Галя позвонила рано утром и сказала, что ее муж, а мой давнишний (но почти забытый) приятель Генка умирает. А до этого звонка я уже года три-четыре почти не общался с ним. Были, не каждый раз, дежурные звонки под Новый год, да что-то он у меня как-то просил, а я не люблю, когда вспоминают «по нужде»… даже не могу сейчас вспомнить, каким он был в миг последней встречи.

Умирает? Главное, тон у Галки такой, будто я должен знать, что он умирает, и приехать должен немедленно. А концовка и вовсе странная. Генка, мол, не просто умирает, он обязан открыть мне перед смертью какую-то страшную (конечно, «не для телефона») тайну. Я даже не спросил, куда должен приехать. Вероятно, имелся в виду старый адрес. Я должен подняться на десятый этаж того «американского» дома, в котором в нижних этажах разместился Театр эстрады.

Около восьми утра, объяснив все жене и дочери и все, что полагается, пообещав, я выехал к постели умирающего. Не на такси. А куда спешить? Мне и вовсе не хотелось спешить. Естественно, по дороге я стал вспоминать древние времена, школьные годы… Конечно, очень серьезным и мудреным был тогда Генка. Любимым словом его было слово «глупо»: срывать уроки «глупо», воровать яблоки «глупо», даже жарить на костре краденую утку «глупо». Но куда же девать убитую утку? На свой велосипед, помню, этот вечный отличник понавешал все возможные дополнения: фару, динамку, звонок, свисток, зеркало, насос… В темноте колеса изображали цирковые огненные обручи… Но Генка почти не ездил в темноте — это же «глупо». Потом он окончил какой-то секретный факультет, потом мы как-то ездили вместе на Кавказ… Или до этого? Да, потом он стал профессором в тридцать два года в том же институте, а уж потом (уже по слухам) сухой, непримиримый, чистоплюй математик вдруг превратился в… священника. Ушел с кафедры и последние три-четыре года профессор Генка служил попом…

Я поднялся из метро и пошел по Боровицкой, потом по Большому Каменному. Кончалось лето, в реке дрожал полурастворенный город, дрожал Генкин престижный домина… Эти семьсот-восемьсот метров я желал пройти в соответствующей моменту глубокой задумчивости и скорби.

К этим чувствам явно примешивалось раздражение, между прочим. Какие такие страшные тайны мог мне поведать умирающий поп? Что нас с ним связывало? Исповедоваться ему следовало у брата попа, а не у психиатра, тем более у психиатра с боевым, чуть ли не уголовным прошлым. Вообще, безапелляционность вызова к умирающему меня раздражала.

Да, конечно, кажется, когда мы встречались в последний раз, Генка выглядел старше, худоба ему не шла… но ничего необычного я в нем не обнаружил. Психиатру люди, внезапно меняющие мировоззрение, подозрительны, конечно. Не могу припомнить, чтобы Генка в любых обстоятельствах в прежние годы проявлял хоть какие-то особые чувства к Богу. И его религиозность, значит, была невероятно глубоко скрыта под внешним кондовым атеизмом…

Пора сворачивать во двор за гастрономом. Тут у не был лет десять… и этот срок, в свои сорок, уже спокойно воспринимаешь, и будто бы все тот же кот с драным ухом, с царапиной на носу сидит у лестницы и смотрит равнодушно, а ведь это минимум десятый потомок прежнего кота в цепочке проскользнувших поколений, хоть бы и стал ты прежним серо-ватным котом, образовавшись заново из смешения черных и серых цветов, так и не подцепив доминантной рыжины…

Лифт работает. Десятый этаж? С одиннадцатого этажа этого самого дома несколько лет назад выбросилась дама, но не убилась, а рассмеялась, попав в гигантский сугроб. Потом она лежала у меня в отделении и, может быть, живет в этом доме и сейчас…

Галя открыла мне, пропустила молча в прихожую, где тут же ударил в нос запах больницы и… тлена. Конечно, через пару минут привыкну.

Похудела? Нет, осунулась. И примирилась. Ей тридцать пять? Тридцать три? Дома ли дочь?

— Наташа в кино. Проходи в спальню.

— Когда же он? Что?

— Рак легких. Интересно, что ведь он никогда не курил. Ты же его знаешь с детства. Очень правильный весь, читал журнал «Здоровье». Почти не пил. Очень редко. Рак легких.

— Э! Галк! Я давно знаю, что москвичей ест рак. А деревенских, тех бьют белые горячки да инфаркты. А москвичей — рак. Куришь не куришь…

Генка стал почти не похож. Прежде всего, он вдвое усох и постарел лет на двадцать. Он словно прошел за эти несколько лет всю шкалу старения от тридцати до шестидесяти. И пожелтел. Метастазы в печень? Но глаза смотрят живо. Даже улыбается.

Я сел возле постели. Да что ему скажешь? Он и так все понимает. У него всегда была холодная голова.

— Ну, привет. Я поспешил, может быть, но я боюсь, что протяну еще не больше двух месяцев, а могу умереть внезапно.

— Брось ты кукситься, Гена, — вошла Галя, — а тебе, Андрей, чаю налить? Или кофе? Есть печенье.

— Налить. А Генка все равно же ничего крепче кофе не пьет. Даже со свиданьицем.

— Даже перед отлетом, — подтвердил Генка, — я не люблю, когда задурманивает голову. Она и так у меня… и такая в башке муть, старик. И дышать все хуже. И кашель. Отвела меня вот любимая женщина в туберкулезный диспансер, а те говорят, нет, братцы, чешите в онкологический. Месяц в больнице пролежал…

У него была одышка. На протяжении минутной речи дважды закашлялся.

— Да еще голова болит… ну это я, предположим, накашлял боль в голове… а руки, суставы? Ревматизм? И в зеркало боюсь смотреться. А тебя я вызвал поговорить об очень давнем.

Галя вышла (наверное, так они заранее договорились), и Генка попытался сесть, я помог, он сел в постели, опираясь на подушки и спинку кровати.

— Как-то так привычней говорить, приличнее. Я ведь, ты, может, не знаешь, лекции четыре года читал… у меня зачет пересдать, о, туго было.

— Забыл, как сам студентом бездельничал?

— Я как раз не бездельничал. Я считаю, что хорошие специалисты получаются из битых сто раз студентов… А потом я понял, что все прах и суета. Главное для человека — душа…

Он опять тяжко закашлялся, лег было, но сел опять, опираясь на локти, как на подпорки (тело рушилось), и морщась.

— Глупо, — констатировал он прежним нравоучительным тоном, — борешься со смертью из последних сил, но знаешь, что все зря.

Он ожидал возражений? Утешений? Надежда умирает последней? Но опровержений не последовало, я слушал молча.

— Глупо, — повторил он, — те более что почти сорок лет… умирать страшно в двадцать, а мне вообще легче. Я верую. Когда настанет последний час, ко мне придет священник.

— Вот видишь. Тебе повезло. Ко мне не придет.

— Но все-таки очень противно, когда на тебя лезут все болезни. Мало того, что такой туберкулез, от которого почему-то не лечат, так еще и ревматизм и боли в печени.

— А у тебя вроде язва?

— Да нет.

— Страшно умирать в двадцать лет. Вот для этого я тебя и позвал. Меня давно уже угнетает, что я так и не узнаю, кто двадцать лет назад пытался нас всех убить.

— Нас всех? Американцы? Китайцы?

— Глупо шутишь. Я имею ввиду нашу тесную компанию. Двенадцать человек. Я все эти годы не то чтобы следил, но я присматривался к каждому, кто был в пределах досягаемости. Но я так ничего и не понял.

Разглядывая грязные пятна на простыне (похожие на «цвета побежалости»), я думал, что у Генки уже и в мозгу метастазы и он просто бредит.

— Нет, не шучу, — он попытался наклониться к моему уху, — ты вспомни ту уникальную вечеринку. У Гиви. В горах над Гагрой. У Гиви нас было двенадцать. С ним — тринадцать. Мы с Гиви тогда железно исключили только двоих. Тебя и меня. Его — потому что он эту попытку обнаружил.

Я подумал, что Генка, может быть, вообще сумасшедший. Таких завихрений от метастазов не бывает. Какая-то бредовая система?

— Вижу, ты мне не веришь. Глупо. Ты один из нас трех останешься живым, зная эту тайну. Гиви погиб в восемьдесят седьмом.

— Ну, пускай так, — сказал я, — из тех, как ты говоришь, двенадцати подозреваемых, то есть их без нас девять, насколько я знаю, теперь минимум трое на том свете. И других никто убить не пытался. Зачем тогда все?

— Затем, что это дикое преступление задумано одним из наших близких друзей! Как можно спокойно жить…

Он устал и соскользнул под одеяло. Одышка у него все-таки сильная. Как еще столько-то наговорил? Протянул трясущуюся руку и подцепил за склизкую ручку кружку с подтеками. Пил с отвращением.

Я заметил судно под столом, стыдливо прикрытое газетой, помойное ведро. На потолке — раздавленные комары. А вон там паутина. Да, все в запустении, все в ожидании.

Наконец он перевел дух и повернулся на бок:

— Напомню. Мы в том году приехали в Гагры тремя парами… ну, не совсем парами, ну, ты понимаешь. Там нашли еще три пары. И Гиви пригласил нас к себе в горную хижину.

— Я помню.

— Там был через ущелье…

— Они называют «щель». (Я перебил его, чтобы он смог перевести дух.)

— Не перебивай, так мне труднее. Там, перед его хижиной, был перекидной мостик, мост на тросах. А вместо перил линь.

— Два линя. Помню. Все это качалось. Особенно, когда возвращались.

Генка замолчал. Набирался сил перед самым главным, надо понимать. Да, я помнил этот мостик. И помнил, что был вполне уверен — он надежен, если его подвесил Гиви. Что же такое хочет сообщить Генка? Да, мост был на тросах. Гибкий настил на двух тросах, по бокам лини вместо перил. Девицы визжали…

Генка продолжил:

— Гиви, как хозяин, пил немного. Когда мы собрались уходить, уже к вечеру, он решил проверить тропу и мостик. Потом он мне все рассказал, а тогда — ничего, чтобы не напугать. Если помнишь, он долго чего-то торчал на улице, а мы все шумели, допивали… Этот мостик сделан… ну, на краях ущелья прибиты к скале корабельные кнехты…

— Знаю. Причальная рамка из толстых стальных таких столбиков. Вроде креста.

— Да. Он за них заматывал тросы. Тросы с петлей, с «маркой». Это надежно. И когда он осматривал левый трос, то вдруг нашел пропил.

— Может, разрыв?

— Нет! Там был натуральный свежий пропил ножовочным полотном. Почти на всю толщину троса. Он потом на другой день все тщательно осмотрел…

Генка стал кашлять, и на платке, которым он зажимал рот, появились яркие пятна крови.

Я пытался вспомнить. Прошло двадцать лет. Нет, я ничего не отыскал в памяти: никакой тревоги, страха, подозрений, которые бы добавили хоть чуть пасмурной окраски воспоминаниям. Очень славный и благополучный был вечер. Сохранилось одно хорошее. Может быть, не надо и бередить? Я все-таки уже всерьез воспринимал Генкин рассказ. Что бы ни было, надо снять тяжесть этой многолетней тайны с души умирающего. Может быть, придется сейчас что-то обещать… и сделать. Ведь для чего-то он меня пригласил.

— Ты вспомни, — шепотом продолжил Генка, — там никого вокруг не было. У Гиви был Казбек — пес. Он нас всех признал не сразу, а если бы кто чужой, то такой бы поднял лай… Короче, Гиви увидел этот пропил, а там у него лежала такелажная лопатка, он ею сместил пропил и перевязал трос. Мост перекосило, он осмотрел все другие узлы, нашел, что и другой трос перевязан, снята петля. Нам Гиви ничего не сказал, благодарил Бога, что вовремя заметил. А что бы стало!

— Что?

— На мост могли выйти сразу пять-шесть человек. И этот трос мог бы с трудом, но выдержать, но если бы пошли всей кучей, как кто-то предлагал, — всем конец. А линь не выдержит на разрыв трех-четырех человек, даже если бы повисли на линях. Мост вообще сразу встал бы ребром. Да все пьяные. Там над скалами больше пятидесяти метров. Мы с ним потом долго рассчитывали все. И решили, во-первых, что это мужская работа… с оговорками, конечно. И что сам этот человек остался бы на берегу…

— И кто за кем шел? Вспомнили?

— Нет. Уже темнело, Гиви как-то растерялся, он думал больше, как бы по паре, по трое хотя бы на мост запускать, да чтобы не заподозрили, что он чего-то боится.

— А сейчас и вовсе не вспомнить. Я не помню, кто шел впереди или сзади.

— Я… — попытался сказать Генка, но опять закашлялся, зашарил под подушкой, доставая то один, то другой заскорузлый от крови платок. Я понимал, что ему очень тяжко. Тяжко продолжать, но абсолютно для него необходимо.

— У меня есть… — успевал он шептать между приступами кашля, — тетрадь… там расчеты… отдам тебе потом…

Вошла Галя, с ненавистью (так мне показалось) взглянула на меня, Генку же стала поить какой-то желтой жидкостью.

— Извини, Галк, скоро уйду.

— Да… — кивал Генка… — сейчас мы… он все понимает.

Галя молча вышла.

— Сделаем перерыв, — решил я, — отдохни. Подумай пока, почему ты и я вне подозрений.

Это я предложил зря. Генка отрицательно тряс головой, кашляя, хотел продолжать говорить. Смотреть на эту суетливую и безнадежную борьбу со смертью, рвущей Генкины бронхи, было мучительно и тоже безысходно, потому что он должен был мне все сказать, не мог умереть не сказав… раньше бы, что ли, спохватился! Конечно, от таких больных все скрывают, сам вот тоже: мне, мол, еще жить два месяца. Тут пахнет двумя неделями, а то и меньше осталось…

— Все, — вдруг громко и ясно произнес Генка, — минут на пять меня хватит. Так вот, почему мы с тобой вне подозрений: мы с тобой обхаживали некую Иру. Вспомнил? Что мы делали в той комнате весь вечер? Сидели с нею у камина за тем треснутым журнальным столиком, я даже форму трещины помню, и пикировались и философствовали, как два петуха или два кота. Выходили два раза в заднюю дверь по малой нужде опять же вместе. А Гиви все это усекал. У него… да он сам на эту Иру глаз положил. А вот Ира выходила не меньше двух или трех раз на двор через главную дверь, может, еще чаще выходила, и надолго, смотреть на Эльбрус, «дышать»… А кнехты ведь под обрывом, это место от крыльца не видно. Вообще Гиви ругался, что никак всех за столом не соберет, все по скалам лазают. Для того, чтобы сделать тот пропил, надо минуты три, да минуты три — второй трос перевязать. И в этой суете только ты и я сидели у Гиви на глазах, а если выходили, то в заднюю дверь, а это у скалы, и оттуда к обрыву, к мосту не пролезешь — только через дом.

Наконец Геннадий дошел до точки и улегся дышать и кашлять.

Ну и что? Та компания почти распалась. Нет, с двумя-тремя я встречался часто… Кто-то из тринадцати, из десяти, если совсем точно, хотел погубить всех? Но ведь даже в этом случае он не повторил попыток в последующие годы. Правда, трое на том свете. И никогда в голову не приходило, что кто-то из этих троих мог быть убит.

И мне теперь почему-то не казалось уже, что Генка спятил. Могло такое быть. И даже возникают уже варианты. Можно просчитать, что некто, с пылу, с жару, в минуту аффекта пытается убить кого-то одного из компании, не считаясь с тем, что могут погибнуть с ним вместе еще чуть не десять человек. Вариант второй: некто хочет убить всех или почти всех. Вариант третий: некто и потом, не смутившись неудачей, даже понимая, что Гиви знает о попытке, много лет готовит вторую попытку. Вариант четвертый: некто больше ничего не реализует, ничего не повторяет, он сам, скажем, уже помер. В общем: «двенадцать негритят пошли купаться в море». И так ли уж интересно теперь и важно выяснять — кто? Разве что в случае «третьего варианта». Да, я знаю этих людей, думаю, что знаю, но и никогда никаких подозрений у меня не возникало, даже если попытаться резонерствовать на темы о вечном зле и потемках чужой души. На кой черт! Хотя, конечно, не следует огорчать умирающего…

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Генка, — только ты не все знаешь. Ты знаешь, что из той компании умерли трое. Но их уже стало четверо, а из тех трех… Гиви погиб при неясных обстоятельствах, правда, уж десять лет прошло. А четвертая, та «тигрица» Худур Смурова, она ведь тоже — не своей смертью.

— Я про нее и не знал. Ну, в наше время…

— Вот и узнай.

Он показал пальцем на письменный стол:

— Синяя тетрадка. Я хотел сперва, чтобы Галя отдала тебе тетрадь после моей смерти, а потом решил лично… передать эстафету.

Свет настольной лампы падал сейчас так, что сквозь истончившиеся ткани его лица явственно проступал череп. Нет, пожалуй, двух недель не протянет.

Я прошел к столу и взял тетрадь.

— Ну вот, — прошептал он, — я тебя знаю, ты не отступишь.

— А что же ты раньше?

— Я выжидал. Там, в тетрадке, есть. А с Худур — не успел… У меня сейчас начнутся ночные боли. Ты уходи. Прощай.

Галя словно подслушивала и появилась тотчас. Я не нашелся, что сказать, только «пока», и, уходя, оглядывался, пытаясь запомнить желтое лицо на мягкой подушке, утонувшее в постели плоское тело…

— А как же ты с ним?

Галя стояла в прихожей, машинально вытирая фартуком мокрые руки:

— Медсестру наняла. У него почти каждую ночь боли. Сама делаю уколы.

Она осунулась, тоскливые глаза. Но держится деловито, просто, не жалуется. Казалась раньше такой черноглазой вертлявой пичугой…

— Он два месяца назад стал вдруг кровью харкать… а сейчас, вот на той неделе врач был, сказал, что дней через десять… Да ничего, я уже все пережила, у меня все готово. Я позвоню. А это, — она кивнула на тетрадь, — он убежден был давно, что кто-то из давней вашей компании по одному убивает вас всех. И убил бы всех сразу, да вы больше не собирались вместе.

— Ладно, попробую, — неуверенно сказал я, — что-то узнаю.

Я не знал, как уйти, с какими словами. Она помогла мне. Ей было некогда.

— Ну, давай. Я позвоню и приглашу на скромные поминки… нет, ты не понял, будет очень узкий круг, только родственники и ты. Как… душеприказчик.

На улице я постоял, соображая. Почему-то мне очень захотелось успеть найти убийцу за три-четыре дня. Хотя это совершенно было немыслимо. В некоем лихорадочном раже я пошел к телефонной будке.

От витрины и от фонаря падал двойной (желтый и зеленый) свет на форзац тетради, где были Генкой переписаны, зачеркнуты и снова четко и черно вписаны телефонные номера живых.

— Это Андрей. Я узнал о вашем несчастье от Геннадия. Да, я тот Андрей.

Близкий, грубый голос грохотал (с акцентом) в ухо:

— Худур убили. Да кто сейчас расследует?! Бардак! Я тебя помню, приходи, посидим, помянем. Ладно. Запиши, как проехать.

Я ехал и вспоминал. На общение с Мнемозиной мне дан был школьный урок — минут сорок пять. Худур определили мне в помощники около пятнадцати лет тому назад, ей тогда было двадцать. Представилась она чрезвычайно оригинально (так ей казалось): влезла на стул и стала вращаться и вертеть задом:

— Оценил, начальник? И имей в виду — я восточная женщина! Как фигурка? А что я умею! В постели!

Потом на меня обрушились: истерические всплески, неуемная болтливость, безрассудная (тоже, как казалось) наглость, мощная, как тогда кто-то определил, «подгребательная энергия». Машинистка уже на второй день, в момент, когда Худур вышла, сказала с ненавистью, вполголоса:

— Какая алчная женщина! Все под себя будет грести! Надо гнать!

Потом машинистка Лариса мнение свое изменила.

Худур же замелькала всюду. Врала легко, от слов своих тут же отказывалась, морочила голову, заговаривала зубы. Зубы у нее самой были ослепительные, глаза черные, с неразличимыми зрачками, этакой раскосой, асимметричной посадки. Грубая, но точная косметика. Охотно рассказывала о себе:

— Папа был перс. Его репрессировали. Мама умерла. С горя. А мы, конечно, богатые были. У мамы было двенадцать золотых ложек! Золотых! А жили в Термезе, где дорога на Афганистан. Нашли жениха, мне семнадцать было, а у него в первую ночь не встает это дело. Я смеюсь, а он схватил ножик, отсек себе пиписку и выбросил в окно. Психопат! Потом за местным хирургом бегал, мол, пришей, доктор, я передумал. Тот доктор баранов греб. Кур, ничем не брезговал. Но не приросло. А меня выдали за русского. Вот за Борьку.

Ее Борька не был русским, так же как и в ней не просвечивало сквозь смуглоту, черноту и скуластость ничего персидского.

— Обеи татары, — определила Лариса, — а Худур вообще афганское имя.

Грубые, сладкие духи Худур приставали к волосам и одежде, в ушах застревал останавливающий ее окрик, когда она была уверена, или делала вид, что уверена, — клиент врет: «Не надо! Не надо мне это говорить! Все!» У нее были маленькие стопы и детские кисти рук. Часто грязноватые, но сверкавшие маникюром. Небольшая складная фигура. Наверное, была склонность к полноте. Успевала держать диету? Да нет — успевала все. Вскоре же Худур стала ловко и грубо обрабатывать начальство, причем непонятно было, как она это делает. Дела пошли круто вверх, хотя я всегда знал, что идут они «на грани фола». А у Худур появилась даже редкая в те времена валюта.

— Она со всех берет на лапу, — шептала Лариса.

Но шептала все реже, потому что Худур, оценив возможное влияние Ларисы на меня, достала ей дефицитную швейную машинку, так же как споро, одномоментно снабдила редкостным дефицитом все начальство, ухитряясь не забывать и себя. Во всяком случае, через год она уже стала приглашать на свою новую дачу, якобы купленную на дядино наследство. Приглашала, естественно, меня, моего начальника, его жену, очень нужного параллельного начальника и… Ларису, которая как-то призналась, что копает Худур огород при даче, «иногда» помогает ей по хозяйству.

Да, дача-то была по тем временам роскошной, двухэтажной, деревянной, но из толстого бруса, отделанная лакированной вагонкой внутри и снаружи. С камином, полудюжиной комнат, с подсобками, казалось, набитыми восточной снедью и бутылками. Я помню один вечер, начавшийся с разжигания камина, тихой суеты и топота босых ног на кухне, с восхищенных восклицаний гостей, разглядывающих, отступая, над грудой сваленных в просторной прихожей шуб светящийся, сочный, как груда раздавленного винограда, модерновый натюрморт — «подлинник, сорок тысяч», как небрежно, на ходу, но пронзительно-громко сообщила Худур — ловкая, легкая, проворно тыкавшая маленькими ручками в углы и двери, куда совались, доставая стулья, яства, посуду, уже порабощенные гости, и кто-то, обнаженный до пояса, перекрещенный тенью от рамы, прямо в центре просторной огненной трапеции света из окна и в эпицентре воронки среди сугробов колол дрова для камина и шашлыка. Кабылянский, благоразумно уклонясь от колки и переноски, сел к роялю («Беккеровский!» — прокричала из кухни Худур) и подбирал «В лесу родилась елочка», хотя было где-то возле женского праздника, уже чернели и оседали сугробы, и наши северные души жаждали проталин, смены пейзажа… терпеть я не мог всю жизнь предвесенних сугробов, полумертвой зимы… кстати, в этом мы с Худур очень были похожи.

— Эй, паразит! — завопила Худур. — Уселся, понимаешь! «Елочку» наяривает! Вот в августе, на мой день рождения, мы сыграем. Это мы попляшем. Мне одна народная артистка, композитор, личную песню написала! И каждый мой день рождения мы ее будем исполнять! В мою честь!

Между прочим, правда. Песенку (мелодия избитая, знакомая) в честь Худур мы действительно в августе услышали и пели, осоловев и провалившись уже сквозь стадию алкогольной эйфории в стадию алкогольного всепрощения, косноязычно нахваливая и песню, и Худур, и мужа Борю. Потом, уже легковесно допустив Худур в свою компанию, мы исполняли песню про нее еще не меньше трех раз. Почему и запомнились из графоманского текста три или четыре строчки: «Ты пришла весенней вестницей, были яблони в цвету, вдруг уйдешь по черной лестнице этой ночью в темноту…»

Худур была с нами и в тот вечер у Гиви…

И я в те годы раза два был у Худур в гостях в городе, да, я вспоминаю, что вот где-то здесь, сейчас надо минут десять идти через дворы. И даже помню этаж, кажется, шестой.

А потом пошел этот пустой период. Пьянки стали реже, прекратились, сошли на нет звонки и разговоры… хотя, конечно, я сейчас не могу себе представить, что иду в дом к Худур, а ее нет. Вообще нет. Так ведь и кажется, что ни дача та из лощеного бруса, ни сверкающая полировкой и серебром трехкомнатная квартира вот здесь, да, на шестом этаже, без Худур не могут просуществовать и месяца. Боря сказал, что ее убили. Почему-то было впечатление, что убили недавно. Не сказал он когда, но показалось, что недавно… аффект такой, тон такой? Сколько я ее не видел? Я ей был не нужен. Прошло лет пять, не меньше… А вот и Дуб заветный…

Во дворе четырнадцатиэтажки рос дуб, кажется, не засохший до сих пор. Каким-то образом выживший в городе, где гибнет все и вся. А окна — вон те. И светится только одно. Одно из четырех. Три черных «карты».

Лифт пообтрепали. Когда-то Худур хвалилась, что у них в доме самый чистый лифт, она, мол, самолично надрала уши трем подросткам. Тогда это в принципе еще могло быть. Сегодня она бы не надрала. Я вот шастаю по ночам без оружия, уже почти пожилой. Так себе, правда, одетый. Интереса не представляющий. Разве что закурить у меня можно попросить… Худур могли, скажем, убить подростки в лифте…

Дверь открыл Боря. У него здорово поредели и посерели волосы и отекли веки. Погрубела и побагровела кожа на лице и руках. Ходит шаркая.

— Вот так, Адик.

— Когда же это случилось?

Мы уже проходим в комнату, которую Худур называла гостиной. Значит, сейчас зажглось еще одно окно. А горело то, что из кухни. В гостиной сменили мебель, полно всякой аппаратуры и металла.

— Убили десятого августа.

Я помнил, что день рождения у Худур был восьмого августа.

— Какое свинство и подлость! — вскрикнул Борис. Он стоял по-прежнему спиной ко мне перед фальшивым камином. Уставленным старинными подсвечниками. Свечи в них наполовину обгорели. Видно, это эффектно смотрелось по вечерам.

— Ты представь, ее убили! Зазря, за просто так!

— Я ничего же не знал, Борис. Мне сказал Генка.

— Я ему звонил. Он что там? Умирает?

— Да. Недели через две. Рак. Вот он меня-то и позвал, чтобы рассказать очень странную вещь. Он много лет уверен, что кто-то из нашей прежней компании за всеми остальными охотится.

Борис, все так же пряча лицо, вышел на кухню. Там зазвякало. Я подумал, что он так и живет теперь один. Дочери небось обе замужем. Но ведь не прошло и двух недель. Вот зовет меня на кухню.

Борис откупоривал бутылки, уже третью, на столе были еще банки с пивом и консервы. И ветчина. Он собрал гостей?

— Охотится, не охотится. Это у Генки бред.

— Ты кого-то ждешь? — кивнул я на бутылки.

Он посмотрел недоуменно:

— Это я нечаянно. Нет, я один. Оля и Рая у своих… Я понимаю… тебе можно рассказать. Налью сейчас, вмажем, и расскажу. Сам я виноват.

Он налил, быстро выпил и опять налил. Пил он коньяк. Я тоже осторожно присоединился. Закусили.

— Чего смотришь? Меня не берет. Эта самая толерантность усилилась, — он усмехнулся, — особенно в последние дни. Пей.

— Да пью.

— Ну ты ж трезвенник. Не боись, следователь-любитель, я не одурею. Расскажу. Генка псих. Твой Генка псих! Я расскажу, я помню, ты у нас всегда что-то такое распутывал, отгадывал… кроссворды. Да? Я тебе расскажу. Конечно, ее убили. Да только зря, по-глупому, без всяких «преследований» твоего Генки… ее хотели грабануть.

Борис замолчал, прожевал, часто моргая и глядя в стол. Параллельно с жевательными движениями, так я себе представил, в его мозгах пульсировала важная мысль. Наконец она родилась (после внушительного глотка):

— Есть варианты: она была связана со всякими структурами.

— Коммерция?

— Почти. Один мужик, черкес, он не то чтобы грозился, но мог.

Борис опять что-то снял с тарелки и забросил в рот. Жевал.

— Как же ее убили? Кто-нибудь расследовал? Уголовное дело?

Борис жевал. Мысль требовала тщательной обработки, другие мысли к процессу не допускались.

— Ты знаешь этого черкеса. Тогда знал. Борис Михалыч Скоков. Ну? Вспоминаешь?

А ведь был такой. Вспоминаю. Запомнился он, кстати, как и многие и вообще многое, сочетанием каких-то (сейчас вспомню) неприятных моментов или деталей. Да, конечно. У Бориса Михалыча была отвратная манера разделять слова междометием «э-э-э», но при этом, (хотя эти «э-э-э» и сами по себе отвратительны и свидетельствуют, по-моему, о патологически дырявом мышлении) «э-э-э» из-за его сокрушительно-низкого голоса походило на натуральное рычание и казалось, что тут же вслед за рыком Борис Михалыч гавкнет. А зрительно… ну, большой, щекастый, из плоскости лица, как помнится, ничего что-то не выдавалось: нос приплюснутый, губы тонкие, глазки плоские, мелкие…

— Вспомнил, — сказал я.

— Вот он мог. Но это второй вариант. А по сути, хотели грабануть. Налетом. Ты наливай. Чего теперь. Не вернешь… она легко ушла. И ни долгов за нею, ни дел… ну, есть еще один момент. Тебе для кроссворда.

Борис еще поел. Обвел черным взором гостиную:

— Без нее трудно. Но я тебе расскажу третий вариант. Ты не знаешь…

Я заметил, что третий вариант может, судя по усиленному жеванию и почти отчаянному взгляду Бориса, представить наибольшие трудности в любом смысле: для извлечения его из мыслительного процесса, для снятия тормозов, сдерживающих аффект, для принятия решения. Можно ли быть со мной столь откровенным. Конечно, Борису трудно было часами и днями молчать в пустой, тем паче населенной призраками квартире…

— Ты, может, что и слышал… не знаю. Еще в те годы сплетни пускали. Худур, мол, слаба на передок, а муж, я то есть, слабак… даже как бы импотент. Это все хренота, но ты видел, как она внешне так, для эффекта, вела себя. Она и потом так вела… в общем, я ей пару раз врезал как-то…

Борис покосился в мою сторону, но в глаза не посмотрел, опять подобрал кусок снеди. Говорить с ним стало что-то совсем тягостно.

Я решил задавать ему прямые, конкретные вопросы. А то с места не сойдем.

— Где ее убили?

— На даче. Мы ту дачу здорово доделали. Дощечками, паркет, кафель…

— Она одна там была?

— Да нет. В том-то и дело.

— Кто был еще?

— Алкаша она одного наняла кафель класть в туалете. Цветной кафель. Итальянский. С такими… картинками. Хотели, чтобы высший вкус…

— Были они вдвоем?

— Ну вроде так. Они там вдвоем-то часа два были, а тут я подъехал. Мы с Гришей были. С зятем.

Борис уставился в полированную стену, на которой и в самом деле, даже мне показалось, поплыли бледно-бежевые призраки: столбы при дороге, заборы соседних дач, у-образная мертвая ветла и гробовидная крыша последнего пристанища еще в тот миг живой Худур.

— Я на своей ехал. Не то чтобы припозднились, но по сумеркам…

— У нее же день рождения восьмого августа? А это было…

— Да не праздновали. Она каталась в Питер восьмого. Перенесли на одиннадцатое. Она вот и устроила, чтобы десятого кафель кое-где ей этот алкаш заменил, да уборка… там они вдвоем были. И представь, я уже нашу дачу почти видел, метров двести не доехали… как тут, скажи, подгадаешь?! А?! Мне б там в одном месте бы не остановиться, да хренов мент в одном месте на полминуты задержал… а успей мы эти двести метров проехать, ничего бы не было.

На стене сгустились и столпились образы. Я вполне видел это: ветлу, крышу, бегущий слева от проселка забор…

— Там у нас посадки… между улицей и окнами вдоль забора всякая сирень. Окон я не видел и этого, или их, не видел.

— Что же случилось?

— А в окно им шарахнули. «Фэ-один». Шестьсот граммов взрывчатки. Прямо в гостиную. Я-то не понял — грохнуло. А мы себе плетемся. Хотя тут уже спешить было поздно. Может, только этих бы застали.

— А решетки на окнах?

— Да эта дура перед своим днем рождения их сняла в гостиной, для эстетики! А алкаш этот тут же был в гостиной. Он и Худур.

Борис сморщился, стал есть и выпил большую рюмку. Образы на стене померкли. На полу неподвижная тень Бориса застряла в пышном ковре.

— И никого не видели?

— Нет. Там сирень выше головы. Мы и дыма не видели. Подъехали к воротам, дали сигнал. Посидели. Я гляжу, Димка-сосед идет от своего дома, мол, рвануло у вас в дому, не газовый ли баллон. А я еще «Чего у нас?! Это вон там вроде!» Потом вошли в дом.

Борис попытался, кажется, опять вызвать на стене образы, но это показалось слишком страшно. Он стал смотреть в ковер.

— Рвануло возле рояля. Худур два вот каких, с грецкий орех, осколка — в грудь, два — в живот, два вот сюда, в челюсть, в глаз… руки вообще чуть не оторванные, а этому, алкашу, всего-то пару осколков в голову. Побило все. Рояль, камин, стекла все… всего было сорок осколков. Которые нашли. Они, видно, гранату с оттягом швырнули, она как бы на лету рванула, даже, может, Худур ударила сперва в грудь, как следователь объяснил на основании экспертизы. Граната попала между Худур и роялем. Этот хмырь, алкаш, стоял вроде в стороне, за Худур. Ему мало и досталось. Но хватило.

— Под окнами смотрели?

— Да смотрел. Сам. Я же, как все увидел, схватил ружье и под окна. Гриша со мной, а Димка с той стороны дом, обежал. Если бы кого застали, я без суда и следствия разнес бы башку. И так чуть в Димку не шарахнул. Минут тридцать бегали вокруг…

— А Худур сразу видно было, что уже нельзя помочь?

Борис усмехнулся:

— В тот момент я даже не подумал… руки оторваны, кровища. И вся голова в дырьях. Видно сразу.

На стене напротив я заметил тоже продырявленный листок со странным списком: «метелка», «светелка», «телескоп», «босс таурус»… дальше — Дыра.

— Да, сразу видно — конец, — бормотал Борис, глядя в пол. — Там потом и с собакой, по моему настоянию, прошлись. Собака, что ли, плохая. Ничего не нашли. Собака приехала-то когда…

Борис, освободившись наконец на этом этапе от части кошмара, перевел еще раз дух и стал быстро есть.

Я тоже что-то съел, встал, прошел на кухню. Попытался как-то связать и увязать. Да нет, требовалось тут доскональное расследование. По крайней мере, на мой любительский взгляд, еще вопросов с десяток к Борису, чтобы хоть что-то стало наклевываться.

Борис вроде бы успокоился, ел довольно осмысленно, с выбором. Высокий, широкоплечий, но с маленькой (мне это всегда очень не нравится) головой над квадратными плечами…

— А родственники этого алкаша убитого ничего?

— Да рвань! Уж его-то убивать… нет, там, Адик, никаких связей не вылезает. Он — случай-ник.

— А если и гранату кинули случайно? Придурки? Недоумков-то сейчас с гранатами сколько ходит!

— А я что? Я так пытаюсь и думать! Тем обиднее, конечно. Менты так и заключили. Сделали такое заключение. Хулиганство. Мелкое такое хулиганство.

— Но если серьезно, Борис, есть все-таки хоть кто-то, кому смерть Худур была нужна?

— Нет! Я не знаю, во всяком случае. Я ее все дела проверил, у меня адвокат проверял. Никому ничего не должна. А что твой Генка придумал?

Я его не слушал, я как раз пытался себе представить, как можно из сада, а окна высоко, подоконник на уровне макушки метателя, залепить гранатой прямо в грудь человеку. Который стоит-то на середине комнаты, не виден… да еще надо знать точно, что Худур в этот момент находится в комнате.

— А соседей хорошо спрашивали?

— Кого? Да спрашивали. Никто не видел.

— А это точно граната?

— Чего ты несешь? От нее не только типичные осколки, от нее запал нашли! Ты, Адик, брось хреноту свою… я тебе, конечно, доверяю, но это свое следствие ты брось. Там профессионалы шарили.

— А этот алкаш не мог схулиганить?

— Думал! Я по-всякому думал. Я же тебе сказал, что не знаю, чего она алкаша этого без меня привела. И что меж ними было. Она же девка вертлявая, хоть и было под сорок. Там, на даче, там ничего же, никаких признаков чего-то такого я не нашел… я там, правда, бросил все, неделю там не был.

— Так все и осталось, как после взрыва было?

— Брось! Да ради бога, конечно! Поезжай, шарь сам, где хочешь. У меня никаких претензий. Может, ты что найдешь. Сам понимаешь, все менты делали наспех, им ведь давно все равно, «висяк» у них или что. Хулиганство, несчастный случай. Как там они это спишут, не все ли им равно.

Мне захотелось поехать. Завязывалось все-таки что-то, нарушающее рутину, как-то все-таки связанное с убеждениями умирающего Генки… Кинуть гранату в Худур накануне дня ее рождения…

— А многие знали, что на другой день у Худур личный праздник?

— Да… ну многие, — Борис стал думать (не жевал), — все люди тебе-то незнакомые. По-моему. Из старых мало кто у нас бывал. Тебя и то как-то не искали, не предупреждали. Сейчас я скажу… да, четверо вроде, если подумать, из той компании. Ты имеешь в виду какой год?

— Когда у Гиви над Гаграми собирались.

— Э-э! Если подумать, то из тех человека четыре точно были в контакте и она могла их известить. Она и тебя хотела известить.

— Не извещала.

— Ну, не успела. Ты как-то отдалился. Или, может, какие разговоры, сплетни…

— С кем разговоры? Я просто не нужен ей был.

— Да, может. Она, Худур, практичная была. Ей кто не нужен, то уж не нужен. И муж родной. Ты ведь знаешь.

Я не совсем понял, на что Борис намекает. Он Худур был не нужен? Тогда бы она его, как говорят, «не держала».

— Тем более я попробую разобраться, Борьк. Я любитель, но вообще… психиатр. Это же убийство. Так выходит. Тем более в свете того, о чем Генка рассказал. Я в отпуске. Меня могут на три дня из дома выпустить. Вот прямо туда сейчас и поедем.

Борис пожал огромными плечами. Ломался, как-то неловко двигался, вертел бокал за ножку, заглядывая в позолоченное остатками коньяка нутро бокала.

— Я понимаю, что тебе тяжело, но ты пойдешь на второй этаж, а я пошукаю на первом. К соседям схожу.

— К соседям? Все про все знают.

— Вот, что они знают, и я узнаю.

— Может, и ты все уже знаешь, — загадочно произнес Борис.

— Так сейчас?

— Как хочешь. Вам лучше знать… друзьям. На моей «тачке» тогда и двинемся.

Один из сорока осколков гранаты «Ф-I» (радиус действия до двухсот метров) угодил прямо в физию танцующей обнаженной на картине Кости Иванова. Это почему-то прежде всего бросилось мне в глаза. Танцовщица с вырванным лицом все-таки поплясывала себе, не теряя задора и сексапильности. И естественно, сразу являлся образ столь же (челюсть, глаз) изуродованной Худур, которая нынче обратилась в горсть пепла. А лежала она тогда, вероятно, вот здесь, да, здесь, метрах в двух от изуродованного рояля. А алкаш-плиточник вот здесь. От него тоже остался небрежно набросанный меловой контур.

Я прошелся по гостиной. Наверное, передо мной здесь несколько дней назад прошлись веником, вон тем. Сгребли кое-как в кучку щепки, клавиши, перебитый подсвечник, ночку от кресла, клочья черного с золотом халата…

Я бродил по гостиной один, Борис тут же поднялся на второй этаж, в спальни, и сейчас, вероятно, уже торопливо и основательно наливается коньяком.

В гостиной промозгло. Стекла не вставили, не поставили даже снятые Худур решетки. Холодные (конец августа) ночи выстудили дачу. Солнечное утро, но солнце только рисует, не согревая, разлиновало вертикальными тенями пол и стены; желтый огонек и три красных уголька дрожат-мерцают на частях погибшего подсвечника и на узорах останков бухарского халата.

Я осторожно сел у подоконника и достал блокнот. Нет, я не играл в следователя. Просто я знал, что обладаю небольшим даром наблюдательности, в то же время не всегда сохраняю в памяти некоторые детали, особенно если их фиксация в памяти происходит без аффекта или на фоне множества других лезущих в память деталей. Поэтому я кое-что записываю. И запись «номер один» я сделал. Это был первый артефакт. За которым следует вопрос к Борису. Скорее всего (я уже чуял, предвидел это!), за первым артефактом последуют еще и еще, превращаясь почти все в вопросник для Бориса. К концу личного расследования и попробую задать эти вопросы, если Борис к тому времени останется вменяемым.

Где же тогда был эпицентр взрыва? Надо понимать, что якобы в воздухе, на уровне груди Худур. Вот над этим пятаком паркета с дыркой от осколка. И я записал в блокнот еще один факт-артефакт. Кто тут вел расследование? Даже не дебил! Что там еще хуже? Имбецил? А потолок? Тут минимум шесть дырок. Проломлено две доски. Теперь рояль. Ему должно было достаться не меньше, чем Худур. Даже, выходит, больше: во-первых, не хватает двух десятков клавиш, проломлена сантиметров на пятьдесят вся передняя стенка, передняя крышка отброшена на корпус… во-вторых, если заглянуть, то минимум половины молоточков-ударников нет, они искрошены, изувечены, их остатки — просто коричневая пыль, — осыпали все нутро; струны торчат и вся задняя часть рамы выломана насмерть. И это, несомненно, третий артефакт. И не последний, Адик-следователь. Если предположить, что «трах» произошел в метре от рояля и был вот такой дикой силы, причем основную часть этой силы и, видно, большую часть осколков выбросило прямо-таки в рояль, то (четвертый артефакт!) едва ли он мог остаться на том же месте после толчка. На своих дивных колесиках. Но покинутых вдавлинок от колесиков на паркете нет.

Я записал в блокнот четвертый артефакт и попробовал сдвинуть рояль. Он поддался. Вот и вмятины. Кстати, боковины корпуса рояля тоже выбиты. Кто же тут проводил расследование?

Пятый артефакт я обнаружил на стене, супротив рояля. Да, минимум шесть дырок от осколков тут имелось. И все не ниже метра над полом. Ниже — ничего. Выше есть. И в потолке тоже. Эпицентр взрыва (я обернулся и прикинул приблизительно) приходился… нет, взорвалось не там, где усмотрели эпицентр имбецилы-следователи. Фиг вам! Хотя — бывает. Давно описаны случаи, когда основательная, вроде «Ф-I», бомба при взрыве вдруг выбрасывает осколки в одну сторону. Почти все. Когда-то много я прочитал о разных бомбах и гранатах — было тайное увлечение. Описаны случаи, когда оставался жив и даже вообще цел державший гранату в руке в момент взрыва. Тут, я гляжу, как раз такой случай. Минимум, смертельных, правда, попаданий в Худур и алкаша, минимум — в потолок и пол, максимум — в рояль. Даже получается, что то был роялеуничтожающий взрыв, антирояльный, так сказать. То есть проще всего предположить, даже утверждать теперь, что взрыв был внутри рояля. Неплохой у злоумышленника, скажем, бросок. Через окно, вслепую, попасть внутрь закрытого, судя по всему, рояля. Вроде как в темной комнате поймать с завязанными глазами черную кошку, которой там нет.

Мне показалось, что пора подниматься к Борису и задавать вопросы.

Борис был еще на ногах, стоял у окна, созерцая капусту и картошку на длинном огороде. Кому теперь нужен этот лелеемый Худур огород? И эти, если поднять глаза, дивные яблоки на ветвях.

— Она делала из них вино. Очень неплохое, — сказал Борис про яблоки, — хотя я говорил, чего стесняться, надо их на рынок. Лимона на три бы наторговала. Вон соседку бы наняла, если сама стесняешься.

— У соседей там кто?

— У этих? Димка. Мужик, водителем вкалывает. Баба у него. Дети в городе живут.

— Он дома был?

— Он ничего не видел.

— А жена?

— И она в городе была… Бабка еще, теща, дома была. Зачем тебе?

— Если я к ним зайду с тещей поговорить, ничего это?

— А ты чего обнаружил?

— Кое-что. Я тебе потом расскажу.

— Ну, ты… кросс-вор-дист! — Борис качнулся и попытался меня облобызать. Принял он, видно, не меньше бутылки.

Я попытался задать хотя бы один из приготовленных вопросов:

— Там, внизу, стекла-то выбросили, что ли? От окон.

— Там… не выбросили! Там Ольга подметала… да все плачут! Картошку не убирают! Яблоки!

Я спустился вниз, прошел чистой, словно ничего не случилось, террасой и прошелся под окнами, где, конечно же, все было сейчас аж алмазным от мелких осколков стекла( выброшенных взрывом из обоих окон. Само собой, тут же оказались две-три как минимум клавиши от рояля, щепки от него же и пара молоточков. Как говорится, все правильно.

На мой стук, слава богу, ответили.

Теща, неряшливая старуха лет семидесяти, усатая и седая, была мне отдаленно знакома. Вероятно, в один из моих приездов, как близкая соседка, она тоже «гуляла» у Худур.

— Дома была, была. Я никого не видала, меня уже спрашивали.

— Взрыв слышали?

— А как же! Я дома была.

— А где?

Она повела меня к окошку.

— Представляешь! Вон дырка. У них стену пробило и у нас. Какая сила!

Сорок первый осколок. Можно примерно рассчитать траекторию. Баллистический анализ не требуется, потому что мне это ничего нового не дает. А вот осмотреть сарай, что в конце огорода, взлелеянного Худур…

— Вы у этого окошка были?

— Я не видела никого!

— И это было прямо в тот момент, когда взорвалось?

— Ну! Я же говорю, я тут стояла.

— Но ведь видно весь участок, что под окнами!

Она обозлилась, даже покраснела:

— Да ты что?! Я-то чего говорю! Никого не видала я! Я и этим сказала!

— Откуда же взялось, что им гранату кинули? Отсюда вам улицу не видно, но улицу видел Борис. Они уже подъезжали.

— Я-то почем знаю! Да никто ничего не кидал! У них в доме взорвалось! Чего ко мне ходить?! Ты лучше у Борьки этого спроси, чего он там своей жене-супруге подложил! А я не знаю ничего! Никого не видела! И нечего ко мне ходить!

Я вышел на улицу, потом на участок Худур. Теперь мне следовало искать сорок второй осколок. Хоть бы один. Конечно, трудно допустить, что сорок второй, прошибив опять же две стены, чудом сохранен третьей, или каким-нибудь кочаном на огороде, или стволом яблони. Как будто у меня уже не достаточно доказательств, что взрыв был чисто «эндогенного» характера.

Димкина теща в своем доме переходила от окна к окну, словно мое отражение в стеклах, не отводя от меня враждебного взора.

Да, в стене, обращенной к огороду, все-таки две дырки были. Как-то не отмеченные, не замеченные… но ведь как раз на этом уровне вырвано лицо обнаженной танцовщицы на холсте Кости Иванова. Крупный, солидный, вполне весомый осколок. Надо было зайти в соседнюю с гостиной комнату. И куда же он потом? Но ведь я знал, где искать. Едва ли от краткого контакта с танцовщицей, дощатой стеной и десятисантиметровым брусом солидный осколок мог сильно изменить направление. Он по радиусу от точки взрыва стремился выполнить проектное задание — приземлиться в двухстах метрах.

Я нашел его на пороге двери в сарай, в тот, где лет семь назад была сауна. Да, сауна, в которой мы с покойным Романом пели весь репертуар Высоцкого, начиная с «Пр-ротопи мине баньку по-черному», где в пару и дыму голая Худур обварила знакомой училке обе руки… я хорошо помню, как тогда предсказал, к дикому возмущению гостей, что от этой дачи добра не будет: в тот раз все мы по дороге к станции извалялись в жидкой грязи, теперь вот обварили до пузырей училку… через семь лет пророчество сбылось.

Кусок темного металла. Три сантиметра на, два. Он воткнулся острым краем в порог. Он не мог быть случайным. Он остался незамеченным, потому что было не до него.

И я мысленно восстановил траекторию: сомнений не стало. Если были. Взрыв произошел на метр как минимум правее, чем его обозначили имбецилы. Взорвался именно рояль. Я не забыл, конечно, какую дополнительную версию предложила мне Димкина теща. Борис смотрел на меня из-за нижнего угла рамы, стоять он, скорее всего, не мог, но смотрел пристально, вроде бы не моргая. Я бы мог подумать, что он внезапно помер или некие темные личности прикончили его, пока я брожу по тещам и по огородам. Да тут вообще возможны всякие варианты. Кто имел доступ к роялю? Какого черта понадобилось убивать Худур тому же Борису?.. Вероятно, если, следуя заветам Генки, я прослежу остальные смерти, только тогда что-то станет яснее. Борису же сейчас что-либо доказывать не имело смысла. Даже опасно. Если это в самом деле он срежиссировал ее смерть или знает о ее смерти больше, чем говорит мне.

Я сунул осколок в карман и пошел по меже к дому. Следовало, может быть, уехать прямо сейчас, а Боря проспится и уедет завтра. Призраки в таком его статусе едва ли его обеспокоят.

Борис оказался на террасе и вовсе не настолько уж невменяемый.

— Ну чего? Я здорово клюкнул. Сблевнул. По… методу Худур. Она все жрет, жрет, пьет на уровне, а потом шмыг в сортир — и вроде не пила…

— Я знаю.

Это я знал. Мне стало казаться, что вообще без Худур и дом этот, и та нагруженная драгоценной мебелью и утварью квартира пойдут-таки прахом. Борис гляделся беспомощным, особенно в этом доме. И — безумной смотрелась мысль соседки-тещи об убийце-муже. Конечно, мужик не слишком состоятельный как мужик, но убивать-то> вышибать из-под себя свою опору…

— Чего не пьешь? — вдруг спросил меня Борис с оттенком подозрения в недостаточном соучастии в скорбной ситуации. И тут же вполне трезво оценил возникший в окне призрак. То была подозрительная теща.

— Чего ко мне ходить? — начала она с вопроса. — кто их вообще-то видел? Гранатометчиков!

— Следователь, — сказал Борис, — а к тебе больше никто не придет, мотай отсюда!

— Я-то умотаю… — со зловещим обещанием в голосе не закончила речь соседка и провалилась за подоконник.

— Я-то умотаю! — послышалось уже где-то за .забором.

Вероятно, предполагалось появление вместо нее кого-то. Вроде всадника на «коне блед» для расстановки акцентов и покарания убийцы.

Сомнений у меня насчет эпицентра уже быть не могло. Уверенная, бескомпромиссная прямая — из центра рояля до морды Костиной русалки. Потом — до стены боковой комнаты…

— Ты нашел осколок?

— На пороге сарая. Вон, где сауна была.

— Да я давно все понял. И насчет стекол. Окна были закрыты. Створки? Прикрыты. Это я точно издаля видел. Граната бы наверняка втащила куски стекла вот сюда хотя бы. А на натуре все стекла выбило на траву, а в комнате — ни кусочка.

— Что же ты следователю…

— Да пошел он! Худур не воскресишь. А взорвалось внутри рояля. Вот тут. Вот весь бок разорван. С правой стороны.

С правой стороны я нашел странную, вроде бы не совсем «рояльного» происхождения дощечку. Треснувшую, обкусанную взрывом.

— Да, — подошел Борис, — очень может быть. Такой ящичек поставили с гранатой. Вот сюда могли прилепить, тут крышка была.

— И?

— Я не знаю. Думаешь, радиоуправляемый? А как они могли знать, что Худур в этой комнате? Тут и не подсмотришь! Вон, глянь.

Из обоих окон, за сиренью и рабицей, ниспадал от дороги голый склон, поле опускалось в долину речки, обозначенной редкими ветлами. Противоположный склон был совершенно нецивилизован и почти лишен деревьев. Над голым бугром до рези в глазах сияло бледно-голубое небо.

— Откуда зырить?! На две версты простор! От речки не увидишь, а от того бугра не разглядишь. Так что, Адик, может, твой Генка и прав. Надо бы с бумажкой и карандашиком подумать и расчислить.

Он показался мне вовсе трезвым. Он все понимал. Мне показалось, что он все стал понимать параллельно со мной, если не раньше меня: насчет взрыва в рояле и…

— Они подложили гранату загодя! Это аксиома. Согласен?

Я согласился. Мы сели за стол у камина (почти не тронутый взрывом), и у нас уже был под руками блокнот и две авторучки.

— Тут, может, и не радиоуправляемый взрыв. Вот представь, кроссвордист, что, предположим, они знали, что Худур рояль только по праздникам отпирает.

— А так и было?

— А так и было. Она его на ключе держала! Это же был коллекционный! Как там она его звала… хрен с ним, теперь он уже никакой, так вот! Ты Улавливаешь?

— Граната взорваться должна была, когда открывают крышку?

Борис зримо задумался. Он стал похож на следователя Васю Зворыкина, которого я знал когда-то. Только Борис очень широк и… маленькая такая головка.

— Нет, — решил Борис, — не когда крышку, а когда клавиши.

С этим можно было согласиться. Граната, судя по уж совсем точно определенному эпицентру, висела над правой частью клавиатуры, над «высокими нотами», и какой-нибудь из молоточков запросто дернул за чеку.

— Значит, она играла? Алкашу-плиточнику?

— Значит. Ему, может, хотела ту песню сыграть? Похвалиться. На другой же день — день рождения должен быть. Одиннадцатого. Она плохо играла. Только ту песню.

— «Розы белую и красную на столе забыла ты»?

— На эту похожа мелодию: «Из-за вас, моя черешня, ссорюсь я с приятелем». Это из какого-то старого фильма. Похожая. Сам мотив. «Я тоскую по соседству и на расстоянии…»

— «И лежат они, напрасные, обманувшие цветы».

Я подумал, что со стороны мы с Борисом напоминаем сейчас собравшихся на поминки полоумных. Поем. Девять дней Худур уже было. Но душа еще здесь…

— Все, — сказал я, — когда последний раз и при ком открывали рояль?

Борис оглянулся на рояль. В блокноте он успел начертать что-то специфическое, кажется, тюремную решетку, но сказал он, что чертит «сетку», чтобы определить, когда и кто из прежних друзей посещал дачу. Это было, по-моему, очень разумно,

— Ты же утверждаешь, что Генка подозревал всех нас. Тех, что гудели у Гиви в Гаграх.

— Генка уверен, что тот маньяк был тогда среди нас. Но ведь трое из двенадцати… теперь четверо, умерли.

— Минус мы двое и Генка? Так?

Я был не очень уверен, но кивнул.

— Остаются пятеро, — Борис решительно перевернул листок, прихлопнул его ладонью, — и трое нас по-се-щали! Вот эти трое!

И он крупно написал три имени. Да, три имени. Два мужских и одно женское.

— Галя с сыном бывала, ты его не знаешь. Андрей с бабой. Вроде жена. Левка с третьей женой. Да. Поддерживали связь. В отличие от тебя… поддерживали… — он поднял тоскливый, все еще пьяный взор, — к… сожалению! Теперь ведь просто? Кто посетил последним?

Это было непросто, потому что выяснилось, что как раз все трое были здесь за две недели до взрыва и даже непонятно по какому случаю. И рояль в тот вечер звучал. И потом, скорее всего, вовсе был заперт до десятого августа.

— Вот и все, Адик! Эти трое. Теперь уже просто?

Мы немного подумали. Я как раз отличаюсь способностью подливать ложку дегтя.

— Но не они же одни? Так? А если кого-то тот, четвертый, еще попросил об одолжении.

Борис уставился на зловещее место возле рояля. Что ему прошептал призрак Худур, я не расслышал, но он не хотел сдаваться:

— Все равно! В четверых не заплутаем.

— Если Генка прав. А расчет у маньяка был на то, что вы, Боря, будете все в куче, когда заиграет Рояль. Пять-шесть покойников сразу. Соображаешь, что из этого следует?

Он тут же сообразил. Зримо и действенно:

— Он сам бы не пришел! Кто отказался?!

Я этого не знал. Хотел бы знать.

— Худур знала! Она мне говорила, что кто-то придти не может! Кто?! Сейчас вспомню!

Пока он вспоминал, я решил, что это не стопроцентное доказательство, потому что маньяк мог и присутствовать, но в нужный момент выйти за пределы действия «Ф-I». Правда, зачем тогда огород городить, мог бы взорвать изнутри дома по радио…

— Вспомнил! Левка не мог прийти! Звонил, что заболел!

— Когда?

— Да дня за три, еще до восьмого.

— И всерьез заболел?

— Я ничего о нем не слышал потом. Я даже не знаю, знает ли он, что Худур… нет. Как-то он выпал. Болен и болен. На поминках как-то не вспомнили… Слышь, Адик, а давай узнаем. Потону посмотрим, как на известие реагировать будет. Давай ты, звони ему. Как-нибудь подкузьми… что, мол, Худур жива или еще что. Сейчас…

Борис с мелодическим скрипом (ступеньки) вознесся чрезвычайно резво на второй этаж.

Звонить Левке? Я не видел его даже больше, чем Худур с Борисом. Лет уж десять. Как с ним начать и как его «подкузьмить»? Как-то ничего не приходило в голову, хотя как раз сейчас я мог услышать в трубке голос убийцы. Что же брякнуть? Есть и такой ведь прием: прямо сообщить, что ты, мол, пришиб тут шесть человек, оставив тому неопровержимые доказательства.

Борис спустился с радиотелефоном. С бюваром, содержащим сотни телефонных номеров, — Худур была деловым человеком. Почти из «новых русских».

— Вот.

— Он сейчас может быть дома?

— Если еще не выздоровел. Да он как-то, помнится, работает не ежедневно. Он же свободный художник.

Я вспомнил, что Левка что-то такое делал всю жизнь. Да, он резал по дереву. Как странно, что я около десяти лет ничего о нем не знаю. Я набрал номер.

Ответили. Женский голос. Приятный.

— Леву? Кто спрашивает?

— Старый приятель. Я давно не звонил. Он ведь болел?

— Да. Так вы бы заехали. Все старые приятели мне нужны.

— Он еще болеет?

— Нет. Он умер.

Я отнял от уха трубку и моргая посмотрел на Бориса, напоминая в этот момент, должно быть, героя диснеевского мультфильма — изображение крайней растерянности. Аффект недоумения. Борис смотрел тоже недоуменно.

— Он умер? — переспросил я.

— Да. Хорошо бы, если бы вы заехали ко мне. Он не сам вообще-то умер. Его убили.

Борис со мной не поехал. Он так и остался с «аффектом недоумения», усиленным коньяком, внешне, пожалуй, нарочитым. В общем, он остался у рояля, велел звонить, делиться, заходить как-нибудь, вообще не забывать и беречь здоровье.

Мимо меня все бежал полурастворенный в Москве-реке город, пока я вспоминал живого, активного Леву. Конечно, мы же с ним были знакомы с первого курса: болезненно тощий, в болтающихся и развевающихся одеждах, на костлявом, носатом личике — скептическая улыбочка. Лева застревал на всех сессиях и зачетах, не переставая улыбаться, хвастался, что иначе не может — ему нравится увязать в чем-нибудь, а потом «выкручиваться». И выкрутился, но я не уверен, что он работал по специальности. Где-то лет с пятнадцати он стал вырезать из мягкого дерева миниатюрные копии всего, что попадало на глаза. Как-то принес целую коробку крошечных бутылок, ботинок, автомобилей, унитазов, биноклей, хлебных батонов и опять же бутылок. Бутылки затем сопровождали его всю жизнь, но чаще в натуральную величину и почти всегда моментально опустевающие. Лет с двадцати до тридцати пяти он постоянно оказывался в нашей компании, боюсь, что прежде всего ради повода нажраться. В творчестве его лет с тридцати случился перелом, точнее, поворот в сторону безответственной, как я всегда считал, «абсурдии»: Лева стал делать из корешков разных неведомых кустарников каких-то сумбурно-совмещенных чудищ, то ли морских коньков верхом на медузах, то ли потомков морских звезд, изнасилованных веником. Он безапелляционно заявлял, что «реализует» эти творения с огромным доходом, но кто-то из наших подкрался к нему на рынке, где он как раз раскрывал наволочку со штампованными деревянным волками и медведями и вырезанными из чурбаков, то есть стоящими по стойке «смирно», плоскогрудыми «ню».

Что стало с Левой в последние десять лет, я не знал. Первая жена от него сбежала еще до этой паузы. Борис сказал, что к ним он приходил с «третьей». К этой третьей я и ехал сейчас, свернув только что от Москвы-реки к Плющихе, к старому четырехэтажному дому (дореволюционной постройки), где двадцать почти лет назад я бывал у Левы в «доабсурдный» период.

Какой-то знакомый психиатр уверенно считал Леву сумасшедшим и даже обозначал этап сумасшествия и прогнозировал полное слабоумие Левино годам к сорока. Но Борис о слабоумии не говорил и вообще упоминал о Леве как о вполне прежнем, сравнительно здоровом знакомом, да и едва ли верховодившей во всех делах Худур была нужда принимать бесполезного ей сумасшедшего. Кстати, я ведь и сейчас (да и что изменилось?) не ушел от мысли, впервые высказанной тещей-соседкой: убийца, мол, Боря. Конечно, всегда Худур задвигала Бориса в дальний угол, всегда она по любому случаю жалилась на мужа-импотента, нельзя исключать, что и «алкаш-плиточник» оказался в доме с двойной нагрузкой. Я чувствовал и в прежние годы нечто тяжелое, задавленно-амбициозное в нутре Бориса, внешне равнодушного, даже благодушно-любезного, без боя уступавшего жене все первые места, покорно соглашаясь с ее оглушительными воплями: «Гвоздь забить не может, по делу купить ничего не может, на работе прогорел, сам пьяница и дурак и „вообще“…» Об импотенции же Бориса говорилось всегда демонстративно-детально: «Ну-ка расскажи, сколько ты вчера на мне лежал! Да? А минуту не хошь? Да ты на минуту не способен… да шучу, шучу! На пять, на все пять способен!..»

Мог Борис, вполне мог, в течение двадцати лет такой жизни накопить гигантский заряд ненависти… Правда, зачем такие сложные приготовления? Такой изуверский способ? Чтоб не догадались? А как же с остальными попытками? Как вот с Левой…

Я оказался перед дверью в Левину квартиру, которую он лет десять назад отвоевал в свою пользу, выдавив соседей. А то была обычная коммуналка, чуть ли не с примусами, с соседкой, запрещавшей нам с Левой курить на кухне…

В дверях стояла девушка лет двадцати, не кое-как, а вполне прималеванная, ловко подвинувшаяся, пропуская меня в квартиру.

— Я Даня. Я у него третья жена. Без детей. Что? Нет, я о вас слышала от Хадичи. Вы ведь Андрей? И Лева говорил о вас. Он ведь художник. Он вас так точно описал когда-то, что вы с бородой, толстый, и нос какой, и рот, что я вас угадала. Лева мне говорил, что если с ним что случится, то надо обязательно найти вас, Худур и Геннадия. Тогда мне помогут.

Мы прошли в столовую, в ту комнату, где когда-то жили Лева с мамой, умершей еще до паузы в наших отношениях, где-то лет пятнадцать назад. Тогда в этой двадцатиметровой комнате была и спальня, и мастерская, и столовая. Соседи занимали тогда две комнаты…

— Я, наверное, приглашу еще потом и Худур и Геннадия, вы мне подскажите, как его найти.

Она ловко и точно собрала на стол: две тарелочки с чем-то, два бокала, две ложки, ваза… классная эта Даня. И точно в Левином вкусе.

— Геннадий серьезно болен. Безнадежно. Не встает.

— Жаль.

— А Худур только что убили. Десятого августа. Подложили гранату в рояль на даче.

Даня всплеснула руками и села на диван. Личико у нее стало отчаянно-отекшим и сразу — мокрым:

— Что же это?! Как же я?!

— Тебе (я почему-то перешел на «ты» — вид у нее, что ли, такой или потому что плачет?) разве что-то угрожает?

— Но… Леву убили нарочно! Теперь — Худур! Я же жила с ним по обещанию!

— По обещанию?

— Лева вдвое старше! А я из города Дмитрова! Нет, он был очень интересный мужчина. Очень натренированный. И он же художник. В его кабинете музей! И его вещи покупали. Но я хотела… короче, он меня сделал наследницей всего. Эта квартира приватизированная, она дорогая, в центре. Тут вон рядом Смоленская, метро… а у Левы две жены, у них дети. Он говорил, что они обязательно на меня налезут, если с ним что-нибудь случится.

— Он ожидал, что может что-то случиться?

— Он… да, ожидал. Он сам не знал, но боялся. Не потому, что такое время, а что его произведения и квартира. И он был очень вообще-то подозрительный такой, и, наверное, не зря.

— Если убили, то выходит — не зря.

— А теперь… Худур… Но я вообще-то думала, что она его убила.

Вот те раз! Даня промокала глаза, а я чуть опять не сделался кем-то вроде диснеевского персонажа.

— Почему?! При чем Худур? Ее нет на свете две недели!

— Я сейчас скажу… Дело еще не возбуждено. Вернее, я еще не рассказала никому… почти. Вас, Андрей, я не боюсь почему-то. Лева мне про вас рассказывал. А про Худур, что она очень практичная, но стерва.

Даня перешла к столу и стала накладывать на тарелочки варенье. Руки у нее крупно дрожали и не все получалось.

— Дело в том, что Лева выпивал.

Это я знал. Не сомневался, что он не просто выпивал, а, судя по началу этого процесса еще до паузы в наших отношениях, он в последние годы должен был как минимум пить запоями…

— Я знаю. Сильно пил?

— Он лечился. Он два раза кодировался и по шесть месяцев держался. А тут должен был на юбилей к Худур, ну вы же знаете. Одиннадцатого августа. А он в запое был. И я…

Она замотала кудрявой головкой, махнула ручкой и ушла, судя по шагам и повороту строчки шагов вправо — на кухню. Я еще помнил расположение кухни? Но все остальное тут было новым.

Даня вернулась с кофейником. Налила. Села. Опять промокнула глаза, протянула слабую, обнаженную, с синеватыми ижицами венок руку:

— Я его побила. Я его очень просила завязать. Он пятого августа остановился. Плохо спал сперва. Я восьмого или седьмого позвонила Худур, что мы не приедем на юбилей. А она восьмого или девятого прислала бутылку. Коллекционное шампанское. Такая двести тыщ стоит, если не больше.

— Прислала?

— Ну, она же не знала, что Лева «завязал». Прислала. Мужик один привез, мимо ехал. Ее знакомый. Хоть, мол, не придете, то вам презент.

Даня очень мило смутилась (я не понял отчего), отпила из чашки, недоуменно поглядела на бокалы:

— А вы выпьете? У меня есть… хорошее вино. Не то.

— Не то?

— Я сама виновата! — громко и решительно сказала Даня. — Я слабовольная! Мне хотелось в воскресенье того шампанского попробовать! Так захотелось, как не знаю чего!

Она взмахнула ручками, взялась за щеки, опять взмахнула:

— Я такая дура! Я откупорила бутылку. А оно не выстрелило почти, очень слабо. Хотя я не умею открывать. А Лева услышал. И пришел сюда. Вот здесь это было. Я ему говорила, что он «завязанный», но он уговорил же! А я потом пошла, он уже нам налил, я пошла на кухню за ананасом, прихожу, а он вот тут стоит и так делает: «а! а! а!», а сам весь синий. А потом упал!

Даня вскочила и стала ходить возле дивана — три шага туда, три обратно, — зажмурившись и ломая пальцы. Я же молчал и пытался представить себе это: Лева задыхающийся у стола, упавший, посинев. Вот тут качался, все с меньшей амплитудой, пока не замер осколок бокала, вон там стекала на пол струйка вина…

— Я вызвала «скорую», а они же не едут. Обещала заплатить. Но уже он больше не дышал.

— Что нашли?

— Сказали — инфаркт сердца. И что были старые рубцы на сердце.

— Но ведь могло и так быть.

— Нет! — Даня остановилась и показала в угол: — Вот здесь жила Тонька!

— Тонька?

— Собачка! Такая маленькая. Японская. Я на другой день ей в суп налила того шампанского.

Наступила пауза. Я представил себе собачку Тоньку. То был, скорее всего, противный дрожащий подвид «голых» микрособак — я терпеть их не могу…

— Короче, Тонька сдохла тут же.

— И где же эта бутылка?

— В холодильнике. Я так и не пробовала. Руки после этой бутылки мыла.

— А экспертиза? Что-то надо же было делать!

— А я боюсь! Вы не понимаете! Меня же и обвинят! А теперь еще и Худур умерла! Меня обвинят! Ты же, мол, отравила! Все на тебя переписано, муж пьяница, старый! Чего я докажу? Я откупорила, я наливала! Может, я чего сунула ему в стакан! Или в бутылку с ходу! Да эта Оля, вторая жена, она и так уже угрожала, что я убила, довела Леву!

— Ну, Даня… это не дело. Я понимаю, что сейчас доверять никому нельзя, но ведь убили же Левку! И мне-то ты это прямым текстом… значит, мне, например, доверяешь. Я попробую бутылку сдать через знакомых, но и так ясно. Кто привез ее?

— Я его один раз до этого видела. Опять же у Худур. Такой он плотный и рычит… ну… он между словами рычит, как диктор-путешественник такой старый, Сенкевич, только громче рычит: «э-р-р-р».

— Я, кажется, знаю. Как его звать?

— Как мужа Худур. По-моему, Борис.

— Знаю. Борис Михалыч Скоков. Я, Даня, вроде бы опять за следователя буду. Постараюсь, что могу, узнать, если ты так не хочешь, чтобы официально. Отолью из этой страшной бутылки на анализ, найду Скокова…

Все-таки как-то не мог я отделаться от мысли, что муж Худур скорее всех приближается к тому страшненькому, мутному силуэту на фоне вечерних окон, каким мне пока рисовался убийца. Генка, умирающий Генка-профессор-священник был прав. Нас, конечно, хотели убить когда-то всех скопом, а потом стали убивать по одному, правда, с попыткой ликвидировать партией с помощью взрывающегося на торжествах рояля. Приобщив уклонившегося от ликвидации Леву с помощью бутылки… как раз исходившей из семейства Худур. Борис-то Михалыч не из той компании, не наш, — это так, переносчик заразы. Отравоноситель. А вот друг — Борис…

Я набрал номер дачного телефона (номер дала Даня). Трубку Борис не брал. Мог и выйти, мог и ужраться окончательно, заснуть.

— Ну ладно, попозже.

— Вы у меня тогда еще побудете?.. Тогда пойдемте, я хочу показать Левины работы. Мне их как-то надо, что ли, реализовать, я не знаю…

В той комнате, где когда-то накапливала злость одна из соседок, теперь был кабинет или мастерская.

Я не ожидал такого! Разве что потолок и часть пола остались в виде прогалин в массе, толпе, чаще, сутолоке деревянных щупалец, суставов, коленей, локтей, колец, шаров, крючьев. Из чащобы глядели сумрачные стеклянные глаза, ехидные глаза-впадины, глаза-бельма. Вполне натуральные, почти теплые человеческие руки просовывались словно между водорослями, и утопленницы и насмешливые русалки (одна в натуральную величину) учиняли эротические шоу за трепещущим при нашем продвижении занавесом из мелких (свисавших с потолка) полупрозрачных и никому не ведомых, кроме автора, созданий.

— Это все фантазии, но у него был и такой… период, как бы, он говорил… супернатурализм.

Даня отодвинула гирлянду из птиценасекомых, и я увидел вполне стереотипный, точнее, штампованный образ вождя Ульянова. Ленин был вполне одет в добротную тройку, в протянутой руке стискивал знакомую всему миру кепку. И живой взгляд…

— Восковой, что ли?

— Деревянный. Сейчас… — Даня наклонилась, щелкнув, вероятно, тумблером. И я отшатнулся.

Ленин ожил. Челюсть его затряслась, рука с кепкой стала медленно и грозно раскачиваться, казалось, с кепки посыпалась пыль. Пришли в движение и мелкие «инопланетяне», заселявшие окружающее пространство.

— Товарищи! — сказал Ленин, проникновенно глядя нам в глаза. — Плолеталская леволюция, о необходимости котолой говолили большевики, свелшилась!

— Подлинная запись голоса, а динамик во рту, — сказала Даня, — но он его не доработал.

— А-а-а! — подтвердил ее слова вождь, широко раскрыв рот и затянув это «а-а» надолго, словно на приеме у дотошного ларинголога.

— Сплюньте, Володя, — сказала ему Даня и выключила тумблер.

— Тебе не страшно жить рядом с такой комнатой?

— Привыкла. Лева говорил вообще-то жуткие вещи. Он мечтал, что когда-нибудь додумаются в мавзолее Ленина поставить вот так же — и чтоб рукой махал и про «леволюцию» нес. И за вход тогда по десятке баксов с носа. Если уж издеваться над покойником, то хоть с пользой. А вообще-то, он говорил, Лева, что эта комната стоит лимон баксов. Все, что мы купили, купили за его работы. Он двенадцать штук продал, не Ленинов, конечно, этот один такой, он шесть русалок отдал и шесть «абсурдов», как я называю…

Даня всхлипнула:

— У него выставка должна быть. Зимой этой, в Германии…

Мы вышли из мастерской и вернулись в столовую. Даня ушла за новым кофе, а я попытался придумать, что ей делать с коллекцией и кто из моих знакомых может ей помочь. Но мне мешали мысли об убийце. Я набрал дачный номер. Трубку сняли.

— Дядя Адик! Андрей Гаврилыч! Это Оля! Отца нет. Убили соседку! Что вы знаете?! Один сосед видел, что вы были здесь сегодня!

— Да, я был. Это… два часа назад. Мы все осматривали… Борис остался, я уехал. Какую соседку убили?

— Машу! Марию Васильевну! Димкину тещу! Соседа… сейчас, я трубку даю…

Я услышал хорошо мне знакомый, отрывисто-чеканный… у всех милицейских одинаковая манера беседовать с простыми гражданами.

— Андрей Гаврилыч? Вы были здесь, значит, два часа назад? Я попрошу вас приехать сюда. Сами или подвезти? Мы знаем, где вы, там рядом патрульная машина. Так как?

— Подвозите.

— Ждите на месте.

Даня уже давно стояла рядом, упершись взглядом в телефонную трубку, даже когда я положил ее на рычаги.

— Что-то случилось?

— Убили тещу соседа Худур. И пропал Борис. А меня как-то засекли, и, поскольку я там недавно был, сосед им сказал, они меня сейчас туда повезут.

— Зайдут сюда?!

— Я ничего не скажу про бутылку, а ты им скажешь, о чем мы говорили, только без версии об убийстве. Ну… мы говорили, что надо Левины работы продавать, что Худур внезапно умерла, а я приехал, потому что Лева мой старый друг. И все.

— Я боюсь… но я тогда больше молчать буду.

Милиция уже звонила в дверь.

Начали они чрезвычайно бодро:

— Когда он приехал?

— В час и двадцать минут.

— Почему так точно?

— Я его ждала. Смотрела на часы.

Милицейский повертел в руках мое рабочее удостоверение (других документов у меня с собой не оказалось) и швырнул его мне через стол:

— Когда уехали с дачи?

— В двенадцать. Может, без пяти.

— Там что делали?

— Я приезжал к Борису, мы старые друзья, у него недавно убили жену…

— Это знаю. К соседям зачем ходили?

(Получалось, что кто-то, может, сосед из следующего дома, видел очень много чего.)

— Узнавал у соседки, что она видела.

— Зачем? Недоверие к следствию?

— Вот именно.

— И что же она видела?

— Взрыв был именно в доме. Никто ничего в окна не кидал.

— И кто же убил соседку?

— Не я. Когда я уезжал, она была вполне живая.

— Откуда знаете, что ее убили?

— Сейчас по телефону ваши сказали.

— Да? Придется проехать с нами.

— И это сказали. Пока, Даня. Я позвоню. На всякий случай: никого к себе не пускай. Даже из нашей компании.

На улице меня откровенно стерегли с тыла, в машине я оказался между двух верзил. Но не били. Вообще не разговаривали, разрешили курить. Опять — по мосту. Теперь уже слева от меня поплыл в Москве-реке полурастворенный город. Сидящие по бокам и впереди почти не разговаривали, разве что покашливали, кряхтели, сопели, и в этом примитивном, почти первобытном звуковом оформлении я довольно скоро оказался за городом, и удивительно все-таки быстро — на даче.

Обе дочери Худур были здесь, за этот час прикатили и их мужья: один — большой, сутулый, с отвислой губой, второй — юркий, чернявый, миниатюрный. Юные жены держались каждая своего. На особицу торчал костистый, вообще скелетообразный сосед из следующего (я ведь так и думал) по односторонней улице дома. Да, он и видел, что я ходил к теще соседа, но он же видел, как я удалился в город, и точно засек время (совпавшее с моими «показаниями»), он же затем видел еще вполне живую тещу, он же неуверенно доложил, уже при мне, что, кажется, хозяин дачи Борис уехал примерно в двенадцать тридцать по проселку в сторону леса.

— Точно он уехал?

— Не уверен. Машина точно его. И вот так почесала.

За бурыми волнами овражистого поля синел лес. На буграх лиловел уходящий к лесу проселок.

— До леса тут километра три, — определил бровастый и усатый милицейский чин, наверное, тот, что говорил со мной по телефону, — но сейчас мы пройдем к трупу… к телу.

Меня повели к телу. Якобы для опознания. Но, вероятно, для того, чтобы я выдал себя нечаянно оброненной эмоцией.

Тещу убили в саду, прямо под теми окнами, в которых часа четыре назад догоняли друг-друга ее одутловато-бледная физиономия и мое ковыляющее по огороду отражение. Сейчас теща была неузнаваема — подсиненная белизна, черные брови, черные усики. Открыт мутный глаз.

— Выстрелили отсюда, из ихнего сада. Или из окна, — бровастый показал большим пальцем себе за спину (мне стали доверять?), — из пистолета, удар слабый, насквозь обе пули не прошли. И с глушителем. А что она вам рассказала?

— Я говорил, про взрыв. Что никого она под теми окнами не видела ни до взрыва, ни в момент его. Она вот из этого окна смотрела. Взорвалось в доме, в рояле.

— Это тоже она видела?

— Это я определил.

— А нам… нам отец позвонил… — Оля-дочь перебирала досочки штакетника, неведомо откуда взявшись, — чтобы ехали сюда, здесь убивают.

— Странное желание — звать дочерей, где убивают? — спросил меня бровастый. — Теперь поедем в лес.

Меня держали за своего? Мы отправились к машине. Я в последний раз оглянулся на тещу, неудобно и плоско застрявшую в кустах под стеной дома, так неудобно и бессмысленно, что и с дороги видно — лежит труп.

Мы тут же тронулись. Я думаю, у второго офицера было время расспросить дочерей о планах Бориса, если Борис успел о них им (дочерям) протелефонировать. Знали милицейские, наверное, что в тех лесах, к которым мы сейчас стремительно приближались, у Бориса нет знакомых, нет там станции, гаража или вообще жилого места, потому что пятой с нами поехала собака. Мы собирались искать Бориса в лесной местности? Но до чащи он не добрался.

Каюсь, что в те минуты, уже в виду лесной, сосновой, с уютными полянами и пещерами опушки, я убежденно думал все то же, то есть что ущербный, неполноценный, импотент — Боря, накопивший за годы бочку ненависти к талантливым (профессор, художник, писатель, банкир, охотник и т. д.) приятелям, о каждом из которых Худур могла, скажем, наплести невесть что, «сделав» всех своими чудными любовниками, уже много лет уничтожает всю дюжину счастливцев оптом и в розницу… Теща могла свидетельствовать, что взрыв был в доме. А я? Я что-то не мог себе представить, почему остался в живых. Разве что Борис траванул меня каким-то депонированным ядом, со смертельным взрывом оного в кишках, скажем, через сутки… Почему оглашенный маньяк вдруг сбежал в леса, я не успел задуматься…

Мы остановились в виду лесной помойки. Машина Бориса стояла от помойки шагах в двадцати. От нее приближался тот милицейский тип, который «брал» меня у Дани. Выходило, что милиция действовала в два этапа и эти уже что-то успели. Успели они много чего.

— Этого хозяина дачи Бориса убили здесь, — показал на помойку милицейский, — застрелили из «ТТ». Пистолет бросили там же. Закопали не глубоко, Дина нашла тут же.

Дина, черно-пегая овчарка, стояла сейчас над могилой несостоявшегося маньяка и приветствовала хвостом вторую овчарку, подбегавшую от нашей машины.

Незаконная помойка, как я уяснил из милицейских разговоров, являла собой чрезвычайно современное прибежище: главным содержимым были пластиковые бутылки и картонные коробки из-под супераппаратуры. Некие очень «новые русские», упившись «Херши» и кока-колы, закупили, значит, гигантские партии телевизоров, компьютеров и видаков — «Шарпов», «Сонев», «Джи-ви-сов» и так далее. Коробок из-под каких-нибудь паршивых «Самсунгов» я не приметил…

— Раз в день приезжает, — докладывал мент-колосс Главному менту, — да, как раз около часа дня или в час с небольшим. Сваливает очередную партию и роет ямку для следующей. Универсал с ковшом. И они помойку раз в неделю жгут. Сейчас мастера привезут, Корман поехал за ним.

Главный мент прошел к помойке. Дух был. Необычный, сладковатый, винный, что ли. От перебродивших остатков разных шипучек?

— Они убили его в затылок и сбросили в яму. И закидали мусором. Все дело — минута. А потом приехал бы… да вот он и приехал.

Из-за угла рощи показался мощный грузовик в сопровождении крана. Третьей из-за угла показалась милицейская машина.

Бориса я увидел, подойдя к узкой и глубокой, как окоп, яме. Маленькая голова его с дыркой в затылке была освобождена от пластиковой дребедени, туловище же все прикрыто стеклянистым слоем мятых пластиковых бутылок и флаконов.

— Жаль, — сказал Главный мент, но не про Бориса, а, скорее всего, пожалел, что водитель грузовика с мусором и крановщик не приехали пораньше. Могли бы что-то рассказать. Либо умереть, как нечаянные свидетели… а ведь убийцы должны, выходит, знать…

— Да, — подхватил мою мысль Главный, — те, кто его пришили, должны были знать, что через каких-то тридцать-двадцать минут в яму сбросят еще тонну бутылок и коробок.

Я подумал, что убийца или убийцы запросто могут быть рядом и наблюдают сейчас за нами из-за той же рощи.

— Ничего не хотите добавить? — спросил меня Главный.

Я промолчал, а он и не ждал ответа. Прошел на другую сторону «окопа». В «окоп» спрыгнул рабочий мент и через минуту доложил, что пистолет действительно здесь, в яме. Пистолет завернули в полиэтилен.

— Не исключено, что это тот же, из которого убили ту старуху.

Подъехал грузовик с краном, начались длинные разговоры. Я же отошел в сторону и сел на коробку, которая было подалась, но потом, как-то осев, окрепла, и я сидел удобно.

Меньше часа назад Борис был жив. Ущербный, замкнутый, не часто «возникавший», вдруг обнаруживая в состояниях этой внезапной детской истерики целую глыбу спекшихся, настоянных на многолетней ненависти обид, сожалений, страхов. Не дебил, но беспомощный, задавленный хищной и жестокой супругой. Ей-то он был зачем? Говорили, что близкий его родственник, какой-то среднеазиатский воротила, чрезвычайно помогал Худур, вообще дело было не в Борисе, а в его родственных связях, а до него дела не было никому. И как же он подходил на роль жалкого, исподтишкового мстителя! Но вот пришили и его. Маньяк прятался сейчас не столько за соседним кустом, это меня почему-то не трогало, а в тех трех, всего трех, кроме меня, живых в нашей компании. Следовало бы найти их адреса… а менты ментами, их я не стану привлекать с их бумагами, стереотипами… Теперь все совсем просто: «или — или». Но вроде бы никакой логики…

— А ты что сидишь? Довезти до дачи?

— Я не нужен?

— Да, — сказал Главный, — ты ни при чем.

— Чего ж возили?

— Подозревали. А теперь не подозреваем.

— А завтра?

— Завтра будет день опять… Ну что? Они в этот окоп сваливать хотели? Ну вот. А свалка незаконная. И жечь бы не стали долго. Пока само не загорится. Кого нужно теперь искать, подозреваемый?

У мента-колосса почему-то раздувались ноздри, обе собаки тоже довольно издевательски озирали кучу мусора и принюхивались.

— Местных. Тех, кто знал, в какое время сюда возят мусор.

— А тут, — огляделся колосс, — из двадцати чердаков можно увидеть, вон даже покойный со своей дачи мог.

Колосс стоял и был колоссом, я сидел и не видел никаких чердаков. Кстати, это было тогда, я теперь думаю, невезением высшей марки. И кстати, везение тоже высшей марки еще меня в тот день поджидало.

Я уже ничего не хотел. Призраки трупов, свежие покойники, те, с кем три-четыре часа назад говорил… Я больше ничего не мог.

— Домой меня… хоть бы на мою улицу или поближе.

— Отвези его, — показал на меня Главный, — мы его, конечно, зря так вот бесплатно целый день катаем. Я не прощаюсь, Андрей, — суровым тоном добавил он, как-то одним легким наклоном головы направляя информацию в мою сторону, — все, что вы видели, о чем говорили, мы запротоколируем. Мы вас вызовем.

Меня отвели к машине, и я заснул. Или спал местами. Дорога в город сохранилась в памяти обрывками, смятыми и бессвязными, как порванная кинолента. Но меня таки привезли к моему дому, фирменному небоскребу, где вместо домофона и засовов в подъезде сидел пожирающий наши деньги вахтер. Это как раз было второе невезение, но пусть низшей марки… я путаюсь в определениях и штампах, в шаблонах и стереотипах… но вот мент умчался, а я вошел в свой подъезд.

— Просили передать, — протянул мне вахтер коробку, — часа полтора назад.

— Кто? — спросил я машинально и сунул в протянутую ладонь смятую бумажку (услуги сверх обычных оплачиваются сверх).

— Он не сказал.

Жуткой усталостью, отупением после насыщенного смертями и метаниями дня можно объяснить мое последующее поведение. Почему-то я решил, что, если буду вскрывать несомненно смертельную посылку в вестибюле, это как-то меня защитит — несвоевременность и необычность места, что ли?

Но вобщем-то это и было главным (высшей марки) везением того дня, так как я сел к столу супротив вахтера и вместо того, чтобы отковыривать клейкую ленту, опоясывавшую тяжелую, из толстого картона коробку, попросил у вахтера нож. Он его тут же и достал из ящика своего облезлого письменного стола — натуральный нож-финку, что меня на секунду отвлекло и заставило подумать о спрятанных в том столе пистолетах и гранатах.

Да, я не стал открывать коробку. Кстати, что могло, какая детская несообразность, заставить дарителя коробки не принять во внимание мою наверняка возросшую в результате каскада событий подозрительность и осторожность? Соображай я получше — вообще бы не стал вскрывать посылку.

Но я вскрыл ее очень своеобразно, вырезав окошко финкой в середине боковой стенки и рассмотрев тут же через него солидно укрепленную, упиравшуюся спусковым рычагом в крышку изнутри мощную гранату (все ту же «Ф-I»), которая после снятия крышки через три-четыре секунды, несомненно бы, взорвалась.

Что можно сделать за три-четыре секунды? Выскочить в окно с седьмого этажа? Выбросить гранату с седьмого этажа? Пойти покурить на кухню? Кое-что можно. При условии, что из взрывателя не удален замедлитель. Если взрыватель модернизирован, никаких секунд не будет. Но я думаю, что они все-таки были. На гранату сверху, между нею и крышкой коробки, некто (убийца) положил листок бумаги. Значит, расчет такой: я открываю крышку в предвкушении приятного сюрприза и вижу прежде всего листок с благими пожеланиями. Конечно, в этот миг срабатывает ударник и по замедлителю бежит смертельный пламень. Получивший же читает послание. Получает в те три секунды чрезвычайно полезную информацию, прежде чем исчезнуть с лика земли. Правда, гранату получатель может увидеть тут же и за секунду все-таки сообразить, с чем имеет дело. Какой-то шанс у получателя оставался. Около трех секунд. Можно себе представить бегущего прочь от коробки получателя с письмом дарителя в дрожащей длани. Бегущего не более двух секунд (не более двадцати метров — мировой рекорд), чтобы иметь секунду для полета носом вниз на пол. А уж дальше — может повезти — пойдут осколки выше.

Надо сказать, что руки у меня в момент «обнаружения устройства» (кстати, со вставленным, само собой, запалом и вполне натурального вида) затряслись так крупно, что вахтер хмыкнул.

— Сюрприз?

— Ну. Очень даже приятный. Кто… как выглядел этот мужик?

— Да черт его знает. Вы же его небось знаете.

— Я заплачу… я дам тебе триста тысяч, если ты мне его опишешь подробно.

Вахтера даже обеспокоила моя щедрость. Он собрался было зайти со стороны прорезанного мною окошка, но я прикрыл окошко, как ставней, куском картона, не дорезанного снизу до конца.

— Что? С собой деньги?

— Да. (Денег таких с собой у меня не было.)

Вахтер все-таки явно обеспокоился — слишком уж необыкновенной показалась ему моя искренняя радость по поводу сюрприза. Я же более всего хотел убежать или хотя бы убрать подальше от своего дрожащего организма жуткую коробку.

Я оглядел вестибюль и без объяснений понес ее в угол. Тут была ниша со шваброй и ведром. Тут, за ведром, по крайней мере три бетонные стенки могли принять на себя две трети осколков. Почему-то я не подумал ни о саперах, ни о милиционерах… вероятно, я хотел прочитать тот смертельно опасный листок. Больше ничем «подкорковую деятельность» свою в те минуты объяснить не могу.

Вахтер что-то понял.

— Там что-то опасное? Может, вызвать…

— Нет. Там дохлый паук. Хорошо, что дохлый. Оказался бы живой…

— Тяжелый паучок. Поболе кило. Тропический, что ли?

— Да. Да он в банке. Ядовитый. Я потом возьму и унесу коробку. Все-таки как гляделся этот подонок?

Вахтер сходил к нише, постоял (видел он только верх коробки), может быть, прислушиваясь — не тикает ли часовой механизм, не царапает ли когтями пол вылезшее на свободу зловредное животное, но все-таки вернулся к столу.

Через вестибюль прошли знакомые дамы, и мы с вахтером раскланялись как ни в чем не бывало, словно бы мысленно сговорились никого в свои тайны не посвящать.

— Как гляделся? Чернявый, толстый. Восточный тип. Рост вроде твоего. Метр семьдесят пять примерно. Одет прилично. Морда такая… толстая, что ли. Ну, все.

— Не лысый? Брюнет?

— Кучерявый слегка. Лет сорок с гаком. Вообще-то на кавказца похож.

— А что он сказал?

— Тебя назвал. Мол, передай этому, меня просили передать. Ничего не предупредил.

— Не сказал, мол, осторожнее, стекло, не кантовать?

— Нет.

— И никаких таких примет, особенностей?

Вахтер, видно, почувствовал, что я могу уменьшить гонорар; я же — вдруг как-то отдаленно… да, я почувствовал приближение знакомого образа…

— Когда говорил, ты ничего особого в речи не заметил? Может, он картавый, или междометия какие тянет, или заикается?

Вахтер развел руками и показал на меня пальцем:

— Во! Точно говоришь! Он же после каждого слова рычит, как кобель! Точно. Вот так: «э-эр-р-р-р!» Знаешь его?

— Спасибо!

Да. Опять он. Борис Михалыч Скоков! Угостивший отравленным шампанским Леву. Лучший друг покойной Худур. Но никогда в те годы не имевший к нашей компании отношения! И к Гиви. Мне очень захотелось прочитать записку, прижатую внутри коробки рычагом взрывателя.

— Ну вот! — радовался вахтер Николаич, посматривая на мой карман.

Я шарил по карманам. Сто тыщ наскреб, вот еще пятьдесят.

— Если ты ему обратно вздумаешь эту пакость возвращать, то только уж без меня. Я не понесу.

— Я… не знаю, где он и живет. Может, он сказал?

— Прям! Адрес дал! Но я видел еще, что приехал он на машине. И знаешь на какой?

— Скажи!

— На черной «БМВ»! Вот сколько я тебе всего сказал!

— И номер запомнил?

— Мне и ни к чему было.

Я наскреб сто семьдесят пять тысяч.

— Сейчас я это снесу домой и принесу тебе остальные.

— Интеллигенция, понимаешь! Что-то не думаю я, что ты принесешь.

— Не позже как через полчаса! — сказал я и извлек из ниши коробку, которая стала мне защитой, потому что Николаич тут же попятился к парадной двери. Он что-то там ворчал, но не подходил близко, а я вошел в лифт.

Рычаг «Ф-I» устроен так (как я себе представлял), что достаточно, кажется, сдавить коробку по вертикали для принятия смерти в компании с лифтом. Но сам ли Скоков, то ли — кто послал мне смерть, вероятно, все-таки не опасались, что мина сработает раньше, чем отклеят и откроют крышку коробки… Вот и мой этаж. Я небрежно зажал коробку под мышкой и открыл дверь, естественно, умоляя Бога, чтобы дома не оказалось никого. Не оказалось.

Коробку-мину поставил на подоконник (все вроде бы вне квартиры), принял для храбрости рюмку, выпил остатний холодный кофе, залез в аптечку и принял сразу радедорм, неулептил и валерьянку. Это были, так сказать, внутренние приготовления к операции.

В инструментальном ящике обнаружились кусачки, ножницы, нож, шило, опасная бритва (ржавая, но еще острая), главное же — я извлек кусок ремня, веревку и шпагат.

Не было гарантии, что при извлечении запала «Ф-I» не сработает. Не слишком уверенно я разбирался в этих устройствах, чтобы рисковать.

И судьба тоже обеспокоилась: в тот момент, когда я засучивал рукава, готовясь к разминированию, зазвонил телефон.

Оказалось — Даня.

— Вас отпустили?

— Да. Но соседка и муж Худур убиты. Нет-нет, паники не надо. Уж вы-то совсем сбоку припеку…

Даня вдруг заговорила шепотом:

— Мне был звонок. Я не знаю кто. Анонимный. Сказали, чтобы я опасалась быков,

— Быков?

— Да! Я хотела спросить тоже, почему быков, но там трубку положили. Что мне делать?

Я-то откуда знал? Ей еще неизвестно было, что делать, а мне вот очень даже известно — вон смерть на подоконнике…

— Даня! Я позвоню минут через тридцать… сейчас просто никак не могу. Потом я, может быть, приеду и мы все решим. Может быть, что-то прояснится вот сейчас. Но пока ты можешь ничего не бояться, не открывай никому дверь, и все. На всякий случай. И жди звонка.

Теперь у меня отпали все сомнения. Я не мог доверить никаким посторонним саперам мину в коробке. Да подорвут, и все! Станут они рисковать ради какой-то записки, если она вообще там есть.

Домочадцы могли прийти и через два часа, и в следующую минуту. Я все прибрал за собой; действуя словно в лихорадке, но, казалось, споро и ловко. Гранату завернул в полиэтиленовый пакет и положил в дорожную сумку. Почему-то я все время представлял себе квартиру покойного Левки и почему-то «где-то возле» (в Москве-реке, что ли?) собирался гранату спрятать. Вдруг вспомнил, что должен, твердо обещал позвонить Дане.

Телефон не отвечал долго, я уже листал, не отнимая от уха трубки, справочник в поисках телефона местного отделения милиции, но наконец-то!..

— Это вы?! Я сидела в ванной! Я боюсь!

— Что было?

— Позвонили. Под дверь просунули листок.

Я уже догадывался. Но при чем здесь Даня?

Есть ли хоть какая-то логика в действиях убийцы? Убийц?

— А на листке… корова! Или теленок. И ни одного слова.

— Никого не видела?

— Нет! Я заперла на все, что можно. Позвонила в милицию, а они смеются! А что я скажу? Про бутылку же я не говорю, а про корову — смешно! Ждите, говорят, у двери, эти детишки вам и быка подсунут.

— Я сейчас приеду. Никому не открывай! Условный стук, мой, три удара, пауза, удар. Я буду через сорок минут.

— Скорее, ладно?! А то страшно!

Я подумал (мне свойственна некая склонность к черному юмору), что я бы тоже мог в виде пароля сунуть Дане под дверь листок с моей телкой.

Ну ничего, совсем ничего общего не было у меня с коровами, быками, боем быков, коровьим бешенством. Что могло обозначать сие? Какие ассоциации вызвать? «Смерть коровам» (старый лозунг), намеки на красный свет, якобы презираемый быками? Телячий восторг?

Но за невинным рисунком, как я убедился, скрывалась сжатая в граненую сталь смерть…

Я запер дверь, вспомнил о вахтере Николаиче, вернулся, добрал денег, опять вышел на лестничную площадку и задумался о внезапных нападениях и самообороне. Но у меня не было ничего. Я, правда, знал одного человека, мне обязанного, который мог бы кое-чем снабдить вместе с возможностью получить пять лет тюрьмы за ношение оружия. Но опять я, психиатр, действовал в силу необычных обстоятельств как частный сыщик, причем пока мне вовсе не нужна оказывалась собственно психиатрия… хотя рабочая, постоянная наблюдательность у нас в крови и где-то уже отложились всякие впечатления и автоматически почти сделаны предварительные выводы. Я ведь, скажем, набросал для себя плоский пока и грубый портрет убийцы, и — каждое новое впечатление — как растушевка, как уникальная родинка на скуле… Я знаю, что это глуповатый, жестокий, склонный к заумной или примитивной символике убежденный маньяк. И могу уже сейчас расписать на целой странице, почему я так Думаю. Я видел работу его рук (коробка со «скелетом» и рисунок), я знаю, что он может убить десяток невинных людей (попытка в Гаграх), я свидетель почти при мне совершенного сегодня Двойного убийства и сам расследовал убийство Худур…

Я и не заметил, что оказался вовсе не в конце улицы Плющихи, а на пути к Маросейке. И уж коли так, то (сама судьба вела) следовало зайти к тайному приятелю, который в этот час вполне мог быть дома.

В конце концов, потеряв полчаса, я обретал мощь, достойную Даниного защитника… вот деньги… да, я даже не заметил вахтера Николаича.

Приятель Коля оказался дома. Однако сидеть мне пять лет за «ношение». Сама судьба велит.

— А ты хорошо подумал? Учти, отпечатков моих на нем нет, если что, я ничего не знаю. Я больше одной штуки таких в доме не храню. Все усек?

— А что это?

— А уж что есть. Браунинг. Милый «бэби». Длина десять сантиметров, ширина пять с половиной. Калибр шесть, тридцать пять. Но патроны мощные. Конечно, он и потерт и поцарапан. Он раза в два тебя старше. Но я его, имей в виду, пробовал. Бьет дай бог! Сколько? Триста пятьдесят. (Естественно, баксов.) И то это как другу. За него любитель все пятьсот даст.

Браунинг весил как мой серебряный портсигар и занимал на ладони даже меньше места. «BABY» значилось на рукоятке. Год выпуска — 1926. Не вдвое старше, но весьма…

Но он мне понравился. Везет на «микросы». В тот раз…

— Деньги взял? А то отпечатков наляпал, а…

— У меня с собой триста. И мелочь. А мне на дорогу надо.

— Вот пришибут тебя, ты же не зря за пушкой-то прибежал, да и рожа перепуганная, а кто пол ста отдаст? Завещание написал?

Я вдруг вспомнил:

— Коль! У меня с собой «Ф-I»! Не знаю, сколько стоит, но как бы в залог.

— Ничего себе залог!

Коля разглядывал безбоязненно извлеченную мною из сумки гранату.

— Спеленал ты? Да тут обратно чеку вставить… веревочки-то вернуть? Да ладно, без тебя распеленаю. Да, такая полсотни стоит. Беру. Ну, давай. Может, мне позвонить, ребят тебе прислать, коли так наехали на тебя? Ну, как знаешь. Тут триста? Ну, смотри. Возвращайся живым, Андрюша!

С Колей было легко. Никаких лишних вопросов.

Я опаздывал к Дане еще на полчаса. Я сегодня всюду опаздывал на полчаса. Ну, на час. На час с гаком к Борису, на час к вахтеру, дабы застать доброго дарителя, потом опоздал со звонком к Дане, теперь с приездом к ней. На какой-то ступени могло и кончиться везение… Вот она, Плющиха. А там, за углом, дом.

Я прошел пешком к подъезду. А на другой стороне улицы пошла мне навстречу исполинская тень (солнце стояло уже очень низко) и тут же скрылась, смешалась с другими. И все-таки запомнилась чем-то индивидуально отличным, знакомым. Тот, кто прошел впереди меня по тому же тротуару, миновав дом, где жила Даня, обладал запоминающимся вздувшимся туловищем и головой необыкновенно круглой, с очень слабо развитыми носом, подбородком… да, очень знакомые голова и туловище! Я не мог вспомнить, кто это. И вошел в подъезд.

Три удара. Пауза. Удар.

Через минуту я все повторил.

Я уже не ожидал ничего, кроме беды, очередного трупа, я поворачивался, чтобы уйти, бежать хотя бы защищать себя и свою семью… Но тут Даня открыла дверь.

— Что случилось?! Что-нибудь случилось?

— Нет! Но ты опоздал! Я думала, что-нибудь случилось!

Она тоже перешла «на ты», и правильно: никаких церемоний в этой круговерти!

Я прошел в квартиру, и мы заперлись подробно и тщательно на все замки.

— Что же было после телки?

— Ничего страшного… но принесли посылку.

— Так, — сказал я.

В квартире не видно было пока следов разрушений, на Дане — рваных ран. Неужели догадалась сама?

— И ты?

— Я ее не стала вскрывать.

— Где она? А. Вижу.

Конечно, на кухне. Ящичек небольшой, фанерный. Пожалуй, «Ф-I» не влезет. Новая конструкция? Изобретательный убийца. Это не укладывалось уже в набросанный мною портрет, но в то же время: какая тупая, настырная последовательность! И еще: а если это дистанционная мина? Может быть, прослушивают телефон и нас с Даней решили ликвидировать парой? Вместе полетим? Опять-таки как теперь впутаешь в эту историю милицию? Надо будет все начинать сначала. И про отравление Левы, чего никак не хочет Даня…

— Я попробую вскрыть, — решительно прошел я на кухню, — дай нож.

— Не надо! Боже мой!

— А ты выйди… ну, туда, где музей. Ложись там на пол на всякий случай… вон стена капитальная. Осколки не попадут. А взрывная волна… мимо пойдет, вон туда, в окна.

— Андрей!

Но я уже сам нашел нож и двумя тычками проломил фанеру.

И мне опять повезло.

Это была на этот раз «РГД» с радиусом поражения, как я помнил, — 20—25 метров. Я-то, правда, был в полуметре.

Вне всякого сомнения, мину изготовил тот же мастер, и на этот раз записки (рисунка) не послал. Поэтому мне вовсе не требовалось рисковать собой (и Даней, визжавшей где-то за стенами), так как спусковой рычаг был надежно прижат к фанерной крышке. Пусть так и будет.

Я позвал Даню, предварительно (с глаз долой) закинув фанерную мину на верх буфета, вероятно, имея смутный план загнать очередной фугас при случае Николаю.

— Что?! Что там?!

— Мина. Граната. Если вскрывать начиная с крышки, будет взрыв. Но мы вскрывать не будем. Все это настолько нелепо и скоротечно, что пора нам с тобой пить чай и подводить итоги. — Теперь я стал предельно напряжен и внешне спокоен. И это подействовало на Даню. Конечно, прекрасно, когда рядом есть кто-то спокойный и уверенный.

— Она там?

— Там. Она сейчас безопасна. Этот идиот следует шаблону. О телках меня не спрашивай. Давай сначала твою и поставь чайник.

Нет, никаких дистанционных взрывателей идиот предусмотреть не мог. Два стереотипных решения. И мину, конечно, принес Скоков. Это же его тень я видел на стене!

— Я ведь просил никому не открывать! Даня!

— Позвонили. А… у меня шумела вода в ванне. Я думала, что это ты. Ящик стоял у двери. Это буквально за пять минут до того, как ты пришел!

Даня поставила чайник и принесла листок с рисунком. Я достал свой листок. Одна рука. Одна шариковая авторучка. Даже две половины одного листка бумаги.

— Когда-нибудь Лев говорил тебе что-то о телках, быках, коровах? У тебя есть телефоны и адреса всех друзей… да, у художников друзей навалом. Давай всех, а я выберу нужных. Я знаю, кто это. То есть я знаю, что один из оставшихся: или тезка мой Андрей, или Галя, или Татьяна. Или Ира. Или Саша.

— Женщины?! Галина и Татьяна?

— И женщины с ума сходят.

— А это делает сумасшедший?

— Даже спрашивать не стоит. Ты что? Подумала о прежних Левиных женах? Которые убили Худур, Бориса, их соседку, подложили бомбу мне, да-да, я опоздал, потому что разряжал точно такую же посылку.

— Маньяк?! Как в этих фильмах?!

— Их без фильмов хватает. У меня в биографии такой уж есть. Воевали.

— Отравленное шампанское принес Скоков!

— Обе эти гранаты тоже принес Скоков. Но он просто посыльный. Ему платят — он носит. Листки с «телками», ящички. Уверен, что он не знает, что в них. Но он выведет на убийцу. Ну как? Пойдешь в сыщики?

— Мы будем следить за Скоковым?

— Мы будем узнавать адрес Скокова. И тех четверых. У меня есть сведения, что маньяк ли, маньячка, но это из тех четверых.

Даня перебирала Левкины тетрадки — «слоеные пироги» с торчащими клочками. Я помню, что когда-то Лева записывал адреса и номера телефонов на стенах, манжетах, на ладони. У него вообще все было сплошь покрыто адресами и телефонными номерами. И ведь он довольно легко находил нужные: а, мол, — приподнимает унитазную крышку, Саша-то, да, я помню, сюда вот записал, вот он, номерок, не смылся почему-то. Я и сейчас, вспомнив Левины привычки, обнаружил пару телефонных номеров на торце подоконника, а вон цепочка цифр тянется по краю абажура…

— Может быть, вот здесь.

— Это какой хоть год?

— Это прошлый. Наливать? Горячий.

— Да. Три ложки. Мне сахар помогает. Мозгам. Если еще они есть.

— У тебя-то есть… а маньяки обязательно сумасшедшие.

— А как иначе? Обязательно.

— Но ведь тогда, если ты психиатр, ты же можешь по другим деталям, по признакам разным. Если сумасшедший психически больной какой, то он же и в личной жизни, и в работе как-то покажет, что больной. Или он только вот маньяк, на него иногда как бы находит?

Она была права. Я ругал себя второй день за отсутствие настороженности и наблюдательности. Конечно, тогда я был студентом, тогда, у Гиви, собиралась студенческая компания. И многих я потом видел очень редко и коротко. Но где же все-таки интуиция? Так, ретроспективно? Кто был из тех способен стать маньяком? С ума же в таких случаях не сходят враз, или, скажем, в двадцать лет сошел с ума, потом двадцать лет вовсе здоровый. Шизофрения — это процесс!

— Если уж на то пошло, — подхватила мою мысль Даня, — то из всех Левиных знакомых самым странным был муж Худур, Борис.

Она была опять же права. Я и сам поворачивал в эту сторону, пока самого Бориса сегодня не убили на опушке. А вот из трех оставшихся определить маньяка (или маньячку) я, конечно, смогу при первом же контакте, даже по телефону. Шизофрения — процесс, оставляющий с годами следы на личности, столь грубые рубцы, что почти любой психиатр их тут же схватит.

Мы отпивали из чашек. Мы шарили взглядами по стенам, мы машинально прислушивались. В доме напротив загорелось окно. Вечер. Я вспомнил, что дома так и не знают, чего это я все бегаю, пропадаю…

— Я ведь не знаю, как это все началось. На что ты намекаешь?

Даня сидела в позе, которую я бы назвал «полуэротической», если бы не ситуация. В ней самой-то какая-то легковесность, беспечность… да психиатры вообще не видят вокруг себя здоровых… а, скажем, вот у Дани только что мужа убили, и сама в подвешенном положении, и только что подложили ей мину в прямом смысле. И сунули доказательство, что то не прежние свирепые Левины жены пытаются ее извести, а именно некий любитель бычков или коров…

— Почти двадцать лет назад в Гаграх мы, двенадцать человек, гостили в горах у друга. К его хижине вел единственный висячий мостик. Хозяин в последний момент обнаружил, что тросы подпилены. Все бы погибли, выпей он чуть больше…

— А там больше тогда никто не жил?

— Нет. Там ночевали пастухи. Рядом был сарай, скот…

— А мог какой-нибудь пастух подобраться?

— Это родственники нашего хозяина. Главное, по висячему мосту подойти незамеченным невозможно, а по тропе, где ходила скотина, нельзя незамеченным пройти к мосту. Вот от двери в дом и от окон место крепления моста было закрыто уступом. Да не в этом дело. Дело в том, что это предполагаемое уничтожение всей компании имеет сейчас продолжение.

Даня сменила позу, ничуть не потеряв от этого (в том же смысле, который я обозначил ранее), и теперь строила глазки, озирая стол, окно и верх буфета.

— Я себе этого маньяка представляю так, — мечтательным тоном сказала Даня, — лишенный всяких способностей, честолюбивый, ревнивый. Очень обидчивый. Такой… подлец. Да?

— Это все так, — согласился я, — на патологическом уровне.

— А сама Худур, — все говорила Даня, — тоже такая взбалмошная, суетливая вся. И очень алчная!..

Я набрал свой номер.

— Нет, я у знакомых. Ну вот, такие, значит, сложные дела. Я приеду или позвоню.

Главное, дома, выходит, никто ничего не заметил и никаких новых покушений… предупреждать домашних — себе дороже. И им дороже. Спать не будут. И я был уверен, что повторений, новых гремучих подарков или, скажем, выстрелов, не будет уже. Почему я был уверен? Не знаю. Тот же Скоков не мог поспеть и туда и сюда. Да и вахтер Николаич едва ли пропустит или примет теперь посылку.

— Худур? Да, очень проходимистая тетка, но не сумасшедшая, не маньячка. Слишком практична для этого.

Я вспомнил о Генкиной тетрадке. До этого как-то вовсе не помнил. А она была со мной, в сумке.

— Три года назад умер от инфаркта такой Яша. Из тех нас двенадцати. Полный, вспыльчивый, курчавый. Очень обидчивый, ранимый. У таких и спазмы сосудов легко возникают. Отчего и помер молодым. Это я об умерших, которые явно не убиты. Да, я из Генкиной тетради читаю. Неизвестна причина смерти Гиви. Но Генка нашел адрес его родственников в Москве, их спросим. Ира (так все далеко позади, что уж и лица не помню, что-то плывет в тумане, простоватое, почти детское лицо, огромные серые глаза) погибла в автокатастрофе. Это вот под вопросом. Я не думаю, Даня, что маньяк действовал как бы в два этапа, он и в промежутке убивал по мере своих возможностей. Итак, нет на свете Яшки, Иры, Худур, Бориса, Левы, почти нет… Генки, да, нет Гиви. Семь из двенадцати. Я — вот он. У Генки тут помечен еще Сашка. Но подробностей никаких. Он не в Москве жил. Конечно, все детали гибели Иры и Гиви нам нужны. Еще нужнее просчитать личности четырех оставшихся. Вторая Ира, Галя Полубелова, Таня Яблокова и Андрей Снежневских.

— Начать надо с мужика. Женщина-маньячка… даже страшно!

— Но бывает. Начнем. Снежневских. Он, я помню, из Сибири. Коротконогий, это хорошо…

— Почему?

— Значит, нормальный гормональный фон. Нет, не обязательно, только есть возможность евнухоидизм исключить. Носатый, великоваты зубы… у меня фотографии в альбоме есть, да не нужны пока… Итак, характер. Хитрый, очень конъюнктурный, как говорят, да и «рука» была… по слухам, он уж член-кор. И хитрованы такие, правильно, могут оказаться шизами, но, Даня, не маньяками, убивающими со слабоумным упорством двенадцать друзей-негритят, которые приехали купаться в море. Теперь пойдем по трем дамам. Тут тебе слово.

— А вот тогда, в Гаграх, почему вы все пошли в эту хижину? Разве внизу, у моря, хуже? И кто предложил первым туда пойти? И знал ли он, что есть такой мостик, который можно подпилить?

— Вопросы, смотри-ка, по существу. Звал к себе Гиви и всем рассказывал, какая экзотика, какой горный воздух. Обещал барана на шашлык и все прочее. Но, может быть, главнее были намеки, что там, мол, места для всех хватит, почему-то представляли, что там много комнат… ты же понимаешь, что мы следовали туда шестью парами. Тогда групповухи эти были не в моде. Нам мечталось о шести отдельных комнатах. Как всегда, мечты разбились. Там были две комнаты и огромный сарай. Да и все держались вместе.

— Да, тогда еще не настала сексреволюция, любовь была. Ладно, давай перемывать косточки бабам. Кто первая?

— Татьяна Яблокова. Красавица. Бледная, белокурая, ослепительные голубые глаза, носик как у куклы. Фигура как у фотомодели. Знаю случайно, что окончила институт, работает, есть дочь, развелась. Ее бы в кино снимать, а вот так все пошло прахом. А тогда…

— Ревновала?

— Танька? Да к ней все льнули! Ей было до лампочки! Такая королева. В той компании она была красивее всех. Наоборот, отбоя не было от мужиков, и никто…

— Я поняла. Бог с нею, с красавицей. Вторая.

— Галя Полубелова. Эта, конечно, странная. Манерная, как я сейчас скажу. Томная, важная, с претензиями. Она была с тем, покойным, Яшей. Села к нему на колени и весь вечер так и сидела. Яша млел, а она хитро помалкивала и вставляла, я смутно помню, какие-то идиотские замечания. Она, по-моему, на улицу-то не выходила. И потом, кстати, они с Яшей так и остались, женились. Ну с чего ей убивать?

— Он же умер. Она уже лет пять одна?

— Да не годна она на эту роль! Хоть, пускай, она слегка «наша». Допустить какой-то кратковременный психоз? Тогда? Согласен, что ее бы проверить надо. Возьмем на заметку.

— Одна осталась.

— Да. Последняя. Еще одна Ира. Чацкая. Такая знаменитая фамилия. А сама…

— А она с кем пришла?

— С Генкой. А я, если тебе интересно, с той Ирой, что умерла. Но тут так получилось, что что-то у той Иры стало с Гиви наклевываться… да мне-то было, в общем, все равно. Поэтому я присоединился к Генке. Мы с этой Ирой и сидели рядком. Это такая крупная, высокая красавица, кстати, она лучше всего на пляже смотрелась… в общем, все в ней было просто. Сейчас она уже сто лет замужем, опять же, насколько знаю. Не работает. Дети. Незлобивая, простая… пусть даже примитивная. Нет, не она.

— Да у тебя выходит, что никакого маньяка нет. Может, ошибка, что это связано с Гаграми? И с этими рисунками?

— Нет, связано, — я стал листать Генкину тетрадь, — тут адреса и телефоны…

Из тетради выпал конверт. Адрес отпечатан на машинке. В конверте листок. А отправлено… шесть дней назад. Выходит, Генка получил уведомление тоже. Перед смертью.

На листке — все тот же рисунок.

Теперь у нас было три одинаковых листка. Три одинаковых бычка ли, коровки ли, телки ли. Он мне почему-то не сказал о письме. Может, забыл.

— Нет, Даня. Маньяк тут. Рядом.

— Нет, — сказала Ира, — не узнаю.

Я узнал ее голос сразу. Голос не меняется лет до шестидесяти. Мы с Даней начали с Иры «второй».

— Гагры? Андрей? Гиви? Ой, что-то смутно помню. Черт-те когда… нет, его не помню. Знаешь, Андрей, а ведь ты бы тоже не вспомнил. Ты с какой-то просьбой? И причем к моему мужику. Не знаешь даже, кто он? А я тебе зачем?

Объяснять ей все с начала я не стал. Времени ушло бы много, толку — никакого. Я попросил, в связи с необычными обстоятельствами, не открывать лишний раз двери и проверять все посылки и даже письма.

— Странно, — сказала Ира, — я тебя плохо помню, но на рэкет ты вроде не тянул. Я сейчас сообщу в милицию об этом разговоре. Как твоя фамилия, не помню?

Я положил трубку. Дура ты, Ира. Все в куче: рэкет, Гагры, муж. Но, может, все-таки будет осторожнее.

Даня, скептически ухмыляясь, наблюдала за моими гримасами:

— Что? Вроде профессорской жены? Да я вижу. Ну и черт с нею!

— Жалко ведь. Залетит. Анонимно позвонить в милицию? Что, мол, готовится покушение. Или что в этом доме бомба. А сейчас ее может не быть. Каждый день звонить, что бомба? На третий раз просто не пойдут. Нет, мы пошли не тем путем!

— Я понимаю. Но адреса Скокова у тебя нет.

— Да. И в Левкиных бумагах нет. Если на мебели и на дверях поискать?

— Поручи это мне. А то нет конкретных поручений.

Даня удалилась искать адрес или телефон Скокова. Действительно, в самых невероятных местах. Теперь она слабо шуршала где-то за стенами, может, в той же мастерской.

У Андрея не отвечали. Потом оказалось — работает автоответчик, отнесшийся ко мне с презрением, реагируя азбукой Морзе, чем-то вроде «SOS».

У Полубеловой трубку сняли:

— Кто ее спрашивает?

— Знакомый.

— Сейчас. Ждите.

Прошло около минуты.

— Слушаю. Я знаю, откуда вы мне звонили. Не пытайтесь скрыться. Через десять минут с вами будут беседовать.

Я положил трубку и пошел искать Даню. Даня хныкала над шкатулкой с безделушками:

— А вот это он мне на Новый год подарил.

— Сейчас приедут из милиции. Я нарвался на какую-то службу. Что-то случилось. Но мы, на всякий случай говорю, никаким расследованием не занимаемся. Я пришел навестить старого друга, оказалось, что он умер, и я стал звонить другим друзьям известить, сообщить. Понятно? Ты поняла?

— Будет обыск?

— Да нет! Не думаю! Только ты в это не лезь. Конечно, молчи про бутылку для Левы. Нам или все надо рассказать — и тогда эта уголовная машина будет год все разгребать без толку, или уж вообще молчать. Инфаркт. Ясно? У Левы был инфаркт.

— А может, они бы как раз помогли найти Скокова? По «Цабу», например?

— Я уже звонил. Не живет такой в Москве.

У Дани голова работала в противоположных направлениях:

— А если это не милиция?! Почему милиция?!

Я и сам не знал почему. Тон, голос, мгновенное определение моего «местопребывания». Как в прошлый раз. Но ведь и не только милиция в наше время обладает начальственным тоном, голосом и возможностями для «определения».

— Давай все-таки изготовимся, Даня.

— Как?!

— Ты соберись, ты же в халате.

— На голое тело!

— Это я заметил. Оденься.

— Я уже не успею!

Я решил успеть. Собрал в свою сумку Генкину тетрадь, все три листка с «телками», забрал свои зажигалку и сигареты, а в кармане наткнулся на браунинг.

Если обыск, пять лет обеспечат. А у Дани прятать…

Я все-таки, раз уж такие дела, поспешно набрал номер Светы. Она взяла трубку почти сразу.

— Да, — сказала она, выслушав, — я Дане передам. Сейчас. Она собирается куда-то. Не говорит куда. Хорошо, я постараюсь.

Это она пообещала мне никуда не пускать Даню. Я хотел было еще раз позвонить, потому что, несмотря на «внутреннюю собранность», был в состоянии какой-то тихой паники — я не ожидал такой прыти от убийцы. Он успевал всюду.

И следующей должна была стать последняя — Таня Яблокова, телефон которой — в тетрадке, что у Дани…

Но телефонную трубку уже держала Ира Чацкая, изменившая за эти минуты, кажется, и прическу, и одежду, и, главное, выражение лица. Злобная, решительная дама вызывала милицию.

— Зачем сюда?! Мне они только помешают. Пока мы тут будем…

— Не тут, за решеткой, — сказала Ира.

— За решеткой мне время терять нельзя. Черт несет куда-то Даню, мне нужно добраться до Тани…

— А мне нужно, чтобы тебя немедля упрятали.

Я встал:

— Ну, бывай. Ухожу.

— К Таням и Маням? Посиди здесь. Сядь!

Еще нонсенс: в руке у Иры я увидел «трайдент» — короткоствольный револьвер 38-го калибра.

— И разрешение есть? — спросил я невозможно будничным тоном.

— Есть. Сиди!

Но я видел, что она держит револьвер неловко, отводя от себя руку и инстинктивно отворачиваясь от него, как от какой-нибудь «Ф-I». Едва ли она хоть бы раз стреляла.

Я сидя достал свой браунинг двадцать шестого года и выстрелил в диванную подушку рядом с ее рукой.

Ира Чацкая завизжала и скатилась на пол. Я спрятал браунинг и подобрал с пола револьвер. Ира визжала, закрывая голову руками. Потом поползла за мною к двери, и можно было еще и с лестничной площадки разобрать, что она просит не убивать ее, взять у нее много денег (баксов), золото, платину, какие-то акции и еще много чего — список был, видно, длинный. Но я взял только то, что взял, — сотовый телефон и револьвер. В лифте я убедился, что это не газовая имитация, что шесть патронов на месте и что мне остается только слегка подучиться стрелять «по-македонски» со скачками и с обеих рук зараз.

На улице, шагах в ста от престижного домины, я позвонил Свете. Даня была еще там, но удерживалась с трудом и по-прежнему не сообщала, куда собирается бежать глубокой ночью (на часах — час ночи). Света продиктовала мне адрес Яблоковой, ее телефонный номер и обещала ударить Даню скалкой, если та посмеет подойти к выходной двери. Со мной Даня говорить отказалась.

У меня было тридцать тысяч, пистолет, револьвер и «мобил». Еще часы.

Я набрал номер Яблоковой. Не брала трубку долго — просыпалась.

— Какой? А, я тебя прекрасно помню, коллега! Что случилось?

Голос у нее был прежний, не растерянный. Скорее, усталый.

— Кто мне может угрожать? Алексей? Нет, это мой бывший муж. Ты уверен, что так все серьезно? Хорошо. Приезжай. Заранее извини за беспорядок.

Я остановил машину и честно сказал, что мне надо позарез на Долгоруковскую и у меня только тридцать. Еще часы.

Шеф мрачно усмехнулся. Ему было по пути.

Я молчал. Где-то за спиной бравые ребята сейчас небось приступили к обследованию дырки в диванной подушке и слушают истерические всхлипы Чацкой. Где-то через три квартала отсюда волокут в труповозку Андрея Снежневских (профессора), с которым я так и не успел встретиться. Кто ж цел-то из двенадцати обреченных? Я и Таня? Да неведомый никому Сашка из Ростова Великого. Генка еще жив. Я заметил, что почему-то не числю в списке живых Чацкую, хотя она-то как раз всех переживет. Такие всех переживут. Среди зеркал и замши…

— Ты чего молчишь и пыхтишь? Замочил кого, что ли?

— Да нет, шеф. Все наоборот.

— Тебя замочили? Ну, видать, проигрался сегодня вдребезги. На сухую причем. Не пахнет. А тебя не интересует, чего я во втором часу ночи не боюсь подсаживать?

— И чего ты не боишься?

— А у меня вот! — Он показал газовый «Вальтер».

— Правильно, — решил я, — время такое. Каждый день взрывают, стреляют.

— Сегодня, сообщали, на Плющихе взорвали квартиру, мент погиб. И вроде на Кутузовском женщине одной посылку передали, а посылка рванула. Слышал?

— Нет. Слышал, что бизнесмена одного застрелили. Помню, что Андрей и на «ских»…

— Приехали? Где тебя?

— А прямо на углу Садовой. Спасибо. На, что набрал. Часы?

— Да брось! Счастливый, что ли?

— Я-то? Я счастливый.

Я счастливый. Оказался в пятерке еще живых. В четверке.

Таня открыла. Посторонилась. Устало улыбаясь, смущенно щурясь.

— Меня еще можно узнать? А ты мало изменился.

Она изменилась. Отекли глаза, опустились углы рта… а ведь она как-то успела привести себя в порядок. Пока я ехал. И в однокомнатной — беспорядок. Старая мебель, тусклый пол, пыль на старом черном телефонном аппарате.

— Ты одна?

— Да. Представь, что у меня есть дочь, которая вышла замуж. Живет в Испании. Я скоро буду бабушкой. А так — одна.

Таня училась в медицинском. Через две улицы от нашего медицинского.

— Ты кто? Терапевт?

— Самый худший. Участковый. Я в ординатуре собиралась диссертацию писать, начала даже, потом в декрет. Ну и пошло. Как у всех.

Мы уже сидели, уже звенел чайник на плите. Она могла бы говорить долго. Но я не мог. И перебил:

— Тебе в последнее время не приносили посылок? Нет. А рисунок коровы или телки тебе ни о чем не говорит?

— Андрей, ты же психиатр. Вот и дозрел.

Самое трудное, как я уже крепко запомнил,

это убедить всех наших дам в серьезности угрозы.

— За последние дни тот, о ком я тебе совершенно серьезно толкую, убил Худур, Бориса, Полубелову, Андрея Снежневских. И, возможно, раньше еще убил ту Иру Пархоменко и Гиви-грузина.

Кажется, она мне поверила. Стала слушать. Я пил чай, тяжелая ложка дрожала у меня в пальцах, либо стреляют из «ТТ». Из «ТТ» убиты соседка Бориса, он сам и Снежневских. Меня пытались взорвать, пытались — Даню, убили посылкой Полубелову. И параллельно движется стрелок.

Все-таки мне очень хотелось пересесть. Как-нибудь выйти из «зоны поражения» от черного окна с далекими редкими огнями.

— Давай пересядем.

Таня оглянулась:

— Даже так? С той стороны? Может, свет погасить?

Она грустно улыбнулась, наверное, представив нас вдвоем в темноте, шепчущихся на единственном диване. Наверное она об этом подумала, потому что спросила:

— Где же ты собираешься сегодня спать? Ты, я понимаю, мечешься с утра, сейчас третий час ночи.

Мне показалось, что на лестничной площадке стукнуло. Кажется, Таня тоже услышала этот глухой звук — словно чей-то каблук ненароком сорвался со ступеньки.

— Обороняться нечем, — вяло улыбнулась она. И в тоне и в улыбке была та самая безнадежность, которую я уловил еще в телефонной трубке, — или усталость.

— Ладно, сюда садись. Отсюда тебя из окна не видно. А я — сюда. Но если дверь вышибут, то, кроме молотка, нет ничего.

— Чего тебя дочь в Испанию не берет?

— Да они там пока не устроились толком. Муж у нее коммивояжер. Он так себе зарабатывает. Больше, конечно, чем ты и я вместе, но там квартиры дорогие. Они снимают. Потом, у них маленький будет. У меня они не просят, но и помочь не могут. Надежда всегда есть. Что-то ты мне еще сказал, — попыталась вспомнить она погодя, когда мы уже поменяли места, ушли из «зоны поражения», и я видел теперь через прихожую дверь на лестничную площадку целиком: зловещую дверь, обитую когда-то белым, а теперь рыжим от грязи дерматином.

— Что-то ты сказал еще?

Я устал. И чай не помогал. Что я еще сказал? Мы же говорили… да, мы вовсе не упоминали о двенадцатом! Есть же еще один, о котором неизвестно ничего. Сашка Олейчик, живущий в Ростове.

Вероятно, последнюю фразу я произнес вслух.

— Сашка Олейчик, — грустно улыбнулась Таня, — почему же о нем неизвестно? Мне все известно. Если помнишь, он тогда, в Гаграх, к нам присоединился. Мой самый пылкий кавалер. Самый верный, самый упрямый…

Опять шорох за дверью? Я на всякий случай сунул руку в карман и наткнулся на «трайдент». Мой браунинг был надежнее. Сменил руку.

— Я, может, до сих пор жалею, что… не за него замуж вышла. А вообще-то мы с ним созванивались и встречались. Он, когда в Москву приезжает, заходит ко мне. Если откровенно, ты же свой… Коллега… Если откровенно, то и ночует. Я его недели две назад здесь принимала. Он там художник, мастерская у него, женатый, двое детей. Он изменился, облысел, растолстел… да я тебе сейчас покажу…

Она принесла фотоальбом.

Я увидел прошлое.

Гагры семидесятых. Да, вот мы. Таня Яблокова — царица пляжа, вот и покойники…

— Помнишь, мы тогда куда купаться уходили? За деревню Чомбе, на тот отрезок, где тростник. Потом там турбазу построили. А сейчас…

— Сейчас еще хуже, чем в Москве. Стреляют. Жалко Гагры. А вот такой Саша сейчас.

Сейчас Саша был важен, доволен, плечист и раскидист, как дуб среди долины ровные, потому что сидел в широкой лодке посреди озера (на горизонте — далекие купола и башенки).

— Это я его снимала. Это ведь входит в Золотое кольцо. Там чудесные есть виды. И кремль отреставрировали почти весь.

Нет, на лестнице явно шаги.

— Да, — согласилась Таня, — такое впечатление, что кто-то ходит взад-вперед по лестнице мимо двери. Пойдем смотреть?

— И получим пулю в лоб?

Я достал браунинг и положил перед собой на стол.

— Ого! А старушку не жалко?

— Старушку?

— Да у меня соседка часто по ночам бродит. По лестницам. Не спит. Ей лет восемьдесят. Нет, я не ручаюсь, что это она. Но я как-то раза два-три ее слышала. У тебя есть разрешение на оружие?

— Нет.

— Ясно.

Она сходила к холодильнику. И я получил очередной бутерброд с чаем. Она была на редкость хладнокровна.

— Что же ты думаешь о Саше? Полностью исключаем?

— Конечно. Но у меня, я не могу от сонного своего состояния сообразить, психиатр, у меня какое-то твое, слово, очень важное, застряло. Вспомнить не могу, и как-то это связано с Сашей…

В наружную дверь постучали.

Декорации переменились: Таня, заметно изменившись в лице, прижалась к стене, я метнулся в сторону, чтобы увидеть сразу просвет в двери, если она начнет приоткрываться.

Опять постучали. Очень тихо. Тот, кто стучал, знал, что в квартире не спят.

— Есть звонок! — прошептал я.

Таня молчала.

Наконец у стучавшего кончилось терпенье — робкий, в одно краткое касание, звонок: бим-бом!

Я бы мог, наверное, в такой ситуации ответить выстрелом через дверь. Почти так несколько часов назад был убит Снежневских.

Таня сообразила, что делать, — решительно, но бесшумно прошла в прихожую, встала к двери, взялась за кнопку замка.

Она пристально смотрела на меня ослепительно голубыми, прежними своими очами. И я понимал, что она ждет уверенного выстрела, точной реакции… мы поняли друг друга.

Таня отжала кнопку замка и приоткрыла дверь. Моя рука с браунингом была вытянута к двери, левой рукой я поддерживал снизу правую кисть, мушка висела на уровне «среднего роста»…

Дверь поползла внутрь квартиры.

Я занял у Тани четыреста тыщ — больше у нее не было.

— Еще на книжке немного. Ритуальных. А ты разве отдашь?

— Возьми часы. Новые, двести стоят.

— Да на кой черт. Ладно, оставайся живым и отдай мне долг… Мне звонить в милицию? Кто меня будет защищать?

Этого я не знал. Был почти уверен, что киллера (конечно, это был не сам Сашка, тем более не Генка) не хватит уже на второй заход. Он же выполнил почти все задание. И ему едва ли известно, что в двух случаях он промазал. Даже в трех. Хотя наше всеведающее телевидение успело сообщить еще вчера о взрыве на Плющихе со случайным покойником. И не сообщило о моем трупе. Может, ему некогда смотреть телепередачи? А сообщали ли по радио?

— Звони! — решил я. — Позвони, но расскажи только о коробке и им ее отдай.

— Соседка скажет, что у меня кто-то был.

— Мало ли. Ты не замужем. Наврешь. Только выбери себе любовника не из Москвы. С машиной.

— Сашку.

— Нет! Сашка нужен мне. Я знаю, что ты не веришь, но у меня по-другому пока не выходит. Может, мы с Даней сами изловим киллера сегодня же. Мне бы еще часов десять свободы.

— Какие вы все… — Таня стояла в дверях и смотрела мне вслед, — активные… живые какие-то. Сколько у меня кавалеров было, а? Одна маленькая ошибка — и вся жизнь побоку.

— Еще не вечер, — сказал я на прощание. Что я еще мог сказать?

Три часа тридцать минут. Почти не брезжит. Ночи уже длинные.

А далеко ехать. Аж ведь к Кунцеву. Отсюда далеко. Любой патруль прекратит мою «следовательскую» и всякую другую карьеру надолго или навсегда: никаких документов, в карманах пистолет и револьвер. И кусок хлеба с паштетом в промасленной бумажке.

Первая, вроде бы не служебная, машина пронеслась впритирку.

Длинные тени. Моя тень повесилась на стене дома, но это тень от обломанного сучка. Может, моя тень пугает водителей?

Пронеслась «скорая». Вспомнилось сразу: «И случайные прохожие кувыркаются в „неотложки“».

Да, я случайный прохожий. Я одинок. В Париже в этот час танцуют на набережных…

Вот еще одна. Тормозит. Тень «повешенного», весьма оживившись, встала на крышу «жигуленка».

— Куда?! Сколько?! Покажи!

Я показал. Я бы мог показать «трайдент».

— Отдавай сейчас, я посчитаю и подумаю.

Я достал браунинг. Их было двое: мужчина и женщина. Женщина спала.

— Это что?!

— Не хочешь добром — я доеду сам.

Он открыл дверцу.

— Никаких попыток свернуть к патрулям или к милицейской машине. Мне нечего терять. Доедем, я отпущу тебя. Даже дам денег. Я добрый бандит. Бандальеро.

И мы поехали.

Женщина не проснулась. Я сидел сзади и пытался не дремать. Шеф изредка косился, может быть, выбирая момент для провокации или диверсии. Летели тени и огни, огней становилось все меньше. Мы погружались в окраину, и я вдруг заметил знакомый дуб и четырнадцатиэтажку.

— Здесь! — Я сунул шефу две сотни, он промолчал и ждал, наверное, выстрела. Представляю, как ему было весело. Но я тоже ждал выстрела и, вылезая, держал браунинг в вытянутой руке. Пятясь ушел за угол. Я не хотел выдавать места, куда собрался проникнуть.

Я не хотел знать, жива ли женщина в машине или шеф, лица которого я так и не разглядел, возит с собой труп. Я не хотел знать, куда он поедет теперь и свернет ли он к ближайшему отделению милиции. Я не знал, добралась ли сюда Даня. Мне бы следовало захватить с собой сотовый аппарат. Но я его, украденный или экспроприированный у Чацкой, где-то забыл.

Менты могли уже быть здесь. Это чудо, если они не добрались до квартиры Худур и Бориса Смуровых… Забыл, который этаж. Лифт почему-то работает. Да нет. Еще помню. Шестой этаж. А ведь я, в общем, только что здесь был. Прошло двадцать, даже меньше… прошло всего тринадцать часов. За эти тринадцать часов были убиты шесть человек, а могли быть убиты девять.

Шестой этаж. Шесть убитых, из них двое посторонних, случайных: свидетельница и милиционер…

Дверь в квартиру Смуровых издали казалась целой. Но в двух шагах от нее я увидел, что замок взломан. Оба замка.

В доме стояла полная, не городская, натуральная, дачная тишина, и звук от хлопнувших дверей лифта еще висел в лифтном колодце.

Четыре часа пятнадцать минут. До рассвета еще полчаса, и то это будет бледный свет от неба. Но в конце концов, я должен был… может, я мог бы помочь Дане, если она здесь.

И я вошел в квартиру покойных Смуровых.

Я тут знаю все. Я должен помнить, как стоят в гостиной диваны и кресла, где фальшкамин и подсвечники. И дверь в кухню. Еще двери в две спальни. А ведь там я не был. Тихо.

Я снял в прихожей ботинки, оставил их там (даже ботинки-то чужие!) и вроде бы бесшумно… нет, я вернулся и попытался обеспечить себе тыл — запереть дверь на лестницу. Даже в кинотриллере обращаешь на это внимание: почему, мол, дверь-то не запер, чудак? Теперь, конечно, пришьют! Один замок сработал. Теперь без шума не войдут. Кто бы то ни был.

Босиком, бесшумно я вошел в гостиную.

Окна светятся. Слабо, но светятся. Не от неба, от города. От спящего города. А в Париже танцуют на набережных…

В глубине квартиры звякнуло.

Я стоял и ждал. На фоне темной прихожей (дверь туда я не закрывал) едва ли меня могли увидеть. И браунинг. Но больше не звякало. Не стало звуков. Я пошарил по стене (слабый, «мышиный» шорох) и наткнулся на выключатель.

Все вокруг вспыхнуло. Засверкала гостиная. Зеркалом, подсвечниками, кнопками аппаратуры, стальными строчками «SONY», «PANASONIC» и вовсе «FILLIPS». В креслах и на диванах — никого. Дверь на кухню приоткрыта, в спальни — закрыты.

Я тихо пошел к кухонной двери, следя за мебелью. Но не поморщился кожаный диван. Не смутилось кресло, не заерзал камин. И за ними — только пустое, сумеречное пространство.

Свет вспыхнул и на кухне.

Вот так мы все и бросили с Борисом вчера утром. Нужна зрительная память. Разве так все стояло? Но ведь тут могли быть дочери Смуровых. Банки из-под пива не выброшены. Бутылка пустая и захватанная — вот она. Не вымыты вилки и тарелки. Конечно, всем не до того…

Но откуда уверенность, что здесь кто-то был? Да. Из крана капает (бесшумно, на хлебную корку), но кран мог недовернуть покойный Боря. Да, грязная посуда сдвинута в левую часть стола, вероятно, единым решительным движением, чтобы освободить место… вот в чем дело!

Мы были с Борисом вдвоем. А на свободном участке стола — третий бокал. Пустой. Если напрячь усталую мозговую извилину, то можно вспомнить, что вот как раз «Метаксу» Борис и не допил, обозвав подделкой. А она допита.

Некто сдвинул посуду, налил себе в чистый бокал из вон той высокой, вовсе пустой бутылки и одним махом выжрал. Не закусывая? Нет. Крошек на пустом участке нет. Может, что пальцами вытащил вон из той банки. Пальцы вытер о салфетку? Тут следы есть. Прямо-таки можно по порядку проследить действия гостя. Не родственника, гостя!

Может, этот друг семьи и сейчас здесь? Ведь что-то опять пронеслось по квартире. Даже не эхо, еще неразборчивее. Шепот? Вздох?

Спальни ждали меня.

На всякий случай я достал и «трайдент». Оба аппарата были готовы к бою.

Я прошел в гостиную.

В спальни вели две двери. Одна — супротив камина, другая — супротив двери в кухню. Из-под той, что напротив камина, вытекала струйка темной крови.

На украденном у Смуровых аппарате я набрал свой номер. В седьмом часу утра. Я не был дома, итого, больше двадцати часов. Трубку взяла супруга.

— Так. Привет. Теперь что скажешь?

— Приеду домой к вечеру, скажем, часов в шесть.

— Ты догадываешься, что тебя милиция ищет? К нам ночью приходили.

— У нас все в порядке?

— У нас — да. Я обязана, кстати, сообщить, откуда ты звонишь.

— С колес. Я ловлю маньяка.

— Как же маньяка зовут? Маша? Марина?

— Просто… телка. Я поз…

Жена бросила трубку.

Ничего, привыкнет. Просто подзабылся прошлогодний случай — ловля «потрошителя».

Мы тем временем, как говорится, выехали из Москвы. Я стал было рассматривать рисунок «телки», что из кармана обезличенного Скокова, и рисунок мне понравился. Правда, все «телки» были одинаковые на этих листках. Я смотрел на рисунок до тех пор, пока не стали сами собой закрываться глаза, словно зловещее парнокопытное меня загипнотизировало.

Проснулся я на траверзе часовни «Крест», обнаружил, что Даня спит, нащупал в карманах оружие, а потом обнаружил в зеркале настороженные глаза шефа. Успокаивающе подмигнул ему…

А вокруг уже заструился Переславль-Залесский, где я когда-то, на практике в местной, единственной, по-моему, больнице вырезал первый в своей жизни аппендикс, где на фабрике кинопленки учил толпу толстых и веселых девиц делать друг дружке искусственное дыхание…

В следующий раз я проснулся в виду Ростова Великого. Даня спала. Я опять проверил карманы, подмигнул шефу, настороженные глазки которого словно навеки застряли в рамке зеркальца. Достал листок с адресом. Наизусть я уже ничего не учил. Голова стала истинно «чугунной».

Вокруг побежали низкие дома, близкие крыши, заборы…

— Это… на… да. На той улице, где магазинчики.

— Направо?

— Да. Небось направо. К озеру, в общем.

Я бывал и в Ростове. И приблизительно представлял себе, где живет Олейчик.

— А теперь налево?

— Точно. Налево.

Между прочим, шеф наш мог запросто нас и придушить спящих и выкинуть. Сейчас такое время, что радуешься хотя бы такому простому проявлению человеколюбия. Не придушил ведь спящих (с баксами), не выкинул, даже по морде не надавал! Живет, живет в народе гуманистическое начало, и конца не видно! Не все еще ударились в маньяки!

— Здесь. Выходим!

Даня не сразу поняла, где мы, мне показалось, что сейчас она начнет спрашивать у прохожих, как пройти к метро. Она покачивалась, щурилась, пыталась смахнуть с лица локоны.

Шефу я за гуманизм выдал деньги сполна.

— Назад-то, ребятки, скоро? Автобус ходил до Москвы. Главное, дело сделал — и тикать.

— А какое дело, шеф?

— Ну… это ты сам знаешь.

— А ты знаешь?

— А ты, мужик, пистолетик-то поглубже засунь, тут ведь тоже патрули ходят.

— Спасибо, — серьезно кивнул я и надел черные очки. Даня стала давиться истерическим смешком. На кого же я похож в черных очках? Даже без пистолета.

— Не, нормальный мужик, — наконец промолвила Даня, но не про меня, про шефа, «жигуленок» которого скрывался за хвостом пыли.

Мы побрели в переулок, поглядывая на бумажку с адресом.

Справа совсем рядом сталью сверкало озеро Неро, утреннее озеро, за семикилометровым зеркалом которого розовыми пятнами гляделись деревни на пологих холмах. Перед нами же оказалась радужная (всех цветов радуги) вывеска «Общество глухих», над вывеской — ряд окон с занавесками, вроде бы второй этаж жилой. В этом доме значился проживающим последний из подозреваемых, Саша Олейчик.

— Он сейчас в Москве, — доверительно сообщил я Дане, — нас ищет. И это будет доказательством номер один. В доме у него мы сейчас все перевернем, но добудем второй номер.

— А что это будет?

— Список. Телки… я не знаю. Откуда я знаю?!

— Ты час хоть спал?

— Да я все три спал!

— А не соображаешь ничего.

— Почему? Что не так?

— Потому что у него часы приема. Вон.

Александр Олейчик принимал с десяти часов

до двенадцати, кроме воскресенья. И не был в отпуске, так как потертая бирка «в отпуске» торчала из запасного кармашка. Выходило, что Олейчик часто был то в отпуске, то на работе. Это тоже… подозрительно.

Около пятнадцати минут десятого. Мы отвалили мощную дверь и стали подниматься по деревянной лестнице. Какое отношение имел изувер Олейчик к «Обществу глухих»? Я обратил внимание, что на стенах вдоль лестницы понавешены разного размера и жанра картины, почти все — маслом, чаще «рашен клюква» — пейзажики с церквями и озером, откровенно бездарные, но грамотные.

Дверь в апартаменты Олейчика оказалась распахнутой. За опрокинутым столом на две трети спрятана была женщина с двустволкой. В открытом окне сияло озеро, шевелились занавески.

— Еще шаг — стреляю! — предупредила женщина.

Видно сразу — умеет стрелять, не Ира Чацкая. И выстрелит.

— Сумасшедший дом? — спросил я, — А написано «Общество глухих».

— Что надо!?

— Ищем Сашу Олейчика. Я его старинный приятель из Москвы…

— Кто?!

— Я Андрей.

— Который прислал ему гранату?! И телку?!

— Не я. Мне самому прислали телку! Приехал посоветоваться.

— А Борис Смуров?

— Смуров убит вчера. Сам видел. И еще четырех убили.

— А молодая? Девка кто?

— Жена Левки. Убитого тоже.

— Ну, хватит! — вдруг сказала Даня. — Мы сами бегаем от маньяка! А Саша ваш муж? Опустите вы пушку, и поговорим.

— Я вас помню по фотографии, — сказала женщина и выпрямилась, опустив ружье, — вы не Борис. Закройте за собой дверь, заприте.

Она выглянула из окна, убедилась, что вроде никто за нами следом не идет, и села.

— Садитесь. Вы как приехали?

— На попутной, — сказал я, — я не видел Сашу двадцать лет, но с некоторыми старыми друзьями он иногда в Москве встречается, и мне дали адрес. Где он?

— Погодя, может… скажу, — пообещала Сашина супруга.

Она оставалась настороженной, таскала за собой ружье и не предлагала нам «принять на грудь» после долгой дороги (как в кино: коньяк? виски? джин?).

— Но Саша тут, в Ростове?

— Почти, — загадочно сообщила супруга.

— Ну, тогда я знаю, где он, на озере, — попробовала догадаться Даня, — верно?

— Откуда ты знаешь? — уставилась на нее супруга. — Ладно… сейчас я с ним проведу переговоры, а вы оба встаньте против света вон там и держите руки на виду.

Не отводя от нас напряженного взгляда, супруга Олейчика извлекла из-под стола телефонный аппарат с метровой антенной и с зарядным устройством величиной с том энциклопедии.

Сооружение работало.

— Саш, это я. Нет, ты сильно не волнуйся, но из Москвы прибыли гости. Нет! А вот киллеры или нет… Сейчас. Мужик твоих лет и роста, тоже с бородой, темный, глаза серые, залысины, морда не худая, нос прямой, короткий, уши без мочек… кисти рук (подними руки!) маленькие… раздеть? А звать Андрей. Если не врет. Сказал, что он из вашей компании, ему якобы тоже прислали телку. И что? И посылку с гранатой. Почему? Сейчас… почему ты жив, Андрей?

— Заметил и обезвредил.

— Он ее заметил… да, поняла. Он слышал твой ответ. Теперь, Саша, с ним девка миловидная, лет ей на вид…

— Мне двадцать.

— Двадцать. Сказали, что она третья жена Левы. А почему Лева не приехал? Говорят, что Леву убили. Еще говорят, что убили Худур и ее мужа Бориса… Кто врет? Так я буду стрелять? Ты думаешь? Как знаешь. Я могу их тебе привезти. Чисто под твою ответственность! Как Антон? Ясно. Ждите.

— А теперь, — сказала мадам Олейчик, складывая в кучу под стол грузные детали своей радиостанции, — вы пойдете впереди меня на озеро к лодке. У меня есть ружейный обрез. Никто не подумает ничего, мы просто якобы гуляем. Но если что…

— Может, хватит пугать! — наконец обозлилась Даня. — Мы приехали вас, маргиналов, предупредить!

— Не знаю, кто тут проморгал, но я не шучу!

У меня кончилось терпение.

Я двумя движениями выкрутил из рук мадам Олейчик обрез, зашвырнул его в угол, мадам отшвырнул на диван (упала мягко) и достал грозный «трайдент».

— Показывай, чума, где Олейчик! Пошли!

— Я умру, но мужа и сына не выдам!

Ситуация складывалась безвыходная. Подвергать мадам пыткам было безнадежно и неудобно. Нас выручил телефонный агрегат — заурчал. Трубку снял я.

— Где Глафира? — спросил, кажется, Олейчик.

— Да здесь… выпендривается, балуется с обрезом. Ты, что ли, Сашка? Это Андрей. Что вы тут придумали? Мы не киллеры, не от Бориса. Его убили вчера, почти на моих глазах. Я был у Тани Яблоковой, о твоих делах все знаю… да! Нет, никого никто уже убивать не будет (соврал я), сам киллер убит. Но очень многое для милиции, для следствия ты мог бы прояснить. И мне, как психиатру. Ты же Тане рассказывал про телку! Вот за этой информацией мы к тебе и приехали! У тебя эта штука урчит, и едва слышно! Так где ты? Нам приехать? Понял!

— Давай без выходок, Глафира! — обернулся я к мадам. — Сашка велел ехать к нему.

— Я сама позвоню. Если вы выйдете на лестницу!

— Хороши у тебя друзья, — морщилась Даня, — дом глуховых!

Я подобрал ружье и обрез, и мы вышли на лестницу.

— Я ему все скажу, — проворчала Глафира, возясь с агрегатом, — а телефон — радио. Между прочим, телефон сам подзаряжается.

На лестнице мы тупо разглядывали картинки. За дверью вела глухие и невразумительные переговоры Глафира. Я допускал, что у нее может быть и третье ружье, и даже гранаты. На всякий случай мы отошли за угол.

По лестнице загрохотало.

Глафира спускалась с мешком и корзиной. От корзины валил пар.

— Сынке пирожочков, — пояснила она, — а вы мои ружья оставьте за дверью, нет, никто не возьмет, это в вашей поганой Москве… и идите впереди.

— Пошли, — решил я, — впереди!

Впереди раскрывалось озеро, берег, пристань, лодки.

— Вон та, с мотором, наша. Лезьте на нос.

Лодка осела, возмутив ил. Даня влезла на самый нос, я — на первую банку. Сама Глафира устроилась у мотора. Оружия я на ней не видел. Мешок и корзину она поставила на вторую банку — в центр лодки.

Мотор неожиданно легко завелся, и мы тронулись куда-то вроде бы на север, покидая сверкающий куполами Ростов.

— Они на необитаемом острове, что ли, оборону держат?

— Сейчас увидите. Это наша дача.

Тон у Глафиры был монотонно-ворчливый. Я разглядел наконец ее. В молодости она была, пожалуй, красивой. Нынче же перестала причесываться и, должно быть, мыться.

— А сколько туда?

— Еще молодой, доплывешь.

— А Сашка-то что…

— Приказал долго ждать! — перебила она.

— Тебе б таблеток попринимать, — посоветовал я осторожно, — от истерики. Чего вы тут освирепели и остервенели?

— Сашке прислали телку. Не знаешь? А при телке коробку с гранатой. Прямо по почте. Я заметила. Он про телку рассказывал и сказал, что у вас какую-то афганку уже убили. А то бы весь дом наш разнесло! Играетесь все, играетесь… каждый день взрывы. Стрельба в вашей Москве… как малые дети. Все из-за денег…

Мы отошли уже километра на два от Ростова. По курсу открылся какой-то плавучий сарай на входе в широкий залив.

— Это дача и есть.

Мы приблизились.

Да, что-то вроде катамарана с настилом. На настиле не слишком аккуратный низкий домик с окнами. На краю настила — бородатый мужик, похожий на меня.

— Они и ночью тут? Ночи уже холодные.

— Привыкли. Все лучше бандитской пули.

Сашка Олейчик, располневший, бородатый,

щурился, пытаясь грозно насупиться. Рассмеялся. Какой он, к черту, киллер или маньяк!

Мы сели на лавку под стену домика. Катамаран покачивало. На другом краю настила Глафира стала кормить семнадцатилетнего (по виду) балбеса пирожками.

— Убиты Худур, Борис, Полубелова…

— Андрей, давай последовательно. По-моему, это важно.

— Тогда так: Лева отравлен, Худур взорвана, соседка Худур в тот же день застрелена, Борис час спустя, не больше, застрелен, была попытка в тот же час взорвать меня, вечером взорвали Полубелову и застрелили, уже ночью, Снежневских. И ночью же, в тот же час, взорван некий Скоков, явно тот, который разносил посылки с гранатами.

— Все верно, — важно заметил Сашка, — по телевизору показывали про Полубелову. А про Худур я узнал еще от Тани. Я недавно был в Москве.

Я тут покосился на Глафиру, и мы с Сашкой друг друга поняли. Часть этого разговора следовало продолжить наедине.

Глафира пристально посмотрела на Сашку, прочла в его глазах принципиальное согласие и наконец угостила пирожками меня и Даню.

Не слишком пока было тепло на озере. А ведь уже почти полдень. Ростов сверкал и искрился вдали, словно его заметало снегом, мело искры и мелкие молнии по куполам и башням.

— Замерз? Пошли в дом.

В доме имелись и стол, и лавки, и лежаки с матрацами. Стены изнутри простеганы утеплителем. На железном листе — допотопная керосинка.

— Налить? А ты жена Левки? Так я его и не увидел! Глафира, налить?

— Не пью.

Я криво, понимающе (для Сашки) улыбнулся, и мы наконец приняли на грудь. Странно, но Сашка не внушал абсолютно никаких опасений. Я его словно все эти годы знал близко, работал рядом…

— Ты чего делаешь в «Обществе глухих»?

— Да нас пятнадцать. Учу рисовать. «Клюкву» гоним на ваши московские рынки. Покупают. Да и людям интереснее жить. Краски вскладчину покупаем, грунтуем сами. Такое мое дело. Мне идет зарплата от них и комиссионные. Живем. Думаем свою лавку живописи в Москве открыть.

— Как бы нам тет-а-тет?

Он сходил в угол, принес старую телогрейку и показал пальцем туда, где у этого ковчега подразумевался нос.

Там мы и уселись, я в телогрейке, Саша, весьма на меня похожий, но легко одетый, меня полуобняв одной рукой (в другой — недопитый стакан с виски). Выглядели мы со стороны, думаю, как два полоумных бородача. Картину довершала всаженная в доску на самом носу катамарана натуральная «финка» с наборной рукоятью. Не сомневаюсь, что арсенал Сашин на том не кончался.

— У тебя что-то ружей много? Охотник?

— Да-а!

Охотился он, должно быть, на вальдшнепов по весне вон в том низком редколесье на северном берегу.

— Ты спешишь, психиатр? Поговорим за охоту, за живопись, или к делу?

Я прислушивался. Супруга Глафира о чем-то довольно мирным тоном трепалась в каюте (или в рубке?), басил сын.

— К делу.

— Тебе Танюшка рассказывала, — начал Сашка вполголоса, — что я у нее бываю частенько? Да, это все так. Замнем, по-мужски. Ей я как-то и рассказал, что в те дни, когда мы все перезнакомились в Гаграх, не все в той компании, а она уж больно всех хвалила, были приличные люди…

— Да. Она рассказала очень коротко про историю с телкой.

— Вот! Даю подробности. Мы с ней тогда искали место, чтобы слегка уединиться. И я наткнулся в коровнике, там же больше никаких строений близко не было, на Бориса Смурова с телкой. Да, под фонарем. Еще же не было совсем темно. И он меня тоже увидел. Ну, мне противно было, гадко. Но я — никому, потом мы все опять за столом были и эта… Худур его…

— Что ты заметил в его поведении потом, в тот вечер?

— Откуда ты знаешь, что я что-то заметил? Я Танюшке не говорил. Ах да! Ты ж психиатр. Да, заметил. Он был злой, стальные, волчьи глаза, страшный взгляд. И он все время следил за мной.

Я чувствовал все время: следит, с кем я говорю, прислушивается. Он боялся, что расскажу. Они с Худур тогда уже были фактически женаты. Это я так думаю. Потом он стал уже за всеми следить: кто куда пошел, с кем. Я чувствовал, вот сейчас он что-то натворит.

— Ты хочешь сказать, что он был уверен: ты всем рассказал о том, что увидел?

— Вот именно! Такое было впечатление. Я хотел предупредить, но тут все стали собираться домой, ну и бухие же мы были… и я тоже. А потом я заметил, что Гиви что-то долго не пускает нас на тот подвесной мостик.

— Но он тебе не сказал, почему не пускает?

— Нет. Я и сейчас не знаю, но я видел, что Борис один ходил туда, где крепится мост. Я боялся. А потом… конечно, я ведь тут живу, я с вами редко встречался. Узнал случайно, что Гиви погиб. Как-то это не связал сперва. А недавно Таня говорит, что Худур убили. Это что? Сразу-то все вспомнилось. И бац — получаю как раз посылочку с гранатой.

— Ты все правильно понял. Я сам так это все и расцениваю. Конечно, это бредовое состояние, много лет вынашиваемые планы мести, все совпадает… кроме того, что сам Борис был убит вчера. А все остальные попытки убийств, в двух случаях удавшиеся, были после его смерти.

— Киллер. Нанял.

— Киллер дважды оказывался в двух отдаленных местах одновременно.

— Два киллера. Один из них ликвидировал самого Бориса.

— Три киллера, Саша. Сегодня ночью, когда мы в квартире осматривали труп первого киллера, Даня, вот эта Даня, которая оказалась там в три часа ночи с минутами и спряталась, слышала, как кто-то вышел из квартиры. Тот, кто был там до нее и прятался там. У него едва ли могло хватить времени доехать от квартиры того Андрея до квартиры Смуровых.

Мы ежились, ветер был августовский, солнце — холодным. Вода плескалась, и иногда долетали брызги.

— Что-то слишком много, — сказал Сашка.

— Да уж. К тому моменту, когда стали работать киллеры, в живых тех, кого он, скажем, должен был уничтожить, осталось максимум шесть человек. Все это не вяжется. По киллеру на пару?

— А когда ты сюда сегодня ехал, ты меня подозревал?

— Как и ты меня.

— Как же ты думаешь это дело распутать? Ведь так жить нельзя! Ведь остается только ждать, когда кто-то из этой толпы киллеров…

— Там еще непонятно, зачем киллеру понадобилось убивать соседку Бориса.

— Да у вас в Москве все сумасшедшие.

— У душевнобольных есть своя, бредовая, но логика и последовательность. Изменения мышления у них стереотипны. Я думаю, что нам с Даней надо срочно ехать обратно и сделать три главных дела: узнать у родственников Гиви, как он погиб, чтобы убедиться, что в центре паутины — Борис. И потом, мне бы надо еще вчера сообразить, надо проверить, не обращался ли он в психдиспансер. А вдруг даже лежал в психбольнице!

— Я могу помочь?

Я не знал, что ответить. Я ему уже вполне доверял.

— У меня «тачка», — добавил Сашка, — будем с удобствами по столице мотаться. У меня оружие.

— Оружия и у меня навалом. Полны карманы.

— Не доверяешь? Я ведь тебе доверяю!

Оружия было навалом и здесь. Подозрительная Глафира жевала на вольном воздухе с очередным обрезом на коленях.

— А она отпустит?

— Ну, не сразу. Уговорю.

— Имей в виду, я теперь сам в розыске. Я вроде в убийстве Полубеловой замешан и мента убил… и вообще вурдалак.

— Тем более поддержка нужна.

Видно, Сашка застоялся в своем Ростове. Душа рвалась на волю. В бой!

— Хорошо! — встал я. — Накорми только и махнем бандой! Вперед! На Москву!

Банда выехала в двенадцать тридцать. Накормленная, умытая, осиянная тысячекратным крестным знамением: крестила нас на дорогу зареванная Глафира, даже и теперь стоявшая в дверях под вывеской «Общество глухих» с ружьем за плечами. Сын Сашки не то в нас целился, не то просто подглядывал из-за шторы.

Сашка легко и слишком уверенно вел свой «жигуленок» по безлесым равнинам Ростовского района, по охваченной чащобами дороге на Переславль. Мы все трое были слегка пьяными, напичканными яствами и кофе. Даня, уже столько дней после гибели мужа чаще всего озлобленно-подозрительная (с редкими «просветами» в виде неадекватной эйфории) трещала, хихикала, махала руками, сидя рядом с Сашкой на переднем сиденье. Они давно уже были «на ты», смотрелись как папа с дочкой.

— Лева сделал таких русалок! Вот тут вот так, размер на пятый, вот такая задница. Такие эротичные! Один англичанин как увидел и тоже, как про ваши картинки: «О, рашен клюква! Биг рашен клюква!» И купил по триста долларов штуку!

— Большие?

— Я же говорю, пятый размер… сами-то? Да сантиметров что-нибудь сорок в высоту. Деревянные. Левка дерево любил. Конечно, две его законные жены… и вторая законная! Он же с первой не разводился! Он паспорт нарочно потерял и стал двоеженец! Да, за это судят, конечно, но Лева умер… А что мне теперь делать? Зинка, например, уже заявление написала, что я мужа довела до инфаркта. Да добро бы мужа, а он мне никто!

Я почти не слушал, я вспоминал. Все это складывалось в нечто знакомое, нет, не нынешняя поездка, складывалось из мозаики фактов нечто забытое, страшненькое, читанное чуть' ли не в детстве. Дело в том, что я был потомственным психиатром. И папочка, и мамочка, и даже дедушка мои были все психиатры. Казалось, еще чуть-чуть психиатров — и кто-нибудь спросит: «А ваша кошка тоже психиатр?», слегка перефразируя знаменитую шутку Льва Кассиля из «Швамбрании». И первыми моими книгами в детстве были «Учебник психиатрии» и просто «Психиатрия» и еще что-то в этом роде, где я, как детективные истории, читал подробные жизнеописания знаменитых сумасшедших. И незнание терминов не мешало, потому что они, видимо, передались мне с генами. Моя дочь собиралась стать психиатром. Наша кошка иногда говорила довольно разборчиво «шизофрения»…

Да, я уже все вспомнил. Это не мешало продолжить поиски. К родственникам Гиви в любом случае следовало съездить. Но я уже все понимал. Нет, я не знал — был ли третий киллер, но уже понимал, что не было второго. Был вообще, скорее всего, один… Это вдруг подтвердилось самым чудесным образом у первого газетного прилавка.

Сашка остановился:

— Надо бы узнать, чем Москва дышит.

Он купил «Московский комсомолец», на всякий случай «Труд» и еще что-то.

Мы с Даней взяли по газете, и через несколько минут она протянула мне на заднее сиденье сложенную вчетверо газету, тыкая пальцем в заметку, напечатанную мелким шрифтом. По выражению ее выпученных глаз я понял, что это нас касается напрямую:

«Взят убийца известного бизнесмена А. Т. Снежневских».

Я прочитал, что Андрей был застрелен киллером из конкурирующей организации. Необыкновенно быстро, через два часа, киллер был взят, и пораженный газетный коллектив (пораженный скоростью и ловкостью правоохранительных органов) в утреннем выпуске сумел о том известить пораженного читателя.

Пораженной выглядела и Даня.

— Все правильно, — утешил я ее, — все ясно, Даня, киллер был всего один. Он самый, Скоков. Мне теперь кажется, что до случая с Полубеловой он не знал, что творит. Маньяк поручил ему доставить посылки, хорошо заплатил, дал адреса, те, на бумажке. Он доставлял и уходил. И даже сжульничал, тебе, например, оставив сразу две посылки, чтобы не ездить к тому же Андрею. А вот у Полубеловой… он не успел далеко отойти, услышал взрыв, а потом по радио или по телику кое-что узнал о тех, кому носил посылки.

— А зачем он пошел к Смуровым?

— От злости. Он понял, что стал наемным убийцей, и пошел за дополнительным гонораром. Он наверняка знал, где Борис держит деньги.

— Но там был кто-то еще!

— Это мелочь. Уточним. Открытая дверь. Мало ли.

— А кто убил Бориса?

— Я думаю, нам все сегодня расскажут, Даня. Мы едем получать последнюю информацию.

— И кое-куда приехали, — доложил Сашка, — тут В этом дворе. Сам пойдешь?

— С женщиной. Больше доверия.

— Я вроде личного шофера?

— Но и наружного наблюдателя, Саша. Мало ли. Я в розыске, некто, может, и за нами от Ростова следит. Допускаешь?

— Ладно. Подожду. Были бы дома.

— Пусть сегодня повезет окончательно, — решил я.

Могло повезти. Старые, пожилые, совсем древние родственники Гиви могли быть в это время дома, они как раз и могли знать какие-то нужные нам детали, мелочи, не замеченные, не принятые во внимание десять лет тому назад, когда погиб Гиви.

Пока повезло.

Дома был старик абхаз, мрачный, немногословный, почти не задававший вопросов. Он выслушал нас в дверях и не удивился.

В обычной квартире, где я почему-то ожидал увидеть на коврах кривые сабли и кинжалы, портрет Сталина и горные пейзажи, не видно было и намека на кавказское происхождение жильцов.

— Гиви племянник мой. Их фамилия Пачалиа.

— Я из следственного отдела. В связи с некоторыми обстоятельствами нужны некоторые детали гибели Гиви. Вы что-то знаете?

— Может быть, знаю.

Я заметил, что мое «происхождение» (из следственного отдела) старика не заинтересовало. Документов не спросил.

— Как он, значит, погиб?

— Упал в щель. У него была пастушья хижина…

— Это мы знаем. Рядом хлев, и там был через щель висячий мост.

— Это верно. Он сильно выпил с другом из Москвы.

— Он много пил?

— Он пил мало. Но с другом выпил много. И упал в щель.

— Это видел друг из Москвы?

— Это никто не видел. Он проводил друга до города. Не совсем до города, но до тропы вдоль такой речки Жове-Кваре. И хотел вернуться к себе в домик.

— А друг?

— Друг ушел в Гагры.

— Как же узнали?

— Он должен был прийти на другой день. Но пришел один пастух и сказал, что Гиви лежит на дне щели. Туда спускались.

— Было вскрытие? Уголовное дело?

— Было вскрытие, дела не было.

— Что нашли?

— Совсем разбился. Все кости, все органы. И сильное опьянение. Да, друга спрашивали. Он сказал, что пришел в дом, где жил у хозяйки в Гаграх.

— Вы видели сами друга Гиви, москвича?

Это был главный вопрос. Ради него мы сюда пришли.

Старик сделал паузу. Даня теребила край жакета (вчера принадлежавшего Худур). За окном глухо гудел Ленинский проспект. Тикали часы.

— Да. Я его видел.

Я очень пожалел, что среди бумажек, отобранных у обезглавленного Скокова да просто в квартире Смуровых взятых, не найдется у меня в кармане куртки портрета Бориса. Сразу бы все решилось. Словесным портретам я не верю.

— Это высокий человек. Тогда ему было тридцать или немного больше (пока совпадает!), у него широкие плечи и маленькая голова (опять совпадает!), он брюнет, темные глаза (опять в точку!), не хромой, не косой, но почему-то кажется немного ненормальным.

Я посмотрел на Даню. Она тоже не сомневалась.

— Почему не возникло никаких подозрений, что это убийство?

— Не возникло. Гиви был такой пьяный, что мог упасть сам.

— У вас в доме нет фотографий, где бы Гиви мог быть снят вместе с тем гостем из Москвы?

— Нет.

Затем старик задал единственный вопрос:

— Для чего вы это расследуете? Человека не вернешь, прошло десять лет. Сын Гиви окончил школу.

— Тот москвич замешан в других убийствах. Он убивал после и даже совсем сейчас.

— Да, — сказал старик, — значит, тогда там были очень невнимательные люди. Неопытные люди. Легкомысленные люди.

Этот вывод следовало считать заключительным словом. Мы вышли. Пока спускались на первый этаж — молчали. Я не вытерпел в подъезде:

— Сомнений нет!

Сашка сидел в машине. Даня окликнула, но он не шевельнулся.

— Он спит, что ли?

Из машины я позвонил хорошему знакомому — главному врачу психоневрологического диспансера номер двадцать три. Все у меня за последние тридцать четыре часа было на грани «фола», всюду я, по-моему, рисковал, скользил по краю, чуть не опаздывал, чуть не заставал… и мне сказочно повезло, что действительно до семи часов работает Михал Борисыч Маруськин. Через десять минут я снова позвонил, и Михал Борисыч тем же «эйфорическим» тоном, как о само собой разумеющемся, сообщил, что да, обращался в диспансер летом прошлого года Смуров Борис Васильевич.

Карту Смурова в архиве запросто нашли, но о содержании ее я не спросил, я хотел сам все прочитать, чтобы поставить в этом деле «точку пули»…

— А зачем в психдиспансер? — спрашивала Даня, — мы ведь туда едем?

— Лечиться, роднуля, — улыбался Сашка, — пора, брат, пора!

— А еще куда-нибудь сегодня поедем? А? Командир-психиатр? — спросил он меня уже на проспекте, метров за триста до поворота к диспансеру-

— Да, — решил я, — в завершение дела очень может быть, что поедем чуть-чуть в загород.

— То есть раньше, гляжу, девяти часов вечера и не освободимся. А то я хотел Танюшку Яблокову навестить. Как она там, и все такое.

— Правильно, — решила Даня, которой, между прочим, негде стало ночевать, — мы все туда поедем, потому что психиатра никто-никто теперь домой не пустит.

— Ладно, — решил я, — принципиально согласен. К Таньке всем боевым звеном! Оставшиеся в живых обреченные станут праздновать победу.

Мы въехали во двор, в глубине которого на низком крыльце ликовал радушный Михал Борисыч.

Рядовых членов банды он усадил пить чай, меня же (командира-психиатра) отвел в отдельную комнату и задал несколько вопросов. Со стороны незнакомые с психжаргоном не поняли бы ровно ничего. Поэтому и из карты, из краткой истории болезни я удаляю всю терминологию. Обращение было единственным, но принимавшая докторица Орлова ухитрилась с видимым удовольствием исписать восемь страниц (малого формата), считая историю Смурова в своем роде уникальной. Мне тоже не часто встречались такие больные. И в истории психиатрии таких случаев описано немного. Итак:

Смуров Борис Васильевич, 1957 г. рожд. Обратился 6 июля 1996 г. с жалобами на тревогу, мысли о «преследовании», на длительные расстройства в половой сфере.

Из истории жизни и болезни: окончил 10 классов, институт связи. Женат, имеет двух детей. Работает в последнее время коммерческим директором. Вредные привычки: не курит. В последние семь-восемь лет злоупотребляет алкоголем: пьет до 300,0 водки или коньяка ежедневно, с редкими перерывами, выносливость якобы не менялась. По существу объяснил следующее: в возрасте тринадцати лет вступил в половую связь с товарищем, одновременно испытывал половое влечение к животным, совершал половые акты с курицей, уткой, коровой, телкой. В те годы отношение к извращению носило беспечный характер. В возрасте шестнадцати лет впервые пытался убить козу, совершая с нею акт. Вид крови вызывал усиление оргазма. В том же году во время интимных отношений с юношей-педерастом испытал особое удовольствие от того, что тот избивал больного. Тогда впервые якобы стал задумываться о ненормальности своего полового поведения. В возрасте восемнадцати лет, под влиянием обстоятельств, впервые совершил половой акт с женщиной, много старше себя. Оргазм наступил не сразу, акт длился ненормально долго. Оргазм, как считает больной, был «бледным». Предпочитал по-прежнему совершать половые акты с животными, считая для себя наиболее подходящим объектом телок. В возрасте двадцати лет по совету родителей женился. Половая жизнь в браке его не удовлетворяла, но старался симулировать оргазм (не наступавший, как правило) и нежное отношение к жене. В первые годы брак выглядел благополучным, родились две дочери, но затем жена стала упрекать больного за чрезмерную холодность в их отношениях. По характеру был в те годы подчиняемым, хозяином в доме всегда была супруга. Сам больной замечает, что в возрасте двадцати—двадцати пяти лет значительно изменился по характеру, стал пассивным, уступчивым, круг интересов резко сузился. Еще в 1977 г. однажды на курорте обнаружил, что его акт с очередной телкой подсмотрел его знакомый. Вскоре стал замечать, что многие его знакомые осведомлены о его ненормальности, говорят о нем между собой «гадости», делают соответствующие жесты, строя ему «рожки», но до последнего времени больному удавалось делать вид, что он не замечает намеков на свою ненормальность. Летом 1987 г. больному позвонил знакомый абхаз, проживающий в Гаграх. Больной понял, что тот, если приедет в Москву, расскажет жене о единственном, как считает больной, «подсмотренном» случае, когда он имел дело с телкой на даче этого абхаза в 1977 г. Чтобы предупредить возможный приезд знакомого, сам выехал к нему в Гагры под предлогом коммерческих дел, но узнал, что знакомый умер. Тогда был в состоянии тревоги, плохо спал, стал замечать, что намеки на его извращения появляются в телепередачах. Решил, что этому способствует работница телестудии, тоже его знакомая, имевшая сведения о его поведении в Гаграх. Решил убить знакомую, но узнал, что она погибла в катастрофе, гибель людей, которых он сам собирался убить, якобы настолько потрясла больного, что планы мести он решил отложить, хотя некоторое время, потом — эпизодически, замечал «намеки» со стороны знакомых. Супруга больного, как-то, уличенная им в измене, посоветовала ему например, «найти себе хорошую телку», один из знакомых при всякой встрече с больным повторял: «Ну как, телок-то пасешь?» Кроме того, больной с 1992 г. обнаружил, что якобы обе его дочери (в то время им было по 14 лет) «занимаются лесбиянством». Постепенно у больного созревала мысль, что он сам и его дочери страдают наследственным психическим заболеванием, предположительно — шизофренией. Несмотря на то, что обе дочери рано вышли замуж (в 1996 г.) и брак в обоих случаях был благополучен, больной все время ожидал «беды». С начала 1996 г. снова стал плохо спать, появилась тревога, все чаще стал замечать «намеки» на его противоестественные склонности. Был подавлен, замкнут, чем обращал на себя внимание знакомых, все расспросы воспринимал как попытку выведать подробности о его противоестественных склонностях. Все попытки сочувствия или участия — как насмешку и издевательство.

Замечал в последние недели, что даже прохожим на улицах и пассажирам в транспорте известно о его «необыкновенных увлечениях»: незнакомые люди делали «знаки», изображая «рога», или в разговоре окружающих слышал свое имя и слово «телка». Например, «светелка», «метелка» и т. д. Наконец по настоянию жены обратился к частному психиатру, который рекомендовал лечение амитриптилином и галоперидолом. Лекарства переносил плохо. Вскоре перестал их принимать, в июне 1996 г. совершил попытку самоубийства — пытался повеситься, но на глазах у жены, которая и привела его на прием в наш диспансер.

Настоящее состояние: выглядит моложе своих лет, телосложение неправильное, обращают на себя внимание относительно малые размеры черепа, непропорционально широкий таз. Движения угловатые, мимика манерная, неадекватная ситуации. Улыбаясь рассказывает, что, по его убеждению, один из его прежних знакомых «всем» рассказал о его противоестественных склонностях, все его знакомые и знакомые жены, дочерей и т. д. презирают его, унижают намеками. Мужья дочерей, как он сам заметил по поведению дочерей, тоже извещены о «тяжелой наследственности» и мстят за это дочерям, возможно — избивают и пытают их. Причиной всего происходящего больной считает группу прежних (часть нынешних) знакомых и друзей, распространяющих о нем «слухи». Говорит, что способен убить тех из знакомых, которые распространяют слухи и отравляют жизнь ему и родственникам. Собственную жену числит в своих «кровных врагах», так как думает, что она всем рассказывает о его импотенции и о его половых извращениях. Больной не всегда последователен, не замечает искажения логической связи в своих высказываниях, убежден в реальности бредовых переживаний. От предложенного лечения категорически отказался.

Жена больного не настаивала на насильственном стационировании мужа, состояние его недооценивает, предупреждена о необходимости надзора за больным, о необходимости, в случае дальнейшего ухудшения, немедленного помещения больного в психиатрический стационар.

Диагноз: шизофрения вялотекущая, паранойяльная. Сексуальные перверсии.

Число. Подпись.

Предложена явка на 5 июля.

5 июля: На прием не явился.

Число. Подпись.

Мы отправились вверх по склону, по проселку, по последнему пути Бориса вчера утром. Мы оставили дачу с привидением темной, потому что это могло на какое-то время затруднить действия милиции и мы выигрывали, может быть, пять-шесть минут.

— Объясняй, — повелел Сашка, подпрыгивая вместе с побрякивающей на ухабах машиной, — как ты узнал насчет царапины, рояля и прочего. Ты не хуже Пуаро!

— Не успею, уже подъехали. Смотрите сюда. Вон канава, а подальше гребень из коробок и канистр.

Наши фары открывали перед нами целый серебряный остров: сотни отражений в пластиковой таре рассыпались вокруг, и могильными памятниками среди звезд смотрелись футляры от супертехники.

— Помойка новых русских?

— Верно, Саша, а коттеджный их поселок вон там, за лесным мысом. Туда и поедем.

— А здесь?

— А здесь вчера нашли убитого Бориса Смурова. Убит из «ТТ» в правую затылочную область, пистолет лежал тут же. Тело — в канаве, почти целиком засыпанное бутылками и коробками. И многим известно было, что каждый день в это время, то есть через полчаса после смерти Бориса, подъезжает из поселка техника и очередную канаву заваливают мусором. То есть труп мог черт-те сколько пролежать под этими коробками…

— Они ежедневно меняют телевизоры и видаки? — спросила Даня.

— Да нет, наверное. Но строятся и въезжают новые, самые новые русские. О том, что Борис выехал именно сюда, знал вот тот «шкелет» с царапиной на спине. Он вообще много чего слышал и видел. Он сообщил, что Борис поехал по проселку, и менты двинулись следом. Нашли труп до появления новой партии тары.

— Все! До меня дошло! — заявил Сашка. — Борька застрелился сам. Только вот отпечатки на пистолете…

— Предположим, если он хотел создать впечатление, что его убили, то убийца мог стереть свои отпечатки и приложить его, Борисовы, мертвые пальцы. Частый прием. И он стрелялся прямо в канаве, под грудой коробок, уже почти ими засыпанный. Он не мог знать, что менты приедут почти тут же.

— Почему он застрелился? — спросила Даня. — Потому что он сумасшедший?

— И поэтому тоже, но не только… Саш, езжай теперь к поселку богачей, там, я слышал, асфальтовое шоссе к Москве, а перед ментами у нас фора не больше получаса. За полчаса мы успеем добраться и раствориться в толпе.

— Тот хмырь с царапиной мог по звуку определить, куда мы поехали.

— Все равно, пока раскачаются, да еще темную дачу будут обкладывать и брать.

— А мы к Яблоковой?

— Да. Домой я звонить боюсь.

— Значит, вчетвером? Таня с Даней и Саша с Андрюшей?

Мне еще надо было прочитать, что там понаписал Борис. А мы огибали ряды коттеджей, сиявших уютными «долларовыми» огнями. Шоссе действительно оказалось тут же, под колесами…

— Рассказывай, рассказывай!

— Про «шкелета»! — поддержала Сашку Даня.

— Тут несложно. Я случайно видел, когда осматривал дачу, вчера, еще при Борисе, что сосед, он там за двумя палисадниками, вроде бы далеко, в слуховом окне стоял, держа в руках очень характерную трубочку. Я это взял машинально на заметку. Потом, когда Бориса уже не стало, я вспомнил, что сосед этот как раз как-то сразу сказал, куда Смуров поехал, словно всю дорогу следил за ним… А в квартире у Смуровых я во второй спальне, когда все осматривал, видел на пыли следы от локтей и коленей. И от брюха. И понял, что прятался, лежал под кроватью, во-первых, длинный, под два метра, во-вторых, очень трусливый гражданин. Да еще он там за острый завиток пружины спиной задел, на витке кровь и клок зеленой рубашки или куртки. И я тогда же решил, что полезет в квартиру такой трус, только если знает точно, что там нет никого. А потом Даня подтвердила, что он был, да убежал перед моим приходом. А отсюда опять же вывод, что некто слышит (звуковой телескоп!) все, о чем дочки и зятья Смуровых говорят, знает, что их не будет ночью в квартире, и знает, что их не будет сегодня на даче.

— И у него — царапина! Все совпало. А как же с роялем?

— С роялем сложно. Я до конца не уверен, но, по-моему, Борис придумал своими долгими одинокими ночами, как убить всех, кто соберется у Худур одиннадцатого на день рождения. У него, если хорошо поискать, на даче можно целую оружейную мастерскую найти, что-то и он умел. Да, я понял. Он изготовил такую же мину из гранаты (ну и запас у него «Ф-I» и «РГД»), но рычаг мог выпасть из корпуса, только если молоточки били по клавишам в определенной последовательности. У Худур же была специальная мелодия для дня рождения. Спеть?

— Нет, — сказал Сашка, — въезжаем в город. Пока, видишь, все нормально.

— Конечно, проще дистанционный взрыватель, но на то он и вычурный шизон. Мол, под «личную» мелодию вознесемся в небеса. Вот скелет с царапиной (кстати, мы так и не узнали, как его зовут) и услышал сперва мелодию, а потом взрыв. Сообщить ментам он ничего не мог, у него этот направленный микрофон военного происхождения отобрали бы. А Худур своему другу алкашу хотела похвалиться песенкой, посвященной лично ей. И преждевременно вознеслась.

— Борис знал, что ты это понял?

— Вероятно. И Борис знал, что я понял, где был взрыв, что я догадался — он лжет. Борис знал, что соседка, которую плохо расспросили следователи, видела — никто гранату в окно не кидал. И грозилась разоблачить. Во всем тут кривая, но логика. Вы же не знаете, что я сегодня прочитал о Смурове в карте в диспансере. Он спятил очень давно. Он считал, что все мы распространяем о нем слухи, сплетни, дразним его, издеваемся, а временами он желал смерти себе и своим близким, как существам проклятым и ущербным.

Сашка затормозил:

— Последнее дикое место. Лопата у меня в багажнике.

Мы, копая по очереди, очень быстро вырыли яму, бросили туда (кроме револьвера) все оружие и патроны. Закопали.

— Что с нами сделают? — спросила Даня.

— Револьвер Чацкой я верну. А больше ничего не было. Я защищался от Чацкой, потом от скелета. Он же ножом грозил. Тебе, Даня! Или забыла? У Сашки никакого обреза не было. Это скелет все врет. Мы разве кого-нибудь убили?

— Нас на даче Смуровых могли в окна увидеть.

— Подоконники высокие. А на дерево едва ли кто рискнул. Весь допрос со стрельбой шел минут десять. А остальное — как есть. Всех троих нас пытались взорвать. Мы должны были защищаться. Не жалобы же участковому писать?

— А «шкелету» что-нибудь будет?

— Немного. Два взлома без кражи. Непредумышленное убийство. Я Скокова имею в виду.

— Скоков сам хотел допгонорар?

— Конечно. Он не в гости пришел. Пускай с ними сами разбираются.

— Андрей! — вдруг спохватилась Даня. — А вдруг все не так было? Вдруг все-таки был третий киллер?

— Ты мне логику кончай перекручивать! Ты, впрочем, можешь считать, как хочешь. Можешь меня убийцей считать, можешь Сашку, например, или вон ту тетку с хворостиной.

— Она… корову гонит, — сказала Даня.

— Поздновато загоняет, — кивнул Сашка, — видно, телка отбилась, потерялась.

— Поехали? — спросила Даня.

— Сейчас… у меня же еще письмо есть покойника Бориса. Я видел, куда он его прятал.

Я вскрыл конверт. Мы влезли в машину. Свет был тусклый, но почерк у Бориса разборчивый.

— Что? — спросил Сашка. — Сейчас прочитаем и опять нам куда-нибудь чесать?

— Не надо! — вскрикнула Даня. — Страшно подумать!

Мы стояли на узком шоссе в центре последней пригородной рощи. Две темные «Волги» пронеслись и застыли метрах в ста (между нами и городом). Где еще две?

— Заметил? — спросил Сашка.

— Да. Что делать?

— Как они проследили, если они?..

— Сами скажут. Мне кажется, письмо очень интересное. Адресовано аж в прокуратуру.

— Я так и знала, — зажмурилась Даня, — что опять чего-нибудь еще будет! Что мы за несчастные!

Я уже схватил общее содержание этого наспех, местами неразборчиво нацарапанного письма, и мне тоже показалось, что что-нибудь будет. И что же будет?

— Я читаю?

Оба молчали. Сашка кивнул.

— Читаю: «В районную прокуратуру от Смурова Б. В.

Заявление

Сообщаю, что с 1977 г. подвергаюсь преследованиям со стороны Андрея Гавриловича Генжая — психиатра, который сам занимается половыми извращениями. Чем старается отвести от себя страшные подозрения в тяжких извращениях, как-то: содомия, садизм, педерастия, мазохизм и так и далее. Этот больной психиатр-маньяк, хотя сам будучи врачом, в 1987 году зверски уничтожил абхаза, моего друга Гиви Пачалиа, в том же году зверски уничтожил (неразборчиво) Ирину Пархоменко, распространявшую обо мне порочащие сведения на телевидении и в телепередачах. В настоящее время больной психиатр-маньяк подкупил гр. Скокова Бориса Михайловича, который зверски убил мою супругу X. Смурову, подложив гранату в рояль Беккера. Также маньяк-психиатр, как мне стало известно из достоверных источников, направил деятельность Скокова Б. М. по пути подрыва пятерых свидетелей извращений. Сам же маньяк-психиатр А. Г. Генжай говорил мне лично, что убьет меня сегодня. Он вооружен. Он говорил мне, что убьет и меня и себя, но себя самого будет убивать так, чтобы подумали и подозрение легло на меня, будто бы я подорвал его и его семью, а сам хочет снять позор со своей семьи, со своей дочери. Он подкупил лекарствами Геннадия Сошникова, который, умирая от рака, дает показания якобы против меня, а сам ничего уже не понимает от рака. Маньяк-психиатр и сейчас возле меня, мне не успеть уйти. Соседка все видела, он не пожалеет и ее. Я оставляю это письмо, чтобы восторжествовала справедливость.

Б. Смуров».