«Жила в Париже девушка, именем Элоиза».

Помнишь, Пьер, ты написал так одному из друзей, — в том самом письме, о котором потом столько говорили? Некоторое время спустя случай — не знаю, счастливый или несчастный — привел письмо в мои руки. Когда я прочла эту фразу, меня словно обожгло волнением. Я по-прежнему ощущаю его, вспоминая об этом.

Именно так, в самом деле, все и началось.

Мне было шестнадцать лет, я едва успела покинуть стены монастыря Пресвятой Девы в Аржантейе. В обители я с самого раннего возраста выказывала склонность к умственным занятиям. Мой дядя поощрял эту склонность, веля давать мне дополнительные уроки. Ты знаешь, как я умею доказывать свое упорство и настойчивость. Учеба стала моей первой страстью. Можно сказать, на протяжении долгих лет я питала себя греческим, латынью и древнееврейским. Святое Писание, теология, физика, стихосложение и музыка — все они, не считая более привычных женщинам искусств, открывали мне свои секреты. Мне предстояло, однако, пожать лишь горькие плоды этих познаний, собираемых с таким усердием. Кто бы мог тогда в это поверить? Совсем юной я приобрела известность благодаря познаниям, которыми в то время обладали среди женщин лишь немногие. Обо мне заговорили в королевстве. Мне это было небезызвестно, и я возгордилась. В то же время, многое узнав из книг, я ничего не смыслила в науке куда более важной — в жизни!

Вооружив свой ум и сохранив наивную душу, я была куда более уязвима для жизненных злоключений, чем мои подруги — не такие ученые, как я, но гораздо лучше осведомленные. Возвращаясь в лоно своих семей, они вновь обретали родителей, сестер, братьев, друзей — целый мир, примеры и речи которого просвещали их на предмет каждодневной реальности лучше, чем целая библиотека греческих и латинских рукописей!

У меня же все было иначе. Я была сиротой, взятой на иждивение братом матери, каноником собора Пресвятой Девы. И я покинула монастырь лишь затем, чтобы перебраться под почти монашеский кров дяди. Едва слышный, приглушенный городской шум совершенно не тревожил этот мирный уголок. Так, взращенная в неведении, исполненная самоуверенности и книжных мыслей, с горячей головой и холодным сердцем, я вступала на берега своей молодости.

Позже, вспоминая о тех первых годах, я удивлялась, что за все время, проведенное в Аржантейе, ничто не воспламенилось во мне любовью к Богу. Ты знаешь пылкость, с какой я всецело отдаюсь предмету своего поклонения. Как могла моя душа оставаться спящей, когда нам каждый день читали вдохновенные жизнеописания святых и всем было известно, что помощница настоятельницы исполнена благодати? Коль скоро я была создана для абсолютной любви, то должна была отдать себя Господу.

Однако ни откровение, ни порыв не подтолкнули меня к служению Богу. Бодрствовал лишь мой разум. Сердце, тело и душа жили словно в полусне.

Это привело меня к мысли, что провидение уготовило мне иное будущее! Сама того не ведая, я ждала тебя. Для тебя, которого еще не знала, я сберегала нежность и благоговение, чтобы принести их тебе в безраздельный дар, когда придет час. И час близился…

Не зная о том, в трудах и добродетели я жила у своего дяди Фюльбера. Помнишь его дом? Из побеленного кирпича, с островерхой крышей, он стоял близ собора. Мне нравился этот отгороженный от Парижа уголок, отведенный каноникам и их семьям. Это был настоящий городок, окруженный стеной с четырьмя воротами, и я чувствовала себя как дома на его улочках, где к каждому жилищу примыкал собственный сад. Наш сад спускался к Сене и изобиловал грушами, сливами и орехами, которые, сообразно времени года, я собирала с ветвей. Там же росли цветы и овощи, и я могла рвать, что хотела: розы и шпинат, гвоздики, шалфей и базилик.

Аромат этого утраченного мной уголка не походил ни на какой другой. Много позже, уже в Параклете, я напрасно пыталась вновь обрести благоухание своей юности среди трав, велев посеять их в огороде.

В этом мирном уголке я жила без забот, и все мне было развлечением. У моих ног, оживляемая непрерывным движением лодок, текла река, которая занимала меня долгими часами. Из своего окна я смотрела поверх листвы на суету совсем близкого порта Сен-Ландри, где сновали туда-сюда барки и лодки, груженные тысячью разных товаров.

Когда я бывала в Париже, меня зачаровывали кишащие народом улицы. Вместе со своей служанкой Сибиллой — ты ее знал — я в первую очередь обходила окрестности школы Нотр-Дам, где школяры и клирики из разных стран окликали друг друга на множестве иностранных наречий. Там поразил меня однажды звук твоего имени. Без конца повторяемое, оно вскоре стало привычным для моего слуха. Кто только не говорил о тебе в этой ученой толпе! Твоя известность простиралась далеко за наши пределы, и считалось неслыханной удачей попасть в число тех, кто был допущен тебя слушать.

Но для меня ты был тогда лишь знаменитым философом, вызывавшим всеобщее восхищение мэтром, но еще не Единственным, одним-единственным мужчиной, достойным любви. Твоя мысль еще не захватила меня настолько, чтобы мир вокруг в моих глазах лишился притягательности, и потому всякий раз, как представлялся случай, я бродила по городу в поисках новых зрелищ.

Из конца в конец проходила я со своей служанкой весь город, почти целиком заключенный на острове, — от королевского дворца ниже по течению, с его садом и королевскими шпалерами, до церковного квартала в верхней части, где мы жили. Я охотно задерживалась в лавочках на улице Вьей-Жюиври, рядом с синагогой, где разглядывала привезенные из Персии ткани, пробовала восточные пряности, где знакомый старик-ювелир позволял мне примерять соблазнявшие меня безделушки. Устав бродить, я увлекала Сибиллу в первую встреченную часовню, и мы, помолившись мгновение бок о бок в запахе ладана и воска, вновь ныряли в тесноту узких улиц. Кого только не было в этой толчее: жонглеры, водившие за собой ученых зверей и потешавшие меня своим краснобайством; погонщики, гнавшие перед собой перепуганных быков, — успевай уворачиваться! Нищие — кто слепой, кто хромой; носильщики, по любому пустяку готовые схлестнуться с грузчиками; водоносы с ведрами на коромысле; торговцы сладостями — у них я покупала вафли; разносчики, всегда умевшие расхвалить свой товар и вытянуть из моего кошелька хоть пару монет. Паломники в широкополых шляпах с раковиной вместо украшения и с посохом; босоногие монахи в грубошерстяных рясах; всадники, везшие порой за спиной своих красоток; вечно спешащие герольды; дамы в носилках — их лица я пыталась разглядеть за опущенными занавесками; врачи с важными лицами, верхом на мулах; торговцы с королевских виноделен, чуть ли не насильно предлагавшие попробовать вино последнего урожая.

Никогда не истощавшееся любопытство влекло меня к лавкам ткачей, когда мне хотелось новый плащ; к торговцам галантерейным товаром, где я могла найти прекраснейшие восточные шелка; в лавки скорняков, ибо мне всегда нравился мягкий, греющий тело мех. Я останавливалась возле шляпников и продавцов изящных цветочных венков, возле рисовальщиков и граверов, за работой которых с восхищением наблюдала. Надолго задерживалась я перед стрекочущими клетками птицеловов, откуда бил фонтан красок и лилось диковинное пение. Я останавливалась перед лотками торговцев мисками или четками, кошельками и табличками для письма — их я потребляла в большом количестве. Все, вплоть до толедских клинков, привлекало мое внимание.

Когда колокола в Сен-Мерри или Сент-Оппортюн звонили к вечерне, лавочки закрывались, и я, усталая, возвращалась домой без единого гроша в кошельке. Что мне было до того? Чтобы получить еще, мне довольно было попросить. Я считала себя счастливой и, в конечном счете, несомненно таковой и была.

Позже ты открыл мне порыв и опьянение страсти, ее жар и блаженство. Но никогда уже мне не было дано испытать то тихое счастье, довольствовавшееся вкусом плода или покупкой пояса из золотых колечек. Не думаю, впрочем, что я была создана для такого рода мирных удовольствий. Скоро они бы мне наскучили. Во мне, — хотя сама я этого не ведала, — уже тихо звучали иные призывы…

И все же на заре своей жизни я все еще, хоть уж и ненадолго, оставалась тем непосредственным, чистым ребенком, которого любил так сильно дядюшка Фюльбер. Ибо этот человек, чья привязанность сочетала гордость, привычку и эгоизм, любил меня как отец. Главной его заботой была моя репутация. Его племянница слыла самой просвещенной женщиной своего времени: от этого он весь раздувался от гордости!

Так что мне тогда ни в чем отказа не было. Человек, который позже своими руками построил наше несчастье и кого я так часто впоследствии проклинала, — тогда называл меня своей дочерью и не знал, как мне угодить.

Я словно вижу его — в сутане, мощный, высокий как дуб, занимавший чудовищно много места. Вспоминаю, что мне не нравились его руки, — узловатые, способные простым пожатием раздавить любую обычную ладонь. Руки, место которым на бойне.

Со мной, однако, он был незлобив. В его лице, будто вырубленном из дерева, проступало некое подобие доброты, когда он смотрел на меня. Пока я оставалась такой, какой ему нравилось меня воображать, наши отношения были ровными. Он, должно быть, любил на свой лад свою единственную сестру — мою рано умершую мать, а я была на нее похожа. Так что на меня он переносил толику любви, отданной ушедшей.

И потом я ведь была его шедевром! Тщеславный не меньше, чем преданный, он упорствовал в намерении сделать меня ученой знаменитостью. От моих успехов он раздувался от удовольствия. А я этим пользовалась. Думая, что любит меня саму, он любил блеск, который я придавала его имени. Позже он показал, на что способен. Но в ту пору ничто еще не позволяло угадать в его действиях будущего палача. Я ничего не предчувствовала.

Мне немного трудно вспоминать прошлое, Пьер. Я порой забываю, что жила еще до того, как узнала тебя.

Мне сейчас 63. И последние долгие сорок шесть лет моей жизни были заполнены тобой и памятью о тебе. Я могу признать перед всем светом: чем бы я ни была занята, что бы ни думали вокруг — ты всегда оставался главным предметом, главной целью всех моих мыслей и дел.

Сегодня я с трудом нахожу полустершиеся свидетельства времени до твоего появления в моей жизни, когда я тебя еще не знала… И вот, заставая меня врасплох, из бездны памяти медленно всплывают сцены тех забытых дней.

Потому ли, что я скоро умру?

Может быть. Тогда пусть это будет мой последний привет той девушке, которой я была, о которой ты говорил в своем письме, которую однажды решил полюбить. Ибо ты решил это, Пьер. Ты признал это позже.

Никогда, однако, ты не описывал обстоятельств, при которых увидел меня впервые. Могу ли я вспоминать об этом? По правде говоря, эти подробности не много значат.

Ты был тогда ученым и каноником, преподавал и славился в Париже как учитель теологии и философии. Твоя слава была такова, что не было дома в нашем просвещенном квартале, где не говорили бы частенько о тебе за ужином. Как и все, я слышала о долгих и шумных дебатах, где ты на протяжении многих лет победоносно противостоял самым уважаемым мэтрам. Можно сказать без преувеличения, что ты царствовал над студентами нашего города, как Людовик VI над Францией. Они съезжались не только со всех уголков Франции, твоя всемирная слава влекла их отовсюду. Беспрестанно прибывали они из Швеции, Германии, Фландрии, Англии, из Саламанки и Рима; и толпами бродили по улицам в поисках жилья.

Твоя слава была тогда в зените. Даже те, кому не довелось стать твоим учеником, с чужих слов расхваливали яркость, пылкость, новизну и талант, привносимые тобой в свое учение. Все страшились беспощадности твоего ума, который выказывал себя способным и чаровать и громить — по настроению. Твои ученики говорили, что ты преображал темы своих рассуждений и даже самые унылые предметы становились увлекательными в твоих устах.

Женщины больше говорили о твоем обаянии, элегантности, обольстительности, столь способной привлекать сердца и прослывшей бесчувственностью. Одной из моих подруг посчастливилось приблизиться к тебе на приеме, устроенном ее отцом. Она восхваляла твой голос трувера, то звучный, то нежный, искусный и в пении, и в наставлении.

Мог ли кто-нибудь из смертных противостоять тебе?

За трапезами, к которым дядя любил приглашать своих друзей-каноников, я слышала похвалы твоей учености и знаниям, новациям, заслугам и даже твоей дерзости. Тем, кто заговаривал о твоей гордыне, противопоставляли твою посвященную ученым занятиям жизнь, твое целомудрие и твою мудрость. Ты имел, несомненно, язвительных врагов, зато многие тобой восхищались.

Учителя, которые сменяли друг друга, совершенствуя мое образование, приводили тебя в пример и приносили твои лекции для прочтения. Любили тебя или поносили — равнодушным ты не оставлял никого.

Еще не зная тебя, я уже была вскормлена твоей мыслью и насыщена твоим учением.

Мне оставалось открыть в тебе человека. Так почему не вспомнить нашу первую встречу?

Это было летом, на следующий день после Иванова дня. Помню, было жарко, а накануне улицы Парижа омыла гроза.

Легко одетая, в одной лишь тонкой льняной рубашке и длинной тунике из лазурного шелка, перепоясанной расшитым галуном, с венком из цветов на еще влажных от купания волосах, болтая с Сибиллой, я возвращалась домой из общественной купальни, куда ходила обычно каждую неделю. Я чувствовала себя юной и привлекательной.

Не обладая той броской красотой, которая покоряет всех, кто к ней приближается, инстинктом я чувствовала: чтобы меня заметить, нужна изысканность ума и вкуса.

Дядя часто говорил мне: «То-то и хорошо, дочь моя, что вы нагоняете на мужчин робость!»

Оттого ли, что я была высокого роста и у меня был высокий выпуклый лоб, или оттого, что я часто опускала глаза, — позже ты их сравнивал с распахнутыми в небо окнами? Не знаю. Есть женщины, созданные нравиться большинству, и есть иные, обладающие красотой более сокровенной, предназначенные привлекать лишь некоторых. Я знала, что принадлежу к последним, и втайне наслаждалась этим.

Итак, я сворачивала за угол улицы Паршменри, когда со стороны кафедральной школы внезапно показалась толпа школяров. Против своего обыкновения они не шумели, не жестикулировали, но почтительно окружали человека высокого роста, который, шагая среди них, продолжал говорить. Без труда угадывалось, каким авторитетом пользовался он у своих учеников. Два клирика, шедших навстречу, обронили твое имя: «Мессир Абеляр, философ…»

Я с любопытством разглядывала тебя, когда на меня налетело стадо свиней, искавших, по своему обыкновению, отбросы в канаве. Уворачиваясь, я отпрыгнула в сторону. Мой венок из цветов упал наземь. Один из твоих учеников со смехом подобрал его и подал мне. И тогда ты впервые взглянул на меня.

Растрепанная и смущенная, я стояла под июньским солнцем, теребя розы и жасмин своего убора, и еще не придя в себя, почувствовала, как одним взглядом ты взвесил, определил и оценил меня.

Воспоминание об этой сцене никогда меня не оставит.

Ты поклонился и прошел мимо.

В тот миг уже было сказано все. Твой образ, подобно лику Христову на плате святой Вероники, запечатлелся в моем сердце навсегда.

— Да вы вся белая, мадемуазель, — сказала Сибилла.

Я и правда могла побледнеть. Ведь я только что повстречала лицом к лицу свою судьбу. Вместе с ударом молнии я помню и эту уверенность. Я знала, что ты, один ты заполнишь всю мою жизнь.

Что-то рождалось в моей душе. Новая, цельная страсть, дремавшая во мне, обретала воплощение.

Оставалось лишь ждать, когда ты придешь вновь. Я знала — это неизбежно. Я готовилась.

Немного времени спустя дядя заговорил со мной о тебе. Я слушала его без удивления.

Служанки готовили ужин, а я сидела в зале и расшивала золотом епитрахиль, думая о только что прочитанной любовной поэме Овидия. Вошел Фюльбер. Стоило где-то появиться его шестифутовой фигуре, и любая комната словно съеживалась. Черный плащ, из-под которого выступал лишь край стихаря, еще больше подчеркивал его мощные, как у лесоруба, плечи. Он был сильно взволнован тем, что собирался мне сообщить. Вряд ли раньше я видела его в подобном состоянии.

— Племянница, — воскликнул он, — нам выпала великая честь!

Я вопросительно взглянула на него.

— Слушаю вас, дядя.

Помню, мне пришлось прервать вышивку — задрожавшие пальцы едва удерживали ткань.

— Вы, конечно, слыхали о великом Абеляре…

— Кто о нем не наслышан!

— Так вот, племянница, теперь вы сможете узнать его лучше. Видеть лично и так часто, как захотите.

На столь многое я и не надеялась! Не в моей натуре надеяться на счастье. Я скорее склонна предчувствовать несчастья, нежели радость. К тому же я не понимала, какими путями ты собирался войти в мою жизнь. Так что мне не пришлось разыгрывать показное удивление.

Дядя объяснил, что один его друг-каноник познакомил его в этот день со знаменитым Абеляром. Честь, только что ему выпавшая, явно его ослепила и польстила ему.

— Всем известный мэтр со мной беседовал самым учтивым образом, — продолжал довольный дядя. — Он даже заинтересовался моими речами и горячо одобрил мои мнения об искусстве метафоры…

Позже я узнала секрет столь внезапной любезности. Ты сам написал, — а мне рассказал на одном из наших первых любовных свиданий, — что мысль завязать отношения с Фюльбером тебе и пришла в голову, чтобы соблазнить меня. Ты желал убедить дядю принять тебя под свой кров с единственной мыслью, о возлюбленный мой! — чтобы легче было заставить меня уступить. В стольких хитростях не было нужды. Крепость, которую ты собрался осадить, была тобой уже завоевана, и я сдалась на твою милость раньше, чем ты начал осаду.

Итак, чтобы добиться желаемого, ты употребил всю свою ловкость и действовал со свойственным тебе пылом, — то есть, следует это признать, без малейшей осторожности. Если бы старик был склонен к подозрениям, то сама внезапность твоего предложения, как и его слишком соблазнительные условия, немедленно должны были его насторожить. Но ему и в голову не могло прийти, чтобы ты пленился его племянницей. Он так преклонялся перед тобой, что только и видел блистательного философа. Так что ты убедил его без труда.

Под предлогом будто хозяйственные заботы мешают твоим ученым занятиям да и стоит жилье слишком дорого, ты высказал пожелание поселиться у дяди в доме. Ты ссылался на близость от нас кафедральной школы и преимущества столь близкого соседства с местом твоего преподавания. Затем, потакая как сребролюбию дяди, так и его искреннему желанию как можно дальше продвинуть мое образование, ты предложил ему, сверх высокой платы за пансион, давать мне уроки так часто, как только сможешь, — и бесплатно.

— Вот последнее предложение меня и убедило, — признался мне Фюльбер в заключение. — У вас будет известнейший во всем христианском мире учитель, дочь моя, и ваше образование, и без того не имеющее себе равных, довершится самым счастливым образом. Так что я посчитал себя вправе незамедлительно дать на это свое полное и всецелое согласие мессиру Абеляру. Признаюсь, я просил его посвятить все свободное время делу вашего просвещения, как днем, так и ночью, и даже разрешил ему наказывать вас, если в том будет нужда.

Широко расставив ноги и скрестив руки поверх черной рясы, дядя победно глядел на меня. Подобный план был для него удачей. Он разом нашел способ, не раскрывая кошелька, приставить ко мне выдающегося учителя и при этом сдать ему же комнату по высокой цене. Мог ли он мечтать о более счастливом устройстве дел?

Изумленная подобной неосмотрительностью, я смотрела на него молча. Был ли он в самом деле так слеп? Несмотря на свою молодость и наивность, я сразу разгадала твои намерения. Они были слишком прозрачны. Более того, они настолько совпадали с моими собственными желаниями, что я ни на секунду не усомнилась в действительных мотивах твоих действий. Голова моя кружилась, страх сливался с радостью.

Абеляр будет жить со мной под одной крышей!

Дядя же, вовсе не подозревавший, какая буря овладела мной, продолжал доказывать преимущества создавшегося положения. Делая вид, будто с почтением его слушаю, я дала волю своему воображению и не помню, чтобы слышала хоть одно его слово.

Мое сердце колотилось в радостной горячке. Какая удача для нас обоих — мысленно я нас уже соединила! — жить в одних стенах! Перспектива ежедневного общения восхищала меня. Я осознавала и риск, которому подвергало мою добродетель твое слишком чарующее присутствие. Но какая важность! Я уже решила полностью отдаться на твою волю. И не важно, если мне предстоит стать жертвой предрассудков. Я уже предчувствовала, что восторги, которыми ты меня одаришь, стократно вознаградят меня за все будущие испытания.

Позже тебя часто упрекали, будто ты проник в наш дом с единственной целью совратить меня, не любя, обуреваемый лишь неистовой жаждой сладострастия.

Да хотя бы и так! Что-то ведь должно было возбудить твой интерес ко мне! Ты заметил меня на улице, и твои ученики объяснили тебе кто я. В тот миг ты внезапно осознал, что женщины существуют. Немалое открытие! Твой неизменно активный, ничем больше не занятый ум обратился к новому предмету изучения, каковым стала я.

Я люблю вспоминать тебя таким, любовь моя, каким ты был на пороге своей жестокой судьбы: тебе было тридцать восемь лет и ты был красив как бог!

Ты достиг вершины славы и не имел себе равных. Утолив честолюбие, ты на время забыл о нем. Прервав на миг восхождение, чтобы перевести дух, ты огляделся вокруг. И неизведанная ранее жажда наслаждений завладела твоими чувствами. Нет, нет, тут не было ничего возмутительного. То, что с тобой происходило, было естественным следствием жизни в воздержании и упорном труде, которую ты вел с отрочества, но не мог продолжать бесконечно.

Коль скоро ты решил приостановить свой бег, не было ли естественным желание разом восполнить пробелы прошлого, посвященного до той поры лишь ученым занятиям? Тебе пришло время обратиться к новым свершениям.

Что же касается сделанного тобой выбора, то разве я могу порицать его?

Позже ты признавался, что тебя привлекла также слава о моей учености. Мы разделяли единые вкусы, жили в одной среде под сенью Нотр-Дам, и тебе понравилась женщина, которую ты повстречал. Так не было ли естественным, что, заметив меня, ты предпринял все возможное, чтоб и я разделила твои желания. Порицать ли твое поведение — ведь оно было столь логичным и так верно передавало твой волевой, властный, всегда нетерпеливый характер? Вопреки мнению твоих клеветников я продолжаю думать, что никакого коварства в твоем отношении ко мне не было.

Едва твой выбор остановился на мне, как твоя пылкость заставила тебя возжелать меня немедленно и беспредельно. Я никогда не упрекала тебя в этом и никогда не упрекну. Удостовериться в твоем безразличии было бы для меня куда горестней, чем догадаться о мотивах твоего пыла. Если вначале твоя любовь и была хладнокровным расчетом, она скоро переросла в мощное влечение, и ни ты, ни тем более я уже не могли ему противиться. Плотское искушение, каковым я была для тебя поначалу, превратилось в не знавшую равных страсть, и единый огонь охватил нас обоих. С тех пор он никогда не затухал в глубине моего сердца, и питала его вся моя жизнь.

Видно, запасы привязанности, благоговения, постоянства и обожания, накопленные мной за время учения в Аржантейе, оказались неисчерпаемыми, ибо любовь, которую ты во мне зажег, их так и не истощила. Она заполнила все мое существо и для иного культа не оставила места. Я предалась тебе всей душой, Пьер! И ни страдание, ни разлука, ни жертвы и утраты, ни твое молчание, ни моя горечь, ни время, ни твоя смерть, ни приближение моей собственной — ничто не умерило неизменную и бессмертную страсть.

В одном из писем я писала тебе: «И наше исступление, и час и место, ставшие его свидетелями, так глубоко запечатлелись в моем сердце вместе с твоим образом, что я вновь чувствую себя с тобой — в том же месте, в том времени, в том исступлении».

Не скрою — много долгих лет воспоминания о прошлом были для меня адом. Моя память с неизменной точностью сохраняла воспоминания о каждой встрече, каждом движении, каждом ощущении. Ни ежеминутный труд, ни жаркие молитвы, ни унизительные исповеди, ни беспрестанное умерщвление плоти — ничто не могло отогнать этих воспоминаний, так они были живы.

Но сегодня я могу без мучений, лишь с пронзительной нежностью, вспомнить свою девичью комнатку, которую занимала в юности в доме дяди Фюльбера.

Я вновь вижу себя за столом перед раскрытыми рукописями. Я чутко прислушивалась, ожидая твоего возвращения из кафедральной школы. Я любила самый звук твоих четких и быстрых шагов и наслаждалась сладостью ожидания. Я знала, что ты замрешь на мгновение в проеме двери, прежде чем она вновь захлопнется, закрывая нас в нашем раю.

Дядя доверял нам безмерно. Когда он впервые привел тебя ко мне в день, когда ты у нас поселился, он счел необходимым ненадолго остаться с нами и присутствовать при начале урока философии, который ты незамедлительно мне дал. Ученость твоих речей одновременно и нагнала на него сон, и убедила в твоей серьезности.

Дело в том, что он не видел твоего взгляда!

Подняв на тебя глаза, когда он представил нас друг другу, я поразилась выразительности твоего лица. Ты обращался ко мне с какими-то банальными словами, но твой взгляд выдавал самый жгучий интерес.

Несколько дней, однако, ты довольствовался этим языком и при этом заставил меня прилежно заниматься, ограничиваясь тем, что глядел на меня, как охотник из засады. Я же ждала и вместе с тем страшилась момента, когда твоя манера изменится. Меня охватывала сладостная тревога.

Заставляя меня томиться, ты выказал себя весьма тонким и искусным любовным стратегом, хоть и не был подготовлен к этому своей прошлой жизнью и получал со мной боевое крещение. Самый опытный мужчина не повел бы себя иначе. Было ли то смущение перед первым жестом, осторожность в виду возможного недовольства Фюльбера или ты попросту не решался увлечь в бездны страсти девственницу, каковой я была? Не знаю. Позже я забыла спросить тебя об этом. Мы были заняты делом, совсем не оставлявшим нам времени на взаимные расспросы…

Как бы то ни было, твое промедление, заставив меня усомниться в твоих чувствах, смело последние препятствия, которые еще воздвигало во мне целомудрие. Вначале удивленная, затем обеспокоенная, я сочла, что ошиблась и вовсе не нравлюсь тебе. Меня изводили сомнения. Почему ты молчишь? Разве ты не испытываешь волнения в моем присутствии? Быть может, я неверно истолковала твои взгляды? Неужели я самоуверенно приняла за влечение то, что было всего лишь единением духа и общностью вкусов учителя и ученицы?

Я не знала, что думать. В то же время двусмысленность наших отношений обнаруживала себя во множестве ловушек и тысяче искушений. Бок о бок мы склонялись над книгой, наши руки мимоходом соприкасались, дыхание смешивалось. Только дрожь в голосе выдавала иногда наши внутренние бури.

Отсрочка, положенная тобой для утоления наших вожделений, окончательно свела меня с ума.

Совершенно очевидно, что этим промедлением ты и покорил меня самым искусным образом. Если в моем сердце и сохранялся какой-то неподвластный тебе уголок, ты все пустил в ход, чтобы и он сдался на твою милость.

И могла ли ученица монастырской школы не почувствовать упоения, когда всеведущий, всеми почитаемый учитель расточал себя ради нее одной?

Может быть, ты с самого начала почувствовал, что волновал меня? Может быть, ты с первого дня уже знал, что тебе достаточно сделать шаг? Я готова поверить в это. Но твоя властная натура жаждала подчинить себе и мою мысль, чтобы я принадлежала тебе и умом, а не только телом.

О, Пьер! Ты стремился к абсолюту, и тебе мало было просто соблазнить меня. Тебе нужно было еще сплавить два наши разума воедино, бросив мой в огонь своего… Твоя власть была огромна, ты знал ее. Ты без труда обучал меня своим методам — к ним я, впрочем, была вполне готова. На моих мыслях навсегда остался отпечаток твоих суждений. Ты знаешь, что я никак не сопротивлялась этому. Я приняла твое учение, как земля принимает дождь.

Очень скоро меня покорили оригинальность, глубина и блеск твоих воззрений. Еще раньше я была покорена очарованием твоей личности, твоих глаз, твоего голоса. Ты ослеплял меня! Все твое существо было для меня совершенством до последней частицы.

Помню, когда ты уходил, я долго сидела неподвижно, как околдованная.

Уже давно стемнело, ибо дядя в своем безумии предоставил тебе свободу учить меня в любое время суток. Конечно, вечер подходил для этого лучше всего, и ты предпочитал ночные часы, когда повсюду гасли огни и мы оставались наедине.

Фюльбер, служанки, все в доме спали. Лишь моя комната сияла в темноте, как прибежище тепла и света, освещенная двумя свечами с ароматом амбры. От монастыря Нотр-Дам, спящего между рекой и собором, не доносилось ни звука. Только отворив окно, можно было различить слабый плеск воды у берегов нашего острова. Город, убаюканный в объятиях Сены, целиком погружался во мрак и тишину.

Мои напряженные до предела нервы возбуждались этой темнотой, ставшей нашей сообщницей. Все толкало меня к любви: разве не звала меня к тому и сама ночная уединенность нашего убежища? Я всегда считала и все еще считаю, что Провидение с самого моего рождения предназначило мне быть твоей. Такое стечение обстоятельств не обманывает.

Ты покорил меня насколько это было возможно, и мне оставалось только полностью принадлежать тебе.

Ты догадался о моем согласии и ты тоже устал ждать: молчаливый сговор привел нас к развязке. В тот вечер, когда ты привлек меня к себе на грудь, я не оказала ни малейшего сопротивления, и ты сделал то, что хотел.

Помнишь? На мне было платье из алой ткани, и твои пальцы разорвали мой серебряный пояс.

Мы как раз закончили перевод страницы из Сенеки. В пылу объяснений ты положил свою руку на мою. Так она и осталась. И тогда я увидела, как оживление мысли сменилось на твоем лице совсем иным волнением. Я ждала этой секунды, я звала ее бессонными ночами и однако я ее страшилась. Почувствовав твое дыхание на своих губах, я задрожала с головы до ног от смущения и какого-то детского страха.

Ты понял мое смятение. Ты сумел унять его. Из уважения к этой вспышке целомудрия ты заставил себя сдержать собственный порыв и, не торопясь, приручить меня. Я сохранила к тебе огромную благодарность за эту деликатность, на которую, кажется, способны не многие мужчины.

Вслед за сердцем и разумом пришло время пробудиться и моему телу, шаг за шагом, до полного расцвета.

Годами тоска по твоим ласкам преследовала меня неотступно во сне и наяву. Ты об этом знаешь. Я жаловалась тебе на это. Это стало, конечно же, справедливым наказанием за нашу слишком нежную любовь. Мы познали ее, Пьер, опьяненные новизной и забыв об обмане. Ибо мы обманывали доверие дяди без малейших угрызений совести и под его собственным кровом.

И все же до сих пор, вспоминая наши восторги, я не чувствую ни малейшего стыда. Поскольку впоследствии Бог покарал нас, мы обрели — и какой ценой! — право хранить о них память. Мы заплатили, о возлюбленный мой. Безжалостными испытаниями, твоей кровью и моими слезами мы омылись от наших грехов.

Я их искупила, но не отреклась от них. Я всегда буду держаться того, что дар мой тебе был сама чистота, ибо это был дар без остатка. Лишь позже я навлекла на наши головы гнев Господа. Но не в тот момент.

Помнишь ли ты наши порывы и охвативший меня экстаз? Нет, нет, мы не опустились до уровня животных, но поднялись к радостям выше нашего удела. Позднее ты обвинял себя в похоти. Я отвергаю это обвинение. Нежность и внимание, с которыми ты приобщил меня к любви, уважение, которое ты никогда не переставал выказывать мне в самые безумные мгновения нашего исступления, — они свидетельствуют в пользу нашей страсти.

Меня всегда терзало, что позже ты неизменно выказывал отвращение ко всему, что напоминало тебе об этих счастливых месяцах. Почему ты заклеймил их? Ведь они были выражением всего, что было в нас лучшего, самого лучезарного, самого пылкого.

Думая о том времени, я вижу дни, которые, как шелковые нити, сплетались в ткань блаженства. Дай мне вспомнить в последний раз, как эти дни текли.

Едва ты переступал порог моей комнаты, время останавливалось. Я не различала даже привычных домашних звуков. Ничего не видя, не слыша и не чувствуя, я жила в мире, где были лишь ты и я. Помню, летом у твоих губ был вкус цветов, ибо ты жевал жасмин, чтобы сделать ароматным дыхание. Зимой ты носил толстый шерстяной плащ на волчьем меху. Дух хищника, который он еще хранил, оставался на твоей коже. Прижавшись к тебе, я любила вдыхать этот запах зверя, странно примешивавшийся к аромату трав, которыми ты обычно натирался после купания.

Как существо инстинктивное и чувственное — мне никогда не удавалось вполне скрыть это под маской интеллектуальности, — я всегда придавала огромное значение запахам. Они влекут за собой воспоминания. Много лет я тайно хранила в своей келье вышитую манжету с одной из твоих сорочек. Я смогла расстаться с ней лишь после того, как она утратила последний след, последнюю частицу аромата, напоминавшего мне о твоем присутствии…

В первое время нашей любви мы пытались ради приличия хотя бы немного посидеть за столом, делая вид, что занимаемся. Мы рассеянно смотрели в книги, без усердия касались очередной философской темы, но были слишком заняты собой, чтобы уделять время чему-либо, кроме нашего влечения друг к другу.

Твои руки, влекомые ко мне, как мотыльки к огню, ложились на мою руку, поднимались к груди, блуждали в складках ткани и умело, исподволь высвобождали во мне незнакомые доселе инстинкты, возбуждавшие мою страсть. Ты умел быть и осторожным учителем, и самым жадным любовником. Иной раз мои платья так страдали от твоей пылкости, что приходилось тайком штопать их по ночам после твоего ухода. Такие доказательства твоей страсти лишь разжигали мою. Ты уносил в постель, в ворох подушек, покрывал, раскрытых простыней само воплощение исступленной страсти.

Благоразумное дитя, еще несколько месяцев назад мирно почивавшее на этом ложе, грезившее то о встреченном на площади жонглере, то о покупке золотой пряжки, исчезло безвозвратно. На его месте, кусаясь, испуская стоны, металась в твоих объятиях женщина, опьяненная собственным телом, воспламененная согласием плоти, в котором все изыски, все открытия становились возможными. Во время наших утех ты вновь являл свой гений импровизации, — хоть знаменитым он тебя сделал совсем на другом поприще. В наших битвах, равно новых для тебя и для меня, ты не проявлял неуклюжести, но выказывал, напротив, столь зажигательную ловкость, что порой я опасалась потерять рассудок в огне наших лобзаний.

Я вновь вижу, как в разгар нашего безумства вздувается жилка у тебя на лбу, у самых корней волос. Приходя в себя, я нередко слышала твой тихий, чуть хриплый смех, который так волновал меня. Знаешь, ты ведь мало говорил в эти мгновения. Несомненно, ты боялся быть услышанным за пределами наших стен, но может быть и потому, что, владея в совершенстве искусством слова, ты хорошо знал и его тщету. А быть может, твое молчание было знаком уважения, формой еще более изысканного и сладострастного наслаждения.

В нашем счастье было все — даже легкий дух беспокойства витал над нашими любовными утехами. Чтобы вернее отвратить возможные подозрения дяди, ты иной раз даже бил меня, как он советовал, и так, чтобы тебя услышали. Разумеется, никто в такие минуты не подглядывал за нами, и нам даже нравилось иногда обращаться к насилию. Эти удары, наносимые из любви, а не во гневе, лишь сильнее возбуждали наше вожделение и казались, как ты сам позже признавался, сладостней любых утех. Наша жажда телесного обладания была столь всепоглощающей, что мы только наслаждались сильней, даже когда ты бил меня.

Мы все испробовали, все ощутили, познали все, кроме пресыщения. Ты стал для меня единственным Мужчиной. Я же пыталась быть единственной Женщиной для тебя!

Наша любовь, Пьер, была коротка, но так сильна, так полна, что насытила меня навсегда. В несколько месяцев ты открыл мне все ступени наслаждения, все вершины радости. Полумеры не были ни в твоей, ни в моей природе, и мы отдались друг другу так полно, как это было только возможно для человеческой природы. И наша неутолимая жажда была столь остра, что ни усталость, ни привычка, ни скука не имели над ней власти.

Даже когда, пресытившись, мы лежали без сил, мы переживали восхитительные минуты. Я всегда буду помнить песни, которые ты сочинял для меня и тихонько напевал мне на ухо в тепле постели. Умиротворенные и все еще сплетенные телами, мы смаковали сладость этих затиший, помогавших нам восстановить силы. Твой голос, всегда покорявший меня своими чарами, даже в шепоте сохранял столь теплое звучание, столь нежные оттенки, что мне случалось плакать от радости, прижавшись к твоей груди.

Сладостность твоих мелодий и изящество твоих стихов пережили события, их породившие. Я знаю, что их долго пели по всей стране, и думаю, ты вложил в них столько искреннего чувства, что иные вновь и вновь напевают их в часы любви своим подругам. Эти слова, которые, может статься, повторяют много незнакомых губ, звучат как эхо нашей молодости, Пьер. Они оправдывают нас. На какую почву падут наши имена, пущенные по ветру будто семя, чтобы дать плод и прорасти, слившись воедино в вечности? Как же медленно движется время, чтобы соединить наконец меня с тобой!

Но имею ли я право просить большего? Разве я не получила на заре своей жизни больше, чем любая другая женщина?

Мы дышали блаженством. Вспомни: наша близость простиралась на все наши чувства, мы были так близки, как только возможно. Я пользовалась твоими словами, выражая свою мысль, ты заимствовал мои жесты и выражения. Все у нас было общим…

В то же время каждый день ты покидал меня — но со все большей неохотой. Мы ощущали такую нужду друг в друге, настолько забывали о мире вокруг, что каждый твой уход в кафедральную школу становился мукой. Ты томился по мне среди своих студентов. Все чаще и чаще во время лекций тебе случалось писать мне безумные письма или слагать стихи о какой-нибудь черте моей личности или характера.

Когда ты признавался, насколько безразличным ты стал теперь к своим урокам, когда говорил, что даешь их без прежнего пыла, и заявлял, что одержим мной, я лишь наслаждалась этим.

Я была бы более дальновидна, если бы вместо того, чтобы черпать в твоих рассказах безграничную веру в непреходящий характер нашей страсти, встревожилась этим безразличием, — оно слишком явно нас выдавало.

Но ни ты, ни я не принимали во внимание последствий твоего охлаждения, забвения всего, что было раньше твоим делом. С легкомыслием, извиняемым лишь нашим опьянением друг другом, мы смеялись над начинавшими ходить о нас слухами. Немало женщин, раздосадованных, что ты их обошел вниманием, а также разочарованные студенты говорили теперь о нас без всякого благорасположения. Я знала об этом от Сибиллы. В нашем тесном школьном мирке сплетничали больше, чем следовало. Твое внезапное переселение под наш кров и без того возбудило языки. А твои особые уроки, в ночные часы, лишь усилили пересуды. Не удивлюсь, если подробности в них привносила наша же прислуга. Твои любовные песни — в них неизменно звучало мое имя — в конце концов убедили даже тех, кто нам еще доверял. Наконец, пренебрежение лекциями и торопливость, с какой ты их теперь читал, желая скорее вернуться ко мне, открыли глаза даже самым стойким нашим защитникам.

Кроме того, наша пылкость подтачивала твои силы. Усталость затуманивала мысли. Твои речи становились тусклыми и вялыми, и это приводило в отчаяние тех, кто некогда восхищался их выразительностью и оригинальностью. Поскольку у тебя не было больше ни времени, ни желания готовить новые лекции, ты довольствовался повторением старых, не уснащая их даже новым комментарием.

Воцарилось уныние. Хор твоих удрученных учеников выдвигал суровые и болезненные упреки. Тебя останавливали на улице, прося вернуться к блестящим лекциям прошлых лет. Кое-кто лицемерно выражал беспокойство по поводу болезни, несомненно тайно грызущей тебя… Твои ученики решались оспаривать твои мнения, коллеги держали тебя в стороне от своих дискуссий.

Вокруг нашей восторженной четы сплеталась опасная сеть молвы.

А нам и дела не было!

В день, когда один из твоих друзей подошел к тебе со словами: «Ради всего святого, скажи, что стало с великим Абеляром и его вдохновением?», ты рассмеялся ему в лицо и вернулся пересказать мне этот эпизод, показавшийся тебе забавным. Мы смеялись, как невинные дети, каковыми уже не были, а должны были бы содрогнуться. Это было первое ворчание грома, предвещавшее грозу.

В то время, когда все в квартале и городе, в провинции и в самой стране воспевали либо осуждали нашу любовь, тот единственный человек, от которого зависели мы оба, все еще ничего не знал. Его неведение было залогом нашего спасения. Мы должны были подумать об этом и действовать соответственно. Но мы никогда об этом не думали. Любовь околдовала нас.

Все же однажды Небо послало мне серьезное предупреждение. В тот день ты задержался на званом обеде у каноников, а мы пригласили к ужину кузину Фюльбера Бьетрикс Тифож. Ты ее почти не знал. Это была маленькая смуглая женщина, лет пятидесяти, чья худощавость граничила с худосочностью. Она гордилась тонкостью своей талии, нимало не подозревая, что ее худоба вызывает в семье пересуды. Муж-виноторговец, скончавшись, оставил ей состояние, и она жила в полном довольстве в собственном доме, который велела построить, что любопытно, не на острове, а на другой стороне реки, неподалеку от Гран-Шатле. Она утверждала, что город будет расти вдоль Сент-Антуанской дороги, и я полагаю, жизнь теперь подтверждает ее правоту.

Не умея встречать победы скромно, она тем больше любила быть правой.

Помню, во время обеда она несколько раз пристально и не без любопытства взглядывала на меня своими птичьими глазками, в которых поблескивала искра недоброжелательства. Зная, что снисходительность не была ее главной добродетелью и совершенно безразличная к ее мнениям, я даже не насторожилась. Вдруг раздался ее пронзительный голос. Мы как раз ели заливное. Дядя извлек из ларца с пряностями, ключ от которого всегда носил при себе, унцию индийской соли и унцию корицы и старательно смешивал их с куриным мясом и тертым миндалем своего любимого блюда.

— Так стало быть, кузен, вы думаете лишь о том, чтобы жить у себя в доме в свое удовольствие?

Не отвлекаясь от просторной оловянной чаши, которую он придерживал за ручку, Фюльбер в знак очевидности приподнял плечо.

— Жить в свое удовольствие не запрещено, насколько мне известно, — сказал он, с одобрительной гримасой пробуя смесь. — Грех лишь предаваться чревоугодию или обжорству.

Он подал служанке знак немедля разливать по кубкам настойку его рецепта — там главенствовали имбирь, мускатный орех и мед.

— Чревоугодие можно понимать по-разному, — заявила госпожа Тифож с кислой улыбкой.

Дядя расправил торс, мощный, как башня замка Вовер.

— Что вы хотите сказать, голубушка?

Он был известен своей подозрительностью и щепетильностью во всем, что близко или отдаленно затрагивало семейную честь. Видя его нахмуренные брови, Бьетрикс скривилась.

— Постойте, друг мой, — сказала она, приподняв ручку, отбеленную ежедневным втиранием мази на молоке ослицы, — она мне сообщила рецепт, — постойте! Речь совершенно не об этих невинных лакомствах, которые я ценю так же, как и вы, если не больше. Вот уж нет! Я имею в виду другие аппетиты…

При этих словах ее взгляд скользнул по мне. Я молчала.

— Что вы на это скажете, Элоиза?

Я спокойно глядела на нее.

— Ничего, кузина.

Она сощурила глаза, выпуклые и выцветшие, как бывает у птицы.

— Для юной особы, которая берет так много уроков, да еще у столь известного учителя, вы не очень-то красноречивы, душа моя.

Я разглядывала ее не без любопытства. Беспричинная и столь примитивная злоба таит в себе некую закваску, вызывающую мой интерес.

— Если угодно, я изложу вам последнюю теорию универсалий, которую мы обсуждали…

— Нет нужды в философии, чтобы вести иные беседы, — настаивала она упрямо. — Говорят, вы чудесно ладите с мессиром Абеляром…

— В самом деле прекрасно, — подтвердила я, ничуть не теряя спокойствия. — Он из наиученейших.

Моя уверенность ей не понравилась. Глаза Бьетрикс сузились еще больше.

— В городе много говорят о ваших общих вкусах, — намекнула она, пригубив вино с травами. — Поскольку мы родственницы, я даже чувствую себя обязанной пересказать вам некоторые малоприятные слухи…

Дядя с такой силой опустил ладони на скатерть, что орехи с изюмом, выложенные горкой на блюдо в центре стола, покатились на пол.

— Чтоб я этой нелепой клеветы больше не слышал! — приказал он громовым голосом. — Я такие слова уже слышал. Так что б это были последние. Мэтр Абеляр и Элоиза выше всяких подозрений. Целомудрие одного и чистота другой не подлежат обсуждению. Я ясно выразился, Бьетрикс?

Госпожа Тифож поджала губы, секунду поколебалась и наконец, взяв айвового мармелада, решилась заговорить о другом.

Что до меня, я разглядывала дядю и размышляла. Ярость, с которой он всецело поднялся на нашу защиту, обнаружила такое простодушие, пристрастность и ослепление и в то же время такое абсолютное доверие, что обещала стать страшной в день, когда обернется против нас.

Я знала, насколько Фюльбер, — слабый по натуре человек, несмотря на облик Геркулеса, — дорожил доставшейся ему энергичной внешностью. Малейшее проявление малодушия подорвало бы его авторитет в глазах окружения. Такая перспектива должна была быть для его тщеславия непереносимой. Позже я поняла, что главным в характере дяди и была эта низкая форма гордыни. Ради славы, из самолюбия, он превыше всего дорожил репутацией человека с твердым характером. Впоследствии он жестоко продемонстрировал, до какой крайности мог дойти, когда считал себя одураченным. Увы! он был из тех, кто не может смириться с мыслью, что его обманули!

Если однажды ему доведется узнать правду о наших отношениях и он обнаружит, что осмеян, он будет страдать вдвойне: во-первых, в своей тайной гордыне, и во-вторых, в своих семейных амбициях. Чтобы спасти лицо, ему понадобится показать себя столь же беспощадным, сколь снисходительным он был прежде. Нежность, которую он на свой манер мне выказывал, не сослужит мне при таких обстоятельствах никакой службы. Она лишь сделает его еще более чувствительным к обиде. Всякий знает, что обманутая привязанность усиливает обиду и побуждает к злобе.

Я понимала это. Глядя, как в его руках дровосека разлетается скорлупа грецких орехов, я вспоминала о приступах его гнева. В то же время страха я не испытывала никакого. Уверенность, в которой я жила, делала меня неуязвимой. Заставить меня страдать могло единственное существо в мире: ты! Другие не могли даже испугать меня.

Я спокойно окончила ужин, омыла руки в серебряной чаше с душистой водой, которую поднесла мне служанка, и вытерла недрогнувшие пальцы льняным полотенцем. Была зима, в очаге пылало жаркое пламя. Я устроилась под колпаком камина, рядом с таким же зябким, как я, котом, урчавшим от удовольствия у моих ног. Вечер завершился мирно. Дядя играл с кузиной в шахматы. Я пряла.

Поздно вечером, вернувшись, ты пришел в мою комнату. Свернувшись калачиком под меховыми одеялами, я уже не думала о случае за ужином. Лишь позже, когда мы лежали, умиротворенные, в объятиях друг друга, я вспомнила о нем. Ты рассказывал о трапезе, которую возглавлял тем вечером и где тебе пришлось выслушивать упреки.

— Я не свободен от самого себя, — констатировал ты с горечью. — Моя слава стала мне обузой. Моим друзьям кажется непостижимым, даже вредным, что я могу желать для себя жизни вне книг и вне школы. Они дерзнули намекнуть при мне на нашу связь. Конечно, это были лишь намеки, но еще немного и наше собрание обратилось бы в ссору. Это ли не отвратительно?

Я признала, что вмешательство злых языков в нашу частную жизнь неприятно, но что делать? Я не воспринимала эту угрозу трагически. В самом деле, ничто не могло лишить красок мою радость, разрушить мое упоение. Ты знаешь — наша любовь всегда была для меня высшим благом, а все прочее рядом с ней становилось неважным. Ни страх, ни тем более угрызения совести не имели над ней власти. Мир, простиравшийся за пределами твоих объятий, не интересовал и не привлекал меня больше.

Твой рассказ, воспоминания о суровых словах Бьетрикс и частые предостережения Сибиллы, терзавшейся за меня беспокойством, словно жужжали вокруг моего счастья, как стая надоедливых мух. Но одного твоего жеста бывало довольно, чтобы я о них больше не думала. Это не была наивность: я понимала, что опасность серьезна. Нет, то были отстраненность и равнодушие.

Итак, меня все более явные угрозы не тревожили, а ты, со своей стороны, предпочел ими пренебречь.

Так шли наши самые прекрасные дни, самые сладостные месяцы.

Но и самые ослепленные существа в конце концов обретают зрение, а то, что известно всем, не может вечно оставаться в тайне.

Наша тайна открылась дяде самым глупым образом. Сибилла заболела. Приступ лихорадки свалил ее в постель. В течение некоторого времени мне пришлось довольствоваться услугами одной из горничных, столь же хитрой, сколь и глупой. Ты, должно быть, ее даже не заметил. Она довольно сильно хромала, и при взгляде на ее ожесточенное лицо всегда казалось, что ею владеют какие-то темные мысли. Хоть прошло много времени, — да и что теперь, — я все равно, вспоминая об этой девушке, чувствую горечь. Несчастное создание… Ее, как и всех, кто меня обидел, я должна сегодня простить от всего сердца. Я должна. Но поверь, это не легко…

Итак, она нашла в моей комнате одно из твоих писем — я забыла его убрать — и с невинной миной доставила его дяде. Ты выражался в нем достаточно ясно. Заблуждаться было невозможно.

Фюльбер узнал наконец, каковы отношения между нами. Как я и предвидела, его гнев был не меньшим, чем прежде доверие.

С твоим посланием в руках он ворвался в комнату, где я кроила себе бархатную шубку. По его бледности, нервному дрожанию век, по неожиданности вторжения я поняла что случилось раньше, чем он произнес хоть слово.

Я была еще почти ребенком. Однако именно в ту минуту я впервые обнаружила, на какое хладнокровие была способна, когда речь шла о нас с тобой. Хоть я и в самом деле до последнего игнорировала опасность, которой мы себя подвергали, я все же украдкой подумывала о ней. Всякий раз, когда моя мысль останавливалась на этом, я задавала себе вопрос, как прореагирую на скандал. Этого я не знала и не могла угадать.

И вот совершенно внезапно, уже не в воображении, а наяву, я оказалась лицом к лицу со взбешенным человеком, которому мы бросили вызов. И тогда мной овладело глубочайшее спокойствие. Я почти физически ощутила твердость своей души и неустрашимость своей любви. Я позволила старику метать громы и молнии, не выказав перед ним малодушия. Он осыпал меня упреками и не преминул бросить мне в лицо слова о нашем бесчестии. Пока он изливал свой гнев, я говорила себе, укрывшись за опущенными ресницами, что быть твоей любовницей для меня величайшая честь и что изрыгающий оскорбления бедняга ничего в этом не смыслит.

— Вы блудили прямо под моим кровом! — грохотал Фюльбер. — В этих мирных стенах, куда не должен был войти срам!

Не чувствуя за собой вины, я жалела его, но не раскаивалась.

Именно в этот момент ты и вошел, вернувшись с лекции. Вопли, доносившиеся из нашей комнаты, встревожили тебя. Обратив свою запальчивость против тебя, дядя с ходу осыпал тебя упреками в предательстве, коварстве и бесчестности. Беспощадные слова извергались из его рта. Он назвал тебя вором и совратителем и кричал, что презирает тебя:

— Сколь высоки вы были прежде в моих глазах, столь низко вы теперь пали!

Я глядела на тебя с тревогой, не без боли убеждаясь в твоем смятении. Ты принимал упреки Фюльбера как обоснованные. Твоя совесть, не так рвущаяся к абсолюту, как моя, обвиняла и не прощала тебя.

Ты не нашел и слова в наше оправдание. Как пораженный громом, столь же бледный, как твой обвинитель, ты слушал его недвижно, не пытаясь защитить нашу взаимную страсть.

Вот когда я познала, что значит пытка видеть страдающим в своем достоинстве существо, которое любишь больше всего на свете. Я чувствовала, что ты исполнен стыда, и не могла стерпеть твоего унижения. Я бы отдала свою жизнь, чтобы избавить тебя — знаменитого, всеми уважаемого и почитаемого за образец мужа — от этого испытания. Неужели это должно было случиться с тобой именно из-за меня и нашей любви!

Безграничное отчаяние охватило меня при этой мысли. Я всегда хотела, желала, жаждала для тебя лишь блага. И вот я навлекла на твою голову такой позор!

Я хотела заговорить, оправдать нас, объяснить дяде, что лишь судьба была всему причиной. Что лишь намерение важно, и мы никогда не желали его несчастья, но соединившее нас чувство было более властным, чем наша воля. Он не дал мне открыть рта и грубо приказал молчать.

Затем он потребовал, чтобы ты как можно быстрее покинул его дом и никогда больше в нем не показывался. Из остатка уважения к твоей репутации он согласился не предавать дело огласке, если ты немедленно уйдешь, не помышляя о возвращении.

Что мы могли поделать? Мы посмеялись над тем, от кого зависели. Его слова стали для нас приговором.

Скажу, что именно в тот момент я и начала страдать. Впервые я почувствовала себя раздавленной болью. Разорванной пополам. Мой рай рушился. Вот когда мне стало понятно отчаяние Евы после грехопадения. Из своей комнаты, куда меня запер Фюльбер, я прислушивалась к звукам приготовлений, ибо ты тотчас вместе со своим слугой стал собирать вещи. Я была убита. Рухнув на постель, я плакала до изнеможения.

Ты уходил, ты был изгнан, унижен — и все из-за меня. Эта мысль не оставляла меня. Я прислушивалась, рыдая, к шагам твоего слуги, выносившего сундуки с привезенными тобой пергаментами и книгами. Потом настал черед твоих личных вещей, твоей одежды.

Эта суета терзала меня. Я вспоминала свой восторг при твоем водворении у нас и сравнивала его с ужасом выдворения. Я слишком хорошо знала, с какой остротой ты должен был ощущать эту разницу! Твое унижение и мое бессилие возмущали меня. Всей своей любовью я хотела быть рядом с тобой, врачевать твои раны, облегчить твое бремя. Увы! В этом утешении мне было отказано! Ты изгонялся в одиночестве, один на один со своим страданием!

Ибо ты покидал наш дом навсегда. Как похоронный звон, эта очевидность изводила меня: «Он уходит навсегда, навсегда…» Кончилась наша близость, наши упоительные ночи, кончилась лучезарная жизнь, захватившая нас обоих.

Как будем мы жить вдали друг от друга? Неужели мы встретим в разлуке все грядущие дни и ночи? Ошеломление, смешанное с ужасом, сжимало мне горло при этой мысли.

В то же время я такова, что, столкнувшись с препятствием, тут же ищу способ преодолеть его. Не в силах смириться с мыслью о разлуке, я принялась искать выход. Жажда воссоединиться с тобой каким угодно путем, любой ценой, овладела мной до одержимости. Мне нужно было придумать план действий, чтобы вновь обрести тебя, несмотря на наложенные запреты.

Подбежав к столу, я в горячке написала тебе записку и бросилась к оконной раме. В самом деле, хотя дядя и запер дверь на ключ, закрыть окно он не подумал. Высунувшись наружу, я увидела тебя в саду. Ты мрачно наблюдал за выносом вещей.

На тебе был длинный оливковый плащ, скрепленный на плече серебряной пряжкой, которую я тебе подарила. Таким я увидела тебя в то мгновение под вишней, чьи ягоды уже начинали краснеть, таким я все еще вижу тебя в своем сердце: в расцвете мужской красоты, возвышенный величием боли, запечатленной на твоем лице. В порыве всего моего существа я сказала, что принадлежу тебе. Уже тогда я знала, что пребуду твоей до последнего вздоха, что бы ни случилось.

Я сдержала слово.

Такова была сила моего обожания, что ты почувствовал его через разделявшее нас пространство. Подняв голову, ты увидел меня и сделал мне знак. Поднеся записку в губам, я немедля бросила ее вниз.

Для нас началась новая эра.

Поскольку доверие дяди рассеялось вместе с его иллюзиями, он принялся неотступно надзирать за мной. Я была свидетельницей происходившей с этим самолюбивым человеком перемены, и она, хотя породившие ее причины были для меня мучением, не могла меня не заинтересовать. Впав из одной крайности в другую, он подозревал меня по всякому поводу и не верил больше ни единому моему слову. Мы дышали воздухом, отравленным подозрительностью. Я не могла уже и шевельнуться, не насторожив его, и оказалась пленницей самого злопамятного тюремщика.

Уроки мне давал теперь старик каноник с гладко обтянутым кожей черепом. Разглагольствуя, он брызгал слюной и вызвал бы отвращение даже в самой бесстыдной распутнице. Я лишилась права выходить из дома с Сибиллой, меня сопровождала теперь предавшая меня служанка, а длительность прогулок устанавливалась заранее моим опекуном.

Каждую ночь Фюльбер с фонарем в руке обходил уснувший дом. Не удивлюсь, если он вставал по ночам и подслушивал у меня под дверью при всяком неожиданном скрипе моей деревянной кровати!

Твое имя было изгнано из наших разговоров. Нужно было делать вид, что само имя твое не известно. Даже отдаленный намек на твое учение или теории вызывал гнев хозяина нашего дома.

Естественно, такой остракизм лишь обострял мое желание тебя видеть. Чем больше за мной следили, тем сильнее росла во мне потребность в твоем присутствии.

Некоторое время моя боль была такова, что обуздывала желание; но с течением дней сердечные порывы подкрепились призывами плоти, которую жег внутренний огонь. Осиротевшее без тебя тело восставало без привычных утех. Во сне я ждала тебя. Ты слишком пробудил меня к сладострастию, чтобы я без бунта приняла жизнь в целомудрии.

Сила моей страсти неизбежно должна была преодолеть препятствия, воздвигнутые на пути к тебе. Нужда дала мне отвагу. Сговорившись с Сибиллой и твоим слугой Ансенисом, который оставался к тебе привязан, мы осуществили план, который я изложила тебе в письме. Он был наипростейшим, и на помощь мне пришло пристрастие дяди к пряностям. И вот однажды к имбирю, которым он привык по вечерам сдабривать свое разогретое вино, Сибилла подмешала некий порошок из мака, раздобытый одним из ее дружков. Результат не заставил себя ждать: старика пришлось на руках отнести в постель.

Остальное не составило труда, и когда свет погас, едва все уснули, я спустилась и отворила тебе калитку в сад.

Не было и речи о том, чтобы привести тебя в мою комнату, за которой наверняка следили служанки. Поскольку той весной было тепло, я отвела тебя на чердак. После ужина я наспех собрала там тюки с шерстью, предназначенной для прядения, накрыв их, как сейчас помню, овечьими шкурами. Я вновь ощущаю, вспоминая об этом, запах неотмытых от жира шкур и их жесткие завитки под своими пальцами.

После нескольких недель разлуки наша встреча была лишь еще более жаркой. Мы любили друг друга в ту ночь в горячке, исступленно. Никогда, быть может, наше наслаждение не было столь острым. Тревога, чувство вины и очевидность совершаемого греха сообщали дополнительную остроту всем нашим ощущениям.

Ты покинул на рассвете женщину изможденную, но преисполненную блаженства.

Удавшаяся хитрость побудила меня повторить ее. Никакого стыда, никакой боязни грозившего скандала! Разве не были мы выше всего этого? Наша жажда, более властная, чем рассудок, вела нас твердой рукой.

Благодаря маковому порошку ты приходил много раз. Мы отпраздновали — помнишь? — годовщину нашей первой встречи неистовой ночью, когда мне казалось, что я умру от пылкости твоих ласк.

Наш чердак стал местом всех наслаждений, и мои самые острые воспоминания связаны с его запахом пыли и ночи.

Мы не осмеливались зажигать свеч. Только звезды, мерцавшие через отверстие, которое мы проделали в кровле, сдвинув несколько черепиц, освещали наши утехи. Лунное сияние скользило иногда по нашему ложу и омывало бледным светом наши обнаженные тела. Голубой луч заставлял вспыхивать жемчужным блеском твои зубы и зрачки. Видишь, я ничего не забыла. Даже ту грозовую ночь, когда ты обладал мной под дождем, в ритме раскатов грома…

Господи! Мы были опьянены друг другом. Господи! Надо, чтобы ты простил нам эти крайности обожания, знаки нашей любви. Так надо, Господи! Ты не позволил им длиться долго. Ты заставил нас искупить их, но за то, что Ты дал нам их, Господи, я благодарю Тебя!

Часы наших встреч на чердаке были сочтены. Мы предвидели, что так будет. Никогда не говоря об этом, мы этого ожидали.

Так что однажды утром, на заре, когда Фюльбер застал нас соединенными настолько, насколько возможно, мы не были удивлены. Только разочарованы. Каким кратким было наше блаженство! Кто же предупредил дядю? Кто выследил нас? Кто предостерег его насчет любимого напитка с имбирем? Кто привел в наше убежище?

Я все еще не знаю этого и ничего не сделала, чтобы узнать впоследствии. Не так уж это было важно. Судьба всегда найдет посредника.

Итак, Фюльбер воздвигся перед нами, как Юпитер громовержец. Громовым голосом он приказал двум сопровождавшим его лакеям схватить тебя и вышвырнуть на улицу в чем был. Экзекуция свершилась быстро и без лишних слов. Старик, несомненно, понял, что от криков толку нет. Его неумолимость напугала меня больше, чем прежние проклятия. На сей раз я не смогла сдержать перед ним слез.

Затем он с таким презрением наблюдал за моим уходом, что в течение некоторого времени я задыхалась от стыда. Не столько за себя, Пьер, сколько за тебя, чье унижение разделяла. Я знала твою гордость — и гордость оправданную. Постыдный способ, каким тебя вторично изгнали из нашего дома, сами обстоятельства этого удаления должны были быть для тебя непереносимы.

В моих глазах никто и ничто не имело власти подорвать верховенство нашей страсти. Я ставила ее выше чужого мнения. Но для тебя это было не так, ибо тебе нужно было защищать репутацию, куда более видную, чем моя. Я понимала твою точку зрения и через тебя ощущала жгучую боль нашего публичного унижения. Благодарение Богу, никто не разгласил, насколько я знаю, того, что произошло у нас в доме. Ты смог продолжить преподавание, как обычно, не столкнувшись с оскорблениями.

Однако мы оказались разлученными без всякой надежды на встречу. Для пущей надежности дядя решил держать меня постоянно взаперти. Он дошел до того, что требовал готовить себе еду и напитки отдельно, не переставая подозрительно посматривать на меня во время трапез. Уроки старого больного каноника также прекратились. Новому слуге с угрюмой миной было поручено следить за мной днем и ночью. По ночам он устраивался спать в коридоре под моей дверью, едва я уходила в свою комнату.

В таких условиях нечего было и думать, чтобы ты вновь приходил тайно. Подобное безумие было немыслимо. Да и будь оно возможно, предупредить тебя я не смогла бы. Ведь Сибиллу от меня удалили, отослали на кухню. Надо мной сомкнулась сеть запретов.

Итак, мы были обречены. Однако я не позволяла себе впадать в уныние. Во мне утверждалась сила, более могучая, чем боль. Я необъяснимым образом чувствовала, что еще не случилось ничего непоправимого. Безграничная надежда жила во мне. Была ли то слепота? Или, скорее, начатки нового инстинкта, который исподволь пробуждался в самой глубине моего существа.

Ты говорил о моем ликовании, Пьер, в том письме, которое я написала, обнаружив, что жду ребенка.

Да, то были восторг и торжество. Я носила в себе и должна была произвести на свет существо, рожденное от тебя и от меня, в ком навеки соединятся наши сущности! Через него мы будем связаны нераздельно. Такая возможность наполняла меня блаженством. Какое-то время я наслаждалась тем, что одна знала об обитавшем во мне невидимом присутствии. Я даже тайно гордилась этим. Какая мать не ощущала в своем сердце это чувство значительности и тайны, открыв, что ей дано такое обещание? Но очень скоро мне захотелось, чтобы об этом знали все. Это рождение объявило бы наконец всему миру, что я твоя и твоею пребуду.

Последний остаток осторожности заставил меня таить свою радость. Я тотчас написала тебе, чтобы сообщить захватывающую новость и спросить совета. Что я должна была делать?

Во время одной из прогулок в саду, куда мне еще разрешалось выходить, поскольку он со всех сторон был обнесен стеной, мне удалось встретить Сибиллу и вручить ей украдкой письмо для тебя. Она позаботилась, чтобы оно попало в твои руки. С той же вестницей ты отправил мне ответ.

Ты восхвалял в нем мое мужество. Но не о мужестве шла речь! Речь шла о любви! Слава Богу, ты изложил в нем и план моего похищения, вполне меня восхитивший. Мне ведь едва минуло в то время восемнадцать лет, остатки детства еще таились во мне, проявляясь неожиданным образом, едва возникала какая-нибудь возбуждающая ситуация. Видишь ли, я была, конечно, стойка в бедствиях, но в минуты счастья все мне казалось развлечением.

Ты предлагал мне покинуть дом дяди и Париж и отправиться в Бретань к твоей сестре Денизе, жившей у тебя на родине, в Палле. Если бы твоя мать не ушла в монастырь в одно время с твоим отцом, как того требовали правила, если бы оба они не посвятили остаток жизни Богу, я смогла бы обрести пристанище под твоим собственным кровом. Но об этом не могло быть и речи. Так что ты подумал о Денизе, ибо она была добра и совершенно тебе предана. Более близкая тебе, чем остальные братья и сестры, замужняя, мать семейства, — она предоставляла, словом, все желаемые гарантии для такого плана. Ты знал и то, что она отнесется ко мне дружелюбно.

Эта часть плана не представляла собой большой трудности. Но иначе обстояло дело с моим отъездом из дома, где Фюльбер держал меня на положении пленницы.

К счастью, неожиданный случай, — если что-то вообще бывает случайным, — пришел мне на помощь. Один из друзей-каноников дяди, живший в Провэне, пригласил его к себе для участия в богословском диспуте. Польщенный и прельщенный приглашением, старик решился на поездку, хоть и беспокоился на мой счет. Он сделал множество наставлений моему тюремщику, взял клятвы со служанок, произнес передо мной длинную речь об обязанностях девицы и уехал на своем муле в сопровождении слуги.

С ликованием в душе смотрела я на его отъезд. С помощью Сибиллы я предупредила тебя об отлучке дяди, затем тайком собрала суму, куда сложила немного белья, кое-какую одежду и две-три любимые книги.

Перебирая вещи, я нашла на дне сундука монашеское облачение. Его подарила мне одна из сестер в Аржантейе, когда я покидала монастырь. Находка навела меня на мысль. Я знала, что дороги на всем протяжении предстоящего пути небезопасны. Множество опасностей могло подстерегать в пути чету без охраны. Так не облачиться ли в священные одежды? Они защитят меня от разбойников и грабителей лучше целой свиты вооруженных лакеев.

Твои одежды каноника и мой монашеский плащ защитят нас от насилия и алчности. Вот я и решила нарядиться монахиней, как только наступит час, и стала ждать.

Позже ты жестоко упрекал меня за этот маскарад, посчитав его неуважением к сану. Но в душе я была далека от этого. Мысль оскорбить бенедектинский орден ни на секунду не посетила меня, когда я придумывала эту хитрость. У меня была лишь одна цель: как можно надежней укрыть драгоценное бремя, которое я носила. Эта маскировка была в моих глазах лишь ловким средством защитить и себя, и своего ребенка. Можно порицать меня за легкомыслие, но хоть я и вела себя таким образом, не дав себе времени поразмыслить, могу, тем не менее, утверждать, что никакая кощунственная мысль меня не коснулась. Я и не думала, — как позже ты говорил, — насмехаться над божественной благодатью. Я была далека от святотатства! Во многом, я уже сказала, я была все еще ребенком. В горячке приготовлений мне показалось совершенно естественным воспользоваться так кстати найденной одеждой. Да и не была ли она лишь частью опьяняющего приключения?

Впоследствии ты причинил мне много боли, обвиняя в грехе святотатства. Несомненно, то было моей судьбой — платить страданием за каждый миг, каждую кроху блаженства. Бог и вправду одарил меня опасным свойством — и наслаждаться, и страдать с одинаковой ужасающей силой.

Вскоре я получила записку. Ты просил меня быть готовой к следующей ночи. Пьянящее счастье переполняло меня.

Сибилла в последний раз взялась подмешать маковый порошок в вино моего стража. Тот вскоре благополучно захрапел. Она постаралась также отвлечь внимание моей хромоногой служанки, втянув ее в болтовню с кухарками. Мой путь был свободен. Я могла уходить.

Чувство нереальности охватило меня, когда я выскользнула в условленный час за порог дома, который, несомненно, покидала навсегда. Ни раскаяния, ни страха! Лишь абсолютная надежда и безграничная уверенность. Я отправлялась к тебе, на твою родину, чтобы произвести на свет твоего ребенка. Нашего ребенка. Да простит мне Небо, но как Мария, ожидавшая Иисуса, я ощущала себя блаженной!

Мы встретились в сумерках под сенью сада. Лето было на исходе. Созревали первые яблоки, их сладковатый аромат витал в сентябрьской ночи. Погода была ясной. Впрочем, самый упорный ливень не изменил бы моего воодушевления.

Помнишь ли ты, с какой горячностью прижал меня к себе? Я еще не начала полнеть и сохраняла гибкость стана, который ты любил сравнивать, как псалмопевец, со стволом молодого тополя.

Плащ скрывал от твоих глаз мое облачение, но черное покрывало на голове тебя заинтриговало. Тогда я и призналась тебе в подлоге. Насколько я помню, тебя это тоже не слишком смутило. Помню даже, ты похвалил мою изобретательность… Естественно, впрочем, что после стольких несчастий и через столько лет ты увидел это переодевание в совсем ином свете.

Мы не стали задерживаться и тотчас пустились в бегство. Дабы не привлекать внимание стражи, ты отправил слугу с двумя оседланными лошадьми за мост, к часовне Сен-Северен.

Было еще темно, когда по улице Сен-Жак мы выехали из Парижа. Полная луна стала нашим первым проводником. Вспоминая этот побег, дорогу и проделанный нами путь, я не перестаю восхищаться твоей предусмотрительностью в организации путешествия. Правда, путь был тебе знаком, ты следовал по нему уже не в первый раз, но от этого он не становился менее опасным.

Ты предусмотрительно попросил знакомого епископа написать тебе охранную грамоту, дающую помощь и уважительное отношение в пути как к паломнику. Эта бумага обеспечивала нам кров и стол в странноприимных домах, больницах и приютах на всем протяжении пути.

Орлеанский тракт, которым мы отправились поначалу, оказался с наступлением дня весьма оживленным. Ты сказал, что это было обычным для этой старой римской дороги, все еще поддерживавшейся в хорошем состоянии заботами церковных конгрегаций. Ты объяснил, что этот путь остается главной дорогой для караванов паломников, направляющихся в Сантьяго-де-Компостела.

Наши облачения доставляли нам всеобщее уважение и позволили, не привлекая внимания, смешаться с толпой путешественников, где то и дело мелькали монашеские сутаны.

И мне стало еще спокойнее. Кто мог бы узнать нас, даже если бы и разошелся слух о нашем исчезновении? Я приободрилась и перестала думать о дяде и его подручных. Все стало для меня предметом любопытства и развлечением в начале первого большого путешествия, в которое я отправилась таким увлекательным образом.

Наша дорога, прямая, хоть и изборожденная выбоинами и рытвинами и довольно грязная, шла через леса и поля. Я любовалась красивой зеленью незнакомой местности, совсем не похожей на холмы Аржантейя.

Был конец лета, но листва, несмотря на жару, не была еще тронута золотом, трава и кустарник на склонах оставались свежими, а в лугах, полузаросшие, журчали ручьи. Там и тут из-за деревьев выглядывали колокольни, сверкавшие на солнце в великолепии утра.

Ликование, пахнущее ветром и листвой, завладело мной. И люди, и вещи казались дружественными и понимающими. Казалось, даже крестьяне, работавшие в полях, провожали нас взглядами, полными одобрения, а пастухи в заплатанных одеждах, пася своих овец, играли на дудках, издавая звуки, тоже полные дружелюбия!

Видишь ли, Пьер, есть лишь правда сердца, и моя правда переполняла меня.

Тем временем наши лошади, так быстро, как было возможно, несли нас сквозь толпу странников, двигавшихся в том же направлении, что и мы. Там было немало монахов, в черных и белых одеяниях, вышагивавших по камням босиком. Встречались и жирные аббаты верхом на мулах. Попадались тряские повозки с богатыми носилками, окруженными вооруженным эскортом. Распевающих псалмы паломников, в грубых плащах и с дорожными флягами через плечо, в украшенных раковинами черных шляпах, с посохом в руке, обгоняли купцы, озабоченные деньгами больше, чем молитвой. Их ослы и мулы тащили плотно набитые тюки. Студенты, без всякого багажа, кроме перьев и восковых табличек, шагали бок о бок с солдатами в красиво выделанных доспехах. Бродячие артисты и ярмарочные гимнасты приставали то к одной, то к другой группе путешественников в надежде если не подзаработать, то хоть получить благословение. По обочинам брели нищие, протягивая к нам скрюченные пальцы или культи. Пастухи, с ужасающей медлительностью перегонявшие стада к водопою, окончательно загромождали дорогу.

Так, бок о бок, мы продвигались вперед, изредка обмениваясь словами и часто заговорщицкими взглядами.

Мы встречали на пути и нищие деревни, где из-под копыт лошадей с квохтаньем разбегались обезумевшие куры, и богатые города, такие как Этамп, где мы совершили первый привал в довольно невзрачной гостинице. Множество народа съехалось сюда на ярмарку, и только после многих неудач мы нашли, наконец, приют в глинобитном строении, в каморке под лестницей. Несмотря на грязь, мы были там не так уж несчастливы.

Наутро мы снова пустились в дорогу. На нас обрушилась гроза, вымочив нас до костей, но было не холодно, и мы продолжили путь.

Иногда наше путешествие разнообразили мелкие происшествия. Миновав Тури, мы увидели простоволосую девушку, в одной рубашке, которая вдохновенно, будто во сне, шагала вдоль кромки леса, не слыша бойких шуточек встречных парней.

Давая отдых лошадям, мы останавливались время от времени в какой-нибудь деревушке и пользовались минутой, чтобы съесть кусочек сала, сыра или немного фруктов.

Вехами стояли на нашем пути придорожные кресты, колодцы, фонтаны и пирамиды из плоских камней на пригорках. Дорожные молельни и часовенки с островерхими кровлями сторожили перекрестки, охраняли трудные переходы, освящали опасные места. Они не раз служили нам временным пристанищем или убежищем во время ливня или когда меня захватывала усталость. Помню тишину и запах ладана в этих бедных святилищах, дрожащие в темноте огоньки свечей, освещавших убогий каменный или деревянный алтарь. Я вновь вижу фигуры Христа или скорбящей Богородицы, с благоговением вырезанные из дуба или каштана ножом неизвестного простолюдина.

До самого Тура с нами не случалось ничего неприятного, если не считать капризов погоды да изредка поборов, которые нам пришлось заплатить под угрозой.

Хотя страх перед разбойниками и не оставлял нас, дорога святого Иакова была слишком оживленной, чтобы они отважились нападать там открыто.

Мы постепенно обретали вкус к этому странствию, позволявшему нам жить как заблагорассудится, друг возле друга, без риска и без закона.

Если нам не встречались подходящие постоялые дворы и гостиницы, то благодаря грамоте твоего епископа мы находили пристанище в каком-нибудь придорожном приюте, куда нам растворяли двери наши облачения. Нас принимали как Божьих странников, кормили, укладывали, ободряли. Сколько же людей, Господи, в Твоих домах! Нас окружали кающиеся грешники в темных балахонах с красными крестами, женщины с детьми, другие женщины, чья добродетель вызывала сомнение, больные в грязных повязках, тощие писцы, нищие побирушки и, конечно, бесчисленные паломники.

Помолившись в Орлеане у мощей святого Эйверта, мы переправились через Луару, которая так понравилась мне своим торжественным течением. Мы поклонились на ходу Нотр-Дам де Клери. В Блуа мы оказались на грязном постоялом дворе, но кормили там хорошо. Из уважения к приличиям мы спросили две комнаты, как всегда, когда оказывались в приличном месте. И, как всегда, ты пришел ко мне ночью.

Тур был многолюдным местом паломничества. Мощи святого Мартина, воскресившего трех мертвецов, привлекают туда множество народа. В базилике, посвященной святому, в давке перед богатой резной позолоченной ракой я помолилась с особым жаром о своем ребенке — чтобы родился сын и чтобы он был похож на тебя.

К несчастью, после этого славного города нам пришлось свернуть с римской дороги. Путь святого Иакова с его паломниками шел дальше на Пуатье. Нам же нужно было двигаться в сторону Нанта. Мы вступили на узкую извилистую дорогу, следующую среди лугов и виноградников вдоль течения Луары. Местность вокруг была усеяна укрепленными замками. Повсюду высокомерно возвышались их зубчатые башни. Они виднелись на холмах, и в глубине лесов, и на каждом повороте реки.

Мы знали, что такие крепости нередко служат логовом для грубых и жестоких сеньоров, обогащавшихся за счет незаконных поборов, грабежей, а то и пыток. Мрачные истории приходили нам на память. Следуя южным берегом вдоль широкого русла и любуясь светом, который омывал долину подобно золотой пыли, мы не переставали тревожиться и с подозрением всматриваться в лесные заросли и глухие уголки. К тому же на этой едва различимой дороге, заросшей травами, окаймленной колючим кустарником и изрытой выбоинами, путников было совсем не много. На скользком пути наши лошади то и дело замедляли ход, и меня охватывало беспокойство.

Чтобы ободрить меня, ты пел, столь любимым мной голосом, баллады и кантилены, сложенные в мою честь, или указывал на мелькавшие по обоим берегам скромные ограды монастырей, населенных набожными монахами.

К подножиям замков жались деревеньки с белыми островерхими кровлями, копнами сена и кучами дымящегося навоза. Когда мы подходили слишком близко к домам, со всех сторон тотчас раздавался собачий лай.

Нам встречались дети, пасущие коз, и женщины, которые пряли на ходу, медленно следуя за несколькими коровами; молчаливые крестьяне, ведущие лошадей на водопой, свинари, играющие на камышовых дудках, пока их свиньи роются под ветвями дубов; монахи, которые спешили куда-то пешком или верхом на муле, на ходу перебирая четки.

Уже спускался вечер, когда мы прибыли в Канд — небольшой, обнесенной стеной городок у слияния Луары и Вьенны, городок, где скончался святой Мартин. Ты отвел меня к полуразрушенной, но убранной цветами хижине, где жил когда-то святой. Ты сказал, что на этом месте собирались построить церковь. Ты рассказал и о том, как однажды отчаянные жители Тура решились похитить почитаемые всеми мощи. Эти особого рода разбойники подплыли на лодке, влезли в окно, выкопали святые останки, вытащили их наружу через то же окно и, со всех сил налегая на весла, с торжеством увезли свою добычу в Тур. Эта история меня позабавила, но я поостереглась обсуждать ее с хозяином постоялого двора, который встретил нас со шляпой в руке на пороге своего заведения.

На рассвете после нежной ночи мы вновь пустились в дорогу, держа путь на Сомюр. Мягкий утренний свет озарял ивы, тополя, ольху и заросли орешника у воды. До самого горизонта шли грядой безмятежные холмы, покрытые виноградниками.

На выходе из города дорога изменилась. Она уходила в буковый лес, куда пришлось углубиться и нам. Если не считать двух-трех встреч с дровосеками, тропа, по которой мы продвигались меж устремленных ввысь стволов, была совсем пустынной. Лишь пение птиц, чье-то внезапное вспархивание или неожиданное бегство, скачок косули или зайца оживляли уединение. Угадав мою тревогу, ты пытался ободрить меня, уверяя, что знаешь эти места и мы сможем одолеть любую опасность. Мне же вспоминались рассказы о колдовстве, и сердце мое вздрагивало в груди, как испуганный козленок, при малейшем шорохе листьев.

Еще больше я перепугалась, когда позади внезапно раздался лошадиный топот. Прижавшись к серым стволам, мы уступили дорогу всадникам с мрачными лицами, которые не обратили на нас никакого внимания — несомненно, по причине нашего скромного вида. Лишь доброе лье спустя мы поняли, куда они спешили.

На могучей ветви дуба, который, казалось, нарочно вырос на развилке дорог, чтобы послужить виселицей, был повешен вниз головой молодой мужчина. Его бархатный костюм, разорванный и грязный, стекавшая по лицу на землю кровь и обломок клинка, блестевший неподалеку в затоптанной, смятой траве, говорили о том, что он тщетно пытался защититься от нападавших. Вдали слышалось ржание лошадей и женские крики.

— Он мертв, — констатировал ты, приблизившись к телу.

Несмотря на твои протесты и подступавшую к сердцу тошноту, я спустилась с лошади помочь тебе отвязать труп и уложить его наземь. Ты накрыл его своим плащом, и мы погрузились в молитву за упокой этой бедной души.

Чуть позже, потрясенная переживаниями, я просила тебя сократить наш дневной переход. Мы уже приближались к твоей родине и оказалось, что неподалеку находится замок знакомого тебе барона. Он, уверял ты, охотно предоставит нам свой кров.

Я забыла, как зовут того, кто принимал нас в тот вечер, но помню его доброту и простоту его приема. Он не пытался выведать, что связывает нас с тобой, но принял меня как сестру. Мне было большим облегчением чувствовать себя под защитой его гостеприимства, за поднятым мостом, за высокими крепостными стенами.

После обильного ужина актеры, музыканты и трубадур, так приятно аккомпанировавший себе на цитре, заставили нас позабыть об ужасе пережитого в лесу.

Наутро унылый дождь размыл очертания окружающих холмов. И все же, прощаясь с любезным сеньором, так радушно приютившим нас, я чувствовала себя ободренной.

Мы продолжили путь вдоль Луары и ее излучин под проливным дождем. В Шалоне мы свернули от реки к Клиссону и Палле.

Дорога совсем испортилась. Грязная и каменистая, заваленная буреломом и едва различимая, она больше мешала, чем помогала идти вперед. Нам случалось объезжать глубокие овраги прямо через поле.

Чем ближе мы подъезжали к побережью, тем сильнее портилась погода. Все чаще на наши головы обрушивались дожди, оставляя нас в промокшей одежде, сушить которую не было времени. Спасаясь от этих потопов, мы прятались, несмотря на потерю времени, в укрытиях, возведенных специально с этой целью вдоль дороги. Не знаю, помнишь ли ты еще болтливого разносчика, с которым мы вынуждены были разделить одно из таких убежищ. Ему так хотелось убедить нас купить какую-нибудь вещицу из своего сундука и, узнав, что я умею писать, он не унялся, пока ты не купил мне палочки для письма.

Ты беспокоился еще и о младенце, которого я носила под сердцем! Ты, но не я. Я знала, что достаточно вынослива. Но все же последние нескончаемые мили между Бопрео и Клиссоном показались мне очень долгими. Чтобы отвлечься от монотонности движения, я говорила себе, что очарование нашего бегства заставит меня забыть его временные трудности. Я просила тебя петь, чтобы развлечь меня.

Внезапно местность изменилась. Мы прибыли в Бокаж. Суровая красота исходила от нагромождений гигантских скал, разбросанных в каком-то апокалиптическом беспорядке среди столетних деревьев с узловатыми стволами. Ручьи стекали по светлым камням, будто настоящие горные потоки. Изумрудные луга и буйные заросли наводили на мысль о каком-то диком Эдеме, куда мы вдруг нечаянно проникли. А на холме над слиянием двух рек вздымалась цитадель с грозными башнями, суровая, как страж зачарованного королевства.

— Уже совсем близко, — сказал ты с облегчением.

Нам оставалось проехать не более двух лье.

Деревня Палле мне сразу понравилась. Окруженная пастбищами и зелеными лесами по берегам прозрачной реки Сангез, она показалась мне долгожданной пристанью в конце нашего странствия.

Я не почувствовала себя изгнанницей в этом незнакомом краю, ибо это была твоя родина, где вдали от дядиного гнева я надеялась обрести душевный мир, в котором так сильно нуждалась. Замок, где ты родился, по праву перешел бы к тебе, как к старшему, если бы духовное звание не лишило тебя права владеть им. Он достался твоему младшему брату, который бывал в нем лишь наездами, предпочитая жить в Нанте. Поэтому, миновав суровое жилище твоих предков, мы направились к дому твоей сестры.

Я помню все. И соленый вкус ветра в тот сентябрьский день, и быстро несущиеся по небу тучи, и твое обветренное лицо, и свою усталость, и нашу общую надежду на новую жизнь, и садовые мальвы у порога жилища Денизы.

Это был красивый дом, увитый виноградными лозами, крытый черепицей, гордо вознесший свой конек над соломенными кровлями деревни. Зеленый двор с колодцем в тени большого фигового дерева, благоуханный фруктовый сад, конюшни, сараи и целый народец слуг составляли и оживляли владения твоей сестры. Когда она вышла нам навстречу, я увидела в ней не обычную деревенскую жительницу, а настоящую личность и приготовилась полюбить ее. Тепло ее приема меня не разочаровало. Я не ощутила никакой настороженности со стороны этой матери многочисленного семейства, которая могла бы возмутиться нашим положением и моей беременностью, скрываемой под монашеским платьем, и осудить нас обоих. Она просто обняла меня и назвала своей сестрой. Высокая и белокурая, она так походила на тебя, и это меня растрогало. Лишь ее глаза, серые, не походили на твои черные, в которых загорался рядом со мной столь жаркий огонь.

— Чувствуйте себя как дома, Элоиза!

В самом деле я сразу почувствовала себя хорошо. Мне было приятно влиться в твою семью — наверное потому, что я выросла без матери и без настоящего дома. Ни единого мгновения я не страдала от растерянности в новой обстановке. Напротив, очень скоро мне стало так хорошо, как среди старых добрых знакомых. Конечно, это была заслуга Денизы. Рядом с ней было спокойно. Постепенно я узнавала ее все больше и стала думать, что за ее спокойствием крылась душа, стремящаяся к совершенству. За внешней безмятежностью таилось беспокойство, державшее ее в тревоге с утра и до вечера. Добрая до самозабвения, она в то же время выказывала приводящую порой в замешательство обидчивость. Нежная мать, она требовала взамен безраздельной привязанности. Преданная супруга, она оскорблялась малейшим невниманием. Ее искусство состояло в умении извлечь из своих огорчений ту нежность, которой наслаждались все.

Со мной она была чудесной. Несмотря на наличие девятерых детей и супруга, в глубине ее сердца сохранялась неутоленная потребность отдавать себя. Я пользовалась этим. Она отвела мне комнату наверху, окнами на юг, с дубовой кроватью и бельем из тонкого полотна. Каждый день пол в ней устилали свежими травами, приятно пахшими мятой и мелиссой. Для моих вещей были принесены большие резные деревянные сундуки, а в изголовье кровати подвешена на цепях глиняная лампа с масляным фитилем, чтобы ночью у меня был свет.

Не успели мы прибыть, твоя сестра принялась хлопотать. Она сразу велела приготовить нам отличный ужин. Ее муж и старшие сыновья, вернувшись с поля, присоединились к нам, приветствуя нас самым сердечным образом. Перед едой мы постояли, беседуя, на пороге, в тепле заходящего солнца.

Вижу, как сейчас, как мы все: родители, дети, слуги — собираемся в зале нижнего этажа. Это помещение внушительных размеров было сердцем дома: там ели, спали, стряпали, засиживались по вечерам. С потемневших потолочных балок свисали окорока, корзины с сырами и пласты сала. Квашня соседствовала с мучным ларем, а буфет с оловянной посудой стоял рядом с комодом для пряностей. Кровати занимали три стены, а камин, достойный настоящего замка, украшал собой четвертую. Под его колпаком, широким как балдахин, коптилось мясо. Две каменные скамьи по обеим сторонам очага представляли удобное убежище от холода и сквозняка. Там блаженно мурлыкали кошки.

Чтобы согреть руки, я подошла к очагу, где полыхал адский огонь. Языки пламени лизали бока котла, предназначенного, казалось, для великанов. Крепко подвешенный на крюк, он выпускал из-под тяжелой крышки пары, пробудившие мой аппетит. На кованых таганах подогревались накрытые крышками блюда, а на углях булькали многочисленные горшки.

Мы разместились вокруг длинного накрытого стола. Помолившись, все сели. Я оказалась по правую руку от хозяина дома, восседавшего во главе стола на стуле с резной спинкой. Его семейство разместилось, по старшинству, на закрепленных у стола скамьях. Слуги держались на другом конце стола.

В повадке твоего зятя были и решительность, и внимание, что мне сразу понравилось. Сухой, как побег винограда, высокий, с загорелым и обветренным лицом, с орлиным носом, он озирал окружающий мир смелым взглядом, вникавшим в любые мелочи, из которых можно было извлечь пользу.

Я не помню хорошо всех девятерых детей. Помню только, что второй по старшинству мальчик был похож на тебя, словно младший брат, а самая юная, Агата, позже присоединившаяся ко мне в Параклете, была тогда полна детского очарования, волновавшего во мне какое-то расцветающее чувство. Наша Агнесса еще не заявила о себе, Дениза родила ее только год спустя.

Эта первая трапеза, все блюда которой я позабыла, кроме паштета из угрей, привычный вкус которого ты узнал с восторгом, сохраняет в моих воспоминаниях сельский колорит. Все было мне новым: запах сидра, вкус ржаного хлеба, благоухание отбеленных на лугу скатертей, даже долетавший до нас запах хлева.

Служанки деловито сновали от камина к столу. Дениза встала лишь чтобы нарезать каплунов. Больше всего меня удивило, сколь немногословны были за сдой эти люди. Тогда как в Париже дядины друзья да и мы сами беседовали на протяжении всей трапезы, в Бретани я убедилась, что дети и слуги ели молча. Лишь Луи и Дениза неторопливо обменивались с нами замечаниями о состоянии дорог, погоде и последнем урожае. Оба они обращались к тебе с почтением, и я оценила это. Они явно чувствовали себя польщенными, принимая нас. Я была счастлива убедиться, что слава о тебе не обошла стороной твою семью, как это нередко бывает. Я была тронута и деликатностью, с какой они избегали малейших намеков на незаконность нашего положения, наше бегство, мои надежды.

После вечерней беседы, короткой из уважения к нашей усталости, я отправилась в свою комнату. Я постояла секунду на пороге. Я буду жить здесь в продолжение дней, месяцев, а может быть, и лет. Как знать? Я отказывалась строить какие бы то ни было планы. Благоразумие требовало, чтобы я жила, не заботясь о завтрашнем дне, не позволяя себе думать о будущем, предвидеть которое было невозможно. Впрочем, я и не тревожилась. Мое место было там, куда ты меня привел. В настоящее время мое убежище и мой кров были здесь. Мне нужно было просто ждать — и рождения своего сына, и решения своей судьбы. Об остальном я подумаю позже.

Я выглянула в окно, выходившее во фруктовый сад, вдохнуть ночного воздуха. Было ясно. К ароматам созревавших неподалеку фруктов примешивалось далекое дыхание моря — а заодно и запах скота. Я знала наверняка, что была права, последовав твоему совету, и что никакие злоключения не настигнут меня под этой мирной крышей.

Вытягиваясь на белых простынях, хрустящих и пахнущих чистотой, я чувствовала себя усталой, но сельская безмятежность убаюкала меня, и я уснула почти тотчас.

Ты сказал, что останешься на несколько дней, чтобы помочь мне освоиться с обычаями и нравами твоих родных мест. Думаю, еще больше ты желал насладиться вместе со мной простыми радостями непринужденного существования без запретов. То были благословенные мгновения. Ты водил меня по тропинкам своего детства, по желтеющим лесам, которые когда-то любил, вдоль ручьев, где когда-то купался. Через них я вновь узнавала тебя. Мы вместе впивались зубами в спелые груши, вместе щелкали орехи и плели друг для друга цветочные венки.

Увы! Счастье не могло длиться вечно! Тебе было пора уезжать. Ты больше не мог задерживаться здесь со мной. Студенты, карьера, тысячи обязательств и твоя должность ждали тебя в Париже.

После последней прогулки вокруг дома, где на шпалерах уже висели золотистые гроздья, после самозабвенных объятий и бесконечных поцелуев нам пришлось расстаться. Надолго ли? Этого не знали ни ты, ни я. Разлука была для меня горем. Никто, даже ребенок, которого я ожидала, не мог заполнить во мне пустоту твоего отсутствия. Именно тогда я поняла, насколько женщина пересиливала во мне мать. Инстинктивно я поняла, что так будет всегда.

Из уважения к твоему мужеству, из заботы о достоинстве и чтобы не огорчать твою сестру, я сдержала слезы ранним утром во время твоего отъезда, глядя вслед уносящей тебя лошади. Глаза мои были сухи, но сердце кровоточило.

— Не беспокойтесь, брат мой, мы позаботимся о ней ради вас! — заверила Дениза, целуя тебя на прощание.

Мы оба знали, что на нее можно положиться, и волновало нас вовсе не это.

Проведя ночь в слезах, я все же решила, что не должна огорчать твою семью своим печальным видом. Понимаешь, я старалась показать твоим близким, что достойна тебя.

Их отношение, полное заботы и доброты, облегчило мою задачу. Ни одна королева в ожидании рождения наследника не была окружена таким вниманием, каким пользовалась я в Палле во время своей беременности. Для меня приберегали самые изысканные блюда, самые спелые плоды, самые вкусные пирожные. Чтобы я не мерзла, мне отвели место под колпаком камина, устлав его мягкими подушками. Чтобы я не скучала во время долгих осенних дождей, дети разыгрывали для меня мистерии, а Дениза рассказывала легенды о Ланцелоте Озерном и волшебстве Мерлина и Мелюзины.

Одно время года сменяло другое. Пришли дни осенних цветов в полях, сбора винограда, жареных в золе каштанов и молодого сидра. Листья желтели, краснели, усыпали двор. С самого утра в зале разжигали большой огонь от оставленных с вечера головешек и подстилали солому в сабо.

Начались первые заморозки. Затвердевшая почва звенела под копытами лошадей. Забили, засолили и закоптили на черный день трех свиней. На святого Михаила Луи расплатился с поденщиками и нанял новых. На святого Мартина, как полагается, закончились осенняя пахота и сев.

Затем воцарился холод. Дождь сменился снегом. Тусклый свет наполнял дом, едва открывали дверь. Словно горностаевая шуба накрыла местность, мягко окутала хрупкие деревца, преобразила привычные горизонты в незапятнанно белые степи. Дениза ворчала на детей, когда те возвращались после игры в снежки промокшими до нитки.

Перед Рождеством появились волки. Ночами было слышно, как они скребутся в двери хлева, воют на луну и дерутся из-за добычи. Несколько баранов и овец исчезло. Восхищенные и перепуганные, твои племянники жались ближе к огню, слушая рассказы о приключениях Изенгрина. Деревенские мужчины ходили на охоту, устраивали облавы, убили нескольких хищников.

Время текло неспешно. Мне не хватало тебя самым жестоким образом. Дружелюбие твоей семьи лишь делало чуть менее печальной мою судьбу заблудшей овечки, затерявшейся вдали от твоей любви, от родины, дома и близких. Я ничего не знала ни о тебе, ни о дяде. Я терялась в догадках. Зима сделала дороги Бретани совершенно непроходимыми, и никакие путешественники не отваживались добираться до нас. Прядя шерсть или вышивая крошечные одежки в приданое своему будущему ребенку, я неизменно думала о тебе. Что ты делаешь? Что происходит в Париже? Как ведет себя Фюльбер после моего бегства?

Снежные хлопья соткали непроницаемую завесу между Палле и всем окружающим миром. Иногда я уединялась в своей комнате, чтобы почитать наших любимых авторов, но хотя я приносила с собой жаровню с углями, холод быстро выгонял меня оттуда.

Внизу, в большом зале, меня встречали запахи варящихся в котле бобов с салом, крики детей, суета служанок и улыбка Денизы. Из деликатности твоя сестра всегда делала вид, что все у меня в порядке. И в то же время, когда ей казалось, что я отвлеклась, мне случалось ловить на себе ее полный сочувствия взгляд.

Я тяжелела день ото дня. Одна из деревенских матрон, регулярно приходившая ощупывать мой живот и расспрашивать меня, полагала, что все идет нормально. Поскольку она была и немного колдуньей, она поила меня укрепляющим составом, куда входили, по ее словам, мальвазия, синеголовник и несколько унций амбры. Не знаю, в самом ли деле это питье содержало в себе благотворные начала, которые она ему приписывала, но я несомненно чувствовала себя бодро. Иногда мне становилось душно в общем зале и хотелось свежего воздуха. Тогда я закутывалась в плотный плащ, подбитый мехом выдры, — его подарила мне Дениза для зимних прогулок.

Воздух пах морозом. Ветер хлестал меня по лицу, мое дыхание обращалось в пар. Я шла в деревню, или во фруктовый сад, или на Клиссонскую дорогу. Зимний Бокаж восхищал меня своим нездешним видом. Была в этой суровой местности, погребенной под белым саваном, освежавшая душу чистота.

Местные жители приняли меня. После некоторого недоверия вначале они привыкли ко мне и даже соглашались иногда поболтать, когда могли. Совсем не похожие на те изощренные и блестящие умы, с которыми я общалась в Париже, крестьяне, люди совсем другой породы, смогли заинтересовать меня. В них тесно соединялся ревностный мистицизм и стойкие пережитки прежнего языческого идолопоклонства. Поговаривали, будто в лесу Броселианды и на продуваемых всеми ветрами островах до сих пор служили друидессы. Очевидно, они вовсе не страдали от такого соседства. Им в высшей степени было присуще чувство священного и чувство тайны. Именно за это я их и полюбила. С некоторыми даже подружилась. Более близкие к природе, чем мы, они жили инстинктом и открывали Бога в его творениях. С тех пор я всегда возражала тем, кто считал их варварами.

Шли дни. В январе мороз стал таким сильным, что раскололся самый большой камень на краю колодца. Воцарилась стужа. Невозможно было уже спать без огня. Поскольку я не спала вместе со всей семьей в зале, где сохранялось тепло, в моей комнате по вечерам разжигали огонь. Я засыпала, вдыхая запах горящего дерева и глядя на подвижные отсветы пламени, танцующие на потолке.

В воскресенье перед началом поста наступила оттепель. Начался серый, упорный, ужасающе унылый дождь. Все превратилось в грязь. Чтобы не увязнуть, приходилось сидеть взаперти. Это затворничество было для меня мучительным. Час от часу становилось все тягостней. Лишь вечера, когда каждый старался развлечь остальных членов семьи, немного оживляли монотонность дней. Я вновь вижу внимательный круг возле рассказчика. Кельтская традиция богата легендами, и твой зять знал их все. Мы слушали его сосредоточенно, а самые младшие дети, уже уложенные спать, просовывали любопытные личики из-за пологов кроватей.

Хорошо было под колпаком камина. Снаружи шел дождь. Пока отец рассказывал, сыновья вырезали причудливые фигурки из кусков каштанового дерева, слуги плели корзины из тростника, женщины пряли или шили. Когда рассказчик уставал, пили вино, подогретое с корицей, ели мушмулу, орехи или жареный сыр. Покой этих вечеров был столь глубок, что казалось, я могу дотронуться до него рукой. Дениза иногда переставала вращать свою прялку, чтобы обменяться с мужем серьезным, понимающим взглядом. Их взаимопонимание казалось безупречным, и вся атмосфера в доме, естественно, несла на себе его отпечаток.

В начале марта подул восточный ветер и прогнал дождь. Первое солнце стало для меня благотворным. Мое дитя шевелилось во мне с возросшей силой. Я чувствовала его движение под моими ладонями, когда прикладывала их к лону. И тогда какое-то новое ликованье толчками возносило меня ввысь.

В то же время я убеждалась, что изменилась сама. В долгие зимние месяцы, в уединении, где мои мысли всегда вращались вокруг одних и тех же предметов, моя душа созрела, как плод. Твое отсутствие, наша разлука, мое будущее материнство и моя новая ответственность перепахали мое сердце без остатка. Во мне обитала теперь твердость — менее непреклонная, но более глубокая, чем прежняя самоуверенность. Я чувствовала, что способна противостоять испытаниям, которые вряд ли удастся миновать.

Из всех препятствий, которые мне придется преодолеть с моим новорожденным бременем, самым устрашающим оставался Фюльбер. Я знала его злопамятность и боялась его. Не из-за себя самой, но из-за того, кого должна была произвести на свет. Мне придется однажды привести дитя к нему. И что тогда произойдет?

Без конца ворочаясь в постели, я воображала сцену, из которой, я знала, я выйду победительницей. Дядя будет метать громы и молнии, но я больше не боюсь его криков. Великий внутренний покой воцарился в моем сердце с тех пор, как я открыла, сколь немногое на самом деле важно. Муки могли прийти ко мне только от тебя: весь мир вокруг не обладал больше властью причинять мне страдание. От тебя же я ждала всего, что угодно. Все приводило меня к тебе.

В противоположность тому, чего я страшилась во время твоего отъезда, вовсе не непереносимую боль ощущала я теперь. Нет. В конце концов я привыкла ждать. Как земля в зимнюю стужу, я была слишком занята тем, чтобы взрастить в своем чреве данное тобой семя, и не тратила силы в напрасных слезах. Время встречи с тобой еще не пришло. Так что я жила как бы вполсилы. Мои горести, как и радости, оставались приглушенными. Сама собой, подражая времени года, моя природа впала в состояние зимней спячки, чтобы собрать воедино все лучшее, что в ней было. Какая-то мудрость предков успокаивала волнение моих чувств. Видишь ли, с тех пор, как я полюбила тебя, именно там я впервые не жила ни в экстазе, ни в бунте. Я инстинктивно организовала свое существование вокруг ребенка, которого должна была выносить до назначенного срока, вокруг воспоминаний о нас и глубоко затаенной надежды вновь обрести тебя как можно скорее после своего разрешения.

Однако я не изменилась до такой степени, чтобы не интересоваться, что сталось с тобой. Вместе с весенней листвой возрождалась и моя жажда участвовать в твоей жизни. Я принимала необходимость ожидания, но хотела быть в курсе твоих дел и поступков. Что ты делал? Кого ты видел? Чем были заняты твои мысли? В такой дали от Парижа мне было довольно трудно следить за порядком твоей жизни. Из этой невозможности рождалась тревога.

Именно тогда в Палле появился монах, принесший известие от тебя.

Стояла середина марта. Воздух становился теплее, солнце жарче, ветерок невинней. Зеленые побеги усеяли ветви фруктового сада. Начинали свистеть дрозды. Первоцветы и фиалки расцветали меж гниющих прошлогодних листьев, и коты раздирали ночь своими любовными криками.

Мое бремя становилось тяжелым. Я как раз прохаживалась медленными шагами вокруг колодца, подставляя золотым лучам бледное после зимнего заточения лицо и обветренные руки, когда монашеская ряса показалась в проеме ворот. Собаки с лаем устремились к пришельцу. Проходивший мимо Луи отозвал их. Монах колебался:

«Мне сказали, здесь живет дама по имени Элоиза…»

Это был бенедектинец из Сен-Дени, возвращавшийся пешком в Нант. Ты доверил ему письмо для меня. Я схватила его, как сокровище, и ушла читать наверх в свою комнату. Тем временем муж Денизы велел подать посланцу ржаной каши и вареной капусты без масла, ибо был великий пост.

Ты писал, как тягостно тебе было время вдали от меня. Ты говорил о своих бессонных ночах и мучивших тебя картинах. Ты упоминал также о своих обязанностях, своих трудах, о неизменном успехе своего преподавания. Ты намекал также, но как-то загадочно, на угрызения совести, точившие тебя из-за моего дяди. Ты описывал сочувствие, которое вызывала в тебе сила его боли, и считал невыносимым стыд, который пригибал его своим ярмом. «Он чудовищно постарел со времени нашего бегства, — писал ты. — Всякий раз, как встречаю его, повторяю себе: вот человек, который терпит муку по нашей вине». В заключение ты уверял меня в своей верности и обещал в не слишком отдаленном времени счастливый исход наших злоключений.

Помню, по прочтении твоего послания я осталась не вполне удовлетворенной. Что ты в самом деле подразумевал под «счастливым исходом»? Я знала, с какой легкостью тебе удавалось ослеплять самого себя, если речь шла об осуществлении твоего желания. Если в мире абстрактных идей твоя изощренность и проницательность не имели себе равных, то, напротив, ты с таким простодушием не догадывался о простых человеческих побуждениях себе подобных и тебе до такой степени недоставало практического ума, что я считала тебя беззащитным перед реальностью, как малое дитя.

Что готовил ты в Париже?

После ухода монаха я перечитала твое письмо десятки раз, но мне так и не удалось разгадать смысл твоих намеков.

Между тем мой срок близился. Я стала круглой, как сторожевая башня, у меня болела поясница и к вечеру отекали ноги.

В Вербное воскресенье родовые схватки застали меня по возвращении с мессы.

Я не люблю вспоминать о часах, что последовали за этим. Было много суеты в моей комнате, куда вслед за Денизой и матроной, за которой тотчас послали, явилось множество соседок. Из страха, чтобы злой дух не пришел завладеть разумом ребеночка, окно держали плотно закрытым. Для заклятия судьбы возле моего ложа жгли какой-то порошок, составленный повитухой из целебных трав, полынного корня и сухих цветов травы святого Иоанна. По местному обычаю я сжимала в правой руке стебель базилика и ласточкино перо, чтобы разрешение было быстрым.

На середину комнаты принесли большую деревянную лохань, в которую без конца подливали горячую воду. Пар от нее проникал повсюду. И сейчас вспоминаю с отвращением ту влажную жару, от которой простыни прилипали к моему распростертому телу, довершая мучительность моего испытания. Никогда бы не подумала, что нужно столько трудиться, чтобы родить. Ритм схваток неумолимо ускорялся. Мой раздираемый, отверстый, исполненный страдания живот приводил меня в ужас. Однако я отказывалась кричать, как мне советовали окружающие.

То было глупая гордыня. Охотно признаю это. Жизненные удары еще не научили меня простоте, этой негромкой добродетели, ведущей к наитруднейшей из всех: к смирению.

По прошествии часов, которые показались мне вечностью, я разрешилась сыном. Я незамедлительно возблагодарила За него Пречистую Деву и святого Мартина, которым я жарко молилась, чтобы все было именно так. Увы! я не видела в нем сходства с тобой и испытывала от этого большую горечь! А в это время все радовались вокруг меня, ибо ребенок был крепок и хорошо сложен. Я тут же решила назвать его Пьером-Астралабом. Разве не упал он в мою жизнь как дар неба?

Когда его положили, запеленав, возле меня на подушку, я ощутила великое уважение к этому новому и столь чистому существу. Мой сын! Я коснулась пальцем его головы, нежной как мордочка ягненка, и меня охватила грустная нежность. Какую судьбу познает это дитя без отца, незаконнорожденный, который позднее будет вправе упрекнуть меня за свое рождение?

В тот момент, Пьер, я страстно желала твоего присутствия у моего изголовья. Я не издала ни звука в мгновения самой страшной боли, но теперь, когда я должна была бы думать лишь о радости, я расплакалась. Такова уж моя натура. Я не страшусь превратностей судьбы, которым могу противостоять в борьбе, лицом к лицу. Но неясные страхи сбивают меня с толку и оставляют беззащитной. Так что первое свое крещение мой сын получил в моих слезах.

На следующий день, перед священником в церкви Палле, Дениза стала крестной своего племянника. Святая вода омыла хрупкую головку моего ребенка в мое отсутствие.

Когда я думаю теперь, сын мой, о своей жизни, я вижу, что не смогла любить тебя как должно. Как ты был вправе ожидать. Видишь ли, в то начало Святой недели, когда ты родился, мне было восемнадцать лет, сердце мое разрывалось, и никакой склонности к материнству не было. Ничто в моем прошлом не приготовило меня к этой роли: ни мое воспитание — я была эрудиткой, обращенной лишь к ученым занятиям, и никогда не интересовалась детьми, ни моя любовь — я была влюбленной женщиной, без ума от обожаемого мужчины, и предала себя ему целиком, не оставив ни малейшей частицы своего существа или своей души. Тот, кого я любила, занимал меня полностью.

Во время прошедшей зимы я, конечно, наблюдала проявления материнской любви. Дениза была матерью настолько, насколько это возможно. Рядом с ней мне казалось, что и во мне пробуждается та мягчайшая нежность, которая мгновениями озаряла ее. Но это значило забывать о верховенстве моей страсти.

Не хочу сказать, что я вовсе не любила тебя: это было бы чудовищно. Но, ища в тебе отражение и повторение твоего отца, я любила тебя плохо и недостаточно.

Простил ли ты мне? Ты, чья жизнь посвящена Богу, смог ли ты отпустить своей матери грех недостатка заботы, от которого, несомненно, страдала твоя юность?

«Я тотчас отправился в Бретань, чтобы привезти оттуда свою возлюбленную и сделать ее своей женой», — написал ты, Пьер, в своем письме. Никогда еще столь простое действие не влекло за собой столь роковых последствий!

Однако, я помню, начиналось все в благодати обновления, как в праздник майских календ.

Ты появился среди нас сразу после того, как отслужили благодарственную службу за мое разрешение в деревенской церкви.

Единственная весна, которую я видела в Бретани, остается лучезарной в моей памяти. Сад был полон свежих листьев, густой травы, цветов. Цветение яблонь и груш ослепляло взор. Воздух благоухал соком и медом. От пучков нарциссов, росших у воды, долетали столь благоуханные порывы, словно мимо невидимо проходила колдунья.

Сидя в тени миндального дерева, я тихонько напевала, усыпляя своего сына в колыбельке. Луч света, пробравшийся меж ветвей, грел мне затылок, и я смежила веки, отяжелев от запахов, жужжания пчел и собственного монотонного пения.

Внезапно меня вывел из дремоты звук шагов. Я открыла глаза. Перед мной был ты. Стоя в нежном свете, ты держал за руку малышку Агату, которая и привела тебя ко мне.

— Пьер!

Все начиналось заново. Подхваченная порывом, от которого я, казалось, отвыкла за долгую зиму, я бросилась в твои объятия. Мной опять овладевала любовь.

Через некоторое время мы склонились, обнявшись, над люлькой, где спал наш сын.

— Он похож на тебя, Элоиза!

Ты, казалось, был этому рад. Я скрыла от тебя собственное разочарование.

— Дениза уверяет, что он крепок для своего возраста.

Похоже, что мы оба ощущали растерянность перед этим созданием, рожденным от нас. Он нагонял на нас робость. Ни наши ученые занятия, ни наша любовь не подготовили нас к роли родителей, и мы чувствовали себя в ней неловко. Вдали от тебя я могла думать, что стану почти настоящей матерью. В твоем присутствии мне становилось ясно, что я прежде всего твоя любовница, что лишь ты мне важен. Такова была твоя власть. Возле тебя я не чувствовала себя в силах интересоваться кем-либо еще, будь то даже мой собственный сын.

Господи, вот, конечно же, один из самых моих потаенных грехов и, несомненно, наитягчайший, в котором я должна покаяться: охваченная любовью к мужчине, я уделяла своему ребенку лишь малый уголок своего сердца, лишь ничтожно малую его часть, которую не занимал мой возлюбленный. Но разве не занимал он его целиком?

Это наше упущение, возможно, перевесило на твоих весах все остальное, Господи. Я не сумела любить своего сына, когда он нуждался в моей нежности, я лишила его привязанности, на которую он имел право. Так разве не справедливо, что Ты покарал меня, разлучив впоследствии с тем, кого я ему предпочла? В тот миг, в том тихом саду все и случилось. Пьер без промедления заговорил со мной о брачном плане, который и привел его ко мне. О Господи! В тот день я измерила свое безразличие к сыну и ту бездну, к которой влекло нас безумие его отца! Разве все это не было ясно? Разве это не больше, чем простое совпадение?

Неужели я должна наконец прозреть спустя столь долгое время? Неужели нужно, чтобы я поняла смысл своего испытания лишь на пороге смерти, после стольких слез и возмущений? Я восставала против приговора, причины которого не различала: но я ясно вижу ее теперь!

Итак, в тот сверкающий весенний день, когда мы принимали решение, содержащее в себе начало наших несчастий, я решила в своем опьяненном сердце, что лишь Пьер для меня важен…

Ты тотчас изложил мне, с присущим тебе нетерпением, причины своего внезапного возвращения. Ты решил, что нам нужно пожениться.

Мы сидели обнявшись в траве, друг подле друга. Я слушала тебя.

— Поначалу я избегал твоего дяди, — говорил ты. — Его отчаяние сделало его похожим на безумца. Он произносил против меня бессмысленные угрозы, но оставался гораздо более сдержанным в отношении тебя. Видишь ли, этот неотесанный человек, очевидно, остается убежденным в твоей невиновности. Он считает меня бесстыдным совратителем, который соблазнил тебя из развлечения, прежде чем тебя похитить, и от которого следует ожидать самого худшего. Чего желает он — убить меня, пытать, уничтожить? В то же время он держит себя в руках, пока ты находишься во власти моей семьи, считая ее способной выместить на тебе зло, если со мной случится несчастье. Кроме того, ему небезызвестно, что не так-то просто отомстить столь значительному и известному человеку, как я. Тем не менее я остаюсь убежденным, что он способен на что угодно для утоления своей ненависти. Так что в продолжение всей зимы я не прекращал принимать меры предосторожности.

— Так значит и для тебя, Пьер, эти месяцы были долгими?

— Вечными!

Твои руки блуждали по мне. Помню, ты играл с моими локонами, не переставая ласкать меня.

— Избыток скорби, выказываемый твоим дядей, — вновь заговорил ты, — в конце концов тронул меня. Я винил себя в том, что из любви выкрал у него нежно любимую племянницу. Разве не было это предательством? Наконец, я явился к нему. Во время беседы, которую я предпочел бы тебе не пересказывать, ибо она мучительна для моего самолюбия, я пообещал ему любое возмещение, какое ему заблагорассудится потребовать. Любое. Дабы лучше умиротворить его, я дошел до того, что предложил ему сатисфакцию, бесконечно превосходящую все, на что он мог надеяться: я сказал, что женюсь на тебе, при единственном условии, что брак наш останется в тайне, чтобы не повредить моей репутации.

— Увы! Пьер, что ты наделал!

— Исполнил свой долг. Фюльбер согласился, он дал мне слово и поцеловал меня, дабы скрепить наше примирение.

Удрученная, я опустила голову. Обычная женщина, чья страсть была бы не столь безграничной, а бескорыстие не столь всецелым, возрадовалась бы такому предложению. Я же сразу увидела его темную сторону.

— Что с тобой? Разве ты не рада?

Ты глядел на меня с удивлением. Удастся ли мне отвратить тебя от столь пагубного, столь противного твоей славе плана? Как же ты сам не видел, что готовился совершить непоправимую ошибку?

— Пьер, — сказала я, и горло мое сжалось. — Пьер, это чистое безумие!

Я чувствовала себя прозорливой и пыталась открыть тебе глаза. Никакая сатисфакция никогда не обуздает дядин гнев до конца. Я это знала. Это я и сказала тебе. Уязвленный в своем тщеславии, он не простит.

— Великодушие свойственно сильным натурам, Пьер, — добавила я, — а Фюльбер слаб. Он способен тайно копить неисчерпаемые запасы злобы, поджидая миг, когда сможет пустить их в дело. Понимаешь, он ждет своего часа, и его жестокость оттачивается с течением времени. Я считаю его способным в совершенстве разыграть прощение, но он никогда не простит на деле! Если ты привезешь меня обратно в Париж, я снова окажусь в его власти и нам придет конец! Я знаю его лучше тебя. Поверь мне: если я покину свое убежище в Палле, мы погибли. Дядя будет ждать часа, когда сможет обрушить на тебя сокрушительную месть. Возвращаться вместе значит отдаться на его милость!

— Нам уже нечего будет бояться, так как мы будем мужем и женой.

— Но с виду мы будем не женаты, ибо наш брак должен оставаться тайным! Если мы не хотим привлечь внимания, по всей логике, мне придется жить под кровом дяди. Ты будешь вынужден приходить ко мне украдкой. Все снова будет так, как перед нашим бегством.

Освободившись из твоих объятий, я слегка отстранилась.

— Подумай, Пьер, насколько наше положение будет фальшиво, насколько оно будет невыносимо. Ведь ты предложил стать моим супругом, чтобы успокоить гнев Фюльбера, не правда ли? Но что было причиной его злобы? Бесчестье, павшее на нашу семью из-за нашей связи, моего бегства, моего материнства, наконец. Хорошо. Но как же наш брак, о котором никто не должен будет знать, вернет ему уважение, которого он так жаждет? Никак. Брак сможет восстановить ущерб лишь в той мере, в какой о нем станет известно. Дядя окажется перед выбором: либо предать событие огласке и пожать его плоды, либо молчать и по-прежнему терпеть позор. Насколько я его знаю, он не поколеблется и мгновения. Так мы потеряем сразу все. Я снова попаду в зависимость от него, и все узнают, что ради меня ты отказался от своей свободы.

— Фюльбер дал мне слово, — настаивал ты с упрямым видом.

Меня поражало, что ты не желаешь понять. Ведь ты имел время оценить этого человека за те месяцы, что провел в его доме. Неужели ты так плохо наблюдал за ним?

Щадя тебя и в то же время стараясь убедить, если это было в моих силах, я перешла к доводам другого рода, более способным, как мне казалось, достичь цели.

— Есть нечто более серьезное, чем нависшая над нашими головами угроза, — вновь заговорила я, не сдаваясь. — Женившись на мне, ты уронишь свой авторитет. Ты духовное лицо и каноник, Пьер, не забывай об этом! Ты знаешь, я разделяю твое высокое представление о твоих обязанностях. Женившись на мне, ты унизишь себя! Твое величие неотделимо от безбрачия. Хоть в наши дни брак духовного лица все еще допустим, всем известно, что это принижает. Наш христианский идеал несовместим с таким компромиссом. Как любовница я связываю тебя гораздо меньше. Ты свободен располагать собой, покинуть меня, когда тебе будет угодно, удалиться на время, если того потребуют твои труды. Ты сохраняешь свою независимость, свою незапятнанность. Послушай меня, Пьер, не обременяй себя цепями, которые помешают твоему победоносному шествию к вершинам. Не приноси себя в жертву собственными руками. Не навязывай мне роли твоей сообщницы. Я слишком люблю тебя, чтобы простить себе столь низкий поступок, какой совершила бы, приняв твое предложение, твое неизбежное падение.

Ты с горячностью прервал меня.

— Что мне до мнения других! Я хочу, чтобы ты принадлежала мне. Мне невыносима мысль о дальнейшей разлуке с тобой. Поскольку о том, чтобы привезти тебя в Париж и возобновить наши незаконные отношения, не возбудив злобы Фюльбера, не может быть и речи, мне нужно на тебе жениться!

Так и слышу твой глухой голос, вижу тяжелый от желания взгляд, чувствую на своем плече дрожь твоей руки. Именно в тот момент, Пьер, я поняла, насколько твоя любовь была плотской, насколько чувственность перевешивала в тебе все иные чувства ко мне. Я страдала от этого молча. Ведь мое собственное чувство к тебе не было сковано рамками тела, хотя и порабощало его. Оно воспламенило мою душу и заставило предпочесть твое благо собственному счастью.

Хотя, если смотреть с моей стороны, этот брачный план мог показаться соблазнительным. Связав себя со мной священным обрядом, ты будешь принадлежать мне в той же мере, в какой я — тебе. Соблазн мог быть велик. Но я не желала ярма для тебя. Я слишком преклонялась перед тобой и слишком тобой восхищалась, чтобы навязать тебе образ жизни, который принизил бы тебя до уровня первого встречного. В моих глазах ты был учителем, образцом, идеалом. Идеал не связывают по рукам и ногам узами семейной жизни!

— Подумай, Пьер, какой помехой станет супружество для твоих трудов, — вновь заговорила я с жаром. — Ты главный магистр Школ Парижа! Совместимы твои занятия философией с беспокойством от детского плача, колыбельных песен кормилицы, беготни прислуги, от всей домашней суеты? Какая связь между твоим делом и домашними хлопотами, твоим пюпитром и колыбелью, твоими книгами — и прялкой, за которую я усядусь? Конечно, богатым можно соединить в своей жизни столь противоположные предметы. В их дворцах есть уединенные покои, богатство все упрощает. Но жизнь философа, тебе известно, далека от жизни богача. Она обречет тебя на ад денежных забот и заставит терять время в тяжких трудах.

Подобно Дельфийской Пифии, я чувствовала себя вдохновленной даром предвидения.

— Женившись, ты захлебнешься в повседневных заботах и погибнешь для своих трудов. Пострадает и твое величие. Какой урон для учеников, ждущих от тебя урока, философской доктрины, образа мысли! — заговорила я, не оставляя тебе времени меня прервать. — Какая ответственность падет на меня! Сколько упреков на меня обрушится! Нет, Пьер, нет, я не имею права порабощать тебя таким образом. Твой исключительный ум должен свободно располагать собой. Наш век ждет, что ты дашь ему духовное направление: пренебречь этим значит совершить ошибку!

Чтобы придать больше веса своим доводам, я цитировала слова святого Иеронима, святого Павла, Сенеки — всех великих, которые один за другим на протяжении веков осуждали брак как несовместимый с суровостью и чистотой нравов ученого.

— Если не хочешь считаться с своими обязанностями духовного лица, подумай хотя бы о достоинстве и блеске славы философа! — воскликнула я с отчаянием. — Есть ли где на свете король или мудрец, чья слава могла бы сравниться с твоей? Какая страна, какой город, какая деревня не жаждут видеть тебя? Какая женщина, какая девушка не пламенеет к тебе в твое отсутствие и не воодушевляется при виде тебя? Разве ты не знаешь, что связав себя со мной, ты низведешь себя на уровень заурядного мужа и уважение к тебе поколеблется? Ты кумир нашего времени, Пьер! Не разочаровывай своих поклонников, спускаясь с вершины, куда они водрузили тебя, не погрязай на их глазах в банальности обычного брака!

Мысли теснились в моем разгоряченном уме. Стремясь убедить тебя, я говорила все быстрее.

— Подумал ли ты, что тебе придется сложить с себя сан каноника, если ты не хочешь поставить себя нашим браком вне церковных законов? Какой плачевный пример! Сложение сана столь почитаемым ученым по справедливости будет расценено как наихудшее отступничество!

В то время как я говорила, вырывая слова из самого сердца, ты играл подвешенным на поясе кинжалом. Сменив тактику еще раз, я принялась описывать тебе свои чувства.

— Знай же, Пьер, что браку я предпочитаю любовь, а цепям — свободу! — возгласила я, вскакивая и становясь перед тобой. — Бог мне свидетель, если бы Август, властелин мира, счел меня достойной чести стать его супругой и даровал вечное господство над вселенной, то и тогда звание твоей сожительницы показалось бы мне слаще и благороднее, чем звание императрицы рядом с ним! Я хочу сохранить тебя чарами нежности, а не привязать к себе неразрывными узами. Я всегда искала в тебе лишь тебя. Не хочу ничего больше. Мне сладостно быть нужной тебе по твоей доброй воле, а не в силу клятв!

Я уже не владела собой. Мой жар, сдерживаемый столь долгие месяцы, изливался из меня бурными потоками. Моя любовь обретала иное измерение. Она забывала себя ради возлюбленного. В любовном самоуничижении, чью горечь и сладость я одновременно вкушала, я добровольно отказывалась от радостей бытия, безраздельно посвящая себя лишь твоей славе. Без шума и в тени оставаться твоей любовницей казалось мне более правильным, менее претенциозным и гораздо более предпочтительным, чем согласиться на наш дерзкий союз, слишком похожий на вызов.

— Если я на тебе не женюсь, мне придется оставить тебя здесь. Значит, видеться с тобой, лишь когда я буду иметь на то время?

С этими словами ты отвернулся. Я поняла, что тронула тебя и ты признаешь справедливость моих доводов.

— Временная разлука сделает наши редкие встречи тем более сладостными, — сказала я, протягивая к тебе руки. — Разве ты не знаешь, что привычка подтачивает любовь, что повседневность для нее пагубна?

Продолжая улыбаться тебе с видом сообщницы, я всматривалась в тебя с беспокойством. Убедил ли тебя мой пыл в обоснованности моего отказа? Соблазнила ли тебя моя последняя хитрость?

Ты медленно поднялся, как человек, взвешивающий все за и против. Мы молча смотрели друг на друга, лицом к лицу, под цветущими ветвями миндального дерева. Внезапно ты шагнул ко мне и привлек к себе на грудь. Твое склоненное лицо было лицом желания. Я поняла, что проиграла.

— Ты едешь со мной, и я женюсь на тебе, — прогремел ты, притянув меня к себе и сжав в объятиях. — Я хочу тебя так, что боюсь сойти с ума! Мне нет дела до опасностей, до скандалов, до всех твоих прекрасных рассуждений! Ты мне нужна в моей постели! Остальное мне безразлично.

Несмотря на страсть, звучавшую в твоих словах, я разрыдалась. Мои напряженные до предела нервы не выдержали. Упорство, с каким ты стремился разрушить хрупкое равновесие нашего счастья, приводило меня в замешательство.

— Пожениться — как раз значит окончательно потерять друг друга и навлечь на себя страдания, равные нашей любви! — воскликнула я вся в слезах.

Однако я прекратила противиться твоей воле. Ты был господином. Раз ты так решил, мне оставалось подчиняться. Мысль огорчить тебя своим сопротивлением была мне невыносима. С того дня, как я тебя полюбила, я сделала себе непреложным правилом всегда и любой ценой делать то, чего желал ты. Я ни разу не изменила ему. Мне даже не пришлось себя заставлять. Видишь ли, Пьер, у меня столь высокое понятие о любви, что мне кажется — дать не все значит не дать ничего. Все. Включая собственное суждение. Включая уважение к себе и свою репутацию.

Я и в самом деле тотчас подумала о том, насколько наш брак опозорит меня в глазах всех. Выйдя за тебя замуж, я буду казаться уступившей довольно низкому расчету. Весь мир осудит меня как двуличную интриганку. Кому, скажут, выгодно это скандальное супружество? Элоизе! Мне, отвергавшей его всеми силами. Ты знаешь, драгоценная любовь моя, что я была готова пожертвовать своим будущим ради сияния твоей славы. Но ты потребовал сверх того принести в жертву мое доброе имя. Ведь это ты настаивал на браке. Однако выглядеть его вдохновительницей буду я. Мне казалось очень несправедливым, что ответственность за твое унижение возложат на меня, тогда как я всеми средствами пыталась тебя от него уберечь. Моя страсть, сама основа моего существования, будет публично обесчещена.

Поскольку у нас не было другого выхода, я мирилась с существованием, отмеченным грехом, даже с риском загубить свою душу. Но я гордилась абсолютным бескорыстием своей любви. Втайне я лелеяла мысль, что в моем самоотречении — мое оправдание. Превыше всего я жаждала уважения к своим чувствам. Мне было нужно сохранить их незапятнанными. Брак разрушит все мои упования. Меня не замедлят обвинить в том, что я позволила известнейшему ученому соблазнить себя ради того, чтобы выйти за него замуж.

Пока я оставалась твоей любовницей, ты мог опомниться, возобновить течение своей жизни там, где прервала его наша встреча, вновь стать знаменитым философом, отринувшим утехи плоти. И никто не заподозрил бы меня в обмане. Но когда я стану твоей женой, меня обвинят в изворотливости, в том, что я продала то, что помышляла лишь отдать!

После напрасной попытки открыть тебе глаза мне оставалось лишь принять последствия твоего ослепления. Господь ведает, однако, что я ясно видела опасность!

Из всех грехов, в которых я винила себя позже на исповеди, эта капитуляция, несомненно, мне наиболее тягостна, наиболее непереносима. Согласившись на брак с тобой, я совершила то, что называю преступлением. Разве не последствия этого союза породили наше несчастье? Драма, которой предстояло разлучить нас навсегда, коренилась в согласии, вырванном у меня тобой в тот день под сенью фруктового сада Денизы. Чтобы погубить мужчину, дьявол вновь прибег к женщине, и на этот раз орудием его хитрости оказалась я!

Ты слишком властно любил меня, чтобы согласиться на единственный открытый нам путь: жизнь в воздержании, в любви сердечной, а не телесной. Позже я утвердилась в мысли, что в этом и был выход. Великая целомудренная страсть возвысила бы нас и спасла. Но наше влечение и впрямь было слишком чувственным, чтобы мы удовольствовались таким отречением. Столь самозабвенным любовникам, как мы, перспектива существования без плотской любви казалась немыслимой. Ты и думать не хотел о разлуке со мной. Я была нужна тебе немедленно и рядом.

Я стала ловушкой. Несмотря на мои предупреждения, ты попал в нее и мы погибли!

Горе мне, Господи, что я в ответе за такой крах! Ты знаешь, однако, что я никогда не желала несчастья Пьеру, что я с радостью отдала бы жизнь за его счастье и славу!

Но ты сам учил меня, о возлюбленный мой, что лишь намерение важно. Значит, я невиновна. Виновна в поступках, увы, но невинна сердцем. Я не хотела этого брака! Верный инстинкт предупреждал меня, что он приведет нас к катастрофе. Я противилась браку как могла, стараясь не задеть тебя. Признай — хотя тебе и удалось навязать мне свое решение, я приняла его, сопротивляясь.

Я так надеялась передать тебе свое нежелание делать этот шаг. Не получилось. Мне оставалось лишь поступить по твоей воле.

Итак, мы решили покинуть Палле через два дня и как можно более скрытно вернуться в Париж.

Это решение сразу разлучало меня с сыном. Я должна была оставить в Бретани свое дитя, ибо его существование под дядиным кровом было немыслимо. Для меня это было огромным горем. Я чувствовала, что эта потеря — лишь первая из списка, и он будет длинным. Я знала, что вступая на указанный тобой путь, мы обрекали себя на всевозможные трудности.

Несомненно, я не любила своего сына с надлежащей силой. Однако было жестоко разлучать меня с ним так скоро. Я не сомневалась в опыте и нежности твоей сестры, которая позаботится о нем как о родном. Я уже знала выбранную кормилицу, которая была, по-видимому, доброй и надежной женщиной. Но я не увижу больше своего ребенка!

Утром в день отъезда, когда я в последний раз положила его в колыбель, я ощутила страшную слабость. Невинная прелесть этого маленького существа, которое я оставляла, не зная, смогу ли когда-либо вернуться за ним, держала так, словно меня придавила своим весом безжалостная сила. Пришлось силой увести меня от него.

После волнующего прощания с великодушной семьей, которая приняла меня с любовью, после последнего взгляда на каменный фасад, залитый розово-золотым светом восходящего солнца, после последнего привета колодцу во дворе и деревьям фруктового сада я расцеловала Денизу, как собственную мать, и удалилась.

Целая полоса моей жизни уходила в прошлое. Время наивности кончилось. Начиналось время ответственности.

Наше путешествие прошло удачно. Погода была хорошей. Живые изгороди вдоль тропинок были усыпаны белыми цветами боярышника, на полях зеленели хлеба. Гораздо более легкая на обратном пути, я была и выносливей. В дороге не случилось дурных встреч. Кто удалил с нашего пути разбойников и грабителей — Бог или сатана? Я часто спрашивала себя об этом. Но так и не осмелилась дать себе ответ.

Несмотря на наше любовное уединение, на прелести месяца мая, на страсть, которую ты не переставал ко мне выказывать и на которую я не могла не ответить с воодушевлением, меня мучила смутная тревога. Какая судьба ждет нас в Париже?

Когда впереди показались крыши города, мое сердце сжалось. Наше бегство окончилось. Мы возвращались к чувству долга.

Когда мы пересекали город, его шум и суета оглушили меня, но не освободили от горьких предчувствий.

Фюльбер встретил меня в зале своего дома, который показался мне темнее обычного, со смесью сочувствия и холодности на лице, заставившей похолодеть и меня. Он в самом деле сильно постарел, стал еще больше похож на поверженный грозою дуб. Он объявил, что меня ждет моя прежняя комната, моей служанкой опять будет Сибилла, а церемония бракосочетания состоится через неделю. О моем сыне ни слова. Бастард, несомненно, внушал моему опекуну слишком большой стыд, чтобы он стал упоминать о нем.

Самые бурные чувства охватили меня, когда я оказалась в стенах, где провела свою юность. Ощущение пустоты в руках, чувство, будто я оставила в Бретани часть себя самой, наплыв любовных воспоминаний, тревога от необходимости вновь привыкать к жизни в комнате, покинутой, казалось, навсегда, тоска по тебе и горечь от того, что ты ушел, едва мы прибыли на место, боязнь каких-то действий со стороны дяди, смешанная с неясным страхом перед грядущими событиями, — все это будоражило мне сердце.

Я нервно расхаживала от кровати к окну, глядя в смятении на знакомую мебель и сад, полого спускавшийся к Сене прихотливым узором из цветущих яблонь и розового боярышника. Эта картина, в которой ничто не изменилось, лишь усиливала мою тревогу. Перед окном, глядя в темнеющее небо, которое с криком прорезали стрижи, я позволила себе наконец расплакаться. В этом печальном состоянии меня и застала Сибилла. Слезы, которые я не пыталась скрыть, она приписала волнению и принялась болтать о том, о сем, чтобы помочь мне преодолеть минутное замешательство.

Спала я плохо. Отвратительные кошмары преследовали меня во сне.

В последующие дни мне волей-неволей пришлось готовиться к браку с Пьером Абеляром, духовным лицом и каноником Нотр-Дам! Не думаю, чтобы когда-либо невеста, разбирая приданое, страдала так сильно, как я. Каждый миг, приближавший меня к святотатственному браку, заставлял осознавать наше заблуждение все отчетливее. Хотя Фюльбер обещал хранить тайну, я ни на секунду не поверила в искренность его клятв. Будущее с избытком подтвердило мою правоту!

С тоской в душе отправилась я накануне назначенного дня на исповедь. Затем наступило ночное бдение, предшествовавшее обряду.

Мы решили провести его в молитве, дабы испросить божественное прощение. Но вера без надежды и любви — тот самый гроб повапленный, от которого отворачивается Святой Дух.

Я разучилась молиться. Ты слишком занимал меня, Пьер! К тебе одному влекли меня мои мысли.

Вновь вижу, как мы стоим на коленях на каменном полу, озаренном свечами, чей зыбкий свет прорезывает темноту церкви… Перед шкафчиком со святыми дарами горит лампада. Ее свет оживляет выставленную просфору какой-то трепетной жизнью. Мы облачились в длинные черные накидки с капюшоном, одежду кающихся грешников. Да и кем же еще мы были? Запах ладана и цветов, смешанный с запахом травы, устилавшей пол, дурманил нас. Помню тяжесть своей склоненной головы в ладонях.

С нами были несколько капелланов. Их молитвы, должно быть, сильно отличались от наших! Однако мы вместе прочли всенощную. Голос изменял мне. Твой казался мне более уверенным.

Какой долгой была та ночь!

После всенощной нас оставили в церкви до рассвета. При воспоминании об этих часах горьких размышлений я всегда невольно сравнивала их с посвящением в рыцари. Рыцарю тоже нужны тишина и молитва. Но в знак чистоты он одет в белую тунику. Его душа должна быть незапятнанной, как и его одежда. У меня все было иначе! Несмотря на долгую исповедь и полученное отпущение грехов, я чувствовала себя лишенной свежести, чистоты и надежд. Груз неискупленного греха давил мне на плечи. Я говорила себе, что наша любовь не из тех, что освящает Бог. Наш союз — это вызов Его доброте, и однажды нам придется платить за это безумие.

При первых проблесках дня, пока весь остров еще спал, открылась боковая дверь на хоры, впустив дядю, нескольких его родственников и двух твоих друзей. Позже я узнала, что они поклялись хранить молчание. Они заняли места на скамьях, и обряд начался.

Священник в стихаре приблизился к нам. Он благословил нас и наши кольца. Ты надел обручальное кольцо мне на палец, «туда, где бьется сердечная жила». Одно прикосновение твоей руки к моей, даже в подобном месте, заставило кровь прилить к моим щекам.

После благословения нашего брака мы отстояли мессу, отслуженную ради нас. Я была раздавлена чувством невыносимого обмана.

Едва закончилось богослужение, мы расстались, в последний раз обменявшись взглядами. Ты ушел со своими друзьями. Я вернулась с дядей в дом за монастырской оградой.

Никогда не бывало свадьбы грустнее. Помню, было пасмурно, тепло и сыро. Пора сдержанных слез.

Подавленная, растерянная, я удалилась в глубь сада и села под ореховым деревом. Я оставалась там долго в оцепенении, созерцая реку, которая текла передо мной, суету в порту Сен-Ландри, так развлекавшую меня прежде. Фальшь нашего положения казалась мне безысходной. Она таковой и была.

В последующие дни я обнаружила, что жизнь с дядей оказалась еще тягостней, чем я воображала. Такое враждебное сожительство, без взаимопонимания, без человеческого тепла, не могло продолжаться долго. Фюльбер избегал меня как мог. Я делала то же самое. Так что наши отношения сводились к обмену безрадостными приветствиями утром и вечером. Редкие совместные трапезы с ним наедине оставили в моей памяти чувство пустоты и отвращения. Как я и предвидела, тайный брак ничего не решил. Дядя по-прежнему питал к нам обиду. Я видела его озабоченным, поглощенным своими мыслями и возмущенным знаками внимания, которые я ему оказывала. Как Иуда, он переживал на моих глазах муки вероломства, столь ужасные для христианской совести.

Я молча и холодно наблюдала за ним. Вмешаться и остановить ход событий было уже не в моей власти. Теперь мы зависели от действий оскорбленного и озлобленного человека. Что я могла поделать? Бессильная, подчиненная твоей воле, загнанная в тупик, я была вынуждена бездействовать. Козни моего опекуна превращались для меня в приговор судьбы! Как все и предвещало, наш законный брак отдал меня на произвол Фюльбера. Смирившись с зависимостью от него, мы отказались от своей самостоятельности. Поздно было ее оплакивать. С тех пор как ты объявил мне о своем роковом решении, я знала, что так и будет.

Поскольку я не из тех, кто склоняет голову под ярмом, я укрепляла свою душу и всецело обращала себя к поклонению тебе. В этом было освобождение. Чтобы не погибнуть, мне нужно было прилепиться к любви, которая более чем когда-либо, в той разреженной атмосфере, в которой мне приходилось жить, становилась моей силой и опорой. Прежде всего необходимо было организовать ту потаенную жизнь, на которую мы были обречены.

Как мы и условились, через несколько дней после бракосочетания ты известил меня, что придешь на следующий день. Тебе пришлось принять тысячу предосторожностей, чтобы никто не застал тебя при совершении столь позорного действия — воссоединении с той, что была твоей супругой пред Богом и людьми! Поскольку по крайней мере нам не нужно было прятаться от дяди, я больше о нем и не думала. Сибилле было поручено тайно провести тебя ко мне с наступлением темноты.

Увы! Начинался июнь с его длинными днями и слишком короткими ночами. Нам пришлось ждать допоздна, пока все уснут, а тепло располагало к долгим прогулкам и бесконечной болтовне.

Я была на вершине нетерпения. Как когда-то, я ждала тебя в своей комнате. Хотя радостное возбуждение тех дней было утрачено, а звание мужа, которым ты мог теперь кичиться, ничего не добавляло к моей привязанности, я приготовилась к этой встрече, как к празднику. Нужно было любой ценой предохранить от обыденности те долгожданные мгновения, которые ты мне посвятишь.

Искупавшись, натершись эссенцией туберозы, надев простую шелковую сорочку с вышивкой на вороте и манжетах, распустив волосы по плечам и скрепив их на лбу лентой, украшенной жемчугами, я постаралась явить собой образ юной супруги, принимающей своего господина.

Моя комната была заботливо убрана, пол усыпан лепестками роз, яркие подушки разбросаны там и сям, твои любимые блюда расставлены на одном из сундуков рядом с хрустальным кубком и кувшином с ароматным вином.

Все должно было способствовать нашему блаженству. Увы! Если в нашей власти придать желаемый вид внешнему убранству, то подчинить себе чувства мы не вольны. С самого начала неуловимое смущение прокралось в нас, отравив даже вдыхаемый нами воздух. Несмотря на все усилия придать нашей встрече всю возможную приятность — а может быть, как раз и из-за этого — мы испытывали смутную неловкость. Вся искусственность попытки восстановить положение в том виде, каким оно было до нашего бегства, бросалась в глаза. Невозможно произвольно вычеркнуть из жизни десять месяцев, столь богатых событиями, столь чреватых последствиями. Исчезла естественность, и каждое слово, каждый жест становились фальшивыми!

После тщетных попыток завязать беседу мы исступленно бросились друг другу в объятия. Нужно было забыть абсурдность нашего положения и в самой глубине объятий обрести правду нашей страсти.

Каким только безумствам ни предавались мы той ночью в темной комнате, где я задула свечи! Через раскрытое окно к нам проникали запахи сада. Аромат созревшей клубники и садового чабреца, благоухание снежной плоти лилий, доносившиеся с другой стороны реки запахи трав навсегда останутся в моей памяти соединенными с испарениями наших разгоряченных тел, которые они омывали, не освежая.

В отчаянной жадности, с какой мы обладали друг другом, было нечто другое, чем просто погоня за сладострастием. То было дикое желание заглушить в сердцах не покидавший нас страх.

Наконец, мы уснули посреди смятых простынь, так и не сумев обменяться ничем, кроме плотских чувств. Нежная беседа, которой я ждала, так и не родилась. Парадоксальным образом наше неистовство было своего рода признанием неспособности общаться, которую осознали мы оба.

Ты внезапно проснулся еще до зари. Тебя гнал страх быть замеченным по выходе от меня. Ты оделся, поспешно поцеловал меня и умчался.

Разве так покидает муж жену после первой брачной ночи? И вправду, совсем не новобрачными были эти часы, украденные нами у нашей лжи. Брак, так безрассудно заключенный нами в расчете на расположение дяди Фюльбера, не сулил ничего доброго.

Вспоминая о неделях, протекших таким образом, я спрашиваю себя, как мы вообще решились поддерживать столь смехотворную игру.

Наше взаимное влечение друг к другу было настолько велико, что мы, по всей вероятности, еще долго продолжали бы цепляться за эту видимость, если бы поведение дяди не повернуло ход событий.

Сегодня я должна попытаться без гнева объяснить поведение Фюльбера, сколь трагичен бы ни был его результат. Я должна оставаться беспристрастной. Разве не буду я судима, как сужу сама? Ясно, что этот наделенный гордыней и духом семьи человек был уязвлен одновременно в своем тщеславии и в своей любви ко мне. Не менее ясно и то, что несмотря на разочарование, он все еще сохранял ко мне остаток привязанности — в силу привычки, разумеется, и в память о моей матери. Конечно, он был зол на меня, но еще не отвергал. Возмещение в благообразной, должной форме умиротворило бы его. Что же мы предоставили ему в качестве сатисфакции? Тайный брак, о котором никто не должен знать!

Хорошую же компенсацию мы ему предложили!

Мир квартала Нотр-Дам, мир университета, да и весь Париж были в курсе моего греха, а о моем возврате к добродетели никому не должно было быть известно!

В уме Фюльбера, заболевшего от тайной обиды, укрепилась навязчивая идея: пусть все узнают правду. Пока я была в Бретани, в руках родственников Абеляра, он молчал. Он боялся за меня и не имел средств обелить мою репутацию. Теперь я вернулась под семейный кров, и моя честь была восстановлена.

Как же можно было в таких обстоятельствах хранить молчание? Желание заговорить не оставляло его в покое. Должно быть, он боролся с искушением, но его натура, жаждавшая уважения и почтения, толкала его к клятвопреступлению. Как же так, на протяжении многих жестоких месяцев он был вынужден жить опустив голову, терпеть позор, страдать от упреков, от сочувствующих мин или насмешек близких, умирать от стыда и бессильного гнева, не имея возможности объясниться. А теперь, когда я вернулась на путь приличий, он не может возвестить об этом во всеуслышание? Ты не подумал, Пьер, о губительных для совести последствиях такой жажды знаков внешнего уважения. Они были, однако, предсказуемы.

По осунувшемуся лицу дяди я могла следить за ходом этой безжалостной схватки. Она была проиграна заранее. Так что я готовилась к последствиям. Они не заставили себя ждать.

Убедив самого себя в обоснованности своих доводов, дядя решился заговорить. Полагаю, он даже испытал при этом некое грубое, смутное удовольствие. Тем родственникам, которые присутствовали при нашем бракосочетании, он дал понять, что настал час пренебречь щепетильностью. Разве Абеляр, соблазняя меня в его собственном доме, обременял себя подобной деликатностью? Необходимость омыть семейную честь казалась им, несомненно, достойным оправданием разглашения тайны.

Фюльбер и его близкие думали, должно быть, и о риске, которому мы вновь подвергали себя. Наши встречи, какими бы редкими и тайными они ни были, могли быть замечены. «Если Абеляр и согласен, чтобы его жену вновь принимали за любовницу, — думали, наверное, они, — то мы не можем допустить такого позора и бесчестия».

Видишь ли, Пьер, беда была в том, что они судили обычной меркой. Они не поняли исключительной серьезности наших чувств. И повели себя как вульгарные поборники справедливости. Их стараниями нескромное шушуканье поползло по городу и по университету.

С каким наслаждением, должно быть, разносили они захватывающую новость! Абеляр, знаменитый ученый, женился! Герой духовной жизни пожертвовал славой ради блуда! Сенека современности стал добычей слабой женщины!

Твои враги получили, наконец, оружие против тебя.

Едва прослышав о ширящихся сплетнях, я восстала против них. Ведь одна я, не считая тебя самого, знала, как себя вести. Я отчаянно протестовала, не заботясь о своей репутации, чтобы спасти твою.

Первой подала сигнал тревоги Бьетрикс Тифож. Эта женщина так и не сложила оружия против меня. Почему? Я до сих пор не знаю.

Был август. Стояла, как помню, жара середины лета. Мы устроили навес в саду меж ветвей, чтобы наслаждаться свежим ветром с реки. Мы сидели в траве на разбросанных подушках, одетые как можно легче. Кажется, было воскресенье. Служанки отправились танцевать на луг Сен-Жермен. Куплеты песен, обрывки музыки доносились до нас. Дядя играл в кости с кузиной, пришедшей, по обыкновению, навестить нас. Из вежливости я составляла им компанию.

Чтобы занять себя чем-нибудь, я плела гирлянды из жимолости — для соседней церкви. Возбужденные жарой мухи вились вокруг нас. Их жужжание не смолкало в моих ушах, как приглушенный гул сплетен.

После скучного обсуждения последней поэмы Марбота, Бьетрикс вдруг повернулась ко мне:

— Не знаю, должна ли я вас поздравить, дитя мое, — начала она, растянув узкие губы в улыбке. — Я слышала, вы перешли под покровительство мужа… Но вы так скрытны…

— Кто рассказал вам эту сказку, кузина? — спросила я шутливо, но мое сердце заколотилось.

— Один из наших родственников.

Я посмотрела на дядю. Тот не шелохнулся.

— Не знаю, кто позволил себе подшутить так над вами, — убежденно сказала я, — но этот человек солгал!

Фюльбер нахмурился. Бьетрикс состроила гримасу.

— Однако это человек, которому можно верить, — сказала она, не переставая улыбаться. — Я не считаю его способным к двуличию.

— Так его самого обманули.

— Он казался хорошо осведомленным и описал некое таинственное бракосочетание, совершенное неподалеку отсюда и соединившее вас с лицом весьма известным.

Отбросив жимолость, одним прыжком я оказалась перед вдовой.

— Мне кажется, если бы я была замужем, я бы знала об этом! — сказала я.

— Может быть, вы предпочитаете молчать.

— По какой же причине, будьте любезны?

— Иное положение плохо совмещается с супружеством, красавица моя. Есть репутации, которые этого не переживут.

Я смотрела ей прямо в глаза.

— Клянусь вам, кузина, я по-прежнему девица.

— Довольно!

Дядя, в свою очередь, вскочил, яростно отбросив подушки и отшвырнув в сторону рожок для костей.

— Раз уж все известно, Элоиза, зачем упорствовать?

Я повернулась, чтобы лучше его видеть.

— Не знаю, кто распространил эту ложь, — воскликнула я, — но то мог быть лишь обманщик. — Вы, дядя, хорошо знаете, как обстоят дела.

Я приперла его к стенке. Нарушит ли он клятву?

— В самом деле! — воскликнул он, распрямляясь во весь рост. — В самом деле! Если я откажусь признать очевидное, то солгу. Вы замужем, прекрасным образом замужем! Это факт. Все это знают. Не трудитесь скрывать.

Перед лицом такой бессовестности я вышла из себя.

— Так значит, вы относитесь к числу моих врагов! Вы заодно с теми, кто хочет опозорить меня! — воскликнула я. — Я вовсе не замужем, говорю я вам!

Бьетрикс выжидательно глядела на нас, с огромным удовлетворением в глубине своих птичьих глазок.

— Так наконец, дочь моя, сочетались вы законным браком или нет?

— Нет!

— Да!

Сцена превращалась в фарс. Сильнейшее отвращение охватило меня. Однако я продолжала вызывающе глядеть на Фюльбера.

— Лгунья! Проклятая обманщица! — заорал он.

— Предатель! — процедила я сквозь зубы.

Не успело прозвучать это слово, как чудовищной силы пощечина едва не сбила меня с ног.

— Прочь от меня, дочь сатаны, прочь с глаз моих, иначе я убью тебя на месте! — приказал дядя, вновь замахиваясь для удара.

Задыхаясь от негодования, я вернулась в свою комнату. Итак, нас предали и наша тайна — достояние всего города. От того, что я это предполагала заранее, я страдала ничуть не меньше. Не за себя — что мне было до глупых пересудов? За тебя: я знала, какой удар это разоблачение нанесет тебе! Как мог ты, милая моя любовь, поверить людям, так прямо заинтересованным нарушить свое слово?

Коль скоро наш брак казался тебе необходимым, нельзя было никого посвящать в его тайну. Правда, дядя усомнился бы в действительности совершения обряда, при котором ему не позволили бы присутствовать… Я чувствовала, что схожу с ума! Зачем ты заставил меня покинуть Палле, где мне было так спокойно?

Разве ты предложил бы мне брак, если б знал, что дядя разгласит то, о чем поклялся молчать?

И снова боль и разочарование пришли через меня! Это я навлекаю грозу на твою голову! Это я мешаю твоей славной судьбе! Мое сердце при этой мысли разрывалось от боли.

И теперь, Господи, я вдруг спрашиваю себя, не напрасно ли я себя обвинила. Не то чтобы я усомнилась в своей искренности. Я была всецело, бесконечно искренна. Но не была ли я невольной жертвой той роли, которую приняла на себя раз и навсегда? Роли ослепленной, смиренной и жертвенной влюбленной? Не разыгрывала ли я десятилетиями мистерию избранницы Любви?

Ибо в конечном счете Пьер сам пожелал нашего супружества. По справедливости, это он своими руками поместил нас в осиное гнездо, где нам пришлось защищаться. Я всегда была слишком чувствительна к логике, чтобы отбросить эту очевидность. Однако я вполне чистосердечно взяла на себя ответственность за наши несчастья. Нет ли здесь какого-то противоречия?

Господи, я взываю к Тебе! К какой бездне, к какому открытию ведешь Ты меня шаг за шагом? Моя любовь так тесно сплелась с моей жизнью, что я уже не могу разделить их. Не могу, не умерев! Потому ли, что я стою на пороге смерти, Ты развязал войну в моей душе? Не ведет ли эта проверка совести к развенчанию самой основы моего существования?

Нет, Господи, нет, умоляю Тебя, оставь мне мой крест!

Сцена, спровоцированная Бьетрикс, была, увы, не последней моей стычкой с Фюльбером.

При редких встречах ты просил меня по-прежнему утверждать, что россказни о нашем браке абсолютно лживы. Я, как всегда, слушалась тебя, Пьер. Моя жизнь становилась адом. Вне себя от моих отрицаний, дядя взял привычку бесстыдно спорить со мной. Можно подумать, он испытывал какое-то злое удовольствие, без конца зазывая к нам все новых друзей, которые непрерывно расспрашивали меня о нашей свадьбе. Словно весь город только и интересовался, что нашим положением.

Фюльбер направлял ко мне любопытствующих, я упорно все отрицала. Он ожесточался, я тоже. Скоро мы дошли до крика. Наши стычки принимали день ото дня все больший размах. Остатки привязанности ко мне, еще сохранявшиеся в его душе после нашего бегства и моего возвращения, окончательно исчезли в результате наших ссор. Сочтя меня неблагодарной и строптивой, он изгнал меня из своего сердца.

С тех пор все между нами умерло. Я уже не входила в число его близких. С той же непреклонностью, с какой он прежде меня защищал, он досаждал мне теперь. Его злоба смогла наконец изливаться свободно. В любой момент я подвергалась самым грубым оскорблениям, упрекам и дурному обращению.

Из гордости и чтобы не добавлять тебе огорчений я никогда не рассказывала в часы нашей близости о жестокости, которую мне приходилось терпеть. Правда, ты приходил очень редко.

Ты начал сомневаться в искренности дяди, обеспокоенный слухами, которые не в моей власти было от тебя скрыть.

— Фюльбер предатель! — поделился ты со мной однажды ночью, когда мы беседовали, восстанавливая силы после любви. — Думаю, он разгласил правду, несмотря на свои клятвы.

Я разделяла твое неодобрение. Хотя и думала, что действия моего опекуна вполне объяснимы. В самом деле, говорить о том, что я твоя жена, при том что я таковой и являлась, вряд ли было самой страшной местью из всего, что могло прийти ему в голову, пока я оставалась в Палле. От столь болезненно желчного существа стоило ожидать и худшего. Ради утоления своей жажды мести он был способен на куда большее, чем простая несдержанность, пусть даже усугубленная вероломством!

Я боялась его. Мне казалось разумней дать ему насладиться этой местью, чем толкать к более страшным замыслам своей непримиримостью. Чтобы понять, что делать дальше, мне хотелось выиграть время, выждать, пока шум вокруг нас уляжется. Но я знала, что твоя бурная натура не сможет подчиниться столь жестокой дисциплине.

Я продолжала, по твоему настоянию, опровергать все, что о нас говорили. Фюльбер бесился. Мне без конца приходилось уклоняться от его ударов. Иногда я просто не успевала уворачиваться от летящих в меня с размаха предметов.

Внезапно события приняли стремительный оборот.

После особенно мучительной ссоры, во время которой дядя чуть меня не покалечил, ударив кочергой, ты узнал обо всем, что происходило под нашей крышей.

Думаю, это Сибилла, оскорбленная в своей привязанности ко мне, решила предупредить тебя. Зачем она не смолчала?

Однажды ночью ты вдруг явился без предупреждения. На мои расспросы ты ответил, что знаешь, как со мной обращаются, и не желаешь, чтобы так продолжалось.

— Что же, по-твоему, я должна делать?

— Покинуть этот дом.

— Что ты говоришь!

— Другого выхода нет.

— Куда же я пойду?

— Я об этом подумал. Я не могу долго принимать тебя у себя. Это будет означать подтверждение нашего брака.

— Но другого пристанища у меня нет.

— Есть! Ты вернешься в Аржантей, где ты училась.

— В монастырь!

— У нас нет выбора.

— Что мне там делать, раз я твоя жена?

— Ты спокойно будешь продолжать учебу, пока я не заберу тебя. Нам нужно лишь выиграть немного времени. Позже, когда все успокоятся, поищем более подходящее решение.

Я размышляла.

— Я буду жить в Аржантейе как мирская паломница?

Ты смотрел на меня с недоумением.

— Мне кажется, будет надежней, если ты наденешь монашеское платье, — сказал ты через мгновение. — Священная одежда оградит тебя от преследований дяди. Среди послушниц, вдали от мира, тебе не придется опасаться его посягательств.

Меня охватила тревога.

— Я предпочла бы не надевать платье монахини. Оно разлучит меня с тобой надежнее монастырских стен.

Помню, как ты рассмеялся, Пьер. Ты заверил меня, что ни монастырские стены, ни грубые черные одежды не помешают тебе приходить ко мне, когда мы пожелаем. Затем ты заключил меня в объятия.

Все произошло, как ты хотел.

В условленный день я тайно пришла к тебе, сказав дома, что отправляюсь на ярмарку в Ланди. Сибилла, конечно, сопровождала меня. В твоем жилище, которое должно было быть и моим и куда я не могла войти без волнения, я под твоим руководством переоделась в монашеский наряд. Не знаю, как тебе удалось так быстро его раздобыть. Об этом я тебя не спросила. Там было все, кроме покрывала, которое надевают лишь после принесения обетов. Ты сам помог мне облачиться и накинул на плечи просторный плащ.

То были, увы, последние знаки внимания, которые ты мне оказал! Расставшись со своими пестрыми нарядами, я, сама того не зная, облачилась в плащ Несса, который мне уже не суждено было снять.

Ты нашел меня в этом суровом облачении привлекательной и засвидетельствовал мне это, рискуя измять платье. Я не разделяла твоего игривого настроения. Меня душила тревога.

Со скорбью в сердце я наконец покинула тебя и направилась в монастырь. Верхом на кобыле, со служанкой за спиной, я медленно рассекала толпу. Был праздничный день. На улицах, площадях и во дворах танцевали. Было тепло. Разносчики вина и трактирщики сбивались с ног, и со всех сторон виднелись раскрасневшиеся лица. От толпы, легко одетой, расположенной к шуткам и возбужденной жарой, исходило веселье. Женщины нервно смеялись, мужчины приударяли за ними, а дети, оставленные без присмотра, с визгом носились от одной группы к другой и путались под ногами лошадей.

С какой тоской пересекала я эту толчею, в которую не прочь бывала окунуться сама, когда у меня было время! Я была еще слишком молода, чтобы забыть о развлечениях, свойственных моему возрасту. Как долго продлится мое заточение? Я вздохнула. Но среди радостной толпы я чувствовала себя чужой. Уже изгнанницей.

Вовсе не оттого, что была легкомысленной по натуре. Танцам я предпочитала книги. Но хоть моя юность и предпочитала учение играм, она, тем не менее, оставалась юностью. Я любила веселье, музыку, прогулки и наряды из яркого шелка.

Заточая себя в монастыре, я, возможно, надолго отказывалась от всего этого. Из любви к тебе я пожертвовала бы и большим. Ты это знал. Но не рисковала ли я, возвращаясь под монастырский кров, лишиться встреч с тобой, столь мне необходимых? Когда и как ты сможешь посетить меня? Объятия нам будут отныне воспрещены. Плотской союз, осуществляемый нами так совершенно, в стенах аббатства будет святотатством.

Уйдя в свои горькие мысли, я удалялась от Парижа и его суеты. Дорогой, следующей от Большого Моста к Сен-Жермен-ле-Рон, я добралась до рынков Пурсо и дороги на Аржантей.

Чтобы переправиться через последнюю излучину Сены, нам пришлось ждать парома. В полуденном зное я вся вспотела под толстым шерстяным одеянием. Перед моими опечаленными глазами, среди великого шума, плеска воды и смеха, бороздили реку лодки с гребцами и женщинами.

Берег, к которому мы наконец пристали, покрывали виноградники. Виноград уже созревал.

— Прекрасный будет урожай в этом году, — сказала Сибилла, не зная как отвлечь меня от мрачных мыслей.

В знак согласия я только кивнула. Какое это имело для меня значение? Не относилось ли отныне вино к тем утехам, от которых мне предстояло отказаться?

Массивные стены монастыря возвышались над виноградниками. У ворот мы расстались с Сибиллой. Она возвратится одна, на моей кобыле, в мою прежнюю жизнь. В тот миг, несмотря на все свои горести и дядино буйство, я чуть было не повернула обратно вместе с ней. Меня грызла похожая на предчувствие тоска. Остановило меня лишь уважение к твоей власти.

Монахини, которых я покинула несколькими годами ранее, приняли меня без лишней настороженности. В то же время и без особой радости. Быть может, им втайне и льстило, что самая просвещенная женщина королевства просит у них убежища, но слухи о моей личной жизни, несомненно, их достигшие, явно их беспокоили. В ответ на намеки и расспросы я объяснила, что уединение мне необходимо, дабы закончить некоторые труды. Я добавила, что мне хотелось бы посвятить себя размышлению над Священным Писанием.

Я вновь обрела келью, похожую на ту, где я выросла, тишину монастырской жизни, порядок и красоту садов.

Уже на следующий день я принялась за занятия. Мне нужна была дисциплина, чтобы избежать навязчивых мыслей. Я черпала в этом относительное умиротворение.

Так, вне времени, прошло несколько дней. Я думала о тебе. Я ждала. Чего? Я не знала. Развязки нашей истории? В чем она проявится? Я не могла без страха думать о ярости дяди, несомненно, удвоившейся после моего исчезновения. Знал ли он, где я нахожусь? Явится ли сюда за мной? Оставит ли меня в покое?

Мной завладела тревога, над которой я была не властна. Я едва переносила разлуку с тобой, а ведь заключенный нами союз был призван соединить нас навсегда. Неведение тяготило меня. Меня вновь охватывало желание.

Что делал ты, возлюбленный мой, пока я томилась в Аржантейе? В каком был настроении? Постепенно мной овладевала лихорадка.

И тогда, в одно из воскресений, после утренней службы ты вызвал меня в приемную. В то время посетителей и монахинь не разделяли решетки. Ты мог говорить со мной совершенно свободно и быть как угодно близко. Ты сразу сказал, что страдаешь без меня, но рад, что избавил меня от грубостей Фюльбера.

— Твой отъезд преисполнил его негодованием. Он брызжет слюной и источает угрозы направо и налево. Он похож не на достойного каноника, каким мы его знали, а на человека, потерявшего разум.

— Знает ли он, что я здесь?

— Все становится известным в Париже! Он еще больше разъярился, узнав, что ты надела монашеское платье. Можно сказать, именно это окончательно привело его в бешенство.

— Так что же он говорит?

— Он и его родственники только и кричат, что я над ними посмеялся, что я никогда не принимал наш брак всерьез и вдобавок заставил тебя уйти в монастырь, чтобы избавиться от тебя.

— Это же нелепость! Он сошел с ума!

— Явно к этому идет.

Внезапно сомнение, как кинжал, пронзило меня.

— Пьер, поклянись, что ты послал меня сюда не для того, чтобы удалить от себя и ускорить наше расставание!

Такая мысль прежде не приходила мне в голову. Может быть, тебя начали тяготить сложности, усеивавшие наш путь? И не стал ли в итоге мой отъезд в Аржантей лишь уловкой, призванной облегчить разрыв между нами? Мой уход в монастырь помогал тебе доказать, что слухи о нашем браке беспочвенны.

— Ответь мне, Пьер. Умоляю тебя!

И тогда ты улыбнулся улыбкой, околдовавшей меня.

— Если бы это зависело от моей воли, я немедля доказал бы тебе безумие такого предположения… — произнес ты тихо. — Увы! Не могу.

Ты сжал мои руки.

— За тобой, как за мирянкой, здесь, должно быть, присматривают меньше, чем за твоими товарками?

— Я и в самом деле свободна приходить и уходить, когда мне захочется.

— Прекрасно.

Ты быстро огляделся.

— Будь вечером в трапезной, после службы. Я приду.

Я взглянула на тебя, усомнившись в твоем здравомыслии.

— Это же совершенно невозможно, любовь моя! Мы в святом месте. Подумай, какой скандал!

— Никто ничего не узнает. Смелее! Я же твой супруг!

Ты принял решение. Ничто не могло тебя остановить. После бесплодных препирательств я вновь уступила.

Будто во сне я смотрела, как ты стараешься привлечь внимание к своему отъезду. Я вернулась в келью. До конца вечерней службы меня не отпускало смятение, в котором мои чувства и разум сцепились как две собаки, смятение, которым я, конечно, не пытаюсь оправдать то, что мы готовились совершить.

Мои товарки, на коленях перед аббатисой испросив благословения на ночь и поцеловав ее кольцо, удалились спать. Небо на западе еще светилось.

Задыхаясь, я отступила на несколько шагов в сад, отставая от них. Никто меня не хватился. Положение гостьи освобождало меня от соблюдения правил и давало право на многие вольности.

Когда я оказалась в трапезной, темнота сгустилась. Несомненно, ты выбрал это место, где мы принимали пищу, из-за некоторой его удаленности от остальных построек. В этот поздний час примыкавшие к нему кухни были пусты.

Я живо осмотрелась. Кругом было тихо. Убедившись, что я здесь одна, я хотела затворить тяжелые деревянные двери и в тот же миг увидела, как, прижавшись к стене, ты выскальзываешь из гардеробной.

— Я едва не задохнулся среди монашеских одежд, — сказал ты, прижимаясь ко мне. — Никто меня там не смог бы найти.

Ты смеялся. Ты целовал меня. Я затворила дверь.

Внутри трапезной было почти совсем темно. Последние отблески дня окрашивали пурпуром тонкий пергамент в оконных переплетах. Белые скатерти на длинных столах еще отражали призрачный свет. Лишь огонек серебряной лампады у подножия статуи Пресвятой Девы светился во тьме.

— Не хочу оставаться здесь, Пьер! Увези меня отсюда!

— Куда же, бедная моя возлюбленная?

— Все равно. В этих стенах я задыхаюсь.

Ты обнял меня.

— Потерпи. Наш час придет. Нужно лишь подождать.

— Я больше не могу.

— Думаешь, и я не умираю от желания вновь обрести тебя?

Ты обнимал меня все крепче. Твои губы становились все более страстными, твои руки — ищущими. Любовь захватывала меня. Однако мысль о святотатстве — возмущала.

— Нет, Пьер, не здесь!

— А мы сможем пробраться в твою келью?

— И думать нечего. Чтобы попасть туда, нужно пройти мимо кельи аббатисы.

— Вот видишь!

Когда ты прижимал меня к себе, я теряла над собой контроль. Огненный вихрь вырывал меня из моих пределов и увлекал к вершинам наслаждения. Я уступила тебе. То была буря.

Позднее, в одном из ответных писем, ты скажешь: «Ты знаешь, что наше бесстыдство не остановилось перед почтением к месту, посвященному Святой Деве. Даже если бы мы были невиновны в ином преступлении, разве этот проступок не заслуживает самого сурового наказания?»

Признаю наше безрассудство. Я никогда не пыталась его преуменьшить. В тот вечер наша страсть вдруг окрасилась отсветами ада. По одному твоему слову я без колебаний повела бы тебя или последовала за тобой в бездны геенны огненной!.. Бог вездесущий и всевидящий знает это!

Ты ушел перед утренней службой. Я видела, как ты исчез, растворясь в летней ночи.

В это мгновение все было кончено. Я еще не знала об этом, но украдкой пробираясь в свою келью, тихо плакала. Ничто, однако, еще не казалось потерянным, не говорило о наказании. Ты обещал вернуться. Ты еще строил планы, прощаясь со мной. Мое тело хранило печать твоего, на мне оставался твой живой запах, я могла верить в вечную любовь, которую ты так неистово мне доказывал.

Откуда же исходил привкус пепла?

Прошло два-три дня, ничего не случилось. Жара усиливалась. Виноградные листья скручивались на шпалерах. В саду, среди иссушенной листвы, лопались от зноя сливы. Медвяные слезы стекали по их светлой кожице. Пчелы опьянялись соком. Земля в саду потрескалась, братья миряне без конца поливали ее. Трава стала рыжей, как оленья шкура. Молились о дожде.

Чтобы не упускать минут утренней свежести, я садилась работать с рассвета, а в полдень, после обеда, отдыхала.

Что может быть покойнее? Но так бывает перед бурей. Все смолкло. Затишье заставляет забыть об угрозе.

Затем огнь Господень обрушился на нас!

Дойдя до этого предела, Господи, я чувствую в себе протест. Как скакун, которого направляют на препятствие против его воли. Ты знаешь, что я никогда не переставала возмущаться варварством Фюльбера. А сейчас мне предстоит, не медля более, простить его! Как я смогу? Если бы дело было во мне одной, Господи, я бы сказала — мы квиты. Но я не могу забыть его чудовищную жестокость к Пьеру!

Конечно, можно искать мотивы его преступления. Их всегда можно найти! Мой уход в монастырь, несомненно, окончательно лишил его разума. Доведенный до последней степени ярости тем, что он расценил как наивысшее предательство со стороны моего мужа, пожелавшего от меня отделаться, дядя сошел с ума от ненависти. После моего бесчестья и его собственного позора, после наделавшего шуму похищения и рождения незаконного ребенка, после стольких невзгод и предательств Абеляр заточил меня в монастырь, еще раз нарушив самые торжественные клятвы! С таким вероломством Фюльбер смириться не смог. В объятом горячкой уме зародился дьявольский план. Слава моего совратителя была ему невыносима. И он обратился к мести, мести беспощадной и кровавой.

Я могу перечислить его резоны. Но смогу ли я когда-нибудь простить? Знаю, что должна, Господи, если хочу предстать перед Тобой хоть с какими-то шансами быть прощенной. Как это жестоко, Господи, как тяжело заглушить свою обиду. Волей этого безжалостного человека разрушены обе наши жизни. Позже, однако, Пьер заклинал меня видеть в нем Твое орудие и находил законной расправу дяди, который, как он говорил, заплатил ему вероломством за вероломство; он возблагодарил Тебя за заслуженное и очистительное испытание!

До сегодняшнего дня я отказывалась следовать за Пьером по этому пути. Я цеплялась за обиду. Пришел ли час отбросить вместе с гордыней и мои горести? Чтобы уйти к Тебе свободной от цепей, Господи, свободной от самой себя и своих страстей. Поскольку Ты этого хочешь, Господи, поскольку Пьер писал мне некогда, что этого хотел, я попытаюсь. Но это так трудно. Вырвать этот шип, так плотно угнездившийся в моем сердце, значит резать по живому!

Господи! Помоги мне!

«Прости мне мои прегрешения так же, как я прощаю их согрешившим против нас!»

Недолго, впрочем, предстоит мне еще говорить о Фюльбере. Я предпочитаю не задерживаться в его обществе.

С несколькими своими родными он составил заговор. Он знал, что Пьер, всегда осторожный, спит в самой дальней комнате своего дома. Слуга сторожил у его двери. Подкупить лакея было, наверно, нетрудно. Кого не соблазнит золото? Однажды ночью неверный слуга впустил Фюльбера с подручными в комнату, где спал Пьер. Они силой удержали его и нанесли ему, едва проснувшемуся, дичайшее и позорнейшее увечье.

Когда я узнала, материнскими заботами аббатисы Аржантейя, о чудовищном покушении, жертвой которой ты стал, Пьер, свет померк в моих глазах и я лишилась чувств.

Едва придя в себя, я просила разрешения вернуться в Париж, чтобы выхаживать тебя.

— Не уверена, что мессир Абеляр желает сейчас вашего присутствия, — сказала аббатиса. — Ему нужен покой. Волнение от вашего прихода может погубить его. Лучше помолитесь о нем, дочь моя. Больше всего он нуждается сейчас в ваших молитвах!

Молиться у меня не получалось. Железо, отсекшее плоть моего супруга, тем же ударом отсекло мое будущее, и мы оба были ввержены в боль. Яростный протест переполнял меня. Я не могла сдержаться и обвиняла Тебя, Господи, в жестокости. Пытка, которую претерпело обожаемое мной тело, разрывала мне душу. Меня осаждали страшные картины, и я глубоко страдала при мысли о муке, постигшей тебя, моя бедная дорогая любовь.

Я не приняла Твоего приговора, Господи! Я восстала против него!

Почему один Пьер в своей плоти заплатил за грех, который был нашим общим грехом? Мы оба грешили, а наказан был он один.

Давящее чувство несправедливости навалилось на меня.

Почему Пьер осужден именно теперь, когда мы соединились перед Богом? За все время нашей связи божественный гнев обходил нас стороной. Именно после того, как мы узаконили нашу мятежную любовь и облекли покровами брака срам наших заблуждений, гнев Божий обрушился на нас!

Я ушла в свою келью, но не плакала. Сила моего горя была выше слез. Скорчившись, как от удара ножом в живот, я дрожала всеми членами, но глаза мои оставались сухи. Я чувствовала себя опустошенной, как дом после пожара. Остались лишь стены, сердце жилища обратилось в прах. Я была домом с окнами, зияющими в пустоту, несчастье и боль.

Кара, настигшая Пьера, могла бы быть суровым возмездием для человека, застигнутого в позорнейшем прелюбодеянии; но то, что иные получают за свое вероломство, он навлек на себя законным браком, которым пытался загладить свою вину. Собственная супруга навлекла на него то, что навлекают на своих сообщников падшие женщины! Горе мне, говорила я себе, я пришла в этот мир, чтобы стать причиной такого преступления! Неужели женщины всегда приносят беду мужчинам?

В моей душе царил хаос, сердце было разбито. Ты знаешь, Господи, что на протяжении долгих лет мучений и горечи я продолжала тайно восставать против Твоего приговора. Я не могла смириться, не могла покориться!

После смерти Пьера, с тех пор как я стала каждый день молиться на его могиле, ко мне стало приходить смирение. Сегодня я должна перестать бунтовать, должна склониться перед Твоей волей, примириться с Тобой наконец! Ты вел меня к этому извилистой дорогой, среди шипов, по острым камням. Достигла ли я конца пути? Перед тем как исчезнуть, я захотела вновь пережить свои сладостные годы. Теперь мне нужно перейти к годам несчастий. Быть может, вновь проследив свой путь, я найду дорогу к спасению?

После случившегося мы с Пьером страдали одинаково. Ты, любовь моя, в своей плоти и своей гордости. Я — в своем обожании и в своей скорбящей душе. Я догадывалась, какую муку ты терпел. Мне рассказали, что наутро весь город столпился у твоего дома. Волнение, сетования, крики и стоны долетали до твоих ушей. Парижский епископ, самые видные каноники, женщины, боготворившие тебя, — все обитатели города оплакивали твое несчастье. Твои ученики — особенно они — докучали тебе соболезнованиями. «Я больше страдал от их сочувствия, чем от своей раны, я больше ощущал свой стыд, нежели увечье, и был удручен скорее смущением, чем болью», — написал ты мне позже. Я угадывала это раньше, чем ты мне признался. Я так близко тебя знала, Пьер!

Я догадывалась, какое чувство унижения, позора, оскорбления терзало тебя. Твоя униженная, осмеянная, погибшая слава будет преследовать тебя повсюду. Где укрыться? Как показаться на людях? На тебя, опозоренного, все будут показывать пальцем, как на чудовище. Ты, такой гордый, уже не был мужчиной! Слух о столь особенном увечье быстро разнесется по всей стране. Я почти физически разделяла твою тревогу, твой ужас. И я ничего не могла для тебя сделать, ничего! Эта очевидность жгла меня, словно каленым железом!

Так протекли два дня мучительной тоски. Я не выходила из состояния прострации. Тогда я получила от тебя записку. Ты просил меня прийти. Я немедля отправилась в путь.

Сибилла, привезшая мне твое письмо и приведшая мою кобылу, рассказала мне по дороге, что оба твоих истязателя схвачены. С ними поступили так же, как они поступили с тобой. Кроме того, им выкололи глаза. Фюльбер же, осужденный епископами и канониками Парижа и лишенный прав собственности, пребывал в настоящее время в тюрьме.

Я не задерживалась мыслью на справедливом наказании предателей. Их злодеяние ничем не могло быть заглажено.

Я сразу отправилась в твой дом.

В комнате, куда меня провели, был врач с двумя помощниками. Увидев меня, они вышли, попросив, чтобы наша беседа была краткой по причине твоей крайней слабости.

Когда я увидела тебя на ложе, бледного и изможденного, я почувствовала, что леденею, словно сама вот-вот умру рядом с твоей постелью, беспомощная и бессильная. Ты протянул мне руку. В твоем жесте мелькнула тень боязни. Так и во мне ты усомнился?

— Бог поразил меня в моей плоти, ибо она грешила, — сказал ты, глядя на меня недвижным, потухшим взором. — Эту кару я заслужил.

— Нет! — воскликнула я. — Нет, Пьер, ничто не может оправдать такую бесчеловечную участь!

Ты внимательно посмотрел на меня, с каким-то мягким неодобрением.

— Вижу, ты еще не смирилась с приговором Господа, — констатировал ты, будто предвидев мою реакцию. — Сразу после покушения, жертвой которого я стал, я и сам думал так же, как ты. Я взывал к справедливости. Но видишь ли, с тех пор я много размышлял. Я пришел к очевидному выводу: мое неистовство когда-то должно было навлечь на меня суровую кару. Бог мог быть и куда более беспощадным. Разве я не знал, что попираю все Его законы? Он мог бы обречь меня на вечное проклятие, оставить погибать в смертном грехе. Он этого не пожелал.

— Мы любили друг друга!

— Плотская любовь не все извиняет. Мы погрязли в похоти. Вспомни!

— Увы!

— Не сожалей о наших преступных заблуждениях, лучше исследуй таинственные замыслы Божественного провидения: его милосердие обратит справедливый приговор в возрождение. Рана, нанесенная моему телу, исцелит обе наши души. Отныне мы должны, Элоиза, любить друг друга иначе.

Выражение твоего лица вновь изменилось. Глаза потеплели.

— Я хочу предложить тебе нечто очень трудное, но возвышенное, — продолжил ты, сжимая мою руку.

Осознал ли ты когда-либо, Пьер, какой жертвы от меня потребовал? Мне едва минуло девятнадцать, я любила тебя всем своим существом, была твоей супругой и не имела ни малейшего призвания к религии. Все это ты знал, но потребовал, чтобы я отреклась от своей молодости, от своей страсти, от все еще возможной, несмотря на твое увечье, совместной жизни, — чтобы я приняла постриг и похоронила себя в монастыре!

— Я стану монахом, а ты — бенедектинкой, — говорил ты между тем с воодушевлением. — Разделенные клинком, наши жизни соединятся в молитве!

Я видела, как бездна разверзается под моими ногами.

— Если ты не примешь мое предложение, — продолжал ты, — я тоже не смогу уйти в монастырь.

В самом деле, я знала о правиле, предписывавшем супругам покидать мирскую жизнь лишь по взаимному согласию и при условии одновременного принесения ими монашеских обетов.

— У меня нет иной надежды, — сказал ты еще. — Мир моей души в твоих руках.

Монашеский плащ придавил меня, как свинец. Стать монахиней! Я содрогнулась. Это был не мой путь. Я была создана для земных радостей и для земных свершений. Я смотрела на тебя в отчаянии. Бледный, больной от унижения, ты ждал от меня своего спасения. Я напомнила себе, как в начале нашей любви для себя решила: слушаться тебя во всем, всегда! Теперь, отказавшись от себя, по одному лишь твоему знаку похоронив себя в монастыре, разве не смогу я доказать свою верность, свою самоотверженность? И другого такого случая не будет.

Мной овладело искупительное жертвенное смятение.

По твоему велению я облекусь в новые одежды, изменюсь в сердце своем, чтобы показать, что ты был единственным господином не только моего тела, но и сердца. Пока я вкушала вместе с тобой чувственные наслаждения, можно было усомниться, был то путь любви или путь сладострастия. Теперь же будет ясно, каким чувствам я покорялась с самого начала. То, что ты претерпел в своей плоти, я справедливо претерплю через покаяние, на протяжении всей моей жизни. Так я предложу тебе, если не Богу, некое возмещение. Так я искуплю грех, который совершила, полюбив тебя, согласившись стать твоей супругой и поработив тебя, бывшего мне дороже всего на свете.

Разве не предоставлю я тебе тем самым еще одно, последнее доказательство своей любви, коль скоро иными я уже не располагаю? Когда-то я бросилась по твоему зову в твои объятия, ни в чем не отказывая тебе. Сегодня, вновь услышав твой призыв, я обреку себя на суровую монашескую жизнь. Так я стану монахиней по той же причине, по тому же побуждению, по каким я стала твоей возлюбленной и супругой: из покорности!

— Все будет так, как ты желаешь, Пьер, — сказала я, встав на колени у твоего изголовья.

Ты слабо улыбнулся и положил руку мне на голову властным и одновременно благословляющим жестом.

Боже! Как я хотела в тот миг умереть на месте рядом с тобой, которого должна была, согласно твоей воле, покинуть навсегда! Если бы ты сам того не потребовал, я никогда не подумала бы разлучаться с тобой, что бы с тобой ни случилось. Разве я не любила тебя одинаково в невзгодах и в радости? Чего стоило в конце концов утраченное наслаждение чувств? Не удовольствия я любила в тебе, а тебя, твое существо обожала я в наших удовольствиях. Ты был жив. Ты оставался моим. Еще была возможна долгая жизнь, исполненная нежности. Мы бы состарились рядом, не переставая лелеять друг друга.

Господи! Это было возможно, а я уходила в монастырь!

В том, что когда-то, желая тебе понравиться, я обрекла себя на погибель, моей заслуги не было, ибо тогда наши желания совпадали. Зато мое пострижение будет стоить куда большего! Это уже не любовь, а безумие. В самом избытке моего поклонения я безвозвратно отказывалась от тебя, единственного предмета моего обожания. Так, в порыве страсти я решила посвятить себя монашеству: ведь то было теперь единственное средство окончательно отдаться тебе.

— Остается попросить тебя еще об одной жертве, — заговорил ты дальше, пока я стояла на коленях, погрузившись в горькие размышления. — Последний жест самоотречения, Элоиза.

— Слушаю тебя.

— Я хочу, чтобы ты ушла в монастырь сейчас же, прежде меня. Мне придется провести в постели еще долгие дни, я не в состоянии стать монахом немедленно. Мне будет сладостно знать, что ты уже вступила на наш общий путь.

Я не думала, что мне может стать еще больнее. Я ошибалась. Запасы моих страданий бесконечны. Моя скорбь окрасилась разочарованием с привкусом горечи. Так ты сомневался во мне! Недоверие, признаюсь, пронзило меня горем и стыдом.

Ты сомневался во мне, а я только что решилась принести монашеские обеты, не имея к тому призвания, лишь потому, что этого желал ты! В чем же ты подозревал меня, Боже мой? Разве ты не знал, что никакой другой мужчина не существовал и никогда не будет существовать для меня?

Обессиленная, я поднялась.

— Я уйду в монастырь прежде тебя, — сказала я покорно. — Сегодня же поговорю с матерью аббатисой.

На этот раз ты улыбнулся смелее и сжал ненадолго мои руки в своих. Я наклонилась, поцеловала тебя в лоб и вышла. Врачу пора было заняться твоим лечением.

Уж не знаю, как добралась я до Аржантея. Пережитый удар лишил меня способности мыслить. Серый туман простирался между мной и окружающим миром. Будто жизнь уходила из меня. Казалось, я плыву в какой-то гибельной тьме.

Сразу по приезде я поговорила с аббатисой и просила принять меня в ее стадо. Она меня не отвергла. На следующий день я надела полотняную повязку и черное покрывало послушницы с вышитым белым крестом. Знак Божий навсегда отметил мой лоб!

Господи, Господи, вот самый страшный для меня миг! Ведь не ради Тебя я стала монахиней, а ради Пьера. Простишь ли Ты мне это? Я отказалась от мира не ради Тебя, не во искупление совершенных против Тебя грехов, но ради своего супруга, чтобы разделить его боль, чтобы предложить себя искупительной жертвой за поруганную славу гения, причиной падения которого я стала!

Мне не надлежит ждать от Тебя награды, Господи, ибо я ничего не сделала для Тебя. Мне хотелось нравиться Пьеру, а не Тебе.

Будь милосерден, Господи! Ты знаешь, что у меня не было призвания. Я была создана, чтобы быть супругой Абеляра, а не одной из Твоих служительниц. Я была его женой перед Тобой и перед людьми, Ты позволил это, и у нас был сын, и я чувствовала себя на месте лишь рядом с ним… Мне понадобилось более сорока лет монашеской жизни, чтобы перестать быть существом, кого обрекли служить Тебе против собственной воли, о Господи! До самой своей смерти я так и не смогла полюбить Тебя больше Пьера, полюбить превыше всего, как должно. Твой призыв оставался неуслышанным. Очень быстро я поняла, что не Ты требовал от меня такого дара: его ждал другой! В том и состояла моя голгофа, чтобы в своей земной любви черпать мужество для исполненной самоотречения жизни, смысл которой возможен лишь в свете любви к Тебе!

Господи, я не отрекалась от Тебя на протяжении всех этих лет, посвященных служению Тебе. Ты это знаешь. Ты сам от меня отвернулся. Ни умерщвление плоти, ни покаяние, ни лишения не могли вырвать из меня память о прошлом. Мне нужна была Твоя помощь. Ты мне ее не давал. Чувствуя себя тонущей, я отчаянно цеплялась за единственное поклонение, которое для меня было возможным. Я не только ничего не делала ради Тебя, но и чувствовала себя неспособной даже искупить свой грех. Я двигалась через пустыню. Я твердила себе, что лишь намерение важно. Но я ни от чего не отреклась ради Тебя — только ради Пьера. Я сознавала, что обрекаю себя на проклятие.

И вот меня обуревает лихорадка тревоги.

В глубине души, Ты знаешь это, Господи, я сокрушалась, что, вынося скорби ради своего супруга, я не скорбела ради Тебя! Как примирить любовь к Тебе с моей любовью к нему? Всю жизнь передо мной вставал этот вопрос.

Он рождался во мне и в тот миг, когда я принимала постриг.

Было начало сентября. Годом раньше мы с Пьером уезжали в Бретань. Я ждала нашего ребенка. Жизнь расстилалась передо мной как роскошный стол перед алчущим. Я не сомневалась в нашем будущем. Но внезапно все погибло.

Помню, моросил дождь, и от намокших гвоздик, поставленных в вазах по бокам алтаря, исходил сильный запах.

Несколько родных и друзей, пришедших на церемонию, пытались отговорить меня от суровой жизни, к которой, они знали, моя природа была совсем не склонна. Я их не слушала. О моей судьбе сожалели, я оставалась непреклонной. Но слез сдержать все же не могла. Несмотря на свою твердость, которую все сочли героической, несмотря на напряженную, как тетива, волю, на мужество, которое я выказываю и по сей день, меня душили рыдания. Когда настала минута принесения обетов, мне удалось сдержать слезы и твердым шагом приблизиться к алтарю. В уме у меня вертелся отрывок из Лукиана — жалобы Корнелии. Произнося их про себя, я двигалась вперед.

«О благородный мой супруг, ничем не заслуживший союза со мной, зачем властна судьба над столь величественной главой! Как осмелилась я стать твоей супругой, если суждено мне было стать твоим несчастьем? Прими во искупление ту кару, которую я хочу понести!»

Мне хотелось быть твердой, как античная героиня, но сердце мое было разбито.

Епископ протянул мне священный покров. Я облачилась в него и публично произнесла слова обета.

Несколько дней спустя Пьер, едва оправившись, тоже надел монашеское платье в аббатстве Сен-Дени.

Началось наше долгое странствие вдаль от мира, Господи. Могу ли я надеяться, что, неведомо для себя, я шла к Тебе?

Десять лет в Аржантейе были самыми мрачными, самыми пустынными в моей жизни. Все во мне, Пьер, было опустошенным. Я жила в духовной пустоте, которую не смягчала ничья поддержка. Бог отвернулся от меня. Ты тоже.

Помнишь ли ты, любовь моя, что я написала тебе позже: «Скажи только, если можешь, почему после нашего общего ухода в монастырь, который предрешил ты один, я оказалась покинутой и забытой, почему мне не дано было черпать новые силы для отваги в звуках твоего голоса, или утешаться чтением писем в твое отсутствие…» Эта жалоба не переставала звучать во мне.

Когда я думаю о том, чем стали каждая минута, каждый час и каждый день этого крестного пути, я благодарю Провидение за то, что достигла наконец желанного конца столь плачевного существования. В течение всех этих лет без тебя я догадывалась, что значат вечные муки: это бесконечная, безнадежная жизнь без любимого существа!

Это был мой самый тяжелый период. Я не покорилась (покорилась ли я вообще?) и я ничего не знала о тебе. Позже в Параклете я вновь обрела тебя как советчика, как руководителя. Я старалась следовать твоим наставлениям. Я была уже не одна. Потеряв любовника и супруга, я сохраняла друга. В Аржантейе никто и ничто не помогало мне. Время давило на меня, как свинец. Спасаясь от одиночества, я работала как одержимая. Я не видела другого отвлекающего средства для такого характера как мой. Ты знаешь, что я не из тех, кто пассивно принимает поражение.

Помимо изучения Святого Писания, я посвящала себя обучению жаждущих просвещения монахинь и наставлению послушниц и детей, которые воспитывались в монастыре, как когда-то воспитывалась я сама. Я не пренебрегала и ручным трудом: пряла шерсть, крутила веретено, ткала, шила, вышивала…

Увы! Этим бесконечным занятиям не удавалось отвлечь меня от моих мыслей. Твое молчание мучило меня. Поначалу меня поддерживала слабая надежда на твое появление в моей жизни. Со временем я поняла, что мне нечего ждать от тебя. Мое разочарование было жестоким. Я сказала себе: ты покинул меня навсегда, ты уже не интересуешься моей судьбой и даже не думаешь о той, которую так быстро забыл… И я медленно побрела по безнадежному пути, который привел меня к полному моральному опустошению.

В то же время я не хотела упрекать тебя, Пьер; я боролась с искушением обвинить тебя в том, что ты вероломно отверг меня. Мне нужно было найти объяснение твоему поведению. Хоть я и сопротивлялась, признаюсь, что в мою душу постепенно прокрались сомнения. Они осаждали меня, убеждали, что ты меня никогда не любил, что не нежность, а похоть, не любовь, а лишь пылкость привязывали тебя ко мне. Едва твое желание угасло, вдохновляемые им проявления чувств исчезли вместе с ним.

Не мне одной являлись эти отравляющие мысли. Некоторые мои подруги и родные, приходившие меня навестить, намекали или молча давали мне понять, что так думали многие. Остатки горячности побуждали меня протестовать. В глубине моего сердца, однако, сомнение постепенно разливало свой яд.

Почему, Пьер, ты оставил меня без единого слова ободрения, утешения или даже наставления?

Много лет спустя, когда я была уже в Параклете, ты оправдывал это забвение. Ты говорил, что отсутствие помощи нужно было относить не на счет небрежения, а на счет твоей абсолютной веры в мою собственную мудрость. Может ли быть, чтобы ты так плохо меня знал?

Если на тех, кто видел меня со стороны, я и в самом деле могла произвести впечатление поучительное, то как мог так думать ты? Мое целомудрие восхваляли лишь потому, что не ведали о моем лицемерии! Во мне почитали за добродетель чистоту плоти — будто добродетель это дело плоти, а не души!

В то время, как я усердно трудилась, во мне вопияли демоны ада. Я рассказала тебе об этом, Пьер, когда вновь смогла писать тебе. Правда испугала тебя. Я же считаю, что нужно иметь смелость смотреть ей в лицо!

Наслаждения, пережитые нами вместе, были мне столь сладостны, что я не могла ни помешать себе любить воспоминания о них, ни изгладить саму память о них. Они непрерывно осаждали меня, являли себя моему взору вместе со всеми желаниями, которые пробуждали. Даже во время мессы, когда молитва должна быть особенно светлой, непристойные образы этих удовольствий так прочно владели моим несчастным сердцем, что я была более занята их мерзостями, нежели молитвой. Я должна была оплакивать совершенные мною грехи, а я вздыхала о тех, что уже не могла совершить!

Мне случалось даже думать, что Бог, внешне обойдясь с тобой жестоко, на деле явил тебе милость: как врач, не побоявшийся причинить больному боль во имя выздоровления. Телесная рана, успокоив в тебе стрелы желания, излечила язвы твоей души. Во мне же, напротив, огонь жаждущей удовольствий молодости и опыт самых сладостных наслаждений лишь обостряли голод плоти. Я страшилась приближения ночи, настолько явственными делались тогда осаждавшие меня искушения. Весенние и летние ночи были мне особенно мучительны! То уступая своему дерзкому воображению, то борясь и молясь в слезах, я изнурялась в своей плоти, и призывавшей и отвращавшей меня! Когда наконец мне удавалось заснуть, мое жадное, обманутое в своих надеждах тело лишь ненадолго обретало покой.

Вдобавок ко стольким непотребствам я оскорбляла Бога неподчинением. Я жила в постоянном состоянии бунта. Я не могла, Господи, заставить себя простить Тебе неумолимую связь наших бед и Твоего правосудия. Пока я отказывалась принять обоснованность Твоей кары, Тебя никак не могли удовлетворить епитимьи, которые я на себя налагала, и мое покаяние не могло быть настоящим! Чтобы я ни делала, чтобы обуздать свои желания, умерщвление плоти не помогало, пока я сохраняла любовь к греху, которого требовало все мое существо! Мое поведение могло казаться безупречным, но инстинкты и помыслы были сплошным пороком!

Меня же судили лишь по внешности: видели мои дела, но не ведали о чувствах.

Ты один, Господи, мог все знать и взвесить. Ты не мог поставить мне в похвалу мое жалкое существование, ибо не ради Тебя я его влачила. Не посвящая Тебе всего, я не делала для Тебя ничего! В своих тайных мыслях и во всех своих намерениях я чувствовала себя обреченной.

Твое молчание, Пьер, — тогда как ради тебя я и жила в состоянии глубокого морального краха, — окончательно меня изнурило. Я спрашивала себя, до каких пор буду способна соблюдать внешние приличия, когда внезапно мне пришла на помощь новая возложенная на меня обязанность.

Через три года после пострижения я была назначена настоятельницей. Этой чести меня удостоили за внешнее усердие, с каким я отправляла свои обязанности. Продолжая считать ее незаслуженной, как по возрасту, так и из-за отсутствия внутреннего расположения, я приняла ее, однако, с признательностью. Я почувствовала, что выпавшая мне столь значительная ответственность станет моим единственным шансом не погрязнуть в мерзостях. Со свойственным мне упорством я ухватилась за эту спасительную соломинку.

Помимо уже осуществляемого наставничества, мне пришлось заняться хозяйством и внутренней организацией монастыря, управлением его имуществом и возможными доходами. Восстановив монастырь, королева Аделаида богато одарила его землями и имениями. За сто лет наши владения сильно увеличились за счет дарений. Теперь они представляли собой сложное хозяйство, управление которым и переходило ко мне. Это было непростое предприятие! Я тотчас с усердием взялась за свои новые обязанности. Я истощала свои силы, надрывала свое тело, занимала свой ум трудами, к которым была непривычна. Может быть, так мне удастся обуздать своих демонов? Никогда я не находила свое бремя достаточным и без конца искала способы его приумножить.

Наименее тяжкими часами, когда мне удавалось почти забыться, было время, которое я проводила в монастырской библиотеке. Надзирая за переписыванием и иллюстрированием рукописей, я имела возможность погружаться в писания Отцов Церкви или греческих и латинских философов, которых так любила. В течение десяти лет своих покаянных трудов я не знала иных проблесков, кроме этих минут, которые провела, склонившись над пергаментами.

От тебя же, Пьер, я не получила ни одного знака! В то же время, если я и страдала безмерно, чувствуя себя выброшенной из твоей жизни, я все же могла узнавать из слухов и разговоров о твоих новых бедствиях.

Бесчисленные трудности, не перестававшие возникать на каждом шагу, опасности, которым ты подвергался, враждебность одних, растущее благорасположение других — все это было мне известно в подробностях, и рассказы о них я не уставала выслушивать.

Очень скоро, увы, мне вновь пришлось дрожать за тебя. Твой гений фатально и неизменно толкал тебя к самым вызывающим дерзновениям, и ты не замедлил вновь возбудить во многих ненависть, ослабевшую было по причине твоих несчастий.

Став монахом, ты стал им всецело. Твоя щедрая натура питала отвращение к компромиссам, сдержанности и полумерам. Уверенный в своем уме и своей вере, ты желал уничтожить своих соперников и восторжествовать над ними чего бы это тебе ни стоило! Сама твоя неустрашимость влекла тебя к беде. Твоя мысль парила выше и заходила дальше, чем мысль твоих соперников. Они тебе этого не простили.

Несмотря на все мое преклонение пред тобой, мне кажется справедливым признать, что твоя непримиримость принесла тебе немало зла. Мне кажется, ты не должен был снова и снова бросать всем вызов. Но ты, напротив, словно наслаждался, возбуждая против себя умы. Не умея переносить возражения, твоя нетерпеливая, склонная к борьбе натура черпала горькое удовлетворение в ежедневных битвах с твоими соперниками, из которых ты почти всегда выходил победителем.

Сначала ты захотел преобразовать нравы в том монастыре, куда попал. В Сен-Дени ты не упускал случая, публично или наедине, бросать упреки твоим братьям и даже аббату в том, что ты почитал дурным поведением. Твоя критика вывела их из себя. Поскольку с тех пор, как ты вылечился, твои клирики и бывшие ученики не переставали осаждать тебя мольбами возобновить лекции, по которым они тосковали, монахи усмотрели в этом возможность избавиться от досаждавшего им цензора нравов. Они посоветовали тебя внять мольбам твоих студентов. Ты согласился вернуться к чтению лекций. С этой целью ты обосновался в монашеской общине неподалеку от Провена и открыл там школу, где принялся вновь преподавать философию и теологию.

Твой успех был огромен. Его отзвуки докатились и до меня. Я слышала, как все восхваляют твой хорошо известный мне дар оратора, философа и педагога. Значит твое увечье не отвратило от тебя тех, кто ценил твое учение! Твое величие сохранило весь свой блеск. Зачем тогда было становиться монахом? Зачем отказываться от частной жизни? Зачем жертвовать мной?

В уединении своей кельи, пока мои товарки спали, я ночи напролет задавала себе вопросы, на которые никто не отвечал. С лицом, еще изборожденным слезами, я возвращалась с наступлением дня к своей роли, к своим обязанностям.

Однако за слухами о твоих победах вскоре последовали слухи о ссорах. Все было так, как бывало до нашей любви; так будет до конца твоей жизни. Твоей судьбой было дышать среди гроз и не раз быть поражаемым молнией!

В самом деле, твои лекции очень быстро стяжали такую славу, что ученики других школ спешили покинуть собственных учителей, переходя под твое наставничество. Конечно, эти массовые переходы возбудили ревность и недружелюбие тех, кого, без особых церемоний, ради тебя оставляли. В их числе оказались и двое твоих бывших соучеников и извечных соперников: Альберик Реймсский и Лотульф Ломбардский. Они всеми средствами добивались, чтобы тебе запретили осуществлять дело, где ты блистал безраздельно. Ради этого они настраивали против тебя знакомых епископов, архиепископов и аббатов.

Между тем ученики попросили тебя написать трактат о Божественном Единстве и Троице. Ты сделал это со свойственным тебе блеском, ясностью и смелостью. Увы! Враги воспользовались успехом твоей книги, чтобы попытаться нанести тебе публичное оскорбление. Альберик и Лотульф, державшие школу в Реймсе, убедили своего архиепископа созвать в Суассоне малый собор под председательством Конана, папского легата во Франции. И речь шла не больше не меньше как об обвинении твоего трактата в ереси!

Тебе велели представить свою знаменитую работу на рассмотрение этой сведущей ассамблеи. Ловко возбужденная кампания клеветы заранее настроила против тебя и город и духовенство. Рассказывали даже, к моему великому испугу, что толпа едва не побила тебя камнями при твоем въезде в Суассон.

Беря дерзостью, ты немедля отправился к легату, вручил ему свою книгу и объявил, что готов исправить все, что окажется противным догматам. К несчастью, этот прелат, по натуре трусливый, приказал тебе передать свой труд архиепископу, за которым и скрывались оба клеветника. Напрасно они искали — в написанных тобой строках они не нашли ничего, что позволило бы осудить тебя. Легко вообразить их досаду. Взбешенные своим поражением, они отложили дело к концу собора.

Тем временем, безмерно расточая себя, ты старался изложить смысл своих писаний каждому встречному. Твоя убежденность и очевидная добрая воля без труда рассеяли предубеждение против тебя. Вскоре твои слушатели уже были убеждены в совершенной правоверности обвиненного труда. Общественное мнение переметнулось. Под воздействием твоего личного обаяния все начали думать, что ты мог быть и прав.

Я узнала об этом и возрадовалась. Твои враги, увы, узнали об этом тоже. Их ожесточение от этого лишь удвоилось. Припертый к стене, Альберик имел бесстыдство лично прийти к тебе. Он попытался завлечь тебя в ловушки диалектики, потерпел поражение и удалился вне себя от ярости, с угрозой на устах.

В последний день собора ты уже думал, что твое дело выиграно. Твои хулители по-прежнему не находили, в чем тебя упрекнуть. Жоффруа, святой епископ Шартрский, говорил в твою пользу. Он предложил, чтобы тебя немедленно публично допросили. Ты мог бы таким образом защищаться с полной свободой. Но твои враги отказались от предложения Жоффруа под тем предлогом, что ты ловок в споре и умеешь привлекать умы на свою сторону. Тогда епископ Шартрский объявил, что вопрос требует более глубокого изучения. Ему казалось, будет лучше, если ты вернешься в Сен-Дени, пока будут собраны более сведущие люди, чтобы не спеша исследовать твой трактат. Легат дал согласие на это предложение и удалился служить мессу.

Такое совершенно не устраивало Альберика и Лотульфа. Они тотчас поняли, что если дело будет рассматриваться вдали от их епархии, их хитрости рискуют закончиться ничем. Подгоняемые недостатком времени, они бросились к архиепископу, убеждая его, будто передача дела в иной суд будет для него оскорблением. Кроме того, они твердили, что отпускать тебя опасно. Едва убедив его, они вернулись к легату и без труда заставили его переменить мнение. Это были два хитрых лиса, а их собеседник был гораздо менее хитроумен! Вопреки собственной воле он был вынужден осудить твою книгу без изучения, на том недоказуемом основании, что ты осмелился читать ее перед толпой и разрешал переписывать без дозволения папы или Церкви!

Легат сдался еще в одном — пообещал приговорить твой трактат к публичному сожжению, и как можно скорее. Он осудил тебя на вечное заточение в какой-то малоизвестный монастырь.

Перед лицом такого двуличия оставалось только смириться. Именно это и посоветовал тебе сделать Жоффруа Шартрский: без жалоб принять приговор и подчиниться. Что еще ты мог сделать? Решение столь высокопоставленного лица не подлежит обсуждению. Добрый епископ, удрученный не меньше тебя, пытался тебя ободрить, уверяя, что несправедливость, жертвой которой ты стал, привлечет к тебе симпатии многих. Он думал также, что легат, действовавший под давлением, поспешит вернуть тебе свободу, едва покинет Суассон.

Вот так, Пьер, тебе пришлось претерпеть оскорбление, сколь несправедливое, столь и мучительное, в то самое время как вновь начинала сиять твоя слава! За судом над тобой я следила издали. Всей душой я разделяла твои страдания. Я понимала, какой мукой для твоей гордости должно было стать это осуждение со стороны твоих собратьев. Всеми силами жаждала я прийти тебе на помощь в этой невзгоде. Увы! Я была навсегда устранена с твоего пути!

Рассказ о последнем заседании собора причинил мне много боли. Хотя меня там не было, мое сердце пребывало в такой близости к твоему, что каждая рана, поражавшая тебя, была и моей раной.

Я узнала, что, вызванный в зал собрания, ты тотчас явился. Не дав тебе произнести ни слова в свою защиту, без всяких доказательств, тебе приказали собственными руками бросить свою рукопись в огонь. Трагическая тишина повисла над собранием в то время, как ты жег свое творение. Несмотря на смелое вмешательство одного из твоих почитателей, пощады не было…

После аутодафе, когда ты хотел изложить свою веру согласно своим методам, твои противники вскричали, что это бесполезно и тебе достаточно прочесть Символ веры святого Афанасия. В насмешку они велели доставить тебе его текст, будто ты его не знал. Такое утонченное недружелюбие и несправедливость сломили твое сопротивление. Прерывающимся от рыданий голосом ты прочел «Верую». Затем тебя, будто преступника тюремщику, передали в руки настоятеля аббатства Сан-Медар, что рядом с Суассоном. Тотчас после этого собор был распущен.

Слух об этом отвратительном приговоре вызвал всеобщее негодование. Помню, с какой горячностью мои посетители говорили мне об этом деле. Некоторые считали тебя мучеником, другие довольствовались тем, что осуждали твоих судей. Все жалели о случившемся.

Я же в тайне своей нежности знала, что именно жалость была бы тебе мучительней всего на свете. Я тревожилась. Как перенесешь ты этот новый удар судьбы? Клеймо, которым хотели запятнать твое имя, должно было жечь тебя позором.

Помимо твоего молчания мне надлежало переносить теперь и твою боль!

Однако шум, наделанный приговором, не стихал. Члены синода перекладывали ответственность друг на друга, твои обвинители уверяли, что их вины в том нет, а легат громко жаловался на враждебность к тебе нашего духовенства. Тронутый раскаянием, он решил наконец исправить несправедливость, сообщником которой стал. Он позволил тебе покинуть аббатство Сен-Медар и вернуться в Сен-Дени.

На некоторое время судьба, казалось, смягчилась к тебе. О тебе говорили меньше. Скандал постепенно стихал.

Снова я могла думать о тебе, не испытывая иных тревог, кроме своих собственных.

Затишье длилось недолго. Оно не могло долго длиться!

Ты сделал открытие, установив, откуда родом святой покровитель твоего аббатства Дионисий Ареопагит, и это вызвало новые споры, противопоставившие тебя собратьям по монастырю. Все они восстали против тебя, обвиняя в принижении славы монастыря и даже предательстве Франции, ибо, по их мнению, ты оболгал память святого, столь чтимого всеми ее обитателями. Аббат, которого ты не любил и который платил тебе тем же, воспользовался этим конфликтом, чтобы перед лицом всей братии, собравшейся на капитульный собор, угрожать передачей твоего дела о покушении на славу королевства самому королю!

В своей враждебности к тебе он дошел до того, что в ожидании возможности предать тебя королевскому правосудию велел запереть тебя к сторожить как опасного преступника.

Конечно, наш король никогда не покарал бы тебя за такого рода провинность, но ненависть аббата не знала меры.

Узнав об этом событии, я не удивилась. Только опечалилась. Можно было это предвидеть, ибо одно твое присутствие повсюду приносило с собой раскол. Ты был предназначен становиться закваской в тесте — незаменимой, но без конца попираемой.

Немного времени спустя прошел слух, что ты сбежал из Сен-Дени ночью при помощи нескольких расположенных к тебе братьев и нескольких своих учеников. Я поняла, что к этому отчаянному решению тебя подтолкнуло недоброжелательство, с таким ожесточением преследовавшее тебя.

Ты стал искать убежища в землях графа Тибо Шампанского, который уже засвидетельствовал интерес к тебе во время твоих недавних злоключений. Ты нашел приют в замке Провена, в картезианском монастыре Труа, настоятель которого был твоим другом. Любя тебя и восхищаясь тобой, он принял тебя с радостью.

К несчастью, даже вдали ты по-прежнему зависел от Сен-Дени.

Именно это и сообщил графу Тибо аббат твоего монастыря, явившийся в один прекрасный день к могущественному сеньору, вступившемуся за тебя. Ты умолял графа ходатайствовать о тебе в этом деле и добиться для тебя прощения с разрешением вести монашескую жизнь, уединясь там, где ты пожелаешь. Аббат отказал в этой просьбе. Парадоксальным образом, несмотря на отвращение, которое он испытывал к твоей личности, он считал твой авторитет важной поддержкой своему монастырю. Он угрожал даже отлучить тебя от церкви, если ты не поторопишься вернуться в Сен-Дени, и запретил великодушному настоятелю, предоставившему тебе кров, оставлять тебя далее у себя, под угрозой подвергнуться тому же наказанию.

Такова была ситуация, но как раз когда меня достигли слухи о гневе твоего аббата, разнеслась и весть о его кончине. Ты был наконец освобожден от настоятеля, желавшего тебе столько зла! Я почувствовала за тебя облегчение и увидела в этом знак смягчения Божественного гнева против нас.

Поскольку Сугерий, новый и знаменитый настоятель Сен-Дени, также колебался, стоит ли предоставить тебе льготу, о которой ты ходатайствовал, ты прибег к помощи своих влиятельных друзей, чтобы обратиться с просьбой лично к королю, в его совет. Людовик VI, знавший о падении нравов в королевском аббатстве, рассудил, что твой образ жизни не мог мириться с образом жизни прочих монахов. Твое прошение было удовлетворено. Однако, дабы не ронять чести монастыря, тебе было запрещено переходить в какое-либо иное аббатство.

Я вижу в этом перст Божий. В самом деле, Параклет родился из этих неурядиц и этого запрета.

Измученный столькими злоключениями, ты удалился тогда в известное тебе уединенное место в окрестностях Труа. Оно было весьма удалено от всякого поселения, от всякого жилья. Леса, луга и речка, текущая меж камышей, составляли пустынный пейзаж, так соответствовавший твоему состоянию духа. Несколько милосердных людей подарили тебе участок земли. С согласия местного епископа ты возвел там своими руками молельню из тростника и соломы, которую посвятил Святой Троице. За тобой в хижину отшельника последовал лишь один из твоих учеников. Вы оба мечтали о тишине, о возможности молитвенного уединения.

Но так уж было предрешено провидением, чтобы не было тебе покоя на этой земле. В этом мире — никакой передышки!

Едва место твоего уединения стало известно, вопреки твоим стараниям не привлекать к нему внимания, как толпы студентов, покинув города и замки, явились в твои владения. Они строили себе убогие хижины, довольствовались жалкой пищей, грубым хлебом и дикими растениями, спали на мху, лишали себя всяких удобств в единственной надежде, что ты возобновишь для них свои лекции.

Из всех бесчисленных свидетельств привязанности и усердия, полученных тобой в течение твоей бурной жизни, одним из самых волнующих остается это добровольное согласие стольких молодых людей на полное лишений суровое существование, к которому они никоим образом не имели привычки.

Зная твое сердце, я без труда угадала, как ценен был для тебя этот порыв юности, какое ободрение ты в нем почерпнул.

Позже ты признался, что в твоем решении открыть новую школу в этом затерянном месте сыграла немалую роль и бедность, в которой ты оказался в то время. Поскольку ты не имел сил обрабатывать землю и не считал возможным просить милостыню, из всех заработков тебе оставалось лишь преподавание, единственное искусство, которое ты знал в совершенстве.

Из уважения к твоим умственным трудам, а также из благодарности, твои ученики взяли на себя все материальные заботы, которые могли бы отвлечь тебя от занятий. Так эти юноши, вскормленные философией, принялись обрабатывать землю, готовить пищу, изготовлять одежду и необходимую мебель, дойдя в своей преданности до возведения новой, более просторной молельни из камня и дерева, лучше отвечавшей их числу и твоему рвению. Это здание вскоре окружили и новые крепкие постройки, образовав настоящую общину.

Именно тогда ты назвал новое святилище Параклет, что значит Дух Утешитель, ибо ты явился туда как изгнанник и беглец, но Божественная благодать даровала тебе там покой и утешение. Вновь ненадолго!

Само имя Параклет, выбранное тобой с лучшими намерениями, послужило предлогом для новых нападок на тебя. Это название вызвало негодование под тем предлогом, что не полагалось посвящать церковь особо Святому Духу, а нужно было, согласно обычаю, посвятить ее либо Христу, либо Троице.

Эти мелочные придирки скрывали яростную зависть. Твои извечные соперники нестерпимо страдали от блестящего успеха твоей новой школы. Они кипели от гнева из-за того, что многие их ученики покинули школы и благоустроенную жизнь ради тяжелых условиях существования вокруг тебя. Притягательность твоего лучезарного и плодородного ума для этих молодых людей и та горячность, с какой они спешили к тебе, были им непереносимы.

Из Параклета твои идеи о критическом разуме и обращении к разуму просочились в мир. Твои враги набросились на них с твердым намерением погубить тебя. Сам избыток их ожесточения сделал их осторожными и ловкими. Они позаботились найти двух более известных, чем они сами, лиц, чтобы предубедить их против тебя и использовать в своем разрушительном предприятии. Речь шла о Норбере, реформаторе уставных каноников, и, главным образом, о Бернаре Клервосском, чей талант проповедника был опасным оружием. Красноречие этих двух знаменитых мужей, их дар устрашения и убеждения обернулись против тебя. Ошибочно полагая, что ты распространяешь пагубные идеи, они выступили против тебя в своих проповедях, чтобы разрушить доверие к тебе.

Я имела случай услышать одну из этих проповедей. Какой пыл выказывали против тебя! Какими громами и молниями грозили! Я была в смятении: самые дорогие тебе идеи были искажены и представлены этим вдохновенным людям в демоническом свете. Я ощутила огромное горе и жесточайшее негодование. Как самая внимательная твоя ученица, я твердо знала, что твоя вера ни в чем не уступала их собственной и что ты исповедовал абсолютное уважение к христианской доктрине. Твои дерзновения не были еретическими: они были плодом твоего ума, жаждущего поддержать веру и продвинуть духовную философию.

Но мое мнение имело мало веса по сравнению с анафемами, которыми тебя громили. Обвинения двух проповедников, разоблачающих твои богохульства и распутные нравы, возбудили против тебя их слушателей. То, что все это было ошибкой, ничего не меняло. Даже некоторые из твоих друзей позволили убедить себя в твоей недостойности!

В глубине своего монастыря я защищала тебя перед теми, кто навещал меня, объясняла твою позицию, пыталась оправдать твои писания. Но у клеветы крепкие когти. Она обрушилась на тебя, несмотря на мои выступления. У всех на устах были чудовищные сплетни и позорные инсинуации на твой счет, на счет твоих доктрин и излишеств, которым ты якобы предавался. Наше прошлое было обнажено, перерыто, осмеяно и разложено на детали. Всей душой я страдала от этой травли. За тебя, любовь моя. Какое им было дело до меня? Это тебя хотели повергнуть. Меня запятнали лишь походя. Расстояние, разделявшее нас, не мешало мне ощущать твою муку. Под этим потоком грязи, как и в моменты нашего блаженства, я жаждала быть возле тебя.

Позже ты написал мне, что в смятении думал тогда даже о том, чтобы покинуть христианские страны и поселиться среди неверных. Тебе казалось, что легче жить по-христиански среди врагов Христа, чем среди тех, кто оскорблял тебя. Я радуюсь, что в тот момент ничего не знала об этом искушении. Мысль о том, что ты можешь навсегда удалиться в заморские страны, меня бы просто сразила.

Не в этом, впрочем, был твой путь. Твоя судьба, иная, нежели ты себе воображал, вновь готовила тебе неожиданную западню.

Существовало тогда в Бретани, но не близ любимого нами Клиссона, некое аббатство Сан-Гильдас-де-Рюисс, принадлежащее к Ваннскому епископству и оставшееся в тот момент без пастыря. Ища замену умершему, монастырская братия, с согласия местного сеньора, остановила свой выбор на тебе. Я все еще пытаюсь понять, что заставило этих так не похожих на нас чужеземцев обратить свое внимание на тебя. Несомненно, сыграла свою роль молва о твоей оригинальности, но они совершенно неверно вывели из нее, что ты не станешь вмешиваться в их жизнь и предоставишь им свободу действовать по их усмотрению. Возможно также, что, увидев тебя ославленным, они подумали, что хотя бы отчасти ты должен был заслужить эти упреки и что, имея сомнительную мораль, ты найдешь с ними общий язык.

Как бы то ни было, в предложенном тебе так своевременно назначении ты увидел способ удалиться от своих клеветников. Ты испросил благословения у аббата Сен-Дени, от которого по-прежнему зависел, без труда получил его и уехал.

Ты спасался от невзгод, Пьер, увы, а они поджидали тебя в Бретани, еще более жестокие и по-прежнему удручающие.

Сразу по приезде ты увидел, что монахи той все еще варварской земли вместо уважения к уставу своего ордена вели себя недостойно. Они без стыда сожительствовали с любовницами и имели детей. Лишенные всякого морального чувства, они крали и расхищали все, что попадалось под руку, ибо нищета их была велика и они стали добычей своих инстинктов. Ты тотчас понял, что ответственность за столь плачевное положение дел лежала на местном сеньоре. Настоящий тиран, этот человек, ослепленный своим могуществом, жестоко притеснял своих вассалов. Пользуясь беспорядком, царившим в монастыре, он не стеснялся угнетать монахов и давить их поборами. Он бесстыдно присвоил себе государственные земли и вымогал у монахов дань. Как с его, так и с их стороны ты не мог ждать ничего, кроме насилия и преследований.

Вокруг тебя простирался полудикий край, не более приветливый, чем его обитатели.

Позже ты описывал мне это аббатство, возведенное в суровой местности на берегу океана, где с ожесточением сталкивались море и скалы. Жители этого дикого берега заимствовали некоторые черты своего характера у окружающего пейзажа. Обветренные и просоленные, они обращали к тебе похожие на дубленые кожи лица, в которых читалось недоверие к горожанину, каковым ты был в их глазах. Живя вне законов, в неведении наших обычаев и мыслей, они сторонились тебя и с самого начала смотрели как на чужака, к тому же докучливого.

Позже ты признавался мне, что нигде не чувствовал себя до такой степени отрезанным от ближнего и таким потерянным, как в этой затерянной земле, сам язык которой был тебе непонятен. С ужасом ты понял, какую ошибку совершил, покинув Параклет, где сталкивался лишь с нападками завистливых клеветников, чтобы похоронить себя в нетронутом просвещением краю, который безжалостно тебя отвергал.

Тревога росла в тебе с каждым днем, ты не ведал покоя. Попытка вернуть братию к надлежащей дисциплине была не просто опасным мероприятием, но сущим безумием.

Никаких упреков монахи не принимали. Ты постоянно чувствовал, что они все больше противятся твоей власти. Становилось очевидным, что если ты будешь упорствовать в своих реформаторских усилиях, они без колебаний попытаются избавиться от тебя любыми средствами. Включая насилие.

Это ты знал, но знал и то, что бездействие при виде распутства и безразличие к столь скандальной ситуации означает для настоятеля монастыря поставить на карту свою бессмертную душу.

Твоя борьба тебя изнуряла. Тебе, хоть плачь, нужны были рядом друзья. Ты никогда не признавался в этом, но мне хотелось бы думать, что в минуты отчаяния ты думал обо мне и именно ко мне обращал сердце, жаждущее нежности…

Но никто не явился. Местные жители, монахи, сюзерен — все отвергли тебя! С течением времени такое настроение лишь укреплялось. Вскоре с тобой стали спорить открыто. За угрозами последовали покушения.

Я лишь позже узнала об этом. В то время я с разбитым сердцем выполняла свой долг в Аржантейе, не имея вестей о тебе. Слухи притихли. Редкие друзья, приходившие меня навестить, ничего не ведали о новых превратностях твоей судьбы. Из Бретани до нас не доходило никаких вестей. Тишина, одиночество, полная пустота.

Именно этот период моей жизни, Пьер, был совсем лишен благодати. Никакого просвета. Я умирала в пустыне.

Ты, любовь моя, переживал тот же ужас. Твоей жизни угрожали, твое будущее было темно, надежды разрушены. Годы шли, никак не смягчая твою участь. Ты со скорбью думал, как многому мог бы научить своих студентов, своих учеников. Здесь пропадали втуне твое время и драгоценные знания, а ведь ты мог бы формировать юные умы, воспитывать элиту. Тебя мучило ощущение бессмысленной потери.

Таким образом, наши судьбы вновь походили одна на другую. Подобно тому, как мы были едины в счастье, мы оказались, даже не ведая о том, близки в наших мучениях.

Я умирала от нашей разлуки. Ты чувствовал себя погибающим вдали от тех, кто тебя любил.

Горше всего ты сожалел о том, что Параклет остался без священника и без богослужения. Великая бедность основанной тобой обители позволяла ей содержать лишь одного скромного служителя. Ты упрекал себя в том, что покинул все сразу: и своих учеников, и свою молельню. И ради чего? Чтобы укрыться от бесплодной клеветы, ты устремлялся навстречу куда более серьезным опасностям.

Совсем как у меня, Пьер, твоя душа скорбела и тосковала. И тогда Господь сжалился над нами. После десятилетия страданий и несчастий Он допустил новое унижение, но оно странным образом вновь привело нас друг к другу.

Изначальной причиной нашей встречи стал Сугерий, новый аббат Сен-Дени.

Этот Сугерий был не какой-нибудь мелкой сошкой! Все знали, что король, который воспитывался вместе с ним в королевском монастыре, не мог без него обходиться. Мы только и слышали о великолепии и могуществе этого сановника, затем министра, друга Людовика VI и его исповедника.

И вот, под влиянием Бернара Клервосского он вдруг решил переменить свой образ жизни, отойти от мирской суеты и посвятить себя своему монастырю. Он запретил себе отныне вызывающую роскошь, отвернулся от мира и избрал аскезу, хотя король по-прежнему держал его в своем совете. Освободившись от иных забот, он решил по возможности приумножить славу своего монастыря.

Между тем Аржантей некогда принадлежал Сен-Дени. Сугерий разыскал древние хартии с датой основания монастыря и отослал их папе, прося восстановить прежнюю зависимость. Едва добившись этого, он потребовал нашего изгнания, дабы поселить на нашем месте своих духовных сыновей.

Мы-то хорошо знали, что единственной причиной всего этого было богатство нашего дома. Мы приготовились протестовать, но тут Сугерий, прослышав должно быть о наших планах, нашел средство обвинить нас в безнравственности.

В самом деле, одна из наших сестер позволила соблазнить себя одному из посетителей. Она родила ребенка и вследствие этого вынуждена была покинуть аббатство. Об этом стало известно. Но разве заблуждение единственной овечки может очернить все стадо?

Сугерий воспользовался этой несчастной историей, чтобы вытеснить нас из Аржантейя. Это доказывает, что он не был уверен ни в значимости своих юридических аргументов, ни в их достоверности. Он решил нас изгнать, обвинив в бесчестии. Собрание именитых граждан во главе с самим королем вынесло решение о нашем поражении в правах и предписало немедленно покинуть монастырь. Сугерий входил во владение всем нашим имуществом и должен был, в качестве смехотворного возмещения, позаботиться о принятии нас в другие общины. Нам даже не дали возможности ни оправдаться, ни постоять за свои права. То был сущий грабеж.

Будь я прежней Элоизой, горячей и пламенной, я бы восстала, я бы боролась за то, чтобы снять с нас явно ложное обвинение, я бы не перенесла такой несправедливости. Со мной пришлось бы считаться. Но я уже была лишь тенью самой себя. Слишком занятая тем, чтобы привыкнуть к страданию, которое, как дикий зверь, обитало в моем сердце, я не имела времени интересоваться чем-то иным. Я была уже не живым существом, а лишь страдающей тенью, сосредоточенной на пожиравшей ее боли.

Так что Сугерий восторжествовал без помех. Этот человек, известный и многими почитаемый, так, должно быть, никогда и не осознал своего лицемерия. Он был слишком уверен в своем могуществе, чтобы ставить обоснованность своих действий под сомнение.

Когда нам сообщили, каким образом нас лишили нашей собственности, весь монастырь возмутился. Я помню о волнении моих подруг, их тайных совещаниях, их горе. Я смотрела на них с безразличием, будто была обитательницей какого-то иного мира, посланной сюда лишь наблюдателем. Я чувствовала в себе ледяное равнодушие к немилости, затронувшей лишь материальные владения. Я сама ведь лишилась совсем другого!

К чему стонать и гневаться? Мы были побеждены столь важной персоной, что нечего было и думать о протесте. Сам папа дал свое согласие в особой булле, направленной Сугерию. Король, со своей стороны, дал согласие на новое положение дел в королевской хартии. Каким весом могли обладать в таких условиях протесты женщин, подозреваемых в безнравственности и ничем уже не владеющих?

Глядя на своих плачущих подруг, я еще раз убедилась, что ко мне самой как зло, так и всякое благо могли прийти лишь от тебя!

Слава Богу, как настоятельница я могла вразумлять своих монахинь. Я старалась урезонить их, а затем найти вместе с ними средство приспособиться к навязанным нам переменам.

Некоторые ушли в аббатство Сент-Мари-де-Футель, расположенное на берегу Марны. Я же подумывала о другом монастыре, когда вдруг получила известие от тебя.

Едва я узнала твой почерк, Пьер, меня охватило неописуемое волнение. Подумай, за десять лет я не прочла ни строчки от тебя. Меня потрясло твое внезапное вмешательство, твое участие ко всем нам и ко мне особо. Даже наше изгнание из Аржантейя не лишило меня присутствия духа, но один лишь вид послания, на котором было начертано твое имя, привел меня в трепет. Я одновременно плакала, смеялась и лишалась чувств.

Уединясь в келье, которую должна была вскоре покинуть, я читала твое письмо с таким волнением, что едва понимала смысл начертанных тобою слов. Наворачивающиеся на глаза слезы и дрожь в пальцах прерывали мое чтение на каждом слоге. Когда я наконец добралась до конца пергамента, радость, яркая как солнце, заполнила меня. Ты не только меня не забыл, как я опасалась, но вмешался в мою судьбу в решающий момент, предложив чудесный выход из стоявшей передо мной проблемы.

Не знаю, как ты узнал о нашем бедствии в своей далекой ссылке. Это неважно. Чудесно, что, узнав об этом, ты стремительно отправился из Бретани в Параклет, откуда тотчас написал мне. Ты предлагал мне немедля приехать и обосноваться там вместе с сестрами по моему выбору, дабы основать наш собственный монастырь. Ты намеревался передать в полную собственность нашей будущей общине землю и все постройки. Мы будем там у себя дома. Ты нас ждал!

Это щедрое предложение привело меня в восторг, несмотря на то, что тон твоего письма был строго безличным, почти официальным. Аббат из Сен-Гильдас передавал основанное им учреждение в руки настоятельницы Аржантейя. Форма твоего письма не осталась мной незамеченной, но я не останавливалась на этом. Разве это что-то значило? Я вновь увижу тебя. Только наша встреча была важна в моих глазах.

К тому же, разве не свидетельствовала о твоей неизменной привязанности и стремлении защитить меня готовность вверить мне столь близкую твоему сердцу молельню, передать мне ее в дар?

Я ощутила к тебе сильнейшую признательность. Тотчас я собрала своих товарок, еще остававшихся в Аржантейе в ожидании моего решения, и мы отправились в путь, едва собрав пожитки.

Тяжелые повозки везли нас самих, нашу мебель, одежду, посуду и священные книги по дорогам Шампани к нашему новому дому, пастырем в котором был ты.

Когда я вновь увидела тебя, Пьер, стоящим на пороге молельни, где ты нас ждал, я ощутила, подобно странникам в Эммаусе после их беседы с воскресшим Господом, что сердце горит во мне. Мне казалось, оно выскочит из груди, чтобы устремиться к тебе. Сотрясаемая дрожью, с комком в горле, на подгибающихся коленях, я сжимала ледяные руки, не в силах произнести ни слова.

Остальные монахини слезали с повозок, отряхивались, с любопытством оглядывали болотистый и лесной пейзаж, окружавший твой скит, и радовались, что наконец благополучно прибыли на место.

— Добро пожаловать, невесты Христовы!

Твой голос вывел меня из смятения. Я не хотела тебя разочаровать. Поскольку твое великодушие было столь велико, что побудило тебя подарить нам все, что тебе принадлежало, пожертвовав совершенно законной любовью к собственности, нужно было, чтобы я с своей стороны сдержала волнение и предстала перед твоими глазами такой, какой ты желал меня видеть: с достоинством занимавшей доверенный мне пост.

Стараясь шагать тверже, я подошла к тебе. Собрав все свои силы, я старалась ничем не выдать охватившее меня волнение. Я старалась явить тебе безмятежный лик, дабы не отяготить твое нелегкое бремя своими собственными мучениями.

— Элоиза, вы здесь у себя дома.

— Благодарение вам, господин мой.

Так значит мы уже не были на ты!

Желание броситься к тебе на грудь исчезло само собой перед почтительным, но сдержанным отношением, которое ты выказал мне с самого начала.

Где была наша любовь? Хотя стоявший передо мной мужчина сохранил прекрасное и так волнующее меня лицо, черты его были отмечены следами перенесенных испытаний. Похудевший, со впалыми щеками, твой лик, Пьер, был теперь ликом аскета, а не знаменитого философа, регента Школ Парижа.

За эти мертвящие десять лет, в течение которых я не переставала думать о тебе, я приготовилась к неизбежным переменам, которыми должны были поразить тебя время, болезнь, страдания и преследования. Я воображала старение, истощение, но только не превращение такого порядка, столь глубокое. В несколько секунд я поняла, насколько ты стал другим!

Твое изможденное, ослабевшее тело было здесь ни при чем. Не эта иссушенность изменила твою личность таким коренным образом. Я видела в тебе появление нового свойства. По твоему взгляду — не пылкому, как некогда, но серьезному, с какой-то внимательной нежностью, благожелательностью с оттенком сочувствия — угадывалось, что твое преображение было духовного порядка. Под впечатлением от своего открытия я не смогла немедленно оценить глубину этой перемены.

Тысячи материальных забот, от которых я не могла уклониться, между тем призывали меня к себе. Так что им я немедленно и отдалась — и чтобы помочь своим спутницам, и чтобы успокоить волнение страсти, обуревавшее меня.

Ослепленная тем, что вновь обрела тебя после столь долгой и жестокой разлуки, я в то же время тревожилась, ибо чувствовала в тебе что-то незнакомое. В каком-то смысле было счастьем, что у меня появилось в тот момент столько дел. За всеми этими хлопотами моя мысль должна была невольно отвлечься от единственного интересующего ее предмета.

Помнишь ли ты, Пьер, наши первые шаги в Параклете? Когда мы прибыли туда, по мягкой сентябрьской погоде, мы были твердо настроены довольствоваться малым, быть всем довольными. Богатство Аржантейя плохо подготовило нас, по правде говоря, к требованиям жизни в бедности. Мы осознавали этот недостаток и считали даже, что прошлая беззаботность таила в себе куда больше опасностей, чем суровая жизнь, к которой мы готовились тут. Но самые пессимистичные догадки были тут же превзойдены. Мы оказались вынужденными бороться с такой нищетой, что у некоторых энтузиазм мог бы смениться унынием, если бы я не была начеку.

Там, где ты основал Параклет, не было ничего, кроме травы и тростника, когда ты пришел искать там пристанища. Благодаря твоим ученикам крепкая, высокая молельня сменила хрупкий кров, возведенный твоими руками. Примитивные кельи, построенные вокруг священного места, довершали благоустройство. Такое помещение показалось достаточным студентам и философу, отрешенным от низменных нужд. Затем ты уехал в Сен-Гильдас, и время продолжило свое разрушительное дело.

В благословенный 1129 год, когда мы, в свою очередь, оказались на земле, которую ты подарил нам, одна лишь молельня оставалась еще в хорошем состоянии. Кельи, заросшие колючками и крапивой, казались пригодными лишь для защиты от дождя и ветра. Сырость, поднимавшаяся от близкой реки, покрыла стены и потолки узором плесени. Вовсе не было помещений для выпечки хлеба, приготовления пищи, ухода за больными, хранения провизии. Ни пекарни, ни трапезной, ни погреба, ни кухни, ни мельницы, ни сада. Все надлежало создать, а зима приближалась!

Эта жестокая необходимость стала для меня спасительной. Я отдавалась многочисленным трудам, которые нам следовало осуществить, с жаром, в котором было много от моей всегдашней любви к действию и от желания заставить процветать переданное тобой нам владение, но также и потребность прогнать наваждение и горечь, заглушить внутренний конфликт, терзавший меня со времени моего поступления в монастырь.

Пустые годы в Аржантейе меня уничтожили. Битва против голода, холода, нищеты и неудобств, которую мне пришлось развязать при нашем вступлении во владение Параклетом, меня укрепила и закалила.

В то время я научилась забывать о себе перед лицом насущных задач. На ветру, в грязи и в лишениях я возводила, камень за камнем, с помощью нескольких крестьян и своих духовных дочерей, начатки того, что станет позже нашей общиной. Став аббатисой этой убогой обители, я решила привести ее к процветанию, чего бы мне это ни стоило.

Мне недоставало дела: создание, а затем расцвет нашего аббатства и стали делом моей зрелости. Не имея другой цели, кроме развития учрежденной тобой обители, я впрягалась в работу с упорством, выносливостью и суровостью, не знавшими себе равных.

Сам же ты, моя дорогая любовь, вновь отбыл в Бретань, как только мы начали устраиваться. Успокоенный насчет судьбы твоей молельни, ты доверил мне управление ею, прежде чем уехать. В течение нескольких — слишком кратких — дней, что ты оставался среди нас, я не смогла ни мгновения пробыть с тобой наедине. Хотя меня не оставляла мысль об этом, ты всегда устраивал так, чтобы с нами был кто-то третий — священник из часовни либо одна из монахинь.

Твоя манера держаться со мной, внимательная, но отчужденная, осталась такой же, как в день нашего приезда. Ночами, которые я проводила в раздумьях о тебе, я понапрасну изводила себя, изобретая средство против твоей сдержанности. Так значит, в твоем сердце уже ничто не отзывалось на мое приближение? Я, впадавшая в транс в твоем присутствии, видела твое спокойствие и чувствовала себя погибшей.

Прежде чем меня покинуть, однако, ты позаботился обо мне, познакомив с благородным и могущественным сеньором Тибо Шампанским и его супругой, графиней Матильдой, которые были твоими друзьями и впоследствии проявили доброту и ко мне. Назначая их мне в покровители, ты доказал тем самым великое здравомыслие и предусмотрительность. Из этого я заключила, что если ты и отказывался засвидетельствовать мне свою нежность, которой я так страстно желала, ты старался, тем не менее, засвидетельствовать мне свою привязанность косвенным образом и почти отечески.

Другой твой друг, Мило Ножанский, который подарил тебе земли на берегу Ардюзона — три возделанных поля и участок ближайшего леса для вырубки, — также проявил доброту к нам благодаря твоим рекомендациям. Вскоре после нашего приезда он пожаловал нам исключительное право рыбной ловли в реке между деревней Сент-Обен и Кенсэй, нашим приходом.

Мы весьма нуждались в таких щедротах! Наше тогдашнее существование было сплошным голодом и нуждой. Не имея иных припасов, кроме тех, что получали с наших трех полей и реки, мы постились куда чаще, чем предписано. Не имея возможности купить недостававшие нам необходимые вещи, мы были вынуждены все изготавливать сами. В первое время там я открыла для себя суровость и благодатность ручного труда. Для такой слишком головной эрудитки, как я, суровая школа нужды была бесконечно полезна и богата уроками, которых не найдешь в книгах. С мастерком или мотыгой в руках мне пришлось пересмотреть многие воззрения и смиренно принять уроки, которые мне часто преподавали природные стихии.

Нам пришлось поочередно становиться то каменщиками, чтобы привести в порядок наши кельи и объединить многие из них, дабы располагать строениями первой необходимости; то садовниками, чтобы распахать и засеять наш участок; то столярами, чтобы изготовлять столы, скамьи, кровати; то фермерами, чтобы разводить кур и кроликов; и овладеть еще многими другими ремеслами, чтобы изготовлять матрасы и одеяла, одежду, посуду, обувь и свечи.

Подчиняя свои тела строжайшей дисциплине, мы также заботились о своих душах и со всей строгостью следовали своим религиозным обязанностям.

Изнуренная усталостью, с разбитой спиной и руками, я внутренне испытывала удовлетворение от работы без передышки с утра до вечера. Именно с тех героических времен за мной идет слава стойкого и мудрого организатора. То, что в моей душе непрерывно вопияли демоны, касалось только меня. Никто об этом не знал. Пытаясь обуздать этих проклятых, я открыла для себя опьянение тяжким трудом, усталость от которого действовала на мою чувственность как умиротворяющее снадобье. Я доходила до последнего предела своих сил, чтобы затем обрести в оцепенении, которое охватывало меня в постели, хоть подобие отдыха.

С приходом зимы наши трудности возросли. Нас мучил холод, от которого мы были так плохо защищены. Бледные, изнуренные работой, с опухшими, потрескавшимися руками и ногами, мы жили в сердце ледяной равнины как в дурмане, откуда выходили лишь молить Бога прийти к нам на помощь.

Догадываясь о наших несчастьях, ты приехал в январе навестить нас. Была сухая погода, секущая, как лезвие. Земля была так тверда, что в нее нельзя было вонзить лопату, а вода в источнике замерзла. Я как раз выходила из свинарника, где помогала двум моим духовным дочерям раздавать свиньям их ежедневную порцию желудей, и увидела тебя, верхом на лошади, посреди двора.

Непреодолимый порыв толкнул меня к тебе.

— Пьер! Ты вернулся!

В твоем присутствии я забывала о нашем положении, о нашей ответственности, обо всем, что нас разделяло. Я была только твоей женой, счастливой, такой счастливой от твоего возвращения.

Машинальным жестом хорошей хозяйки, прежде чем поднять к тебе глаза, я вытерла руки о полотняный фартук, который носила над черной накидкой. Затем я взглянула на тебя. На склоненном ко мне лице я прочла грусть, печаль и какое-то мягкое неодобрение, причинившее мне боль.

— Я рассудил, что аббатиса Параклета, несомненно, будет нуждаться в помощи этой суровой зимой, — сказал ты безличным тоном. — Должно быть, вы и ваши монахини страдаете от того, что устроились еще так ненадежно.

Поставленная на место, я опустила голову, чтобы скрыть от тебя слезы, замерзавшие от холода на моих щеках. Так значит, ты отказываешься от всякой фамильярности, от всякого напоминания о прошлом, преследующем меня, но забытым тобой. Как всегда, я решила подчинить свое поведение твоим указаниям.

— Это правда, что мы обездолены более, чем беднейшие из бедных, — признала я, поднимая голову. — Мы смиренно принимаем такое положение вещей и без устали трудимся в надежде достичь улучшения.

Затем я сама отвела твою лошадь в сарай, устроенный из трех соединенных вместе келий, и проводила тебя в общий зал, где вовсю горел огонь. Вместе с хлебной печью это был единственный очаг в монастыре. Повсюду в других помещениях свирепствовал холод, и мы были против него беззащитны.

По твоему приказанию после завершения нашей скудной трапезы я собрала вокруг себя самых деятельных из своих спутниц. Ты хотел дать нам советы, уставы, наставления, чтобы мы не остались без помощи в любой трудной ситуации. Этот монастырский капитул закончился довольно поздно, и мы пошли спать, когда красноватый, негреющий солнечный шар уже почти скатился за горизонт.

На следующий день ты решил познакомить меня с одним из своих друзей и с его супругой. Речь шла о благородном Гало и его милой Аделаиде. Ты говорил мне о них как о великодушных сеньорах, способных нам помочь в случае необходимости.

Ты уехал с рассветом через белые от инея поля и леса, где были заметны лишь стаи голодных ворон.

Ты вернулся незадолго до дневной службы в сопровождении четы друзей. То была моя первая встреча с этими благословенными людьми! Через твое посредничество в моей жизни появилась наконец дружба, которая до того занимала в ней так мало места. Как только я увидела Аделаиду, я поняла, что между этой женщиной и мной существует огромное тайное сродство. Я была тотчас покорена. Позже она сказала мне, что так было и с ней.

Вместе с ней в мою жизнь пришли нежность и доброта. Я никогда не смогу отплатить ей сполна. Наша бедность до такой степени тронула ее, что она тут же решила сделать все, чтобы доставить нам облегчение. На следующий день она отправилась к графине Матильде и, произнеся горячую речь в нашу защиту, смогла ее заинтересовать. Ее заботами было также привлечено внимание местного епископа.

Начиная с этого момента дары стали притекать в Параклет. Пища, одежда, одеяла, всякого рода предметы с готовностью направлялись нам. Богатые соседи-землевладельцы жаловали нам земли и денежные суммы. Бедные, отрывая от себя, несли нам яблоки, каштаны, сидр или дичь.

Очевидно, сказал ты позже, что сам Господь, взволнованный нашей скудостью, тронул жалостью и доброжелательностью сердца деревенских жителей. Но Аделаиду я повстречала именно благодаря тебе, а благодаря ей наше плачевное положение стало известно всем. Так что это ты, опять ты, стал первопричиной нашего счастливого возрождения.

Гало и Аделаида были первыми и, вместе с графом Тибо и графиней, остаются самыми верными нашими благодетелями. Им мы обязаны мельницей и виноградниками в Кревкёр, недвижимостью в Провэне и многими другими дарами.

Таким образом наша жизнь улучшалась довольно быстро. Я была этим удовлетворена ради своих монахинь, не из-за себя. Моим единственным сокровищем было твое присутствие, остальное мне было неважно.

Чтобы доказать тебе свою признательность, Пьер, и поскольку ты мягко, но неуклонно избегал возобновления близости между нами, я старалась соблюдать как можно строже устав нашего ордена. Я знала, что ты будешь этим доволен. Хотя многие положения нашего устава и казались мне слишком тяжелыми для простых женщин, пока я не получила от тебя новые предписания, я старалась ничего не упустить из возложенных на нас обязанностей. Монахини следовали за мной по этому пути с таким восхитительным усердием, что нами заинтересовалась вся область. Нас превозносили, приезжали издалека, чтобы увидеть нас и просить у нас духовных наставлений.

Я молилась и размышляла так часто, как только могла, но осознавала обман, в который углублялась, и всю фальшь своего положения. В самом деле, несмотря на все труды и ответственность, которую я взяла на себя, меня по-прежнему мучили порывы чувственности и неотступно преследовали воспоминания.

Твое присутствие среди нас, каким бы редким оно ни было — в первый год ты приехал навестить нас лишь трижды, — доставляло мне такое волнение, что смирить его не могли ни молитва, ни умерщвление плоти. Хотя ты бдительно старался держаться на расстоянии, огонь, который меня пожирал, разгорался с твоим приближением. Все предлоги были мне хороши, чтобы поговорить с тобой, и волнение после этих бесед воспламеняло меня целиком и отдавало, обезоруженную, на волю плотских искушений. Мне не удавалось более отвлекать свою душу от прелестей сладострастия. Мои ночи снова стали долгими битвами.

Как я страдала, Пьер, от жажды и голода без тебя в те годы после своего тридцатилетия, когда молодость горит в нас так жарко!

А в это время все вокруг меня почитали. Мои добродетели неизменно восхваляли! Господи, если есть хоть какая-то заслуга в том, чтобы не соблазнять Твоих верных дурным примером, каковы бы ни были намерения, и в том, чтобы не давать неверным поводов оскорблять Твое имя, то лишь в том и состоял весь мой вклад в Твое дело! Сказано в Писании: «Удались от зла и делай добро». Тщетно исполнять обе эти заповеди, если не любовь к Тебе руководит нами. Но во все времена своей жизни, и Ты знаешь это, Господи, именно Пьера, а не Тебя страшилась я оскорбить. Ему, гораздо больше, чем Тебе, хотела я нравиться!

И вот теперь я подошла к самому критическому периоду своего существования. Периода, когда битва изменилась с виду, но приступила ко мне вплотную. До этого, Господи, — по крайней мере, я в это верила, — мы с Пьером вместе противостояли Тебе. С тех пор как мы обосновались в Параклете, Пьер, открытый Твоей любви, стал Твоим союзником в том, чтобы привести меня к принятию и почитанию Твоей воли.

Борьба была самой ожесточенной: я так и не смирилась с поразившей нас карой и продолжала жить в тоске по нашим грехам. Я их любила, они следовали за мной повсюду со своей прежней сладостью. Я отказывалась признать, что ты изменился, Пьер, хотя это было очевидным, я цеплялась за свои воспоминания. Мне все годилось, чтобы поддержать свою страсть, вплоть до твоей доброты к нам.

В самом деле, уступая советам некоторых наших соседей, которые упрекали тебя в том, что ты не способствуешь своим ораторским талантом облегчению нашего положения, ты согласился навещать нас чаще. Ты взял тогда в привычку проповедовать в нашу пользу в нашей церкви и стал активнее заниматься нашими делами. Твои проповеди привлекали в наш дом толпы слушателей, которые затем проявляли готовность поддержать нас.

Лишь милосердие побуждало тебя действовать таким образом. Однако я не стыдилась пользоваться твоим сочувствием, чтобы насыщаться твоим видом, чтобы опьяняться воспоминаниями!

Поначалу ты противопоставлял мне лишь мягкость и отстраненность. Полагая, что я и вправду столь мудра и покорна, как казалось, ты не беспокоился по поводу моих взоров, моей услужливости, моего упорства. Ты относил их на счет моего благочестивого рвения. Понадобилось открыть тебе свои самые тайные мысли, чтобы ты прекратил слепо оказывать мне доверие.

Я в точности помню момент, когда я открыла тебе истину. Это была летняя ночь, когда жара в соединении с моими неудовлетворенными желаниями до такой степени измучила меня в постели, что в нервном напряжении и в слезах я встала до рассвета, чтобы искупаться в реке. Свежей воде не удалось меня успокоить.

Проклиная свою судьбу, я шла через недавние посадки фруктовых деревьев в нашем саду, когда заметила тебя на холме между Ардюзоном и краем сада. Ты казался погруженным в глубокое раздумье. При виде тебя мой рассудок окончательно помутился. Моя обузданная было любовь устремилась за предписанные ей пределы. Еще не зная, что тебе скажу, я бросилась к тебе.

Теплый пар поднимался над рекой, запах дикой мяты и распаханной земли усиливался с наступлением дня.

— Пьер, я больше так не могу!

Задыхаясь, я стояла перед тобой в неясном утреннем свете. Должно быть, я выглядела как безумная под черным покрывалом, с горящими щеками, с прерывистым дыханием. Одной рукой я сдерживала свою волнующуюся грудь, другой сжимала твою руку.

— Пьер, умоляю, выслушай меня! Позволь сказать о моей бесконечной тоске. Я на исходе сил…

Рыдания разрывали мне грудь.

— Я люблю тебя так же сильно, как прежде, Пьер! Я ничего не забыла. Я не могу свыкнуться. Понимаешь, любимый мой, я еще молода, я невероятно живая. Я не была создана, чтобы стать монахиней, у меня нет призвания. Все, что я перенесла со времени пострижения, все это я приняла из послушания тебе, и я ужасно страдаю от этого притворства. Мое сердце остается с тобой. Ему невозможно быть без тебя. Позволь мне любить тебя, приблизиться к тебе, признаться тебе в том, от чего я задыхаюсь, вести себя, наконец, как супруге, которой я никогда не переставала быть!

Скрестив руки на груди, ты напряженно смотрел на меня. Как часто бывало во времена нашего счастья, ты слушал меня, чуть склонив голову к левому плечу. Твой взгляд проникал в меня до самой глубины души. Ты не произнес ни слова.

Какое-то время, показавшееся мне вечностью, мы стояли, связанные друг с другом взглядами. В твоем я читала встревоженную нежность, трогательную просьбу, призыв к тому, что есть лучшего во мне. Ты старался передать мне в этом безмолвном послании столь настоятельное сочувствие, столько настойчивой требовательности, что я вдруг покраснела от своей горячности и своего возбуждения.

Отпустив твою руку, я отступила на несколько шагов. Ты остался недвижен, не сводя с меня глаз.

Колокол молельни прозвонил к ранней службе. Его звон призвал меня к порядку. Я спрятала свои дрожащие руки в широких рукавах, склонила голову и направилась к часовне, где меня ждали.

Все было кончено. Моя последняя и неловкая попытка сближения не удалась. Из страха вызвать отвращение я больше не могла осмеливаться ни на малейший шаг, недозволенный моему сану. Своим молчанием, своей исполненной сдержанности манерой ты лучше объяснил мне, как следует себя вести, чем с помощью долгой беседы. Я сочла вопрос исчерпанным и с тех пор говорила с тобой лишь о вещах, имеющих отношение к аббатству. Могильный камень опустился надо мной!

Во время твоих посещений, которые ты в то время участил, стараясь быть нам полезным, я старалась являть тебе безмятежное лицо и безоблачную улыбку. Так ты хотел — у меня не было выбора. Чтобы найти силы для этой роли, я обращалась, как недавно научилась, к своему делу, к развитию дома, который основан тобой. Чем больше я работала для Параклета, чем больше способствовала его возвеличению и улучшению, тем больше испытывала ободряющее чувство, что следую твоему примеру. Ведя себя таким образом, разве я не удовлетворяла тебя полностью? Теперь я знаю, что ты ждал от меня совершенно иного, нежели просто тщательного исполнения обязанностей. Несомненно, я уже и тогда это знала. Но убеждала себя в обратном.

Именно в то время я завела привычку добавлять к нашему ежедневному молитвословию несколько особых молитв для тебя. Я ощущала болезненную радость, молясь таким образом о тебе публично, продолжая свои нескончаемые и тайные ходатайства о тебе в благочестии, в которое вовлекала своих согласных и одобряющих дочерей. Впрочем, под моим влиянием весь монастырь почитал тебя как своего господина и основателя общины. Твои все более и более частые приезды укрепляли не только мою душу, но и души других монахинь, которые ощущали большую гордость оттого, что их направлял такой пастырь, как ты.

И вновь, увы! тебя подстерегал скандал. Вскоре твои частые приезды в Параклет стали вызывать пересуды. Нашлись злые языки, утверждавшие, что твои посещения, несмотря на увечье, были вызваны желанием вновь обрести, под покрывалом монахини, женщину, которую ты прежде так любил.

До меня дошли эти сплетни. Я встретила их с презрением. Они достигли и твоих ушей. С твоей обостренной чувствительностью ты страдал от недоброжелательства, которое преследовало тебя повсюду. Может быть, чтобы унять эти слухи, ты и стал бы приезжать к нам реже, если бы жизнь, которую ты вел в Сен-Гильдас, не была тебе так тягостна. Средь наших стен ты обретал мир, в котором испытывал насущную потребность. И ты, решившись пренебречь наветами и приезжая в нашу гавань искать покоя, которого тебе жестоко недоставало в Бретани, продолжал некоторое время щедро раздавать нам свои советы и дары.

Месяцы, протекшие таким образом, были менее мучительными для меня, чем предыдущие годы. Несмотря на продолжавшие осаждать меня искушения, в твоем присутствии я черпала ободрение и поддержку.

Меня также поддерживал быстрый рост богатств и доброй славы нашего монастыря. В здешних местах нами интересовались все. Дары и передача нам имений расширили наши владения, украсили твою молельню, наполнили построенные мной погреба и амбары.

Слава о нашей набожности и строгом порядке разнеслась по всему королевству. Знаки уважения доходили до нас из удаленных провинций, нам писали из самых затерянных уголков, чтобы приветствовать нас или просить наших молитв.

И вот случилось так, что осенью 1131 года папа Иннокентий II, путешествуя по Франции и посещая церкви и аббатства, приехал в наши пределы. Я воспользовалась его пребыванием в Осере, чтобы получить у него буллу, подтверждающую наше вечное владение уже полученным и ожидаемым в будущем имуществом. Его Святейшество выказал крайнее благорасположение и доброжелательность в отношении нас. Он даже благословил наших покровителей и угрожал проклятием возможным гонителям. Наконец, папа оказал нам большую честь, назвав нас «своими дорогими дочерьми во Иисусе Христе».

С тех пор уже никто и ничто не могли помешать росту нашей общины. Я смогла без опаски посвящать себя все более занимающему меня управлению Параклетом, имя которого я хотела прославить по всей стране.

Я, несомненно, испытывала слишком большое удовлетворение в исполнении этого дела, которое больше сближало меня с тобой, чем с Богом, и когда я считала себя спасенной, новый мрачный период открылся перед мной, сменив время относительного равновесия.

Ты опять, как обычно, уехал в Сен-Гильдас. Поскольку ты мне никогда не писал, при каждом отъезде я не знала, как долго ты будешь отсутствовать и когда вернешься. Я просто научилась ждать этот сладостный и горестный момент.

Но ты не вернулся. Времена года сменяли друг друга. Прошли зима, весна, лето. Мы пребывали в неведении. По прошествии года молчания я почувствовала, что душа моя утрачивает стойкость. Что с тобой? Почему ты нас покинул? Где ты? Мной овладело смертельное беспокойство. Я знала, какое зло замышляли против тебя бретонские монахи. Может быть, они подвергли тебя дурному обращению, заключили в темницу, пытали?

Эти мрачные страхи повергали меня в уныние, но его вдруг сменяли приступы негодования. Как мог ты так пренебречь мной? Неужели я так мало для тебя значила, что ты оставил меня без вестей на протяжении стольких месяцев? Разве ничто в нашем прошлом не подсказывало тебе мысль поддержать меня своим приездом или хотя бы утешить издали письмом? Написать мне стоило бы тебе так немного труда! Разве ты забыл, какие тесные узы связывали нас друг с другом? Неужели ты их презирал? Неужели, как во времена Аржантейя, я снова впаду в оцепенение, а ты не прибудешь меня из него извлечь?

Я была на вершине тревоги и негодования, когда, уже потеряв надежду, я получила известие. Впрочем, адресовано оно было не мне. Это известное — слишком известное — послание излагало историю твоих собственных бедствий для скорбящего друга. Ты ничего не утаил, и наша история была изложена в нем во всех подробностях. В мои руки его привел случай. Я буквально проглотила его. Каждая строка пронизывала меня.

Из него я и узнала причины твоего молчания. Преследуемый, всеми преданный, под угрозой смерти от твоих собственных монахов, пытавшихся несколько раз тебя отравить — они дошли до того, что влили цикуту в вино для совершения мессы, а затем наняли разбойников, чтобы зарезать тебя, — ты был вынужден посвящать свое время и силы борьбе с их низостью. Падение с лошади во время блужданий от одного пристанища к другому, когда ты спасался от своих недостойных сыновей, поставило последнюю точку в твоих испытаниях — ты сломал шейные позвонки. Ты долго болел. Крайне ослабев, в ужасном унынии, ты решил уйти от мира и посвятить остаток жизни лишь служению Господу. Ты заканчивал послание цитатой из мудреца: «Праведный не будет печален, что бы ни случилось».

Итак, провидение не сложило оружия и продолжало расставлять на твоем пути опасности и унижения!

Весь гнев и горечь, зревшие во мне с давних пор, взорвались наконец с мощью бури.

Я больше не могла молчать! Это мучительное письмо, в котором ты доверялся другому, освободило во мне крик, который не могли вырвать у меня ни наше погибшее счастье, ни мой уход в монастырь, ни пустынные годы в Аржантейе, ни твоя холодность, ни мои разочарования.

Именно тогда я и написала тебе первое из тех посланий, о которых, увы, столько говорили! Я адресовала его тебе, подписав следующим образом: «Своему учителю или скорее отцу; своему супругу или скорее брату, его служительница или скорее дочь, его супруга или скорее сестра, Абеляру — Элоиза».

Вся сложность наших отношений была заключена в этих нескольких словах. Далее следовала одна страстная жалоба, призыв о помощи от женщины, погруженной в крайнее духовное и эмоциональное страдание. Заканчивала я, требуя от тебя за невозможностью твоего присутствия хоть письменного утешения. «Если ты не делаешь этого ради меня, сделай это хотя бы для того, чтобы, черпая в твоих словах новые силы, я предалась с большим рвением служению Богу», — говорила я в завершение.

Я написала тебе под воздействием безграничного волнения. Так что я и не надеялась, что ты ответишь на мою мольбу; мне важно было лишь, что ты меня услышишь. С каким же удивлением и волнением я получила, немного времени спустя, написанный твоей рукой ответ! Он был адресован «Элоизе, возлюбленной сестре во Христе, от Абеляра, ее брата в Нем».

Тон был ласковый и вразумляющий. Ты говорил о моей мудрости и моем усердии. Ты предлагал присылать мне в письмах советы всякий раз, как они потребуются, и просил моих молитв для поддержки в борьбе, которую тебе приходилось вести. Кроме того, ты просил меня о погребении твоего тела на нашем кладбище в Параклете в случае, если враги убьют тебя. Наконец, ты заклинал меня перенести мои горячие молитвы об устранении от тебя телесных опасностей на спасение твоей души.

К своему посланию ты присоединил псалтырь, дабы она послужила к тому, чтобы дарить Господу вечную молитвенную жертву во искупление наших общих, столь многочисленных грехов и чтобы отвести угрожавшие тебе опасности.

Я хорошо видела путь, который ты сдержанно и твердо указывал мне в этих строках, меж которыми следовало уметь читать; но, подобно вулкану, мое сердце было готово взорваться и я не почувствовала себя освобожденной от огненных лав, все еще запертых в нем. Я вновь взялась за перо, твердо решившись освободиться от всего, что все еще душило меня.

Это второе письмо, более длинное, более пламенное, чем предыдущее, содержало признание в моей слабости, моих искушениях, моей неспособности любить Бога больше, чем тебя. Я обнажала в нем глубины своей души и мучения своей плоти. Я прокричала в нем всю правду, дабы ты не мог больше притворяться неведающим. Я умоляла тебя поверить, что не излечилась от своей страсти, что не могла обойтись без твоего попечения; я отвергала ужасающую перспективу потерять тебя и отклоняла твои похвалы не из ложной скромности, но из боязни впасть в опасное фарисейство. Наконец, я признавалась тебе, что все еще не приняла приговор Провидения в отношении нас и никогда не ощущала действенную благодать своего монашеского состояния.

Это был итог. Он внушал тревогу.

Твой ответ был столь же быстрым и пламенным, как и мой.

Вступление было сдержанным, но потом восторжествовало стремление убедить меня, я бы сказала, обратить меня к единственно дозволенному почитанию, единственно спасительному — к почитанию Бога!

Моими стараниями ты наконец должен был взглянуть в лицо истине, которую до сих пор рассматривать отказывался: истине моего постоянства и моего упорства. Аббатиса Параклета, так превозносимая за ее достоинства, неизменно оставалась твоей Элоизой и ни на мгновение не прекращала боготворить тебя. Это открытие тебя потрясло. Осознав внезапно ответственность, выпавшую тебе в драме моего пострижения и отречения от мира, тогда как я не имела к тому призвания, ты почувствовал необходимость вмешаться, помочь мне неуклонно продвигаться по тяжкому пути, на который сам меня направил.

Я знаю эти пламенные строки почти наизусть, Пьер. Впоследствии они стали моей самой надежной поддержкой, столько раз я повторяла их про себя в часы слабости. Они часто помогали мне, но поняла я их только сегодня.

Упорно стоя на своем, я долго видела в них лишь свидетельство твоей собственной веры, соединенное с надеждой, доходящей иногда до суровости, привести меня к источнику всякой истины. Я не могла принять такой перемены. Из гордыни, несомненно, и еще из упрямства. Я упорствовала в своих притязаниях, считая, что уже достаточно пожертвовала собой и своей любовью, чтобы лишить себя еще и горечи остававшегося мне удовлетворения: тайного удовлетворения, которое я ощущала, лелея свою боль, отгораживаясь стеной неповиновения.

Да, Пьер, вот когда я наконец проникаю в смысл этого чудесного текста, который ты написал мне из Сен-Гильдаса, вот когда пелена спадает с моих глаз! Ты побуждал меня в нем лучше исследовать причины нашего двойного наказания: «Вы упрекаете Господа за наше обращение, тогда как должны были бы благодарить за него. Я думал, что созерцание столь явных замыслов милосердия Господня уже давно изгладило из вашей души эти горькие чувства, опасные для вас, чьи тело и душу они изнуряют, и потому тем более мучительные и болезненные для меня… Подумайте, вступая на путь благочестия, что цель путешествия есть блаженство и что плоды этого счастья будут тем более сладостны, что мы вкусим их вместе».

Затем ты доказывал мне, что все происшедшее оказывалось, по размышлении, как справедливым, так и полезным. В доказательство ты приводил список наших грехов, ты настаивал на их тяжести, на нашей распущенности, нашем предательстве в отношении дяди, на своей склонности к сладострастию: «Сравните опасность и освобождение. Сравните болезнь и лекарство. Рассудите, чего заслуживали наши грехи, и преклонитесь перед милосердным действием доброты Господней».

Затем ты обвинял себя в наихудших мерзостях, в которых из деликатности намеренно отказывал мне: «Вы знаете, в какие непотребства горячность моей страсти ввергала наши тела… Я пламенел к вам с такой силой, что ради этих постыдных наслаждений, одно имя которых заставляет меня краснеть, я забывал все — Бога, самого себя: могло ли Божественное милосердие спасти меня иначе, как воспретив мне эти наслаждения навсегда?»

Затем ты умолял меня присоединиться к твоему благодарственному молебну так же, как я была соединена с твоим вероломством и с твоим прощением. Ты объяснял мне, что наше супружество, которое я проклинала, было угодно Богу, поскольку ему ты был обязан освобождением от причины своего позора, а я без него осталась бы в миру после твоего увечья и была бы принижена заурядным существованием. Дети, которых я родила бы в миру, немного значили бы в сравнении с духовной семьей, которую я созидаю ежедневно в стенах монастыря: «Какая плачевная утрата, если бы вы были просто супругой, вы, которая превосходит теперь мужчин, которая преобразила проклятие Евы в благословение Марии! Какое осквернение, если бы эти священные руки, привыкшие теперь листать Святое Писание, занялись вульгарным трудом, обычным для всех женщин!»

Ты говорил мне также о чистой любви, о любви Христа к людям, ко мне: «Он за вас заплатил, искупил вас, не ценой своего имущества, но ценой Самого Себя, Своей собственной Кровью он заплатил за вас и искупил вас. Видите, какое право Он имеет на вас и как вы Ему драгоценны. Что же искал Он в вас, если не вас саму? Тот есть истинный возлюбленный, кто желает вас, а не того, что вам принадлежит, тот истинный возлюбленный, кто говорил, умирая за вас: «Нет большего свидетельства любви, чем умереть за тех, кого любишь». Это Он истинно любит вас, а не я. Моя же любовь, опутавшая нас обоих сетями греха, была лишь вожделением: она не заслуживает имени любви. Я утолял на вас свою презренную страсть, вот что я любил! Плачьте о вашем Искупителе, а не о вашем развратителе, о Том, кто вас спас, а не о том, кто погубил!»

От обжигающего дыхания этого отрывка мне становилось не по себе, но он не убеждал меня. О Пьер, мне все более и более очевидно, при воспоминании о стадиях нашей борьбы, что я ожесточенно цеплялась за свою обиду больше из самолюбия, чем из чистой любви!

Ты далее умолял меня принять удар, который нас разлучил, и преклониться перед рукой, которая нам его нанесла: «Отец употребляет клинок, чтобы отсечь зло, он уязвляет тело и исцеляет душу. Один пострадал от раны, и двое были спасены от гибели».

Затем, ссылаясь на мои признания, учитывая мучения, которые я тебе описала, ты призывал посмотреть на них другими глазами. Это были не лишения, превращающие мою монашескую жизнь в вечное лицемерие, но спасительные испытания: «Лишь тому, кто сражается неустанно, принадлежит венец, и увенчан будет лишь тот, кто сражался до конца».

После этого оправдания моих мучений, после надежды, которой ты освещал мою дорогу, ты просил меня пострадать во имя нас, за нас обоих: «Что до меня, мне не надлежит ожидать венца, ибо мне не придется продолжать битву. Я не жалуюсь, однако, на уменьшение своих заслуг, тогда как ваши растут, ибо мы едины во Иисусе Христе; по закону брака мы плоть едина. Все, что принадлежит вам, я принимаю как свое. Иисус Христос принадлежит вам, ибо вы стали Его супругой… Итак, в вашу опору во Христе я и полагаю свою надежду, дабы получить через ваши молитвы то, чего не могу получить через свои».

Какой более высокий союз, какую более возвышенную цель мог ты мне предложить, Пьер?

Ты присоединил к своему письму прекрасную молитву, чтобы я возносила ее ради тебя к Господу, и с тех пор я читала ее утром и вечером вместе с «Отче наш». Смогу ли я наконец произнести ее сегодня в искренности своей души, без оговорок, когда уходят мое противостояние, моя гордыня и мое упрямство?

«Господи, который в начале творения сотворил женщину из ребра мужчины, установил великое таинство брака, Ты, вознесший и почтивший ее так высоко, что воплотился в лоне супруги, Ты, сотворивший свое первое чудо на свадьбе в Кане, Ты, некогда даровавший мне, как было угодно Твоей воле, лекарство от моей невоздержанной слабости, не отвергай молитв Твоей служительницы; я смиренно полагаю их к стопам Твоего божественного величия за мои грехи и грехи моего возлюбленного. Прости нам, о Боже доброты, что я говорю? — Бог, который есть сама доброта, прости наши великие прегрешения, и пусть величие Твоего неизреченного милосердия будет соразмерно множеству наших грехов. Умоляю Тебя, Господи, накажи виновных в этом мире и пощади их в ином. Накажи их в этой быстротечной жизни, чтобы не наказывать их в вечности. Ополчись на слуг Твоих исправляющей розгой, но не мечом гнева. Порази плоть, дабы сохранить душу. Приди с умиротворением, но не с возмездием, с добротой, но не с осуждением, как милосердный отец, но не как суровый властитель.

Испытывай нас, Господи, и искушай нас, как пророк просит об этом: «Испытай меня, Господи, ввергни в горнило чресла мои и сердце мое». Что значит: измерь вначале мои силы и соразмерь с ними бремя моих искушений. Так обещает святой Павел Твоим верным, когда говорит: «Бог всемогущий не попустит, чтобы вы были искушаемы сверх ваших сил, но вместе с искушением пошлет вам и помощь, чтобы вы смогли перенести его».

Ты соединил нас, Господи, и Ты разлучил нас, когда Тебе было угодно и как Тебе было угодно. То, что Ты начал в милосердии, заверши на вершине милосердия. Тех, кого ты удалил однажды друг от друга в этом мире, соедини их навсегда в Себе на небе, о наша надежда, наш удел, наше чаяние, наше утешение, да будешь Ты, Господи, благословен во веки веков. Аминь».

Так вот, Господи, к какому завершению Ты вел меня: признать, что Пьер был прав, что я была неправа и что со времени своего ухода в монастырь я шла по неверному пути! Моя человеческая любовь, я смею сказать это, была безупречной, я прожила ее сполна и полностью приняла ее. Но зато моя религиозная жизнь сводилась к цепи бунтов, сделок, компромиссов. Что я делала, как не вела двойное существование? Одновременно настоятельница бенедиктинского аббатства и безумно влюбленная; образцовая аббатиса и существо, непокорное приговору Божьему!

В этом письме, смысл которого я наконец поняла, о Пьер, ты побуждал меня преобразить, возвысить нашу любовь, основав ее на любви Христа. Господь сказал: «Я есмь путь, истина и жизнь». Этот путь — единственный, по которому верные могут вернуться из изгнания на Родину. Изо всех сил ты звал меня следовать по этому пути за тобой, Пьер. Соглашусь ли я наконец пойти по твоим стопам?

Ты просил меня, Пьер, не докучать тебе больше своими жалобами. Как всегда, я покорилась твоей воле, подчинив ей свою. Безутешная, но немая, терзаемая, но послушная, я сообразовывалась с твоими желаниями и не говорила тебе больше о своих чувствах.

Тем не менее, я не исцелилась. Я так никогда и не исцелилась. В течение всей своей жизни я выполняла свой долг без любви к нему и употребляла свою энергию более для того, чтобы принудить себя к молчанию, чем для того, чтобы попытаться изменить свое сердце!

В то же время, хоть мне и удалось не заговаривать с тобой больше о своем обожании, выше моих сил было оставаться без всякой связи с тобой. Я написала тебе новое письмо, где, для полной ясности между нами, обязывалась не касаться более темы, которая тебе не нравилась, и похоронить свою любовь в самой глубине своей души. Я не скрывала от тебя, какого чудовищного усилия будет стоить мне достижение такого результата. Дабы ты знал, несмотря ни на что, как обстоит дело, и в качестве последнего напоминания, я добавила приписку, которая была, сама по себе, объяснением, и чей смысл не мог от тебя ускользнуть: «Та, которая принадлежит Богу особо, но тебе — особенно».

Это были мои последние слова любви. С тех пор ни одна фраза, ни один намек не выдали битвы, полем которой я не прекращала быть до сегодняшнего дня.

Я продолжила свое послание совсем иным тоном. Обращаясь к тебе уже не как к супругу, но как к духовному отцу нашей общины, я спрашивала тебя о происхождении наших монастырских традиций и просила нового устава, составленного для нашего употребления, — для женщин, а не для мужчин. В самом деле, правила святого Бенедикта, которые монахини соблюдали, как и монахи, казались мне подходящими нам не вполне. По опыту я знала, что в них было достаточно несовершенств. Наша физическая слабость не могла приспособиться без ущерба для здоровья к слишком суровой дисциплине монахов.

Я изложила тебе свои аргументы и предложила некоторые переделки. Почему бы, к примеру, не разрешить монахиням умеренного употребления вина и вкушения небольшого количества мяса? От этого наши силы бы укрепились, нашим трудам это пошло бы на пользу, а монастырское служение оказалось бы от этого только лучше отправляемым. В плохо кормленом теле душе не хватало жизненной силы и она чахла в убожестве. Зато, поддерживаемый крепким здоровьем, дух будет лишь с большей радостью посвящать себя молитве и поклонению. Точно так же, освобожденные от тяжелых обязанностей, мои дочери предались бы с возросшим пылом служению Господу. Эти вопросы, которые, на первый взгляд, затрагивали только наше благополучие, касались на деле нашего духовного расцвета и давали нам средство его достичь.

Я постаралась также истребовать у тебя распорядок дня, задуманный так, чтобы ручной труд занимал у нас меньше времени, чем самая священная из обязанностей: богослужение. Я предложила еще некоторые другие изменения, которые все могли быть сведены к моему врожденному чувству меры. Видишь ли, Пьер, я придавала большое значение отмене труда с чисто материальным результатом или, по крайней мере, его смягчению, в пользу все более глубоких мистических переживаний. Я глубоко чувствовала насколько вера важнее свершения — я, неустанно трудившаяся и, к своему ужасу, до такой степени лишенная веры!

Должно быть, я изложила то, в чем ты и сам был убежден. Ты ответил мне, прислав два трактата, совпадавшие с моими желаниями. Ты полностью одобрял в них меня и давал нам просимые правила. Они заключали в себе все наши труды, все наше время: малейшие детали и нашей практической жизни, и отправления религиозного культа. Ни одна секунда наших дней или наших ночей не была оставлена без внимания. В согласии с моими пожеланиями даже наша пища стала лучше: нам было дозволено два приема пищи в день, кроме времени поста, когда мы должны были довольствоваться одним ужином. Немного мяса, немного вина, овощи в изобилии, иногда рыба. Фрукты только за ужином. Хотя наш хлеб не должен был быть белым, как у богатых, и должен был на треть состоять из отрубей, распределять его следовало в изобилии, как и прочую пищу, не полагая никаких количественных пределов нашему аппетиту.

Я написала тебе: «Это тебе надлежит, о учитель, установить при жизни то, что мы всегда будем поддерживать».

Видишь ли, мне было сладостно сообразовывать свои привычки с тем, что ты почел за благо нам продиктовать, и думать, что тебе все известно о нашем существовании, что ничто тебе не чуждо, что твоя мысль может безошибочно следовать за мной на протяжении всех моих дней.

Получив эту новую программу, я задалась единственной целью: исполнить ее буквально и через тщательное ее исполнение превратить Параклет в один из самых значительных женских монастырей страны.

Думаю, что могу, не погрешив против истины, утверждать, что я этого добилась. По моим указаниям каменщики перестроили уже существовавшие строения. Они возвели и множество новых. Каменная ограда отделила нас от мира, в то же время защищая от него. Вокруг наши поля, виноградники, леса возделывались, обрабатывались, приводились в порядок крестьянами, которых я смогла наконец вознаграждать за труды.

Следуя твоим наставлениям, я назначила из числа своих дочерей шесть управительниц, наделенных каждая какими-либо определенными обязанностями. Приорша должна была во всем помогать мне: в воспитании и наставлении монахинь, в присмотре за библиотекой, переписыванием и украшением рукописей, в отправлении богослужения, распределении работ между монахинями, выработке ежедневных указаний. Ризничая, или хранительница церковной утвари, отвечала за молельню и за ее скромное украшение. Сестре-сиделке — бедной сестре Марг, которую я так плохо слушаюсь! — медицинские познания которой должны быть образцовыми, доверялась забота о моральном и физическом здоровье в монастыре. Наставница послушниц, или кастелянша, заботилась о том, чтобы кожи, шерсть и лен, поступавшие из наших владений, превращались в одежду, белье и постели для общины. Она распределяла работу по шитью и ткачеству между остальными сестрами. Келарша ведала всем, что относилось к пище земной: погребами, трапезной, кухней, мельницей, пекарней, садом, огородом, полями, пасекой, птичником, скотным двором. Привратница, охраняя вход в монастырь, принимала посетительниц, которым я дозволяла оставаться под нашим кровом лишь неделю. По истечении этого срока им надлежало либо покинуть монастырь, либо принять постриг.

С таким подспорьем я могла строго присматривать за своим стадом, контролировать всякое движение, занятия и даже мысли. Моя власть была безграничной, но чтобы оградить себя от гордыни, я должна была подчиняться тем же предписаниям, что и моя паства: нестяжательство, целомудрие, молчание.

Дабы сообразовываться как можно ближе с поступками Господа, мне доводилось обмывать ноги беднякам, которых мы всегда принимали, выказывать в отношении их мягкость и сердечное смирение. Я должна была также постоянно присутствовать среди моих дочерей, есть и спать с ними, одеваться как они, не выделять себя ни в чем. В качестве отличительного знака я носила лишь золотое кольцо и наперсный крест. По большим праздникам я брала в руки жезл аббатисы.

Таким образом, все занятия в Параклете распределялись в соответствии со строгим распорядком. Но я следила, чтобы они никогда не были чрезмерны. Избавленные от тяжелого труда, монахини, в согласии с моим желанием, отныне без забот предавались существованию, которое, притом что оно утверждало преобладание духовного над бренным и возвышало души, позволяло им не оставлять в небрежении и свою плоть. Ни одной из них, к примеру, не позволялось — кроме случаев болезни — отсутствовать в молельне во время чтения канонических текстов или во время мессы, но в период между службами были перерывы, когда им можно было отдохнуть.

Умственные труды также имели свое место в нашем распорядке. Мы должны были ежедневно предаваться созерцанию и чтению Писания. Через их посредство я вмешивалась непосредственно в просвещение своих монахинь. Так часто, как это было возможно, я давала желающим уроки латыни, греческого или даже древнееврейского, не упуская, естественно, и руководства изучением Святого Писания.

Так прошло несколько лет. Никогда я не оставалась праздной, никогда не дозволяла себе отдыха. Позволив моей мысли остановиться в ее движении, предоставив мне время опомниться, бездействие стало бы для меня более пагубным, чем избыток трудов. Напротив, рвение, привносимое мной в мои труды, доставляло мне, вместе с целой тучей забот, удовлетворение от выполненного долга.

Было бы напрасным отрицать, что моя предприимчивая и изобретательная натура черпала немалое удовлетворение в исполнении столь грандиозного дела, столь обременного ответственностью. Я сражалась на всех фронтах: духовная жизнь, интеллектуальный поиск, материальное управление, повседневные интересы монастыря — ни одно предприятие не казалось мне невозможным!

Не сознавая того, я, должно быть, обладала немалым запасом энергии. Созидание Параклета стало применением для нее. Должна признать, что если я смогла спастись от крушения, куда рисковало меня ввергнуть разрушение нашей любви, то обязана я этим именно этому предприятию. Его трудность придавала мне новые силы и спокойствие, которое я не надеялась вновь обрести.

Чтобы достичь своих целей, я, не отступая, предпринимала любые ходатайства, любые хлопоты: в 1137 году я добилась получения от Людовика VII, нашего государя, королевской хартии, на веки вечные освобождающей наше аббатство от налога на куплю или продажу предметов первой необходимости. Иннокентий II вновь, по моему прошению, подтвердил в особой булле наши привилегии и права собственности. Нам в самом деле было необходимо, чтобы столь высокая власть подтвердила приобретение наших новых владений: построек, лесов, виноградников, рек и мельниц, которые с течением времени добавились к списку того, чем мы были обязаны великодушию наших друзей.

К этому времени я внезапно заметила в себе «хозяйственную жилку» и находила удовольствие в перечислении и выгодном применении материальных благ, которые я так долго презирала. Во мне оставалось, благодарение Богу, достаточно критического чувства, чтобы самой посмеяться над этим. Разве я не знала, что все эти богатства лишь давались нам Господом на время? Ничто не принадлежало нам, но все Господу. Мне вспомнилось, что однажды ты сказал: «Все, чем мы обладаем сверх необходимого, есть кража!».

Ободряемая твоим примером и дабы ни в чем не отступить от твоих наставлений, я решительно отвергла столь низменное удовлетворение, вновь погрузившись в изучение теологии.

К тому же в течение этих лет совершенствования и созидания ты не прекращал укреплять меня, Пьер, в нашей взаимной переписке, которую я ценила превыше всего.

Потребность пребывать в контакте с тобой, моя дорогая любовь, побуждала меня поддерживать эту переписку с прилежанием. Так что я усвоила привычку писать тебе, прося твоих объяснений по поводу теологических трудностей, с которыми я и мои дочери сталкивались в наших занятиях. Если ты видел в этом лишь любознательность, удвоенную похвальной потребностью в знаниях, то я должна признаться, что в моей душе это было куда больше тайным желанием занимать твои мысли, показывая тебе, до какой степени я слушалась тебя во всем.

Как бы то ни было, я достигла своей цели. Сначала ты послал нам ответ на сорок вопросов, которые нас затрудняли и которые я объединила, чтобы обратиться с ними к тебе. Затем, по моей просьбе, ты написал свой «Гексамерон», полный комментарий к книге Бытия. Немного времени спустя я истребовала у тебя гимны для оживления нашей литургии. Ты сочинил сто тридцать три гимна, и многие из этих чудесных гимнов я пела с восхищением и рвением, воздавая должное, надо признаться, более твоему таланту, чем славе Божией!

Несмотря на дополнительный труд, к которому я тебя таким образом понуждала, мне было столь драгоценно общаться с тобой таким образом, что впоследствии я попросила тебя писать проповеди специально для нас. Ты принял это новое обязательство со своей обычной доброжелательностью и выслал их мне с письмом почти нежным, где писал, между прочим: «Вы, бывшая некогда моей супругой в плоти, а ныне моя сестра в религиозной жизни…»

Неужели, Пьер, тебе надо было обрести уверенность во мне, чтобы позволить себе, с таким запозданием, упоминание о нашем прошлом!

Я сумела не злоупотребить этим движением сердца, которое, не забыв меня, отдалось Богу, и сохранила в своем ответе безличный тон, который ты желал в нем найти. Это было вовсе не благоразумие с моей стороны — я не имела никакого благоразумия в том, что касалось тебя, — это была осторожность и предусмотрительность.

Поскольку твое бурное существование не позволяло тебе нанести нам визит, мне было важнее всего поддерживать наши эпистолярные отношения. Через их посредство я сохраняла связь с твоей судьбой, я следовала рядом с тобой по твоему тяжкому пути.

В самом деле, несмотря на то, что ты окончательно покинул Сен-Гильдас, твое существование подвергалось не меньшим угрозам. Вернувшись в Париж, ты возобновил, несмотря на свои предыдущие обещания и в абсолютном презрении к опасности, лекции на горе Сент-Женевьев, а также составление многих трудов. Ты воспользовался этим также для пересмотра некоторых своих писаний и сочинения новых.

Тут же заинтересовавшись, просвещенная публика последовала за тобой, как она делала это всегда. Привлекательность твоего гения была такова, что стоило тебе появиться, тебя непременно окружала толпа жаждущих читать или слушать тебя.

Увы! и опять твой успех был для тебя роковым! Но не тайные завистники ускорили на этот раз твое падение. Громовой голос возвысился против тебя, способный призвать себе на помощь гром Господень! Предупрежденный одним из своих друзей, которого смелость твоих книг напугала сверх всякой меры, Бернар Клервосский после некоторого размышления обрушился на тебя. Он дважды по-дружески являлся к тебе, советуя изменить свои мнения и не возбуждать своих учеников против правоверия. Это значило мало тебя знать! Не в твоих силах было обуздать свой порыв. Я всегда видела тебя во власти потребности объяснять другим ход твоей мысли. На этот раз, однако, ты должен был бы почувствовать серьезность угрозы. Но ты ею пренебрег.

И вот в 1140 году Бернар встретил в Сито одного из твоих учеников, с которым имел случай побеседовать. Он встревожился, оценив твое влияние на этот проницательный ум и, вследствие этого, на молодежь вообще. Как человек, привыкший заставлять себя слушать, он тут же направил папе и римским кардиналам послания, в которых с пламенным красноречием говорил о твоем влиянии и о тебе самом с большой суровостью.

Это вмешательство произвело огромный шум. Все его обсуждали. Так я и получила сведения о нем в Параклете через нашего епископа. Тревога, памятная по мрачным дням в Аржантейе, вновь овладела мной. Что может статься с тобой, коль скоро противником стал сам Бернар Клервосский?

У меня была причина для беспокойства. События вскоре ускорились самым безжалостным образом. Случилось так, что король наш Людовик VII выбрал воскресенье после Пятидесятницы, чтобы приехать в Санс на торжественную выставку реликвий собора. По этому случаю приветствовать молодого суверена собралась большая толпа. Было решено воспользоваться этим необычным стечением народа, чтобы созвать малый собор.

Именно тогда, Пьер, тебе пришла в голову неудачная мысль просить городского епископа организовать публичный диспут между тобой и Бернаром. Ты счел, что такое стечение обстоятельств позволит тебе изложить свои мнения перед лицом Неба. Это значило идти на слишком большой риск! Но ты сохранял еще остатки той гордой веры в себя, которая всегда поддерживала тебя и от которой тебе удалось избавиться лишь в последний час.

Бернар сначала отказался от ораторского поединка. Он говорил, что не любит обсуждать предметы веры в свете диалектики.

Увы! Тебя распалила перспектива столь необычайной схватки, и ты сообщил своим друзьям о дате состязания. Не имея более возможности уклониться, Бернар написал епископам провинции, прося их присутствия при споре, который ему пришлось в конце концов принять.

Зная о том, что готовилось, я не переставала трепетать за тебя, умоляя Господа прийти тебе на помощь. К несчастью, Божественная воля была не на нашей стороне. Тебе, без сомнения, нужно было пройти еще много ступеней вниз в обучении смирению — добродетели, столь противоположной твоей натуре! Ты еще не прошел свои муки до конца, Пьер, и Господь смилостивится над тобой лишь позже, когда, лишенный всего, ты согласишься безоговорочно покориться Его воле.

Итак, 3 июня, которое было, как я помню, понедельником через неделю по Пятидесятнице, в Сансе начался собор. Все высокие и могущественные лица королевства, как светские так и церковные, окружали, как мне рассказали, короля с его советниками. На кафедре, среди прелатов и клириков, тебя ожидал Бернар Клервосский в ореоле своей святости.

Стоя посреди зала, ты противостоял ему. Он тут же перешел к атаке. Этот человек, твердый, как скала, считал, что ни один твой тезис не выдерживает критики. Дерзость твоих высказываний приводила его в ярость. Для него вера не была предметом обсуждения. Ею обладали или ею не обладали. Истина была целым, и ее нельзя было позволить ставить под вопрос кому попало.

По его приказу один из клириков зачитал семнадцать положений, извлеченных из твоих трудов, которые он считал опасными, и тотчас после этого он обрушил на тебя целый поток цитат из Писания.

Когда мне рассказали, что случилось вслед за этим, я вначале отказалась в это поверить. Как, ты уклонился от борьбы, ты, чья отвага мне была известна! Ты бежал! Прервав своего собеседника, ты объявил, что не признаешь собора. Даже не попытавшись оправдать своих трудов, оправдаться самому, ты покинул зал, заявив во всеуслышание, что лишь папа может судить тебя!

Нетрудно догадаться о произведенном впечатлении. Все были единодушно против тебя. Так что уже в твое отсутствие синод осудил как еретические четырнадцать из семнадцати положений, которые ты не стал защищать.

Уже на следующий день два письма, излагающие в подробностях происшедшие события, были отправлены папе. Вряд ли они были снисходительны к тебе! Одно было подписано архиепископом Санским и его епископами, другое — архиепископом Реймсским и его епископами. Со своей стороны, Бернар Клервосский направил Святейшему Отцу личное письмо, в котором требовал отрешить тебя от сана как врага Церкви. Он присовокупил к письму весьма документированный трактат против твоего критического метода и некоторых введенных тобой понятий.

Результат этих действий не заставил себя ждать! В начале июля Иннокентий II направил как Бернару Клервосскому, так и архиепископам Санса и Реймса рескрипт, осуждающий твое учение все целиком, включая, разумеется, те положения, которые вменяли тебе в вину. Сверх того, он отлучал от церкви твоих учеников и предписывал тебе пребывать в молчании в монастыре, откуда ты не должен был уже выйти. Кроме того, все экземпляры твоих трудов должны были быть преданы огню.

Все было сказано. С твоим учением было покончено. Самый блестящий, самый одаренный, самый дерзновенный ум нашего времени был принужден к молчанию, низвергнут, сослан под сень монастыря. Твои враги торжествовали, ты был повержен!

Удар был жестоким для тебя, Пьер, но таковым он был и для меня. Я знала твою веру. Она не могла быть поставлена под сомнение. Я часто находила ее даже слишком непреклонной, когда она удаляла тебя от меня. Но она также освещала мой путь. Ты предоставил мне тысячи ее доказательств своим пером и еще больше примером Твоего существования, посвященного Богу, что ты неоднократно мне доказывал в течение двадцати лет. А тебя обвиняли в ереси! Но ведь твоей единственной целью было разъяснение религии, освещение всех ее темных мест. Желая сделать ее понятной для всех, ты думал лишь о том, чтобы приблизить ее к людям! Я знала твое рвение и твою искренность, о ты, самый страстный из христиан! Твоя максима: «Вера в поисках разума, разум в поисках веры» не могла быть поставлена под сомнение. Не ты ли любил повторять ту истину, что «поскольку разум приходит от Бога, Бог и разум не могут противоречить друг другу»?

Я проводила мучительные часы в своей келье, возвращая в памяти всю историю твоего падения. Я страдала твоим страданием, как всякий раз, когда ты подвергался нападкам, но также, увы, и своим собственным. Я должна признать, Пьер, что к чистой боли, которая пронзила меня, когда мне сообщили о твоем осуждении, быстро добавилось и чувство горечи, которую я едва осмеливалась признать в тайне своего сердца: так значит я посвятила себя, без призвания, без влечения, монашеской жизни, усеянной шипами и терниями, чтобы обнаружить по истечении двух десятилетий, что человек, ради которого я пожертвовала своей долей земных радостей, был отвергаем Богом?

Мы не отвечаем за свои дурные мысли, если отказываемся задержаться на них и с ужасом их отталкиваем. Так что я не буду судима за такую мерзость, ибо я на них не задержалась. Тем не менее, они оставили во мне какое-то чувство беспокойства, ощущение ошибки, которое, в соединении с моим горем и моим негодованием, довели меня до ненависти к Бернару Клервосскому.

Господи, прости мне теперь эту враждебность, обращенную против одного из твоих избранных. Я раскаиваюсь в ней. В то время она вырвалась из моего сердца вместе со слезами, и я не могла помешать этому.

В том свете, каким я озарена сегодня, я лучше вижу причины, по которым Бернар Клервосский опасался дерзостных доктрин моего учителя. Для этого цистерцианца, которому нельзя отказать в дарах разума и эрудиции, переживание веры было всегда превыше интеллектуальных подходов. Этот великий мистик думал, что любовь души, исполненной человечности, стоит выше исканий разума. Можно ли его за это порицать? По достижении конца моего пути мне кажется, что Бернар Клервосский вовсе не был неправ…

К тому же и ты, Пьер, разве ты не принес повинную, примирившись с ним? Слишком непохожие друг на друга, чтобы иметь надежду прийти к согласию, вы тем не менее покончили с этим, заключив мир. Уважение, более глубокое, чем ваши разногласия, сблизило вас после этих бурь.

В то же время, когда я узнала об уничтожающем тебя приговоре, Пьер, я превратилась в живую рану и не чувствовала себя способной простить.

Именно тогда я получила твое последнее письмо. Это было много больше, чем простое послание: это было духовное завещание, высшее свидетельство твоего уважения и твоей привязанности ко мне. Я была взволнована до глубины души тем, что из тинистой бездны своего поражения и отказавшись навсегда от борьбы, в которой ты блистал, ты подумал написать мне, мне одной, чтобы предоставить мне величайшее доказательство доверия, которое ты только мог мне дать. Не отрекаясь от нашей любви, ты обращался ко мне как к главному арбитру, чтобы исповедать свою веру. Ты делал это в таких благородных, таких возвышенных выражениях, что все нападки против твоей мысли рушились сами собой. Твое «верую» было всецелым приятием христианской доктрины, актом самоотречения и безграничной любви к Богу.

«Я не хочу быть философом, если для этого мне нужно восставать против святого Павла. Я не хочу быть Аристотелем, если для этого мне нужно расстаться с Христом, ибо нет под небом иного имени, кроме Его, в котором я должен обрести свое спасение…» — так говорил ты, продолжив точным пересказом апостольского Символа веры.

Как и подобало супруге, которой я никогда не переставала быть, я стала наконец законной хранительницей твоей веры, свидетельницей твоего последнего обязательства.

После того как, избрав меня во времена моей юности, ты вновь избрал меня в зрелом возрасте как прибежище для того, что было в тебе самого драгоценного, ты, конечно, мог прервать нашу переписку и замкнуться в молчании. У меня была защита против отчаяния и одиночества. Заключенное в моем сердце, надежно хранимое в моих руках, твое исповедание веры соединяло нас надежнее, чем присутствие во плоти, на которое я больше не имела права. Став твоей половиной через супружество, я присутствовала теперь наполовину и в твоем осуществлении!

Благодаря этому принесенному мне тобой дару, мое мучение внезапно уступило место неистребимой уверенности, что я пожертвовала собой не напрасно. Пройдя через столько невзгод, но сохранив свою привязанность ко мне, ты давал мне вместе с этим доказательством своего постоянства вечный залог нашего единомыслия.

Мне оставалось лишь вернуться к своим трудам, продолжать свое дело в Параклете, осознавая всю значительность завета, хранительницей которого ты меня сделал, и в готовности провести остаток своей жизни в молитвах за тебя, присоединиться к тебе в молитве, образец которой ты мне оставил.

Здесь опять, Господи, я обвиняю себя в том, что во всем сообразовалась с отношением Пьера более из потребности сопровождать его до конца пути, чем с мыслью о Тебе. Его любовь всегда была мне путеводительницей, Ты знаешь это, Господи. Теперь я вижу — следуя за ним, я влеклась к Тебе. Долгое время я предпочитала не замечать этого. В эти последние мгновения я больше не могу обманывать себя.

Перед смертью Пьер завещал мне свою веру, веру, которую он позаботился изложить для меня письменно, чтобы я не заблудилась. Это стало моим наследством!

За эти двадцать два года, что я молюсь за него днем и ночью, я, сама того не желая, восприняла его рвение, приняла его смирение. Мне недоставало лишь осознать это, лишь с полным пониманием дела покориться Твоей воле.

Скоро я соединюсь с тобой, Пьер, с тобой, скончавшимся душеспасительным образом. Помоги мне в этот трудный час избавиться от остатков моей гордыни, чтобы сложить ее, вместе с моим бедным телом, к ногам Господа. Я чувствую, что время мое близко. Немногое в себе остается мне открыть. Скоро я завершу свое долгое продвижение к свету.

После оповещения о запрете, который вычеркивал тебя из числа тех, кто имеет право выступать публично, после этого наивысшего испытания, ты решил, в совершенно понятном желании оправдать себя, отправиться в Рим, дабы лично изложить свое дело перед папой. Это был последний всплеск той гордыни, в которой тебя так жестоко упрекали.

Но и в этом ты не должен был получить удовлетворения. Твои угасающие силы не позволили тебе осуществить свое намерение. Ты предпринял это путешествие, которое тебе не суждено было завершить, как бедный паломник, осужденный своими, следуя от монастыря к монастырю. Путь был слишком долог и слишком тебя ослабил. Приговор, осудивший тебя, поразил тебя в самое сердце. Больной, изнуренный более чем шестьюдесятью годами невзгод, ты был вынужден довольно скоро остановиться, даже не достигнув Италии.

Твоей последней пристанью стала, благодарение Богу, пристань благодати. В знак помилования Господь позволил тебе наконец повстречать доброго человека, который стал твоим другом.

Ты нашел приют в Бургундии, недалеко от Макона. Аббатство Клюни, одно из знаменитых, прославившееся по всей Европе, давшее жизнь многочисленным новым монастырям, сияет повсюду на Западе своим великолепием и великодушием. С уверенностью в добром приеме к нему приходят от самых удаленных пределов, чтобы предаться молитвенному созерцанию и присутствовать при совершении самых прекрасных литургических обрядов из всех существующих.

Однако тебя привлекла туда и удержала не эта слава, Пьер, а исключительная личность его настоятеля. Пьер Достопочтенный был одним из наилучших аббатов и наилучших людей, о которых когда-либо было известно. Мудрый, благочестивый, совершенной доброты, он был само милосердие и чуткость. Вместо того чтобы отвергнуть изгнанника, он предпочел встретить тебя как посланца Господа. Весьма образованный, он знал твои труды и приветствовал в тебе гениального философа и теолога, которым никогда не переставал восхищаться. Один из немногих, кто умел выделить в твоих писаниях основное, то, что пребывало в безупречном правоверии, он засвидетельствовал тебе свое одобрение самым почтительным образом.

Любовь, которую он совсем не страшился тебе выказывать, должна была сверх того тронуть тебя бесконечно.

Я часто благодарила Провидение за то, что оно поставило рядом с тобой, когда все тебя покинули, этого чудесного человека, который взял тебя под защиту перед твоей кончиной. Благодаря ему тебе было позволено окончить свои дни в покое и раздумьях.

В Клюни тебя встретили с уважением и восхищением, как несчастного, но знаменитого учителя, которым ты не перестал быть. Тебя окружили заботой. Пьер Достопочтенный сгладил на твоем пути все трудности. Он стал посредником в вашем примирении с Бернаром Клервосским, ибо ваша распря была скандалом в глазах верующих. Ты явился к нему, в его собственный монастырь, и вы заключили мир.

Сверх того, Пьер Достопочтенный написал папе письмо, в котором он умолял Его Святейшество о прощении для тебя. Он упоминал в нем о твоем сближении с Бернаром Клервосским, уверял, что ты готов отречься от ошибок, которые мог совершить, и что ты сказал ему о своей твердой решимости воздерживаться отныне от всякого произвольного толкования текстов. Он также доводил до сведения Иннокентия II твое желание остаться навсегда в стенах Клюни, вдали от ораторских споров и ученых схваток.

В результате такого весьма искусного маневра папа был вынужден укрепить тебя в твоем собственном решении. В соответствии с вынесенным приговором ты обещал оставаться в затворе и заставить о себе забыть. Но зато ты получил подтверждение на свое пребывание в Клюни, где обрел наконец гармонию и безмятежность, в которых испытывал такую настоятельную нужду. Твой друг просил также для тебя права возобновить преподавание — исключительно в стенах монастыря.

Все было ему предоставлено. С тех пор, восстановленный в своих правах и привилегиях священника, ты смог, до назначенного срока, молиться, преподавать, размышлять и готовиться к уходу.

Я была уведомлена об этих обстоятельствах самим Пьером Достопочтенным. Как только я узнала о месте твоего уединения, я направила этому посланному Провидением другу несколько подарков в благодарность за то, что он делал для тебя. После твоей смерти он незамедлительно прислал мне письмо, где предоставлял все разъяснения, которых я только могла пожелать. К благодарности и исполненному такта восхвалению моих свершений в религиозной жизни он присоединял множество объяснений касательно твоих последних месяцев: «Нет никого в Клюни, кто не мог бы свидетельствовать об образцовой жизни, полной смирения и благочестия, которую он вел среди нас… В нашем братстве, в котором я пригласил его занять первое место, он, по бедности своих одеяний, казалось, занимал последнее… Так поступал он и в еде, и в питье, и во всех телесных нуждах. Он осуждал своим словом и примером все, что было излишеством, все, что не было абсолютно необходимым… Его чтение было неустанным, его молитва прилежной, его молчание значимым… Он причащался, принося Господу божественную жертву, так часто, как мог… Его разум, его слова, его поступки беспрестанно посвящались размышлению, преподаванию, разъяснению божественных, философических и ученых предметов. Так жил среди нас этот простой и прямой человек, богобоязненный и отвращающийся от зла».

Я была бесконечно благодарна тому, кто стал моим другом, после того как был твоим, за то, что он доставил мне такое умиротворение, поведав об этих месяцах, в течение которых молчание поглотило тебя. Для меня стало глубоким утешением узнать, сколько почтения, умиротворяющего покоя и душеспасительной доброты нашел ты в Клюни.

Но конец твой приближался. После почти годичного пребывания в этом монастыре, унизительная болезнь наконец довершила твое измождение. Поскольку ты нуждался в полнейшем покое, Пьер Достопочтенный отправил тебя в приорство Сен-Марсель, в Шалон-на-Соне, чей воздух славился целебностью. Ты пробыл там недолго. Смерть пришла за тобой, когда ты предавался своим благочестивым трудам. Когда ты почувствовал близость ухода, ты захотел принести общее покаяние перед всеми собравшимися братьями. Ты снова подтвердил свою веру и получил наконец напутственное причастие перед последним путешествием. Причащаясь, ты вручил свою душу и тело Господу, в этом мире и в вечности, и затем, покинув эту землю, чтобы соединиться с Божественным учителем, ты почил в мире.

Это было 21 апреля 1142 года. 25-го я уже знала. Вестник, посланный аббатом Клюни, сообщил мне о начале моего траура. Бесконечные годы холода и пустоты начинались для меня.

Я чувствовала себя лишенной части моего существа. Не думаю, что мои дочери нашли меня более грустной после твоего исчезновения, чем до него, ибо мое положение было выше всякой печали. Оно сводилось к отсутствию — отсутствию, углублявшему во мне пустоту, которую не могли заполнить ни Бог, ни люди.

Я потеряла тебя, и что же мне оставалось?

Я просто подумала, что, как лампа, оставшаяся без масла, я угасну в свой черед. С нетерпением я ожидала тайного посетителя, который освободит меня от этого смертного тела. Он не явился. Это была последняя епитимья, наложенная на меня за мои прошлые грехи, последнее наказание.

«Всякий дурной конец есть следствие дурного начала», — написала я тебе однажды. Эта отсрочка на двадцать лет была нескончаемым концом.

Как всегда, моим единственным прибежищем стало действие. Я могла наконец заняться тобой. Получив прекраснейшее письмо от нашего друга, я ответила ему, испрашивая его помощи. Я лишь позже узнала, что тебя погребли там, где ты скончался, в Сен-Марселе. Но зато я не забыла, что ты настоятельно выражал желание покоиться в Параклете. Так что нужно было тебя туда перевезти. Я сказала об этом Пьеру Достопочтенному и стала ждать.

Действуя как истинный брат, этот преданный человек решил похитить твою бренную оболочку втайне от монахов Сен-Марселя, которые, радуясь, что обладают останками столь знаменитого человека, не допустили бы их перемещения.

На шестнадцатый день декабрьских календ он прибыл в Параклет, под снегом, чтобы возвратить мне тело, которое я так любила. Он отслужил мессу в твою честь, о мой исчезнувший Пьер! и присутствовал рядом со мной при твоем погребении, местом которого стало подножие большого престола в твоей молельне.

По иронии, в которой я усматриваю и толику милосердия, смерть исполнила наконец мое самое неизменное желание и отдала мне тебя навсегда.

Я потеряла половину своей души, но рядом со мной в моей собственности было то, что оставалось от моей любви.

Несмотря на душевную боль, я стремилась все привести в порядок. Поскольку я испытывала отныне к Пьеру Достопочтенному уважительную дружбу, я написала ему, прося оказать мне несколько последних услуг: прислать грамоту, содержащую в ясных словах прощение твоих грехов, мой возлюбленный, дабы я могла повесить ее на самой твоей могиле; письмо с печатью, подтверждающее, что в Клюни в течение тридцати лет после моей смерти будет совершаться служба за упокой моей души; и наконец, в порыве весьма запоздалой материнской заботы, я просила его помнить о нашем сыне, Пьере-Астралабе, которым я так мало занималась, и добиться для него места священника у епископа Парижа или где-нибудь еще.

Все было исполнено согласно моим пожеланиям.

Мне оставалось лишь жить без тебя дальше. Никто не знает, чего мне это стоило. Только стены моей кельи могли бы сказать, сколько слез заставило меня пролить это продление бесцельного существования. Находя прибежище в молитве, я молилась за тебя неустанно. Утром и вечером я подолгу молилась на твоей могиле, цветы на которой я меняла каждый день.

В том же духе я посвящала себя монастырю, который ты основал. Ты наметил мой путь. Погребенное в глубине моей души, мое горе никогда не мешало мне выполнять свое дело. Я к нему приспособилась, еще когда ты был жив. После твоего ухода ничего не изменилось. Я знала, что твой дух одобрял мои действия и подбадривал меня из невидимого мира.

В своем первом послании Пьер Достопочтенный написал мне: «Вы не должны лишь гореть, как уголь, но, подобно лампе, вы должны одновременно и гореть, и светить».

Всецело посвящая себя Параклету, я могла надеяться послужить светом одним, а в иных укрепить ослабевшее мужество.

Итак, я целиком отдавалась своему делу. Оно было тяжким, сложным, часто неблагодарным, но меня направляла неукротимая энергия. В ней я видела единственное возможное проявление моей посмертной любви. Она меня поддерживала.

Многие великодушные сердца помогли мне в моем предприятии. Дочь Денизы, наша Агнесса, присоединилась ко мне вместе со своей сестрой Агатой, ныне покойной. Это пламенная и тонкая монахиня. Я назначила ее приоршей, чтобы она наследовала мне, когда настанет время. Ее душевная ясность и твердость часто поддерживали меня. Госпожа Аделаида, не зная уже, чем еще меня одарить, доверила мне свою сестру Эрмелину, и обе остались моими лучшими подругами.

При том что владения нашего аббатства не переставали увеличиваться, а число моих дочерей умножаться по мере распространения нашей доброй славы, мне пришлось однажды подумать и об основании ответвлений и филиалов нашего дома. С течением времени я создала еще шесть монастырей. Их совокупность образует орден Параклета, авторитет которого огромен.

Все тщательно соблюдают правила, которые ты дал нам, Пьер, и, чтобы быть уверенной, что никто в нем никогда ничего не изменит, я кодифицировала твой устав. С большой неохотой и лишь потому, что этого требовали иногда обстоятельства, я должна была в некоторых деталях внести небольшие изменения. Это не имело значения. Я никогда не переставала действовать по твоим заветам и во всем следовать твоим заповедям.

В настоящее время мой труд завершен. Параклет пользуется репутацией, не имеющей себе равных, и твое творение вызывает во всех восхищение.

Я могу уходить. Но куда я приду? Примешь ли Ты меня, Господи? Разве не ад ожидает меня? Не буду ли я навеки лишена Тебя, лишена Пьера?

Боже, смилуйся надо мной!

Я обвиняю себя в совершении самого непростительного из грехов: я предпочла создание Создателю! Я знаю об этом. И вот вдруг, Боже! Я в этом раскаиваюсь.

Господи, помилуй меня!

Пьер сказал мне однажды, что всякая молитва должна завершаться словами «да будет воля Твоя». Так да пребудет же, Господи, Твоя воля, а не моя.

Свое сердце, слабеющее с каждой минутой, я возвращаю Тебе, Господи. Хотя оно и билось так долго ради другого, его последние удары будут посвящены Тебе. Я склоняю наконец свою мятежную главу и вручаю в Твои руки свою покорность.

Удали мою душу от врат ада, Господи милосердный.

Пьер, ты, должно быть, молишься за меня с тех пор, как меня оставил; присоедини же, умоляю тебя, свой голос к моему! Вступись за меня перед Богом. Нужно, чтобы мы соединились в вечности, как были соединены здесь. Нужно, чтобы мы обрели друг друга навсегда.

Разве друг наш, Пьер Достопочтенный, не писал мне: «Дражайшая сестра моя в Господе, тот, с кем ты была вначале соединена во плоти, а затем связана узами более крепкими, ибо более совершенными, узами Божественного милосердия, тот, с кем и под началом кого ты послужила Богу, сам Христос принимает его теперь в своей обители, вместо тебя и как тебя саму; и Он сохранит его для тебя, чтобы по пришествии Господа, спускающегося с небес в гласе архангельском и звуке трубном, благодатью Его он был тебе возвращен».

Да будешь ты мне возвращен, да буду я тебе дана, и да простит нас Бог!