
Первая сыграет роль наивной и простодушной девушки из провинции. Своим поведением агентесса обязана убедить Миядзаки, что «Самурая» к ней влечет лишь ее красота и жажда женской ласки.
«Эдита» же во время приема подойдет к неуязвимому командору с бокалом шампанского и, пожелав наследнику престола долгие лета, выпьет вместе с Миядзаки.
Остальное скрытой камерой сделает технарь из Службы генерала Карпова.
В 13.30 Миядзаки запарковал свою «тойоту» у магазина «Дары природы» и двинулся за очередным бочоночком своего лакомства.
Узнав женщину, которая на приеме буквально не давала ему прохода, Миядзаки сначала опешил от неожиданности, но уже в следующее мгновение во весь опор мчался к оставленной на боковой дорожке машине.
Не тут-то было!
— Тосио-сан, дорогой, остановись, куда же ты! — закричала «Эдита» и ринулась вдогонку.
Любопытство замедливших шаг прохожих было вознаграждено сполна: пышнотелая красавица, будто сошедшая с полотен Кустодиева, гналась за воровато оглядывающимся мужичком с ноготок.
Едва только он юркнул в машину и включил зажигание, как был буквально вдавлен в сидение вспрыгнувшей к нему на колени женщиной. Свет в окошке заслонили пудовые гири ее грудей.
— Тосио, я полюбила тебя с первого взгляда, а ты убегаешь от меня… Может, ты девственник?!! — донеслось из распахнутой двери автомобиля.
Полку любопытствующих зевак прибыло. Невесть откуда появился репортер «МК» и направил объектив фотокамеры на автомобиль.
Попытки японца вытолкнуть бесстыдницу из автомобиля натолкнулись на яростное сопротивление. Он почти справился с рехнувшейся от страсти нимфоманкой и сбросил ее с колен, как вдруг она случайно нажала педаль газа. Взревев, «тойота» помчалась вперед и, преодолев бордюр, выскочила на тротуар. В последний момент японцу удалось дотянуться до руля, и он судорожно вращал им, пытаясь свернуть на проезжую часть улицы. Пока Миядзаки остервенело крутил баранку, чтобы избежать столкновения с пешеходами, «Эдита» стащила с себя платье, а спутнику разорвала ширинку на брюках.
Кульминация всей операции: агентесса зубами впилась в крайнюю плоть инородца! Брызнула кровь, раздался нечеловеческий вопль, и «тойота» врезалась в стоящий на обочине грузовик.
Подбежавшим сыщикам «наружки» — загримированные под алкашей, они сначала стояли у входа в магазин, а затем гнались за потерявшей управление иномаркой — едва удалось отодрать женщину от обезумевшего от боли иностранца. При этом они не могли отказать себе в удовольствии и отвесили этому влиятельному лицу пару увесистых оплеух по его ставшей отнюдь не влиятельной физиономии. Отлились объекту слезы «наружки», сдерживаемые в течение полутора лет!
В милицейском протоколе, однако, было зафиксировано совсем другое:
Вот до чего доводит импортный секс!
Когда Миядзаки и женщину выволокли наружу, затвор фотокамеры репортера из «МК» продолжал методично щелкать, а прохожим предстояло стать зрителями бесплатного экстравагантного шоу…
…Неславянской внешности господин стоял посреди улицы с приспущенными окровавленными штанами, слезно умоляя оградить его от посягательств сумасшедшей и оказать медицинскую помощь. Он уже не обращал внимания на «Эдиту». Совершенно нагая, она одной рукой вытирала перепачканные кровью губы, а второй обнимала корчившегося от боли «партнера» и ласково приговаривала:
— Ну, с кем не бывает, Тосио-сан… Сегодня не смог — не беда, завтра все у тебя получится!
Лихих «наездников» доставили на 2-ю Фрунзенскую улицу в 107-е отделении милиции.
Миядзаки предъявил свою аккредитационную карточку дипломата и потребовал вызвать консула. Заявил, что на него совершено разбойное нападение.
— То есть как — нападение? — возмутился дежурный лейтенант. — Вы что, господин Мудазаки, хотите сказать, что наши женщины вот так вот, среди бела дня, в центре Москвы, бросаются на дипломатов?! Может, они еще и сами раздеваются?!
С этими словами милиционер указал на «Эдиту», которая подбоченившись, стояла в одних туфлях посредине дежурной комнаты.
— Да-да, именно так! Я не знать этот женщина, я первый раз видеть ее…
— Нет, вы только полюбуйтесь на этого негодяя! — закричала агентесса. — Позавчера он обещал жениться на мне, назначил свидание, а теперь, когда ему не удалось меня прилюдно изнасиловать, он уже меня не знает! Это что ж такое творится в Москве, товарищ лейтенант?!
Женщина щелкнула замком случайно оказавшейся при ней сумочки и швырнула на стол две фотографии. Это были снимки, сделанные во время приема в посольстве скрытой камерой карповским технарем. Прижавшись друг к другу, улыбающиеся Миядзаки и «Эдита» свели бокалы, наполненные пенящимся шампанским. Ракурс съемки был выбран так, что окружающих не было видно, и создавалось впечатление, будто двое влюбленных увлеченно воркуют, даже не замечая присутствия фотографа…
— И вы, господин дипломат, после этого утверждаете, что впервые видите эту гражданку?! Не ожидал, не ожидал я от вас такого… Будем составлять протокол!
Миядзаки все понял: плутни русской контрразведки.
С мольбой в глазах поверженного гладиатора он забился в угол и до приезда консула не проронил ни звука.
Через день он улетел из Москвы, но не потому, что японскому послу МИД СССР заявил решительный протест по поводу инцидента — ему предстояла серьезная операция по оживлению бесчувственного органа.
Неизвестно, какие аргументы контрразведчик представил в свое оправдание начальству, но в Союз он больше не вернулся.
Не последнюю роль в компрометации псевдодипломата сыграли и фотографии, сделанные репортером из «МК». Вместе с мидовским протестом они были вручены послу Японии в Москве.
Карпов торжествовал: «Карфаген пал — с ненавистным разведчиком покончено навсегда, за «аморалку» он выдворен из СССР!»
…«Распутиной» же в общении с другим японцем — «Самураем» — предстояла долгая и кропотливая работа…
Впервые Валентина Борзых, по кличке «Сорванец», блестяще исполнила чужую роль в тринадцать лет, выступив на сцене майкопской филармонии, где давал представления заезжий гипнотизер Давид Блаво.
Короткая стрижка «а ля Гаврош», угловатые движения и размашистая походка, потертые джинсы и рубашка-ковбойка, наконец, низкий голос и отсутствие всякого намека на грудь вводили в заблуждение окружающих — Валентину неизменно принимали за мальчишку. Давид Блаво не был исключением. Поэтому Валентина нисколько не удивилась, когда он выудил ее в числе других, как ему казалось, особо внушаемых мальчишек из зала, чтобы продемонстрировать свое искусство погружать людей в транс и лепить из них, как из пластилина, все, что требовала публика.
Построив ребят на сцене, гипнотизер медленно двигался вдоль шеренги.
Каждого подопытного он доверительно брал за руку, пронзительно смотрел ему в зрачки и ласково спрашивал имя.
Когда очередь дошла до Борзых, она без тени смущения ответила басом: «Валентин!»
Зал замер в предвкушении чуда. Даже когда на галерке кто-то, не выдержав напряжения, громко пукнул, в зале не раздалось ни смешка.
Через несколько секунд после начала священнодействия Валентина поняла, что команды гипнотизера лишь сотрясают воздух, а она при всем своем желании не в состоянии поддаться внушению. Появившееся легкое головокружение тут же улетучилось. По спине струился горячий пот, а внутри закипала ярость на себя и на артиста — гипнотический сон не наступал!
Чтобы не ставить в неловкое положение заезжую знаменитость, Валентина сквозь опущенные веки следила за стоящими рядом фигурантами, стараясь точь-в-точь повторять их движения. Когда раздалась команда: «Всем проснуться и открыть глаза!» девушка почувствовала смертельную усталость и безразличие ко всему происходящему. Странно, но именно вслед за последней командой ее стало клонить в сон. Она готова была уже покинуть сцену, как вдруг к ней резво шагнул гипнотизер.
Не обращая внимания на шквал аплодисментов, он схватил за руку ее и стоящего рядом женоподобного мальчика-херувимчика и повелительным тоном произнес: «Вы оба — за кулисы, быстро!»
В гримерной гипнотизер рассадил их по разным углам в роскошные кожаные кресла, сам уселся к столу, на котором стояла початая бутылка шампанского. Угостил ребят вином и московскими конфетами.
Валентина пить не стала, только пригубила. Херувимчик смело опрокинул в себя бокал, потом еще… Выпив, он вмиг осмелел, робость от незнакомой обстановки и общения с властелином человеческой психики улетучилась, и его понесло…
Блаво, услужливо подливая мальчишке вина, подробно расспрашивал об ощущениях, которые испытывали ребята, находясь в гипнотическом трансе.
Валентина отвечала односложно, ссылаясь на глубокий сон. Разумеется, она ничего не сказала о своем лукавстве. Зачем портить настроение такому гостеприимному человеку?
Херувимчик заливался соловьем, на ходу придумывая совершенно невероятные сюжеты снов, которые ему якобы довелось видеть в состоянии транса.
Артист, мастерски разыграв неподдельный интерес к его рассказу, придвинулся поближе…
Затем, пристально наблюдая за реакцией своих малолетних гостей, Блаво стал рассказывать непристойные анекдоты об отношениях мужчины и женщины в постели.
То ли от услышанных скабрезностей, то ли оттого, что артист стал ласково поглаживать его коленку, херувимчик густо покраснел и закашлялся. Валентина же — вот она, девичья ревность! — запрокинув голову, громко рассмеялась и неожиданно для себя хлопнула рассказчика по коленке. Панибратство гипнотизер воспринял как сигнал к действию. Тут же вскочил, засуетился и начал скороговоркой увещевать ребят:
— Валентин, Боренька, сейчас летние каникулы, вы свободны, а мне нужны два ассистента… Вы прекрасно держитесь на сцене, мы с вами можем неплохо заработать… А что? Покатаетесь, побываете в разных городах, узнаете, что такое жизнь актера… Завтра выезжаем в Ставрополь, далее — Краснодар, Сочи, Сухуми… Оттуда на поезде вернетесь домой. Думаю, вы уже достаточно взрослые, проблем с родителями не возникнет, вас отпустят… Ну, так как, идет?
Не дожидаясь ответа, скороговоркой добавил:
— Мне вот только еще один… испытательный сеанс надо провести с вами… Прямо здесь, прямо сейчас… Не будем терять времени! Значит так, уселись удобнее, расслабились… Начали! Я совершенно спокоен, моя голова пуста и свободна, мышцы лица расслаблены, руки и ноги наливаются тяжестью…
Все время, пока говорил Блаво, Валентина, зажмурившись, безучастно слушала знакомый речитатив, думая о своем. На этот раз не было ни ярости, ни ручьев пота по спине, только спокойствие, отрешенность и… любопытство. Вновь притворившись легко внушаемой, Валентина задавала себе один вопрос: «А что будет дальше?» Только поэтому она и не ушла сразу после услышанных анекдотов: «Фу, какая мерзость, а еще артист, гипнотизер!»
Вдруг раздался храп. Блаво тут же замолк, а Валентина, повинуясь внутреннему бессознательному толчку, открыла глаза.
Храпел херувимчик. Самозабвенно. С причмокиванием.
В тот же миг Блаво вскочил на ноги и бесшумно метнулся к распростертому на диване телу. Тренированным движением расстегнул молнию на джинсах подростка. Со словами: «А поворотись-ка, отрок!» — уложил его на бок. Рукой стащил с мальчонки джинсы и вонзил в него свою отвердевшую плоть. Валентина в ужасе сорвалась с кресла, плечом выбила дверь и сломя голову бросилась наутек.
…Целый вечер Валентина не находила себе места — искала, с кем бы поделиться увиденным, а главное — выяснить, что ж это за «любовь» такая, когда мужчина с мальчиком?!
Об интимной стороне отношений мужчины с женщиной она уже кое-что слышала от подруг, но чтобы мужчина с мальчиком… Это было в диковинку!
Увы, получить консультацию было не у кого — все подруги разъехались на каникулы. Оставалась престарелая бабка, с которой Валентина проживала после гибели родителей в автокатастрофе. Но бабке рассказывать опасно: в следующий раз может не пустить гулять одну — проклятый домострой!
А может, все-таки рискнуть? Была не была, расскажу! Должна же старуха понять детское любопытство и хоть что-то объяснить…
Бабка либо слукавила, либо сама была в неведении.
— Это ж надо додуматься, в живого пацана хреном тыкать! Ты это, слышь… Больше на сеансы — ни ногой, да и вообще дома сидеть надо!
Отклик и понимание своих забот Валентина нашла у соседки.
Мальвина Вишня была старше на пять лет и училась в Москве во ВГИКе. Приезжая на каникулы в родной город, она поражала воображение бывших одноклассниц ярко накрашенным ртом, рискованно короткими юбками, умением ходить на высоких тонких каблуках, бесстыдно покачивая бедрами, и вызывающе прилюдно курить длинные заморские сигареты с золотым ободком.
Провинциалки любовались плавными узорами ее движений и зачарованно внимали каждому ее слову, когда она, полулежа на кушетке, проникновенным низким голосом мурлыкала под гитару песни о безысходной любви и ностальгии белогвардейских офицеров, бежавших из России.
От Мальвины исходило какое-то жаркое томное свечение. Она вся, казалось, была переполнена желанием брать и давать любовь. О, в любви и страстях человеческих эта столичная мессия знала толк! Во всяком случае, она ненавязчиво подсказывала этот вывод, когда, симулируя всезнающую скуку, рассказывала о своих московских похождениях. Все время ее пребывания в Майкопе окружавшие девчонки только и делали, что жили ее влюбленностями и разочарованиями, беременностями и абортами. Она бескорыстно передавала восхищенному окружению весь набор искусных уловок, способных прельстить любого мужчину — как двигаться, как одеваться, как нужно красиво курить, как изящно давать деньги швейцару при выходе из ресторана и даже как отдаться выбранному на вечер мужчине.
— Девочки, — любила повторять Мальвина, — запомните, если и есть что-то красивое на Земле, так это преисполненное неги женское тело. Каждое утро начинайте с принятия ванны и беспрестанно повторяйте себе: «Господи, как я хороша! И какие все же счастливчики те мужчины, которым я иногда достаюсь!» Жемчуг, чтобы он не терял своего блеска, надо носить на теле. Он впитывает вашу энергию и живет вместе с вами. Так и ваше тело, и вы в нем. Чтобы оно и вы жили полнокровной жизнью, надо постоянно хвалить себя и свое тело. Поверьте, мое тело столько знает! Уверяю вас, достаточно любому мужчине провести со мной два дня и две ночи, и я заставлю его есть у меня с руки!
Для многих малолетних слушательниц общение с Мальвиной, с этой искушенной стервой, было своеобразным курсом сексуального ликбеза, и они со всем юношеским пылом и азартом бросались наверстывать, как им казалось, упущенное, а по сути, — реализовывать на практике чужой опыт. Прирученные Мальвиной девчонки на все смотрели ее глазами, с завистью повторяя про себя: «Господи, как хорошо быть такой красивой и все знать о жизни, шагать вперед, не зная поражений, источать любовь, получая в ответ взаимность, и наслаждаться, наслаждаться, наслаждаться!»
…Когда Валентина пришла в гости, Мальвина встретила ее, лежа в постели и превращая свое лицо в чудо косметического искусства.
Девочке показалось, что умудренная опытом «москвичка», сосредоточенно вглядываясь в зеркало, не слушает ее. Однако тут же убедилась в обратном.
— Знаешь, что я тебе скажу, Сорванец? Тобой не просто движет любопытство. Тебе не только хочется узнать о любви мужчины к мужчине, и почему этот гипнотизер воткнул свой член в мальчишку. Ты пришла, чтобы узнать, каким должен быть твой первый шаг, не правда ли? У тебя в лобке уже горит пламя, а груди вот-вот лопнут от желания. Плоть — это кабала, это — вериги души. События в гримерной разбудили дремлющие в тебе инстинкты, и тебе наверняка с тех пор снятся голые мужчины с огромными членами. Только не говори мне, что это не так! Да, мир вокруг нас переполнен сексом. И вчера ты сама в этом убедилась. Вчера для тебя была любовная трагедия — почему имели мальчишку, а не тебя… В тебе проснулась девичья ревность. Но ничего! Во-первых, этот артист — педофил, не больше. Тоже мне, нашла к кому приревновать! Наконец, первое страдание дает отроку зрелость и новый взгляд на окружающий мир. Не познав первого поражения, трудно карабкаться выше. Знаешь, один умный человек сказал: «Препятствия есть рождение возможностей. Будьте благословенны, препятствия — вами мы растем!»
Искусительница перевела дыхание и продолжила с энтузиазмом.
— Послушай, что я тебе скажу! Если ты сейчас же не займешься сексом, то потом будет поздно, а тем временем ты будешь медленно угасать и сатанеть, превращаясь из девчонки-недотроги в опасную ведьму…
Это придумала не я — психологи и сексологи. Я лишь проверила их теории на своем опыте… Плевать тебе, что ты выглядишь мальчишкой и тебя зовут Сорванцом, пусть тебя это не смущает. Ты очень мила, и год-два интенсивных занятий сексом превратят тебя в красивую женщину… Может быть, в самую сексапильную из тех, кого мне доводилось видеть, уж поверь моему опыту… Только я бы советовала тебе расстаться с этим провинциальным гнездом. Тебе нужен простор, ты расправишь крылья только на столичном небосклоне… Нет-нет, начать можно и здесь, но дальше…
— Что ты! — воскликнула Валентина. — Я — девушка!
— Твой маленький недостаток легко убрать большим мужским достоинством, — с философским спокойствием заметила Мальвина, — я, например, утратила невинность еще в пятом классе… Главное, чтобы первый твой мужчина был опытным в вопросах секса и… достойным!
— Нет-нет, я боюсь!
— Тоже мне, Сорванец! — с насмешкой сказала наставница. — Лазать по крышам и прыгать с третьего этажа не страшно, а?.. Тогда я не понимаю, зачем ты ко мне пришла? Впрочем, выход есть…
И Мальвина рассказала, как сестры-школьницы надрессировали домашнего кота — куда до них дрессировщику Куклачеву! — удовлетворять их похоть. Со своими обязанностями животное справлялось так ловко, что сестрам сама мысль о совокуплении с мужчинами казалась дикостью. Оргазма девицы достигали, используя пристрастие зверька к настойке валерьяны. Обильно окропив клитор валерьянкой, сестры укладывались на спину, раздвигали ноги и… отдавались коту. Он доводил их до экстаза, действуя своим шершавым языком. Удобно: продолжительность и частота актов определялись самими сестрами — успевай только подливать валерьянки! Кроме того, никакого риска забеременеть. Однако со временем кот превратился в наркомана и однажды, войдя в раж, когтями разодрал на кровавые лоскуты срамные губы одной из сестер. Пришлось даже вызывать «скорую» и накладывать швы на операционном столе в условиях стационара.
Но об этом наставница умолчала. Подумаешь, издержки сексуальных утех, к ним должна быть готова всякая стремящаяся к удовлетворению плотских желаний девушка!
— Скотоложство — не для меня! — отрезала Валентина.
— О, да ты, милая моя, не так проста, как кажешься! Вижу, ты всерьез интересовалась предметом. Похвально! Теорией ты уже овладела, дело за малым — перейти к практическим занятиям. Но это все-таки не скотоложство, а кунилингвус… В Швеции, к примеру, существуют специальные школы, где технике лизания клитора обучают овчарок, а потом их за большие деньги продают овдовевшим и незамужним женщинам или тем, чьи мужья не справляются со своими супружескими обязанностями. Но если тебе это не нравится, что ж, есть другой вариант. Я пошла навстречу пожеланиям группы твоих сверстниц и кое-что придумала. Вернее, придумала не я — другие, но об этом никто не догадывается… Короче, я хочу открыть курсы полового просвещения… Если тебя не устраивает кошачий вариант — приглашаю! Тебе как девственнице — первый урок бесплатно!
Значит так, слушай. Сейчас в Москве все старшеклассники увлечены разными сексуальными игрищами. Игру белогвардейских офицеров «русская рулетка» акселератки из старших классов заменили на свою, назвав ее «русская ромашка»… В ходе игры надо «крутить» не барабан револьвера, а головку члена…
И Мальвина с азартом начала рассказывать.
— Итак, пять-шесть девиц, уже познавшие удовольствие от совокупления с мужчиной, но по большей части — вчерашние девственницы, движимые любопытством и жаждой познания своей и мужской физиологии, приглашают мальчика из числа школьных кумиров распить бутылку вина. Выбирают рослого, физически крепкого и внешне привлекательного парня — мачо.
После распития нескольких бутылок вина девочки, смеясь и подзадоривая друг друга и мачо поощрительными возгласами, начинают раздеваться, а «крупье» — хозяйка квартиры — предлагает делать ставки. В стеклянную, — чтоб было видно всем, — банку летят «трешки» или «пятерки» — размер разового взноса в «партийную кассу» зависит от достатка родителей девиц, участвующих в игре. Взнос сделан — делайте вашу игру, господа! Ничего не подозревающий, но уже достаточно захмелевший и приятно удивленный витязь вдруг оказывается без тигровой шкуры, веселясь, девицы разоблачают его донага и опрокидывают навзничь, торчащим членом вверх.
Соблюдая строгую очередность, девицы поодиночке усаживаются на повергнутого самца и вводят его восставшую плоть в себя, делая пять-шесть фрикций. Их количество под строгим контролем «крупье». За лишний мах виновница карается штрафным взносом в общую кассу. Закончен первый круг — снова «трешки» или «пятерки» летят в банку. И так до тех пор, пока молодой Бог напрокат не окатит спермой какую-нибудь участницу секс-карнавала. Счастливице достается вся «партийная касса»…
— Счастливице? — Валентина недоуменно повела головой.
— Еще бы! За один сеанс в стеклянной банке собирается от семидесяти пяти до ста пятидесяти рублей. О-очень приличный куш по нашим временам! А вообще-то, — загадочно улыбаясь, произнесла Мальвина, — в игре в «ромашку» существуют свои непреложные правила. Во-первых, одного и того же мальчика нельзя приглашать более трех раз…
— Почему?
— Да потому что он обязательно сговорится с какой-нибудь девицей и будет кончать только на ней. Он же отчислений из кассы не имеет — достаточно того, что ему бесплатно отдаются от пяти до десяти девиц за раз! А, договорившись с кем-нибудь из девчонок «упасть в долю», он будет иметь часть ее куша. Удобно двоим, а не коллективу… Мне-то все равно, я в любом случае не в проигрыше — мне идут комиссионные за аренду квартиры… А другим каково? Если постоянно будет выигрывать одна — остальные потеряют интерес и разбегутся… Ясно?
— А во-вторых?
— А во-вторых, никогда не приглашать таких, как ты — девственниц… На них всегда и кончают! Но для тебя я сделаю исключение… С деньгами небось туго?
— Да, только на бабкину пенсию и живем…
— А за родителей ты разве ничего не получаешь?
— Так отца же признали виновником аварии. Останься он жив, еще бы и остальным пострадавшим платил…
— Ну, вот и договорились! Завтра приходи — заработаешь. Я тебя последней в круг поставлю, так что касса будет твоя… А мне отдашь половину…
К семнадцати годам Валентина, как и предрекала Мальвина, превратилась в красивую и эффектную женщину.
По окончании школы Валентина последовала за своей наставницей в Москву и поступила на актерский факультет ВГИКа, но через два года ее отчислили за непосещаемость — официанты элитных столичных ресторанов видели ее чаще, чем преподаватели.
Пороки, разбуженные в ней Мальвиной в Майкопе, буйно расцвели в столице.
Валентина, восторженная девица, пригубив в отрочестве из чаши греха, теперь стала пить из этого сосуда жадными глотками. За два года эпизодических посещений учебных классов ВГИКа несостоявшаяся актриса обзавелась целым гаремом любовников, где преобладали народные и обремененные лауреатством мастера важнейшего из искусств с Мосфильма. Их количество не поддавалось подсчету — студентка-куртизанка «работала» с размахом, нещадно опустошая карманы любовников. Престарелые мэтры кино не возражали. Их покладистость объяснялась просто: стремясь обрести второе дыхание на закате своей физической и половой активности, они на красивых и уступчивых студенток, которым не исполнилось и 20 лет, денег не жалели.
В коллекции новоявленной дивы из провинции сверкали даже такие драгоценные камни, как Сергей Мартинсон и Михаил Жаров — в конце 1970-х Валентина оказывала им эскорт-услуги — ее не раз видели в обществе обоих мастеров кинематографа в Сочи. Что ж, все объяснимо — старые быки не только находят дорогу к молодым телкам, но и борозды не портят!
Клиенты передавали свою юную, но поднаторевшую на сексуальном ристалище наперсницу, как божественный дар — из рук в руки, однако за глаза называли Валентину «машиной для оргазма». Их жены, бьющиеся в бессильной злобе за подорванный семейный бюджет, дали ей прозвище «половая бандитка».
Бесконечные любовные похождения Валентины неизменно заканчивались шумными скандалами. И лишь потому, что Валентина, девушка вулканического темперамента, все делала слишком. Если влюблялась, то безоглядно, если напивалась, то вдрызг, если отдавалась, то без остатка…
После многих скандалов она стала осторожнее и конспиративнее — на какое-то время ее имя перестало быть на слуху. Но длилось это недолго, ибо кудесники советского экрана, не в силах устоять перед соблазном обладать новоявленной нимфой, гонялись за ней, как свора кобелей за сукой во время течки.
Мальвина относилась к похождениям подруги философски и на упреки ортодоксов неизменно повторяла: «Библия учит нас любить людей, «Камасутра» показывает, как это делать. А Валюша лишь анимирует библейские постулаты и индийский трактат, что ж тут не понятного!»
Но однажды грянул гром, заставивший ее от философствования перейти к активным действиям…
В 1976 году разразился громкий скандал, фигурантами которого были Валентина и Олег Видов, купавшийся в лучах славы киноактер, красавец, бонвиван, повеса, секс-символ и кумир всех молодых женщин Советского Союза конца 1960-х — начала 1970-х годов.
Стремительно начавшись, его роман с Валентиной так же стремительно и закончился. Причиной тому был не только ультиматум жены Видова — Натальи Федотовой: «либо я — либо Валентина», но и оказанное на Олега давление со стороны друзей его жены.
Казалось, что такой дилеммы для Олега вообще не должно было бы существовать, ибо, будучи женат на Федотовой, он автоматически становился звездой. Даже приложив минимум усилий, стал одним из самых ангажированных и, значит, — высокооплачиваемым актером. Однако…
…Федотова — женщина неземной красоты, от которой сходили с ума все знавшие ее мужчины, к которой сватались самые знатные женихи Советского Союза: сын композитора Дмитрия Шостаковича, дети баснословно богатых и знаменитых на весь мир авиаконструкторов Туполева и Ильюшина, отпрыски членов Политбюро Виктора Гришина и Андрея Кириленко.
Среди ее воздыхателей числились и плэйбои интернационального калибра: шах Ирана Реза Пехлеви и бородатый революционер с острова Свободы.
Фидель Кастро, к примеру, для свиданий с Натальей прилетал в Союз несколько раз в год под надуманными предлогами: консультации у врачей кремлевской больницы, лечение зубов, посещение сеансов известного экстрасенса Джуны Давиташвили…
Отец Натальи, генерал КГБ Георгий Федотов, воевал вместе с будущим генсеком, и, когда Леонид Ильич в конце 1950-х перебрался в Москву, они стали дружить семьями. Наталья и Галина Брежнева стали закадычными подругами.
Впервые Галина на пороге дома Федотовых появилась в обрезанных валенках и в жакете, перешитом из папиной шинели. Косноязычная провинциалка, она в лице матери Натальи нашла бесплатную гувернантку и репетитора, преподавшую ей немало уроков хорошего тона и светских манер.
Федотова-старшая сумела на некоторое время отучить Галину прилюдно лузгать семечки и ругаться матом, да и вообще придала необходимый ее статусу генеральской дочери лоск. В частности, научила разбираться в драгоценностях, тем самым привив к ним роковое влечение. Не сумела лишь одного: вытравить из ее речи неистребимый украинский выговор с еврейскими интонациями. Все родственники Галины по линии матери, евреи, говорили на дикой смеси идиша, русского и украинского.
…К 1968 году женщины поменялись ролями: теперь уже Галина шефствовала над женской половиной семьи Федотовых.
По ее настоянию Алексей Нагорный, сценарист фильмов «Алые паруса» и «Рожденная революцией», пригласил Наталью на эпизодическую роль в своем фильме.
Сделала это Галина Леонидовна, чтобы отвлечь подругу от свалившихся на нее жизненных невзгод. Наталья овдовела, потеряв первого мужа; ее кумиром и ухажером Владимиром Высоцким безраздельно овладели Марина Влади, «зеленый змий» и наркотики; Олег Даль, числившийся первым в списке кандидатов в мужья, предпочел ей Елизавету Эйхенбаум, внучку известного филолога Бориса Эйхенбаума. И это несмотря на то, что избранница Даля была старше его на шесть лет. Словом, было от чего прийти в уныние!
Как-то после съемок Галина предложила всей труппе «оттянуться» в ресторане гостиницы «Интурист» — модное место тусовок «золотой молодежи» столицы. Там Наталью немедленно взял в оборот яркий молодой блондин, обрушив на нее каскад комплиментов. Через десять минут, пригласив на танец, он предложил ей руку и сердце.
Как оказалось, их знакомство было подстроено великой свахой и сводницей Галиной Леонидовной, у которой Видов буквально валялся в ногах, умоляя посодействовать в сближении с Федотовой.
Узнав, что Олег уроженец деревни Филимонки Московской области, его отец — бухгалтер, а мать преподает в начальных классах, Наталья наотрез отказалась продолжать знакомство. Ровня ли ей, от блеска которой меркли даже кремлевские звезды, какой-то «выкидыш» счетовода и училки?!
Но Галина Леонидовна вела свою, только ей ведомую игру.
«Знаешь, Наташа, — сказала она, заметив сомнения подруги, — если бы я не была замужем, немедленно приняла предложение этого блестящего гусара!»
Ненароком брошенная фраза сыграла решающую роль. Несмотря на установку отца: «В киношных хлыщей не влюбляться!» — Наталья предложение приняла. Однако не в силах отказать себе в удовольствии показать свою власть над по уши влюбленным Олегом с напускной жесткостью сказала: «Завтра или никогда!»
Видов воспринял слова буквально.
На следующий день в загсах был выходной, но что Галине Брежневой до забот совдеповских служащих, в которых она видела лишь своих холопов?! Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! Один звонок по «вертушке» — аппарату правительственной связи — Владимиру Промыслову, председателю Мосгорисполкома, и вопрос решен: все нужные для регистрации брака сотрудники собраны, хотя для этого пришлось кого-то вытаскивать из теплой постели, а за кем-то посылать машину на дачу в Подмосковье.
В десять утра Дворец бракосочетаний на улице Грибоедова был расцвечен фейерверком огней, и любимица Галины Леонидовны, госпожа Федотова, благополучно отбыли замуж…
Семейная идиллия Видова длилась недолго.
Межконтинентальные свидания Фиделя Кастро и Натальи резко обострили и без того непростые отношения между Олегом и Натальей. Видов, исходя бессильной ревностью и злобой, начал искать спасение в алкоголе.
Каждый раз по возвращении из Завидово, где останавливался команданте, Наталья, не скрывая своих чувств к кубинцу, с томной усталостью произносила:
— Боже мой, какой проникновенный и интересный человек!
За этим следовал вопрос Олега:
— А кто был переводчик, и как он выдержал такую многочасовую беседу? Ты ведь по-испански не знаешь ни слова?
Ответ был неизменно прост:
— Господи, Олег, что ты за бестолочь! Неужели не понятно, что иногда в общении мужчины и женщины, даже если они говорят на разных языках, посредники не требуются… Тем более с таким неуемным… революционером!
В заповеднике благополучия, куда попал Видов, женившись на Федотовой, густо запахло изменой.
Олег, мысленно рвавшийся к своим молоденьким обожательницам и прежним подружкам, теперь отдался им всей душой и телом.
Вскоре он познакомился с Валентиной. Их постоянно видели вместе в ресторанах гостиниц «Интурист» и «Метрополь», в кафе «Хрустальное», что на Кутузовском проспекте и в кафе «Артистическое» — в Художественном проезде. Когда же компанию Олегу составляла Галина Брежнева, они напивались до потери пульса…
В киношных тусовках наперебой обсуждались каверзы, которые устраивала Валентина своей сопернице. Со слов доброжелателей, полку которых прибывало по мере обсуждения темы, Валентина, чтобы спровоцировать разлад в семье и подвигнуть Видова к решительным действиям, ежедневно заявлялась к нему в высотку на Котельнической набережной. Каждый раз на пороге ее встречала Наталья. Начиналось выяснение отношений. Дом сотрясался от ругани и оскорблений. Поприсутствовать на разборках «залетов» Олега и послушать обезумевших от любви и ревности двух молодых красавиц, сбегались жильцы других этажей — когда еще увидишь такой спектакль бесплатно!
Однажды Валентина примчалась на Котельническую в непотребно пьяном виде на… поливальной машине. На глазах у всего дома разделась и начала купаться совершенно голая в струях поливальной машины под окнами квартиры Федотовой. Затем под улюлюканье и поощрительные возгласы жильцов разбила оконные стекла, угрожала самоубийством и ругалась нецензурными словами.
Кто-то из неравнодушных граждан вызвал милицейский наряд.
Дебоширку забрали, но через два часа она, как ни в чем не бывало, появилась вновь и, оттолкнув в сторону консьержку, как танк, ринулась наверх.
Оказалось, все происходившее до этого было лишь репетицией генерального сражения, которое теперь развернулось на пороге квартиры Федотовой.
…Началось, как водится, с элементарной бабской перепалки, во время которой Валентина обозвала соперницу «синим чулком». Первая проба клинка оказалась удачной — укол пришелся в самую чувствительную точку.
В ответ Наталья выхватила из кармана халата пачку фотографий с изображением Валентины, нагишом купающейся в струях поливальной машины.
Возможно, у Федотовой сработала генетическая память, и она реализовала навыки отца-гэбэшника, поднаторевшего в компрометации людей с помощью скрытой фотосъемки. Как бы там ни было, в руках Наталья держала десяток моментальных снимков, сделанных с помощью подарка иранского шаха — фотоаппарата «Полароид». Пока Валентина плескалась в фонтане брызг, соперница, прячась за оконной шторой, без устали щелкала затвором импортной вещицы. Потрясая графическим компроматом, она не своим голосом закричала:
— На, полюбуйся на себя, овца паршивая! Завтра эти фото будут на столе начальника милиции Москвы! И попробуй, докажи ему, что ты — порядочная женщина!
— Ха-ха! — раздалось в ответ, — нашла, чем удивить… Да я тебе таких фото мешок доставлю! Но на них я не одна — с Олежкой… Отнеси заодно и их!
Такого оборота Наталья, до глубины души уязвленная наглостью и беспардонным вторжением в ее жизнь какой-то выскочки из майкопского захолустья (справки с помощью папы уже были наведены в отделе кадров ВГИК), никак не ожидала.
— Ах ты, шлюха! — заорала Федотова и в тот же миг Валентина получила такую затрещину, что снопом рухнула на пол.
Они сцепились с яростью диких кошек, но весовые категории были неравны — рослая Валентина легко подмяла под себя хрупкую обидчицу и пустила в ход свои длинные, каменной твердости ногти. Вжик-вжик! И на подбородке, шее и руках Федотовой появились кровавые царапины.
Женщины дрались подло: царапались, кусались и выдирали друг другу волосы, едва не снимая скальпы!
Рядом бегали перепуганные соседи и пытались их разнять.
— Господи, бабы! Да стоит ли этот кобель вашей кровушки?! Перестаньте сейчас же!
Валентина торжественно отряхнула платье, щелкнула замком сумочки и показала обомлевшей Федотовой фото, где была изображена в обнимку с возлюбленным. Оба — голые!
Спокойно, с расстановкой сказала:
— Вот это я завтра покажу начальнику милиции… И попробуй докажи ему, что ты — любимая жена…
Вслед за этим развернулась на каблуках и с гордо поднятой головой покинула поле брани. Навсегда.
Брак Видова с Федотовой все-таки распался.
Друзья семьи Федотовых, и прежде всего Галина Брежнева, пытались образумить «бунтовщика». Она прямо заявила Олегу: «Я тебя вознесла — я же тебя и опущу!» Но добилась лишь одного: отвернувшись от Валентины, Видов бесповоротно порвал и с Натальей.
…Благодаря стараниям Брежневой Олега перестали приглашать сниматься, а в 1978 году, по окончании им режиссерского отделения, руководство института долгое время даже отказывалось выдать ему диплом, потому что того требовали «наверху».
Немалые огорчения доставляли актеру и запреты встречаться со своим сыном, Вячеславом. Федотова или не пускала бывшего мужа на порог, или прятала ребенка. Регулярные попытки испортить Олегу жизнь и карьеру, предпринимаемые друзьями генерала и его дочери, подтолкнули его к выезду на съемки за рубеж — в приглашениях от иностранных режиссеров недостатка не было. Правдами и неправдами, взятками и посулами Видову удалось выехать в Югославию. Узнав об этом, отец Натальи, используя свои оперативные возможности, разыскал его и приказал в 72 часа вернуть «отступника» в Союз.
Этот ультиматум заставил Олега призадуматься. Что ждало его в СССР? Невозможность пробиться на съемочные площадки. Безденежье. Унижение и насмешки друзей бывшей жены. Кроме того, он понимал, что за лукавство при выезде в Югославию грядет расплата — топор для него уже лежал у плахи. И он решился.
С помощью своего друга-актера Видов перешел австрийскую границу, а затем перебрался в Италию. Вскоре он встретил свою вторую жену — продюсера и журналистку Джоан Борстен, с помощью которой переехал в США и неплохо устроился в Голливуде.
Бегство Видова произвело в высших партийных инстанциях эффект разорвавшейся бомбы — кто выпустил?! Галина Брежнева исходила желчью от бессилия достать своего протеже. Но, так как ее ставленник был недосягаем, вся ее злоба теперь была переадресована Валентине. Галина Леонидовна поклялась извести распутницу во что бы то ни стало.
Своими заботами генерал Федотов поделился с Карповым, с которым был в приятельских отношениях. Но тот вежливо отклонил просьбу коллеги. Использовать оперативные возможности своей Службы для возвращения беглеца и укрощения греховодницы Карпов не стал — цели не стоили потраченных средств. Однако фамилию Борзых на заметку взял — мало ли когда и при каких обстоятельствах понадобятся услуги такой красавицы, которая может составить конкуренцию даже Федотовой! Более того, распорядился провести изучение Валентины в целях возможного привлечения к негласному сотрудничеству.
Полученные данные впечатлили генерала, но перейти к активным вербовочным мероприятиям помешала текучка. Тонкая папочка с результатами изучения не знающей поражений потрошительницы мужских сердец и кошельков осталась лежать в сейфе. До поры…
Мальвина же, почувствовав, что за спиной подруги точатся ножи, начала действовать решительно и бескомпромиссно.
Мальвина Вишня, красивая и неотразимо вульгарная, предприимчивая и целеустремленная молодая женщина, обладала секретом умения из всего делать деньги. Однако главным ее талантом было умение заводить знакомства с нужными людьми, поэтому основной статьей ее дохода были мужчины. Одновременно она находилась на содержании у нескольких докторов наук и академиков. Ее любимый афоризм:
Однако приобретение постоянного спутника жизни из числа отечественных денежных тузов в ее планы не входило — она спала и видела себя гражданкой Франции или Англии. По ее твердому убеждению, только там она смогла бы развернуться во всю ширь своих недюжинных способностей и дарований.
Свое намерение перебраться на Запад она воплощала планомерно и настойчиво. Ко времени приезда Валентины в Москву она оставила ВГИК и теперь постигала французский и английский языки на филологическом факультете МГУ — заграницу надо встретить во всеоружии!
По натуре скрытная и осторожная, свое намерение сменить страну проживания она утаивала даже от Валентины, ближайшей подруги и подельницы. Отчасти это можно было объяснить ее неудержимым эгоизмом и гипертрофированной завистью, в основе которых лежал комплекс неполноценности, порожденный чувством мнимой вины в своем провинциальном происхождении.
Мальвина относилась к категории весьма опасных людей, потому что не была обременена предрассудками и моралью. Привлекательность ее состояла не только во внешней красоте — порочный гибрид отца-курда и матери-полячки с Западной Украины — была чертовски хороша собой! Она подкупала своей откровенной жадностью до всех жизненных и, прежде всего, сексуальных утех. Коктейль кровей и безродное происхождение давали ей сок и силу — Мальвина по сравнению со своими сверстницами, слепыми котятами, была молодой волчицей. Прожив в Москве около десяти лет, она приобрела такой внешний лоск и такие изысканные манеры, что даже коренные столичные интеллигенты удивились бы, узнав, что она — уроженка окраины советской империи.
Мальвина обладала абсолютной способностью к мимикрии. Все время, оставшееся от любовных приключений и афер, она усердно работала над собой и своим имиджем.
Мальвина никогда не сквернословила. Выражалась скупо, содержательно, с налетом снобистской скуки. В голосе звучали плавные светские интонации, а при необходимости она умела напустить на себя молчаливую таинственность. Одевалась с аристократической простотой. Даже имея множество драгоценностей, — подарки от воздыхателей и партнеров, — она носила лишь платиновый браслет, украшенный крупными сапфирами. Его изысканная красота свидетельствовала о ее хорошем вкусе и достатке, а это — надежный пропуск в великосветские столичные салоны. В общем, для окружающих Мальвина являла образчик успешной молодой женщины, а не элитной куртизанки.
Как только злые языки обвинили Валентину в развале семьи Федотовой и Видова, Мальвина, засучив рукава, принялась устраивать личную жизнь подруги — и преуспела. Ее интригабельный ум сразу подсказал оптимальный выход — наперсницу надо выдать замуж! А так как обе девушки недостатка в поклонниках не испытывали, то простор для маневра был достаточно широк. Вскоре сыграли пышную свадьбу.
Мальвина не могла отказать себе в удовольствии отомстить за поруганную честь подруги. Прекрасно зная, что Федотова пребывает в одиночестве, она отослала ей исполненное на гербовой бумаге приглашение, в котором указывалось:
…Новоиспеченный муж — престарелый академик-вдовец — стал не только «пластырем», что заклеил рты столичным сплетникам, раздувавшим слухи вокруг имени Валентины, но и явился тем «козлом», который оплачивал причуды и капризы подруг-нимфоманок.
Мальвина, под видом сестры Валентины, перебралась жить к счастливым молодоженам в высотку на площади Восстания. Окно ее комнаты выходило на здание американского посольства. Один его вид вдохновлял ее на поиски новых путей достижения своей цели — выезда на постоянное жительство за рубеж. Но свое намерение Вишня хранила в тайне даже от подруги.
Впрочем, Валентина после неудачи с Видовым впала в глубокую депрессию, поэтому ее не интересовали планы Мальвины.
— Лекарство от мужчин — это мужчины! — заявила Мальвина, и приятельницы бросились искать новых знакомств и развлечений. Уже втроем они стали посещать элитные московские рестораны: Центрального дома литераторов, Всероссийского театрального общества и Центрального дома работников искусств, где собирались представители столичной богемы. Подруги, нисколько не стесняясь присутствия супруга-старика, во всю флиртовали с понравившимися артистами, офицерами и представителями теневого бизнеса.
Новые знакомства имели бурное продолжение на даче академика, где устраивались грандиозные приемы, в конце которых девочки, по сложившейся традиции, напропалую совокуплялись с блестящими кавалерами. Вечер, начавшийся светским раутом, заканчивался сеансом группового секса на ковре гостиной, в оранжерее или в роскошном бассейне и… обязательно при свечах.
В это время вечно простуженный академик находился в ванной комнате, где, обложившись ингаляторами и намазавшись мазями от выпадения волос и появления веснушек, истязал себя очередным курсом лечения. Выживший из ума ученый, к тому же сексуальный банкрот, он лечился от всех болезней сразу с маниакальным упорством: зубы чистил шесть-семь раз в день, столько же раз заставлял Валентину делать ему очистительные клизмы. Ежедневно принимал горсть таблеток витаминов, а для профилактики атеросклероза беспрерывно щелкал семечки. Все бы ничего, но того же он требовал и от своей пышущей здоровьем супруги…
Несмотря на все ухищрения Мальвины Валентина чахла на глазах, ее безразличие к жизни вслед за разлукой с Видовым усиливалось. Чтобы вывести подругу из этого состояния, Мальвина решила соблазнить ее экзотическими плодами Черного континента — неграми, с которыми поддерживала отношения, проживая в общежитии МГУ.
В жаркий июльский день подруги устроили на даче эксцентричный прием, чтобы «отпраздновать» госпитализацию академика в кремлевскую больницу.
Валентина после бурно проведенной ночи, закончившейся традиционным групповым сексом под утро, лежала обнаженная на надувном матрасе в бассейне и безучастно наблюдала за гостями. Некоторые негры нагишом резвились в саду, гонялись за подружками напрокат, самозабвенно предаваясь игре с одним, раз и навсегда утвержденным, правилом: «кто кого поймал, тот того и отодрал». Остальные гости сгрудились на импровизированной танцплощадке и отрешенно стриптизировали. Иссиня-черные, как баклажаны, лоснящиеся и пружинистые негры двигались с грацией гепардов. Каждый танцор являл собой секс-символ во плоти, а в каждом узоре танца сквозило неприкрытое сладострастие. Валентине эти танцы напоминали совокупления без единого прикосновения.
Негры, потомки бывших рабов из Африки, обучаясь в Стране Советов, угнетенными себя не чувствовали. Отнюдь! Своим поведением подчеркивали, что они — хозяева положения. Бравировали возможностью беспрепятственно выезжать в любую страну мира, приобретать недоступные гражданам «совка» вещи в «Березке» и при желании обладать любой приглянувшейся москвичкой.
Действительно, некоторым нашим девушкам негры открыли прелести заграничной жизни. Они не носили башмаков с истоптанными каблуками, от них исходил элегантный запах дорогой туалетной воды, они курили чарующе ароматные американские и английские сигареты. С этих сигарет Валентина пристрастилась к курению. Но на этом для нее заканчивался негритянский шарм. Пару раз побывав в постели с чернокожим, Валентина сделала для себя вывод, что «баклажаны» — никудышные любовники, начисто лишенные даже намека на сентиментальность. Примитивно-откровенная, а иногда и наглая — я тебя хочу! — похоть. Поговорить не о чем. Для нее негры были всего лишь «роботами с яйцами». Валентина была убеждена, что в общении с нашими женщинами всякий представитель черной расы преследовал одну цель — секс. Обладание женщиной для него — разновидность спорта и возможность самоутвердиться. Еще бы! Ведь под ним белая женщина. Чтобы показать свое превосходство над партнершей, негр, не прерывая фрикций, мог закурить, начать грызть яблоко, шоколад и даже — фу, какая мерзость! — ковырять пальцем в носу. Одного лишь этого нюанса было достаточно, чтобы Валентина сделала для себя вывод: все негры — нравственные пигмеи и такие же фанфароны, как и выходцы из закавказских республик. У них всех и в сознании, и в крови было одно:
Валентина увидела, как от группы танцующих отделился Поль Мламбо — друг Мальвины, шофер французского посольства. Качаясь из стороны в сторону, он нетвердой поступью направился к бассейну.
При знакомстве Поль представился Валентине помощником военно-морского атташе посольства Франции в Москве, что походило на правду — в гости приезжал на разных дорогих иномарках, привозил английские и американские сигареты, «Кока-Колу», всемирно известный вермут «Чинзано» и «Мартини». Но однажды был разоблачен собственной женой, которая, выследив неверного супруга, явилась к Валентине и рассказала всю правду о его семейном и служебном положении. Поль об этом не догадывался. А подруги, которым надоели его домогательства, чтобы раз и навсегда избавиться от лгунишки, устроили ему показательную экзекуцию.
Однажды вечером Поль, уставший от затянувшейся прелюдии — бесплодного обхаживания девушек, прибыл в высотку с огромными пакетами разносолов и импортного алкоголя из «Березки». Безапелляционным тоном заявил, что остается до утра, чтобы наконец выяснить, кто из подруг лучше в постели.
Девушки не возражали. Выпили изрядно, едва разбавляя можжевеловый джин и шотландский виски «Кока-Колой». С хрустом за ушами поглотили купленного в «Березке» копченого угря, черную икру и камчатских крабов. Не обращая внимания на гостя, будто и не было его вовсе, уселись смотреть телевизор. Поль в нетерпении курил сигарету за сигаретой — когда же займемся делом?! Но по сценарию подруг негру предстояло до конца испытать тяготы сексуального бойкота.
Неожиданно Мальвина, хитро подмигнув подруге, спросила:
— Поль, ты играешь в карты?
— Конечно! — с готовностью ответил гость. — Когда я учился в Университете дружбы народов, в общежитии мы ночи напролет резались в подкидного дурака…
— Значит, днем в университете ты учился перетягивать канат, а ночью обогащал ум подкидным дураком? Ты, оказывается, не только помощник военно-морского атташе, ты — интеллектуал! Поздравляю! Ну, а в очко, в буру, слабо?
— А как это?
— Эх, ты… черножопый эйнштейн! Ничегошеньки-то ты не знаешь…
— Нет, почему же, знаю! Эйнштейн — это тот самый мужик, который закричал «Эврика!», когда ему на голову упало яблоко…
Девушки, насмеявшись вдоволь, в нескольких словах объяснили правила игры в очко.
— Как видишь, Поль, это — игра для воспитанников детского сада… Значит, справишься и ты… Ты же лично знаком с Эйнштейном! — подытожила Мальвина.
— Играть будем на деньги? — подозревая подвох, быстро спросил Поль.
— Нет, на раздевание!
— А это как? — оторопь на лице гостя.
— А просто! Кто проиграл — снимает с себя какую-нибудь часть туалета, понял?
— Я — не дурак, я все понял! — закричал негр, и глаза его запылали азартом, а ноздри стали подрагивать, как у охотничьей собаки, учуявшей добычу.
— Валюша, давай быстрее «инструмент» — клиент созрел! — скомандовала Мальвина.
Через пятнадцать минут негр сидел в одних носках. Не мудрено — коротая зимние вечера в ожидании ангажемента, подруги поднаторели в игре в очко, а с помощью академика научились передергивать карты.
— Эх, знать бы раньше, — Мальвина в сердцах ударила колодой о стол, — что у тебя, Поль, сегодня непруха, сыграли бы на франки, а не на раздевание…
— Давайте сыграем еще! Я отыграюсь и раздену вас! — заорал негр.
— Ну, уж нет, милый! Сегодня наш день — нам суждено сорвать банк, а ты, Поль, пролетаешь, как фанера над Парижем!
— А это как?
— К утру узнаешь…
Зевая и поругивая импортный джин и виски, — «какое отвратительное пойло!» — девушки пожелали гостю спокойной ночи и отправились в спальню. Небрежным жестом Валентина вручила негру комплект постельного белья и, щелкнув пальцем по его расплющенному носу, молча указала на диван в гостиной.
Поль от такой неблагодарности пришел в ярость. Сколько экзотической снеди, сколько дорогих напитков он привез! Да за такую роскошь в Африке можно поиметь самок всего племени! А тут?!
Поль, как был в носках, ворвался фурией в девичью спальню с твердым намерением нарушить «половую неприкосновенность» обеих сразу. Его ждали. С твердым намерением довести до экстаза, не вступая в половой контакт.
В кромешной темноте — лампочки заранее были выкручены — то с одной, то с другой кровати раздавались нежно-сексуальные голоса:
— Поль, почеши мне за ушком! Нет, не так — нежнее!
— Поль, погладь мне спинку! Да-да, здесь, а теперь ниже! Да не лапай ты меня — с твоими лапищами только в морге работать… массажистом!
— Поль, повороши мне волосы! Да аккуратней — ты ж мне скальп снимешь!
— Поль, пощекочи мне левую пяточку! Да не ртом — пальцами!
— Поль, поцелуй мне правую грудь! Да не наваливайся на меня, баклажан ты безволосый!
Ошалев от привалившего счастья, Поль без устали метался между кроватей, исполняя девичьи прихоти, нежа и поочередно лаская руками то одну, то другую. Благодаря его ласкам девицы давно уже выкрали свою порцию нектара — испытали оргазм, — но прикидывались равнодушными и до большего негра не допустили — вожделенные места были на замке.
Когда же негр, не в силах вынести пытку воздержанием, взмолился о пощаде, обещая озолотить ту, кто под ним раздвинет ноги, девицы хором заявили:
— Поль, милый, ты же знаешь, мы — девственницы, так что — сделай в кулачок!
Этого черный раб своей и чужой похоти вынести не мог — поплелся на кухню, где и надрался до потери пульса…
…Утром, когда вдрызг пьяный негр — «у меня — птичья болезнь: «пЕрепил» — обнаружил себя, в одних носках лежащим меж белых жарких тел, ему огласили вердикт:
— За сознательное введение в заблуждение честных советских студенток относительно своего семейного положения и статуса в посольстве Франции приговорить Поля Пумзиле Мламбо Нгкука к штрафу в иностранной валюте, достаточном для покупки двух флаконов французских духов «Шанель № 5» и двух пар джинсов «Леви Страус». Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!
Разоблаченный лгунишка не возражал и, когда доставил товар, был поощрен участием в сексуальной массовке на даче у Валентины…
— Валентина, здесь не место для тебя! — заплетающимся языком произнес Поль, подойдя к краю бассейна.
— Я не хочу танцевать…
— Нет, ты не понимаешь! Я имею в виду Москву, Советский Союз…
Валентина внимательно посмотрела на собеседника — что-то уж больно заумно для шофера! Опять надрался, что ли?
— И где же, по-твоему?
— На обложках французских журналов! С твоей красотой…
— Поль, поди прочь, мне сейчас не до философии, — вяло отмахнулась Валентина.
— Нет-нет, я серьезно. Почему Мальвина уезжает, а ты остаешься? Тебе тоже надо сваливать отсюда…
От удивления Валентина едва не опрокинулась с матраца в воду.
— Ну-ка, повтори!
— А ты что, не знаешь? — в свою очередь удивился негр. — Она пригласила нас сегодня на прощальный вечер. Она выходит замуж за Жана, повара посла…
— Но он ведь «голубой»!
— Ну и что? Он ей нужен не как мужчина, а как средство передвижения! Жан уже получил аванс: три тысячи рублями, а тысячу франков Мальвина заплатит ему после пересечения границы. Сделка взаимовыгодная — на Жана не будут коситься посольские служащие — он же теперь не «голубой», а женатый мужчина. А Мальвина наконец добилась своего — уезжает. А ты разве не в курсе?
— Откуда ты все знаешь, Поль?!
— От Жана! А тебе разве Мальвина не… Странно, вы ж близкие подруги…
— И когда она уезжает?
— А вот только женит своего брата и — сразу в Париж!
Костю, брата Мальвины, Валентина знала хорошо, они учились в параллельных классах майкопской средней школы. Окончив экономический факультет МГУ, Костя работал заведующим сектором в Госплане. В Москве Валентина с Костей не общались — Мальвина оберегала брата от знакомства с порочной изнанкой жизни своей подруги. Через своих многочисленных друзей Мальвина подыскала Косте невесту, девушку из хорошей семьи. Ее отец — генерал, служил в Генштабе.
«Ну и ну, Мальвина! — похмельная заторможенность Валентины вмиг сменилась злостью. — И ты еще называешься моей самой близкой подругой?! Сплошные предательства — сначала Видов, теперь ты… Господи! Полоса, что ли, такая пошла? А тут еще старый пердун-академик, похоже, в самом деле концы отдает — третий раз за последние полгода в больнице. Хорошо, хоть Артура мне Бог послал — солнечный мой лучик в беспросветном царстве — а то бы и не знала, как жить дальше!»
В который раз, когда становится невыносимо тоскливо и одиноко в окружающей меня толпе, я вновь и вновь, мой дневник-спутник, обращаюсь к тебе. Ведя с тобой неторопливые беседы, доверяя тебе, мой верный друг, самое сокровенное, я имею возможность подводить итоги и, расставляя точки над «i», делать правильные выводы, отделять зерна от плевел, а, сняв камень с сердца и обретя душевное равновесие, завтра опять беззаботно улыбаться окружающим. Пусть все думают, что у меня нет и быть не может проблем! А между тем, оказавшись в Москве четыре года назад,
без денег,
без связей,
без профессии
я, преисполненная романтики, не смогла примириться с сермяжной прозой жизни, и это глубокое противоречие постоянно оказывало влияние на мою личную жизнь. Наверно, потому я до сих пор одна…
Мои соперницы и завистницы из ВГИКа сегодня сделали карьеру — их постоянно приглашают сниматься. А ведь ни кожи, ни рожи! Ну, что поделаешь, коль Бог красоты не дал?!
А у меня, казалось бы, все есть, но что сегодня имею я? Материальное благополучие в виде роскошной квартиры и дачи академика? Обожание народных артистов, главных режиссеров столичных театров и чиновников ВГИКа? Лишь потому, что я для них — красивая игрушка, кукла для сексуальных утех, они же хором ревут при виде меня обнаженной:
«Истая Элизабет Тейлор, я хочу ее немедленно!»
…Главреж «Сатиры» Плучек, так тот вообще решил сходу мною овладеть. Наверное, поспорил со своими друзьями-режиссерами, что одной левой уложит меня в свою постель. Стал в гости захаживать. К себе в театр приглашал, якобы роль собирался дать. Но знаем мы все твои штучки-плучки! Пока я недоступна тебе — ты меня звездой Голливуда готов сделать. На словах, конечно. Как только я тебе свое потаенное место обнажу — все! — память у тебя начисто отшибет! Ничего, милый, подождешь, походишь ко мне с подарками, а я тебя пока на секс-карантине подержу. Вот роль дашь — тогда посмотрим!
Моя подруга, актриса театра «Сатиры» Таня Семенова, называет его просто — Чек. Такую кличку не дают абы кому — только очень денежному человеку. И он таковым является! Танюша объяснила мне систему поборов, которую внедрил в театре Плучек.
Оказывается, чтобы получить роль, все актеры что-то должны принести. И неважно, будет ли это постельное белье или кольцо с изумрудом, сырокопченая колбаса или серьги золотые — неси! Иначе не видать тебе роли.
А его система растления? К примеру, растление блудом. Стоит ему только намекнуть, что он готов дать роль, как все артистки наперегонки бегут к нему в кабинет, расстегивать ширинку, даже до дивана не успевают добраться! И вот этот жмот мне обещает роль дать?! Да он удавится скорее… Но мужик он, по всему видно, не без фантазии! Божился, что он сумеет добиться, чтобы мой портрет стал торговой маркой нового шампуня «Афродита». Этикетку с моим изображением будто бы на каждом флаконе пришлепают. А деньги за это я буду получать от фирмы «Красная Москва». И немалые.
Я сразу поняла, откуда ноги растут. Господин Байбаков, будучи председателем Госплана СССР, распорядился, чтобы фото его пассии, артистки краснодарского театра оперетты Евгении Белоусовой, красовалось на всех бутылках со знаменитым вином «Улыбка». Так то — Байбаков! А ты кто? Всего лишь главреж. Так что блефуешь ты, любовник мой несостоявшийся, но ход придумал верный, ценю. Видно, очень меня захотел в постели с собой видеть. Подождешь!
В мою бытность студенткой меня вместе с другими сокурсницами-милашками раз в неделю бонзы из ВГИКа и главрежи московских театров мобилизовывали на выездные «массовки», то бишь попойки в развратно знаменитом санатории творческой богемы, в подмосковной Рузе.
Многие девочки с моего курса не усматривали решительно ничего дурного в том, чтобы походя развлечься с преподавателями и лауреатами, с которых медали вместе с песком сыплются.
Думаю, что трогательная тяга девочек поддерживать связи с сексолюбами из ректората сочеталась у них с не менее трогательной привязанностью к получаемым от них вознаграждениям в виде высоких отметок в зачетной книжке, польской косметики и бижутерии…
К своему сожалению, я так и не усвоила жизненной мудрости, что всегда следует предусмотреть на будущее кого-то, кто станет тебя содержать, когда твоя красота увянет. Спасибо моему покойному мужу, хоть он не подвел — в последний момент перед смертью переписал на меня дачу и квартиру — четыре комнаты в высотке. Это вам не койка в общаге!
Сколько раз Мальвина предупреждала меня, что хватит метаться в мучительном поиске сказочного Принца, пора подумать о том, что станет через десяток лет с моей ослепительной красотой. Нет, я никогда не задерживалась на этом неприятном размышлении. Да и откуда ей знать, что мой любовный темперамент, моя физиология постоянно требуют более основательного удовлетворения, чем могут дать все эти любовники-старперы из ВГИКа и Мосфильма, обремененные лауреатством, колитами, гастритами и геморроями!
Кроме того, такая уж у меня дурная натура, что поделаешь! — Принц мне нужен еще и потому, что в моей душе живет потребность в крутой драме, мне просто необходимо быть отвергнутой вначале, чтобы затем завоевать его любовь! Отсюда и все срывы, и обломы, что преследуют меня уж который год кряду.
Но кому ж это объяснишь, да и кто поймет!..
О, Олег! Если бы ты вернулся ко мне, я сумела бы доказать, что могу быть преданной только одному мужчине… Только тебе. Не так, как твоя мымра… Мне не нужен был бы ни Фидель Кастро, ни шах Реза Пехлеви!
Но вы все, и ты, Олег, и Мальвина — предатели! Вы покинули меня, когда я в вас больше всего нуждалась, когда мне казалось, что сказка о Принце стала явью… Ведь всякая женщина, даже не отягощенная таким богатым сексуальным опытом и не наделенная моей красотой, хранит в сердце сказку о Принце, который вот-вот придет, но почему-то всегда опаздывает на годы. Или уходит, как это сделал ты, Олег…
Удивительное дело! Впервые в жизни я встретила человека, мужчину с такой разноречивой духовной палитрой…
Артур, ты — молодой усталый циник, с оттенком скуки сообщающий о своей профессии актера, и вместе с тем ты — поэт, романтик, иначе как можно расценить преподнесенный тобой в день нашего знакомства сноп белых роз!
По всему чувствуется, что хотя ты и избалован вниманием красивых женщин и обладаешь какой-то сатанинской гордостью, но при этом тебе удалось сохранить мальчишеское очарование. В твоих оливковых глазах и наивная чувственность девственника, и жестокость хищника…
При всей моей настойчивости ты не ответил всерьез ни на один из моих вопросов, есть ли у нас с тобой общее будущее. Ты сумел все перевести в шутку и уйти от прямого ответа, оставшись нерассказанной сказкой!
И все-таки твое мужское начало, твой крепко взнузданный половой инстинкт, обаяние, такт и внутренняя грация производят неизгладимое впечатление… Когда ты улыбаешься, твое лицо озаряется каким-то детским мечтательным сиянием, тебя сразу хочется притянуть к себе и отдаться тебе без остатка!
Я благословляю Таню Семенову, что привела меня на съемочную площадку. Там был ты! Увидев тебя, я сразу почувствовала, что это — знак судьбы, и попросила Таню познакомить нас…
Странное дело, я растерялась, как девочка, несмотря на то что ты лет на пять моложе меня. Хотя, может быть, ты опытнее? Так, во всяком случае, мне показалось вначале.
Под твоим пронзительным взглядом я потеряла уверенность в себе, я готова была поступиться своим самолюбием, лишь бы подольше быть с тобой, мой милый Принц, так неожиданно появившийся на съемочной площадке, а по сути — в моей жизни. Вот уж воистину, наша жизнь — импровизированная съемочная площадка, а мы все — актеры!..
Рядом с тобой, Артур, моя ты чистокровка, я ощущаю своих прежних партнеров беспородными дворняжками… Ты, в отличие от них, — не медяшка, а чистое золото! Твоя плоть источает аромат расы патрициев и превосходство над окружающими, и даже… надо мной и над всеми, кто был в моем прошлом!
Артур, милый! Ты отменно воспитан, но в момент райского блаженства превращаешься в неуправляемое животное: за время первого интимного общения с тобой я такого количества непристойных слов и чудовищных выражений в свой адрес не слышала за всю жизнь! Вспомнить хотя бы, как ты ругался и кричал, когда у меня в квартире, на кухне, ты неожиданно подкрался сзади и вошел в меня.
…Я уже не могу обходиться только традиционной любовью, я должна обязательно поцеловать твой птенчик. Хотя назвать твое достоинство «птенчиком» — обидеть тебя. У тебя ниже живота обитает неукротимый зверь, который доставляет мне сказочное наслаждение!..
А чего стоит твое требование, чтобы я никогда при тебе не носила нижнее белье! Я сначала удивилась, но все стало на свои места в первый же вечер, когда мы ужинали в ресторане. Ты рукой забрался ко мне под юбку и игрой своих музыкальных пальцев довел меня до оргазма!..
Как ни странно, твое второе звериное «Я», способное обескуражить закоренелых извращенцев, меня нисколько не отпугивает, а только возбуждает!.. Словом, ты по всем статьям мне подходишь, Артур!
Люблю мужчин с кипучей энергией, мечтающих перекроить мир на собственный лад. Мне нравятся люди с огромными амбициями, с ними не соскучишься. Ты показался мне человеком действия с хваткой бульдога. Ты хорошо изучил женщин, умеешь найти правильную ноту в разговоре с ними, склонить их к исполнению твоих желаний. Но несмотря на это я вижу, я чувствую, что ты уже немножко в меня влюблен… Да и я сама, по-моему, тоже…
Даже если отбросить непреложную истину, что никакая женщина не откажет мужчине, если видит в его глазах огонь любви, пусть даже он — вылитый Квазимодо, но ты ведь не такой, ты — красив, как языческий Бог! Так вот, в тебе есть еще две черты, импонирующие женщинам, — авантюризм и самоуверенность. Наверно, они — твои чисто индивидуальные качества…
Как бы там ни было, слабый пол любит опираться на мужчин, которые знают чего хотят, и, не обременяя себя сомнениями, напролом идут вперед.
Я терпеть не могла слюнтяев с собачьими глазами из ректората, деканата, которых раздирал внутренний вопрос: поцеловать сейчас или потом, хотя все заранее было ясно: ведь общение уже проплачено и польской косметикой, и обещаниями поставить зачет.
Ты делаешь все правильно. Если любовь — это сражение, так атакуй же… И ты атакуешь, да еще как! Ты подарил мне незабываемый праздник, ничего подобного у меня в жизни не было. Я хотела бы провести с тобой еще не одну ночь, я хотела бы вечно быть рабыней твоих желаний, и пусть Небу будет жарко, Богу — стыдно, а Дьяволу — завистно!
О, Артур!
Кстати, после первой ночи, проведенной с тобой в моей постели, я не меняла простыни целых три дня. Я целовала их, я закутывалась в них, я хотела пропитаться твоим ароматом!
Артур, ты обещал вернуться через три дня, но вот минули уже четыре — тебя все нет, а ты даже не звонишь… Мечтаю об одном: проснуться поутру, а лучше среди ночи, и найти тебя рядом, ведь запасной комплект ключей от квартиры я тебе дала!
Приходи же скорее, Артур! Я так хочу губами, языком, горлом ощутить твою несгибаемую плоть! Приходи, я жду!
У каждой красивой, жадной до жизни женщины бывает время распутства и время добродетели. Неразборчиво перепробовав множество кушаний, она наконец привыкает к какому-нибудь одному блюду, тем более что оно дает полное насыщение плотского аппетита. Так случилось и со мной.
Артур! Обретя тебя в качестве любовника и постоянного партнера, я плотно заколотила ставни и двери своего дома, дабы не дать проникнуть в наше с тобой гнездышко случайному сквозняку, который бы занес помимо моей воли любовный вирус. Оказалось, что я заботилась только о неприкосновенности своего сердца, забыв о твоей любвеобильности…
Вкусив твоих ласк, я под всякими предлогами стала уклоняться от встреч со своими содержателями. Тому способствовал и их отъезд в командировки на съемки в забытые Богом глухие уголки Советского Союза. Словом, эра добродетели и моего постоянства началась с твоим, Артур, появлением…
Небо нашей любви, казалось, было безоблачным. Ты уехал к родителям в Тбилиси, я — к Тане на дачу в Ивановскую область, как вдруг однажды мне так захотелось окунуться в атмосферу нашей взаимной страсти, что рано утром я взяла такси и примчалась оттуда, за 150 километров, к себе, нет! — к нам домой. Я надеялась, что твоя аура, которой ты наполнил мое жилище, поможет мне обрести душевный покой, даст силы перенести бремя разлуки с тобой.
Кроме того, я хотела показаться дерматологу, потому что у меня на теле появилась какая-то сыпь… Но главное, конечно, было в том, чтобы вдохнуть аромат нашего общего ковчега…
Боже мой, как я заблуждалась, какое разочарование ожидало меня! Едва я только открыла входную дверь, как почувствовала присутствие женщины в квартире.
Охваченная смутным предчувствием, я вбежала в комнату, которую мы называли нашей спальней.
До сих пор не могу разобраться в эмоциях, которые мною овладели, не могу понять, была ли я оглушена, потрясена, подавлена или разочарована. Помню только, что сердце мое бешено застучало, едва только я бросила взгляд на наше супружеское ложе. Я увидела на нем молодую красавицу, которая, совершенно нагая, спала с открытым ртом и рассыпанными по подушке роскошными черными волосами.
Я бросилась будить ее, но она спала бесчувственным сном пьяного человека, абсолютно недосягаемая в своем наркотическом забытьи. Я подумала, что ты должен быть где-то поблизости, и вихрем пронеслась по квартире, но тебя нигде не было. Возможно, к лучшему, ибо, окажись ты в тот момент рядом, было бы море крови!
Я обратила внимание на исключительную красоту лица и фигуры незнакомки. Да, только такие имеют право быть рядом с тобой.
Я заплакала, мне захотелось разодрать в кровь и клочья ее лик и нежное тело. Такого гнусного позора я еще никогда не испытывала! И кто виновник моего стыда?! Ты, мой Артур!!!
Твое предательство, разумеется, не было первым в моей жизни и, тем не менее, открыло мне совершенно неведомый мир подлости, который находится за пределами моего кругозора.
Моя самоуверенность, иллюзорная надежда на наше общее будущее разбились, как хрупкий бокал. Ты надломил меня, моя походка перестала быть легкой и беспечной, ты заставил меня споткнуться.
Я, избалованная сладкими булочками, которые мне подбрасывала жизнь, и тобой в том числе, получила вдруг свою черствую горбушку полынного хлеба жизни. Нескончаемый праздник ты вмиг уничтожил атомным взрывом вероломного предательства.
Ужасная символика: ты, Артур, выступил в роли Иуды, а я сейчас веду партию Понтия Пилата, своим воображением продолжая распинать мою к тебе любовь на кресте бытия.
Но у тебя взгляд и очарование Медузы Горгоны, — однажды заглянув тебе в лицо, я уже не в силах отвести глаз. Я проклинаю собственную опрометчивость, мысленно соединив свою жизнь только с тобой. Но…
Я сразу поняла смысл сна, который видела накануне, перед отъездом. Ужасный сон! Сейчас я думаю, не он ли подтолкнул меня примчаться из-за тридевяти земель домой?!
Мне приснилось, что я снова ребенок и играю в саду с большим белым плюшевым медведем, у которого твои, Артур, оливковые глаза, и он вдруг взрывается у меня в руках. Я с ужасом разглядываю наши — свое и медведя — разорванные на куски тела.
Появляется моя мама (как давно я не видела ее во сне!), вдевает в толстую цыганскую иглу грубую черную нитку и начинает методично пришивать наши руки и ноги к нашим торсам.
— Мамочка, — реву я навзрыд, — зачем ты взяла черную нитку — это же траурный цвет?! И потом, ведь все швы на наших телах будут видны, мы же не сможем никогда раздеться, даже друг перед другом!
— Не бойся, — ласково отвечает мама, — вам больше не придется раздеваться друг перед другом, а если и придется, то, как только вы срастетесь, я повыдергиваю нитки…
Я хватаю тебя, Артур, моего плюшевого мишку, и вдруг слышу, как трещат разрывающиеся швы. Наши тела распадаются на куски, и мы с тобой превращаемся в бесформенные груды…
Я проснулась в холодном поту…
Теперь, глядя на заблудшую в нашу постель красавицу, я вновь пережила весь кошмар того сна, но — странное дело! — гнев уступил место жалости к нам обеим, к самой себе и этой прекрасной незнакомке…
Я вновь попыталась разбудить мою постельную компаньонку, но ее глубоко обморочное состояние было непреходящим. Из приоткрытого ротика вылетали неприятные хрипы и зловоние алкогольного похмелья…
Постепенно ко мне вернулось спокойствие духа. Теперь я уже могла все анализировать холодно, без эмоций. Я поняла, что лживость мужчин — это не пустые утверждения психоаналитиков, что разрыв отношений между любящей женщиной и ее партнером происходит обычно вследствие обмана мужчины. Я вспомнила, что мужчина, как правило, бывает неверен, когда не находит в одной женщине полного собрания достоинств или достаточно увлекательных пороков… Но у нас с тобой, Артур, ведь было все! И я не обольщаюсь, заявляя это! Ну, скажи, чего тебе не хватало со мной? Ласки? Нежности? Орального или анального секса?!
Каждая минута казалась мне вечностью. Я больше не могла ненавидеть ту девушку, которая лежала в нашей с тобой, Артур, постели. Обычно люди состязаются: кто скорее успеет бросить камень. Я отказалась от этой мысли.
Девушка приоткрыла глаза и с изумлением посмотрела на меня. Мне показалось, что она инстинктивно взглядом ищет тебя. Через секунду я убедилась в этом.
Она приподняла голову и проговорила запинаясь:
— Артур… Э-э… Уй, черт…
Затем она закрыла глаза и стала тереть их кулаками. Наконец, с трудом приподнявшись, она удивленно спросила:
— Что это? Ты кто такая?
— Этот же вопрос я хотела задать тебе! — заорала я.
Мой крик вернул ей способность соображать.
— Я — невеста Артура! — девица стала бесцеремонно всей пятерней скрести свой заросший густыми волосами лобок.
— А я хозяйка этой квартиры и… жена Артура! — неожиданно для самой себя выпалила я. — Ты как здесь оказалась?!
— А-а, так это мы тебе обязаны своей болезнью…
В голосе незнакомки послышался вызов, но я сумела сдержать себя, чтобы прояснить ситуацию до конца.
— Рассказывай все без утайки, — сказала я примирительно и присела на край кровати. — Все, слышишь! Когда и где ты познакомилась с моим мужем, сколько раз спала в этой постели, что он тебе обещал, что говорил обо мне, где он сейчас, что за болезнь, в конце концов… Говори!
Она потянулась и, взяв с прикроватной тумбочки сигарету, закурила. Даже рискуя разбудить в себе чудовище ревности, я не могла не признать, что она была необычайно красива. Ее нельзя было назвать падшей, ибо едва ли ей хоть раз в жизни случалось подняться. Она была дикарка. Она знала, что солнце всходит на востоке, а садится на западе, что огонь горячий, а лед холодный, но она не знала, что неприлично курить, лежа в чужой постели…
— Я одно тебе скажу, — выпустив огромное кольцо дыма, сказала прекрасная одалиска, — Артур снял для меня эту квартиру на время, пока мы с ним не вылечимся от сифилиса, которым… если ты его жена, ты нас и наградила! Поняла, стерва?!
И она разрыдалась совсем как человек, который вдруг с ужасом замечает, что, сам того не желая, начинает говорить правду.
После этого мы, две обманутые женщины (только ли две?! — пришло мне в голову), просидели молча, думая о правде жизни. Не знаю, которая из нас двоих была в ту минуту более безутешна и кого надо было утешать. Одалиска продолжала плакать навзрыд.
Стиснув зубы, я спросила:
— Когда выяснилось, что ты больна?
— Неделю назад… Врач обнаружил у меня твердый шанкр на верхней губе… Артур ведь любит оральный секс… Доктор предложил поместить меня в кожно-венерологический диспансер, но Артур заплатил ему деньги и он нас лечит подпольно…
Я сразу все поняла. И происхождение сыпи у себя на груди, и возникшие два дня назад проблемы с горлом…
— Хочешь выпить? — спросила я дикарку.
— Неплохо бы… После вчерашнего голова свинцом налита…
— А где Артур?
— Он утром улетел в Тбилиси к родителям за деньгами для врача… Завтра к вечеру вернется…
Мы молча выпили коньяка и разом закурили.
— В общем, так, девочка! Сейчас ты допьешь коньяк и убирайся к такой-то матери отсюда! Ясно?! Мне надо побыть одной…
Очаровательная дикарка, опасливо поглядывая на меня, с готовностью выпрыгнула из постели и стала суетливо натягивать трусики…
…Я пью коньяк и глотаю люминал. Мысли путаются, иногда я впадаю в кратковременное забытье. Жизнь, вопреки моей воле, не хочет покидать мое тело.
Тебе, мой верный спутник, мой дневник, я доверю свои последние чувства и мысли… Я пишу, но двигать рукой и связывать воедино слова становится все труднее. Боже мой, Артур, оказывается, не мое тело противится встрече с загробным миром — моя к тебе любовь! Но не ты, как ни прискорбно…
Мне только что снился сон: глубокой осенью мы идем с тобой ночью по горной тропинке. Ты идешь впереди, освещая дорогу фонариком, а мне почему-то велишь идти сзади, прячась в тени. Ты — сильный и уверенный, я же вздрагиваю от каждого шороха, пугаясь шуршащих листьев под ногами. Мне страшно. Внезапно ты останавливаешься и направляешь луч фонарика на темные кусты. Душа моя уходит в пятки. Ты наклоняешься к тонким веткам и срываешь две черно-пурпурные розы.
«Погребальный букет», — мелькает у меня в голове.
— Последние цветы, — говоришь ты.
Артур, любовь моя! Ослепленная твоей красотой, как ярким светом прожектора в ночи, я сохраню тебя в моей, возносящейся к небесам душе, как Ночного Человека, ибо фонарь любви, высветив тебя во мраке бытия, дал мне такой обманчивый образ, который при дневном свете распознать оказалось невозможно…
Артур! Твое пришествие, явление в мою жизнь — это последние цветы, дарованные мне судьбой. Жаль, что они оказались ядовитыми…
Валентину спасли соседи с нижнего этажа. Забыв закрутить кран, она устроила настоящий потоп. Люди, ворвавшись в квартиру, нашли подле нее пустые упаковки люминала и вызвали «скорую». Впоследствии установили, что она проглотила 132(!) таблетки снотворного.
Артур, оказавшийся Хачиком Суреновичем Бабаджяном, родившимся в 1960 году, прописанным в Тбилиси, без определенного места жительства, отчисленным со второго курса ВГИКа за систематические дебоши и развратные действия в отношении преподавателей института, был задержан на квартире Валентины в тот же вечер по возвращении из Тбилиси.
Районной прокуратурой ему было предъявлено обвинение в доведении до самоубийства путем сознательного заражения партнерши венерической болезнью.
В ходе следствия выяснилось, что Бабаджян страдает хронической формой сифилиса, а инфицирование пострадавшей, непосредственным исполнителем которого он являлся, произведено им сознательно из корыстных побуждений — за это он получил 3 тысячи рублей от Бориса Буряце. Когда Буряце был приглашен в прокуратуру на допрос в качестве свидетеля, в дело вмешалась Галина Брежнева и Бориса оставили в покое.
Причинно-следственная связь между угрозой Галины Леонидовны отомстить Валентине и знакомством с нею Бабаджяна была доказана и подтверждалась показаниями обвиняемого, потерпевшей и многочисленных свидетелей, но отражать это в обвинительном заключении прокуратура не нашла нужным, сочтя все малозначительным нюансом из частной жизни. А частная жизнь, как известно, — неприкосновенна. Особенно, если речь идет о дочери лидера страны…
Суд обязал потерпевшую пройти курс стационарного лечения, после чего трудоустроиться. В противном случае ее лишали прав на жилплощадь и выписывали из Москвы по прежнему месту жительства, в город Майкоп.
По выходу из больницы Валентина начала искать пути выезда за границу на постоянное жительство…
По окончании принудительного курса лечения в кожно-венерологическом диспансере Валентина вернулась домой. Едва переступив порог, она забралась на антресоли и достала пыльную сумку с письмами от Мальвины. Писем было много — в Париже подругу одолевала ностальгия.
С жадностью, будто боясь, что желание заочно пообщаться с подругой исчезнет, Валентина рассыпала письма по столу и стала читать. Она читала их с неутолимой жаждой, будто только что вынула из почтового ящика.
Конверты, длинные и красивые со множеством марок, хрустящая гербовая бумага, разноцветные фотографии — все влекло таинственным ароматом нездешней, дорогой жизни. Париж! Там не пахнет карболкой больничных палат, там нет откровенных насмешек медсестер-надсмотрщиц, норовящих превратить твое тело в решето, — десяток уколов каждый день — там нет домогательств молодых врачей, которые видят в тебе не попавшего в беду человека, а доступную их вожделениям плоть. Там, в Париже, — все по-другому!
Закончив чтение, она уронила руки на колени и неподвижным взглядом уставилась на разбросанные вокруг листки. Что толку заниматься самоистязанием?!
Внутри нарастало смутное негодование. Негодование против всех и вся. Против живых и мертвых.
Она злилась на своих погибших в автокатастрофе родителей — сделали сиротой в тринадцать лет.
На своего покойного мужа — ушел, оставив ее без средств к существованию.
На Видова — не поверил в ее любовь и преданность.
На Артура — предал, заразил, надругался.
На Мальвину — обманула, тайком сбежала во Францию.
На жизнь — бьет наотмашь!
В ярости порвала письма и фото, подошла к зеркалу, увидела себя, осунувшуюся и совсем чужую. Расплакалась навзрыд. Бросилась в ванную, ополоснула лицо ледяной водой и вновь уставилась на свое отражение в зеркале.
«Надо уезжать! Надо немедленно бежать отсюда! Надо бросить все и мчаться куда глаза глядят, только бы подальше от этого дерьма! Но куда и как?! Стоп! А Поль зачем? Не закончились же на гомике Жане иностранцы-холостяки! Да, действовать нужно быстро и решительно, не откладывая отъезд ни на один день, иначе эта б…дская жизнь засосет по пояс, по горло… Но сначала надо выбросить из головы Видова и Артура. Воспоминания о них — помеха!»
Снова на память пришла Мальвина и ее притворный брак.
«У нее не было выбора! У меня все будет по-другому. Поль, этот африканский колдун, обязательно сделает мне приворот к черным женихам… Нет, он должен, обязан помочь, он найдет кого-нибудь! Кого-нибудь? Черт возьми, я что? Уже не в состоянии выбирать себе мужчин по своему вкусу?! А если? А если что — буду действовать по обстоятельствам!»
Подмигнув своему второму «Я» в зеркале и поправив волосы, Валентина заставила себя улыбнуться и набрала номер телефона Поля.
Поль охотно согласился выступить в роли свата — знакомить ее со своими соплеменниками для последующего заключения брака и выезда за рубеж.
Валентина с маниакальным остервенением взялась за дело, применив весь свой талант обольстительницы и начав постигать африканскую разновидность индийского трактата «Камасутра».
Негры из Заира, Танзании, Уганды теперь дневали и ночевали в ее квартире. Черная карусель! Все, как один, помощники военных атташе своих стран. На большее их фантазии не хватало. Это означало, что все они, как и Поль, шоферюги! Но… На безрыбье… и сама раком станешь. Чему удивляться? Три месяца заточения в кожно-венерологическом диспансере сделали свое дело.
Валентина, молодая женщина с развитым, требующим постоянного утоления половым чувством, покинула стационар бунтующей нимфоманкой с маниакальным желанием отдаться. Желанием опасным, как граната с выдернутой чекой. Плотские страсти скользили по ее телу, как огонек по бикфордову шнуру, а чувство сексуальной неудовлетворенности заставляло быть неразборчивой в выборе партнеров — негры, так негры!
Кроме того, пребывание в КВД, в этом заведении для отвергнутых, породило в Валентине своеобразный комплекс неполноценности. Ей срочно требовалось подтвердить свою привлекательность и, таким образом, ощутить уверенность в себе. Бесшабашный флирт и повышенная половая активность должны были снять «диспансерный синдром» и болезненное ощущение своей ущербности. И она со звероподобным усердием предалась сексуальным утехам.
Если раньше Валентина продавала свое тело строго в розницу, то негры стали оптовыми покупателями. В ее жизни наступил, в прямом смысле, «черный» период.
Сексуальные отношения с неграми давали Валентине то ощущение власти над мужчинами, которого она была лишена, находясь рядом с Артуром. Кроме того, новое положение позволяло ей играть десятки разных ролей и не оставаться наедине с собой. Скорее всего она боялась заглянуть себе в душу. Разумеется, она не собиралась заниматься «черным» ремеслом бесконечно — до тридцати было еще очень далеко, и она дала себе слово бросить это занятие, как только встретит достойного и перспективного в плане замужества африканца.
…Однако бегство от самой себя в страну плотских наслаждений и негритянских ласк длилось недолго.
Сначала каждая бурная ночь в постели с очередным африканцем вдохновляла на новые подвиги, дразнила фантазию, сулила обернуться захватывающим романом, который, по ее расчетам, должен был завершиться заключением брака. Но вскоре она поняла, что всякий раз монетка, щелчком подброшенная в воздух, мгновенно достигнув земли и прокрутившись на ребре, со звоном падала решкой вверх — что-то обязательно не складывалось!
Еще через некоторое время выяснилось, что Поль — дорога, ведущая в никуда. Один африканец по пьяной лавочке открыл Валентине тайну, что Поль не сват — сутенер, который, паразитируя на ее желании выехать за рубеж, торгует ею, получая со своих соплеменников огромные комиссионные за сдачу в аренду ее женских прелестей. Валентина, не раздумывая, тут же порвала со всей «черной братией».
Ищущий да обрящет. Однажды, застряв в лифте, Валентина провела около часа в обществе интеллигентной девушки. Познакомились. Светлана Молочкова — студентка Института международных отношений, дочь посла в Сомали. Оказалось, они живут на одном этаже, даже в одной секции.
Не прошло и недели, и девушки сдружились так, что казалось, будто они ходили в один детский сад, сидели на одном горшке, что вообще они сестры, и у них все совпадает в оценках и взглядах, а главное, у обеих нереальная любовь к поиску новых впечатлений.
Постоянно ходили друг к другу в гости. Скоро выяснилось, что Светлана (себя она называла уменьшительным именем «Лана», а Валентину на тот же манер — «Тина») оформляет документы для поездки к отцу в Могадишо. Дело за малым — получить загранпаспорт. И Валентина вдруг заинтересовалась Сомали. Вечера напролет дотошно расспрашивала новую подругу обо всем, что было связано с этой страной и с предстоящей поездкой Ланы. Та, покровительственно улыбаясь, показывала фото, тоном наставника рассказывала об обычаях и традициях народа и страны, где ее отец был не просто послом — дуайеном — старшиной дипломатического корпуса…
— Знаешь, Тиночка, я о Сомали могу говорить бесконечно… Но о двух обычаях сомалийцев, нет-нет! — традициях — рассказать тебе обязана… Пожалуй, нигде в мире такого не встретить!
Усевшись удобнее в кресле и заговорщицки подмигнув подруге, Светлана произнесла:
— В общем, так, дорогая моя подруга… Циркумцизия — обрезание мальчиков, процедура широко известная. А вот о том, что обрезанию подвергаются девочки, не знает даже подавляющее большинство медиков и этнографов. А тем временем этот ритуал не просто распространен в Сомали, нет! — обрезание девочек возведено в ранг внутренней государственной политики. Даже дочери дипломатов, постоянно проживающие за границей, по достижении определенного возраста проходят эту процедуру. Для этого их специально доставляют на родину…
На рассвете обусловленного дня мулла в специальном помещении мечети разжигает костер и прокаливает на огне острый, как змеиное жало, ритуальный нож. Группа девочек, приготовленных на «заклание», в сопровождении родственника-мужчины ожидает у входа.
После исполнения намаза обезумевшая от страха девочка, поддерживаемая своим крестным отцом, попадает на стол к мулле-живодеру. Ей раздвигают ноги и… Несколько взмахов горячим тесаком, и в руках муллы оказывается окровавленный клитор и малые срамные губы.
Под истошные крики, а иногда в полной тишине — от боли девочки часто впадают в обморочное состояние — священник-резник приступает к основной цели обряда — зашиванию. В ход идет игла, такая же ржавая и прокаленная, как нож. Большие половые губы сшиваются толстой овечьей жилой. Оставляют лишь малюсенькое отверстие для естественных отправлений — мочеиспускания и менструальных выделений.
По достижении четырнадцати-пятнадцати лет — возраста, когда сомалийки обычно выходят замуж, — большие срамные губы срастаются настолько плотно и ровно, что на их месте остается едва заметный шрам-рубец. На душе у девчонки он еще менее заметен, но сохраняется до конца жизни!
Ритуал сопровождается чтением молитв и ласковыми увещеваниями. Наркоз и местная анестезия начисто отрицаются: познание физической боли в детстве — лучший способ воспитать будущую жену и мать в целомудрии и предотвратить адюльтер.
Вся операция занимает десять-пятнадцать минут. Укутанную в ритуальное рубище, зашитую девчушку (живую или мертвую, ибо некоторые умирают от болевого шока) «крестный отец» на руках выносит наружу — следующая!
Можно себе представить, какие кошмары переполняют душу каждой очередной девчонки: ведь она видела, что предыдущая сверстница входила в мечеть своими ногами, а оттуда ее выносят на руках. А крики, доносящиеся изнутри?!
Обрядом зашивания достигается сразу несколько целей.
Во-первых, он гарантирует появление жизнеспособного, физически крепкого наследства — больной мужчина ватным пенисом не сможет взломать спайку из больших половых губ.
Во-вторых, удаление клитора — своеобразная профилактика лесбийской любви и женской мастурбации.
В-третьих, ни одна сомалийка, собирающаяся завести семью, не рискнет до замужества отдаться мужчине — результат дефлорации виден невооруженным глазом. После первого полноценного полового акта отверстие размером с ноздрю многократно увеличивается, а это позор и одиночество — замуж берут только девственниц. Кроме того, всякую созревшую девицу останавливает страх боли, вернее, воспоминание о ней, ибо в основе целомудрия сомалиек лежит сохранившийся в памяти кошмар зашивания.
Еще одна цель, которую преследует зашивание, — гигиенического свойства. Сомалийской девушке требуется совсем мало воды, даже меньше, чем мужчине, чтобы содержать гениталии в чистоте. Ведь они, по сути, отсутствуют! С экономической точки зрения, это очень важно: в Сомали литр воды стоит столько, сколько грамм золота. И никаких расходов на повседневные прокладки!
Всякая сомалийская женщина, вступающая в повторный брак, должна быть вновь зашита — таков закон.
…Сомалийские власти считают, что обряд зашивания стоит на страже сохранения брака и семьи. Он — своего рода «пояс верности», принятый в средневековой Европе. А вообще, женщина в Сомали, как, впрочем, и во всех мусульманских странах, — это фабрика по производству наследников, которые лет через пятнадцать после рождения возьмут ее на иждивение. Сомалийка рожает каждый год, начиная с 14–15 лет. Встречаются матери, которым всего… одиннадцать лет.
Секс для сомалийцев — такое же естественное отправление, как утреннее или вечернее опорожнение кишечника. Сомалийцы — мусульмане, и процесс дефекации возведен у них в своего рода культовый обряд. Их кишечники работают, как часы. Вслед за утренней побудкой сомалиец с кувшином воды устремляется к выгребной яме. Опорожнившись, подмывается и тут же бросается на жену (если у него их несколько, то он оприходует всех поочередно).
В течение дня, как правило, после обеда и ужина, эта процедура повторяется с неизменной регулярностью. Женатых солдат и сержантов, находящихся на казарменном положении, офицеры отпускают домой для исполнения супружеского долга трижды: утром, после обеда и ужина.
В интимных отношениях сомалийских мужчин и женщин отсутствует и намек на поэзию — это натуральная физиология. Совокупиться с женщиной для сомалийца — то же, что поставить клизму или выпить стакан чая для европейца. Чаепитие и медицинское обслуживание обходятся сомалийцам даже дороже.
Никакого орального и — Аллах спаси! — анального секса. Семя — дар Аллаха и оно должно излиться, куда назначил Всевышний, — в женское чрево!
Соитие — только лежа. Мужчина сверху. В крайнем случае во время кочевья в саванне, из-за боязни ядовитых змей и диких животных, коим несть числа, — сомалийцы совокупляются стоя.
Чтобы предупредить распространение онанизма, Коран запрещает неженатому мужчине прикасаться рукой к своему детородному члену. Они даже мочатся по-женски, сидя на корточках. Мастурбация — смертный грех, потому что потенциальные дети, дремлющие в сперматозоидах, будучи сброшены оземь, погибают.
…Даже единичные случаи скотоложства и гомосексуализма в Сомали отсутствуют. Любой сомалиец наделен правом выступить в роли карающей десницы Аллаха. Заставши единоверца за этим богоненавистным промыслом, он должен немедленно убить его. Если речь идет о гомосексуализме, то — обоих партнеров. Шариатским судом борец за чистоту веры будет оправдан. Однако для этого он должен представить суду неопровержимые доказательства вины отступников — мало ли, как до убийства складывались взаимоотношения убиенных и палача?
С иностранными журналами и газетами, доставляемыми в Сомали из США и Западной Европы, местная цензура работает буквально с ножницами в руках. Вырезается любое упоминание о фактах «голубой» или «розовой» любви, любое изображение обнаженного мужского или женского тела. Сомалийские дети в школе никогда не видят изображений обнаженных мужчин и женщин, ни статуи Давида, работы Микеланджело, ни Лаокоона, ни картин Рубенса. Аллах акбар!
Еще одна уникальная сомалийская национальная особенность, суть традиция — жевание ката1.
Сомалийцы утверждают, что кат — это не наркотик, хотя, например, в соседней Саудовской Аравии за его употребление отрубают голову. Катофагии — регулярному жеванию ката, а отсюда — катовой интоксикации, или попросту катовой наркомании — подвержены все социальные слои населения Сомали.
Кат жуют генералы и офицеры генерального штаба сомалийской народной армии во время многодневных военных учений.
Без него не обходится ни один сомалийский дипломат в ходе затяжных переговоров.
Его употребляют скотоводы, перегоняя стада верблюдов на огромные расстояния до тысячи километров, по сто — каждые сутки.
Зелье помогает сомалийским сказителям ночи напролет читать по памяти былины местного эпоса.
Существуют разные виды ката — одни возбуждают физическую энергию, другие — умственную. Это зависит от места, где произрастают деревья. Цена на «снадобье» тоже разная, но пара пучков стоит дешевле, чем билет в кино…
Вечером на вилле богатого сомалийского скотопромышленника собираются друзья. Зажигается свет, нежно льющийся через витражи, расписанные народными умельцами, звучат магнитофонные записи сомалийских песен в исполнении национальных кумиров эстрады.
Посреди комнаты наваливают стог ката, как сено для коров, и расставляют термосы с горячим и очень сладким чаем (жевание ката вызывает горечь и повышенную сухость во рту).
Разлегшись на подушках, разбросанных на мягких, похожих на цветочные клумбы коврах, мужчины ведут неторопливую беседу и начинают жевать кат, запивая его чаем.
Откровенничают о мошеннических проделках при заключении сделок на поставку верблюдов и коровьих шкур в соседние страны, открывают тайны бракосочетаний, разводов, измен…
Листья и стебли ката зубами перетираются в порошок, который, смешавшись со слюной, превращается в комок. Это подобие жвачки языком заталкивают за щеку и держат в таком виде часа два-три. И опять чай, чай, чай и… неторопливая беседа, во время которой горьковатый сок всасывается кровеносными сосудами щеки и стенками желудка.
…Почувствовав прилив энергии, легкость в мыслях и движениях — катовый кайф — участники ритуального сборища переходят ко второй части программы.
В комнату запускаются обнаженные девицы — их количество зависит от размеров кошелька каждого члена клуба. Начинается групповой секс. Оргия продолжается до утра.
Адреналин в огромных количествах впрыскивается в кровеносные сосуды, сердце работает, как мотор танка, голова чистая и свободная от проблем и забот, эрекция длится бесконечно долго — пока есть кат. Даже после выброса семени член продолжает оставаться в боевом состоянии, поэтому за ночь — небывалое дело! — каждый мужчина, участник катовых посиделок, безо всякого напряжения по три-четыре раза удовлетворяет всех весталок, взятых напрокат.
Обжевавшись катом, сборище горит желанием свернуть горы, начать сотню дел, им кажется, что весь мир у них в кармане. В перерывах между половыми актами обсуждаются фантастические прожекты, принимаются самые смелые решения, которые живут в их воспаленном воображении, и погибают с наступлением рассвета…
— Ну, Тиночка, как тебе «зашивание девочек»?
— Варварство!
— Ну, а кат?
— У нас есть свой, русский кат…
— Вот так? И где же он растет?
— Он не растет — его делают… Водка — вот наш кат!
— Нет, милая моя, водка усыпляет и расслабляет, а сомалийский кат будит людей и подвигает к действиям. Хотя, по большей части, иллюзорным…
Порвав с «черной братией», Валентина предаваться пороку не перестала, с еще большим остервенением меняла партнеров. И, хотя каждый из них верил, что она принадлежит только ему, но ошибались все — она не принадлежала никому, всех разом считая своей собственностью.
При всем том Валентина физически ощущала одиночество. Оно пронизывало все ее существование, заблудшая душа требовала любви. Валентина мечтала о забытьи, которое приносит взаимная привязанность, и готова была, как лиана ухватиться за ближайшее дерево…
Как-то вечером, проходя мимо Центрального дома литераторов, Валентина обратила внимание на— афишу у входной двери. Объявлен был спектакль «Собака на сене» в постановке Марка Захарова. Среди прочих известных артистов был и… Олег Видов!
Разыгравшееся воображение рисовало ей недавнего возлюбленного героем всевозможных приключений. Тут смешались и отрывочные воспоминания о чьих-то любовных романах из книг, и смутные представления о нынешней артистической жизни Олега. Она видела его то в окружении томных красавиц, штатных персонажей королевского двора, то соблазнителем главной героини. Все они неизменно влюблялись в него…
Нет-нет, она должна обязательно добыть билет на этот спектакль! Ей привиделось, как она сядет в первом ряду и будет в упор смотреть на Олега, а он, конечно же, не в силах вынести ее взгляда, смешается от стыда и покинет сцену. Она бросится за кулисы, возлюбленный сомнет ее в своих объятиях, и у них вновь возникнет и любовь, и будущее…
Погруженная в свои думы Валентина, застыв, стояла перед желтой афишей, как вдруг заметила, что двое молодых людей, вышедших из здания, с интересом ее рассматривают. Сообразила, что, глядя на афишу, плакала, будто ей привиделся страшный сон.
Она развернулась, чтобы уйти, но молодые люди, преградив дорогу, стали наперебой предлагать влиться в их компанию — в их распоряжении дача на всю ночь, да и вообще, не к лицу плакать и убиваться такой сексапильной женщине, пока не перевелись ценители ее внешних красот…
Грубая прямота, с которой все это было сказано, вернула Валентину к реальности. Она вновь ощутила себя провинциалкой, как восемь лет назад, когда впервые приехала в Москву.
Тогда, как и сейчас, ее останавливали на улице мужчины, предлагая весело провести время на даче. Странно, ее негодование обрушивалось не на предложение, нет! — на собственную застенчивость и неспособность найти слова для категоричного отказа. Тогда она, юная и неприступная, спокойно и гордо проходила мимо, всем своим видом демонстрируя бесповоротное отрицание скабрезных предложений.
Скольких молодых, и не очень, мужчин она познала, сколько перечувствовала с тех пор! Теперь же она представлялась себе такой ничтожной и неприкаянной…
Валентина резко развернулась на каблуках и, не разбирая дороги, зашагала по лужам прочь. С ужасом она думала о том, что никогда ее жизненный путь не был освещен ни единым лучом того блеска, который озаряет жизнь Олега. И чем дальше она в мыслях уносилась в недоступные волшебные края, тем более жалкой казалась себе и недоумевала, почему так сложилось, что она бросила ВГИК, отказавшись от своих надежд на артистическую будущность?!
Беспрестанно Валентина задавала себе одни и те же выворачивающие душу наизнанку вопросы.
«Ну почему я так легко смирилась со своей судьбой?! Почему так быстро рассталась со своими юношескими идеалами?! Почему так беспечно прожила последние годы?! Кто в этом виноват?..»
И вдруг вспомнила, что самым досягаемым источником для ее жизненной энергии стала новая подруга.
«Прочь! Надо сейчас же пообщаться с Ланой. Кто-то же должен подпитывать меня своим оптимизмом!»
— Тиночка, можешь меня поздравить, я наконец получила паспорт! — услышала Валентина, едва переступив порог посольской квартиры. Она почувствовала легкое раздражение. Сделав над собой усилие, криво улыбнулась.
— Поздравляю… Красивый… паспорт-то?
— Сейчас покажу, проходи!
Светлана, пританцовывая, закружилась в прихожей. И вновь Валентина почувствовала досаду и зависть к восторгу подруги.
— И когда ты улетаешь?
— Через три дня, утром в четверг… А билет принесут вечером в среду.
— Ты уже уложила чемодан?
— Ну что ты! Еще прорва времени, успею… На, полюбуйся!
Лана протянула зеленокожую книжицу дипломатического паспорта.
— Тебе можно позавидовать… Счастливая! — с трудом выдавила из себя Валентина, возвращая паспорт. — Через три дня ты окажешься в цветущем раю, а здесь… Кстати, а почему паспорт не красного цвета, а зеленого?
— А потому, милая моя, что я — член семьи дипломата и мне полагается дипломатический паспорт, а он — зеленого цвета…
— Ну, тогда с тебя причитается вдвойне! — пытаясь разыграть восторг и радость за подругу, натянуто улыбнулась Валентина.
— А как же! Как только принесут билетик — сразу «на посошок»!
— Ну, положим, «посошком» ты не отделаешься… Есть еще «стременная», «закурганная» и прочая, прочая…
Автоматически произнесла Валентина, а про себя подумала, что лучше бы вообще не заглядывала сегодня к подруге. Быть свидетелем чужих успехов не было сил!
Посидев для приличия несколько минут, Валентина сослалась на нездоровье и ушла к себе. Пинком ноги открыла дверь, не зажигая света, бросилась к бару, выхватила початую бутылку коньяка и прямо из горлышка осушила ее.
После общения с новой подругой Валентина чувствовала себя обкраденной, будто все это время в Африку должна была лететь она, но в самый последний момент Судьба все перерешила и остановила свой выбор на Лане. Ей хотелось бы тоже иметь кого-то, кто в среду доставил ей билет в благословенные края.
«Черт подери! На месте этой беззаботной посольской дочки могла быть я, если бы… если бы… Ну почему я такая одинокая, такая несчастная, никому не нужная?!»
Внутри вновь стало вскипать недовольство против всех и вся, против живых и мертвых. И снова она проклинала своих погибших родителей, своего покойного супруга, Олега, Артура, Мальвину, Поля и всех его друзей-негров.
«Сколько женщин завидуют моей красоте, но что она значит, эта красота, без удачливости и счастья?!»
Известие о том, что ее соседка улетает в Сомали, заставило Валентину почувствовать себя жестоко обманутой. Ну почему туда летит Светлана?! Ведь туда, да и не только туда, могла бы лететь
Месяц назад, когда они со Светланой прогуливались по зоопарку, к ним подошел человек с фотоаппаратом. Представился штатным фотографом и предложил сделать пару снимков. Бесплатно. Пояснил, что фото сестер-красавиц станет украшением его стенда. Тогда Валентина и Светлана просто рассмеялись, восприняв слова незнакомца о сестрах как неуклюжий комплимент. Сейчас же, лихорадочно всматриваясь в снимок, Валентина убедилась, как прав был фотограф.
«Да, внешне мы очень похожи… И если уж профессионал нашел между нами портретное сходство, что могут сказать другие, менее просвещенные люди! Для окружающих мы — сестры! Действительно, у нас много схожих черт: овал лица, нос, рот… Разнятся брови, цвет глаз и волос, но черт возьми! — пинцет и краска для чего?! И потом, разве разберешь на черно-белой фотографии паспорта, какие у человека глаза — карие, серые или зеленые?! Стоп! Но Лана моложе меня… Ну и что? Фотографию на паспорт я могла сделать еще три года назад! Нет-нет, этот шанс упустить нельзя! А Лана? А что Лана! Сделает себе еще один паспорт, подумаешь… Пришлю ей из Парижа покаянное письмо, она поймет, что у меня не было выхода… Стоп! А как же квартира, дача? Ведь их можно выгодно продать, за них можно выручить сумасшедшие «бабки»! Да, но на это уйдет уйма времени, а я потеряю свой выигрышный билет, упущу мой единственный шанс выбраться из «совка»! Нет-нет, сейчас, именно сейчас — тот случай, когда пуповину с прошлым надо рубить, не раздумывая, одним ударом, р-а-з — и в дамках, то есть — в Париже! Так, а с чем я прилечу в Париж? Ну-ка, ну-ка, сколько «баксов» в заначке? Всего семьсот? Ну и ну! Роскошествуете, Валентина Николаевна, ни в чем себе не отказываете, да? Все, заработанное непосильным постельным трудом, успели спустить и на черный день ничего не оставили?! А на что же вы собираетесь жить в Париже? На семьсот долларов?! Ну, на первое время можно одолжить у Мальвины, а потом? Потом жрать кошачьи кишки, а вечером на панель, так что ли?! Нет, не годится! Но и оставаться здесь — тоже не дело! Бежать, бежать отсюда без оглядки! От воспоминаний о Видове, об Артуре, о неграх, о КВД, обо всем сразу! У-у, черт!»
Возбуждение достигло крайней точки, Валентина откупорила новую бутылку коньяка — спасибо Полю и его землякам, уж чего-чего, а спиртного они натащили в дом в избытке!
Снова пила коньяк прямо из горлышка. Мысль о том, что через три дня ей придется сыграть, может быть, самую значительную роль в своей жизни, не давала покоя.
К утру план вызрел окончательно. Все — теперь спать!
Проснувшись в полдень, Валентина сразу позвонила в Париж Мальвине, чтобы удостовериться, дома ли эта непоседа, не болтается ли где-нибудь в Швейцарских Альпах — именно оттуда последнее время от нее приходили восторженные письма и открытки. В разговоре невзначай, как о чем-то давно решенном, обмолвилась, что в четверг прилетит ее навестить, поэтому было бы неплохо, если бы Мальвина встретила ее в аэропорту.
Сначала парижанка с радостью откликнулась на просьбу. Спросила, в какой из аэропортов прибывает самолет: Орли, Ле Бурже или Шарля де Голля.
— Не знаю, — коротко ответила Валентина, — ты сама наведи справки, куда прибывает рейс из Каира или Адена!
Мальвина, сбитая с толку зигзагообразным маршрутом, помолчав секунду, принялась расспрашивать, что это за поездка такая и почему во Францию Валентина добирается окольными путями, да и вообще, как ей удалось получить разрешение на выезд. Потом вдруг спросила:
— Послушай, Валя, а как ты себя чувствуешь после диспансера?
Для Валентины это был совершенно неожиданный сюрприз: ведь в письмах она об этом Мальвине никогда не писала — и вдруг! От кого же Мальвина об этом узнала?!
— А ты откуда знаешь, ты что, была в Союзе?
— Да, я ездила в Майкоп по приглашению мамы… А об остальном мне Поль в Москве рассказал, он теперь на два дома живет — один в Париже, второй — в Москве. Он еще иронизировал по твоему поводу, что, дескать, стоило тебе отказаться от негритянских ласк, как ты сразу и подзалетела — оказалась в КВД.
— Чушь какая-то! — ответила уязвленная Валентина. — Поль что-то перепутал.
— Ладно, девочка, оставь, Поль никогда ничего не путает! Говори, что с тобой стряслось! И каким таким макаром ты окажешься в Париже? Может, замуж вышла за дипломата? Или папика нашла крутого? Ну же, смелее, говори!
Валентина, вспомнив предостережения негров о прослушивании КГБ всех международных телефонных переговоров, от объяснений уклонилась.
— До встречи в четверг! — крикнула Валентина и повесила трубку.
Затем она позвонила Полю и, не сказав о разговоре с Мальвиной, — хотя ох как хотелось задать жару этому черномазому сплетнику, — попросила достать сильнодействующее снотворное.
После неудачной попытки самоубийства она более не доверяла люминалу.
Негр осторожно поинтересовался, не хочет ли Валентина повторить попытку и перейти в мир иной.
— Нет-нет, это не для меня, к старому возврата больше нет! Это нужно для дела…
Тут же последовал вопрос:
— А сколько с этого дела буду иметь я?
После долгих препирательств сошлись на 50 долларах.
— Хорошо, — сказал Поль. Белым — снотворное. Черным — деньги!
Привез два флакона… глазных капель стоимостью 32 копейки, которые приобрел в первой попавшейся аптеке. Почувствовав себя обманутой, Валентина попыталась отторговать обратно «баксы» — не тут-то было!
— Ты мне платишь не за лекарство — за знания и инструктаж! — пояснил негр. — У вас никто не знает, что в этих глазных каплях содержится клофелин — снотворное быстрого и сильного действия. Потому-то в ваших аптеках капли продаются без рецепта, не так, как на Западе. Кроме прочего, клофелин, по сравнению с другим снотворным, имеет одно неоспоримое преимущество. Он гарантирует глубокую утрату памяти, человек после пробуждения не может восстановить ход предшествовавших событий. Ты просто подливаешь его в спиртное — об остальном он «позаботится» сам. А твой партнер проснется только часов через пять-шесть и никогда не вспомнит, что был с тобой! Так что, девочка, — плати!
Именно это и нужно было Валентине, чтобы иметь выигрыш во времени. Пока Светлана оклемается, она будет уже далеко — поди, достань меня!
Следующие два дня Валентина ни на шаг не отходила от Светланы, ненавязчиво выясняя, какие вещи и предметы можно взять с собой в поездку. Расспрашивала о подробностях прохождения таможенного и пограничного контроля, о времени, необходимом для оформления документов в Шереметьево, о том, бывают ли задержки вылета…
Последнее обстоятельство имело для Валентины особое значение, чтобы определить правильную дозу снотворного.
Лететь в Сомали Валентина не собиралась — там Лану встречает отец, а рейс Москва — Могадишо следует через Каир и Аден, поэтому один из этих городов и должен стать ее трамплином для прыжка в Европу. По прибытии в Египет или в Йемен она собиралась пересесть на самолет, следующий в одну из европейских столиц. И лучше, если ей сразу подвернется рейс на Париж.
…Как и было обещано Светланой, накануне отлета она накрыла стол.
Как было накануне предложено Валентиной, за «посошком» последовали «отходная», «стременная», «закурганная» и прочие ритуальные тосты.
Засиделись до первых петухов.
До вылета оставалось шесть часов, и Валентина решила: пора! Улучив момент, плеснула в бокал подруги лошадиную дозу клофелина. В ожидании, когда Светлана заснет, злоумышленница порекомендовала подруге проверить, все ли вещи уложены в чемодан, на месте ли билет и деньги. Сама же подошла к телефону в прихожей и сделала вид, что заказывает такси.
Через пять минут Светлана, накачанная гремучей смесью коньяка, шампанского и клофелина, уронив паспорт на пол, заснула на диване…
Первый, кому позвонила Светлана, очнувшись от тяжелейшего сна и обнаружив пропажу документов и денег, был старинный друг семьи Молочковых… генерал Карпов.
— Успокойся, девочка, не надо паники! Дальше каирского аэропорта твоя подруга не улетит, это я тебе обещаю. Да, понимаю, все это очень неприятно. Особенно разочаровываться в человеке, которому доверял. Успокой себя тем, что она только заперла тебя снаружи, не догадавшись оборвать телефонный провод… Как фамилия беглянки? Борзых? Что-то уж очень знакома мне эта фамилия! Она, случайно, к кинематографу не имеет отношения? Ах, вот как, с Видовым встречалась… Все-все, вспомнил! Да-да, с билетом помогу… Не волнуйся! Отец, конечно, будет переживать. Будет тебе звонить. Скажешь, что пропустила рейс, потому что проспала… Подробностей не надо, незачем старика расстраивать. Не забудь от меня привет передать! Да-да, перезвоню. Все!
Положив трубку, Карпов вынул из сейфа тоненькую папочку с материалами изучения Борзых Валентины Николаевны.
«Ну, вот и пробил час свидания, летунья… Куда ж это вы, Валентина Николаевна, лететь собирались? Впрочем, куда бы вы ни собирались, — уже прилетели и… сели. В Лефортово!»
«Если соль профессии официанта — в чаевых, — рассуждал Карпов, держа перед собой дневник Валентины, — то соль профессии спецслужбиста — в вербовках. Их цель — приобретение негласных помощников, которые бы «таскали каштаны из огня» — добывали оперативно значимую информацию. И таких «таскателей» офицер-вербовщик ищет во всех слоях населения. Едва завершив вербовочную разработку, он уже думает о следующей. Некогда озвученная в присутствии коллег пришедшая мне в голову мысль
Я, на заре моей оперативной карьеры, тоже был подвержен «вербовочному синдрому». Жаль, что мне не пришлось жить и работать в те времена, когда люди сотрудничали с органами госбезопасности за одну лишь идею, как это было в 1930 — 1940-е годы! Тогда основным мотивом сотрудничества являлся антифашизм. Похоже, эпоха романтизма ушла безвозвратно, и прежде всего на ниве добывания и охраны секретов…
Сегодня, к сожалению, — генерал шумно вздохнул, — кандидатами на вербовку зачастую движут не земные, а низменные побуждения. Вербовать в основном приходится из числа людей ущербных и закомплексованных, одержимых страстями или наделенных какими-то пороками; страдающих непомерным самомнением и, как им кажется, невостребованных, а отсюда — недополучивших блага и почести за свои реальные или мнимые заслуги; корыстолюбивых, ставящих превыше всего личную выгоду и собственное благополучие; злобных и мстительных, не умеющих прощать обиды; беспринципных, азартных игроков, готовых ради сомнительного удовольствия поставить на карту собственную судьбу и судьбу своих близких…
Разумеется, все перечисленные качества не могут присутствовать в одном человеке, хотя мне приходилось иметь дело и с такими персонажами, которых иначе как «сосуд пороков» не назовешь. Впрочем, зачастую и одного порока достаточно, чтобы оказаться на крючке у спецслужб…
Как сказал кардинал от шпионажа Аллен Даллес:
Н-да, цинично, но схвачено верно…»
Карпов захлопнул дневник Валентины и только теперь рассмотрел основательно затертую чернильную надпись на клеенчатой обложке:
«Действительно, среда, в которой она росла и формировалась, — это безумный мир. Грязи, предательства, одиночества в ее жизни было предостаточно, а она все это время оставалась чувствительным и ранимым ребенком! И это при ее-то красоте…
Но надо отдать ей должное — чувства свои доверяла только дневнику и лишь однажды — Видову. А он не понял, решил, что она сродни: всем его поклонницам раз-другой попользовался — и прости-прощай! Рассмотри он тогда в ее душе настоящую любовь, может, и по-другому все сложилось бы?
Черт подери, что-то тебя, Леонтий, на сентиментальность потянуло! — одернул себя Карпов. — Артур — песня отдельная. Даже не песня, так — блатной мотивчик. Проходимец. Искуситель-сифилитик, проплаченный Борисом Буряце. Похоже, не он ее влюбил в себя — она сама себя в него влюбила. От безысходности. Нужен был персонаж, кто смог бы выместить из ее души Видова, или наоборот — заполнил образовавшуюся там пустоту после того, как Олег от нее отвернулся. Утешения искала. Нечего сказать — нашла!
А Галина Леонидовна — боец! Ишь, пообещала отомстить и сдержала слово. Н-да…
Всю жизнь Борзых карабкалась наверх. Доползла, можно сказать, до определенной вершины, а там вместо золотого трона — койка кожно-венерологического диспансера! Наверх ли она двигалась? Нет — топталась на месте. Пыталась подняться по эскалатору, двигавшемуся вниз. Скорости, ее и эскалатора, совпали в какой-то момент, а она, того не замечая, продолжала маршировать на месте. А окружение — Мальвина, старые пердуны из киношной богемы, наконец, негры — все под руки ее поддерживали! Черт возьми, не каждый выдержит такое испытание на прочность: сменить в одночасье признание и всеобщее поклонение на палату в КВД, а затем и на камеру в Лефортово. Да, тяжело сразу из мягкого вагона — в пропахший отхожим местом плацкарт. При таком раскладе и до самоубийства рукой подать… Стоп! Хватит розовые пузыри пускать, аналитик чертов!»
Карпов отодвинул подальше дневник Валентины Борзых. Взял чистый лист бумаги и стал карандашом проставлять плюсы и минусы.
«Службе нужна «ласточка» — агентесса-обольстительница? Нужна! Борзых может стать таковой? С моей помощью — да! И не просто «ласточкой» — кумиром самых привередливых объектов оперативных разработок, бывшая студентка ВГИК, как никак, несостоявшаяся звезда экрана… Что мы имеем объективно? Девочка беспримерно красива и эффектна — раз. Скрытная, значит, умеет хранить секреты — два. Располагает обширными связями среди интересующих КГБ лиц — иностранцев, представителей московской богемы и столичной «золотой молодежи» — три. Авантюристка? Да! Дерзка, неразборчива в выборе средств в достижении цели. Да! Целеустремленна? Да! Передряги не в силах остановить ее на полпути. Значит, вдобавок и оптимистично настроена? Еще как! Училась во ВГИКе, готовила себя к сценической деятельности? Значит, имеет склонность к лицедейству! Не получилось на съемочной площадке — получится у нас, на ниве контрразведки. Реализовать себя сможет, помогая нам. Ведь профессия секретного агента — сродни актерской, только без цветов и аплодисментов…
Помнится, был я знаком с одним американцем, коллегой из ФБР. В детстве он мечтал стать тапером в борделе, сейчас — резидент в Голливуде. Разницы большой не находит…
Так, а что у нас с сексом, Валентина Николаевна? Ага! Считаете, что секс — это внутренняя свобода? Куда уж более!»
Карпов порылся в сейфе и перечитал протокол первого допроса Борзых.
«Вот и думай после этого: то ли это сексуальная свобода, возведенная в абсолют, то ли нимфомания… Да, похоже, в этом мешке — в Валентине Борзых — немало подарков для Второго главка. Так почему же от них отказываться? — Карпов энергично потер тыльной стороной ладони подбородок. — Я ничего не теряю, выходя на вербовочную беседу с Борзых. Да и после — тоже. Тотальный контроль за ходом выполнения моих первых заданий расставит точки над «i», покажет, готова ли она честно с нами сотрудничать. Надо только дать ей шанс… Подведет — вытащу из сейфа уголовное дело, передам в милицию, и прости-прощай, Валентина Николаевна, — вы не оправдали надежд! Ну что ж, как говаривал вождь всех времен и народов: «Попитка — не питка!»
Генерал протянул руку к телефону.
Карпов не стал уподобляться некоторым своим коллегам, предпочитавшим проводить вербовки, не выходя из следственного изолятора, ибо там вербовщику и стены помогают.
«Нет — это уже не рыцарский турнир, — генерал хлопнул ладонью по крышке стола, — а прессование психики кандидата на вербовку. Чтобы обрести земную твердь и уйти от безысходности, кандидат охотно согласится на любое предложение.
Кто-то из основоположников искусства вербовки говорил:
Действительно, такого обращения с «рекрутируемым» допускать нельзя. Будущий помощник должен сделать выбор не по принуждению — осознанно. И атмосфера явочной квартиры как нельзя лучше помогает вербовщику внушить кандидату иллюзию свободы и равенства. Он становится раскованным, ему кажется, что дуэль с будущим оператором проходит на равных и они даже вместе участвуют в выборе оружия для поединка. Что ж, как говорится, помолясь, приступим!»
Перед тем как забрать Борзых из следственного изолятора, Карпов распорядился устроить ей трехчасовой изматывающий душу допрос.
Прием в духе последователей Ордена иезуитов: ударить — расслабить. Ударить-ударить — расслабить. Почти контрастный душ: из студеной полыньи Лефортово — в убаюкивающий альков явочной квартиры!
Забравшись с ногами в глубокое кожаное кресло с шотландским пледом, Валентина с любопытством рассматривала развешанные по стенам картины в тяжелых, черненого золота багетах, слабо мерцавших в свете чешской хрустальной люстры, солидный кабинетный гарнитур «а ля Луи ХIV», и терялась в догадках, что это за квартира и зачем ее сюда привезли из Лефортово на черной «Волге»?
Карпов вошел стремительно, представился и, разгуливая по гостиной, заговорил таким тоном, будто продолжал прерванный минутой ранее разговор.
— Валентина Николаевна, вы — человек азартный, рисковый, поэтому я предлагаю вам еще раз сделать ставку… Насколько мне известно, вы в последнее время ставили на «черное», не так ли? — глаза Карпова лукаво заискрились.
— Вы имеете в виду моих знакомых африканцев? — тихо спросила Валентина, опустив голову. — Что поделаешь?.. Как сказал классик: «ни один человек не богат настолько, чтобы выкупить свое прошлое»…
— В сообразительности и начитанности вам не откажешь! — в тоне генерала прозвучала откровенная издевка. — Однако в «черное» я вкладываю более широкий смысл…
Валентина хотела задать вопрос, но, подняв глаза, встретила насмешливо-выжидательный взгляд генерала и передумала.
— Под «черным» я подразумеваю не только ваших партне… то есть друзей— африканцев, но и избранный вами путь выезда из страны… Полагаю, вам уже успели объяснить, чем он отличается от законного, а также какую санкцию предусматривает статья Уголовного кодекса за незаконный выезд из СССР. Кстати, она входит в раздел «иные государственные преступления», поэтому вами занимается Комитет госбезопасности, а не милиция… Пока! Почему пока — я поясню. Нынешние веяния в нашей внутренней политике исключают для вас возможность стать второй Верой Засулич, Софьей Ковалевской и Марией Спиридоновой… Все! Время женщин-революционеров кончилось — таково мнение наших идеологов, поэтому вам будут инкриминированы уголовные статьи: ограбление квартиры посла Алексея Молочкова, использование наркотических средств для завладения паспортом его дочери, нарушение правил о валютных операциях, ну и так далее… Но! Сначала мы побеседуем. Я хотел бы выяснить некоторые ваши планы и намерения.
Карпов подошел к серванту, за стеклянной дверцей которого толпились разнокалиберные бутылки.
Безропотно приняв от генерала огромный тюльпанообразный бокал, где на донышке плескалась янтарная полоска коньяка, Валентина попросила разрешения закурить. С неожиданным для его комплекции проворством Карпов развернулся и вынул из книжного шкафа сумку Валентины, отобранную у нее при задержании.
— Не только закурить… Вы можете воспользоваться косметикой, если хотите…
— Возвращаться в Лефортово накрашенной? Что я объясню сокамернице? Что я была не на допросе, а на свидании с генералом?! Нет-нет, краситься я не буду! — с вызовом ответила молодая женщина.
«Вспомнила бабушка девичий вечер! Можно подумать, что я тебе не накраситься предложил, а расстаться с невинностью. Тоже мне — Золушка! Краситься она, видите ли, не будет, потому что надо возвращаться в Лефортово… Стоп! — скомандовал себе Карпов. — Ее поведение объяснимо: не успев отойти от больничной палаты, она тут же угодила в тюремную камеру, у нее же — все импульсы наружу…
Спокойно, дружок, спокойно! Дядя — хороший. Ну, подумаешь, чуть попугал тебя… Сейчас сменим кнут на пряник… А вообще, можешь не беспокоиться: заставлять тебя заучивать нецензурные выражения и конспектировать “Краткий курс истории ВКП(б)” я не собираюсь!»
— Видите ли, Валентина Николаевна, я, не развлечения ради и не любопытства для изучал ваш дневник. Уж извините, работа у контрразведчиков такая: просвечивать рентгеном и препарировать внутренности… Так вот, знакомясь с вами заочно, я пришел к выводу, что вы зачастую не по собственной воле ставили на «черное»… За вас это делала жизнь и ваше окружение! Впрочем, это нисколько не снимает ответственности с вас, ибо легкое отношение к жизни делает ее тяжелой… Но об этом позже!
Карпов, наблюдая за реакцией собеседницы, замедлил шаг.
— Знаете, что меня поразило более всего в ваших рассуждениях, которые вы доверяли своему дневнику? То, что вы никогда не пытались поставить на «красное»!
Генерал остановился напротив кресла с Валентиной и теперь смотрел на нее сверху вниз, да так, что ей стало немного не по себе. Девушка, пряча глаза в поднесенный к лицу бокал, тихо произнесла:
— А никто и не предлагал…
Эта реплика заставила генерала на ходу менять заготовленный план беседы и сразу перейти к основной части.
— Если это действительно так, то предложу
— А что это значит? — Валентина подняла глаза.
— А это значит, что вы будете играть с крупье заодно. Как говорят профессиональные игроки: «на одну лапу»!
— А крупье — это вы, да?
— Умница! — с наигранной радостью в голосе вскрикнул Карпов и продолжил путь по ворсистому ковру. — Да, крупье — это
— Играть против черных? — осмелела Валентина.
Карпов вмиг посерьезнел — пора делать предложение.
— А это уже не столь важно… Против черных, желтых или звездно-полосатых… Главное — вместе с красным крупье! Так что выбирайте… Должен предупредить: выбор — только с одной попытки и обратного хода не имеет. Сегодня, как никогда ранее, все зависит от вас… То есть на что поставите, то и будет. Либо — «красное», либо — «черное»…
— А как же те… — Валентина запнулась, подбирая слова.
— Из Лефортово? — подсказал Карпов. — Или те, кто вас задержал?
— И те, и другие…
— Валентина Николаевна, между мною и ими нет никаких противоречий, мы делаем одно дело. Ведь они, как и я, и по долгу службы, и по велению совести — опричники Закона… Но кроме буквы Закона, есть еще более весомое понятие — контрразведывательная целесообразность, не слышали? — в голосе генерала опять зазвучали доверительные нотки. — В конце концов, давайте другими глазами посмотрим на ваше пребывание в Лефортово, а затем в зоне… Ну, кто от этого выиграет? Вы? Нет! Зона? Нет! Государство? Нет! Контрразведка? Только в том случае, если вы будете с ней заодно! Послушайте, вам уже двадцать пять, возраст вполне подходящий, чтобы определиться в этом мире и выбрать свою шкалу ценностей. Та, которую вы выбрали до встречи со мной, была ошибочной. Скажите, я не прав? Будете упорствовать и продолжать совершать ошибки? Да и не ошибки — преступления! Тогда — идите на зону, скатертью дорога! И искусственный фаллос с собой прихватите. Хотя нет! Его у вас отберут. Но зато в колониях махровым цветом цветет лесбийская любовь…
— Можно еще коньяка?
— Пожалуйста!
Карпов понял, что зерна упали в хорошо взрыхленную почву, теперь надо дать им прорасти. Театральным жестом поднес часы к глазам.
— Извините, мне нужно выйти позвонить…
— А что я должна буду делать? — спросила Валентина, как только Карпов вернулся.
— Прежде всего, быть честной… со мной и с теми, кто будет обращаться к вам от моего имени. И учиться! Овладевать всем тем, чему вас буду учить я или люди, на которых я вам укажу. А вообще-то, как говорил один из кардиналов секретных служб, в нашем деле авантюризм, риск и нахальство должны сочетаться с благоразумием. И ради достижения результата ни одним из этих качеств жертвовать нельзя. Равно как и делать его преобладающим в ущерб другим. Контрразведка в представлении непосвященных — это разгребание авгиевых конюшен. Где-то это так. При всем том, как ни странно, для грязной работы лучше всего подходят люди с чистыми руками, то есть мы, контрразведчики. А лучше сказать: люди с золотыми руками и светлыми головами! Обыватель не прочь подглядеть за чужой жизнью в замочную скважину. Вас заставлять это делать я не буду. Вы эту, чужую жизнь, будете наблюдать вблизи, общаясь с нашими противниками глаза в глаза. А потом обо всем докладывать мне. Ясно?
— А как же… это… ну, уголовное расследование?
— Заседание откладывается, господа присяжные заседатели! На время, пока вы, Валентина Николаевна, будете работать со мной…
— Леонтий Алексеевич, простите за вопрос. А как насчет секса?
— Знаете, Валентина Николаевна, среди врачей, как и среди контрразведчиков моей закалки, считается недопустимым вступать в интимную связь со своими пациентами. То есть в нашем с вами случае — с моей подопечной… Так что секса между нами быть не может!
— Нет-нет! Леонтий Алексеевич! — закричала в панике Валентина. — Я имела в виду совсем другое… Или другого… Вы, ради Бога, меня извините, я не сумела правильно выразиться… Придется ли мне по вашему заданию вступать в половой контакт… ну, не знаю, как вы их называете… Ну, с интересующими вас людьми, что ли! — на едином дыхании выпалила Борзых.
— Вы знаете, Валентина Николаевна, я не стал бы исключать такой ситуации. Но должен вам сказать, что изначально все будет согласовано с вами и решение этого пикантного вопроса останется за вами! Знайте об этом заранее, кто бы ни пришел после меня… Впрочем, ближайшие лет пять я никому вас на связь передавать не собираюсь. Но вы же знаете, не только человек, но и контрразведчик — только предполагает, а располагает жизнь! И последнее. Поверьте, встреча с генералом Карповым — это не счастливый случай. Это — судьба… Ваша! Я верю в вас и буду считать, что не ошибся, если увижу взаимность, искренность и полную самоотдачу…
Валентина Борзых, в оперативных учетах КГБ агент «Распутина», оказалась способной ученицей, доказательством чему служили и профессии, которыми она овладела, готовясь участвовать в оперативных мероприятиях по разработке интересующих генерала Карпова объектов, и добытая информация.
Магическая красота и загадочная харизма новоиспеченной агентессы, ее умение настроиться на волну собеседника срабатывали безотказно. Будто невзначай поставленные вопросы развязывали языки. Одним намеком на возможность провести с ней вечер она делала покладистыми объектов, независимо от их возраста, расы и профессии. «Распутиной» было свойственно не только гипнотическое обаяние, но и чрезвычайная самоуверенность. Еще бы — за спиной генерал КГБ!
На этом и зиждилась тактика Карпова, превратившего свою секретную помощницу в незнающую поражений обольстительницу и похитительницу интересующих его сведений.
Манящий шарм агентессы придавал ее отношениям с объектами особую пикантность, ей по плечу были амплуа парикмахера, машинистки или манекенщицы. Порой «Распутина» была журналисткой, ведущей рубрику светской хроники в молодежной газете, иногда — актрисой театра. Иногда впечатляющих результатов агентесса добивалась, выступая в роли массажистки элитной сауны. Там сама обстановка располагала к откровенности — обнажались не только тела, но и души. Получив «санкцию на любовь», «Распутина» от легкой пальпации плавно переходила к общему массажу тела, приговаривая: «живот на живот, и все заживет». Факт общеизвестный: когда красивая голая женщина распахивает ноги, мужчина рассказывает все.
Словом, в какой бы ипостаси ни выступала «Распутина», Карпов получал ценную информацию.
…Боевое крещение «Распутиной», по мнению Карпова, состоялось, когда она сыграла ключевую роль в компрометации кадрового офицера ЦРУ Чарльза Левена.
Американец работал в Москве под прикрытием журналиста-международника, представляя интересы американской частной телерадиокомпании, входившей в корпорацию «U.S.Inform». На самом деле Левен выполнял функции связника между зарубежным антисоветским центром и советскими диссидентами.
Долго сотрудники Службы Карпова охотились за ним, однако никак не удавалось подловить его с поличным — чрезвычайно изворотлив был объект. Из-за этого оперативной разработке и присвоили кличку «Ловкач».
Доказательная база вмещалась в нескольких томах, но это лишь оперативные данные, а в суд представить было нечего. Тогда-то и решили подставить объекту «Распутину» — и ее руками скомпрометировать его.
Вслед за блестяще проведенным мероприятием Служба Карпова «слила» информацию о проделках американца в центральные печатные органы, которые не замедлили раструбить на весь белый свет, что Левен занимался в СССР деятельностью, несовместимой со статусом журналиста. Таким образом, директору корпорации «U.S. Inform.» пришлось самому решать судьбу Левена, отозвав его из Советского Союза. То есть формально советские власти не имели отношения к выдворению из страны псевдожурналиста. Отнюдь! Именно это и требовалось Комитету госбезопасности.
Накануне отъезда из Москвы Левен устроил прощальную вечеринку в баре гостиницы «Россия». Перевод магнитофонной записи его пьяных откровений уже через час был доложен генералу Карпову.
«…Как только я поселился в гостинице «Украина», — осипшим от водки голосом начал Левен, — русские девки не давали мне проходу. Они хватали меня за руки, за полы пиджака в вестибюле, в коридорах, везде, где бы я ни появлялся… А одна, обалденной красоты нимфа, с которой у меня приключился мимолетный роман, та вообще открыла на меня охоту, и тогда я узнал, как могут быть коварны славянки!
То, что она со мной сделала, ты, Джон, можешь увидеть только в фильмах ужасов мистера Хичкока…
В общем, так. В гостинице я снимал трехкомнатный номер-люкс. Гостиную я превратил в дикторскую, где стояли юпитеры, телекамера, стол, словом, все, как в настоящей телестудии. Вторая комната была моим рабочим кабинетом, ну, а в третьей я отдыхал…»
«С той самой славянкой?»
«Ты догадлив, Джон… Конечно, с нею… Моя ошибка заключалась в том, что я позволил ей сделать дубликат ключа от своего номера… Впрочем, не только в этом!
Конечно, все мы умны задним умом… Сейчас, после того, что случилось, я бы никогда не приучил ее приходить ко мне, когда ей вздумается… Но с другой, бытовой стороны, мне это было удобно. Ну, ты ж знаешь, какая у нас работа. Волка ноги кормят, и я денно и нощно мотался по Москве в поисках тем для репортажей. Спрашивается, когда уж мне было думать о том, чтобы постирать, погладить?! А так, я возвращаюсь — все выстирано, наглажено, ужин на столе… Валентина была отменной хозяйкой, золотые руки, н-да…
Три раза в неделю русская редакция моей компании через спутники связи транслировала мои репортажи из Москвы. На все про все у меня было десять минут, поэтому ровно без двух минут одиннадцать вечера по Москве — в три часа пополудни по Нью-Йорку я должен был сидеть за столом…
Но случилось так, что в один прекрасный день я понял: дело зашло слишком далеко, Валентина уже считает меня своим женихом, и ждет не дождется, когда я приглашу ее выехать в Штаты. С того момента я попытался дать задний ход…
Начал с того, что перестал оставлять ее у себя на ночь. Дальше — больше. Завел интрижку с еще одной русской девчонкой и специально приглашал ее к себе в гости, когда в номере, по моим расчетам, должна была находиться Валентина…
Что тут началось! Скандалы, слезы, мольбы, угрозы. Я ни на что не реагировал и упрямо гнул свою линию. Однажды девицы даже подрались в моем присутствии, и мне пришлось выпроводить восвояси обеих…
Повторяю, дело происходило летом — это имеет принципиальное значение…
Окна в номере в ходе трансляции, как ты понимаешь, должны быть закрыты наглухо, шторы задернуты — требования звукоизоляции. Кондиционеры в русских гостиницах вообще, а в «Украине» — особенно, едва холодят, поэтому жарища в помещении стояла жуткая — не продохнуть. Хорошо было моим ассистентам — они за кадром и всю работу могли выполнять в одних плавках. А каково мне в накрахмаленной рубахе и в галстуке, да под юпитерами?!
Но ничего, нашел способ.
Сверху, значит, рубашечка, галстук — все, как требовал шеф, а под столом ничего, кроме трусов и таза с холодной водой, куда я окунал ноги… Ниже пояса тебя все равно не показывают…
Этим и воспользовалась Валентина, нанеся мне удар, в прямом смысле, ниже пояса…
Зная время моего выхода в эфир для передачи репортажа в США, она загодя проникла в номер и спряталась в платяном шкафу. Дождалась, когда я начал трансляцию, подползла под стол, приспустила мне трусы и…
Нет, ты можешь себе такое представить: верхняя половина моего тела — в кадре, на виду у миллионов телезрителей, а под столом мне взахлеб делают минет?! Да и не как-нибудь, а с охами, стонами, переходящими в звериное рычание!
Со слов ассистента и техника, у них было впечатление, что под столом тигр забавляется с сахарной косточкой.
А я?! Я не мог сосредоточиться, текст плясал у меня перед глазами, я растерялся…
Потом я увидел себя на контрольном мониторе — весь пунцово-красный, пот катит по лицу в три ручья. Я чувствовал, что меня вот-вот хватит апоплексический удар, но сделать что-либо не мог — оплаченное эфирное время пошло. Что такое сорвать его — тебе известно…
Под сладострастные вздохи и завывания Валентины я и прокомментировал выступление бывшего председателя КГБ, а с июня 1983 года Генерального секретаря ЦК КПСС Юрия Андропова на совещании партхозактива…
Постулаты коммунистической схоластики звучали в откровенной эротической аранжировке, и все это происходило на глазах телезрителей шести американских штатов Западной Америки! На штаб-квартиру компании в Сан-Франциско в тот день обрушился шквал телефонных звонков. Звонили сотни телезрителей!
Кто-то возмущался, кто-то недоумевал, кто-то злорадствовал, а кое-кто и веселился… А я… Я оказался идеальной фигурой и для битья, и для бритья. Для одних — мишенью для критики, для других — идейным наставником, советчиком-первопроходцем, овцой, с которой стригли политические дивиденды…
Как я уже сказал, мой репортаж был посвящен выступлению Юрия Андропова. Так вот, нашлись остряки, которые предложили следующий сюжет: во время очередного репортажа показать папу римского, читающим проповедь в публичном доме на фоне обнаженных фигур, которые занимаются групповым сексом…
А один телезритель из Сиэтла потребовал с компании возмещения убытков. Оказалось, что мой репортаж он принял за новое секс-шоу и поспорил со своим соседом на сто баксов, что в заключении выступления Андропов вместо носового платка вытрет лоб ажурными женскими трусиками… Ну, и конечно, проиграл! Этот сутяга решил, что в зале Кремлевского Дворца съездов проводится не совещание, а сеанс группового секса, и в качестве доказательства ссылался на услышанные им в ходе передачи стоны и завывание…
Кое-кто решил, что это — новая форма подачи политических новостей, эксперимент, устроенный, чтобы выяснить, как доводить серьезную политическую информацию из СССР до рядовых американцев…
Были и такие, кто настаивал, чтобы и впредь все события, происходящие на советском политическом Олимпе, подавались именно в такой, непристойной, аранжировке. По их мнению, весь социалистический лагерь — один большой бордель, где за красивой вывеской сплошной разврат. А в качестве доказательства мои почитатели ссылались на эпизоды из моего же репортажа…»
«Ну, и чем все закончилось?»
«Чем-чем… Американского посла в Москве вызвал к себе министр иностранных дел Громыко и отодрал по первое число, после чего русский МИД направил ноту протеста в Госдеп США…
Это в итоге и решило мою судьбу в корпорации «U.S.Inform.»…
«Разведка и контрразведка в скрытом противоборстве действуют отнюдь не в духе рыцарских турниров. Они взывают к самым низменным страстям и устремлениям и успешно ими используются. В этом — их высший разум. На войне, как на войне — для достижения результата все средства хороши, когда они наносят урон противнику, даже если и выгладят неэстетично…»
С помощью «Распутиной» генералу Карпову удалось обнаружить, а затем и привлечь к сотрудничеству — пару англичан и голландцев. Было так.
Однажды Карпов, выясняя оперативные возможности новоявленной секретной помощницы, поинтересовался, не приходилось ли ей иметь дело кроме африканцев с другими иностранцами, находящимися в Москве по служебным делам?
Валентина с готовностью ответила, что у нее были контакты с подданными Великобритании и Нидерландов, работающими в посольствах этих стран в Москве. Однако общение с ними она прервала по причине их экстравагантных сексуальных запросов. Хотя при необходимости она могла бы возобновить знакомства, так как сохранила визитные карточки.
— И в чем их экстравагантность?
— Да все они — «анютины глазки»…
— Голубые, что ли?
— Нет-нет, Леонтий Алексеевич… Они — мазохисты…
— И что ты с ними делала?
— За триста долларов я их размазывала по стене… И никогда не позволяла им меня трогать. Впрочем, они и не нуждались в половой близости… Один из таких моих «дружков» был советником английского посла. Однажды он предложил мне заключить с ним контракт: за тысячу фунтов стерлингов в месяц я должна была играть роль изощренной великосветской дамы и по первому вызову, днем ли, ночью ли, мчаться к нему и делать все, что он мне предварительно продиктует по телефону… Предложение, конечно, заманчивое, но меня беспокоил его слишком буйный темперамент. Он переодевался в женское платье и хотел, чтобы я его унижала и оскорбляла… Я должна была называть его женским именем и обращаться с ним, как со своей собственностью, ну, скажем, как с провинившейся домработницей. Кстати, его коллекции женских трусиков можно было позавидовать — она превосходила мою и Мальвинину вместе взятые…
Другой мой «дружок» хотел, чтобы я делала вид, будто отрезаю у него член огромным ножом. Я изображала все, как он просил. Как оказалось, его девушка когда-то проделала с ним этот трюк, но не понарошку, а всамделишно и чуть было не лишила его мужского достоинства. Так вот, с тех пор от ощущения лезвия ножа на коже он балдел и достигал оргазма…
Вообще-то, иметь дело с «анютиными глазками» — все равно, что вертеть в руках гранату с выдернутой чекой: постоянно испытываешь страх, что она вот-вот взорвется. С этой публикой нужен постоянный контроль. Над ними и над собой. Ты командуешь, а они тебе подчиняются…
Однако такие отношения очень неустойчивы: «дружки» иногда начинали использовать мои штучки против меня же… Но я, как правило, умела увидеть, когда у них наступал перелом, ну и предвосхищала последствия… Какое-то время они мне нравились больше, чем негры, из-за того что к ним не надо даже прикасаться…
Я пришла к заключению, что их нужно было провести через три стадии. Первые две — унижение и рабское состояние. Во время третьей они просто мастурбировали передо мной. Но в течение всего общения необходимо было с ними разговаривать, постоянно подчеркивая, что они недостойны даже прикоснуться ко мне… Я на собственном опыте убедилась, как можно вертеть людьми с помощью одних только слов и команд… Знаете, Леонтий Алексеевич, мне кажется, «анютины глазки» — не редкость среди английских и голландских дипломатов, даже при том, что их жены здесь, в Москве…
— Что, в их среде есть и женатые?!
— Да в том-то все и дело, Леонтий Алексеевич! Я сделала вывод, что чем большего они достигли в жизни, тем скучнее им становится оттого, что окружающие — особенно женщины — охотно подчиняются их прихотям и капризам. Мне кажется, что со временем у них возникает потребность, чтобы кто-нибудь сказал им, что они — пустое место…
Как-то — и это явилось последним кадром в этом садомазохистском фильме с моим участием в главной роли — я приковала одного англичанина наручниками к биде, изрезала ему бритвой всю спину, а потом стала поливать раны водкой. Он словил кайф, а я почувствовала приступ тошноты. Когда я вернулась домой, меня вырвало. Вот тогда-то я решила: все, баста, иначе можно свихнуться! Но, вы знаете, не прошло и недели — мне вновь захотелось пообщаться, вдохнуть, так сказать, аромата «анютиных глазок»2… Увы, не срослось — я встретила Артура…
— Ну, а сейчас? Сейчас ты могла бы при необходимости возобновить отношения с кем-нибудь из знакомых тебе «анютиных глазок»? Не стошнит?
— Думаю, не стошнит…
— Что ж, будем считать, что твое согласие получено!
Не раз объекты оперативной заинтересованности генерала, влюбившись по уши в «Распутину», предлагали ей руку и сердце. Вслед за этим она почему-то неизменно оказывалась вне игры — ее немедленно выводили из разработки. Поначалу Валентине было невдомек, как шефу стало известно о предложении объекта, если она была с ним наедине?
Наконец она поняла, что причина во всеслышащем ухе «
…Однажды объект карповской разработки и «Распутина» попали в неприятный инцидент. Возвращаясь поздно ночью в гостиницу, они были взяты в клещи тремя вооруженными ножами грабителями. Слава Богу, объект владел приемами джиу-джитсу и злоумышленники закончили свой ночной промысел на койках в Склифосовского. После этого случая агентесса загорелась желанием овладеть каким-нибудь видом восточных единоборств.
«Почему бы и нет? — подумал Карпов. Уж если лепить из девицы агентессу экстра-класса, то надо обучить ее всему! Вон ведь, Марта Петерсон, кадровая сотрудница ЦРУ была каратисткой. Да не просто каратисткой — чемпионкой США 1972 года, обладательницей черного пояса!
Вечером 15 июля 1977 года кадровая сотрудница ЦРУ Марта Петерсон, действовавшая под прикрытием вице-консула посольства США в Москве, отправилась закладывать тайник, предназначавшийся для агента «Тригон» (
Запарковав служебную автомашину у кинотеатра «Россия», она торопливо вошла в зал. Шел фильм «Красное и черное» и последний сеанс уже начался. «Наружка» вела наблюдение издалека, так как на разведчице было белое, с крупными цветами, платье, легко различимое издали.
«Женщина в белом», уселась в кресло у запасного выхода и минут десять делала вид, что следит за происходящим на экране.
Убедившись, что вокруг все спокойно, Петерсон поверх платья натянула черные брюки и такого же цвета пиджак, наглухо застегнулась и распустила собранные в пучок волосы.
Совершенно преобразившись, Петерсон выскользнула из помещения. Теперь это уже была «женщина в черном».
К машине она не вернулась, а села сначала в автобус, затем покаталась на троллейбусе и в метро — проверялась. Лишь после этого поймала такси и приехала к Краснолужскому мосту. Там ее уже поджидали.
Хотя в этот поздний час место выглядело совершенно безлюдным, на самом деле здесь находилось более трехсот (!) оперативных сотрудников из разных подразделений. Они скрыто наблюдали за всем происходящим в районе моста и за перемещениями разведчицы.
В момент закладки Петерсон «булыжника» в тайник все вокруг осветилось, вспыхнул настоящий фейерверк, казавшееся пустынным место вдруг стало многолюдным.
При задержании госпожа вице-консул показала блестящее владение… русским матом и приемами карате, по мировой классификации — черный пояс, шестой дан!
И если бы не Владимир Зайцев, заместитель командира «Альфы», признанный ас рукопашного боя Комитета, то при задержании американки на Краснолужском мосту не обошлось бы без сломанных рук и ног… у наших бойцов из группы захвата!
Задержанную доставили на Лубянку и вызвали советника американского посольства для опознания. В его присутствии вскрыли контейнер, закамуфлированный под булыжник. Там обнаружили инструкции, вопросник, микрофотоаппаратуру, золото, деньги и две ампулы с ядом.
Разведчики — народ суеверный. Петерсон не была исключением. Прощаясь со следователем и своим спарринг-партнером, она сказала, что никогда больше не будет брать билет на последний сеанс.
Карпов всячески поощрял стремление своей блистательной «ласточки» овладевать и совершенствовать знания английского и французского языков в общении с иностранцами — чем больше сцен, на которых играет талантливый актер, тем выше его мастерство.
«Распутина», под руководством генерала, работала по американцам и англичанам, скандинавам и французам, немцам и итальянцам. К тому времени, когда в обойме Карпова появилась «желтая пуля» — «Самурай» — «Распутина» считалась уже матерой агентессой, способной беспроигрышно отработать любую партию и заставить «петь» любого объекта. Ей не рекомендовалось лишь поддерживать отношения с прежними друзьями-неграми. Карпов считал, что незачем впустую растрачивать ее потенциал. По его мнению, это было все равно, что заставлять профессора математики учить первоклашек таблице умножения.
Однако весной 1982 года генерал чуть было не отступил от своего правила…
В столичных правоохранительных органах долго и недобро вспоминали весну 1982-го.
Дружно сошедший в апреле снег обнажил следы таких жутких преступлений, о которых не слыхивали и старослужащие. С разницей в несколько дней одновременно в разных районах Москвы: в Измайловском лесопарке и у Борисовских прудов, в парке Сокольники и в прибрежных кустах Химкинского водохранилища — были обнаружены шесть обезглавленных трупов.
Паника охватила руководство столичной прокуратуры: это же целая серия, конвейер «висяков»! Количество трупов достигло десяти, и все уголовные дела по фактам их обнаружения передали в Комитет госбезопасности.
Обезглавленные находки продолжали поступать, и теперь уже начальник Управления КГБ по Москве и Московской области генерал-полковник Алидин схватился за голову. Когда же «вражьи голоса» — иностранные радиовещательные компании — озвучили новости из криминальной хроники столицы, настал черед волноваться партийным сановникам со Старой площади.
Когда из самых опытных розыскников Комитета была создана оперативная группа, то начальником штаба назначили… генерала Карпова. Произошло это совершенно случайно, так как розыск не входил в круг его служебных обязанностей — он занимался разработкой иностранных разведчиков, действовавших в Москве под дипломатическим прикрытием.
На внеочередном заседании Коллегии КГБ СССР, где в качестве приглашенного присутствовал Карпов, обсуждались меры противодействия «вражьим голосам», смаковавшим подробности «московского вандализма». Карпов спокойно рассматривал карту, где были отмечены места и даты обнаружения расчлененных трупов, как вдруг его осенило.
«Черт подери! — воскликнул генерал. — Ровно два месяца назад, в феврале, на берегу Химкинского водохранилища, неподалеку от перекрестка улицы Свободы и Химкинского бульвара, был задержан водитель военного атташе Франции Поль Мламбо Нгкука. Ночью на служебной машине он подъехал к бивуаку бомжей, гревшихся у костра, и затеял с ними драку. Вмешался проезжавший мимо милицейский патруль. Иностранец бросился к своей машине. Когда он приоткрыл дверь, оттуда выпрыгнул разъяренный пес и бросился на стражей порядка. Пса пристрелили, бомжи разбежались, водителя не задерживали, так как он предъявил дипломатическую карточку».
Услышав это, один член Коллегии предложил назначить Карпова начальником штаба по координации розыскных мероприятий. Пояснил:
— Вы, Леонтий Алексеевич, наиболее осведомлены — вам и бразды правления!
Карпов спорить с членом Коллегии не стал и сразу распорядился, чтобы все дела объединили в одно, так как ряд схожих признаков указывал на то, что гильотинирование совершалось одним и тем же лицом или одной группой лиц.
В результате лабораторных исследований было установлено, что глумлению подвергались не трупы — нападали на живых людей. Об этом свидетельствовала, в частности, запекшаяся кровь в местах отделения головы от шеи. Поскольку трупы были найдены в традиционных местах стойбищ бомжей или, как их тогда называли «бич» — бывший интеллигентный человек — Карпов выдвинул предположение, что следствие имеет дело с останками последователей Ордена вольных странников. При более тщательном обследовании трупов версия генерала нашла подтверждение. Все убиенные были мужского пола и приблизительно одного возраста: 45–50 лет.
Из психологии известно, что в этом возрасте мужчины наиболее уязвимы и подвержены всякого рода разочарованиям. Они активно пересматривают свои ценностные ориентиры, и те, кто к этому времени оказались невостребованными, в один прекрасный момент «срываются с якоря». Не в силах противостоять натиску внутренней неудовлетворенности, они покидают насиженные места и в поисках забвения отправляются бродить по свету, переходя к анонимному существованию.
В пользу выдвинутой версии говорило и физическое состояние погибших: крайняя степень дистрофии, а также наличие у них различных кожных заболеваний, в частности — чесотки и педикулеза. Наконец, покойники не значились в списках людей, пропавших без вести, так как заявления об их исчезновении в органы внутренних дел не поступали. Причина до банальности проста: некому было заявлять.
Так как на теле жертв отсутствовали травмы, которые могли бы привести к летальному исходу, эксперты предположили, что смерть наступала в результате воздействия на голову. А в качестве орудия можно было рассматривать все что угодно: от обломка кирпича до гранатомета — голов-то все равно не было. Так ни одной и не нашли — как в воду канули!
Кстати, в этом вопросе — о способе декапитации — специалисты разошлись во мнениях. Да и объективные признаки не позволяли прийти к единому заключению. Дело в том, что рваные края тканей шеи выглядели, как изжеванная промакашка. Такие следы может оставить либо очень тупая пила, либо… каменный топор. Вместе с тем на некоторых шейных позвонках были обнаружены борозды, характерные для острорежущего орудия — ножа или бритвы…
Розыскники и криминалисты терялись в догадках о мотивах и целях совершения преступлений. Для чего понадобилось отделять, а отделив, похищать головы?!
Срочно потребовалась свидетельская база. Бросились искать бомжей — ан, нет их!
Хотя и прошло уже два года после Олимпиады-80, когда «вольные странники», портящие столичный экстерьер, были выселены за 101-й километр, тем не менее напуганные усилением паспортного режима, они стали обходить Первопрестольную стороной либо, соблюдая конспирацию, залегли на дно, да так глубоко, что потребовались титанические усилия, чтобы их оттуда поднять.
По указанию Карпова московская милиция предприняла беспрецедентные меры по отлову уцелевших бомжей. Нашли.
В предъявленных для опознания телах бомжи узнали одно, принадлежавшее некоему бичу по кличке «Карл Маркс». Больше выжать из них не удалось, как ни бились. Кличку бедолага получил за роскошную бороду и склонность к философствованию. Все! Ни связей, ни контактов, не говоря уж о недоброжелателях. Их, как выяснилось, у бомжей просто не бывает, уж такие они люди. Да и люди ли они после этого?
Не найдя более или менее правдоподобных объяснений фактам гильотинирования бродяг, Карпов и криминалисты пришли к заключению, что орудовал либо маньяк-некрофил, коллекционирующий мертвые головы, либо это дело рук ранее не выявленной секты вампиров, исполнявших какой-то неведомый ритуал.
Наблюдение за водителем военного атташе Франции также результатов не дало, несмотря на то что его обложили, как волка красными флажками, ибо «наружка» круглосуточно дышала ему в затылок. Сейф Карпова буквально ломился от фотографий и видеозаписей обо всех передвижениях негра по Москве. Однако после инцидента в прибрежной зоне Химкинского водохранилища он никогда более там не появлялся, как, впрочем, и в других местах традиционных стойбищ бомжей.
…Розыскное дело «Вурдалаки» уже собирались сдать в архив, как вдруг генерал вспомнил, что его «Распутина» располагает обширнейшими связями в африканской диаспоре, проживающей в Москве. На ближайшей явке генерал предъявил ей фотографию водителя.
— Да это же Поль! — воскликнула агентесса. — Я вам, Леонтий Алексеевич, о нем рассказывала… Это он сосватал Мальвину за «голубого» повара из французского посольства и помог ей обосноваться в Париже…
— А чем она там сейчас занимается?
— Я давно уже не получала от нее писем… Не знаю, что и думать, раньше она каждую неделю писала, а теперь… Но в одном из последних писем она сообщила, что усиленно изучает французскую историю, чтобы попасть на должность учителя в какой-то колледж, где преподают русский язык малолетним отпрыскам богатых французов, и одновременно работает в магазине, совладельцем которого является Поль… Работа — не бей лежачего, времени свободного много, вот она и устроилась туда младшим продавцом, пока не решится вопрос с приемом в колледж на должность учителя…
— Что из себя представляет этот магазин?
— Мальвина писала, что торгует антиквариатом и какими-то экзотическими африканскими сувенирами для богатых извращенцев… Покупатели, как правило, американские туристы… Больше я ничего не знаю, но могу написать, спросить… Можно даже позвонить ей, она будет очень рада!
— А что? Это — идея! Только спросить надо без нажима, между прочим… Сошлись на то, что твой новый ухажер скоро будет в Париже, и хотел бы привезти оттуда какой-нибудь крутой сувенир… Кстати, Поль тебе что-нибудь говорил о магазине и его ассортименте?
— О самом магазине как-то был разговор… А вот, чем он торгует, нет! Это я точно помню… Стоило ему сказать, что там продаются сувениры, изготовленные с помощью его родственников из Центральноафриканской империи, как я к этой теме сразу потеряла интерес… Ну что еще, кроме засушенных крокодилов и змеиных шкур, он может получать от своих африканских поставщиков?! Хотя иногда я видела у него такие крупные суммы денег, что можно предположить: дело его процветает… Но мне как-то недосуг было в это вникать… Да вы и сами, Леонтий Алексеевич, запретили с ним и его собратьями общаться, так что…
— Думаю, милая моя, пришло время возобновить с ним контакт. Как ты? Не против?
— Ну почему же, если надо…
— Надо, Валентина Николаевна, надо! Сначала ты поговоришь с Мальвиной, а затем устроим тебе случайную встречу с Полем. Думаю, что домой его к себе приглашать не стоит, скажи, что к тебе приехали родственники. В общем, подержишь его какое-то время на дистанции. А тем временем позвонишь Мальвине. Она — пункт первый в нашей программе. В зависимости от того,
…Дозвониться до Мальвины не удалось — уехала на неделю в Англию, и Карпов перешел на запасной вариант: попытался устроить случайную встречу «Распутиной» с Полем. Безрезультатно. Выяснилось, что негр убыл на родину по окончании служебной командировки.
Дело «Вурдалаки» сдали в архив ввиду бесперспективности и отсутствия каких-либо реальных зацепок, могущих помочь раскрытию преступлений. Кроме того, к ноябрю 1982-го в Москве не было обнаружено ни одного обезглавленного трупа.
Однако, генерал Карпов, не привыкший останавливаться на полпути и иметь в своем пассиве какое-то незавершенное дело, еще долго вспоминал эту эпопею с вольными странниками без головы…
Полковник Медведев, заместитель начальника личной охраны Брежнева, среди сослуживцев попросту «прикрепленный», по-кошачьи мягко подошел к приоткрытой двери Ореховой комнаты Кремля. Наметанным глазом определил, что среди собравшихся на заседание членов Политбюро не хватает Кириленко.
— Виктор, где подопечный? — полуоборот головы в сторону телохранителя.
— Владимир Тимофеевич, он в туалете…
— Давно?
— Да уж… — телохранитель выхватил из нагрудного кармашка пиджака секундомер, — семь минут и двадцать пять секунд!
— Быстро выясни, что там у него за проблемы, и волоки его сюда, а я пошел будить генерального — пора начинать!
Андрей Павлович Кириленко являлся фактически третьим лицом в партии, а значит, и в государстве. Однако, как только у него началась атрофия сосудов головного мозга и как следствие глубочайшая парамнезия, члены Политбюро начали дружно его игнорировать, хотя внешние знаки чинопочитания продолжали выказывать.
Брежнев не упускал случая, чтобы посмеяться над соратником, но делал это заочно, когда тот звонил ему по телефону.
— Леонид, здравствуй!
— Здравствуй.
— Это я, Андрей!
— Слушаю, слушаю, тебя Андрей.
— Ты знаешь…
Вдруг замолкал Кириленко. Наступала длинная пауза. Леонид Ильич в этот момент расцветал и заговорщицки подмигивал сидящему напротив посетителю.
— Леонид, извини, вылетело из головы…
— Ну, ничего. Вспомнишь — позвони!
Вслед за этим Брежнев, улыбаясь во весь рот, с нескрываемым удовольствием произносил:
— Ну вот, хотел что-то сказать и забыл.
Однажды Кириленко зашел в кабинет к генсеку попрощаться перед отъездом на отдых.
— Куда едешь? — поинтересовался Брежнев.
— Да-а… — задумчиво ответил тот, находясь в полной прострации. — Да-а… куда-то… на море.
— Да куда повезут, туда и поедет! — вырвалось у Владимира Медведева, стоявшего за спиной генерального.
Брежнев весело рассмеялся, а Кириленко никак не отреагировал, так ничего и не поняв.
Леонид Ильич в ту пору сам уже превратился в старца чрезвычайной ветхости, поэтому, наблюдая деградацию соратников, считал себя врачом среди пациентов, это вселяло в него оптимизм: вон они уже какие, ни на что не годные маразматики, а я, смотри, еще ничего, соображаю! Рядом с такими, как Кириленко, неизлечимыми инвалидами властного труда, Брежнев чувствовал себя крепким и здоровым, а самое главное — умственно сохранным. От сознания собственной полноценности, а отсюда и значимости, он «бронзовел» на глазах. Несколько раз Брежнев пытался отправить Кириленко на пенсию. Однажды он завел разговор на эту тему по телефону, но Андрей Павлович поспешно заявил, что еще полон сил и энергии и готов по-прежнему приносить пользу Родине. После очередного приглашения покинуть клуб кремлевских патриархов застоя Кириленко написал Брежневу пространное письмо с просьбой оставить его на работе. Прочитав письмо, Брежнев с усмешкой произнес:
— Дурак дураком, а мыло не ест… Не хочет из Кремля на грешную землю спускаться!
…Больше всего хлопот и беспокойств личной охране доставляли участившиеся вылазки Кириленко в туалеты Кремля. Не осталось без внимания «прикрепленных» и то, что каждый раз, перед тем как отправиться в отхожее место, Андрей Павлович доставал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо тетрадный лист, подносил к глазам так близко, что, казалось, обнюхивает его, читал, беззвучно шевеля губами, вслед за этим молча отправлялся на поиски туалетной комнаты. Однажды, когда Кириленко в очередной раз заперся в уборной и заснул на унитазе, так и не сняв портки, — забыл! — телохранители, привычно сорвав с петель дверь, обнаружили в его правой руке ту самую таинственную записку:
Стало ясно, что навязчивая идея оседлать унитаз возникала у Андрея Павловича не спонтанно по причине расстройства желудка, а была следствием принятого на домашнем консилиуме решения.
Справедливости ради надо отметить, что остальные кремлевские мастодонты были не в лучшей, чем Кириленко, форме.
…Во время работы Политического Консультативного Комитета стран Варшавского Договора, проходившего в Софии, наша делегация жила в правительственном комплексе особняков. Вечером, перед ужином, как обычно, прогуливались по аллеям парка. Горели фонари, было светло, как днем. Громыко шел рядом с Брежневым, неожиданно на ровном месте споткнулся, у него заплелись ноги, и он упал, довольно сильно ободрав об асфальт руку. Хорошо, что Леонид Ильич успел как-то подцепить его, попридержать, последствия могли быть хуже. Старик поддержал старика. С министром иностранных дел разного рода ЧП случались беспрестанно. В конце семидесятых годов Брежневу вручали очередную Золотую Звезду Героя. Все соратники-единоверцы стояли на почтительном расстоянии, выходили по очереди к микрофону и дружно аплодировали каждому восхвалению вождя. Неожиданно Андрею Андреевичу стало плохо. Заметив это, Андропов прижался к нему с одной стороны, Соломенцев — с другой. Так, по-братски прижимая к себе, и вынесли из зала теряющего сознание соратника.
…Наблюдая провалы в памяти у Кириленко или падения рядом идущих коллег, Брежнев хорохорился, почем зря, ибо если сам еще не падал, то порой такого «петуха пускал», что присутствовавшие замирали, будто пораженные столбняком.
14 марта 1976 года Леонид Ильич вручал в Кремле Фаине Георгиевне Раневской орден Ленина. Из-за дрожи в руках ему никак не удавалось справиться с застежкой, и он неожиданно для всех выпалил:
— Муля, не нервируй меня!
— Леонид Ильич, — с напускной обидой произнесла актриса, — так ко мне обращаются или мальчишки, или хулиганы…
Генсек расплакался, как ребенок.
…В 1981 году Брежнев выступал на ХVI съезде Компартии Чехословакии. Всех тогда волновала тревожная ситуация в Польше. Генеральный секретарь перепутал листки и вместо рассказа о положении в Польше стал заново зачитывать уже озвученные строки доклада. Присутствующие сделали вид, что ничего не произошло. Вслед за этим с ответной речью выступил Густав Гусак. Говорил на родном языке, но затем перешел на русский, которым владел свободно. Сказал:
— А сейчас, Леонид Ильич, я буду говорить по-русски. Мы очень рады, что вы приехали на наш съезд. Большое вам спасибо!
И в том же духе продолжал еще пару минут.
Брежнев вдруг повернулся к переводчику и громко с обидой спросил:
— А ты почему мне не переводишь?!
В зале повисла гробовая тишина.
…Через открытую дверь Медведев увидел, как охранник под руку препроводил Кириленко в Ореховую комнату и прикоснулся к плечу спящего в кресле генсека. В ответ Брежнев лишь пробормотал что-то нечленораздельное, продолжая крепко спать.
— Ну и морока с этой медсестрой! — в сердцах произнес «прикрепленный», — опять, стерва, подмешала снотворное в компот генсека, чтоб ей неладно было!
Осенью 1974 года после проводов американской делегации, возглавляемой президентом Фордом, Леонид Ильич из Владивостока отправился с визитом в Монголию. В поезде произошло нарушение мозгового кровообращения, и Брежнев впал в невменяемое состояние. Видели его в таком состоянии охрана и врачи, а узнала о случившемся вся советская делегация. Врачам удалось поставить больного на ноги, но отсчет болезни уже начался — зловещий метроном включился…
Именно с середины семидесятых Брежнев пристрастился к наркотическим препаратам, снотворному, и всего через несколько лет весь мир мог наблюдать лидера-развалину. Одни лекарства сменялись другими, вместо ноксинора появились спеда, ативан и прочие, которые Брежнев поглощал горстями.
Чтобы упорядочить прием лекарств, главный кремлевский врач Чазов, посоветовавшись с Андроповым, установил при генсеке медицинский пост. Хорошая идея в дурном исполнении принесла результаты, противоположные ожидаемым. Вначале работали две сменные медсестры. Но, как это часто случается, одна выжила другую. Вскоре между Брежневым и медсестрой-победительницей установились, мягко говоря, специфические отношения и прием лекарств стал полностью бесконтрольным…
…Коровякова Нина Аркадьевна, молодая женщина эффектной внешности, уступчивая мужским притязаниям, дело свое знала хорошо и считалась в Четвертом главном управлении Минздрава СССР специалистом экстра-класса.
Вначале она держалась скромно — тише воды, ниже травы, но как-то незаметно и очень быстро обрела власть. Особенно этому способствовало то обстоятельство, что личный врач Леонида Ильича зачастую передавал ей весь набор снотворного. Это более чем устраивало ее, ставшую полновластной хозяйкой. Устраивало и самого Брежнева, прихоти которого она выполняла. Коровякова, безраздельная распорядительница лекарств, так приворожила к себе Леонида Ильича, что тот без нее не мог ступить шагу и очень боялся, как бы ее от него не отстранили. Она по-хозяйски вмешивалась в работу врача-диетолога, сама заказывала для Брежнева блюда, поварам подсказывала, как готовить, официантам — когда и что подавать. Используя слабость Брежнева, особенно периоды апатии, депрессии и бессонницы, медсестра со спокойной душой добавляла в рацион генерального одну-две таблетки снотворного, а когда тот засыпал, отправлялась по своим делам.
Влияние Коровяковой на Брежнева было всеобъемлющим, и она с выгодой не только для себя, но и для своей семьи использовала это обстоятельство. Достаточно сказать, что за время близости медсестры с Леонидом Ильичом ее муж сделал головокружительную карьеру. За пять (!) лет скромный капитан пограничных войск дослужился до генерал-майора. У него был шанс стать и генерал-лейтенантом, если бы он не погиб в автокатастрофе в 1982 году, незадолго до кончины генсека.
Леонид Ильич всецело доверял мнению медсестры. Порой дело принимало анекдотичную окраску.
С опозданием посмотрев «Семнадцать мгновений весны», Брежнев поинтересовался, кто прототип Штирлица? Коровякова, при всех своих незаурядных деловых качествах и эпатирующей внешности, женщина недалекая, заявила, что полковник Исаев — реальное лицо, жив и поныне, всеми забыт и влачит нищенское существование. Немедленно Леонид Ильич дал распоряжение своей охране разыскать разведчика Исаева.
— И разыскивать не надо, Леонид Ильич, — хором отвечали «прикрепленные», — Штирлиц-Исаев — это собирательный образ. Разговор происходил несколько раз. Наконец Брежнев позвонил Андропову.
Юрий Владимирович ответил то же, что и телохранители, тем не менее все заново перепроверили по картотекам. Нет такого. Но Брежнев уже настроился на вручение заслуженной награды всеми забытому разведчику и в результате распорядился наградить Золотой Звездой… Вячеслава Тихонова, сыгравшего роль Штирлица.
Имело значение, конечно, и то, что Тихонов к тому времени уже был придворным актером. Именно ему было делегировано право озвучить на телевидении эпохальное произведение, «Малую землю», вышедшее из-под пера Леонида Ильича. Не кто иной, как Тихонов открывал каждый правительственный концерт, посвященный 7 Ноября, торжественной здравицей во славу КПСС, ну, и так далее…
Брежнев брал медсестру с собой в охотничье хозяйство Завидово, она беспардонно усаживалась за один стол с членами Политбюро (чего, кстати, никогда не позволяла себе даже жена генсека Виктория Петровна), где в ее присутствии обсуждались государственные и международные проблемы чрезвычайной важности.
Не подозревая о специфических отношениях медсестры с генеральным, возмущенный ее поведением член Политбюро Дмитрий Полянский высказал свое мнение Брежневу. После этого он тотчас был выведен из состава Политбюро и назначен министром сельского хозяйства СССР. Еще через некоторое время Полянский был освобожден и от этой должности и отправлен послом в Японию.
Андропов тоже пытался образумить генерального. Однажды он в свойственной ему доверительной манере завел с Брежневым разговор о Коровяковой. Но собеседник резко оборвал его, сказав:
— Знаешь, Юра, мои отношения с ней — это мое личное дело. Я просил бы тебя впредь никогда не возвращаться к этому вопросу!
Возражать Юрий Владимирович не стал, видя полную неадекватность собеседника, но для себя решил раз и навсегда отлучить медсестру от тела генсека. Вслед за «ультиматумом» генсека под непосредственным контролем Андропова была разработана многоходовая операция под кодовым названием «Прощание плутовки», в которой были скоординированы усилия КГБ, МВД и министерства здравоохранения.
Прямо не медсестра, а Мата Хари московского розлива!
Чтобы воспрепятствовать доступу медсестры к телу генсека, ее стали отстранять от дежурств, а его — обманывать: завтра ее не будет — муж заболел, ребенок заболел, еще что-то дома неладно. Наконец Коровякова сдалась и согласилась покинуть Леонида Ильича, но при одном условии — она должна с ним проститься. Хитрая бестия, она рассчитывала на то, что во время личной встречи Брежнев не устоит перед ее чарами и, как это уже бывало, отдаст распоряжение, чтобы ее оставили в покое. Условие медсестры было принято, но главный режиссер и сценарист прощального спектакля Юрий Владимирович Андропов распорядился, чтобы расставание было организовано не в помещении, с глазу на глаз, а на улице — принародно. У председателя КГБ были основания опасаться, что, оставшись наедине с обольстительницей, генеральный может дать слабинку, и все вернется на круги своя.
…Брежнева из дома вывели в плотном кольце охраны, будто он находился в осажденном террористами чужом городе, а не на даче в Завидово. Увидев медсестру, которую в последнее время к нему не допускали под разными предлогами, Леонид Ильич смешался, тяжело задышал. Коровякова, заламывая руки, бросилась ему навстречу, начала что-то со слезой в голосе говорить.
Кольцо вокруг генсека сомкнулось еще плотнее. Вперед выступил начальник личной охраны генерал Рябенко.
— Нина Аркадьевна, хорошего вам отдыха. Леонид Ильич благодарит вас за оказанную помощь. Пройдите к машине!»
Закусив нижнюю губу, женщина села в черную «Волгу» и уехала из Завидово навсегда…
Между тем потребности организма Брежнева в наркотических препаратах возрастали. Теперь уже он поглощал таблетки пригоршнями, а так как впрок насытиться снотворным невозможно, то Леонидом Ильичом овладела монотематическая навязчивая идея: где, у кого раздобыть «колеса»?! Дозы, прописанные Чазовым, — что леденцы для людоеда, и генсек обращается к соратникам, членам Политбюро:
— Ты как спишь? Снотворным пользуешься? Каким? Помогает? Дай попробовать!»
Никто и никогда ему не отказывал, наоборот, все с готовностью делились своими запасами зелья. Передавали лекарства из рук в руки прямо на заседаниях Политбюро. Больше других старались услужить генсеку Черненко и председатель Совета министров СССР Тихонов, которые к тому времени сами уже безраздельно находились в наркотической зависимости. Один лишь Андропов всегда передавал пустышки, по виду напоминавшие импортное снадобье, которые по его заказу изготавливали в спецлабораториях КГБ. Кто-то из членов Политбюро, сострадавших патрону, подсказал ему, что лекарства надо запивать… водкой — лучше и быстрее усваивается. Леонид Ильич справился у Чазова: правда ли?
— Правда… — ответил придворный лекарь, но предупредил, что пользоваться нужно этим редко и осторожно.
Подтверждение, полученное из уст медика, для Брежнева прозвучало как индульгенция. Выбор пал на «Беловежскую пущу», крепчайшую водку, настоянную на травах, которой его как-то угостили белорусские руководители. С тех пор этот напиток, хотя и основательно разбавляемый охранниками, стал непременным ингредиентом в рационе Леонида Ильича.
С трудом выведя генерального из послеобеденного сна, Владимир Медведев проводил его в Ореховую комнату — зал заседаний на третьем этаже здания Совмина в Кремле, где отдельно собирался священный ареопаг Коммунистической партии Советского Союза. Эта святейшая десятка членов Политбюро во главе с генеральным секретарем безраздельно вершила судьбы шестой части суши земного шара, да и не только. Все восемнадцать лет брежневского правления статус этой «могучей кучки» кремлевских мудрецов оставался незыблемым, а ритуал священнодействия, заведенный еще в сталинские времена, — неизменным.
По Брежневу, значит, по-прежнему…
Заседание Политбюро началось.
В последний год нахождения Брежнева у власти сановные посиделки в виду немощности участников продолжались не более 20–30 минут, превратившись в коллективный духовный онанизм. Юбилейно-панегирические выступления в адрес генерального секретаря то и дело им самим же и прерывались:
— Есть мнение, товарищи, согласиться с предложением. Возражений нет? Единогласно!
Или:
— Этот вопрос подлежит решению в рабочем порядке. Следующий!
Генсеку вторил заведующий Общим отделом ЦК Константин Черненко, приглашаемый на заседания в качестве ответственного за протокол, в чьи обязанности входило лишь следить за регламентом и работой стенографисток, но фактически он на равных участвовал в обсуждении всех вопросов. Пользуясь благосклонностью Брежнева, без упоминания имени которого Черненко и воздуха не мог бы испортить, Константин Устинович менторским тоном провозглашал:
— Товарищи, страна, народ ждет от нас комплексных, глобальных решений, давайте не будем отвлекаться на малозначимые темы. Если нет возражений — идем дальше!
Присутствующие согласно кивали головами, демонстрируя отличную иерархическую выучку. Лишь Андропов своими кинжально острыми, лишенными стереотипных лозунгов коммунистической схоластики докладами нарушал привычный ритм помпезной ритуальности. В ответ Юрий Владимирович получил неприязнь всех членов Политбюро, кроме Брежнева, министра обороны Дмитрия Устинова и министра иностранных дел Громыко. Неприязнь кремлевских мастодонтов, со временем переросшая в скрытую антипатию, подпитывалась подозрением, что свой рабочий день единовластный владелец и распорядитель «карающего меча» развитого социализма начинает с ознакомления с их историями болезни, выспрашивая главного теремного лекаря Чазова, как долго им осталось жить.
Патриархи застоя никогда не упускали случая, чтобы намекнуть генеральному, что Андропов ведет за ними негласную слежку. Стоило, скажем, во время заседания Политбюро, на котором Юрий Владимирович отсутствовал из-за болезни, качнуться под действием кондиционера тяжелой оконной портьере, как тот же Тихонов или Гришин не без злорадства восклицал:
— Оказывается, и Юрий Владимирович здесь! А сказали, что он под капельницей ведет сражение за свою жизнь».
Правда, дальше этих школярских пакостей они идти не решались, зная, что Андропов обладает нешуточной закулисной силой и ссориться с ним опасно и всегда убыточно. Юрий Владимирович знал об этих проделках соратников, но, сознавая свое интеллектуальное превосходство над всеми членами кремлевского клуба патриархов, включая и «самого», никогда не снисходил до ответных уколов.
Свое назначение на пост главы госбезопасности Андропов с самого начала рассматривал как трамплин для прыжка на самый верх, продолжая жить жизнью политика, имеющего свою оригинальную точку зрения по самому широкому кругу проблем государственного и даже мирового масштаба. Он отдавал себе отчет, что для реализации его политических идей существует лишь один верный способ: сделать своим союзником Брежнева, и весьма успешно продвигался в этом направлении. Вместе с тем Андропов живо интересовался и вникал в специфику работы разведки и контрразведки. Зачастую он не только лично руководил крупными операциями, проводимыми органами госбезопасности внутри страны и за рубежом, поименно знал начальников всех управлений и служб, но умудрялся удерживать в памяти псевдонимы и имена особо ценных агентов.
Для Брежнева Андропов был весьма авторитетным и приятным собеседником даже в самых сложных и деликатных делах, потому что, задавая какой-то вопрос, Юрий Владимирович сам же ненавязчиво, в форме совета, подсказывал и ответ, не заставляя генерального напрягаться и ломать голову. Он щадил Брежнева, учитывая его болезнь.
Андропов входил — всегда спокойный, рассудительный. Тихо молвил:
— У меня, Леонид Ильич, несколько вопросов.
Задавал их четко, кратко, при этом как бы извинялся за то, что вынужден отвлекать генерального от других важных дел. Стоило Брежневу задуматься над вопросом, как Андропов тут же аккуратно заполнял паузу:
— Думаю, Леонид Ильич, надо поступить таким образом, как вы считаете?
После таких «совместных» обсуждений все вопросы и проблемы решались как бы сами собой, и на том беседа заканчивалась.
Однако на одном заседании Политбюро, где главным докладчиком был Андропов, что-то «закоротило» в мозгу генерального…
— Товарищи! — начал свое выступление Юрий Владимирович. — Как сказал на ХХVI съезде КПСС самый авторитетный политический и государственный деятель современности, верный продолжатель великого дела Ленина, наш дорогой Леонид Ильич:
Безусловно, наши сотрудники, обнаружившие это устройство, не подвергались такому риску, какому подвергается наш агент в диверсионной школе противника, однако совсем не просто было отыскать иголку в стоге сена — обнаружить секретную аппаратуру.
Пример второй. Недавно от службы наружного наблюдения во Второе главное управление КГБ поступило сообщение, что два американских дипломата на автомобиле сумели оторваться от слежки и вернулись в посольство только поздним вечером. Было ясно, что они выезжали на спецоперацию, но на какую, и куда? Столь длительное отсутствие указывало на то, что операция не только связана с выполнением работ технического характера, но и осуществлялась за пределами столицы. Но где именно, вот в чем вопрос! В том секторе, где исчезли американцы, наши контрразведчики прочесали все режимные объекты. Добрались до сверхсекретного коммуникационного центра, что в 30 километрах к юго-западу от Москвы. Здесь сходятся линии правительственной и оперативной связи центрального аппарата КГБ и Службы внешней разведки. Там же проходит канал связи с лазерным центром, расположенным в подмосковном городе Троицк, где находится учреждение, которое принято называть «почтовым ящиком». Это — объект оборонной промышленности, его назначение — разработка лазеров.
Троицкий объект давно, как магнитом, притягивал к себе внимание американских спецслужб. По всей вероятности, об этом сверхсекретном объекте Центральному разведуправлению стало известно в ходе опроса одного или нескольких бывших советских граждан, проживавших в Троицке и выехавших на постоянное жительство за рубеж. Кстати, давно уже не является секретом, что американской разведкой разработана и действует специальная программа опроса эмигрантов из нашей страны. ЦРУ не жалеет денег на представляемые бывшими советскими гражданами, выезжающими за рубеж на постоянное жительство, сведения о воинских частях, военных аэродромах, складах вооружений и боеприпасов, о промышленных предприятиях оборонного значения. Однако подобраться к Троицкому объекту для ЦРУ и РУМО (военная разведка) в пешем порядке просто не представлялось возможным. Городок находится в так называемой закрытой зоне, куда доступ иностранцам категорически запрещен. Тогда американцы решили прибегнуть к услугам Национального управления воздушной космической разведки (НУВКР) США. С помощью разведывательных спутников и были восполнены пробелы других американских спецслужб.
Фотоснимки, сделанные со спутников, впечатляли, но Троицкий объект по-прежнему оставался для противника недосягаемым. Однако на одном из снимков эксперты ЦРУ обнаружили любопытную картину: оказывается, на трассе Москва — Троицк ведутся работы по прокладке траншей для телефонных коммуникаций! По снимкам было нетрудно установить, что телефонные линии должны соединить Москву с Троицким объектом. А это значит, что можно попытаться установить специальную аппаратуру подслушивания на телефонной линии. Несмотря на огромные затраты, овчинка выделки стоила, тем более что по халатности строителей, линия оказалась незащищенной. Посольская резидентура ЦРУ определила: съем информации с телефонной линии возможен с помощью специального портативного прибора. В данном случае ЦРУ пригодился опыт «Берлинского туннеля»3.
С той лишь разницей, что в случае с Троицким объектом не пришлось бы прокладывать к кабельным линиям подземных туннелей. Помогут, решили американцы, колодцы, которых на телефонной трассе было сооружено немало, тем более что наши строители-разгильдяи не снабдили чугунные крышки колодцев специальным защитным приспособлением…
Каким же электронным чудом воспользовались американцы?
На телефонный кабель, который по причине преступной халатности наших рабочих не имел специальной защиты, устанавливался индуктивный (то есть требующий непосредственного подсоединения к проводу) датчик съема информации. Датчик был изготовлен в виде двух половинок полого цилиндра, который соединялся кабелем с электронным блоком, размещенным в металлическом ящике. В этот электронный блок входили магнитофон, включавшийся автоматически при телефонном разговоре, система управления магнитофоном, приемопередатчик, блок питания, рассчитанный на 4–6 месяцев беспрерывной работы магнитофона. Это умное устройство фиксировало только полезные для ЦРУ служебные разговоры. Для этого в память встроенного в блок микрокомпьютера была заложена специальная программа. К примеру, магнитофон игнорировал телефонные звонки во время обеденного перерыва, в субботние и воскресные дни. Ящик с электронным блоком закапывался в землю недалеко от колодца на глубину около полуметра. На крышке ящика было написано красной несмываемой краской:
Предупреждение было рассчитано на тех, кто случайно наткнется на ящик, раскапывая землю у люка. Кроме того, ящик был прикрыт металлической сеткой и обильно обсыпан репеллентом — специальным химическим составом для отпугивания грызунов. На небольшом расстоянии от ящика с электронным блоком в землю закапывалась на небольшую глубину антенна УКВ, также присоединенная кабелем к блоку. Ее предназначение — контролировать работу приборов электронного блока издалека, с расстояния до двух километров. С этого расстояния разведчик-техник, обслуживавший всю систему, имел возможность подать условный сигнал и получить кодированный ответ, требуется ли замена кассет и питания, а также провести блиц-проверку, не было ли совершено постороннее вмешательство в установленную аппаратуру…
Сегодня уже известно, что резидентура ЦРУ в Москве три раза в год проводила операции по изъятию и замене записанных кассет и блока питания. В результате тщательных поисков, проведенных сотрудниками различных подразделений КГБ СССР, в нише, вырытой рядом с колодцем спецсвязи, мы наконец обнаружили контейнер. От него к нашим кабелям тянулись провода. Контейнер являл собой суперсовременное устройство для перехвата и записи сигналов, проходящих по кабелям телефонной, факсовой и телетайпной связи. При накоплении информации приемо-передающее устройство в автоматическом режиме сбрасывало ее в США через спутник-разведчик, пролетавший над территорией СССР, в частности над Москвой. Таким образом, американская разведка собиралась перехватывать секретные сообщения. Поскольку источники питания устройства и магнитофонные пленки кому-то необходимо было периодически заменять, контрразведчики решили подготовиться к встрече сотрудников ЦРУ и взять их с поличным.
Задача оказалась сверхсложной. Колодец располагался неподалеку от Калужского шоссе, а вокруг чистое, хорошо просматриваемое во все концы поле. Только вдалеке расположен небольшой лесочек. От него была прорыта узкая траншея длиной в полтора километра для проводов связи, а возле колодца обустроен схрон.
Помногу раз в день бойцы «Альфы» имитировали приезд американцев и их захват. На все отводилось полторы минуты. Тренировались до седьмого пота в осеннюю грязь и распутицу. Долго не удавался прием, когда в считанные секунды оперативники должны были очутиться возле дверей автомобиля. Пришлось применять акробатический трюк и буквально перелетать через автомобиль, чтобы вовремя оказаться на местах. Все было готово к приему «почетных гостей», и они таки были схвачены.
Ими оказались радиоэлектронщики ЦРУ экстра-класса: Луис Томас, атташе службы безопасности американского посольства в Москве, Джин Койл, также кадровый сотрудник ЦРУ, занимавший в посольстве должность работника по закупке советской технической литературы и Деннис Макмэхен, третий секретарь административно-хозяйственного отдела.
Операция противника потерпела крах.
…Как удалось выяснить во время допросов задержанных, все они, сменяя друг друга, посещали колодец. Делалось это так.
Территорию американской дипломатической миссии на Садовом кольце одновременно на большой скорости покидали не менее десятка автомашин с установленными разведчиками за рулем. Уходили «веером», чтобы отвлечь и растащить силы наружного наблюдения. Вслед за этим из ворот посольства с черепашьей скоростью выползал неприметный грузовичок-фургон, в котором скрывался один из перечисленных техников, одетый туристом. Выбравшись из города, грузовичок обретал немыслимую прыть — на нем был установлен мотор гоночной машины. На некотором расстоянии от колодца «турист» покидал фургон и с рюкзаком за плечами, посыпая следы спецпорошком, чтобы сбить с толку служебно-розыскную собаку, добирался до заветного пункта назначения. С помощью гидравлических инструментов открывал люк и забирался в колодец. Все, игра сделана!
Товарищи! Буквально на днях нами разоблачена еще одна вопиюще наглая акция американских спецслужб, проводимая при пособничестве одной японской фирмы, занимающейся организацией транспортировки импортных грузов через территорию СССР. Американская лаборатория на колесах, курсировавшая по бескрайним просторам нашей Родины на железнодорожной платформе, представляет собой последнее слово техники и оценивается нашими специалистами в 200 миллионов долларов. С ее помощью ЦРУ рассчитывало получить данные чрезвычайной важности о предприятиях Атоммаша и нашем атомном оружии. Следует добавить, что использование лаборатории на колесах маскировалось перевозкой безобидной продукции японских кустарей — фаянсовыми вазами. Это свидетельствует о том, что противник прибегает ко все более изощренным методам добывания разведданных…
— До чего додумались, стервецы! — подал голос заинтригованный генсек.
Слова Брежнева Андропов воспринял как сигнал сделать паузу и обвел взглядом присутствующих, оценивая произведенный эффект. Он выступал первым, участники заседания еще не успели погрузиться в состояние, пограничное между миром грез и реальностью, и поэтому все, в том числе и
— Товарищи, последний пример убедительно показывает, что в своей подрывной деятельности западные спецслужбы и, в первую очередь, ЦРУ не останавливаются ни перед чем, чтобы нанести максимальный урон нашей стране. В стремлении подорвать наш военный и экономический потенциал они все настойчивее вовлекают в орбиту своей преступной деятельности не только отдельных бизнесменов, но и целые фирмы, используя таким образом их доброе имя, авторитет, наконец, их вывески в своих грязных целях…
— Леонид Ильич, — поворот головы в сторону генсека, — разрешите перейти к основной части моего сообщения?
— Разрешаю…
— Товарищи, Комитет государственной безопасности внимательно следит за тем, чтобы торговые и другие связи экономического характера между СССР и его зарубежными партнерами не были использованы ими в ущерб нашей стране. В этой связи не могу не отметить, что, по имеющимся данным, японцы, взявшие в аренду песчаную косу на Камчатском полуострове, якобы для строительства мини-порта, на самом деле в течение полугода вывозят оттуда песок, да еще и в огромных количествах. Да-да, как это не покажется странным, — обыкновенный морской песок…
— Что ж они с ним делают? — недоуменно спросил генсек.
— Я не исключаю возможности, Леонид Ильич, что сооружение порта играет роль такой же ширмы, как фаянсовые вазы в случае с лабораторией на колесах… Разница в том, что перевозчик фаянса — частная фирма, а строительством портовых сооружений занимается государственное предприятие под названием «Икебуко». Якобы занимается!
— Ну и что с того, что «Ебуко» — государственное предприятие?
— Дело в том, Леонид Ильич, что договор об аренде части территории Камчатки это предприятие заключило с нашим Министерством внешней торговли, но лишь после того, как предложение об аренде было рассмотрено и одобрено на заседании Политбюро. Теперь для того, чтобы Комитет госбезопасности мог проводить полномасштабную проверку «Икебуко», снова должно быть принято соответствующее решение нашего коллективного органа — Политбюро…
Андропова прервал Николай Тихонов, председатель Совета министров.
— Леонид Ильич, разрешите мне сказать?
— Разрешаю…
— Я не понимаю сути вашей озабоченности, Юрий Владимирович. Что плохого в том, что Япония арендует у нас часть песчаной косы?! Мы же имеем стабильное поступление в бюджет свободно конвертируемой валюты! И какое! Тысячи долларов! Почему же вас не беспокоит, что мы бесплатно, подчеркиваю — бесплатно! — раздаем в ГДР тысячи, десятки тысяч тонн фекалий!
— А что с ним делают немецкие товарищи? — удивился генсек.
— Немецкие товарищи используют наши фекалии в качестве удобрения, Леонид Ильич… Да вот и Дмитрий Федорович, — кивок в сторону министра обороны, — не даст мне соврать…
Маршал Устинов энергично закивал головой.
— Воистину, Леонид Ильич! Каждое утро у КПП всех гарнизонов Группы советских войск выстраиваются очереди из говновозок, чтобы, значит, бесплатно получить то, что у них стоит бешеных денег — удобрения… И все довольны, Леонид Ильич! Наши солдаты — потому что не надо самим чистить нужники. Немцы — потому что можно «подхарчиться», то есть, я хотел сказать, задарма разжиться фекалиями… Иногда даже драки между немцами из-за этого случаются!
— Ценят, значит! — генсек удовлетворенно потер руки.
— Еще как, Леонид Ильич! Наше говно у них на вес золота!
— А я-то думал… — Брежнев разочарованно поморщился. — Я думал, наших солдат!
— Ну, это — само собой, Леонид Ильич, но говно больше! — бодро откликнулся Устинов.
— Разрешите продолжать, Леонид Ильич? — поспешил заполнить паузу Тихонов.
— Разрешаю…
— Вот видите, Юрий Владимирович! А японцы нам за такое же говно, то есть за микроскопический кусочек песчаной косы, платят немалые деньги! Как говорится, почувствуйте разницу… Да и потом…
Тихонов всем корпусом обернулся в сторону генсека и громко произнес ключевую фразу своего обвинения.
— Вы что же считаете, уважаемый Юрий Владимирович, что в нашем Министерстве внешней торговли дураки сидят?! Товарищ Патоличев, товарищ Юрий Леонидович Брежнев за достигнутые успехи по привлечению в наш бюджет иностранной валюты на ХХVI съезде кооптированы в состав ЦК нашей партии… Умелое руководство Внешторгом, кстати, в том и заключается, чтобы из говна, то есть из песка, делать деньги! У вас, Юрий Владимирович, по-моему, узко ведомственный, а не государственный подход к вопросу… У меня все, Леонид Ильич. Разрешите сесть?
— Разрешаю…
Андропов взглядом психиатра обвел притихших, нет! — затаившихся соратников, и ему стало ясно, что доказывать что-либо бесполезно, ибо придется вести наступление в условиях круговой обороны. А может, собравшиеся ждут, когда он нагнется за брошенной ему под ноги перчаткой, чтобы всей сворой налететь сзади, смять, растерзать?! Уж не провокация ли? Ведь впервые не за глаза, а в открытую, предсовмина решил дать ему бой. Но слабы твои позиции, Николай Александрович, иначе ты своими грязными руками не стал бы касаться струн отцовского сердца — упоминать имя сына генсека. За уши ведь Юрия Леонидовича к ситуации притянул!
Андропов криво усмехнулся, вспомнив, как в канун Нового года президент «Икебуко» лично посетил Москву, чтобы в знак благодарности за процветание его предприятия вручить ценные подарки — мебельные гарнитуры — Патоличеву и Юрию Брежневу.
Мебель, изготовленная японскими умельцами, была доставлена в Москву на трех железнодорожных платформах. Ее универсальность заключалась в том, что, предназначенная не только для служебных кабинетов, она отвечала вкусу самой взыскательной домохозяйки и могла украсить любую гостиную и спальню. От японских щедрот «обломилось» и предсовмина Тихонову.
Случайно узнав о подарке, Андропов дал задание спецам из оперативно-технического управления хорошенько его обследовать.
Подозрения подтвердились: в электронных часах прикроватных тумбочек, радиоприемниках, магнитофонах, термометрах и барометрах были обнаружены более дюжины микрофонов оригинальной конструкции! Батарейки, от которых работала вся мебельная и бытовая радиэлектроника, одновременно служили источниками питания и для микрофонов. Съем информации можно было вести, находясь в машине на удалении до 500 метров от места, где находились мебельные гарнитуры. Для этого не нужны были специальные средства — достаточно было настроить автомобильный приемник на соответствующую волну!
Тогда Андропов ограничился проведением профилактической беседы с Тихоновым, более того, пошел ему навстречу: учитывая его слезные мольбы, ничего не сказал генсеку о микрофонах. И вот теперь в качестве благодарности получил публичную выволочку!
«Ну что ж, Николай Александрович, сегодня ваша взяла. — Андропов криво усмехнулся. — Посмотрим, что день грядущий
— Все ясно, товарищи! — решительно произнес генсек. — Каждый пусть занимается порученным ему делом. Руководство Внешторга — своим, КГБ — своим… А вообще, Юрий Владимирович, ты нам на рассмотрение сырой материал представил… Доработаешь — обсудим! Костя! — поворот головы в сторону Черненко. — Кто следующий на повестке?
Париж — это золотой фейерверк неги, бесконечное великолепие были, переносящей тебя в сказку. Импозантное окружение и безукоризненный сервис. Лоснящийся комфорт и изысканная кухня. Культура утонченного наслаждения и вдохновляющая атмосфера ненавязчивой роскоши. И это при том, что ни у кого из окружающих тебя парижан от этого не перехватывает дыхание в груди, никто не пялит на это великолепие глаза, будто все это доступно и привычно, как зубная щетка поутру…
…С первой тысячей франков и с Жаном, как это и было оговорено в Москве, Мальвина рассталась сразу же по прибытии во Францию. Расплатилась со своим притворным мужем, продав привезенные фотоаппараты «Зенит», часы «Полет» и черную икру. Хотя выручить за все удалось гораздо меньше, чем она предполагала. Зато расходы превзошли все заранее сделанные расчеты. Чего стоили только плата за комнату и питание в пансионате, где она остановилась, чтобы осмотреться и подыскать какую-нибудь работу и постоянное жилье!
Через неделю после приезда в Париж Мальвина сделала для себя вывод, что этот город — место, где на всякое требование есть свое удовлетворение. То, что в Москве ей казалось прихотью избранных, в Париже оказалось заурядным явлением, которое может себе позволить любой прохожий с улицы. Были бы деньги.
Впрочем, положа руку на сердце, Мальвина могла сказать себе, что нечто подобное в ее жизни уже было в Москве, в обществе богатых и щедрых любовников, на содержании которых она находилась. Дежа вю! Разница была в том, что в Париже она находилась на содержании у самой себя. А если учесть, что в этом городе, средоточии соблазнов, деньги имеют обыкновение быстро улетучиваться, то… В общем, очень скоро Мальвина поняла, что без работы и без связей ей придется — о, ужас! — выйти на панель. С чем боролась, на то и напоролась. Мысль о панели она яростно отвергала, придумывая иные варианты для старта в парижской жизни.
И случай представился. Не было счастья, да несчастье помогло. Несчастье ли? Не было ли это расчетливым умыслом искушенных «охотников за головами» — вербовщиков, ищущих таких эмигранток, как она? Но сначала Мальвине это в голову не приходило…
Знакомство с Парижем Мальвина начала с посещения традиционных достопримечательностей, к которым стремятся пилигримы со всех концов мира, и о которых она могла лишь прочесть в книгах: Лувр, сад Тюильри, Форум Ле Аль — бывший рынок «чрево Парижа», описанный Эмилем Золя, универсам «Самаритэн», новый художественный дворец д’Орсе, где выставлены холсты Дега, Эдуара Мане и прочих импрессионистов. Не забыла посетить Монмартр с его красивейшим кладбищем, где похоронены братья Гонкур и Генрих Гейне. На кладбище Пер Лашез. Мальвина поклонилась праху… нет-нет! — не коммунаров, а чтимых ею Оскара Уайльда, Бальзака, Шопена и Эдит Пиаф…
Закончив «обязательную» часть программы, Мальвина решила доставить себе удовольствие посещением злачных мест, о которых ей было известно из советских газет и телепередач. Открытие! Оказалось, что ночные кабаре «Мулен Руж» и «Лидо», стриптиз, устрицы во льду и шампанское в серебряных ведерках — не выдумки подрядных советских щелкоперов, а явь, и какая — пальчики оближешь!
Черт подери, живем-то один раз! Так почему бы не пообедать в ресторане «Максим» на рю Руайаль? Промашка! Туда пускают лишь по предварительной записи, даже богатею не по карману, поэтому меню никогда не вывешивается в витрине. Ну что ж, придется отправиться на Сен-Жермен де Пре. А может, в бельгийский ресторан «У Леона», что на шикарных Елисейских Полях? Там те же закуски для миллионеров и тающий во рту лобстер, и под него подают холодное старое «шабли», которое даже глотать не надо, ибо оно само испаряется во рту. И все это при трепетном сиянии свечей в окружении дряхлых парижских аристократок, с которых песок уже сыплется, а кожа на руках болтается, как обвисшие перчатки, но зато они сплошь унизаны кольцами с бриллиантами, а вокруг ходит кругами вкрадчивый метрдотель, готовый удовлетворить самый экстравагантный их каприз.
…За соседним столом сидел жгучий брюнет с внешностью стареющего повесы и, теребя порочные усики, бросал в сторону Мальвины откровенно плотоядные взгляды.
«Да, такие взгляды, как правило, заставляют женщин сначала краснеть, а затем беспрекословно ложиться в постель и раздвигать ноги, — со знанием дела отметила Мальвина. — Однако кто бы ты ни был, мил человек, в настоящее время мне не до развлечений. Впрочем, я готова выслушать и оценить твои предложения, давай — вперед!»
Когда она направилась в дамскую комнату, брюнет преградил ей дорогу и почтительно попросил разделить ее одиночество — пригласил скрасить томно-скучную атмосферу «У Леона» посещением гремевшего на весь Париж эротического шоу под названием «Сексуальная вечеря». Шоу проходило в выставочном зале, известном как Клуб трансвеститов и эротоманов. Предупредил, что туда попасть непросто — слишком много желающих, но у него есть два пригласительных билета, поэтому все проблемы решены заранее.
Через десять минут Мальвина и Винсент дель Веккьи, отпрыск старинного флорентийского княжеского рода, — так с гордостью представился итальянец — на такси подъехали к Клубу.
Боже праведный! Таких очередей Мальвина не видела даже в Москве. У входа стояла огромная толпа, жаждавшая эротических зрелищ. Никто не роптал, а молчаливо переминаясь с ноги на ногу, дожидался своей очереди попасть в вертеп. То, что это было заведение именно такого толка, Мальвина поняла, едва перешагнув порог.
На входе стояли десять двухметрового роста обнаженных по пояс негров в белоснежных набедренных повязках и с деревянными кольцами в носу и подавали гостям на огромных серебряных подносах бокалы с пенящимся шампанским. То есть продвигаться дальше ты мог, лишь осушив бокал. Это было первое условие. Далее надо было раздеться, оставшись только в башмаках. При себе можно было оставить лишь сумку и бумажник. Видеокамеры, фотоаппараты и презервативы — не в счет.
Мальвина, выпив шампанское, поняла, что туда что-то подмешано — в голове зашумело, она сразу повеселела, ее охватило чувство беспечности, граничащее с безрассудством. Вскоре она утратила всякий контроль над собой и всем вокруг происходящим.
В гигантском полутемном зале было прохладно, в воздухе витал неуловимый аромат неудовлетворенной похоти. Ярко освещенным было одно место — сцена, где в ослепительной игре света и музыки, сладко бьющей по сердцу, в ритмах танца нежились голые ядреные девицы с великолепными формами, все как одна крашенные блондинки. Рядом с ними с грацией огромных рептилий извивались обнаженные, отлично сложенные негры, которые заставляли ускоренно биться сердца присутствующих в зале старых дам. Вся эта феерия буйной показной страсти щедро вторгалась в сознание приглашенных, преследуя одну цель — раскрепостить, довести до экстаза, дать вылиться всем низменным порокам, скованным рамками условностей быта.
Гости — сборище эротоманов с широко раскрытыми глазами и трепещущими ноздрями, подстегнутые выпитым у входа шампанским, наконец нашедшие место для удовлетворения своих сексуальных перверсий, согревались горячительными напитками с экзотическими названиями «Бальзам из снежной лягушки» и «Эликсир для сына барона», разумеется, в них также были подмешаны легкие, будоражащие воображение наркотики.
С восторгом питекантропов присутствующие пытались подражать движениям штатных танцоров на сцене, терлись голыми телами друг о друга, а потом парами или целыми группами удалялись в темные комнаты, оставляя за порогом все условности.
Мальвина отметила, что половину посетителей составляли люди в возрасте от 30 до 40 лет, вторую половину — малолетки до 17 лет и пенсионеры, некоторым из них можно было смело дать все 80.
В зале было расставлено множество столов, на которых красовались живописно разложенные мужские и женские гениталии из резины и пластика. Пожалуйста, можешь взять себе на память или для практических занятий. Их стоимость все равно входила в цену билета. Некоторые любопытствующие посетители тут же у столов примеряли на себе эти аксессуары анонимного секса.
Вдруг ведущий заметил в толпе голливудскую звезду, неотразимого бисексуала Микки Рурка.
— Микки! — заорал что есть мочи диджей в микрофон. — Кого ты выберешь для утех сегодня — мальчика или девочку?!
— У меня сейчас сезон мастурбации! — криво улыбнулся голливудский кумир и скрылся в толпе.
Ведущий подогревал гостей призывами:
— Не стесняйтесь и чувствуйте себя как дома у любовницы или любовника!»
Впрочем, не на тех напал — застенчивости среди посетителей Клуба Мальвина не наблюдала.
Толпа резвилась у стенда с резиновыми куклами: там проводился конкурс танца. Сплясав хоть брэйк, хоть гопак, победитель-эротоман получал в качестве приза резинового партнера или партнершу — в зависимости от своей сексуальной ориентации.
Для тех, кто испытывал стеснительность или прибыл без дружка или подружки, были оборудованы отсеки «анонимного секса». Из них неслись характерные сладострастные мужские и женские стоны. Нетрудно было догадаться, что посетители онанировали там со звероподобным усердием. Все отсеки были снабжены нехитрыми приспособлениями: стул, порнофильм и дырочки в стенах, чтобы наблюдать за поведением расположившихся в соседних комнатах таких же энтузиастов жанра.
Теперь, проходя мимо кабинок, Мальвина вспомнила анекдот, рассказанный ей в Москве кем-то из многочисленных друзей африканцев:
«Объявление в публичном доме: половой акт — 50 франков; наблюдение за половым актом — 75 франков; наблюдение за наблюдающим половой акт — 100 франков».
Воистину, не анекдот, а сама жизнь!
…Пенсионеры отдавали предпочтение классике, собираясь возле импровизированных театральных подмостков, где один половой акт сменялся другим. Особо усердствовали женщины. Оно и понятно: не у всякого самца возникнет эрекция при таком скопище свистящих и улюлюкающих свидетелей.
Большинство присутствующих снимали исполняемое актерами действо на видеокамеры — дома будет что вспомнить! Один зритель-пенсионер так разгорячился, что ударил костылем по голове молодого человека с камерой: тот имел несчастье заслонить от него интимное место актрисы…
Сластолюбцы же имели возможность «поужинать атрибутами любви», причем в прямом смысле этого слова. На десерт их ожидало творчество известного в определенных кругах Карела Семецкого, чешского кондитера. В предложенном им меню значилось 130 видов пирожных — эрегированные члены; тортов — большие и малые половые губы. К концу вечера оказалось, что все пирожные съедены, в то время как торты остались почти нетронутыми.
«Женщины явно преобладают в зале», — сделала вывод Мальвина.
…Винсент с Мальвиной двинулись на экскурсию по залу. В толпе обнаженных див итальянец то и дело останавливался, чтобы поприветствовать еще одну порнозвезду. При этом он каждый раз извиняющимся тоном шептал на ухо своей спутнице точную дату знакомства с той или иной жрицей публичного секса, ее имя, достоинства и недостатки, выявленные им в общении с нею. На шестой девице Мальвина не выдержала, смахнула со своего плеча его руку и ринулась к выходу. Не тут-то было! Винсент больно схватил ее за ягодицу и поволок в специальную комнатушку для соитий, где, каждый раз заставляя менять позы, дважды овладел ею…
…Улучив момент, когда Винсент остановился, чтобы поприветствовать очередную порнодиву, Мальвина, расталкивая беснующуюся публику, бросилась к выходу. Каково же было ее удивление, когда она, оказавшись на улице, вдруг краешком глаза заметила, что рядом стоит… Винсент! Одетый, как и прежде, с иголочки и даже с кокетливо повязанным шейным платком…
Некоторое время они стояли молча, неотрывно глядя друг другу в зрачки. Вдруг итальянец весело рассмеялся, да так громко, что заставил обернуться в его сторону страждущих получить порцию эротических зрелищ в Клубе.
— Ничего, девочка, привыкай… Это — Париж! В следующий раз сама же и купишь для нас билеты на какое-нибудь экзотическое шоу, договорились?
Чтобы задобрить Мальвину, Винсент пригласил ее поужинать в ресторан старинного отеля «Ла Бристоль», где он якобы остановился.
У входа в гостиницу их встретил портье, облаченный в расшитый золотом камзол «а ля Людовик XVI», и проводил через весь зал, украшенный позолоченной лепниной и увешанный гобеленами, передав с рук на руки царственного вида дежурному метрдотелю. Здесь, как и в ресторане «У Леона», царила вдохновляющая атмосфера ненавязчивой роскоши и изысканных удовольствий, доступных только избранным. Винсент сделал заказ и откинулся на спинку кресла.
Мальвина, чтобы предвосхитить его расспросы, первой ринулась в атаку, но итальянец изящно парировал ее выпады, скупо отвечая на град обрушившихся на него вопросов. Ограничился замечанием, что постоянно проживает в Милане, а в Париже бывает наездами, так как владеет здесь сетью магазинов.
Вслушиваясь в речь дель Веккьи, в его уверенные интонации и отточенные фразы, Мальвина поймала себя на мысли, что имеет дело с человеком, чьи железные руки скрыты бархатными перчатками.
«Он только внешне — плюшевый медвежонок. Челюсти у него стальные. Но вместе с тем мужик он очень приятный и… сверхсексуальный!» — подытожила она.
Настала очередь Винсента задавать вопросы. Их было так много, что Мальвина, едва успев ответить на один, мысленно уже готовилась к следующему. Прежде всего, итальянец поинтересовался, как Мальвина оказалась в Париже. При этом невзначай заметил, что хотя она блестяще говорит по-французски, в ее речи проскальзывает славянский акцент.
— Ты — русская? — глядя спутнице в зрачки, спросил итальянец.
— Мой отец — выходец из Ирана…
Мальвина, не моргнув глазом, попыталась уклониться от уточнений. Черт возьми, не затем же она овладевала в МГУ французским языком, оформила притворный брак с Жаном, чтобы первому парижскому знакомому признаться, как и почему она сбежала из ненавистного ей «совка»!
— А мама? — не унимался Винсент.
— Мама — полячка! — твердо сказала Мальвина.
— Значит, я не ошибся — у тебя есть славянские корни! А чем ты занимаешься в Париже?
— Подыскиваю работу… Может быть, ты мне что-то предложишь? — Мальвина одарила итальянца своей невинно-порочной улыбкой.
— Сразу могу сказать, что фотомоделью устроить тебя не смогу, хотя данные у тебя для этого есть… Я делаю бизнес на другом поприще… Кстати, какого рода работа тебя интересует?
— Я с удовольствием стала бы преподавать в каком-нибудь частном лицее…
— Преподавать что?
— Языки… Русский, французский, английский…
Мальвина не заметила своей оплошности.
— Стоп-стоп, девочка! Минутой раньше ты убеждала меня, что твой отец — иранец, а мать — полячка. А откуда русский язык?!
Винсент торжествующе смотрел на собеседницу.
Мальвина грустным взглядом обвела зал. Уходить, ох как не хотелось. Придется выкладывать все начистоту.
«Впрочем, я ничего не теряю, рассказав ему свою историю, — подумала она, — может быть, этот стареющий повеса — тот самый золотой ключик, с помощью которого мне откроются какие-то парижские двери?»
— Дорогой Винсент! — с пафосом произнесла Мальвина. — Доставленное тобой удовольствие при посещении того мерзкого Клуба, конечно, еще не повод для знакомства, но сейчас мне… В общем, я хочу быть искренней до конца и закрепить знакомство с тобой… Только давай сначала выпьем, а потом я расскажу тебе все-все!
— Ну что ж, если тебе нужен допинг, выпьем… Хотя должен тебя предупредить, если ты собираешься рассказывать мне душещипательную историю с трагическим концом, то я — трезвомыслящий человек, твердо стоящий на земле и верящий только в свои силы. А благотворительность не входит в круг моих обязанностей… Итак, я слушаю!
Рассказывая о себе, Мальвина заметила, что собеседника мало интересует ее история и подробности бытия в совке. По специфическим вопросам, на которые ей волей-неволей пришлось отвечать, Мальвина поняла, что итальянец пытается вникнуть в особенности ее психологии.
— И на что ты сейчас существуешь? — спросил Винсент, когда Мальвина закончила свое повествование.
— На заранее сэкономленные средства! — с вызовом ответила девушка, уже полностью взяв себя в руки.
— Да-да, конечно! — обрадовался услышанной фразе итальянец. — Где-то я уже это слышал… А, вспомнил! Недавно господин Брежнев, ваш генеральный секретарь, обогатил международный политический лексикон, заявив:
— Не знаю! — едва не крикнула Мальвина.
— Хорошо! — с расстановкой произнес итальянец, откладывая в сторону салфетку. — Вот моя визитная карточка. Если ничего подходящего для себя не найдешь — позвони!
Поднимаясь из-за стола, добавил:
— Ужин мною оплачен, можешь посидеть здесь в свое удовольствие… Претензий к тебе со стороны администрации не будет, хотя она и не приветствует присутствия в зале одиноких красивых женщин. Традиция, знаешь ли… Боюсь, что мне пора идти… Извини — дела!
Оставшись в одиночестве, Мальвина попыталась проанализировать события последних шести часов. Из этого мало что получалось, потому что ей постоянно мешал стоявший перед глазами образ Винсента.
«Ага, — решила Мальвина, — вот с него и надо начать!» Интуитивно она ощущала, что их первая встреча в ресторане «У Леона» была неслучайной.
«Хорошо, но зачем ему нужно было тащить меня в этот Клуб эротоманов? Ну и посидели бы в ресторане до ночи, а там, смотришь, и предались любви! Так нет же, итальянцу надо было обязательно затащить меня в вертеп… Зачем? Может быть, он таким образом хотел меня проверить? Проверить что? Насколько я развращена? Может быть, он — сутенер? Нет-нет, на сутенера он не похож. Сутенера интересовала бы, прежде всего, моя история, а дель Веккьи был к ней показательно равнодушен, и интересовали его не мои перипетии, а мой образ мышления, способность логически мыслить, наконец, мое мировоззрение… Он будто прощупывал меня… А глаза?! Да это же не глаза — рентген! Кто же он на самом деле, этот загадочный боец эротического фронта по имени Винсент дель Веккьи? Безусловно, он — умный, изворотливый и очень самоуверенный человек, хотя и не лишенный сентиментальности. Влиять на него — дело безнадежное. Есть большая вероятность, что он не считается с чужим мнением. В своих суждениях логичен и категоричен. Умеет достигать поставленной цели, очень рационален, но не чурается излишеств и приветствует получение удовольствий. Большой артист по жизни. На человека, в котором заинтересован, умеет произвести нужное впечатление. И хотя, судя по всему, он — человек страстный, однако при необходимости способен сдерживать свои эмоции и даже осторожничать. Похоже, он привык командовать, но отнюдь не подчиняться!»
Мальвина достала из сумочки врученную итальянцем визитную карточку. Повертела в руках. Поднесла к носу.
«Что ж, туалетная вода вполне приличная и соответствует его внешнему облику коммерсанта… Но! Что-то подсказывает мне, что он такой же коммерсант, как я нобелевский лауреат! А что если схитрить и не позвонить ему? Найдет он меня сам? Если найдет — все точки над «i» сразу будут расставлены и станет ясно, почему он мною так заинтересовался… Вот тогда и поговорим начистоту, глаза в глаза… Но вопросы буду задавать
Но жизнь, как это часто и бывает, распорядилась по-своему…
Впервые Мальвина ощутила, что парижские каникулы, наполненные иллюзорной роскошью и беспечностью, подошли к концу, когда однажды, рассматривая витрины, она двигалась к магазину La Chope de Vosques. Через аркаду с улицы Сен-Антуан, ее догнали два патлатых парня на мотороллере.
Проход был узкий, и Мальвине невольно пришлось прижаться к стене, чтобы не быть раздавленной лихими наездниками. Сидевший сзади парень «а ля Ален Делон» крепко схватил ремень ее сумки, после чего мотороллер рванул, вздыбив всех загнанных в свои цилиндры лошадей. Падая, незадачливая путешественница увидела приближающуюся к ее лицу брусчатку мостовой, ее руки инстинктивно разжались, чтобы встретить каменное покрытие, а сумка скрылась за ближайшим углом со скоростью ветра…
Слава Богу, у Мальвины хватило здравого смысла, потеряв равновесие, не удерживать сумку. В противном случае, через десяток метров езды на животе со скоростью не менее сорока километров в час ей все равно пришлось бы расстаться со своей ношей. Но с какими последствиями! Душевная травма была бы, наверняка дополнена еще и физическими увечьями, и кто знает, не пришлось бы их купировать в хирургическом отделении какой-либо больницы?! А это уже не только потеря сумки, но и оплата непредвиденной медицинской помощи!
«Поделом тебе, раззява! — выругала она себя. — Тоже мне, варежку разинула! Или тебя не предупреждали, что, услышав сзади рокот мотора, надо посторониться, а сумку прижать к груди?!»
На удачу в сумочке было немного денег — большие суммы Мальвина опасалась иметь при себе, пряча сбережения в электрической розетке своей комнаты в пансионате — уроки брата Кости, великого конспиратора.
Начиная с инцидента на улице Сен-Антуан с Мальвиной едва ни ежедневно стали происходить прямо-таки паранормальные явления.
…Был дождливый день, и она вышла из дому в брючном костюме, имея при себе не наплечную, а ручную сумочку, в которой могли поместиться только билеты на метро. Деньги и заграничный паспорт она рассовала по внутренним карманам пиджака.
Сев на станции Сен-Сюльпи в последний вагон, она заметила, что сразу вслед за ней вошли двое коротко стриженных черноголовых юношей в пальто до пят. Они вдруг оказались впереди нее, заблокировав выход. Ну не толкать же их в спины — галантность в Париже превыше всего! Какую-то долю секунды ребята посуетились рядом и выскочили прямо перед закрывающейся дверью.
«Идиоты! — подумала тогда Мальвина. — Не могли раньше определить, куда им ехать!»
— Мадемуазель, — неожиданно обратился к ней рядом стоявший пожилой симпатяга с бородкой, — проверьте, все ли у вас на месте во внутренних карманах. Это — профессиональные карманники, поверьте моему опыту. Кроме них на этой линии работает еще молодая крашенная блондинка с бюстом шестого размера. Знайте, если она подойдет к вам и с обворожительной улыбкой начнет нести всякую чепуху и тереться о вас грудью — держитесь за кошелек! Да и вообще помните: никто не сможет украсть у вас деньги, пока вы о них думаете. Вору очень важно отвлечь внимание намеченной им жертвы хотя бы на пару секунд. Имейте в виду, если в кафе ваш сосед пролил на вашу юбку кетчуп, то сделал он это скорее всего не по неосторожности, а намеренно. Он начнет извиняться и порываться почистить вашу одежду. Заодно перед ним открывается масса возможностей «почистить» карманы вашего пиджака или даже вашу сумочку! — разъяснил бородач с видом знатока.
Мальвина тут же ощупала туго набитые внутренние карманы пиджака. Так и есть! Бумажник, лежавший в левом кармане, исчез, но паспорт в правом, слава Богу, остался нетронутым. И на том спасибо!
Со временем Мальвина убедилась в правоте наставлений бескорыстного оракула из метрополитена, как и в том, что все приемы карманников предусмотреть невозможно — настолько они искусны и изобретательны в своем ремесле.
В следующий раз к ней на Плас де ла Конкорд приблизился импозантный седовласый старец и попросил разменять мелочью сто франков. Ну, кто же откажет нищенствующему французскому аристократу? Мальвина с готовность распахнула сумочку, но в самый последний момент, боковым зрением, заметила стартующий в ее направлении мотороллер с двумя седоками… Заторможенные клетки мозга сработали, и она с яростью ударила кошельком по вальяжной физиономии подставного великосветского хлыща — хватит, сегодня я не подаю!
Сначала все эти внешне безобидные, и даже в чем-то элегантные попытки лишить ее накоплений, казались Мальвине простым совпадением. Подумаешь, отрыжка со дна Парижа, разве не может быть такого в Москве?! Но в тот момент, когда ее ограбили на довольно крупную сумму, ей показалось, что поблизости мелькнуло лицо Винсента. Мальвина призадумалась — совпадение ли все происходящее? Какую роль во всем этом играет итальянец, если, конечно, она не обозналась и это был именно он? Тот ли он, за кого себя выдает? Уж не содержатель ли он какого-нибудь воровского притона? А что! Ведь читала же она в советской прессе, что существуют в Италии, в Англии, да и во Франции тоже, целые школы по подготовке карманников и уличных грабителей! А вдруг Винсент как раз и является владельцем-наставником такого «учебного центра»?!
«Надо немедленно позвонить ему, вдруг да этот номер на визитке — «липа» и никакого Винсента дель Веккьи, итальянца княжеских кровей, в природе не существует?!»
Милый голос секретарши ответил, что господин дель Веккьи находится в Милане и прибудет в Париж через неделю.
«Значит, я действительно обозналась… Там был не Винсент — он в Милане… Что ж, надо обязательно повидаться с ним, когда он вернется…»
Это несколько успокоило Мальвину, но, как оказалось, только до следующего инцидента.
…В конце месяца хозяйка пансионата, где проживала Мальвина, сославшись на недомогание, попросила ее оплатить счета в банке. Не только ее личные счета, но и задолженность других жильцов. Почему бы не уважить хозяйку? Душа Мальвины, воспитанная в духе «совкового» коллективизма, требовала исполнения какого-нибудь акта альтруизма — она согласилась. В итоге угодливость обернулась невосполнимыми финансовыми потерями…
Наученная горьким опытом транспортировки денег в наплечной сумке Мальвина облачилась в свой строгий темно-серый в полоску брючный костюм и, набив внутренние карманы пиджака купюрами и квитанциями, отправилась по указанному адресу. Не успела она пройти и десятка шагов, как откуда-то сверху на нее упало сырое яйцо. Чертовщина, да и только — испортить выходной костюм! В одно мгновение, сбросив с себя пиджак, чтобы очистить его от не успевшего засохнуть желтка, Мальвина услышала ставший таким знакомым рокот мотороллера. В следующее мгновение пиджак со всеми деньгами и квитанциями отбыл в неизвестном направлении…
Хочешь, не хочешь, пришлось забираться в розетку. Денег там оказалось меньше, чем она предполагала, она выгребла все, оставив пятьсот франков для оплаты пансиона, и решила прогуляться.
Чтобы хоть как-то компенсировать моральные издержки от свалившихся на нее атак уличных грабителей, Мальвина прибегла к испытанному способу обрести душевное равновесие — отправилась побродить по ближайшему супермаркету. Созерцание красивых вещей, призывно разложенных на полках, было для нее своеобразным сеансом аутогипноза.
«Съесть ничего не съем, потому что у меня временная диета — безденежье, — но хоть вдоволь изучу меню!»
Долго не раздумывая, она отправилась в «Галерею Лафайет». Выбор товаров там очень приличный, а цены ниже, чем в других супермаркетах. Вдруг да что-нибудь приглянется! Надо же себя порадовать хоть какой-то безделушкой после всех этих передряг! Кроме того, импозантное окружение и безукоризненный сервис должны были пролиться бальзамом на ее израненную душу…
Два часа Мальвина бродила по магазину, поднималась на самый верхний этаж и вновь спускалась на первый, но так ничего и не подобрала для души. Впрочем, для души-то было много чего, но вот для кармана… Наконец забрела в секцию французской косметики и парфюмерии. Царство ароматов! Море дурманящих благовоний! Остановилась было на «Талисмане» от Баленсиага, но, подержав коробок в руках, вновь поставила его на полку — дорого!
Понюхала мужской одеколон «Жюль» — почему бы не сделать подарок брату? Тем более что лучшие парфюмеры Кристиана Диора разрабатывали его восемь лет! Подержала в руках коробку. Приценилась. 280 франков — с ума сойти! Нет-нет, прочь отсюда! Поспешно сунула упаковку на полку и решительным шагом направилась к выходу. Проходя под металлической аркой контроля на выходе из супермаркета, услышала зуммер тревоги и в тот же миг была схвачена за руку охранником.
— Прошу прощения, мадемуазель, но вы забыли расплатиться!
— Как? Я ничего не выбрала, мне не за что платить!
— Прошу прощения, мадемуазель, датчик сработал на вашу сумку… Попрошу показать ее содержимое!
— Но я ничего не брала…
— И тем не менее мадемуазель…
Без тени сомнения, полагая, что у контрольной арки произошел сбой, Мальвина с готовностью рванула молнию сумки. О, ужас! На самом видном месте сверху лежали упаковки «Талисмана» и «Жюля»…
Откуда-то появившийся еще один охранник выдернул из-за спины наручники и, невзирая на протесты Мальвины, защелкнул «браслеты» на ее запястьях.
Полицейский фургон, куда погрузили «воровку», мчался, не соблюдая никаких правил. Все это время сидевший напротив Мальвины ажан держал ее руку в своей, как если бы проверял пульс.
— Вы — врач?
— Нет, мадемуазель, но так положено по инструкции. А вдруг вам станет плохо…
— Куда уж хуже! — в ярости бросила в лицо полицейскому Мальвина. — Негодяи! Подложили мне в сумку флаконы, а теперь… Куда, кстати, вы меня везете?
— В управление полиции…
Машина миновала Русский мост, подарок Александра III парижанам, пронеслась мимо выставочного зала д’Орсе и остановилась у мрачного здания на набережной Орфевр. Из романов Жоржа Сименона Мальвина знала, что там находится Управление полиции.
«Да, встретился бы мне сейчас комиссар Мегре — не было бы никаких проблем… Жаль, что он лишь плод воображения великого писателя, а в действительности… А в действительности на моих запястьях наручники и эти лицемерки-продавщицы, и дубиноголовые охранники из «Лафайет»! Стоп! А может, продавщицы из «Лафайет» сами похищают духи, а потом, чтобы покрыть недостачу, перекладывают вину на таких вот растяп, как я? Как знать… И надо же, как ловко они меня загнали в клетку, в полицейский фургон, даже опомниться не успела! И главное — никакие объяснения, никакие доводы не действуют… Украла, и все тут! А как быстро полицейская машина появилась! Будто за углом меня дожидалась. Ну, ничего! Сейчас я им задам!»
Все, однако, произошло не так, как предполагала Мальвина. Ее провели в комнату для допросов и усадили лицом к окну, выходящему на набережную Сены. Перед окном стоял стол, за которым сидел следователь. Лица его Мальвина видеть не могла, так как прямо в глаза ей бил нестерпимо яркий солнечный свет.
В считанные секунды у нее сняли отпечатки пальцев и сличили с теми, что были оставлены ею на двух злосчастных упаковках «Талисмана» и «Жюля». Полное совпадение. Впрочем, иначе и быть не могло.
Поначалу Мальвина пыталась доказать, что у нее, как у законопослушной гражданки Франции, отсутствуют всякие мотивы и намерения украсть что-либо. В качестве последнего аргумента она сослалась на сумму, находившуюся в ее кошельке. Ее сполна бы хватило, чтобы приобрести 5–7 флаконов духов. Бесполезно! Следователь бесстрастным голосом методично задавал вопросы и, не поднимая головы, составлял протокол.
И вновь Мальвине, как тогда в ресторане, в компании Винсента, пришлось поведать свою сагу. С той лишь разницей, что итальянцу она могла выборочно сообщать детали своей биографии, теперь же, когда все делалось под протокол, выбирать не приходилось. По окончании допроса, длившегося не менее двух часов, в комнату вошел тот самый ажан, что сопровождал ее в фургоне, и положил перед следователем несколько листов бумаги.
— Что это?
— Это — протоколы допросов продавщиц, которые видели, как были похищены духи, и их заявления.
Следователь поднял голову и посмотрел Мальвине в глаза. В ее взгляде он увидел усталую пустоту и суицидальное разочарование.
— Ну что ж, можно сказать, я закончил свою миссию в рекордно короткий срок. У вас, я полагаю, он будет несколько длиннее… Но это уже компетенция суда… Мои искренние сожаления, мадемуазель, но факты — упрямая вещь… Рад бы помочь, но, увы… Прискорбно, что вы свою новую жизнь в свободном мире начинаете с тюремной камеры… Еще раз мои искренние соболезнования! Суд состоится дня через два-три, а пока вы будете нашей гостьей — вам придется провести некоторое время в камере предварительного заключения… Мне очень жаль, мадемуазель…
— Мадам! — выплюнула в лицо следователя Мальвина.
— Прошу прощения, да-да, конечно, мадам… Но таков закон… Полагаю, вы не успели еще обзавестись адвокатом… Он вам будет предоставлен французским правосудием, да-да, не сомневайтесь! Впрочем, вы, быть может, хотите обратиться за помощью к советскому консулу, пожалуйста!
Следователь протянул руку к телефонному аппарату.
— Нет-нет! — закричала Мальвина, вскочив со стула. — Я гражданка Франции и не имею никакого отношения к советскому консульству! Дайте мне французского адвоката! Я требую справедливости!
Через секунду Мальвина билась в непритворной истерике. Тут же бесшумно приоткрылась дверь и вошел врач в белом халате. Молча поднес к носу Мальвины флакон нашатырного спирта. Когда это не помогло, он так же безмолвно оголил ей руку и сделал укол. Через пару минут она затихла и попросила воды. Допрашивавший ее следователь подал стакан и попросил пересесть в кресло у стены.
— Там вам будет удобнее, мадемуазель! — и в очередной раз, извинившись, вышел из кабинета.
Мальвина, сжимая обеими руками мокрый от слез платок, уставилась на трещину в паркете. Вдруг она почувствовала присутствие в кабинете еще одного человека. О, боги! Это был… дель Веккьи! Он стоял в проеме двери и выжидающе смотрел на нее.
Девушка, подчиняясь какому-то неосознанному порыву, вскочила и бросилась ему на грудь, но тут же отпрянула и занесла руку для пощечины…
— Ну-ну, глупышка, вот этого-то как раз делать не следует! Ты уже и без того по уши в дерьме. Хочешь, чтобы тебе инкриминировали еще и нападение на стража порядка, и воспрепятствование отправлению правосудия? Мне понятны твои переживания… Поверь, скоро они будут позади, если…
Винсент замолк и пронзительным взглядом психиатра посмотрел на собеседницу.
— Ты, ты… Ты — негодяй, Винсент! Или как там тебя зовут?! Ты — лгун. Ты — насильник! Ты воспользовался моей неискушенностью, чтобы вовлечь меня в какие-то свои грязные игры! Я знаю, что все это подстроил ты, ты, ты!! Но за что?! Что плохого я тебе сделала?! Ну почему ты такой злой?!
Мальвина потеряла контроль над собой и ситуацией. Сказывалось напряжение последних дней и особенно часов. Разумеется, одного укола транквилизатора было недостаточно, чтобы заглушить все ее переживания и вернуть ей природный оптимизм. Дель Веккьи это прекрасно понимал, поэтому по-хозяйски уселся на место следователя, всем своим видом демонстрируя полную бесстрастность и непоколебимую готовность выслушать любые обвинения в свой адрес. Наконец, уловив в словах девушки откровенные стенания, он подошел к шкафу, вынул бутылку коньяка, наполнил доверху фужер и подал его Мальвине. Она тут же осушила его и попросила сигарету.
— Послушай, красавица! Заметь, я произношу это слово не в порядке дежурного комплимента, я просто констатирую факт… Ты действительно красива! Так вот. Все то, что ты успела мне наговорить, — ошибочно… Да-да, ошибочно! Потому, что ты видишь возникшие вокруг тебя проблемы через призму своей неустроенной жизни… Не спорю, жизнь дается тебе нелегко, и честь тебе и хвала, что у тебя хватает сил, чтобы с нею справляться. Более того, ею управлять! Но об этом позже…
Ты вляпалась в историю, сценаристом и режиссером которой был не дель Веккьи, твой искренний поклонник… Отнюдь! Мы знаем тех, кто подложил тебе одеколон и духи… Подложил, чтобы при выходе из «Лафайет» выкупить их у тебя… Да-да, ты не ослышалась — выкупить, шантажируя тебя! Если бы не сработала сигнализация и ты спокойно миновала контроль, они, настоящие воры, встретили бы тебя у выхода и предложили бы сделку: ты возвращаешь им флаконы, а они платят тебе треть их реальной стоимости… за риск. За риск, которому они тебя подвергли! Затем приобретенные у тебя духи появились бы в каком-нибудь маленьком бутике, но, конечно, уже по реальной цене или, наоборот, заниженной… Ну, а не согласись ты на сделку, они бы попросту силой отобрали у тебя товар… В худшем случае подняли бы шум, показали тебя охране магазина, которой бы ничего не стоило доказать, что ты — воровка, ведь на упаковке отпечатки твоих пальцев… Ясна схема? Жулья в Париже хватает, уж мне ли об этом не знать! Как видишь, дель Веккьи здесь ни при чем… Более того, он готов выступить в роли твоего ангела-спасителя!
— Так ты — полицейский?! Ну, а как же твои магазины в Париже, дом в Милане? Значит, ты мне врал! И не говори, что это не так! Я знаю, знаю, что ты следил за мной! Однажды, когда меня в очередной раз ограбили, мне показалось, что рядом был ты! Ты, ты, ты! Теперь я в этом уверена… Но почему?! Зачем ты делал все это?!
— Что ж, девочка, придется тебя просветить… Я — не полицейский, я — контрразведчик. Не скрою, с тех пор как мы с тобой посетили ту омерзительную эротическую дискотеку, я имею на тебя виды… Может быть, мое откровение тебе поможет понять, почему я сейчас пытаюсь вмешаться и предотвратить судебную ошибку… А она неминуемо произойдет, поверь моему опыту! Группа жуликов, которые сначала подложили тебе духи в сумку и использовали тебя в качестве вьючного мула, а затем поджидали у выхода из «Лафайет», они ведь не задержаны… И вряд ли будут… Но зато задержана ты! Чувствуешь разницу?.. А бездушной судебной машине, этой душедробилке под названием французское правосудие нет никакой разницы, кого стереть в порошок! Ты попалась — сотрут тебя. Попадись те, кто тебя подставил, твоя участь досталась бы им… А в выигрыше останется только наше хваленое правосудие, оно занесло бы себе в актив еще одну поимку и наказание злоумышленника… Я достаточно прояснил ситуацию, и что ждет тебя?
— А почему ты намерен вызволить меня из беды? Я зачем-то нужна тебе? — к Мальвине вернулось самообладание.
— Вот это, милая моя, уже разговор по существу! Признаться, я рад. Рад за тебя, что ты не обманула моих надежд. Впрочем, и за себя тоже, потому что не ошибся в тебе! Ну что? Будем говорить, как взрослые люди, которые, кстати, имеют взаимную симпатию и заинтересованность друг в друге, или оставим все как есть? Предпочтешь последнее — пеняй на себя, потому что ни один адвокат не сумеет вытащить тебя из дерьма, в которое ты вляпалась, Мальвина!
От внимания девушки не ускользнуло, что итальянец впервые за время их знакомства назвал ее по имени. Да и кто другой здесь, в Париже, когда-либо называл ее по имени?! Она вдруг испытала к итальянцу необъяснимую нежность. Она вновь вскочила со стула и прильнула к его груди.
— Винсент! Неужели ты не понял, что я влюбилась в тебя еще там, в Клубе?! Ты слепой, что ли?! Что бы ты ни предложил мне, я на все соглашусь, зная, что об этом просишь ТЫ! Говори, предлагай, приказывай — я в твоем распоряжении…
Дель Веккьи, внешне сохраняя абсолютное спокойствие, ласково, но твердо отстранил от себя прильнувшую к нему всем корпусом девушку и усадил на стул.
— Красивая умная женщина — это в наше время профессия, — начал он издалека. — Да-да, это в полной мере относится к тебе. Ты умна, сексапильна, решительна, предприимчива, тебя не пугают трудности, связанные с обустройством на новом месте. Я не ошибаюсь, оценивая твои жизненные приоритеты, — выгода для тебя важнее морали. Ведь для того, чтобы покончить раз и навсегда со своей прежней жизнью, чтобы сжечь мосты, ты пустилась даже на заключение притворного брака с гомосексуалистом… Ты готова резко изменить сложившийся уклад, однако приходишь к этому не спонтанно, а после основательного взвешивания и оценки всех «за» и «против». Это свидетельствует о твоем аналитическом уме, а это уже большое достоинство для любого, работающего в контрразведке или на нее. У тебя есть еще одно качество, которое чрезвычайно важно в нашей деятельности — непреходящая тяга к новым знакомствам. Не только с мужчинами! Твоя любовь к ним мне уже известна…
— Этот вывод ты сделал после того, что было между нами в Клубе? — процедила Мальвина сквозь зубы.
— Не только. Я делаю этот вывод на основании полученных данных из других источников… Хотя к этому мы вернемся позже… Ты — в меру чувствительна и сентиментальна, но вместе с тем очень прагматична, не так ли? В общем, все перечисленные мной качества дают мне уверенность, что со временем под моим руководством ты сумеешь постигнуть искусство разведчицы. Ты просто рождена для этого, как птица для полета!
— Разведчицы?! Ты не ошибся, Винсент?
— Нисколько! Думаю, что для начала, чтобы заработать стартовый капитал для последующего обустройства в Париже, тебе просто необходимо немного поработать на нашу разведку или на… контрразведку!
— Но я не умею даже стрелять!
Дель Веккьи искренне рассмеялся.
— Девочка моя, у тебя пещерные представления о работе разведчика! Никто не собирается заставлять тебя убивать людей, ночью выпрыгивать из самолета с парашютом или высаживаться в предрассветной мгле с подводной лодки где-нибудь в районе Мурманска или Владивостока. Это все в прошлом… Истории, рассказанные невзыскательному читателю дилетантами от литературы в дешевых детективах и шпионских боевиках. Впрочем, нет! И сегодня в небольших дозах это допустимо, но для этого существуют другие люди — военный спецназ, в чьи обязанности входит, выражаясь профессиональным языком, «убрать с поля неугодный объект». Мне же, «охотнику за головами» — вербовщику, нужны люди с твоим интеллектом и твоей внешностью… Теперь тебе ясно, что требуется сегодня от разведчика вообще и от тебя лично?
— Дорогой Винсент, для меня все эти слова: «разведчик», «контрразведчик», «военный спецназ» — ничего не значат… Может, ты имеешь в виду шпионов? Если «да», то могу тебя заверить, каждый гражданин СССР начиная с детского сада знает, кто такие шпионы…
— Ты очень внимательна, Мальвина! Похвально! Да, действительно, «разведка», «контрразведка» — эти понятия весьма абстрактны для непосвященного человека… Если тебе доступнее слово «шпион», что ж, так тому и быть — будем употреблять его… Тебе же я предлагаю оказать посильную помощь мне и нашим службам, занимающимся шпионажем… А чтобы тебя не коробило слово «шпион», то поясняю: означает оно вторую древнейшую профессию… По поводу «первой древнейшей», надеюсь, мне тебя просвещать не придется? — в оливковых глазах итальянца вспыхнули лукавые искорки.
— Нет-нет, Винсент, погоди! — в панике Мальвина замахала руками. — Если ты хочешь предложить мне быть разведчицей, то есть твоим шпионом там, в «совке», то знай, я этого не сделаю ни за какие коврижки… Уж лучше парижская тюрьма!
— Неужели я до сих пор выгляжу извергом в твоих глазах, Мальвина? Никто не собирается возвращать тебя туда навсегда или надолго! Ты только подумай: ведь я таким образом лишаю себя общения с тобой! Общения, которым, как бы это ни казалось тебе странным, я очень дорожу! Мы вместе с тобой можем и здесь неплохо работать… А к себе на родину ты будешь изредка выезжать в качестве туристки или в составе какой-нибудь делегации, наконец, по приглашению твоей мамы… И всего-то лишь на каких-нибудь пару-тройку дней, и лишь для того, чтобы повидать человека, на которого я тебе укажу или мы выберем вместе. Заметь, при этом за твоей спиной — французское правительство, ведь ты — гражданка Франции! Но произойдет это не завтра, а лишь после соответствующей подготовки, которой мы с тобой и займемся. Возможно, не только я, но и другие специалисты. Имей в виду — ты ничем не рискуешь! Мы очень дорожим и нашими помощниками и бережем их, поверь. Ставить их под удар — не в наших традициях. Ладно, что-то я разоткровенничался… Ты, наверное, заметила, что я предельно искренен с тобой? Знай, что того же я всегда буду требовать и от тебя… Надеюсь, ты не против такой взаимности?
— Разумеется, Винсент…
— Итак, у тебя в СССР наверняка остались связи — друзья, знакомые, родственники, которые могут представлять бесспорный интерес для моей службы. Покопайся в памяти, вспомни, кто из них имеет допуск к конфиденциальной информации?
— К секретам?
— Ну да, к секретам…
— Там, где я раньше жила и где сейчас проживает моя мама, то есть в Майкопе, там секреты буквально нагромождены друг на друга. Там же ядерные ракеты в лесу! Да неужели вы об этом не знаете?! Быть того не может!
— Выходит, все местные жители об этом осведомлены?
— Нет, почему же! Некоторые, недавно приехавшие в Майкоп, о ракетах вообще ничего не знают. А старожилы, те даже знают, где, в каком лесу они расположены… Пожалуй, они скорее знают, в каком направлении от Майкопа расположены ракеты, а не определенное место… Но это всегда можно уточнить — туда каждое утро из Майкопа отправляется специальный автобус с офицерами, обслуживающими эти ракеты…
— И где же расположен район дислокации ракет?
— К югу от Майкопа, ближе к горам, в начале Большого Кавказского хребта… Если ты знаком с географией, Винсент…
— Иронию оставь для других, Мальвина. Дело много серьезнее, чем может показаться на первый взгляд… К ракетам мы вернемся позже, когда я устрою тебе встречу со специалистом в этой области. А как насчет конкретных людей, располагающих секретной информацией? Неважно, из Майкопа они или нет. Ты лично знакома с кем-нибудь из них?
— Пожалуйста — тесть моего брата. Он — начальник управления Генштаба, которое ведает продажей оружия арабским странам…
— Ну, вот видишь, я нисколько в тебе не ошибся. Уверен, что, подумав, ты еще многое вспомнишь… Но это мы отложим на потом, не возражаешь? Сейчас тебе надо восстановить силы. Ты не будешь возражать, если мы съездим поужинать на Монмартр? Там есть прелестные кафе. В начале века их посещала вся парижская богема, но эти заведения популярны и поныне!
— А как же этот? — Мальвина указательным пальцем постучала по крышке стола.
— Следователь? Он подождет, как, впрочем, и все французское правосудие в целом… До поры. Пока мы будем работать вместе… Но заранее должен тебя предупредить, для того чтобы сделать из тебя полноценного помощника, потребуются месяцы. И твои редкие краткосрочные поездки в СССР. Ничего, втянешься! Решайся, и Франция, как и вся западная цивилизация, станут твоей судьбой. Мы ведь не только будем работать, но и вместе наслаждаться жизнью. Идет? Да, кстати, мы больше не будем встречаться здесь. Где и когда — я буду заранее информировать тебя по телефону… Условности при выходе на связь мы оговорим во время ужина… Да вот еще! Временно поработаешь в бутике, который принадлежит твоему московскому другу Полю Мламбо Нгкука…
Заметив, что в глазах Мальвины промелькнула тень сомнения, дель Веккьи поспешно добавил:
— Мне понятно твое предубеждение против черных, Мальвина… Все с этого начинают. Но поверь, через год жизни в Париже это пройдет. Да, он — африканец, но вполне европеизированный… Формально ты будешь выполнять у него обязанности ученицы продавца. Сразу должен тебе сказать, дело придется иметь с мумиями… разных животных. Не как твой оператор, а как истинный почитатель твоей красоты, твоего шарма и сексуальности прошу тебя ничему там не удивляться… Смотри на все проще и вместе с тем знай, что люди, там работающие, делают свой бизнес и… помогают мне! Имей в виду, что, работая у Поля, тебе придется интенсивно общаться с твоими соотечественниками.
— С бывшими соотечественниками, Винсент! — процедила Мальвина.
— Да-да, разумеется, с бывшими…
Кстати, выслушай еще одно, очень важное для тебя наставление. Жизнь, которую тебе придется вести, заставит тебя многое скрывать. Поэтому старайся говорить как можно больше правды или, еще лучше — не говорить ничего. Мой опыт свидетельствует о том, что твои вероятные собеседники будут не очень-то интересоваться твоим мнением или тем, что ты им захочешь рассказать, а предпочтут рассуждать сами. Им нравится, когда их внимательно слушают, ограничиваясь поощрительными замечаниями или уточняющими вопросами. Расставшись с тобой, они уйдут с твердым убеждением, что ты — прекрасная собеседница, разделяющая их взгляды, хотя на самом деле ты вообще не высказывалась, а лишь внимательно слушала. Запомни — это приносит успех… Магазин сувениров, которым владеет Поль, часто посещают русские туристы. Тебе придется знакомиться с ними, выяснять их статус и кредитоспособность — известно ведь, что всем туристам из СССР при выезде за границу разрешают менять ограниченную сумму, вот тебе и нужно будет узнавать, кто из них имеет избыточное количество валюты…
— А что это тебе даст, наличие избыточного количества валюты у какого-нибудь Иванова, Петрова, Сидорова?
— Очень многое! Ну, во-первых, я буду знать, кто из них склонен к проведению незаконных операций. Ведь откуда у советского туриста могут появиться дополнительные франки? Не значит ли это, что он привез во Францию что-то на продажу, — фотоаппараты, часы, икру и так далее? А склонность к проведению операций по купле-продаже, вернее, игнорирование советских запретов на проведение таковых, свидетельствует о том, что этот некто — человек алчный и рисковый… А если он еще и научный сотрудник интересующего нас НИИ или режимного предприятия, или, как у вас говорят, «почтового ящика», то вот уже есть повод пообщаться с ним тет-а-тет, поговорить по душам, ясно? Но все это будут делать другие люди, мои коллеги, после того как от тебя поступит сигнал. Ты же в это время будешь в тени…
— Значит, твои коллеги будут его шантажировать, давить на то, что он незаконно провез с собой что-то на продажу?
— Ну, зачем же так грубо? Шантаж — это от безысходности, от слабости. Зачастую сам турист ищет возможность вступить с нами в контакт… Вот ты ему и поможешь! Работа — не бей лежачего. Зато стабильная, ежемесячно индексируемая зарплата, что немаловажно при нашей инфляции…
— Скажи, Винсент, ты не ошибся, назвав Поля «моим московским другом»? — в глазах Мальвины вспыхнули угрожающие огоньки. — Если это тот самый тип, который выдавал себя за помощника военного атташе Франции в Москве, то я к нему, кроме жалости и презрения, никаких чувств не питаю. Не говоря уж о дружеских… А он что, тоже имеет отношение к тебе, то есть я хотела сказать, к твоей службе и к шпионажу?
— Именно! Но обо всем по порядку, девочка… Твоя работа у Поля — это временная остановка. Я подберу для тебя место получше… Конечно, если ты со временем не передумаешь передавать французским ребятишкам свои знания русского и английского… О преподавании французского языка, как ты понимаешь, сейчас и речи быть не может, а вот что касается других языков — это вполне реально… Но посмотрим! Есть на примете один лицей для детей обеспеченных родителей…
Так, дорогая Мальвина, — взглянув на часы, вскрикнул Винсент, — мы заболтались. Быстро в машину — едем ужинать на Монмартр!
Через некоторое время встречи «Черри» — так теперь значилась Мальвина Вишня в файлах УОТ (французская контрразведывательная служба) — с Винсентом, ее оператором, приобрели регулярный, а для Мальвины даже рутинный характер по причине его безудержных сексуальных домогательств. Подполковник дель Веккьи неизменно заканчивал свои специфические инструктажи упражнениями в постели.
Конспиративные встречи проходили, как правило, в дешевых парижских гостиницах. Их хозяева не требовали никаких документов и за умеренную плату охотно предоставляли свободные номера всем парочкам, желающим расслабиться. Поэтому появление в гостиницах «Черри» под руку с дель Веккьи всеми невольными свидетелями оценивалось однозначно: стареющий светский повеса решил вкусить от молодого аппетитного плода. Что ж —
Но однажды, стоило лишь великовозрастному эротоману устроиться с Мальвиной на скрипящей кровати времен Людовика ХV, чтобы перейти от теории к практическим занятиям (так он называл сексуальную часть конспиративных явок), в номер ворвались четыре человека. Двое были в полицейских мундирах.
— Полиция нравов! Предъявите документы!
Дель Веккьи, даже не потрудившись оторвать губы от груди агентессы, прогундосил:
— Пусть старший возьмет из внутреннего кармана мой жетон. Живее! Мне некогда, я — при исполнении служебных обязанностей!
Взгляда на жетон было достаточно, чтобы, прокричав «тысяча извинений, господин полковник!», пришельцы бесследно исчезли.
— Вот видишь, Мальвина, — с пафосом произнес дель Веккьи, когда дверь за полицейскими захлопнулась, — что значит для легавых моя спецслужба… Они так струхнули, что даже в звании меня повысили — в миг произвели в полковники… Уважают, значит. Нет, скорее боятся! Я это к чему говорю? Чтобы ты, голубушка, знала, какая сила стоит за твоей спиной… Сила, которая в обиду тебя не даст!
— А мне дадут когда-нибудь такой жетон, как у тебя? — проворковала Мальвина.
— Тебе он ни к чему, пока я рядом с тобой, моя дорогая! Впрочем, шанс стать если не подполковником, то хотя бы лейтенантом, у тебя есть… Плох тот агент, который не стремится стать кадровым офицером спецслужбы… Так что все зависит от тебя, милая моя. Рвение, рвение и еще раз — рвение!
— В постели? — съязвила Мальвина.
— И в ней тоже! — лукаво улыбнулся Винсент.
По прошествии года, когда подполковник дель Веккьи почувствовал, что его «привлечонка» вполне созрела для выполнения заданий не только УОТФ (Управление Охраны Территории Франции), но и ГУНБФ (Главное управление национальной безопасности Франции), она была передана на личную связь Полю Пумзиле Мламбо-Нгкука, лейтенанту французской спецслужбы.
После смены оператора Мальвина работу в магазине не оставила, продолжая числиться там помощницей продавца, но требований к ней явно поубавилось. Для себя она сделала вывод, что испытательный срок, которому все это время ее подвергали секретные службы, закончился, и ей предстоят более серьезные дела. И не ошиблась.
Сославшись на задание начальства, Поль приказал Мальвине истребовать у своей матери, проживавшей в Майкопе, официальное приглашение для посещения родного города. И Мальвина Савари, «в иночестве» — «Черри», приступила к выполнению первого задания своего чернокожего оператора.
…Спецслужбы Франции, стран НАТО и, прежде всего, США очень интересовались расположенным вблизи Майкопа особо режимным объектом стратегического назначения.
В среде советских военных специалистов он был известен как стартовая площадка оперативно-тактических ракет с атомными боеголовками, нацеленными на Турцию. И хотя для населения Майкопа и прилегающих к нему сел и деревень не являлось секретом, что в лесу, в двадцати километрах от города, находится ракетная часть, тем не менее западные спецслужбы не могли доверять слухам, они должны были знать наверняка, действительно ли в Майкопском районе дислоцированы подразделения ракетных войск. Коль скоро вся Адыгейская автономная область и ее столица Майкоп были зоной, закрытой для посещения иностранцами, то выбор пал на «Черри», уроженку и в прошлом жительницу этого города. По убеждению ее западных работодателей, она, приехав навестить свою мать, могла беспрепятственно передвигаться, а в беседах со своими знакомыми — местными жителями, сумела бы выяснить подробности жизнедеятельности режимного объекта.
Впрочем, по возвращении «Черри» из Майкопа руководство ГУНБФ и его советники из ЦРУ пришли к заключению, что объективные обстоятельства не позволили агентессе добыть сведения о дислоцирующейся в Майкопском районе ракетной части стратегического назначения.
Коэффициент полезного действия «Черри» — решили работодатели — можно повысить, используя ее в добывании секретных сведений о поставках советского вооружения в арабские страны, которые ее родной брат должен похищать из портфеля своего тестя. Кроме того, «Черри» было рекомендовано склонить своего родственника к сотрудничеству с ЦРУ.
Одновременно ГУНБФ, советники из ЦРУ и из штаба НАТО предприняли дополнительные меры по добыванию информации о майкопском режимном объекте. В частности, в Майкоп была маршрутирована опытная разведчица «Рута», украинка по национальности, завербованная в Канаде и прошедшая специальную подготовку в США. Эффектная внешность, украинский выговор (а Майкоп и Майкопский район населяли в основном украинцы), дефицитная на периферии специальность — зубной врач, — все это должно было, по мнению ее операторов, способствовать выполнению ею задания по режимному объекту…
Мальвина проснулась задолго до рассвета. Смутное чувство тревоги, возникшее сразу после ночного разговора с братом, обрело к утру конкретную форму протеста, а в ушах продолжал стоять его голос:
«Я больше не могу, мне все здесь опостылело».
Скорее не слова, а сам голос Константина, усиленный международными ретрансляторами, звучавший от этого преувеличенно безысходно, поразил Мальвину более всего. Перед глазами встал маленький, избалованный мальчик-херувимчик. Огромные, в пол-лица голубые глаза, аккуратно уложенные каштановые волосы, синий бант у подбородка на белоснежной сорочке, коротенькие штанишки на бретельках. «Такие дети рождались только у царей», — сказала однажды чистенькая старушка в троллейбусе, когда Мальвина везла младшего брата на прогулку в городской парк.
«Давно, ох, как давно это было! Вечность? Да и нет. Просто это было в другом мире, в другой жизни — в «совке», где сейчас продолжаешь жить ты, Костя… Как мне понятно твое настроение, Котенька! Но от настроения до устойчивого намерения — огромная дистанция. Потерпи, братик, потерпи. Мне ведь тоже когда-то было невмоготу общаться со строителями коммунизма, среди которых тебе сейчас приходится жить… Прилюдно сквернословящие, вечно пьяные, жующие на бегу пирожки, лузгающие семечки в троллейбусе, они и у меня вызывали изжогу и отвращение. У каждого в жизни выпадает определяющий кон. Один! Сумел ты им воспользоваться — пьешь шампанское в Париже. Не сумел — преешь в «совке»…
Как говаривал классик мировой литературы:
А ведь этот человек, сидящий в кабачке, теряет шанс увидеть свет в окошке загаженного туалета и выбраться из него. Я сумела выбраться из этого отхожего места, под названием «совок»! А шампанское?.. Да, я уже в Париже, но на шампанское надо еще заработать!»
От этой мысли у Мальвины задергалось левое веко. Она приподнялась на локте, взглянула на себя в зеркало, пытаясь унять непослушное веко.
«С каждым днем, во всех отношениях мне становится все лучше и лучше!»
Продекламировав фразу тринадцать раз, Мальвина сделала над собой усилие и улыбнулась своему отражению в зеркале. Конвульсивное подергивание века прекратилось.
«Да, аутотренинг — великое дело. А Эмиль Куэ, создатель этой живительной фразы, тот вообще кудесник!»
В памяти возник образ оператора-наставника и по совместительству любовника — Винсента дель Веккьи, который без устали повторял в ходе конспиративных встреч: «Аутотренинг — это самодисциплина, самообман, самозащита».
«Костя, пожалуй, и представления не имеет, что такое — аутотренинг. Ему все давалось легко, походя. Его опекали, ему потакали, им восхищались. Восхищались его внешностью, его способностями. За что бы он ни брался — все у него спорилось.
Везунчик, — говорили про него сверстники, — Богом помазанный, удачей помеченный. Там, где другие втрое сил вкладывают, а результатов ноль, ему валом валит!
В пять лет от роду Костя стрелял из духового ружья лучше, чем завсегдатаи тира, в двенадцать — играл наравне с заматеревшими в карточных баталиях преферансистами. Окончил школу в семнадцать — золотая медаль и поступление в МГУ на физмат. Мальчик из дремучей провинции, попав в столицу, делал не по возрасту верные шаги. С моей помощью легко овладел дочерью генерала и женился на ней. Конечно, мы тоже не без царя в голове, да и внешне многим можем фору дать…»
Мальвина тряхнула копной черных волос и искренне залюбовалась своим отражением в зеркале.
«Вот что дает смесь славянской крови и персидской!»
Мальвина никогда не знала своего отца, но от матери слышала, что он выходец из Ирана.
«Но чтобы процветать в Париже, эффектной внешности недостаточно. До каких унижений надо было опуститься, какие круги ада надо было пройти, чтобы оказаться здесь! Порой мне кажется, что в «совке» я не жила — существовала в условиях, приближенных к человеческим. Фу! У меня до сих пор в носу стоит запах пота тех негров, с которыми приходилось ложиться в постель там, в Москве. Но что оставалось делать? Цель оправдывает средства! Вот бы Валентине в свое время задружить с каким-нибудь выползнем из африканского бунгало, небось сейчас бы не билась, как рыба об лед, чтобы выехать из «совка»… Ну, Бог ей судья — влюбчива не в меру. То Видов, то этот сифилитик… Как, бишь, его зовут? А! Артур… Впрочем, каждый живет, как может. Хорошо еще, что ей попалась такая подруга и наставница, как я. Именно я выдала ее замуж за кандидата в покойники. Мой протеже, академик, помер, квартиру ей, дачу оставил, теперь уж пусть сама крутится! Жаль, что встретиться с ней не довелось, когда я приезжала в «совок», а то бы я кое-что ей подсказала. Хотя у меня в тот приезд и своих проблем хватало. Стоп-стоп! А почему же она не прилетела в Париж?! Да и где она сейчас? Телефон не отвечает, сама она не звонит… Надо бы в этот приезд в Москву заглянуть к ней. А может, привлечь ее, пусть поработает на меня… А что, это — идея! Говорит же Винсент, что плох тот агент, который не стремится стать офицером спецслужбы. Вот Вальку и заставлю пахать на меня! А мне звание присвоят, и тогда — прощай магазин… Да, надо этот вопрос обкатать с Полем… Нет, негр ничего не решает. Дель Веккьи — он в теме, с ним и буду говорить насчет Валентины… Все — решено! Вернусь из Москвы и встречусь с итальянцем…»
Взгляд упал на портрет мужа на стене. Рисунок, сделанный уличным художником-моменталистом на Монмартре.
«Вадим… Вот еще один счастливчик, как говорит Костя. Но разве Вадим — просто счастливчик? Нет, нет и еще раз — нет! Он — человек, который сам себя сделал, чей лозунг:
Имена операторов напомнили о предстоящей поездке в Союз, и от этого вновь задергалось левое веко.
«Черт! Никак не могу в толк взять: не совершил ли дель Веккьи ошибку, передав меня Полю? С негром, конечно, проще морально. Он — не философ, говорит и делает все не мудрствуя лукаво, да и требований у него ко мне намного меньше, чем у Винсента. Но с этим «баклажаном» труднее… физически!
Не могу забыть тот день, когда Винсент передал меня Полю…
Этот сексозавр — ну, надо же, какая мстительная тварь! — сразу решил поквитаться со мной за тот садомазохистский спектакль, что мы устроили ему с Валентиной, а также за две пары джинсов и два флакона Chanel № 5…
Едва за Винсентом закрылась дверь, как этот тип расстегнул молнию брюк и, улыбаясь всеми 32 зубами, показал мне фиолетовую головку своего члена. «Сейчас, — говорит, — я буду драть тебя, как Сидорову козу. Это ведь так у вас, у русских, называется, когда трахают не по согласию, а по принуждению? Ты, надеюсь, понимаешь, за что я хочу получить сатисфакцию?!»
Он в бешеном темпе сорвал с меня одежды и сам разделся с обезьяньим проворством. Тут меня ожидал шок. То, что стояло у него между ног, напоминало батон сырокопченой колбасы. У меня с языка готовы были сорваться строки из «Луки Мудищева» Ивана Баркова. А мозг прожигала мысль: «и как это я не разглядела его «батон» тогда ночью?! Наверное, была пьяна в хлам…»
Еще через мгновение Поль вытащил ремень из брюк и недвусмысленно дал понять, что хочет приторочить меня к кровати. У меня перед глазами промелькнули кадры из американских триллеров. А он, с видом императора-победителя, не переставал приговаривать: «Ну, что стоишь истуканом? Давай, детка, ложись! Дядя Поль сейчас покажет тебе мастер-класс!»
В каком-то полусне я позволила привязать ноги к спинке кровати ремнем, а руки он связал моим же шейным платком. Никогда я не чувствовала себя такой беспомощной. Со мною, парализованной страхом, он теперь мог делать все, что ему взбредет в голову. И он таки делал!
Когда он вогнал в меня «батон», я взвыла от его огромности и непроизвольно содрогнулась всем телом. Конвульсию моих чресел он принял за готовность подмахнуть ему, и стал рвать мою плоть, вколачиваясь в меня все сильнее и глубже…
Рукой он зажал мне рот, но я умудрилась укусить его за палец. Это только раззадорило его, и он стал кусать мои соски. Перед тем, как закрыть глаза, я увидела его иссиня-черные ягодицы, которые двигались все энергичнее. На ум пришла банальная истина из распутного отрочества: «если не можешь сопротивляться — расслабься и наслаждайся!» Что я и сделала, погрузившись в забытье…
Не знаю, как долго продолжалось мое беспамятство, но все это время в грезах мне чудился огромный то ли аэростат, то ли дирижабль с моим лицом и телом во весь корпус. К нему были подведены черные змеи шлангов огромного диаметра, через которые равномерными толчками закачивался сжатый воздух. Я физически ощущала, как мое тело в области живота все более раздувается при каждом толчке…
Очнулась я оттого, что лежавшего на мне Поля сотрясали волны оргазма. В следующий момент он захлебнулся счастливым криком. Затем вдруг затих и стал молча освобождать меня от пут…
Такого полового акта у меня в жизни еще не было! Как не без гордости отметило это черножопое парнокопытное по имени Поль, оно «драло» меня целых тридцать минут кряду!
Моя распухшая роза меж ног была изодрана в клочья, а ее лепестки растерзаны и смяты. Не знаю, как чувствуют себя Сидоровы козы после того, как их «отдерут», но я три дня кружкой Эсмарха вливала в себя успокоительный раствор из красавки и эвкалипта… А все это время я не то что ходить нормально не могла — писала с трудом!..
Впрочем, человек, а в особенности такие целеустремленные натуры, как я, быстро привыкают к вновь возникшим требованиям, которые им предъявляет жизнь. И начинают им соответствовать! Да-да, именно моя способность перестраиваться на ходу и помогла нормализовать наши с Полем отношения. Сексуальные в том числе… Впрочем, на его счет у меня вполне определенное и бесповоротное мнение: у него вся сила в его «батоне», а не в башке, как у Винсента. Что делать — из негров-хамов никогда не будет негров-панов, даже если и служат они в контрразведке!..
Стоп! Хватит философствовать, пора приводить себя в порядок. День предстоит не из легких. Послезавтра — Москва. А надо ведь еще пройти последний инструктаж у Поля… Как же он мне надоел, этот неуемный оператор-сексозавр! Эти встречи в гостиницах, где практикуют проститутки, совсем не для меня, преподавателя лицея. А он о других местах и слышать не хочет. Похоже, что у него с Винсентом одна школа и одна выучка… А то! Ведь Поль — уже лейтенант. Конечно, ему в гостиницах удобнее: полчаса на инструктаж, два — на «практическое усвоение теоретического материала». Это он так сексуальные экзерсисы называет…
Положа руку на сердце, надо признать, что все-таки трудно общаться с такими сексуальными фуриями, как Поль. Легко представить, что он делает со своими четырьмя женами-африканками. И делает ли вообще что-нибудь — у него же есть Я, партнерша хоть куда! Ведь каждая явка с ним превращается в секс-оргию! Может быть, у него и нет этих, названных им четырех жен-африканок? Врет ведь все! Но нужен ли мне Поль как любовник? Нет, конечно. Как оператор — да! Работа с ним дает значительное пополнение нашего с Вадимом семейного бюджета. Ну, а в остальном? А в остальном — лучше бы остался моим оператором Винсент… Все-таки свой, белый. К тому же, если не врет, он — отпрыск итальянского княжеского рода… Что ж, выбирать не приходится! Поль, так пусть будет черножопый Поль, лишь бы деньги платил!
Интересно, а его начальство знает о моих с ним постельных отношениях? Или постель тоже входит в программу поддержания и закрепления установившихся между оператором и агентессой отношений?
А если бы на связи у Поля был «голубой», тогда как? Тоже два часа «практических занятий по усвоению теоретического материала»? Интересно, кто кого бы имел? Нет-нет, с Полем это абсолютно исключено. Он — активный сексуальный партнер, ориентированный только на женщин! В этом я доверяю собственному разноплановому опыту общения с мужчинами. Кроме того, говорят, что гомосексуализм в африканской среде вообще не приемлем. Не прижился, и все тут!
Да ну их к черту, всех этих черножопых, вот еще себе заботу нашла! Винсент в самом начале наших специфических отношений как-то проговорился, что у них в контрразведке для общения с агентами-гомосексуалистами имеются специальные сотрудники. Фу, какая мерзость! Как же они, эти сотрудники, после явок со своим «спецконтингентом» ложатся в постель к своим женам?! Получается, что у них и жены тоже — «спецконтингент», так что ли?! А Винсент это оправдывает, повторяя, как заклинание, «на алтарь спецслужбы надо уметь бросать все, даже самое дорогое!» Тьфу!
Ладно, к черту — это их проблемы! Скорее бы уж Поль передал меня на связь, как и обещал, какому-то разведчику, то ли англичанину, то ли американцу. Может, все решится во время сегодняшней явки? Хорошо бы!
Так, все, мадам Савари, закругляемся! Готовьтесь к отъезду и — на выход!»
Опять задергалось веко — думы о том, что предстоит в Москве, мокрой тряпкой легли на сердце…
Откинувшись на заднем сиденье и восстановив дыхание, Мальвина скомандовала:
— В посольство!
Как только «Волга» Константина влилась в поток машин на Садовом кольце, Мальвина принялась поучать брата:
— Хватит плакаться мне по телефону! Это что за детство?! «Надоело все! Опостылело все!» — передразнила она брата. — Успокой себя тем, что большинству окружающих тебя — еще хуже. Аутотренинг — великое дело. Научись радоваться мелочам. Сходил в туалет по большому, похвали себя — какой я молодец — и это мне удалось! Толкнул тебя грубиян в толпе — не бросайся на него с упреками и кулаками — тебе же дороже обойдется. Заставь себя с восхищением сказать ему вслед: «Какой большой и сильный дядя!» — и иди прочь. Постарайся перевернуть все наоборот, шиворот-навыворот. Не забывай, что
— Бомжи…
— А как это расшифровывается?
— Без определенного места жительства…
— Господи, вы, как и американцы, любители всяких аббревиатур… Помню в мои школьные годы было модное слово чувак. Аббревиатура. Расшифровывается: «человек, уважающий великую американскую культуру». Или этот… бич — «бывший интеллигентный человек»… Или ваши эти «КПСС», «КГБ», «оперуполномоченный» — опер-упал-намоченный! Только что в подземном переходе я не без труда — оттого и запыхалась — ушла от одного такого опер-упал-намоченного… И остался он с б-а-а-льшим носом. Вот и понесет его своему «замначу» или «начзаму»…
Все более распаляясь, Мальвина выстраивала синонимические ряды.
— В Суздале другой такой «намоченный» на телефонной станции под пьяного «косил». Шатался, спотыкался о двери всех телефонных кабин, пока до моей не добрался. Все ждал, когда я стану номер набирать… А я, возьми, и майкопский номер мамочки набери. Ну не твой же набирать, когда «топтун» в затылок дышит… Отвалил удовлетворенный… Насосалась пиявка… Докладывать побежал, чтобы не забыть номер кода. А я тут же твой номер набрала… Он, наверно, подумал, что за девочкой следит… Вроде я в жизни ничего слаще морковки не ела! Да от него мышиной мочой, а не алкоголем за версту несло… Тоже мне — «мышка-норушка»!
Никак не давала покоя Мальвине «наружка» Комитета госбезопасности.
— Ты опять служебную машину тестя взял? — не унималась Мальвина, — сколько раз повторять? Бери машину у кого-нибудь из своих друзей!
— Муля, — Костя непроизвольно стал притормаживать, — я ведь могу быть шофером тестя. Ну, подумаешь, приехал он на Курский вокзал подзаработать. А тут вдруг ты…
— Без «вдруг»! Завтра, то есть в субботу, позвонит на аппарат тестя мужчина, скажет: «Костя, я привез вам привет от Мальвины».
— Завтра и послезавтра я на даче…
— Дурачок, так ведь неспроста выбрана суббота. Потому что твои на даче… придумаешь что-нибудь… Диссертация, например… Ну, ты же умница, фантазер ты мой любимый! Он лично тебя желает увидеть… Передавать ему ничего не нужно. Не пытайся зарабатывать в одиночку, без меня — продешевишь! С собой есть что-нибудь интересное?
Костя, не отрывая взгляда от дороги, утвердительно кивнул.
— Давай!
Засунув катушку с фотопленкой в бюстгальтер, Мальвина щелкнула замком сумочки.
— Здесь — 10 тысяч. Остальные — на твоем счете в «Crеdit Liоn». Банковское разрешение «Внешторга» на имя твоей жены… Нечего тебе по «Березкам» шататься… Береженого Бог бережет… Может же твой тесть сделать своей дочери подарок в СКВ… Мама дорогая, держите меня семеро — опять аббревиатура! — вскричала Мальвина, завидев на здании надпись «ДОСААФ». — Знаешь, как расшифровывается? «Дом отдыха старперов армии, авиации и флота»! Учись, учись, пока я жива…
— Первый раз слышу, — заулыбался Костя, — надо тестя просветить, ему скоро на пенсию…
Мальвина насторожилась.
— И сколько еще наша дойная коровка собирается нам молочко давать?
— Говорит, что все надоело, пора уходить. Все равно, мол, свое выслужил, генерал-лейтенантом не стать… Как я его понимаю, Муля! У меня у самого сейчас период застоя. Рамки заведующего сектором Госплана ох как узки! Они — что наручники, что вериги… Я сейчас прихожу на работу и часами сижу, глядя в потолок. Раздумываю…
— Да-да, милый мой, сидишь и грезишь наяву о роскошной вилле на Багамах, о яхте, о темнокожих слугах, о неисчерпаемом счете в банке… Так?! Да на это еще заработать надо! Послушай, а что если тебе вернуться в Морской Регистр? Ты ведь сам говоришь: тесть на пенсию собирается… И на чем, вернее, на
— Я уже подумал об этом…
— Да не думать надо — действовать!
— Не надо на меня кричать, сестрица… Я уже кое-что предпринял. В Морской Регистр возвращаться я не намерен — есть другие задумки…
— Например?
— Например, Арктический и Антарктический НИИ Госкомгидромета… Да, — это понижение, по сравнению с Госпланом и даже Регистром, к тому же придется перебраться из Москвы в Ленинград. Но там есть и свои прелести: доступ к секретной информации, частые загранкомандировки. Я уже наведывался туда, оставил анкету, договорился о приеме на работу. Знаешь, я наводил справки — там дефицит в профессионалах моего профиля, такие специалисты, как я, — по атомным двигателям — нужны всегда. Меня готовы взять хоть завтра… Те, кто обычно рвется туда, зачастую оказываются невыездными, у остальных нет желания месяцами скитаться по морям и океанам… Но у меня перед всеми преимущество.
Во-первых, моя работа в Госплане — лучшая рекомендация и характеристика для трудоустройства на другом месте.
Во-вторых, я не отказываюсь на целых полгода, а то и на все девять месяцев уходить в море… Квартиру мне в Ленинграде, правда, сразу не обещали. Это значит, придется на субботу и воскресенье возвращаться к семье в Москву. Вот это-то и мешает мне принять окончательное решение, ты же знаешь, как я привязан к Оксане и к дочери… А в общем, сестрица, базу я уже подготовил. Одного моего согласия достаточно, чтобы перейти из Госплана в Госкомгидромет… Мне даже не придется отрабатывать положенный месяц при подаче заявления об увольнении из Госплана, я там, в кадрах, всех подарками задобрил… Да я тебе обо всем этом уже в прошлый твой приезд рассказывал, вспомни!
— Помню, но что-то я не совсем тебя понимаю. Ты что, насовсем собираешься перебраться в Питер, нет ведь? Ты и в Москве-то временно: ты же Парижем, Лондоном, Нью-Йорком бредишь… Так в чем же дело?! Немедленно уходи в свой НИИ, тем более что твой тесть на пенсию засобирался!
— А как насчет оплаты? Перейти-то я, перейду, но это ведь не значит, что я с первого же дня буду иметь допуск к интересующей тебя, то есть твоих работодателей, информации… Кстати, я в них уже запутался, то инструктор Винсент, то английский дипломат Эндрю, то парижанин африканского происхождения, какой-то Поль… Я так и не понял: ты продолжаешь работать у него в магазине или уже ушла оттуда? Теперь вот еще кто-то должен мне позвонить! Я с твоей помощью, Муля, по рукам пошел!
— Милый мой, тебе лучше забыть их имена! И какая тебе разница, какой они национальности… Свободно конвертируемая валюта интернациональна! Завтра, то есть в субботу, тебе позвонит американец, но это тебя не должно нисколько волновать, главное — платят они хорошие деньги!
— Они хорошо платят сейчас, потому что сведения, к которым имеет доступ мой тесть, — о поставках советской военной техники в страны Ближнего Востока — в газете «Правда» не публикуются… А как они будут платить, когда я перейду в Госкомгидромет? Кстати, десять «штук», что ты мне передала, в «баксах» или опять во франках?
— Во франках…
Заметив разочарование Кости, Мальвина усмехнулась:
— Не капризничай, милый мой… Другие люди — большие — за тебя обо всем уже подумали… Ну, посуди сам, каково мне из Франции доллары везти?! Укажи я в таможенной декларации «баксы», у ваших же таможенников возникнут вопросы: «А почему из Франции не франки, а доллары?» О конспирации надо заботиться!
Костя по-своему объяснил старания сестры.
«10 тысяч франков — это около двух тысяч долларов. Не звучит. А цифра «10 тысяч» впечатляет! Бьешь на внешний эффект, сестрица. Интересно, в какой валюте комиссионные получаешь ТЫ? Рискует Костик, а снимаешь пенки ты, и еще больше меня имеешь!»
— Послушай, сестрица, у меня родилась идея, как можно, не напрягаясь и ничем не рискуя, в один момент «срубить» огромные деньжища, а не похищать госсекреты из портфеля тестя в месяц по чайной ложке… С ними, с миллионами долларов, заработанными одной левой, мы сможем расстаться с твоими хозяевами элегантно и без проблем…
— Интересно узнать, братец, какое озарение посетило тебя с той поры, что мы не виделись… Ну-ну, излагай!
Разработанная Костей афера была проста, как все гениальное. На фальшивых бланках бизнес-центра при Парижском университете надо было напечатать рекламные материалы с приглашением на учебу в несуществующую коммерческую школу менеджмента, находящуюся где-нибудь в Швейцарии, и разослать их по двум тысячам адресов, которые Константин уже выписал из справочника Госплана. Ориентировался Вишня исключительно на руководящий состав, поэтому проблем «ехать не ехать» у отобранных им кандидатур возникнуть не должно было. Да и кто откажется прокатиться «за бугор» за государственный счет, да еще на целых три месяца!
Будущие адепты до начала занятий должны были перевести плату за обучение на счета банков на Каймановых островах. Константин, по его подсчетам, собирался в течение недели собрать около пяти миллионов долларов! А там и трава не расти — на эти деньги можно спокойно доживать свой век хоть в Монте-Карло, хоть в Кении, хоть в Андорре.
— В общем…
— В общем, Константин, — жестко перебила брата Мальвина, — слушай старших и оставь эти чахоточные потуги преодолеть туберкулез в завершающей стадии с помощью аспирина!! Ты знаешь, на кого ты похож со своими идеями?
— На кого?
— На академика-кибернетика, решившего «срубить» деньжат на репетиторстве, давая уроки арифметики нерадивым ученикам, ясно?!
— Ясно…
— Ну, вот и славно… Продолжим доить портфель твоего тестя — раз, и поторопись перейти в Госкомгидромет — два!
Попетляв недолго в тихих переулках Замоскворечья и убедившись, что «хвоста» нет, Константин остановил машину во дворе дома дореволюционной постройки. Вышел и тщательно протер номерные знаки машины, намеренно испачканные грязью. Сел в машину, не поворачиваясь лицом к сестре, молча закурил.
Щелкнул замок сумки. В зеркальце заднего видения Костя заметил в руках Мальвины начатую упаковку таблеток, утопленных в фольгу. Тренированным движением она выдавила пару таблеток, привычно сунула их в рот.
«Я — то тазепам принимаю, то реланиум. Сестрица — черти на чем сидит. Ну и семейка — шпионы-наркоманы! Начали с экскурсов в лингвистику, с аббревиатур, заканчиваем транквилизаторами!»
— Что это у тебя? — не поворачивая головы, спросил Костя.
— Да так… Устала… Нервы… Допинг постоянный требуется… В общем, так, Костя! Я теперь не скоро смогу приехать, поэтому и встретимся мы не скоро… Тот, кто позвонит от моего имени, будет только наблюдать тебя — решение примут другие… Но выполнять то, что он скажет, надо беспрекословно. За ним — очень серьезные люди! Все, что было до этого — всего лишь разминка, настоящая работа начнется только теперь, поэтому не откладывай свой переход в Госкомгидромет… Годика два поработаешь и — адью! Встретимся во Франции, если к тому моменту, конечно, ты не передумаешь… Американцы, они великие соблазнители…
Ты сам знаешь, что с твоим интеллектом и моими связями во Франции тебе здесь делать нечего! Оксану с дочерью потом вызовешь… Хельсинское соглашение подписано и ваши руководители-маразматики из ЦК, которые свой рабочий день начинают с реанимационной палаты, препятствовать воссоединению семьи не станут. Они на вселенский скандал на уровне ООН пойти не решатся… Но! Есть одно «но», Костик, — деньги… Твой интеллект и мои связи обратить в реальный капитал мы сможем не раньше, чем годика через два, поэтому надо сейчас поднапрячься, чтобы на Запад приехать не с пустыми руками… Да только ли о тебе речь! А твоя жена и дочь?! Они чем будут там питаться? Святым духом?! Уж не думаешь ли ты, что стоит тебе с женой пересечь границу, как вам тут же предложат высокооплачиваемую работу, а ребенку элитный лицей?! Не бывает ТАМ такого, ТАМ тебя никто с распростертыми объятиями не ждет! Поэтому мой тебе совет: сожми в кулак всю свою волю, смирись, не обращай ни на что внимания… И работай, работай на тех людей, которые, как я тебе сказала, передадут от меня привет…
Кстати, хотя у тебя на счету в «Liоn Crеdit» около пятисот тысяч франков, ты не думай, что этих денег тебе в Париже хватит надолго… А если ты еще вызволишь отсюда семью — деньги испарятся в одночасье! Ты знаешь, сколько мы тратим с Вадимом в месяц? Ужас представить: около семи тысяч франков… и постоянно в долгах. А мы ведь не относимся к низкооплачиваемой категории служащих. И, надо сказать, отнюдь не роскошествуем. Живем очень скромно. Так что думай! Бежать из «совка» сейчас — это самоубийство. Года через два — можно! Да, вот еще! Я как-то не удосужилась сказать тебе, что деньги, которые лежат в «Liоn Credit», ты не получишь по первому требованию… Они идут на счет твоего пенсионного фонда. То есть будут выплачиваться тебе не завтра, а по прошествии какого-то времени. Ты уж извини, здесь я тебя подвела, не сумела толкового юриста нанять… В общем, так, милый мой, я умываю руки.
Мальвина уже полностью овладела своими эмоциями и разговаривала с братом на правах старшей сестры.
— Мне уже за тридцать и я выхожу из игры… У меня — последний шанс стать матерью и иметь полноценнную семью…
— С Вадимом? — коротко спросил Костя.
— Ну что вы все время норовите влезть своими грязными ногами в мою личную жизнь! — тяжело вздохнув, Мальвина закатила глаза. — Что, кроме Вадима, никого нет?! На нем свет клином сошелся?! Я сегодня вправе распоряжаться своей судьбой по своему усмотрению, я теперь не в лавочке африканских сувениров работаю, а являюсь старшим преподавателем лицея для детей обеспеченных родителей. Все остальное — мои отношения с мужчинами — тебя не касается! С кем хочу, с тем и заведу семью и детей… А Вадим — полный сексуальный банкрот, так и знай! Все! Отвези меня в посольство и… до свидания!
Вновь щелкнул замок сумочки. Константин не узнавал сестру.
«Начала с нравоучений, мол, не плачься ей по телефону, а теперь сама близка к истерике. Таблетки опять достала. За десять минут — вторая доза! Может, и меня это ждет?»
Константин резко мотнул головой, отгоняя наваждение. Крутанул баранку вправо и, включив фары, направил машину на отведенную для троллейбусов часть дорожного полотна, по сути — против движения.
— А это — опять уроки тестя? — Мальвина оценила маневр.
— Ну да! Он за рюмкой и не такое рассказывает. Как он в молодости американскую «наружку» с «хвоста» сбрасывал…
— Ну, он у тебя не только рассказчик — кормилец! — Мальвина погладила себя по груди, где лежала фотокассета. — Вот перестанет домой рабочие документы таскать, на что жить-то будем? — Словом, встретишься в субботу с американцем — немедленно переходи в НИИ…
— Приехали! — Костя резко затормозил.
— И последнее, брат… Я тебе уже об этом говорила, да чего уж там… Молитва, как говорится, от повторения не портится… Помни всегда и опасайся появления в твоей квартире или в квартире тестя людей под видом электромонтеров, водопроводчиков, газовиков и так далее. Знай — это ребята из КГБ…
— Ты же помнишь сестра, что я по твоему совету затеял ремонт в своей квартире и под этим предлогом переселился к тестю. Последний раз мастера были около месяца назад, поэтому ремонт будет длиться бесконечно… Но я времени зря не теряю. Работаю над тестем, вернее, над его портфелем. Лишь бы он не надумал до моего устройства в Госкомгидромет уйти на пенсию!
— И еще, Костик, — Мальвина вложила максимум нежности в интонации, которыми это было произнесено, — береги пса, своего Лорда. Выгуливай только сам. На прогулке будь внимателен, чтобы он чего-нибудь не съел. Меняй места, поляны, где ты спускаешь Лорда с поводка. Его появления могут ждать и подбросить кусок отравленного мяса. Если Лорд сдохнет, завтра в твоей квартире будут люди из КГБ… А квартиру «нафаршируют» так, что под видеокамерой и в туалет ходить, и Оксану «любить» будешь. Работать не сможешь. А с пустыми карманами мы нигде и никому не нужны!
Мальвина взглянула на часы и вдруг встрепенулась.
— Слушай! Совсем забыла! Я ж свою подругу, которую, можно сказать, с руки выкормила, уже целую вечность не видела. Как же это у меня из головы вылетело?! У, черт, а все эти… опер-упал-намоченные!
— Кого ты еще вспомнила?
— Кого-кого… Валентину! Ты ее знаешь. Вы с ней учились в параллельных классах в Майкопе, а в Москве ты был у нее в гостях. Ну, вспомни высотку на площади Восстания!
— А-а, это та красавица, у которой был роман с Олегом Видовым. Ну, как же, помню! Борзых ее фамилия, если не ошибаюсь… Она потом с неграми якшалась…
— Все-то ты знаешь, Костик… Давай к ней зарулим на полчасика. Вдруг да застанем дома… Я, приезжая в «совок», была так занята, что не могла ее навестить. Она уж совсем меня забыла. А ведь собиралась прилететь в Париж, даже просила встретить ее в аэропорту, но вдруг пропала… И не звонит что-то последнее время. А ведь как мы с ней привязаны были друг к другу… Нет, между мужчинами такой дружбы не бывает… А уж сколько я ей добра сделала — жуть! Только вот благодарности от нее никакой! Поехали, Костик, время еще есть. Быстро! Заодно душ у нее приму, а то я вся в мыле… А потом отвезешь меня в посольство…
— Мне с тобой?
— Нет, Костик, подожди в машине… Я скоро!
— Хитришь, сестрица, боишься, как и несколько лет назад, что я паду жертвой чар твоей подруги? Зря, я — однолюб. Мне никто, кроме моей Оксаны, не нужен…
Мальвина и Валентина целовались беспрестанно, не в силах оторваться друг от друга. Как вдруг Мальвина, резко отстранившись от подруги и пристально глядя ей в глаза, спросила:
— Ну и как? Венерологический диспансер пошел на пользу? Ты уже совершенно здорова?
— Ты в эту байку продолжаешь верить? — парировала Валентина, проинструктированная генералом Карповым. — По телефону ты мне сказала, что тебе об этом сообщил Поль. Значит, ты веришь ему, а не мне, своей лучшей подруге?! А вместе с тем я вскоре после твоего отъезда порвала с ним!
— Почему?
— Потому что он — сутенер, и зарабатывал на мне деньги, отдавая меня своим дружкам-«баклажанам»! А ведь обещал, негодяй, подобрать мне жениха для выезда за границу. И что? Где женихи, где он сам?! Думаю, что это он распустил слух о моей болезни, чтобы отомстить мне…
— За что?
— Потому что я отвадила его!
Мальвина смотрела на свою бывшую подругу в полном недоумении. С одной стороны, она не могла не верить своему оператору Полю. Но с другой стороны… Валентина говорила так страстно, так искренне. Черт их разберет, этих ненасытных сексолюбов, что Валентину, что Поля… Может, действительно, они чего-то не поделили меж собой?!
— В общем, Муля, надоели мне эти сплетни о кожно-венерологическом диспансере… Никакого КВД не было, так и знай! Кстати, где сейчас Поль? — Валентина вспомнила о задании генерала.
— Ничего, процветает… В своем магазине экзотических сувениров… — растерявшись от натиска, выдавила из себя Мальвина.
Воспользовавшись растерянностью собеседницы, Валентина не стала сбавлять напор атаки.
— Ну, и как ты объяснишь, что ты, моя лучшая подруга, и вдруг не смогла заехать ко мне ни в первый раз, ни во второй свой приезд в Союз?! Нет, Муля! У меня в голове это не укладывается, я отказываюсь это понимать и извинений не приму, так и знай! Что за таинственные дела у тебя здесь?! Ты что, министр иностранных дел Франции? Или Киссинджер, мастер «челночной дипломатии»?! Нет, нет и нет! Не прощу!
— А откуда тебе известно, что я дважды была в «совке»? — недоверчиво спросила Мальвина.
— По-моему, от того же Поля, — произнесла неуверенно Валентина и, пытаясь уйти от вопросов, на которые не могла найти ответа, извлекла из буфета бутылку «Remy Martin».
При виде своего любимого коньяка Мальвина забыла обо всех упреках в свой адрес.
— Ты посмотри на нее, она неплохо устроилась — французским коньяком гостей потчует! — вскрикнула Мальвина. — Да мне такой коньяк только снится! Боже мой, я будто бы уже в Париже! Да, кстати о Париже… Ты ведь, помнится, собиралась прилететь ко мне в гости, даже звонила, чтобы я тебя встретила, и что же? Я — бегай, суетись, узнавай рейсы из Каира, из Адена, трать уйму денег на телефонные звонки в справочные службы, а она взяла и не прилетела!!! — повела фронтальное контрнаступление Мальвина. — В чем дело, подруга?!
— Ой, Муля, когда это было — сто лет назад…
— Да хоть тыщу! Ты куда пропала тогда?! Я вся извелась, думая невесть что… Звонила тебе, опять же кучу денег потратила, а тебе все хрен по деревне! Не прощу! Отвечай немедленно! — в притворном гневе Мальвина сузила свои огромные лучистые глаза.
— Муля, тебе правду сказать или как? — Валентина тянула время, лихорадочно соображая, что сказать в ответ.
— И правду, и «или как», но немедленно!
— Знаешь, Муля, все примитивно просто, как и вся наша сермяжная житуха в «совке»… В Шереметьево, в буфете у меня украли паспорт и деньги… Сказка о Париже превратилась в московскую быль, когда какой-то ворюга бритвой подрезал мою сумку. Да не сумку — крылья он мне подрезал! В прямом и переносном смысле…
— Ну, а потом? Что ж ты не позвонила потом? Не понятно!
— А чего здесь не понятного? Я после этого неделю, не просыхая, квасила… Это ж надо три тонны «зелени» за паспорт и за визу отдать, а потом остаться с голой задницей и… никуда не улететь!
Монолог Валентина закончила неподдельными слезами и, всхлипывая, лицом уткнулась в плечо подруги.
— Валюша, родненькая, ты уж прости меня за допрос. Ради Бога, прости, прости, прости! — затараторила Мальвина, гладя Валентину по голове. — Ну, что поделаешь — это жизнь… Прости, но я заехала на одну минутку… Через три часа я улетаю в Париж… Ты должна меня простить! Слушай, нельзя ли у тебя душ принять?
— Ты всегда была прагматиком, подруга… — слезы Валентины мгновенно испарились. — И я тебе в этом всегда завидовала… Душ? Ах, тебе нужен душ?! — окончательно придя в себя и оттолкнув от себя Мальвину, с вызовом прокричала Валентина. — Теперь я понимаю, зачем я тебе понадобилась! Что, на большее я уже не гожусь?! Или московская жара так подействовала, что тебе совсем уж невтерпеж?! В душ она, видите ли, захотела… Не пущу, так и знай! Не пущу, пока не выпьем за встречу!
И началось…
Очнувшись в постели парижской квартиры только к полудню следующего дня, Мальвина с трудом вспомнила, как принимала душ, как покинула дом подруги, с кем общалась во французском посольстве. А уж как проходила паспортный и таможенный контроль, как садилась в самолет, как по прилете в Париж стюарды на руках вынесли ее к ожидавшему у трапа Вадиму — это вообще осталось вне ее сознания.
Вадим, обеспокоенный невменяемым состоянием жены, перед уходом на работу оставил для нее на прикроватной тумбочке баночку «Спрайта» и две таблетки аспирина. Мальвина, послав к черту лекарства и мужнину заботу, прибегла к годами испытанному средству. Опохмелившись, забралась в ванну. Вдруг ей сделалось плохо.
«Пленка! Боже мой, где пленка?! Я же прекрасно помню, как в машине Костя передал мне кассету, и я засунула ее в лифчик! А теперь ее нет… Куда она могла деваться?! Стоп! Я же у Валентины принимала душ! Да-да, теперь все вспомнила! Я положила кассету на полку между флакончиков, баночек-скляночек и потом забыла ее забрать! Проклятие! Что же делать?! Звонить Валентине, сказать, чтобы она не пыталась вскрыть кассету? Да она этого и сама не сделает, к чему ей? Да и найдет ли она ее — я кассету хорошо спрятала… Наверное, потому и забыла забрать… Так! Надо немедленно звонить Косте, чтобы он срочно забрал пленку… Ну и растяпа же я! Может, к Винсенту обратиться по старой дружбе? А что я ему скажу? Что забыла фотопленку с секретными материалами у своей подруги?! Идиотизм! Тем более, он сказал, что я теперь через Поля буду общаться с американцами, а не с ним… Что же делать? В постели с Винсентом можно решить все, хоть он меня и передал на связь своей «правой руке» — Полю! А может, обратиться к Полю, ведь сейчас — он мой оператор? Нет! Этого делать нельзя ни в коем случае! Не было кассеты — и все тут! Тем более, что деньги выплачены американцами не за нее, а за предыдущую… А эта кассета выплывет потом, подумаешь! Костик заберет ее у Валентины и со временем передаст американцам, когда выйдет с ними на контакт. Все решено! Ни Винсенту, ни Полю, ни тем более американцам ничего говорить нельзя! Костик… Уж если кто и будет вне себя, так это мой Костик! Он же так рассчитывал на хорошее вознаграждение! Ну, ничего, тем быстрее устроится в Госкомгидромет… Стоп-стоп! У него же сегодня встреча с американцем… Вот и выход! Ну, конечно же, надо сейчас же звонить Косте. Он съездит к Валентине, заберет пленку, а потом передаст ее американцу, вот и вся недолга!»
Мальвина, забыв о полотенце, выпрыгнула из ванны и бросилась к телефону. Поздно — Костя отсутствовал. Подумав, Мальвина набрала номер телефона Валентины. Тишина.
Брату Мальвина дозвонилась уже после того, как он вернулся со встречи с американцем.
Выслушав сестру, он в сердцах послал ее в общероссийском направлении и стал названивать Валентине, но встретиться с нею ему удалось лишь через два дня, после того, как та успела пообщаться с генералом Карповым…
— Ну что я могу сказать, Валентина Николаевна? — Карпов повертел в руках кассету с фотопленкой. — Могу лишь еще раз констатировать, что в вас я не ошибся… Рука у вас, надо отдать ей должное, легкая. Ведь такой величины рыба в наши сети редко попадает, а к вам она таки приплыла!
Да, вот он — труд контрразведчика! Сидишь у проруби и ждешь, клюнет, не клюнет… А что, какая рыбешка клюнет, и не знаешь… И вдруг на тебе — целая акула! Словом, как ни крути — труд у нас с вами неблагодарный, но благородный! На пленке отсняты совершенно секретные документы, касающиеся поставок нашего вооружения в Ирак… На нашу удачу Мальвина оставила ее именно в вашей квартире!..
Что ж, такие казусы бывали со шпионами и большего калибра… Кардинал от разведки, легенда и гордость Великобритании Лоуренс Аравийский однажды в электричке оставил рукопись своих мемуаров. Работал над ней в течение нескольких лет и постоянно носил с собой. Чтобы не терять времени, решил взять материалы в дорогу. Увлекся так, что чуть было не пропустил свою станцию. Заторопился при выходе и… Так и не нашли! Пришлось ему все восстанавливать по памяти. Н-да… Я почему так откровенен с вами? — сосредоточенно вращая на столе кассету, произнес Карпов. — Заметьте, я — не лирик, я — заматеревший циник! А откровенен потому лишь, что без объективной оценки результатов своих усилий, своего труда и цели нашего взаимодействия вам скоро бы надоели все эти задания, которые вам дает генерал Карпов… И не надо меня разубеждать, что это не так! В общем, мне не до проповедей… Лучше давайте вместе подумаем, от кого Мальвина могла получить эту пленку? — Не дожидаясь ответа, генерал добавил: — С учетом имеющихся в моем распоряжении документов и оценивая содержание фотопленки, трудно предположить, что она заполучила ее где-то на периферии… Помнится, вы рассказывали, что Савари до отъезда в Париж располагала обширным кругом знакомств в Москве. Как, по-вашему, с кем она может поддерживать отношения во время своих приездов в Союз? Меня особенно интересуют люди из числа ее знакомых, которые имеют доступ к секретной информации военного характера…
— Трудно сказать что-либо определенное о ее знакомых, Леонтий Алексеевич. Мальвина всегда была очень сдержана даже со мной и никогда о них не распространялась… Вы же помните, как я случайно узнала о ее замужестве и об отъезде во Францию? Одно могу сказать с полной уверенностью: знакомых у нее тьма и на всякий жизненный случай у нее обязательно кто-то есть про запас… Так было всегда, пока мы с ней дружили. Смотришь, вроде никого нет, а случись что — и нате вам, появляется именно тот, кто нужен… Как это, например, было с моим замужеством. Ведь я и не подозревала, что у Мальвины могут быть такие именитые знакомые! Ан, видите, в нужный момент она этого пропахшего нафталином и лечебными мазями престарелого жениха-академика откуда-то извлекла… Нет-нет, поймите меня правильно! Я говорю об этом без зависти и безо всякого преклонения перед ней… Не предложи она тогда академика, я бы сама нашла достойную пару… А чтобы коротко определить ее способности выбираться из трудных житейских ситуаций, скажу одно: Мальвина не то что другого — себя за волосы вытащит из проблем… Нет, я не так выразилась! Она — мудрее. И поэтому она просто обойдет проблемы и никогда не попадет в трудную ситуацию…
Сегодня я совершенно трезво оцениваю то доброе, что для меня сделала Мальвина. Доброе, значит, бескорыстное. Но Мальвина не из тех, кто делает добро просто по велению души, отнюдь! Я вам большее скажу: если это будет ей выгодно, то она может стать даже бескорыстной! Она все делает с умыслом, с выгодой для себя. В этом я имела возможность убедиться, и когда познакомилась с нею в Майкопе, и уже здесь в Москве… Так что, никаких иллюзий на ее счет я не питаю… Да и настоящей дружбы между нами, Леонтий Алексеевич, никогда не было. Так, взаимовыгодное сотрудничество, не более…
Я вспоминаю, как однажды цыганка дала очень точную характеристику Мальвине.
— Гадалка?
— Возможно…
— Почему «возможно»? — Карпов придвинулся к краю стола.
— Потому что внешне она производила впечатление цыганки-гадалки, но лишь внешне. А судя по тому, что мы от нее услышали, она — психолог-физиономист. Привычных слов о долгой дороге, о казенном доме и богатом муже не произносила. Да и вообще, за руки она нас не хватала, на гадании не настаивала. Подойдя к нам и пристально глядя нам в глаза, спросила, не хотим ли мы узнать что-нибудь о своих достоинствах и недостатках? Пояснила, что какими она видит нас, такими же нас могут видеть и другие, окружающие нас люди. А это, мол, поможет нам в выборе друзей и в общении с окружающими…
Мальвина ответила ей, что внешность обманчива, и это известно всем, даже школьникам. Тогда цыганка предложила сравнить наше собственное представление о себе с ее заключением. Добавила: «черты лица человека — зеркало его характера».
— И все это бесплатно?
— Ну да. Она лишь сказала, что в ее словах будет столько правды, что мы сами захотим отблагодарить ее…
Я, выслушав ее, была просто потрясена, как точно она разложила по полочкам все Мальвинины черты характера и качества. И вот что удивительно: диагноз, назову это так, цыганки полностью совпал с моими представлениями о приятельнице! А они ведь ранее никогда не встречались. Вместе с тем я с Мальвиной была знакома уже десяток лет и достаточно хорошо ее изучила…
— Ближе к делу, Валентина Николаевна…
— Да-да, извините, Леонтий Алексеевич! Постараюсь воспроизвести дословно заключение цыганки. Сначала она спросила, как нас зовут, ну, и…
— Глядя на твои широкие брови, Мальвина, чувствую я в тебе мужскую натуру… Да и физически ты сильна и вынослива, как мужчина. Глаза твои с лукавинкой, значит, скрытна ты даже от друзей и подруг. А колкий взгляд подсказывает мне, что ты склонна к авантюрам и интригам. Лицедействовать ты горазда, а коль так, то любая роль тебе по плечу. Кроме того, умеешь ты извлечь свою выгоду из любой жизненной ситуации.
Лоб красивый и высокий, значит, у тебя хорошая память, и соображаешь ты быстро. Подбородок твой говорит мне, что целей ты умеешь добиваться и идешь к ним последовательно.
Ты уж прости меня, старуху, но порой бываешь ты не в меру непримиримой и жесткой. А все потому, что везде и всегда лидером быть хочешь. Никогда себя ты в обиду не дашь. Угодить тебе ох как трудно, потому что ты всегда стоишь на своем. А вообще ты — девушка без комплексов…
— Знаете, Леонтий Алексеевич, услышав все это, Мальвина стала рыться в сумке в поисках кошелька. Выгребла оттуда все деньги — рублей двести, не меньше, и говорит: «Ну, а теперь, мать, проведи рентгеноскопию моей подруге, ей тоже надо бы передо мной оголиться!»
— Ну, и? — Карпов неотрывно смотрел на собеседницу.
— Да, Леонтий Алексеевич, мне гадалка поставила такой же точный диагноз, как и Мальвине… То есть я хочу сказать, что мое представление о себе совпало с заключением старухи…
— Характер у тебя, голубушка ох какой сложный. Об этом мне говорит твоя родинка на подбородке. А складочки на лбу волной — что ты, девочка моя, с трудом переживаешь жизненные невзгоды. Нос с курносинкой — это твой прокурор и обвиняет он тебя в твоей, милая, влюбчивости. Не раз и не два будешь ты замужем, да и вообще живешь ты по принципу «гулять — так гулять, любить — так без оглядки!» Но ты отзывчива и умеешь сопереживать. Даже когда тебя сильно обижают, ты сразу прощаешь им обиды!
— Заметьте, Леонтий Алексеевич, если ко мне цыганка обращалась с ласкательными словами «милая», «голубушка», то к Мальвине — только по имени, и то лишь один раз…
— Ну что ж, неплохо, совсем не плохо… — генерал тыльной стороной ладони потер подбородок. — В чем-то вся эта импровизация верна… Если допустить, что это была импровизация…
— А вы думаете, что… — Валентина перебила генерала.
— Скажите, Валентина Николаевна, а не мог ли кто-нибудь подстроить эту ситуацию, то есть не является ли появление гадалки и все ею сказанное чьим-то розыгрышем?
В раздумье Валентина пожала плечами и сложила губы трубочкой. Решительно тряхнув головой, ответила:
— Это исключено, Леонтий Алексеевич!
— Почему?
— Да очень просто: не было у нас с подругой в окружении никого, кто был бы способен на розыгрыши!
— Ну, что ж, так тому и быть… Впрочем, мы отвлеклись. Давайте перейдем от Мальвины к ее знакомым…
— Извините, Леонтий Алексеевич, вы затронули такие струны моей души, что я увлеклась! Я столько всего наговорила о Мальвине, потому что мы с нею давно не общались, вот на меня и нахлынуло… Еще раз — извините!.. Что касается вашего вопроса, с кем она сейчас может поддерживать отношения, то с уверенностью могу назвать только одно имя: Константин Вишня, младший и горячо ею любимый брат!
— Так-так, интересно… А что вы можете сказать о нем?
— В Майкопе я училась с ним в одной школе. Мальчик он очень способный, умненький и… внешне очень привлекательный. Хотя деляга еще тот! Деляга и комбинатор. Уж он-то, завидев свою выгоду, даже лицемерить не станет, даже прикрывать свой интерес красивыми словами не будет! Продаст и перепродаст все и вся… Когда мы учились в школе, он активно занимался фарцовкой. Каждое воскресенье ездил в Новороссийск скупать ширпотреб у иностранных моряков. Потом его своим же одноклассникам перепродавал втридорога. Не брезговал и валютой… Но уже в Москве я заметила, что-то в нем изменилось. Думаю, что это произошло не без влияния Мальвины. Он, надо сказать, всегда прислушивался к ее мнению. Можно даже сказать, находился у нее под пятой. Мать для него была ничто, а вот сестра! Ее он слушался беспрекословно.
Мы вновь встретились с Костей в присутствии Мальвины, ну, когда я переселилась в высотку… Он учился тогда в МГУ вместе с сестрой… Она — на филологическом факультете, а он… То ли на математическом, то ли на физическом, не помню… Ну, был он тогда у меня в гостях пару раз в сопровождении Мальвины… А так я с ним наедине никогда не общалась… Это все Мальвина! Она боялась, как бы я его, этого херувимчика, не дай Господь, не совратила! Хотя знала она, что он за херувимчик! Вся школа, да что школа — весь Майкоп знал, что он фарцует, что у него всегда можно приобрести валюту. Ну, да Бог ему судья… Обидно мне было за то, что она меня к нему на пушечный выстрел не подпускала! Вроде как он — святой, а я — исчадие зла, падшая и развратная женщина… Кроме того, у него тогда начался роман с какой-то москвичкой… Женить его Мальвина задумала…
Вспомнила! Невеста Кости была из семьи какого-то высокопоставленного чина из Генштаба… Мальвина меня так от своего брата прятала, что даже на свадьбу не пригласила. Обидно, конечно, но я, может быть, и не пошла… У меня тогда столько своих романов и увлечений было! Костя меня совершенно не интересовал, к тому же я знала, что он за фрукт…
— А тот чин из Генштаба до сих пор служит или уже на пенсии?
— Леонтий Алексеевич, но ведь я ничего этого не знаю… С отъездом Мальвины в Париж я о ней вспоминала, лишь когда она мне писала или звонила. Вдруг почему-то перестала. Потом у меня всякие передряги начались. Так и стали мы друг от друга потихоньку отдаляться… Если бы она не заехала ко мне, я бы по-прежнему думала, что она продолжает работать у Поля в магазине. Помните, вы несколько месяцев назад просили ей позвонить. Ей или Полю в магазин… Тогда не удалось связаться ни с нею, ни с Полем… Вы сказали, что он убыл на родину… А о Косте, ну что я могу сейчас знать? Ничего! Я даже не знаю, живет ли он в Москве или… А уж где он работает, и подавно…
— В общем, так, Валентина Николаевна! Если к вам нагрянет за пленкой Костя, отдадите ему вот эту кассету. Мой оперативно-технический отдел постарался и оставил все, как было. Убрал только секреты! Кассету отдадите, но не сразу. Сначала разыграйте удивление, как это вдруг какая-то кассета могла к вам попасть?! Спросите, где она может быть да кто ее у вас мог оставить… В общем, разыграйте полное недоумение. Для него все это будет выглядеть вполне естественно. Это же ваша квартира, вы хозяйка. И вдруг какая-то фотопленка! Еще раз подробно его расспросите, что за кассета, как выглядит, да как она могла у вас оказаться, да и вообще вы недавно уборку делали и посторонних вещей в квартире не находили… Ясно? Если позвонит Мальвина, то же самое скажите и ей! Словом, прокачайте их основательно! Пусть Костя или его сестра сами подскажут вам, где искать кассету. Полагаю, кто раньше из этой «сладкой парочки» проявит интерес к пленке — тому она и принадлежит или же — тому она и нужнее! Впрочем, может случиться, что атаки на вас будут предприняты с двух сторон — и со стороны Кости, и со стороны Мальвины. Обоим отвечать одно и то же: «не знаю, не встречала, если надо — поищу». Заодно спросите, а где искать-то? И отдадите кассету только после якобы тщательных поисков. Договорились? Да вот еще… Вы ни в коем случае не должны внешне изменить своего отношения ни к Косте, ни к Мальвине. Ни в коем случае! Скажу больше, кто-то из них двоих — шпион, не исключено также, что работают они в одной упряжке… Если это так, то они — наши противники. И запомните, ваша осведомленность об их истинном статусе на вашем отношении к ним не должна сказаться! Держите меня в курсе мельчайших нюансов их поведения. Все ясно? Ну, тогда два поручения.
Первое.
Если позвонит Мальвина, сошлитесь на краткость ее пребывания у вас в гостях и постарайтесь поговорить с нею по душам. Разговорите ее! И, между прочим, нахваливая ее братца, какой он умный, какой красивый — весь в сестру, постарайтесь выяснить, где он работает и чем занимается… Ваш интерес оправдан и естественен — вы же земляки, да и учились с ним в одной школе… С упреком в голосе скажете: «А Костя тоже хорош. Ну, хоть позвонил бы когда-нибудь, что ли! А то, мол, живем в одном городе, а друг с другом почему-то не общаемся. Не так уж много майкопчан в Москве, да еще и одноклассников, чтобы ими так бездумно разбрасываться».
Словом, больше сожаления, грусти и лирики в голосе… У вас это получится, я уверен, вы ведь во ВГИКе учились!
Второе.
Если позвонит, а затем приедет за кассетой Костя, то же самое скажете ему. Опять же, постарайтесь узнать, чем он сейчас занимается. Это можно сделать под предлогом поиска работы для себя… Если он не будет расположен вести беседу или же будет торопиться, не задерживайте его. Обменяйтесь телефонами, попросите хоть изредка звонить. Вы — сама доброжелательность, гостеприимная и ненавязчивая хозяйка. Идет?
И, наконец, самое главное. Вот вам переговорное устройство. Вы у нас заядлая курильщица, поэтому мои ребята закамуфлировали рацию под зажигалку. Как только Костя покинет квартиру, щелкните зажигалкой, поднесите к губам и передайте моим ребятам, как он выглядит, в чем одет, есть ли при нем какие-то вещи, ну, плащ, сумка, какого они цвета. Ясно? Не бойтесь, огня не будет — кремня в зажигалке нет. Раздастся только шипение, как если бы оттуда шел газ… Его там, кстати, тоже нет… Заодно спросите у того, кто вам ответит, принята ли ваша информация. Чтобы услышать ответ, щелкните зажигалкой еще раз. Вот и вся премудрость!
…Умолчал генерал лишь об одном. О том, что с этого дня домашний телефон «Распутиной» будет круглосуточно находиться на «прослушке». Зачем обременять «ласточку» лишними заботами? Вдруг да еще подумает, что ей не доверяют…
а) оперативные мероприятия реализовать строго конспиративно, привлекая наиболее опытных сотрудников;
б) принять исчерпывающие меры и всемерно воспрепятствовать проведению иностранцами враждебной нашему государству деятельности на территории вашей ответственности.
Положив трубку внутренней связи с начальником, подполковник Олег Казаченко вынул из сейфа рабочую тетрадь и, неторопливо раскурив сигарету, в раздумье направился в кабинет шефа.
Вызов застал Олега за подготовкой тезисов к совещанию по итогам полугодия и у него перед глазами стояли целые абзацы из секретного доклада Андропова, который подполковник взял за основу, чтобы не отступить от магистральной линии, обозначенной Комитетом. Дело было знакомое — все полугодовые и годовые отчеты шеф поручал писать только Казаченко, способному не только сделать глубокий анализ реализованных оперативных мероприятий, но и изложить их в форме захватывающего шпионского боевика. Талант!
«Действительно, — подумал Олег, оглядывая просторный коридор со множеством дверей, — у каждого оперработника отдельный кабинет. Предпринятое Андроповым «наращивание мышц» не обошло стороной и наш Майкоп — штаты оперативных сотрудников многократно увеличены, и во внутреннем дворике к основному зданию горотдела даже пристроили двухэтажный особняк.
А как вырос агентурный аппарат! Только за последние пять месяцев — на тридцать негласных помощников, и это, как считает краевое начальство, еще не предел. Уж не к войне ли мы готовимся? Впрочем, тайная война, которую ведет КГБ на скрытых фронтах, никогда не затихала, не обошла она и наш городок. Более того, судя по всему, она разгорается с новой силой…
Вон, как и в докладе Андропова, только с 1977 по 1981 год внешней контрразведкой предотвращено более 400 провалов кадровых офицеров ПГУ (внешняя разведка) и их агентов. За это же время разоблачено более двухсот подстав противником своей агентуры нашим органам госбезопасности. А разведывательная экспансия противника внутри страны! В 1980–1981 годах разведчики США, Великобритании, Канады, ФРГ, Франции, Италии, Турции и Японии, действовавшие с позиций военных атташатов своих посольств в Москве, предприняли 570 поездок по СССР. Из них — 157 американцы, 115 — англичане, 106 — французы, 72 — немцы, 59 — разведчики Японии. Впечатляет!
Активность иностранных разведсообществ сравнима разве что с напористостью и наглостью, с которой действовали разведчики фашистской Германии накануне нападения на СССР в 1941 году…
Н-да, это все там, где-то очень далеко, — Казаченко с сожалением покрутил головой, — здесь же, в нашем захолустье, остается лишь одно: дожидаться пенсии, как это делает наш шеф, Анатолий Дмитриевич Горемыка. Впрочем, какие к нему могут быть претензии? Ему уже за пятьдесят. С него взятки гладки, у него все есть: выслуга, квартира, машина, дача, но самое главное — полная апатия и равнодушие к исполнению своих служебных обязанностей. Он даже не скрывает, что давно испытывает отвращение к оперативной деятельности. У него одно на уме: лишь бы день до вечера, и никаких «ЧП» в коллективе. В этом наш начальник уподобился главврачу сельской больницы, для которого наиважнейшим условием в работе является удержание в коллективе пациентов средней температуры. И пусть у кого-то жар, а кто-то уже остывает в морге — неважно. Главное — чтобы средняя температура по больнице была 36,6!
Но если тебе всего лишь тридцать пять и ты молодой подполковник, а у тебя еще и три иностранных языка в активе, плюс неутоленное служебное честолюбие, тогда как? Успокоиться, брать пример с Горемыки? Копаться по субботам и воскресеньям на дачных грядках? Да будь он проклят, этот заповедник благополучия! Нет уж, увольте — это не по мне! Давно себе сказал: надо бежать отсюда, да вот ходу рапортам не дают! Сбежал на год в Афган, ну и что? Заслужил орден Красной Звезды и медаль «За отвагу», но опять сюда же и вернули, сказали: «на усиление». А чего усиливать? Таких, как Горемыка, не усилишь, не переделаешь…
Н-да, значит, меня в Афгане не заметили. Или я не сумел себя проявить… А чтобы ты хотел, Казаченко? Выехать за рубеж по линии Первого главка, попасть в окопы холодной войны? А почему бы и нет! Во всех твоих бедах, Казаченко, ты вини только себя… Да, черт возьми, будь ты хоть семи пядей во лбу, но если нет оперативной удачливости или мохнатой лапы, которая домкратом поднимет тебя наверх, то так и будешь плесневеть в этом Майкопсранске! Ладно, чего уж там, хватит себе душу травить, не будем развивать сюжет…
Зачем же я понадобился шефу? Он же знает, что я неприкасаем, когда работаю над отчетом, а это для него — святое! Ему ж на пенсию надо обязательно с орденком уйти, поэтому и освобождает меня за месяц до совещания у краевого руководства от всей текучки, чтоб я ему «конфетку» — добротный доклад — на блюдечке с голубой каемочкой преподнес…
Сам по себе вызов к начальнику нейтрален, — продолжал рассуждать Казаченко, — но форма, форма! Почему через дежурного? Лично не мог пригласить? Такое происходит только в нескольких случаях.
Во-первых, у шефа кто-то из центрального аппарата, и, чтобы пустить прибывшему «шишкарю» пыль в глаза, Горемыка вызывает тебя через дежурного.
Во-вторых, шеф не в духе.
В-третьих, вызов через дежурного можно рассматривать как необходимые декорации к предстоящей ключевой мизансцене, в которой Горемыка намерен выступить режиссером-постановщиком. Таким образом, он подчеркивает, кто здесь главный.
И, наконец, шеф вызывает через дежурного проштрафившегося сотрудника, чтобы последний осознал величину дистанции между собой и им, начальником».
При этой мысли Казаченко криво усмехнулся.
Проштрафиться… Ребята в контрразведке, особенно не нюхавшие пороха, горят либо на выпивке, либо на бабах. Но после пребывания в Афгане Олег смотрел на эти прегрешения, как на детские шалости. После всего пережитого на войне, осознания близости жизни и смерти, становишься мудрее и терпимее к человеческим слабостям. Да и слабости ли? Просто — жизнь! А потуги активистов из партбюро причесать весь коллектив на один манер — прямой пробор (без выпивки и баб!) — это ханжество и очковтирательство.
— Привет, старик! — шедший навстречу секретарь партбюро Срывкин протягивал руку.
Слащавая улыбочка «чего изволите» полового из трактира, а в глазах холодный расчет и сучье злорадство.
— Опять к начальству? А меня не приняли. Предпочли тебя, орденоносца…
— А шел бы ты… будущий Герой Советского Союза… Посмертно!
В тон Срывкину ответил Казаченко и обошел его сбоку, зная, что тот не преминет задержать его.
Чтобы досадить шефу — раз. Чтобы слегка подставить вызванного — два. Не велика пакость, но в этом — весь Срывкин.
— Завтра партсобрание по итогам полугодия, не забудь, старик, зайти выступление согласовать! — раздалось за спиной Олега.
Меры «длины и веса» в жизни разных людей неповторимы. Срывкины меряют жизнь количеством вынесенных выговоров по партийной линии и числом подставленных подножек, от которых опера в кровь разбивают лица на оперативных совещаниях и на партсобраниях. А уж если представится возможность убрать с дороги соперника, то это — праздник победы для них.
Классик советской литературы о срывкиных сказал так:
А в офицерских собраниях царской армии о таких, как Срывкин, отзывались еще более безапелляционно, считая, что для них
Наш Срывкин — человек, имеющий одноразовую репутацию на все случаи жизни. Прямо-таки «тефлоновый» мальчик — ну ничего к нему не прилипает. Но ведь вот что удивительно! Все сотрудники горотдела, без исключения, видят двуличие Срывкина. И ничего поделать не могут. Или не хотят, или боятся. Еще бы! Его тесть — «шишка», второй секретарь Краснодарского крайкома партии.
При всем том у Срывкина речь малограмотная, манеры жуткие — может в любую минуту почесать в самом неожиданном месте, среди которых причинное пользуется особой заботой и любовью. Беспрестанно цыкает гнилым зубом, всегда норовит посмотреть через плечо пишущего или читающего. Влезает в любой разговор, перебивая говорящих и только что не расталкивая их руками.
Срывкин слывет человеком открытым, как… мусорный бак. Изо рта его всегда смердит омерзительной мещанско-обывательской скабрезностью. И даже, когда рот закрыт, вокруг носится гнусный душок предощущения, что помойка вот-вот откроется…
По телефону Срывкин обычно орет, вообще любит драть глотку и материться.
Однажды, когда он в присутствии коллег особо витиевато поливал кого-то непечатной лексикой по телефону, в дежурку вошел Казаченко. Спросил:
— Кому это он такие дифирамбы поет?
— Жену свою на путь истинный наставляет…
Но… Срывкин мгновенно тишает и вьюном вьется в ногах любого начальства. Он — ас латентного подхалимажа. Постоянно нацелен, чтобы кого-нибудь подсидеть или заложить начальству. После чего обязательно следует проработка приговоренного к закланию оперработника на партбюро или на партсобрании. Недаром Срывкину дали кличку «Тихобздуй»…
Олег поморщился, вспомнив, как месяцем раньше сам чуть было не стал фигурантом персонального дела.
…В воскресный день, предупредив дежурного по отделу о выходе из дому, — раз и навсегда заведенный порядок, которому должны неукоснительно следовать все опера, — Казаченко отправился с женой за покупками.
Таня, красавица на восьмом месяце беременности, — живот вперед, он — рядом. У входа в продовольственный магазин расстались. Жена осталась на улице: гастрономические запахи вызывали у нее тошноту — обычное явление для женщины на сносях. Казаченко ринулся внутрь. Вдруг крик Тани. Выбежав из магазина, Олег увидел, как трое кавказцев затаскивают ее в «жигуль». Реакция Казаченко была мгновенной. Несколько приемов рукопашного боя — и двое насильников улеглись на тротуаре. Третий бежал сломя голову, бросив машину и подельников.
Вернувшись домой, Казаченко вызвал «скорую» для Тани, затем сообщил дежурному об инциденте. Дежурил Срывкин.
— Молодец, старик, ты — рыцарь! Только так и надо отвечать этим кавказским «носорогам», а то они совсем распоясались!
Каково же было изумление Олега, когда он, придя на следующее утро на службу, обнаружил на доске объявлений призыв к коллективу коммунистов-чекистов рассмотреть персональное дело подполковника Казаченко по факту учиненного им пьяного хулиганства в общественном месте и нанесении телесных повреждений благопристойным гражданам, одернувшим дебошира.
Как выяснилось потом, Срывкин в воскресенье зря времени не терял и после звонка Олега развил бурную деятельность: получил выписку из журнала регистрации травматологического пункта о тяжести травм «носорогов», пригласил в отдел родственников потерпевших, которые якобы были свидетелями тирании, и получил от них заявления-обвинения против распоясавшегося кагэбэшника. Тогда же, в воскресенье, согласовал вопрос с начальником горотдела Горемыкой о проведении партийного расследования по факту хулиганских действий Казаченко. В итоге — объявление о слушании персонального дела, начертанное собственной рукой Срывкина.
— Старик, — заискивающе увещевал Олега Срывкин, — ты сошлись на контузию головы в Афгане… Ну, там головокружение, неконтролируемый гнев… Кто это проверит? Тебя это спасет, смягчит наказание… А мы, мы же не чужие — поймем! Вызовем тебя на партбюро, для проформы вынесем выговор. Подумаешь, — наказание для орденоносца! Через месяц снимем… А то ведь родственники пострадавших заявление не только нам — в прокуратуру подали, уголовное дело против тебя корячится…
Казаченко сразу раскусил заботу Срывкина и последствия предлагаемого им самоочернения во спасение: контузия головы, утрата самоконтроля. Да с таким признанием-диагнозом и генерала не оставят при погонах!
На удачу Олега свидетелем происшествия у магазина оказался прежний начальник горотдела. В понедельник, опираясь на палочку, он добрался до «конторы». Неспокойно было на сердце у отставного офицера. Он ждал наезда от «пострадавших», которые, защищаясь, должны были нанести упреждающий удар…
Седой мужчина лишь философски улыбнулся, узнав, кто инициировал шум вокруг инцидента. Запомнились тогда Олегу его слова:
— Сынок, ты должен знать, что партийные органы в нашей системе — суть департамент политического сыска в Комитете госбезопасности. Партийные секретари в КГБ давно из воспитателей превратились в карателей. Да и кого в контрразведке воспитывать в духе преданности Родине и Партии? Это ли не абсурд? Воспитывать контрразведчиков?! А на кого же тогда, как не на них, на контрразведчиков, опирается Родина и Партия?! С другой стороны, кто у нас секретари партбюро и парткомов? Правильно! Те же контрразведчики, но либо они профессионально несостоятельны, либо — карьеристы, как Срывкин. Ты уж прости его. Будь к нему снисходителен. И работай, работай не покладая рук. А на суету Срывкина — плюнь. Завидует он тебе. Ты для него — соперник, вот он и пытается тебя скомпрометировать и таким образом дорогу себе расчистить, уж больно ему хочется видеть себя восседающим в начальственном кабинете… Но ты на сердце зла не держи — оно ослепляет. А таким, как Срывкин, — прощай, но не забывай! А на будущее ты уже знаешь, от кого ждать подвоха… Пройдет время, и будет он тебе руку на плечо класть — не стряхивай ее, не береди себе душу. Таким, как Срывкин, хоть ссы в глаза, он все скажет — божья роса…
…Переступив порог начальственного кабинета, Казаченко обнаружил Горемыку в привычной для того позе: руки сложены на столе, как у прилежного первоклашки. Рядом только телефон «ВЧ» на случай, если позвонит краевое или центральное начальство. Никаких бумаг, никаких дел! Тишь да благодать…
«Ну и начальничка Бог, нет — кадры нам послали! — про себя сокрушался подполковник. — Нет, Горемыка не он — мы, его подчиненные, горемыки…»
— Вызывали, Анатолий Дмитриевич?
— Присаживайтесь…
Горемыка замялся, вспоминая имя-отчество вошедшего.
— Олег Юрьевич… — подсказал Казаченко.
— Да-да, вот тут телеграмма, Олег Юрьевич, — Горемыка пошарил взглядом по столу. — А! Я ее в сейф убрал, сейчас…
Полковник начал рыться в карманах, ища ключ.
— Ты вот что, — не дожидаясь, когда Олег дочитает телеграмму, произнес полковник, — мне через час план представь. И побольше в нем совместных с «особняками» (сотрудниками Особого отдела военной контрразведки) мероприятий!
«Перестраховывается старичок, — догадался Олег, — не верит в собственные силы. Часть, она меньше целого. В случае неудачи — ответственность пополам, а в случае успеха — отчитываться нам… Шифртелеграмму-то нам прислали. Нет, с таким настроением нельзя приступать к делу!»
— Но в телеграмме об «особняках» ни слова, да мы и сами с усами…
— Решать мне, — взвизгнул Горемыка, — делай, как приказано!
— Слушаюсь…
…После нескольких уточняющих звонков в Москву Казаченко привычно отстучал на машинке развернутый план оперативных мероприятий по достойной встрече супостата, предусмотрев едва ли не появление летающих тарелок в небе Майкопа в период пребывания французских военных разведчиков. Лучше перебдеть, чем недобдеть. Пусть и на бумаге. Хотя французы предложат разыграть свой вариант этой партии. У них ведь «белые» — первыми ходить будут они. Можно, конечно, навязать им свою игру, но об этом в ориентировке Центра — ни слова.
Отложив шифрблокнот и ручку, Казаченко надолго задумался. Его не оставляло чувство какой-то незавершенности, чего-то недодуманного. Тени догадок блуждали в потемках подсознания не в силах выбраться и обрести четкий контур законченной мысли. Сказывалось напряжение последних дней и бессонные ночи. Крылья оперативного воображения конвульсивно подергивались. Взлет фантазии откладывался.
Нет, не отрыв иностранных разведчиков от наружного наблюдения заботил Олега — на это есть начальство, пусть оно и «горемыкается». Главной цели французы все равно не достигли, да и не могли достичь. Такая махина работала против этих двух… Хотя они — и профессионалы, и класса высочайшего, но! Время гениальных одиночек ушло безвозвратно!
Лоуренс Аравийский, Абель, Николай Кузнецов — все они, конечно, герои своего времени, но безвозвратно ушедшего прошлого. Сейчас побеждает идейно сплоченный коллектив интеллектуалов, располагающих современными техническими средствами… Стоп! Не спутником ли было зафиксировано расположение в окрестностях Майкопа стратегического объекта? Вряд ли. График пролетов американских спутников-шпионов над Северным Кавказом, он же на оперативном жаргоне — «расписание электричек» — у шефа на столе, и все секретные объекты на это время переводятся в режим молчания, замирают. И хотя приезжали не американцы — французы, но информация между их разведывательными сообществами циркулирует бесперебойно… И все-таки здесь не спутник поработал, а что-то другое… А почему «что-то»? Почему не «кто-то»?!
Птица воображения лениво взмахнула одним крылом.
«А что, если допустить, что в Майкопе затаился агент французской разведки? — Олег от этой мысли даже заулыбался. — И по ночам этот агент, путаясь в паутине чердака и обливаясь холодным потом от страха угодить в застенки КГБ, отстукивает на ключе точка-тире-точка?!»
Вспомнилась песня из далекого детства о коричневой пуговице, найденной в пыли бдительными пионерами. Вспомнились рассказы о майоре Пронине и лозунг: «Сколько враг ни плутует, а НКВД не минует!»
Птица воображения взмахнула и вторым крылом. Тень догадки обрела контур сначала мысли, а затем и убеждения. Олег понял, почему военный атташат Франции запросил целых пять дней для пребывания в Майкопе своих разведчиков.
Визуальную разведку промышленных и объектов жизнеобеспечения города иностранцы завершили за два дня. При этом демонстрировали лояльность, более того, напрашивались на опеку со стороны службы наружного наблюдения. А с собой привезли сюрприз. И вручили его нам на третий день. Так уж карта легла… А могли ведь и на четвертый, и даже на пятый. Удалось уйти от «хвоста» на третий день — все, можно сматывать удочки. Недаром они отбыли в Москву не 20-го, как планировали, а 19 июня! Не удалось бы на третий — попробовали бы на четвертый. И так далее. Пять дней разведчики испрашивали на пребывание в Майкопе, чтобы иметь время для маневра! Интересно, а если бы не получилось со сквозным проходом между зданиями облпрокуратуры и школы № 4, тогда что? Был ли у них в резерве еще какой-нибудь сквозной проход? Наверняка! Некто, очень хорошо знающий сплетение закоулков Майкопа, основательно подготовил противника — уж слишком ловко «Жакеты» ориентировались в лабиринте городских дореволюционных построек, ни разу не побывав там накануне…
Добраться бы до этого «Некто»!
— Нашел! — вслух произнес Олег и, взяв ручку, дописал в шифрблокноте:
«…
«
Вчитываясь в шифровку, Казаченко похвалил себя за то, что не взял тайм-аут, не расслабился после отъезда из Майкопа военных дипломатов и до поступления телеграммы из Суздаля побывал в областном ОВИРе. И не только там. Теперь у него в папке для доклада лежал рапорт о добытой информации.
— Ну что, будем маму этой француженки искать? — спросил Горемыка, когда Олег поднял голову. — Хотя зачем она нам? — шеф хитро прищурился. — «Жакеты» уже в Москве, Савари голову морочит «наружке» тоже не в Майкопе — в Суздале и Москве, да и где она сейчас? В Париже, поди, лягушек да шампиньоны жрет! А у нас своих дел по горло: партсобрание по итогам полугодия надо провести, отложили ведь его из-за этих «Жакетов», чтоб им неладно было! Спортивное ориентирование организовать… Кроме того…
Горемыка еще долго загибал бы пальцы, но Казаченко прервал его, решительно подав через стол лист бумаги.
— Ну, ты, как всегда, бежишь впереди паровоза, — прочитав заголовок документа, разочарованно произнес Горемыка. — Ладно, я почитаю. Свободен!
Начальнику Майкопского горотдела
УКГБ по Краснодарскому краю
полковнику ГОРЕМЫКЕ А.Д.
Схема:
Предварительным изучением Пороховщикова П.М. по местам работы и жительства установлено, что он настроен патриотично, член КПСС, член парткома, ведущий инженер майкопского НИИ «Лесмеханизация». Преимущества социалистической системы считает неоспоримыми. Вместе с тем отдает себе отчет и искренне переживает, на словах, упущения отдельных партийных и хозяйственных руководителей в проведении генеральной линии КПСС в жизнь.
Пороховщиков — хороший семьянин. Чтобы пополнить семейный бюджет, подрабатывает консультантом в техникуме лесной промышленности. К жене и детям испытывает привязанность. Партийной и социальной принадлежностью дорожит.
Выводы по рапорту:
Заключение:
Через день Горемыка вызвал к себе Казаченко.
— Красиво у тебя здесь в рапорте все расписано, Олег Юрьевич… Прямо-таки не рапорт — диссертация по психологии… По психологии отступницы! Но при всем том, знаешь, не резон нам на нее время тратить. Где она сейчас? В Париже! Вот пусть голова у Первого главка и болит, а у нас своих дел хватает…
— Простите, товарищ полковник, не могу с вами согласиться! После выезда на постоянное жительство во Францию она дважды по приглашению своей матери посещала Майкоп. Но, видимо, целей, поставленных ее работодателями, не достигала. Поэтому вслед за ее приездами в майкопском районе появилась «Странница».
— Тоже мне, «вспомнила бабушка девичий вечер»… Дело оперативной разработки «Странница» давно уже в архив сдано…
— Так потому-то и сдано, что не стали искать, работать по делу, как положено… Сдали в архив — с плеч долой!
— Но-но, Олег Юрьевич, не заносись, слова-то подбирай! Что значит, «с плеч долой»?! Я что, меньше твоего заинтересован в положительном балансе, в результативности нашего коллектива?! Ты уж совсем зарапортовался, начальника ни во что не ставишь!
— Никак нет, товарищ полковник! — прервал шефа Олег. — Просто я считаю, что приезд в Майкоп «Жакетов» непосредственно связан и с Савари, и со «Странницей». Если собрать воедино все эти три, на первый взгляд, разрозненных факта: два посещения Мальвиной Савари Майкопа, появление у нас «Странницы» и, наконец, визит «Жакетов», то получается довольно интересная картина, свидетельствующая…
— О чем же свидетельствует твоя «интересная картина»? — с усмешкой перебил Горемыка распалившегося Олега.
— Ну, во-первых, о том, что обслуживаемая нами режимная часть продолжает оставаться объектом первоочередных разведустремлений противника…
— Ну, это — общие слова… А во-вторых? — Горемыка намеренно перебивал подчиненного, чтобы тот потерял нить мысли.
— Во-вторых, есть все основания подозревать Савари в принадлежности к агентуре противника. Полагаю, что именно после ее наводки вблизи расположения режимной части сначала появилась «Странница», а когда «особняки» ее спугнули, сюда прибыли «Жакеты»! Противнику уже ничего не оставалось делать, как идти напролом… Надо же ему наконец убедиться, дислоцируется здесь стратегический объект или нет… Но!
Казаченко намеренно повысил голос, заметив, что шеф вновь собирается его перебить.
— Но Савари для меня, Анатолий Дмитриевич, не самоцель, отнюдь! Поймите же это! Обратите внимание: у нее есть брат, а он не просто родственник, он еще и секретоноситель, заведующий сектором Госплана, а это — величина. И немалая! Да, она уехала во Францию, как выражаетесь вы, «жрать свои шампиньоны», но брат-то остался! Пусть даже она отошла от игры, мало ли, может так решили ее операторы, но где гарантии, что она не пыталась, или уже не привлекла к сотрудничеству своего брата? Вы можете дать такую гарантию?!
— Ну, Олег Юрьевич, это уже шантаж! Не много ли ты на себя берешь?! После Афгана ты совсем неуправляем стал. Уж не мания ли подозрительности у тебя после боевых действий развилась? Знаешь, сейчас много говорят и пишут об «афганском синдроме», может, стоит тебе проконсультироваться у врачей, а?
— Нет, Анатолий Дмитриевич, — как можно спокойнее ответил Олег, хотя внутри у него все клокотало, — со мной все в порядке. Не понимаю одного: почему вы игнорируете очевидные факты. И не даете хода перспективной оперативной разработке?! В конце концов, всю ответственность за продолжение разработки Савари я могу взять на себя! И вы уже ничем не рискуете… На мой взгляд, целесообразно взять в оперативную проверку и брата Савари — Константина Вишню. Разумеется, по согласованию с Москвой. Формально мы и сами можем разрабатывать его — на территории нашей ответственности проживает его мать, поэтому он может здесь появляться… Так что у нас есть все основания заняться им, Анатолий Дмитриевич…
Олег намеренно намекнул на возможность проведения мероприятий по Савари и ее брату после согласования с Центром. Это должно было, по замыслу Казаченко, успокоить шефа. Перекладывая доморощенные заботы на плечи вышестоящего начальства, Горемыка снимал бы с себя всякую ответственность.
— А что? Это мысль… — промямлил Горемыка, когда наконец понял, что ничем не рискует. — Звони в Москву! Найди, кто там у них занимается «Жакетами», выскажи им наши предложения… Нет! Лучше сделай это письменно! И за моей подписью отошлем. Все, свободен!
Искать долго не пришлось — в телеграмме был указан инициатор разработки «Жакетов» генерал-майор Карпов…
— Здравия желаю, товарищ генерал-майор! Я — подполковник Казаченко из Майкопа…
— Слушаю вас, подполковник…
— Товарищ генерал-майор, я звоню по поводу работавших у нас французских военных дипломатов, «Жакетов». Вы нашу шифровку получили?
— Получил… Неважно вы по «Жакетам» сработали! Как же так? Дали оторваться от «наружки», позволили побывать в окрестностях особо режимного объекта. Наконец, предоставили им возможность окончательно убедиться, что таковой существует. Я же вас в шифровке предупреждал, зачем они к вам направляются! Тот факт, что на территорию объекта им проникнуть не удалось, в заслугу себе не ставьте. Главное для «Жакетов» — удостовериться, есть ли в Майкопе особо охраняемый объект или его нет вовсе! И своей цели они достигли. А вы? Вы — нет! Плохо, товарищ подполковник, из рук вон плохо! Ну, да я еще выскажу свои соображения вашему начальнику. Вот уж поистине — Горемыка… Я не ошибся, правильно назвал его фамилию?
— Так точно, товарищ генерал-майор…
— Вы, подполковник, по какому поводу звоните? Если узнать мое мнение о качестве проведенных вами мероприятий, то вы его уже услышали. У вас что-то еще?
— Так точно, товарищ генерал-майор! Дело в том, что мне удалось проследить связь между бывшей жительницей Майкопа Мальвиной Савари, ныне гражданкой Франции, появлением в нашем городе некой женщины-стоматолога, проходившей по делу оперативной разработки «Странница» и, наконец, визитом «Жакетов». «Странница» разрабатывалась майкопским Особым отделом военной контрразведки по подозрению в принадлежности к закордонной нелегальной разведке, но в результате допущенной ими оплошности ей удалось исчезнуть…
— Слушайте, подполковник! Вы только что вылили на меня такой ушат занятной информации, что мне в пору искать полотенце, а не дослушивать вас до конца… О том, чего добились «Жакеты» на вашей территории, я знаю из вашей шифртелеграммы, о проделках Савари меня поставили в известность суздальские чекисты, а вот о «Страннице» — слышу впервые… Где, в каком состоянии дело оперативной разработки этой нелегалки?
— В архиве, товарищ генерал-майор…
— То есть, как — в архиве?! Что, лучшего способа употребить его не представилось возможным? Ах, эти «особняки»! Даже намеком не обмолвились, никаких данных в Центр не подали о том, что на вашей территории замечено присутствие разведчицы-нелегала! Н-да… За такое самоуправство не то что погоны — головы отрывать надо! Ну что ж, подполковник, не будем терять времени на телефонные переговоры… Выписывайте командировку и прилетайте в Москву! Я сейчас же перезвоню вашему Горемыке, чтобы вы уже завтра были у меня… с вашими соображениями о связи Савари со «Странницей» и с «Жакетами». Да! Вы не в курсе, где находится дело оперативной разработки «Странница»? В Краснодарском управлении или в архиве Северо-Кавказского Особого отдела КГБ?
— Не могу знать, товарищ генерал-майор…
— Ладно, найдем… Да! Вот еще что. Выписывая командировку, вы срок убытия из Москвы не проставляйте. У меня сейчас половина оперативного состава в отпусках, так что еще один мыслящий подполковник, хоть и из Майкопа, мне не помешает. Ну, скажем, на месяц…
— Спасибо за доверие, товарищ генерал-майор!
— Завтра жду. До свидания!
«Черт возьми, — положив трубку, с завистью подумал Казаченко, — как все-таки у них в Центре просто: «выписывайте командировку, но срок убытия из Москвы не проставляйте. Мыслящий подполковник на месяц мне не помешает». Вот что такое оперативная целесообразность! А мы? А мы здесь, попросту говоря, горемыкаемся!»
Едва Карпов перешагнул порог кабинета, вернувшись с экстренной встречи с «Распутиной», как дежурный доложил, что в приемной его дожидается подполковник Казаченко, прибывший из Майкопа.
— Пусть поднимается ко мне…
— Здравия желаю, това… — начал было Казаченко, войдя в начальственный кабинет. Карпов остановил его:
— Мы — коллеги, так что давайте без званий, а по имени-отчеству. Не возражаете?
— Никак нет, Леонтий Алексеевич, — заулыбался Казаченко.
— Ну что ж, для начала неплохо… Подчиненный знает больше, чем его начальник. Успел, значит, «подагентурить» дежурного, узнал, как меня зовут. Ну, а вас?
— Олег Юрьевич…
— Присаживайтесь, Олег Юрьевич, разговор, похоже, будет долгий… Я только что со встречи с агентессой, она долгое время ходила в подругах у нашей общей знакомой Мальвины Савари-Вишни. Шпионажем, доложу я вам, занялась Савари, перебравшись во Францию. Кто ее операторы, еще предстоит выяснить, но сегодня сомнений в том, что она работает на какую-то иностранную спецслужбу, лично у меня нет! Не останется их и у вас, когда вы посмотрите вот это! — с этими словами Карпов вынул из сейфа конверт и веером рассыпал на столе перед Казаченко фотографии.
— Это — фотоснимки технических характеристик образцов нашего оружия, которое мы поставляем в Ирак. Фотопленку Савари получила от своего «контакта» в Союзе и везла ее своим хозяевам… Оставила ее в квартире моей «ласточки». Подробности ее забывчивости я пока опущу, они принципиального значения не имеют. Мы сейчас с вами попытаемся установить, кто передал ей пленку, думаю, это нам с вами по плечу. Как считаете, Олег Юрьевич? — и, не дожидаясь ответа, генерал продолжил: — Есть основания подозревать, что пленку она получила от своего брата.
— От Константина Вишни? — не удержался Казаченко.
Карпов всем корпусом откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на Олега.
— Какова прыть! Надо же. Не ожидал, не ожидал. Оказывается, не все «горемыки» у вас в Майкопе. Неплохо, совсем неплохо! А что вам еще о нем известно?
— Известно, что тесть Вишни, генерал-майор, начальник управления Генштаба ВС СССР, которое ведает поставками советского вооружения в арабские страны…
— Так-так, с этого места поподробнее… Кто источник, насколько надежна эта информация?
— Источник — житель Майкопа, некто Пороховщиков… Одно время он с Константином Вишней даже состоял в приятельских отношениях, так как, несмотря на разницу в возрасте, они вместе проходили срочную службу в ВМФ, ходили на одной атомной подлодке. В настоящее время Пороховщиков эпизодически поддерживает отношения с Вишней, вхож в его семью и в дом его матери, проживающей в Майкопе. Я установил с Пороховщиковым доверительные отношения после того, как выяснил, что он в свое время учился в одном классе с Мальвиной Савари, а во-вторых, потому что он с 6 по 13 июля в составе тургруппы будет находиться во Франции…
— А почему вы разыскивали одноклассников Савари?
— Начну с самого начала, Леонтий Алексеевич. Меня очень насторожил способ ухода «Жакетов» от «наружки». Я заподозрил, что военным дипломатам еще до приезда в Майкоп было известно о «мертвых зонах» в черте города, где можно оторваться от «хвоста». Я предположил, что некто из числа жителей Майкопа, выезжавших во Францию, заранее помог военным разведчикам разобраться в хитросплетениях города. Через областной ОВИР я вышел на Савари-Вишню, далее — на Пороховщикова. Дело техники, не более того… Кстати, я захватил с собой копию справки по результатам изучения Мальвины Савари, в то время она еще носила фамилию Вишня… А также ее майкопских связей, в том числе ее брата, Константина…
— Послушайте, Олег Юрьевич! — воскликнул Карпов, которому Казаченко, этот высокий, стройный, русоволосый витязь, все более внушал симпатию. — У вас все такие ушлые в Майкопе? А как же Горемыка и «особняки», которые следы своих провалов спешат упрятать в архивы? Кстати, позже вы мне доложите суть дела оперативной разработки «Странница», мне оно почему-то не дает покоя…
Олег, не зная, как ответить на обезоруживающую похвалу, смутился и лишь пожал плечами. В это время раздался зуммер рации — аппарата связи с разведчиками наружного наблюдения. Генерал щелкнул тумблером.
— «Первый» слушает!
— «Первый»! Говорит «Седьмой». У нас тут конфуз приключился… «Распутина», видимо, разволновалась и не смогла вовремя справиться с зажигалкой… Короче, когда она вышла на связь, было поздно — объект уже вышел из подъезда и скрылся… Скорее всего он воспользовался личным автотранспортом, потому что в ходе обработки микрорайона граждан, чья внешность подходила под описание, обнаружено не было. Словом, осечка вышла. «Распутина» чуть не плачет, мы ее успокоили, как смогли…
— А теперь ты меня хочешь успокоить? Сам вижу, что осечка! На сегодня всем отбой! — прорычал в рацию генерал, но, подняв глаза на Казаченко, уже спокойно добавил: — Отставить, «Седьмой»! «Пробейте» по ЦАБ адрес Константина Вишни. Да-да, ты не ослышался, Виш-ня! И выйди на связь минут через двадцать — есть некоторые соображения… Все, конец связи!
— Простите, това… Леонтий Алексеевич, — в глазах Олега мелькнула тень сомнения. — Может, есть смысл начать с Костиного тестя… Разыскать его и поговорить с ним. Если надо, то и предупредить о том, чем занимается его зятек. Генерал он или кто? Начальник управления Генштаба — это ж величина! А какая ответственность! Должен же он знать, в конце концов, какую змею пригрел в своей семье…
Карпов, кивая в такт словам Казаченко, слушал и хмурил брови. Вклинился в рассуждения Олега при первой же паузе.
— А ты, Олег Юрьевич… Прости, что перешел на «ты», не допускаешь, что Костя всего лишь подпасок, передаточное звено, связник, а главное действующее лицо — его тесть, генерал, начальник управления, который… работает на иностранную разведку, а?! И документация, которую он Вишне отдал, переснята по его личному указанию для передачи за кордон? Можем мы рассматривать такую версию в качестве рабочей, или ты против?! Мы уже, кстати, имели печальный опыт с генерал-майором Главного разведывательного управления Генштаба, господином Поляковым… Не слышал о таком? Ну да, конечно! Ориентировка о его предательстве распространена пока только в Центральном аппарате КГБ, и только среди руководящего состава. Впрочем, скоро обзор по факту его измены будет доведен и до оперативного состава территориальных органов…
Стоп-стоп, что-то я зарапортовался! Не опоздать бы…
Карпов бросил взгляд на напольные часы, резко поднялся из-за стола и, вынув из сейфа брошюру в мягкой красно-белой обложке, положил ее перед Казаченко.
— Это — обзор по Полякову. Ознакомишься, но никаких записей! В кабинете остаешься на правах оперативного дежурного! Я — на Коллегию, минут через сорок вернусь…
Лукаво подмигнув Олегу, Карпов добавил:
— К телефонам не прикасаться, в пререкания с сотрудниками, заглядывающими в кабинет, не вступать! Вернусь — доложишь мне свои соображения…
— По Полякову?
— Нет, по «Страннице»…
6 июля Дмитрий Федорович Поляков, генерал-майор в отставке Главного разведывательного управления Генштаба ВС СССР, праздновал свой юбилей.
На праздничное застолье в поселок Архангельское съехались только самые близкие родственники: жена, старший сын, невестки, внуки и внучки.
Собравшиеся выразительно посматривали на настенные часы и переводили взгляд на именинника — не пора ли приступать к уничтожению разносолов? По заведенному главой семейства обычаю, только после его сигнала можно было занимать места за столом. Однако юбиляр делал вид, что не замечает нетерпеливости домочадцев. Он твердо решил не начинать ужина в отсутствие своего любимца, младшего сына, который пошел по его стопам и тоже служил в ГРУ.
Поляков вышел на веранду. По стеклу стекали потоки воды — невесть откуда взявшаяся туча разразилась ливнем.
«Вообще-то, странно, — рассуждал генерал, — Петр, всегда такой пунктуальный и обязательный — и вот те раз! Опаздывает уже на целых полчаса… Мог бы и позвонить, сказать, что задержится… Впрочем, а что, собственно, случилось? В нашей системе чего только и ни бывает… Ты уже опечатываешь сейф или запираешь дверь служебного кабинета, как вдруг тебя срочно требует к себе самое высокое начальство, будто только и ждало этого момента! Кроме того, Петру неделю назад присвоили майора, вот и дергают, чтоб служба медом не казалась… А может, сойдя с электрички, он попал под дождь и сейчас стоит где-то, пережидает? Ничего, сегодня появится!»
Глухо ударила калитка и на дорожке, ведущей к даче, появился промокший насквозь Петр. По его взволнованному лицу старый разведчик понял: случилось нечто запредельное. Повинуясь внутреннему импульсу, генерал вышел на крыльцо.
Завидев отца, Петр прибавил шагу и как только они поравнялись, он, не здороваясь, схватил старшего Полякова за руку и с силой увлек в гущу кустов сирени.
— Папа, — вплотную приблизившись к отцу, горячо зашептал Петр, — по-моему, у нас в поселке ЧП!
— Окстись, Петр, какое еще чрезвычайное происшествие может произойти в нашем дачном урочище, разве что дождь… — отшутился Поляков.
— Папа, — настаивал сын, — тебе не кажется странным, что в начале и в конце нашей улицы стоят две машины «скорой помощи»?
— Сынок, а что здесь странного? В нашем поселке — сплошь пенсионеры, генералы, ученые… Мало ли, может, у кого-то сердечный приступ приключился… Короче, выбрось все это из головы, и пойдем к столу, тебя уже заждались!
— Папа, ты, конечно, скажешь, что я перетрудился, что все это — нервы и мнительность, но посуди сам, что могут делать сразу две машины «неотложки» в нашем маленьком дачном поселке? Тем более что стоят они не у каких-то конкретных дач… Они расположились так, будто блокируют нашу улицу… Я решил, что, может быть, они заблудились, и подошел к одной из них… Знаешь, что я увидел? У нее московские номера!
— Ну и что? — с напускным безразличием спросил генерал.
— Да как ты не поймешь, папа! — все более распаляясь, Петр заговорил в полный голос. — Машины-то — неместные, иначе бы у них были номера Московской области, эти же прибыли из Москвы!! Папа, мы же с тобой профессионалы… Ты не хуже меня знаешь, что и КГБ, и ГРУ для ареста объектов зачастую используют в качестве прикрытия машины «скорой помощи», так как их вид вызывает у окружения гораздо меньше беспокойства, чем милицейские «уазики». Кроме того, в их салонах можно свободно разместить группу захвата… Разве не так? Одного в толк не возьму: кто из наших соседей может быть объектом заинтересованности органов, если в поселке, кроме генералов из спецслужб и ученых с мировым именем, некого более караулить или… арестовывать?!
— Ладно, сынок, не нашего ума это дело… Пойдем в дом!
Выслушав несколько здравиц в свой адрес, Поляков вдруг похлопал себя по карманам.
— Я сейчас, сигареты оставил на столе… — скороговоркой произнес генерал и опрометью бросился в свой кабинет.
Гости недоуменно переглянулись — хозяин никогда не позволял себе курить в помещении. Впрочем, сегодня его юбилей, мало ли, решил сделать исключение!
Заперев дверь кабинета изнутри, генерал скользнул к стеллажу с грампластинками. Здесь находилась единственная улика — белый конверт, в который был вложен Первый концерт Чайковского, служил копиркой для нанесения тайнописи.
Трясущимися руками Поляков выдрал белый конверт, чиркнул зажигалкой и объятую пламенем бумагу выбросил в форточку…
«Все! Теперь ничего не найдете, хоть весь дом переройте!»
В волнении генерал забыл про дождь. О сохранении улики позаботилась природа…
В 30 — 40-е годы прошлого столетия основным мотивом сотрудничества со спецслужбами являлся антифашизм, и люди охотно шли на вербовку за одну лишь идею.
Эпоха романтизма закончилась, и сегодня на ниве добывания и защиты секретов царствует меркантилизм, а агентами спецслужб — не важно, наших или иностранных, — становятся, как правило, люди ущербные и закомплексованные, одержимые страстями или наделенные какими-то пороками; страдающие непомерным самомнением и, как им кажется, невостребованные; корыстолюбивые, ставящие превыше всего личную выгоду и собственное благополучие; злобные и мстительные, не умеющие прощать нанесенные им обиды и оскорбления; беспринципные азартные игроки, готовые ради сомнительного удовольствия поставить на карту собственную судьбу и судьбу своих близких.
Дмитрий Поляков оказался на службе у американцев не потому, что стал жертвой шантажа и собственного малодушия. Отнюдь. Генерал изначально был предателем по убеждению.
Отвергая политические ориентиры советского правительства времен хрущевской «оттепели», Поляков считал, что руководство СССР незаслуженно попирает и предает забвению идеалы сталинской эпохи.
Были и другие, более тривиальные причины, побудившие подполковника, а со временем генерал-майора, верноподданно служить сначала ФБР, американской контрразведке, а затем Центральному разведывательному управлению.
Меркантилизм и неуемная жажда денег все двадцать два года, что он «таскал каштаны» для американцев, подпитывали его рвение на шпионском поприще. Плюс обида и зависть, которые ядовитыми червями буравили ему душу.
Обида на то, что его выдающиеся способности не замечают и по достоинству не оценивают.
Зависть по отношению к незаслуженно продвинутым начальством и осыпанным наградами коллегам.
Однако главным побудительным мотивом, толкнувшим Дмитрия Полякова в объятия американских вербовщиков, была месть. Месть за погибшего младенца-сына.
…В 1961 году, когда Поляков приступил к работе в нью-йоркской резидентуре ГРУ, в Соединенных Штатах свирепствовала эпидемия гриппа. Ребенок заболел, получил осложнение на сердце, спасти его могла только срочная операция. Поляков попросил руководство резидентуры оказать материальную помощь, чтобы прооперировать сына в местной клинике, но ГРУ ответило отказом, и младенец умер.
Буквально на следующий день после смерти сына Поляков, озверевший от несправедливости судьбы и своего начальства, инициативно вышел на известных ему «охотников за скальпами» — вербовщиков из ФБР, ищущих потенциальных изменников из числа сотрудников КГБ и ГРУ. Его заявка работать в пользу Соединенных Штатов была принята под аплодисменты…
За время, которое «ТОПХЭТ» — один из псевдонимов Полякова, присвоенных американцами, а были еще «Бурбон», «Спектр», «Дипломат» — состоял на службе у ФБР и ЦРУ, Советский Союз понес ущерб в десятки миллионов долларов.
В ЦРУ обоснованно считали Полякова самым продуктивным источником. В недрах ЦРУ для анализа поступавших от него материалов даже было создано специальное подразделение, едва успевавшее их обрабатывать.
«ТОПХЭТ» передал ЦРУ более 100 выпусков журнала «Военная мысль» под грифом «Совершенно секретно», в которых излагались стратегия, тактика и планы Верховного командования СССР. Он похитил и передал за океан тысячи страниц документов, в которых были даны технические характеристики самого секретного советского оружия.
Работая в качестве военного атташе в Бирме, Индии, затем, преподавая в Военно-дипломатической академии Советской Армии, «крот» раскрыл своим американским хозяевам принадлежность к внешней и военной разведке около 1500 советских офицеров и около двухсот агентов из числа иностранных граждан.
Во время войны во Вьетнаме Поляков предоставил США информацию о численности, структуре и возможностях северо-вьетнамских войск, имевшую стратегическое значение.
В начале 1970-х он передал в ЦРУ информацию, что Китай находится на грани прекращения военно-экономического сотрудничества с Советским Союзом.
Эти сведения помогли Соединенным Штатам «прорубить окно» в Китай. Президент США Никсон и его помощник по безопасности Киссинджер тут же вылетели туда с государственным визитом.
Даже в 1991 году, когда Поляков был уже давно расстрелян, американцы во время войны в Персидском заливе с успехом использовали поставленные им сведения, уничтожая иракские противотанковые ракеты советского производства. А они ведь считались недосягаемыми для средств подавления противника…
За годы сотрудничества с ЦРУ Поляков помог западным контрразведчикам разоблачить семь «кротов» — сотрудников спецслужб Великобритании и США, работавших в пользу СССР.
Несмотря на то, что «Британское дело» было закрыто в конце 1960-х, в США и 20 лет спустя не смолкали разговоры о том, как красиво оно тогда было проведено. А события развивались по следующему сценарию.
Поляков передал ЦРУ копии, сделанные нашим британским «кротом» с фотографий, которые тот, в свою очередь, переснял с секретных документов, описывающих системы управляемых ракет, состоявших на вооружении армии США. Изучив снимки «ТОПХЭТА», в ЦРУ проследили путь этих документов и выяснили, на каком этапе они попали в руки нашего агента. ЦРУ вышло на отдел управляемых ракет британского министерства авиации. Там и работал наш человек — Фрэнк Боссарт. Его арестовали и приговорили к 21 году тюремного заключения.
Уже будучи на пенсии, Поляков помог ФБР раскрыть нескольких наших разведчиков-нелегалов, заброшенных в США на оседание под видом иммигрантов и уже сумевших устроиться на работу в американские госучреждения.
На одном из допросов «ТОПХЭТА» сотрудники Следственного управления КГБ Александр Духанин и Юрий Колесников поинтересовались, не жалко ли ему преданных им нелегалов, которых он сначала готовил на специальных курсах, а затем отправил на электрический стул?
Ответ был обескураживающе циничен:
— В этом и заключалась моя работа. Можно еще чашечку кофе?
Вообще, надо сказать, что казус генерала Полякова во всех отношениях не имел прецедентов в истории отечественных спецслужб.
«ТОПХЭТ» не только поставил своеобразный рекорд по длительности работы в пользу противника и по объему переданной им секретной информации. Рекорд еще и в другом — все это время «кроту» удавалось не попасть в поле зрения нашей контрразведки. Впрочем, последнее обстоятельство вполне объяснимо.
Во-первых, Поляков долгие годы являлся кадровым офицером советских спецслужб, и хотя бы поэтому был досконально осведомлен обо всех методах и приемах, используемых КГБ в своей деятельности по выявлению агентуры противника.
Причем был он не рядовым оперативным сотрудником — старшим офицером, а затем и генералом. Отсюда — беспрерывный приток информации, который в итоге помогал «ТОПХЭТУ» не совершать ошибок, а когда надо было, то и «лечь на дно». До лучших времен, разумеется.
Во-вторых, американцы тоже не благодушествовали, а оберегали своего особо ценного источника самыми изощренными способами, начиная от мероприятий по дезинформации, призванных отвести от «ТОПХЭТА» любые подозрения в проведении им враждебных СССР акций, и кончая применением самой совершенной радиоэлектронной аппаратуры.
С 1980 года, когда «ТОПХЭТ» после заграничных вояжей окончательно «стал на якорь» в Москве, американцы для поддержания с ним связи использовали только бесконтактные способы — тайники и радиосредства. Последним отводилась решающая роль, для чего агенту было выдано устройство размером с пачку «Беломора», из которого он производил «радиовыстрел» — передачу сведений, длившуюся 3–4 секунды.
Предварительно закодировав информацию (не более страницы машинописного текста), «ТОПХЭТ» засовывал в карман пиджака или плаща пачку «Беломора», садился в «букашку» или «червонец» — номера троллейбусных маршрутов, проходящих мимо американского посольства на улице Чайковского. Стоило троллейбусу поравняться со зданием дипломатической миссии США, агент нажимал нужную кнопку и… Игра сделана! Пойди, попробуй запеленговать — да никогда!
Лишь в редчайших случаях «ТОПХЭТ» производил тайниковые закладки. При этом магнитные контейнеры он не только изготавливал собственными руками, но и лично закладывал их на традиционных маршрутах передвижения своих операторов из ЦРУ.
Что касается выемки контейнеров, то эти операции никогда не были для агента в тягость. За контейнерами он не шел — летел на крыльях: деньги-то по радио не примешь! И хотя ох и не генеральское это дело — изымать тайники, но разве можно отречься от денег? Недаром сказано: «не отрекаются любя…»
Бывший американский разведчик Пит Эрли в своей публикации утверждает, что «ТОПХЭТ», будучи задержанным, попросил доставить его на прием к председателю КГБ СССР Виктору Чебрикову, которому предатель, якобы, в беседе с глазу на глаз поставил условие: он чистосердечно рассказывает все о своих «деяниях», а Комитет не преследует его семью…
Можно смело утверждать, что версия Эрли — не более чем трогательная святочная сказочка, ибо изменнику путь заказан везде, кроме, разумеется, следственного изолятора в Лефортово и расстрельной камеры.
Да и сам ультиматум Полякова смахивает на торг, что совершенно исключено: спецслужбы торгуются, выручая лишь своих кадровых сотрудников. Предателей никто никогда не пытается выручить. Дорога им одна — в тюрьму или на эшафот…
— Леонтий Алексеевич, — бодро начал Казаченко, как только генерал вернулся в кабинет, — я проанализировал хронологию посещений Савари Майкопа после ее отъезда на постоянное жительство во Францию и сделал неожиданный для себя вывод. Сопоставив ее приезд в столицу Адыгеи по гостевой визе в 1980 году с появлением в Майкопском районе «Странницы», пришел к заключению, что эти события связаны между собой. Они просто не могут не иметь взаимосвязи…
Исходил я из хрестоматийной истины, что Главное управление национальной безопасности Франции и контрразведка других стран главного противника не могли пройти мимо такой фигуры, как Савари. Ведь все советские граждане, прибывающие туда на постоянное жительство, подвергаются тщательным и многократным опросам, вплоть до проверки на полиграфе. Полагаю, что опросам подвергалась и Савари. Хотя бы из-за того, что она — бывшая жительница города, категорически закрытого для посещения иностранцами. Сам по себе этот факт уже должен был сфокусировать на ней внимание спецслужб Франции. Вы согласны со мной, Леонтий Алексеевич?
— Вполне… Ты на правильном пути. Продолжай!
— Основательно поработав с Савари-Вишней и получив от нее все, что только она могла выдать французам об особо режимном объекте, они решили направить туда своего, хорошо подготовленного разведчика. Думаю, что такое решение французы принимали не в одиночку. Скорее всего это была даже не их инициатива…
— Чья же?
— Полагаю, что за «Странницей» стояли американцы…
— Считай, Олег Юрьевич, что с теорией ты покончил, перейдем к практической стороне, к фактам!
— А факты, Леонтий Алексеевич, они просты до примитивности, как и должно быть у настоящих профессионалов. Принцип «все гениальное — просто» действует не только в механике, и кибернетике, его можно распространить и на разведку, не так ли?
— Короче, подполковник! — Карпов хлопнул ладонью по крышке стола.
— Извините, товарищ генерал, увлекся… Через полгода после посещения Савари Майкопа в поселке Красногвардейском, что на полпути от города до особо режимного объекта, появляется эффектная молодая женщина — зубной врач. Можете представить в каком дефиците такие специалисты в Богом и властями забытых заповедниках, как Майкоп и окрест!
Местный исполком немедленно выделяет ей помещение под зубоврачебный кабинет — страждущих ведь пруд пруди. Сначала «Странница» медицинскую помощь оказывает всем, но постепенно пациентов из числа гражданских лиц вытесняют молодые офицеры, которые по распределению попали на особо режимный объект.
Дальше — больше. «Странница» полностью переключается на обслуживание указанного контингента. Исключением являются представители местной власти и сотрудники милиции. Все! Недолго музыка играла. Опять все население поселка Красногвардейского занимает очереди в поликлиниках Майкопа, ибо попасть к красавице-доктору нет никакой возможности…
Через некоторое время в «Странницу» влюбляется некто Василий Комаров, молодой лейтенант, заместитель командира ракетного дивизиона. Жениться даже задумал, предложение сделал, несмотря на то что она по документам на девять лет старше. Она вроде тоже не против, но… Ни окончательного «да», ни бесповоротного «нет» не высказывает. Комарову показалось, что она либо забавляется с ним, либо проверяет прочность его чувства. Кроме того, были у него подозрения, что она ведет двойную игру: одновременно: принимает и его, но не отказывает и некоему чину из майкопского УВД. Однажды Вася даже встретился нос к носу с этим чином, когда тот, вдрызг пьяный, глубокой ночью покидал жилище «Странницы»…
Случилось выяснение отношений, едва не кончившееся дракой, но милиционер был при оружии и пригрозил пристрелить жениха, если тот не уймет свою ревность. А появление среди ночи у безотказной докторессы он объяснил просто: допрашивая задержанного, он, якобы, настолько вошел в раж, что схватил стул и замахнулся им на задержанного, но нечаянно угодил стулом себе в челюсть. Пришлось срочно обращаться за медицинской помощью, благо «Странница» служивым не отказывала ни днем, ни ночью…
На том и разошлись, хотя объяснения милиционера Васю до конца не убедили.
Между тем отношения «Странницы» с лейтенантом развивались уже около трех месяцев…
И вот она ему и говорит:
— Знаешь, Васенька, влюбилась я в тебя и готова с радостью принять твое предложение, но посмотри ты на нас — голь мы перекатная. Ну, поженимся, ну детишки пойдут, а жить-то на что?! Надо ведь какую-то материальную базу сначала создать…
— О какой базе ты говоришь? — отвечает ей Вася, — мне скоро звание старшего лейтенанта присвоят, жалованье повысят, а если что — мои родители помогут.
— Нет! — отвечает красавица-невеста, — не привыкла я на чужую подать рассчитывать. Привыкла только на собственные силы полагаться… А тут вот, кстати, мне местные цыгане предлагают приобрести целую партию золотых ювелирных изделий, которые я могу с прибылью для нас реализовать, изготовив из них золотые коронки. Только вот доверия у меня к цыганам нет. Наверняка ведь обманут, вместо золота латунь либо сплав какой подсунут. Ты бы мне, милый, принес с работы немного кислоты, которой ракеты заправляют. А я с ее помощью золотишко, что мне цыгане сватают, и проверила бы…
— Так это мы в одночасье доставим… Сколько кислоты надо?
— А сколько не жалко, хоть поллитровку, хоть банку трехлитровую, все возьму… Поди, не последний раз золото предлагают. Что ж мне каждый раз кому-то в ноги кланяться, у кого-то кислоту выпрашивать? Ты уж постарайся всего один разок, чтоб больше забот не было. И заживем на славу. Денег будет у нас — прорва!
— Хорошо, я сегодня вечером в наряд заступаю, отолью, сколько нам для счастья надо, и завтра утром, после дежурства, доставлю требуемое количество!
«Странница», как потом выяснилось, была женщиной неуемной сексуальной энергии, поэтому, отправив Васю на службу, позвонила своему милицейскому чину. Тот с радостью принял приглашение, пообещав прибыть по окончании смены. Но задержался.
Мрачным он вошел в пропахший лекарствами ковчег «Странницы», где в одном помещении и зубоврачебный кабинет, и кухня, и спальня с гостиной. С порога объявил ей, что ее жениху Васе пришел амбец, потому как контрразведчики из майкопского гарнизона взяли его с поличным, когда он из совершенно секретного резервуара отцеживал в трехлитровую банку окислитель для запуска ракет стратегического назначения.
— Все, казалось бы, знаю и видел, — ковыряя в зубах и сытно отрыгивая, произнес чин после того, как «Странница» накормила его ужином, — но чтобы ракетное топливо вместо водки употреблять, — встречаю впервые… Это пойло употребишь, так не то что в Токио — на том свете окажешься! И чего это твоего Васю повело на окислитель? Может, водка его уже не берет и решил он испробовать чего-нибудь позабористее… Ты уж к нему присмотрись — не алкоголик ли он…
— А откуда вам известно, что Вася хотел окислитель похитить? — невзначай спросила «Странница».
— А кому ж, как не мне, про это знать? — удивился милиционер. — Особисты своей камерой предварительного заключения еще не обзавелись, вот и доставили его ко мне в отдел. Работают там с ним сейчас два майора из военной контрразведки. Только крепкий он орешек — на все вопросы отвечает одно: хотел узнать, правду ли люди говорят, что ракетное топливо крепче водки. Короче, не сознается, что работал по заданию вражеской разведки… А особисты его в этом и подозревают. Но ничего, те майоры — ребята упертые, к утру расколют твоего Васю, помяни мои слова…
— Я вам, Леонтий Алексеевич, вот что скажу. «Странница» те слова не то что помянула, она их восприняла как руководство к действию. Лаской обволокла милицейского начальника, напоила, не забыв снотворное в водку подмешать, уложила у себя спать, чего, кстати, раньше никогда не делала, а наутро ее и след простыл… И поныне ищут, фотографии показывают всем новоиспеченным операм, да толку-то… Давно уж нет ее в Союзе! Только вот кому это докажешь?!
— Олег Юрьевич, прости, что нарушаю твое живописание, но один вопрос задать обязан… Почему ты все время повторяешь «Странница», «Странница»? У нее что? Анкетные данные отсутствовали?
— Да в том-то все и дело, Леонтий Алексеевич, что все те анкетные данные, которые она приобретала по пути следования к особо режимному объекту, на поверку оказались «липой», они принадлежали другим людям…
— То есть?
— Это — отдельная глава в повести… Майкопский горотдел забрал дело у «особняков» в свое производство, и начали мы искать, откуда же к нам пожаловала эта раскрасавица — зубной врач? Сразу скажу, дошли мы только до Херсона, там ее следы теряются…
В общем так. В поселок Красногвардейский она прибыла из города Николаев, имея на руках паспорт на имя Коваленко Оксаны Гавриловны. Проверили ее по Николаеву. Оказалось, паспорт с указанными анкетными данными был выписан и принадлежал скончавшейся скоропостижно от ураганного рака легких медсестре областной больницы…
«Странница» и покойная имели внешнее сходство, так что объекту фотографию даже переклеивать в паспорте не пришлось… Но как паспорт оказался в руках злоумышленницы? Вот это был вопрос вопросов для нас!
— То есть не злоумышленницы, а шпиона-нелегала, выражаясь нашим языком! — нетерпеливо отреагировал Карпов.
— Не могу с вами согласиться, товарищ генерал… Не шпионки, а всего лишь злоумышленницы на тот момент, ведь ее никто к уголовной ответственности не привлекал, и судима она не была, так что я не в праве назвать ее шпионкой… Хотя по существу я с вами согласен!
— Ну, продолжай,
— Выяснилась интересная подробность. Незадолго до кончины Коваленко в городской ЗАГС Николаева на должность делопроизводителя устроилась некто Порохня Лилия Григорьевна.
Поиски продолжили. И вы знаете, открылись такие заоблачные перспективы, что позволяют мне без вынесения судебного вердикта по поводу этой Коваленко-Порохни согласиться с вашим определением: мы встретились с живым разведчиком-нелегалом в женском облике. Я подчеркиваю — в женском, ибо, когда говорят о разведчиках-нелегалах, по традиции имеют в виду только мужчин…
— Так-так, не отвлекайся, Олег Юрьевич! Как паспорт Коваленко попал к Лилии Григорьевне Порохне?
— А просто. В круг служебных обязанностей Лилии Порохни входило составление актов и уничтожение паспортов умерших людей, вот она и присмотрела себе паспорт Коваленко… К тому же «Странница» имела среднее медицинское образование, поэтому вполне могла сойти за покойную. Сразу стало ясно, что дальше искать — только время терять!
— Ну, а объективные данные, свидетельствующие, что «Коваленко-Порохня» — агент-нелегал, были получены?
— Пожалуй, основными доказательствами ее принадлежности к спецслужбам противника явились три обстоятельства.
Первое. Она пыталась добыть совершенно секретный окислитель. Как вы помните, он в то время очень интересовал спецслужбы главного противника. Ведь по химическому составу окислителя специалистам легко было определить класс ракет, то есть оперативно-тактического или стратегического они назначения…
Второе. Знание английского языка…
— Это что-то новое! — заерзал в кресле Карпов.
— Да-да, накануне ее приезда в город Николаев она, оказывается, некоторое время преподавала английский язык в школе села Цапотеньки Николаевской области. Вы же понимаете, ну кто пойдет в такую глушь преподавать английский язык? Заметьте, не математику, не украинский язык, а…
Очевидно, что после заброски в Союз ей надо было пройти минимальную натурализацию — вжиться в среду, присмотреться, чтобы спокойнее выдавать себя за уроженку Украины. Украинским языком она владела свободно, как, впрочем, и русским… Кроме того, ей надо было обзавестись настоящими документами, сменив те, что были изготовлены в Лэнгли, ну, свидетельство о рождении, паспорт, трудовую книжку…
Кстати, выяснилось, что в Лэнгли, как это ни покажется странным, не умеют фабриковать комсомольские билеты — во всех анкетах «Странница» аккуратно указывала, что в рядах ВЛКСМ не состояла… А может, просто осторожничала, ведь комсомольские билеты — документы строгой отчетности, мало ли, устроят проверку, когда и где вступала, кто рекомендовал и так далее. В общем, комсомольского билета у нашего объекта не было…
— Если верна твоя версия, значит, ее завербовали в украинской диаспоре Канады или США, в среде выходцев с Западной Украины… Ну, а Вася?
— Вася — и есть третье обстоятельство, указывающее, что его невеста — агент иностранной разведки. Когда особисты не добились от него признаний, на которые рассчитывали, и вынуждены были его отпустить, он помчался к «Страннице». Разумеется, за ним следили. Поняв, в конце концов, что его невеста сбежала и он с нею больше никогда не увидится, Вася сам пришел в Особый отдел и обо всем рассказал…
Больше всего Василия Комарова возмущал тот факт, что «Странница» за все время их знакомства наотрез отказывалась познакомить его со своими родителями, даже фотографий их не имела. Знать бы ему, что это — первые признаки, по которым мы вычисляем разведчиков-нелегалов, заброшенных к нам в Союз. Вот и вся история, товарищ генерал-майор…
— Но это ж вопиющий случай! — второй раз за время общения с Казаченко Карпов позволил себе грохнуть по столу кулаком. — Надо было объявить «Странницу» во всесоюзный розыск, разослать ориентировки по всем органам, наконец, поставить Центр в известность! А вы что сделали? Сдали дело в архив! Да этих горе-разработчиков из Особого отдела КГБ судить мало! Мы тут во Втором главке на мелком сите просеиваем каждого лилипута-иностранца, а вы, оказывается, роскошествуете! Вам уже и акула — не рыба! Черт знает что творится в территориальных органах!
— Я думаю, Леонтий Алексеевич, и начальник Особого отдела, и руководство управления КГБ по Краснодарскому краю в лице генерал-майора Василенко сразу поняли, что «Странница» — разведчик-нелегал и, будучи разоблаченной, она должна моментально исчезнуть. Поэтому зачем лишний шум и ажиотаж? Зачем рассылать ориентировки, коль скоро все равно уже некого искать? Поезд ведь ушел! Кроме того, кто же выносит сор из собственной избы? Уж лучше пусть кто-то нагадит внутри, чем наружу… Следуя этой логике, начальник и Особого отдела и краснодарского управления решили, что дело оперативной разработки «Странница» должно без лишнего шума закончить свой недолгий век в архиве…
Леонтий Алексеевич, может быть, я не прав, но мне кажется, что ни генералу Василенко, ни его коллегам из Особого отдела ничего не оставалось делать! Ну, не сообщать же всей контрразведке Союза о своей некомпетентности и неспособности взять нелегала? Да этого, простите за откровенность, наша система никогда не допустит! И уж тем более начальник Управления КГБ СССР по Краснодарскому краю генерал-майор Василенко Григорий Иванович… Уж кому-кому, а мне доподлинно известно, как он печется о своем имидже и своем служебном росте…
— Есть подтверждения?
— Безусловно! В Краснодаре проживают супруги Титаренко, родители жены Горбачева Михаила Сергеевича, нынешнего первого секретаря Ставропольского крайкома партии… С тех пор как его стал привечать Юрий Владимирович Андропов, у Василенко больших забот, чем опека родителей жены Горбачева, просто не существует!
С территорий края, оперативно подчиненных генералу Василенко, — из Сочи, Туапсе, Белореченска — семье Титаренко круглый год бесплатно поставляются свежие помидоры, огурцы, клубника, живая рыба, парная телятина. Даже петрушка и укроп! Стоит родителям Раисы Максимовны отправиться куда-нибудь в поездку, генерал тут же формирует оперативную группу для их сопровождения и охраны, будто они — члены Политбюро! Деньги на командировку для этой группы он берет, разумеется, не из своего кармана — из государственной казны… Но при этом он выступает в роли радетеля экономии государственных средств!
Однажды узнав, что я, старший опер, получаю такую же надбавку за применение в работе трех известных мне иностранных языков, как он за один немецкий, как тут же дал указание устроить мне экзамены с пристрастием, чтобы, значит, выяснить — не задарма ли мне деньги платят! Не мелко ли плавает такой начальник управления? Вам, Леонтий Алексеевич, возможно, трудно в это поверить, но это — так!..
Тот факт, что он несколько лет был начальником Особого отдела в одном из наших гарнизонов в ГДР и научился отличать «гутен морген!» от «гутен таг!», еще не свидетельство того, что он в должной мере владеет немецким языком… Я, будь моя воля, проверил бы по полной программе его знание немецкого языка. И не в Краснодаре, нет — здесь в Москве, у неподкупных преподавателей Высшей школы КГБ, где сдаю экзамены я. Но сие — невозможно по причине его чрезвычайной занятости. Из-за этого экзаменатора выписывают из Москвы в Краснодар, где ему вручается взятка, от которой невозможно отказаться. Нет, не деньгами. Взятка в виде… книг… Целые коробы книг! Что нынче в дефиците? Правильно, кроме прочего, — хорошие книги.
— Примеры?
За примерами далеко ходить не надо. Полгода назад горе-опер по фамилии Солодухин, сынок второго секретаря Краснодарского крайкома партии (да-да, того самого, который приходится тестем Срывкину), возжелал попасть в разведывательное подразделение, а там требовалось знание английского языка. Прямо скажу, познания Солодухина в английском — на нулевом уровне. Кроме слов «Beatles» и «Rolling Stones», сынок не знал ничего. А тут препятствие — столичный экзаменатор. Известную поговорку о Магомете и горе сегодня трактуют так: «если гора не идет к Магомету, значит, Моисей дал больше». Поговорка подсказала выход — надо дать! И дали, ведь отпрыск партийного бонзы так хотел попасть в разведку — ну, почему ж не потрафить отпрыску второго секретаря?
Прямо у трапа московского самолета Солодухин вручил экзаменатору пару коробок с книгами. Пояснил:
«Вы, Мариванна, потом разберетесь в содержимом коробок. Вы только не подумайте, что мы вас втягиваем во что-то недозволенное! Просто Краснодарское книжное издательство перевыполнило план, а излишки продукции не находят реализации на местном рынке. Ну, забитый у нас народец, в земле привык ковыряться, чтоб потом на колхозном рынке сбыть плоды своего труда и копеечку заработать. А читать — ничего не читает, отсюда и излишки. Ну, не пропадать же хорошим книгам?!»
А среди «излишков» экзаменатор, прибыв в гостиницу, обнаружила то, что в Москве на «черном рынке» стоит бешеных денег: коллекционное издание наших классиков, собрание сочинений Валентина Пикуля, Юлиана Семенова, Агаты Кристи, сборники детективов иностранных авторов… Схема, по которой Солодухин вручил экзаменатору взятку, — коробки с книгами — была им заимствована у генерала Василенко…
Кстати, Василенко, увлекшись заботой о семье родственников Горбачева, даже работу над своими книгами забросил…
— Что значит «своими книгами»? Он что — вторым Цвигуном захотел стать?
— Да, графоманствует генерал Василенко… То ли воспоминания пишет, то ли мемуары… Хотя для оперсостава Управления секретом не является, что пишет не он — секретарь Краснодарского отделения Союза писателей РСФСР Анатолий Знаменский…
— Безвозмездно?
— Нет, конечно! Я далек от мысли, что генерал делит гонорар за вышедшие под его фамилией книги со Знаменским. Отнюдь! Есть целый набор других способов отблагодарить своего «литературного негра» — Знаменского…
Будучи не только начальником Управления КГБ, но и членом бюро Краснодарского крайкома КПСС, Василенко может многое… В его руках сосредоточена не только власть, но и материальные ценности.
К примеру, в знак благодарности за написание книг чекистской тематики, а по сути — его личной биографии начальник управления может помочь выделением участка земли под дачу; снабдить стройматериалами по государственным расценкам; в обход решения Краснодарского отделения писателей содействовать внеочередному выходу в свет книги того же Знаменского. Наконец, генерал Василенко, через Краснодарский крайсовпроф, может выделить своему «негру» льготную путевку в круиз по Средиземноморью или по Дунаю. Словом, генерал многое может!..
Но и это еще не все! Через агентов, находящихся на связи у оперсостава краснодарского Управления КГБ, были организованы хвалебные отзывы о произведениях генерала Василенко. В письменном виде они попали в Краснодарское издательство…
— А для чего понадобилось использовать агентуру в личных целях? — посуровев, спросил Карпов.
— Думаю, Леонтий Алексеевич, ларчик просто открывается: это делалось для того, чтобы увеличить тираж издаваемых книг и в итоге получить дополнительный гонорар… Вскоре генерал Василенко разродился целым собранием сочинений. Я бы эти пять томов назвал «
— Убедил ты меня, Олег Юрьевич! Но мне вот какая мысль в голову пришла… Пожалуй, не уйди из жизни генерал армии Цвигун, ваш Василенко вряд ли бы пустился в эту авантюру с изданием книг под собственной фамилией…
— Почему? — выдохнул Казаченко.
— Потому, что сгорел бы ваш Василенко, аки мотылек… При Цвигуне издание книг чекистской тематики являлось его прерогативой, он был полновластный и монопольный хозяин этого поля…
Н-да, черт-те что творится на местах! — генерал тыльной стороной ладони потер подбородок, — не попади ты в Москву, так и осталось бы все втуне… Надо немедленно посылать в Краснодар инспекционную группу из Управления кадров! Есть там один толковый генерал-майор. Неподкупный! Вартанов его фамилия, не слышал, Олег Юрьевич?
Увидев, как Карпов потянулся к телефону внутренней связи, Казаченко быстро сказал:
— Извините, Леонтий Алексеевич, за откровенность, но Вартанов ничего в Краснодаре не сделает…
— Почему такой пессимизм?
— Да хотя бы потому, что начальник Управления кадров КГБ СССР, генерал-лейтенант Толкунов — лучший друг начальника управления КГБ по Краснодарскому краю… Они сдружились, когда Толкунов был начальником управления КГБ по Ставропольскому краю…
— Ну и что? У меня, в конце концов, прямой выход на Юрия Владимировича! — Карпов вновь потянулся к телефону.
Во время короткого разговора Карпова с Толкуновым Олег просто сгорал от стыда. Ну, надо же! Выплеснувшееся откровение может обернуться санкциями в адрес его прямого начальника — генерала Василенко. Да черт с ним, с Василенко! Олегу просто не хотелось выступать в роли стукача…
— Извините, товарищ генерал-майор, — произнес Казаченко, когда Карпов положил трубку. — Знаете, Леонтий Алексеевич, я почувствовал, что меня занесло… Поймите, накипело, не сдержался. Если уж начистоту, то у вас есть нечто располагающее к искренности, а впрочем, не знаю! — Казаченко хлопнул ладонью по крышке стола. — Словом, извините за откровенность!
— Вот за откровенность никогда не следует просить прощения, Олег Юрьевич! Расплачиваться — да! Хоть на костре инквизиции. Но просить покаяния — никогда! Такие правдолюбы по жизни, как ты, сначала ищут истину, а потом — работу. Это — банальная истина. Но именно поэтому ты мне симпатичен! Нужны мне в моей Службе такие парни, как ты. Потому, что я сам такой же… правдолюб! Конечно, при всем том я знаю, кому, в какой мере и в какой форме преподнести правду… Может, забрать тебя из Майкопа? Иностранными языками ты владеешь — это первое условие при принятии на работу в мою Службу. Голова у тебя варит… и неплохо. В Афгане успел повоевать, да? Раз так, значит, еще и смел, и надежен… Ну что тебе там делать, Казаченко, в этом захолустье, в Майкопе? Или, может, дача, любовница, держат, а? — Карпов лукаво взглянул на собеседника. — Попадешь в Центральный аппарат, такие заоблачные выси откроются, что тебе и не снились! Если, конечно, генерала Карпова будешь считать своим духовником…
Знаешь, как говаривал одни известный французский дипломат? К тебе это, кстати, тоже относится:
Карпов полистал какие-то бумаги на столе.
— Подобрать бы тебе должность, соответствующую твоему уму и знаниям. Ну, да ладно, к этому разговору у нас еще будет время вернуться! Пока поработаешь по Савари и ее московским связям, а там решим…
— Поработаешь где? — быстро спросил Казаченко.
— Здесь, в Москве… Прямо сейчас можешь занять 1112-й кабинет… Стол справа от двери, ключи от кабинета и от сейфа возьмешь в дежурке и… приступай!
Через несколько дней сыщики «наружки» установили, что по месту прописки «Вешний» — так они зашифровали Константина Вишню — не появляется из-за ведущихся там ремонтных работ.
Выяснить через соседей, где в настоящее время находится он и его семья, не представилось возможным — дом новый, недавно заселен, люди не успели перезнакомиться. Когда наконец стало известно, что объект с женой и ребенком временно перебрался к тестю, Вишня уже успел уволиться из Госплана и завершить оформление документов для длительной загранкомандировки на научно-исследовательском судне Госкомгидромета «Профессор Визе». Длань КГБ в лице генерала Карпова настигла его лишь тогда, когда судно отчалило от причала в Рио-де-Жанейро.
Таким образом, «Вешний» на некоторое время выпал из поля зрения Службы генерала Карпова.
Усилия, и немалые, по установлению местонахождения объекта предпринимались, но ни с его женой, ни с тестем Карпов, по понятным причинам, выходить на контакт не мог. Вместе с тем наблюдение за адресом, где проживали родственники «Вешнего», как и «прослушка» их телефонов, продолжались.
Помощь пришла с неожиданной стороны — от вернувшегося из туристической поездки во Францию Павла Пороховщикова…
Войдя в кабинет, Казаченко увидел кота Тимофея, лежащего на рабочем столе. Не теряя важности и достоинства, кот покорно спрыгнул на пол и приветственно мяукнул. Олег вспомнил, что, уходя на встречу с Пороховщиковым, оставил открытым окно, выходившее во внутренний двор.
Тимофей — необъятных размеров кот ангорской породы рыжевато-палевой масти, всегда ухоженный и неотразимо красивый, был безмерно привередлив — с неизменным презрением отвергал приносимые оперработниками колбасу и сосиски: «Странные эти существа — люди. Ничего вкуснее колбасы и не знают!» Внимания Тимофея удостаивались лишь те сотрудники, кто готов был расщедриться на кусок парного мяса, — тогда кот уступал домогательствам и позволял себя погладить.
Шатаясь ночами по своим кошачьим заморочкам, отсыпаться Тимофей неизменно приходил в тот корпус на Лубянке, где находилась Служба Карпова. Особым его расположением стал пользоваться кабинет, который занял Казаченко.
Олег развернул полученные от Пороховщикова листы «Отчета о поездке во Францию» — так озаглавил их автор. На пол вывались какие-то схемы.
«Ага, это — чертежи, о которых говорил Пороховщиков. — Реле, установленные в парижских гостиницах… Якобы экономят электроэнергию. Входишь — свет загорается. Прошел коридор — автоматически свет гаснет. Рационально! Да, еще он говорил о каких-то оригинальных решетках для водостока на дорожном полотне. Значительная, мол, экономия металла при изготовлении… По прибытии в Майкоп собирается изготовить и установить такие же в городе в порядке эксперимента…»
Вспомнив прожекты Пороховщикова, Олег криво улыбнулся. В стране экономический хаос, а одержимый идеей экономии инженер выходит с предложениями о решетках и реле!
— В горящем доме занавесок не меняют! С решеток ли надо начинать реформы в Союзе?! — вслух произнес Казаченко и, отбросив в сердцах чертежи на край стола, обхватил голову руками и глубоко задумался.
Тимофей будто только этого и ждал. Вмиг очутился рядом и стал тереться о ногу Олега пушистым боком.
Удивительное создание этот кот! Чем хуже у тебя настроение — тем нежнее он к тебе относится. Его прямо-таки притягивают твои отрицательные флюиды, а он стремится их поглотить, чтобы вобрать в себя всю твою боль. Но сейчас — извини, Тимофей, не до тебя!
«Эх, Павел, Павел! Тесты ты прошел. Да и без них было ясно, что мужик ты надежный и умный. Но — наивный… Стоп! Не на этих ли качествах строился наш расчет, когда мы отрабатывали ему задание по Мальвине?!
Савари — бестия хитрая и осторожная, поэтому в Париж направили именно Пороховщикова — ему она доверяла со школьной скамьи, о его простодушии ей известно не понаслышке. Появление в Париже именно Пороховщикова не должно вызвать у нее подозрений, а он, заинтересовав ее своим служебным положением, мог бы получить интересующую нас информацию!»
Казаченко придвинул к себе листы бумаги и стал вчитываться в донесение на заданную тему.
Сцепив пальцы замком на затылке, Олег откинулся на спинку стула.
«Исчезновение английских фото — это что? Проявление ревности Вадима к чему-то или к кому-то? Вряд ли! И Савари, и Поляковский — не пятнадцатилетние романтики. Они — прагматики. До встречи в Париже прошли Крым и Рим. Это — во-первых… Во-вторых, снимки в Англии были сделаны уже во время их супружества, значит, Поляковский не только знал об их существовании, но и спокойно к ним относился. В-третьих, все отснятое в Альпах, — на месте! И те, и другие фото делались — и об этом говорила сама Савари — с разницей в два месяца. В Альпах она была «на отдыхе», а в Англии — «в командировке». Так-так… Не в этом ли разгадка исчезновения фотографий? Альпийские фото нейтральны — их можно оставить, а английские — привязаны к каким-то событиям, которые Савари хотела бы скрыть, так сказать, «замести английский след»…
Будучи в 1980-м в Майкопе, она демонстрировала фото из тщеславия, мол, смотрите и завидуйте, однокласснички, — где я только ни бывала: и в Альпах, и в Англии! А потом пришел НЕКТО взял и одернул Савари — нечего, дескать, светить свою связь с Англией!
Да, Казаченко, рассуждения твои конструктивны, но насколько соответствуют реальности, вот в чем вопрос!»
Олег раскурил сигарету и снова углубился в чтение.
Казаченко отодвинул отчет, раскурил погасшую сигарету и в раздумье остановил невидящий взгляд на открытом окне.
«Олег, ну, а что бы ты хотел? Чтобы Савари немедленно клюнула на живца в лице Пороховщикова? Да, он довел до ее сведения свой доступ к секретам, но ведь это не предполагает мгновенную реакцию с ее стороны. Она, что? Должна была броситься на Пороховщикова, стиснуть в объятиях и закричать: «Паша, дорогой, я присваиваю тебе псевдоним «Карамболь»! Вот — 10 тысяч рублей на мелкие расходы, вот — фотоаппарат, диктофон, яд, пистолет. Иди, переснимай, трави, убивай! Секреты передашь в следующий мой приезд в Майкоп. На случай провала, вот тебе надувной матрац, чтоб добраться до подводной лодки, которая будет ждать тебя в акватории Батумского порта после дождичка в четверг. Короче, шпионьте, Паша, нет-нет! — агент «Карамболь», что есть мочи, и вам зачтется!»
Нет, так ни Мальвина, ни кто другой не поступил бы… Так, идем дальше!
Да, поведение Савари свидетельствует о том, что она отказалась обсудить затронутую Пороховщиковым тему, но почему? Скорее всего Савари не была готова к такому повороту событий, то есть рассказ Пороховщикова о допуске к секретам застал ее врасплох и она попросту не знала, как на него отреагировать. И тогда прикинулась ветошью, недотепой, которой невдомек «что такое допуск». Что ж, с ролью она справилась на «отлично»! Ну да, она же училась во ВГИКе…
Реакция Савари на «мозговую атаку» Пороховщикова свидетельствует скорее о промахе ее оператора — он не мог подготовить свою агентессу к сделанному нами ходу. Еще бы! У нас ведь — «белые», мы ходили первыми и пытались навязать свою игру… Прямо скажу: получилось не очень! Ну, что ж, пусть те, кто стоят за Савари, теперь делают ответный ход, а мы будем… «посмотреть».
В общем, Казаченко, слушай резюме: отсутствие мгновенного результата — тоже результат! Как и отсутствие английских фото в альбоме — тоже отображение действительности… Подождем, какой ход сделают «черные»! Хотя времени для ожидания не осталось совсем…»
Олег включил настольную лампу и продолжил знакомиться с отчетом.
Казаченко был так увлечен повествованием, что вздрогнул от неожиданности, когда зазвонил телефон прямой связи с Карповым.
— Слушаю, товарищ генерал-майор! Да, иду…
Карпов встретил Казаченко, расхаживая по-кошачьи мягко по ворсистому ковру, устилавшему кабинет.
— По глазам вижу — есть новости… Почему не звонишь, не заходишь?
— Да вот, Леонтий Алексеевич, я только что вернулся с встречи с Пороховщиковым… Знакомился с его отчетом о поездке… Как вы и предполагали, моя задумка о предоставлении Павлу допуска к секретным материалам впечатления на Мальвину не произвела. Во всяком случае, своим поведением и репликами она демонстрировала равнодушие к этой теме… Но повезло с другим… Савари обмолвилась о месте пребывания брата!
— И где он?
— Болтается по морям-океанам…
— Вот-те, раз! — вырвалось у Карпова. — Как ему удалось?! Из заведующего сектором Госплана — в мореходы? Это что, ход конем? Так, — генерал взглянул на настенный календарь, — сегодня 14 июля… Немедленно разошли во все инстанции, направляющие специалистов в морские загранкомандировки, срочные запросы. Срок исполнения — три дня! Уж не бежать ли он собрался, как считаешь, Олег Юрьевич?
— Конечно, чужая психика — потемки. Но, учитывая его привязанность к жене и к ребенку, считаю это маловероятным… Полагаю, он отдает себе отчет, что в наших силах взять их под плотную опеку, даже под домашний арест и никуда не выпустить… Думаю, что без них он никуда не побежит… Скорее всего «Вешний» пытается зарабатывать деньги на прежнем поприще — на шпионаже, но в новой ипостаси…
— Тогда в море он вышел с пустыми карманами… — генерал подмигнул Олегу и удовлетворенно потер руки. — И вот почему. По согласованию с Юрием Владимировичем, я распорядился отправить тестя «Вешнего», генерал-майора Тищенко, в отпуск, а заодно провести негласную инвентаризацию в его сейфе на предмет выяснения, с какими секретными документами он работал в последнее время. Так вот. Фотопленка, так удачно попавшая нам в руки, — зеркальное отражение тех документов особой важности, с которыми последние два месяца работал Тищенко… Пока не ясно, делал ли зятек фотокопии по его заданию, или этот горе-генерал, ничтоже сумняшеся, таскает секретные документы домой, чтобы там работать с ними… Я склоняюсь к мысли, что имеет место преступная беспечность Тищенко. Ну, а «Вешний» этим пользуется и переснимает документы… Как бы там ни было, брат и сестра работают в связке. Причем независимо от того, верховодит ли тандемом Тищенко, или они используют его втемную. Это еще предстоит выяснить. Главное сейчас — «Вешний» и его местопребывание! Ты, Олег Юрьевич, должен добыть его из-под земли… Отставить! Коль скоро он бороздит Мировой океан — достать его из-под воды! Срок, как я уже сказал, — три дня!
Заметив, что Казаченко собирается что-то сказать, Карпов, подобрев, участливо спросил:
— Что-то еще?
— Да, Леонтий Алексеевич. Не дают мне покоя исчезнувшие из альбома фотографии Савари, сделанные во время ее пребывания в Англии… Не пытается ли она таким образом по чьему-то указанию скрыть свою связь с англичанами?
— Что за фотографии?
Казаченко в двух словах пояснил суть своей озабоченности.
— Вот я и думаю, Леонтий Алексеевич, не пытается ли она замести «английский след»? Не указывает ли исчезновение фото на то, что она работает на Туманный Альбион?
Карпов в задумчивости прошелся по кабинету и, остановившись напротив Олега, с расстановкой произнес:
— По большому счету, на нынешнем этапе, с кем она связана и на кого работает, для нас принципиального значения не имеет. Главное, она — враг и работает против нас! С другой стороны, почему бы не допустить, что по указанию именно своих французских операторов она убрала из альбома английские фото?..
Ты недооцениваешь изворотливость спецслужб Пятой республики. Теоретически может быть и так: чтобы бросить тень на англичан и заодно отвести подозрения от себя, от своей связи с Савари, именно французы дали ей, своей агентессе, указание убрать из альбома английские фото. Что она и сделала накануне визита Пороховщикова. И тогда мы начнем действовать так, как того хотят французские спецслужбы — начнем разрабатывать «английскую версию». А в это время «лягушатники», посмеиваясь в кулачок, будут в тиши наблюдать за нашими потугами вывести на чистую воду англичан. То есть, другими словами, французы хотят замкнуть нас на «негодный объект». Мы, прорабатывая «английскую версию», растратим массу сил, потеряем темп и окажемся в цейтноте, а французы тем временем будут преспокойненько таскать рыбку из мутной воды.
Ты вот сейчас сидишь и смотришь на меня, а мозг тебе буравит мысль:
«Во дает, генерал Карпов! Собственные фантазии выдает за постулаты из учебника по искусству контрразведки, да еще и ловко заворачивает их в одежды, суть — оперативные термины!»
На это я тебе громогласно отвечаю:
— В контрразведке невозможно прожить без фантазии, без воображения! И это — не только мое личное мнение. Это — мнение, проверенное временем и опытом многих моих коллег. Например, Пауль Леверкюн, авторитетный сотрудник германских спецслужб, в одной своей книге отметил:
Нет, Олег Юрьевич, в нашем деле так: не отпустишь поводья фантазии, не пришпоришь воображение — шпиона не поймаешь! Это — аксиома, обсуждению не подлежащая! Что мешает нам пофантазировать и предположить, что Савари убрала фото из альбома, следуя указанию именно французского оператора, как думаешь?
— С точки зрения прикладной логики и глубины суждений — все в порядке, товарищ генерал-майор…
— Ты вот что, Казаченко! — Карпов резко перебил собеседника. — Лесть мне не нужна. Я цену себе знаю. И не потому, что меня кто-то пытался купить и назначал за меня какие-то суммы, отнюдь! Просто давай сохраним добрый товарищеский диалог… Лишь в ходе беспристрастного обсуждения, столкновения разных точек зрения можно выявить истину, а дифирамбы будут этому мешать. Другими словами, в наши диалоги не следует допускать эту сладкую, но коварную женщину — лесть, понял?
— Согласен, Леонтий Алексеевич, но я не пытался льстить вам… Я хотел лишь сказать, что полностью разделяю вашу точку зрения в вопросе о фантазии и воображении в нашей работе… Но! Скажите, товарищ генерал-майор, есть ли время у простого оперативника на фантазии? Он перегружен конкретной работой и не может позволить себе такую роскошь, как игра воображения. До фантазий ли ему, когда на связи двадцать агентов и куча запросов, требующих ответа?!
— Универсальный рецепт мне не известен, Казаченко… И все же должен дать тебе один совет — никогда не перегружай себя работой. Ибо проблем всегда больше, чем ты как аналитик в состоянии решить, а доступных сведений всегда больше, чем ты сумеешь обработать… Запомни: лучшие мысли приходят в свежую, не слишком занятую голову! Усвоил? Теперь от нравоучений перейдем к конкретной теме…
Я вот почему тебе сказал, что ты недооцениваешь французские спецслужбы вообще и СДЕСЕ, в частности… Мы в своей работе Францию никогда со счетов не сбрасывали, как, впрочем, и она нас… Тем более сейчас, на старте восьмидесятых, когда наметилось явное сближение французских спецслужб с американцами, с ЦРУ, в частности…
Секретом не является, что после заключения контракта между французской разведкой и ЦРУ в контрразведывательные подразделения КГБ стало поступать все больше материалов о вербовочной активности французских спецслужб против наших граждан. И что самое интересное, их основным тактическим, я бы сказал, отличительным приемом, стало постепенное вовлечение наших граждан в сотрудничество исключительно на материальной основе, что до этого себе позволяли только американцы. Причем делается это весьма изобретательно.
Например, выявлены случаи вербовок, при которых французы сначала использовали интерес и симпатии наших граждан к стране Сезанна, к ее истории и культуре. А в одном случае при вербовке одного нашего высокопоставленного олуха их спецслужбы даже сумели сыграть на устойчивых экономических связях между царской Россией и постнаполеоновской Францией!
Именно так был завербован бывший сотрудник В/О «Союзхимэкспорт» некто Широков Александр, согласившийся передать секретную коммерческую информацию французскому разведчику, работавшему в Москве под прикрытием старшего менеджера одной парижской коммерческой фирмы… А он, этот Широков, между прочим, был нашим секретным агентом… Отступник!
Пришлось столкнуться и с фактами привлечения к выполнению разведывательных заданий французских гражданок, вступивших или готовящихся вступить в брак с нашими славянскими молодцами! А уж то, что французские разведчики привлекают к выполнению заданий собственных жен, так это, тьфу! — заурядный факт! Хрестоматийным примером стал случай, когда некто Мадлен Ферран, жена французского разведчика Франсуа Феррана, действовавшего под дипломатическим прикрытием, регулярно выходила на связь с агентом своего мужа, неким Васильевым. Для этого она приезжала на личном авто на смотровую площадку на Ленинских горах якобы для занятий физзарядкой. Иногда это происходило у входа на Черемушкинский рынок. Но в обоих случаях госпожа Ферран неизменно оставляла приоткрытым окно правой задней дери автомобиля. Туда Васильев бросал свои шпионские донесения…
По мнению руководства французской разведки, Мадлен, домохозяйка, мать пятерых детей, ну уж никак не могла вызвать подозрений у нашей контрразведки и находиться под наблюдением. Ошибочка вышла, господа хорошие!..
Карпов взглянул на часы и осекся.
— Стоп-стоп! Что-то я зарапортовался… Мне нужно позвонить председателю. — Карпов вновь посмотрел на часы.
— Мне выйти, Леонтий Алексеевич? — Казаченко приподнялся в кресле.
— Сиди-сиди, ничего секретного от тебя я говорить не буду! Снадобье одно для Юрия Владимировича из Швейцарии привезли мои бойцы… А сейчас как раз время приема лекарства… Надо напомнить шефу… Так что сиди и жди!
Положив трубку телефона прямой связи с Андроповым, генерал подмигнул Казаченко и, выбросив свое грузное тело из кресла, двинулся к двери.
— Разъяснительную работу отложим до следующего раза! Я — к председателю, а ты пока ознакомься с обзором вербовочной разработки одного именитого француза — Мориса Дежана, посла Франции в Москве, соратника и друга президента де Голля. Вернусь — обсудим!
— Ну, как? Сумеешь завербовать агента такого же влияния, как Дежан? — едва переступив порог кабинета, задал вопрос Карпов.
— Ну, если Родина прикажет… — поднимаясь с кресла и застегивая пиджак, ответил Олег. — В одиночку, конечно, не смогу, но с таким шефом, как Грибанов, — справился бы! А где он, кстати, что он? Я только из этого обзора и узнал, что был такой начальник Второго главка…
— Ты правильно делаешь, что стоишь, Олег Юрьевич. О таких коллегах, как Грибанов, надо говорить, вытянувшись в струнку! Генерал-лейтенант Грибанов Олег Михайлович, начальник Второго главного управления, один из самых ловких «рыцарей плаща и кинжала» спецслужб мира, бесследно сгинул в недрах Совета министров СССР, несмотря на то что в системе властных координат Комитета занимал одно из первых мест…
С уверенностью могу сказать лишь одно: звание генерал-полковника госбезопасности, к которому он так стремился, ему не присвоили. К 1970 году кроме Грибанова разогнали и других больших начальников, а я, как видишь, остался… После всех катаклизмов, даже ядерных, выживают только тараканы. Вот я и есть таракан с погонами генерал-майора! Понял, с кем ты имеешь дело, Казаченко?
Олег изучающе посмотрел на Карпова, размышляя, как правильнее отреагировать на иронию генерала. Наконец нашелся.
— В обзоре ничего не сказано, почему в любовной мизансцене вербовочного спектакля, разыгранного для посла Франции, на роль роковой обольстительницы Грибанов утвердил какую-то безвестную актрису Лору Кронберг-Соболевскую, а не народную артистку СССР Раневскую… Ведь изначально он прочил именно ее! Неужели Фаина Георгиевна проигнорировала его предложение сотрудничать с органами госбезопасности? Невероятно!..
Карпов посмотрел на часы.
— Ну что ж, пятнадцать минут у меня еще есть… Слушай и мотай на ус!
Во-первых, не Грибанов делал предложение, ибо в противном случае Раневская никогда бы не сумела отклонить его. Олег Михайлович при всем своем маленьком росте обладал недюжинной гипнотической силой, великолепным даром убеждения, решительностью и бескомпромиссностью, неспроста подчиненные называли его «маленьким Бонапартом»… Да и собеседника он видел, как на рентгене — насквозь! Так что сделай он лично предложение Фаине Георгиевне вступить в тайный Орден секретных осведомителей, вряд ли бы она нашла в себе силы отказать ему, а так… Не только отказала, но и выгоду от игры с сотрудником органов госбезопасности поимела.
Знаешь, Олег Юрьевич, я всегда как-то бессознательно сравнивал две персоналии — Фаину Раневскую и Никиту Богословского. И пришел к выводу, что они по своему психологическому складу — близнецы. Они оба умеют создавать водевильные ситуации и розыгрыши — это у них в крови. С одним, но весьма существенным отличием. Суди сам.
Богословский творит розыгрыши элегантно-остроумно, хотя, на мой взгляд, иногда и есть в них нечто от Мефистофеля. Возможно, потому что в самом Никите Владимировиче каким-то невероятным образом сочетаются юношеский романтизм с мефистофельским цинизмом.
В Богословском есть все из афоризма Оскара Уайльда:
И последнее. Розыгрыши Богословского можно рассматривать как самоцель, ибо подавляющее их большинство бескорыстно — он с них материальных выгод не имел, а моральные и вещественные издержки разыгрываемого — не в счет.
А вот то, что устраивала Фаина Георгиевна, я бы не розыгрышами — трюками назвал. Потому что они, как правило, направлены на приобретение ею каких-то материальных благ, на создание комфортных условий для своего продвижения по жизни. Впрочем, я лично не вижу ничего в этом противоестественного… Борьба за выживание! И Раневской, как никому из ее коллег, приходилось-таки драться, чтобы выжить. И на сцене, и в быту…
Чтобы проиллюстрировать мои умозаключения, приведу тебе пару примеров из коллекции розыгрышей Богословского, а ты потом сравнишь их с тем трюком, что устроила Фаина…
Звонит как-то Богословский актеру Цареву от имени министра Морского флота — просит разрешения назвать его именем океанский лайнер. Но одно условие — согласие парткома театра. На следующий день перезванивает, извиняется, говорит, что Политбюро ЦК решило присвоить лайнеру имя героя революции, но есть пароход поменьше. Актер вновь идет в партком…
Так, снижая тоннаж и значимость судна, в конце концов, предложил дать имя Царева какому-то «катерочку-дерьмовозу»…
Когда Казаченко перестал смеяться, Карпов невозмутимо продолжил:
— Или вот еще пример «богословского» розыгрыша…
У писателя Виталия Губарева была манера позвонить и объявить, что вечером придет в гости. Не спрашивая, ждут ли его, свободен ли хозяин. Очередной его визит Богословский встретил во всеоружии: заехал в Радиокомитет к Юрию Левитану и упросил его наговорить текст. Полну горницу гостей созвал на вечер. Губарев не заставил себя ждать — тут как тут. Сидят, выпивают… Композитор сделал вид, что включил радиоприемник, на самом деле — магнитофон. Неповторимый голос Левитана: «…в области драматургии присудить: Лавреневу Борису Андреевичу — Сталинскую премию третьей степени… Губареву Виталию Георгиевичу за пьесу «Павлик Морозов» — Сталинскую премию третьей степени…»
Шум, гам, поздравления…
Счастливый Губарев мчится ног под собой не чуя в магазин за шампанским, фруктами. Пир разгорается с удвоенной силой… Кто-то предлагает послушать «Последние известия» целиком. У Богословского припасена еще одна запись. Вновь Левитан перечисляет фамилии награжденных и заканчивает выступление словами: «Губареву Виталию Георгиевичу за пьесу «Павлик Морозов» — ни х…!»
— Ну, как? Впечатляет, Олег Юрьевич?
— Куда уж более, Леонтий Алексеевич!
— А теперь — о трюке Фаины Георгиевны…
Грибанов, в силу своей занятости и других обстоятельств, на встречу с Раневской послал молодого опера по фамилии Коршунов, у которого за душой было всего лишь начальное образование и двухлетнее производственное обучение на токаря на заводе «Красный Октябрь». В общем, мы из-за нищеты своей — нехватки эрудированных кадров — выпустили недоучку на рафинированную интеллигентку, народную артистку СССР.
Предполагалось, что это будет моментальная вербовка в лоб.
Предполагал, как выяснилось, Грибанов, а располагала Раневская!
Почему? Да потому, что в той ситуации она проявила себя не только гениальной сценической артисткой, но и величайшей актрисой по жизни, обведя вокруг пальца недотепу Коршунова, как мальчишку. Словом, бестия, а не женщина!
Коршунов начал вербовочную беседу, как тогда было принято, издалека.
И о классовой борьбе на международной арене, и о происках иностранных разведок на территории СССР поведал Раневской.
Процитировал пару абзацев из новой, хрущевской Программы КПСС, особо давил на то, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Но! Беда в том, что проклятые наймиты империализма в обличии иностранных секретных служб пытаются подставить подножку нашему народу, семимильными шагами движущемуся к светлому будущему всего человечества — коммунизму.
Невзначай напомнил также и о долге каждого советского гражданина, независимо от его профессиональной принадлежности и пола, оказывать посильную помощь органам государственной безопасности в их ратном труде по защите завоеваний социализма…
Словом, подал Коршунов себя в наихудшем свете — выступил в роли лектора сельского клуба, а не вербовщика. И великая актриса сразу догадалась, к чему клонит ее визави, но виду не подала.
Стукачество в артистической среде было всегда, еще при царях, распространенным явлением. Весь бомонд, не таясь, обсуждал его. И было оно притчей во языцех. А уж вокруг Фаины Георгиевны… Там вообще агент на агенте сидел и агентом погонял! Ей ли было не знать, что все ее коллеги-артисты уже давно завербованы-перевербованы, так что это Коршунов считал, что он ведет игру с закрытыми картами, имея старшие козыри на руках. Для Раневской же все его потуги были секретом Полишинеля…
Полагаю, что, вслушиваясь в страстный монолог незадачливого неофита, народная артистка СССР прикидывала, как ей поэлегантней уйти от предложения, которое, конечно же, должно последовать по окончании пламенной речи этого трибуна из КГБ…
Сначала она провела кинжальную разведку боем. Спросила: «Молодой человек, а где вы были раньше, когда я еще не успела разменять седьмой десяток?» — «Что вы, что вы, Фаина Георгиевна! — вскричал, переполошившись, Коршунов, которому показалось, что пароход уходит от причала прямо на его глазах. — Вам больше тридцати никто не дает, поверьте… Вы — просто девочка по сравнению с другими артистками вашего театра!»
Коршунов, предвкушая оглушительный триумф после исполненной увертюры, даже не заметил, что допустил оплошность, назвав Раневскую девочкой…
Ну, ты представляешь, Олег Юрьевич, как можно такую глупость в глаза бабушке сказать… Назвать девочкой знаменитую актрису, которая ему по возрасту годилась в матери, это — верх бестактности!
А Фаина — ничего. Девочка я для вас, ну что ж, значит, девочка. Так тому и быть! Женщине, в конце концов, столько лет, на сколько она выглядит…
Закуривает она очередную «беломорину», хитро прищуривается и при этом так спокойно говорит:
— Мне с вами, молодой человек, все понятно… Как, впрочем, и со мной тоже… Без лишних слов, заявляю: я давно ждала этого момента, когда органы оценят меня по достоинству и предложат сотрудничать! Я лично давно к этому готова. Н-да… Разоблачать происки ненавистных мне империалистических выползней… Можно сказать, что это — моя мечта детства. Но… Есть одно маленькое «но»!
Во-первых, я живу в коммунальной квартире, а во-вторых, что важнее, я громко разговариваю во сне. Вот и давайте, коллега, а по-другому я вас молодой человек и не мыслю с тех пор, как мы встретились. Да, вы — мой коллега! Так вот, давайте вместе, по-чекистски, поразмыслим.
Представьте, вы даете мне секретное задание, и я, будучи человеком обязательным и ответственным, денно и нощно обдумываю, как лучше его выполнить, а мыслительные процессы, как вы, конечно, знаете из психологии, в голове интеллектуалов происходят беспрерывно — и днем, и ночью… И вдруг! И вдруг ночью, во сне, я начинаю сама с собой обсуждать способы выполнения вашего задания. Называть фамилии, имена, клички объектов, явки, пароли, время встреч и прочее… А вокруг меня соседи, которые неотступно за мной следят вот уже который год подряд. Они же у меня под дверью круглосуточно, как сторожевые псы лежат, чтобы услышать, о чем и с кем это Раневская там по телефону говорит! И что? Я, вместо того чтобы принести свою помощь на алтарь органов госбезопасности, предаю вас! Я пробалтываюсь, потому что громко говорю во сне… Нет-нет, я просто кричу обо всем, что у меня в голове…
Я говорю вам о своих недостатках заранее и честно… Ведь между нами, коллегами, не должно быть недомолвок, как вы считаете? Вы поймите меня правильно. Я хочу, чтобы наше с вами будущее сотрудничество развивалось на принципах взаимного доверия и искренности, или я ошибаюсь? Если я ошибаюсь — поправьте меня, уберегите меня от совершения в будущем роковой ошибки! Я бы даже сказала — от непредумышленного предательства… Но что делать, если мои родители передали мне такой порок — громко разговаривать во сне? Я уже обращалась к врачам, к светилам медицины — все пустое, ничего поделать не могут… Никакие снотворные и транквилизаторы не помогают… Может быть, у вас, товарищ Коршман, извините, товарищ Коршунов… имеются какие-то спецпрепараты, чтобы не выбалтывать секреты… во сне?
Страстный и сценически выверенный монолог Раневской потряс Коршунова. С явки он ушел подавленный и напрочь разбитый железными аргументами кандидатки на вербовку.
Доложив о состоявшейся вербовочной беседе Грибанову, он в заключение доклада сказал:
— Баба согласна работать на нас, я это нутром чую, Олег Михайлович! Но… Есть объективные сложности, выражающиеся в особенностях ее ночной физиологии…
— Что еще за особенности? — спросил Грибанов. — Мочится в постель, что ли?
— Нет-нет! Громко разговаривает во сне… Да и потом, Олег Михайлович, как-то несолидно получается… Негоже все-таки нашей прославленной народной артистке занимать комнату в коммунальной квартире… Полагаю, что ради того, чтобы привлечь Раневскую к секретному сотрудничеству и эффективно ее использовать в наших интересах, надо бы ей выделить отдельную квартиру… У меня — все!
— Что ж, подумаем…» — ответил неопределенно Грибанов, но через месяц Раневская праздновала новоселье в высотке на Котельнической набережной.
И тогда Коршунов вновь пошел на приступ, стал названивать в Театр им. Моссовета, где работала актриса, чтобы, значит, встретиться с нею и формально узаконить состоявшуюся вербовку отбором подписки о добровольном сотрудничестве, неразглашении и т. д. Ну, в общем, соблюсти все формальности.
Однако каждый раз выяснялось, что Фаина Георгиевна пока не может с ним встретиться либо по причине своей занятости, либо состояния здоровья — то она готовится к премьере, то у нее хандра, то насморк.
Когда же наконец в телефонной трубке он услышал ее воркующий голос, очень доверительно сообщивший ему как коллеге и товарищу по борьбе, что у нее начались какие-то «критические дни» и поэтому она просит вновь перенести свидание, он рассвирепел и в сердцах бросил ей что послезавтра приедет к ней домой, в новую отдельную квартиру, для окончательного расчета.
Не знал молодой лейтенант с начальным школьным образованием, с кем столкнула его судьба и какой прожженной бестией оказалась обхаживаемая им «кандидат на вербовку»!..
На следующий после разговора Коршунова с Раневской день, рано утром, в приемной КГБ при Совете Министров СССР появился некий мужчина с испитой рожей, на вид неопределенного возраста — от пятнадцати до восьмидесяти пяти — и попросил принять от него заявление.
Настаивал, чтобы оно было обязательно зарегистрировано, потому как дело чрезвычайной государственной важности…
Коллективное заявление жильцов высотки на Котельнической набережной, где уже месяц проживала Раневская, через час лежало на столе у Грибанова, потому что ему и было адресовано.
В своем обращении квартиросъемщики (всего десять подписей), проживавшие над квартирой Раневской, просили органы госбезопасности разобраться с некой артисткой (фамилия в заявлении не указывалась), которая ночи напролет вопит о происках империалистических разведок. Рассуждает, как разделается с ненавистными супостатами и какую кузькину мать она им покажет, едва только ее примут в органы госбезопасности внештатным сотрудником.
Через час Коршунов стоял по стойке «смирно» в генеральском кабинете. Грибанов отдал ему заявление со словами: «На Фаине поставь крест, ищи кого-нибудь другого… Молчащего во сне. Все! Свободен!»
По прошествии некоторого времени Коршунову от агентуры, окружавшей Раневскую в Театре им. Моссовета стали известны подробности создания пресловутого «коллективного заявления».
Артистка за две бутылки водки сподвигла на эту акцию сантехника из ЖЭК, того самого заявителя с испитым лицом. В общем, наш поезд проследовал дальше без Раневской…
— А квартира?
— Квартира осталась Раневской! Перефразируя ее собственный афоризм об отношении больного и медицины, можно сказать: «если народная артистка очень хочет жить в элитном доме, то КГБ бессилен…»
Впоследствии Фаина Георгиевна, приглашая коллег — среди них было немало наших агентов, которые по ней и работали, что для нее секретом не являлось — на чашку чая в новую квартиру на Котельнической набережной, еще долго вспоминала общение с Коршуновым. Как бы оправдывая свой дьявольски изощренный трюк с «коллективным заявлением», неизменно повторяла: «Девочки, вы должны меня понять. Я отказала ГэБэ лишь по одной причине. Дать много органам я не могу, а мало мне совесть не позволяет — проклятое воспитание!»
Вот после такого ее фортеля Олег Михайлович и принял решение срочно заменить Фаину…
Слава Богу, не скудеет земля Русская красивыми умными женщинами! Нашли! Некую Ларису (Лору) Кронберг-Соболевскую, разведенную красавицу-актрису, которой предстояло сыграть в своей жизни главную, а в жизни посла Франции — роковую роль.
И она ее исполнила с блеском. За что была награждена Олегом Михайловичем роскошными швейцарскими часами, выполненными из золота и бриллиантов. А твой покорный слуга, — Карпов пальцем ткнул себя в грудь, — получил орден Красной Звезды!
— Как же так? — лицо Олега выражало разочарование. — Да я за захват главаря душманской группы в пять стволов получил такой же орден, а вы — посла великой державы вербовали, и всего-то орден Красной Звезды?! Как-то уж совсем по-нищенски…
— Милый мой, ценности в нашем государстве девальвировались… Посмотри на нашего генсека… Он за что получает Звезды Героя Советского Союза? За годы, прожитые под капельницей?.. А ты помнишь, сколько времени мы потратили в конце 70-х на изучение и обсуждение на занятиях по марксистско-ленинской подготовке его нетленного труда под названием «Малая Земля»?! Кстати, за этот опус он отхватил Ленинскую премию первой степени и 100 тысяч рублей в придачу! Об остальном я, с твоего позволения, умолчу…
Карпов бросил взгляд на часы.
— Олег Юрьевич, если не ошибаюсь, мы сегодня сэкономили на обеде… Ты — встречался с Пороховщиковым, я — с председателем… Предлагаю наверстать потери в весе за ужином… в нашей офицерской столовой! Заодно, в ответ на твою реплику, что Константин Вишня, «учитывая его привязанность к жене и к ребенку, никуда не побежит», расскажу тебе об уникальном, я бы сказал, сенсационном побеге за границу целой семьи…
— Летом 1980 года во всех подразделениях всесоюзной милиции появились фото супругов Шеймовых — Виктора, Ольги и их пятилетней дочери Леночки, якобы без вести пропавших, — неторопливо начал Карпов. — Чтобы стимулировать их поиск, через нашу агентуру был распространен слух, будто глава семейства — ответственный сотрудник Центрального аппарата КГБ. А нашим Следственным управлением по факту исчезновения Шеймовых было возбуждено уголовное дело. Да ты, Олег Юрьевич, сам наверняка комплект их фотографий в кармане носил…
— Нет, Леонтий Алексеевич, я в это время за душманами в Афгане гонялся…
— Тогда тебе вдвойне должно быть любопытно послушать эту историю! Было так.
28 декабря 1980 года работники 5-го отделения (Таганско-Краснопресненская линия) отдела по охране метрополитена ГУВД Мосгорисполкома задержали на станции «Ждановская», а затем убили заместителя начальника Секретариата КГБ СССР майора Афанасьева.
14 января Прокуратурой СССР и сотрудниками Второго главного управления были проведены операции по задержанию и аресту подозреваемых, которые вскоре дали признательные показания. Вслед за этим нами была выдвинута версия о причастности арестованных к исчезновению семьи Шеймовых.
Милиционеры давали показания о совершенных ими многочисленных преступлениях, путаясь в подробностях и с трудом вспоминая детали содеянного…
— Что? Их было так много?
— Более чем! И вот на одном из допросов один из негодяев заговорил об убийстве какой-то семьи. Так в рамках уголовного дела «Убийство на «Ждановской» появилась версия об убийстве Шеймовых. Ее и стали проверять. Установить истину можно было, лишь отыскав трупы.
В распоряжение московской прокуратуры для поиска в лесном массиве возможных мест захоронения был выделен полк солдат-срочников. Специальными щупами они бурили скважины глубиной до полутора метров на расстоянии 2–3 метров друг от друга… Несмотря на все предпринятые усилия, версия об убийстве Шеймовых так и не нашла подтверждения.
— То есть, Леонтий Алексеевич, другими словами, никто из арестованных милиционеров их не убивал?
— Разумеется… Более того, к тому времени появились косвенные данные, на них, прости, я не буду останавливаться, что Шеймов находится в стане противника…
— А жена и ребенок?
— Тогда о них еще ничего не было известно. Знаешь, Олег Юрьевич, я лично знакомился с уголовным и личным делом майора Шеймова, поэтому причины его перерождения и измены знаю не понаслышке. Не волнуйся, пропустить ничего я не пропущу. Впрочем, обо всем по порядку…
В 1969 году Виктор Шеймов закончил МВТУ им. Баумана и попал на работу в закрытый НИИ Министерства обороны, где занимался разработкой систем наведения ракет с космических спутников. Там на него положили глаз наши коллеги-вербовщики. Они-то и решили, что он по всем параметрам подходит для работы на более высоком уровне.
В 1971 году он приступил к работе в самом засекреченном подразделении КГБ — в Восьмом главном управлении, которое обеспечивало функционирование и безопасность всей шифровальной связи Советского Союза, а также отвечало за правительственные коммуникации внутри страны и за рубежом…
— Простите, что перебиваю, Леонтий Алексеевич, я потрясен! Мне и в голову не приходило, что в нашей системе шифровальной связи придается такое значение… А конкретно, чем занимался Шеймов?
— Шеймов специализировался на защите шифровальной связи в условиях наших посольств и резидентур за границей. Там, как известно, местные спецслужбы из кожи вон лезут, чтобы насовать «жучков» в наши представительства и, если повезет, проникнуть в сердце посольства — в шифровальное помещение…
Работа в Восьмом главке высокооплачиваемая, престижная, не связана с вербовкой агентов, проведением обысков или просиживанием в засадах. Конечно, туда тянутся талантливые научно-технические кадры. Их фильтруют, проверяя до четырнадцатого колена и собирая отзывы и друзей, и недругов.
По прошествии периода адаптации сотрудники попадают в атмосферу важной для Союза работы, и их щедро поощряют орденами за успехи, создают условия для приобретения ими научных степеней и званий — творчески состоятельные личности легко защищают кандидатские и докторские диссертации, многие становятся лауреатами Государственных премий…
Вместе с тем жизнь шифровальщика тяжела не только из-за кропотливого изнурительного труда — давит секретность, особенно за границей, где они находятся под особым присмотром собственной службы безопасности и вынуждены следовать жестким правилам поведения. Ведь чужие шифры — клад для любой разведки. Если перед спецслужбой стоит дилемма: кого вербовать — министра или шифровальщика, она предпочтет последнего. Министры приходят и уходят, а секреты криптографии остаются неизменными годами. Кроме того, шифровальщик может обеспечить доступ ко многим секретным коммуникациям и предоставить возможность преспокойно знакомиться со всеми перехваченными телеграммами…
В Восьмом главке Шеймов дослужился до начальника отдела, курирующего шифровальную связь наших посольств. По партийной линии выбился в заместители секретаря партийной организации. Однако, несмотря на все достижения — по форме, его угнетало чувство неудовлетворенности — по содержанию. И это чувство, как он признается в своих мемуарах, «превращалось в отрицание всего «совкового». Там же он обстоятельно расскажет о причинах и мотивах своего бегства. Масса всего! И встречи с московскими диссидентами, и лицемерие начальства и вождей, и неудовлетворенность своим образом жизни, и пессимистический взгляд на будущее страны, и желание не просто возмущаться строем, сидя, как многие, на кухне, нет! — участвовать в полном его разгроме, да еще и в глобальном масштабе…
Как жить дальше? Приспосабливаться, делать свое дело и, закрыв глаза, ждать, когда все переменится само собой? Попроситься в отставку и распрощаться с КГБ? Открыто выступить против режима, как Сахаров? Создать антикоммунистическую организацию? Покончить жизнь самоубийством?
Зная из первых рук возможности КГБ и трезво оценивая свои силы, прагматик Шеймов выбрал самый рациональный, хотя и самый рискованный во всех отношениях вариант — бежать на Запад. Причем с женой и дочкой! Материальная сторона дела его нисколько не заботила — он знал наверняка, что и его семья, и даже его внуки будут обеспечены до конца дней своих после того, как он продаст американцам тот багаж сведений, которым располагал…
Вопрос был в том, как бежать? За границу, даже в Болгарию, всей семьей не выпускали. Оставалось только одно: связаться с сильной разведкой, лучше с ЦРУ, заинтересовать ее и убедить, чтобы она организовала его побег. Договориться по телефону о встрече? Исключено! Тут же заметут. Написать письмо? Перехватят и арестуют. Остается одно: войти в личный контакт с американцами! И судьба предоставляет ему такой шанс во время его второй служебной командировки в Польшу. Там он и предпринял кинжальный бросок в американское посольство, где был принят с распростертыми объятиями. По возвращении в Москву Шеймов дважды встречался со связником, чтобы оговорить условия побега.
Во время второй встречи связник сообщил, что руководство ЦРУ и администрация президента США санкционировали организацию побега. От Шеймова требовалось лишь передать фотографии для документов и сообщить полные антропологические данные, свои и членов семьи: точный рост, объем груди, вес, размер одежды и обуви. Заодно связник поинтересовался, как подопечный и его домочадцы переносят морскую качку? Шеймов решил, что за границу их будут нелегально транспортировать морским путем. Он тут же задал уточняющий вопрос. Однако связник, не подтвердив, но и не опровергнув догадок, потребовал одного: не суетиться и ждать сигнала.
Думаю, что и сам связник не знал, каким способом произойдет перемещение беглецов. Что же касается Шеймова, то ему, по его собственному признанию, было абсолютно безразлично — пусть голова болит у американцев. Единственное, о чем он предупредил связника, что вылет из международного аэропорта Шереметьево по фальшивым документам чреват провалом всего предприятия — в аэропорту могли оказаться сотрудники КГБ, знавшие его в лицо.
На прощание американец пообещал придумать нечто из ряда вон выходящее.
Получив заверения, Шеймов и его жена, которая к тому времени была посвящена в планы мужа, стали активно готовиться к побегу.
Так, Ольга незамедлительно сняла некоторые вещи с антресолей, чтобы не делать это накануне бегства — антресоли должны остаться пыльными.
Хотелось захватить с собой и семейные альбомы, и вещи, любимые с детства, но Шеймов был непреклонен: ничто не должно указывать на подготовку к убытию, все должно выглядеть как необъяснимое исчезновение всей семьи. Семейные фото скопировали в фотоателье…
Хитроумному Шеймову пришла в голову мысль представить исчезновение как несчастный случай, как гибель всей семьи. В последующем это исключило бы преследование их родителей со стороны КГБ. Но главное — ничто не должно было вынудить начальство сразу предпринять решительные меры по замене или модификации всего объема технической информации, которую предатель собирался передать американцам.
Оставались родители. Как быть с ними? Они же умрут от горя, узнав о внезапном исчезновении и о смерти горячо любимого сына, невестки и внучки! Но в планы их посвящать нельзя. Отец — ортодоксальный коммунист, он ничего не поймет, а мать… Жалко мать. И тогда в день своего рождения Виктор заехал к родителям и, как бы между прочим, сказал: «Мама, не верь, если услышишь, что я погиб. Не верь, пока не увидишь мой труп».
Мать очень удивилась, но спрашивать ни о чем не решилась — такая уж работа у сына. Абсолютно секретная…
Операцию решено было проводить в пятницу — на работе не хватятся до понедельника. Чтобы сбить с толку возможных преследователей и запутать следы, Ольга приобрела билеты на поезд Москва — Ужгород, а Виктор предупредил начальство, что уезжает в Подмосковье, на дачу к приятелю, где отсутствует телефонная связь.
Постарались и американцы. Для того, чтобы растащить силы нашей «наружки», а также в целях создания отвлекающего маневра все сотрудники резидентуры ЦРУ в Москве, действовавшие с посольских позиций, с 18 и до 23 часов без устали кружили по городу, имитируя выход на встречу со своей агентурой…
В пятницу в 22 час. 30 мин. из Внуково стартовал военно-транспортный самолет НАТО, накануне прибывший в Москву, чтобы забрать из американского посольства отработавшую свой ресурс радиоаппаратуру. На место второго пилота сел загримированный и переодетый в военную форму Виктор Шеймов. Жену и дочь доставили к самолету в контейнерах…
— Вот так-то, Олег Юрьевич! Казус Шеймова свидетельствует, кроме прочего, еще и о том, как вольготно чувствуют себя американцы здесь, в Москве, да и вообще в Союзе… Разбаловали мы их…
— Эт-точно, товарищ генерал-майор!
В субботу Костя, обложившись накопившимися за неделю газетами и журналами, устроился в кресле у телефона и стал ждать.
Ближе к полудню раздался звонок.
— Костя! — сказал незнакомый мужской голос с легким американским акцентом, — я привез вам привет от вашей сестры Мальвины. Что если нам прогуляться на Патриарших прудах? Я буду ждать вас у памятника Крылову в 17 часов… Меня вы узнаете по длинной незажженной сигаре в правой руке. Таких в Москве не продают, поэтому ошибка исключена. До встречи!
…Поношенного вида интеллигента с невзрачной физиономией — ни носа, ни глаз, никакого выражения — «петля от наволочки», пройдешь и не заметишь — Костя узрел издалека по зажатой в кулаке правой руки огромной сигаре.
— Насколько мне известно, вы — не новичок в вопросах конспирации и добывания конфиденциальной информации, — опустив ритуальные приветствия, незнакомец сразу взял быка за рога, — поэтому я остановлюсь на главном. Мы всегда высоко оценивали информацию, которая поступала от вас. Надеюсь, материальная компенсация была адекватной?
На скептическую улыбку иностранец отреагировал мгновенно:
— Вы чем-то недовольны? Если да, то я прибыл еще и для того, чтобы уладить и эти вопросы.
Костя уже улыбался во весь рот — вспомнил манипуляции Мальвины с валютой.
— Простите, вы не представились, и я не знаю, как к вам обращаться…
— Зовите меня Густав. Имя редкое, поэтому запоминается сразу. Возвращаясь к вопросу о вознаграждении, хочу спросить: вы с чем-то не согласны?
— Видите ли, я полагаю, что в таких вопросах удобнее работать напрямую, без посредников, да и риска меньше, — вмиг став серьезным, ответил Константин.
— Что ж, весьма разумно, я полностью разделяю вашу точку зрения. В дальнейшем мы будем общаться с вами напрямую. Тем более что нам понадобится не любая информация, к которой вы будете иметь доступ, а строго выборочная. Я хотел бы знать, когда реально вы будете зачислены в штат Госкомгидромета?
— Зачисление — это вопрос будущей недели, а вот что касается моих выездов за рубеж в составе научного коллектива, то вы же понимаете, я там человек новый, меня всегда могут придержать в резерве. Хотя бы для того, чтобы присмотреться, оценить, на что я способен. Полагаю, что в наших общих интересах обеспечить мне быстрейший выезд в экспедицию.
— Чем могу помочь
— Единственный путь — это дать кому-нибудь из руководства Госкомгидромета взятку, тогда вопрос моего выезда будет решен моментально!
— Мы думали над этим. И пришли к заключению, что вопрос о размере взятки не является главным. Деньгами, как вы успели убедиться, мы располагаем. Дело в вашей безопасности. Не возникнут ли у руководства Госкомгидромета подозрения, почему вам так быстро удалось оформить выезд за заграницу?
Наивность иностранца вызвала у Константина улыбку.
— Во всех организациях, посылающих советских специалистов за границу, все построено на взятках. Вопрос только в размере — в том, сколько надо заплатить для выезда… А в том, что взятки даются и берутся повсеместно, можете не сомневаться. Это мне известно и от моего тестя, начальника управления Генштаба Вооруженных Сил СССР, и от моих коллег по работе в Госплане. Все, и дающие, и берущие, знают, как бы велика ни была бы взятка, она окупится одним выездом за рубеж, уж поверьте знающему человеку. Поэтому я ничем не рискую, дав кому-нибудь из кадровиков Госкомгидромета «на лапу». Подозрений это ни у кого не вызовет. Наоборот, если я не буду пробивать себе дорогу за границу деньгами, меня могут заподозрить в связях с КГБ, а этого в Госкомгидромете боятся больше всего, да и не только там. Поэтому меня сделают невыездным навсегда. Зачем люди идут в НИИ Арктики и Антарктики? Чтобы часто выезжать за рубеж и на пять лет раньше уйти на пенсию. Там работают практики, а не романтики.
— Хорошо, Константин, я согласен с вашими доводами, вы умеете говорить убедительно! И все же, когда реально вы можете оказаться за рубежом?
— Думаю, что если вы готовы пойти на дополнительные расходы, то за рубежом я окажусь уже через одну-две недели! Прививки против оспы, малярии и желтой лихорадки я уже сделал. Так что — дело за вами!
— Идет! В сигаре вы найдете пять тысяч долларов, инструкции о способах связи и вопросник, на который вы должны дать детальные ответы. В сигаре также есть открытка. Адрес на ней уже стоит. Вам останется лишь вписать, что ваша бабушка отправляется в туристическую поездку в Болгарию. Пусть вас не удивляет, что адрес внутрисоюзный. При использовании почтового канала, мы и впредь будем употреблять только местные адреса. Музеи, библиотеки, дома отдыха и санатории — самые надежные адресаты. По прибытии в порт назначения я вас встречу. Итак, удачи! И храни вас Бог!
Стремительным шагом, ни разу не оглянувшись, иностранец скрылся в толпе пенсионеров, гулявших вдоль пруда.
5 июля 1982 года. Вместе с группой моряков и научных сотрудников Вишня сошел по трапу научно-исследовательского судна «Профессор Визе» на пирс гамбургского порта. Еще на палубе он заметил долговязую фигуру Густава с огромной сигарой в руках.
«Значит, — заулыбался Константин, — опять наше дело табак! Интересно, во сколько
Густав размеренным шагом следовал впереди группы и, улучив момент, подал Константину знак, стараясь привлечь его внимание.
Группа тем временем вошла в супермаркет и начала увлеченно выбирать заказанные столичным начальством товары — это святое, и делается в первую очередь, так что оторваться от «чистильщиков» прилавков проблем не составляет.
Приблизившись к отставшему от группы Вишне, Густав концом сигары указал направление движения. В баре он быстро переложил во внутренний карман пиджака коробок с двумя фотопленками, который сунул ему Константин, но сигару передавать не спешил. Спросил, на все ли вопросы удалось ответить.
Константин выдержал театральную паузу и наигранно лениво ответил, что к указанной в вопроснике тематике он пока отношения не имеет. Но… Константин вновь сделал многозначительную паузу.
— Здесь, — он указал на карман собеседника, — находится нечто такое, что вас, безусловно, потрясет, дорогой Густав. В знак симпатии к вам и к вашей готовности работать со мной без посредников я решил сделать вам небольшой подарок… В коробке находятся две фотопленки. На первой — характеристики советского вооружения, поставляемого в Ирак. На второй — сведения, в которых нуждается всякая космическая и морская держава — обобщенная информация за последние пять лет гидрометеорологических исследований по российскому сектору Арктики… Надеюсь, вы и ваша бухгалтерия сумеете по достоинству оценить мои усилия, или я ошибаюсь?
Вишня заметил, как у Густава от напряжения лоб стал покрываться испариной, и он инстинктивно коснулся рукой кармана, где лежал коробок.
«Такая реакция, — решил Константин, — свойственна лишь специалисту, который может по достоинству оценить представленные мной сведения. Похоже, что Густав не просто связник, он — профи, если сразу понял, о чем идет речь! Ишь ты, даже вопросник сразу вылетел у него из головы! Надо бы поберечь связного. Ибо такими вот сюрпризами, как сегодня, не дай Бог, еще раньше времени доведу его до инфаркта. Или избалую прежде времени».
— Константин, — взяв себя в руки, прошептал Густав, — если найдет подтверждение то, о чем я только что услышал, то нам мало выкурить одну «трубку мира», — Густав указал на сигару в своей руке. — Здесь пять тысяч долларов, хотя обобщенные сведения… Ну да вы сами понимаете, они стоят много дороже. Я остаюсь вашим должником! Вместе с тем для вашей безопасности прошу взять вот эти приспособления. Вы легко их освоите, а используя их, вы станете недосягаемы для вероятных соглядатаев…
— Что это?
— Это фотоаппаратура и блоки для аккумулирования отснятых кадров, а материалы в виде фотографических микроточек вы можете накапливать вот здесь, — с этими словами американец подал Константину фотоаппарат, закамуфлированный под зажигалку «Ronson». — Фотоаппарат способен аккумулировать тысячу кадров. Прочитав инструкцию, вы без труда овладеете всеми премудростями… Желаю удачи! Кстати, в какой следующий порт прибывает «Профессор Визе»?
— В Рио-де-Жанейро… И не просите меня ответить на вопросы, которые вы мне вручили прошлый раз. Я к таким материалам пока допуска не имею, так что — до встречи в Рио! Только не светитесь на причале. Я выйду за пределы порта, а вы ждите меня в машине. В Рио весь наш экипаж будет болеть за «Спартак» и с судна сразу отправится на стадион «Маракана». Я никогда не был болельщиком, только преферансистом, так что надеюсь, вы подберете мне место по вкусу… и по вашим возможностям… До встречи!
Костя игриво подмигнул уже пришедшему в себя Густаву и ловко принял протянутую им сигару.
«Ничего, — подумал Константин, направляясь к своему кораблю, — пусть привыкают… Он и его хозяева! Пусть сразу усвоят, что я — не мальчик, подающий мячи на футбольном поле. Играть — так уж играть по-крупному! С первого же захода надо заявить о себе как о равноправном партнере, как об источнике информации, с которым они обязаны считаться. Наше дело — добыть, ваше — оплатить добытое. А то ишь! Он мне в сигаре подаяние протягивает… пять тысяч «баксов» и хочет этим ограничиться… Да за результаты каждого года гидрометеорологических исследований американская НАСА, уж не говоря о ВМС США, должны мне по десять тысяч долларов! Стоп! Отдадут ли? Не поступят ли так, как французы из «Lione Credit»? Черт бы подрал эти западные демократии! Ладно, демократии никуда не денутся, а в Рио мы с Густавом рассчитаемся по полной программе, так ведь, мой, пока еще недорогой, новый оператор? Ты же наверняка не будешь меня обманывать по мелочам, как это делала со мной сестрица?»
…Вернувшись на судно, Константин первым делом выпотрошил сигару, спрятал инструкции в розетку, служившую тайником. Затем взвесил на ладони пачку денежных купюр, пересчитал их. Вспомнил, что по пути на судно, заглянув в ювелирный отдел супермаркета, видел золотой браслет. Он стоил 1550 марок.
«Надо брать! — решил Константин. — Первый подарок Оксане после первой загранкомандировки — неплохое начало!»
В Рио — праздник. Наш «Спартак» встречался с национальной гордостью бразильцев — футбольной командой «Фламенго».
Город буквально сошел с ума. От постоянного грохота ударных инструментов, пестроты платьев и рубашек самой немыслимой расцветки, тысяч людей, двигавшихся к стадиону и самозабвенно танцевавших самбу, у Константина с непривычки закружилась голова. Ритм барабанов настойчивый, неотвязный, казалось, что от него никуда не спрятаться. Он проникал во все поры организма, вводил в какой-то гипнотический транс. Но через несколько минут Вишня настолько к нему привык, что перестал обращать на него внимание.
«Это удача, — подумал Константин, как только “Профессор Визе” ошвартовался в порту, — что наше прибытие совпало с футбольным матчем. При огромном стечении туристов в праздничной суете на улицах Рио будет легко оторваться от опостылевших коллег, да и местным спецслужбам не до иностранцев, в которых они сплошь видят шпионов. Рассказывал же тесть, каково здесь отношение к бледнолицым. А мы с Густавом не только бледнолицые, но и шпионы… Кажется, идет! Ба, да он не один. Наверняка приволок кого-то из начальства, чтобы показать меня, своего особо ценного источника».
В том, что он стал таковым после передачи сводных данных гидрометеорологических наблюдений, Вишня не сомневался.
Густав призывно махнул рукой, и машина двинулась в направлении Константина. Через секунду он с разочарованием понял, что американец нанял такси.
«Возможно, местные правила вынуждают американцев поступать именно так — такси, так такси!» — успокоил себя Константин, усевшись на заднее сиденье.
Выбрались на загородное шоссе. По обе его стороны сплошной стеной высились мотели. Густав сразу оживился, повернулся лицом к Константину и стал объяснять, что если в других странах мотель — просто гостиница для автотуристов, то в Бразилии у них иное предназначение. Здесь мотели — это общеизвестные алтари любви, узаконенные публичные дома. Случается, что бразилец прелюбодействует в одном номере мотеля, в то время как его жена предается утехам со своим дружком в соседнем.
Однако, как уверял Густав, не было случая, чтобы муж и жена когда-либо увиделись в мотеле. Во избежание таких встреч там разработана целая система безопасности.
По тому, как заблестели глаза рассказчика, Константин понял, что Густав большой охотник до злачных мест и сексуальных развлечений.
— Еще одна достопримечательность города — это бары свиданий. Мы сейчас заедем в одно такое заведение, — взглянув на часы, сказал Густав. — Их обычно посещают люди в годах, вдовы и вдовцы, отцы приличных семейств и их жены. Бывает в таких барах и молодежь, но редко. Завсегдатаями этих злачных мест являются люди, которые по каким-то причинам не хотят содержать постоянных любовников или пользоваться услугами проституток, но имеют страстное желание заняться любовью прямо сейчас. Ну, что делать, если приспичило!
Войдя в бар в компании страждущих, Константин и Густав заняли столик. Заказали по стаканчику спиртного и стали, как и другие посетители, вертеть головами, делая вид, что присматриваются и прицениваются к окружающей публике, выбирая подходящую партнершу на пару часов, а то и на весь вечер.
— В таких местах, — продолжал Костин экскурсовод, — безо всякого стеснения можно предлагать свои услуги, не скрывать своих физических данных и возможностей: объем детородного члена, способы и позы, которые вам больше по душе, наконец, количество актов… Вон, вон, смотрите, Константин, симпатичная дама в летах подсаживается к молодому человеку… Да он ей в сыновья годится! Вот уже выходят… Значит, все в порядке! Сейчас они поедут в мотель, один из тех, что мы уже с вами видели… А вы сами, Константин, не хотели бы попробовать этих экзотических плодов, когда-то еще доведется побывать в Рио?..
— Нет, дорогой Густав! Я люблю только свою жену Оксану… И даже в ее отсутствие хочу только ее. Простите, но это так…
— Въезд в мотель построже, чем в Ватикан, — продолжил свой экскурс по злачным местам Рио Костин оператор, проигнорировав реплику своего подопечного о его привязанности к своей жене. — Миновав первые ворота, вы въезжаете в глухой крытый коридор и останавливаетесь у вторых закрытых ворот напротив маленького окошка администратора. Первые ворота в это время наглухо закрываются. Из расположенного со стороны водителя окошечка высовывается рука с жетоном, на котором указан номер бокса-гаража. Оконце так мало, что вы не видите администратора, а он, в свою очередь, не видит вас, а уж тем более лица вашей спутницы или спутника. После того как вы получили жетон, открываются вторые ворота, и вы въезжаете в длинный двор, с обеих сторон которого расположены боксы-гаражи, каждый под своим номером. Тут же за вами ворота автоматически закрываются. Найдя свой бокс, вы въезжаете в него, выбираетесь из машины и собственными руками закрываете железные ворота гаража. Все! С этой минуты вы в полной безопасности, как у себя дома, и даже надежнее. Вместе с подружкой (или другом) вы поднимаетесь на второй этаж и попадаете в просторную спальню с зеркальными потолками и полами и роскошной постелью. Впрочем, стены тоже сплошь состоят из зеркальных стекол. В вашем распоряжении ванная, туалет и даже маленький бассейн. Если вы проголодались, вам достаточно поднять трубку внутреннего телефона, сделать заказ и через десять минут вас по этому же телефону пригласят в столовую, где будет накрыт стол на двоих.
Покидая мотель, вы вновь останавливаетесь у ворот, но уже на противоположном конце двора, передаете свой жетон, получаете взамен счет, расплачиваетесь, ворота открываются, и вы выезжаете на улицу. Все! Круг замкнулся. Вы сделали свое дело при гарантированной анонимности: вас никто не видел, так же, как и вы не видели никого. Чистая работа! Все мотели работают под одним девизом: «Делайте вашу любовь, господа, а мы побеспокоимся, чтобы об этом никто не узнал!»
— Я не утомил вас, Константин? — забеспокоился Густав.
— Нет, отчего же, продолжайте, все очень интересно… Такую свободу нравов, пожалуй, больше нигде и не сыщешь!
— Вы правы. Даже на улице, я уж не говорю о пляжах, вы можете подойти к любой женщине, девушке ли и без обиняков сказать ей, что очарованы ее попой. Где-нибудь в другом месте вы рискуете схлопотать за такую бестактность по физиономии, но только не в Рио. Здесь ваши слова расценят как комплимент и вам обязательно скажут: «Спасибо, сеньор!» И все это вполне естественно, даже без намека на продолжение или развитие знакомства… Стоп! Боюсь, что мы заболтались, и нам пора!
Густав взглянул на часы и поднялся из-за стола. Константин молча последовал за оператором.
Когда они вышли из бара на улицу, было уже совсем темно. Густав свернул за угол и буквально растворился в чернильной темноте переулка. Огни большой улицы остались позади. Константин ступал очень осторожно, чтобы обо что-нибудь не споткнуться, прислушиваясь к звуку шагов впереди идущего иностранца.
Вдруг ему показалось, что он с хрустом разгребает ногами ворох листьев. У него было ощущение, будто он бредет по осеннему подмосковному лесу, а под ногами пружинят кипы опавшей листвы.
«Что за чертовщина! — подумал Костя. — Вокруг ни одного дерева, откуда же здесь столько листьев?» — он чиркнул зажигалкой. — «Бог мой!»
Башмаки утопали в ворохе использованных презервативов. Толщина покрова — не менее 10–15 сантиметров.
— Не удивляйтесь, дружище, — подал голос Густав, — неуемные кариоки, выйдя из бара и усевшись в машину, сразу приступают к любовному акту. А презервативы выбрасывают в окно. Судя по тому, сколько их здесь накопилось, можно с уверенностью сказать, что дворники не убирали здесь пару-тройку дней…
— Пару-тройку?! — вскричал Костя.
— Не более, — тоном знатока ответил Густав, — если бы не убирали неделю, здесь и на танке невозможно было бы проехать…
— А куда, кстати, мы направляемся?
— В конце переулка нас ждет мой шеф. Он и отвезет нас в казино. Вы прошлый раз что-то говорили о картах. Преферанс я вам не обещаю — игра в здешних краях редкая, но покер, баккару, «black Jack» — гарантирую…
— Ну, тогда уж лучше рулетка… — задумчиво произнес Вишня.
— Тоже неплохая идея! — одобрительно откликнулся американец, — тем более что деньги у вас есть… Теперь есть!
…За рулем «мерседеса» их поджидал Шеф.
Шпионаж накладывает отпечаток на внешний облик людей, активно им занимающихся. Рожа становится непроницаемой, как у бегемота, глаза бегают, ищут опасность. В походке, как и в речи, появляется вкрадчивость и обтекаемость, как у обмылка…
По-русски Шеф не говорил, а может, просто притворялся, поэтому Константину представился случай блеснуть своим беглым английским и оксфордским произношением, обрушив на нового знакомого слова приветствия.
В знак одобрения он что-то буркнул невнятное и неторопливо выпростал свое грузное тело с переднего сиденья, всем своим видом показывая, кто должен выступить в роли шофера.
Густав беззвучно занял место у руля. Поехали.
Константин ожидал, что сейчас на него обрушится шквал похвал, вопросов, советов или предостережений. Ничего подобного! Ехали в полном безмолвии. Единственная фраза, которой Шеф удостоил агента, были слова:
— Значит, вы у нас азартный молодой человек?
Константин всегда с легкостью настраивался на волну собеседника. Поняв, что этот флегма Шеф терпеть не может людей, которые мельтешат и рассыпаются бисером по любому поводу, Вишня в тон вопроса односложно ответил:
— Да, немножко…
Эта фраза, как оказалось, раззадорила толстяка.
— Шпионаж — это, как и карты, азарт, не так ли? — оживился он.
— Это — азартное и прибыльное ремесло! — не остался в долгу Костя.
— И как долго вы намерены делать ставки?
— Простите, вы имеете в виду сегодняшний вечер или…
— Или…
— Ставки я готов делать до тех пор, пока мне будет гарантирована безопасность и… я буду в выигрыше! — почти с вызовом ответил Константин.
— Успокойтесь, у нас нет больших забот, чем ваша безопасность!
Войдя в казино, Константин мысленно сделал себе установку: «Энергия. Целеустремленность. Бесстрастность. Решительность и уверенность во всем», — и направился к ближайшему автомату. Оказалось, что это был самый дорогой игральный автомат — пять долларов ставка. Густав, как мальчик на побегушках, метнулся к кассе и вернулся с кучей жетонов.
Через пять минут Вишня понял, что автомат никудышный. Играл он осторожно, бросая по одному жетону, поэтому и прибыль была ничтожная. Он понял, что надо удвоить ставку, но опять ничего не вышло, так как бездушный металлический робот готов был выплачивать деньги лишь в том случае, когда Константин делал мизерные ставки. А при больших он с отвратительным скрипом вообще отказывался что-либо выдавать. Этот ящик явно был поставлен здесь, чтобы издеваться над игроками! Это тем более выглядело странно, потому что противоречило всем канонам азартных игр — новичкам всегда везет.
— Не заняться ли нам рулеткой? — вкрадчиво подсказал Густав. Костя от неожиданности едва не сполз со стула. Увлекшись игрой, он совсем забыл о сопровождающих.
— А где Шеф? — в свою очередь спросил Вишня.
— Шеф в баре, его эти забавы не интересуют.
— Тогда идем к рулетке!
Чтобы прийти в себя от общения с выведшим его из равновесия игральным автоматом, Костя прогулялся по залам и наконец уселся за один из самых дешевых столов. Ставки — 2,5 доллара. Тут же за его спиной, как бессменный часовой, вырос Густав.
Через пятнадцать минут игры Константин забыл о той установке, которую сделал себе при входе в казино. Благоразумие уступило место страсти, азарт выигрыша застилал глаза. Пока чужого выигрыша. Одна дама при нем за какие-то десять минут уже успела обогатиться на 12 тысяч долларов! Черт возьми, Густав что-то там сказал, что теперь у меня, в моем резерве есть деньги! Интересно, во сколько они оценили переданные мной сведения? Нет, надо ломать игру. Прочь мелкие ставки!
На вращающемся круге блеснула шестерка. Костя бросил взгляд на таблицу — никто на шестерку не поставил. Еще один мимолетный взгляд на круг, и опять блеснула шестерка. Да сколько же их там?! В то же мгновение к его уху наклонился Густав.
— Константин, шестерка — это ваш шанс, быстрее!
В последний момент Костя успел бросить десять жетонов на шестерку, и в ту же секунду раздался голос крупье:
— Ставки сделаны. Ставок больше нет!
— Шесть, черные! — объявил крупье и поставил на Костины жетоны серебряную рюмочку. Выигрыш! Для Кости это было полной неожиданностью. Общение с автоматом, прежние мелкие ставки заставили уже свыкнуться с мыслью, что отсюда придется уйти не солоно хлебавши, и вдруг!
Выигрыш ошарашил. Еще бы! Десять жетонов — это почти тысяча долларов. Неплохо. Оцепенение прошло. Появился боевой задор. За это время была произведена выплата, а Густав сделал новые ставки и колесо вновь запустили. И опять выскочила шестерка!
Костя пришел в себя, когда Густав набивал его карманы после второй выплаты, приговаривая:
— Константин, возьмите себя в руки, на вас же лица нет! Все! Мы уходим… Вашего выигрыша вполне хватит, чтобы оправдать перед коллегами все покупки, которые вы завтра сделаете… А сейчас мы уходим!
— Ни в коем случае! — запротестовал Константин. — Нельзя же прерывать игру на самом интересном месте!
Решив действовать по наитию свыше, Константин спросил у Густава, какую сумму из причитающихся ему денег тот готов выделить ему на игру. В тот же момент Вишня услышал за спиной покашливание. Это был Шеф. Глаза навыкате, из которых, казалось, струится виски. А что еще может пить янки, находясь в Бразилии, ну, не тростниковую же водку — кашасу?!
Шеф решительно кивнул головой в сторону выхода. Косте и без слов стало ясно, кто здесь хозяин…
В машине состоялся короткий, но предельно жесткий разговор:
— Молодой человек, заключив с нами контракт, вы никогда не должны терять головы и чувства меры… Это — во-первых. Во-вторых, не обольщайтесь насчет переданной вами в Гамбурге информации. Она хотя и заслуживает определенного внимания, но стоит не так дорого, как ее оценили вы… К тому же потребуется время, чтобы ее перепроверить. А пока специалисты считают, что она тянет не более чем на три…
— На три тысячи долларов? — быстро спросил Костя.
— Нет, на тройку по десятибалльной шкале оценок в школе… Поэтому я предлагаю вам не блуждать в свободном поиске, а строго придерживаться наших вопросников. Четкие ответы на наши вопросы — гарантия ваших высоких гонораров! А нет товара — нет денег, — прохрипел Шеф. — Мне вас рекомендовали как сложившегося профессионала, я же вижу перед собой ученика начальных классов… Впрочем, предоставлю вам еще один шанс. Вот тут анкета. Постарайтесь к завтрашнему утру ответить на все вопросы. С вами будет работать мой коллега, молодой парень. У него тоже будет к вам несколько вопросов. Он вас найдет сам. А я вас встречу в Монтевидео…
— А Густав? — не выдержал Костя. — Мне бы не хотелось лишнего паблисити!
— Ну, этот вопрос мы берем на себя, вам не о чем беспокоиться. Я же вас предупредил: ваша безопасность у нас на первом месте… Как и ваша производительность труда! — Шеф усмехнулся над своей же шуткой и бросил на сиденье Константина какую-то трубку.
…Вернувшись на судно, Вишня тщательно осмотрел картонную трубку. Внутри была бумага. Он долго не мог ее вытащить. Пришлось обрезать трубку по уровень бумаги.
Это был перечень вопросов технического характера на английском языке. Ответы на них Косте в основном были известны.
«Черт бы подрал этих педантов-американцев! — Костя в сердцах ударил кулаком по стенке кубрика. — Французы были куда как демократичнее… А теперь, что я вижу? Штатникам нужны все новые и новые данные о советских военных кораблях, двигателях для атомных подводных лодок, оборонных предприятиях, о тех, кто там работает… Где мне все это взять, я же не Господь Бог?! Черт бы подрал тебя, Мальвина, — никудышной свахой ты оказалась! Где же тот золотой дождь, что должен был пролиться после передачи меня на связь серьезным людям? Серьезные — это те, кто хорошо платит! А я что вижу и слышу? Ни условий контракта, ни банка, куда будут помещены мои деньги! Даже не названа сумма вознаграждения за сводные данные гидрометеорологических исследований! А я для них, этих «серьезных людей», оказывается, всего лишь «ученик начальных классов»! Вопиющая наглость! Зачем же я переходил из Госплана в Госкомгидромет? Чтобы ждать, когда американцы мне швырнут подаяние? Ну, Мальвина, погоди! А может, плюнуть на все и прямо отсюда рвануть в Париж или даже в Нью-Йорк? Нет! Это — слабость, — сказал себе Константин, — надо еще выждать немного, а там будет видно!»
Всю ночь Вишня аккуратно заполнял вопросник, и лишь к утру забрался под одеяло и долго ворочался, прежде чем забылся беспокойным сном. Не давал покоя один и тот же вопрос: «Интересно, как отреагируют на мои ответы американцы? Ведь я и половины не знаю из того, что их интересует. Давно уже этими делами не занимался. Лишь по памяти кое-что удалось восстановить, но янки требуют точных данных. Восемьдесят вопросов, и в каждом еще по два, по три подвопроса, а где взять ответы? Ну, ничего, что-нибудь придумаю. Пусть попробуют проверить».
Утром Вишня вновь сошел на берег. У старинного особняка на авениде Атлантика услышал английскую речь:
— Дорогой друг… Вы ответили на нашу анкету?
Перед ним стоял молодой лысеющий блондин высокого роста с синей пластиковой сумкой в руке. Константин неторопливо повернул голову влево-вправо и передал ему бумаги. Тот достал из кармана какой-то листок, сверил его с почерком Константина и, поблагодарив, быстро сунул ему такую же картонную трубку, что и днем раньше, и тут же ушел, бросив на прощание:
— До встречи в Монтевидео!
Вопрос о деньгах застрял у Константина в горле…
В трубочке был новый вопросник. Еще обширнее. И записка.
В трубочке, полученной от «Лысого», кроме вопросника был конверт с пятьюстами долларами — не густо! — и еще три любопытных бумажки.
В первой было описание способов конспиративной связи в Ленинграде и в Москве — адреса, телефоны, условные метки, с помощью которых можно экстренно выйти на Густава в случае, если Константин раньше срока вернется в Союз. В случае же, если ему не скоро удастся вновь выехать за рубеж по каналу Госкомгидромета, ему предлагалось не возвращаться в Госплан, а устроиться на какое-либо оборонное предприятие.
«Полный абсурд! — подумал Константин. — Я, бывший чиновник престижной синекуры — Госплана — должен пойти устроиться на работу простым инженером в «почтовый ящик»! Да оттуда я уже никогда не попаду за кордон! Они что? Не знают этого, или им просто наплевать на мое будущее?! Вам, господа хорошие, нужны сведения, а я хочу с деньгами прибыть на постоянное жительство за границу… Как же нам с вами найти общий знаменатель? Ладно, что-нибудь придумаю!»
Во второй записке ему сообщали, что отныне он для ЦРУ не Константин, а «Паганэль». Псевдоним служил паролем при встрече с незнакомым ему связником. В тексте была приписка: адреса и телефоны выучить наизусть, а исписанные листки опустить в стакан с водой и они бесследно растворятся.
И, наконец, на третьем листке был начертан график, в какой день и час он должен включать радиоприемник, чтобы прослушать дополнительные инструкции. Там же были указаны частоты и условные фразы.
Повеяло чем-то очень знакомым. А ну да, конечно, все это он уже видел в советских фильмах о шпионах, когда учился в школе! Воистину, жизнь движется по спирали…
До Монтевидео Костя не добрался. Утром был объявлен общий сбор, и капитан судна заявил, что три члена экипажа заражены какой-то неизвестной тропической болезнью. Они сейчас находятся в лазарете, а всем остальным категорически предписано пройти экспресс-осмотр.
Научные сотрудники начали было роптать, доказывая, что все прививки ими сделаны, но капитан был непреклонен:
— Не хватало мне перед пенсией заразу какую-нибудь в Союз завезти и угодить из-за вас за решетку! Шляетесь, понимаешь, по разным бардакам, вот и подцепили какую-то экзотику. Короче! Приказываю всем немедленно пройти медосмотр у судового врача! Выход в город до окончания медицинского освидетельствования отменяю! Вопросы?!
Вопросов не было. Никому не хотелось рисковать своим здоровьем. Каждый был обеспокоен одним и тем же: «А вдруг, действительно, какая-то новая зараза в этих широтах завелась? Господи, и как в этом климате, в этом смертоносном рассаднике, удается выживать аборигенам?!»
Кроме того, никто не желал попасть в черные списки заместителя капитана по режиму. Ишь, как этот гэбэшный прихвостень сверлил всех глазищами, будто все мы уже, как минимум, проказу подхватили и на борт ее приволокли!
Костю и двух моряков судовой врач счел носителем вируса той самой «экзотики», о которой громогласно распространялся капитан.
Всех троих быстро высадили на берег и отвезли в аэропорт, где первым же рейсом отправили в Союз…
Историю с экзотическим вирусом придумал подполковник Казаченко, как только выяснил, где находится объект оперативной разработки «Вешний» — Константин Вишня, подозреваемый в шпионаже в пользу иностранной спецслужбы.
Чтобы объяснить отсутствие «Вешнего» связникам, которые могли искать с ним встреч на маршруте, перед каждым заходом в порт на теплоходе вывешивался флаг-предупреждение, означавший, что экипаж заражен инфекцией. Теперь судно бросало якорь на дальнем рейде, а выходы членов команды на берег были сокращены до минимума: только рабочие камбуза и судовой врач, которые сходили на берег для закупки продуктов и объяснений с местными властями. А что делать? Ведь инфекция на судне!
Не учел Казаченко одного: изобретательности объекта.
…Вишня спокойно выслушал вердикт судового врача — у него выявлен экзотический вирус. Узнав, что все личные вещи подлежат немедленному сожжению, Костя сумел-таки спрятать деньги и инструкции. Засунув бумаги в стеклянную пробирку из-под валидола, он затолкал ее себе в прямую кишку. Золотой браслет, купленный в подарок Оксане, пришлось оставить на борту теплохода — на этом настоял врач. Расписку о приеме браслета эскулап и замкапитана по режиму выдали. Да что там браслет? Дело наживное, побыстрее бы от этой туземной заразы избавиться, черт бы ее побрал!
«Носителей вируса» разместили в разных палатах инфекционного отделения Боткинской больницы и категорически запретили общаться с окружением. Затем началось обследование и наблюдение «пострадавших». Хотя под надзором находился лишь один пациент — «Вешний».
Два дня Константин осматривался и изучал режим работы медперсонала. За это время у него взяли всевозможные пробы: кровь из пальца и из вены, мочу и кал, а также соскобы верхних слоев эпителия на голове и других частях тела. Ласково, но безапелляционно порекомендовали ждать результатов анализов.
На третий день, прогуливаясь по больничному двору, Костя заметил, что обслуживающий персонал не обращает на него никакого внимания. Он не раздумывая, перемахнул через забор, остановил такси и в больничной пижаме заявился на квартиру тестя.
Радости Оксаны не было предела, но Константину было не до сантиментов. Надо было срочно поставить в известность своих работодателей, что он угодил в больницу. Отослав жену расплатиться с таксистом, Костя бросился к телефону.
Ответила женщина. Поинтересовалась, где он сейчас находится. Узнав, что он в московской больнице, пожелала ему скорейшего выздоровления и посоветовала через день прогуляться в парке. Это означало: изъять тайник.
Через час Константин, спрятав в палате захваченные из дому джинсы и майку, как ни в чем не бывало, опять разгуливал по больничному двору…
К вечеру 20 июля 1983 года над Москвой нависла грозовая туча. Хлынул дождь, разогнав послеполуденную духоту и запоздалых туристов, бродивших у храма возле Серебряно-Виноградного пруда в Измайлово.
Поднимая фонтаны брызг, по шоссе неслась одинокая машина. Вспышка молнии осветила на мгновение дипломатический номер посольства США в Москве. Авто остановилось неподалеку от окруженного рвом собора, из него вышел атлетического сложения молодой человек и осторожно достал из багажника тяжелую спортивную сумку. Воровато оглядевшись, нырнул в заросли кустарника. Промокший до нитки, он выполз оттуда через минуту и вновь придирчиво осмотрелся. Никого. Только дождь, да всполохи молнии. Иностранец облегченно вздохнул, небрежно бросил пустую сумку в багажник, уселся за руль и был таков.
Далеко за полночь чекисты вернулись из Измайлово. В кустах, где ползал под дождем любитель ночных прогулок из американского посольства, они обнаружили огромный валун — камень-тайник, внутри которого находились инструкции, микрофотоаппаратура, вопросник, шифрблокноты и крупная сумма денег в советских рублях.
О содержимом тайника, несмотря на поздний час, начальник Управления наружного наблюдения доложил генералу Карпову.
— Михал Трофимыч, думаю, что выемку тайника должны произвести в ближайшее время. Организуешь там стационарный пост. К дежурству привлечешь «альфовцев». Получателя «закладки» взять с поличным. Доложишь немедленно! Все понял?
— Так точно, товарищ генерал-майор!..
…Рано утром следующего дня, едва солнце позолотило коричневую воду рва, у зарослей кустарника появился кучерявый молодой человек привлекательной наружности с сумкой в руках. В этот час на аллеях парка не было ни души. Молодой человек посмотрел по сторонам, нагнулся и скрылся в зарослях.
Через минуту он ползком, таща за собой сумку, выбрался на тропинку. Резко выпрямился и тут же присел — от неподъемной тяжести и нахлынувшего страха подкосились колени.
Сидя на корточках, снова огляделся. Нет, ничего опасного, просто раздался гудок вынырнувшей из тоннеля электрички.
«Быстрее, быстрее отсюда!» — страх гнал его от этого места. Панический, но… не безосновательный.
Озираясь по сторонам, кучерявый с трудом вскинул сумку на плечо и тут же оказался в объятиях скорохватов из «Альфы».
На первом допросе Вишня сначала старательно выкручивался, ускользал, как обмылок из ладоней, а затем развернулся во всем блеске своего предательского дарования: прямая ложь, ложь в форме умолчания, наконец, подтасовка и сокрытие фактов. Признавал только то, что уже было известно Карпову и Казаченко.
Однако, как только генерал объяснил, что, лишь сотрудничая со следствием, можно рассчитывать на снисхождение, Вишня тут же развернулся на сто восемьдесят градусов и стал давать правдивые показания, выкладывая все до мелочей.
Устный контракт о сотрудничестве начал действовать и Вишня с пафосом представился — «Паганэль».
Казаченко, сдерживая улыбку, перехватил взгляд Карпова — задержанный значился в файлах КГБ как объект оперативной разработки «Вешний».
— Очень приятно, господин «Паганэль»! — Карпов пальцами отбил по крышке стола барабанную дробь. — У вас очень звучное имя, но на текущий момент нас более интересует, когда, где и как вы должны осуществить следующий сеанс связи с вашими работодателями?
Вишня открыл инструкции, изъятые из валуна, и коротко сказал:
— Я должен заложить тайник на сороковом километре Приморского шоссе, в том месте, которое в инструкциях проходит под кодовым названием «Сорок».
Место известное — в этом районе трасса Ленинград — Зеленогорск имела ответвление к дачам сотрудников генерального консульства США в Северной столице. Среди них были и разведчики ЦРУ, «сидевшие под корягой», — действовавшие под дипломатическим прикрытием. Кому же конкретно выпадет кон изымать тайник? Посовещавшись, контрразведчики пришли к выводу, что с таким ценным агентом, каким был «Вешний-Паганэль», может работать только резидент ЦРУ в Ленинграде Лон Дэвид фон Аугустенборг, находящийся в СССР под прикрытием вице-консула.
Карпов доложил Андропову о задержании «Вешнего-Паганэля» и передал свои соображения, у кого тот может находиться на связи.
Став генеральным секретарем ЦК КПСС, Юрий Владимирович продолжал живо интересоваться всем происходящим в недрах Комитета, который он возглавлял в течение пятнадцати лет. Как только Андропов услышал имя вероятного оператора «Вешнего», он вызвал Карпова к себе на Старую площадь.
Не успев перешагнуть порог кабинета, генерал услышал:
— Леонтий Алексеевич, считай, что задержание американца — это моя личная просьба…
— Юрий Владимирович! — Карпов взял патетическую ноту. — Любая ваша просьба — это приказ, который выполняется беспрекословно!
— Я в тебе, Леонтий Алексеевич, никогда не сомневался. — Андропов одобрительно закивал головой. — Однако есть нюанс… Аугустенборга надо взять не только во что бы то ни стало, но и с поличным…
— По-другому, Юрий Владимирович, и быть не может! Резидент будет взят во время выемки тайника!
— Это хорошо… Вместе с тем хочу, чтобы ты до конца проникся важностью успешного проведения мероприятия… На это у меня есть причины различного свойства и значимости…
Первая, и она, надеюсь, для тебя совершенно очевидна. С моим уходом с поста председателя и до настоящего момента не разоблачен ни один американский агент или разведчик. В то же время наши разведчики из вашингтонской и нью-йоркской резидентур «сыплются» с подозрительной регулярностью. Как раз накануне задержания вами как бишь вы его окрестили?..
— «Вешний», Юрий Владимирович…
— Да, так вот… Накануне задержания «Вешнего» два разведчика, — Андропов бросил взгляд на настольный календарь, — Завадский и Ковалев, действовавшие под прикрытием сотрудников нашего посольства в Вашингтоне, были объявлены персонами non grata и высланы из США. По инициативе ЦРУ это событие раскручено американской пропагандистской машиной так мощно, что западный обыватель воспринимает заявление Рональда Рейгана о том, что СССР — «империя зла», как непреложную истину…
— Полностью с вами согласен, Юрий Владимирович!
— Да погоди ты полностью со мной соглашаться… Пойми, захват американца с поличным на тайниковой операции мог бы, если не оправдать в глазах мирового сообщества нашу разведактивность на территории США, то хотя бы уравнять наши шансы с американскими спецслужбами, а также вынудить администрацию Рейгана оправдываться и извиняться…
Кроме того, есть еще и причина личного свойства… Моя неприязнь к его отцу — Дэвиду фон Аугустенборгу. Он так же как и я в 1956 году был послом в Венгрии. По абсолютно достоверным данным, именно через его руки проходили деньги ЦРУ, подпитывавшие будапештский путч, имевший своей целью свержение в Венгрии социалистического строя… Как ты знаешь, в феврале 1957 года меня отозвали в Москву в связи с прекращением работы на посту Чрезвычайного и Полномочного посла Советского Союза в Венгрии… И хотя я получил новое назначение, стал заведующим международного отдела ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, что, несомненно, являлось повышением, тем не менее считаю, что восхождение на властный Олимп мне далось слишком большой кровью… А виновником моей безвременно прерванной дипломатической карьеры я считаю посла США в Будапеште Дэвида фон Аугустенборга. — Андропов перевел дыхание. — Я хочу, чтобы ты лично занялся резидентом… Даю три дня на разработку плана… Федорчука, нового председателя, я проинформирую сам…
«Да вы, Юрий Владимирович, в прекрасной форме — голова варит, и еще как! Надо же, такой монолог выдать на едином дыхании!» — подумал Карпов.
— Ты все понял, Леонтий Алексеевич?..
— Так точно, товарищ председа… Виноват, товарищ генеральный секретарь! По долгам отца должен расплатиться его сын — резидент ЦРУ в Ленинграде Лон Дэвид фон Аугустенборг. Не сомневайтесь, Юрий Владимирович, Карфаген будет разрушен!
Из волкодавов Второго главка, а также из самых опытных сыщиков «наружки» и бойцов «Альфы» был сформирован оперативный штаб, который возглавил генерал-майор Карпов. Своим заместителем он назначил подполковника Казаченко.
Конечно, одно дело — высочайшее повеление, исходящее от признанного в чекистской среде авторитета, каким был Андропов, другое — реализовать его, то есть взять с поличным профессионала экстра-класса, коим являлся Аугустенборг.
Задача оказалась сверхсложной. Слева и справа от Приморского шоссе чистое, как столешница, поле. Спрятаться группе захвата на обочине невозможно. А о том, чтобы устроить засаду непосредственно на шоссе, не могло быть и речи, ибо появись на шоссе какие-нибудь ремонтные бригады или сотрудники ГАИ, якобы расследующие дорожно-транспортное происшествие, — все, пиши пропало! Аугустенборг — разведчик матерый и острожный, осведомленный об ухищрениях, к которым прибегали наши контрразведчики при проведении операций по захвату шпионов. С ним традиционные уловки КГБ не сработают. Заметь резидент ремонтников или гаишников вблизи места закладки тайника, даже если б они были всамделишные, он не станет рисковать и не остановится, чтобы изъять контейнер. Он попросту перенесет сеанс на другое время и в другое место.
Надо было найти какое-то нестандартное решение, нечто из ряда вон выходящее, ранее не использовавшееся в контрразведывательной практике…
Свою работу штаб начал с изучения поднятых из архивов дел оперативных разработок, закончившихся захватом иностранных разведчиков при выемке ими тайников.
Первым было дело полковника Петра Попова, сотрудника Главного разведуправления Генштаба Вооруженных Сил СССР, работавшего на ЦРУ в 1953–1958 гг. Попова взяли во время так называемой «моменталки», то есть при обмене шпионскими контейнерами «в одно касание». Изменник пытался передать связнику похищенные секреты, последний — инструкции-задания.
Все бы хорошо, если б не одно НО… «Сладкую парочку» задерживали в рейсовом автобусе, пассажирами которого были только… сыщики «наружки»!
Однако сороковой километр Приморского шоссе — это не автобус, битком набитый сотрудниками службы наружного наблюдения, а открытое и отлично просматриваемое пространство. Так что опыт захвата Попова и связника в случае с Аугустенборгом пригодиться никак не мог…
Тогда обратились к делу по захвату на тайнике другого американца — Ричарда Джекобса, связника еще одного предателя из ГРУ, полковника Олега Пеньковского, «таскавшего из огня каштаны» — поставлявшего американцам наши секреты — в 1960–1962 гг. И опять неподходящий вариант, так как Джекобса брали в подъезде жилого дома на улице Пушкинской, 5/6, устроив там засаду…
Пролистали еще десяток дел оперативных разработок — все не то, что надо!
На второй день работы Карпов решил прибегнуть к другому методу: предложил дискуссию, свободный обмен мнениями, в результате которого, по его мнению, должен был вызреть план мероприятий. Члены оперативного штаба называли эти совещания «устными сочинениями на вольную тему».
Заслушаны были самые невероятные и фантастичные предложения.
Полковник Сысоев предложил произвести захват шпиона с… неба. По его замыслу, «альфовцев» следовало разместить в вертолете, который барражировал бы вдоль шоссе. В момент остановки Аугустенборга вблизи тайника бойцы «Альфы» должны были катапультироваться из кабины Ми-8 и произвести задержание…
Участники дебатов отвергли идею с порога, потому что она противоречила элементарным арифметическим расчетам. «Альфовцы» физически не смогли бы достичь цели одновременно с американцем. Для того чтобы остановиться, выйти из машины и поднять бросовый тайник, иностранцу потребовалось бы от силы 40 секунд, а группе захвата? Не менее пяти-семи минут!
Кроме того, одно уже появление вертолета над шоссе сразу бы насторожило американца — ведь никогда до этого винтокрылые «стрекозы» там не летали, а тут на тебе! Стоило только заняться разведывательным промыслом, выехать на выемку тайника, как вдруг в небе вертолет… К чему бы это?
Заместитель начальника Управления наружного наблюдения полковник Шейко, в прошлом один из самых ловких «топтунов» Союза, предложил поставить «альфовцев» на… роликовые коньки.
Присутствующие встретили предложение дружным смехом.
— Я все продумал и все объясню, все-все, — будто оправдываясь, скороговоркой произнес Шейко. — Значит, так. По Приморскому шоссе с двух сторон к пункту «Сорок» будут медленно двигаться два грузовика, за задний борт каждого будут держаться четверо-пятеро «альфовцев» на роликовых коньках. Метрах в ста от «закладки» грузовики остановятся и будут ждать команды. Как только «альфовцы» получат сигнал, что объект подъехал к тайнику, грузовики с двух сторон на огромной скорости подлетят к месту, ребята отцепятся от бортов, подрулят на коньках к объекту «Сорок» и повяжут этого, как его… Густенперда!
— Отставить! — Карпов грохнул кулаком по столу. — На коньках, Семен Ильич, пусть катаются твои подчиненные. За объектами, что поглупее… Наш подопечный — другого поля ягода. Он — резидент, то есть руководитель, досконально знающий мельчайшие подробности работы всего вверенного ему аппарата разведчиков! Это — как на конвейере. Каждый отвечает только за отдельную операцию, которой обучен, а начальник участка за всех. Но дело не в этом… Именно в тех местах, где ты предлагаешь остановить грузовики, американец может выставить контрнаблюдение. Ну, представь: едут по шоссе два разведчика, подчиненные резидента. Один с востока, второй с запада. И вдруг у них одновременно, секунда в секунду, забарахлили моторы. Что они делают? Правильно! Выходят из своих лимузинов и начинают делать вид, что копаются в моторах… А сами в это время поглядывают вокруг, а не катит ли кто на роликовых коньках, чтобы повязать их шефа. Причем, и я в этом уверен, Аугустенборг расставит своих офицеров именно там, где ты предлагаешь остановиться грузовикам, не дальше. Мало того, что они будут постоянно поддерживать с ним визуальный контакт, но и использовать переговорные устройства, настроенные на наши частоты. А ты, Семен Ильич, говоришь: «как только «альфовцы» получат сигнал». Никаких сигналов! Все наши переговорные устройства должны быть переведены в режим молчания в ту же секунду, как только мы узнаем, что Аугустенборг начал движение к тайнику! Ясно? Так что забудь о коньках, Семен Ильич!
В диком возбуждении Карпов обеими руками схватил со стола графин с водой, наполнил стакан, залпом его осушил и обвел присутствующих протяжным взглядом.
— Кто еще желает высказаться? Только прошу лыжи и санки не предлагать!
Желающих не оказалось, и генерал объявил получасовой перерыв.
Когда члены штаба собрались вновь и выяснилось, что ни у кого из них новых оригинальных идей по задержанию Аугустенборга не появилось, генерал Карпов обратился к заместителю командира «Альфы» подполковнику Владимиру Зайцеву.
— Немедленно дайте указание, чтобы на вашем Ярославском полигоне был возведен отрезок дороги, полностью копирующий ту часть Приморского шоссе, где будет проводиться операция по захвату. Для этого предлагаю направить в Ленинград кого-нибудь из ваших подчиненных, чтобы он снял на видео объект «Сорок» и прилегающую к нему местность. Надеюсь, что, имея перед глазами и под ногами макет предстоящего поля боя, нам будет проще наметить план мероприятий, а в последующем и проводить там тренировки.
— Товарищ генерал-майор, — Зайцев поднялся из-за стола, — к какому сроку должен быть готов макет?
— Через сутки!
Реализацию устного контракта о поставке «Вешним» информации контрразведчики начали с того, что предложили ему продемонстрировать технику вызова на безличную связь своего оператора.
Агент согласился, пояснил, что все начинается с дома № 11 по улице Пестеля.
В порядке проведения оперативного эксперимента 24 июля «Вешнего» привезли на указанное место. Он пояснил, что на левом углу фасада дома ему предписано поставить черным фломастером жирную цифру «2».
— Это знак, — дрожа от возбуждения, произнес агент, — что контейнер в Измайлово мною изъят благополучно. А дом № 11 в инструкциях именуется как «Вход»…
Было известно, что мимо этого дома регулярно проезжают сотрудники генконсульства США, двигаясь с семьями на свою дачу в Зеленогорске. Присутствовавшие офицеры оглянулись по сторонам. Действительно, удобно. Едешь в машине, разглядываешь красивых женщин. Подъехав к дому под № 11, бросаешь взгляд влево, видишь «двойку» — контейнер в Москве изъят! Не останавливаясь, спокойно продолжаешь путь.
— Сразу после того, как американцы увидят условную «двойку» у «Входа», — продолжал «Вешний», — мне по радио передадут подтверждение, что сигнал принят. В том же сеансе сообщат, где я должен заложить тайник.
— Но вы ведь и сейчас уже знаете, где вам предстоит заложить следующий тайник, не так ли? У вас же есть шпаргалка. Зачем же нужен еще и радиосеанс? — поинтересовались контрразведчики.
— Да, это так. В присланных американцами инструкциях есть график передачи материалов с условным обозначением каждого места тайника, и он полностью совпадает с ранее полученным. Но радио я должен слушать, независимо от наличия графика — американцы могут внести коррективы по ходу дела. А я могу что-то перепутать от… — «Вешний» замялся, подыскивая нужное слово, — от волнения! Поэтому американцы подстраховываются, передавая мне напоминание по радио. Вообще, мы… простите, я хотел сказать, американцы используют разные места для закладки материалов и постановки меток.
Схема такова:
Каждый раз по возвращении из рейса я должен ставить цифру «2» на фасаде дома № 16. Это — знак моей готовности принять сигнал о закладке американцами тайника.
С перекрестка этих улиц хорошо видна телефонная будка. Это место называется «Максим». Здесь я должен ставить метку, что готов заложить в тайник собранные мной материалы.
Этот дом обозначен как «Добро». Так же, как и на Кронверкской, каждый раз после закладки материалов в тайник мне следует поставить на стене проходного двора «двойку».
Эта площадь у рынка именуется «Влад». Если машина генконсульства США стоит носом к тротуару — значит, закладка сделана в Ленинграде. Если багажником к тротуару — в Москве.
Тайник «Сорок». Таким названием обозначается дорожный указатель на 40-м километре Приморского шоссе. Как я уже сказал, здесь я должен заложить нынешние материалы… Таким образом, сейчас моя ближайшая задача в том, чтобы заложить материалы на Приморском шоссе и вслед за этим поставить цифру «2» на проспекте Добролюбова 1/79…» — подытожил свой рассказ «Вешний».
Тон, которым это было произнесено, не оставлял сомнения в том, что помощник КГБ по принуждению близок к коллапсу. А вот этого допустить никак нельзя. «Вешний» должен еще заложить тайник «Сорок», где, по плану генерала Карпова, должны были произойти основные события. Кроме того, он еще должен… Да мало ли что он еще должен!
— К его долгам вернуться мы успеем, — резюмировал Карпов, — а сейчас надо срочно его приободрить… Олег Юрьевич, распорядись, чтобы «Вешнего» доставили сюда через полчаса.
— Ну что ж, господин «Паганэль», похвально, что вы готовы сотрудничать с органами безопасности… Это в какой-то мере свидетельствует о вашем раскаянии, что будет обязательно зачтено во время судебного разбирательства. Ну, а сейчас проверим на практике изложенный вами теоретический курс «молодого антигероя». За работу!
5 сентября «Вешний» под присмотром чекистов поставил «двойку» в месте «Максим». На следующее утро по пути на работу сотрудник генконсульства США слегка притормозил у телефонной будки и зафиксировал метку.
10 сентября, в субботу, в семь часов вечера у указателя на 40-м километре появился «Вешний» и заложил в тайник «Сорок» консервную банку, накрыв ее испачканной мазутом тряпкой.
Контрразведчики изрядно потрудились над подготовкой материалов, оставленных агентом в тайнике, так как «деза» должна выглядеть правдоподобно. Если что-то вдруг незаладится и контейнер все-таки попадет к Аугустенборгу, то не должны же американцы получить сверхценную информацию из рук самих контрразведчиков. Это было бы уж слишком!
В ту же ночь на проспекте Добролюбова, в условленном месте «Добро», появилась очередная «двойка»…
Утром 11 сентября Эдвард Мюллер, американский разведчик, действовавший под прикрытием торгового атташе генконсульства США в Ленинграде, убедился, что метка поставлена и, прибавив газу, помчался к Приморскому шоссе. Не сбавляя скорости, свернул с трассы на дорогу, ведущую к дачам. Семейство Аугустенборгов находилось там с 3 сентября.
Через сорок минут из дачного поселка на большой скорости вылетел «форд» с дипломатическими номерами, за рулем которого сидел не Аугустенборг, а молодой сотрудник генконсульства. И хотя его принадлежность к ЦРУ не вызывала сомнений, но он никак не вписывался в схему, разработанную штабом Карпова.
— Что за черт, неужели ошибка и тайник будет изымать не резидент, а его подчиненный?! — в диком возбуждении воскликнул Карпов. — В мои расчеты это не входит! Взяв этого юнца, мы не выполним даже половины возложенного на меня…
Карпов не успел закончить фразу, как поступил сигнал, что Аугустенборг за рулем «мерседеса» с женой и двухлетней дочкой покинул дачу. Все ясно: молодой цэрэушник — это передовой дозор. Действительно, первая машина миновала 40-й километр, не останавливаясь.
— Ничего не понимаю, — полковник Сысоев почесал в затылке. — Зачем резидент прихватил с собой домочадцев?
— Успокойся, Семен Ильич! — генерал Карпов похлопал коллегу по плечу. — Жена и дочь выполняют роль прикрытия…
…Внешне на шоссе все было спокойно, и Лон Дэвид резко свернул, а затем остановился у столба с отметкой 40-го километра. Из «мерседеса» вышла его жена Дэнис, неся на руках дочь, укутанную в детское одеяльце…
— Черт возьми, еще один сюрприз! — Сысоев вновь коснулся пятерней затылка.
— Это — не сюрприз… Это — домашняя заготовка резидента…
Со стороны все выглядело так, будто заботливая мать хочет помочь своему дитяти сделать «пи-пи». Вдруг одеяльце соскользнуло с малышки и упало, накрыв лежащую на бетонном основании столба грязную тряпку с контейнером. Скорчив брезгливую гримасу, будто ей неприятно поднимать перепачканную вещь, Дэнис быстро подхватила одеяльце и, держа его одной рукой, а дочь — другой, поспешила к автомашине. Ловкость, с которой американка подняла одеяльце, не оставляла никаких сомнений, что мизансцена «а ля пи-пи» тщательно отрабатывалась.
Аугустенборг в это время сидел в машине с включенным двигателем, держа ногу на педали газа и нервно барабаня пальцами по рулевой баранке. Миссис Аугустенборг открыла заднюю дверцу, бросила одеяльце с тряпкой на пол, ребенка усадила в детское кресло, притороченное к заднему сиденью, и уже собралась сесть рядом, как вдруг прямо перед нею выросли гренадеры в камуфляже. В ту же секунду надрывно взревел мотор «мерседеса» — Лон Дэвид до упора выжал акселератор, пытаясь сбежать, увозя с собой изъятый женой тайник. Увы! Радиатор машины тут же уперся в колесо бензовоза, а сам американец в ту же секунду был выброшен бойцами группы захвата из салона. Дэнис билась в истерике на руках у гренадеров.
Изъятие со дна открытого «мерседеса» консервной банки-тайника — было снято видеокамерой…
…Дипломатические машины неприкосновенны, обладают правом экстерриториальности, но победителей, как известно, не судят. Да и приказ Андропова — взять разведчика с поличным — для Карпова и «альфовцев» был превыше дипломатического протокола…
До закладки «Вешним» тайника оставалось две недели, но окончательный план мероприятий по задержанию американского разведчика так и не был разработан. Нет, разумеется, члены оперативного штаба продолжали предлагать какие-то варианты, но они не устраивали либо генерала Карпова, либо Андропова. Последний был вне себя от ярости из-за неспособности бывших подчиненных предложить что-либо подходящее, и поэтому его план мести послу США в Венгрии Дэвиду фон Аугустенборгу летел в тартарары!
Генерал Карпов, засиживаясь до глубокой ночи в рабочем кабинете, стал приучать себя к мысли о досрочной отставке…
Но однажды, то ли во время тысячекратного просмотра отснятой видеопленки, на которой был запечатлен ландшафт, окружавший Приморское шоссе, то ли во время скрытной рекогносцировки местности в районе объекта «Сорок» — «альфовцы» выходили туда под видом грибников — генерала вдруг осенило.
Эврика! Надо вырыть подземный ход!
Мысль о подземном ходе отнюдь не выглядела фантастичной. Дело в том, что метрах в пятидесяти от шоссе, именно на той стороне, где «Вешний» должен был заложить тайник «Сорок» начинался густой лес.
Решено — сделано.
От леса к Приморскому шоссе рабочие «Ленметростроя» прорыли таких размеров тоннель, что по нему можно было ездить на легковом автомобиле, и оборудовали его средствами связи. Заканчивался туннель прямо на насыпи Приморского шоссе лазом, замаскированным дерном. Такой же тоннель был вырыт и в Ярославском пограничном учебном центре, где проводилась подготовка бойцов «Альфы» к операции по захвату американского разведчика. В лесу был оборудован командный пункт (КП) с перископами, с помощью которых можно было вести наблюдение и за воротами дипломатической дачи, и за объектом «Сорок». Вслед за выездом Аугустенборга с дачи «альфовцы» должны были покинуть КП и по подземному ходу достичь лаза на насыпи. При появлении американского разведчика у тайника группе захвата по телефону передавали команду: «Захват!»
По телефону? Да! Потому что, как и предполагал генерал Карпов, в машине Аугустенборга «альфовцы» действительно обнаружили рацию, настроенную на частоты, которыми пользовалась для переговоров наша «наружка». Зафиксируй разведчик повышенное возмущение эфира перед изъятием тайника, он попросту отказался бы от акции.
Все работы по выемке и вывозу грунта велись ночью, чтобы не привлекать внимания дипломатов и членов их семей, курсировавших между Зеленогорском и Ленинградом. А чтобы кому-нибудь из иностранцев не пришло в голову отправиться в лес по грибы-ягоды, в нескольких ленинградских газетах в рубрике «Эхо войны» появились сообщения об обнаружении в лесах вокруг Зеленогорска мин и снарядов — наследие блокады, — на которых подорвалось несколько коров.
…Много раз «альфовцы» разыгрывали одну и ту же мизансцену: имитировали приезд американца и его захват. Тренировались до седьмого пота, днем и ночью. Долго не удавался прием, когда в доли секунды нужно было оказаться по обе стороны автомобиля. Пришлось применять акробатический трюк — «сальто мортале» — и перелетать через корпус «мерседеса», чтобы вовремя очутиться у дверцы водителя, на случай, если ему удастся в одно касание изъять тайник и оказаться за рулем. Немало времени потратили и на отработку взаимодействия с бензовозами, которые должны были блокировать автомобиль резидента, не дав ему сбежать с места преступления.
Аугустенборг внес в разработанную «альфовцами» схему экзотические нюансы, так что перестроение пришлось делать на марше, но ничего, справились…
Вскоре Лон Дэвид фон Аугустенборг, резидент ЦРУ, действовавший «под крышей» заместителя генерального консула, был объявлен персоной non grata и вместе с семьей покинул пределы СССР. Затем последовало выдворение Эдварда Мюллера.
Через двадцать шесть лет Андропов наконец получил сатисфакцию за свою, спровоцированную Дэвидом фон Аугустенборгом, досрочную отставку с должности Чрезвычайного и Полномочного посла СССР в Венгрии…
«В салон вошла стюардесса и объявила, что до Парижа пять минут лёта. Я выглядываю в окно, хотя понимаю, что еще слишком рано. Но мне не терпится увидеть хмурые лица сотрудников французской контрразведки, в круг обязанностей которых входит проверка всех въезжающих, вплывающих и, как я, отставной генерал Карпов, влетающих во Францию иностранных граждан.
Хотя в паспорте я и под другой фамилией, но неисповедимы пути любой разведки и контрразведки — как знать, может быть, французам с помощью их нынешних друзей американцев удалось все же добыть мои настоящие анкетные данные, подробности биографии, мое фото в натуральную величину при проведении какой-нибудь оперативной операции, и теперь они, крадучись по-кошачьи, повсюду будут меня сопровождать?! Стервецы!
Этим подозрениям есть основания. Уж больно долго они тянули с выдачей мне въездной визы. Впрочем, почему долго? Виза-то непростая — шенгенская! Проверок миллион требуется. Я с помощью этого «вездехода» — шенгенской визы — еще и в Испанию собираюсь на денек слетать, навестить своих бывших секретных помощников — «Распутину» и «Самурая». Почему бывших? Это для меня они бывшие. Для Службы внешней разведки — самые что ни на есть всамделишные. Они теперь — не только муж и жена, они — «агентурная пара». Уж второго наследника ждут. Может, поэтому в последнее время снизили активность на нашем общем, оперативном поприще? Надо бы их взбодрить, своим появлением напомнить, кому они обязаны семейным счастьем, от кого, в конце концов, деньги получают…
Провести «моменталку» — моментальную передачу и прием — здесь, в Париже, а затем незамеченным слетать в Испанию — это, конечно, программа максимум. Удастся ли осуществить задуманное — вот в чем вопрос! Все будет зависеть от того, насколько плотно меня будет опекать французская контрразведка. Замечу, что они мне проходу не дают — ограничусь операцией в Париже, а супругам Курусу позвоню. Ведь местная контрразведка может попытаться отыграться на мне за все те козни, что я успел подстроить их разведчикам, сидевшим в Москве «под корягой» — действовавшим под прикрытием сотрудников дипкорпуса, — в бытность мою начальником отдельной Службы ФСБ по разработке лже— и истинных иностранных дипломатов! Не исключено. Хотя — дело прошлое, но кто ж из профессионалов не злопамятен?!
Сегодня я — генерал-майор в отставке. Стоп! Может, это известно не только пенсионному управлению ФСБ, но и французам? Может, я поэтому-то и получил, в конце концов, визу?! Тогда неминуемы провокации в мой адрес с целью вербовочных подходов, ведь французы прекрасно осведомлены, что на генеральскую пенсию в России можно питаться только в Доме престарелых или в диетических столовых. Но где они, эти столовые?! Их в Москве господин Лужков повсеместно заменил «Макдональдсами». Хорошие деньги, похоже, срубил. Ведь наверняка огромное вознаграждение получил от Кохана — владельца корпорации McDonald’s — за размещение его забегаловок. В Европе их бойкотируют из-за того, что от употребления этой якобы пищевой продукции года через два-три ты приобретешь, как минимум, гастрит. А с моим больным желудком никакой пенсии не хватит, чтобы хотя бы пару раз в месяц сходить за парной телятинкой на Даниловский рынок или за курагой, изюмом, зеленью и фруктами на Черемушкинский рынок…
К черту! Париж — под крылом, ему я готов отдаться без остатка и получить удовольствий соразмерно выданным в Москве командировочным.
Генералы КГБ, как и народные артисты, на пенсию не выходят — их ресурс считается бессрочным, поэтому перед отъездом меня пригласили в штаб-квартиру Службы внешней разведки в Ясенево, и сам… не скажу, кто! — дал мне м-а-аленькое порученьице. На момент нашей встречи я было уже окунулся в жизнь отставника, но, подобно старому коню пожарной службы, откликнулся на сигнальный колокол и сразу же возвратился в строй. Правда, на ум мне пришли слова кардинала от шпионажа Аллена Даллеса:
О сомнениях в своих силах я тут же поведал напутствовавшему меня имярек всероссийского значения. Ведь путь разведчика усеян банановой кожурой, и зачастую она лежит на льду. Однако молодой лев из руководства внешней разведки меня успокоил, заверив, что в практике коневодства бывшего СССР не было отмечено ни одного случая, когда бы старый конь испортил борозду. На том и сошлись…
Предполагается, что я выполню его поручение играючи, между прочим, во время посещения одного из парижских храмов Культуры. С точки зрения разведки, все парижские храмы искусств очень удобны для проверки, есть ли за тобой «хвост». Там много эскалаторов и переходов, тупиков и террас, что помогает очень легко выявить слежку, да и осуществить моментальную передачу тоже труда не составляет. Стоишь себе, любуешься занюханной картиной какого-нибудь бесштанного алкоголика, представителя авангардизма начала ХХ века, и, незаметно сделав шаг в сторону, получаешь вожделенный сверток. В общем, мне надо, как говорят профессионалы, «в одно касание» встретиться с некой дамой, специально для этого прилетающей в Париж из Штатов. Подозреваю, что выбор руководства внешней разведки и моей родной ФСБ пал на меня не только потому, что у меня отличный английский, максимально приближенный к американскому, рост и выправка сержанта-сверхсрочника из Вест-Пойнт, но и моя неистребимая тяга к прекрасному полу, который обречен отвечать мне взаимностью…
Дело предстоит плевое: забрать-отдать. Всего-то! Но когда тебе уже за шестьдесят, то за каждым столбом, в каждой проезжающей мимо машине тебе чудятся вражеские контрразведчики, вооруженные наручниками. Они звонят по мне! Вся эта мура лезет мне в голову во время осмотра Лувра, я пытаюсь от нее избавиться и оживляю в памяти бородатый анекдот об американце из Техаса, приехавшем на экскурсию в Париж: «Вы знаете, — рассказывает он своим друзьям по возвращении на родину, — я осмотрел Лувр за пятнадцать минут» — «Как вам это удалось?» — «Вы же знаете, как быстро я хожу!»
…Закрытая пуленепробиваемым стеклом мужиковатая Мона Лиза, исполненная великим Леонардо да Винчи так, будто писал он ее, глядя на свое отражение в зеркале, не вызывает никаких эмоций. И что только находят в ней толпы японцев, постоянно окружающих этот застекленный шедевр? А может, только они и находят, а мы, европейцы, нет?
Холодный мрамор Венеры Милосской, наоборот, греет душу, но на ум идет не возвышенное, а приземленное:
Хочется с ногами влезть в шедевр Делакруа, в картину «Свобода», стать ближе к полуголой бабе, которая с винтовкой и с флагом убегает с баррикады от развязного Гавроша. Похоже, что этот проходимец овладевает бабами исподтишка, дождавшись, когда они окончательно захмелеют и заснут в укромном уголке таверны. В промежутках он появляется на баррикадах в жилетке и бухает в воздух из пистолета. Очевидно, за этим делом его и подсмотрел Эжен Делакруа, незаконнорожденный сын великого дипломата-пройдохи и неуемного бабника Талейрана…
«Лувр — не наш Эрмитаж, у нас — богаче!» — мысленно выношу я вердикт и выхожу на площадь, забитую туристами.
Суматошно мелькают видеокамеры и фотоаппараты. Греются на солнышке прикормленные голуби, которых хочется поджарить и сожрать. Кстати, нигде в Париже такого блюда не найти, одни разговоры. Может, во времена старика Хема и Скотта Фитцджеральда что-то и было, но сейчас…
Какой-то старичок богемного вида, выйдя из туалета и напрочь игнорируя присутствие дам, самозабвенно застегивает ширинку. Я воочию убеждаюсь, что наши враги лгут, утверждая, что по этому признаку можно вычислить русских разведчиков. Да и где они, русские разведчики? Кроме меня — никого…
Медленно тащусь по Тюильри. Резиденция французских королей была предана огню активистами Парижской Коммуны, а теперь на революционном пепелище разбит сад.
Едва живой выхожу на Пляс де ла Конкорд, автобусы и автомобили лезут друг на друга — где же хваленая французская галантность? Тут было бы совсем неуютно, если бы на тротуарах не потрескивали весело жарящиеся каштаны, не разносился горький запах кофе, смешанный с ароматом дорогих французских духов и зловонием затхлой кухни, и… не группа туристов из категории «новых» русских. Я узнаю их, даже если они во всем от Версаче, Гуччи или Кардена. Гид рассказывает, что установленный в центре площади обелиск посвящен египетскому фараону Рамзесу Первому. Из толпы следует вопрос: «А чего это фараон, в натуре, решил в Париж приехать, типа, парижанок хотел пощупать за попки?»
Так и тянет ответить ему на вопрос встречным вопросом: «А ты, если уж сюда приехал, хоть попытайся скрыть окостенелость твоих мозговых извилин!»
Обычно люди пытаются как-то скрыть собственную неосведомленность, делают какие-то уточняющие вопросы, но, похоже, — это не для «новых» русских. Они — все оплатили, в том числе и прилюдную демонстрацию своего бунтующего невежества!
Наверное, здесь, на Пляс де ла Конкорд, Маяковскому пришли в голову строки
Хотя вряд ли. Это место не могло навевать ему, подрядному глашатаю большевиков, сентиментальность, презираемую всеми ратоборцами-максималистами. В 1793 году на Пляс де ла Конкорд в очередной раз была доказана действенность самого совершенного и гуманного орудия Великой французской революции — гильотины. Протеже большого человеколюба, врача по профессии Жустена Гийотена, она легким дуновением ветерка снесла голову жены Людовика ХVI, королевы Франции Марии-Антуанетты… Кстати, мало кому известно, что мсье Гийотен не был изобретателем «секиры революции» — гильотины. Отнюдь! Ранее она с успехом применялась и в Шотландии, и в Италии. Доктор Гийотен был противником мученических казней и лишь добился, чтобы мгновенно убивающая гильотина стала официальным революционным орудием казни. Гийотен бесконечно переживал, что его имя таким нелепым образом вошло в историю. После его смерти его дети поспешили сменить фамилию…
Стоп! Опять в башку лезет всякая чертовщина. Гильотина, кровь, головы… Когда, черт подери, оставят меня в покое эти обезглавленные бомжи, дело «Вурдалаки»?! Ведь более десяти лет минуло с тех пор, и на тебе — даже в Париже они меня достали! А все потому, что с детства я не привык оставлять какое-то начатое дело на полпути. Черт бы подрал эти домостроевские замашки!
«Забудь о «Вурдалаках», Леон, выкинь их из головы, — говорю я себе, — ты же в Париже. Где эти обезглавленные бомжи, и где ты?! Они остались в прошлом, а ты реализовал наконец свою мечту и прибыл в город, о котором Эрнест Хемингуэй так великолепно отозвался, назвав его «праздником, который всегда с тобой». Ну, так и празднуй, черт возьми, времени-то судьбой не так уж много отмерено!»
Чтобы переключить свое внимание на что-то более приятное, — себя тоже надо уметь обманывать! — я вхожу в подвернувшуюся таверну, заказываю продукт, экзотический даже для наших «новых», и начинаю священнодействовать над мидиями по-провансальски, которые мне подают в эмалированной кастрюльке, горячей, как пламя всеочищающего ада, откуда они, мидии, торчат, раскрывши свое лоно…
Черт возьми, опять сексуальные реминисценции, да когда ж это кончится! Уж не взять ли девочку напрокат? Нет, денег на это командировкой не предусмотрено, так что, друг мой, продолжай «сношать» кого-нибудь по памяти. Увы, это так же невозможно, как и хмелеть по памяти…
Если французская «наружка» наблюдает, облизываясь от зависти, как я поглощаю мидии, то она мне, конечно, этого не простит — какую-нибудь каверзу потом устроит непременно. И будет права, отомстив мне за устроенный сеанс садомазохизма…
Немедленно прочь из таверны!
…Я вхожу в какую-то анфиладу магазинчиков, торгующих антиквариатом, всякими дорогими безделушками, ранее принадлежавшими французским королям, их вассалам и завоеванным ими нациям и народам. Содержимое каждой лавчонки убеждает меня, что на долю любого туриста, приезжающего в Париж, еще достаточно нераскрытых тайн. Это ощущение усиливается, когда я натыкаюсь на галерею, где свободно — были бы деньги! — можно приобрести полотна всемирно известных художников: Эдуара Мане, Поля Сезанна, Ван Гога, Гогена и обожаемого мною Тулуз Лотрека. Подлинники!
Увы, на мои командировочные можно приобрести разве что запах этих картин. Кстати, о запахах. Вчера у магазина «Самаритэн» какие-то отвязные коммерсанты, парень и девица, приняв меня за американца, пытались всучить мне запаянные консервные банки, наподобие пивных, по пять франков за штуку. Уверяли, что в банках закатан ни много ни мало — воздух Елисейских полей. На банках по-английски были исполнены надписи: «весенний воздух», «осенний воздух», «утренняя свежесть», «вечерний бриз» и так далее.
Я замедлил шаг. Развязная пара оценила мой поступок со своей, коммерческой, колокольни. Я же просто искал подходящие слова, чтобы изящно, не по-американски, ответить на их притязания.
— Простите, — наконец нашелся я. — Воздух с Елисейских полей — это прекрасно, но я ищу консервированные экскременты апостола Петра!
…Двигаясь мимо лавчонок, сплошь увешанных картинами мастеров разных эпох, от классицизма до постимпрессионизма, краем глаза замечаю какие-то странные статуэтки, подсвечники и настольные лампы. Они вносят некоторый диссонанс в интерьер галереи и не могут не привлечь моего внимания. Подхожу к прилавку и начинаю их рассматривать. Боже праведный, да это же настоящая кунсткамера, но как оформлена! Все выставленные на продажу предметы домашнего интерьера имеют заполненные жидкостью прозрачные полости, в которых находятся… человеческие головы. Прямо наваждение какое-то! Я от них бежал из Москвы, с Пляс де ла Конкорд, и вдруг… с чем боролся, на то и напоролся! Тут голов, отделенных от туловища, целая коллекция. Негритянские — цвета зрелого баклажана, с курчавыми волосами, расплющенными носами и коровьими губами. Китайские — желтые, с тремя волосинами вместо бороды и хищным прищуром щелочек вместо глаз. На лбу у одной самурайской головы замечаю каллиграфически исполненный красный иероглиф. Славянские — бородатые, разухабистые, испитые хари. Встретишь такую в ночи — враз обделаешься от избытка чувств…
Однако пора взять в узду свои нервы.
«Спокойно, Леонтий, — говорю я мысленно себе, — больше юмора, ты же в Париже! Это всего лишь кукольные головы, надо к ним прицениться. Новый год на носу, тебя домашние просили позаботиться о подарках, так что — вперед!»
Головы выглядят вполне натурально, это — не мумии фараонов, выставленные в Эрмитаже. Черты лица не просто узнаваемы — они будто вырезаны из кости, нос губы, даже щербинка между передними зубами, все — как и положено искусно сделанной кукольной голове, только большего размера. Мысленно представляю, как я развешу пару-тройку таких головок для своего внука на новогодней елке. Вот будет-то потехи для гостей! Если, конечно, никто не наделает в штаны от страха или ни с кем не случится сердечного приступа! Нет-нет, прочь — это уже от лукавого. Или от мистера Хичкока?
Я гляжу на головы со смешанным чувством страха, отвращения и восхищения одновременно, не в силах оторвать взгляда. Они действуют на меня завораживающе. Нечто подобное испытывают люди, стоящие у стеклянной перегородки, за которой струятся кобры, принимая предбросковую стойку. Черт возьми, как все-таки хороши эти головки, они — произведение искусства! Или они хороши, потому что выглядят слишком естественными? В моем воспаленном воображении опять возникают образы дела «Вурдалаки», казалось бы, задавленные глыбой времени…
Нет-нет, надо немедленно все прояснить! Но ведь минуло более десяти лет! Ну и что? В контрразведке не бывает сроков давности! В атаку!
…Мое заинтересованное отношение к выставленным на продажу головкам не остается незамеченным. Пожилой грузный мужчина с улыбкой, от которой тают снега Килиманджаро (вот у кого надо бы пройти практику нашим продавщицам!), и дежурной фразой:
— Что желает мсье? — приближается к прилавку.
В таких лавчонках, как и в любом французском ресторане, завсегдатаем вы станете с первого захода, если, конечно, не будете экономить на своем имидже солидного клиента. В ресторане надо дать обильные чаевые, в лавчонке — с первого жеста продемонстрировать свою неиссякаемую кредитоспособность. Ну, скажем, приобрести, не торгуясь, дорогую безделушку. Лучше пару. Этот способ — родной ключ к потаенным замкам сердец стоящих за прилавком торговцев. Стоп! К этим уловкам надо прибегать лишь в том случае, если вы намерены вновь туда вернуться за чем-нибудь более существенным или что-то разузнать. Я — да, намерен! Разузнать, а если понадобится, — то и вернуться…
Против лома — нет приема! А он — в правом кармане моих брюк. Театральным жестом я достаю… перетянутый резинкой «пресс» баксов. По сути — это «кукла» в долларовом исполнении. С двух сторон «пресс» обложен стодолларовыми купюрами, а между ними — однодолларовые. Хвала и слава американским казначеям — они позаботились о том, чтобы у купюр разного номинала был один размер! С помощью «куклы» я легко прохожу за туриста-мота из Штатов. Плюс мой рост и безукоризненный американский выговор…
Не подумайте плохого — на случай, если незнакомка из Штатов, с которой мне предстоит встретиться, окажется в затруднительном материальном положении, меня снабдили, ну, о-очень кредитоемкой золотой карточкой из тех, что «новые» русские веером рассыпают перед официантами и продавцами фешенебельных заведений. Однако «пресс» — это мое собственное изобретение, мое секретное оружие, я горжусь им!
«Пресс» впечатляет. Я вижу, что мой собеседник готов решить участь всей своей богадельни, не отходя от прилавка. Хоть оптом, хоть в розницу. Начинаю прессинговать психику торговца. С его помощью неспешно выбираю безделушку подороже и, не торгуясь, небрежно швыряю зеленый «стольник» (выбранный амулет стоит 85 франков, это — около восемнадцати долларов) на прилавок.
— Простите, мсье, — раздается в ответ, — мы не принимаем доллары. Вам необходимо поменять валюту. Я очень сожалею, мсье…
Что ж, сейчас ты будешь жалеть еще больше.
— Я понимаю, — отвечаю я с техасской небрежностью, — но если я пойду искать пункт обмена, у меня есть вероятность заблудиться, а заблудившись, я уже сюда не вернусь, не так ли, мсье? Вы потеряете клиента, а я, между прочим, хотел бы еще кое-что приобрести у вас… Да и вообще, нет правил без исключений, не так ли?!
Моя наглость и намек на то, что я могу открыть кредитную линию, производят эффект. Лавочник безропотно выкладывает на прилавок амулет и сдачу в франковом эквиваленте. Совсем ни к чему пересчитывать полученные деньги — мы же теперь подельники. Сунув сдачу и амулет в карман, я невзначай оставляю на прилавке 100-франковую банкноту и не мешкая хожу с козырного туза: интересуюсь ценой (разумеется, в долларах) напольных часов. В полости маятника, заполненной жидкостью, влево-вправо мечется головка «а ля Карл Маркс». Она крупнее и рельефнее остальных, кроме того, у нее такая роскошная грива-борода!
— Я очень сожалею, мсье, но эти часы не продаются, — произносит торговец, жестом фокусника смахнув банкноту с прилавка. — Они — наш торговый знак. Я очень сожалею… Странно, но вот уже более десяти лет все наши покупатели почему-то начинают с этих часов, не знаю, что и думать… Впрочем, голова в них, действительно, впечатляющая. Не угодно ли мсье взглянуть на вот этот чернильный прибор. В нем, правда, голова чернокожего, но тем не менее…
Намек на мои техасско-расистские наклонности принят, а упоминание о сроке пребывания головы в часах, вовсю разжигает тлевший в моей башке фитилек воспоминаний о деле «Вурдалаки». Там уже полыхает пожар, и виной тому голова отца призрака коммунизма в маятнике! Я выкладываю еще одну стофранковую купюру, которая, так же как и первая, мгновенно исчезает под прилавком, и иду ва-банк:
— Неужели за десять лет вы не сумели заказать себе еще одни часы с кукольной головкой?! Верится с трудом! — тоном матерого провокатора говорю я, а по спине в три ручья хлещет горячий пот.
— Это настоящие головы, мсье. Головы живших в недалеком прошлом людей. Поэтому-то они стоят очень дорого…
Внутреннее напряжение достигло апогея, но я с напускным спокойствием выслушиваю целую лекцию о подготовке головок к предпродажной экспозиции. Разумеется, при каждой многозначительной паузе визави я проворно выбрасываю на прилавок очередную купюру. Из тех, что получены на сдачу. Фантастика — я волей случая оказался на правильном пути! Плохо одно: это должно было произойти еще десять лет назад, во время работы над делом «Вурдалаки».
Сразу оговорюсь: мумифицирование человеческих голов имеет мало общего с работой специалистов, колдующих над телом Вождя в Мавзолее, хотя в обоих случаях это очень долгий процесс, включающий в себя множество трудоемких операций. А в случае с головами еще и смертельный риск, потому что в Мавзолее изначально обрабатывают мертвое тело, а головы накануне процесса мумификации должны быть непременно живыми. В отсеченной голове просверливается маленькое отверстие, через которое внутрь запускается особый вид муравьев, пожирающих мозг. Чтобы эти прожорливые твари не добрались до кожного покрова и мягких тканей головы, в ноздри и уши вставляются специальные пробочки. Когда муравьи вычистят полость черепа, туда впрыскивают консервант, который обычно используется в моргах, чтобы воспрепятствовать процессу разложения.
— А-а, формалин! — в моем голосе сплошное разочарование.
— Не совсем, мсье! В него добавляется еще целый букет трав, известных только одному человеку — магу, который и руководит всем процессом. Затем полуфабрикат — да-да, человек из-за прилавка так и сказал: полуфабрикат! — некоторое время, пока не размягчатся кости черепа, выдерживается в специальном растворе. При этом одновременно происходит стягивание, уменьшение всей кожной и даже костной (!) структуры. Как только кости черепа станут мягкими, наступает самый ответственный момент всего технологического процесса: необходимо удержать их от сплющивания, сделать так, чтобы они, скукожившись и значительно потеряв в объеме, сохранили форму головы. За это отвечает человек, посвященный в тайны всего процесса мумифицирования. Это — тот самый маг. Он, ко всему прочему, обладает экстрасенсорными способностями. Накладывая руки на размягченные головки, он направляет на них поток своих биоволн и флюидов. Манипуляция, которую невозможно выполнить с помощью лазеров и компьютеров.
По утверждению торговца, все маги-искусники — экстрасенсы с самым сильным в мире биополем. Маг будет прикладывать руки к головке до тех пор, пока она достаточно не затвердеет. Затем он осторожно будет прогревать ее на пламени, втирать мази из экстракта алоэ и африканской ивы и долго сушить, пока она не превратится в такую изящную, почти кукольную головку, подобную тем, что я сейчас наблюдаю. В последующем головке предстоит постоянно находиться в жидкости-бальзаме, в состав которой входит несколько ингредиентов. Каждый из них в отдельности известен только одному человеку. Но рецепт всей смеси знает только маг. Искусство выделывания головок, именуемом на одном африканском диалекте «нга-нгоро», передается по наследству от отца к сыну. Им владеют только в одном племени Центральной Африки.
— Но всего этого, мсье, можно достичь лишь при одном условии…
За этим следует многозначительная пауза и лукавый взгляд моего собеседника, устремленный прямо мне в зрачки.
Я — парень понятливый. Сую руку в карман. О, ужас! — сдача иссякла. Делать нечего. Вынимаю «куклу» и решительно выдергиваю второй «стольник». Знал бы московский «Карл Маркс» во что обходится мне его борода! Впрочем, я на собственном опыте убедился в правоте лозунга Генриха IV: «Париж стоит мессы!» Потраченная мною сумма — ничто в сравнении с той информацией, которой я теперь располагаю! Стодолларовая банкнота присоединяется к компании своих французских подружек, а торгаш, хитро подмигнув, раскалывается окончательно:
— Головы станут тем, что вы, мсье, имеете честь лицезреть, лишь в том случае, если будут отняты у живого человека. Тогда кости черепа легко поддаются усадке и обработке, их даже можно слегка уменьшить в объеме, чтобы конечный товарный продукт выглядел кукольной головкой…
Человек за прилавком внимательно наблюдает за мной, за эффектом, который должна произвести на меня его откровенность. Я парирую, не моргнув глазом:
— То есть вы хотите сказать, что прежде, чем приступить к мумификации, надо произвести декапитацию не покойника, но живого и вполне здравствующего человека?
— Именно так, мсье! — в голосе торгаша неподдельная радость.
Чему он радуется? Что я так быстро научаем и так спокойно реагирую на его признание или тому, что я не помчался звонить в полицию?
— А как насчет морали, нравственности? — упавшим голосом спрашиваю я.
— Видите ли, мсье, — с видом штатного лектора вещает торгаш, — я прожил долгую жизнь и разбираюсь в людях. Вы — не ханжа, это видно по вашему отношению к деньгам… Будем откровенны до конца. В нашем мире так много людей, которые либо не могут, либо не хотят зарабатывать себе на хлеб. Они — никчемные наросты на теле планеты, которые необходимо удалять. Вместе с тем немало таких, кто, невзирая на цену, готовы приобрести уникальный экзотический сувенир… Как вы, например. Наше дело — удовлетворить спрос, а он довольно высок. Разве аморально приносить пользу, идя навстречу пожеланиям людей, удовлетворять их потребности? Именно это мы и делаем! Надо сказать, мы преуспели — никто не в силах с нами конкурировать. Мы владеем монополией на изготовление и продажу мумифицированных человеческих голов!
Теоретическое обоснование убийств изложено жадным до наживы торгашом и усвоено мной, теперь — вперед, к практической стороне дела.
— И кто же эти добровольцы, что кладут свои головы на алтарь вашего процветающего бизнеса? Если не ошибаюсь, вы находите их на всех континентах: у вас выставлены на продажу головы негроидов, монголоидов, европеоидов, наконец!
— Вы правы в одном, мсье, они на всех континентах… Но они — не добровольцы. Они — дичь, за которой надо охотиться. А это дорого обходится охотнику, потому так высоки цены…
— И кто же этот охотник?! — вырвалось у меня.
— Вам повезло — мсье Поль Мламбо Нгкука идет сюда…
При упоминании имени я невольно вздрагиваю и вспоминаю свой сейф, который буквально ломился от фотографий и видеозаписей обо всех передвижениях этого господина по Москве. Обернувшись, я вижу сквозь витринное стекло, как к нам приближается живописная пара. Негр огромного роста с квадратной челюстью и взглядом случайно выжившего динозавра ведет на поводке чинно ступающего питбультерьера. Размеренная и уверенная поступь двух зверей, знающих себе цену…
Питбультерьер — жуткое порождение человеческого разума, выкидыш селекции, исчадие злости, накопленной природой в добермане, кавказской овчарке, бульдоге, в немецкой овчарке, ротвейлере и… в пуделе. В его природе преобладает один ген. Ген абсолютного зверства. Нередки случаи, когда питбультерьеры загрызали даже своих хозяев, вскормивших и выпестовавших их. Да, такой «гильотине» достаточно команды «фас» — и нужная голова в багажнике твоего автомобиля, потому что ты — водитель военного атташе Франции в Москве и владелец магазина экзотических сувениров в Париже…
Я понял, почему с приходом осени 1982-го в столице перестали появляться обезглавленные трупы бомжей — в августе господин Поль Мламбо Нгкука по окончании служебной командировки убыл на родину.
Стоп! Но ведь милиционеры пристрелили пса. Ну и что? Негр приобрел нового — головы-то по-прежнему в цене…»
…Из тюрьмы Борис «Бриллиантович» уже больше никогда не попадет в объятия Мадам, как впрочем, и других своих любовниц — его убьют на зоне уголовники.
…Галина Леонидовна впадет в затяжную депрессию, которую будет усугублять неуемным приемом спиртного. Через некоторое время она перестанет себя контролировать и окончательно сопьется.
Вплоть до 1995 года она будет жить в своей огромной квартире на улице Алексея Толстого, которая превратится в ночлежку московских пьяниц и бомжей. Последний ухажер Брежневой, сантехник из домоуправления, некто Илюша, по возрасту годившийся ей в сыновья, поселится в ее квартире, лелея тайную надежду, что она по пьянке сболтнет, где закопаны фамильные драгоценности.
В 1995-м взбунтуются соседи по дому, которым отравляли жизнь пьяные дебоши лишившейся рассудка Мадам. Они предъявят ультиматум ее дочери, Виктории, та поместит мать в психиатрическую клинику, где она скончается 30 июня 1998 года…
…Подполковник Казаченко из Майкопа будет переведен в Москву и со временем станет заместителем генерала Карпова;
…Константин Вишня будет осужден по ст. 64 УК РСФСР (измена Родине в форме шпионажа) и приговорен к длительному сроку лишения свободы в колонии строгого режима;
…Генерал Тищенко, начальник управления Генштаба ВС, за утрату бдительности, за разгильдяйство и преступно халатное отношение к материалам, составляющим государственную и военную тайну, будет предан суду Военного трибунала;
…Личное дело агентессы «Черри» будет сдано в архив, после того, как она родит мальчиков-двойняшек — черного и белого — и, расставшись с мужем, в одиночку займется их воспитанием;
…«Распутина» по заданию Карпова выйдет замуж за «Самурая» и уедет по новому месту работы мужа в Испанию. Они составят агентурную пару и продолжат негласное сотрудничество, теперь — со Службой внешней разведки.
Кат — род вечнозеленых деревьев семейства стерликулиевых, листья и молодые побеги которых содержат большое количество кофеина и теобромина. При употреблении значительных доз ката наступает состояние наркотического транса, так называемый «откат» или «накат».
«Анютины глазки» (итал.) — мазохисты.
Имеется в виду операция «Голд», проведенная в 1954 году в Берлине Центральным разведуправлением совместно с английской Сикрет Интеллидженс Сервис, когда указанные спецслужбы подключились к подземному телефонному кабелю, который связывал штаб Группы советских войск в Германии с Москвой. Англо-американская шпионская затея очень быстро была разоблачена с помощью нашего «суперкрота» Джорджа Блейка, служившего в английской разведке.