Шорох газеты, шлепнувшейся на коврик у двери, стал напоминанием о том, что большой мир за стенами дома только и ждет, когда я впущу его. Вскоре на меня свалятся дела, заботы и обязанности. Но прежде я снова позвонила Тане.

— Извините за ранний звонок, — начала я, — мне хотелось застать вас до работы.

— Я всю ночь думала о нашем разговоре, — призналась она.

— Вы не могли бы выяснить, с кем вчера встречался Грег?

— Он весь день провел в офисе, потом уехал домой.

— Может, он по пути заезжал к кому-нибудь из клиентов, отвозил что-нибудь. Если бы вы заглянули в его ежедневник…

— Элли, я сделаю все, что понадобится, — заверила Таня. — Но что я должна искать?

— Или спросите у Джо, не говорил ли Грег вчера ему что-нибудь.

— Джо не было в офисе. Он уезжал по делам.

— С Грегом в машине была женщина.

— Уже поняла. Я постараюсь.

Я поблагодарила ее и повесила трубку.

Мне совсем не хотелось ни есть, ни пить, но я решила, что должна проглотить хоть что-нибудь. На кухне при виде кожаной куртки Грега на спинке стула, меня накрыло так, что стало трудно дышать. Раньше меня часто раздражала его привычка развешивать одежду по стульям: почему нельзя убрать ее на вешалку? В нашей жизни таких размолвок было множество. Пока я варила кофе, ко мне явились и другие воспоминания. Кофе был бразильский, того сорта, который всегда выбирал Грег.

Я вдруг осознала, что дом по-прежнему выглядит почти таким, каким Грег оставил его, но каждым своим действием, каждым движением и поступком я устраняю следы присутствия мужа, лишний раз подтверждаю, что его больше нет в живых. С другой стороны, какая разница? Он умер. Я сняла его куртку со спинки стула, унесла в коридор и повесила на вешалку.

На полке в коридоре лежал мой мобильник, я увидела, что мне пришла эсэмэска, а потом обнаружила, что она от Грега, и на миг почувствовала себя так, словно кто-то обеими руками схватил мое сердце и выжал его, точно тряпку. Негнущимися пальцами я принялась нажимать кнопки телефона. Эсэмэска пришла вчера, вскоре после того, как я отругала Грега за то, что он задержался в офисе, хотя и обещал приехать пораньше. Совсем короткое послание: «Прости прости прости. Я идиот». Я уставилась на эти несколько слов и вдруг прижала телефон к щеке, словно надеясь, что частица Грега, сохранившаяся в его сообщении, коснется меня.

Я налила себе кофе, взяла телефонные книжки — свою и Грега, блокнот и задумалась, с каких звонков начать. Вскоре стало ясно, что мой мозг отказывается работать как полагается: пришлось записывать буквально все, чтобы кого-нибудь не забыть или не позвонить кому-нибудь дважды. В первую очередь следовало известить близких друзей. Но сначала — моих родителей.

Отец взял трубку после первого же гудка и сразу позвал маму, поэтому я говорила с обоими сразу. Без предисловий я выпалила все, что знала. Последовал шквал вопросов. Держусь ли я? Не нужна ли мне помощь? Может быть, им все-таки приехать?

Мне требовалось поговорить с Джо, партнером и близким другом Грега. Но по его номеру включился автоответчик, а я не смогла себя заставить сообщить такую новость машине. Я представила себе, каким будет лицо Джо, когда он все узнает, как потемнеют его блестящие голубые глаза — он-то наверняка сумеет пролить слезы, которые я до сих пор держала в себе. Пусть вместо меня о смерти друга его известит Таня.

Я составила список из сорока трех имен и начала обзванивать их приблизительно в том же порядке, в каком выписывала номера из своей телефонной книжки, а потом — из книжки Грега. Первой в списке значилась Гвен Эббот, одна из моих самых давних подруг. Услышав ее потрясенный возглас, я словно пережила весь ужас заново. Закончив разговор, некоторое время я просто сидела неподвижно и еле дышала, будто воздух вокруг стал разреженным, как высоко в горах. Мне казалось, я этого не вынесу, просто не смогу раз за разом переживать все то же вместе с каждым новым собеседником.

Но вскоре мне стало легче. После нескольких звонков я научилась управлять разговором и довольно быстро сворачивать его. Особенно тягостным получился звонок ближайшему другу Грега, Фергюсу, который знал и любил моего мужа гораздо дольше, чем я. Фергюс был его компаньоном по пробежкам, доверенным лицом, почти братом и шафером. Фергюс выговорил: «Как же мы теперь без него, Элли?»

Когда я дошла примерно до середины списка, в дверь постучали, я открыла и увидела на пороге Джо. Он был в костюме, с тонким кейсом, которым Грег вечно поддразнивал его, уверяя, что это одна видимость и показуха, а внутри пусто. Джо выглядел так, словно попал в потасовку и еле выбрался из нее — шатающийся, бледный, с остекленевшим взглядом. Заговорить я не успела: он шагнул навстречу и заключил меня в объятия. А я думала лишь об одном — как он не похож на Грега, насколько выше ростом и шире в плечах, и пахнет от него совсем по-другому.

Мне так хотелось дать себе волю и расплакаться в его руках, но почему-то не получалось. Вместо меня разрыдался Джо, слезы заструились по искаженному мукой лицу, он твердил, каким замечательным был мой муж, как повезло ему познакомиться со мной. Джо говорил, что считает меня близкой родственницей и потому я могу на него положиться. Потом расцеловал меня в обе щеки, взял меня за обе руки и почти торжественно заявил, что мне вовсе незачем крепиться. Он отчистил кастрюлю от вчерашнего пригоревшего риса, протер кухонный стол, вынес мусор. Даже попытался было навести порядок, перекладывая кипы газет и почти суматошно, бестолково переставляя книги на полках, пока я не остановила его. После этого Джо ушел, а я вернулась к телефону.

Когда я дошла до второй части списка, до родных и друзей Грега, многих уже не было дома — люди ехали на работу.

К тому времени начали звонить и мне. Те, с кем я успела поговорить, осознали, что произошло, сообразили, что следовало сказать и о чем спросить. Одни знакомые созвонились с другими, те сразу кинулись перезванивать мне, проявления горя следовали одно за другим, сливаясь в непрерывный скорбный вопль.

Отвечая на один из этих звонков, я услышала в трубке голос не друга и не родственника, а сотрудника полиции Дарби, одной из женщин, от которых я узнала о смерти мужа.

— Извините за беспокойство, — начала она, — мы не предупреждали вас о процедуре опознания?

— Не помню, — ответила я.

— Понимаю, вам сейчас тяжело… — начала она и умолкла.

— А, вы хотите, чтобы я опознала… — я осеклась, — своего мужа? Но вы же приходили сюда. Вам уже все известно.

— Так полагается, — ответила она. — Но вас может заменить другой член семьи. Брат, кто-нибудь из родителей…

— Нет, — перебила я. Об этом даже заикаться не стоило: когда Грег женился на мне, он стал моим. Никаким родственникам отдавать его я не собиралась. — Я сама. Где он?

— В морге больницы Короля Георга V. Знаете, где это?

Я позвонила Гвен, и она пообещала доставить меня к больнице, несмотря на необходимость отпрашиваться с работы. Вдруг вспомнив, что на мне та же одежда, что и предыдущим утром, я сбросила ее с себя и встала под душ, закрыла глаза и подставила лицо горячим струйкам. Потом быстро оделась, взглянула в зеркало и увидела, что я во всем черном. Я сняла свитер и заменила его другим, цвета ржавчины.

Некоторые люди инстинктивно чувствуют, как надо реагировать на настроения окружающих. У Гвен это получается. Мы с Грегом однажды разговорились о том, кто из наших друзей никогда не раздражал нас, и согласились, что это относится только к Гвен. Чутье подсказывает ей, когда надо отойти, когда приблизиться. С Мэри мы то и дело спорим, впрочем, Мэри спорит со всеми, словно ради этого и живет. А Гвен, с ее роскошной золотистой копной волос, серыми глазами, в неброской одежде, со спокойной и вдумчивой манерой поведения, не любит повышать голос. В университете знакомые прозвали ее «дипломатом», вкладывая в это слово и восхищение, и легкий оттенок раздражения, потому что Гвен никогда ни с кем не откровенничала. Мне всегда была по душе ее сдержанность, возможность попасть в узкий круг ее друзей казалась привилегией.

По пути в Кингс-Кросс, где находилась больница, Гвен молчала и не мешала молчать мне. Смотрела в окно и наблюдала, как прохожие спешат по делам, запланированным со вчерашнего дня. Неужели они не понимают, насколько бренно все в этом мире? Даже если сейчас им кажется, что их жизнь течет гладко, когда-нибудь — может, завтра, а может, через пятьдесят лет — этой бессмысленной суете придет конец.

Остановившись у больницы, мы обнаружили, что при ней есть только платная парковка. Меня вдруг охватила ярость.

— А если бы мы вместо морга поехали в супермаркет, нам не пришлось бы платить.

— Не волнуйся, — сказала Гвен. — У меня найдется мелочь.

В приемном покое больницы я не поняла ни слова из объяснений администратора, но Гвен уверенно повела меня по коридорам, в лифт, в подвал и в очередную приемную.

Из двери за стойкой вышел мужчина в зеленом халате. Он показался мне очень бледным, словно всю жизнь провел здесь, в подвале, вдали от солнца. Незнакомец вопросительно посмотрел на нас.

— Моя подруга приехала на опознание.

Он кивнул.

— Я старший ординатор, доктор Кирьяку. Вы родственница?

— Он мой муж, — ответила я.

— Примите соболезнования, — отозвался врач, и я вдруг поняла, что он и вправду сочувствует мне.

— Его имя Грегори Маннинг, — сообщила я.

Доктор Кирьяку перебрал папки, лежавшие стопкой на столе, нашел нужную, открыл и просмотрел бумаги в ней.

— У вас есть с собой какие-нибудь документы? — спросил он. — Прошу прощения, таков порядок.

Я протянула ему водительские права, врач что-то записал в своих бумагах.

— Тело вашего мужа сильно обгорело, — предупредил он. — Вам будет нелегко. Но я по опыту знаю: это лучше, чем вообще не увидеть тела.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спросила Гвен.

Я покачала головой. Гвен села, а меня доктор Кирьяку повел в комнату, которая была сплошь заставлена шкафами, похожими на картотечные, но с ящиками раза в четыре глубже обычных и ручками, как у старых холодильников. Бросив взгляд на документы, прикрепленные к планшету, доктор подошел к одному из ящиков и повернулся ко мне.

— Вы готовы? — спросил он.

Я кивнула. Он потянул за ручку, и в комнате, и без того прохладной, повеяло холодом. Ящик выехал из гнезда, оказавшись подобием длинного подноса, на котором лежал труп, укрытый простыней. Когда врач приподнял угол простыни, я невольно ахнула, потому что лишь теперь наконец поняла, что никакой ошибки не произошло и что мой дорогой Грег мертв.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы посмотреть ему в лицо. Оно почернело от огня, часть волос сгорела, кожа на голове обуглилась. Об аварии напоминала только страшная рана над правой бровью. Протянув руку, я коснулась уцелевшей пряди волос, наклонилась и дотронулась до нее губами.

— Прощай, любимый, — шепнула я.

— Это Грегори Маннинг? — спросил доктор Кирьяку.

— Да.

— Спасибо. — И он что-то записал в своих бумагах.

Доктор Кирьяку повел меня обратно к Гвен, когда я вдруг кое-что вспомнила:

— Мне говорили, в той же аварии погибла еще и женщина. Она здесь?

— Да, — подтвердил врач.

Я мялась в нерешительности, пока наконец не отважилась спросить:

— А вы… — Я умолкла и повторила попытку: — Вы не знаете, как ее звали?

Доктор Кирьяку снова порылся в папках.

— Ее муж уже приезжал, — заметил он. — Вот она. — Он прочел надпись на обложке папки: — «Милена Ливингстоун».

Гвен удивленно посмотрела на меня:

— Кто она?

— Это имя я впервые слышу, — ответила я.

Мы подъехали к коронерскому суду — низкому зданию современной постройки, более напоминающему дом престарелых. Ощущение нереальности происходящего продолжалось. Бесконечный коридор с вращающимися дверями привел нас в комнату с рядами кресел перед длинным столом. Там уже собралось несколько человек, в том числе двое полицейских.

Нам преградил дорогу седой незнакомец в костюме, с усами и манерами фельдфебеля.

— Можно узнать ваши фамилии?

— Я Элеонор Фолкнер, жена Грега Маннинга. А это мои подруги.

Мой собеседник представился сотрудником коронерского суда и указал нам места в первом ряду. Мэри села по одну сторону от меня, Гвен по другую.

Без нескольких минут десять в зал вошли еще три человека, которых встретил все тот же чиновник и препроводил к местам в первом ряду, неподалеку от нас. Самым старшим из троих вновь прибывших был мужчина средних лет, с волнистыми седеющими волосами, в шелковом галстуке, его сопровождали хрупкая молодая женщина с ниспадающими на спину светлыми волосами и нервно подрагивающими крыльями орлиного носа и парень с нечесаной темной гривой, в кедах с развязанными шнурками и пирсингом в носу. Закаменев, я вцепилась в руку Гвен.

— Это они, — прошипела я. — Ее родные.

И я во все глаза уставилась на мужчину. Через несколько секунд он почувствовал мой взгляд, обернулся, но тут же отвел глаза: кто-то шепотом позвал его. Вот как его зовут — Хьюго. Хьюго Ливингстоун. Представитель суда велел всем нам встать. Я думала, что увижу типичного судью в мантии и парике, но доктор Джеральд Сэмс был в обычном костюме, с кипой папок в руках. Заняв свое место за столом, он обратился к нам спокойным и ровным тоном. Первым делом он выразил соболезнования мне, а также мужу Милены Ливингстоун и двоим детям.

— Неродным, — громко поправил кто-то.

Затем судья перешел непосредственно к делу. Сказал, что некоторые подробности могут расстроить родственников, вместе с тем расследования такого рода часто оказываются полезными, помогают понять, что именно произошло, и придают трагическим событиям завершенность. Судья сообщил, что сейчас вызовет свидетелей, но, поскольку это не судебный процесс, любое заинтересованное лицо может задавать им вопросы, когда сочтет нужным.

Я вынула из кармана ручку и блокнот, открыла его и написала «Расследование» вверху чистой страницы. Подчеркнула написанное. Тем временем незнакомый полицейский прошел к столику возле судейского стола и на потрепанной Библии поклялся говорить только правду. Этот неприметный парень с прилизанными рыжеватыми волосами нашел моего мужа.

Сверяясь с записями, он монотонно, с запинками рассказал, как прибыл на Портон-Уэй, получив от кого-то из проезжавших мимо водителей сигнал о пожаре.

Доктор Сэмс попросил полицейского описать Портон-Уэй.

— Даже не знаю, что сказать, — откликнулся полицейский. — Раньше там были сплошь фабрики и склады, а теперь их почти все посносили. Правда, не так давно район начали перестраивать.

— В такое время суток движение на этой дороге обычно бывает интенсивным? — продолжал расспросы доктор Сэмс.

— Нет. Там нет сквозного проезда.

— Расскажите нам, что вы увидели.

— К тому времени, как мы прибыли на место, пожар уже утих, но дыма еще хватало. Машина скатилась по откосу дороги и перевернулась. Мы спустились к ней, увидели, что внутри находятся люди, но сразу поняли, что они уже мертвы. Мой напарник вызвал пожарных и «скорую помощь». Я на всякий случай обошел вокруг машины. Подойти близко я не мог: от машины все еще несло жаром.

Доктор Сэмс поминутно делал пометки в большом блокноте.

— У вас сложились какие-то представления о том, что произошло?

— Это было очевидно, — ответил полицейский. — Водитель не справился с управлением, машина вылетела с проезжей части, скатилась по откосу, ударилась о бетонное ограждение и вспыхнула.

— Я имел в виду скорее причины, по которым все это произошло, — уточнил доктор Сэмс. — Причины, по которым водитель не справился с управлением.

— Они тоже очевидны. После длинного прямого участка Портон-Уэй делает резкий правый поворот. Вдобавок там плохое освещение. Если водитель невнимателен — например, если он отвлекся, разговаривая с пассажиром, и так далее, — он может не вписаться в поворот и серьезно пострадает.

— Думаете, именно так все и было?

— Поскольку следов торможения на месте происшествия не оказалось, по-видимому, машина вылетела с дороги на значительной скорости.

Доктор Сэмс спросил, не желает ли свидетель что-нибудь добавить. Полицейский просмотрел свои записи.

— «Скорая» прибыла через несколько минут. Факт смерти находившихся в машине людей подтвердился там же, на месте.

— Нет ли у вас каких-либо предположений об участии в аварии другого транспорта?

— Нет, — покачал головой полицейский. — Если бы водитель не вписался в поворот потому, что пытался разъехаться с другой машиной, на шоссе остался бы хоть какой-нибудь след.

Доктор Сэмс перевел взгляд на нас, сидевших в первом ряду:

— Есть ли у кого-нибудь вопросы к этому свидетелю?

Моя голова буквально лопалась от теснившихся в ней вопросов, но я понимала, что полицейский вряд ли найдет ответы на них в своем черном блокноте. Вопросов не нашлось ни у кого.

Место полицейского заняла женщина в брючном костюме. На вид ей было лет пятьдесят, темные волосы казались крашеными. Вместо того чтобы клясться на Библии, она по бумажке зачитала обязательство говорить только правду.

Доктор Сэмс снова обвел нас взглядом, остановив его на мне, безутешной вдове, и на Хьюго, скорбящем вдовце.

— Доктор Маккей проводила вскрытие трупов мистера Маннинга и миссис Ливингстоун. Подробности ее показаний могут оказаться слишком тягостными для близких родственников. По желанию они могут покинуть зал.

Кто-то сжал мою руку. Я решительно покачала головой.

— Хорошо, — кивнул доктор Сэмс. — Доктор Маккей, расскажите нам вкратце о результатах проделанной вами работы.

Доктор Маккей положила перед собой папку и открыла ее.

— Несмотря на состояние тел, нам удалось провести полное исследование. В отчете полиции сказано, что два человека, найденные в сгоревшей машине, не были пристегнуты ремнями безопасности, и характер повреждений на трупах подтверждает это: при падении обоих бросило головами вперед, они ударились о детали машины изнутри. Результатом стали массивные травмы. В обоих случаях причиной смерти можно считать сдавление головного мозга, вызванное вдавленным переломом костей черепа.

Последовала пауза, доктор Сэмс что-то записывал.

— Значит, не пожар сыграл решающую роль?

— Я брала кровь у мистера Маннинга и миссис Ливингстоун. Результат исследования обеих проб на угарный газ оказался отрицательным. — Доктор Маккей посмотрела на нас в упор. — Это означает, что к моменту возгорания погибшие уже не дышали. Я исследовала дыхательные пути и легкие, но не обнаружила в них следов угарного газа. Возможно, для близких родственников утешением станет тот факт, что смерть обоих наступила практически мгновенно.

Я бросила взгляд на Хьюго Ливингстоуна: нет, он не утешился. Он не выглядел даже расстроенным. Только слегка хмурился.

Судья Сэмс задал доктору Маккей вопрос о содержании алкоголя в крови у Грега и услышал в ответ, что оно не превышало нормы.

На этом судья завершил допрос, доктор Маккей села на прежнее место. Нам объявили, что других свидетелей не будет, и спросили, нет ли у кого-нибудь из нас вопросов к суду. Последовала неловкая пауза.

Я посмотрела в свой блокнот: за все время заседания я не сделала в нем ни единой пометки. Спрашивать мне было не о чем, зато многое хотелось высказать. Грег всегда водил машину с предельной осторожностью. Даже в подпитии или увлекшись разговором, он сумел бы вписаться в любой поворот. Ремнем он пристегивался всегда, даже если требовалось переставить машину на несколько метров. Я могла бы заявить об этом суду, но тогда мне пришлось бы отвечать на каверзные вопросы: как вообще я могу оценивать поведение этого человека, если в момент смерти он находился в машине с другой женщиной? Неужели я понятия не имела о том, что у него есть тайная жизнь и связь на стороне? И если не имела, могут ли мои показания в суде иметь хоть малейшую ценность?

И я промолчала.

— Итак, — продолжал доктор Сэмс, — личность погибших, время и место их смерти установлены. Если у присутствующих нет возражений, предлагаю вынести следующий вердикт по делу Грегори Уилсона Маннинга и Милены Ливингстоун: смерть наступила в результате несчастного случая. Факт смерти установлен и зафиксирован, тела будут выданы близким для погребения. Всем спасибо за внимание.

— Элли? — Фергюс изумленно вытаращил глаза. Он был все еще в халате, небритый и помятый после сна.

— Можно мне войти?

Он посторонился, смущенно запахивая халат поплотнее, я прошла мимо него в кухню.

— Извини, что я так рано.

— Ничего. Кофе? Чаю? Завтрак? Почки по-дьявольски? Последнее — шутка. Джемму лучше не ждать, неизвестно, сколько еще она проваляется. Она ведь уже в отпуске.

Он тут же спохватился, я заметила тень озабоченности на его лице: Джемма в отпуске по беременности, а я бездетна, бесплодна, унижена и одинока.

— Кофе. Если можно, с тостом.

— По-моему, похороны прошли как полагается, — осторожно заметил Фергюс, наполняя водой чайник и засовывая в тостер ломтики хлеба.

— Паршиво они прошли. Никто не знал, что мне сказать.

Фергюс грустно улыбнулся:

— Ну, теперь все уже позади.

— Еще нет.

Он обернулся, вскинув брови:

— Ты о чем?

— Я решила поверить ему.

Чайник уже закипал, Фергюс методично отмерил ложками кофе и залил в кофейник воду. Только поставив передо мной дымящуюся кружку, он уточнил:

— То есть?

— У Грега не было романа. «Против» говорит то, что его нашли мертвым рядом с другой женщиной. «За» — моя уверенность. Я поверю себе. И не отрекусь от него.

— Ясно, — откликнулся Фергюс, поднося свою кружку к губам и глядя на меня поверх нее. — Ну что ж, думаю, это правильно. Если это поможет тебе примириться с тем, что случилось, — значит, так и надо.

— Нет.

— Нет? — Фергюс нахмурился. — Может быть, объяснишь подробнее, Элли?

— Послушай, Фергюс, в момент смерти рядом с Грегом была другая женщина. Но у него с ней не было романа. Так почему же они оказались рядом? Вот в чем вопрос! Можно же найти и другие правдоподобные объяснения. Например, первое, что мне приходит в голову: она попросила подвезти ее.

Фергюс ненадолго задумался.

— Не хочу придираться, но, насколько нам известно, эта женщина занималась бизнесом. Так? Хочешь сказать, у бизнесменов теперь модно ловить попутки на обочинах? В Лондоне?

— Или она была просто деловой знакомой. Которую Грег предложил подвезти из вежливости.

— Пусть так.

— Ты веришь ему?

— Элли, его нет с нами, чтобы верить ему или не верить. Твой муж — мой лучший друг, человек, которого мы оба любили и по которому теперь отчаянно тоскуем, — умер. В том-то и суть, верно? И даже если ты убедишь себя, что он не спал с другой, Грег не воскреснет. Будешь продолжать в том же духе, рискуешь сойти с ума. Тебе все равно не узнать, что произошло на самом деле, — устало заключил он.

В который раз я услышала эти слова? Пора вести подсчет.

— Я верю ему, — сказала я. — Этого мне достаточно.

Бет явилась в двенадцатом часу. Она извинилась, оправдываясь тем, что вчера поздно легла спать, но выглядела свежей и отдохнувшей. Сегодня она оделась, как и вчера, безукоризненно, но совершенно в ином стиле: темно-серая юбка-карандаш с коротким разрезом сзади, туфли на плоской подошве, джемпер поверх накрахмаленной белой рубашки. Кожа сияла, волосы ниспадали на плечи. Рядом с ней я почувствовала себя неопрятной, старой и скучной. Мое появление удивило и, похоже, раздосадовало Бет.

— И где же она будет работать? — спросила Бет у Фрэнсис.

— Будет пристраиваться то тут, то там, — опередила я хозяйку компании. — Просто разберет бумаги и никому не помешает.

— Да я просто спросила, — начала Бет, но ее перебила веселая мелодия мобильника. Она приложила телефон к уху и повернулась ко мне спиной.

Почти сразу мне стало ясно, что для избавления офиса от хаоса понадобится не один и не два дня. Я недоумевала, как Фрэнсис угораздило запустить дела: она производила впечатление организованного человека.

— Делопроизводством и организацией занималась Милена? — спросила я во время перерыва, пока мы пили кофе.

— Да нет, какое там! — отмахнулась Фрэнсис. — Милена была эффектным представителем компании «Тусовщики». Ее задачей было охмурять клиентов, флиртовать с поставщиками и выдавать блестящие идеи.

— А что делали вы?

— Были на подхвате, — ответила из другого угла комнаты Бет.

— Похоже, непросто было с ней ладить, — заметила я.

— Вам лучше знать.

— Никогда не угадаешь, как человек проявит себя в рабочей обстановке, — поспешила объяснить я. — Скучаете по ней, наверное.

— Нам ее определенно не хватает, — сказала Фрэнсис и принялась нажимать на кнопки своего телефона.

Я расчистила себе место в глубине офиса и теперь раскладывала бумаги, пополняя вчерашние стопки. Некоторое время я молчала, опасаясь, что неосторожными словами выдала себя. Каждый раз, когда Фрэнсис называла меня «Гвен», я чуть не вздрагивала от неловкости. А вдруг она догадается, что я вовсе не Гвен.

— Как вы познакомились с Миленой? — спросила Фрэнсис.

— С Миленой? — В голове лихорадочно завертелись мысли. — На одном сборе средств на благотворительность. Для больных раком груди, — добавила я. — Скука там была убийственная, вот мы с Миленой и спасались разговорами, а потом решили продолжить знакомство. Но виделись редко — даже не припомню, когда это было в последний раз. — Я бросила взгляд на Фрэнсис: похоже, она сочла мои слова убедительными.

— Чем вы занимаетесь, Гвен? — продолжала расспросы она.

— Преподаю математику в средней школе.

— Теперь понятно, откуда в вас эта организованность. А почему вы ушли с прежней работы?

— Просто решила передохнуть. Мне нравится преподавать, но в школе стрессы неизбежны. — Фрэнсис сочувственно закивала, а я разговорилась, припомнив то, что слышала от Гвен: — Школа, где я работаю, находится в старом рабочем районе, где половина детей не желает учиться. Вместо того чтобы учить их, я добивалась порядка в классе. Пока наконец не решила отдохнуть несколько месяцев и все как следует обдумать. Может, съездить куда-нибудь.

— Замечательно, — откликнулась Фрэнсис, глядя в какой-то проспект и хмурясь. — А куда?

— В Перу, — сообщила я. — Или в Индию — меня всегда туда тянуло.

— Вы замужем?

— Нет. У меня были длительные отношения, но ничего из этого не вышло. — Я грустно пожала плечами. — Прежние закончились, новые еще не начались. Как видите, у меня сейчас один из редких моментов свободы: нет ни близкого человека, ни работы.

— И детей тоже нет?

— Нет, — коротко подтвердила я, а затем добавила, не вполне понимая, что делаю, и с удивлением слушая собственные слова: — Мне всегда хотелось иметь детей.

Опасный момент: все мои оборонительные укрепления вмиг рухнули, и я снова стала самой собой, Элли, сердце которой болит потому, что у нее по-прежнему нет детей…

— Может, когда-нибудь они у меня будут, — заключила я, то есть Гвен, решительно и жизнерадостно.

— А я никогда не хотела детей, — призналась Фрэнсис. — Мне казалось, они отнимают столько времени, так изматывают, и вообще, к чему жертвовать свободой ради благополучия другого человека? Это не для меня, думала я. А потом несколько лет назад я вдруг решила, что было бы неплохо о ком-нибудь заботиться. Теперь я стараюсь не вспоминать об этом. Слишком поздно. Тик-так, — с легкой и грустной улыбкой добавила она.

На мгновение мне показалось, что Фрэнсис кинется обнимать меня, но она лишь коснулась ладонью моего плеча и улыбнулась.

— Привет, — произнесла я. — Извините, что вчера не могла прийти.

— Я рада уже тому, что сегодня вы здесь. Пойдемте вниз. Джонни сварил нам кофе.

— Джонни?

— Да. Послушайте, сделайте мне одолжение! Вам самой будет интереснее, чем целыми днями торчать здесь, зарывшись в бумаги.

— Какое? — спросила я. Мне хотелось именно зарыться в бумаги: я еще не закончила заполнять таблицу для Милены Ливингстоун. От потребности знать, как она провела последние недели жизни, меня не исцелило единственное фривольное послание, так небрежно нацарапанное на одном из меню.

— Мне надо бежать. — Она сопроводила свои слова неопределенным взмахом руки. — Очередной кризис. А я пообещала Джонни снять пробу с блюд, которые он предлагает, и сделать окончательный выбор. Вы не могли бы заменить меня?

— Я совсем не разбираюсь в еде.

— Но вы же едите, верно?

— Можно сказать и так.

— Значит, побалуете себя. Вы не голодны?

Я попыталась вспомнить, когда в последний раз ела.

— Отлично. Значит, договорились, — заключила Фрэнсис, словно прочитав мои мысли.

Джонни принес кофе, поцеловал меня в одну щеку, потом в другую и объявил, что я выгляжу бесподобно. Я смутилась и перехватила взгляд Фрэнсис — насмешливое удивление вперемешку с еще каким-то чувством. Нежностью?

На следующее утро я застала Фрэнсис разговаривающей по телефону. Она устраивала торжество для одной юридической фирмы из Сити, местом проведения было выбрано перестроенное здание склада у реки. Пока я включала компьютер Милены, Фрэнсис положила трубку и направилась ко мне.

— Им подавай шекспировские мотивы, — объявила она. — Понятия не имею, что это значит.

— Может быть, просто нанять нескольких молодых актеров? — предложила я. — Пусть разносят канапе и декламируют реплики из Шекспира. Про эль, хлеб и так далее.

— Мало того, они заказали блюда елизаветинских времен. Вы только подумайте! Я сейчас разговаривала с какой-то чокнутой, спрашиваю ее: «Еда елизаветинских времен? Что вы имеете в виду — карпа, щуку, каплуна?» А она: «Да нет же, просто обычную еду, но на елизаветинский манер».

Специально для таких случаев в офисе имелись полные стеллажи книг и журналов, в которых Фрэнсис принялась усердно рыться. Я зашла в свою новую почту. Запомнить ее адрес и пароль было невозможно, поэтому я внимательно переписала их с листочка бумаги, который принесла с собой.

— «Сладкое мясо» — это ведь какая-то требуха, да? — спросила Фрэнсис.

— Не уверена, что его можно есть руками, — отозвалась я и увидела, что в ящике уже лежат два письма. В первом администрация почтового сервера приветствовала хозяина нового аккаунта. Второе письмо пришло с адреса «ушелрыбачить».

— Заяц, тушенный в горшочке, — перечисляла Фрэнсис, — омары… Нет, безнадежно. Они бы еще потребовали приготовить паштет из соловьиных языков!

— Нужны просто маленькие закуски, которые выглядят старомодно, — заметила я. — Перепелиные яйца, ломтики бекона.

Я открыла письмо и прочла: «Ты кто?»

Нажав кнопку «Ответить», я напечатала: «Я Джекки, как видишь. Неужели адрес не тот? А ты кто?» Последнее слово я подчеркнула и щелкнула по кнопке «Отправить».

— А это мысль, — загорелась Фрэнсис. — Подадим их на блюдах, украшенных на староанглийский лад. С пергаментом, веточками розмарина. Гофрированными оборочками из тонкой бумаги. Развесим на стенах гобелены. Маринованные грецкие орехи! — постепенно воодушевляясь, продолжала она. — Мушмула, айва!

Я отвлеклась и не слушала, пока Фрэнсис не повысила голос.

— Что, простите? — переспросила я. — Боюсь, я не слышала, что вы говорили. Задумалась.

Фрэнсис смотрела на меня с беспокойством.

— Вам нездоровится? Вы что-то побледнели.

— Все хорошо, — заверила я. — Просто немного устала.

Но Фрэнсис уже принялась хлопотать надо мной, как над родной внучкой: коснулась моего лба узкой прохладной ладонью, принесла мне кофе и даже спросила, не добавить ли в него коньяку.

— Кстати, может быть, так и закончить вечеринку? Не помните, в елизаветинские времена пили кофе? Коньяк-то наверняка уже был.

Я нехотя выбралась из-за стола, и мы вдвоем принялись листать кулинарные книги в поисках новых идей. Пока мы обсуждали камбалу в кляре, снетков со специями и копченого угря, компьютер Милены издал негромкий сигнал: пришло письмо. Я отошла к компьютеру.

Открыв новое письмо, я прочитала: «Такого адреса больше нет ни у кого. Откуда он у тебя?»

Собравшись с мыслями, я представила себе, как перевоплощаюсь в Джекки — человека, который никогда не существовал и был выдуман другим несуществующим лицом. «Наверное, произошла ошибка, — написала я. — Просто захотелось написать тебе, проверить, не путаю ли я тебя с кем-нибудь. Если что не так — извини за беспокойство».

Я отправила письмо и вернулась к Фрэнсис, которая нашла старинный каталог выставки елизаветинских миниатюр. Мы листали страницы, рассматривали изображения мужчин в камзолах и жабо и женщин в плащах, корсетах и фижмах.

— Если бы нам удалось раздобыть для актеров такие костюмы, — сказала Фрэнсис, — было бы великолепно. Для пущей достоверности следовало бы предложить женские роли мужчинам.

— По-моему, юристам это не понравится, — возразила я. — Заказывая елизаветинскую пирушку, они, наверное, представляли себе бойких служанок, с шутками разливающих эль.

Фрэнсис хмыкнула:

— Девушек из театральной школы, которых мы нанимаем, ничем не шокируешь.

Компьютер вновь подал сигнал.

— Что? — переспросила я. — Извините, я на минутку.

Я отошла к компьютеру и открыла очередное письмо.

«Извини, у меня приступ паранойи, — прочла я в нем. — Всего лишь вопрос безопасности. Дай мне свой телефон, я позвоню и представлюсь».

Перечитывая эти строчки, я почувствовала себя как в чужой стране: я понимала, что означает каждое отдельное слово, но скрытый смысл фраз, которые они составляли, постичь не могла. Оказалось, это невероятно трудно — понять значение письма, его подтекст. Неужели этот человек действительно позвонит, представится, и я узнаю, как зовут одного из любовников Милены? Поверил ли он в то, что я просто ошиблась адресом? При чем тут безопасность? Значит, ему настолько не терпится выяснить, кто я, что он готов даже потратить время на телефонный разговор? Мысли зашли в тупик, меня ждала Фрэнсис, и я решила ничего не предпринимать. Я и так поспешила раскрыть карты.

Выбранный пароль казался мне надежным. Даже я не смогу воспользоваться им, если вдруг забуду, где его записала. Но на всякий случай я все-таки удалила все полученные и отправленные сообщения не только из ящика, но и из мусорной корзины.

Я присоединилась к Фрэнсис, и мы вдвоем принялись планировать вечеринку в елизаветинском духе, а потом отправились обедать и заказали блюда, бесконечно далекие от кухни елизаветинских времен: карпаччо из тонких ломтиков тунца и миниатюрные кучки острой лапши. Мы попросили принести еще бутылочку подогретого саке, которое Фрэнсис выпила быстро и жадно. Я вспомнила водку в ящике ее письменного стола. Она придумала нанять шута и менестрелей.

— Все упирается в деньги, — задумчиво произнесла она, пока мы медленно пили кофе. — В Лондоне можно раздобыть что угодно, были бы деньги. — Затем она отодвинула свою тарелку с почти не тронутой едой и продолжала: — Конечно, кроме счастья. Но это уже совсем другая история.

Я не знала, что сказать. В других обстоятельствах я протянула бы руку и коснулась ее пальцев, спросила, что она имеет в виду, попыталась разговорить ее. Но если она обратится ко мне за поддержкой, утешать ее будет несуществующий человек. И я ограничилась тем, что пробормотала шаблонные слова сочувствия.

— А вы могли бы назвать себя счастливой? — спросила она.

Я подцепила вилкой остаток тунца.

— Трудно сказать.

— Раньше я смогла бы, — продолжала она. — Когда мы только познакомились с Миленой, а это случилось еще до нашего замужества, мы обе были немного похожи на Бет: каждый день ходили куда-нибудь развлекаться, потеряли счет мужчинам, вечеринкам и порциям выпивки. А потом все разом изменилось. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь. Выпьем десертного вина?

— Мне уже достаточно, — отказалась я. — Но если хотите, давайте закажем.

— Нет, вы правы. Простите, я не вовремя разболталась.

После возвращения в офис сесть за компьютер мне не удалось: я взялась превратить наши идеи насчет вечеринки в связное предложение для клиентов. Оно было уже почти закончено, когда за Фрэнсис заехал Дэвид. Будучи не в духе, в мою сторону он даже не взглянул. Фрэнсис виновато улыбнулась, я торопливо извинилась и ушла.

Дома я бросилась к компьютеру, не успев даже снять куртку. В ящике меня уже ждало новое письмо.

Темой был вопрос «Кто ты?». Он же повторялся в письме — «Кто ты?»

Через три минуты после ухода Джонни пришла Гвен. Прямо на пороге она разразилась рыданиями, я поспешно втащила ее в дом, заперла дверь и обнимала, пока всхлипы не утихли.

— Какая я дура! — воскликнула она.

— Что он натворил?

— Ничего. — И она еще раз протяжно, горько всхлипнула.

— Пойдем, расскажешь мне про это «ничего». Ты еще не ела? Я приготовлю ужин. Может, вина?

— Спасибо.

— Ну, выкладывай.

— Его отношения с этой женщиной продолжались несколько лет подряд, а потом она взяла и ушла к одному из его друзей. Ему понадобилась уйма времени, чтобы прийти в себя. Ты же видела его: несмотря на габариты, он добрый и ранимый. Но теперь новый роман той женщины завершился, и она бросилась за утешением к своему бывшему. По-моему, она хочет вернуть его.

— А он хочет вернуться?

— Он уверяет, что ему нужна только я. Но я не знаю, можно ли ему верить. Я дура?

— Кого ты спрашиваешь? Я уверена лишь в одном: он кретин, если уйдет от тебя, но, судя по всему, он с тобой откровенен.

— Да. Прости. Не знаю, что на меня нашло. Сидела одна дома…

— Понимаю.

Гвен обняла меня. Мы чокнулись бокалами. Я приготовила куриную грудку, и мы по-братски разделили ее и зеленый салат. Потом мы устроились на диване, укрылись одеялом и посмотрели фильм, после чего я вызвала такси и отправила Гвен домой.

Когда-то давно я терпеть не могла Рождество, потом, живя с Грегом, постепенно научилась любить его. А теперь я снова с ужасом ждала его приближения. Через десять дней я проснусь совсем одна в доме, который начал разваливаться на глазах — сломалась система отопления, треснуло стекло в одном из окон, слетела с петель дверца шкафа. Уже несколько недель мне не хватало сил, чтобы привести его в порядок, я как будто растратила все организационные таланты, разбирая бумаги в «Тусовщиках».

Но теперь я решила всерьез заняться собственной жизнью. Я и прежде так говорила, но созрела для действий только сейчас. После нескольких недель мрака и безумия мне предстояло начать все заново. И я взялась налаживать материальную сторону своей жизни. Каждый день я вставала в шесть утра, когда за окном была еще кромешная темнота. Я спустила воду из батарей, вызвала мастера, чтобы починить систему отопления, повесила на петли дверцу шкафа, измерила треснувшее стекло и заказала новое, а потом ловко сама подогнала и вставила его, перекрасила кухню в белый цвет, а спальню — в бледно-серый, купила новые коврики для ванной.

Я выбросила все консервы с истекшим сроком годности, набила холодильник полезными продуктами, ежедневно готовила себе домашнюю еду. По утрам я ходила в бассейн и проплывала его из конца в конец по пятьдесят раз. А еще я купила себе новые джинсы и серый кардиган.

Поставив обогреватель в сарае, я проводила там по восемь часов в сутки, стараясь наверстать все, что упустила за последние месяцы, и выполнить все нарушенные обещания. Я заменила ножки у буфета в стиле королевы Анны и заново покрыла лаком палисандровый столик. Объявление о реставрационных услугах я опубликовала в местной газете и вдобавок занесла свои визитки в ближайшие антикварные лавки. Поздно вечером я ходила по магазинам, где не забыла купить берет и миниатюрный комбинезон для моего будущего крестника, а для Гвен и Мэри — красивые шарфы в подарок на Рождество.

К психиатру я больше не обращалась, хотя она ясно дала понять, что мне полезна — вернее, настоятельно необходима — ее помощь.

Я ни разу не расплакалась.

Две свои таблицы я свернула как можно туже, перегнула посередине и запихнула в мусорный контейнер. Карту меню с запиской Милены я отдала полицейским.

Очередной визит инспектора Рэмси во вторник утром ничем не напоминал предыдущий. Детектив явился в сопровождении коллеги, чувствовавшего себя неловко в щегольском новеньком костюме; сам Рэмси словно стремился исключить любой намек на неофициальность и особое отношение. О том, чтобы я продолжала работу во время разговора, и речи не было. Инспектор твердо попросил провести его в гостиную, где мне сразу стало неуютно в пропыленной рабочей одежде. Я предложила обоим чаю, но инспектор сделал вид, будто не услышал меня.

— Мы отправили полицейского в офис компании «Пайк и Вудхэд», чтобы подтвердить ваше алиби. К сожалению, накладной там не оказалось. — Он умолк и посмотрел на меня строго.

— Я точно помню, как подписывала ее. Наверное, они ее выбросили, — предположила я.

— Нет, ничего они не выбрасывали, — возразил Рэмси. — Кто-то приехал к ним, забрал накладную и увез, опередив нас.

— Кто же?

— Вы.

На миг у меня в глазах потемнело, замелькали искры, как бывает, если долго смотришь на солнце. Мне пришлось сесть.

— Почему вы говорите, что это была я?

Рэмси открыл блокнот:

— Наш офицер беседовал с мистером Хэтчем, офис-менеджером. Он сверился с документами, обнаружил, что накладная пропала, а вместо нее появилась записка с указанием, что накладная была отдана миссис Фолкнер. Вам.

На один головокружительный миг мне представилось, что я и вправду съездила в контору, забрала бумажку, а потом заставила себя забыть об этом. Может, так и сходят с ума.

— Где накладная? — спросил Рэмси.

— У меня ее нет. Ее забрала не я.

— Прекратите. — Рэмси вскинул правую руку. Кончики его указательного и большого пальцев почти соприкасались, словно он держал невидимую спичку. — Я вплотную — вот на столько! — приблизился к вашему аресту. Миссис Фолкнер, думаю, вы просто не осознаете, в каком затруднительном положении очутились. Препятствовать расследованию — это вам не перебежать улицу на красный свет. Поверьте, судьи этого не любят. Они расценивают это как своего рода предательство и отправляют виновных в тюрьму — надолго, как это ни странно. Вы понимаете?

— Это была не я. Такой поступок вообще не имеет смысла. Будь это я, зачем я стала бы рассказывать вам про контору, называть адрес, а потом прятать улику?

— Может, все дело в том, что сведения в накладной не соответствуют вашим показаниям.

— Но уничтожение улики не поможет. Напротив, поставит меня под подозрение. Зачем мне было забирать ее? Да еще называться собственным именем?

Рэмси издал саркастический смешок, но тут же посерьезнел и начал объяснять негромко и обстоятельно:

— Если суд узнает обо всем, что вы натворили, вряд ли он пропустит мимо ушей показания об очередной безумной выходке.

Он объяснил, что в ближайшем будущем мне предстоит «допрос с предостережением» — это значит, что предъявление обвинения почти неизбежно, следовательно, при допросе должен присутствовать мой адвокат. Добавил, что освидетельствование психолога — моя единственная надежда.

Как только они ушли, я переоделась в приличную одежду и через полчаса уже была в конторе «Пайк и Вудхэд», вход в которую находился в переулке возле Линкольнс-Инн-Филдс. За письменным столом у двери сидела женщина средних лет. Я спросила у нее, в офисе ли мистер Хэтч.

— Даррен? Да, был где-то здесь.

Я спросила, нельзя ли мне пообщаться с ним, и через минуту он появился у входа, одетый не в костюм, а в джинсы и футболку. В прошлый раз, когда я привезла в контору кресло, с этим человеком я не встречалась. Я оставила кресло в приемной, подписала документ, получила копию и уехала.

— Меня зовут Элеонор Фолкнер. Несколько недель назад я привезла сюда кресло.

Его лицо стало настороженным.

— Сегодня утром какой-то полицейский расспрашивал о нем.

— Об этом я и хотела поговорить. В тот раз, когда я привезла кресло, я подписала накладную. А теперь полицейские говорят, что я забрала ее у вас. Но я ее не забирала.

Он отошел к шкафу, придвинутому к стене, и открыл верхний ящик. Достав оттуда папку, он перелистал бумаги в ней.

— Здесь мы храним документацию на все, что доставляют в офис и вывозят отсюда. Вот, видите? Только записка: «Накладная отдана миссис Фолкнер».

— Когда?

— Видимо, вчера.

— Ничего не понимаю. Кто это написал?

Он присмотрелся.

— Почерк вроде бы мой.

— Значит, накладную забрала я сама?

— Так здесь сказано.

— А разве вы не помните, кто именно приезжал за ней?

— Я занимаюсь преимущественно доставкой. По двадцать, тридцать, сорок раз в день. Потому и пишу памятки.

— Но почему вы просто взяли и отдали накладную неизвестно кому?

— Потому что накладная не относилась к важным. Накладные на получение документов мы храним. А остальные бумаги — это подтверждения доставки офисных принадлежностей, ручек, тонера для ксерокса. Каждые пару месяцев мы выбрасываем их.

— Значит, любой человек с улицы мог зайти, попросить накладную, и ему отдали бы ее?

Он снова заглянул в папку:

— Но здесь же сказано, что это была миссис Фолкнер.

— Да, но… — Я осеклась, вдруг осознав, что продолжать этот разговор бессмысленно.

Скоро вновь будет темно. Так много темноты и так мало света. Я подвела машину Гвен к своему дому, припарковала ее возле калитки и вошла в дверь. Дом был такой пустой, такой безмолвный и неприветливый. Я бродила из комнаты в комнату, брала первые попадавшиеся мне предметы и снова откладывала их, вела пальцем по полкам, собирая пыль. Пожалуй, мне стоило бы переехать. После возвращения оттуда, куда я собралась. А этот дом выставить на продажу.

Наконец я остановилась в выстуженной гостиной. Задернула шторы. Решила развести огонь в камине, чтобы согреться. В корзине еще была растопка и несколько обрывков бумаги. Мы подкладывали в эту корзину ненужные конверты, письма, листовки. Грег часто говорил о кражах персональных данных и заявлял, что уж лучше сжигать бумаги, чем измельчать их в шредере.

Я принесла из мастерской пакет угля и взялась за работу, хотя раньше мне редко случалось растапливать камин — эту задачу всегда брал на себя Грег. Я готовила еду, он разводил огонь. Разложив растопку на решетке, я продолжала сооружать из нее подобие вигвама, затем чиркнула спичкой и поднесла ее к одному из бумажных листочков. Он быстро вспыхнул, уютное тепло овеяло мое лицо.

Скрестив ноги по-турецки, я уселась перед огнем и начала подкладывать в него мелкие клочки бумаги, наблюдая, как он пожирает их. Некоторые скомканные листочки я разворачивала и читала. Даже статьи из газет шестимесячной давности кажутся интересными, если просматриваешь их перед тем, как сжечь. Но чаще попадались использованные конверты и письма, в которых предлагали кредиты или сообщали, что мы победили в очередном конкурсе. Мне вдруг пришло в голову, что это последние следы повседневной жизни Грега из всех оставшихся дома; все мы ежедневно имеем дело с мусором. Я уже собиралась бросить в огонь очередной бумажный комок, когда что-то в нем привлекло мое внимание. Это был обрывок рукописного текста, нацарапанного наспех, но выглядел он знакомо, и я не сразу поняла почему. Развернув лист бумаги, я расправила его на колене.

Это письмо было напечатано на офисном бланке «Бухгалтерской компании Формана и Маннинга», поверх текста шли знакомые размашистые строчки: «Я позвоню тебе по этому поводу. Милена Ливингстоун». А пониже шапки бланка другими чернилами было выведено имя. «Марджори Саттон, Марджори Саттон, Марджори Саттон» — около двадцати подписей, доходивших до нижнего края листа.

Я взяла смятый лист обеими руками, уставившись на него. Что это значит? Приписка сделана почерком Милены. В этом нет ни малейшего сомнения. За несколько дней у нее в офисе я успела изучить ее почерк как свой собственный. Ее почерк — на официальном бланке компании Грега. Вот оно, доказательство их связи, которое я так долго искала. Оно наконец было найдено, но окончательно запутало меня. Почему на нем повторяется имя Марджори Саттон? При чем тут она?

Я напрягла память. Задумалась старательно, до головной боли. Перевела взгляд на одну из газет, лежавших в корзине. Газета была от того же числа, когда погиб Грег. Да, так и есть. Это те самые бумажки и прочий хлам, который я сложила в корзину, наводя порядок в доме — перед тем как в дверь постучали и моя жизнь изменилась навсегда.

Разыскав номер Марджори Саттон, я позвонила ей. Она явно растерялась, услышав мой голос, и сразу заявила, что уже рассказала мне все, что могла вспомнить.

— Вы знали женщину по имени Милена Ливингстоун?

— Нет, — отрезала она.

Я описала найденный лист бумаги.

— Это ваши подписи?

— Не понимаю, при чем тут они, — с ноткой раздражения откликнулась она.

— Это очень важно, — убеждала я. — Я намерена отнести этот листок в полицию. Возможно, вас будут расспрашивать о нем.

— Я точно помню, что никогда не подписывала никаких бумаг подобным образом.

— Скажите, какие услуги оказывала вам компания Грега… то есть «Форман и Маннинг»?

— Это вас не касается.

— Видимо, компания вела ваши счета?

— Ее сотрудники занимались моими финансами, которыми раньше ведал мой муж. Мне самой эта задача не по плечу.

— У вас не было никаких сложностей в общении с представителями компании? Никто из них не вел себя странно в последнее время? У вас не было причин жаловаться?

— Нет, никогда. Право, миссис Фолкнер, я не понимаю, к чему вы клоните.

— Но должно же быть хоть что-нибудь! — в отчаянии воскликнула я. — Я нашла этот листок, Грег хотел срочно встретиться с вами, но не успел — потому что погиб.

— Сожалею, но больше я ничем не могу вам помочь.

— Не могли бы вы посмотреть… — Я вдруг поняла, что все звуки в трубке утихли. Я ошеломленно уставилась на нее: моя собеседница оборвала разговор.

Я прошла на кухню, разложила находку на столе и уставилась на нее. Эти подписи… что-то подобное я уже видела, только не могла припомнить, где именно. «Я позвоню тебе по этому поводу. Милена Ливингстоун». Кому «тебе»? Грегу? Милена позвонит Грегу? Милена позвонит Марджори Саттон? Неужели Грег усмотрел в этой записке то, чего не замечала я?

Теперь это уже не важно. Листок с подписями надо отдать инспектору Рэмси. Пусть им занимаются профессионалы. Я нашла старый конверт, вложила в него листок и сунула конверт в свою сумочку. Когда я уже надевала куртку, в дверь позвонили. Это был Джо.

Он улыбался.

— Я переживал за тебя, — признался он.

— В последнее время за меня все переживают. А у меня все хорошо.

— В офис позвонила одна из наших клиенток. Рвала, метала и возмущалась. Говорила, что какая-то женщина донимает ее звонками и странными вопросами.

— Марджори Саттон? Это еще не значит, что у тебя есть причины переживать за меня. — Я пропустила его вперед, вышла из дома, заперла дверь и направилась к машине Гвен. — Я уже уезжаю.

— Эта клиентка наговорила такого, что я уже думал, что у тебя нервный срыв. Не стоит тревожить пожилых дам.

Я отперла дверцу машины.

— Потом поговорим, — предложила я. — Сейчас мне некогда, надо заглянуть в полицию.

— Хочешь, я поеду с тобой?

— Не хочу… — начала я, но поправилась: — Нет, спасибо.

— Может, хотя бы подвезешь меня до метро? Такси я отпущу.

— Конечно, — кивнула я. — Если будешь вести себя пристойно.

Отъезжая от дома, я почти не сомневалась, что вскоре Джо попытается положить руку мне на колено.

— По какому поводу визит в полицию на этот раз?

Я рассказала Джо о своей находке.

— Это же просто листок бумаги, — возразил он.

— Бланк компании Грега с запиской, сделанной почерком Милены Ливингстоун, — поправила я.

— Ну и что это значит?

— Не знаю, — призналась я, — но похоже, его я и искала.

Несколько минут мы ехали молча, я уже ждала, что Джо предложит съездить в полицию в другой раз. Молчание затягивалось.

— Могу высадить тебя здесь.

— Слушай, может, зря я это предлагаю, но почему бы нам не съездить в офис? Мы могли бы просмотреть папку миссис Саттон и выяснить, к чему относится твоя бумажка.

— Ладно.

— По крайней мере, ты будешь знать, — добавил он.

— Этого я и хочу.

Впервые за долгое время среди тумана и мрака наметился просвет. Нет, в офис ему не нужно. А если он предложит другое место, все будет ясно. Мы остановились у светофора.

— Здесь есть короткий путь наперерез, — сообщил Джо. — Я покажу тебе.

— Давай.

— Вон там поверни налево.

Я вела машину как загипнотизированная, словно кто-то другой делал это за меня, а сама я просто сидела в салоне и с любопытством смотрела по сторонам. Я ничего не боялась. Меня охватило странное умиротворение. Мне хотелось знать правду, а все остальное не имело значения.

— Теперь еще раз налево. Второй поворот.

Забавно: в Лондоне, в какой бы оживленной его части ты ни находился, на расстоянии одной-двух минут езды непременно найдется пустынное и заброшенное место. Когда-нибудь здесь будет жилой район, но до этого еще далеко. Справа и слева от нас возвышались какие-то заброшенные офисные здания. Поблизости не было ни машин, ни пешеходов.

— Черт… — пробормотал Джо. — Здесь тупик. Где-то я ошибся, сейчас сообразим. Ну-ка, притормози вон там.

— Ничего не скажешь, короткий путь, — заметила я.

Значит, вот к чему все шло. Куда вели все дороги. Ладонь Джо легла мне на затылок — мягкая, ласкающая.

— Похоже на Портон-Уэй, — заметила я.

— Что это?

— Ты же знаешь: место, где погиб Грег.

— Впервые слышу.

И я вдруг вспомнила, где видела эти подписи.

— В детстве я играла в одну игру, — заговорила я. — Мы с подругой подписывались именами друг друга, копировали подписи. Умея расписываться, как Марджори Саттон, можно многое провернуть. Ведь она не из тех, кто тщательно проверяет свои счета. Значит, это ты?

Джо смотрел на меня с каменным выражением лица. Я по-прежнему чувствовала, как он поглаживает кончиками пальцев мой затылок.

— Что отличало Милену, — продолжала я, — так это умение чувствовать чужие слабости и находить им применение. Она кое-что подметила, запомнила, а когда ты бросил ее ради Фрэнсис, воспользовалась случаем. Неудивительно, что ты так рвался заняться уборкой в моем доме. Ты должен был найти улику. Наверняка места себе не находил. А когда Фрэнсис догадалась — она не могла не догадаться, иначе зачем тебе было убивать ее, — в третий раз все прошло гораздо легче, да?

Джо смотрел на меня во все глаза, но не говорил ни слова.

— Мне просто хотелось узнать, — объяснила я.

— Теперь ты все знаешь, — тихо откликнулся он.

— Значит, этим все и закончится? — спросила я. — Бедняжка Элли. Не вынесла горя. Не смогла жить без мужа. Но есть одно обстоятельство…

— Какое? — спросил Джо.

— Мне все равно, — выпалила я и вдавила педаль газа в пол так, что взвизгнули шины, машину бросило вперед.

Я слышала крик, но не могла разобрать ни слова. Я очутилась в сновидении, в одной машине с человеком, которому Грег доверял, которого любил, пока не понял, что эти доверие и любовь напрасны. Сорок миль в час. Пятьдесят. Шестьдесят. Мы вылетели с дороги.

Я услышала вопль, но не поняла, то ли Джо вопит от ужаса, то ли гудит у меня в голове, то ли трутся шины о шершавый асфальт. На краткий миг я вспомнила, что жертвую машиной Гвен, а потом все, что только что было стремительным, громким и яростным, стало медленным, безмолвным, мирным. Короткий зимний день, стиснутый с двух сторон темнотой, отступил перед теплым летним днем, полным птичьего щебета. И он наконец-то — ох, как же долго пришлось ждать! — бросился ко мне навстречу по траве, а на его лице, таком милом, до слез знакомом лице, играла улыбка. Эту улыбку он дарил только мне. Как я соскучилась, сказала — вернее, хотела сказать я. Как ужасно я по тебе соскучилась. Скажи, я все сделала правильно? Ты гордишься мной? Я люблю тебя, как же я тебя люблю. И никогда не перестану любить.

Он сжал меня в объятиях, согрел меня ровным теплом. И я наконец-то закрыла глаза и успокоилась.