В 10-й том собрания сочинений известнейшего журналиста «Комсомольской правды» Василия Михайловича Пескова вошли, кроме заметок рубрики «Окно в природу», рассказ о полете в Америку через Северный полюс по маршруту легендарного летчика Валерия Чкалова и интервью с маршалом А. М. Василевским к 30-летию Победы «Командная точка войны».
1.0 — создание fb2 из djvu
Если вы обратили внимание, в этом томе мы впервые поместили фотографию Василия Михайловича Пескова в кепке. До этого были и шляпа, и берет, но вот именно таким — в неизменной кепке — он запомнился всем, кто его знал или видел в передаче «В мире животных», которую он вел довольно долго.
Без кепки даже в редакции его видели немногие, и невозможно удержаться от того, чтобы не привести сегодня вместо предисловия забавный рассказ самого Василия Михайловича об этой его «визитной карточке»:
«Василий Михайлович, много лет и на телевидении, и встречаясь, вижу вас в кепке. Неужели одну так бережно носите?»
Скажу всю правду — не одну! Носил я в молодости шляпу. Хорошая штука. Но каково в ней снимать, то приседая, то даже ложась на живот! Стал носить более удобный берет, но больно претенциозная это покрышка для лысины. Купив кепку, я почувствовал: это — что нужно! Привык к кепке и даже испытываю растерянность, если на голове ее нет. Друг шутит: «Люди, наверное, думают, что и в бане ее не снимаешь…»
Шил эти кепки в Москве какой-то старик-еврей. Купить их можно было везде. А когда Гайдар стал крутить штурвал экономики, я понял: надо солью, спичками и кепками запасаться. Купил сразу десяток и стал носить бережней. Но все равно с кепками постоянно что-то случалось. Одна на теплоходе, когда плыли по Волге, упала за борт.
А в Алма-Ате случились просто мистические истории. Снимали в зоопарке сюжет для передачи «В мире животных». По ходу дела кормил я стоявшего в загородке слона арбузами. Дотягивался он через ограду с шипами до меня хоботом и брал арбуз. Швырнув его в рот, тянулся за другим. Кинокамера все это снимала. Ну и, как всегда, оператор кричал: «Еще один дубль!» Пока бегали за арбузами, мы стояли, болтали о том, о сем, и вижу вдруг, в мою сторону что-то из загородки метнулось. Я резво присел. Это был хобот. Слон успел сдернуть с головы моей кепку и тут же с аппетитом, под хохот нашей команды, пожевав ее, проглотил. Когда все закончили, я зашел к директору зоопарка и весело ему рассказал о всем, что случилось. Директор, к моему удивлению, не только не засмеялся, но побледнел: «Какая кепка, Василий Михайлович! Слон пытался схватить вас за шею. Разве не предупредили, что у него воспаление корня одного из бивней, и он, страдая от боли, страшно раздражителен. Затащив в загон, он бы мокрое место от вас оставил…» Этот случай, как видно, не первый, заставил слона пристрелить.
И еще одна история в той же Алма-Ате. Гостил я у замечательного человека, писателя-натуралиста Максима Дмитриевича Зверева. После обеда собрался в аэропорт. Надеваю на веранде куртку, беру сумку с фотографической техникой.
А где же кепка? Туда-сюда — нет кепки. Вышли в огороженный садик. Калитка закрыта — никто не входил, да и кому нужна кепка? Хозяева в смущении-недоумении, а я гляжу на как-то виновато стоящую овчарку и говорю: «Кепку могла припрятать собака…»Хозяева пожимают плечами — ничего подобного за овчаркой не значится. Однако начинаем искать и в самом углу садика, у забора, находим засыпанную сухими листьями мою красавицу. Собаке, видно, понравился запах кепки — пот, всякие лесные травы. Кепка для нее — все равно что пластинка для нас с дорогой музыкой. Другие, менее экзотические случаи убыли головных уборов неинтересны. Такому разгильдяю, как я, например, ничего не стоит наполнить кепку лесными грушами или орехами. Да мало ли для чего послужить может кепка!
Истощился стратегический мой запасец. Донашиваю предпоследнюю. А купить негде. Кепок — навалом! Но все бусурманские, какие-то узкие, с кнопочкой наверху- сплошное пижонство! А для моей деревенской физиономии нужен не то чтобы грузинский «аэродром», но все же что-то привычное. Позвонил в мастерскую: «На заказ шьете?
Только чтоб из «букле»…» Нету, отвечают, сейчас «букле». Забегаю иногда в магазин — и тут «букле» нету. Нету чертова этого «букле», перестали ткать, что ли? Живу под угрозой остаться без кепки».
Это забавное эссе было написано Песковым в 2003 году. Не остался Василий Михайлович без кепки. Когда он ушел от нас, дома вместе со старыми ношеными кепками осталась одна ни разу не надетая. Из букле. И вот это фото кепки с орехами — из архива Василия Михайловича.
Gолностью надо бы написать: Жан-Анри-Казимир Фабр. Но в этом нет надобности. Большое признание упраздняет титулы, родословную, даже имя. Фабр, Менделеев, Эйнштейн… Всем сразу ясно. Кто и что стоит за единственным словом.
У Фабра титулов не было, родословная не прослежена далее деда. Он сын крестьянина. Фамилия Фабр значит — кузнец. Фамилия эта едва ли не самая распространенная в мире. В России — это Кузнецов, на Украине и в Польше — Коваль, в Англии и Америке — Смит. Фабр — француз из Прованса. Родился он 21 декабря 1823 года, то есть 150 лет назад.
И эти заметки — знак памяти необычно и плодотворно прожитой жизни.
Большое признание к Фабру пришло с большим опозданием. 19 февраля 1910 года «Фигаро» словами знаменитого Метерлинка упрекнула французов: «Люди почти не знают имени Жана-Анри Фабра, одного из самых глубоких и самых изобретательных ученых. И в то же время одного из самых чистых писателей и, могу добавить, одного из лучших поэтов недавно истекшего столетия…» Взволнованное слово достигло сердец. Статью Метерлинка перепечатали газеты, и французам сделалось стыдно. В забытый миром и богом домишко устремились газетчики, именитая знать, почитатели и издатели, делегации и зеваки. Художники желали писать портреты ученого, операторы фирмы «Патэ» снимали сенсационный фильм. Поэты, фотографы, скульпторы и туристы роем жужжали в стоящем на пустыре доме. Прибыл сюда даже сам президент Франции Раймон Пуанкаре.
Как все это принимал Фабр? Он хмурился, вытирал слезы.
— К чему это? Скрипки пришли слишком поздно…
В газеты он написал: «Дайте мне спокойно дожить последние дни…» Фабру было в этот момент 89 лет. Ему назначается пенсия. «Никто не хотел верить, что до того ее не было».
Умер Фабр осенью 1915 года. Среди посмертных похвал: «Просветитель, Ученый, Мыслитель, блестящий Поэт и Писатель» есть одна, сказанная о Фабре американцами и на американский лад: «чемпион самоучек мира», «человек, который сам себя создал». Таких людей известно немало. Среди них есть особенно близкие нам — Горький, Циолковский, Мичурин. Их путь к вершинам не лежал через двери университетов, и ничто другое — знатность фамилии, протекция, покровительство, деньги, счастливый случай — не направляло их путь.
Зерно таланта прорастало не на вспаханном поле, а под ногами идущих, среди булыжников жизни. И потому не только жатва свершенного, но и пройденный путь сам по себе является ценностью. Человеческий род гордится такими людьми.
Все было у Фабра: нищета крестьянской семьи, ранний уход из дома («ты вырос, сын, должен себя кормить»), череда случайных работ (пастух, продавец на базаре, грузчик, сборщик плодов, дорожный строитель) и профессия на всю жизнь, профессия, едва кормившая, — провинциальный учитель. Позже скажут. Что этот учитель знал больше любого знаменитого профессора из Сорбонны. И это было действительно так. Полдюжины ученых степеней было у прованского педагога: по химии, физике, зоологии, литературе… Он хорошо знал математику, астрономию, археологию, ботанику и поэзию, сам писал стихи, одинаково страстно любил Беранже и Вергилия. И все до последней крупинки богатые знания были добыты, как мы сейчас бы сказали, самообразованием. Воля, упорство, любознательность и терпение (он выше всего ценил это качество в людях) сделали свое дело. Оригинальность и самобытность его исследований в биологии, литературный блеск изложенной мысли, а также страсть просветителя были замечены. Фабра пригласили в Париж. На пышном рауте, сверкавшем атласом, кружевами и драгоценностями, провинциального педагога в ношеном сюртучишке представили самому императору. Луи Наполеон, проходя в шеренге подобострастных людей, заметил растерянного Фабра, сказал ему несколько заранее приготовленных слов. Тут же учителю намекнули, что император хочет видеть его воспитателем своего сына. Достаток, житье в столице, учение наследника при дворце…
Такой поворот жизни другого мог бы сделать счастливым, но Фабра это приводит в ужас.
Не дождавшись окончания пышного торжества, он незаметно уходит и едет в провинциальный маленький Авиньон, где ждут его жена с пятью ребятишками, нищенская зарплата учителя и… осы, жуки скарабеи, кузнечики, пауки. Он уже выбрал свою «главную борозду» в жизни. Мучительный поиск призвания для него завершен.
Он знает, что надо делать. И немедленно после приезда, с отвращением вспоминая парижскую суету, «опускается на колени в траве».
То было время жадного узнавания природы. Шла «перепись» животного мира, в музеи со всех концов света везли шкурки для чучел, зоопарки Европы выставляли на обозрение диковинных птиц и зверей. В биологии главенствовали: систематика, физиология, описание вновь обнаруженных видов животных. Насекомые тоже попадали в реестры ученых. Вездесущую многоликую мелкоту пытались считать, но сбивались со счета. (Насекомые и теперь не сосчитаны полностью!) Их внимательно изучали наколотыми на булавки в застекленных изящных ящиках. Фабр первым опустился на колени и увидел их жизнь. И уже не мог оторваться от этого зрелища.
В траву глядел не любопытный пастух. Коротавший время от восхода и до заката, с лупой в траве лежал ученый, тонкий экспериментатор, поэт и мыслитель. Впрочем, для проходящего мимо обывателя городка Авиньона это был всего лишь чудак. В самом деле, утром идут — он сидит на корточках с лупой возле коровьей лепехи, вечером возвращаются в город — сидит в той же позе. Переглядываясь, авиньонцы многозначительно крутили пальцем у лба. Прозвище у тихого, необщительного человека было не злое, но и не лестное — Муха.
Пятьдесят лет жизни на коленях перед козявкой… Позже, когда подводился итог, обнаружилось: провинциальный учитель для науки сделал больше, чем целые группы ученых в лабораториях, оснащенных тонкой и дорогой техникой. Он же имел: лопату, увеличительное стекло, коробочки, пузырьки. Ланцеты для вскрытий он делал сам из иголок. Место рядом с плитой частенько служило ему анатомическим театром, надо было лишь выбрать время, когда детвора в доме угомонится. Но главным местом его работы были заросли бурьяна за околицей.
Фабр почувствовал себя королем, когда после скитаний купил домишко. И даже не крыша над головой больше всего его радовала, а пустырь рядом с домом. Все деньги, какие были, он истратил на сооружение ограды. Никакие насмешки, никакие помехи были теперь ему не страшны. Заросли диких трав он с гордостью до конца дней называл «моя живая лаборатория» и слово «Пустырь» писал он не иначе, как с большой буквы.
Что же открыл упорный, самоотверженный и терпеливый исследователь? Он многое разглядел. Строение насекомых, устройство гнезд, выбор пищи, манеру еды, сроки жизни и фазы развития. Фабр старался понять назначение каждой щетинки, каждого хоботка, бугорка и членика на теле козявки. Но это не все и, пожалуй, не главное. Главное — поведение насекомых. («Они открывают мир столь новый, что иногда кажется, вступаешь в беседу как бы с обитателями другой планеты».) Как находят еду, дорогу домой, друг друга? Почему селятся в этом месте и избегают другого? Назначение звуков и запахов? Есть ли разум у насекомых?
Что временно, а что, быть может, приобретается тут, в бурьянах, на глазах у лежащего наблюдателя? Эти вопросы были поставлены Фабром. И на многие сам же он дал ответы, подтверждая доводы поразительно тонкими экспериментами. И он не просто описывал опыт, он глубоко обобщал все, что заметил. Вот образец его размышлений.
«Стоит ли действительно тратить время, которого у нас так мало, на собирание фактов, имеющих небольшое значение и очень спорную полезность? Не детская ли это забава — желание как можно подробнее изучить повадки насекомого? Есть слишком много куда более серьезных занятий, и они так настойчиво требуют наших сил, что не остается досуга для подобных забав. Так заставляет нас говорить суровый опыт зрелых лет. Такой вывод сделал бы и я, заканчивая мои исследования, если бы не видел, что эти вопросы проливают свет на самые высокие вопросы, какие только нам приходится возбуждать. Что такое жизнь? Поймем ли мы когда-нибудь источник ее происхождения? Сумеем ли в капле слизи вызвать те смутные трепетания, которые предшествуют зарождению жизни? Что такое человеческий разум? Чем он отличается от разума животных? Что такое инстинкт? Сводятся ли эти две способности к общему фактору или они несовместимы?.. Эти вопросы тревожат всякий развитый ум».
Звучит это так, как будто сказано только что, а не сто лет назад.
Фабр хорошо понял связи снующих под ногами козявок со всею сложностью жизни.
Самоучка-ученый сознавал и практическую необходимость изучать насекомых потому, что видел в них главного конкурента людей в борьбе за пищу. «Странное дело! Человек не может помешать маленькому червячку попробовать вишни раньше их владельца…» Многое теперь сделано, чтобы помешать этому червячку. Но по-прежнему не с крупными животными делит человек зеленую пищу. Четверть всего урожая, несмотря на могущество химии, человек отдает червякам и козявкам. Надо ли говорить, как важны знания, которые одним из первых стал добывать крестьянский сын из Прованса.
Фабр жил в одно время с великими естествоиспытателями. В его бедном доме гостил Пастер, открывший мир еще более мелких существ. К Фабру он заглянул за советом и поразил его незнанием слишком простых (для Фабра) явлений из жизни насекомых.
С Чарльзом Дарвином у Фабра была переписка. Забором на своем Пустыре Фабр отгорожен был от назойливых обывателей, но он чутко слушал происходящее в мире науки, и, конечно, волновавшая всех теория об изменчивости мира была им изучена. Он не признал ее. В лице Фабра Дарвин получил критика проницательного и убежденного. Сегодня, когда все устоялось, такое противоборство выглядит странным. Однако следует помнить: эволюционное учение не сразу, не тотчас завоевало умы. Многие из ученых спорили с Дарвином и не приняли теории. (Среди них был и Пастер.)
Фабр возражал англичанину, опираясь на опыт своих наблюдений, и его заблуждение было вполне «законным» — мир насекомых с инстинктами миллионнолетней давности меньше всего возбуждал мысли об изменчивости живого. Полемика не мешала, однако, двум людям питать друг к другу глубокие симпатии. Дарвин называл Фабра «несравненным наблюдателем» и «гениальным экспериментатором».
Он писал: «Не думаю, чтобы в Европе нашелся кто-нибудь, кого ваши работы интересуют больше, чем меня». Фабр, в свою очередь, глубоко уважал Дарвина за «поразительную преданность науке».
А уж кто лучше Фабра знал цену преданности?
Сам он избранному делу не изменил, несмотря на все превратности судьбы. Постоянная бедность, мужицкое происхождение, закрывавшее ему двери на университетскую кафедру, наконец, изгнание с должности в провинциальном лицее. (Придирок за вольнодумство, за панибратство на курсах с красильщиками, колбасниками и суконщиками, за «порочащие учителя лежания в бурьянах» накопилось уже немало. Терпение церкви и богатых ханжей переполнила лекция об устройстве цветка.
«Пыльца, тычинки, оплодотворение… И это девушкам… Вон!») Богобоязненные владелицы дома тоже сказали: «съезжайте, и поскорее».
Больная жена, пятеро детей… Оскорбленный, без надежды найти работу и кров, он уехал из Авиньона и поселился на окраине соседнего Оранжа. И сразу же зонтик его и старая шляпа стали маячить на пустырях, где стрекотали кузнечики и жужжали шмели, — изгнанник преданно вел свою борозду.
На хлеб зарабатывать он садится за письменный стол. (Крошечный стол, на нем помещались только листок бумаги и склянка с чернилами. Стол уцелел и хранится в музее Фабра…) Издатель, прочитавший принесенное сочинение, сказал слова, какие издатели говорят крайне редко. «Все, что написано будет вашим пером, я немедленно напечатаю». За несколько лет Фабр написал целую библиотеку для взрослых и юношества (при жизни вышло сто одиннадцать его книг). Просматривая их названия, мы отнесли бы автора к весьма почтенному ныне цеху популяризаторов науки.
Химия, математика, агрономия, физика, хозяйствование, астрономия, ботаника, история, зоология. И обо всем написано с блеском. Книги переводились на многие языки (в Ясной Поляне в библиотеке Толстого хранится «Арифметика» Фабра), и кое-что издается во Франции и поныне.
Потускнели (передовые по тому времени) представления о науке, но блестит по-прежнему в книгах талант педагога и литератора. И если уж астрономия с физикой объяснены и воспеты были так, что издатели и читатели ждали новой очередной книжки, то уж, конечно, никто лучше Фабра не мог рассказать о «жизни, кипящей в травах», о жизни, сущность которой он постиг и осмыслил фактически первым. Десять томов большого труда о насекомых выходили один за другим. Они-то и сделали имя Фабра бессмертным. Спросите любого из энтомологов в любой стране: кому он обязан избранием поприща? Ответ будет почти всегда одинаковый: Фабру. Книги Фабра о насекомых относятся к числу немногих книг, которые непременно должен прочесть каждый любознательный человек. А читая, следует помнить: все для книги добыто необычным упорством, страстью и трудолюбием.
Бедность всегда была спутником Фабра. Но, возможно, она и не дала ожиреть беспокойному, любознательному уму. На своем Пустыре Фабр чувствовал себя независимым, не вовлеченным в мелкую суету. К концу его жизни в доме появились кое-какие приборы, редакция, по тем временам, похожая на чемодан, кинокамера.
И до этого, как волна популярности захлестнула Пустырь визитерами, тут побывали истинные друзья исследователя. По их воспоминаниям можно представить кое-какие черты сугубо земного Фабра.
Просыпался он рано, и сразу — за дело. Только человек, не знающий характера хозяина Пустыря, мог звонить в часы до полудня. Это время для Фабра было святым — работал.
Любил тишину. Иногда в раздражении останавливал даже большие часы — «мешают сосредоточиться». К соловьям относился без уважения — «орут под самым окном». Даже стрелял иногда в темноту — распугать.
Главным учителем считал природу — «архитектура Лувра менее содержательна, чем раковина улитки». Любил природу самозабвенно.
Однако с таким же энтузиазмом, с каким мы встретили первый спутник, Фабр приветствовал появление паровоза и даже написал по этому случаю оду.
Любовь к насекомым была у него безграничной. Об этом мире он хотел знать все, что возможно. Даже за обедом устраивал эксперименты. Так, однажды он пожелал проверить: прав ли был Аристотель, утверждавший, что нимфы цикады съедобны и даже «сладчайши»?
Заключение: «Жевать от нечего делать еще куда ни шло, но восторгаться тут нечему…» Во время болезни на 56-м году Фабр почувствовал себя умирающим. Последним желанием его было увидеть любимцев. Сын принес к постели отца грудку мерзлой земли. Ожившие в тепле насекомые зашевелились. «Фабр не мог двинуться, но глаза его с живой радостью следили за просыпающейся жизнью». Кто знает, возможно, такие минуты действуют на людей лучше любого лекарства?
В еде и одежде был крайне неприхотлив. Горсть изюма, хлеб, сыр, яблоко — и он уже сыт.
С широкополой шляпой не расставался всю жизнь. Садился в шляпе даже за обеденный стол.
Фабр дорожил всем, что вмещает в себя понятие Дом. После смерти первой жены, в возрасте шестидесяти лет, он снова женился на девушке двадцати лет Жозефине-Мари. Разумеется, были толки и пересуды. Но семья состоялась. Дом снова наполнился щебетом ребятишек (их родилось трое). После обеда Фабр возился с детьми — рисовал, сочинял для них сказки и музыку. Сын Поль, когда вырос, прилежно помогал отцу и любил его дело, но второй Фабр все же не вырос на Пустыне — яблоко от яблони в этом смысле падает чаще всего далеко.
Любимым словом ученого на всем протяжении было латинское лаборемус — за дело, работать!
Таким он был, сын прованского мужика Жан-Анри-Казимир Фабр. Об этом человеке сказано много хороших и сильных слов, написаны книги воспоминаний, исследований, докторские диссертации и стихи. «Это один из тех французов, который меня больше всего восхищает», — сказал Ромен Роллан. Стараясь представить мысленно, кого бы мог иметь в виду Роллан вслед за Фабром, вспоминаешь почему-то Экзюпери и Жерара Филипа.
В России у Фабра было много друзей, хотя он, скорее всего, мог об этом только догадываться, получив известие об избрании его почетным членом энтомологического общества.
Тем, кто хотел бы больше узнать о замечательной жизни, советую книгу Евгении Васильевой и Иосифа Халифмана. В 1966 году она издана «Молодой гвардией» в серии «Жизнь замечательных людей».
Вспомнить Фабра сегодня следовало не только в связи с круглой цифрой календаря. В этом году Нобелевские премии по биологии присуждены ученым, прославившим себя работами о поведении животных (Карл Фриш, Конрад Лоренц, Нико Тинберген). Отдавая должное таланту этих людей, важно напомнить: Фабр первым открыл страницу науки, ими продолженной.
Фото автора.
Три этих кадра сняты учеными…
Ранее в экспедицию непременно брали художника — даже очень подробная запись и самый аккуратный дневник все же бедны без зрительных образов, без точной фиксации увиденного. Художник в экспедициях делал наброски растений, животных, людей, пейзажей, рисовал камни и насекомых. Работа его была благодарной, ибо и сотней слов нельзя передать того, что сразу понятно при взгляде на несколько даже беглых штрихов. Карандаш, однако, требовал времени.
А в экспедиции, бывает, и минуты нельзя задержаться на месте. К тому же зверей и птиц не заставишь позировать. Надо ли говорить, каким необходимым прибором сразу сделалась в путешествиях фотокамера. В первые годы существования фотографии пришлось, правда, возить громоздкое снаряжение — целый походный цех для полива
и проявления после съемки тяжелых и хрупких стеклянных пластин. Но шли и на это — документальная точность снимка окупала все хлопоты.
Сегодня возможности фотосъемки огромны — моментальность, цветная пленка, богатый набор объективов, компактность аппаратуры, возможность оставить камеру-автомат в нужном месте (на дереве, например), послать ее в космос, на дно океана, соединить с микроскопом. Благодаря фотографии мы увидели Землю со стороны и убедились: да, это шар.
Снимки нам показали, как выглядит с близкого расстояния Марс.
На снимках живой природы мы хотим уже видеть не просто «портреты» зверей и птиц. Фотокамера позволяет подсмотреть многие тайны животных — моменты их отношений друг с другом, повадки и образ жизни. Техника съемки доступна сегодня практически всем. И, конечно, любая экспедиция непременно имеет в своем снаряжении «фотоглаз». Для ученого снимок — это регистрация наблюдений, редких и необычных встреч и находок, доказательство в спорах, свидетельство: «Да, это было вот так», «Это мы видели», «А это опровергает прежние утверждения».
Бывает, снимки ученого для ученых только и интересны. Но не всегда. Вспомните фотографии зоолога Гржимека, географа Хейердала, вулканолога Тазиева, исследователя глубин Кусто. Их снимки расширили наши представления о Земле, помогли заглянуть в ее сокровенные уголки. Три этих снимка взяты из трудов советских ученых. Они подтверждают, как интересно нам заглянуть в экспедиционный багаж.
Андрей Григорьевич Банников, путешествуя в Африке, сделал много хороших снимков саванны. Мы выбрали этот (главным образом потому, что надеемся: он не будет убит газетной печатью) — аисты марабу собрались на ночлег. Я видел саванну и могу свидетельствовать: фотография точно передает настроение африканского вечера.
На втором снимке — находка: череп и бивень мамонта. Фотография сделана в 1948 году на Таймыре и представляется нам удачной — ничего лишнего, и есть в кадре все, чтобы почувствовать безлюдье холодной земли, атмосферу раскопок. Череп и бивень обретают некий одушевленный символ минувшего.
Разглядывая снимок, вспоминаешь картины Рериха, посвященные древности. Очень удачная фотография! (Автор ее, к сожалению, нам не известен. Но надеемся, он откликнется и расскажет обстоятельства этой таймырской находки.)
Третий снимок мы взяли из недавно вышедшей книги орнитолога К. А. Воробьева. Фотографическая удача принадлежит охотоведу из Кирова Геннадию Николаевичу Севастьянову.
В гнезде — сова, бородатая неясыть. Пересылая нам снимок, К. А. Воробьев сообщил: «Севастьянов подкараулил удачный момент. Сова спокойна. Фотограф не потревожил ее. Обычно неясыть не просто взлетает, она смело защищает гнездо. Мне известны случаи, когда с человека, влезавшего на дерево, сова сбивала шапку, оставляя следы когтей на спине…»
Публикуя три этих кадра, мы просим обладателей редких снимков: давайте покажем их в нашем «Окне». Сообщите (недлинно) обстоятельства съемки и не забудьте пометить конверт: «Окно в природу».
Фото из архива В. Пескова.
Самодельные открытки, хотя и не такие нарядные, как фабричные, все же чем-то приятней, теплее их. Этой маленькой мудрости меня научил давний друг, от которого я получаю под Новый год то клочок бересты, то снимок или какие-нибудь каракули. Штемпеля, марка, адрес придают этому творчеству особо забавный вид.
Разглядывая открытку, я живо представляю себе человека, сидящего вечером у огня, в смешном рисунке вижу его характер и даже настроение минуты. «Кустарь» приучил и меня к такой же работе. Правда, занятие это можно позволить себе только под Новый год. И, понятное дело, излишне почту загружаешь — только друзьям!
На этот раз разослана карточка с этим снимком, сделанным из окна. На обратной стороне фотографии, вслед за словами, какие мы говорим обычно друг другу под Новый год, было написано: «Работаю сейчас за городом.
А это — мои друзья. Появляются каждые полчаса.
С начала зимы успели съесть запас сала, мешочек орехов и зерен, дюжину яблок, кусок говядины, большой пакет сухарей и пригоршню калины. Синицы, если еду не выложил, стучат в окно. Дятел во время моей отлучки в Москву перетаскал к себе в «кузницу» эти шишки…» Но к этому можно было кое-что и добавить.
В столовой, любовно сделанной по «чертежику-пожеланию» глуховским плотником Кириллом Ивановичем Куксиным, кормится ежедневно десятка три птиц: синицы (большая, лазоревка, гаечка), поползень, дятлы (зеленый и три вот таких пестрых), две сойки, сорока, орава взъерошенных воробьев. И прилетала несколько раз свиристель.
Появление кормушки возле окна было встречено с осторожностью, хотя до этого синицы хватали зерна с перекладины форточки и даже залетали в жилье, оставляя у меня на бумагах «визитные карточки». Птицы суетились, галдели, но только к вечеру, после решимости двух наиболее смелых синиц, начали кормиться.
Кому за этим столом достается «первый кусок»? Разумеется, смелому. Все синицы небоязливы, и, я думаю, при желании можно их приучить брать зерна с руки. Но хозяйкой в кормушке всегда бывает синица-лазоревка. Она помельче большой синицы, однако лучшее место всегда за ней, и она его не уступит, пока не насытится. Большие синицы мирятся с этим. Я не заметил ни разу, чтобы кто-нибудь даже косо взглянул на нахалку.
Между собой большие синицы ссорятся постоянно. Для устрашения — крылышки в стороны (я большая!) и угрожающий писк. Иногда дело доходит до драки — сцепившись, две птицы с криком падают вниз. Впрочем, такое бывает редко. И чем голоднее синицы, тем меньше возни — сидят плотно друг к другу (иногда сразу штук восемь), и только слышишь густую дробь — решетят сало.
Дятел являлся сначала с опаской. Но беспечная суетня мелкоты придает, как видно, ему решимость. И только сел, я сразу же узнаю едока — кормушка гудит, как хороший полковой барабан. Синицам дятел — фигура знакомая. Они его не боятся. Но размер сотрапезника все же внушает почтение — посторонились, слетели.
Кто посмелее, правда, сейчас же устроился рядом. На расстоянии, равном примерно размерам своего тела, дятел терпит синиц, но чуть-чуть приблизились, сейчас же выпады клювом. Впрочем, в главное время еды (утром и перед вечером, а также в хороший мороз) в столовой царит согласие. Расстроить содружество может разве что появление поползня.
Этот завсегдатай кормушки ведет себя, как бывалый, немного нагловатый шофер в какой-нибудь чайной возле дороги — «Ну-ка подвинься! Что?.. Да брось ты…» Кажется, именно на таком языке объясняется поползень с каждым, кого задел на кормушке. Приземистый, юркий, он норовит схватить своим длинненьким шильцем сразу три-четыре зерна, роняя их на лету, он спешит к стоящей напротив липе и там суетливо хоронит зерна в щелки коры. И вот он опять уже тут — «Что?.. Ну-ка подвинься». Даже дятел предпочитает на это время слететь и переждать минуту-другую.
Воробьи — постоянные гости. Держатся дружно. Прежде чем сесть на кормушку, долго за ней наблюдают, но вполне убедившись, что опасности нет, принимаются за еду и держатся очень уверенно, хватают под носом у дятла и даже бочком-бочком норовят его отодвинуть. Стоит, однако, чуть шевельнуться за шторой, они первыми видят опасность. Так же, как у синиц, в их «разговоре» легко различаешь сигналы: «есть корм!», «опасность!», «все спокойно». Этот язык воробьев, впрочем, понятен всем, кто летает в кормушку. Кажется, даже кошка, косящая глазом на птиц, тоже вполне воробьев понимает.
Всех боязливей зеленый дятел. Я узнаю его сразу по характерному стуку: раз клюнул — четыре раза оглянется. Днем почти никогда не бывает. Прилетает украдкой в самые сумерки, словно чего-то стесняясь. Но зато уж если он за столом — все остальные поодаль ждут.
Большая нарядная сойка признает только одни сухари, схватила — и сразу же наутек! Она могла бы, наверное, утаскивать также мясо и сало. Но ломтики этой еды на кормушке пришпилены, унести невозможно, и сойка таскает что легче взять.
Не сразу я заприметил, может быть, самое любопытное из всего, что можно увидеть в окно.
Оказывается, и сорокам кое-что попадало с базы питания. Сами они ни единого раза не посмели сесть под окно (осторожность прежде всего!).
Но вот замечаю: только слетела сойка, сейчас же за нею вслед со шпиля елки метнулась сорока. Оказалось, сорока попросту отнимает сухарь. Драки не происходит. Сойка, то ли со страху, то ли уж так полагается по лесной иерархии, роняет сухарь, а сорока его поднимает.
Кроме простой и сытной еды, я положил в кормушку кое-что, превращавшее ее из столовой уже в хороший дорогой ресторан: яйцо, яблоко, лесные орехи, пригоршню калины. Но при наличии семечек, сала и сухарей «деликатесы» мало кого волновали. Яблоко, правда, синицы клевали, но скорее для утоления жажды (в это же время птицы хватали снег).
Треснувшее на морозе яйцо раздолбили, когда сало в кормушке иссякло. Причем сначала был съеден желток, и только потом неохотно синицы взялись за холодный мерзлый белок.
Орехи перетаскал дятел (ему помогал поползень). И только калина оставалась нетронутой. Но однажды в сумерки появился охотник и до этой еды — свиристель. Птица была, как видно, больна. Она держалась отдельно от пролетавших подруг, была ко всему равнодушна, небоязлива. Я выходил из-за шторы, но птица не улетала, только чуть подвигалась по жердочке. Ни к чему в кормушке, кроме калины, даже и не притронулась. Я сходил в деревню спросить: не запас ли кто-нибудь с осени ягод?
Добыл четыре пучка. Но птица больше не появлялась. А дня через два за домом под елкой обнаружилось пятнышко дымчато-сизых перьев. Скорее всего, сова, а может, все те же наблюдательные сороки…
Каждый, кто хочет, может устроить такую столовую за окном. Захотите птиц поснимать — соедините скрепками две половины оконной шторы, объектив аппарата просуньте в щель.
У меня до кормушки от форточки — полтора метра. К щелчку фотокамеры птицы привыкли. И я к их возне тоже привык. Иногда они все же мешают работать. Но зато утром птицы не дают потерять ни минуты. Чуть засинелось окно — синицы уже впорхнули в жилье через форточку, а дятел начал барабанить. Отличный будильник!
С Новым годом, друзья! Наши встречи в «Окне» будут иметь перерыв, но не очень большой.
Фото из архива В. Пескова.
На вопрос: «Был ли я в Ленинграде?» — я говорю: «Да, несколько раз». Знаю ли я Ленинград? Должен сознаться, нет.
Есть у меня на полке желанная книга, вернее, много томов большого труда «История Государства Российского». Я давно уже должен был бы приняться за это обязательное для меня чтение. Но в суете времени хватает лишь на поиски какой-нибудь справки. Читать же весь труд урывками, от случая к случаю, душа не лежит. Это все равно, что песню услышать: начало — сегодня, окончание — послезавтра. Два чувства испытываешь, когда глядишь на золоченые корешки. Первое: какое богатство, и тут, в кабинете, вот стоит только протянуть руку.
Второе: а время идет…
Что-то похожее получается и с Ленинградом. Я был в нем не меньше двадцати раз. Но все. бегом, на два-три дня, по каким-то срочным делам. Кое-что видел.
Был в Смольном, поднимался на макушку Исаакия, был на заводах, где делают корабли и оптические приборы, ездил на Черную речку, был на «Авроре» и в Петергофе, был в ленинградских театрах, со специальной задачей летал над городом на вертолете и хорошо помню его удивительные панорамы.
Но сознаю — это всего лишь картинки богатой, еще не прочитанной книги. Я не был в Русском музее, не был в Эрмитаже, не был в десятке других мест, составляющих плоть и дух великого города. Не был сознательно. Не хочется мимо сокровищ пробегать, поглядывая на часы. «Приезжай осенью или лучше даже зимой, когда не слишком много людей», — пишут друзья. К письмам прилагаются планы, где и в каком порядке мы побываем. «Это же близко. Ночью сядешь на поезд, а утром уже у нас». И я жду этой желанной спокойной осени или зимы, когда можно будет неторопливо прочесть эту удивительную книгу с золотым корешком — Ленинград.
А тут. на снимке — одна из многочисленных панорам города. Мы пролетали на высоте метров 200…
Фото автора.
Полностью поговорка пишется так: «Плавать по морю необходимо, жить не так уж необходимо». Глубина мысли состоит в том, что люди всегда дороже самой жизни ценили познание окружающего мира. Открывать неизведанное всегда рискованно. Но человек с колыбели своей истории сознательно рисковал.
Иначе мы не знали бы очертаний материков, глубин океана, пространства пустынь, высоту гор и толщи снегов. Все добыто дерзанием.
Каждый шаг отмечен смелостью, вызовом опасностям и лишениям.
Всех, кто по крохам и лоскутам собрал нынешний образ Земли, перечислить немыслимо, имя им — Человечество. Но самые яркие имена память наша хранит и хранить будет вечно: Колумб, Магеллан… Наш век этот список пополнил двумя именами: Гагарин, Армстронг…
Плавать по морю необходимо… На долю Гагарина и Армстронга выпало счастье утвердить философскую широту этой мысли, ибо речь уже шла не о море, не о Земле в целом, люди шагнули в пространство, лежащее вне Земли.
Все, что бывает после первого шага, всегда превышает размеры первого шага. Но идущие торной тропой и широкой дорогой непременно помнят о первом усилии, о впервые дерзнувшем.
В космосе люди живут теперь неделями, месяцами. Но нужны были сто с лишним минут, прожитых Гагариным, чтобы стало возможным все остальное.
Повод для этого разговора — день рождения Гагарина. Послезавтра, 9 марта, ему бы исполнилось сорок лет. Конечно, грустно, что дату человеческой зрелости мы отмечаем без самого человека. Но следует помнить: Гагарин и после вершинного взлета жил по закону: «Плавать по морю необходимо…»
У Гагарина два дня рождения. Первый, тихий и незаметный, — в крестьянском доме.
Второй — на виду всей Земли. Второе рождение вызвало множество чувств: «он человек — посланец Земли», «он наш, советский». И, может быть, самое главное чувство — «он такой же, как все», родился в крестьянском доме, мальчишкой бегал босым, знал нужду… Высшая гордость простых людей — видеть человека своей среды на вершине успеха. Это дает человеку надежду, силы и веру. Вот почему смоленский парень в один час стал гражданином и любимцем Земли.
С того апреля прошло уже (как летит время!) тринадцать лет. Мы помним: в родильных домах в те дни большинству мальчиков давали имя Юрий. Этим ребятам сейчас по тринадцать. Гагарин для них — уже история. Живой облик понемногу уже заслонен монументами, песнями и стихами, названиями пароходов, поселков, станций и площадей — обычный и естественный путь от жизни к легенде. И потому очень важно в день рождения Гагарина вспомнить его живым человеком.
Я знал Гагарина близко. Встречался с ним на космодроме, на свадьбе, на рыбалке, на собрании ученых, в почетном президиуме, в веселой комсомольской толкучке и дома в окружении ребятишек. Я видел Гагарина в одеждах, увешанных почетными орденами многих государств. И видел его в сатиновых трусах, когда космонавт шлепал себя ладонями по ногам, отбиваясь от комаров. Есть люди, знавшие Гагарина ближе и глубже. Думаю, лучшей, пока не написанной книгой о нем будет книга воспоминаний. Простых: безыскусных, каждое — на одну-две страницы воспоминаний. Мать, друзья детства, конструктор космических кораблей, государственный деятель, жена Гагарина, ракетчик на старте, космонавты, человек, отправлявший его в последний полет…
Каждый по слову — и мы получим живое свидетельство об очень дорогом для нас человеке.
Если бы пришлось участвовать в этой книге, свою страницу я написал бы о первой встрече.
Тогда, 12 апреля 1961 года, мы еще не знали, кто этот человек, была только фамилия и кое-какие подробности биографии. Не терпелось космонавта увидеть, и мы с репортером Павлом Барашевым, преодолев горы препятствий, получили разрешение полететь в район приземления. В огромном самолете Ил-18 мы были единственными пассажирами. Стюардесса явно знала какой-то секрет. И мы без большого усилия стали его обладателями: «этот самолет завтра доставит в Москву Гагарина».
В Куйбышеве нас ожидали новые баррикады препятствий, но часам к четырем дня мы все же пробились в крепость, охранявшую космонавта.
Это был дом на берегу Волги. В большом зале стоял бильярд. Мы стали гонять шары, нетерпеливо поглядывая на большую дубовую дверь.
Именно из нее, как нам казалось, должен был появиться космонавт. Худощавого миловидного лейтенанта, сбежавшего по узкой деревянной лестнице сверху, мы приняли за адъютанта, который, конечно же, должен тут быть…
— Вы из «Комсомолки»? — приветливо улыбаясь, сказал лейтенант.
Сверкающий позументом шлейф из пожилых генералов и врачей в штатском по лестнице сверху сразу же все прояснил — мы говорили с Гагариным! Но ничего богатырского в человеке. Рост — ниже среднего. Скроен, правда, на редкость ладно. В глазах веселые искорки.
Покоряющая улыбка. Все глубокомысленные вопросы, которые мы приготовили космонавту, оказались не к месту. Надо было спрашивать что-то очень простое. Гагарин нас выручил.
— Ну как там Москва?
У нас были газеты с первым рассказом о космонавте, со снимками его дома. Это было первое зеркало славы, и Гагарин с мальчишеским любопытством в него заглянул.
— Да, это Валя и дочка…
Мы оправились и поспешили с вопросами о здоровье, о самочувствии. Попросили сыграть в бильярд. Гагарин с готовностью взялся за кий и сразу же показал, что проигрывать не намерен.
Игры, однако, не получилось. Один из нас суетился со съемкой, а у медиков-генералов были свои обязанности — с шутками, под руку, но настойчиво они увели от нас лейтенанта Гагарина.
С лестницы, повернувшись, он подмигнул и показал руку, дескать, еще доиграем… Космонавт в эту ночь спал, как всегда, хорошо. А мы с Барашевым не заснули. Передав в газету заметку, долго отвечали на один и тот же вопрос. Все в редакции хотели знать: какой он? Потом почти до утра мы сидели возле приемника — на разных языках в эфире беспрерывно повторялось слово Гагарин.
Утром зал, где вчера мы начали бильярдную партию, заполнили именитые граждане города Куйбышева — директора заводов, руководители разных ведомств. У каждого был подарок для космонавта. И всех привело сюда беспредельное любопытство: какой он? А потом было море людей, в котором Ил-18 казался маленькой рыбкой. Гагарин в новой, с иголочки, форме майора стоял на лестнице, подняв для приветствия руки. Но море не хотело его отпускать.
Одно слово летало над полем: Га-га-рин! В эту минуту можно было понять: легкой жизни у парня не будет.
А этот снимок сделан уже в самолете, на подходе к Москве. Это были два часа в жизни Гагарина, когда все было позади и все только-только еще начиналось. В иллюминаторы были видны истребители почетного сопровождения.
Командир нашего самолета вышел сказать: «Что делается на земле, братцы! Наш радист не может отбиться. Журналисты умоляют, грозятся, требуют, просят хоть слово от космонавта»…
Таким было второе рождение Гагарина. Так началось испытание на человеческую прочность, более жесткое испытание, чем переход рубежей космоса. Ожидал ли он сам, что окажется на вершине внимания, любопытства и поклонения? За пять минут до посадки во «Внуково» я сел рядом с ним. Самолет пролетал как раз над Кремлем. Улицы были запружены людьми.
— В честь тебя… Ожидал?
Гагарин был смущен и заметно взволнован.
Он знал, конечно, цену всему, что совершил позавчера утром, но явно не ждал, не представлял этой лавины чувств, замкнувшихся на его имени…
И потом были еще семь лет жизни, напряженной жизни на виду у людей. Работа. Семья. Друзья. Все было, как у других. Но была еще трудная, пожизненная честь — быть символом нации, олицетворением всего, что стояло за его стовосьмиминутным полетом. Полная тяжесть этой нагрузки была известна только Гагарину. Но он никогда не пожаловался. Умел везде успевать. Знаменитая его улыбка не потускнела от времени, не превратилась только в защитное средство. Сверхчеловек? Нет, обычный человек из плоти и крови, но хорошей закваски был человек и очень крепкой закалки.
Этим и дорог. Мечтал ли еще полететь? Мечтал.
Говорил об этом не часто, но говорил. И были у него определенные планы… Таким людям надо бы отпускать по два века, а он прожил до обидного мало. Но жил хорошо. До последней минуты жил по высокому счету: «
Фото автора.
Любопытная новость. В животном мире объявился еще один сообразительный мастер. Расскажем о нем в том же порядке, как это сделал американский журнал «Нейшнл джиографик».
Фотографу-натуралисту Роберту Сиссону позвонили из штата Флорида. «Приезжай. Зеленая цапля ловит рыбу с приманкой». Фотограф, подозревая розыгрыш, огрызнулся: «Ты, наверное, слишком долго был на солнце?» — «Нет, Боб, это верно. Она бросает приманку в воду и, притаившись, ждет. Если рыба не появилась, цапля ловит приманку и переносит в другое место…»
Фотограф немедленно выехал во Флориду. Его снимки — доказательство удивительных и, судя по всему, недавно приобретенных навыков прирожденного рыболова.
На юго-востоке штата, в районе — Майами, есть океанарий. Тут держат для публики морских животных. Местечко это, изрезанное каналами, кишит водяной птицей и мелкой рыбой. Каждый промышляет еду на собственный лад. Но кое-что птицам и рыбам попадает из рук многочисленных посетителей. В парке стоят автоматы, продающие корм. За монетку получаешь пригоршню красноватых таблеток — и, пожалуйста, наблюдай, как вода закипает от рыбы возле прикормки. Конечно, немало таблеток люди теряют на землю, и сообразительная птица сумела понять, насколько добычливей рыболовство с приманкой.
Происходит все так. Небольшая голубовато-зеленая птица находит таблетку и уносит в укромное место канала или ручья. Вытянув шею, птица роняет приманку в воду и, слившись с берегом, застывает. Терпеливое ожидание.
И вот вода вскипает от рыб. Мгновенный бросок, и рыбешка пяти сантиметров — в клюве.
Повернув добычу головой вниз, цапля глотает ее, и снова неподвижное, терпеливое ожидание.
По наблюдению Роберта Сиссона, за двадцать пять минут цапля поймала 24 рыбки и промахнулась всего лишь два раза. Если приманку сносит течение, птица возвращает ее в нужное место. Уловистый уголок цапля находит почти безошибочно, но если «клев» слабоват, птица меняет место, перенося туда и приманку.
Все ли цапли этого вида рыбачат именно так? Нет. Другие ловят рыбешек дедовским способом — подолгу стоят у воды, ожидая, когда рыбешка случайно появится. Нетрудно понять, насколько ловля с приманкой добычливей. Цапля-изобретатель, несомненно, относится к числу гениев среди цапель. Ее догадка вполне стоит удочки, изобретенной некогда человеком. Трудно сказать, именно этой цапле надо выдать патент или кто-нибудь до нее пробовал подманить рыбу, а «гений» только успешно использовал привлекательный рыбий корм? Но так или иначе мы еще один раз убеждаемся: инстинкт инстинктом, а в сообразительности животным отказывать тоже нельзя — обязательно отыщется новатор, который сделает что-то не так, как все. И если открытие находится в соответствии со стабильными условиями среды, новшество закрепляется. У снятой тут цапли, по наблюдению Сиссона, есть уже подражатели, правда, не столь способные и прилежные. И все же наглядная выгода рационализации, несомненно, послужит уроком для птиц, особенно молодому потомству, которое учится жить. Но говорить, что все зеленые цапли будут впредь охотиться только так, будет поспешностью.
В новой «технологии» есть один неустойчивый, искусственный элемент, который неожиданно может выпасть, и система нарушится. Речь идет о приманке. По какой-либо причине таблетки перестанут вдруг продавать, перестанут терять и так далее. Или еще вариант: цапля попадает в такое место, где гранулу концентрата просто и не найти. Вот если в самой природе птицы отыщут приманку, способную плавать и привлекать рыбу… Но для этого, как видно, нужен еще один гений или хотя бы счастливый случай должен пойти навстречу зеленым цаплям…
1.
2.
3.
Живая природа неустанно совершенствуется и приспосабливается. Все, что притерто, проверено и испытано, бережно сохраняется. Но ничего абсолютно застывшего нет — беспрерывные пробы, находки, тупики и неожиданные перспективы. В последние годы сделано много интереснейших наблюдений. Обнаружено, например, что некоторые животные пользуются орудиями труда. Каланы камнем разбивают панцирь моллюсков. Галапагосский вьюрковый дятел иголкой кактуса достает личинок из ходов в древесине. Обезьяны с помощью палочки лакомятся термитами. Африканские стервятники, не способные раздолбить скорлупу страусовых яиц, берут в клювы камни и таким образом достигают желаемого. Орлы, как известно, разбивают панцири черепах, бросая добычу сверху. То же самое вороны проделывают с речными моллюсками. В Африке я наблюдал охоту одной из цапель: отставив крыло, она создавала тень над водой, в которой спешила укрыться потревоженная живность. В этом «укрытии» цапля и настигала добычу.
Можно не сомневаться: в природе много еще незамеченных или неподтвержденных свидетельством фотокамеры тайн. В разных местах и от разных людей я, например, слышал рассказ о том, как лисицы ловят раков… хвостом. Этот способ охоты перестал казаться очень уж фантастичным, когда я вспомнил, как в детстве мы, ребятишки, ловили раков, опуская на веревочке в воду клочки овчины. Раков, застрявших клешнями в шерсти, мы успевали кидать на берег. И все же лисья охота остается в разряде баек, пока не будет фотографически подтверждена, подобно вот этому рассказу о цапле.
Убедительность фотографического свидетельства огромна. Кино- и фотосъемка разбивания страусовых яиц птицами с помощью камня произвела очень большое впечатление на биологов и любителей природы. Ученые, занятые поведением животных, сочли это открытие сенсационным и удивились: почему же раньше этого не наблюдали? Но оказалось, что наблюдали! Наблюдали охотники-африканцы.
Наблюдение было описано также европейскими натуралистами в 1912,1903 и даже в 1876 годах.
Но на рассказы не обратили внимания (байки!) и позабыли о них. Надо было увидеть снимки и кинокадры, чтобы воскликнуть: это же чудо!
Цените возможности фотокамеры.
По воскресеньям или субботам мы теперь снова будем встречаться. Среди обширной почты в наш уголок есть много просьб рассказать о животных Североамериканского континента. Мы посвятим этому несколько «Окон».
Фото из архива В. Пескова.
Слову «целина», что означает по словарю «непаханая», необработанная землю, суждено было вобрать в себя нечто большее. Целина стала понятием географическим, социальным и героическим.
История Земли знает немало массовых переселений людей. Одно из них — заселение Америки, длившееся несколько веков.
Всплеском, яркой страницей этих миграций было заселение в прошлом веке Великих равнин, распашка их и превращение в житницу. Американские переселенцы были мужественные люди.
Началом жизни на новых местах были костры и землянки. Землепашцам не на что было надеяться, кроме как на свои силы и свое мужество, в лучшем случае на поддержку соседа.
Переселение на земли Востока у нас имело ту же задачу: сделать житницей дикие степи. И трудности были те же. Палатки, землянки, костры, палящее солнце, от которого некуда спрятаться, ветер, снега… Через все это надо было пройти, прежде чем спавшие земли стали кормить человека.
От пионера — поселенца Америки наш целинник и все великое переселение отличались тем, что освоение новых земель не просто поощрялось государством. Оно было поддержано всеми средствами государства.
Деньги, техника, строительные материалы и, главное, всеобщее внимание были отданы людям, ехавшим на Восток. Несколько лет страна жила этим переселением, восхищаясь мужеством людей, укоренявших жизнь в доселе пустынных местах и делясь с ними всем, чем можно было поделиться.
Это были славные годы! Первая палатка, первая борозда. Первые всходы. Первый хлеб. Первый ребенок, родившийся тут. Первая могила. Первый поселок. Первые деревца. Сколько всего дорогого заключено в слове первый. Это было молодое, осязаемое, романтическое движение вперед, дававшее щедрые всходы.
Я не был на целине в годы палаток. Два этих снимка сделаны уже на поднятой целине. Уже хлеба, а не дикие травы росли в степях. Мы тогда удивлялись: как шоферы ухитряются находить путь в этих желтых пространствах? Ни деревца, ни пригорка, ни каких-либо других ориентиров — только хлеба! Вот один из этих ребят. Я встретил его на дороге за нехитрым обедом — кусок хлеба, суп из котла полевой кухни… Увидев фотокамеру, шофер приосанился: «Сделай милость, увековечь!» Вот таким он и был, переселенец-целинник.
Второй снимок сделан два года спустя в Казахстане, зимой. Земли уже обжиты. Уже не один урожай собран с этих полей. Уже есть опыт: хочешь наполнить закром, пахать надо не только землю, но и снега.
Целина… Очень много всего дорогого для нас вместило емкое слово. Это целый пласт нашей жизни.
Фото автора.
В свете фар сверкнули два глаза, быстрая тень перед самой машиной метнулась через шоссе. Собака? Вряд ли, южный угол Дакоты угрюм и пустынен. Холмы, горбами встающие друг за другом. Холодный, бесстрастный отблеск дорожных знаков. И вдруг два живых огонька.
— Койот… — говорю я Борису. Но он уже дал задний ход и ставит машину наискосок, осветить фарами гребень холма.
Ясно, это койот, хотя мы оба видим его впервые. Он почему-то не скрылся за гребнем, навострив уши, наблюдает за нами. Свет едва его достигает. Можно лишь догадаться, что шерсть у зверя и метелки полыни — примерно одного цвета. Койот рискует. Дробь его не достанет, но пуля наверняка. И все же он не спешит укрыться за гребень, любопытство держит его на месте.
Койот — близкий родственник волка. Точнее сказать, это и есть волк, равнинный луговой волк. И все же волк в Америке — это волк, а койот — это койот. Волков почти полностью истребили, а койот пока держится.
Вряд ли есть на земле еще зверь такой же жизненной силы. Убивали койотов без одной ноги; с перебитыми, но сросшимися ногами; без челюсти; оскальпированных; с колючей проволокой, впившейся в тело. Он приспособился к климату всех широт, он изворотлив, хитер и находчив, осторожен и дерзок. В любом месте койот найдет себе пищу. Его добыча: мелкие грызуны, птицы и птичьи яйца, змеи, лягушки, желуди, виноград, земляника, горох, кузнечики, падаль.
Ну и справедливым койоты считают дележ с человеком кур, ягнят и телят. Вот почему закон милосердия этого зверя обходит. Койотов бьют беспощадно. И по этой причине он вызывает невольное сочувствие. При нынешнем натиске на природу человек сознательно дает шансы выжить многим животным, оберегает их. Этот же зверь обязан жизнью только себе самому…
Минут восемь, не выходя из машины, мы наблюдали койота.
Встречи с животными — украшение всякого путешествия, а иногда главная, наиболее ценная его часть. Увидишь в знакомом лесу хорошо известного тебе лося — и то уже радость на целый день. На чужой же земле любая травинка, любой след, звук, всплеск на воде будоражат твое любопытство. Как хотелось иногда неторопливо уйти от шоссе хотя бы на километр. Смоляная духота леса, покрытое белым туманом болото, степные речонки в кудряшках ивы и тополей прятали недоступную глазу жизнь. Шоссе было берегом океана, на который лишь изредка волны бросали глубинную живность. Этот койот в Дакоте… А через день в штате Вайоминг в полдень при ярком солнце мы увидели стадо вилорогих антилоп. Они паслись в болотце, рядом с дорогой, и, казалось, не обращали внимания на пролетавшие мимо автомобили.
Но стоило одному из них сбавит ход, замереть (на почтенном расстоянии от болотца), как антилопы дружно подняли головы. Машина тихо попятилась — антилопы сошлись кучнее. Из машины вышел фотограф — антилопы, подобно кузнечикам из-под ног, желтоватыми пятнами брызнули по пригорку. Но совсем убежать они не спешили. Зная, что любопытство держит на месте этих аборигенов Америки, я подливаю масла в огонь — расставил широко в стороны руки (в одной — фотокамера, в другой — белый платок) и, плавно покачиваясь, иду на пригорок.
Хорошо видно: антилопы волнуются — хвосты над белыми «зеркальцами» нервно шевелятся, головы круто повернуты в мою сторону. Критической дистанцией оказались шагов полтораста. Первой скрывается то ли вожак, то ли самая осторожная, и за ней все — в четверть минуты стадо скрывается за холмом. Но великая вещь любопытство! Пока выливаю из ботинка болотную жижу, антилопы возвращаются на пригорок. Повторяю свою уловку. Стоят, смотрят…
Возможно, эта игра могла бы и затянуться. Но люди ведь тоже существа любопытные. Из проезжающих по дороге автомобилей видят необычное зрелище. И вот уже три машины стоят у обочины. В обход болотца бегут девчонка в голубых шортах и старик с фотокамерой. Но это уже слишком для антилоп…
В штате Вайоминг мы, пожалуй, больше, чем в другом месте Америки, извели пленки на птиц и зверей. Олени, бизоны, лоси, медведи, бурундучки, ворон, казарки и кулички, казалось, только и ждали фотографа. Но все, что слишком доступно, не может взволновать так же, как нечаянная встреча с диким и осторожным зверем.
Даже лось (он чем-то неуловимо отличается от нашего), со всех сторон обхоженный нами в Йеллоустоне, совсем иным зверем показался в штате Айдахо, когда он лишь на минуту выскочил на поляну и тотчас же ринулся в гущу приречного тальника. Хруст веток, хлюпанье.
Плеск воды… И вот уже лось отряхнулся по другую сторону речки и опять немедленно — в чащу…
* * *
В Америке обитают 400 видов млекопитающих. Если бы выстроить, как на смотре, все четыреста видов, то, проходя мимо, мы различили бы много знакомых: лось, олень, антилопы, медведи, волк, выдра, бобр, лисы (красные и серые), дикобраз, росомаха, норка, куница, рысь, белки, бурундучки, дикие свиньи пекари… Европейцы, вслед за Колумбом ступившие на неожиданно найденный континент, сразу поняли его родство с Европой и Азией.
Бизон мало чем отличался от зубра. Медведи, бобры, лоси, волки и лисы имели те же повадки.
Пуму посчитали за льва. И, пожалуй, только четыре животных были тут ясно чужие. Тяжелая небоязливая птица индейка, столь же небоязливый вонючий скунс, белка-летяга и странный, «носящий детей в кармане», опоссум. Эти «коренные американцы» стоят особого разговора. Они и сегодня поражают так же, как поражали первых белых охотников.
А вот ондатру в болотистой пойме Миссисипи мы разглядывали как хорошо знакомого «своего зверя». А между тем ондатра — коренной самобытный американец. Переселенцы не сразу ее заметили (в те времена настоящую цену имели только бобровые шкурки), но сегодня ондатра едва ли не главный поставщик добротного и красивого меха. У нас в стране ондатра нашла вторую обширную родину и расселилась поразительно быстро. В 1928 году американку впервые к нам завезли. Через десять лет ее стали уже промышлять. А в 1956 году было добыто шесть миллионов ондатровых шкурок. Из многочисленных вольных или невольных переселений животных ондатру надо считать эмигрантом очень желанным. (В плотно заселенных местах Европы она, впрочем, объявлена вне закона — разрушает плотины и дамбы.)
В Америке ондатру кое-где истребили, но не сознательно, а в результате изменения режимов рек, озер и болот (за последние 30 лет численность сократилась почти в три раза). Но в разном числе ондатру по-прежнему можно встретить на всех широтах от Аляски до Мексики и от Восточного побережья до Калифорнии. Американцы тратят немало усилий для сохранения зверя. У Миссисипи мы наблюдали систему специальных запруд, плоты и убежища для ондатры. Тут истребляют хищников, приносящих урон пушному хозяйству.
В жизни Америки до последнего времени животные играли заметную роль. А если глянуть назад лет на 150–200, в те времена, когда разведку земель вели охотники и лесные бродяги, мы увидим: жизнь человека во многом зависела от того, с пустыми руками или с добычей вернулся он в хижину. А еще раньше, до белых людей, природа снабжала аборигенов Америки всем, что надо было для жизни. И дело не только в том, что охота давала индейцу пищу, мех, шкуры и украшения. Духовная жизнь людей находилась в тесном переплетении со всем, что бегало и летало, плавало, ползало и порхало.
Перечитайте «Песню о Гайавате» или записки индейца Серой Совы, и вы почувствуете этот далекий, увы, потерянный мир. Поэзия бытия, школа познаний, объяснение смысла жизни, обряды, лечение от болезней, поверия — все у индейца тесно соединялось с жизнью животных.
У каждого племени был свой, особо почитаемый (тотемный) зверь или птица. Весь строй имен был связан с названиями животных. Новорожденных называли: Орлиный Глаз, Одинокий Бизон, Серая Цапля, Бродячий Бобр, Журавлиное Перышко, Пятнистый Лис, Красное Облако, Отставший Лось… До сих пор имена детям индейцы ищут в «святцах» природы. В Южной Дакоте мы говорили с двумя парнями из племени сиу. Их звали Клиренс Двукрылый и Джо Двукрылый.
В блокноте у нас были выписки из «Песни о Гайавате», и очень хотелось проверить название птиц и зверей, упомянутых в знаменитой поэме. Но держались Двукрылые напряженно (от белых индеец всегда ожидает каких-нибудь неприятностей), и природы разговор не коснулся.
А между тем вот они, названия птиц и зверей, в том виде, как записал их Лонгфелло и как сохранил их звучание Бунин в переводе на русский.
Амик — бобр, Аджидомо — белка, Амо — пчела, Кэноза — щука, Моква — медведь, Мушкодаза — глухарка, Шух-шух-га — цапля, Куку-кугу — сова.
По этим звучным словам мы чувствуем самобытность и поэзию индейского языка, непосредственность восприятия мира природы. Произнесите название совы — Куку-кугу — и вы обнаружите: это же птичий крик! Да, именно так кричат по ночам совы и в Америке, и у нас. А если вы слышали, как взлетает молчаливая цапля (шух-шух-шух — ударяют по воздуху крылья), вам сразу станет понятна природа индейского слова.
Трагедия индейцев не только в том, что пришельцы их убивали, теснили вглубь континента и загнали, наконец, в резервации. Индейцы были обречены еще и потому, что белые люди беспощадно истребили животных — основу жизни почти всех племен…
Сами выходцы из Европы три-четыре столетия черпали из бездонного, как вначале казалось, колодца природы. В отличие от индейцев они били животных не только для нужд насущных, но и чтобы разбогатеть. (Меха были первой статьей экспорта из Америки.) Жизнь продвигавшихся к западу поселенцев протекала среди дикой, необычно богатой природы. И это наложило, конечно, отпечаток на характер американцев. Они считают себя нацией охотников, они любят, знают свою природу, прилагают сейчас усилия (значительно запоздавшие!) сохранить все, что можно еще сохранить. Животный мир лишь для очень немногих остался источником существования. Зато масса американцев почувствовала, «как бедна и скучна будет жизнь, если землю заполнят только автомобили». Среди ценностей, которые утверждались в Америке многие годы (машины, дороги, постройки, техника быта, феерия зрелищ), на видное место вдруг вышла ценность жизни исчезающих журавлей, бизонов, волков — «их невозможно заново сконструировать». Смысл этой драмы осознан американцами. Иногда даже чувствуешь: ценность человеческой жизни — ниже ценности жизни животных. В фильмах никогда не коробят убийства и пытки людей, но зрители протестуют, если объектом жестокости стало животное.
Интерес к животным у массы людей очень велик. Это заметно уже по рекламе — рядом с товаром изображают какого-нибудь представитель фауны. Футбольные клубы носят названия распространенных животных. В Вайоминге — «Барсуки», в штате Дакота — «Койоты» в Мичигане — «Росомахи», во Флориде — «Дельфины», в Миннесоте — «Гоферы» (Крысы)… Американец едет за несколько сотен километров, чтобы увидеть, как где-нибудь на лужайке пасется олень, как в октябре в облетевшем лесу при лунном свете носятся белки. Он хочет, чтобы его сынишка услышал, как в потемках пыхтит, слезая с дерева, дикобраз, как воют сбереженные в заповеднике волки.
Увы, эти картины былого рая земли Америки удается видеть все реже. Природа беднеет, несмотря на усилия ее сохранить. Проблема еще и в том, что житейски люди порывают нити, соединявшие их с природой. Подавляющее число американцев живут в городах. Наезды в национальные парки и отдых в «зеленых зонах» не восполняют потери.
Человек хочет видеть животных возле себя постоянно. В большой мере, как пишут сами американцы, способствуют этому разобщенность людей, жестокость и бессердечность, царящие в обществе, одиночество.
В ком же находят друга?
В собаках и кошках в первую очередь. Процветают зоологические магазины. Возникла целая индустрия обслуживания животных.
В Вашингтоне мы посетили один из трехсот разбросанных по стране специализированных магазинов, встречающих тебя изречением: «Настоящую любовь за деньги можно купить только здесь!..» Это был поразительный магазин. Мы с любопытством рассматривали полки, где стояли собачьи консервы, мешочки с зерном для птиц, пакеты с комбикормами, баночки с сушеными насекомыми и молочными порошками.
(На еду для животных Америка тратит два миллиарда долларов!) У полки с пластиковыми костями, пластиковыми бананами и морковками («имеют естественный запах!»), с пластиковыми сосками для собак, с нарядными подушечками и элегантными кроватками для кошек мы задержались и чем-то привлекли внимание молодого щеголеватого продавца.
— У джентльмена есть какие-нибудь пожелания?..
Мы извинились. Но удержать улыбку при виде собачьих ботинок, беретов, пальтишек, трусишек, мохнатых купальников (надписи — «чистый хлопок», «чистая шерсть», «сшито по последней моде») было нельзя. Нельзя и перечислить всего, что, спекулируя на любви к животным, производят на свет дельцы. На полках лежали собачьи плащи с капюшонами, собачьи очки от солнца, лак для ногтей, специальные паста и щетки для собачьих зубов. Отдельно с пометкой «новинка» лежали часы на лапу овчарки…
Извращения любви к животным поразительны. Наследство в 100 тысяч долларов «любимой собаке», специальные такси для собак, специальные парикмахерские, собачьи рестораны, похоронная служба и кладбища для собак — вовсе не анекдоты. Животное часто бывает игрушкой моды, престижа и благоглупостей. Собака, кошка, хомячок, канарейка для богатого человека это слишком уж просто. Заводить, так уж крокодила, удава, грифа, кенгуру, обезьяну, волка, варана. И заводят.
Можно почувствовать меру любви к животным, глядя на ребятишек, несущих из магазина в Нью-Йорке морских свинок и хомячков — зверьков бережно держат в теплых ладонях, их подносят к щеке или прячут за пазуху.
Это любовь, несомненно. Без нее человеку, возможно, трудно прожить. Но выложить полтысячи долларов за привезенную с края света рыбешку, построить в доме бассейн для «любимого крокодила», завести льва для удивления и развлечения гостей, похоронить собаку в гробу из красного дерева, с оркестром и памятником (прейскурантная стоимость похорон — 3000 долларов)… От подобной любви к животному миру веет уродством.
* * *
Перебирая в памяти встречи с животными, почему-то в первую очередь вспоминаешь койота из Южной Дакоты. Недоверчивый, молчаливый и любопытный дикарь подарил нам в дороге десяток очень хороших минут. Храни его бог от любопытства к автомобилям, ведь могут ехать люди с винтовкой… Ну и, конечно, нельзя позабыть «вашингтонский сюрприз». Мы были в гостях в домике на краю города. Хозяин (ученый-зоолог) после ужина пригласил гостей в сад. Не успели мы сесть на скамейку, как в полосу света из окон вышел мохнатый небоязливый зверь. Белые полосы над глазами, белая оторочка ушей, два белых пятна на носу и полосатый хвост…
— Ракун?..
— Ракун, — улыбнулся хозяин и на ладони протянул зверю яйцо. Подарок был принят.
Держа яйцо в лапах, ракун аккуратно выпил его и, бросив скорлупки, выжидательно поднял морду. Морковка и кусок дыни были съедены также проворно. А ломтик сырого мяса енот унес в темноту. Хозяин поднял кверху палец, и мы услышали плеск воды. Свет фонаря енота не испугал. Он шумно и с видимым удовольствием продолжал полоскать говядину в деревянном корытце. Прирученный зверь? Ничуть не бывало. Дикий енот! В отличие от нашей енотовидной собаки ракун — енот настоящий, «енот-полоскун» иногда называют его за повадку полоскать добычу в воде. Он обитатель лесов, но, подобно нашим ежам, приспособился жить вблизи от людей. Его встретишь на окраинах Вашингтона, живет даже в парках, в садах у домов. Визит за едой — дело обычное для енота. В середине лета самка приходит уже не одна, а приводит выводок малышей — трех-четырех белобровых, белоносых, с хвостами в полоску прожорливых ракунят.
Увидеть зверя… В большом путешествии это не менее интересно, чем встреча и разговор с человеком.
Фото В. Пескова и из архива автора.
Из животных в Америке, как, впрочем, и всюду, чаще всего встречаешь птиц. А из птиц, пожалуй, чаще всего — дроздов. В начале пути в Аппалачах мы проснулись от мелодичного пения. В горах только-только растаял снег. Деревья были еще без листьев, певца нетрудно было хорошо рассмотреть. Робин (так зовут американцы дрозда) был несомненный родственник европейских дроздов — те же формы, тот же характерный полет. Чуть иной была лишь окраска. У Великих озер дроздов мы застали уже на гнездах. В городке Клинтоне робин прилежно сидел в гнезде, свитом на перекладине лестницы, прислоненной у двери мотеля. Вечером я снимал втянувшего голову в перья дрозда с расстояния в пять шагов. А ночью, протянув в темноту руку, коснулся дрозда ладонью.
Только после этого птица взлетела…
Через месяц, вернувшись к восточному побережью, в ста километрах от Вашингтона, в купленной нашим посольством усадьбе мы наблюдали черных дроздов. Выводки только-только покинули гнезда и совсем людей не боялись. Дрозды сновали по стежкам, копошились в траве, молодые ветки деревьев буквально гнулись от птиц. Я не нашел в них какого-нибудь различия с нашим черным дроздом, разве что более суетливы, горласты и многочисленны.
Скопления их напоминали стаи скворцов. Запомнилось пение двух птиц, которых мы не увидели. На равнинах (в Миннесоте и Южной Дакоте) звенел колокольчик, напоминавший нашего жаворонка, но более резкий и звучный.
Певца, однако, сколько мы ни старались, увидеть не удалось… Вблизи Вашингтона и почти всюду, где дорога шла лиственным лесом, мы слышали однообразные звуки какой-то очень распространенной птицы. Мальчишка в Пенсильвании сказал нам, что это «птица-проповедник». Орнитологи подтвердили: это народное название дано красноглазому виреону за монотонное повторение одних и тех же звуков.
Всего в Америке 800 видов птиц. От крошечной колибри до огромных, исключительно редких теперь кондоров. Кондоров и колибри мы не увидели. Но видели сов, скопу, ястребов, журавлей, цапель, уток, гусей, лебедей, куликов, куропаток. Это был привычный, вполне знакомый по Европе и Азии мир летунов. Разве что «платье» у них было скроено чуть иначе, чуть отличались окраска, повадки. Но цапли так же, как на болотах Европы, охотились за лягушками, дятел вел операции на деревьях. (Тут есть еще дятел под названием сокоед.) Ласточки и в Америке полагают, что провода вдоль дороги натянуты исключительно для сидения ласточек. Воробьи в Америке так же нахальны, как и у нас, и так же вездесущи скворцы.
Об этих двух эмигрантах из Старого Света надо сказать особо. В Америке они не водились, и поселенцы, оседая на здешних землях, тосковали без привычных у европейского дома птиц. «Частицей родины» в Америку были доставлены несколько пар воробьев. Место для жизни воробьям показалось вполне подходящим, и они начали плодиться. Радость от чириканья птиц охватила Америку. Серьезные газеты писали о воробьях вот так: «Приветствуем вас, прекрасные божьи пташки! Дышите свободой Америки, размножайтесь и пользуйтесь дарами нашей гостеприимной земли!» («Нью-Йорк геральд».) Домики для воробьев, корма для воробьев, стихи о воробьях, статьи о воробьях…
Любовь всеобщая и большая, однако, кончилась очень скоро. Воробьев стало так много, что набеги их на поля сделали нетерпимыми. И пронесся клич по Америке: бей воробьев! Ловушки, сети, яды, проклятия в газетах, в разного рода дискуссиях. Война с воробьями была и смешной, и серьезной, ну и, конечно, птицы ее проиграли. (А возможно, сама природа утихомирила вспышку чрезмерной численности.) В наши дни воробьи Америке, кажется, не угрожают.
Другой эмигрант, скворец, был привезен в Новый Свет, когда воробей уже перенес и славу, и поругание. В 1890 году в Нью-Йорке, в Центральном парке, выпустили 100 птиц. Сто птиц всего. Но сегодня скворец едва ли не самая распространенная птица Америки, и вред от нее местами ощутимее пользы. Подобно воробью, скворец уже выдержал натиски ядов, сетей, динамита, но, судя по всему, благоденствует — стаи птиц не встречаешь разве только в пустынных районах. В местах особенно благоприятных стаи скворцов наносят ущерб, сравниться с которым может только ущерб, наносимый полям африканскими ткачиками. В штате Кентукки, по подсчетам, обитает 11 миллионов скворцов.
Дело дошло до того, что губернатор У. Форд попросил правительство Вашингтона оказать федеральную помощь пострадавшим районам.
Дело, однако, не только в поглощении урожая. Несметные полчища птиц заполняют парки и улицы городов. «Тротуары и мостовые становятся скользкими от помета», — пишут газеты. Санитарная служба США находит это опасным для здоровья людей… Такова история двух хорошо знакомых нам эмигрантов.
Из многочисленной пестрой и скромно окрашенной мелкоты опытный глаз мог бы в Америке выделить родичей наших синиц, зябликов, славок и мухоловок. И мог бы сразу заметить птиц, каких не увидишь в Европе. Мы же запомнили только двух наиболее самобытных американцев: на Востоке — пурпурного кардинала, на Западе (в районе полупустынь) — дорожного бегунчика. Кардинала просто нельзя не заметить. Кто видел наших розово-дымчатых свиристелей (в Америке эти птицы тоже живут), легко представит размеры и очертания кардинала. Но окраска! Невозможно глаз оторвать от этой пурпурной спокойной птицы. Кардинала немедленно замечаешь в зеленом лесу, и можно представить, как он особо наряден и привлекателен в зимнее время. Снегирь рядом с ним показался бы скромно одетой птицей.
И дорожный бегунчик… Тощую голенастую птицу мы видели несколько раз у шоссе в Аризоне. Я выскакивал из машины с попыткой заснять бегуна. Напрасно! Не взлетая, скорее, чем наш коростель, бегунчик скрывался в жесткой траве. Скорость серого в крапинку «шильца» — более двадцати километров в час. На полном ходу с помощью длинного, как у сороки, хвоста бегунчик может повернуть круто в сторону или сразу остановиться. В полупустынных районах Америки дорожный бегунчик занимает примерно ту же природную нишу, что и птица-секретарь в Африке — известный охотник на змей. По сравнению с ней бегунчик — малютка, но гремучей змее лучше с ним не встречаться — нападает решительно и побеждает. Так же, как кардинал, бегунчик — любимая птица американцев.
А на Северо-Западе, в штатах Вайоминг, Айдахо и даже в жаркой Неваде, мы встретили земляков — над заборами, над верхушками елок,
в местах людных и совершенно пустынных порхали сороки. Есть ли более распространенная по Земле птица, чем эта длиннохвостая бестия?! У нас в стране она повсеместна от Прибалтики до Камчатки, от океана на севере до самых южных границ. Я видел сорок во Вьетнаме, сидящих на пальмах, видел на редких кустиках вдоль дороги в Китае. В штате Айдахо, проезжая мимо полянок с елками и березами, мы заглушили мотор — постоять в тишине, полюбоваться нырявшими в воздухе птицами…
И воробей способен разбередить воспоминания о доме. Но сороки в Айдахо нам показались еще и очень красивыми.
Позже, листая книги об экспедиции (1804–1805 годов) знаменитых американских путешественников Кларка и Льюиса, мы нашли в них строчки и о сороке с восклицанием: «Очень красивая!» Льюис и Кларк увидели птицу впервые. На восточном побережье Америки ее не было. «Прелестная птаха!» — писали землепроходцы президенту Джефферсону, пославшему их в экспедицию. Президент был любителем птиц — «держал ручного пересмешника, храбро разгуливавшего по Белому дому». И ему в подарок с дальнего запада землепроходцы решают послать не что другое, а именно сороку. «Четыре пойманных птицы зиму держали в клетке и с первой лодкой отправили вниз по Миссури…»
Солнце, синее небо и пение птиц принадлежат к числу радостей, одинаково доступных богатым и бедным. Бедняк даже скорее, чем люди, оглушенные «гонкой за процветанием», услышит свист пересмешника, горстью крошек заманит к окну синиц. Американцы птиц любят.
Птичьих домиков возле жилья тут, правда, меньше, чем в подмосковной деревне, но если уж строят квартиру для птиц, то это не будет простецкий скворечник из неструганых досок или приют из дуплистой осины. Непременно замысловатой архитектуры особнячок! Все выстругано, прошпаклевано, расцвечено краской.
Недостает такому жилищу разве что холодильника, электричества и почтового ящика. Но, странное дело, птицы, обычно предпочитающие простую без выкрутасов дуплянку, селятся и в этих коттеджах. Впрочем, селятся не везде. Есть места, где с людьми выжить могут только неприхотливые воробьи.
В качестве заменителей живых птиц продаются алебастровые в натуральную величину дятлы, дрозды, кардиналы. Птицы искусно раскрашены. Это что-то вроде широко распространенных в Америке пластиковых цветов. Птицы пока еще не поют, но разве трудно заставить их петь в наше электронное время?!
Потеря живой природы вблизи жилья заставляет людей искать ее там, где она еще сохранилась. Этим объясняется широко распространившееся сейчас увлечение «ездить наблюдать птиц». Вооруженных биноклями, магнитофонами и фотокамерами «птичников» сейчас в стране (статистике все известно!) около девяти миллионов. «Наблюдение птиц можно назвать предрассудком, традицией, искусством, наукой, удовольствием, увлечением или скукой. Все зависит от характера самого наблюдателя», — пишет один орнитолог. Все верно, но главное в этой не проходящей моде — тоска по миру, от которого человек отдалился либо совсем теряет его.
Некоторые виды птиц на Североамериканском континенте исчезли совсем, другие обречены. О знаменитом калифорнийском кондоре орнитолог Роджер Питерсон в своей книге «Птицы» сообщает следующее: «Менее ста лет назад один охотник, подстрелив антилопу, подсчитал, что к туше слетелось полтораста кондоров». Сейчас этих птиц осталось не более 40 экземпляров.
Надо отдать должное американским ученым.
Они ведут за птицами серьезные, планомерные наблюдения. Тщательно изучают влияние на крылатую фауну химикатов, делают все возможное для спасения обескровленных видов.
В своей работе орнитологи используют новейшие технические средства. Крохотные передатчики, с помощью пинцета прикрепленные к перьям, дают ценную информацию о кочевках и сезонных миграциях птиц! Радиолокация помогла проследить пути ночных континентальных пролетов осенью и весной. Каждый год в Америке устраивается «Рождественская перепись птиц». Большое число участников (около 20 тысяч) и хорошо отработанная методика приносят науке важные сведения.
Как и везде на Земле, особо интересное время наблюдения птиц — весенние и осенние перелеты. Из белых людей первым в Америке это волнующее зрелище видел Колумб со спутниками (бесконечные стаи птиц указали на близость земли, помогли правильно ориентировать корабли). Сегодня такой ориентир для моряка не слишком приметен — птичьи стаи катастрофически поредели. И все же каждую осень с дальнего севера, из Канады, над массивом Соединенных Штатов четырьмя путями (вдоль побережья на Западе и Востоке, над Миссисипи и Великими равнинами) движутся к югу волны пернатых переселенцев, чтобы весной пуститься в обратное путешествие.
Кое-где на пути перелетов возникают препятствия. Много птиц разбиваются о небоскребы Нью-Йорка. А к западу от Великих озер в городе О-Клэре (штат Висконсин) на пути птиц оказалась высокая телебашня. За ночь с 18 на 19 декабря 1964 года об эту преграду разбилось 30 тысяч птиц, главным образом славки, горихвостки, дрозды.
Однако пути миграций от этого не меняются. В районах с устойчивым климатом поразительно постоянны и сроки прилета птиц.
Вблизи Лос-Анджелеса мы проезжали мимо разрушенного землетрясением монастыря Капистрано. Это место известно едва ли не каждому американцу, но отнюдь не своей романтической стариной. Капистрано прославили ласточки.
Вот уже более сотни лет они появляются на развалинах в один и тот же день (19 марта) и в один и тот же день (23 октября) улетают. В день отлета и день прилета в Капистрано собираются много тысяч туристов и жителей близлежащих поселков. И ни разу птицы не подвели ожидающих. Зимуют ласточки в Мексике.
Покидают ли птицы землю Америку? Для массы пернатых океан — препятствие слишком большое, и пути перелетов лежат в пределахюжной и северной части материка. Но несомненное сходство многих птиц Америки с птицами Азии и Европы заставляло подумать, что перелеты, хотя бы случайные, над океаном все же возможны. Кольцевание подтвердило предположение. Меченых странников (всего в Америке окольцовано 14 миллионов птиц) стали довольно часто встречать в Европе и Азии.
Только Московское бюро кольцевания сообщило орнитологам США данные о 417 птицах (двадцати видов), залетевших в нашу страну.
Если учесть, что лишь малая часть перелетных птиц снабжается меткой и лишь небольшое число помеченных попадает в руки людей, то станет понятно: перелеты над океаном не так уж редки.
Птицы раньше, чем самолеты, связали материки. В любом месте Земли птицы — самое яркое, самое щедрое, самое заметное проявление жизни. Сколько горячих слов уже сказано о важности быть бережливыми на Земле. Вот еще одно мудрое изречение — плакатик у сельской школы в штате Висконсин: «Птиц ничто не охраняет больше, чем любовь к ним».
Фото В. Пескова и из архива автора.
Родственники? Нет. Роднит их только потребность искать убежище на деревьях и то, что эти коренные американцы были сразу замечены поселенцами из Европы. Надо признать, в глаза они не бросаются (невелики и достаточно скрытны), не усмотрели в них люди и какой-нибудь пользы. Просто были два эти зверя так необычны и самобытны, что сразу попали в число диковин Нового Света. В самом деле, как не разинуть рот, видя висящее вниз головой на длинном, как веревка, хвосте мохнатое существо. Час висит на суку, два… день висит.
Это опоссум. Другой зверь летал, хотя на птицу и на летучих мышей вовсе не походил. Это был ассапан. Надо думать, названия животным дали индейцы, а европейцы приняли два этих слова, ибо как на свой лад назовешь зверей, вовсе тебе незнакомых? Ассапан, впрочем, как прояснилось позже, имел на земле близких родичей — летающих белок Азии и северной части Восточной Европы. Постепенно его и стали называть летающей белкой, по-русски летягой.
Интересны первые записи европейцев, увидевших 2 незнакомых животных. Некий Ле Муан д’Ибервилль в 1699 году сообщает: «Это животное с головой молочного поросенка и примерно его размеров, с шерстью барсука — серой с белым, — хвостом крысы и лапами обезьяны, а внизу живота у него имеется сумка, в которой оно производит на свет и выкармливает детенышей». Портрет опоссума нарисован довольно ярко и точно. В одном Ле Муан ошибался.
В сумке детеныши не родились, хотя, как пишет историк Дж. Бейклесс, бытовала легенда, будто опоссумята «появляются, как почки на ветках деревьев, развиваются на материнских сосках и затем отделяются!». Сегодня, когда мы знаем о кенгуру и других сумчатых континента Австралии, особого удивления «ложный живот» опоссума не вызывает. Но Америка была найдена европейцами раньше Австралии, и мудрено ли, что опоссум возбуждал всеобщее любопытство.
Нам и сейчас интересно узнать, что двенадцать — шестнадцать опоссумят, рожденных через две недели после зачатия, не имеют ни глаз, ни ушей — «один только рот, чтобы повиснуть на материнских сосках». «В это время мать не позволяет заглянуть в сумку, если ее даже за хвост поднять над костром», — пишет один «любознательный» европеец, испытавший, как видно, стойкость опоссума. За десять недель сидения в сумке опоссумята становятся похожими на мышей, а потом и на крыс, и наконец мать выпускает эту ораву детей на свет, но продолжает о них заботиться, обучает ремеслу жизни.
Брем в своей «Жизни животных» начинает рассказ об опоссуме очень нелестным словом: «Не отличается ни окраской, ни какими-либо привлекательными чертами характера и справедливо считается крайне противным созданием».
«Вследствие вреда, который опоссум причиняет домашним птицам, если проникает на ферму, его всюду ненавидят и беспощадно преследуют», — читаем дальше. И заключение: «Он вял, ленив, сонлив и кажется отвратительно глупым… Если дразнить, то от него можно добиться лишь одного движения: он открывает пасть, насколько может, и держит ее открытой все время, пока перед ним стоят, точно ему вставили в рот распорку».
Убийственная неприязнь. Человек от такой характеристики умер бы с горя. А зверю какая разница, тем более что он вовсе не так уж глуп и бесчувствен, каким показался Брему в неволе. В своих лесах опоссум проворен, умеет выследить белку, крысу, ловит лягушек и птиц, приметил гнездо индюшки — яйца его. Он хищник, но в голодуху не брезгует семенами, кореньями и молодыми побегами. На земле этот зверь неуклюж и бежит всего лишь со скоростью «доброго ходока». По этой причине в момент опасности он ищет спасения на дереве, и там, где погуще.
Курятники — его слабость. Подобно волку, опоссум до одури кровожаден. Задушив петуха, он не торопится скрыться с добычей. Он предается пиру, выпивая у поверженных кур только кровь. От крови опоссум как бы хмелеет, и нередко его находят спящим в курятнике. Можно представить негодование фермера при виде этой картины. Приговор всегда одинаков. Но, бывает, опоссум все же спасается. Пнув напоследок разбойника, фермер считает дело законченным.
Но стоит человеку уйти, зверь открывает глаза и, поднявшись, трусцой убегает — он всего лишь прикинулся мертвым. Любую боль опоссум выносит, ничем не выдав притворства. Это единственный шанс спастись в такой ситуации.
Путешествуя по Америке, на воле опоссума мы не встретили. Мы разыскали его в Вашингтонском зоопарке. Зверь в самом деле был неприметен — лежал в вольере, свернувшись калачиком, и только принесенная пища его слегка оживила. На клетке было написано: «обычен в Америке», другими словами, встретить его нетрудно. Зверь вполне процветает. Но мало того, он лучше любого другого животного терпит превратности, чинимые человеком в природе.
Опоссум приспособился жить даже в черте Нью-Йорка. Его замечали в десятке шагов от построек ООН.
Вы, возможно, подумали: это, наверное, сравнительно молодой, очень пластичный вид млекопитающих? В том-то и дело, что нет. Древнейшее из животных! Человек со своими курятниками и небоскребами просто дитя по сравнению с этим зверьком. Опоссум живет на Земле семьдесят миллионов лет. И, считают, всегда был таким, каким мы видим его теперь. Вот он на снимке. На вас смотрит живая древность планеты.
На второй подаренной нам фотографии — белка-летяга. Вы видите редкий момент. Снимать летягу очень непросто. К тому же на игрища белки собираются по ночам. Описание этого удивительного зрелища (до сотни белок носится в воздухе!) есть в превосходных очерках американки Салли Кэрригер «Дикое наследство природы» (книга у нас издавалась).
«Во время полнолуния, наступающего после осеннего равноденствия, мы можем увидеть, как ведьмы летают на помеле. Они видны на фоне луны, которая так похожа на тыкву, посеребренную октябрьским заморозком». Вероятно, именно эту картину увидели европейцы в Америке, не вполне еще понимая, кто это может, подобно огромным листьям, кружиться между деревьями в тихую лунную ночь? Ведьма на помеле… Глядя на снимок, можно скорее подумать, что видишь небольшой ковер-самолет, совсем небольшой — чайное блюдце с хвостом!
Белки-летяги еще сохранились в Америке. Но большинству людей они знакомы только по снимкам. Этот лесной поэтичный грызун от обычной нелетающей белки отличается не только умением планировать в воздухе. У него свои вкусы в еде — ассапан, помимо орешков, любит еще и мясо и умеет его добыть. Большая подвижность позволяет американской летяге преследовать мелких птиц, нападает она также на всех, кого в состоянии одолеть.
Что же касается механизма ее полета, то послушаем Салли Кэрригер: «Забравшись на высокий сук, белка плотно соединяет вместе лапы, вытягивает вперед свой небольшой острый нос и нацеливается глазами на отдаленную точку полета. Затем она начинает в нарастающем темпе раскачиваться взад и вперед, как бы набираясь сил, а может быть, и решительности, и вдруг прыгает в воздух. В тот же миг ее лапы оказываются широко растопыренными, «парашют» раскрывается, и белка начинает планирующий полет в намеченном направлении… Движения животного граничат с искусством».
Бескрылые летуны завораживали индейцев. Они поразили и озадачили европейцев, они изумляют сегодня каждого, кто их увидит.
В самом деле, представьте осеннюю тихую ночь в облетевшем дубовом лесу. Луна, «как спелая тыква», и сотня бесшумных, похожих на очень большие листья зверьков носится в воздухе. Это ль не праздник жизни!
Фото из архива В. Пескова.
В 1782 году после горячих споров символом Соединенных Штатов был избран белоголовый орел. Что говорить, хищник как будто для герба и создан — осанистый, зоркий, когтистый. Но любопытно, что в числе конкурентов на геральдический образ (без всяких шуток) был также индюк. Шансы сделаться символом государства были у индюка небольшие — «ни повадок, ни внешности, ни ума». Но вот аргументы и за него: «это самая американская птица, ни одно животное при становлении нации не сыграло такую же роль; как индюк».
Идет ли речь об известной многим индюшке? Да, именно эта, расселенная по всему свету птица могла бы служить если не символом государства, то по крайней мере символом земли-Америки. В штате Кентукки мы видели ферму — тысячи три молодых индюшат и сотня примерно пожилых индюков и индюшек, как две капли воды похожих на упрямых и своенравных птиц, которых, помню, мальчишками мы дразнили красными тряпками.
В Европу индюшка попала в числе диковинок Нового Света, как считают, в 1524 году. Это было время, когда люди поняли: не Индию, плывя на запад, открыл Колумб, а совершенно новую землю. Но птицу все же назвали индейка.
«Импортный продукт» был оценен по достоинству сразу. И, конечно, в первую очередь птица попала на стол вельможам. В Венеции верховным советом был издан даже указ, запрещавший простолюдинам касаться редкой еды. Однако довольно скоро под названиями «испанская кура» и «турецкая кура» индейка распространилась в Европе и стала обычной домашней птицей.
Переселяясь в Америку, европейцы вместе с коровами, свиньями и гусями везли и милых сердцу «турецких кур». Можно представить удивление колонистов, когда они обнаруживали, что всего лишь вернули птицу на ее родину — леса Америки были заполнены стаями диких индеек.
Вообразить обилие этих птиц лучше всего по записям землепроходцев. «Индейка водилась в огромных количествах — казалось, это единая стая, разлетевшаяся по всему лесу». «Лес оглашался звонким кулдыканьем, — пишет другой путешественник, — звуки столь громки, что в течение часа или даже больше слышна одна лишь индюшачья многоголосица, которая сливается в единый всеобщий крик…» Заметим, речь идет не о хоре маленьких пташек — «индейки достигали веса в 60 фунтов» (примерно полтора пуда!). «Они так отягощены жиром, что с трудом летают. Когда подстреленная индейка падает на землю, она лопается от удара».
Охотиться при таком обилии птиц было, конечно, несложно — «индейцы-мальчишки швыряют в них камни», и для белых людей стаи индюшек на многие годы сделались главной продовольственной базой. «В глухих дебрях, где невозможно было раздобыть хлеб, ели вместо него ломтики нежного белого мяса».
Примерно 150–200 лет отделяют нынешнюю Америку от тех благословенных райских времен. Сегодня, если задаться целью специально искать диких индюшек, надо потратить немало времени. За все путешествие мы ни разу не слышали ни кулдыканья птиц, ни шума крыльев, хотя проезжали по местам, где индейки некогда обитали «огромной единой стаей». Сохранились индюшки лишь в малодоступных для человека районах.
Как живет эта странная грузная птица в Америке в дикой природе? Вот короткая справка по записям Одюбона (натуралист) по фильму, который нам показали, и но рассказам ученых. Ноги у птицы — главное средство передвижения. Бегает быстро и скрытно. На ночь выводок ищет насест на деревьях. Любимый корм — орехи и ягоды винограда, но не брезгует птица всякими семенами, плодами, травами, насекомыми. Кормов в лесу индюшкам хватает, а если случится бескормица, они безбоязненно приближаются к амбарам, смешиваются с курами и гусями.
Врагов у индюшки великое множество. Можно назвать только главных: рыси, еноты, опоссум, разного вида совы и, конечно, в первую очередь человек. Кто не может одолеть взрослую птицу — ищет гнездо. И все же хорошая плодовитость (в кладке обычно 10–15 яиц) и приспособленность к выживанию сделали эту птицу царицей древних лесов.
Индюшки, как немногие другие птицы, широко расселились по континенту. И не крылья им помогали в этом. Каждую осень, сбиваясь в стаи, птицы предпринимали большие пешие путешествия. По замечанию Одюбона, задержать их на время может только большая река. «Они выбирают на берегу место повыше и как бы совещаются, прежде чем решиться на переправу. Индюки клокчут, надуваясь и распушая хвосты, молодь и самки как могут подражают самцам. Наконец, возбудившись как следует, в тихий погожий день несколько сотен птиц начинают воздушную переправу… Старики одолевают реку легко. Молодые же часто падают в воду и, отчаянно работая лапами, добираются к берегу вплавь…»
Эти величественные картины, увы, дело прошлого. Человек сначала без всяких хитростей добывал индюшек сколько хотел, а когда стаи птиц поредели, стал примечать моменты, в какие индюшек легче всего добыть. Птиц караулили на токах (брачные игры индеек — столь же занятное зрелище, как и у наших тетеревов: самцы демонстрируют наряд, бормочут, дерутся, иногда насмерть). Ночное сидение на дереве спасало индеек от многих врагов. Потерю одной птицы при нападении филина или белой совы стая считала «законной данью» и даже не покидала место ночевки. Но эта привычка при встречах с человеком-охотником оказалась для птицы роковой. «В лунную ночь, убив одну, стрелок брал на мушку другую… Семь — десять индеек падало с дерева друг за другом, прежде чем стая с шумом взлетала». Если учесть, что каждый землепроходец и каждый пионер-фермер был непременно охотником, царству диких индюшек в Америке быстро пришел конец.
В последние годы предпринято расселение птицы в районы, где ее полностью уничтожили.
Для этого попытались использовать давно замеченную страсть лесных индюков посещать индюшек на птичьих дворах (жизнеспособность потомства при этом всегда улучшалась, и ученые полагали, что домашние индюшата, с приливом диких кровей, выдержат испытания дикой природы). Надежды, однако, не оправдались. Пришлось отлавливать дикарей там, где они еще сохранились, и выпускать в места былых обитаний. Эта работа, похожая на расселение у нас бобров, дала хорошие результаты — исчезающая птица снова стала объектом охоты. Но, разумеется, эта охота — спортивная. Она лишь напоминает американцам о тех временах, когда огромные стаи птиц кормили идущих вглубь континента людей.
В память о тех временах есть в Америке праздник «День благодарения». В последний четверг ноября воздается благодарение земле-кормилице. В качестве главного блюда на стол в этот день подается индюшка (домашняя, разумеется). Любимый свой праздник американцы нередко зовут «День индюшек».
На двух этих снимках вы видите индюков. Это домашние птицы. Но первый не потерял еще боевой формы. А тяжелый большой индюк — продукт селекции. Мяса в нем много, но драться он вряд ли уже способен.
Фото В. Пескова и из архива автора.
Километрах в ста от Вашингтона, на берегу морского залива, есть кусочек земли, купленный нашим посольством у какого-то частного владельца Соединенных Штатов. Тут размещаются пионерский лагерь и резиденция посла. В воскресный день с Борисом Стрельниковым мы поехали навестить ребятишек, и как раз у границы «советских владений» я увидел это гнездо.
Любое гнездо остановит внимание, но тут метровой примерно ширины шапка венчала верхушку сухого дерева. Скопа? Мы схоронили машину за куст. Длиннофокусным объективом я сделал снимок и потом, крадучись, по краю кукурузного поля и кустами лесной опушки стал подходить к дереву. Гнездо чернело без признаков жизни. Однако под деревом белели кости и крупная чешуя рыб. Скопа! Я сделал Борису знак затаиться, а сам присел за мокрый дубовый куст в надежде, что кто-нибудь высунет голову из гнезда или вернется сюда с добычей.
Я проморгал момент, когда огромная птица сорвалась из гнезда и сразу же скрылась за краем леса. Спустя минуту мы увидели скопу уже парящей над полосой воды. В бинокль едва различались характерные полосы на хвосте, большие широкие крылья держали птицу в потоках теплого воздуха. Кругами она поднималась ввысь над заливом.
Скопа… Лет сто или даже пятьдесят назад ее считали едва ли не самой распространенной на земле птицей. Она водилась в Европе, Азии, Африке, Америке и Австралии. Там, где плескалась речная рыба, жила и скопа. На маленькой Усманке под Воронежем эту птицу я видел мальчишкой. Видел, как, выбросив вперед голенастые ноги, она под углом камнем падала в воду, скрывалась в ней и тотчас же появлялась с рыбой в когтях. Ее недолюбливали, потому что, случалось, она считала своей добычей наживку на жерлицах. Но даже старик Самоха, первый в селе охотник, не мог похвастаться удачным выстрелом по скопе. Птица была осторожна. Жила она, как видно, где-то в глуши, возможно, в заповедных лесах, откуда текла наша речка: ей ничего не стоило пролететь над водой десяток-другой километров. Теперь скопы на Усманке нет, по той причине, что во многих местах сохранились лишь пескари и плотва с палец. Скопе, рыболову профессиональному, тут делать нечего.
Не видел последние годы скопу я также и на Воронеже, на Дону, на многих других реках и речках. И дело, конечно, не только в том, что птицу все же выстрелом доставали и почти не стало укромных мест для ее очень заметных гнезд. Главное — повсеместно исчезает речная рыба. Во всяком случае, ее теперь мало для птицы, которая приспособлена жить только рыбой.
В последний раз я видел скопу в Сибири, на чистом, еще не тронутом человеком притоке Оби. Она летала над водой примерно в пятнадцати метрах и круто взмыла, увидев на повороте реки нашу лодку. В ту же поездку мне показали скопу, заключенную в клетку. Ее поймали капканом в воде (приманкой служила живая рыба). Помню два желтых выразительных глаза, сильные голенастые ноги, клюв испуганно приоткрыт, крылья слегка приподняты. Страх и беспомощность были в облике птицы. Рыбак не заставил долго себя упрашивать — отпустить скопу на свободу. Помню, она полетела почему-то не сразу. Опустилась на стоявшие за двором сани, полминуты, приседая, оглядывалась, а потом расправила, мне показалось, неимоверно большие крылья…
Скопу в Америке мы увидели в первый раз на рыбоводческой станции в штате Вайоминг. Мы стояли возле бетонных канавок с проточной водой. Рыбовод Том Диксон, объясняя нам, что к чему, горстями кидал гранулы комбикорма. Вода в канавах вскипала от рыбы. Вдруг Том поставил ведерко и кивнул сыну Чаку. Тот сбегал в сарай и вернулся с ружьем. Оказалось, отец заметил скопу. «Птицы нас грабят. Чуть зазевался — она уже улетает с добычей».
Можно было понять скопу — где-то надо выслеживать рыбу, и не всегда бросок в воду бывает удачным. А тут рыбы — одна к одной. Откуда птицам известно, что вовсе не им предназначены черноспинные плотные стаи форели? Две скопы за охоту в бетонных канавках Тома Диксона уже поплатились жизнью и для острастки всех остальных висели на палках возле воды.
А было в Америке время, когда считали: если в угодьях поселилась скопа — это к счастью. Нетрудно понять причину таких поверий. Скопа на застолбленном участке — это верный знак, что в речке есть рыба. На девственной, еще не тронутой человеком земле рыбы хватало всем.
Первые поселенцы «просто глушили ее палками», «индейские мальчишки, плавая по мелким рекам, обычно бьют рыбу из луков», «случалось, осетры выпрыгивали прямо в челнок» — читаем мы в записях очарованных поселенцев. Не мудрено, что обилие рыбы давало приволье и рыбакам.
Скопа, как пишут, водилась в Америке в невероятно большом числе. «Английские колонисты с изумлением следили за тем, как крупные птицы ныряют за рыбой, но еще больше их поражал азарт, с каким белоголовый орлан, этот дерзкий разбойник, налетает на несчастную скопу, чтобы отнять у нее добычу».
Возле умелого рыболова кормятся, впрочем, не только более сильные орланы. Нередко рядом с гнездом скопы селится коршун, довольствуясь объедками с богатого стола. Вороны и ворон знают, что возле скопы непременно можно чем-нибудь поживиться. Да что птицы! Люди (курьезный случай!) кормились возле скопы.
В Америку из Европы переселялся народ разношерстный. Были умелые, сильные люди, для которых открытые земли казались полной чашей богатств. Но были неприспособленные к встрече с дикой природой авантюристы, которые на обильной земле умирали от голода.
Дж. Бейклесс в книге «Америка глазами первооткрывателей» пишет об одном отряде переселенцев: «Когда иссякли запасы пищи, некоторые занялись людоедством, а другие добывали пропитание довольно необычным способом. Они высматривали гнездо скопы и, едва несчастный хищник успевал принести рыбу своим голодным птенцам, выкрадывали ее из гнезда».
Скопа водилась в Америке повсеместно. Там, где не было любимых ею высоких деревьев, птица селилась на скалах, а в степных районах даже и на земле. Причем обилие пищи позволяло птицам селиться колониями, а это у хищников бывает довольно редко. Теперь гнезда скопы в большинстве мест Америки стали редкостью — в отравленных водах рыбы не стало ни птицам, ни людям. В озерной Миннесоте и на болотистой оконечности Флориды скопа еще держится. Заповедная служба устраивает тут специальные вышки, с которых можно понаблюдать за жизнью в гнезде.
Повадки на всей земле у скопы одинаковы. Утром она не спешит на рыбалку: туман мешает ей видеть рыбу. Чаще всего птицу замечают в полдень. Она то парит в поднебесье, то скользит над водой сравнительно низко, то трепещет на одном месте, как это делает пустельга в поле. Атака ее стремительна. Выбросив вперед ноги с крючками острых когтей, скопа скрывается под водой… Рассказы о крупных пойманных рыбах, на спине которых сидела мертвая птица, — не басни. Не рассчитав силы, скопа может сделаться пленником своей жертвы и погибнуть.
Любопытно, что птицы, проводящие жизнь на воде, отличают скопу от всех других хищников и не пугаются при ее появлении. Брем пишет, что скопу не раз замечали даже в обществе уток. К своим гнездам дружные пары птиц-рыболовов, подобно аистам, очень привязаны и возвращаются в них ежегодно, чтобы вырастить двух-трех птенцов.
Встретить скопу — не просто увидеть интересную птицу. Скопа — это безошибочный знак: в здешних водах рыба еще сохранилась.
Фото В. Пескова и из архива автора.
Ворота Москвы — Комсомольская площадь.
Вчера на ней, как и всюду, царило особое оживление «красной субботы». Но наш рассказ не об одном дне людного «всесоюзного перекрестка». На этой неделе площадь встречала делегатов комсомольского съезда. Для многих парней и девушек этот приезд — первая встреча с Москвой. И первое, что они увидели, сойдя с поездов, — эту площадь. Наш рассказ — об истории, площади, ее облике, традициях, хронике событий, о своеобразии этого места Москвы.
* * *
В первый раз приехав в Москву, первое, что я увидел, — была эта площадь. Я стоял, растерянный, у вокзала, разглядывая диковинные часы с медными фигурками астрономических знаков, само здание вокзала, похожее на плотно стоящие старинные терема. Но больше всего запомнилась сама площадь перед вокзалом, а вернее, многолюдье на площади.
Тринадцать лет спустя у костра на Камчатке мы вели разговор с коряком-оленеводом по прозвищу Москвич. Я спросил: «От чего прозвище?»
Он засмеялся:
— Я, однако, в Москве бывал…
Пастуха посылали на выставку. И, конечно, вернулся он в стойбище, переполненный впечатлениями. Несколько дней у юрты толпился народ. С тех пор и пошло: Москвич…
— Ну и что же больше всего запомнилось там, в Москве?
— Однако, люди. Вышли мы из вагона. Глянул я — испугался: людей, как комаров в тундре!..
Три дня назад я приехал на площадь сделать снимок и разглядеть ее так, чтобы можно было о ней рассказать. С электриком Александром Игнатовым, открывая одну за другой скрипучие двери на лестницах стрельчатой башни Казанского вокзала, мы поднялись наверх и, прячась от едкого ветра за стену, с полчаса наблюдали за площадью.
С виду она теперь не столь людная. Под площадь вырыты широкие переходы. И потоки людей между вокзалами бурлят теперь под землей. В остальном площадь, с тех дней, как я увидел ее впервые, мало переменилась. Все те же стрельчатые крыши вокзалов и те же часы со знаками зодиака…
Площадь эта в Москве сложилась давно. На старых гравюрах виден булыжник, конные повозки вперемежку с людьми, торговцы с лотками. Место в те дни называлось: Каланчовская площадь. Еще раньше это было просто Каланчовское поле. На месте нынешнего Казанского вокзала лежало болотце, поросшее ольховым кустарником, и тек ручей Ольховец.
На месте нынешних строений (метро «Комсомольская» и Ярославский вокзал) в те годы размещался артиллерийский двор (завод со складом снарядов и пушек). Место было взрывоопасным. И в 1812 году взрыв грянул — почти сплошь деревянный артиллерийский двор подняло в воздух, смело пожаром, и «дрогнули все дома в восточной части Москвы».
Дальнейшая история площади связана с прокладкой в России железных дорог. Вот старейший в нашей стране вокзал (ныне Ленинградский) построен был в 1851 году. В это же время такой же вокзал построили в Петербурге. Два здания на концах первой железной нитки! В те годы они выглядели, наверное, очень внушительно. И Каланчовская площадь была тогда чем-то вроде нынешних космодромов. Первый поезд! Всеобщее любопытство, восхищение и, конечно, вполне законное опасение: «А ну как соскочит?» Даже бесплатный проезд поначалу соблазнил лишь немногих. «Пассажирами первого и второго поездов были исключительно солдаты Преображенского и Семеновского гвардейских полков, «храбро» проехавшие из Питера в Москву и обратно».
Вокзал Ярославский построен позже. Дорога на север вначале шла только лишь до Загорска (от Москвы менее 100 километров). Вокзал был маленьким. Нынешнее здание в сказочно русском стиле построено в первые годы этого века.
Самый большой вокзал на площади (и самый большой в Европе!), Казанский вокзал, строился долго. Начат в 1913 году, закончен уже в советское время, в 1926 году.
Приехав на этот вокзал или уезжая с него, в суете мало кто задержится глянуть со стороны на постройку. А между тем это одна из архитектурных примечательностей Москвы, любимое детище знаменитого архитектора Щусева. Необычайно дерзко поступил зодчий, рискнувший на дорожном узле, на бойком «индустриальном месте» воскресить дух русской архитектуры.
И блестяще справился с трудной задачей! Глядя на рельефные грани постройки, на прихотливую линию переходящих один в другой «теремов», на окна и двери, обрамленные каменной вязью, сразу припоминаешь село Коломенское под Москвой, Троице-Сергиеву лавру в Загорске, Ярославль, Новгород, Казанский кремль. Мотивы старинного зодчества искусно сплавлены в единый стройный ансамбль помещений, выполняющих строго заданную современную по масштабам задачу: служить приютом огромному числу людей на пороге Москвы. Уезжающий, бросив прощальный взгляд на постройки, чувствует: он расстается с Москвой. Приехавший сразу узнает черты старинного русского города.
Алексей Викторович Щусев проектировал для столицы немало строений, в том числе Мавзолей у Кремлевской стены. Эта площадь была под особым его покровительством. Во время возведения Казанского вокзала он переехал жить из Ленинграда в Москву. Для станции метро Щусев спроектировал дворец-вестибюль с серебристым куполом-«парашютом». По его же проекту в 1952 году сооружен подземный дворец — станция метро «Комсомольская»-кольцевая.
Силуэты вокзалов, дворца метро и высотного дома гостиницы «Ленинградская» обрамляют сегодня площадь, определяют ее лицо, а в общем архитектурном узоре Москвы являют самобытный ансамбль «всесоюзного перекрестка».
Площадей в Москве много. Красная площадь — это Величие. Площадь Маяковского — это место, где особенно четко слышится пульс главной столичной улицы. На площади Пушкина назначаются встречи. Цветы у памятника, фонтан, скамейки, зеленые насаждения, задумчивое покровительство поэта влекут на эту площадь старых и молодых. Это спокойное, уютное место центра столицы. Но если вы хотите увидеть бурлящий поток, увидеть людей в дорожной одежде, с обветренными и озабоченными лицами, поезжайте на площадь трех вокзалов. Эта площадь подобна сердцу, пульсирующему непрерывно. Тут можно услышать окающий вологодский говор, характерное словечко «паря» сибиряка, тут встретишь узбека и воркутянина, ленинградца и жителя Дона, человека из Ярославля и аж с Амура. Дела, судьбы, надежды, печали, заботы и радости — все, что зовется жизнью, тут скрещивается и разливается по жилам огромной многоликой страны.
— Господи, сидишь дома — думаешь, все сидят. А люди едут, едут… — Это голос старухи в старомодной плюшевой маринетке. Свое почти детское удивление она изливает дремлющей, ко всему равнодушной соседке. Рядом с ними трое парней с молодым аппетитом уничтожают круг колбасы. Две девушки, наклонившись, доверяют друг другу какие-то тайны. Старик утешает внучку, упустившую под сводчатый потолок синий шарик. Молодой полковник читает книгу, время от времени поглядывая на часы.
Ватага парней и девушек сидит на чемоданах и рюкзаках, в центре — рыжий веселый малый с гитарой. Солдаты-отпускники чинно едят мороженое. «Экскурсия по Москве!.. Ленинские горы… Красная площадь!..» — зычным голосом в микрофон вещает проходящий гривастый мужчина. Люди дремлют в ожидании поездов, листают «Крокодил», жуют, тихо беседуют, наводят справки, стоят в очереди за билетами; потоком плывут в метро, к стоянкам автобусов и такси; несут чемоданы, мешки, узлы, картонные ящики с телевизорами, авоськи с апельсинами… Зуд странствий возбуждает вся атмосфера большой человеческой пристани. С волнением читаешь дразнящие названия дальних станций и поездов.
Вот они, эти названия: «Кубань», «Тихий Дон», «Красная Стрела», «Северная Двина», «Сибиряк», «Кама», «Байкал»… В названиях поездов — география огромной части страны. Все нити от дальних поселков, городов, полустанков сходятся в узел тут, в Москве, у этой площади. 150 поездов по летнему расписанию ежедневно прибывает сюда и столько же убывает. (Приливы и отливы электричек не в счет, только дальние поезда!)
Ежедневно сюда приходит самый дальний поезд Земли — скорый «Россия». 9 297 километров пробегают вагоны от вокзала Владивостока до этой площади. Семь суток без малого путь. Значит, семь поездов в пути. Семь — сюда, семь — обратно, всего пятнадцать составов на линии. Таковы расстояния на Восток…
И теперь самое важное, что надо сказать сегодня. Большая дорожная пристань называется КОМСОМОЛЬСКАЯ ПЛОЩАДЬ. Название вместо прежнего (Каланчовская) площади дали в 1932 году. Я не сумел узнать, что дало повод назвать: Комсомольская… Скорее всего, молодежные проводы с этой площади. Проводы комсомольцев на гражданскую войну, а позже — проводы на Восток, на стройки. Все, что создано на востоке страны, создано в основном молодежью. И началом всему была эта площадь.
Отсюда ехали строить Магнитку. Отсюда в вагонах, украшенных кумачом, уезжали возводить Комсомольск-на-Амуре. Целина начиналась тут, на Казанском вокзале…
На Казанском вокзале я встретил живых свидетелей этих событий, людей, отправлявших исторические комсомольские поезда. Их не пришлось специально искать. Спустившись с крыши, я зашел обогреться и перекинуться словом к начальнику вокзала Михаилу Филипповичу Карпову и прямо попал на «старого комсомольца». В 1934 году Михаил Карпов с друзьями тут, на площади, рыл котлован для метро.
«Проходку вели открытым способом. Экскаваторов не было. Землю вверх с уступа на уступ кидали лопатами». Позже Михаил Карпов работал комсомольским секретарем в Перове.
А в 1954 году вернулся сюда, на площадь, и 20 лет уже исполняет нелегкие дела начальника вокзала. «Какие годы запомнились?.. Конечно, целина! Тут, на перронах, гремели и оркестры, и котелки. Песни и слезы. Все пережил с уезжавшими. Вот тут, где сидите, в те дни часто сидел секретарь ЦК комсомола… Много было хлопот и забот. Начну вспоминать — комок от волнения в горле. Спросите вот Марию Васильевну, она тоже все это видела».
Заместитель начальника Мария Васильевна Умницына, листавшая за столом в уголке вокзальные документы, работает тут 40 лет. Она помнит встречу челюскинцев на Ярославском вокзале в 1934 году. «Людей было, как на Красной площади в праздник. Невозможно пробиться.
Я была тогда почти девочкой. Говорила: «Пропустите, мне на работу…» И помню войну. Аэростаты на площади в 41-м. Раненые в залах ожидания. А в 45-м возвращение с войны! Мурашки по телу, как вспомнишь, как все тут бурлило.
Эшелон за эшелоном. Встречи, объятия, слезы.
И все спешат. Всем надо скорее домой. Залы людей не вмещали. Комплектовались наши «500-веселые» просто на площади. Командиры строили людей в шеренги: «Кому на Казань — становись!», «На Ташкент — становись!» Я ходила по рядам. Солдаты протягивали билеты. Я прижимала эти бумажки к ладоням — ставила печатку компостера — и говорила: «Счастливой дороги, ребята. Счастливой дороги!..»
Вот такая она, Комсомольская площадь в Москве, площадь трех вокзалов, большой перекресток страны. Многих она еще встретит, и многих на ней проводят словами: «Счастливой дороги, ребята!» А в эти дни праздник у трех вокзалов: Москва встречала гостей, делегатов на комсомольский съезд. Встречала на Комсомольской площади.
Фото из архива В. Пескова.
ЗАМЕТКИ В БЛОКНОТЕ НА БОРТУ СВЕРХЗВУКОВОГО ПАССАЖИРСКОГО САМОЛЕТА ТУ-144
В последние месяцы эти машины много летают. Очередной вылет 29 апреля. Для машины с нашим бортовым номером это двадцать девятый вылет за месяц. Бывали нелетные дни.
Но случалось летать по два и три раза в день. В итоге 29 дней — 29 полетов.
Генеральный конструктор профессор Алексей Андреевич Туполев в беседе с нами сказал: «Прежде чем выйти на линию, любой самолет новой конструкции должен иметь хороший испытательный стаж. Обычно это 500 — 2000 полетов. Ту-144 — машина принципиально новая, число полетов, естественно, будет ближе к последней цифре».
* * *
Тревожимся о погоде. Елян, однако, приходит из комнаты метеослужбы веселый: «Летим. В автомобиль и к самолету!» Он забирает шлем и перчатки, в круглой коробке несет еще какую-то принадлежность летного снаряжения. В самолете пилот быстро снимает серый костюм и проходит в кабину уже готовым к полету. «Объясните ребятам, как надо пристегивать парашют…» Выглядим мы довольно смешно: рубашки с галстуками и парашюты.
«Ничего, ничего. Уверен, не понадобится. Но береженого бог бережет. Полет пока еще испытательный…»
Все на местах. Круглый, похожий на мотоциклетный, шлем Еляна виден над спинкой левого кресла. Рядом такой же шлем второго пилота. Сзади, чуть ниже, сидят: бортинженер, штурман, инженер-испытатель. В салоне три журналиста и два инженера. Это все, кто летит.
Проверка систем самолета — вопрос командира и короткие друг за другом ответы: «готово… готово… готово». «Это у нас называют «молитвой на старте», — улыбается инженер. По его примеру кладем в сторону парашюты и пристегиваемся к креслам ремнями. Привычная обстановка. Не хватает лишь бортпроводницы.
Из пилотской кабины по радио слышим команды. Характер то плавных, то отрывистых слов согласуется с нарастающим гулом, с еле заметной, нетерпеливой дрожью машины. И вдруг как будто спустили тетиву. Стремительный бег.
Струйки дождя на окне. Три команды с паузой в три-четыре секунды: «Взлетаем… Убрать шасси!.. Ха-ара-ашо». Крутой подъем. Карандашик, съехавший со стола, синей рыбкой поплыл по ковру к соседнему креслу. Плоская земля и стреловидный корпус машины образуют хорошо видимый угол. Незримая сила слегка вминает сидящих в кресла. 180 тонн металла, пластмассы, резины, проводов, тросов, тонких приборов и топлива, сочлененных человеком в послушный управляемый механизм, рвется в небо. Двадцать метров в секунду — набор высоты. Только мгновение вижу овал синеватой воды на болотце. Опушка леса. И все. Дым облаков… И вот уже зайчики солнца золотят кресла. Синее небо. Ощущенье простора и нарастающей скорости.
* * *
Ложимся курсом на Мурманск. Высота 11 тысяч. «Пройдем единичку…» Эти слова означают, что скорость приблизилась к рубежу под названием «звукового барьера». Слово барьер звучит сейчас странно, но было время (50-е годы), когда попытки наращивать скорость кончались у этого рубежа. Никаких видимых преград пилоты не чувствовали. Но машину начинало трясти, тянуло в пике, разламывало.
Несколько лет «барьер» висел проклятием над авиацией. Жизнью опытных испытателей заплачено за разгадку секрета опережения звука.
Из всех сидящих сейчас в самолете я единственный, кому интересна магическая граница.
По моей просьбе наблюдающий за приборами инженер поднимает вверх руку. Это и все, что я увидел и что почувствовал на некогда драматическом рубеже. В самолете ни прибавилось, ни убавилось звуков — ровный гул, почти шорох турбин, никакого толчка, ни тряски. Карандаш на столе у меня не дрогнул, не сдвинулся, точно так же ведут себя апельсин и стеклышко светофильтра. Испытываю что-то похожее даже на разочарование. Пассажиры, я думаю, придет время, будут просить проводницу объявлять им эту границу…
Скорость между тем нарастает. 1500 километров… 2000… Высота 17 тысяч метров. Подсев к инженеру, записываю несколько цифр.
Наружная обшивка нашего самолета нагрета сейчас до 80 градусов. Рукой дотронуться было бы невозможно. И это на морозе — за бортом минус 46 градусов. Передняя кромка крыльев и острие фюзеляжа нагреты еще сильнее — плюс 130 градусов. В салоне, однако, ни жарко, ни холодно. Сидим в пиджаках. Тройные стекла иллюминаторов надежно ограждают салон от разреженной атмосферы и позволяют глянуть за борт. Густо-синее плотное небо, почти чернила.
Взглядом со стороны можно представить, как проносится в этом холодном синем пространстве белый снаряд, управляемый человеком. По нашей просьбе инженер делает пересчет тяги двигателей в лошадиные силы. На данной скорости получается приблизительно 600 000.
600 тысяч! Даже тройку лошадей называли не иначе, как птица-тройка. И это был верный образ. Сейчас птицы далеко там, внизу. Ни высота, ни эта скорость недоступны живой природе. Только разум сделал возможным такой полет.
* * *
Я видел эту машину в воздухе со стороны, примерно с расстояния двухсот метров. Это был один из первых полетов. Шасси тогда еще не убирали, скорость была небольшой — обычный, дозвуковой самолет сопровождения летел почти рядом. В одном из иллюминаторов этого самолета выставили стекло — можно было высунуть палец за борт и почувствовать давление ледяного встречного ветра. Мы приседали возле окошка и, обжигаясь морозом, делали снимки. Особенно интересно было видеть самолет «со спины», пролетая чуть выше его.
Странная птица плыла тогда над заснеженным Подмосковьем. Полет походил на картинку замедленной киносъемки. Казалось, сейчас иллюзия кончится — белый журавль рванется и исчезнет вдали с подобающей оперению скоростью.
К самолету успели уже немного привыкнуть. Известны его параметры и возможности. Но стоит все же напомнить: это новое, революционное слово в самолетостроении. Ни одна пассажирская машина в истории авиации не делала столь большого скачка в приращении скорости, сопряженной с грузоподъемностью, дальностью, надежностью и комфортом. Исторически любая «повозка с мотором» новой конструкции, будь то паровоз, автомобиль, самолет, лишь понемногу (максимально процентов на 20) наращивала скорость. Тут же скорость сразу утроилась (с 800 километров в час до 2500). Такой скачок — не только смелость идей.
Конструкция поставила множество разнообразных задач перед наукой, заставила сделать шаги вперед металлургию, химию, электронику, навигацию. Большие проблемы предстояло решить создателям двигателей. Расхожий образ «двигатель прогресса» в этом случае имеет вполне конкретное, яркое выражение.
Работа по созданию самолета сделана колоссальная. За спиной сидящих сейчас в кабине пилотов десятки тысяч людей, одолевавших барьер неизвестности. Смысл всех усилий сводился к соединению в этой конструкции способностей самолета летать на очень больших скоростях, поднимать значительный вес и летать далеко.
По отдельности эти задачи были уже решены. Но каждый из самолетов имел узкую специализацию. И главным образом ей подчинялась конструкция. Сверхзвук одолели первыми истребители. Грузоподъемность и дальность тоже требовали специализации. В новой машине все эти качества соединились в некое триединство.
Но мало того, назначение самолета — возить людей. А это значит, что скорость, дальность, подъемная сила должны быть помножены на удобства и безопасность. Это и создавало огромный узел сложных проблем. Сказать, что все они позади, можно будет в тот день, когда по трапу в эту стрелу поднимутся сто сорок пассажиров. Пока же идут испытания. Мы, журналисты, — первые пассажиры на этом борту.
Когда командир время от времени спрашивает в микрофон: «Ну, а как гости?» — это не просто обычная вежливость. Самолет предназначен для пассажиров, и первые их впечатления от полета тоже важны.
* * *
Режим наибольшего благоприятствования — так бы я назвал наше положение в этом полете.
В обычных рейсах вряд ли пассажиру будет позволено зайти в кабину пилотов. Я же могу сейчас осторожно в нее войти и стать за креслом второго пилота. Я вижу все, что видит экипаж самолета. Но, увы, далеко не все понимаю, можно сказать, совсем ничего непонятно. Ну высота, скорость… Однако в кабине большое число циферблатов, стрелок, лампочек, разноцветных глазков, рычажков, кнопок. Даже на самом штурвале Еляна я вижу клавиатуру, которой он может коснуться в любую долю секунды… Если даже в автомобиле важно с удобствами для водителя разместить десяток приборов, то можно представить, как много пришлось поломать голову, чтобы вся информация, идущая от организма этой огромной птицы, была бы размещена самым удобным для летчиков образом.
Зеленый цвет приборных панелей создает в кабине спокойную атмосферу. Движения летчиков плавные, неторопливые. Пожалуй, больше других сосредоточен сидящий боком к пилотам бортинженер Михаил Лапоногов. Он стажируется. К новичку для страховки время от времени подходит Селиверстов Юрий Трофимович — инженер-инструктор, инспектор…
Все титулы подходящи для этого человека, ведущего испытания с первых дней появления самолета. По словам Еляна, «Селиверстов на слух за четверть секунды определит изменение в режиме двигателей». Небольшого роста, стеснительный, с милой необычайно располагающей улыбкой, человек этот, кажется, к любому придет на помощь и, сделав, что надо, тихо бочком удалится. Такой характер. На борту все спокойно, и Юрий Трофимович сидит сейчас в пассажирском салоне, переводя на понятный для журналистов язык деловые реплики двух пилотов.
Кабина залита солнцем. Прямо по курсу обзора нет. Перед глазами — внутренность стреловидного конуса, но в боковые окошки обзор прекрасный. Земля с высоты семнадцати километров кажется очень далекой. И все же видны паутинки дорог на снегу.
Сознаю, что, стоя в кабине, надо бы записать разного рода сведения об автоматике, предназначенной специально для этого корабля.
Ее тут много — не перечислить, и уж тем более невозможно все описать. Опустим этот необычайный мир, облегчающий жизнь пилотам и просто необходимый в сверхсовременном летательном аппарате. Скажем только: автоматы вслепую могут вести самолет на посадку, электронный штурман водит машину по курсу, учитывая все: высоту, скорость, загрузку машины, расход горючего, поправку на ветер и так далее.
Мгновенно переварив информацию, ЭВМ (ее почему-то называют тут ЦВМ) выдает готовый режим полета. Как работает это спрятанное в шкафу устройство, понять постороннему не дано. Но есть в системе одна деталь, которая приковывает мое внимание. На самом видном месте щита, на круглом экране голубеет подвижная карта. Карта маршрута снята на микропленку. На экране появляется та ее часть, которая точка в точку соответствует местности, над которой мы пролетаем. Движется самолет, и движется карта. Волосок над этой моделью земли точно указывает наш курс. А кружок на конце волоска — место положения самолета.
Где мы сейчас? Я понимаю это без объяснений. Белое море, Онежская губа, острова. «Соловецкие острова?» «Они, — довольно кивает штурман Лев Степанович Секачев, — они…» Человек-штурман пока еще нужен в кабине. Его задача во всех мелочах проверять работу «этой механики».
Изображение островов я вижу одновременно в четырех местах: на карте у штурмана, на локаторе, на экране и на самой земле. Белые, снежные, легендарные острова! Очень быстро они уходят с экрана, вместо них появляется массивный нос Кольского полуострова. Волосок курса ложится на слово Мурманск.
* * *
Посадка. Мне разрешают остаться за креслом, и я наблюдаю, как опускается «клюв» самолета и впереди открывается панорама снежной, залитой солнцем земли. Сопки, сопки… Но где-то близко аэродром.
— Я 144-й…
Это наш позывной. По интонации командира чувствуем: нас слышат и ждут. Видимость идеальная. Елян решает сделать заход на полосу, доверившись автоматам, как если бы мы пришли в плохую погоду. Руки пилотов убраны со штурвалов. Самолет тем не менее делает разворот и послушно выходит на прямую линию к полосе. С выпущенными шасси проносимся над бетоном. Высота 30 метров… Подъем!
Снова сопки в иллюминаторах. Елян помечает что-то в блокноте, пристегнутом к ноге повыше колена. «Теперь садимся!..
Опять набегающий серый холст полосы. Снижаемся точно по центру, отмеченному пунктиром темных квадратов. Теперь машина послушна только рукам пилотов. Плавный пологий спуск. Скорость невелика. Привычная скорость дозвуковых самолетов. Касание… Бег… Тишина.
В стороне на крыше вагончика пятеро парней, махая шапками, что-то кричат. Это приветствие. Легким толчком летчики посылают назад стекла окошек и машут парням перчаткой. Полет из Москвы в Мурманск занял 67 минут.
* * *
И снова взлет. Уже привычное повторение команд. Надпись Хибины на чуть шевелящейся карте. Ниточка курса нацелена прямо на юг. По расчетам, через 89 минут будем в Киеве…
Высота 17 тысяч метров, скорость — 2200…
От кабины пилотов до кормы самолета я насчитал 78 шагов. Приятное пешее путешествие.
Ковер под ногами, как упругая луговая трава. Кресла (не представлял, сколько выдумки можно вложить в конструкцию древнейшего бытового устройства), кресла в первом салоне — красного цвета, в средних рядах — золотистого, потом зеленого. Ворс у кресел пока еще не примят.
На передних лежат нами забытые парашюты, чуть дальше на спинке висит городская одежда пилотов.
В корме самолета кресел нет. Вместо них два ряда желтых «ящиков» испытательных механизмов. Осциллографы, самописцы, кинокамеры, магнитофоны. От кабины самолета к ним тянется жгут проводов толщиной примерно в добротный пшеничный сноп. Под контролем приборов каждый вздох, каждый нерв, каждый мускул, каждая жилка и каждый сустав машины. «Ящики» попискивают, жужжат и щелкают. Видно, как плавно крутятся бобины магнитофонов. Всем этим хозяйством из кабины пилотов управляет ведущий инженер Виталий Михайлович Кулеш. В соответствии с эволюцией полета он нажимает то кнопку, то рычажок, и контрольные аппараты делают свое дело.
На первой стадии испытаний половину всего пространства, предназначенного пассажирам, занимала контрольная аппаратура. Сейчас примерно треть «ящиков» уже вытеснена креслами.
Образно говоря, испытания закончатся в тот самый день, когда последний ряд кресел вытеснит последнюю пару «ящиков».
О нынешней стадии испытаний генеральный конструктор сказал нам так: «Во-первых, надо пройти весь путь обычных проверок от А до Я.
Во-вторых, в процессе испытаний инженеры всегда выясняют: нельзя ли что-либо улучшить, упростить, довести?.. Хотите услышать о каких-нибудь изменениях? Пожалуйста. Видели, например, крылышки-«плавники» в передней части машины? Их поставили после первых же испытаний. Они повышают устойчивость при посадке и взлете, помогают машине легче одолевать звуковой барьер. Мы сочли нужным также модернизировать, укрепить шасси. Двигатели, если заметили, стоят теперь немного иначе. Ранее все четыре были в одном «пакете», теперь попарно они раздвинуты в стороны от оси самолета. Это значительно упрощает доступность к ним, облегчает обслуживание… Главным на этом этапе испытаний я бы назвал дальнейшее приспособление машины к человеку-пилоту и пилота к машине. Стремимся сделать машину максимально доступной «массовому пилоту».
В нашем полете сидящий рядом с Еляном второй пилот Владислав Попов — летчик «Аэрофлота». Он, правда, тоже пилот-испытатель.
И все же это уже «Аэрофлот». В отличие от Еляна второй пилот не переодевался. На нем обычная синяя форма. Он надел только шлем, положив фуражку с кокардой в пассажирском салоне.
Еще три-четыре полета, и по графику испытаний Попов уже в качестве командира подымет машину. Так постепенно формируются экипажи.
Еще один испытатель, Сергей Авакимов, в отличие от всех остальных в экипаже на месте не сидит ни минуты. С помощью длинного щупа и металлических коробков он изучает температуру и уровень шума во всех углах самолета.
Это уже приспособление самолета к «массовому пассажиру». Сергею 28 лет. В год, когда отцы-конструкторы рисовали на ватмане фантастический силуэт этой машины, Сергей был студентом. Сейчас он в числе тех, кто направляет судьбу самолета.
* * *
Киев. На карте он появляется крупным кружком. Снижаемся для посадки в Борисполе.
Видим разливы Днепра — множество рукавов весенней воды сходятся на равнине к руслу реки.
Мягко садимся и сразу катим к зданию аэропорта. Сразу же самолет окружает толпа любопытных. Под крышей вокзала не осталось, кажется, ни единого человека. Все тут. Замасленный механик аэродрома на велосипеде с каким-то хитрым приспособлением для ускорения езды. Забавно видеть двухколесный снаряд под жерлами двигателей, поблескивающих чешуйками титана.
— Ну и какая скорость у самоката?
— С меня хватает, — улыбается парень и неожиданно просит: — Елян, небось, тут? Покажите, когда пойдет…
Пока самолет заправляют, у трапа густеет толпа просящих подняться наверх. Елян уступает лишь просьбе киевских летчиков и стюардесс.
Летчиков в первую очередь тянет в кабину. Стюардессы робко, как будто зашли во дворец, проходят вдоль кресел. «Нравится?» — «Очень!»
Когда все расходятся и самолет тихонько выводят на полосу, на крайнем кресле видны букет сирени и бумажка с единственным словом: «Летайте!»
Весна припоздала. На вербах и тополях едва только лопнули почки. Однако где-то нашлась сирень…
* * *
«Ну что ж, теперь замкнем треугольничек.
Расчетное время в Москве?.. Ха-ара-ашо!»
Прислушиваясь к голосу Еляна в этом полете, ловлю себя на мысли, что даже по одним интонациям речи можно составить представление о человеке. В блокноте я даже черчу кривую этих еляновских интонаций — пики четких спрессованных слов и потом мелкие зубчики некой глиссады, подводящей итог: «Ха-ара-ашо!»
Кажется, это любимое и наиболее употребительное его словечко, нечто вроде короткого расслабления после моментов предельной собранности. Итак, весь полет — пики команд и это слово, как выдох.
Елян — опытный летчик. Ему 48. Лицо и глаза — два живых уголька — эту цифру намного снижают. Но в густых волосах уже порядочно седины. Надо ли спрашивать — отчего?
Профессию Эдуард Ваганович выбирал по любви. Шел к ней через много барьеров. В детстве был обречен ходить с костылем, в лучшем случае с палочкой. Превозмог, победил недуг. («Матери всем обязан».) Став летчиком, решил сделаться летчиком-испытателем, добивается высшего класса — кончает вуз и становится испытателем-инженером. Вывел в небо несколько самолетов, но этой машине отданы лучшие годы жизни. Заслуги Еляна признаны и отмечены высшим отличием — Герой Советского Союза, заслуженный испытатель…
В одной из бесед мы спросили Еляна, что неизбежно надо было спросить. «Париж… Легко ли было садиться к штурвалу после той драмы?»
Его ответ: «После Парижа мы, разумеется, тщательно изучили, проанализировали все материалы. Роковое стечение обстоятельств… Я сел за штурвал без малейшего колебания. Если хотите, даже и с нетерпением. Полеты проходят успешно и интенсивно. Ваше присутствие на борту говорит само за себя…»
…Подлетаем к Москве. «Ну, вот почти дома… Выпускаем шасси! Ха-ара-ашо…»
* * *
Апрельский 29-й рейс окончен. Выходим из самолета на освещенную прожекторами бетонку. Экипаж сразу же уходит на разбор полета.
За чашкой чая мы тоже подводим итог.
Москва — Мурманск — 1600 километров, Мурманск — Киев — 2200. Киев — Москва -1100. Итого 4900. Общее время полета 3 часа 30 минут. (Включая испытательные маневры перед посадками.) Неплохо!
В окошко видим только что прибывший из Воронежа самолет. Копия «нашего». Пока он еще без бортового номера. Странная, непривычная птица… Привыкнем! Привыкали к самолетам, обтянутым тканью, привыкали к фанерным, привыкали к большим металлическим, совсем недавно освоили реактивные. И к этому тоже привыкнем.
Фото автора.
Среди людей, с которыми в путешествии по Америке нам очень хотелось встретиться, был Нил Армстронг. Мы знали, что космонавт — первый человек на Луне — ведет довольно уединенную жизнь и неохотно встречается с журналистами. Все же, обсуждая в Вашингтоне план
путешествия, мы назвали город Цинциннати, где живет сейчас космонавт. Обнадеживать нас не стали, но обещали связаться с Армстронгом по телефону. Через день мы получили ответ: «Он согласился побеседовать с вами». Назван был день и час встречи.
Но в долгом путешествии все до часа рассчитать трудно. Дорожный график нарушился и в Цинциннати мы прибыли с опозданием на день, к тому же в самое неудачное время — к вечеру в пятницу. Без всякой надежды мы позвонили по нужному телефону и получили ответ, какой и следовало ожидать: «Нил уехал за город и будет утром в понедельник». Чтобы окончательно не расстраивать график, в Цинциннати мы задержались всего на час.
Из Вашингтона мы послали Армстронгу письмо с объяснением огорчительной неудачи и с просьбой поправить дело. Поправить дело, как нам казалось, довольно просто. Мы приложили к письму шестнадцать вопросов и просили на них ответить. Разумеется, мы сознавали, что задаем космонавту работу — большинство вопросов не предполагало ответов «да — нет», но мы тогда недостаточно хорошо представляли, что от подобных расспросов космонавт имел уже время устать.
Вот что нас интересовало:
Ответ из Цинциннати пришел через месяц:
«Мистеру Василию Пескову.
Мистеру Борису Стрельникову.
Джентльмены, я получил ваше письмо. Возможно, вы знаете, что с тех пор, как я работаю в университете, я ограничил мои беседы с представителями печати редкими пресс-конференциями.
Я верю, что смогу наслаждаться нормальной жизнью только в том случае, если не буду публично рассказывать о моих личных ощущениях и отвечать на тысячи разнообразных вопросов журналистов. Поэтому я не отвечу и на список ваших вопросов. Не обижайтесь, точно так же я говорю и американским журналистам.
Отвечу лишь на те вопросы, которые касаются фактов.
1. У меня нет личного лунного камня.
2. Я не знаком с работой Кондратюка. Мои самые лучшие пожелания вам в продолжении доброй деятельности.».
Письмо не принесло того, что мы ожидали. Но хорошо уже то, что мы получили отклик (можно себе представить почту знаменитого человека!). Мотивы такого ответа сомнений не вызывают.
Нил Армстронг, первым из людей ступивший на Луну 21 июля 1969 года, стал профессором и, поселившись на родине, в штате Огайо, читает курс астронавтики в университете города Цинциннати. Судя по печати, Армстронг считает, что нашел подходящее убежище от «перегрузок внимания». Принцип «я просто человек, оставьте меня в покое» помогает ему жить обычной человеческой жизнью.
Его спутник по высадке на Луне полковник Эдвин Олдрин исповедует ту же мысль. Но его дальнейшая судьба не лишена драматизма. Послелунная биография Олдрина содержит многое из того, что Мы хотели узнать у Нила Армстронга. Мы вернемся к Эдвину Олдрину после короткой справки о том, как сложилась жизнь семи других космонавтов.
По американским стандартам успеха, впереди всех, кажется, Алан Шепард. Он по-прежнему служить НАСА и к тому же, умело распорядившись капиталом известности, стал миллионером.
Скотт Карпентер оставил космонавтику, увлекшись исследованиями подводного мира и, как считают, нашел второе призвание.
Джон Гленн не прекращает попыток сделать политическую карьеру.
Фрэнк Борман и Джеймс Ловелл стали администраторами. Их деятельность с космонавтикой не связана: Борман — вице-президент авиационной компании, Ловелл — вице-президент фирмы строительных материалов.
Институтом внечувственных восприятий (парапсихологии) руководит участник полета к Луне на «Аполлоне-14» Эдгар Митчелл.
Спутник Армстронга и Олдрина на корабле «Аполлон-11» Майкл Коллинз (он «дежурил» на окололунной орбите и ждал возвращения товарищей) возглавляет музей космических исследований.
Необычную стезю избрал для себя Джеймс Ирвин, пробывший на Луне 67 часов. Джеймс занят богоискательством и стал во главе созданной им религиозной секты. Считают, что этому способствует состояние здоровья — Джеймс перенес инфаркт. Поражение сердечных сосудов дало знать о себе на Луне, но теперь выяснилось, что Ирвин был болен еще до полета, однако врачи проглядели болезнь.
В своей недавно вышедшей книге «Навстречу ночи» космонавт не говорит, чувствовал ли он какие-нибудь признаки недуга. Но он, безусловно, знал, что малейший намек на дефект коронарных сосудов сердца — это немедленное исключение из команды, приготовленной для полета. «На Луне я молился», — признается Джеймс Ирвин. В книге он пишет, что много раз жалел о выбранном пути. «Надо было бы стать пилотом авиационной компании. Я же сделался летчиком-испытателем, а потом астронавтом».
Но самое большое послелунное потрясение выпало на долю Эдвина Олдрина. Эта история сводит космонавтов с Олимпа сверхчеловеков, и сами они, похоже, рады тому. Космонавты хотят, чтобы о них думали и судили, как о людях обычных, способных заблуждаться, как о людях, имеющих слабости, уязвимых несправедливостью, фальшью, обидой. «Мы люди — и не более того», — сказал один космонавт. Эдвин Олдрин подтвердил это своей исповедью.
Через два года после возвращения с Луны Олдрин почувствовал, что нуждается в помощи психиатра. «Я начал постепенно расклеиваться, — признается он. — Иногда я фактически не мог работать, не мог чувствовать себя собранным». Сохраняя все в тайне, под предлогом лечения давших о себе знать старых ранений, из Калифорнии полковника отправили в техасский госпиталь ВВС. Тайна, однако, тайною не осталась. Поползли слухи о неблагополучии с «Лунным человеком № 2».
От нервного срыва (так было квалифицировано заболевание) Олдрина излечили. Но тень вмешательства психиатров оставалась и беспокоила космонавта. В это время Олдрин командовал школой летчиков-испытателей. Посчитав, что для этой должности он скомпрометирован, Олдрин подал в отставку и попросил досрочную пенсию. Отставку приняли. Пенсию назначили. Национальный герой США некоторое время рекламировал по телевидению немецкие автомобили «Фольксваген». Сейчас с женой, тремя детьми и полдюжиной животных он поселился в уединении. «Дополнительный хлеб» к пенсии Олдрин зарабатывает президентством в трех маленьких фирмах.
В газетных интервью и недавно вышедшей книге «Возвращение на Землю» Эдвин Олдрин попытался осмыслить происшедшее с ним. Его признания — искренний человеческий документ, позволяющий глянуть за кулисы успеха, — не роняют человека, не умаляют свершенного им. Напротив, мы видим решительный шаг отряхнуть с себя путы условностей, фальши, сойти с пьедестала, на котором человек рискует при жизни забронзоветь. Исповедь Олдрина вызвана, правда, драматическими для него обстоятельствами. Будь все «о’кей», мы бы, возможно, и не узнали всего, что чувствовал герой, оказавшийся на виду всей планеты. В этом смысле исповедь Олдрина — интересный человеческий документ.
Прилунение двух землян наблюдали у телевизоров, как считают, примерно 528 миллионов людей. «Никто из них не мог знать, что там, на Луне, меня подвели почки, — пишет Олдрин, — и только благодаря специальному устройству костюма я не почувствовал себя мокрым.
Этого никто не мог знать. Это знал только я один». Олдрин рассказал о многом, чего люди не видели на экранах телевизоров и на глянцевых обложках журналов.
«Нас преподносили как идеальных, настоящих американцев. Против настоящих не возражаю. Но идеальные… У нас, как у всех, были свои проблемы. Давила необходимость выделиться. Давили передряги внутренней политики и соперничества. Вражда в космической программе была точно такой же, как и везде. Комментируя эти слова, журналисты считают, что самый большой триумф в жизни Олдрина был омрачен тем, что, вопреки ожиданиям, не ему, офицеру, а штатскому человеку поручили первому ступить на Луну. «Олдрин много не говорит об этом, но, кажется, это является одной из причин его психологического слома».
Сам Олдрин считает: до приводнения все было хорошо, все было по человеческим силам, хотя трудности преодолены неимоверные. «Но с момента, когда мы вернулись на Землю, — говорит он, — моя жизнь перевернулась с ног на голову. И с этого все началось».
«Мы стали какими-то рекламными персонажами, парнями, которые должны посещать те или иные собрания и банкеты. Мы стали людьми, рекламирующими космическую программу, мы перестали быть космонавтами в техническом смысле слова, когда закончили послеполетный карантин».
С особым огорчением Олдрин говорит о послелунной «рекламной поездке по миру» — 23 страны за 45 дней.
«Однажды ночью в отеле Жоан (жена Олдрина) серьезно спросила меня: «Я знаю, в каком мы городе, но как называется эта страна?»
«Длительный карантин после возвращения Луны был раем по сравнению с тем, что происходило теперь… В тот день, когда я должен был обратиться к конгрессу, я находился в состоянии оцепенения. Я предпочел бы снова лететь к Луне, чем исполнять роль знаменитости. Единственные микрофоны, которые мне нравятся, это микрофоны в кабинах самолетов или космических кораблей. Я бормотал штампованные фразы. Мне было не по себе. Но я обязан был улыбаться и выглядеть таким, каким меня хотели видеть…»
В таком же положении, рассказывает Олдрин, оказались все близкие космонавтов — матери, жены, дети. Они не были подготовлены ко всему, что на них мгновенно обрушилось.
Перед домом дежурили репортеры с фотоаппаратами и телевизионными камерами. Они караулили каждый шаг, ждали какого-нибудь случая.
Жить под таким наблюдением было невыносимо тяжело, но приходилось выходить к этим людям и говорить: «Я взволнована, горда и счастлива».
Моим детям надо было примириться с тем, что улыбающийся безупречный человек, которого они видят по телевизору, и этот измученный невнимательный мужчина, который иногда приезжает домой провести пятницу со своей семьей и в 8 часов уже ложится спать, — это их отец…
Помню, однажды мне в руки попался номер «Лайфа». Журнал купил право на публикацию наших рассказов и материалов о наших семьях.
Тут были счастливые, довольные жены и дети, и мужья, гордо стоящие рядом. Я читал статью и думал: «Если бы это действительно было так…»
«Пока я служил в НАСА, мы не давали без разрешения и обработки ни одного интервью и ни строчки не могли написать. Даже семейные фотографии визировались в нашем пресс-центре. В течение нескольких лет создавались безупречные образы героев. Космонавты — это супермены, это образцовые во всех отношениях люди: железное здоровье, прекрасные помыслы — воплощение всего лучшего. Правда состоит в том, что не все мы были такими».
Полковник Олдрин считался одним из наиболее подготовленных космонавтов. Он служил в ВВС, потом изучал космонавтику в Массачусетском технологическом институте и получил ученую степень доктора за работу по технике стыковки космических кораблей. Олдрин лучше других владел электронно-вычислительной техникой. Обширные знания и редкое самообладание выдвинули его в число первых людей для Луны. Со своей миссией Эдвин Олдрин справился блестяще.
Все, что после полета началось на Земле, застало человека врасплох. Он попытался искать убежище в ВВС, которым отдал годы молодости. Тут он надеялся окунуться снова в работу и «двигаться, а не стоять». Однако расчеты не оправдались. Бремя известности преследовало, мешало вести дела, как они того требовали. Ему отказывают в присвоении очередного воинского звания бригадного генерала, на которое он рассчитывал и которое считал для себя престижным.
Ошибки в личной жизни, сожаление и чувство вины усугубили положение. «Я заметил, что действую не на своем обычном уровне. Ранее я всегда знал, что мне делать. А теперь стал нуждаться в том, чтобы мне указывали и говорили, как поступить. А жизнь свое требовала. Слишком велика была конкуренция, чтобы позволить себе отстать. Я почувствовал, что болен. Всякого рода успокоительные пилюли, на которых я пытался жить, не помогали, и я обратился к врачам и к своему командиру. Я сказал, что нуждаюсь в психиатрической помощи!»
Перед отлетом в госпиталь Олдрину стало совсем плохо. Он вспоминает, что в то время, как его жена и врач, который должен был сопровождать его в Техас, «упаковывали чемоданы, я стоял в дверях, мучительно стараясь понять, кто эти люди и какое отношение они имеют ко мне».
Теперь стало известно: Олдрин был первым, кто в полете «видел молнии», даже с закрытыми глазами. Ученые посчитали, что это связано с космическим излучением, и предположили, что оно могло повредить мозговые клетки, расстроить мыслительный аппарат. Однако медицинское обследование и лечение психиатров не подтвердили это предположение. Было выяснено: глубокая депрессия вызвана не космическими явлениями, а вполне земными и хорошо известными перегрузками. Они оказались чрезмерными даже для очень сильного человека.
Полковник Олдрин принял решение уйти с «залитой прожекторами сцены». В 1972 году он объявил об этом и сказал, что считает себя обязанным написать об опыте жизни честную книгу. «Скажу откровенно, это не будет похоже на рассказы в журнале «Лайф».
Эдвин Ордрин написал свою исповедь. Ее назначение он определяет так: «рассказав о своих проблемах, я, может быть, внушу кому-нибудь мужество взяться за проблемы, которые, конечно, есть у каждого человеку, а также, возможно, предостерегу людей от неверных шагов».
Таков человеческий постфактум одного из самых дерзновенных путешествий, когда-либо предпринятых людьми.
В. Песков, Б. Стрельников. Фото авторов и из архива В. Пескова.
Из множества видов животных Америки этих следует выделить и даже поставить рядом, хотя внешне они ничем не похожи. Гремучка — это змея, а скунс — небольшой, с кролика, хищник.
Но есть у них и кое-что общее. Это коренные американцы, нигде, кроме Нового Совета, они не встречаются. Еще в большей степени их роднят способы защищаться.
В природе немного желающих встретиться со змеею и скунсом (человек не является исключением). У них есть нелестные прозвища: «гремучка» и «вонючка», однако и тот, и другой — джентльмены. Прежде чем причинить кому-нибудь неприятность, они обязательно предупреждают. И уж если ты прешь на рожон, пеняй на себя.
* * *
В Аппалачах, юго-западней Вашингтона, мы проезжали вечером после грозы. Над дорогой стоял пахучий туман. Ароматы лопнувших почек, талой земли и обмытой дождем хвои текли из леса к шоссе. Мы опустили стекла и сбавили скорость… И вдруг тишина запахов взорвалась резкой отвратительной вонью. Пеший человек, зажав нос, наверняка побежал бы в этом месте дороги. Машина «дурно пахнувший километр» проскочила за полминуты. Но мы развернулись — узнать, в чем дело. Предположение оправдалось — у края дороги лежал раздавленный кем-то скунс.
Любопытство превзошло отвращение, и мы как следует разглядели зверька. На дорогу, как видно, он вышел небоязливо, но против автомобиля его испытанное оружие было бессильным. Однако и мертвый зверек сигналил всему живому: тут скунс, обойди это место.
Европейцы, переселяясь в Америку, конечно, сразу же познакомились с многочисленными в те времена зверьками. Вот самые первые отзывы: «Дьявольское отродье… Оно скорее белое, чем черное, и с первого взгляда кажется, что его следовал бы назвать милой собачкой. Но каков запах! Ни одна выгребная яма не воняет так скверно. Я полагаю, что запах греха должен быть столь же отвратителен». Писавший это священник-миссионер, как видно, получил от зверька полный заряд химикалий.
Натуралист прошлого века Одюбон, хорошо знавший природу Америки, пишет о скунсе:
«Этот маленький, миловидный и по внешнему виду совершенно невинный зверек в состоянии с первого раза обратить в бегство самого ретивого храбреца… В детстве я сам испытал подобную неприятность… Мы заметили прехорошенького, совершенно незнакомого нам зверька, который добродушно обошел нас, остановился и посмотрел так приятельски, как будто направился в компанию… Я не мог устоять от соблазна и в восторге поднял его на руки. Но красивая тварь прыснула своей ужасной жидкостью прямо мне в нос. Как громом пораженный, я выпустил из рук чудовище, и, преисполненный смертельного ужаса, бросился бежать…»
Любой деревенский житель в Америке расскажет вам о вонючке нечто похожее. Одних убийственной силы запах повергал в обморок, у других открывалась рвота, третьи бежали не чуя ног. «Одежда после атаки скунса две-три недели не годится для носки. Мытье, одеколон и окуривание нисколько не помогают». Рассказы эти, возможно, лишь малость преувеличивают силу оружия скунса, и потому мы с удивлением раскрыли рты, увидев однажды зверька на руках человека. Было это в Ситон Виладж (Нью-Мексико). Мы были гостями приемной дочери известного у нас писателя Сетона Томсона (американцы произносят не Сетон, а Ситон). Один из внуков писателя по деревянной лестнице сбегал куда-то наверх и вернулся за стол, держа в руках скунса. Ничего неприятного не случилось. Полосатый, с пушистым хвостом зверек был ласков необычайно, из рук принимал угощенье, посидел на коленях одного из гостей. Нам объяснили: скунсы легко приручаются. И потому опасности нет, зверек «позабыл» об оружии.
В природе скунс врагов практически не имеет. Он так уверен в оружии обороны, что не спешит убегать от кого бы то ни было. Да и бегать он не слишком способен. Скунс знает — все его обойдут. Медведь, лиса, волк — никто не желает встречи со скунсом. Окраска зверька предупреждает возможные недоразумения — белое с черным легко заметишь в лесу. Ну а если кто-либо по глупости или незнанию все же приблизится — тогда атака. Однако скунс стреляет лишь в крайности — зачем понапрасну тратить снаряды! Он обернется задом, подымет хвост, он топает ножками, привстает на передние лапки — «смотри, с кем дело имеешь!». Если и это не действует — пеняй на себя. Струя химикалий (главный компонент — этилмеркаптан) летит на четыре-пять метров. И скунс вполне понимает, что целиться надо в нос и глаза…
Против человека эта защита все же неэффективна. Ружье стреляет гораздо дальше, чем две подхвостные железки, а мишень — хорошо заметный небоязливый дикарь — отличная.
На скунсов охотятся ради меха. И некогда очень распространенный зверь (он заходил на фермы, слонялся возле поселков) теперь уже редок. Лет сто назад Америка ежегодно давала на рынок четыре миллиона скунсовых шкурок. К тридцатым годам этого века промысел снизился вдвое. В 1954 году было добыто всего лишь 140 тысяч, а в 1961 году — 50 тысяч шкурок.
Считают, на ставшего редким зверя охотиться нерентабельно. Это, возможно, спасет «коренного американца» от полного истребления.
В пору всеобщего увлечения переселять животных скунса завезли к нам и выпустили в Киргизии, Дагестане, Азербайджане, Приморье. В 1933 году около трех десятков зверьков пустили даже в Усманский бор под Воронежем. Скунс нигде не прижился. Причина как следует не прослежена, но известно: у части зверьков не было жизненно важных для них желез (их удалили, поскольку скунсы предназначались для звероводческих ферм). Можно только дивиться — чего ожидали от эксперимента? Лишенный защитного средства, зверек, конечно, был обречен. Небоязливый, легко заметный, он был превосходной добычей для хищников, например, для лисы. Можно представить, как топал ночами скунс, как стращал нападавших, полагаясь на артиллерию. А она не стреляла.
* * *
Гремучка предупреждает возможное столкновение звуком. Во время охоты, когда подползти надо скрытно, змея безмолвствует.
Во всех других случаях она пускает в ход погремушку. Это сигнал: обойди! Если все-таки лезешь и не слышал предупреждения, змея нападает. Укус гремучки опасен. Вот запись американского натуралиста (по Брему): «Я видел индейского мальчика, который был укушен змеей. Ни одно известное индейцам средство не помогало. На мальчика было страшно смотреть. Гангрена обнажила кость на укушенном месте… Несчастный умер».
Огромная доза яда мгновенно парализует какого-нибудь грызуна (объект охоты гремучки), но и бизону небезопасно встретить змею. Тот же натуралист сообщает: «В прерии, близ Миссури, я заметил взрослого бука, который несся, как бешеный. У него на шее, за подбородком, висела большая змея…»
По рассказам переселенцев в Америку, земля эта когда-то кишела гремучками. Индейцы постель в лесу сооружали на колышках, а места для долгой стоянки из-за гремучек предварительно выжигали. Лишь в племени сиу змей почитали. (Сиу — последний слог прозвища, данного племени. Надовесиу — значит гремучая змея.)
Но надо сказать, у нынешних сиу былого почтения к гремучке мы не увидели. В резервации Пайн-Ридж у дощатого магазинчика молодой сиу у нас на глазах вытащил из-за камня гремучку. Размозжив ей голову палкой, парень кинул добычу в багажник автомобиля. На вопрос: «Что он с ней сделает?» — индеец сказал: «Зажарю».
Индейцы, наверное, и научили переселенцев без предрассудков относиться к жаркому из змей — нужда иногда заставляла людей за неимением лучшей дичи охотиться на гремучек.
Для подобной охоты ничего, кроме палки, не надо, к тому же змея всегда себя выдает. По словам одного топографа прошлого века, гремучек «в маршруте ели обычно с таким же удовольствием, как и любое свежее мясо». Сегодня мясо змеи в некоторых местах Америки считают изысканным блюдом. В Оклахоме весной, когда гремучки выползают на солнце «с глазами, полными жизни и огня», за ними дружно охотятся. Облава кончается праздником с раздачей призов за лучшие экземпляры, а пойманных змей жарят и подают на закуску.
Однако это всего лишь экзотика, эхо былого. В населенных местах Америки гремучие змеи — теперь уже редкость, а было их, вспоминают, «ужасающе много». В начале прошлого века двое охотников, запасавших целебный жир, за три дня убили 1104 гремучки. Змей истребляли и просто из-за страха и неприязни, из опасений за скот. Любопытно, что в этом деле колонистам на помощь пришли домашние свиньи. Привезенные из Европы потомки вепрей в отличие от лошадей и коров гремучек совсем не боялись, смело на них нападали и с удовольствием пожирали. Возможно, щетина, слой грязи и жира предохраняли свиней от яда. Неуязвимость хавроний довольно быстро заметили. И прежде чем оседать в облюбованном месте, колонист, как пишут, «одалживал у соседа стадо свиней и пускал его на участок».
В Америке много хороших книг о природе. И все же меня поразила двухтомная книга И. Клаубера (в каждом томе 700 страниц!), посвященная только гремучей змее. Физиология, образ жизни, повадки, драматические столкновения с ней животных и человека, области обитания, отношение к змеям индейцев, легенды, образ гремучки в искусстве индейцев, в духовной жизни. Автор в своем труде ссылается на 1720 (!) других работ, статей и книг. Какому еще животному человеком оказано столько внимания? А ведь это всего лишь змея размером в полтора, редко в два метра.
Мы как следует разглядели гремучку в диком пустынном углу северной части штата Вайоминг. Сухие холмы, поросшие тут можжевельником и колючим приземистым кактусом, столь неприветливы, что люди их обошли. Холмы достались остаткам мустангов и змеям. Выслеживая мустангов, я вгорячах мимо ушей пропустил странный звук, походивший на стрекот кузнечика, но громкий и слегка сглаженный.
Гремучка! Я увидел ее в полуметре от защищенной только штаниной ноги. В эту минуту важно было не потерять из виду мустангов, и я лишь мгновение видел змею. Но «песня кузнечика» мерещилась с этой минуты под каждым кустом.
Вторую гремучку я увидел чуть позже. Ее обнаружил наш проводник Джин. Змея свернулась между пучками сухой травы и была в возбуждении. Носком сапога Джин поддал в ее сторону мелкие камни. Я подумал: сейчас сделает выпад… Но буровато-серое в поперечном узоре тело змеи не шевельнулось, только рифленый хвост стоял торчком, как антенна, и мелко подрагивал. Сигнал «обойдите!» достиг крайнего напряжения, когда Джин почти коснулся змеи сапогом. Угрожающий звук стал похожим на треск точильного круга, к которому прикоснулись стамеской. Но стоило нам попятиться, как возбуждение змеи спало.
На рифленом хвосте гремучки я насчитал тринадцать колец. Каждая линька змеи оставляет ороговевший валик из кожи. Особым образом сочлененные на хвосте роговые наросты и служат змее погремушкой.
Хвостом о землю от возбуждения ударяют многие из животных (например, лев). Это сигнал атаки. Некоторые змеи, чтобы не расходовать яд, движением хвоста заявляют: бойся, я наготове! Гремучка пошла еще дальше. Сигнальный звуковой агрегат на хвосте тысячи лет действовал ей на пользу. Но в столкновении с человеком он стал для нее роковым, ибо, заметив змею, человек всегда ищет палку.
Фото из архива В. Пескова.
Передо мною фрагменты марок, выпущенных специально к конгрессу. Это свидетельство важности события, которое будет проходить в Москве с 6 по 12 июня.
Конгресс тереологов… Если попроще, то это всемирный съезд ученых, занятых изучением млекопитающих. Председательствовать на конгрессе будет член-корреспондент Академии наук СССР, директор Института эволюции животных Владимир Евгеньевич Соколов. Он ответил на несколько наших вопросов.
— Организация конгресса…
— Он проводится первый раз. Мы рады, что местом встречи наши коллеги единодушно назвали Москву. Это знак уважения к нашей зоологической науке. Пятьсот ученых с разных районов земли соберутся в Московском университете. Большая группа зоологов — 150 человек — прибудет из США. Перечислить всех интересных ученых сейчас невозможно. Назову лишь несколько имен с мировой известностью.
Дж. Круг (Великобритания), Ф. Бурлиер (Франция), Дж. Симпсон (США), Г. Темброк (ГДР), Т. Мчаро (Танзания), Казимир Петрусевич (Польша), Б. Росицкий и Й. Кратохвил (Чехословакия). Всего на конгрессе будет представлено 54 страны. Советская делегация — наиболее представительная. Ее возглавляют известные наши зоологи Владимир Георгиевич Гептнер, Валент Викторинович Кучерук, Николай Павлович Наумов, Станислав Семенович Шварц…
— Голова сайгака — эмблема конгресса. Объясните нам этот символ.
— Сайгак обитает в нашей стране. Но главное в другом. Древняя антилопа была возвращена к жизни с границы полного истребления — после революции на обширных пространствах наших восточных равнин оставалось несколько сотен голов. Сейчас сайгаков более двух миллионов. Это впечатляющее достижение.
— Наверно, уместно назвать и других животных, спасенных от истребления?
— Ну всем известна история соболя, котика и бобра… Для охраны отдельных видов животных, например, выхухоля, организованы заповедники… Лось в центральных районах России был почти полностью истреблен. Сейчас лося можно увидеть даже в пригородах Москвы.
— Владимир Евгеньевич, это мудреное слово тереология…
— Образно говоря, это ветвь зоологии. Ранее ученые, собираясь на большие советы, могли окинуть взглядом все древо своей науки. Теперь углубленное изучение живого мира наметило самостоятельные русла: орнитология, энтомология, ихтиология… Тереология — наука о млекопитающих.
— Давайте очертим видовые границы этого мира…
— Ну, что ж, «странные австралийцы» утконос и ехидна, несущие яйца, но кормящие детенышей молоком, — крайние формы животных этого класса. Крошечная землеройка, огромные слон и кит одинаково кормят детенышей молоком. Человек, стоящий особняком в мире всего живого, отдельно изучается десятком разных наук. Но это тоже представитель класса млекопитающих.
— Проблемы, вынесенные на конгресс…
— Их много. Одна из них — как бороться с численностью некоторых животных, известных захребетников человека (крысы и другие амбарные и полевые грызуны). Вторая — как сохранить исчезающие виды млекопитающих?
Всем известно, что места для диких животных человек на земле оставляет все меньше и меньше.
Проблема — не остаться бы нам на земле только в обществе крыс и воробьев — очень серьезная проблема. Чтобы решить ее, надо много знать и предвидеть. Необходимо более глубокое изучение взаимосвязи животных со средой их обитания, приспособляемости животных к меняющимся условиям, изучение механизма поведения и так далее. Важно знать закономерности распределения животных по географическим зонам. Идет дальнейшее совершенствование систематики. Тереология изучает также историю млекопитающих по ископаемым остаткам. Это позволяет проследить эволюцию жизни и ее закономерности. Наконец, есть такое понятие: «медицинская зоология». Ученые выясняют роль животных в распространении опасных заболеваний: чумы, туляремии, энцефалита.
С другой стороны, изучаются и болезни, от которых страдают животные.
— Одна из областей зоологии — этология интересует сейчас многих людей, с наукой не связанных…
— Наблюдать мир животных важно и нужно. Чем лучше мы будем знать природу, тем больше будем ее любить. Я считаю: в конечном счете природу может спасти не столько наука, сколько любовь человека. Самому человеку наблюдения природы дают очень много. Познание мира обитающих рядом с нами существ — одна из самых больших радостей жизни. Что касается науки этологии, то она родилась из наблюдений за животными охотников, натуралистов, пастухов, лесников. Они и сейчас снабжают ученых интересными сведениями. Но наука делает свои заключения, исходя из строгих опытов и наблюдений. В последние годы этологи сделали много любопытных открытий.
— Назовите что-либо для всех понятное.
— Ну, например, стало ясно, что в жизни млекопитающих большую роль, чем считалось ранее, играют запахи. У многих животных обнаружены кожные железы, выделяющие пахучие вещества, по которым отличают «своих», которыми метится территория, запахи служат сигналами при движении, по запаху самка котика, например, находит среди тысяч других своего малыша.
— Конгресс — это не только доклады, но и споры, обмен мнениями в частных беседах…
— Да, встречи такого рода дают ученому очень много. Из первых рук он узнает главные новости своей науки, сверяет личную точку зрения с другими взглядами, излагает понимающим его с полуслова коллегам сущность своей работы, имеет возможность показать и посмотреть редкий фильм… Конгрессы естествоиспытателей в последние годы демонстрируют участникам и одну очень важную истину. Земля у нас одна. Наука, какой бы сильной она ни была, не в состоянии сделать Землю больше, чем она есть. Надо беречь планету и бороться за порядок на ней.
Это рассказ о маленькой и ненастоящей Америке под названием Диснейленд. Она находится в Калифорнии, в окрестностях Лос-Анджелеса. Двадцать лет назад тут была апельсиновая плантация, сейчас сверкает огнями и красками искусственно созданная «игрушечная страна». За короткое время она стала очень известной. И так же, как небоскребы, Ниагарский водопад, Йеллоустонский парк, ковбои, джинсы и кока-кола, стала чем-то сугубо американским. «Видели Диснейленд?» И когда говоришь «да», иной собеседник считает, что ты видел в Америке что-то едва ли не самое интересное.
* * *
Стоянка автомобилей в этой игрушечной стране — что-то вроде вешалки в театре: предвкушение зрелища, толкотня, «сдача одежды».
Стоянка огромная, самая крупная в мире — 11 тысяч автомобилей! Найти в этом море «свое пальто» было бы невозможно. Так же, как и на вешалке, тут есть «гардеробщики» — энергичные парни в форме.
— Запоминайте! Ваш сектор 12-Ф…
Запоминаем. Однако для верности вешаем на антенну автомобиля картонный пакет из-под пленки. Так делают многие.
У входа в «страну» людей встречает, пожалуй, самый известный из ее обитателей — Микки-Маус, знакомый каждому американцу по рисованным фильмам. Ребятишки визжат от восторга и бросаются к Микки — дотронуться до любимца. Лопоухий мышонок в сюртуке и красных штанах так натурален, так дружелюбен и так знаком — даже и взрослые забывают, что они взрослые. «Страна» начинается с городской улицы. Но не с обычной. Тут построена милая сердцу американцев старая улица Нового Орлеана — двухэтажные кирпичные домики, газовые фонари, конка, порыжевшие вывески, в витринах — свечи. По улице в обществе шерифа прохаживается бородатый полицейский. Щеголь-цирюльник рассказывает какую-то новость охотнику, кузнецу, ковбою и лоцману с Миссисипи. В платьях до пят идут благородные леди… Это воспоминание о старой доброй Америке.
«Главная улица» — один из районов страны, что-то вроде парадного входа в нее. Дальше на карте значатся: «Страна приключений», «Страна экзотики», «Страна-фантазия», «Пограничье», «Завтрашний день»… Сквозь зелень виднеются шпили замка, мачты парусника, белеет вершина горы, плывут кабины канатной дороги, проносится монорельсовый поезд, пыхтит паровозик, ревут где-то звери. Парадом проходят оркестранты, одетые по-гусарски. А следом за ними: кот в сапогах, семь гномов и Белоснежка, волк, пингвин, Дюймовочка, одноглазый пират в косынке… И все это сопровождается радостным визгом детей и взрослых.
* * *
Уолт Дисней является создателем Диснейленда. Страна эта — его любимое детище при жизни и памятник после смерти. (Он умер в 1966 году.)
Дисней известен как автор непревзойденных рисованных фильмов. Лучшие из них — «Белоснежка и семь гномов» и «Бемби» — у нас шли. (Почему бы не показать их снова для тех, кто подрос и не знает этих шедевров выдумки и веселья?) «Страну-фантазию» Дисней, как считают, начал прикидывать на бумаге в 30-х годах — первоначально как некое царство киногероев, предназначенное исключительно для детей. Планы Диснея, несмотря на его славу и колоссальный авторитет, у финансистов поддержки не встретили — «сомнительно, чтобы это могло окупиться…». Дисней начал стройку на свои деньги.
В 1955 году Диснейленд открылся. Реклама для привлечения посетителей не понадобилась.
Одного показа чудес на телеэкране было достаточно. Чтобы Америка признала «страну» и поверила в нее. Сейчас это самая большая в мире ярмарка развлечений — 10 миллионов посетителей ежегодно.
Затраты на чудеса составили, как считают, 17 миллионов долларов. Но прибыль от туристов, приезжающих в эту «страну», так велика, что, если бы Диснейленд решили продать (в Америке это возможно), покупателю пришлось бы выложить 100 миллионов.
Феномен успеха страны развлечений серьезным образом изучается. В обиходе появилось понятие: «эффект Диснея». «Шедевр планировки», — говорят архитекторы. «Бездна выдумки и фантазии», — пишут художники. «Ярмарка веселья. Наивность молодости и мудрость старости. Лучшая форма патриотического воспитания», — говорят социологи и психологи. За короткое время город аттракционов стал национальным достоянием Америки. Восточное побережье с завистью глядело на Калифорнию, у которой есть Диснейленд, и решило в конце концов построить нечто похожее у себя. В 1971 году во Флориде открылся второй Диснейленд.
* * *
А теперь с «Главной улицы» шагнем в «Страну приключений»… Маленький пароход. Берет три десятка людей. Сели и сразу отчалили.
На носу — капитан с кольтом и микрофоном.
Полминуты — и приключения начинаются. Непроходимые джунгли справа и слева: пальмы, лотос, бамбук, бананы — все перевито лианами и обильно заселено зверями. Голосисто поет на ветке какая-то птица. Тукан наклоняет голову с красным клювом, рассматривает плывущих. Огромный удав свернулся у самой воды.
«Уберите руки! Руки с бортов — крокодил!» — кричит капитан. Крокодилы скрываются. Но снова опасность. Правда, в беду попали люди на берегу. Участники африканского сафари — белый охотник и пять туземцев — вскочили на дерево от разъяренного носорога. «Не наша беда», — говорит капитан, и мы плывем мимо.
Еще африканская сцена: к жирафам и зебрам, приседая, крадется голодная львица. Звери ее не видят. Но мы-то видим: сейчас львица прыгнет. С поворота реки слышны рык, топот, плеск воды и урчанье львицы. «Не промахнулась…»
Плывем в туннеле тропических зарослей. Звуки, запахи все натуральное. Огромная черная горилла поднимается в тростниках, явно недовольная нашим вторжением. «Да, тут, пожалуй, небезопасно», — шепотом говорит в микрофон проводник и направляет судно в обход туземной лодки, наполненной доверху человеческими черепами. «Результат охоты местного племени. Лучше от них держаться подальше…»
И напоследок — жуткая сцена: бегемоты!
Красновато-зеленые жирные спины всплыли у борта. «Мы — в окружении! Стреляю!» Гремят выстрелы. Бегемоты один за другим исчезают в воде. Лишь одного пули никак не берут. Но это вызывает лишь шутку бравого капитана: «Джентльмены, если ваша теща еще на борту, не теряйте прекрасной возможности!..» И вот знакомая пристань. Уже всерьез «капитан» торопит сходить на берегу — у игры в приключения цвой четкий график.
Остается сказать: бегемоты, слоны, поющие птицы, крокодилы, удавы, жирафы, люди-охотники — все сделано из резины и пластиков. Автоматика в нужный момент заставляет животных всплывать, двигаться, издавать звуки.
Записанный в Африке рев зверей создает иллюзию натуральности. Живых воробьев и ворон, суетящихся возле воды, начинаешь принимать за поддельных. Живые птицы тоже обманываются — было несколько случаев, когда коршун хватал поющие чучела.
Капитан набивает магазин пистолета патронами и готов отчалить с новой партией путешественников.
— Сэр, ваши жирафы и бегемоты… Не прообраз ли это того, что в конце концов останется на Земле?
— О да! Я тоже так думаю…
* * *
Описать все, что видит человек за день в этой потешной стране, невозможно. За день он, впрочем, и не может увидеть всего. Что тут накручено и намешано с непостижимой выдумкой и размахом. Тростниковые хижины африканцев. Пестрый восточный базар. Альпийская деревня. Средневековый замок (подъемный мост на цепях, рвы, башни). Пиратский корабль (с «живыми» пластиковыми пиратами, пьющими ром на пороховых бочках). Тут есть динозавры, пещеры, наполненные сокровищами, кладбище с привидениями, домик трех поросят, аукцион, где разбойники продают юных пленниц. И рядом — полусказочный новый мир. Садишься в автомобиль и становишься участником жутких гонок. Хочешь испытать ощущение альпинистов — есть крутая гора (в сто раз уменьшенная копия какой-то знаменитой скалы). По веревочной лестнице можно забраться на верхушку огромного баобаба и побывать в гостях у жителей первобытного племени. А можно на лодке спуститься по очень порожистой речке.
На поезде, старом поезде дальнего Запада, можно объехать «страну» по окружности. Все зоны Америки за двадцать минут одолеет маленький паровоз с высокой трубой. Пассажиры увидят городок на равнинах, поселок золотоискателей с одичавшими бородачами, ущелье с нависшими скалами. В пустынном месте путешественников просит покаяться бородатый отшельник. В прериях поезд провожает глазами встревоженное стадо бизонов. Вдали маячат ковбои. Особо опасный участок — засада индейцев…
Чтобы зритель, а вернее, участник всего происходящего, ни на минуту не потерял ощущения сказочности и доброго шутовства, все в этой не настоящей стране имеет «веселый хвостик».
Так, рядом с подводной атомной лодкой вдруг появляются зеленовато-голубые русалки — хранительницы сокровищ. Зайдя в кафе, вы можете сесть в огромную чайную чашку и в обществе разной другой посуды весело покружиться по залу. По воздуху можно летать на слоне с растопыренными; как крылья, ушами… Однако за оболочку непринужденности и веселья Дисней упрятал и серьезное назначение своего царства.
«Забавляя — просвещать, играя — воспитывать, будить воображение» — таков девиз Диснейленда.
Одна из главных задач воспитания: развивать любовь американцев к своей стране.
Дисней сознательно ставил эту задачу и хорошо ее разрешил. Целиком этой цели служит район Диснейленда под названием «Пограничье». Понятие «граница» имеет в США особый, чисто американский смысл. Исторически — это черта, которой достигли люди, продвигаясь на Запад.
Граница все время менялась, открывая неведомый мир. Дисней показал это движение по земле. Тут видишь хижины первых охотников, деревянный рубленый домик фермы, жилище в прериях, кузницу, водяную мельницу, лавку, где принимают пушнину в обмен на ружья, лагерь индейцев, лесную избушку с котлом для варки кленового сока…
Все, что Америку занимало, что пережито или с волнением прочитано, есть в Диснейленде. Остров Тома Сойера. Пещера, в которой блуждали Бекки и Том. Плот, на котором плыли по Миссисипи Гек с Томом. Миссисипский пароход с узорными трубами и гребным колесом на корме. И не макет — настоящее судно! По трапу на него поднимаются пассажиры, и оно отплывает под удары колокола с пристани, заваленной хлопком, канатами, бочками с рыбой…
Ни один учебник не расскажет подростку так много, так ярко и весело об Америке, как это потешное путешествие.
* * *
«Завтрашний день» в Диснейленде — это чудеса нынешней техники, преподнесенные остроумно, все с тем же «веселым хвостиком».
Популярность этого зрелища заставляет многие фирмы именно тут, на ярмарке забав, показывать свои достижения. Но «Завтрашний день» в Диснейленде наиболее переменчив: то, что вчера еще было техническим чудом, сегодня стало обыденным. Не потерял былой популярности, пожалуй, только «Полет на Луну» — реальный полет повысил интерес к полету игрушечному.
Мы с полчаса ожидали, чтобы занять место в кабине лунного корабля… Все, как полагается: отсчет времени, гул ракеты (запись сделана на космодроме), на экране внизу, в струях пламени от ракеты, видим площадку старта (киносъемка сделана с настоящей ракеты на мысе Канаверал). Космодром удаляется. Вот уже целиком виден подернутый дымкой мыс. Контуры Земли обобщаются, уже видна округлость планеты. Пассажиров трясет, вминает в кресла.
И вот уже на экране-иллюминаторе появилась Луна. Ленные кратеры, горы…
Сразу же из кабины пассажиры попадают снова на Землю — в толпу посетителей Диснейленда, расцвеченную связками воздушных шаров, яркими картузиками. Майками ребятишек с изображением Микки-Мауса. Наблюдать американцев в такой обстановке не менее интересно, чем саму феерию аттракционов. В любой стране эта ярмарка отдыха пользовалась бы успехом. Американцы, живущие в обществе постоянного напряжения, с особой благодарностью принимают атмосферу фантастической, счастливой страны Диснея. Тут можно на день обо всем позабыть, расслабиться, дурачиться, хохотать, петь, бросать в рот воздушную сладость попкорна. Фотографироваться в обществе пластиковых пиратов, подмигнуть Белоснежке, обняться со стариком-гномом (роль этих масок исполняют подростки).
Диснейленд задуман был для детей. Но главными его посетителями стали взрослые люди всех возрастов. «Дети у нас взрослеют, а взрослые хотя бы на день становятся детьми» — это можно было бы написать на гербе «страны развлечений».
* * *
За кулисами этого, самого крупного в мире, аттракциона стоит серьезная. Тщательно продуманная служба. Цирковая легкость, непринужденность достигнуты кропотливым трудом проектировщиков, художников, архитекторов, инженеров, психологов, социологов. Напомним: все рождалось на месте апельсиновой рощи, на пустыне. Дирижировал стройкой сам Уолт Дисней. Он посылал в африканские джунгли заснять характерные сцены жизни животных, с Амазонки, из Индонезии и Новой Зеландии сюда везли всякие ботанические чудеса. Дисней рассматривал любую полезную идею, поощрял выдумку и не ставил границ для фантазии. Выдерживался один важный принцип: все сооружения — замок, поезда, корабли, вигвамы, форты, хижины и дворцы — делались в 5/8 натуральной величины. Это экономило место, придавало реальным объектам сказочную условность. За очень короткий срок две с половиной тысячи рабочих (опыт декораторов киностудии тут пригодился) возвели потешное государство. Особенно преуспело тут индустриальное ремесло аниматроника — умение, максимально подражая природе, делать из пластиков и резины (с применением электроники и механики) растения, птиц, зверей и людей. Шедеврами являются: фигура президента Линкольна — «несколько тысяч деталей, способен двигаться, изменять мимику» и пластиковый баобаб — «300 тысяч виниловых листьев, даже опытный глаз не сразу отличает этот слепок с природы».
Весь сложный мир Диснейленда управляется с помощью электроники и механики. Однако и люди тоже нужны. Пять тысяч служащих от подростков, исполняющих роли диснеевских персонажей, до скрытых от глаз посетителей техников, ботаников, электриков, администраторов и служителей в униформе, направляют многотысячную толпу в нужные русла. По нынешним временам это целая наука — умение не создавать очередей или заставить очередь двигаться очень быстро. Диснейленд накопил в этом деле огромный опыт. Из многих стран сюда приезжают не развлекаться, а в деловые командировки.
* * *
За день мы находились и накружились так, что еле ноги несли. В таком же положении, как видно, был один из многочисленных Микки-Маусов. Улизнув от донимавших его ребятишек, он присел в холодке отдохнуть. Тут мы и взяли единственное за весь день интервью. Обратившись не к Микки-Маусу, а к человеку за маской, мы назвали себя и спросили, как самочувствие исполнителя важной роли. Ответил нам голос подростка: «Жарко, джентльмены…»
У выхода по радио говорилась существенная для всех мудрость: «Будьте осторожны. Теперь вас подстерегают реальные опасности — вы выезжаете на калифорнийское шоссе».
А. Манаков, В. Песков. Фото авторов.
На прошлой неделе я получил почетное приглашение. Позвонил семиклассник Андрей Глаголев: — Дядя Вася, мы решили взять вас на плот…
Расспросив, что к чему, я с большим сожалением отказался, но поехал взглянуть, как идет подготовка к отплытию.
Адрес: 717-я школа Москвы. В мастерской, где проходят уроки труда, застал в сборе почти весь экипаж — около 30 человек. Подготовка заканчивалась. На стеллажах сохли, покрытые желтой краской: ведерко, якорь, топор, багор, («легче увидеть в траве»). Наготове стояли ящики для еды, проверялись приборы, какие можно увидеть обычно у гидрологов и синоптиков, проверялась самодельная электростанция («опускаешь в воду с плота, течение крутит эту штуковину — загорается лампочка»).
Груда спальных мешков и палаток, посуда, бинокль, фотокамеры, инструмент, бортжурнал…
По списку, как и полагается в снаряжении экспедиции, проверялось: не забыто ли что-нибудь.
Семиклассник Алеша Филиппов с видимым удовольствием напильником срезал пышный нейлоновый бант с потертого колокола. Этим снарядом — подарком волжского бакенщика, — как видно, давали последний звонок, и сейчас ребятня возвращала непременную принадлежность плота на свое законное место.
— Когда же отплытие?
— 14-го! — в один голос гаркнул весь экипаж.
— И плот готов?
— Он у нас всегда наготове.
* * *
Плот необычный. Сорок две резиновые камеры от списанных вертолетных колес искусно (день-два работы на берегу) сочленяются проводом и жердями, сверху кладется настил, ставится парус с эмблемой. И все. Плот держит три десятка «матросов» и немалое снаряжение.
Не «Кон-Тики», конечно, не «Ра», но плот уважаемый. Уже двадцать лет вот так же в июне его спускают на воду. В среднем за «навигацию» плот проходит километров триста. Стало быть, весь путь, начатый в 1953 году на Мологе, исчисляется теперь в шесть тысяч километров.
И плот не обнаружил пока никакой технической усталости. «С благодарностью вспоминаем полярного летчика Петра Павловича Москаленко. Он сразу понял, что задумано дело полезное, и дал отслужившие авиации эти баллоны». Тут я привел слова учителя по труду Николая Николаевича Щербакова. Это он ходил клянчил баллоны. Он подряд двадцать лет снаряжает экспедицию на плоту. Шутки ради мы сложили с ним все время плаваний — получилось три года. А командой плота, если сейчас всех собрать, можно было бы укомплектовать большой океанский корабль — 600 человек!
Журналист видит много разных людей. Николай Николаевич относится к числу тех, с которыми расстаешься влюбленным. Скромный, пожалуй, даже застенчивый. Умелец. Из приборов, которые он придумал и сделал, можно было бы устроить поучительную выставку.
Многие его изделия — оригинальный сварочный аппарат, автомат для демонстрации диапозитивов, электронный прибор измерять температуру воды на разных глубинах — описаны в технических журналах. И все это рождалось в школьной мастерской при участии ребят или у них на глазах. Уже это немалое основание видеть, как повезло ребятишкам 717-й школы.
Но нечто большее стоит за плотом, который Николай Николаевич Щербаков снаряжает в двадцатый раз.
На вопрос об истоках этого дела он рассказал эпизод минувшей войны. На Одере к капитану Щербакову подбежал испуганный бледный солдат: я не умею плавать! Что мог сказать, чем мог помочь капитан? «Вместе со всеми этот парень бросился в реку, вцепился в бревно…
Думаю, утонул. Много тогда утонуло. Не могу до сих пор забыть то лицо. Возможно, это и послужило началом. Я хорошо знаю, как много значит для человека уметь плавать, уметь приготовить еду, ориентироваться в лесу, не растеряться в момент опасности, уметь пройти три-четыре десятка километров, поставить палатку, лечь спать у костра на морозе, починить одежду, прийти на помощь товарищу…
Да мало ли что может быть с человеком! Деревенские ребятишки по условиям жизни это все получают. Но я с тревогой думаю о городских.
Для большинства труд — это всего лишь сбегать в магазин, ну помочь дома. Летние лагеря…
Я с грустью думаю о большинстве лагерей. Это теплицы. В них скучно. Но главное — подросток в них не проходит одну из самых ответственных школ. Он вырастает немощным, неумелым. Мне 51 год. Война за плечами — с первого дня до последнего. Два раза тяжело ранен, два раза контужен. Но никаких одышек, гипертонии. А тут, посмотришь, девятиклассник — ленив, сердце цыплячье, всего боится, еще не жил, а уже — «давление»… Это и заставляет каждое лето возиться с подростками. Конечно, проще бы было податься с сыном куда-нибудь в глухие места — у нас десятка четыре маршрутов намечено.
И уже говорил себе: «Хватит, надо и для себя немного пожить. Нет! Зимой уже начинаются разговоры об этом плоте. Ну как я могу им сказать: нет, этим летом, ребята, не поплывем. Беру с собой сына. Везем снаряжение в верховье какой-либо речки. (Последние годы больше бываем на Волге.) Вот так и учимся жить».
Это настоящая школы жизни. Я немного работал пионерским вожатым и хорошо понимаю, чего стоит эта школа самому Николаю Николаевичу. Тридцать городских сорванцов на плоту — это не шутка. Один ногу натер, у другого живот разболелся. Третий простыл. Четвертый был послан в деревню, но почему-то вовремя не вернулся, пятый приволок в лагерь ржавую мину, шестой заупрямился, не хочет чистить бак с подгоревшей кашей, седьмой утопил в речке прибор («плот ставят на якорь и ныряют за этим прибором»), восьмому в руку впился рыболовный крючок, девятый наступил на змею… Вместе с Николаем Николаевичем мы припомнили столько всяких неожиданностей и приключений, что ими можно было бы заполнить (к ужасу чадолюбивых родителей) половину этой заметки. И все это может случиться в походе.
Но ведь что любопытно. За двадцать лет ничего по-настоящему страшного не случилось. Никто серьезно не заболел, не утонул, никого собаки не покусали, никто на мине не подорвался. Все возвращаются домой здоровыми, крепкими. А, покидая школу, уносят с собою нечто такое, что по-настоящему начинают понимать позже, когда «понюхают жизнь». Многие, пойдя «школу Никника», стали серьезными исследователями Земли. Можно назвать гидрологов, ихтиологов океанских экспедиций. Дмитрий Шпаро, известный нашим читателям как руководитель высокоширотных экспедиций «Комсомольской правды» (готовит сейчас свою группу к походу на Северный полюс), прошел школу Николая Николаевича Щербакова.
* * *
Повод для этих заметок, однако, особый. Те, кто видел на реке плот, обратили внимание на эмблему: солнце, человеческая рука и в ней три птенца. Красноречивый символ! Он означает, что экспедиция проходит под знаком познаний природы, бережного к ней отношения и участия в ее охране.
Первое — воспитание и познание. Путешествие, лагерь, любое пребывание за городом может дать школьнику незабываемые уроки.
Простое, кажется, дело — умение различать деревья: это дуб, это ольха, осина, ясень, ива, сосна. Однако все ли умеют? Летают птицы…
А все ли знают, как выглядят дрозд, трясогузка, иволга, дятел? По школьным плакатам, и даже сидя у телевизора, это плохо запоминаешь.
А тут, когда слушаешь песню, запомнишь! Цветы и травы… Можно пройти, равнодушно сбивая их палочкой, а можно заметить, сколько в них красоты, можно, к примеру, узнать, что подорожник — лекарство для раны, что белена ядовита, а из крапивы варят вкусные щи. Муравейник… Сколько соблазну ковырнуть его палкой! Но как важно не сделать этого, а присесть, последить за таинственной жизнью. И, глядишь, найдется кто-нибудь, объяснит, что лес здоровьем своим обязан этим маленьким муравьям. Сам лес, его роль на земле, значение в жизни людей… одно дело — слышать рассказ на школьном уроке, другое — увидеть ручей, который высох от того, что срубили лес у ручья.
А сами ручьи… Большая река полнится только этими ручейками. Засорились, заглохли — мелеет река…
Не специальное образование — «всю жизнь я только с железками!», — а жизненный опыт и человеческая мудрость помогли Николаю Николаевичу понять, как важно именно на этом сосредоточить внимание ребят во время путешествия. «Это обязательная для нас азбука». Но опыт путешественников на плоту говорит о том, что можно пойти и дальше. От наблюдений природы можно прийти к активной ее защите.
Первая заповедь в этом — личное поведение. «У нас так: ни одной срубленной зеленой ветки, ни клочка мусора после стоянки, предельная осторожность с огнем, бережное отношение ко всему живому… В одном месте, помню, разбили лагерь. Видим, дятел беспокоится, не подлетает к гнезду, в котором птенцы. Свернули палатки, спустили плот на триста метров пониже, а за гнездом осторожно понаблюдали…» Вот это и есть азбука поведения в природе. Николай Николаевич Щербаков со своими питомцами каждое лето ее проходит. А вот их дела посерьезней.
Уже несколько лет по берегам верхней Волги ребятишки ведут учет муравейников, метят их бирками с номерами и огораживают. Вторая работа — учет ручьев и ключей, питающих реку. Ручьи наносят на карту, измеряют их глубину, скорость течения, расход, температуру и чистоту воды. Работа имеет практический смысл. Московские гидрологи снабдили экспедицию не только инструкцией, но и профессиональными приборами. И очень серьезно относятся к обследованиям, ибо речь идет о районе с чистой, пригодной для питья водой.
«Вполне посильные исследования делают наше путешествие осмысленным, интересным, дисциплинируют. Приключений — хоть отбавляй. «Муравьята» за день проходят лесом километров по двадцать. «Ручейники» столько же ходят по берегу. Встречаем птиц, зверей, беседуем с местными жителями — узнаем, что где было раньше. Установили, например, на каких притоках Волги и где были мельницы и запруды, нанесли на карту бобровые поселения… В деревнях, на видных местах, расклеиваем плакаты по охране природы, заводим знакомства с сельскими ребятами. Из Волги мы вытащили много браконьерских сетей и вершей». Это мне рассказал главный помощник Николая Николаевича, староста экспедиции Андрей Глаголев. (Он третий раз отправляется в плавание.)
Через несколько дней ребячий плот поднимет парус на Волге. Завидное путешествие! Но вовсе не обязательно иметь такой плот. Можно и в пешем походе много увидеть, понять и открыть. Была бы только охота и нашелся бы свой «Николай Николаевич».
* * *
А теперь напомним. Сегодня, 5 июня, на всей Земле отмечают День охраны природной среды (и будут отмечать теперь ежегодно). На всей планете люди сейчас озабочены: как сохранить чистыми воду и воздух, как уберечь леса, как экономно расходовать минералы и плодородие почвы, как сохранить жизнь диким животным. Проблема эта большая и мучительно сложная. Решить ее могут только сообща экономисты, законодатели, биологи, инженеры, химики, агрономы, экологи и врачи. Но вот уже в наше время рожденная мудрость: «Наука при всем желании не может сделать Землю больше, чем она есть». Землю можно сохранить только бережным отношением и любовью всех людей, живущих на ней. Очень много зависит от нашей культуры, от наших знаний и понимания: многое в жизни спасает любовь. Тот, кто в детстве свернул палатку, чтобы не помешать дятлам кормить птенцов, став взрослым и хозяйствуя на Земле, сделает меньше ошибок. Давайте помнить об этом.
Фото автора.
Этим летом Международный совет по охране птиц проводит учет аистов. Руководить переписью будут специалисты-орнитологи. Но успешно справиться с делом они могут только при нашем участии. Сегодня все, кого заинтересует эта важная и интересная работа, получат задание. А сейчас — короткий рассказ о всеми любимой птице.
* * *
В Танзании, увидев аистов под ногами у зебр, мы, помню, остановили машину:
— Наш аист…
Наблюдая, как птицы ловко хватали спугнутых зебрами ящериц и кузнечиков, я живо представил себе запорошенное снегом гнездо, ожидавшее птиц где-нибудь в Белоруссии, Латвии…
Аисты — спутники человека. Это единственная из крупных птиц, которая нас не сторонится, напротив, селится только вблизи человеческого жилья.
В Европе два вида аистов — черный и белый. Черный встречается редко, скрытен, гнездится в лесных потаенных местах, и мало кто видит красивую, нелюдимую птицу. Белый аист известен всем. Жизнь его можно проследить прямо с порога дома.
Гнездо. Оно служит многие годы. Весной под крики «Аисты прилетели!» птицы сразу же приступают к ремонту жилья. В сухом климате Средней Азии гнезда переживают своих поселенцев — служат десятки лет и на высоких минаретах Бухары, например, достигают высоты человеческого роста. В европейских деревнях для птиц на крышу или на дерево подымают дощатый помост, старую борону, колесо. Основа гнезда — прочные ветки. А для «отделки» жилья аисты носят все, что находят возле наших домов. Однажды я заглянул в гнездо и обнаружил там: лоскут сукна, обрывок газеты, кусок кинопленки, шнурок от ботинок. Три возмужалых птенца на куче мусора чувствовали себя, однако, вполне уютно.
Аисты — хорошие родители. Трех-четырех птенцов они усиленно кормят (обычная пища — жуки, козявки, пиявки, лягушки, мыши, ящерицы, ужи), в жару приносят воду в гнездо, расправляют над малышами «зонтик» из крыльев. Но есть одна смущающая многих людей подробность из жизни птиц: иногда аисты выбрасывают из гнезда птенцов. Это случайность, нездоровая аномалия? Нет, это закономерность. Родители «выбраковывают» ослабленных и больных. В механизме дикой природы явление это нередкое. Так же поступает волчица с безнадежно слабым волчонком. Можно с достаточным основанием предположить: жестокий, с точки зрения человека, рационализм есть и у других птиц. Это способ обеспечить потомству здоровье и жизнеспособность — пусть вылетят из гнезда не четыре, а три птенца, зато цепи жизни продолжат надежные, крепкие звенья. Для аистов первая осень — уже проверка жизненных сил — дальний перелет в Африку.
У европейских аистов два пути на зимовку. С восточной части материка птицы (в том числе аисты нашей страны) летят на западный берег Черного моря, пересекают Дунай, пролетают над Турцией, огибая с востока Средиземное море, достигают долины Нила и оседают в Африке до самой южной ее оконечности. Аисты западной части Европы «переправляются» в Африку над Гибралтарским проливом. Пути миграций проходят только над сушей — парящий полет требует восходящих потоков теплого воздуха. По тем же дорогам движутся на зимовку многие птицы. Местами пролетные коридоры сильно сужаются — огромные стаи аистов смешиваются с орлами, возникает необычно плотная масса скользящих в воздухе летунов.
По тем же путям весною птицы летят на родину.
В Европе аист жил повсеместно. Восточная граница его обитания проходит у нас в стране.
В Прибалтике, Белоруссии, во многих местах Украины аист — обычная птица. Селятся аисты на Кавказе, есть гнезда в областях: Ленинградской, Псковской, Смоленской, Брянской.
Довольно много аистов видишь на курских землях по Сейму. Но восточней, в зоне сухих воронежских черноземов, их уже нет. Голенастая птица любит болота, речки, озера, сырые луга…
Коснулось ли аистов всеобщее оскудение дикой природы? К сожалению, да. Многие страны Европы почти уже потеряли любимую птицу. Вначале этого века в Дании, например, гнездились 8 тысяч пар аистов. Сейчас их всего шестьдесят. Совсем исчезла птица в Швейцарии.
19 пар всего насчитали три года назад в Голландии. В целом по всей Европе численность птиц уменьшилась почти вдвое. Причины этому достаточно ясные: осушаются болота — источник разнообразной пищи, а воды, в которых птица еще находит корма, загрязняются стоками.
Гибнут птицы и в Африке, поедая отравленную саранчу. Житье по соседству с людьми приучило аистов терпимо относиться ко всякого рода шуму. (В Армении, на станции Масис, большая колония аистов приспособилась жить над полотном железной дороги!) И все же птице нужен покой. Индустриальные дымные зоны — это не прежние тихие европейские городки, деревни и хутора. По некоторым признакам аисты предпочитают сейчас селиться в более спокойных районах восточной части Европы, и даже былые границы их обитания отодвигаются на восток.
Наибольшую плотность птиц отмечают в Литве (8822 гнезда — данные 1958 года). Всего же по нашей стране шестнадцать лет назад было насчитано (включая туркестанский подвид) 121 590 птиц. Но орнитологи признают: учет был недостаточно полным. Теперь особенно важно иметь более ясную картину. И потому: Всем! Всем! Всем!
Не останьтесь в стороне! Всюду, где встретите гнезда аистов (европейская часть СССР, Кавказ, Средняя Азия, Дальний Восток — тут живет особый подвид аиста), возьмите их на заметку. Учет проводится по очень простой системе, но надо ее соблюдать, это ускорит и упростит обработку всей информации.
Итак, на конверте укажите свой точный адрес. В письме же по следующей схеме сообщите:
1. Название населенного пункта, а также области и района, где замечены гнезда.
2. Число всех гнезд в населенном пункте и поблизости от него.
3. Число гнезд пустых, число гнезд занятых.
4. Число гнезд с птенцами и без птенцов. (Молодые пары гнездятся, но не выводят потомства.)
5. Сколько было всего птенцов во всех гнездах.
6. Сколько птенцов вылетело из гнезд. (Вырежьте схему и сохраните.)
Это и все. Если будут особо интересные наблюдения, замечания, отделите анкетную часть письма яркой чертой и опишите под ней подробно все, что считаете нужным. Интересные снимки тоже будут нелишними.
К концу июля вы будете иметь полную информацию. Не откладывая, сразу же направляйте письмо в адрес нашей редакции. Но непременно пометьте конверт словом «АИСТ». Все письма будут переданы биологам и тщательно обработаны.
Международная перепись аистов — важное научное мероприятие. Точные сведения помогут установить, как приспосабливаются птицы к меняющимся условиям среды и что надо сделать, чтобы помочь им выжить. Мы обращаемся к вам по просьбе ученых. Дело, о котором нас просят, посильно каждому любознательному человеку.
Итоги учета будут опубликованы в нашем «Окне». Мы сообщим также обо всем интересном, что вы заметите в жизни птиц.
Фото автора.
Весть об этой кончине коснется сердца каждого человека. Умер Жуков, Маршал Жуков… Не удивляйтесь, если при этих словах вы увидите слезу на глазах человека, который, возможно, не плакал ни разу в жизни, человека, который видел много смертей на земле и не плакал, а сегодня старый солдат не устыдится слезы… Умер дорогой для нас человек.
Самое сокровенное слово не может, к сожалению, выразить все, что надо сказать сегодня…
Печаль — печалью. Но мы должны с благодарностью вспомнить сегодня тот день, когда крестьянка калужской деревни родила сына. Это очень важно сказать: прославленный Маршал, величайший военный талант, был рожден не в хоромах; а в бедной мужицкой семье.
Корни таланта уходят в самую гущу народа. Сам Маршал гордился этим. И мы гордимся истоком и всем течением славно прожитой жизни.
Сегодня вспомнят родословную полководца, выигранные сражения. Вспомнят мужество, волю, неукротимую веру в победу, отличавшие этого человека. Вспомнят Жукова в дни смертельной опасности, когда ему поручали оборону Ленинграда и оборону Москвы и руководство победным валом, достигшим Берлина.
В суровый для Родины час народ из недр своих выдвинул много талантливых полководцев. Георгий Константинович Жуков — первый из них.
Жизнь его будет прослежена в книгах, воспоминаниях, историки военные и не военные рассмотрят пристально все подробности его ратных дел, замыслов и суждений. А память народная будет беречь имя Жукова в ряду самых славных имен Отечества. Суворов, Кутузов, Жуков… Мы скоро привыкнем к соседству этих имен. И это лучший памятник полководцу.
* * *
Сегодня важно сказать: все, что связано с жизнью Жукова, мы обязаны сохранить. Ценно любое свидетельство, любой документ, любая встреча, пусть мимолетная. Это наш долг. Мне посчастливилось видеться с Георгием Константиновичем несколько раз. Встречи касались газетных дел и его книги воспоминаний.
Все это было в последние годы. Наверное, не в нынешний день следует вспомнить подробности этих встреч и ответвления разговора, чрезвычайно для меня интересного. Но главное надо сказать именно сегодня. Что думал о прожитом человек? Как сам оценивал пройденный путь? Сожалел ли о чем-нибудь? Что хотел бы сказать по-отцовски тем, кто жизнь начинает? Эти вопросы задавались прямо по делу или в момент разговора «просто о жизни». Вот ответы. Они записаны в ходе бесед или немедленно после них.
«Жизнь… Все имеет конец. И мудрость требует относиться к этому спокойно… Как у всякого человека, у меня были радости, были и огорчения. И утраты. Все было. Оглядываясь назад, человек моего возраста неизбежно все раскладывает по полкам: что было главным, а что не стоит внимания. Для меня главным всегда было служение Родине, своему народу.
С чистой совестью могу сказать: свой долг я выполнил… Хорошо ли прожита жизнь? Считаю, что хорошо. Самые большие мои радости совпали с радостями Отечества. Тревоги Родины, ее потери и огорчения волновали меня больше, чем личные потери и огорчения. Я прожил жизнь с сознанием, что приношу пользу народу, а это главное для любой жизни…»
На вопрос: какие из прожитых дней больше всего запомнились? — Маршал ответил так: «Дни поздней осени 1941 года и, конечно, май 45-го».
Размышления о войне…
«С каждым годом мы дальше и дальше уходим от той поры. Выросло новое поколение. Для них война — это наши воспоминания о ней. А нас, стариков, время уже не щадит. Но я убежден: время не имеет власти над величием всего, что мы пережили в войну. Тяжкие были годы. Но какое это было и славное время! Человек, переживший однажды большое испытание, всю жизнь будет потом черпать силы в этой победе. Это справедливо и для всего народа. У нас всегда будет пример преодоления трудностей, мы всегда будем знать: правое дело побеждает…»
В интервью для газеты, посвященном 25-летию Победы, Георгий Константинович вспомнил о молодежи:
«Я считаю, что молодежь принесла главную жертву в войне. Сколько прекрасных молодых людей мы потеряли! Сколько матерей не дождались с войны детей! С командного пункта я много раз видел, как молодые солдаты поднимались в атаку. Это страшная минута: подняться в рост, когда смертоносным металлом пронизан воздух. И они поднимались. Многие из них только-только узнали вкус жизни. Девятнадцать-двадцать лет — лучший возраст в обычной человеческой жизни. Все впереди… А для них очень часто впереди был только немецкий блиндаж, извергавший пулеметный огонь… Мы, люди старшего поколения, этого не забудем. Важно, чтобы и молодые не забывали».
А вот ответ, уже в другом разговоре, на вопрос о новой возможной войне:
«Новая война, если бы ее удалось кому-нибудь развязать, будет войной ужасной. Ужасной! Другого слова не подберешь. На Земле спасительных мест не останется. Мир — единственно разумное состояние, к которому люди должны стремиться… Но мы были бы прекраснодушными простаками, если бы не подкрепляли усилия отстаивать мир готовностью защищать нашу землю, наш общественный строй, наши идеалы. Порох, как говорится, должен быть постоянно сухим! И надо быть бдительными! День промедления в минувшей войне стоил нам очень много. Теперь в случае кризиса счет может идти на минуты».
Завещанием молодежи звучат сегодня слова Маршала Жукова, сказанные им во время беседы четыре года назад:
«Какими я хотел бы видеть защитников Родины? Знающими и выносливыми. Армия сейчас оснащена сложнейшей техникой. Изучать ее труднее, чем в годы моей молодости научиться управлять конем и владеть шашкой. Но каждое время ставит перед солдатом свои задачи. К минувшей войне ваши ровесники мастерски овладели танками и самолетами. Новейшая техника тоже по силам цепким умам. Учитесь! Знайте, что наши враги не сидят сложа руки.
И еще хотел бы сказать, что при всех знаниях солдату обязательно нужны крепость духа и крепость здоровья. Приучайте себя к выносливости, учитесь плавать, бегайте, ходите в походы. Имейте в виду, при всех сложностях нынешней техники в любой схватке побеждать будут сильные и здоровые люди…
Молодых людей я призвал бы также бережно относиться ко всему, что связано с Великой Отечественной войной. Дело не только в изучении военного опыта, в собирании документов, в сооружении музеев и монументов, в незабвении памятных дат и имен. Это все важно. Но особенно важно помнить: среди вас живут воевавшие люди. Относитесь к ним с почтением не только в дни, когда они с орденами собираются поговорить с вами. Не забывайте о них в сутолоке жизни: на вокзале, в приемной по житейским делам, в поликлинике, в автобусе и в семье. Помните: редкий из воевавших не ранен. И почти все они лежали в промерзших окопах, случалось, по многу дней не знали горячей пищи, по многу ночей не спали. Это было во время их молодости. Тогда казалось — все ни почем! И действительно, все выносил человек. А сегодня старая рана заговорила, здоровье шалит. Бывший солдат не станет вам жаловаться — не та закваска характера. Будьте сами предупредительны. Не оскорбляя гордости, относитесь к ним чутко и уважительно. Это очень малая плата за все, что они сделали для вас в 1941-м, 42-м, 43-м, 44-м, 45-м годах…»
Так думал о жизни, о мире и о войне, о человеческом долге Солдат и Маршал Георгий Константинович Жуков.
Фото автора.
На заметку фотографам… Солнце приблизилось к горизонту — не спешите спрятать свои фотокамеры. Именно в этот момент можно сделать интересные снимки. Вот примеры. Фотографии сделаны мастерами (Чехословакия, США, ФРГ).
Точный выбор объекта, оперативность, хороший вкус. Учитесь! Учитесь снимать и наблюдать природу. Приглядитесь, сколько изящества, красоты и гармонии в этих образах-силуэтах.
Фото В. Пескова и из архива автора.
Пастух колхоза «Победа» Сапар Мамедалиев убил леопарда. Газета «Туркменская искра» рассказала об этом читателям: «Пастух всегда держал ружье наготове… В правлении колхоза комсомольца премировали и объявили ему благодарность».
В том же Кара-Калинском районе, но в колхозе «Захмет», нечто подобное уже случалось. Овчарки взяли в оборот барса. Зверь бы ушел, но на пути оказался чабан Ораз Томылиев.
Исход стычки опять не в пользу зверя. И об этом сообщила тоже «Туркменская искра». Сообщает газета, как видим, с удовлетворением: овца-де не съедена, пастухи не дремлют, награда и почести тоже не запоздали.
Грустно читать эти вести. Грустно потому, что драгоценность туркменской земли — снежный барс и леопард занесены в Красную книгу исчезающих животных. Этих зверей на территории нашей страны осталось так мало, что каждый выстрел уносит последних.
Пастухи Мамедалиев и Томылиев, возможно, не знают о существовании Красной книги.
Можно допустить: они не знают, что снежного барса и леопарда охраняет закон и ценность жизни этих животных нельзя уже мерить потерей овцы. Этого могут не знать пастухи. Но газета… Газете знать полагается. «Туркменская искра» должна бы напомнить читателям (пастухам и правленцам колхозов), что леопарды и снежные барсы не способны подорвать животноводство республики уже потому, что этих зверей осталось считанное число. И если барс оказался вблизи отары — достаточно выстрела вверх (пастухи это знают), чтобы зверь убежал.
Надо было напомнить пастухам хорошо им известную истину: только раненый зверь может броситься на человека. Стало быть, выстрелы по леопардам и снежным барсам — это просто охота под видом «сбережения общественного добра», преступная охота и ни в коем случае не геройство. Газете наверняка известно постановление Совета Министров республики «О мерах по охране природы в Туркменской ССР». В нем особо подчеркнуто запрещение охоты на редких, исчезающих животных. Как же можно поощрять тех, кто «держит ружье наготове»?
Ошибку печатного слова надо поправить. Но это касается не только туркменских газетчиков.
В маленьких заметках довольно часто прославляются «схватки» с тиграми, рысями, барсами и медведями. Человек всегда в них выглядит героически. На самом же деле просто «было ружье наготове».
Ко всему живому наше время требует относиться бережно. Особо надо сказать о редких, исчезающих видах животных, охота на которых законом запрещена и которых включили в международную Красную книгу. Положение об этом важнейшем документе нашего века говорит следующее: «Каждая страна, на территории которой обитают животные, занесенные в Красную книгу, несет моральную ответственность перед всем человечеством за сбережение сокровищ своей природы».
В Красную книгу пять лет назад занесены 29 видов и подвидов животных, обитающих на территории СССР. Более пристальная работа зоологов показывает: по крайней мере 80 видов птиц и млекопитающих должны быть отнесены к категории редких и исчезающих, а 50 из них требуют экстренных мер охраны. Вот первые в этом списке: белый медведь, гепард, уссурийский тигр, снежный барс, леопард, джейран, атлантический морж, винторогий козел, закавказский бурый медведь… Птицы: красноногий ибис, черный журавль, уссурийский журавль, дальневосточный белый аист, желтоклювая цапля… Ученым известен список «висящих на волоске». Но этого мало. О терпящих бедствие должны знать все, и только в этом — залог их спасения, ибо традиции, заблуждения, невежество, сила привычки и преступления законов делают свое дело. Надо, чтобы все знали, какую нитку рвет неразборчивый выстрел и лишение животных последних убежищ. Путей для «ликбеза» достаточно много. Любимая всеми телепрограмма «В мире животных» вполне может пять — семь минут уделять «висящим на волоске». Хорошее место для разъяснений (с упором на местные виды редких животных) — страницы по охране природы в молодежных газетах. Открытки, конверты, серия марок, наклейки на спичечных коробках могут доходчиво рассказать, как выглядят звери и птицы, которых надо особенно строго беречь. Нужен популярный, с иллюстрациями, вариант из самой Красной книги. И, конечно, надо со строгостью взыскивать со всех, кто поднимет ружье на терпящих бедствие. Убить леопарда сегодня не геройство, а преступление.
Фото из архива В. Пескова.
Один геолог мне клялся, что видел такую картину: пустынный варан подкрался к овце, стреножил ее хвостом и припал к вымени…
Любопытное наблюдение нуждается, конечно, в проверке и подтверждении. Но вот косвенное доказательство возможности такой ситуации: поросята «доят» корову. Эта сцена, конечно, попроще — чего не бывает с жителями одного двора!
Однако и варана — любителя молока, живущего рядом с овцами, тоже можно себе представить.
Рассказ о необычном явлении всегда оставляет место вопросу: а так ли было? А не привирает ли очевидец? Подлинный натуралист всегда добросовестен. И все же снимок — лучшее доказательство: да, было именно так. Немногословное, ясное доказательство. Можно долго рассказывать, как, например, улитка преодолевает пропасть между двумя листами. Но вот он, снимок — мы ясно видим, как наводится переправа. Белка эту задачу решает иначе. Фотокамера остановила для нас мгновение, и можно во всех деталях рассмотреть бескрылого смелого летуна.
А могут ли кошка и мышь быть сотрапезниками? Вот полюбуйтесь. Блюдечко ставили для котенка, но мышь, улучая моменты, тоже узнала вкус молока. Время еды котенка и мыши не совпадало. Но неизбежно встреча должны была состояться. И состоялась! Сначала шло выяснение прав. Мышка, как видим, держалась вполне достойно. Котенок даже оторопел от такого нахальства. Однако охотник в нем все же проснулся. Ан поздно. Мышка юркнула в нору. Котенок царапал лапами пол, мяукал, но с тем и вернулся к спорному молоку. Благодаря съемке мы и узнали об этом маленьком таинстве жизни.
И еще снимок. По воде бежит ящерица. Спасаясь от хищников, она поднимается на задние лапки и бежит, не тонет! Прозвище бегуна: ящерица Иисуса Христа. Обычное название: зеленый хохлатый василиск. Обитает в Коста-Рике. Способность ящерки быстро (два с половиной метра в секунду) бежать по воде зоологи описали давно и подробно. Но только съемка, произведенная в зоопарке Чикаго, показала и технику бега, и достоверность природного феномена.
Фото из архива В. Пескова.
Это каждый год повторяется. И всякий раз фотографии разглядываешь с большим любопытством. Малютка-птица кормит огромного прожорливого птенца. Это финальная сцена маленькой драмы. Весной кукушка выследила чужое гнездо и положила туда яйцо. Это завязка событий. Далее все развивалось так. Птенец кукушки, появившись на свет, уже «знает», что приемная мать не в состоянии выкормить всех в маленьком гнездышке, и поэтому надо возможно скорее избавиться от своих братьев. Ранее об этом мы только слышали. Теперь кинокамера помогла проследить все подробности поведения кукушонка. Сам еще голый, беспомощный, он начинает упорную работу, предписанную ему природой. Птенец выгибается, упирается голыми «культяшками» крыльев в стенки гнезда и наконец достигает желаемой цели: яйцо полетело вниз. Отдохнув, кукушонок ловко вкатывает на спину второе яйцо, и усилия повторяются.
Если успел вылупиться «законный» птенец, подкидыш и с ним управляется. Кукушонок не успокоится, пока в гнезде будет хоть что-нибудь, кроме него. Для опыта клали предметы, непохожие ни на яйца, ни на птенцов. Кукушонок, выбиваясь из сил, их неизменно выталкивал. На этом снимке, взятом из французского фильма «Чужие территории», видно, как происходит работа по очистке гнезда. Приемная мать не противится. В ее на следственной программе поведения не записан этот протест. Она видит только голодного кукушонка и без устали носит корм, чтобы вырастить наконец вот такого гиганта. Эгоизм кукушонка тоже, разумеется, инстинктивный.
Фото из архива В. Пескова.
В одном из очерков о путешествии по Америке был упомянут писатель Эрнест Сетон-Томпсон.
Редкий человек в детстве не прочел его книжек о жизни природы. И потому обилие разных вопросов и просьбы «расскажите подробней» вполне понятны.
Мы побывали в доме, где писатель провел последние годы (умер он в 1946 году) и где дочь его Ди Барбара сохранила все, как было при жизни отца. Мы увидели библиотеку, рабочий кабинет Сетона-Томпсона, большую комнату, где он принимал гостей, и бревенчатую комнату-хижину, где сиживал у камина с друзьями. Мы увидели дневники, рукописи, рисунки, картины, издания книг и научных трудов, охотничьи трофеи, а также предметы быта индейцев, которые он собирал.
В дом (он расположен в деревне Ситон-Виладж, близ города Санта-Фе, штата Нью-Мексико) мы явились без уведомления, просто заехали по пути. Но встретили нас сердечно. Мы провели тут день. О встрече, о жизни Сетона-Томпсона и доме, который он очень любил, написан очерк. Он будет опубликован в журнале «Наука и жизнь» (ориентировочно в ноябрьском номере этого года). А сейчас я коротко поясню один из снимков, сделанных в Ситон-Виладж.
На фотографии — внуки Сетона-Томпсона, ребятишки того возраста, когда как раз начинают интересоваться книгами «деда Сетона». Это внуки писателя не по крови. В доме живет его приемная дочь. Старшего из ее сыновей зовут Даниэль. На фотографии его нет. (Снимок сделан под вечер, когда на деревенской баскетбольной площадке кипели страсти и Даниэль, конечно, туда умчался.) В середине — одиннадцатилетняя Джулия, родная сестра Даниэля. Ребятишки-индейцы — приемные внуки писателя. Шестилетнего Майка усыновили, когда мальчику было несколько месяцев. Майк — главный проказник в доме, веселый баловень и любимец.
Младшую девочку зовут Шеррц, Ее привезли из приюта как раз в тот день, когда мы заехали в гости. Однако держалась она в семье на удивление естественно и спокойно.
В Америке сейчас мода усыновлять индейских детей. Но Шерри и Майк появились под крышей дома Сетона-Томпсона по причинам более глубоким. Писатель питал искреннее уважение к индейцам, высоко ценил их мудрость в обращении с природой, учился у них. Индейцы были желанными гостями в его доме. «Все это доставило бы отцу радость», — сказала Ди Барбара, наблюдая вместе с нами возню ребятишек.
Внукам Сетона-Томпсона еще предстоит открытие дома, их приютившего. Они еще не знают, как много мудрости, добра и любви подарил миру их дед Эрнест.
Фото автора.
Мне было пять лет, но я это помню. Мы жили в Портленде. На рассвете все проснулись от звуков радио — отец включил его в необычное время. Всегда уравновешенный и спокойный, отец на этот раз был заметно взволнован: «Они, кажется, живы и летят сюда, к нам. Ты хотел бы их видеть?»
Помню огромный поток машин на дороге к аэродрому, затор на мосту через реку Колумбия и, наконец, огромную, как теперь понимаю, многотысячную толпу людей. Отец поднял меня на плечи: «Смотри!» Летчиков я не увидел. Но самолет помню. Очень большой с красными крыльями. И помню слова, которые все тогда говорили: «Чекалоф, Чекалоф…»
Это запись рассказа Роберта Нила, жителя Портленда, юриста и делового человека — посредника по продаже и купле домов. Он разыскал нас в Спокане, на выставке, и спросил, не хотели бы побывать в Портленде и Ванкувере. Роберт сказал, что сам он пять лет назад был в Москве: посетил музеи, где можно было что-либо узнать о полете Чкалова.
Мы согласились. 28 сентября из Сиэтла, примерно тем же курсом, каким в 1937 году летел знаменитый одномоторный Ант-25, мы прилетели в Портленд. С той же высоты, что и Чкалов со спутниками, увидели реку Колумбия, разделяющую два штата — Вашингтон и Орегон — и два города, одинаково гостеприимно встречавших летчиков.
Задень пребывания в Портленде и Ванкувере мы убедились: Роберт Нил — не единственный, кто помнит Чкалова и все, что случилось тут, на берегах Колумбии, тридцать семь лет назад.
Тридцать семь лет — срок немалый. И для поколения молодых надо напомнить: это был необыкновенный для своего времени перелет.
Обратимся к газетам тех дней. 20 июня 1937 года специальный корреспондент «Правды» сообщал из Америки: «Самолет Чкалова сделал посадку в Ванкувер-Баракс. Это военный аэродром, расположенный возле Портленда… Летчиков атаковали целые тучи корреспондентов… Со времени перелета Линдберга десять лет назад никогда никакой другой перелет не вызывал в США такого всеобщего, буквально всенародного восхищения и возбуждения… Всюду сегодня только об этом и говорят. Газеты заполнены отчетами о ходе перелета. Имя Чкалова на устах у всей Америки».
Нетрудно понять, как много стоит за этими торопливыми строчками сообщения из Нью-Йорка. Люди старшего поколения помнят радость и ликование в нашей стране, вызванные этой вестью. Это была законная гордость — выдержала суровые испытания наша техника, весь мир увидел героизм советского человека.
Для авиации 30-е годы были временем одоления пространств. В 1927 году двадцатипятилетний американец, летчик почтовых рейсов Чарльз Линдберг в одиночку впервые в истории пересек на маленьком самолете Атлантику: Нью-Йорк — Париж, расстояние — 5800 километров.
Успех Линдберга, несомненно, будил воображение пилотов. Стали присматриваться к новым, дальним, еще не освоенным трассам, испытывать технику. Самой дерзновенной в те годы была мечта связать воздушным мостом через Северный полюс континенты Америки и Евразии. Идея такого полета принадлежит замечательному летчику Герою Советского Союза Сигизмунду Леваневскому. Появление самолета Туполева с выдающимися летными качествами (экипаж Михаила Громова пролетел на нем без посадки по замкнутой линии 12411 километров) сулил успех. И Леваневский стал готовиться к перелету. В это же время в Америке к броску через полюс готовился опытный летчик Вилли Пост. Намеченный им маршрут Аляска — Северный Полюс — Сибирь (устье Оби или же Енисея) был продуман до мелочей, но катастрофа — гидроплан Поста на тренировке врезался в берег реки Юкон — оборвала жизнь пилота.
Между тем экипаж Леваневского готовился к перелету, и летом 1935 года он стартовал в Америку из Москвы по маршруту над полюсом. Неисправность в системе маслоподачи заставила, однако, экипаж вернуться к исходной точке. Идея полета с одним мотором была поставлена под сомнение. Понадобилась напористость Чкалова, подкрепленная 56-часовым перелетом по трассе Москва — остров Удд на Дальнем Востоке (протяженность трассы — 9374 километра), чтобы добиться разрешения лететь в Америку через полюс.
Таковы предпосылки героической одиссеи Чкалова, Байдукова и Белякова.
Недавно в журнале «США — экономика, политика, идеология» Георгий Филиппович Байдуков вспомнил о перелете. Его рассказ читаешь с волнением и неослабевающим интересом.
Подготовка к полету. Старт. Подходы в Арктике и необычность полета над ней. Обледенение. Полет вслепую. Магнитные бури. Почти на целые сутки потеря связи с Землей. Обход циклонов. Кислородное голодание. Кровь из носа на высоте. 63 часа беспрерывно работал мотор. 63 часа без посадки люди вели самолет…
Половину рассказа второй пилот перелета посвящает встрече с Америкой. Она была триумфальной. Пушечные салюты, цветы, почетный строй войск, стихийные митинги, толпы на улицах. Встречи с летчиками, путешественниками и учеными, с газетчиками и радиокомментаторами, сенаторами, министрами, президентом Рузвельтом в Белом доме… Сан-Франциско, Чикаго, Нью-Йорк, Вашингтон приветствовали героев. Но, конечно, в памяти летчиков в первую очередь сохранились маленький город Ванкувер и отделенный от него рекою Портленд. Тут их обняли, приютили и обласкали после изнурительно трудной дороги.
В свою очередь, два этих города считают русских летчиков частью своей истории. Тут помнят подробности перелета, лица и имена летчиков, гордятся, что именно в штатах Вашингтон и Орегон Америка гостеприимно открыла двери героям.
В Ванкувере нам сразу же показали аэродром.
Когда-то он был травяным. В момент посадки земля разбухла, но Чкалов, как вспоминает второй пилот, этому даже обрадовался: «Торможение будет хорошим». Сейчас взлетные полосы бетонированы. Между ними осенний ветер пригибает жестковатую желтую траву. День солнечный. Вблизи ангаров ребята и девушки в ожидании полетов режутся в волейбол. Один за другим взлетают и идут на посадку легкие самолеты — аэродром превращен в спортивную базу молодых летчиков.
Окликаем идущего к самолету пилота лет восемнадцати. Знает ли он что-нибудь о Чкалове?
— О, йес! Чекалоф! Они летели вот так…
Я сейчас покажу, как шел самолет. Виден берег реки Колумбия. Виден мост, который в тумане три летчика на мгновение приняли за небоскреб… Городок за тридцать семь лет, конечно, разросся. Раньше тут были только казармы и дома офицеров. Сейчас много зеленых жилых кварталов. Ванкувер называют спальней Портленда. «Там работаем, сюда возвращаемся на ночлег». «Спальня», однако, едва ли не самый старый город на северо-западном побережье. Через год он будет праздновать 150-летие. В местном музее мы увидели ржавые ядра, мятые фляги, жернова, кузнечную наковальню, медные чайники, пушки, монеты, медвежьи капканы, бобровые шкуры и, как важная веха в истории города, — уголок со снимками знакомого самолета.
Рядом с музеем проходит Вечнозеленая улица. Против огромных елей, запомнившихся нашим летчикам, находится дом, в котором они отдыхали и который стал их временной резиденцией.
На телестудии в Портленде нам показали готовую к передаче запись, и мы опять увидели знакомый силуэт самолета и лица летчиков.
Потом мы встречались с теми, кто помнит, как все тут было в двадцатых числах июня 1937 года.
Сопоставим записи этих бесед с рассказом Георгия Филипповича Байдукова. Это позволяет нам посмотреть на события с двух разных сторон. Что увидели летчики, совершая посадку в маленьком незнакомом Ванкувере? И что помнят люди, встречавшие самолет?
Байдуков: «Мы не отрываемся от иллюминаторов. Где лучше сесть: в Сиэтле, Портленде, Юджине или Сан-Франциско? Беляков запиской уведомляет, что по его вычислениям бензин подходит к концу… Чкалов принимает решение снижаться в Портленде…
На высоте 50 метров подходим к аэропорту. Делаем над ними круг. Тысячи людей, машущих руками и шляпами! Неужели здесь о нас что-то знают?
— Не надо сюда садиться! Распотрошат самолет на сувениры, как у Линдберга! Пойдем на другой берег, — кричит Чкалов, держа перед моим лицом карту. — В Ванкувере есть военный аэродром!.
А вот что было в ту минуту в Портленде.
Роберт Нил (публикация в журнале «Портленд», сентябрь 1973 года): «Америка была уже взбудоражена… Из Нью-Йорка через весь континент президент известной кинокомпании, позвонив жене оператора Сила, умолял разыскать мужа и передать: «Во что бы то ни стало снимай приземление русских!» Джесси Силл был в это время в штате Айдахо, но каким-то чудом успел и был наготове в огромной толпе ожидавших.
Какое-то чутье подсказало Силу: русские тут не сядут, и он поделился с репортером Ральфом Винсентом: «Надо тихонечко улизнуть и мчаться в Ванкувер». На половине пути два удачливых человека увидели, что самолет с огромными крыльями развернулся, и стало ясно: сядет в Ванкувере.
Летное поле было огорожено сеткой. Ходил часовой. Журналисты, захлебываясь, стали объяснять ему: «Мы хотим встретить русских. Тут делается история. Звоните командующему!»
Часовой занялся телефоном, а репортеры тем временем штурмовали ворота. И вовремя: они стали первыми американцами, приветствовавшими русских».
Ральф Винсент: «Трехлопастный винт замер. В утреннем теплом тумане притихший самолет казался усталым. Открылась кабина. Три заросших щетиной летчика в меховых куртках вылезли на крыло. От имени Соединенных Штатов я приветствовал их и предложил закурить… Ну и, конечно, началась съемка… В самый разгар работы, разбрызгивая лужи, к самолету подкатила штабная машина.
Из нее вышел начальник гарнизона бригадный генерал Джордж Маршалл. Его длинная армейская шинель не могла скрыть пижамы — события застали генерала в постели».
Байдуков: «Фотокорреспонденты местных газет, невзирая на дождь, умоляют нас встать рядом у фюзеляжа. Нас не надо упрашивать. Нам тоже хочется посмотреть на себя — достигших цели, радостных, хотя и изрядно уставших».
Так были сделаны снимки, мгновенно обошедшие мир и хорошо всем известные. Трое смертельно уставших, но счастливых людей в унтах, свитерах, кожаных куртках и кепках.
«Прилетевший в Ванкувер посол СССР Трояновский, — рассказывает Ральф Винсент, — был в восторге от снимков и сказал: «Размножьте их возможно большим числом». Мы это сделали.
Целую ночь мы заклеивали конверты с адресами для всего света. Мы понимали: это неповторимо, это история».
Опередившие всех фотограф и оператор живы, здоровы. Живут по-прежнему в Портленде. Съемку туманным утром 1937 года оба считают удачей в жизни.
Авиационный механик 80-летний добродушный и обаятельный Дани Греко тоже считает, что ему повезло. Он осматривал самолет, удостоверил, что единственный мотор на нем не английский, не американский и не французский, а сделан в Москве. Он заявил журналистам: «У этих ребят осталось в баках всего 15 галлонов бензина». Механик помогал охранять самолет от любителей сувениров, разбирать его для отправки в Советский Союз. Как драгоценность Дани Греко хранит отвертку, полученную на память из рук Чкалова, и мешок от продуктов, которые летчики раздавали в качестве сувениров. Мы держали в руках эту реликвию перелета — узкий длинный мешок из прорезиненной ткани с надписью: «Продукты. № 34. Грудинка, колбаса, масло на 3-х человек, на 3 дня».
Генерал Маршалл (умер в 1959 году) тоже считал, что судьба и ему улыбнулась дождливым июньским утром. Он, рассказывает Байдуков, «усадил нас в машину и умчал от восторженной публики и репортеров прямо к себе домой».
Далее Байдуков пишет о беспрерывных телефонных звонках, телеграммах, приходивших в дом Маршалла, об огромной толпе репортеров и любопытных, ожидавших пробуждения летчиков, о появлении в доме посла СССР Александра Антоновича Трояновского. «Чкалов попросил генерала извинить за беспокойство, которое мы создали своим вторжением с воздуха.
— Какое там беспокойство! — сказал генерал. — Вы представляете, как мне повезло: я старый вояка, давно застрявший в этой дыре… С вами я приобретаю популярность, а это в Америке бывает дороже денег».
Трудно сказать, в какой степени повлияло на его популярность общение с русскими на виду у Америки, но известно: генерал двинулся по служебной лестнице вверх…
Все в доме, где отдыхали три советских летчика, осталось как прежде. Крыльцо, палисадничек у крыльца, балкон-башенка, с которой они показались корреспондентам и любопытным.
В Портленде и Ванкувере многие помнят Чкалова и его спутников. В разговоре слово «Чекалоф» звучало как некое удостоверение: «Я тоже помню».
Надежда Семеновна Лэнхарт, с которой мы встретились в ее доме, в те годы была продавщицей в магазине готового платья. Обстоятельно, с подробностями она рассказала, как ей хотелось, чтобы летчики услышали ее приветствие на родном языке. «В толпе я кричала что было мочи: «Слава русским героям!» Но разве можно было услышать одного человека, все кричали тогда что-нибудь в этом роде». И все же Надежда Семеновна оказалась причастной к событиям и даже была атакована журналистами.
Она до сих пор хранит газеты тех лет.
Байдуков: «Нам очень хотелось сменить свою летную одежду. Генерал это, видимо, понял. Он тут же стал приносить из своего гардероба гражданские костюмы. Мы вместе с генералом долго смеялись, когда я, примеряя генеральские брюки, вынужден был застегивать пуговицы чуть ниже подбородка… Чкалов вышел из ванной в генеральском халате, полы которого он запрятал за пояс. Посол Трояновский сразу же оценил всю комичность нашего положения с гардеробом. Улыбнувшись нам, он вышел вместе с генералом, а минут через пятнадцать вернулся, сопровождаемый какими-то людьми с коробками и чемоданами. Это были представители различных фирм Портленда, которые привезли костюмы и портных, чтобы подогнать обновки по нашим фигурам. Генерал Маршалл через посла попросил Чкалова одолжить наши летные костюмы, которые хозяева магазиноводежды хотели вывесить в своих витринах для обозрения и рекламы. Так наши кожаные куртки и брюки оказались в витринах фешенебельных магазинов готовой одежды Портленда».
Надежда Семеновна: «Я пошла к зубному врачу. И там узнала: в наш магазин неожиданно заглянули летчики — купить маленькие приемники. Я думала, что от горя умру — была такая возможность поговорить! Но бог, как видно, все-таки есть. Меня вдруг разыскивают. И что же вы думаете: я стала переводчиком! Нет, летчиков я уже не увидела. В карманах куртки, которая собирала у нашей витрины толпы людей, обнаружили много записок. Догадались, что это был способ переговариваться в самолете. Любопытству, конечно, не было предела, и меня попросили перевести. Более важной работы в своей жизни я не помню. Записок было десятка три. Это были клочки грубой желтоватой бумаги, исписанные карандашом с двух сторон — Чкалов, второй пилот и штурман обменивались информацией о полете. Были в записках серьезные распоряжения и команды, было много и шуток. Журналисты всегда спрашивают меня: неужели ни одной себе не оставила на память?
Я с гордостью говорю: нет, устояла. Я была тогда почти девочка, но разве я не понимала, как важно было все уберечь для истории…»
В Ванкувер и Портленд нас пригласили приехать, чтобы мы убедились: тут помнят Чкалова и его спутников и хотели бы эту память увековечить. Есть план: где-нибудь над рекой Колумбия у оживленной дороги поставить монумент в честь событий июня 1937 года. «Это будет не только дань уважения героям, но и знак дружественного сотрудничества между народами Соединенных Штатов и Советского Союза. В Портленде и Ванкувере очень хотят этого. И мы просим рассказать об этом советским людям». Это слова не официального лица, а одного из наших мимолетных собеседников, но они отражают общее настроение.
В Ванкувере уже создана инициативная группа по созданию монумента. В нее вошли влиятельные люди: мэр города Джим Гэллагер, бывший мэр Ллойд Стромгрен, президент машиностроительной компании Фред Нед, администратор Кен Титер, представители торговой палаты, инженер-консультант строительной фирмы, русский по происхождению Петр Сергеевич Белов, много тут сделавший для возрождения американо-советского сотрудничества.
21 сентября ванкуверцы пригласили в город советских космонавтов Анатолия Васильевича Филипченко и Николая Николаевича Рукавишникова. Им были оказаны почести. Люди пришли на аэродром с пожелтевшими газетами и просили космонавтов оставить автографы рядом с портретами Чкалова, Байдукова и Беляков. Было сказано много сердечных слов. Газеты вышли с рассказом о теплой встрече под заголовками: «Русские второй раз приземлились в Ванкувере».
Знакомивший нас с Портлендом и Ванкувером Роберт Нил сказал: «Может быть, мы слегка размечтались, но нам бы хотелось, чтобы открытие монумента стало символом добрых отношений между народами наших стран. Мы бы хотели, чтобы это стало праздником и американцев, и советских людей. Мы готовы пригласить на открытие монумента президента Форда и Генерального секретаря Брежнева.
Мы будем счастливы, если бы сюда, к реке Колумбия, из Москвы (если бы через полюс!) прилетел большой самолет и в нем — желанные гости: участники легендарного перелета, советские космонавты, известные артисты и Ольга Корбут». (В Америке нежно любят нашу гимнастку.)
Еще один наш собеседник — бывший шофер Боб Саймонс, помнящий встречу в Ванкувере, сказал, что на него тогда произвели впечатление слова Чкалова о Волге и о Колумбии. «Я, к сожалению, не помню все в точности. Разыщите человека, который бы помнил. Очень хорошие были слова».
На днях, беседуя в Подмосковье с Георгием Филипповичем Байдуковым, один из нас уточнил: что же сказал Чкалов о Волге и о Колумбии?
Байдуков: «Ну как же, это были замечательные слова. После митинга ванкуверцы, помню, долго не расходились, ждали, что первый пилот Чкалов скажет им на прощание несколько слов. И Чкалов сказал. Он сказал тогда, что есть реки Колумбия и Волга, которые находятся на разных континентах, имеют различный нрав и характер, их берега окружают разные горы и леса, но они текут по одной и той же планете, не мешая друг другу, и в конечном счете являются элементами одного и того же Мирового океана. Так и народы Советского Союза и США должны жить на земном шаре: мирно и совместной работой украшать океан жизни человечества».
Это было сказано советским человеком в Америке тридцать семь лет назад. Но лучше нельзя сказать и сегодня.
Вот и все. Мы рассказали то, о чем нас просили в Портленде и в Ванкувере.
Фото из архива В. Пескова.
У ворот выставки
Всемирные выставки напоминают большие ярмарки: толчея, краски, музыка, разноязычная речь. На этот раз в пестроте звуков ухо ловит монотонный, ритмичный удар по меди. Десять секунд — и снова: бом!.. Днем и ночью в шатровом павильоне бьет колокол. Каждый удар означает: в Соединенных Штатах родился ребенок.
Помню, где-то читал: лет полтораста назад в маленьком городке США звонили в церковный колокол, если рождался ребенок. То была радость — на обширных незаселенных пространствах появился еще один человек. Людей беспокоила пустота открытых земель. Француз Радиссон в XVII веке писал об Америке: «Страна так приятна и плодородна, что мне горестно сознавать: мир наш не может заселить ее». Печаль Радиссона была напрасной. Сегодня бьет колокол уже не радости, а тревоги: родился еще один человек, ему нужна пища, одежда, крыша над головой, работа, вода и воздух… В день на Земле появляются 200 000 новых жильцов, в месяц — 6 000 000, в год — 72–75 миллионов. И для всех общим домом служит Земля. Она должна приютить, кормить и радовать человека. Способно ли это прекрасное космическое жилище беспредельно, безропотно выдерживать пресс наших потребностей? Вопрос серьезный. Потому так уместен на выставке этот звук через каждые десять секунд…
* * *
Всемирные выставки вошли в обиход человечества в середине прошлого века. Первая (Лондон, 1851 год) известна тем, что в ней «участвовало больше, чем одна страна». Четыре раза всемирные выставки были в Париже, по два раза в Чикаго и Сан-Франциско, позже были в Брюсселе, Сиэтле, Монреале, Осаке. Теперь — в маленьком, до этого мало кому известном жилом уголке на северо-западе США.
Закономерность в такой географии есть. Все прежние выставки так или иначе демонстрировали растущую власть людей над природой.
Появление алюминия. Природный газ в фонарях и кухонных плитах. Триумф конструкторской мысли — Эйфелева башня. Паровые машины.
Победное шествие электричества. Телефон, самолет, радио. Знаменитый брюссельский Атомиум утвердил нынешний век, как век атомный. Но, пока огромный Атомиум строили, с территории Казахстана в космос был запущен небольшой металлический шар под названием спутник — атомный век сомкнулся с веком космическим. И жизнь набирает скорость. Генетика, Электроника — новые символы времени. Однако не компьютер, не лазер и не способность ученых проникнуть в тайны живого белка стали символами экспозиции в Спокане. На этой выставке нет также и изощренных сооружений. На память о ней останется ничем пока не приметная роща из нескольких тысяч деревьев, посаженных на островном пустыре и на месте железнодорожной станции, которую снесли, уступив землю необычному городку-экспозиции.
Своевременность выставки не вызывает вопроса. Считают даже: она несколько запоздала.
Колокол тревоги за судьбу здоровой среды для жизни на нашей планете звучит последнее время все громче и громче. Года три назад появился плакат, на котором земной шар изображен в виде свечки, одновременно горящей с двух полюсов. Плакат до крайности заостряет проблему, но тревога не преувеличена. Несколько фактов и цифр, поясняющих образ.
Есть поговорка: «Необходим, как воздух…»
Народная мудрость не ошибается. Без пищи человек может жить 5 недель, без воды — 5 дней, без воздуха — 5 минут. На Земле в некие времена не было кислорода, совсем не было — ноль! Кислород создали растения, главным образом мелкая океанская зелень (фитопланктон) и леса. Сейчас в земной атмосфере кислород составляет пятую часть. Он, кислород, поддерживает горение, иначе говоря, поддерживает жизнь во всех организмах и двигателях внутреннего сгорания.
Я, человек, за сутки путешествия из Москвы до Спокана поглотил примерно 15 килограммов воздуха (кислорода тут пятая часть). Самолеты «Ильюшин» (Москва — Вашингтон) и «Боинг» (Вашингтон — Спокан) на этом пути съели примерно 50 тонн (!) кислорода. А сколько в эти же сутки было всего над Землей самолетов! Автомобиль на скорости 40 километров за час езды сжигает кислорода, которым в это же время могли бы дышать 7 миллионов людей. А сколько автомобилей мчится сейчас по Земле! (Только в Соединенных Штатах их более 110 миллионов).
Несложно прикинуть, сколько кислорода, произведенного осинами, кленами, соснами и зеленью океанов, пожирают моторы.
Драма усугубляется тем, что площадь, с которой Земля собирает урожай животворного газа, неумолимо сжимается — леса вырубают, океан загрязняется. И в это же время число моторов неумолимо растет. Однако «поедание кислорода» — лишь часть проблемы. В великолепно сделанном фильме, который смотришь в павильоне США, есть кадры: калифорнийский фермер ведет кинооператора по своему полю. Весь урожай салата на нем погиб. «Кто его купит? Кто его купит?!» — говорит фермер, прикасаясь рукой к желтым изъеденным листьям. Урожай погубил воздух, отравленный воздух. Автомобили, электростанции, трубы заводов и фабрик, печи для сжигания мусора ежегодно выбрасывают в атмосферу сотни миллионов тонн продуктов горения. В некоторых местах Земли «химическая настойка» достигает такой концентрации, что убивает траву и деревья, заставляет людей надевать кислородные маски. Таковы дела с самым насущным для человека — с воздухом.
Второй «кит», на котором покоится жизнь, — вода, привычная, доступная вода, проще которой, кажется, нет ничего. Но именно тут поджидает человечество кризис. Лишь немногие реки Земли остались незагрязненными. А кое-где дело дошло буквально до мертвой точки. Драматическим символом крайнего загрязнения может служить река Кайахога в американском штате Огайо.
В 1969 году река вспыхнула и горела так же, как горела бы река нефти-«огнем сметены береговые постройки, уничтожены два железнодорожных поста». В 1972 году, путешествуя по Америке, мы видели эту реку, текущую в озеро Эри, — мертвый, лишенный признаков жизни поток…
Пресной воды на планете всего два процента от общих водных запасов. Загрязняются, иссушаются, отравляются, перегоняются через «кишечник промышленности» и часто не очищаются как раз эти два дорогих нам процента.
Вода стала важнейшим из минералов. Вся промышленность, вся густота человеческой жизни на планете концентрируется вблизи водных источников. Там, где нет воды, земли пустуют.
Привод на буксире айсбергов из Гренландии и Антарктики в большие портовые города уже не является делом фантастов. Но айсбергом всех не напоишь. Надеяться надо на животворную силу маленьких речек и ручейков, родников и ключей, образующих капилляры, артерии и водные кладовые Земли. Для поддержания жизни каждому из нас в сутки надо выпить всего два литра воды, но это должна быть чистая вода, «живая вода». Как ее уберечь?
И несколько слов о земле-кормилице, земле-кладовой… Запасы энергетического сырья и полезных для нас минералов, это всем теперь ясно, не бесконечны. Недавний энергетический кризис на Западе напомнил об этом со всей беспощадностью. А между тем из 26 тонн различных минералов, добываемых ежегодно в пересчете на одного человека планеты, только два процента (520 килограммов) составляют полезный продукт. Остальное (25 тонн 480 килограммов) человек возвращает природе в виде отходов, которые она не может «переварить», включить в свой естественный круговорот. При такой «хозяйственной технологии» человечество не только грабит свой дом, но также и захламляет его.
Что же касается тонкой и хрупкой корочки — плодородного слоя Земли, «работой» которого все мы живы, то проблема состоит в том, как заставить, не разрушаясь, работать этот слой еще энергичнее. Иначе нельзя. Число едоков (без малого 4 миллиарда сегодня) через 25–30 лет удвоится. Опасность голода, несомненно, заставит энергично решать первейшую из проблем — проблему пищи. И, стало быть, подвергать Землю новому испытанию.
Однако и полный желудок еще не все. Теснота, шум, опасности химизации, радиации и разных других загрязнений среды, исчезновение диких животных и диких растений, дающих нам радость и ощущение полноты жизни, — все это грани очень большой проблемы, проблемы, которую уже не отложить на завтра и решать которую можно лишь сообща, всем миром.
В каждом районе Земли, у каждой страны есть, разумеется, свой взгляд на проблему, свои подходы к ее решению. Западное общество потребления переживает сейчас мучительный пересмотр жизненных ценностей. Всем трезво мыслящим людям понятно: безудержная гонка за прибылью, перепроизводство вещей, без которых человек может и должен обходиться, катастрофически истощает колодец природных ресурсов. Расточительство!
Иного определения нет этой все убыстряющей бег карусели с мучительными для всех сидящих на ней вопросами: «где взять? куда деть?» — где взять сырье? куда спрятать мусор, в который перемалывается львиная доля природных богатств? Обыватель «общества потребления» (путешествуя, например, по Америке, убеждаешься в этом), не заглядывая в корень проблемы, винит во всем индустриализацию-«как было бы хорошо, если б не эти дымящие трубы, эти автомобили!».
Люди, смотрящие глубже, осознают: плановое, экономное ведение хозяйства в сочетании с принципиально новой технологией производства (замкнутый цикл, исключающий выброс отходов) способны решить проблему. Задачи технологические, хотя и мучительно трудные, дорогие, все же считаются разрешимыми. Но как обуздать стихию «свободного предпринимательства», эту мельницу излишеств, сминающую все благие намерения? На этот вопрос ответа нет.
Однако опасным и непростительным заблуждением было бы считать, что у общества с плановой экономикой вовсе не существует конфликта с природой и будто бы нет в этом деле трудных проблем, которые надо решать, не откладывая. Реальности жизни по мере индустриализации любого общества обнажают эти проблемы, не считаться с ними нельзя. Вот почему идея всемирной выставки под девизом «За обновленную, свежую окружающую среду завтрашнего дня» нашла немедленный отклик. Естественно также: не какая-либо столица, а маленький городок, носящий имя индейского племени, избран хозяином выставки. Его зазывным козырем стала примечательная, всевозрастающая ценность нашего времени — нетронутая природа.
* * *
На маленьком самолете Джона Александера, 38-летнего «споканского мусорщика», как он шутливо себя назвал, более часа мы осматривали выставку, город, долину реки. Джон со своим автомобильным хозяйством участвовал в сооружении выставки, хорошо знает Спокан, дороги и тропы в его окрестностях. Низко мы пролетали над фермами среди холмистых пшеничных полей, над озерками, над лесосекой, где ползали красные тракторы, над нетронутым лесом с пенными жилками ручейков.
Этот район Америки, глядя на карту, ошибочно принимают за место прохладное (штат Вашингтон, крайний северо-запад!), на самом деле это широта Харькова, и в конце сентября мы застали тут сочинскую жару. Споканцы считают, что у них «самое солнечное место в Соединенных Штатах, самый чистый воздух, самая звонкая тишина». Городок умело и энергично использовал эти достоинства для утверждения выставки именно тут. «Отцами города»-администраторами, коммерсантами, финансистами руководили, конечно, не только благородные цели охраны среды. Это была забота о реконструкции городка, о его престиже, о притоке сюда капитала. Все это лучшим образом удалось.
Но главное состоит в том, что маленький город стал местом обмена мыслями и идеями по важнейшей проблеме века.
…На выставку, размещенную на двух островах реки Спокан, ведет много мостов. В мае, когда экспозиция открывалась, река бушевала и пенилась. В конце сентября вода текла уже тихая и прозрачная — видно было, как ходят в воде большие темные рыбы. Редкий человек не остановится на мосту — кинуть корочку хлеба и поглядеть, как сильные рыбы с плеском, оставляя большие круги, хватают корм. Крики восторга и удивления на мостах — рыба в воде! Лет пятьдесят назад вот так же люди вели себя, впервые увидев автомобиль, самолет, мотоцикл, моторную лодку. Сейчас рыба в прозрачной тихой воде вызывает возгласы удивления. Оставив стадо автомобилей у входа, люди, почти как диковинку, наблюдают рыбу в реке… Диалектика!
Под крышами павильонов
Теперь шагнем за ворота «ЭКСПО». Проход сюда строгий. Лазейки для безбилетников — никакой. Если на время выставку покидаешь — на руку у входа ставят невидимый штампик. Вернешься — руку попросят сунуть в какой-то ящик, и штампик засветится…
Куда пойти? Большинство посетителей сразу спешит (иногда бегом, подхватив под руки ребятишек) занять очередь в советский павильон.
Экспозиция СССР самая популярная. Президент выставки Кинг Коул с первых же слов беседы сказал: «Запишите и подчеркните: советский павильон сделал выставку».
О нашем павильоне — рассказ особый, а сейчас присмотримся к пестрому городку на двух островах речки Спокан.
В людском потоке вольно одетых людей глаз замечает ряженых специально для выставки: огромного рода усатый шериф с жестяной звездой, мушкетеры, оркестр стариков и старушек с тазами, сковородками и кастрюлями. Это некий «психологический противовес» серьезной задаче выставки. Но, кроме всякого рода приемов, заимствованных у знаменитого Диснейленда, — «просвещать развлекая», — тут было много и разных серьезных встреч. Выставка познакомила посетителей с творчеством разных народов, с популярными людьми многих стран. Из наших тут побывали с восторгом встреченные космонавты Рукавишников и Филипченко, ансамбль Моисеева, певцы и танцоры из Грузии, фигуристы Роднина и Зайцев, гимнастка Корбут, команда баскетболистов (оглушительно проигравшая). Но внешняя пестрота, концерты, фейерверки и шутовство ряженых — это всего лишь обертка, в которой спрятан орешек серьезной задачи.
Как людям жить дал ьше, не причиняя вреда здоровью Земли? Надо признать: ответить на этот нелегкий вопрос со всей полнотой пока что не может никто. Многие страны, возможно, по этой причине в выставке не участвуют (из крупных — Англия, Франция). Большинство экспозиций с разной степенью мастерства, пожалуй, лишь утверждают: «Так больше нельзя, надо что-то предпринимать!»
Острее, чем в любом другом уголке выставки, эту растерянность человека чувствуешь в павильоне Австралии. Яркую, на контрастах построенную экспозицию воспринимаешь как щемящую душу элегию. Просторы страны, животные, птицы, цветы (эффект натуральности поразителен — краски, звуки, даже запахи есть в павильоне), и тут же видишь, как все превращается в хлам. «Это и есть прогресс, к которому мы стремимся?.. Будем ли мы разумны или слово «жадность» напишут на нашей надгробной плите? Мудро ли измерять счастье материальными мерками только?» Такие вопросы венчают образы экспозиции. Вместо ответов на них посетители видят надпись над дверью: «Выход». Это почти напутствие: ищите ответы в жизни.
Австралия — не тесное на Земле место. Проблемы среды для нее реальный, но отдаленный пока что гром. Можно еще позволить себе элегию. В ином положении перед той же проблемой Япония. Тут все во сто крат обостренней, сложней, все требует быстрых решений. Но ответов на те же вопросы не находишь и тут. Япония могла бы показать, какую плату уже приходится ей платить за промышленный бум, за погоню производить всего завтра больше, чем сегодня.
Мы могли бы увидеть бесконечно большие задымленные города, могли бы увидеть изуродованных ртутными отравлениями людей, мертвые воды морских заливов, уличные автоматы с воздухом для дыхания за плату. Могли бы увидеть фотографии многотысячных демонстраций с требованиями: «Чистого воздуха, чистой воды!»
Япония решила в Спокане этого не показывать — что говорить о болезни, если лечить ее надо средствами дорогими, а те, кто владеет деньгами, раскошелиться не спешат.
Япония показала свои пейзажи, образ жизни и быт людей, с законной гордостью назвала цифры своих национальных парков и заповедников. (На маленькой территории их 76!) Из павильона уходишь с ощущением: полистал добротный иллюстрированный журнал. Сходство усугубляет характер всей экспозиции, решенной рядом светящихся фотографий и полиэкранным фильмом, смотреть который полагается, сидя на полу…
Река посетителей, надо признать, не обходит, однако, ни одну экспозицию. Как улей, жужжит откровенный торговый центр — павильон Мексики. Не пустуют залы промышленных фирм, где идет демонстрация техники, приспособленной к нуждам времени. Однако проблемы среды нередко лишь повод для рекламы и сбыта все новых и новых вещей, за производство которых в конечном счете платит своим оскудением все та же «среда».
* * *
Считают, три государства наиболее ясно поняли задачу «ЭКСПО»: Советский Союз, Соединенные Штаты и ФРГ.
Заглянем в павильон США. Он служит зрительным центром всей выставки — мягкий белого цвета шатер видишь издалека. Что речь тут идет о проблемах среды, чувствуешь сразу: под крышей шатра парят насекомые, увеличенные макетчиками до размеров трактора «Беларусь».
Это не только ключ к экспозиции, но также и напоминание о важнейшей проблеме века: «Как быть? Такие вот твари пожирают четверть нашего урожая. Но эти бочки, мешки и ящики, флаконы, банки, несущие смерть насекомым, опасны и для всей остальной жизни…» Соединенные Штаты первыми на больших посевных площадях применили химический яд. Первыми и обожглись. Двенадцать лет назад тут вспыхнули споры в связи с выходом страстной обвинительной книги «Безмолвная весна» Рейчл Карсон.
В полемике быстро установили: химизация — палка о двух концах. Но как без нее обойтись?
Спор продолжается. И тут, на выставке, точка в нем не поставлена. Таблица, над которой парит гигант-долгоносик и возле которой стоят упаковки с химическим ядом, пестрит словами: «с одной стороны… но с другой стороны…»
Америка в известном смысле — классический пример конфликта человека с природой. К непочатому караваю этого материка люди с ружьем, топором, плугом, бульдозером, динамитом и бурильным станком подступились недавно. Драма разыгрывалась в исторически очень короткий срок. Записи о первых следах белого человека, о нетронутых девственных землях дошли к нам не на каменных плитах, не на пергаментных свитках, а на обычной бумаге из целлюлозы.
И показательно — именно тут первыми ударили в колокол: Земля в опасности!
Надо отдать должное американцам, они энергично пытаются отыскать выход из критической ситуации. Сущность проблемы тут постарались довести до массы людей, много сделано для пропаганды природоведческих знаний, принято много важных законов, учреждены новые национальные парки и заповедники. Традиционно делами природных ресурсов в Америке ведало министерство внутренних дел (14 тысяч служащих в Вашингтоне, 42 тысячи — по стране).
Но обстоятельства заставили срочно создать еще и специальное «Ведомство по охране среды». (Число служащих — около 9 тысяч, годовой бюджет — 2 миллиарда 46 миллионов.) Кроме того, образован специальный высший Совет по охране среды — 40 ученых-экспертов и три советника президента. За этими чрезвычайными актами стоят заботы сложные и большие. Экспозиция обо всем этом рассказать не могла. Американцы решили сосредоточить внимание посетителей на двух полюсах проблемы: на философско-этической и подчеркнуто бытовой.
Примечательно: жрецами мудрости избраны не ученые-природоведы и философы наших дней, а индейцы. Те самые старожилы Америки, которых теснили, уничтожали, которых в фильмах изображали чаще всего злодеями, над примитивным бытом которых смеялись. И вот теперь обладатели автомобилей, кухонных комбайнов, эркондишнов, телевизоров и электрических шубных щеток, примолкнув, слушают в кинозале размышления индейца. Старик говорит об очень простых вещах: о солнце, «на которое можно положиться — оно взойдет обязательно», о радости видеть животных, о чистой воде, о шуме листьев и крике птиц, о мудрости понимания природы.
Примерно то же самое говорит в теремке-будке искусно сделанный автомат в образе индейца.
Внимательно слушают люди песни индейцев в открытом театре. Смотрят выставку быта индейцев. Главный девиз — экспозиции под шатром — слова одного из индейских вождей, написанные аршинными буквами на стене: «Земля не принадлежит человеку, человек принадлежит Земле». С этого облака отвлеченности посетителя выставки опускают на булыжники бытия. Прямо под изречением индейца — огромная куча натурального мусора (мятые автомобили, диваны, холодильники, автопокрышки, одежда, ящики, гнутые трубы…). Такие кучи отбросов в Америке видишь повсюду. Экспонат натурален. Его назначение — выразительно показать расточительство.
Специальная выставка в недрах мусорного Монблана доходчиво объясняет, сколько всего полезного можно бы извлекать из отбросов, «но человек продолжает грызть Землю и громоздит на ней вот такие памятники себе».
В экспозиции США много ярких находок.
Впечатляет фильм на экране высотою с шестиэтажный дом. Поразителен фотоснимок всей (!) территории США, сделанный из космоса. (Это ли не свидетельство безграничных возможностей человека и истинных размеров нашей планеты!)
Экстравагантный фонтан, сооруженный из подтекающих ванн, унитазов и раковин, заставляет остановиться возле таблички, внушающей ценность воды: «Останови капанье! 50 капель из крана в минуту — это 400 литров в месяц. Жизнь шести человек обеспечит эта вода». Далее сообщается: на пшеницу для одной булки надо израсходовать 200 литров воды, на производство автомобиля — 4500 литров…
Америка всегда и все умела считать. Без оглядки и счета брали лишь у природы. Сейчас как раз тут все считают. Все! Запасы нефти и газа, запасы леса, воды, урана, посевных площадей, запасы рыбы, солнечной радиации, металлов, энергии, кислорода, запасы прочности биосферы — все, чем жив человек на Земле. Туг, на выставке, отточенные до мгновенного восприятия цифры обращены к повседневности человека, его сознанию быть бережливым. Большинство посетителей выставки — американцы. Главным образом к ним обращен этот перечень фунтов, галлонов, баррелей, футов, акров и миль. Но считать сегодня надо уметь в каждой точке Земли. Всюду полагается знать, что, бросая на свалке автомобиль, человек бросает почти целую тонну стали, четверть тонны железа, тринадцать килограммов меди, двадцать пять — цинка, девять — свинца, семьдесят килограммов резины… В день американцы бросают сейчас 3000 автомобилей, в год — более миллиона! Помножьте-ка эти цифры потерь, и вы почувствуете молчаливую терпимость Земли, которую донага раздевают, кидая на ее тело зловонные клочья отбросов.
Американец сейчас потребляет в 20 раз больше подавляющего числа жителей Африки.
Если бы каждый обитатель планеты брал у Земли столько же — человечество давно бы вылетело в трубу. Все это заставляет думать о разумных пределах наших запросов, о необходимости жить по средствам, ибо правильно сказано: «Наука сильна, но и она не может сделать Землю больше, чем она есть».
Полезно не забывать также: автомобиль, холодильник, цветной телевизор, сплошная механизация жизни и быта (вплоть до электрической зубной щетки!), погоня за вещью, поклонение вещи — не есть гарантия счастья. Ведь не случайно американцы, собираясь у огромного суперэкрана, с вниманием слушают размышления старика индейца, сидящего возле ручья на пне…
* * *
Пятый миллион посетителей течет по яркому городку выставки. Присматриваешься к лицам, расспрашиваешь… Из ста, может быть, человек пять всего знают драматическую глубину проблемы. Для большей же части приезжих споканская экспозиция — это букварь со множеством ярких картинок. Но букварь ведь очень важная книга! Это начало грамотности, которой пока что так не хватает человечеству в обращении с Землей. Многое предстоит заново понять и осмыслить: истинные ценности жизни, общность забот, социальную сущность проблемы, ответственность каждого человека за здоровье планеты.
Ни один конгресс избранных умов, ни один просветительный центр, предназначенный для миллионов людей, не способны, конечно, разом решить проблему, которая уменьшаться не будет, а будет только расти. Тем важней шаг за шагом учиться грамоте поведения на Земле. Спокан и стал этой начальной школой.
Последним человеком, с которым я беседовал на выставке, был ее главный директор Питер Сперни. На вопрос: «Удачным ли был этот первый урок?» — Сперни сказал:
— Несомненно! Главный итог: увеличилось наше уважение к Земле и друг к другу. А это уже немало!
Экспозиция USSR
«Проехал 100 миль, чтобы увидеть выставку. Был разочарован, пока не увидел ваш павильон», — Кен Оксер, Канада.
«Каждая минута, проведенная тут, была ценной», — Кэтти Янсинг, Голливуд.
«Ваша страна большая и сильная. Как только я вошла, я сразу почувствовала вашу силу. Я могла бы испугаться, но этого не случилось. Я почув ствовала солидарность с вами. Я почувствовала, что понимаю вас», — Полина Кей Кэнкол, Калифорния.
«Лучшая экспозиция, которую я когда-либо видел», — профессор Роберт Таммер.
«Я слышал раньше: русские большие патриоты своей страны. Тут я почувствовал, как русские любят свою природу. Кажется, я приложил ухо к вашему сердцу. Спасибо!» — Бил Стронг, учитель, штат Айдахо.
С такими чувствами покидали люди советский павильон. Многие по нескольку часов выстояли в очереди под беспощадным споканским солнцем, некоторые повторили это мучительное ожидание, чтобы еще один раз осмотреть экспозицию. В день под огромными буквами «USSR» проходило 35 тысяч человек.
Отзывы трогают, но нисколько не удивляют. Экспозиция действительно удалась. На несколько часов посетитель оказывается гостем большой страны. Пищу для сердца и размышлений тут находят ученый и школьник, человек, искушенный в проблемах среды, и совсем новичок. На сравнительно маленькой площади удалось представить страну во всем природном многообразии, силе и красоте, не упустив и той главной заботы, которой посвящена выставка.
Один уголок экспозиции. Мать, отец, четверо ребятишек и, кажется, теща у панорамы Норильска. Наблюдают, как на город опустилась пурга, как в домах (уменьшенных до размера костяшки от домино) зажигаются окна. По очереди прикладывая ухо к звучащей трубке, семья узнает, что это самый северный город мира, узнает, чем он живет, как развивается, каковы тут морозы и какая летом жара, как Норильск приспособлен к столь необычной «среде»… Человеку, пожелавшему получить более глубокую информацию — узнать, например, как при строительстве справились с мерзлотой, — приходит на помощь специалист. Вопросы, ответы. Смотришь, присели, беседуют… То же самое происходит у диорамы пустыни с городом Навои, у модели побережья Черного моря, Байкала, у диорамы долины реки Енисей, с плотиной ГЭС…
Вместе с американцами я с любопытством рассматривал место, особенно мне дорогое. Уголок лесостепи. Кругом поля, на горизонте сверкают огни Воронежа, белеют села (и мое родное село Орлово!). И в этом кольце человеческих поселений — лесной массив с ручейками, бобровые хатки, на полянах олени, лоси и кабаны. Все это видишь с высоты пролетающей птицы. Один посетитель дивится умению, с каким исполнена диорама (15 тысяч кропотливо, вручную сделанных сосенок и осин!), более любопытный интересуется, как удается в плотном человеческом окружении сохранить этот остров дикой природы. Мой давний знакомый биолог, директор Приокско-Террасного заповедника Либерий Афанасьевич Алферов отвечает на этот и массу других вопросов. Опекаемая им экспозиция — рассказ о возвращении к жизни с грани почти полного истребления зубров, лосей в Подмосковье, сайгаков, соболя и бобра; о промысловой охоте, о числе заповедников, их статусе и проблемах, о зонах отдыха для людей.
Тут же рядом речь идет о делах городских. Принципы планировки, водоснабжения, борьба с теснотой, сохранение старины и строительство новых жилищ, общественный транспорт, забота о зелени, удаление отходов. Вопросы, вопросы… Интерес большинства посетителей тут не праздный. Почти каждый из них на собственном опыте знает, как мнут человека жернова больших городов. «А как у вас?» Специалистам, стоящим у выразительной схемы Москвы, Ленинграда и молодого Тольятти, от расспросов передохнуть некогда…
Ненавязчиво, естественно и убедительно от общего фона — «страна, ее ландшафты, ресурсы, масштабы работ» — экспозиция ведет посетителей к заботам экологическим. Картины лесных полос в засушливой зоне страны. Возможности переброски речной воды из северной в южную зону. Усилия по охране Байкала. Проблемы Каспия. Получение энергии. Лес и роль его в жизни страны. Опыт превращения рудных карьеров в полезные водоемы. Первый опыт (в Черкассах) замкнутого промышленного цикла с использованием всех отходов… Таков лишь пунктир большого рассказа с обилием фактов и цифр.
В создании нашей экспозиции участвовала Академия наук СССР, специалисты Комитета по науке и технике, тридцать различных ведомств и министерств. Однако хорошо продуманная, устремленная в завтрашний день программа забот о среде обитания человека могла бы остаться всего лишь внушительным протоколом, если бы не художники. Большой объем информации умело, с поразительной изобретательностью переведен на язык образов, все тесно увязано, для каждого раздела найден нужный акцент, нужные краски и выразительные средства.
Московские дизайнеры во главе с Рудольфом Романовичем Кликсом блестяще справились с делом. Едва* ли не каждый отзыв звучит похвалою. И вот еще мнение человека нерядового.
Большая удача всей экспозиции — элементы искусства, вплетенные в цепи зрительных образов. Художественная фотография, живописные росписи, скульптурные группы птиц и зверей на редкость уместны рядом с бегущими огоньками различных схем, макетами городов, цифровыми таблицами. Кончается выставка залом «Искусство». Но собрали сюда лишь то, что было навеяно человеку природой. Рядом с нынешней живописью — изделия, раскопанные в древних курганах, фигурки животных, дошедшие к нам из царства Урарту, изделия Хохломы, резьба по кости, продукция гончаров и чеканщиков. Стены зала тут светятся. И по этому светлому фону, как легкая паутина, брошен орнамент из стеблей растений, национальных росписей, узорных перьев елового лапника, перепончатых крыльев стрекоз. Стен будто не существует — светлый сказочный мир! Тут остро чувствуешь, как глубока связь человека с природой, какое место занимает природа в духовном мире людей. «Отсюда не хочется уходить» — помечено в гостевой книге.
Именно тут у учителя из Айдахо вырвалось: «Кажется, я приложил ухо к вашему сердцу!», а один из собеседников нам сказал: «Чувствую, для вас, материалистов, в духовной жизни природа вполне заменила бога». Я поблагодарил этого человека. Он сказал то, о чем я и сам много думал.
* * *
Размышляя о выставке, мы с корреспондентом «Правды» Борисом Стрельниковым не только внимательно все осмотрели, полистали рукописные фолианты отзывов, но постарались и перекинуться словом с людьми. Начали с верховного комиссара экспозиции СССР Николая Дмитриевича Филиппова (в Спокане он появлялся наездами из Москвы). Человек, много видевший, мудрый и обаятельный, он посоветовал спрашивать больше гостей, сам же сказал: «Наша цель была показать возможности охраны среды в условиях планового хозяйства. Мы показали также свое понимание этой проблемы. Мы приехали поделиться тем, что имеем. И поучиться. Я думаю, это все удалось».
Реакция гостей павильона на вопросы: «Что вам понравилось? Что не понравилось?» — вполне согласуется с восторженными записями в книге впечатлений. К ним можно прибавить лишь колоритные возгласы, вроде такого: «Только что пообедал у вас. Щи — это чудо! И какой бефстроганов!» Но, конечно, одних лишь эмоций маловато для журналистов, и мы искали людей, которые дотошно пытались во все вникать, подолгу просиживали с нашими специалистами на бревнышках и пенечках (такую «мебель» избрали для выставки). Без большого труда такой человек нашелся. Фрэнк Парсен, тридцатисемилетний энергетик из штата Монтана.
Прежде чем отвечать, он попросил: «Только почестному: что будет сказано, то и пишите». Мы ударили по рукам и присели на бревнах в павильоне.
Мы в Америке прилагаем сейчас много усилий, чтобы восстановить добрые отношения с природой. Есть много в этой работе, чему стоит и поучиться. Но я соглашаюсь: у вашей системы больше шансов на заключение мира с природой. Заметьте, из всех тех, кто проходит сейчас мимо нас, немногие мыслят так же, как я, но все чувствуют: у вас есть основа для оптимизма — и потому уходят приободренные. Имейте в виду: это обязывает! Будет трагично, если вы не используете в полной мере преимущества вашей структуры и обойдетесь с прекрасной землей, которую тут показали, так же, как обошлись мы с Америкой. На ошибках надо учиться. И я очень хочу вам успеха.
Люди, которых сюда послали, — прекрасные люди. Я со многими говорил — самое лучшее впечатление: дело знают прекрасно, общительны, откровенны. Знаете, чем они усилили вашу несколько романтичную экспозицию? Тем, что на много трудных вопросов они отвечали: «Пока проблема… Этого пока нет… Этому мы хотели бы поучиться у вас». Многие тут первый раз увидели ваших людей. Поверьте, общение с ними рождает, возможно, самые ценные чувства, с которыми отсюда уходишь.
И еще запишите: в июле тут было жарко.
В вашем павильоне я едва не упал в обморок. Что, в Советском Союзе не знают о кондиционировании воздуха? Не допускаю мысли, что это ошибка проектировщиков. Скорее всего, экономия. Так вот, с точки зрения американца это нелепость. Кто экономит на пуговицах к дорогому костюму?»
Таким был разговор с Фрэнком Парсеном из Монтаны. К той части беседы, где он говорил о людях, хочу немного добавить. Мой давний знакомый профессор Гржимек как-то сказал: «Человек за рубежом своей родины приносит ей или много пользы, или вреда». Очень верная мысль! По одному человеку часто судят о целой стране. Вольно или невольно он становится символом нации. И потому близко к сердцу принимаешь всю добрую славу о наших людях в Спокане. Их тут сто двадцать. Администраторы, специалисты: ботаники, медики, гидрологи, лесоводы, художники, переводчики-гиды, повара, дипломаты, механики-электронщики, способные мгновенно устранить неисправность в сложной конструкции экспозиции. Нисколько не преувеличиваю, они стали любимцами города. Их узнавали на улицах, звали в гости, приветствовали по радио и показывали по телевидению. Тут работало семнадцать Владимиров, двенадцать Людмил, с десяток Галин. Не рискую кого-нибудь выделить. Ко всем одинаково относятся слова из той же книги откликов: «О русских я много читал. А они совсем не такие! Как хорошо, что мы познакомились. Я буду помнить это всю жизнь» (подпись неразборчива)
«Ценю готовность ваших ученых и инженеров ответить на любой вопрос. Великолепные люди!» — Линда Фельвер, Вашингтон.
«Какая свежая струя в нашем краю. Как интересно говорить с вашими молодыми людьми и узнать, что у них заботы такие же, как у нас. Спасибо, что вы приехали!» — Уэдерн, Спокан.
И трогательная запись мальчика из Канады: «Когда я вырасту, я буду русским».
* * *
Вот так все было в Спокане этим летом и осенью. Позавчера через Вашингтон с помощью Бориса Стрельникова я связался с выставкой по телефону. На вопросы о новостях директор павильона Борис Васильевич Кокарев сказал, что все идет как обычно, но что все уже стали скучать по дому…
Выставка длилась ровно шесть месяцев. Сегодня, 3 ноября, она закрывается.
Фото автора. Спокан — Москва.
Из Австралии идут сообщения: «Ураганом практически стерт с лица земли город Дарвин. Есть человеческие жертвы. Тысячи людей ранены и остались без крова…» Стихийные бедствия, которыми был отмечен уходящий год, коснулись и дикой природы.
Гуси под снегом
Остров Врангеля — точка, куда из Америки прилетают гнездиться белые гуси. Было время, птицы гнездились на континенте. Но постепенно только на острове осталось для них спокойное место.
Я был на Врангеле в августе, когда тысячные стаи птиц — старые с молодыми — покидали родимое место. Шел первый снег. Белые гуси летели с криком, как призраки.
В этом году все шло по порядку. В июне на острове побежали ручьи, на проталинах появилась зелень, и прилетели гуси. Сейчас же они приступили к строительству гнезд и положили в них яйца. Но 13 июня поднялась пурга. Птицы спрятали головы под крыло и не двигались, оберегая гнезда от холода…
Ветреный снегопад продолжался три дня. Часть птиц не выдержала и покинула гнезда. Других инстинкт материнства держал на месте.
И когда пурга улеглась, из-под снега торчали только гусиные шеи. Пировали песцы, легко настигая ослабших птиц и безошибочно раскапывая снег как раз там, где лежали оставшиеся яйца. А когда снег растаял, пришло время пировать чайкам… Ни один птенец из яиц этим летом не вылупился. Только старые гуси покидали в августе остров.
Уже несколько лет подряд непогода преследует белых гусей. Число их со ста с лишним тысяч снизилось до восемнадцати тысяч. Однако орнитологи не считают, что гусям, проводящим лето на Врангеле, угрожает исчезновение. За долгую историю птицы наверняка не один раз переносили подобные бедствия. При первых же благоприятных условиях численность их вновь возрастает. Тем не менее американскому бюро охоты наши ученые сообщили о ситуации и просили ограничить охоту на гусей, зимующих сейчас в Калифорнии.
На этом снимке, сделанном в день окончания пурги, вы видите, каким глубоким был снег и как велик инстинкт материнства — птица гнездо не покинула.
Свидетелями этого драматического эпизода в жизни природы были ленинградские кинематографисты, снимавшие фильм «На острове Врангеля».
Ласточки в самолете
А вот что случилось осенью с ласточками…
Первыми бедствие обнаружили жители деревушки, приютившейся у подножия Швейцарских Альп. Утром в сараях они увидели тысячи птиц.
Ласточки прилепились к карнизам, балкам, столбам. Часть птиц упала на землю без признаков жизни. То же самое происходило в соседних деревнях и в маленьких городках ФРГ и Швейцарии, прилегающих к Альпам. Миллионы ласточек почему-то не захотели лететь на юг и явно были обречены.
Люди немедленно пришли птицам на помощь. Их собирали и в больших картонных ящиках поездами и самолетами переправили к месту зимовок: в Ниццу, Мадрид, Лиссабон, Малагу, Грецию и Тунис. Только из Швейцарии таким способом было отправлено четверть миллиона птиц. Часть ласточек от голода и от шока погибла. Но в основном операция по спасению удалась.
Что же случилось? Какие причины остановили ласточек на традиционном пути через Альпы? Загадочное явление, о котором много писали в европейских газетах, объяснено.
В предгорьях Альп ласточки обычно набираются сил перед трудным участком полета. На этот раз подкормиться им было нечем. В горах выпал снег. Температура в долинах упала до восьми градусов. А мошкара, которой ласточки кормятся, живет при температуре не ниже пятнадцати градусов тепла. С истощенными мускулами, уставшие и голодные, птицы сбивались в тесные кучи. Их участь была предрешенной, если бы не вмешательство человека.
Операция «Аист»
В уходящем году проводилась международная перепись аистов. 15 июня мы просили наших читателей помочь ученым. Откликнулись очень многие. Несколько сотен писем было передано в центр кольцевания Академии наук СССР. А вчера мы связались с руководителем переписи Маргаритой Ивановной Лебедевой. Она просила сказать: «Добровольные переписчики оказали биологам ценную помощь. Письма, поступившие в «Комсомолку», разобраны, сообщения в них сопоставлены с анкетами официальной переписи. Это позволило установить: информация аккуратна и достоверна. Передайте всем, кто нам помогал, большое спасибо».
Итогов учета пока еще нет. И все-таки можно уже сказать: в нашей стране число аистов существенно не уменьшилось. По сравнению с 1958 годом в три раза больше аистов живет теперь в Эстонии. (Было чуть больше 300 гнезд, в этом году насчитано 1060.) В Псковской области было 426 гнезд, сейчас 1200. В два раза больше аистов стало селиться на брянской земле. Но уменьшилось число занятых гнезд в Молдавии, в некоторых районах Украины и Белоруссии. Замечено смещение мест обитания птиц на северо-восток Европы. Аисты появились там, где ранее их не видели. Отдельные гнезда замечены в Воронежской области и по соседству с Московской.
В традиционных местах обитания произошла перегруппировка численности птиц.
Кое-где аисты стали встречаться реже. А там, где больше кормов, наблюдаются даже колонии птиц. (В селе Страхолесье Чернобыльского района Киевщины в близком соседстве жили в этом году шесть пар птиц. Три гнезда аисты построили на одном дереве.)
Среди наблюдений, сделанных в этом году, в письмах чаще всего упоминается такое: «Видел, как птицы дрались из-за гнезд». Готовясь к встрече аистов в новом году, это надо учесть. Раньше на дереве или на крыше укрепляли для гнезд бороны и колеса. Простая прочная крестовина тоже вполне подходяща. И аисты быстро ее заметят. Не упустите возможность поселить птицу у ваших домов. Вот посмотрите, как велико желание видеть аиста. Какой-то умелец в Молдавии оборудовал не только место, он построил гнездо и даже саму птицу… из пластика. Там, где аисты почему-то перестают селиться, по ним скучают.
Окончательные итоги переписи аистов мы опубликуем в новом году перед прилетом птиц.
Фото В. Пескова и из архива автора.
В пустыне Гоби вновь встречен и сфотографирован дикий верблюд. Редкое животное наблюдали ученые монгольско-советской экспедиции, возглавляемой профессором А. Г. Банниковым.
Право первой публикации снимка предоставлено «Комсомольской правде». Принимая этот подарок, мы попросили Андрея Григорьевича Банникова рассказать об обстоятельствах встречи с редким животным.
* * *
Вопрос:
Ответ: Да, впервые я там побывал в 1943 году. Создавался Монгольский университет, и мы предприняли попытку исследовать малодоступный район республики… Хорошо помню беседу с маршалом Чойбалсаном. Мы просили машину. Чойбалсан меня выслушал.
Помолчал. А потом сказал: «Профессор, я открываю вам государственную тайну. В моем распоряжении, в распоряжении главы государства, сейчас имеется одиннадцать исправных грузовиков. Всего одиннадцать. Вы понимаете, что просите?.. Но машину я все-таки дам. Поезжайте, нам очень важны исследования».
Так первый раз я побывал в Гоби. Мы видели много интересного. Посчастливилось встретить и диких верблюдов. Но хороших снимков тогда не сделали. Фотографическая техника была слабовата.
Вопрос:
Ответ: Вы знаете, нет. Перемены в Гоби трудно заметить. Это неприветливый, малодоступный район. Там нет дорог, а тропы выбиты только животными. Несколько раз всего мы видели следы автомобиля. Я почти уверен: иногда это был сохранившийся след нашей трехтонки времен войны.
Вопрос:
Ответ: Ну в первую очередь это полюс континентальное™. Перепад суточных температур такой: утром проснулся- вода в ведерке схвачена льдом толщиной примерно в палец, а днем — под сорок жара. Земля камениста. Воздух чист. Видимость идеальная. В какую сторону ни посмотришь, синеет гребешок гор. В пейзаже преобладают коричневато-желтые и серые краски с вкраплением зелени. У воды зелени больше, но источники редки. И надо иметь чутье, чтобы, пользуясь очень приблизительной картой, не промахнуться, выйти к оазису. Спросить дорогу тут не у кого. Попрощавшись у «въезда» в пустыню с пастухами, следующих пастухов мы встретили только через 1200 километров.
Вопрос:
Ответ: Жизнь в Гоби замешена не густо. Это не то, что мы с вами видели в африканской саванне. Однако тут есть куланы, джейраны, горный козел, горный баран — аргали, много видов тушканчика, иногда к оазисам с гор спускается барс. И есть, представьте себе, медведь.
Мелкий, приспособленный к жизни в пустыне бурый гобийский медведь. Большими стадами животные тут не держатся. Чаще всего встречаешь одного, двух, либо очень небольшой табунок.
Вопрос:
Ответ: У меня на этот счет никаких сомнений не было никогда. О существовании дикого верблюда в пустынях Центральной Азии было известно из древних летописей. С научной точностью дикого верблюда впервые описал Н. М. Пржевальский. Позже об этом животном поступали разрозненные данные. В экспедиции 1943 года мы видели диких верблюдов, собрали сведения об их жизни и поведении. Позже монгольские ученые для музея в Улан-Баторе добыли несколько экземпляров животных. В этой последней экспедиции мы встречали диких верблюдов несколько раз. И, считаю, удачно сняли их на цветную пленку.
Вопрос:
Ответ: Несомненно. Дикий верблюд пуглив, осторожен. Опасность он замечает на расстоянии двух-трех километров. Подъехать к нему по открытому пространству близко нельзя. Он срывается с места и обнаруживает такие качества бегуна, что всаднику преследовать его бессмысленно.
Монголы диких верблюдов зовут хавтагаями (по-русски — плоский). Это очень верное наблюдение. Дикий верблюд действительно плоский, поджарый. Он, прибегая к житейскому словарю, выглядит «физкультурником» среди отяжелевших, флегматичных собратьев, служащих человеку.
В первой экспедиции я прослеживал: табун хавтагаев без заметной усталости пробегает до ста километров.
Вопрос:
Ответ: Да, конечно. Родство и те и другие чувствуют хорошо. В период гона самцы диких верблюдов жестоко дерутся. Побежденный иногда ищет счастье в табуне домашних верблюдов. Самца при этом он забивает нередко до смерти, а самок уводит. Араты во время гона верблюдов уводят свои табуны к северу, оберегая их от хавтагаев.
Вопрос:
Ответ: Исследования черепов, многократно проведенные учеными, показали: дикий верблюд отличается от домашних так же, как и другие животных отличаются от своих диких предков. Например, собака от волка, свинья от кабана, домашний бык от дикого тура…
Легко различаются следы домашних и диких верблюдов. У домашнего мозолистая подушка ступни выше, и только она отпечатывается на земле. У дикого верблюда подушка суше, и потому впереди отпечатывается два верблюжьих когтя.
Вопрос:
Ответ: Теперь, к сожалению, да.
Вопрос:
Ответ: Ответить трудно. Учетов, отвечающих современным требованиям, никто не проводил. В 40-х годах, сопоставляя все наблюдения, я высказал предположение, что диких верблюдов в Гоби не меньше 300. Более поздние данные склоняются к цифре 500. Но число их росло. На всем ареале диких верблюдов сейчас, видимо, не менее 900 голов.
Вопрос:
Ответ: Конечно, нет. Пленку мы не жалели. Но этот кадр мне показался самым удачным.
Вопрос:
Ответ: Их было семь. Монгольские ученые Даш и Батахтог, советские зоологи Жирнов и Винокуров, польский ученый Шанявский и два шофера.
Фото из архива В. Пескова.
Москву чем удивишь? «Джоконда», сокровища из египетских усыпальниц, Рерих… А может ли взволновать искушенного москвича маленькая выставка никому не известного творца из мало кому известного Исилькуля (Омская область)?
Может! Не меньше десятка звонков и письма: «И я уже видел?» Это голос ученых, художников и просто людей любознательных.
Самого художника на выставке я не застал. Он погостил, сколько мог, и отбыл в свой Исилькуль. А выставка осталась пока в Москве. Ее приютил у себя в коридоре (сам живущий в невероятной тесноте) зоомузей МГУ.
Теперь и я присоединяю свой голос к тем, кого покорила работа мастера из Сибири: самобытный талант, редкое трудолюбие, новизна (почти открытие!) мира, в который он приглашает нас заглянуть. Вполне соглашаешься с писателем Пермяком, который оставил на выставке отзыв: «Второго такого мастера нет».
Гребенников Виктор Степанович рисует насекомых. Сказать точнее, изображает, ибо служат ему не только бумага, краски и тушь, но также металл, стекло и пластические вещества.
Не спешите разочароваться — вот, мол, невидаль, насекомые. Не спешите. Вначале признаемся: мир этот, снующий в щелях и в траве у нас под ногами, мы знаем плохо. Между тем насекомые — древнейшая форма жизни. Родословная человечества не идет ни в какое сравнение с временем обитания на Земле многоликих козявок. Они хорошо приспособлены к жизни. Любая козявка, правда, погибает под каблуком, но в массе они поразительно жизнестойки. Среди них есть наши враги и наши друзья. И важно отметить: не с крупными животными человек делит сегодня растительные богатства планеты (основу всех целей жизни), а с насекомыми.
Посмотрим с другой стороны на козявок.
Муравей тянет ношу, во много раз превосходящую его собственный вес. Пчела по особому танцу своей подруги узнает, в каком направлении и как далеко надо лететь за кормом. Одна из бабочек, влекомая зовом любви, без ошибки находит себе подобное существо на расстоянии нескольких километров. (Факт, установленный экспериментами, но оставшийся пока чудом и для ученых.) Загадок за прочным замком у природы еще немало. И большую часть из них хранят насекомые. Положите под стекло микроскопа обычную муху, и любая из созданных человеком машин не покажется слишком сложной в сравнении с крошечным агрегатом живой природы.
И наконец, красота… С малого возраста ее олицетворяют для нас цветок и бабочка. И все ли знают: цветы на Земле существуют лишь потому, что есть насекомые. Это для них, переносчиков пыльцы, растительный мир так щедро расходует краски и запахи.
Красотой природа не обделила и самих насекомых. Приглядитесь к шмелю, к сидящим на солнцепеке солдатикам, к божьей коровке, маленьким бронированным чудом ползущей на вашей ладони… Ни на что другое в животном мире не потрачено столько изящества, выдумки, красок, и нигде в другом месте творец-природа не была так сдержанно-экономна — шедевр творения без микроскопа или хотя бы без лупы как следует не рассмотришь.
Вернемся, однако, к выставке. Когда проходишь мимо больших листов с «портретами» ос, муравья, бронзовки, жука-рогачика и всякой другой мелкоты, испытываешь чувство открытия. С чем бы сравнить это чувство?..
Сравним с наблюдением самолета. Много раз вы видели проплывающий в небе маленький белый крестик, а однажды оказались рядом с летательным аппаратом и поразились его размерам, подробностям устройства. Вот так же смотришь и на какую-нибудь осу, преподнесенную тебе на листе в размерах козленка, с передачей всего, что увидел очарованный мастер в стеклышко микроскопа.
Счастливое сочетание многих способностей видим мы в этом умельце. Мир насекомых он знает и любит с такой же страстью и преданностью, какими прославился Фабр, «вся жизнь просидевших в бурьянах с лупой». Отменное чувство формы, света и цвета, способность точно схватить движение — это художник. Но это не все. Недавно газеты писали об одном из умельцев — «сделал тоннель из волоса и поместил в него поезд из невидимых глазу вагонов». И эту работу мог бы проделать Гребенников! Таков многогранный талант сибирского самородка.
Можно представить, как он часами сидит, склонившись над микроскопом, и переносит на белый лист скрытую от обычного взгляда тайну. Можно представить, как он наблюдает за жизнью травяных джунглей и сколько хлопот ему, рисовальщику, доставляет неуловимость шестиногих натурщиков.
— Изящный натурализм! — сказал профессор-зоолог, с которым мы были на выставке. Эта фраза, звучащая часто как порицание художнику, в данном случае — похвала. Точная передача форм, цвета, характерной позы животного, мельчайших деталей в строении организма. Это работа прирожденного натуралиста, математически точный взгляд на природу.
В работах анималистов, изображающих насекомых (плакаты, книги, определители), нередко чувствуешь приблизительность, излишнюю и не всегда оправданную стилизацию. (То и другое — порождение спешки, плохое знание натуры, копирование чужих образцов.) И потому так радует оригинальность, основательность труда Гребенникова.
Скрупулезное следование натуре, однако, не делает его работы только высокого класса учебным пособием. Они радуют глаз, волнуют, будоражат воображение. Это искусство. Возможно, даже какое-то новое слово в искусстве.
Выставка Гребенникова называется так: «Графика, живопись, скульптура, новая изобразительная техника». Заинтересованный человек тут может увидеть, как мастер заставил сверкать металлом акварельные краски, декоратора оставят мотивы живой природы на изразцах, чеканщика — кованый панцирь жука. Есть чему поучиться тут иллюстратору книг, оформителю выставок, создателям разного рода учебных пособий. И, конечно, для каждого посетителя — это встреча с большим самобытным талантом.
Житейская справка. Виктор Степановичу Гребенникову — сорок семь лет. Рисовать насекомых он стал с того времени, когда «в детстве первый раз заглянул в микроскоп». Он иллюстрировал книги, сам написал много статей и популярную книгу о насекомых. Он автор сорока научных работ, организатор первых в Советском Союзе заповедников для насекомых (Сибирь и центр Черноземья). Много времени Виктор Степанович отдает воспитанию детворы.
В 1962 году по месту жительства создал детскую художественную школу. Был в ней преподавателем и директором. Сейчас он — сотрудник научно-исследовательского института.
На недавнем съезде энтомологов в Ленинграде крупнейшие ученые страны публично благодарили Гребенникова за заслуги в науке и пропаганду научных знаний. Эта высокая похвала выпала человеку с десятилеткой официального образования. Не часто бывает такое в жизни. Впрочем, Мичурин, Фабр, Эдисон, Максим Горькие тоже ведь самоучки…
Фото из архива В. Пескова.
Обычный коробок спичек. Я нашел его неожиданно, отодвинув ящик стола. Стол этот в отцовском доме забыли. Когда переехали жить на станцию из села, старый стол поставили в угол чулана. Там он, покрытый тряпьем, связками старых журналов и всякой всячиной, отслужившей свой век, простоял много лет. Копаясь в тронутом червоточиной выдвижном ящике, я обнаружил жестянку похожих на гвоздики патефонных иголок, обнаружил значок с надписью «Ворошиловский стрелок», футляр отцовских карманных часов. В столе лежали пакет порошков «от желудка», картонный елочный заяц, изношенный рубль довоенного образца, самодельное шило, моточек пропитанной варом дратвы… И этот коробок спичек.
Обычный коробок. Обычный, да не совсем!
На желтой морщинистой этикетке, в том месте, где бывает рисунок, наискосок стояли три строчки, очень знакомые строчки:
Спички 41-го года! Я достал одну из коробки.
Зажжется? Зажглась.
И вот уже все в доме: отец, мать, сестра разглядывают находку. Всем интересно. Но только мама может припомнить… Я гляжу на нее: неужели не вспомнит? Вспомнила!
— Это ж с той осени…
Не ждите рассказа о пущенном под откос поезде, партизанском костре или даже о перекуре во фронтовом блиндаже. Спичками из коробки не поджигали бикфордов шнур, и вообще ничего из ряда вон выходящего не стоит за находкой в столе.
Той осенью по дороге из Воронежа на Тамбов через наше село Орлово двигалась большая пехотная часть. Вспоминая сейчас бесконечную серую ленту людей, идущих под осенним дождем, невольно ежусь от холода.
Грязь, непролазная черноземная хлябь, и по ней гуськом, заткнув за пояс полы мокрых шинелей, движутся люди. Усталые. Молчаливые.
Куда? Почему? Мальчишкам заботы и горе взрослых понятны не в полную меру. Мы бегали на большак менять на морковку и лежалые груши пилотки, ремни, звездочки, пряжки и были довольны, что в школу ходить не надо — в ней разместили больных солдат.
Не помню уж, сколько дней двигалось войско. Но только поздняя слякоть сменилась вдруг зимним морозом. Помню стук в окна: «Хозяйка, пустите хоть в сенцы». «Все занято, идите дальше!» — отвечал вместо матери пожилой лейтенант. И он говорил правду. В избе и в сенцах на соломе вповалку один к одному лежали люди. Плакала на руках у матери маленькая сестренка. Нечем было дышать от взопревших у печки мокрых портянок, шинелей и гимнастерок. Но уморенные люди были рады теплу и месту. Все спали.
Голод тоже был спутником отходившего войска. Помню, как перед сном солдаты делили на столе аккуратно порезанный хлеб. «Кому?» — кричал веснушчатый младший сержант. Солдат, отвернувшийся к стенке, быстро ему отвечал: «Сухову… Тимофееву…»
Утром мать намыла чугун картошки и чугун свеклы — покормить постояльцев, и послала меня добыть огоньку. Это было простое дело: выходишь на улицу, смотришь, из чьей трубы идет дым, — туда и бежишь с железной баночкой за углями.
— Ты куда? — спросил лейтенант, увидев меня на крыльце.
Я объяснил. Лейтенант полез в кирзовую сумку и достал спички:
— На, отдай матери.
(До сих пор сохранился на коричневом ребрышке коробка след от спички, которой в то утро была растоплена печь.)
Чугун картошки и свеклы солдаты опорожнили в один момент. Мать стояла у печки и говорила: «Ешьте, ешьте, я еще сварю, ешьте…»
Коробок спичек с той осени сохранился, конечно, случайно. Его положили в укромное место как некую непозволительную роскошь, как драгоценный запас огня на какой-нибудь случай. И вот мы держим его в руках. Тридцать четыре года… Все мы взволнованы. После очередной передачи о приключениях в Берлине Исаева-Штирлица мы собрались на кухне около печки, но в этот раз не о Штирлице разговор.
С удивлением наблюдаю, как много может всколыхнуть в памяти маленькая реликвия.
Отец вспоминает. Сестра. Мама говорит так, что я жалею: нет магнитофона записать все, что она говорит. И мне тоже есть что припомнить.
Много сказано о войне. Но, может быть, любопытно услышать, что помнит о ней человек, бывший всего лишь подростком…
Запомнилось окончание и начало войны.
Но так же хорошо помню уход отца на войну и возвращение его. Уходил он вместе с односельчанами в жаркий день августа. Километров пять я шел, держась за руку отца, в гуще людей.
Помню, отец сказал: «А теперь возвращайся».
Он достал из мешка кусок сахару. «Возвращайся!»
Оглядываясь, я видел, как отец скорым шагом догонял пыливших по дороге дядю Семена, дядю Егора, дядю Сергея, дядю Тараса…
Возвращался отец тоже летом. С проезжавшей мимо полуторки кто-то радостно крикнул: «Встречай батьку!» Я побежал к станции и в поле встретил сильно, как мне показалось тогда, постаревшего отца. На груди у него позванивали медали. За плечами — мешок. В одной руке — стянутый ремешком чемодан, а в другой — патефон.
На нашей улице, увидев отца, многие бабы заплакали. Я понимал, что это значит, — уходившие вместе с отцом на войну дядя Семен, дядя Егор, дядя Сергей и дядя Тарас не вернулись.
Из гостинцев, какие отец разложил на столе, мне больше всего понравились цветные болгарские карандаши с надписью на коробке «моливчета» и болгарский же кустарной работы патефон — фанерный ящик, обтянутый бумагой, напоминавшей обои.
Я побежал в сельскую лавку купить пластинки. Их не было там. Но продавщица, увидев мое отчаяние, порылась на полках и одну разыскала. «Моцарт. Турецкий марш», — прочел я название музыки. На другой стороне тоже был турецкий марш, но Бетховена… До позднего вечера в нашей избе гремели два эти марша. Мы с сестрой точили на брусочке патефонные иглы, снова и снова крутили пластинку…
Года два назад на концерте, услышав объявление ведущего: «Моцарт. Турецкий марш», я вздрогнул. Для меня не просто музыкой был этот марш.
* * *
Близко войну я не видел. Но она была рядом. Летом и осенью 42-го года горел занятый немцами Воронеж. Фронт был всего в двадцати километрах. Днем над «тем местом» стояла черная пелена дыма, а ночью небо становилось багровым. Было видно, как взлетают ракеты, как повисают и медленно опускаются вниз какие-то необычно яркие огни, были видны красные, желтые и зеленые трассы пуль.
Мы с другом стелили постель на пологой крыше сарая и не со страхом, а с любопытством наблюдали за этим огненным небом.
Над селом к фронту по многу раз в день низко пролетали штурмовики — тройками, самолетов двенадцать — пятнадцать. Спустя полчаса, тем же путем низко, прямо над крышами, они возвращались назад. Иногда их было уже не двенадцать, а девять-десять…
Воздушные бои истребителей. Взрывы случайных бомб. (Осколок одной, упавшей ночью за огородами, врезался в нашу дверь.) Массированные бомбежки железной дороги (от села в пяти километрах), передвижение танков, автомобилей с пушками на прицепе, скопление войск в заповедном лесу — такой была полоса возле фронта. Вспоминая то лето и осень, дивлюсь отсутствию у людей страха. В первые дни войны, когда фронт был у Минска, было куда беспокойнее. Люди вязали узлы, заклеивали окна бумажными полосами, ночью маскировали каждую щель в окнах. Теперь же война была почти у порога, и жизнь тем не менее протекала своим чередом — каждое утро пастух Петька Кривой гнал пасти коз, и председатель колхоза Митрофан Иванович сам обходил избы: «Бабы, нынче на молотилку!»
Есть такое понятие: «обстрелянный солдат» и «необстрелянный». Если эти слова понимать шире, то в 42-м году все люди, вся страна, солдаты и женщины, дети и старики были «обстрелянными». Все так или иначе участвовали в войне, понимали, что скоро она не кончится, что дело очень серьезно и жаловаться на трудности некому. Мать находила все же слова нас подбодрить: «Мы-то в тепле. А как там отец?»…
* * *
Глядя сейчас на карту, вспоминаю: географию начинал изучать не в школе и не по книжкам. Большая страна узнавалась по сданным и отбитым потом у врага городам.
Минск, Смоленск, Киев, Севастополь… В ту осень, когда горел Воронеж, я узнал, что где-то совсем недалеко есть Сталинград. Не помню, чтобы кто-нибудь на нашей улице получал газеты, радио тоже не было. И только в разговорах этот город упоминался все чаще и чаще.
С легким ранением, но совершенно седой в село мимоходом из госпиталя забежал наш дальний родственник. Он получил ранение под Сталинградом и возвращался опять туда. Помню его слова: «Там ад».
В письмах отца раза два поминалась Волга, и мы догадывались: он тоже там. Мать, зажигая по субботам лампадку, молилась. Мои представления о боге в то время были неясными. На всякий случай мысленно я тоже просил рисованного Спасителя, строго глядевшего из-за лампады, не забыть про отца.
В церкви в нашем селе была пекарня. Отсюда машинами доставляли хлеб фронту. Из колодца у речки Усманки два усатых солдата в больших деревянных чанах возили в пекарню воду. Мы, ребятишки, помогали солдатам управляться с ручным насосом и получали за это в день полбуханки пахучего теплого хлеба.
От солдат-водовозов я впервые услышал, что, возможно, всем, кто живет в селе, придется эвакуироваться. И этот слух подтвердился.
1 сентября не открылась школа. А позже село в какие-нибудь две недели опустело. До этого у нас жили беженцы из Воронежа и Смоленска. Теперь сами мы испытали, как тяжело расставаться с домом. Выселяли нас, правда, всего лишь в соседнее село. Но день, когда клещами закрутили проволоку на дверном запоре, был для меня самым тяжелым за всю войну.
Нам дали лошадь. Помню возок со скарбом. Наверху сидят сестры (старшей — девять годов, младшей — три). Мама с братишкой на руках пытается втиснуть в поклажу оцинкованный тазик и решето. Сзади к телеге привязали козу. Старшему сыну надо было править этим возком.
Местом нашего назначения было село «Паркоммуна» (официально — «Парижская коммуна», а совсем просто — «Парижа»). С благодарностью вспоминаю хозяйку избы тетю Катю (стыдно, забыл фамилию), приютившую нашу ораву. Всем нам — хозяйке с семьей и ее постояльцам — в одной-единственной комнате было тесно. Спали на печке и рядком на полу.
Полынью глушили блох. По субботам топили баню. Из одного большого чугуна ели толченую картошку, запивая ее чуть подсоленным квасом.
И ждали писем. Ах, как ждали в те годы писем!
Тетя Катя получала их аккуратно. Вслед за поклонами: «А еще привет куме Даше… а еще привет куме Вере» было и к нам участие: «А еще привет «выкуированным». Живите дружнее».
Одно из радостных воспоминаний о тех временах: жили и правда сердечно, сплоченно, помогали друг другу, делились всем, чем могли.
О доме, однако, я думал все время. От «Пар- коммуны» до родного села было всего восемь верст. И, конечно, трудно было не соблазниться глянуть: а что там сейчас, зимой?
Придя в село, я поразился тишине и безлюдью. Почти во всех домах были заложены окна, в кирпичных стенах низко, у самой земли пробиты бойницы, от дома к дому прорыты траншеи. Теперь хорошо понимаешь: в селе была подготовлена линия обороны на случай, если фронт у Воронежа не устоял.
Хотелось взглянуть на наш домишко. Но я не дошел до него. Из хаты на большаке вышел военный: куда это мальчик идет и откуда? Выслушав меня, немолодой уже капитан (таджик или узбек) задумчиво похлопал рукавицей об рукавицу и поманил за собой в дом. Сидевшему возле печки солдату он что-то сказал. Тот подставил на стол котелок щей, нарезал большими ломтями хлеба. Пока я ел, капитан молча разглядывал мою шапку и варежки, потом полез в стоявший на лавке мешок, достал из него завернутый в бумажку желтоватый мягкий комочек какой-то еды и протянул мне: «Это понравится. Ешь». То была сушеная дыня. Второй раз это лакомство я попробовал двадцать два года спустя в Самарканде и, конечно, сразу же вспомнил доброго капитана. Капитан сказал мне тогда зимой: «Ходить в село пока запрещается. Возвращайся. Матери можешь сказать: скоро домой!»
Теперь я думаю, капитан говорил со мной так потому, что знал хорошие новости. Новости эти шли из Сталинграда. Капитану уже было известно, «кто там кого», и он поделился с мальчишкой радостью.
Назад в «Паркоммуну» по снежной дороге я не шел, а летел. И хотя новость моя — «скоро домой!» — была туман и непонятна, мама сразу же побежала во двор, где тетя Катя колола дрова. Потом вдвоем они пошли к соседке.
Потом мама побежала на другой конец села к тете Поле, жившей рядом с нами в Орлове. А дней через десять, утром, кто-то нетерпеливо постучал к нам в окно: «Немца выбили из Воронежа!» В тот же час мы с матерью нагрузили салазки дровами и — скорее, скорее в Орлово!
* * *
Все самое дорогое в воспоминаниях связано с именем матери. С расстояния в тридцать пять лет особенно ясно видишь, какая ноша легла ей на плечи. Общие на всех взрослых военные тяготы; но, кроме того, — четверо ребятишек! (Старшему было одиннадцать.) И, по сложившимся обстоятельствам, ни карточек, ни пайков. Одеть детей, накормить, научить, уберечь от болезней… Какую великую силу духа надо было иметь в те годы женщине-матери, чтобы на впасть в отчаяние, не растеряться, в письмах на фронт не обронить тревожного слова.
Вспоминаю мамины письма к отцу. Она их писала печатными буками, и на письмо уходила обычно целая ночь. Худые вести на фронт в те времена не шли. Мы сообщали отцу, сколько всего собрали на огороде, какие дела в колхозе, сколько дает коза молока, кто пришел раненый, какие отметки в школе… По письмам выходило: живем мы сносно. Да и самим нам казалось, сносно живем — в тепле, одеты, обуты, не голодаем. И только теперь, понимая цену всему, знаешь, какими суровыми были эти уроки жизни для матери и для тех, кто в войну только-только узнавал жизнь.
Огонь добывали, либо бегая с баночкой за углями туда, где печь уже затопили, либо с помощью кремня и обломка напильника. Освещалась изба «коптилкой». В нее наливали бензин, а чтобы не вспыхнул, почему-то бросали щепотку соли. Не больше щепотки — соль была драгоценностью: 100 рублей за стакан. Мыла не знали. Одежду стирали золой и речным илом. Сама одежда… На ногах, я помню, носил сшитые матерью из солдатской шинели бурки и клееные из автомобильной резины бахилы.
Рубашка была сшита из оконной занавески, а штаны — из солдатской бязи, окрашенной ветками чернокленника и ольховой корой.
Кормились в основном с огорода. Картошка, огурцы и свекла были нашим спасением.
С хлебом же было так. Из колхоза зерно под метелку отправляли для фронта. Нам доставались лишь оброненные при уборке колосья. Целый день, не разгибаясь, собираешь колосья в мешок, сушишь, бережно растираешь в ладонях. Зерно потом веяли и мололи на самодельной мельнице — «терке». Я убежден: тот, кто держал в руках ломоть таким вот образом добытого хлеба (часто с примесью желудей, свеклы и лебеды), имеет верную точку отсчета в определении разного рода жизненных ценностей.
Тепло в доме доставалось тоже большим трудом, по нынешним представлениям, просто каторжным трудом. Пять километров до леса полем, пять — лесом (чтобы найти сухостойный дубок или сосну). Таким образом, десять — в один конец и десять — обратно с тяжелой ношей. Чтобы не слишком болело плечо, жердину или вязанку дров обертывали травяною подушкой. И все равно: скинешь у дома ношу — к плечу нельзя прикоснуться. И это была обычная забота тринадцатилетних мальчишек.
Однако не единственная забота. Маме приходилось работать на поле. И, хотя дома руки ее удивительным образом до всего доходили и все успевали, нам с сестрой доставалась немалая часть забот: с весны до осени ухаживать за огородом (от него целиком зависело наше существование), готовить сено козе, добывать топливо, носить воду, варить еду, собирать колосья, молоть зерно, нянчить маленьких. И делалось это все помимо учебы в школе, помимо домашних уроков, помимо того, что нас, школьников, водили на колхозное поле (пололи просо, собирали свеклу, молотили подсолнух).
Так война диктовала законы жизни и для детей.
Может странным кому-нибудь показаться, что я ничуть не сетую на судьбу, вспоминая эти четыре года. Прокручивая сейчас назад ленту уже более чем сорокалетней жизни, взвешивая, где, когда и чему научился, без колебания говорю: главная школа жизни приходится на эти годы.
Суровые, требовательные годы совпали для нас, «военных мальчишек», с возрастными законами воспитания человека. Глубоко верю: уроки мужества, труд и трудности сейчас для подростков также необходимы. Их надо сознательно культивировать (в семье, в лагере, в школе) подобно тому, как физкультурой мы восполняем отсутствие естественного физического труда. В нужное время, в нужных дозах, с оправданной степенью риска обязательно надо учить человека тому, что жизнь от него непременно потребует.
Возможен вопрос: «Закалка, трудности… А детство? Во имя грядущих лет не лишится ли человек детства?» Опыт жизни говорит: нет!
Конечно, были в войну ситуации (и немало их было!), когда подросток ставил под ноги ящик, рядом со взрослыми точил на станке снаряды, известно: мальчишки участвовали в партизанских боях. Тут все проходило по счету взрослого человека, и сама жизнь обрывалась (все было!) в тринадцать лет.
Но, вспоминая свое тоже нелегкое детство, я все же вижу его. Оно было! Было со всеми свойственными этому возрасту радостями. Хватало времени на забавы, на всякие выдумки, игры.
Те же хождения в лес за дровами… Конечно, несладкое дело — подняться с постели в четыре утра, нелегка была ноша по пути к дому. Но было кое-что и другое. В лесу открывался мальчишкам огромный таинственный мир. Этим миром ватага из пяти-шести человек пользовалась в полную меру фантазии, любопытства и предприимчивости.
И была еще в нашем владении речка.
Купали лошадей, доставали раков из нор, в половодье катались на льдинах (за это перепадали нам подзатыльники), ловили рыбу. На зимний Николин день дрались «на кулачки» — стенка на стенку по правилам — с мальчишкам соседней Бодиновки. (Традиция, иссякшая только после войны.) Из песни слова не выкинешь, познакомились близко мы и с оружием. (Находки в прифронтовом лесу.) Стреляли из автомата, из винтовки, в логу взрывали гранаты и шашки тола…
И удивляюсь сейчас: никто из нас не утонул, не упал с дерева, не подорвался, опасно не обморозился, не отбился от рук.
И не скажу, что росли мы дичками. Ходили в школу. И много, поразительно много читали. Книги, конечно, были случайные. Но если говорить о КПД их работы, он был огромным.
Читали с жадностью! За хорошей книжкой всегда была очередь. И было заведено: прочел — расскажи! Так мы менялись книжками и тем, что узнали из книжек. И бывало еще: читали вслух, по очереди. Так, помню, мы проглотили «Приключения Гулливера», «Как закалялась сталь», «Человек-амфибия», «Айвенго», «Дерсу Узала». Если б в то время кто-нибудь нам сказал: через десять — пятнадцать лет можно будет дома сидеть у ящика с экраном и видеть, что происходит за тысячу километров, мы бы ни за что не поверили. Теперь, наблюдая мальчишек при передаче «Клуба кинопутешествий», я завидую им, но в это же время с благодарностью вспоминаю сидения у «коптилки». Они нам что-то оставили в душах, эти зимние вечера у «коптилки»!
Что еще прорастало из детства? Думаю, наблюдательность, желание все испробовать, всему научиться. В те времена нельзя было ждать, что нужную, необходимую вещь кто-нибудь в дом принесет и житейское дело кто-то исполнит. За все брались сами. Учились у взрослых и друг у друга, самолюбие подгоняло: Петька может, а я почему же?
Не бог весть какими сложными были наши дела по хозяйству. И все же. Вспоминаю, что мы умели. Мы — это пять одногодков и одноклассников с одной улицы: Петька Беляев, Володька Смольянов, Васька Миронов, Ваня Немчин и я.
Мы умели коптить, починить валенки, вставить в ведерко дно, почистить дымоход в печке, заклеить бахилы, умели наладить пилу, наточить косу, подправить крышу, сделать лестницу, грабли, сплести лукошко из хвороста, намесить глину для штукатурки, навьючить воз сена, смолоть зерно, остричь овцу, почистить колодец, нагнать на кадку лопнувший обруч.
Чернилами по обойной бумаге писали плакаты для школы и сельсовета. В колхозе мы знали, как надо управиться с молотилкой. Научились ходить за сохой в огороде. И в конце концов догадались сделать тележку с колесами от плужка, облегчившую наши походы в лес за дровами…
Такова несложная грамота жизни, которую надо было освоить.
* * *
И если уж все вспоминать, то надо вспомнить и балалайку… Апрель, 1945 год. На просохшей проталине около дома маленький хоровод.
Не хоровод даже, а так — собралась ребятня, три старухи сидят на завалинке, пришедший с фронта без ноги парень, ну и, конечно, девушки, ровесники тех ребят, что ушли воевать.
Веселья не было. Грызли семечки. «Под сухую» пели частушки. («Под сухую» — это значит без музыки: не было ни гармошки, ни балалайки.)
— Господи, неужели нельзя добыть какую-нибудь завалящую балалайку? Ребятишки, ну отняли бы у бодиновских…
Скажи это другой кто-нибудь, я бы слова мимо ушей пропустил. Но это сказала Она…
В прошлом году я встретил ее случайно в Воронеже. Поздоровались, поговорили о новостях, вспомнили, кого знали. Она сказала:
— А я вас по телевизору видела. Шумлю своим: это же наш, орловский…
— А помнишь, — говорю, — балалайку?
Нет, она не помнила.
…Тогда, весной, мне вдруг страшно захотелось добыть для нее балалайку. Ну хоть из-под земли, хоть украсть, хоть в самом деле отнять у бодиновских. Я выбрал самый тернистый петь: решил сделать.
Опустим недельную муку необычной работы… Однажды вечером я пришел к хороводу, робко держа за спиной балалайку. Мое творение сработано было из старой фанеры, на струны пошли стальные жилки из проводов, «лады» на ручке были из медной проволоки. Краски, кроме как акварельной, я не нашел.
А в общем, все было, как надо. Да иначе и быть не могло — так много стараний и какого-то незнакомого прежде чувства вложил мальчишка в эту работу.
Сам я играть не умел и передал балалайку сидевшему на скамейке инвалиду-фронтовику. Тот оглядел «инструмент», побренчал для пробы, подтянул страны. И — чудо-юдо — балалайка моя заиграла. Заиграла!
Первой в круг с озорною частушкой вырвалась Она. И пошла пляска под балалайку.
— Ты сделал?!
Я не успел опомниться, как она, разгоряченная пляской, схватила мою голову двумя руками и звучно при всех поцеловала. Это был щедрый ничему не обязывающий поцелуй взрослого человека — награда мальчишке.
А мальчишке было тогда пятнадцать. Мальчишка, не помня себя, выбрался из толпы и побежал к речке. Там он стоял, прислонившись горячей щекой к стволу ивы, и не понимал, что с ним происходит. Теперь-то ясно: у той самой ивы кончилось детство. Детство… Оно все-таки было у нас, мальчишек военных лет. Оглядываясь назад, я вижу под хмурым небом этот светлый ручеек жизни — детство. И наклоняюсь к нему напиться.
Фото из архива В. Пескова.
НАШ КОРРЕСПОНДЕНТ
Александр Михайлович Василевский принадлежит к числу прославленных полководцев Советской армии. Его жизнь — пример верного служения Родине, партии и народу. Выходец из гущи народной, он прошел путь воинской службы от командира роты в Гражданской войне до маршала в войне Отечественной.
С именем маршала Василевского связана организация и проведение крупнейших операций войны, оригинальных по замыслу и блестящих по своим результатам. Маршал Василевский удостоен многих высоких наград, в том числе награжден двумя Золотыми Звездами Героя Советского Союза.
После войны А. М. Василевский принимал активное участие в строительстве и укреплении Вооруженных сил СССР, был военным министром.
О своем пути Александр Михайлович Василевский рассказал в книге воспоминаний «Дело всей жизни», подготовленной сейчас ко второму изданию.
Эта беседа — результат нескольких встреч с маршалом.
* * *
Вопрос.
Ответ. Да. Это дорогая для меня реликвия. Во время войны это был мой инструмент. Через лупу на картах я рассматривал названия рек, городов, селений больших и маленьких, своих и чужих.
Вопрос.
Ответ. Часы эти сняли с приборной доски самолета, на котором я обычно летал на фронт. В 1944 году в освобожденном районе на рулежке для взлета хвостовым колесом попали на мину. Ну, конечно, полсамолета — как не бывало. К счастью, ни экипаж, ни сам я не пострадали…
Вопрос.
Ответ. Все было…
Вопрос.
Ответ. Коротко… Это очень непростое дело — сказать о Генеральном штабе коротко. Вместе со Ставкой Верховного Главного командования Генштаб был мозгом войны. А поскольку война, о которой мы говорим, не имела себе равных в истории, Генеральному штабу выпала исключительно сложная и колоссальная по объему работа. Все, что происходило на огромном пространстве военных действий, Генеральный штаб обязан был не только знать, но и умело направлять и контролировать в соответствии с принятыми стратегическими решениями.
Надо было учитывать все: силы свои и силы врага, наиболее вероятные замыслы противника, его излюбленные приемы, надо было учитывать моральный дух войск, способности военачальников своих и противника. Надо было знать, что имеется в резерве у нас и чем владеет в это же время противник; знать, что может дать фронту тыл, и умело организовать доставку всего необходимого в нужное место и в нужные сроки. Не забудем при этом: вся работа проходила в условиях непрерывно меняющейся обстановки, в условиях, когда противник противопоставляет тебе свою волю, свои замыслы… Победоносные итоги войны, достигнутые под руководством ленинской партии, являются не только торжеством нашего социалистического строя, не только победой силы и духа нашей армии и народа, но и победой военной мысли, военной мудрости над противником, которого слабым не назовешь.
Вопрос.
Ответ. Первое, что бросилось бы в глаза, это огромный зад связи — телефоны, телеграфные аппараты… Вопрос надежной связи с действующей армией был в то время вопросом вопросов. Генштабу нужна была оперативная, четкая информация. Без нее управлять войсками нельзя.
В Генштабе мы непременно увидели бы офицеров связи, доставивших документы на самолетах, увидели бы командующих, вызванных с фронта. В кабинетах Генштаба мы увидели бы оперативных работников над картами и расчетами. Выглядели мы тогда утомленными и нередко буквально валились с ног от нечеловеческого напряжения. Мне лично Сталин, помню, приказал непременно спать, хотя бы пять часов в сутки, и проверял: исполняю ли этот приказ?
Эта забота диктовалась соображениями сугубо практическими. Генеральный штаб был рабочим органом Ставки. Тут анализировался, суммировался весь поток информации о войне.
В сжатом виде два раза в сутки мы докладывали ее Верховному Главнокомандующему. Основываясь на этом, Ставка принимала свои решения. Вряд ли надо говорить, насколько ответственны и серьезны были эти решения и какая ответственность в связи с этим лежала на нас, генштабистах:
Вопрос.
Ответ. В Москве, большую часть войны на улице Кирова. Бомбоубежищем для нас служила станция метро «Кировская». Для пассажиров она была закрыта — поезда проходили без остановки. Зал станции от колеи был отгорожен и поделен на рабочие помещения. Сюда же во время воздушной тревоги спускались Верховный Главнокомандующий и члены Политбюро, находившиеся в Москве В критический момент осени 41-го года, когда из Москвы были спешно эвакуированы некоторые учреждения и дипломатический корпус, часть Генштаба тоже выехала из Москвы. Для работы со Ставкой была оставлена небольшая группа оперативных работников.
Мне поручили ее возглавлять. Это было время невероятного напряжения сил. Дни сливались с ночами. Жили одной мыслью: отстоять Москву…
Вопрос.
Ответ. Нет. В жесточайшие для нас августовские дни 1941 года было решено использовать командирский опыт Г. К. Жукова в войсках. Начальником Генштаба был назначен Борис Михайлович Шапошников. Это был талантливый, в высшей степени образованный человек, имевший огромный опыт штабной работы. Уважение было к нему безграничным.
Сталин, называвший всех по фамилии, Шапошникова называл по имени-отчеству и — любопытная деталь — в знак особого расположения только ему позволял курить в своем кабинете.
Если говорить о человеческой благодарности, то Борису Михайловичу я многим обязан в жизни. Он умел научить делу, был для всех образцом исполнения воинского долга и просто добрым, сердечным человеком. После ухода Б. М. Шапошникова из Генштаба иногда, обращаясь ко мне, Верховный говорил: «Ну а что нам скажет шапошниковская школа?» Таким обращением можно было только гордиться.
На пост начальника Генерального штаба (думаю, не без участия Бориса Михайловича Шапошникова и вопреки моим просьбам не делать этого) в июне 1942 года был назначен я.
С благодарностью вспоминаю многих военных специалистов в Генштабе той поры. Их волей, талантом, огромным опытом проводилась работа чрезвычайной важности. И среди этих людей особо теплое слово я должен сказать о моем близком друге и преемнике по Генштабу Алексее Иннокентьевиче Антонове.
Я познакомился с ним до войны, а в декабре 1942 года мы встретились в момент, когда Генштаб испытывал острую нужду в опытных руководящих работниках. Алексей Иннокентьевич на посту начальника штаба одного из фронтов показал себя опытным и способным человеком. Мне по заданию Ставки приходилось часто выезжать на фронт, и я решил, что лучшего заместителя мне и желать не надо.
Вопрос о работе Антонова в Генштабе я поставил перед Верховным Главнокомандующим.
Сталин не сразу признал огромный опыт и несомненный талант Антонова. Требовалось время, моя настойчивость и выдержка Алексея Иннокентьевича, чтобы Верховный Главнокомандующий по достоинству оценил Антонова и, как принято говорить, сработался с ним.
Я был очень рад этому. И когда на заключительном этапе войны Государственный комитет обороны назначил меня командующим 3-м Белорусским фронтом, я предложил передать пост начальника Генерального штаба Антонову. Поступая так, я знал, что передаю дело в надежные руки. И действительно, Генеральный штаб под руководством Алексея Иннокентьевича Антонова блестяще разработал заключительные операции войны на Западе.
Вопрос.
Ответ. Да, за Ставкой…
О работе Ставки меня спрашивают чаще всего. Думаю, эти же вопросы побудили Георгия Константиновича Жукова написать для второго издания своей книги «Воспоминания и размышления» отдельную главу о Ставке. Жуков дал глубокий и объективный анализ работы этого главного командного пункта войны.
В нашем разговоре важно подчеркнуть следующее. Ставка не была неким собирающимся на регулярные заседания органом. Людям, которые просят меня прислать или опубликовать хотя бы один снимок заседания Ставки, я отвечаю: таких снимков просто не существует. За всю войну, если не ошибаюсь, в утвержденном составе Ставка не собиралась ни разу. Работа Ставки строилась особым образом. Верховный Главнокомандующий для выработки того или другого оперативно-стратегического решения или для рассмотрения других важных проблем вооруженной борьбы вызывал к себе ответственных лиц, имевших непосредственное отношение к рассматриваемому вопросу. Тут могли быть члены и не члены Ставки, но обязательно члены Политбюро, руководители промышленности, вызванные с фронта командующие. Все, что вырабатывалось тут при взаимных консультациях и обсуждениях, немедленно оформлялось в директивы Ставки фронтам. Такая форма работы была эффективной.
Вопрос.
Ответ. Все важнейшие решения вырабатывались коллективно. Возникшая война была столь сложным явлением, что одному человеку безошибочное решение принимать было невозможно.
Вопрос.
Ответ. Конечно! Иначе и быть не могло.
Со Сталиным спорить, правда, решались не многие. Но сам он, слушая иногда очень горячие споры, улавливал истину и умел менять уже, казалось бы, принятое решение.
Вопрос.
Ответ. При чрезвычайных обстоятельствах на том или ином фронте, при подготовке ответственных операций Ставка посылала на фронт своих представителей. Сам я в этой роли выезжал на фронт много раз. Это была ответственная работа. Оценить на месте возможности войск, поработать совместно с военными советами фронтов, помочь им лучше подготовить войска к проведению операций, наладить взаимодействие фронтов, оказать помощь в обеспечении войск поставками всего необходимого, быть действенным, связующим звеном с Верховным Главнокомандующим — таков лишь короткий перечень всяких работ, лежавших на представителей Ставки.
Верховный Главнокомандующий очень требовательно относился к нашей работе. К исходу суток по телеграфу представитель Ставки обязан был доложить обстановку на фронте, сказать, что сделано за минувшие сутки. В период наиболее ответственных сражений Главнокомандующий несколько раз в сутки звонил нам и выяснял интересующие его вопросы. Надо прямо сказать: Ставка держала руку на пульсе войны постоянно.
Вопрос.
Ответ. Война затронула все стороны жизни нашей страны. Надо было сплотить людей; надо было умело руководить небывалой по масштабам вооруженной борьбой, огромным и сложным хозяйством страны, перестраивать его, всецело подчиняя войне; надо было хорошо ориентироваться в мировой обстановке, не упасть духом перед лицом драматических неудач начала войны и поддержать в народе веру в победу. Думая обо всем этом, испытываешь гордость за нашу партию.
Что касается Сталина, то надо сказать, человеком он был незаурядным, с натурой сложной, противоречивой. В силу положения на нем лежала особая ответственность. Эту ответственность он глубоко сознавал.
Это вовсе не значит, что он не делал ошибок.
На первых порах войны он явно переоценивал свои силы и знания в руководстве войной, основные вопросы крайне сложной фронтовой обстановки пытался решать единолично, что нередко приводило к еще большему осложнению обстановки и тяжелым потерям.
Будучи человеком сильной воли, но с крайне неуравновешенным и жестким характером, Сталин в ту пору серьезных неудач на фронте часто выходил из себя, срывая гнев иногда и на людях, которых трудно было винить.
Но надо откровенно сказать, свои ошибки, допущенные в первые годы войны, Сталин не только глубоко пережил, но и сумел сделать из них правильные выводы. Начиная со Сталинградской операции его отношение ко всем, кто принимал участие в разработке стратегически важных решений, резко изменилось к лучшему.
Вопрос.
Ответ. В такой беседе, к сожалению, нет возможности иллюстрировать сказанное, хотя любопытного можно было бы вспомнить немало.
Ну вот один эпизод.
Ко мне Сталин относился всегда хорошо. На протяжении войны я неизменно чувствовал его внимание, сказал бы, даже чрезмерную заботу, как мне казалось, далеко мной не заслуженные. В особо хорошем расположении духа Верховный мог сказать, например, такие слова: «Товарищ Василевский, вы вот массой войск руководите, и у вас это неплохо получается, а сами, наверное, и мухи не обидели…»
Правда ведь — почти похвала? Но вот сейчас я прочту выдержки из документа, копию которого я тоже храню как реликвию… Вот. «Маршалу Василевскому. Сейчас уже 3 часа 30 минут 17 августа, а Вы еще не изволили прислать в Ставку донесение об итогах операции за 16 августа и о Вашей оценке обстановки… Предупреждаю Вас, что в случае, если Вы хоть раз еще позволите забыть о своем долге перед Ставкой, Вы будете отстранены от должности начальника Генерального штаба и будете отозваны с фронта. И. Сталин».
Телеграмма тогда меня потрясла. За все годы военной службы я не получил почти ни одного серьезного замечания по работе. Моя вина состояла в том, что, находясь в войсках (шло сражение за Донбасс), я действительно часа на четыре нарушил установленный порядок — к полуночи 16 августа послать донесение в Ставку.
Эпизод этот весьма красноречив.
Вопрос.
Ответ. Да, это было в первых числах августа 1943 года, в момент подготовки Смоленской операции.
Вопрос.
Ответ. Характер деятельности Верховного Главнокомандующего не требовал таких выездов. Ставка ежедневно получала из всевозможных источников обширную и разнообразную информацию о положении на фронтах. Она позволяла точно знать ход вооруженной борьбы на каждый день. Политические соображения? Допускаю. Но ваша мысль о «зрительных представлениях» мне кажется интересной.
Вопрос.
Ответ. Ну как же! Пьеса «Фронт» имела колоссальный общественный резонанс. В конце лета 1942 года она печаталась в «Правде».
В Москве, если не ошибаюсь, ее поставили четыре театра одновременно. Проблема, в ней затронутая, волновала всех, но более всего нас, командный состав сражавшейся армии. В художественной форме анализировался конфликт устаревших представлений о ведении войны с утверждавшим себя на полях новым полководческим мастерством. Вопрос стоял так: либо воюй по-новому, либо ты будешь смят.
Это была суровая школа переучивания. Надо было решительно отказаться от устаревших, не оправдавших себя способов войны, требовались: творчество, мудрость и гибкость.
Это был процесс благотворный для наших Вооруженных сил. Но он касался живых людей и не всегда проходил безболезненно. Публикацию «Фронта» в газете некоторые встретили как посягательство на авторитет командующих.
Я знаю, в Ставку шли телеграммы с требованием «немедленно прекратить вредную публикацию». Но важный процесс обновления набирал силу. Торжествовала известная истина: в решительные минуты жизнь находит лучших исполнителей своих замыслов. Война переучивала и растила новых талантливых полководцев советской военной школы.
Вопрос.
Ответ. Да. Очень важно подчеркнуть — и это высшая наша гордость, — прославленные военачальники — выходцы из гущи народа. Жуков — из беднейшей крестьянской семьи. Конев — из крестьян, работал на лесопильном заводе. Рокоссовский — сын машиниста, трудиться начал на чулочной фабрике. Еременко — из крестьян-бедняков, был пастухом. Баграмян — сын железнодорожного рабочего. Ватутин — из крестьян. Черняховский — сын рабочего. Так перечислять можно долго. В начале 30-х годов эти люди командовали полками, учились потом в военных академиях, сидели, что называется, за одной партой, хорошо знали друг друга. Это воспитанные нашей партией люди. Знающие, преданные Родине, смелые и талантливые. Их приход к высоким командным постам был закономерен. Сталь эта ковалась до войны. В огне она закалилась и беспощадно разила врага.
Операции, проведенные в минувшей войне нашими военачальниками, изучают сейчас во всех военных академиях мира. И если говорить об оценке их мужества и таланта, то вот одна из них, краткая, но выразительная. «Как солдат, наблюдавший кампанию Красной Армии, я проникся глубочайшим восхищением к мастерству ее руководителей». Это сказал Дуайт Эйзенхауэр, человек, понимавший толк в военном искусстве.
Вопрос.
Ответ. Мы были друзьями. Все четыре года войны работали, что называется, рука об руку. Оба по заданию Ставки выезжали на важнейшие участки фронтов, разрабатывали и осуществляли целый ряд крупных и хорошо известных стратегических операций, оба командовали фронтами.
Жуков, без сомнения, стоит в ряду полководцев, которых человечество не забывает. Это военачальник не просто большого таланта, он был наделен огромным мужеством, самообладанием, могучей волей. Жуков не боялся ответственности. А ответственность, выпавшая на долю всех, от Солдата до Маршала, измерялась самой высокой мерой — судьба Родины.
В самые трудные, критические моменты войны я не видел Жукова растерянным и подавленным. Напротив, в такие моменты он был особенно деятелен, сосредоточен, целеустремлен. Для него не было непреодолимых преград, воля его ломала все, что стояло на пути. Этот человек был рожден побеждать.
Георгий Константинович получил все высшие воинские отличия, все высшие награды Родины. Но самой дорогой наградой была для него всенародная любовь. Эту любовь и признательность он чувствовал и очень ценил.
Окидывая взором пройденный Жуковым путь, я с гордостью думаю о социальном устройстве нашего государства. Простой скорняк (скорняк — это мастер по шитью изделий из меха) стал маршалом, прославленным полководцем, человеком, с чьим именем связаны победы в самой жестокой войне, какую знала история.
Вопрос.
Ответ. Я мог бы назвать сотни имен. Но если уж самый яркий пример — Черняховский!
Иван Данилович Черняховский был одним из молодых генералов, мастерство которого вырастало от сражения к сражению. Хорошее знание войск, многообразной боевой техники, умелое использование опыта других, глубокие теоретические знания, настойчивость, твердость, личная храбрость (Черняховскому дважды было присвоено звание Героя Советского Союза) — черты полководца новой формации.
В войсках Черняховского очень любили. И было за что. Он чутко прислушивался к мнению подчиненных, умел их беречь, был прост в общении, в каждом солдате видел товарища по войне. Тридцатисемилетнему генералу поручили командовать 3-м Белорусским фронтом. Это было высшее признание его таланта. Достаточно сказать, что в это же время 1-м Белорусским фронтом командовал Жуков, 2-м Белорусским — Рокоссовский.
Черняховский был самым молодым из всех командующих фронтами. Я искренне радовался его успехам. Но увидеть час Великой нашей Победы Ивану Даниловичу не пришлось.
Вопрос.
Ответ. Возле машины командующего на фронтовой дороге упал вражеский снаряд. Черняховский получил смертельную рану…
Такой же солдатской смертью кончилась жизнь у Ватутина. Тоже был очень талантливый человек.
Есть имена, произнося которые, мы должны снимать шапку. Ватутин, Черняховский, Ефремов, Карбышев, Панфилов… Это подлинные герои войны.
Вопрос.
Ответ. На первом этапе войны особенно большие потери были в среднем командном звене. Командир взвода, роты, поднимавший людей в атаку, часто первым и погибал. Война научила: важнее командира иметь не в первом ряду атакующих, а в точке, откуда видно, как развивается бой, и откуда удобнее управлять боем. Потерь стало меньше, и управление боем улучшилось.
Для высших командиров риск гибели на войне был, разумеется, меньше, чем у солдата. И все же много командиров погибло.
Командные пункты многих частей и соединений при проведении оборонительных и наступательных операций находились практически на передовой. Командиры танковых частей и соединений управляли боем из танков.
Капитан гибнущего корабля разделял участь матросов. И потом разные ситуации, азарт боя, необходимый риск, масса всяких случайностей. Все это, конечно, приводило к потерям.
Вот посмотрите на этот снимок. Искореженная взрывом легковая автомашина: весь передок вместе с мотором отбросило в сторону.
Просто не верится, что я сидел в ней рядом с шофером. Оба мы каким-то чудом остались живы.
Было это на второй день освобождения Севастополя: очень хотелось сразу увидеть, как выглядит многострадальный город-герой. Ехали по дороге, где прошли уже сотни машин, и все же напоролись на мину. Всего не расскажешь…
Вопрос.
Ответ. Трудно сказать… Чаще всего — сражение под Москвой, Сталинград и битву на Курской дуге. Я видел там сверхчеловеческие усилия наших солдат. Они сделали все возможное и невозможное. Сам я участвовал в разработке и осуществлении этих операций. Ну и надо не забывать — это ведь были поворотные точки войны…
Вопрос.
Ответ. Получив суровый отпор под Москвой, летом 1942 года фашисты ставили своей целью хлынуть на юг, «лишить русских возможно большего количества экономических центров». Главной целью считалась кавказская нефть. Выигрыш обещал быть двойным: лишить нас нефти, получив ее в свои руки.
Фашисты считали также: успех на Кавказе поможет втянуть в войну на их стороне Турцию и перережет нашу связь с союзниками, шедшую через Иран. Сталинград в этом плане упоминался как город, которого «надо попытаться достичь или по крайней мере подвергнуть его воздействию тяжелого оружия… как центр военной промышленности узел коммуникаций».
Удар в этом направлении оберегал левое крыло армий, устремившихся на Кавказ. Данному направлению в планах врага таким образом отводилась вспомогательная роль. Но скоро, вопреки расчетам нацистских стратегов, направление из вспомогательного превратилось в решающий участок борьбы на всем советско-германском фронте. Сюда фашисты вынуждены были стягивать все больше и больше войск. Фашистам казалось: еще рывок, и они опрокинут нас в Волгу. Полоска земли, на которой мы зацепились, в самом деле напоминала на картах узенький лоскуток. Но в том и величие дух а нашего войска: выстояли там, где, казалось, выстоять было нельзя! И в этом месте распаленному схваткой зверю умело и хладнокровно был поставлен капкан. Огромное число техники и почти что треть миллиона живой силы врага оказалось в ловушке.
Вопрос.
Ответ. Не всегда. Но в Сталинградской операции зарождение замысла зафиксировано. И я один из тех, кто (прибегаю к вашему образу) держал это «семечко» на ладони.
Теперь, имея возможность сопоставлять по датам, что делали в наших штабах и что в это же время делал противник, с любопытством останавливаешь внимание на двенадцатом дне сентября 1942 года. В этот день Паулюс из-под Сталинграда вылетел в Винницу. Туда же прилетел Гитлер. И Паулюс получил приказ взять наконец Сталинград решительным штурмом.
В тот же день 11 сентября из-под Сталинграда в Москву прилетел заместитель Верховного Главнокомандующего Георгий Константинович Жуков. Мы сразу же встретились в кабинете у Сталина.
Речь шла о Сталинграде. Положение там для нас резко ухудшилось. Нужны были новые силы. Главнокомандующий, помню, склонился над картой. Мы с Жуковым отошли в сторону и очень тихо обсуждали возможные действия.
Сталин вдруг выпрямился: «А какое еще решение вы предлагаете?» Мы изложили идею.
На другой день Сталин вызвал нас обсудить ее более подробно, уже с первой прикидкой сил и возможностей. Замысел операции Сталин сразу оценил, он сказал: «То, что мы здесь обсуждали, кроме нас троих, пока никто не должен знать». Так выглядит «зерно», из которого выросла наша победа на Волге.
Не надо, однако, преувеличивать роль идеи самой по себе. Идею можно легко загубить, если действовать неумело. Но тут все, что последовало за первым замыслом, было сделано безукоризненно.
Вопрос.
Ответ. Да. На разных этапах разработки плана контрнаступления к делу подключались все, от кого зависел успех. Ставка учитывала все точки зрения, в связи с этим приведу мало кому известный эпизод.
В канун решительного наступления я находился в войсках у Сталинграда. До условного часа оставалось два дня. И вдруг звонок из Ставки: Главнокомандующий требует, чтобы я немедленно вылетел в Москву. Он сразу еж принял меня и показал письмо командира 4-го механизированного корпуса В. Т. Вольского. Этому корпусу предназначалась решающая роль в операции. Комкор писал в Государственный комитет обороны, что запланированная операция под Сталинградом при том соотношении сил и средств, какие сложились к началу наступления, не только не позволяет рассчитывать на успех, но, по его мнению, обречена на провал со всеми вытекающими отсюда последствиями. Далее Вольский писал, что как честный коммунист он просит немедленно проверить реальность принятых планов, пересмотреть их и, может быть, отказаться от них совсем.
Государственный комитет обороны, естественно, потребовал от меня объяснений. Я выразил удивление по поводу письма и заявил, что никаких оснований не только для отмены подготовленной операции, но и для пересмотра сроков ее начала не существует.
Сталин приказал тут же соединить его по телефону с Вольским. После короткого совсем нерезкого разговора он сказал, повернувшись ко мне: «Не обращайте внимания на письмо. А Вольского отставьте в корпусе командиром. Я уверен, он будет хорошо драться».
Вопрос.
Ответ. Его корпус сражался великолепно.
Вопрос.
Ответ. День и час обозначить, я думаю, невозможно. В победу мы верили в самые трудные дни. Сражение под Москвой показало: выстоим. Сталинград показал: выстояли. Третий этап — Курская дуга. Под Прохоровкой я почувствовал: противник выдохся, наступательный порыв его иссяк. Я подумал тогда: ну теперь наступать будем мы. В те дни каждый, кто чувствовал пульс войны, понял: пришел и на нашу улицу праздник.
Вопрос.
Ответ. Очень большой. Без знания сил и замыслов врага не готовится ни одна операция.
Вопрос.
Ответ. Конечно, ставились. И сведения нас интересовали самые разные. Рассмотрим эту проблему на примере сражения на Курской дуге. Анализ обстановки показывал: именно дгут фашистское руководство попытается дать решающее сражение. Но этого мало. Предположения нуждались в подтверждении разведкой, ибо в истории войны известно немало случаев, когда противник наступает не там, где его ждут. (В этом, между прочим, состоит одни из важных законов умения воевать.)
Наша стратегическая разведка сработала хорошо. Мы получили полное подтверждение: да, именно на Курской дуге летом 43-го года надо ждать главного удара немцев. Мы хорошо подготовились к битве. Но крайне необходимо было узнать день и час начала фашистского наступления. За этой тайной мы напряженно охотились. Войсковым разведкам была дана задача: во что бы то ни стало добыть «языка».
Подобные операции войсковая разведка выполняла обычно успешно и скоро. Тут же ничего не могли сделать даже самые опытные разведчики: фашистское командование отдало приказ предавать полевому суду командиров, из частей которых будут выкрадены солдаты.
Каждую ночь наша разведка, теряя людей, возвращалась ни с чем. А в наших главных штабах ждали. Ждали с нетерпением, я бы сказал, с нервным нетерпением, очень нужных для нас сведений: «День и час». Это дало бы возможность в самый нужный момент упредить начало вражеского рывка, обрушить на фашистских солдат всю силу артиллерии и бомбового удара как раз в тот момент, когда они сосредоточатся в передних траншеях. Возникла необычная ситуация: проблема «языка» волновала всех, вплоть до Верховного Главнокомандующего.
В ночь на 2 июля поступившие в Генштаб сведения разведки говорили, что наступление надо ждать в ближайшие 3–4 дня. Нам же важны были День и Час. И разведка сделала свое дело. На Воронежском фронте захваченный пленный показал, что войскам розданы на руки сухой паек, порции водки и что 5 июля они должны перейти в наступление. На Центральном фронте другой немецкий солдат, захваченный нашей разведкой в момент, когда он делал проходы в минных полях, показал: наступление начнется 5 июля в 3 часа утра.
Показания и обстоятельства захвата пленных мы, разумеется, подвергли тщательному анализу. (Немцы были неплохими мастерами дезинформации.) И только после этого мы решили: пора!
5 июля в 2 часа 20 минут артиллерия и авиация двух наших фронтов огнем большой мощи накрыла немецкий передний край. Внезапность вражеского наступления была сорвана. Потери немцев были очень большими.
В местах сосредоточения под огонь попала живая сила и техника, дезорганизована была тщательно подготовленная фашистами система артиллерийского огня, нарушено управление войсками. Сорвана была внезапность удара, имеющая на войне огромное значение. Оправились немцы только к шести часам утра.
Вопрос.
Ответ. Я могу сказать только частное мнение. Все, кем была завоевана наша Победа, не должны быть забыты. Но ничто не должно заслонить ратный подвиг простого солдата. Он, солдат, — главный герой войны. Его нечеловеческим усилием спасено Отечество.
Вопрос.
Ответ. В этом смысле проблема всегда однозначна: выведать тайну врага и сохранить свою. Это важная часть искусства войны. Возвращаясь к подготовке контрнаступления под Сталинградом, я должен сказать: тайна тут тщательно охранялась.
В процессе сосредоточения войск соблюдалась строжайшая маскировка. Все передвижения производились только ночью, без малейшего огонька. На день все замирало. Войска скрывались в оврагах, балках, лесках. Приостановлена была почтовая связь фронтовиков со своими семьями. (Перемещение полевых почт могло натолкнуть врага на передвижение войск.) Учтены были все средства сохранения тайны. Сами в это же время мы глядели за противником в оба. Беспрерывно, круглые сутки, велась визуальная и звуковая разведка. С самолетов систематически проводилась съемка расположения войск, особенно там, где мы намечали прорвать оборону…
На Нюрнбергском процессе ближайший сподвижник Гитлера генерал-полковник Йодль показал: «Мы полностью просмотрели сосредоточение крупных русских сил на фланге 6-й армии… Раньше здесь ничего не было, и внезапно был нанесен удар большой силы, имевший решающее значение». Вот что значит уметь сохранить тайну.
Вопрос.
Ответ. Военная хитрость — тоже важная часть искусства войны. К ней непременно прибегают и солдат, и маршал. Солдат, к примеру, надевает на палку каску и подымает ее над окопом, определяя, откуда стреляют, у маршала хитрость иного масштаба. Жуков на Халхин-Голе умело организованной дезинформацией внушил японцам, что готовится к обороне, а сам готовился к наступлению. И это решило исход сражения.
Фактов военной хитрости можно привести много. Но надо заметить: прибегая к ней, важно не считать врага дураком. Только в этом случае хитрость приносит успех.
Немцы, разумеется, тоже были мастера на разные хитрости. Одна из них: готовясь к войне с нами, они довольно умело создали впечатление, что готовятся напасть на Англию.
Обжегшись взять Москву лобовым ударом, фашисты на лето 1942 года подготовили наступление на юге. Зная, как важно нам удержать Москву и как мы ее бережем, они разработали дезинформирующую операцию, назвав ее «Кремль». И, надо признать, это ввело нас на некоторое время в заблуждение. Неудачи летом 1942 года объясняются отчасти тем, что наши силы были расставлены без точных знаний реальных планов врагов.
Мы, в свою очередь, больших масштабов операцию по освобождению Белоруссии сумели подготовить с военной хитростью. Немцы ждали нашего главного удара совсем в другом месте…
Вопрос.
Ответ. Карта для тех, кто умеет ее читать, — действительно волнующий документ. Карта содержит в себе информации больше, чем иная толстая книга. Над картой, сопоставляя и увязывая тысячи разных известных и не вполне ясных фактов, полководцы просиживают много часов, чтобы принять единственно верное решение.
Вопрос.
Ответ. Да, это действительно так. Можно вспомнить битву на Сомме в Первую мировую войну. Битву на Калке — предвестницу татаро-монгольского ига. Полезно вспомнить, почему московского князя Дмитрия стали звать Дмитрием Донским, а новгородского — Александром Невским. Реки всегда были рубежами, которые обязательно учитывались противниками. Одна сторона на этом рубеже закреплялась, оборонялась, другой надо было найти в себе силы этот рубеж одолеть.
Фашисты после того, как им сломали хребет под Курском, перешли к стратегии обороны. Днепр они объявили неприступным валом. И, действительно, построили за рекой прочную полосу укреплений. Нам очень важно было с ходу, без задержки, осилить этот рубеж.
Солдаты знали: за успешное форсирование Днепра будут присваиваться звания Героя Советского Союза. Успешное форсирование этой реки — одна из славных страниц войны.
Днепр — большая река. Но, случалось, и маленькая речушка становилась местом очень жестоких боев. Мы с вами разговор этот ведем для читателей молодых. Пусть на карте юго-западнее Сталинграда они отыщут синюю жилку с названием Мышкова. Речка эта впадает в Дон чуть выше станицы Нижне-Чирская. На этой речке решилась судьба Сталинградской битвы. Манштейн, спешивший на выручку окруженному Паулюсу, был остановлен именно тут. Прямо с тяжелого марша войска армии Малиновского заняли оборону по Мышкове. Она была единственным местом на голой равнине, где бугры родной земли могли нам помочь выстоять.
Два дня, ни на минуту не затихая, длился тут страшный бой за каждую пядь земли. Я, находясь с Малиновским в Верхне-Царицинском, с затаенным дыханием слушал известия с Мышковы. До фашистских позиций в кольце Манштейну надо было пройти всего 35–40 километров. Окруженные слышали грохот боя и ждали: вот-вот Манштейн протянет им руку.
Но Манштейна разбили. В маленькой речке потонула надежда фашистов поправить дело под Сталинградом.
Вопрос.
Ответ. Определенно ответить трудно.
В 41-м осенью, когда беда подступила к самой Москве, была череда очень тревожных дней…
Не забуду и день 23 августа 1942 года под Сталинградом. Фашисты достигли Волги. Телефонно-телеграфная связь была прервана. По радио открытым текстом пришлось докладывать в Ставку о крайней серьезности положения и о мерах, которые мы принимали у Сталинграда.
Счастливые дни… Ну конечно, я, как и все, назову день, когда мы узнали: война окончена!
День Победы — день нашей общей радости. Но должен сказать: и в ходе войны радость нас посещала. Я почему-то хорошо помню ночи под новый год. Даже в трудное время в них светились теплые огоньки. На пороге 42-го года мы жили победой, одержанной под Москвой. Ночью под 43-й мне поручили передать благодарность Верховного Главнокомандующего войскам, отличившимся в Сталинграде. Сам я чувствовал себя частью этого войска. Ощущение победы заполняло сердце.
Стояла чистая лунная ночь. В затемненных домах Котельникова кое-где поблескивали искорки от самокруток и зажигалок. Слышалась тихая речь. Мне хотелось тогда обнять и поздравить каждого встречного. С востока тянул обжигающий щеки морозный ветер. Я подумал: этот ветер будет теперь нам попутным.
Вопрос.
Ответ. В юности очень непросто решить задачу, какой дорогой пойти. И в этом смысле я всегда сочувствую тем, кто выбирает дорогу.
Я в конце концов стал военным. И благодарен судьбе, что вышло именно так, и, думаю, в жизни я оказался на своем месте. Но страсть к земле не исчезла. Я думаю, каждый человек так или иначе испытывает это чувство. Очень люблю запах талой земли, зелень листьев и первой травы. В мои годы я не устал радоваться жизни, хотя, конечно, восемьдесят лет — это восемьдесят лет. Вот с внучкой мы ждали прилета скворцов в новый скворечник, ждали, когда появится первая травка, сейчас ждем: вот-вот зацветут вишни…
Жизнь прожита. Если вы спросите о ее главных ценностях, то вот они. Бегает внучка. Две другие мои внучки стали уже взрослыми.
Растут мои правнуки. Два сына, считаю, выросли полезными гражданами страны. Один — военный, другой — архитектор. Счастье видеть на склоне лет близких тебе и полезных для Родины людей — большое счастье. Но этого мало для человека. Важно еще чувствовать: жизнь прожита с пользой для общества. Я это чувствую. Я горжусь принадлежностью к партии коммунистов. Горжусь, что в трудный для Родины час я был нужен моему народу и отдал ему все, что имел.
Молодым людям я должен сказать о главной ценности в человеческой жизни. Я всякое повидал, видел и много смертей. Больно было, когда человек умирал в двадцать лет. Но как умирали эти ребята! «За Родину!» — это было часто последнее слово в человеческой жизни…
Очень хочу пожелать молодым людям: постигая мудрости бытия, помните: Родина — главное наше богатство. Цените и берегите это богатство. Думайте не о том, что может дать Родина вам. Думайте о том, что можете вы дать Родине. В этом главный ключ к хорошо осмысленной жизни.
Фото из архива В. Пескова.
Тридцать лет и девятнадцать дней разделяют две эти встречи. Первая состоялась 25 апреля 1945 года на мосту через Эльбу. Много снимков сделали журналисты в те радостные дни, но этот стал символом. Фотография обошла много газет и журналов, стала историческим документом.
Советский лейтенант Александр Сильвашко и младший лейтенант американской армии Уильям Робертсон. Обоим в тот год было по 20 лет.
Годы, большие расстояния и сложности жизни разделяли этих людей. Они ничего не знали о судьбе друг друга. Но, как выяснилось теперь, для каждого встреча 1945 года стала важным, полным глубокого смысла событием.
Сами люди не затерялись в жизни. Уильяма Робертсона журналисты разыскали в городе Лос-Анджелесе. Отвечая на вопросы о прожитом, он сказал: «Спросите меня, какой день жизни я хотел бы пережить снова?» — и отвечу: «Тот, когда я обнял русского солдата на мосту через Эльбу».
Александр Сильвашко все эти годы жил в белорусском селе Колки и тоже помнил апрель 45-го, берег фотографии и солдатские реликвии тех дней.
Новая встреча этих людей — событие не только их личной жизни. Это символ желанного для советского и американского народов дружелюбия, стремления жить на земле, соблюдая добрососедство.
Встреча состоялась вчера в Москве, в Комитете ветеранов войны. Мгновение, когда двое людей обнялись, было очень волнующим. Потом пошел разговор, расспросы, вопросы… Жизнь у обоих сложилась ладно. Уильям Робертсон стал профессором-нейрохирургом. Александр Сильвашко после войны решил учить детей, кончил университет и вот уже двадцать шесть лет занят любимым делом.
Сейчас он директор школы.
Как и в 45-м году, журналисты вчера не жалели пленки. Мы помещаем тут снимок, какой хотели увидеть два ветерана. Они попросили: «Снимите нас так же, как в 45-м году…»
За тридцать лет много воды утекло в Эльбе, в Миссисипи, в Москве-реке. Но разве не радостно видеть людей, сохранивших друг к другу добрые чувства?
Фото В. Пескова и из архива автора.
«В Америке в возрасте двадцати пяти лет умер известный медведь Смоки (Дымняшка)…» Сознаюсь: это я придумал такую форму известия.
На самом деле по телефону из Вашингтона было сказано так: «С Дымняшкой простились… Но как прощались! «Нью-Йорк тайме», «Вашингтон пост» и другие газеты посвятили медведю, передовые статьи и прочувствованные размышления известных журналистов. Не улыбайтесь — это не шутка. Дымняшка в Америке был знаменитостью.
В 1950 году во время лесного пожара в штате Нью-Мексико спасли медвежонка. Миллионы телезрителей, которым показали драматическую борьбу с огнем, сконцентрировали свои чувства на малыше-медвежонке. За один вечер он стал знаменитостью. О нем говорили, его судьбой интересовались, ему слали письма, посылки и телеграммы.
Лесная служба страны смекнула: популярность медведя можно использовать для благих целей. Медвежонка Смоки (так он был назван) сделали символом предупреждения лесных пожаров. И в конце концов он стал едва ли не самым известным существом в Штатах. Путешествуя по Америке в 1972 году, где только мы не видели изображение медведя! На спичках и туристском инвентаре, на дорожных щитах и конфетных обертках, на плакатах, на экранах телевизоров, в детских книжках, рекламных проспектах, на бланках деловых бумаг и нарукавных нашивках. Всюду медведь умолял беречь леса от огня.
Дымняшка стал героем Америки, вошел в поговорки и разного рода шутки. По степени популярности с ним не могли тягаться даже киноартисты. Медведя знали в каждом доме страны.
«Дымняшку — в президенты!» — такой плакатик (наклейка на бампер автомобиля) имел хождение в период предвыборных схваток.
Сам медведь все эти годы жил в Вашингтоне, не подозревая о шумной известности. Впрочем, возле его загона в зоологическом парке всегда собиралась толпа. Толстое стекло отгораживало зверя от слишком горячих поклонников.
С Борисом Стрельниковым мы специально поехали в парк глянуть на знаменитость.
Медведь был уже старым. Он равнодушно глядел на мир, с трудом поворачивался… И вот известие: Дымняшки нет. В газетных статьях прослежена вся двадцатипятилетняя жизнь любимца Америки, его роль в воспитании детворы и место в образе жизни страны. Оказывается, в день на имя Дымняшки приходило в среднем 1000 писем. Медведь имел личный почтовый индекс — 20252. (Привилегия одного лишь президента США.) Америка любит такую игру.
Центром массового внимания обычно становится человек, но вот доказательство: кумира можно сделать и из медведя.
Фото автора.
Завтра утром из Москвы в Америку, через Северный полюс отправится самолет. Событие это не рядовое. И накануне его надо кое-что вспомнить…
Тридцать восемь лет назад ровно, утром 18 июля 1937 года, по маршруту Москва — Северный полюс — Америка полетел одномоторный Ант-25. Это был невиданный перелет. Миллионы людей ждали: долетят? Не долетят?
Долетели! Три летчика: Валерий Чкалов, Георгий Байдуков и Александр Беляков, пробыв в воздухе 63 часа 25 минут, благополучно достигли Америки и приземлились в городе Ванкувере (штат Вашингтон). На одном моторе, преодолев обледенение, потерю радиосвязи, испытывая кислородное голодание, летчики все же достигли цели. Много всего стояло за этим историческим фактом. Смелость и дерзость людей, надежность техники, возможности государства (молодого социалистического государства, которому было всего 19 лет!) — все слилось в победном броске через полюс. И все по достоинству было оценено. Америка встретила трех советских пилотов высшими почестями.
Надо ли говорить, какая буря чувств клокотала на родине летчиков. Их с нетерпением ждали. Их заключили в объятия. Ими гордились.
Такой же силы волны радости и восторга мы испытали 12 апреля 1961 года, когда узнали Гагарина…
За 38 лет много было важных событий.
Много имен прославленных летчиков узнала наша странам Но не померкло имя Чкалова.
Не забыты имена его спутников. Не забыт исторический перелет. И что особенно радостно: об этом помним не только мы «у себя дома».
В прошлом году в Америке нас с корреспондентом «Правды» Борисом Стрельниковым пригласили в Ванкувер, в тот самый город, где приземлились 20 июня 1937 года трое пилотов. Пригласили, чтобы мы убедились сами и рассказали нашим читателям: ванкуверцы помнят русских героев.
В «Правде» и «Комсомольской правде» о встречах в Ванкувере было рассказано. Мы сообщали, что ванкуверцы намерены увековечить события 1937 года, что образован комитет по установке монумента в честь перелета и что жители города очень хотят, чтобы на празднике открытия монумента гостями были участники перелета и сын Чкалова.
С этого все началось. А сегодня добрые намерения стали реальным делом. Монумент в Ванкувере установлен. От имени горожан мэр Джим Гэллагер официально пригласил Георгия Филипповича Байдукова, Александра Васильевича Белякова быть на торжествах. Они будут на торжествах. В Ванкувер их доставит самолет Ил-62М. Он полетит тем же путем, каким летел прославленный Ант-25.
Вчера на пресс-конференции журналисты встретились с летчиками-ветеранами и экипажем, который поведет самолет. «Когда мы летали — эти ребята были мальчишками. Теперь мы будем у них пассажирами. Это их полет.
А для нас это вроде приятной почетной прогулки, — сказал, улыбаясь, Георгий Филиппович Байдуков. — Трудностей, какие мы испытали в полете, теперь не будет».
Руководитель перелета Александр Константинович Витковский эту мысль подчеркнул: «Сегодня полет через полюс в Америку — дело несложное. Это будет полет, мало чем отличающийся от обычных рейсов «Аэрофлота».
В воздухе Ил-62М будет примерно 11 часов. Взлет в Москве — в 10.00. А в 11 часов того же дня (по местному времени) самолет приземлится в Америке. Маршрут полета: Москва — Архангельск — Северный полюс — северо-запад США. По желанию американцев посадка будет в Сиэтле. Гостям покажут столицу штата Вашингтон, они встретятся с губернатором штата, а затем прибудут в Ванкувер.
«Мы очень тронуты добрым расположением жителей этого города, — сказал журналистам Г. Ф. Байдуков. — Очень рады, что нас там помнят. Это хороший знак. Это свидетельство: люди в Америке так же, как и люди в Советском Союзе, хотят дружелюбных отношений. Приглашение прибыть в Ванкувер мы приняли с благодарностью. Встречу мы ждем с нетерпением.
Верим, она послужит доброму делу укрепления взаимных симпатий между двумя великими народами.
Кроме Ванкувера, Байдуков, Беляков и Игорь Чкалов побывают в Портленде, Сан-Франциско и столице США Вашингтоне.
Фото из архива В. Пескова.
Москва, Кремль,
Генеральному секретарю ЦК КПСС
Л. И. Брежневу
Экипаж докладывает, что полет по чкаловскому маршруту Москва — США, проходящему через Северный полюс, завершен успешно. Заверяем Центральный Комитет КПСС, Советское правительство и лично Вас, Леонид Ильич, что и впредь советские авиаторы готовы с честью выполнить любое задание партии и правительства.
Байдуков, Беляков, Витковский, Зеленков.
Борт самолета Ил-62М.
По чкаловскому маршруту
18 июня в 20 часов 40 минут по московскому времени в аэропорту города Сиэтл (США, штат Вашингтон) совершил посадку самолет «Аэрофлота» Ил-62М. Успешно завершен перелет через Северный полюс в Америку по маршруту, проложенному в июне 1937 года Героем Советского Союза В. П. Чкаловым на самолете Ант-25.
На борту самолета. Ил-62М находились члены экипажа Ант-25 Герои Советского Союза Г. Ф. Байдуков и А. В. Беляков, а также сын В. П. Чкалова — И. В. Чкалов.
Они приглашены в город Ванкувер, где тридцать восемь лет тому назад совершил посадку самолет Ант-25 и где состоится открытие монумента в честь первого беспосадочного перелета из Москвы через Северный полюс в США. Этот акт — еще одно свидетельство дальнейшего улучшения советско-американских отношений.
За 10 часов 54 минуты Ил-62М преодолел расстояние в 9480 километров, из них более пяти тысяч — над Арктикой. В 1937 году Ант-25 покрыл расстояние между Москвой и Ванкувером за 63 часа 25 минут.
Во время полета на борту Ил-62М была получена приветственная радиограмма от экипажа научной орбитальной станции «Салют-4» Петра Климука и Виталия Севастьянова.
Перелет из Москвы в США флагмана «Аэрофлота» еще раз продемонстрировал высокую надежность советской авиационной техники, способной обеспечить безопасность полета на сверхдальние расстояния в самых сложных условиях. Высокое летное мастерство показал экипаж самолета, возглавляемый Героем Социалистического Труда, заслуженным пилотом СССР А. К. Витковским. (ТАСС)
Радиограмма с борта
Самолет, идущий через Северный полюс в Америку, только что прошел над полюсом на высоте 10 650 метров. Скорость — 880, температура — 51 градус. В иллюминатор видны белые поля льдов с темными разводьями воды.
Пилоты Беляков и Байдуков делятся с журналистами впечатлениями перелета. Через несколько минут внизу справа по борту пройдем станцию СП-22 Радист самолета Клочко устанавливает связь с лагерем на льдине. Байдуков, Беляков и Чкалов послали в лагерь радиограмму:
«Мы снова над полюсом, летим чкаловским маршрутом. Рады встрече по радио. У нас на борту все хорошо. Температура московская.
Как у вас? Как поживаете? Как погода? Как самочувствие? Папанин просил передать вам привет. Желаем всего хорошего советской науке».
Сейчас самолет удерживает прочную связь с радиостанциями США. Полет проходит нормально.
В. Песков (наш спец. корр.).
Эту заметку по телефону в Москву я диктую из Сиэтла. В большом городе на западном побережье США сегодня утром приземлился советский самолет Ил-62М, летевший маршрутом через Северный полюс.
Позади без малого 22 часов полета, девять тысяч с лишним километров пути, полюс, Аляска, посадка, минуты встречи, пресс-конференция. Почетные пассажиры этого рейса сейчас отдыхают, потом им будут показывать город, а журналистский взвод сейчас за работой, прикидывая, какое время в Москве?
В Москве сейчас вечер 18 июня. А тут, в Сиэтле, утро того же дня. Забавно: утром улетали, утром и приземлились… Что было за эти одиннадцать часов полета, вдвое удлинивших наш день?
Проводы. Георгий Филиппович Байдуков считает: они были не менее жаркими, чем 38 лет назад.
Все остальное для двух пилотов первого путешествия через полюс проходило иначе. Тогда до полюса они добирались целые сутки. Они сидели в тесной кабине в меховой одежде. Они с тревогой следили: не нарастает ли лед на крыльях?
Не сбились ли с курса? Они летели вслепую, доверяя скорее чутью и опыту, чем не слишком надежным приборам. Чкаловская трубка с табаком «Капитанский» и согревала, и помогала одолевать волнение. Только миновав полюс, они решили перекусить. «Но апельсины замерзли.
Вода в кабине тоже замерзла». Так они летели тогда. Сейчас все иначе. Мы сидим в самолете в летних рубашках. Бортпроводница Альбина Гунько демонстрирует особую щедрость «Аэрофлота». На ее столике на колесах: еда, питье, блюдо с клубникой. Ровным, рабочим голосом она обещаем нам полюс. Обещает то, что не так уж давно было местом далеким и недоступным.
Американец Роберт Пирри, первым достигший его, сказал: «Где-то поблизости должна быть земля». Трое советских летчиков после полета твердо могли заявить: «У полюса земли нет».
Георгий Филиппович Байдуков припоминает, каким они увидели полюс в тридцать седьмом году. А что сейчас? Каков он, полюс? Из пилотской кабины доносится голос штурмана Владимира Степаненко: «Мы над полюсом!»
Приникаем к иллюминаторам. Внизу жутковатая белизна. И темная паутина трещин во льдах. Байдуков находит, что «на полюсе есть перемены». Столько трещин во льдах в первом полете не наблюдалось.
Где-то под амии справа, на льдине, должна быть полярная станция «СП-22». Но сколько мы ни всматривались — ни одного темного пятнышка. Радист Иван Семенович Клочко, однако, сумел передать на льдину телеграмму летчиков-ветеранов. Уместно вспомнить: «СП-1» на полюсе была создана для того, чтобы служить опорной точкой в первом полете над полюсом.
Теперь работает 22-я по счету станция.
У радиста Клочко работы на борту много. Из Москвы с нами летят три пилота-американца. По существующему порядку они выполняют роль воздушных лоцманов, помогают поддерживать связь с Вашингтоном и станциями на западном побережье США. Путь наш от полюса не повторит линию первого перелета. И штурман прокладывает трассу через Аляску. Сейчас по меридиану 156 на карте проложена линия до мыса Барроу. Печально известный меридиан!
В 1937 году, после полета чкаловского экипажа над полюсом, на этом маридиане исчез самолет Сигизмунда Леваневского. С мыса Барроу пропавший самолет долго искали, но безуспешно…
Старики в самолете держатся хорошо.
В Москве авиационные врачи колебались: выдержит ли Беляков дальнее путешествие? 77 лет, сердечко пошаливает… Однако Александр Васильевич не только держится молодцом, но даже, по старой привычке, ведет штурманские записи: высота, температура за бортом, курс, видимость, ориентиры… Информацией его снабжает, не расставаясь со счетной линейкой, штурман Владимир Степаненко. Георгий Филиппович Байдуков неутомимо рассказывает журналистам о прошлом полете, заходит в кабину посмотреть на работу пилотов, ставит автографы на своей только что вышедшей книге о жизни Чкалова.
В этой книге есть карта — земной шар с видом на него как раз над полюсом. Обнаруживаю неожиданный феномен: летим в Америку из Москвы почти семь часов, а подлетели почти что к нашей Чукотке? — таковы тайны глобуса.
Но ближе к нам сейчас все же Аляска.
А Беляков с Байдуковым вспомнили американского полярного летчика Вилли Поста.
Он мечтал пролететь с Аляски в Сибирь (разработал маршрут с конечной посадкой в устье Енисея или Оби), но разбился на тренировке, врезался в берег Юкона, вот этой самой реки, змейкой плывущей под крыльями.
Более часа летим над Аляской, и вот наконец сверкнул океан. Теперь крутой поворот, и движемся вдоль канадского берега. На локаторе у пилотов — золотая россыпь маленьких островов. В разрыве облаков видно темную воду. Часа полтора идем вдоль сверкающей линии тихоокеанского берега. Снега на земле исчезают. Видно горы с темным северным лесом, с березняками, с блестками болот. И вот уже голос штурмана: «Через сорок минут — Сиэтл»…
В Сиэтле нас ждали.
Прибывших встречают работники советского консульства в Сан-Франциско, прилетевшие из Ванкувера хозяева торжества, на которое приглашены Байдуков, Беляков и Игорь Чкалов.
На пресс-конференции, устроенной в аэропорту, гостям от имени губернатора штата Вашингтон вручают памятные медали в честь 200-летия государства США. Журналисты задают прибывшим вопросы, воскрешающие событие 1937 года. Спрашивают: почему маленький Ванкувер оказался финалом героического перелета? Кого из людей городка русские летчики помнят?
Приехав в гостиницу, включаем телевизор. Поразительная оперативность. В числе новостей на экране — самолет Ил-62М. Но вначале зрителям показали тот, первый, Ант-25, показали усталые лица трех летчиков. Голос ведущего передачу: «Вот на такой машине они летели тогда. Это дедушка-самолет. А вот посмотрите, на каком красавце они прилетели сегодня». По бетонке катится наш Ил-62М. Он прилетел в авиационную столицу США. В Сиэтле строят знаменитые «Боинги». Смотрим на наш самолет, ну что ж, на таком не зазорно появиться на родине «Боингов»! На цветном экране видно: идут Байдуков, Беляков, Игорь Чкалов. «Вот это и есть русские, которых ждали», — говорит диктор.
Пока почетные гости отдыхают, местные репортеры атакуют нас, журналистов. Вот сейчас у нас в гостиничном номере сидит Стив Смол, один из редакторов газеты «Колумбиан» (издается в Ванкувере). Он расспрашивает нас, но и сам с готовностью рассказывает. Он, между прочим, сообщает, что для его газеты сооружение монумента в честь перелета 1937 года и прибытия русских пилотов — событие первостепенной важности. «Наша газета в последние полгода напечатала 36 страниц статей и снимков обо всем, что касалось первого перелета и визита в Ванкувер гостей. Мы писали об этом больше, чем о высадке на Луну. Для нашего городка это важно». Стив Смол — сам в прошлом пилот, и он знает цену полету в тридцать седьмом году.
Рядом со Стивом сидит еще один гость — Петр Сергеевич Белов. Это американец русского происхождения — едва ли не самый активный член комитета по сооружению монумента. Он говорит: «Все было не просто. Но все сделано.
Особая гордость: монумент сооружен на деньги простых людей. Это подлинно — народный памятник героизму». Сам Петр Сергеевич в последнее время, как он сказал, живет только этим событием. «В прошлую субботу мы работали в парке, где установлен монумент, всей семьей: я, жена и четверо моих дочерей: Бэкки, Дэбби, Рэндли и Катя. Поливали деревья, подметали. Все должно быть безукоризненно хорошо».
С таким энтузиазмом работали многие жители Ванкувера. Газета «Колумбиан» в минувшее «воскресенье писала: «Все было в самом деле не просто. Год был трудный. Уотергейт. Вьетнам.
Предприятия в Ванкувере закрываются. Безработица — 15 процентов. Не очень хороший год, чтобы ставить монументы кому бы то ни было.
И все-таки памятник подвигу русских летчиков есть! Простые люди и бизнесмены нашего города гордятся этим. И это гордость не только Ванкувера. Миллионы американцев могут объединиться на этом празднике с 250 миллионами советских людей».
Торжества в Ванкувере будут проходить 20 июня.
Сиэтл (штат Вашингтон).
«Сегодня жители Ванкувера расстелили красный ковер гостеприимства перед русскими героями и советским послом Добрыниным», — так написала сегодня газета «Сиэтл пост».
Другая газета («Колумбиан») вышла с большим заголовком, набранным русскими буквами: «Ванкувер приветствует советских героев».
Восемь первых страниц (формата «Комсомольской правды») газета отвела репортажу о торжествах, какими жил американский город 19 и 20 июня.
Мы, советские журналисты, два этих дня работали рядом с местными репортерами и, должен признаться, испытывали одинаково радостное чувство, что являемся свидетелями события не рядового, события важного и желанного не только для сорока тысяч жителей маленького Ванкувера.
Сейчас, когда я сажусь писать репортаж, гостиница «Старая пристань» притихла. Почетных гостей на катере (в сопровождении еще шести катеров) увезли на прогулку по реке Колумбия.
И можно привести в некий порядок впечатления двух этих дней.
Самые главные: прилетевших сюда из Москвы встретили как людей дорогих. Их ждали. На летном поле, пахнувшем, как и тридцать восемь лет назад, подсыхающим сеном, собралось много людей. Старики, мамы и папы с детишками на плечах, парни и девушки, школьники. «Дуглас», на котором приземлился взвод журналистов, атакует восторженная толпа. Недоумение: летчиков нет.
Летчики на маленьком самолете, в точности соблюдая режим посадки 1937 года, приземлятся минут через двадцать, и мы, смешавшись с толпой, можем почувствовать температуру и искренность подогретых июньским солнцем человеческих чувств. Среди восклицаний замечаем множество русских слов. Выясняется: выучили специально к этому дню. Но выясняется и другое: есть школьники, которые учат русский язык и нашу историю. И, конечно же, главная дата в этой истории «перелет трех пилотов из России в Ванкувер». Запас русских слов невелик. И все же с двумя сестрами Келли я вполне объясняюсь. Узнаю, что к своим американским именам (Мэри и Ширл) они придумали еще и русские (Маша и Саша). На вопрос: «Что скажут сестры пилотам, когда их увидят?», дружный ответ: «Мы хотим вас поцеловать».
Маленький самолетик, на котором приземляются трое «главных гостей», мгновенно обтекает толпа. Родители поднимают над головой ребятишек. Репортеры поднимают над головой фотокамеры. Руки с листками для автографов, руки с цветами…
Удастся ли выбраться невредимыми уже немолодым людям из этих объятий? С верхушки пожарной машины снимаю этот момент. Лица не различаются, но по движению в толпе трех огромных букетов роз определяется центр притяжения любопытства и дружеских чувств…
На пресс-конференции, устроенной в зале гостиницы, среди многих вопросов есть и шутливые: «Сколько литров бензина у вас оставалось в баках тогда, в тридцать седьмом?»
После ответа здоровый смех. «Вот и хорошо, иначе вы бы у нас не сели».
Ванкувер в этом году отмечает 150 лет своей жизни на карте Америки. Город основан пионерами-землепроходцами. Гордится этим.
Посадка в Ванкувере трех русских летчиков прекрасно вписалась в родословную города. Этой вехой истории тут гордятся.
Целый день в гостиницу «Старая пристань» паломничество. Все, кто помнит первое приземление, считают долгом засвидетельствовать это гостям. Александра Васильевича Белякова врач Анатолий Ивахненко охраняет от перегрузок. Лавину гостеприимства принимают на себя Георгий Филиппович Байдуков и Игорь Чкалов. Многие из пришедших предъявляют трогательные удостоверения памяти. Вот с Байдуковым говорит пожилой высокий старик.
Волнуется. «Я был сержантом тогда. Генерал Маршалл прямо с самолета привел к дежурному телефону небритого, с усталым темным лицом человека в свитере. Это был Чкалов. Ему надо было связаться с послом. Я разыскал по телефону посла Трояновского в Окленде. Чкалов, помню, попросил разрешения закурить. Я обратил внимание: он курит что-то совсем не похожее на наши сигареты, и попросил у гостя хотя бы одну папиросу на память. Чкалов дал мне всю коробку». Гость лезет в карман: «Вот они, папиросы!» Бывший сержант (Лери Торнер) протягивает Байдукову коробку с надписью: «Аэлита». Московская табачная фабрика «Дукат». В коробке — десятка два пожелтевших от времени папирос.
Нельзя перечислить всех визитеров в гостиницу, всех встречных на улицах, хранящих реликвии 37-го года. Но есть на этом празднике добрых чувств люди, которых летчики наши помнят в лицо. Вот Беляков и Байдуков узнают в толпе механика Данни Греко (объятия).
Вот снимавшие трех пилотов в тридцать седьмом году фотограф Ральф Винсен и кинооператор Джесси Силл. Съемка финала героического перелета стала главным делом их жизни.
Летописцы и герои событий встречаются как долго не видевшиеся друзья. Сцену эту снимает теперь сын Ральфа Винсена, тоже профессиональный фотограф газеты «Оригон джорнэл» — Джим Винсен.
Кажется, все старожилы Ванкувера так или иначе состоят в знакомстве с пилотами. Помощник шерифа Гарри Даймонт, на мотоцикле расчищающий путь кортежу автомобилей, улучив минуту, наклоняется к Байдукову: «А я вас тоже видел тогда, помните мальчишек на заборе аэродрома?»
Встречи, о которых рассказано, не планировались. Это ручейки человеческих чувств, стекавших в реку расписанной по минутам программы двухдневного пребывания в городе.
Один из пунктов программы: открытие улицы.
В назначенный час горожане и гости съехались к перекрестку. Улицы молодая. У нее есть пока только начало. Поля и рощицы обступают бетон дороги и первые домики. Оттуда детишки принесли к перекрестку трогательные букетики ромашек, васильков и еще не созревших колосьев ржи. Улицы пока еще нет. Но название теперь есть. Название на столбе скрыто картонкой со шнурком. «Открыть улицу» предоставлено сыну Чкалова Игорю Валерьевичу. Волнуясь, он подходит к столбу-указателю и, сказав слова благодарности за память об отце, под аплодисменты собравшихся, дергает шнурок. Все видят название улицы: St. CHKALOV — улица Чкалова.
В Ванкувере есть улица Линкольна, бульвар Макартура, улица Эйзенхауэра, улица Маршалла, и вот теперь русское имя…
На улице Маршалла сохранился дом, в котором жил прославленный генерал. Считают: карьере Маршалла помогло общение с летчиками, для которых генерал гостеприимно открыл свой дом. Тут они спали после полета. Тут Чкалов с балкона сказал свое знаменитое слово о Волге и о Колумбии. Чкалов сказал тогда, что эти большие реки находятся на разных континентах, имеют различный нрав и характер, но они текут по одной и той же планете, не мешают друг другу, и в конечном счете являются элементами одного и того же Мирового океана.
Так и народы Советского Союза и США должны жить на земном шаре: мирно и совместной работой украшать океан жизни человеческой.
На этот раз перед балконом домика толпы не было. И громкую речь говорить было не надо. Но все, что поразительно емко и точно сказал Чкалов тридцать восемь лет тому назад, было смыслом нынешнего визита его сына и его друзей в город Ванкувер. Они посетили дом Маршалла, прошли по его комнатам, вышли на балкон.
— Да, клены-то как подросли, — сказал Байдуков, припоминая все, что видел в окошко из этого дома в 37-м году.
В книге почетных гостей оставлены записи, помеченные 19 июня 1975 года. Вот одна из них: «Я, генерал-лейтенант Советской армии, пожилой уже человек (мне 77 лет), с чувством глубокой благодарности вспоминаю, как после окончания нашего полета мы, нуждавшиеся в отдыхе, были гостеприимно приняты в этом доме. Советский народ желает жить в дружбе и согласии с американским народом, и мы на это крепко надеемся и верим».
Эти мысли, несомненно, разделяет каждый человек в нашей стране. И тут, в Ванкувере, в разной форме они были повторены многократно и русскими, и американцами.
Советский посол А. Ф. Добрынин, прилетевший вместе с женой из Вашингтона сюда, в Ванкувер, сказал, что у летчиков особые заслуги перед людьми. Летчики нас сближают. Мы помним Линдберга, впервые одолевшего Атлантический океан. Мы помним Вилли Поста, стремившегося долететь из Америки через полюс в Сибирь. Мы видим перед собой героев, доказавших: связь между нами возможна самым коротким путем. Эти люди принесли в Америку добрые чувства. Сегодня, 38 лет спустя, мы подтверждаем нашу решимость к добрососедству и надеемся на взаимность.
«Мы обязаны сделать мир таким, чтобы в нем дружили и сотрудничали американские и советские люди не только нашего поколения, но также и наши дети, наши внуки и наши правнуки. Стремиться к этому должны все. Ванкувер дает нам пример».
«Расчистить заносы холодной войны — дело нелегкое и непростое. В один день этого не сделать. Противники разрядки не сдают своих позиций без боя. Но те, кто выступает за улучшение наших отношений, имеют под собой крепкий фундамент — волю народа. Вы, надеюсь, смогли убедиться в этом в Ванкувере».
Так говорили представитель госдепартамента США Сол Полански, губернатор штата Вашингтон Даниэл Эванс, мэр города Ванкувер Джеймс Гэллагер, комиссар графства Кларк, в котором находится город Ванкувер, Ричард Грэнджер.
Сегодня утром состоялось главное торжество. У трибуны для почетных гостей — флаги СССР и США. В ожидании застыл оркестр.
Заняли место на платформе кинооператоры и репортеры газеты. В 10 часов 30 минут чтением последней страницы из бортового журнала самолета Ант-25 начинается торжество. Звучат государственные гимны Советского Союза и США. Речи почетных гостей.
И наконец наступает минута, когда покрывало спадает с монумента.
Монумент скромен — пирамида из бетона и камня на круглой площадке. На пирамиде — бронзовые доски со словами последних известий об окончании перелета в 1937 году, именами летчиков и самолетом, парящим над полюсом.
Но немного найдется на земле памятников, исполненных столь же глубокого смысла. Это знак уважения одного народа другим. Это памятник мужеству. Это символ надежды на добрые времена.
Нам рассказали, как монумент создавался.
Деньги на него не казна отпускала, деньги собрали «шапкой по кругу» — кто сколько даст.
«Давали тысячу, давали и пять долларов. Это подлинно народное дело. Мы хотели, чтобы вы увидели волю простого человека Америки», — сказал нам мэр Ванкувера Дж. Гэллагер.
«Я внесла десять долларов, больше у меня просто нет. На доброе дело не жалко отдать и последний цент» (домашняя работница Мэрилин Питерсон). «Я не стыжусь слез в эту минуту. Я так хотел, чтобы это событие состоялось. Я сделал все, что мог. Я знаю, как это важно» (член инициативного комитета по сооружению монумента Петр Белов).
Взволнованные слова благодарности ванкуверцам сказали у монумента московские гости: Георгий Филиппович Байдуков, Александр Васильевич Беляков, Игорь Валерьевич Чкалов. «Спасибо, хорошие люди, за память, за щедрость, за мудрость. Мы знали, что у американского народа доброе сердце. Теперь мы почувствовали, как оно бьется. Мы расскажем об этом на Родине».
Шесть дней в Америке
Перед выходом из самолета в Москве я беседовал с Александром Васильевичем Беляковым.
Что он думает о путешествии, предпринятом на склоне лет? Ответ был таким: «Я свое уже отлетал. В мои годы каждый прожитый день считаешь подарком судьбы. А тут такой перелет! Признаюсь, я с опаской в него собирался.
В 77 лет путешествия лучше всего смотреть по телевидению. Но я решился. И счастлив, что путешествие состоялось. Для меня оно было повторением молодости. К тому же я сознавал: этот новый полет служил хорошему делу».
Шесть дней полетов, встреч, бесед на улицах, за обедом, в автомобилях. Приглашенные в Америку Беляков, Байдуков и Игорь Чкалов побывали в Сиэтле, Ванкувере, Портланде, Сан-Франциско и Вашингтоне.
Два места на этом пути надо отметить особо — маленький город на краю государства Ванкувер и Вашингтон — столицу Соединенных Штатов.
Для Ванкувера это было событие, равным которому может быть только одно — первый прилет сюда наших пилотов в 1937 году… Умело, сердечно, щедро и искренне принимали гостей на северо-западе США. Кто-то из журналистов атмосферу в городе назвал «духом Ванкувера».
И это важно подчеркнуть. Маленький городок, оглянувшись на 150 лет своей жизни, выбрал для юбилейного торжества очень удачную веху истории. Выбор этот может служить примером, символом желанного для двух великих народов добрососедства. Встреча в Ванкувере оправдала все лучшие надежды. И гости, и хозяева убедились: сделано доброе дело. Маленький городок стал перекрестком добрых чувств и добрых надежд.
Большой Вашингтон живет большими событиями, однако и он заметил дело Ванкувера.
Столичная «Нью-Йорк тайме» 21 июня посвятила встрече в Ванкувере большой репортаж, поместив его на первой странице в ряду важнейших событий.
Летчики-ветераны были приглашены в Вашингтон. С ними захотел встретиться президент Дж. Форд. Десятки журналистов на лужайке Белого дома ожидали позавчера появление президента вместе с гостями. «То, что сделали эти люди в 1937 году, мы считаем событием века», — сказал президент.
Президент сказал, что прием, оказанный советским летчикам в Америке, закономерен. Он свидетельствует о том, что два великих народа ценят дух сотрудничества и что шаги, предпринимаемые правительствами двух стран по пути сотрудничества, — верные шаги.
На этих снимках, спешно выбранных из только что проявленных пленок, — моменты встречи в Ванкувере и в Вашингтоне.
Фото В. Пескова и из архива автора. Ванкувер (штат Вашингтон).
Фонотека (хранилище звуков природы) учреждена в городе Пущино, в Научном центре биологических исследований Академии наук СССР. Руководителем фонотеки назначен Борис Николаевич Вепринцев…
Я помню первый успех на путях охоты за голосами природы: в магазинах появилась пластинка с песнями птиц Подмосковья. Автором записи был молодой биолог Борис Вепринцев, соединивший в своем лице страстную любовь к природе со знаниями современной техники.
Пластинка была превосходна. Ее заметили, полюбили, ее демонстрировали на выставках, дарили друзьям. Выпуск пластинки несколько раз повторялся.
Пятнадцать лет прошло с той весны. За это время студент — «охотник за голосами» — стал ученым, доктором биологических наук, профессором. Однако увлечение молодости стало увлечением всей жизни. Серьезная научная работа.
по биофизике сочетается у Бориса Вепринцева с необычной охотой. А охота — это страсть прежде всего: надо рано вставать («вместе с птицами»), надо не бояться дождя, комаров, расстояний, ночевок среди болот, неудач и помех.
Охотника за голосами можно поздравить. Он не отступил там, где другие могли бы и отступить. Результаты его трудов впечатляющи.
Выпущено восемь серий пластинок с голосами птиц Средней России, Севера, Украины, Закавказья, Памира, Дальнего Востока и Средней Азии. Пластинки вошли во все мировые каталоги, издавались во Франции и Японии, пользуются широкой известностью в нашей стране.
Записи голосов 250 видов птиц, переданные профессором Вепринцевым Академии наук СССР, стали основой созданной фонотеки.
Задачи нового необычного учреждения многообразны. Важнейшая из них: создать возможно более полную коллекцию голосов птиц и других животных страны. (В первую очередь редких исчезающих видов животных.) Фонотека собирает и хранит записи по строго научной системе. Заинтересованным учреждениям, научным центрам будут предоставлять магнитные копии записей. Записи издаются также для широкого спроса.
Каждый из нас, купив пластинку, имеет возможность испытать радость общения с природой — услышать крик журавлей, голос кукушки, пение соловья, перепелки, бормотание глухаря…
Для школы записи, сделанные в природе, — прекрасное учебное пособие. Ученым записи голосов помогут ориентироваться в сложной картине поведения животных. Все чаще к звукам природы обращаются и художники. Можно назвать десятки фильмов, где использованы записи, сделанные Борисом Вепринцевым и его последователями. Последняя новость: Большой театр в постановке «Зори здесь тихие» широко использовал пение птиц. Все, кто видел спектакль, отмечают успех соединения звуков природы и музыки.
Фото автора.
Шумная известность льва, жившего в Баку у Берберовых, вызвала моду заводить дома зверя.
И заводят. Заводят медвежат, лисиц, варанов, сурков, орлов, волков, зайцев… В редакции у нас скопилось полмешка писем. Любопытное сочетание просьб. Одни спрашивают: как заиметь, раздобыть зверя? Другие: как от зверя избавиться? В этой почте две стороны одной и той же медали. С хорошими намерениями, но как следует не подумав, поселяют в доме диких животных и очень скоро начинают понимать: сделали глупость. «Он портит мебель, подрал ковер, все плошки с цветами разбил… Ему надо много корма, он гадит… Ради бога, посоветуйте, что надо делать?» Так пишет из Ленинграда Валерия Степановна Т. Ей в подарок (по ее просьбе) привезли медвежонка. И вот драма: что делать?
С милицией этого дебошира не выселишь, в лес медвежонка тоже не отведешь — зверь не прошел школу жизни в природе, он будет стремиться к людям, искать у них пищу. Такой зверь опасен.
Это Валерии Степановне уже объяснили. И она, сознавая ответственность за судьбу животного, просит совета.
Исход в этих случаях почти всегда одинаков: зверя либо пристреливают, либо поселяют его за решеткой. И не решаюсь сказать, что второй исход более благополучен. Даже в зоопарке (а они у нас так устарели, так неприспособлены для нормального содержания животных!), даже в зоопарке жизнь у медведя будет несладкой.
Чаще же зверь попадает в клетку из металлических прутьев или такой вот сруб (метр на два метра) в самодеятельном зверинце. Для животного это подлинный карцер.
В позапрошлом году на Кавказе я стоял с полчаса у решетчатого окошка. Полчаса медведь грыз и скреб подоконник и глядел на меня так, как будто понял сочувствие. Да вот снимок, посмотрите, как это было… Снимок надо запомнить всем, кто не слишком обдуманно лишает животных жизни там, где им предписано быть природой.
Еще один поучительный случай. Все помнят историю двух волков, обнаруженных в парке в черте Москвы. Волков во избежание несчастья пришлось пристрелить. Кое-кто из наших читателей, сетуя на печальный конец, говорил: «Вот, волки пришли к человеку, а он за ружье». В газете мы объяснили тогда, почему исход с ружьем был неизбежен. Но осталось загадкой: как же все-таки волки оказались в Москве на жительстве? Но спустя полгода все прояснилось. Я получил письмо, начинавшееся словами: «А волки-то мои…» Далее полуграмотная женщина рассказывала, что летом была в гостях в деревне Пензенской области.
Там пастух-родственник нашел волчье логово.
Женщина, зная, что ожидает щенят, двух потихоньку припрятала и привезла в Москву.
Двухкомнатная квартира скоро волчатам стала тесна. Мяса им требовалось больше, чем хозяйка квартиры могла позволить себе на обед. Вдобавок волчата «стали кусать за пятки».
«Я упросила зятя отнести их в лес. Зять посадил их в корзину и понес». На остановке зять, однако, не решился войти в автобус с волчатами, сидевшими в корзине, как видно, не очень спокойно. Без долгих размышлений тут же, вблизи остановки зять их и выпустил, уверенный, что лес-то волки сами найдут. Такова завязка взволновавшей всех нас истории.
Историй с животными, оказавшимися в драматической ситуации по вине человека, рассказать можно сколько угодно. Однако этого довольно, чтобы понять: лучшее место для жизни волков, змей, лисиц, медведей, орлов, варанов — природа! Кое-кто может сказать: «Ну вот я видел у знакомых…» Да, верно. У меня тоже есть знакомые, которые держат сов, змей, сурка.
Но эти люди не пишут письма в редакцию: что с ними делать? Поселяя в доме диких животных, они понимали, на что шли. Они хорошо знают жизненные потребности своих подопечных, уважают эти потребности, создают животным максимум условий для жизни в неволе. Ради любви к животным они сознательно поступаются своими удобствами. («За все надо платить», — говорит один мой знакомый, вытирая «визитные карточки», которые повсюду оставляют живущие у него две сороки). Многие ли из нас могут поступать так же «философски»?
Судя по письмам («что предпринять?») — немногие. Таким образом, на первую часть вопросов («где добыть зверя?») ответ излишен.
Из этого вовсе не следует, что в городском доме нельзя держать кошку, хомячка, чижика, канарейку. Эти животные не требуют для себя особого жизненного пространства и особых условий. Но уже с собаками, судя по почте, немало проблем. И прежде чем в городскую квартиру нести щенка, трижды подумайте.
Во многих письмах так или иначе упоминается семья Берберовых. Многие читатели просят сказать: хорошо или плохо — лев в комнате? Наверное, так: как явление исключительно е это можно принять, но от подражания следует предостеречь. Лев в человеческом жилище — конечно, аномалия. Берберовы много сделали, чтобы такое сосуществование могло состояться. Но вряд ли мимо них прошли предостережения людей опытных: как только лев подрастет, дело кончится плохо. Предостережение, к сожалению, оправдалось.
К удивлению многих, Берберовы взяли в свою квартиру нового львенка (теперь уже не больного, каким был Кинг, взятый «для выхаживания»). Зачем? Неужели жажда новых заметок в газетах, открыток, телепередач, фильмов, интервью и всякой другой суеты?
Предостережение, однажды уже оправдавшееся, должно же нас чему-нибудь научить?
Фото из архива В. Пескова.
«Сказка — это то, что сказано, а не написано пером» — так объяснил старик Оловянников студенткам из Ленинграда. Студентки приезжали записывать местный карельский говор. Он сохранился тут потому, что в деревнях (часто одна-две избы) не везде есть электричество и, стало быть, нет телевизора, который, бесспорно, нивелирует наш язык.
Сказки тут тоже сохранились дольше, чем где-нибудь. Это был край почти полной неграмотности. Люди не писали, а сказывали, и каждый прибавлял к сказке что-либо свое…
«Ночью у нас светло — можно читать газету», — писал мне в Москву карельский друг Василий Гравит. Так было. Газеты на озеро, правда, не приходили. При ночном перламутровом свете мы следили за поплавками… Ловилась? Не скажешь, что беспрерывно. Однако ведро окуней и пара таких вот щурят — улов рядовой. Ловили мы вчетвером. А Мишка, сын старика Оловянникова, за зорю один на удочку ловил три ведра окуней.
Озеро, по-местному, ламба (маленькое — ламбушка). Подводная гряда камней (ее надо найти, если хочешь ловить окуней) называется луда. Залив называется губа, мыс именуется носом… Озер в Карелии сорок тысяч.
Мишка (девятый ребенок в семье Оловянниковых) привозит на моторной лодке к нашим палаткам бидон с молоком. Деньги брать наотрез отказался. Желая отплатить добром за добро, мы нагрянули в деревеньку (три дома) убирать сено. Старик Оловянников принял это как должное. «Это хорошо, это по-нашему». (По-карельски, то есть.) Когда четвертый по счету стожок был поставлен, сын Оловянникова, тринадцатилетний Серега, влез на него «поорать Мишке, чтоб плыл домой» (Мишка удил на ужин рыбу).
Жизнь на Ладмозере старик Оловянников делит на два периода. Он говорит так: «Это было еще до моторов». (До появления моторных лодок.) Или так: «Это вышло уже, когда появились моторы».
— Хорошо или плохо — мотор?
— Да как сказать, бывало, на веслах до Черкесов (деревня, где есть магазин) плывешь четыре часа — туда, часа четыре — обратно. А на моторе, конечно, махом. Однако чем больше моторов, тем меньше становится рыбы. Это уж у кого угодно спроси…
Большие новости в деревеньку из трех дворов все же доходят. После уборки сена старик Оловянников, разогревая самовар, спохватился: «Мать честная, а про них-то чуть не забыли!» (Они — космонавты, наши и американские.)
Бросив самовар, старик взялся крутить приемник. Отыскал нужную волну. «Мать честная, делают! Ну как же это можно встретиться на такой скорости. Сказка!»
Синева днем. Мягкий призрачный свет по ночам. Плеск рыбы. Крики гагары. Треск сушняка на костре. И безмолвие леса… Говорят, что Карелия снится тем, кто в ней побывал. Будем ждать этих снов.
Фото автора.
«На остров Врангеля я прибыл в день, когда мир следил за полетом «Союза» и «Аполлона»…
Птицы, конечно, не столь эффектные летательные аппараты, как эти два корабля, однако и они помогают налаживать добрые отношения». Так начал беседу с московскими и американскими журналистами орнитолог, профессор Вильям Слейден. Какие ветры занесли американца, жителя Балтимора (штат Мэриленд), так далеко, на остров Врангеля?
«Далеко, если мерить от Балтимора. А если измерить с Аляски — до Врангеля всего лишь 320 миль (510 километров). Гуси, которых мы кольцевали на острове, ежегодно летают в Америку. Без виз, разумеется. Птицы не знают политических границ. Рождаясь на территории одного государства, они летят на зимовку в другое, подтверждая тем самым: жизнь на земле сплетена в единую сложную ткань…»
Канадские белые гуси (американцы зовут: «снежные гуси») — особый объект интереса орнитологов. Считают: всего на Земле их миллион двести тысяч. Зимуют они в Калифорнии, но каждую весну летят гнездиться на север, в Канаду и на Аляску. Однако не все. Примерно сто с лишним тысяч птиц весной покидают Америку и прилетают на остров Врангеля. Для нас это редкий, исчезающий вид крупных птиц.
Он находится под охраной. Но в Америке, смешиваясь осенью с основной массой летящих на юг гусей, наши птицы становятся рядовыми объектами охоты. Как уберечь сравнительно небольшую колонию «врангельцев»? Вопрос обострили стихийные бедствия, которыми несколько лет подряд птицы подверглись на острове. Июньские снегопады застигали гусей на гнездах. В прошлом году, например, ни один птенец не вылупился из яиц. Таким образом, от колонии, в которой гнездилось в 1970 году 120 тысяч птиц, только 16 тысяч пар отложили яйца в этом году.
Увядание колонии беспокоит одинаково советских и американских орнитологов. Что же предпринимается? Помешать губительным снегопадам люди не в силе. Но беречь птиц на гнездах и ограждать от выстрелов на пролетах — это люди сделать обязаны. Однако для этого надо знать пути их миграций и точное место зимовок. В этих заботах американские и советские биологи объединили усилия.
В прошлом году на острове Врангеля часть гусей была отловлена и помечена краской. Для слежения за путями пролета гусей в Соединенные Штаты вылетал советский орнитолог Владимир Якоби. Примерно треть помеченных птиц в Америке была обнаружена. Уточнены пути их миграций. Прежде чем смешаться с основной массой гусей, «врангельцы» пролетают Аляску, район Британской Колумбии и штат Вашингтон. Стало быть, именно тут птицы могут нести наибольший урон от охоты.
Тут их и следует охранять. В этом заинтересованы как Советский Союз, так и США.
Профессор Слейден прибыл к нам для работы по программе дальнейшего исследования жизни белых гусей, а также других птиц Севера. На острове Врангеля он был две недели.
Вместе с советскими орнитологами Арсением Кречмаром и Евгением Сычевым он проверял состояние гнездового района гусей и окольцевал 700 птиц.
На пресс-конференции профессор подробно рассказал о новом способе кольцевания крупных птиц в Соединенных Штатах. Гусям и лебедям, кроме обычного алюминиевого кольца на лапу, надевают теперь пластмассовую метку на шею.
Кольцо это достаточно велико, номер на нем в оптические приборы виден с расстояния до трехсот метров. Таким образом, установить «личность» птицы можно теперь, не прибегая к выстрелу. Гусей, снабженных такими метками в Сибири, можно будет без большого труда обнаружить в Америке.
Вильям Слейден с похвалой отозвался о работе советских коллег, деливших с ним труд и полевые условия жизни на острове. «Мы все вместе порадовались за гусей. Минувшее лето было для них благоприятным. Впервые после 1970 года на крыло стало значительное число молодых птиц».
«А теперь лететь! Я — самолетом в Америку. А гуси тоже как раз вот в эти дни августа готовятся покинуть сибирский остров. Осенью встретимся».
В заключение Вильям Слейден сказал: «Сообща делать все возможное для сохранения природы — благородная цель. Она, несомненно, будет нас объединять».
Фото автора.
— Дожили… Пять тыщ змей, говорят, запускают…
Старик у дороги беседовал с женщиной. Последнюю фразу он сказал намеренно громко, чтобы слышали мы, проходившие. Он явно рассчитывал встретить опровержение. Чепуха, мол, кому придет в голову змей выпускать. Но мы сказали: «Верно, все так и есть. Только не пять тысяч…» И пригласили старика, если хочет глянуть на этих змей…
Лесная полянка. Летают дрозды, сороки. Вьется дымок у вагончика на колесах. Пахнет чуть подгоревшей кашей… Знакомые лица.
Аркадий Недялков, Роальд Ламброс, Альфред Гиндин… По-научному — герпетологи, попросту — змееловы и лаборанты. Но тут у них миссия необычная. В самом деле хотят выпустить в лес шесть сотен змей.
— Ну покажите вашу армаду…
Недялков легко перелезает глухой заборчик вольеры, поднимает плетеный из веток щит, и мы видим картину, какая может присниться только в кошмарном сне. Шестьсот дремавших гадюк приходят в движение. Живой, сплетенный из упругих чешуйчатых тел ковер шевелится и на глазах расползается. Змеи не так уж похожи, как показалось с первого взгляда.
Большие и маленькие. Аспидно-черные и рыжеватые. Блестящие (только что полинявшие) и тусклые. С пестрым узором вдоль тела и без него. И поведение разное: одни уползают в тень и там, сплетаясь в клубок, затихают. Другие исследуют: нет ли дырки покинуть вольеру. Два мускулистых темных самца-соперника, высоко подняв голову, качаются друг против друга в любовном танце. Две змеи выползли к ямке с водой и пьют, как куры, поднимая голову кверху.
— Подержим с недельку. Отсеем больных и слабых. А остальных пометим и выпустим. — Повернувшись, Недялков задел ненароком одну змею сапогом. На носке сверкнули камельки яда.
* * *
Прежде чем рассказать, каким образом и зачем собраны змеи, напомним: их, как и многих других животных, в природе становится меньше и меньше. Врагов у гадюки, оказывается, немало. С момента появления на свет маленькой змейке надо уже опасаться сороки, вороны, журавля, аиста, глухаря, тетерева, енота, куницы, хорька, кабана и, самое главное, человека, который, увидев змею, почти всегда берется за палку. Велика ли потеря, скажете вы, исчезли змеи — радоваться надо! Радоваться нечему. В сложном механизме природы у змей свое законное место. В Индии, например, даже очень ядовитую кобру оберегают и тем самым не дают расплодиться полчищам крыс. Дело, однако, не только в сохранении звеньев живой природы. Змеиный яд, опасный в больших количествах, в малых дозах — ценнейшее лекарство, синтезировать которое химики-фармацевты не в состоянии. Его можно получить только от живых змей.
Между тем ловля змей для получения яда рубит сук, на котором сидят фармацевты. Кобра стала у нас редким животным. Интенсивный отлов гюрзы (ловцу за каждую платят 20 рублей) заставил ввести теперь лицензии на отлов. Гадюк для змеепитомника под Москвой ежегодно ловят более двадцати тысяч. Все они в конце концов погибают.
И вот появилась идея получать яд, не изымая змей из природы — «поймал, «подоил» и отпустил». Если змею поймали вторично, метка покажет, пришло ли время взять новую порцию яда. Идею эту сейчас проверяют на практике.
В глухом углу Центрального лесного заповедника (Калининская область) тщательно выбрано место. (Условия: покой, обилие корма — мышей и лягушек, моховые убежища для зимовок.) Шесть сотен змей, отловленных в районах распашки и мелиорации нечерноземной зоны, справляют тут новоселье. Необычный эксперимент проводит Главное управление охраны природы и заповедников Министерства сельского хозяйства СССР. Три года полевая лаборатория будет следить за колонией змей. Надо выяснить: как приживутся, способна ли территория их прокормить, не привлечет ли обилие змей их природных врагов? Но и, конечно, важно тщательно отработать методику получения яда, не причиняя змеям вреда. Если дело пойдет на лад, «плоды можно будет получать, не срубая дерева».
* * *
Картинка выпуска змей из вольеры.
Щипцами их собирают в мешок. Потом каждая попадает на стол к лаборантам. Обмер, капелька красного лака на кожу, метка чешуек ножницами и, наконец, главное — «дойка», иначе говоря, сбор яда. Процедура довольно проста, но требует ловкости и уверенности. Порядком уже разозленной змее, готовой во что угодно вонзить ядовитые зубы, дают обтянутый маршей стаканчик. Туда и стекает «удой» — 10–15 миллиграммов яда. Это очень немного.
Чтобы получить один (!) грамм сухого яда, надо «подоить» 250 гадюк, но грамм яда — это тысячи порций лекарства…
Обработанных змей в мешке несут к ручью выпускать. Свободу они принимают по-разному. Одна устало свернулась на камне погреться, другая шмыгнула в воду и поплыла, но большинство стремится скорее укрыться. За лето змей этих раза четыре поймают для «дойки».
Мы наблюдаем за выпуском вместе со стариком, которого встретили на дороге.
— Да, в это место чернику мы с бабкой уж не пойдем собирать, — размышляет он вслух, сворачивая самокрутку.
Он да бабка, да еще старик со старухой — вот и все жители близлежащей, давно опустевшей маленькой деревеньки. Глухое место. Его и выбрали для змеиного заповедника.
Фото автора.
Был один случай. Я записал его и бумажку положил в ту часть картотеки, куда обращаюсь, когда готовлю заметки «Окно в природу». Но третьего дня, приводя картотеку в порядок, прочел: «Оса в микрофоне…» Гм… Случай-то не из мира животных? Вспомнил еще кое-что и вот решил поделиться.
Так вот случай… Захожу однажды в автобус. И цепенею. Оса! Кажется, прямо в ухо вцепилась! Не жужжание, а страшный рев. Хватаюсь за ухо. А кругом улыбаются. И я, сконфуженный, замечаю: рев разъяренной осы идет из динамика.
Каким-то образом насекомое влезло под сетку микрофона, и, когда водитель его включал, автобус на потеху сидевших и к ужасу тех, кто входил, наполнялся свирепым гулом.
Много раз вспоминал я эту осу… Друг приехал с Камчатки. Пошли в ресторан поужинать и поговорить. Выбрали стол в углу поуютней. Но на первый же вопрос: «Ну как вы там?» — ответа я не услышал. На возвышение, сверкавшее перламутром современных «там-тамов» и лаком гитар, вышла певица, подула в микрофон, проверяя, исправен ли. И грянул бой! Люстра качалась от барабанного стука, стонов гитар, притоптываний и человеческих воплей. Казалось, мы присутствуем при спуске на воду только что построенного и очень большого океанского корабля. И так весь вечер. Едоки переглядывались, пожимали плечами, нагибались, чтобы услышать друг друга.
Но около микрофона свое дело знали — не только перепонки в ушах болели, в желудке что-то подрагивало. Еду мы съели, но разговор вели, уже блуждая по отходившей ко сну Москве…
На улицах, впрочем, ты тоже не застрахован от стократ усиленных техникой голосов. Кому не известны грозные крики из проходящей милицейской машины. «Гражданка! Гражданка с портфелем, вернитесь на тротуар! Вернитесь! Вернитесь!!!» Граждане и гражданки с портфелями и без портфелей холодеют от властного грома и теряются, подозревая, что все они совершили какой-то тяжкий уличный грех. А машина катится дальше, окликая из сдвоенных репродукторов сидящих в автомобилях и идущих пешком.
Иногда окликает по делу, чаще — без большой надобности, в профилактических, так сказать, целях. От квартала к кварталу, проникая с улицы в окна домов, катятся окрики устрашения…
Размышляя над этим, понимаешь: нарушают, конечно, движение граждане и гражданки, нарушают правила на улицах и шоферы, надо, конечно, с этим бороться, нужна и строгость. Но хорошо ли выбрано средство? Любопытства ради я проехал однажды за радиофицированным автомобилем от стадиона «Динамо» до места в Лужниках. Человек, сидевший в ней с микрофоном в руках, явно наслаждался увеличенной силой своих на редкость бесцеремонных внушений.
Обладание микрофоном нередко сообщает человеку превратное представление о своей роли. Магия стократ усиленного слова лишает держащего в руке микрофон чувства меры, чувства такта и уважения к тем, кто его слушает вольно или невольно. Иногда голос при этом может быть даже приглушенно вкрадчивым.
Я был однажды свидетелем подлинного глумления над пассажирами водителя автобуса. Посапывая в микрофон, молодой парень воспитывал едущих. Привожу из блокнота перлы, звучавшие из динамика. «Вот вы, в сером платье, я наблюдаю, пять копеек жалеете… Совесть, граждане, — лучший наш контролер… Платите, платите за проезд — миллион на этом все равно не сколотите… А вы, в шляпе, тоже… А еще интеллигент…» И так далее. На остановке со стариком «интеллигентом в шляпе» мы подошли к водителю выяснить: это самодеятельность или в автобусном парке одобряют его болтовню в микрофон? Оказалось — личная инициатива.
Но парень с недоумением отнесся к нашему замечанию. Он был уверен, что делает «нужное для общества дело». Обычным голосом вершить это дело парень вряд ли бы решился. А микрофон давал ему ощущение этого права. И, странное дело, многие пассажиры принимали это с терпеливой покорностью — магия микрофона!
Еще случай. Совсем недавний. Мы шли на лодках по Воронежу от верховий до устья.
В Липецкой области, в тех местах, где река петляет по живописным низинам, подбираясь к местечку Горицы, услыхали мы плывшие сквозь туман звуки. Чем ближе к Горицам — звуки явственней, резче. «Демьянова Катя, немедленно явиться к вожатой!..», «Коля Федотов и Эдик Сумских, срочно явиться к воротам!..», «Восьмому отряду немедленно собраться на спортплощадке!..» Час плыли мы до Гориц, часа два стояли тут на приколе и еще час по отплытии слышали эти беспрерывные радиораспоряжения. Один и тот же голос одним и тем же тоном строгого приказания с паузой в минуту-другую регулировал жизнь пионерского лагеря. В радиусе пяти километров от этого места над рекой, лугами и рощицами голос сидевшей у микрофона воспитательницы подавлял все остальные звуки. Мы-то уплыли, а дети! У них-то прямо над головой висел алюминиевый колокол…
От детей прячут спички. Не всякому доверяют оружие. Микрофон тоже не во всякие руки надо давать. Это техническое средство во много крат усиливает не только звук, в той же степени оно усиливает бестактность, нахальство, а иногда просто человеческую глупость. Да и тишина нынче тоже стала насущной потребностью. Ее надо беречь. На дверях кафе в шумном Нью-Йорке мы, помню, прочли: «Почитателям тишины: музыкальный автомат сломан, заходите!»
Мы все очень выиграем, если не будем злоупотреблять микрофоном. Следует помнить: сильным чаще бывает слово, произнесенное не слишком громко.
Этот снимок сделан на Камчатке несколько дней назад. Тут продолжается извержение огненных недр земли. Начавшийся 6 июля процесс не утихает, принимая новые неожиданные формы. Утих первый конус, выросший до высоты 400 метров. Но рядом с ним по трещине возникла целая цепь вулканов. Большинство оказались недолговечными. Но подавивший все остальные конус-2 продолжает извергать огромные массы газа, пепла, шлака и лавы. Вся цепь вулканов — «побочные дети» старого, но всегда подававшего признаки жизни Толбачика.
Нынешнее извержение, по мнению вулканологов, уникально. На памяти людей Камчатка не знала такой впечатляющей картины проявления сил природы.
Извержение неузнаваемо изменило окрестный пейзаж. Многометровым слоем пепла засыпаны лес, озера, оленьи пастбища. Все живое испытало на себе неуправляемую силу земли.
Для вулканологов, геологов, геофизиков явления у Толбачика — истинный праздник науки. Есть тут на что посмотреть и просто любознательному человеку.
Фото автора.
Девятый лагерь
Сборы были недолгими. К концу дня, одуревшие от беготни по магазинам, мы сидели посреди комнаты на груде мешков и ящиков, «Примерно три центнера…» — сказал Генка и стал читать список — не забыто ли что? Список кончался восьмиведерной бочкой воды, лампочками для фонаря, иголкой с нитками и лепешками димедрола — «на всякий случай…»
Вулкан мы увидели километров за сто. На синеве среди облаков выделялась плотная, высоко восходящая ослепительной белизны шапка. Это была макушка вулкана — водяные пары, рожденные током земного тепла.
Минут через двадцать увидели ножку грибовидного облака. Она была черной. Совсем уже с близкого расстояния было видно, как в темном столбе пучились то седые, то сизые клубы пепла.
Сверкали сухие молнии. А у самого основания неимоверных размеров гриба то опускался, то вырастал снова малиновый воротник лавы.
«Сегодня он в очень хорошей форме», — сказал летчик, и мы пошли огибать конус вулкана по плавной дуге в обход пеплопада. С наветренной стороны к жерлу вулкана подлетаем предельно близко. Поворот — и плывем над стороной конуса, где кратер имеет щербину… В эту прореху, пульсируя, наливается лава. Река огня!
Над ней бурый и сизоватый дымок. Удаляясь от конуса, поток раскаленного вещества растекается, постепенно тускнеет. Сбоку, у самой кромки потока, видим палатки. Брошенный лагерь? Нет, люди возле палаток. Батюшки! Да это тот самый лагерь, куда мы просились.
Снижение. Вихри пепла из-под винта, летящие в сторону битые ящики, рваный брезент, чья-то каска катится под уклон. Люди, спасаясь от вихрей пепла, легли, вобрали головы в плечи.
Швыряем из двери три центнера нашего жизнеобеспечения и машем пилотам. Они немедленно улетают.
После рева мотора ломит уши от тишины…
Хотя где же она, тишина? Слышен гул, напоминающий отдаленный и непрерывный гром, — это вулкан. А рядом, в пятнадцати метрах, позванивают, катятся сверху остывающие, но еще розовые куски лавы. Подходят, сплевывая и вытряхивая пепел из волос, люди. Знакомый по прежним камчатским встречам вулканолог Юрий Дубик держит в руках трехлитровую банку с подсохшими гладиолусами и столбик с дощечкой-стрелкой, на которой написано
— Чтобы не заблудиться?
— Без шуток тут не продержишься… По законам гостеприимства, ребята, сразу же полагается чай. Но чая не будет. Помогайте! Обстановка — видите сами. Срочно — на новое место!
Таскаем палатки, ящики с провиантом, воду в молочных бидонах, приборы, дрова, образцы лавы, радиостанцию… Новичку кажется непонятным: как можно было так задержаться?
Боковая стенка лавового потока, осыпаясь, добралась к стоянке почти вплотную. Но это был обычный режим работы и жизни возле вулкана.
Эвакуация шла спокойно.
— Меняем место девятый раз…
До темноты поставив свою палатку в новом таборе вулканологов, как следует огляделись…
Лунный пейзаж! Никаких признаков жизни, как будто и не было тут зеленых кедровников, озерков и всего, что давало повод называть эту точку в тридцати километрах от Козыревска, «курортным местом». Все засыпано пеплом и шлаком. Похожие на барханы холмы, корявые островки лавы былых, может быть, тысячелетней давности, извержений. И все. Один монотонный серовато-коричневый цвет. Под ногой лунный шлаковый грунт с легким хрустом податливо проминается. Туристский ботинок оставляет узор, очень похожий на след от обувки Армстронга.
Хождение сопряжено с неожиданной трудностью. Под слоем шлака лежит подстилка беловатого мелкого пепла, выпадавшего вместе с дождем. Сейчас этот пепел превратился в подобие жидкого мыла — прочная сверху корочка шлака под ногой вдруг скользит, и ты не всякий раз избегаешь падения. Подъем от лагеря по холмам изнурительно труден.
Зато сверху можно увидеть главную сцену всего, что тут происходит. До вулкана примерно три километра. На заходе солнца зрелище извержения особенно интересно. Крутые облака пара еще купаются в розовом свете, а внизу уже сумерки. Всплески лавы выглядят уже не малиновыми, а огненно-красными. Но это еще не свет в темноте. Еще голубеет полоса неба.
Угольно-черным кажется столб извержения. И вся мешанина удивительно сочных и ярких красок сопровождается гулом — гу-гу-гу-гу… — как будто там, под землей, огромной лопатой подбросили уголька в топку, и вот вовсю ревет неподвластная человеку машина, величественная, грозная и прекрасная.
Рядом с вулканом действующим — цепочка вулканов затихших. Возможно, совсем затихших, а может, только на время. Они родились этим летом как побочные дети вулкана Толбачика.
Толбачик — старик, но в жилах его тепло не иссякло. Ждали: Толбачик себя покажет. И вот оно, проявление силы. Большой конус, правда, безмолвствует — земная мощь выходит наружу в семнадцати километрах от него. Освещенный уже нырнувшим за горизонт солнцем, белоголовый старик молчаливо смотрит, как у ног его пробуют силы дети — черномазые вулканята.
Уходить с верхушки холмов нам не хочется. Но в лагере строгий порядок — явись в условленное время, чтобы не было повода беспокоиться.
Полночь. После ужина (почти как в детском саду — манная каша и чай) люди расходятся по палаткам. Уже слышен в темноте спорящий с гулом вулкана храп. Но есть еще и работа.
Дубик приводит в порядок какую-то запись. Теплофизик Аэлита Разина в равные промежутки времени включает кинокамеру, стоящую на треноге, — идет методичная съемка вулкана.
В стереотрубу разглядывает извержение богатырь с бородою Распутина. У костра студент-практикант из Иркутска самозабвенно пишет что-то в тетрадку.
— Вести в Сибирь?
— Дневник. Сегодня пятьдесят седьмой день, как все началось…
В палатке столовой мы сидим с директором Института вулканологии Сергеем Александровичем Федотовым. В бутылке из-под томатного сока горит свеча. Две кружки чая подогревают нашу беседу. Молодой еще членкор Академии наук СССР катает хлебные шарики и, подкрепляя важные мысли жестом, роняет шарики в темноту. С удовольствием отмечаю: наука наукой, но и простое чувство — «я все это видел» — членкор не старается прятать. «Фантастические романы ничто по сравнению с тем, что здесь происходит».
Извержения ждали. В ночь на 28 июня все выносные сейсмостанции института зарегистрировали «рой землетрясений». За двое суток их было больше двухсот. Опыт и существующие теории позволили предсказать: землетрясение будет в ближайшие дни. 6 июля извержение началось.
Описать все, что тут было, по дням невозможно. Можно лишь выделить фазы, отдельные акты разнообразного, полного неожиданностей величественного спектакля природы. По трещине, возникшей почти на ровном месте, появились вначале три вулканических конуса.
В считанные часы высота их достигла пятидесяти метров (пятнадцатиэтажный примерно дом!).
Но появился четвертый конус и моментально засыпал три первых. К вечеру 8 июля он вырос уже на 140 метров и «работал с энергией, равной пяти Красноярским электростанциям». Огромный столб пепла и шлака стоял над вулканом. Лава не вытекала из кратера через край, а тоже столбом рвалась в небо. Это был не фонтан, а именно столб жидкого, раскаленного вещества, излучавшего свет даже днем.
Космонавт Севастьянов в то время передал с борта космической станции: «Над Камчаткой на 240 километров полощется флаг тепловой тучи».
Вулканологам было ясно: рождается новый вулкан. Явление это не частое. Последним из хорошо известных «новорожденных» считают Парикутин, вулкан, выросший в Мексике в 1943 году. Он появился в неожиданном месте — на кукурузном поле. Писали: «Крестьянин Дионисио Полидо, увидев дымок, пытался его засыпать, а потом огородил и за плату показывал зрелище». Это мало похоже на правду. Известно: уже через пять дней вулкан достиг высоты полутораста метров, и все живое от града его раскаленных бомб поспешно бежало.
Нового молодца на Камчатке огородить уж точно было нельзя. На глазах у людей вырастала огнедышащая гора. Стали придумывать имя новорожденному. «Есть на Камчатке вулканы Ксудач, Шивелуч, Кихныныч. Не назвать ли Степанычем?» (В честь старейшего вулканолога, недавно скончавшегося, Горшкова Георгия Степановича.)
Возле безымянного пока что вулкана ученые всех интересов и степеней собрали богатую жатву редкостных наблюдений. Но мало кто думал, что видят всего лишь первый акт величественного спектакля. 28 июля, через три недели после начала событий, разошлась земля у вулкана, и из широкой трещины потекла сверкающая светло-желтая река лавы. Таинственное земное вещество (с точки зрения. физики — тело жидкое и твердое одновременно) текло буквально у ног людей. Глубина (а может, точнее сказать, толщина?) этой вязкой, в миллион раз более вязкой, чем вода, огненной массы равнялась 20–30 метрам.
Понятное дело, вулканологи «пили» из этой реки. В копилку добытых с помощью разных приборов знаний они и сами как следует еще не заглядывали. Предстоит еще обработка всей информации. Но есть вещественное доказательство: лава позволила людям общаться с собою на ты — в лагере масса отформованных из нее пепельниц.
Сенсации у Толбачика менялись, как в детском калейдоскопе. 8 августа неожиданно стих первый конус. Казалось: опущен занавес представления. Но через день рядом с потухшим первым родился новый вулкан, такой же силы и резвости. И начал расти. И рос хорошо. Но через восемь дней вдруг тоже заткнулся, утих. И на сцене сразу же появился конус, названный третьим. Этот работал всего неделю, соревнуясь с ожидавшим после суточного перерыва вторым. (Второй победил и работает до сих пор.)
В хронике этих событий есть еще конус. Появлялась тут трещина шириною в 400 метров.
Была ситуация, когда в одночасье по трещине заработало шестнадцать разной силы вулканчиков. (Дубик: «Некоторые можно было, подбежав, затоптать».) Были тут трясения земли, фантастической силы липкие пеплопады (пепел сыпался вместе с дождем). По лаве второго конуса, как по конвейерной ленте, плыли обломки земной коры — «острова» величиной с шестиэтажный дом. Люди видели, как огромным пирогом земля вспучивалась и как внезапно в земле появлялись провалы… Такими были восемь недель у Толбачика.
Зрелище это было доступно не только вулканологам. Все, кто имеет интерес к изверженным недрам земли, «кто способен есть кашу с пеплом и лезть в спальный мешок при свете вулкана», тут побывали. Геологи, геофизики, ученый-атомник, конструкторы космической техники, знаменитый фотограф Вадим Гиппенрейтор собирали тут впечатления и кое-что посерьезней.
На месте только что покинутого лагеря высаживался на сутки целый десант журналистов европейских газет.
— Они появились в момент, когда умолк вдруг конус-2. Антракт. Ничего нет… Надо было видеть их огорчение. Но мы сказали: денек терпения — появится новый вулкан. Указали и место, где он появится. Вы бы видели, что творилось, когда вулкан появился. Меня они кинулись обнимать с таким же энтузиазмом, как обнимают во время хоккея забившего шайбу…
Сергей Александрович поправляет в бутылке почти сгоревшую свечку, наливает уже холодного чаю. Вход в палатку ничем не завешен. Нам с директором-вулканологом хорошо видно, как в метрах двухстах оползает, осыпается стенка стынущей лавы. С косого обрыва в сторону лагеря катятся раскаленные глыбы размером с палатку, а иногда и с добрый каменный дом. Фонтаны искр. Запах паровозной топки. И звон. Странный звон, как будто с горы летит воз разбитых горшков.
Во всех палатках здоровый храп. У костра с книжкой ночь коротает дежурный.
— Как на войне, это необходимо. Мало ли что…
Над вулканом зарево света и гул.
— Сейчас у нас просто курорт, — говорит Дубик. И нельзя понять, покупает он нас, новичков, или в самом деле этот лагерь у лавы — место, лучше желать не надо.
Дубик бреется. Вместо зеркала смотрит в синеватый глазок стоящего на треноге прибора.
— А с зубом как? — поддевает начальника кто-то из рядовых.
— Терпимо, — смеется Дубик.
Тут всем известно: руководитель отряда «Вулкан» тринадцать раз наблюдал извержения. И тринадцать зубов потерял в эти годы. — Как раз по вулкану на зуб…
В этой фразе есть доля мужского кокетства — такова, мол, жизнь вулканолога. Однако зубы у тех, кто вдыхает тепло, идущее из земли, выпадают не без причины. Причина — коварный элемент фтор.
— Да нет, тут у нас в самом деле курорт. Побрился. Сейчас нахлещемся чаю. Поговорим по радио со снабженцами. И спокойно будем служить науке. (Уже серьезно.) Вы посмотрели бы первый лагерь. Ребята, расскажите гостям, как было в первом…
Первая группа вулканологов во главе с Владимиром Степановым высадилась вблизи извержения через несколько часов. Все ждали вестей от разведчиков, и они пришли по эфиру: «Немедленно шлите лопаты!»
Группа попала в полосу пеплопада. Был там форменный ливень из шлака и пепла. Пять суток носа нельзя было высунуть из палаток.
Но засыпало, надо было откапываться. Откапывались. Насыпали бугры из пепла. Переносили палатки на эти бугры. А через сутки их снова надо было откапывать. Еда, сон и все остальное — пополам с пеплом. Вертолет в этом наждачном аду сесть не мог. Люди, правда, вольны были выйти из полосы бедствия. Но как быть с приборами? Тяжелые. Нужные. Дорогие.
«Иногда утром мы могли только угадывать, где стоял ящик. Без касок тут не работали. «Орешки с неба» разбивали стекла часов, решетили палатки, оставляли на теле ссадины и царапины. «Когда выбрались наконец на свет божий, показалось, что побывали в самой преисподней».
Сейчас на месте, где стоял лагерь, из пепла торчит лишь верхушка радиомачты.
Зная, как не любят вулканологи выставлять вперед отличившихся (тут почти каждый ходит по краю возможного), я не спешил расспрашивать об отдельных людях отряда, но мой собеседник сам подсказал: «Запишите: Магуськин Мефодий… Бывают моменты, в один час узнаешь, чего стоят люди. Так вот с Мефодием я пошел бы теперь на какое угодно трудное дело». О Магуськине я слышал еще в Петропавловске. В ночном разговоре директор института тоже назвал это имя. Мефодий в моих глазах вырастал до фигуры былинного богатыря.
— А где он сейчас?
— Тут, у вулкана, на стоянке геодезистов.
Первый лагерь — это точка отсчета, по которой меряют трудности. Их и теперь немало на всех стоянках вокруг вулкана. Ежедневно видеть лунный пейзаж… надоедает! Дышать газом, идущим от лавы… надоедает, конечно!
Питаться тушенкой и манной кашей… Скучать по бане, кормить комаров… Можно ли все перечесть? Пепел… В первом лагере он просто хоронил под собой все, что не двигалось. Но кто его тут не хлебнул, пепла? Геодезисты Юрий Фомин и Лев Дадоян, заблудившись в пепловой мгле, сочли за благо лечь у верхушек засыпанных пеплом кустов. Утром, когда ветерок повернул, ахнули: ночь коротали всего в полсотне шагов от палатки!
Ветер тут может в любой момент изменить направление, и тогда любая стоянка окажется в положении первого лагеря. Да если даже полоса пеплопада проходит в стороне, пепел все равно есть: в ботинках, в волосах, в ушах, на зубах, в каше, в спальном мешке, в банке с солью и, хуже всего, — в фотокамере. Переводишь пленку — пепел скрипит, а ты уже хорошо знаешь: в поединке с этой вулканической пылью, лишь по ошибке называемой пеплом, фотокамера победителем не выходит.
Одно удовольствие у вулкана — чай! Но не хватает для чая существенно важного компонента — воды. От озер, каких тут было немало, осталась лужица размером в стол. Из нее брали воду, но потом перестали. Вода от пепла сделалась кислой и для чая признана непригодной.
Каторга — не житье! — скажете вы. Верно. Такая жизнь не каждому подойдет. Но тут, честное слово, вы не услышите жалоб. Трудности, которые я перечислил, лишь справедливая плата за все, что люди могут тут увидеть, узнать и почувствовать. И я бы скорее им позавидовал, чем посочувствовал.
Всего у вулканов со дня извержения постоянно работают человек пятьдесят. Геофизики, вулканологи, химики, геодезисты, геологи — все немедленно развернули тут фронт работ. Предсказанность извержения позволила всем изготовиться вовремя. Событие держится под перекрестным взором многих наук. И каждый, чье дело сюда призывало, счел долгом «есть кашу с пеплом». Сам директор Института вулканологии имел в кармане билет до Парижа на какой-то конгресс. Без колебаний Париж был принесен в жертву Толбачику — «тут быть важнее». Надо думать, коллеги в Париже только позавидовали Сергею Александровичу.
И если уж повидавший немало членкор академии считает подарком судьбы пребывание здесь, то чем измерить жадную любознательность студента, посвятившего себя изучению Земли, если выпал ему билет проходить практику тут, на вулкане? Мера есть. Мне показали: «Вон парень сидит… Взбегал на вулкан и заглядывал в кратер». Смельчаком оказался уже знакомый студент из Иркутска Володя Андреев.
— Это правда?..
— Ну, бегал… Мы с Юрь Михалычем бегали…
Эпизод маленький, но существенный.
В момент, когда конус-2 вдруг заткнулся, Юрий Дубик решил сбегать и глянуть в кратер.
— Я с вами! — сказал Володя.
Обжигая подошвы, два человека бежали по горячему склону вулкана. (Для этого, кроме дерзости, нужна еще и выносливость!) Добежали.
Глянули в кратер. Сделали снимки… А через несколько часов конус опять заработал. И работает посейчас.
Тут, у вулканов, есть своя техника безопасности. И, возможно, два человека ее частично нарушили. Но, ей-ей, должны среди нас быть люди, способные вбежать в горящую избу, нырнуть в горящий танк за товарищем, спуститься в бездну или вот так: заглянуть в кратер!
День всего простоял лагерь-9. Вечером в связи с какой-то перегруппировкой сил его решили вдруг снять и перебросить в главный базовый стан. Мы, журналисты, полетели вместе со всеми и пожалели: база была неким тыловым учреждением. До вулкана отсюда было километров двенадцать, и мы взмолились забросить нас ближе.
Вечером мы приземлились в двух километрах от вовсю шуровавшего конуса. Отсюда снимался лагерь геодезистов. Все было у них упаковано. Мы свой груз выбросили из вертолета, они свой — внесли. Старший группы, невысокого роста чернявый парень, сдавал нам обжитое место.
— Дрова вон там. За камнем три банки бензина — костер разжигать. Знаю, к вулкану пойдете — лучшая точка для съемки помечена вешкой. Решитесь подходить ближе, помните: там уже падают бомбы. И еще. С нами жила тут полевка. Она остается. Вон там в картонной коробке сидит. Ест сухари, воду давайте с ложки…
Пожимая с благодарностью руку заботливого человека, я спросил его имя.
— Мефодий меня зовут.
— Мефодий Магуськин?!
— Да. А что?
Я кинулся к летчикам просить задержаться хотя бы на десять минут. Отказали — «поздно, солнце уже садится».
Мефодий Магуськин побежал к грохотавшей машине. Спустя минуту вертолет, подняв тучу пепла, исчез.
Палатку мы ставили уже при красном свете вулкана.
Идем к вулкану…
Нас трое. Корреспондент ТАСС на Камчатке Михаил Жилин, кинооператор Геннадий Лысяков и я, приглашенный к Толбачику настойчивостью этих давних моих друзей.
Полдень. Идем к вулкану. Два километра — пустяк. Но мы обвешаны, как верблюды, съемочной техникой, флягами, рюкзаками, биноклями. Тихонько ползем тропою, промятой до нас по шлаку.
У вешки (палка с обрывком белого шарфика) пестреют обертки от фотопленок. Это и есть «лучшая точка» для съемки. Конус виден отсюда в полный свой рост, со всеми подробностями характера. В облаках пепла хорошо различаешь беспрерывно летящую в небо «шрапнель». Лепешки рваного шлака плавно и, кажется, вовсе не быстро, поднимаются кверху, на мгновение зависают и потом черными галками падают вниз на конус или чуть в стороне. Процесс идет непрерывно, и конус растет на глазах.
Жалеем, что не взяли магнитофон. Разнообразие звуков! Густой свистящий гул идущего на рулежку реактивного самолета вдруг сменяется взрывом. Потом характерное гуканье, как будто заговорила большого калибра скорострельная пушка. Временами звук сглажен, смягчен. Закрыв глаза, можно подумать: стоишь у моря и слышишь прибой. Кто знает силу океанских ударов о берег в хороший шторм, представит и еще одну разновидность гула, рожденного в кратере. Кажется, чуть посильней взрыв — и черный конус треснет, расколется…
Но вот еще звуковое коленце: извержение седых, похожих на кочаны цветной капусты облаков пепла сопровождается легким пыхтеньем и стуком: точь-в-точь на станции тихой ночью снует маневровый маленький паровоз.
И снова взрыв! Бомбовой силы удар по ушным перепонкам сопровождается треском, очень похожим на глухие хлопки дальних винтовочных выстрелов, — это сверху на склоны вулкана падают раскаленные бомбы.
К конусу мы подбираемся так же, как подходят обычно к дикому малоизвестному зверю: осторожно, неторопливо, не по прямой линии.
Дорожка «массового пользования» кончилась, В направлении вулкана видны только следы одиночек. Неким предупредительным барьером выглядят трещины в пепле. Неширокие, но страшноватые, напоминающие: кладовая огня — тут у нас под ногами. Трещины, впрочем, холодные.
Без труда минуем эту «линию обороны». Теперь до вулкана — менее километра. Стоим на месте, куда уже долетают бомбы. Бомбы тонут в рыхлом податливом грунте. От них на поверхности виднеются только воронки, не оставляющие сомнения в точно таком же происхождении кратеров на Луне. Одна из бомб утонула в шлаке только наполовину.
— Братцы, она еще теплая! — К ноздреватой, черной, колючей глыбе Генка приваливается спиной. — Давайте тут и чаевничать…
Чай в алюминиевых флягах остыл. Но находчивость Генки не знает предела. Он забирает фляги и, подморгнув, молча уходит к потоку лавы. Это неблизко. И не совсем безопасно. Но отговаривать бесполезно. Генка бережно вез сюда три яйца — с романтической целью «зажарить яичницу прямо на лаве». Но уже в лагере кто-то неосторожно кинул Генкин сундук с походным операторским снаряжением и поколол яйца. Символический акт «хозяйственного использования вулканического тепла» Генка решает проделать теперь… Минут через сорок он прибегает, достает из-за пазухи фляги.
Посуда пахнет серным дымком. Чай не слишком горячий, но мы довольны — не угасла романтика на планете!
Закусывая, не выпускаем из виду вулкан.
Опасность, правда, всего лишь одна: боковой выброс! Но по теории вероятности такого рода вулкан не должен сделать боковой выброс как раз в тот момент, когда трое людей, вполне ему доверяя, сели чаевничать.
Какова природа вулканов? Коротко так. Земля внутри разогрета. Я убедился в этом, спускаясь однажды в бадье к строителям шахты. (Кажется, это была «Мария глубокая» в Донбассе.) На горизонте несколько сотен метров было жарко. Строители работали обнаженными. В гигантском колодце от водяного пара было трудно разглядеть стоявшего в трех шагах человека…
По мере углубления в землю через каждые тридцать три метра температура возрастает на один градус. Таким образом, на глубине в пятьдесят километров земные породы нагреты выше тысячи градусов. В обычных условиях они бы расплавились. Но в глубинах, из-за большого давления сверху, они остаются твердыми. Вы спросите: там, где давление по каким-то причинам упало, порода, наверное, расплавится?
Да. Расплав (по-гречески «магма») появляется там, где земная кора имеет разломы. Вскипая, расплав ищет выхода наверх. Поскольку магма насыщена газом, выброс ее на поверхность земли сопровождается взрывами. Вулканы — конечный этап глубинных процессов еще нестарой нашей планеты.
Зоны разломов земной коры всем известны. Камчатка — один из этих районов. Тут тридцать с лишним живых вулканов и много больше потухших.
Извержение вулкана — всегда событие. Нередко драматическое событие. Можно назвать множество случаев, когда не один и не два человека погибли от сил извержения. Восьмого мая 1902 года вулкан Мон-Пеле (остров Мартиника) накрыл раскаленной тучей город Сен-Пьер. Все население (30 тысяч!) мгновенно погибло. Или вулкан Кракатау… Произнесите вслух название — Кракатауивы уловите в нем характер вулкана. Характер той горы, стоящей в проливе между островами Суматрой и Явой, таков. Двести лет молчавший вулкан весной 1883 года вдруг пробудился. Сначала без шума он просто дымил, потом стал ворчать, а в 27 августа в 10 часов утра вулкан-остров взлетел на воздух.
Кое-какие подробности страшного извержения… Вулканический пепел взвился на высоту тридцати километров. Грохот взрыва был слышен на расстоянии 5500 километров на Филиппинах, в Австралии, Новой Гвинее. Куски породы величиной с котелок летели на расстояние 20 километров. От воздушной волны пострадали постройки в Джакарте (150 километров от вулкана). Водяная волна цунами, достигавшая кое-где высоты 30 метров, со скоростью современного самолета обогнула весь земной шар. Число погибших людей — 40 тысяч… Там же, в Индонезии, вулкан Тамборо погубил 90 тысяч людей (1815 год). Но рекорд остается за вулканом, стоящим в хорошо населенном районе Земли, за итальянской Этной, — 100 тысяч! (Извержение 1669 года.)
Такова нешуточная сила вулканов. Любопытно, что люди, пережив бедствие, постепенно о нем забывают и снова селятся у подножия. Причина этому — плодородие пепла. (На Камчатке картошка лучше всего растет там, где есть вулканический пепел.)
Что касается науки, то подобно тому, как без вскрытия тел немыслимо было изучать человеческий организм, так невозможно без наблюдения за вулканами хорошо изучить Землю: ее строение, ее прошлое, ее место в космическом мире. Ученые ждут вулканических катаклизмов и немедленно устремляются к месту, где они происходят.
Простая пытливость людей тоже всегда стремилась к переднему краю событий. В толпе охваченных ужасом непременно находится человек, чье любопытство одолевает страх. При извержении Везувия (79 год нашей эры) погиб ученый и писатель Древнего Рима Плиний Старший.
Он разделил участь тридцати тысяч жителей Помпеи, Геркуланума и Стабии, но он в зоне бедствия был добровольным пришельцем. «Он поспешил туда, откуда бежали другие, и ехал прямо навстречу опасности. Он был так далек от всякого страха, что мог диктовать и зарисовывать даже мельчайшие подробности этого ужасного явления». Так писал Плиний Младший о своем дяде. Плиний Старший добрался в город под дождем горячего пепла и пемзы, «по сильно обмелевшему морю». Явившись в дом своего друга Пемпониона, он ободрил людей, пребывавших в великом страхе». «Сообща обсудили, оставаться дома или выйти на воздух, так как дом колебался от ужасных толчков… Под открытым небом тоже было небезопасно. Для защиты от падающих камней положили себе на головы подушки и привязали их платками…»
Ученый-писатель задохнулся от вулканических газов, до последнего мгновения делая записи впечатлений.
— Режимное время… — озабоченно, говорит Генка и прячет руки в черный мешок — начинает готовить кассеты с пленкой.
«Режимное время» для съемки — это момент заката, когда небо еще не стало из синего черным и когда камни, летящие из вулкана, уже хорошо светятся. Генка готовит треногу и застывает у камеры в позе кота, готового сцапать беспечную мышку.
Мы с Мишей неторопливо, очень неторопливо идем к вулкану… Темнота застает нас на рубеже примерно 600 метров. Но на этих подступах к фантастическому светильнику темноты, разумеется, нет. Я делаю записи, не прибегая к свету фонарика. Миша в эти моменты бдительно смотрит за небом. Летящие раскаленные бомбы сейчас хорошо видно.
Большая часть из них падает на светящийся, мерцающий множеством огоньков конус. Удар больших бомб выбивает сноп искр и светлые клубы газа. Вулкан работает в ровном режиме. Сильного ветра нет, и границу падения бомб хорошо видно — это как раз подошва горы. Но так же, как и снаряды, бьющие по квадрату, могут лететь дальше, чем нужно, эти бомбы по каким-то законам тоже делают перелет и падают в ста примерно шагах от места, где мы стоим. Они падают с характерным шлепком мягкого вещества. Подбежать бы и глянуть: что там, на месте падения? Но йоги не хотят делать ни шагу вперед. Идя навстречу нашим желаниям, крупная бомба, сделав большую дугу, падает сзади. Но и туда почему-то бежать не хочется. Стоим как вкопанные. Каски сейчас нелишни — мелкое вещество размером с лесной орех сыплется нам на головы, щекочет спины и заставляет за пазухой держать фотокамеры.
Но каски мешают видеть, что происходит над головой. А видеть важно — от одиночной бомбы легко увернуться, отпрыгнув в сторону…
Здравый смысл давно бы должен заставить нас отступить в глубь темноты. Но какая-то сила держит на месте и даже толкает в сторону света еще шагов на пятнадцать — двадцать. В одиночку на этой грани оставаться, пожалуй, было бы трудно. Но нас двое, и кажется, что опасность от этого вдвое и уменьшается.
Обращенное к вулкану лицо чувствует жар примерно такой же, как если бы заглянул в открытую дверцу печи, где полыхают сухие дрова.
Но спине холодно. Тут у вулкана возникает местный резкий ток воздуха. И чтобы согреться, поворачиваемся к теплу то спиной, то лицом. Но спиной к противнику долго стоять неприятно.
И чувствуя, как сохнут губы, мы все-таки смотрим на усеченный светящийся треугольник и на пламя, которое из него рвется.
Описывая этот момент, я чувствую всю беспомощность слов. Они не передают и доли всего, что мы испытали. И кино, несмотря на все старания Генки, тоже не передаст. Секрет, видно, в том, что тут, в шестистах шагах от вулкана, все чувства предельно обнажены: слух, зрение, осязание… Запах газа тоже делает свое дело. Прибавьте к этому «перец» вполне ощутимой опасности — и станет понятным выражение вулканологов: «Это надо увидеть…»
Возле вулкана «покорителем природы» человек себя не почувствует. Грозное величие извержения, возможно, тем как раз и пленяет, что человек не в силах тут ни вмешаться, ни изменить что-либо. Он может лишь наблюдать. По силе воздействия на чувства явление это не с чем сравнить. Слова «фейерверк», «иллюминация» ничтожно слабы, чтобы ими воспользоваться.
Из великих явлений природы, какие мне самому посчастливилось видеть, можно назвать Антарктиду — огромное пространство без единой темней точки на нем. Можно вспомнить стада животных в африканской саванне — от горизонта до горизонта. Гигантский каньон в Аризоне… Но по силе воздействия на чувства все это можно поставить лишь после того, что видишь сейчас.
Час ночи. Мы не уходим. Мы просто не в силах уйти. Вулкан не держится одной ноты — все время видишь оттенки чего-нибудь нового. Вот пошла полоса выбросов до белизны раскаленной породы. К красноватому свету газов и пепла прибавляется яркий свет, от которого наши фигуры бросают длинные тени.
А вот потекла лава. В щербину невидимой нам стороны конуса она течет непрерывно. Но сейчас глубинные силы бросают лаву высоко вверх. Искрящимися полотенцами она стекает по всем сторонам конуса…
И все же надо идти — три часа ночи.
— Я остаюсь, — решительно заявляет Геннадий. — Хочу поснимать еще утром, когда солнце будет вот тут…
Мы с Мишей спускаемся в лагерь при мощном свете, отраженном от облаков. Дорожку хорошо видно. Видно даже мышонка возле тропы, неизвестно как уцелевшего и неизвестно куда бегущего. От привычки к красному свету звезды в пространствах между облаками почему-то кажутся нам зелеными.
«Ну а все же опасное это дело?» В Москве почему-то каждый при разговоре счел нужным это спросить. Ответ для всех: конечно, чувство опасности было. Не зря же профессию вулканологов относят к числу профессий, где надо сознательно рисковать. Но вот что говорит нам статистика. За всю историю Камчатки от извержения вулканов не погиб ни один (!) человек.
А сколько людей погибает у нас ежедневно в милых комфортабельных «Жигулях»…
И теория вероятности — штука тоже занятная. Мой друг Борис Стрельников, позвонив, как все, справился об опасности. Я ответил.
Тогда он сказал: «Да… А вот у нас в доме на улице Горького позавчера человек вышел покурить. И в этот момент с карниза — кирпич…» Таковы они, шутки знаменитой теории.
Следы
Оставленная нам на попечение полевка, кажется, была вполне довольна житьем в коробке из-под свечей. Мы решили: возьмем в вертолет и выпустим в подходящем для нее месте. Но, вернувшись-под утро в лагерь, увидели: коробка повалена ветром, и полевка исчезла. А может быть, вовсе не ветер, а сова увидела сверху добычу…
У вулкана я собрал по крупицам в блокнот все, что касалось животных. Как пережили они извержение? Каким было их поведение?..
Извержение было, конечно, бедствием для всех тут живущих. Зарегистрирована гибель пяти сотен оленей, у которых смерть наступила от химического отравления и «наполнения желудка механическими частицами» — ели с пеплом траву и мох. (В Исландии при таких же обстоятельствах пало семь тысяч овец.)
Сколько погибло тут мелких животных, трудно сказать. Мы находили убитых орешками шлака белок, мышей и маленьких птиц. А сколько погибших скрыто от глаза под слоем шлака и пепла! Тундровых куропаток извержение застало в момент, когда они были с птенцами. Все, кто видел июльские пеплопады, рассказывают: куропатки садились на землю, как они это делают во время тихого снегопада, и замирали…
Все, кто мог сохранять подвижность и для кого удары шлака не были губительны, остались живы. Но поведение животных было тут необычным. Ослабленные и, видимо, сбитые столку быстро менявшейся обстановкой, они почти совсем перестали бояться людей. Я записал много случаев, когда белки и мыши прибегали к палаткам — найти тут убежище. Зверьки брали пищу и воду из рук и оставались с людьми. Так же покорно вел себя переживший бедствие соболек.
Собака Вулкан, жившая в лагере у ученых, во время сильных пеплопадов не отходила от человека. Пес скулил, старался спрятать голову у чьих-нибудь ног, не сопротивлялся, когда ему надевали (совсем не для смеха) каску.
Особенно сильно звери и птицы страдали от жажды. На многие километры тут не осталось ни капли воды. К остатку озера — лужице величиной с одеяло, каким-то чудом уцелевшей в заносах пепла, слеталось много маленьких птиц.
Кислую воду мы брали тут мыть посуду, а птицы летали пить.
Место возле Толбачика очень богато дичью. Было тут много оленей, медведей, лисиц, соболей, зайцев, белок, кедровок, сов, мелких птиц и маленьких грызунов. Любопытно, что вся эта живность не поспешила немедленно выйти из зоны бедствия. Даже на девятой неделе со дня извержения на свежих выбросах мы видели следы зайцев. Кедровки совершали свой обычный облет полузасыпанных пеплом кустарников. Медведей видели близ вулкана в такое время, когда благоразумие должно было бы увести их в более безопасное место. Миша Жилин, бывший тут в первые дни, рассказал: «Под вечер мы видели четырех. Они проходили вблизи от конуса, присыпанные белым пеплом. Как призраки…»
Возможно, что звери держались привычных мест обитания и потому не спешили их покидать. Привычных осенних путей миграции явно держались медведи. Когда в реке Камчатке начался ход рыбы, медведи с разных сторон двинулись к месту промысла. Некоторые из них не пожелали обойти лаву, а решительно пересекли поток там, где даже смелый человек побоится ступить на корочку чуть затвердевшего горячего вещества.
Еще более интересно другое. Само извержение — грохот и факел огня — животных, как видно, не очень пугало. Они проявляли даже явное любопытство. Следы медведя были замечены в непосредственной близости от вулкана. Зверь шел прямо к конусу и повернул, когда нос, возможно, уже припекло жаром. Пес Вулкан, с которым Юрий Дубик провел ночь, наблюдая за конусом-2, сидел рядом с человеком много часов в одной позе, не сводя глаз с огня. (Дубик: «Я поразился его терпению. Зрелище явно пса занимало».)
Ночью, находясь от вулкана в полукилометре, мы с Мишей Жилиным услышали странные посвисты. Сначала решили, что это новая музыка кратера, но потом почувствовали: звуки живые и нарастают. Стайка куликов пролетела в пространстве между вулканом и местом, где мы стояли. Через час примерно все, повторилось. Потом еще, с той только разницей, что летели не кулики, а какие-то мелкие птицы.
Днем, оглядывая подступы к вулкану, мы обнаружили нескольких мертвых птиц. Одна лежала с подветренной стороны бомбы, две другие были полузасыпаны шлаком, от четвертой по шлаку стлались лишь желтоватые перья. Какая сила влечет пернатых на опасную близость к огню? Можно предположить, что птицы летят на свет извержения, подобно тому, как стремятся они на свет маяков. (Факел вулкана виден в ночи на десятки километров.)
«Самыми жизнестойкими тут оказались муравьи, комары, ну и, пожалуй, люди, — смеясь, сказал один вулканолог. — Если бы летом спросили, что тут страшнее: вулкан или комар? Все бы сказали: комар!»
Мы комаров уже не застали. А муравьев видели. У лагеря-9 большие черные муравьи с философским спокойствием строили из пригнанных ветром хвоинок свой маленький конус-дом. Сантиметров на десять поднялся домишко. В тот вечер мы отступали, а муравьи продолжали держать позицию в шести метрах от лавы. «А может, они правы?» — сказала Аэлита Разина. Увы, через день муравьиного домика на земле уже не было.
А в день отлета мы видели редкое зрелище. Ожидая, когда появится вертолет, бродили в полузасыпанном, призрачно светлом лесу и вдруг услышали крик воронов. Взобравшись на холм, увидели птиц. Их было три. Они летали над лавой. Нет, они не охотились, они просто парили в потоках восходящего воздуха. В один конец пролетели километра четыре, вернулись, снова прошлись над лавой. Но этого им показалось мало.
Они направились прямо к вулкану и, что бы вы думали, стали парить вблизи извержения газов и пепла! Временами они исчезали в ошметках летевшего шлака. Но мы их видели снова. Не махая крыльями, птицы взмывали и опускались, ничуть не страшась извержения. Вороны наслаждались возможностью покупаться в быстрых струях восходящего кверху тепла… Это последнее, что мы видели, прощаясь с вулканом.
Фото автора.
«Она все еще хороша…»
Осень — пора подведения итогов походов и экспедиций. Была и у нас (в августе) экспедиция, деловой отчет о которой составлен, но чувствуем: кроме сигнала соответствующим ведомствам, нужен еще и общественный разговор.
На лодках мы прошли реку Воронеж. Проплыли по двум областям (Липецкой и Воронежской) от места, где две реки (Воронеж поневой и Воронеж лесной) сливаются, образуя равнинную реку, текущую в Дон. Река эта не большая, но и не маленькая. Река приметная в истории нашего государства. Река в некотором роде характерная, если иметь в виду нынешние проблемы водопользования — из Воронежа «пьет» сельское Черноземье, на реке стоят два крупных индустриальных центра — Воронеж и Липецк. На эту реку нас призывало и некое чувство родства. Один тут (в Липецкой области) вырос. Другой (в Воронежской области) тоже знает реку давно. Решили: нам легче будет увидеть неизбежные на реке перемены, понять проблемы, услышать, что говорят люди…
«Она все еще хороша…» — сказал о реке, беседуя с нами, житель села Кузминки Савелий Васильевич Ратников. После этого было сказано много тревожных и грустных слов. Однако нам кажется важным отметить: река все еще хороша, все еще радует человека.
Наш первый лагерь — у Дальнего. Проснулись — над водой молочный туман. Два пастуха, один с лодки, другой с берега, ловят плотву, чуть в стороне в воде стоит цапля, караулит лягушек. В деревеньке орут петухи. Старуха ведет на берег теленка. А над палатками — воздушный бой: сокол чеглок подстерег ласточку, но не сбил с первого раза, повторяет атаки — взмывает и падает вниз…
Вверх от Дальнего река показалась нам райским местом, непочатым, нетронутым человеком. Над водой, над цветами кувшинок висели стрекозы. Изумрудными челночками проносились над гладью плесов рыбаки-зимородки.
Дубовый лес плотной и страшноватой чащей обступал реку. «Жигулям» дорога сюда закрыта.
Моторным лодкам снизу кладут предел мели у Дальнего. Таким образом, лишь плоскодонки да наш надувной «Пеликан» могут тут плыть, полностью сочетаясь с покоем и первозданностью этих мест.
По берегам на дубах, на вязах и липах висят дуплянки, возле которых дежурят золотистые щурки — птицы необычайно красивые, но повсюду нелюбимые пчеловодами за то, что пчелы для них-лакомый корм. Дуплянки, вознесенные на деревья, — несомненная память времен, когда в эти места («на дикие земли») приходили охотники с севера, из Рязани. «Бортные ухожаи» (медосборные угодья вдоль русла Воронежа) были поделены между бортниками — добытчиками дикого меда, платившими в царские закрома за эти угодья пять пудов меда в год.
Несомненно, бортники, не довольствуясь естественными гнездами пчел, вешали на деревьях свои дуплянки. Прошло четыреста лет. В липецких деревнях есть, разумеется, пасеки с рамчатыми ульями. Но тут, у реки, в глухом месте, кто-то как в давние времена забирается на деревья и вешает эти дуплянки…
Хочется, чтобы липчане вняли совету сделать этот участок реки от Дальнего до Кривца ландшафтным заказником — оградили бы это место от возможного все-таки проникновения сюда автомобилей, моторных лодок, от любого строительства на берегу, от хозяйственной деятельности, от вырубок леса, наплыва людей, от всякой порчи этого драгоценного памятника природы. Сейчас это сделать еще не поздно.
И все, что мы видели вниз по реке, убеждает в необходимости и срочности этого акта.
— Выбираясь из леса, река повсюду тощает. Обширные, полноводные и бездонные, кажется, плесы превращаются вдруг в неширокий и неглубокий поток, вьющийся по лугам. Река и тут хороша. Камыш, осока, рогоз ресницами обрамляют прихотливую ленту воды. Тут видишь: река обжита. Копенки сена на берегу. Брод-переезд. Коровы. Гуси. Бабы с бельем на мостках. Мальчишки с удочками. На буграх цепочки приземистых изб. А левый берег — открытая даль. Уцелевшие от потравы скотом дубки и ветлы сиротливыми островками темнеют в пойме и делают ее чем-то похожей на саванну в Африке. А далее — желтизна: поля пшеницы, подсолнухов, проса. Вихри пыли.
И много неба.
В этих местах особо чувствуешь живительную необходимость воды на земле. Видишь, как все живое укрепляется возле воды. Село Карамышево с силуэтом заброшенной церкви лежало у нас то прямо по курсу, то сзади, то сбоку, то опять впереди. Река, петляя, отдавала свою благодать рассыпанным по равнине домам, рощицам, водопоям, гусиным затонам, мокрым лужкам, синевшей в пойме капусте, зарослям камыша. Радуясь этим извивам воды, мы вспоминали ретивых любителей «выпрямлять реки». Почти всегда спрямить реку — это значит обворовать землю…
Несколько раз мы видели превращение лесной реки в реку степную и опять в текущую лесом. Контрасты дают пищу чувствам.
И хорошо было после залитых светом пространств вместе с рекою опять нырнуть под полог лесов. Правый высокий берег почти везде покрыт дубняком. Это тот самый дорогой корабельный лес, на котором царь Петр остановил взгляд, выбирая место для первой российской верфи. Валили тут лес и позже на разные нужды. Подымали, к примеру, Воронеж из пепла после войны. И это, конечно, не было для реки благом. Но там, где оставлен реке шатер из деревьев, она сразу преображается — плесы, хорошая глубина, признаки дикой жизни по сторонам.
Левый берег, как правило, низок. Растут тут черный ольшаник, осина, ивы, черемуха, а на песчаных сухих возвышениях — сосны. Нам показали низину, где будто бы плотник-царь заблудился, приехав сюда на охоту. Таких болотистых мест по Воронежу сейчас мало. («Все сохнет почему-то, все сохнет…» — лесник из села Излягоще.) И все же вспоминаем участок (далеко выше Липецка), где показалось: плывем Амазонкой. Топкие берега, упавшие в воду деревья, пахучие заросли водных растений, дразнящие крики птиц. Казалось, вот-вот под дюралевым днищем всплывет крокодил…
Ближе к Воронежу правый берег становится выше и круче. Вверх от воды тянутся тропы людей, террасы многолетних прогонов скота.
Гуси по вечерам строем, неторопливо, как альпинисты, одолевают возвышенность. Иногда крутизна кудрявится лесом — дубы, вязы, дикие груши. А лысую гору частенько венчает кирпичная ветхая колокольня или кряжистый дуб, помнящий время строительства кораблей.
В трех-четырех местах берег к воде обрывается глиняным скосом. Почти стена глины. Плывешь, плывешь — далеко видно красноватый обвал земли…
Где-то возле Рамони чувствуешь набухание реки. Течение становится еле заметным и потом совсем пропадает. Вода подернута ряской, как в старом озере. У села Чертовицкого река покидает привычные берега, реки уже нет — разлив воды, похожий на половодье. Летают чайки. Пучки травы выдают мелководья. Для лодок обозначен фарватер. Это место рекой уже не зовут. Это «море», образованное плотиной.
Считать ли благом эти «моря» — дело спорное.
Бесспорно одно, это была неизбежность: отощавшая река не могла уже напоить бывшую колыбель флота — огромный индустриальный Воронеж.
На Чудовском кордоне нас встретила заплаканная женщина. Утирая фартуком слезы, она сказала:
— Волки…
Оказалось, только что в километре от дома на лесном выгуле волки зарезали двух телят.
В Дальнем егерь, которому мы рассказали про этот случай, не удивился.
— Их тут с десяток…
Загибая пальцы, егерь перечислил урон от волков. Получилось: двенадцать телят, восемь овец, пять лосей, три оленя и две косули. За лето. И это лишь то, что ему, егерю, удалось обнаружить.
Полагалось сочувствовать, но мы почему-то обрадовались: лес, который нас окружал, был не пустынен. Жили в нем даже волки, было на кого волкам и охотиться…
Тарахтение мотора не способствует встрече с глазу на глаз со зверем. И все же однажды мы видели: реку неторопливо вброд перешли два оленя. Видели лося в ольшаниках. Слышали, как в крапивные заросли с визгом, натыкаясь один на другого, ринулись кабаны.
За Дальним, на мокром илистом берегу, обнаружили место пиршества выдры: четкий след зверя и плавники рыбы. Там же над пойменной старицей летала редкая теперь птица скопа. Два рыболова — летун и ныряльщик, оба очень чувствительные к присутствию человека, тут сохранились, находя, как видно, покой и пищу в достатке. (Это все там же, в районе возможного заказника!)
Бобры с присутствием человека мирились. Их лазы на берег мы видели часто и почти на всем протяжении реки, иногда вблизи от палаток туристов и рыбаков. Присутствие бобров мы иногда проверяли простым приемом. Удар веслом по воде — и сейчас же в ночи ответное: бух! Бух! Бобры поспешно ныряли, ударяя хвостом по воде.
У места впадения в Воронеж Становой Рясы бобры не дали нам спать. Как видно, их беспокоил хороший храп в одной из палаток, и они то и дело поднимали тревогу…
Более всего пленки мы извели, снимая парящих над поймой канюков, луней и берег, изрытый норками щурок и ласточек.
На одной из стоянок вечер и утро наблюдали, как лунь кормил четырех почти уже взрослых лунят. Родитель возвращался с охоты с мышью или лягушкой. Лунята, сидевшие в камышах, за палатками, с жалобным верещанием подымались к нему навстречу, и в воздухе разыгрывалась одна и та же сцена. Старик на лету выпускал добычу из лап. Лунята, кувыркаясь, ловили ее на лету. Они были все одинаковы: коричневато-бурые птицы-подростки, и мы не сумели определить, достается ли пища самым проворным, или действовал все же какой-то скрытый от нас механизм справедливого дележа?
Из крупных птиц самой приспособленной к человеческой толчее на реке нам показалась цапля. Цапли всегда находили укромное место, вовремя, не рискуя попасть под чей-нибудь глупый выстрел, подымались и улетали, неторопливо, по-старушечьи согнув шеи наподобие буквы S. Цапли исчезли вблизи от Воронежа, где берег был сплошь уставлен домами, палатками, дощатыми павильонами, шалашами, навесами и грибками. Тут не только что цапле, даже и воробью, кажется, негде было присесть.
На «море» птичий мир опять оживился. Косяки уток проносились и падали в воду вблизи от лодок на виду у машин, летевших по дороге в Ростов. Уткам тепловатый, покрытый ряской разлив воды определенно понравился.
Селения на реке… Они почти все стоят на буграх правого берега. Селения тут зарождались сторожевыми постами. По реке проходила граница русского государства с «дикой степью». С весны, «как только молодая трава могла уже прокормить татарских коней», ожидали набегов. День и ночь на вышках дежурили сторожа. Конское ржание, топот копыт, огни костров — и подымалась тревога. Рядом с вышкой всегда стоял оседланный конь. И если опасность была особенно велика, спешно оповещалась вся «сторожевая черта» — наблюдатель пускал стрелу с горящей паклей в бочку смолы, стоявшую тоже на вышке. Сейчас же соседний пост поджигал всю бочку, за ним еще…
Так работал огненный телеграф. Звонили колокола, палили пушки. Люди с полей и из леса спешили укрыться в городках-крепостях, а войско вовремя выступало навстречу налетчикам…
Мирными, тихими смотрят сейчас на реку некогда пограничные села. Многие мы наблюдали лишь издали, в другие ходили покупать груши, яблоки, помидоры. Любопытства ради спросили местах в трех-четырех: знают ли родословную сел? Никто не знал. И только в Вертячьем подросток, конопативший лодку, сказал: «А вон поглядите — вышка. Учитель нам говорил: с таких вышек, ну все равно что сейчас с самолетов, за врагом наблюдали». Мальчишка слегка искаженно, но бойко, с увлеченностью старожила передал нам прошлое поселения на бугре. И мы порадовались: в школе наряду с рассказом о Риме и Древней Греции разумный учитель поведал детям историю, не менее для них важную, чем Пунические войны и борьба с Карфагеном.
Вышка в Вертячьем удивительно напоминала древний сторожевой пост. Сбитая из дубовых стволов, приземистая, прочная, она стояла на самой высокой точке бугра. Мы поднялись к вышке, спросили у сидевшего на ней человека: можно ли влезть? Человеку было, как видно, неимоверно скучно. Не дожидаясь вопроса, он сразу же выложил:
— Язва желудка… Нашли в лесхозе работу полегче — следить за пожарами. Сижу с восьми утра до вечерней зари. Сынишка — вон конопатит лодку — приносит обед…
На многие километры открывалась земля с этой вышки. Река внизу, а далее лес, блестки озер, поляны, равнина лугов, опять размытый синевой лес. И нетрудно было представить там, на равнине, огни, торопливую конницу. И тревогу тут, наверху… Запомнилось нам Вертячье!
И еще запомнилась левобережная Нелжа — село неуютное, нескладно-длинное, продутое ветром, небогатое зеленью, будто совсем недавно потрепанное кочевыми набегами. Одно лишь название таинственно поэтичное — Нелжа — было ему украшением.
Села: Дальнее, Доброе, Карачун, Излягоще, Вербилово, Рамонь, Чертовицкое — лишь малая часть поселений, судьбу которых определяла граница — «черта» (Чертовицкое!). Все эти села были потом вовлечены в великое дело зарождения русского флота. Вниз по реке царевым указом гнали плоты и будары, груженные хлебом, смолою, дегтем, древесным углем, селитрою, поташом. Царь требовал сверху с реки столько всего, сколько надобно было для верфи.
Вот один из петровских указов для городка Доброго (ныне село, лежащее выше Липецка): «Добровцам сделать сорок будар больших для возки лесных припасов, но и к корабельному делу изготовить десять тысяч ведер смолы, да двести брусов дубовых…» Еще воеводе царь приписывал сделать полсотни лодок и выделить 1200 людей — заготовить лесные припасы для морских кораблей.
Так протекала жизнь у реки на больших поворотах истории. В спокойные годы река кормила, поила, соединяла и радовала людей. Она всегда была частью их жизни. Сейчас приметы былого взращенного на реке хозяйства исчезли. Нет рыболовных артелей. (Причину вряд ли надо и объяснять.) Нет водяных мельниц (мы видели только следы — сваи на берегах, жернова). Исчезли с реки плоты. В 1968 году последний раз прошли по Воронежу баржи. (Сейчас обмеление ставит предел во многих местах даже моторным лодкам.) Но это не значит вовсе, что роль реки для жизни в этом краю уменьшилась. Напротив, она увеличилась. Во сто крат увеличилась!
И главная часть разговора — об этом.
Проблемы
День выдался жарким. Фляги с водой из лодок в машину не догадались взять. А лес был сух — ни ручья, никакого намека на воду. К помеченному на карте крестиком Карасевскому лесному кордону мы спешили, как в пустыне спешат к оазису.
Увы, напиться не удалось. Пенсионер-лесник Яков Никитич Полянских вынес корзину мелких арбузов.
— Ешьте. Хорошо уродились… А воды нет, не успели съездить…
На кордоне Яков Никитич прослужил тридцать девять лет. Он показал, где когда-то прямо за домом охотился на уток, показал, где селились тут цапли и журавли, куда ходил «к завтраку наловить рыбы».
— Теперь как будто и не было ничего. Извелась Кривичка. Пересохли озера. И вот уже года четыре вода ушла из колодца. Ездим с бочкой в село. Два километра отсюда…
Еще примета такая же невеселая. У села Пады реку Воронеж на наших глазах с прицепом сена переезжал трактор. Не по мосту, а вброд.
Привычно, уверенно переехал, не заглох, не застрял… Таких мелей-бродов ниже Липецка мы насчитали восемь. Моторы у лодок в этих местах приходилось глушить. Мы прыгали в воду и тянули лодки, как бурлаки. «Никогда раньше ничего подобного не было…» Эти слова мы слышали много раз.
Обмеление реки, усыхание поймы, исчезновение маленьких речек — притоков Воронежа, высыхание озер и болот, уход воды из колодцев…
Таковы приметы идущего с ускорением процесса очень тревожного и нехорошего для черноземной зоны, для зоны, и без того страдавшей от недостатка влаги. Где причины явления и можно ли их заметить тут, на реке? Рассмотрим все по порядку.
Любая река жива притоками-капиллярами, несущими воду в артерию и дающими жизнь земле, по которой они разветвляются. В порядка эта система речек и ручейков, подводных стоков, ключей, родников — большая река тоже будет в порядке. Между тем, пытаясь обследовать обозначенные на карте притоки Воронежа, мы не всегда их находили. Некоторые просто исчезли без какого-либо следа. Другие оставили после себя сухое, поросшее осокой и лопухами русло, по которому лишь весной сбегают талые воды. Несколько более крупных речек едва сочились и практически ничего не давали Воронежу. Обследование (от истоков до устья) одного из важных притоков Воронежа речки Усманки дает ясное представление о том, что может погубить капилляры водной системы.
Главный удар речке наносится там, где вырубается охраняющий воду лес. (Пусть даже маленький лес, пусть кустарник, опушающий русло.) Раздетая донага речка обречена.
Распашка поймы — второй удар. В речку сносится почва, происходит заиление родников, питающих русло подземными водами. (Обиднее всего — распаханный берег чаще всего становится брошенным пустырем, на котором растут мать-и-мачеха да степные колючие будяки.)
Третьим бедствием этой зоны повышенной сухости явилась непродуманная мелиорация. Парадоксально, но вышло так: воду тут надо было копить, а от нее избавлялись. Избавлялись в поисках сиюминутных резервов для пашни. Считалось хорошим делом осушить болотце, мелкое озерцо, поросшее ивняком «потное место» (казалось: земля пропадает без пользы). Однако без пользы эта земля в этом краю не жила. Вместе с лесками, с кустарником она держала талые воды. Она их копила, подобно губке, и отдавала потом постепенно и понемногу.
Вырубка леса, всякие осушения (и как следствие этого обмеление маленьких рек), а также бесконтрольный забор воды через скважины резко понизили подземные водоносные горизонты. (В междуречье Дона — Воронежа вода местами понизилась на десять — пятнадцать метров!) Вот ответ на вопрос, почему в колодце у лесника на Карасевском кордоне «вода ушла».
А между тем вода нужна не только в колодце.
Вода нужна в речке. Пока малые речки текли, хозяйства, на них лежащие, беспокоясь о чем угодно, речку считали даром вечным и неизбывным. У реки только брали и нисколько ее не берегли. («Стегали лошадь, пока упала», — замечание жителя селя Октябрьского по поводу реки Мещерки.) Теперь повсюду сходная ситуация: от речки остался лишь мокрый след, а воды надо больше, чем прежде. Во много раз больше! (Помимо прочих привычных нужд, развивается поливное земледелие. На воронежских землях площадь его за пять лет должна вырасти больше чем в десять раз — с 8 тысяч гектаров до 100 тысяч.) Выход один: надо задерживать сток, строить искусственные водоемы. Их начинают строить по оврагам и балкам. Но, конечно, в первую очередь каждый хозяин земли обратил взоры к речке. Ее запружают.
Немаловажный вопрос: как запружают?
Мы обследовали два характерных притока Воронежа: Кривку (Кривичка — называет лесник) и текущую ей параллельно Мещерку. Обе реки перекрыты плотинами. Ниже плотины вода не течет — на 25 километров сухие, покрытые ивняками и осоками русла.
Что означает исчезновение здесь пусть даже слабого тока воды? Первое. Жизнь в этом месте, веками к воде привязанная, нежелательно нарушается. В равной степени это касается и людей, и дикой природы. Исчезли животные, которых еще недавно наблюдал наш знакомый лесник.
Обречены наполовину уже опустевшие деревня Красный Луч и Кривицкий хутор. И это еще не все. Капилляры, наглухо перехваченные плотинами, перестают питать артерию. Мы обследовали устья Мещерки и Кривки. Воронеж не получал в этих местах ни капли воды. Если иметь в виду, что все притоки Воронежа зарегулированы плотинами, регулируются или будут зарегулированы, нетрудно представить участь реки. Между тем закон о воде запрещает полное перекрытие тока воды. Потребляя на свои нужды часть ручьевого или речного стока, другую (как правило, большую) часть воды надлежит отдавать тем, кто живет ниже. Нарушения этой важнейшей части закона проистекают, по нашим наблюдениям, из следующего: строят плотины кое-как, без проектов, либо не по проекту, либо по проекту, но составленному бестолково, без точных знаний местных условий и запасов воды. Важно отметить еще и местное потребительское стремление: «Моя вода, и она мне нужна». Берут ее всю, а там, ниже, — хоть трава не расти.
Таково состояние капилляров, питающих реку Воронеж. А сама артерия? Может быть, недополучая воды, река немного ее и расходует?
Увы. Не пополняясь, как надо, река отдает очень много. Мы пытались сначала считать насосные установки на берегах, но сбились.
Большие и маленькие, с резиновым хоботком, опущенным в воду, и металлическими трубами, с моторчиками, подрагивающими на открытых станинах, и с моторами в будках из кирпича — все они делали одно дело: гнали из реки воду к стойлам скота, на огуречные и капустные грядки или выше вверх на полив пастбищ и хлебных полей. Можно ли таким образом (на полив) разобрать реку? Опыт Амударьи говорит: можно. Эта река не доходит теперь в Арал, почему и возникла проблема существования озера, почему и встает почти с неумолимостью задача переброски на юг северных рек.
Выясняя, сколько же все-таки насосных станций берут из Воронежа воду, ответа ни в Липецке, ни в Воронеже мы не нашли. Дело обстоит так. Развивая поливное хозяйство, колхозы и совхозы частенько просто не спрашивают разрешения на забор воды (а закон водопользования этого требует непременно!), они потихоньку опускают заборные трубы в реку (или в речонку, вконец истощенную). Попыток с этим бороться мы не увидели. Хуже того, в соответствующих областных ведомствах толком просто не знают: а сколько же можно взять текущей воды на полив? Для этого нет основополагающих данных: сколько всего воды сейчас течет в бассейне Воронежа. Приблизительная «инвентаризация» вод проходила пятнадцать лет назад.
Пятнадцать лет — срок немалый. По некоторым данным, из 485 больших и малых рек Липецкой области «сохранилась в лучшем случае лишь половина». С этой статистикой необходимо считаться. Необходимо точно знать, чего и сколько мы имеем на данный день. Чтобы разумно и без плохих последствий вести хозяйство.
Точный учет воды (не приблизительный, с карандашом в руках за столом, а на месте, с привлечением исследовательских партий специалистов) совершенно необходим, и не только для того, чтобы иметь точное представление о возможностях поливного хозяйства. На реке Воронеж стоят два громадных потребителя воды — индустриальные Липецк и Воронеж.
Только на питье и бытовые нужды потребности Липецка за семнадцать лет возросли в десяти раз. (С 20 тысяч кубических метров в сутки в 1958 году до 200 тысяч в году текущем.) И потребности эти будут расти вместе с бурным развитием города.
Однако бытовой спрос — это лишь малая часть в сравнении с тем, что «пьет» из реки промышленность Липецка, промышленность по природе своей крайне водоемкая. Один Новолипецкий металлургический завод уже выпивал в засушливый год реку всю без остатка, отдавая в русло после себя лишь загрязненную воду, прошедшую «кишечник» металлургического производства. Для того чтобы поддержать жизнь реки ниже Липецка и для питания продолжающего расти завода-гиганта, на притоке Воронежа Матыре построено водохранилище.
(По причине неточных расчетов, упущений и недоделок водохранилище не заполнено, хотя сделать это надо было уже два года назад.) За это время завод перешел на замкнутый цикл водоснабжения. Отрадный факт! Но и при этой системе большая часть воды из реки теряется безвозвратно. А поскольку завод продолжает расти (и он не единственный в Липецке большой потребитель воды!), стока реки Воронеж явно не хватит, чтобы напоить Липецк и оставить в русле здоровую воду для жизни в нижнем течении.
В различных проектах и справках мы встречали «выход из положения» — переброску в Воронеж воды из Дона или Оки. Конечно, это будет каким-то выходом. Но надо иметь в виду: сам Дон уже не тот Дон, каким он был 15–25 лет назад. По тем же причинам, что и Воронеж: он обмелел — в пределах Липецкой области, так же, как и Воронеж, местами его переходят вброд.
И надо учитывать, Дон — степная река. Вся жизнь и сельское хозяйство (хлебное, поливное) привязано к этой реке. Брать воду из отощавшего Дона на нужды металлургии вряд ли разумное дело. Наверняка и с водой из Оки все обстоит не так просто, как может казаться при первых прикидках. Эта река ведь тоже несет свое бремя человеческой деятельности. И надо еще хорошо посмотреть, готова ли дать Ока «излишки» воды.
Иссушение части русла маленькой Кривки, как мы увидели, подрубило жизнь лежащих ниже плотины одной деревеньки и одного хутора. Недостаток воды на Воронеже коснулся бы жизни круто замешенной. Села вдоль берега тут переходят одно в другое. И стоит на реке город Воронеж с почти миллионным населением и мощной промышленностью. Вряд ли есть нужда объяснять, что вся эта жизнь, все сложное хозяйство без притока сюда в достатке здоровой воды просто немыслимы.
О здоровье воды… Наша экспедиция совпала с шумным процессом в Липецке по поводу очередного отравления реки. Город об этом только и говорил. Возбуждение людей можно было понять — уже в который раз река пострадала от залпового сброса неочищенных вод. Нам рассказали случаи, когда рыба гибла в реке вплоть до Воронежа. На этот раз гниющая рыба покрыла берег на расстоянии «всего лишь» сорока километров. Виновник бедствия: управление «Гидромеханизация». Конкретные виновники: главный инженер управления А. Синюков и прораб Ю. Ляпин. «Из-за неправильной подготовки земснаряда, из-за преступной халатности…» — так звучало обвинение на суде. Виновные понесли наказание. Это несколько успокоило общественное мнение. Но есть ли основание полагать, что река и вновь не подвергнется отравлению? Такой уверенности нет.
На суде выяснилось: «А. Синюков — высококвалифицированный специалист, хорошо знающий дело». (И, вероятно, за выполнение производственных планов его поощряли.) Но одновременно выясняется вот что. В 1972 году Синюков оштрафован за загрязнение реки Воронеж нефтепродуктами. В 1973 году — снова штраф за ущерб реке в районе Сухоборье. В 1974 году — иск за сброс из отстойников завода «Свободный сокол» ядовитых отходов.
Какие выводы из этого послужного списка «квалифицированного специалиста» следует сделать? Совершенно ясно, что выполнение плана, выполнение узкоспециальной задачи с минимальной затратой средств успешно шло «за счет чего-то». И вот становится ясным, за счет чего. Длительное время, несмотря на периодические штрафы, игнорировался ущерб реке, воде, в конечном счете ущерб хозяйствам возле реки, здоровью людей, нравственному здоровью общества. Только ли Синюков виноват в этом?
И только ли «Гидромеханизация», которую он представляет, так близорука? Нет, конечно. Виноват сложившийся подход в отношении к ценностям природы, которые традиционно не учитывались, но которые пришло теперь время учитывать и считать.
В данном случае следует помнить: река — это ценность! Ценность большая, чем любой, например, из многочисленных липецких заводов.
Да. Именно так. О любом заводе можно сказать, сколько он стоит. (Ведь известно: заводы в мире и продаются.) А сколько стоит река? Веками вошло в привычку считать: ничего не стоит так же, как, например, воздух. Однако проблемы, с которыми приходится сталкиваться, заставляют теперь иначе сказать: река бесценна, ибо «поломка» этого живого механизма или, хуже того, выход его из строя невосполнимы.
И можно лишь поражаться такому, например, факту. Хозяйственные руководители области, случись какой-нибудь перебой в работе завода или даже цеха, сядут в «Чайки» и «Волги», приедут на место выяснить, что к чему. И быстро помогут поправить дело. Но кто из липецких и воронежских хозяйственных руководителей хоть однажды сел в моторную лодку не для того, чтобы половить удочкой рыбу, а посмотреть, что происходит с рекой, с рекой, питающей хозяйства города и деревни, с рекой, на которой находят отдых сотни тысяч людей. С большой долей уверенности беремся утверждать: такого интереса, такой хозяйской заботы проявлено не было. А ведь хороший опыт, достойный пример можно назвать. Река Десна воспрянула духом после того, как хозяйственные и партийные руководители прилегающих к ней областей не только обследовали Десну, но создали межобластной «Совет оздоровления реки».
Его работа — пример подлинно партийного отношения к острым проблемам природопользования, которые жизнь выдвигает и которые не замечать невозможно.
Кроме того, что уже сказано о реке и воде, что еще мог бы заметить заинтересованный и облеченный властью человек, пожелай он в ряду других хозяйственных дел познакомиться и с рекой? Он заметил бы в первую очередь коровьи загоны на берегах. (Мы насчитали их более полусотни.) Он заметил бы: все отходы стойлового содержания скота на берегу стекают в реку. Там, где навоза набирается много, пригоняют бульдозер и сдвигают зловонную жижу тоже, конечно, в реку. Разумеется, проще, дешевле, без лишних хлопот именно так содержать скот. Но ведь подобным же образом рассуждала, наверное, и «Гидромеханизация», находя выгодным выплачивать штрафы, а не вести дело как следует. Хозяйственная политика «Гидромеханизации», мы видели, чем оборачивается.
Но загрязнение реки навозом в принципе то же самое дело, с той лишь разницей, что оно растянуто по времени.
Еще проблема: животноводческие комплексы. Это большие хозяйства, с большой концентрацией скота в одном месте. Передовой, рациональный, всюду в мире принятый метод. Но есть у него слабое место: куда деть навоз? По хозяйственной схеме навоз скапливается в отстойниках и отсюда должен перемещаться на поля.
Увы, эта важная часть производственного процесса выполняется плохо (кому охота возиться с навозом!) или вовсе не выполняется.
В результате отстойники перегружаются до краев. И руководители хозяйств с облегчением вздыхают, если ливень или полые воды прорывают отстойник и уносят все в реку.
Мы обследовали одно из таких хозяйств (свиноводческий комплекс у села Троицкого вниз по реке от Липецка). И вот что нашли: отстойники переполнены и находятся в аварийном состоянии. Дело движется к сбросу отходов в реку. А между тем известно: загрязнение от аварийного сброса отстойников свиноводческого комплекса равно загрязнению реки городом с многотысячным населением. Что же, спокойно ждать, когда этот сброс случится?
Учинить потом суд… А прок от этого? Верен один только путь: предотвращать подобные бедствия, строго требовать с руководителей производства соблюдать «противопожарные меры» до пожара, а не после него.
Еще одна нетерпимая, но, к сожалению, привычная и никого, как мы заметили, не тревожащая картина: потрава скотом прибрежных кустарников. В луговых зонах кустарниковая растительность не только придает любой реке живописность и привлекательность. Кусты и деревья — это водоохранный пояс, оберегающий родники, предотвращающий берег от размывания, замедляющий снос в реку пойменной почвы. И вот этот пояс почти на всех участках лугового Воронежа отдан коровам. Ну и, конечно, всюду берег как будто пострижен. Можно ли с этим что-то поделать? Несомненно. Но простого призыва к председателю колхоза и к пастуху «пощадить опушающий воду кустарник» вряд ли достаточно.
И особо следует выделить появление на реке уже не коров, а бульдозеров. Идет интенсивная застройка берегов (об этом феномене последних лет мы расскажем особо). Сейчас же необходимо сказать о так называемой «преобразовательной» деятельности на реке. Все, что мы видели, просто не перечислить. Спрямляется русло, замываются пойменные озера и старицы, засыпаются слоем песка луга. Река отодвигается (от лагеря, базы отдыха, пансионата) или, наоборот, к ним искусственно приближается. Лес вырубается или попросту замывается на корню многометровым слоем песка. Ревут бульдозеры, ухает свайный молот, скрежещет и хлюпает земснаряд. Можно подумать, идет перекрытие Енисея. Ан нет. Это городские ведомства и организации на свой лад и вкус спешно переделывают реку. («Привели реку в порядок», — сказал нам один из «преобразователей», явно любуясь бетонной дорожкой, железной оградой вдоль берега и грибами-зонтиками на искусственном пляже).
Мы просто рот разинули, наблюдая эту кипучую деятельность. Оказывается, река веками текла «не так». Все ее живописные изгибы, таинственные старицы, пойменные озера (нерестилища рыб]), ольшаник с оленьими тропами к водопоям, берег с бобровыми норами, все, что сейчас нам особенно дорого и куда мы стремимся попасть после шумного города, все это «не так». Мы беремся оспорить разумность застройки берегов в принципе. Но если даже по недосмотру, из-за временного отсутствия четкого законодательства — «где можно строить и где нельзя» — кто-то сел на реке, почему же надо все приводить к бетонно-пляжному знаменателю с грибками от солнца, громкоговорителями и городского типа аттракционами? В Сухоборье (некогда живописнейшее место пониже Липецка) мы обратили внимание на участок берега, обезображенный «преобразованием».
В намытом земснарядом песке, утонув по самые плечи, стояли вековые дубы и ольхи.
— Что же тут будет? — спросили мы у прораба.
— Берендеево царство, — сказал прораб без всякой иронии.
Выяснилось: по проекту для пионерского лагеря тут на берегу решено построить площадку с игрушечными избушками и резными деревянными истуканами.
— А чего ж деревья-то не срубили?
— Проектом не предусмотрено, — сказал прораб, — засохнут, их лаком покроют. Для Берендеева царства это как раз что надо.
Вот так. Изуродован прекрасный уголок поймы. Замыты два озера (в одном водились бобры и выхухоли), замыт живописный лужок, погублен лес, затрачены деньги, исчисляемые десятками тысяч. Во имя чего же? Берендеево царство…
Опустим другие примеры бесцеремонного, безграмотного и безответственного обращения с рекой и зададим законный вопрос: а где же некий хозяин реки? Где хозяин, стоящий на страже ее здоровья, ее интересом? Где ведомство, которое регулирует сложную, нередко противоречивую хозяйственную деятельность на реке? Кто решает: это можно, а это нельзя?
Кто повседневно следит за выполнением государственных законов, регулирующих водопользование? Увы, хозяина, облеченного такими полномочиями, у реки нет. В Липецке мы побывали в учреждении под вывеской «Гидрохимическая лаборатория». Это, оказывается, и есть «хранитель реки». Хранитель этот, как выяснилось, малосильный, бесправный, неспособный даже и подступиться к решению обозначенных в этих заметках проблем. «Самое большое, на что нас хватает, — делаем анализ воды на предмет обнаружить сильное загрязнение», — сказал нам один из работников лаборатории. Раньше у этой организации, подчиненной Министерству мелиорации и водного хозяйства РСФСР, был хоть внушительный титул: «Филиал верхнедонской бассейновой инспекции». В прошлом году вывеска изменилась. «Лаборатория» — такой у реки попечитель.
Если выстроить по порядку проблемы, возникшие на реке, самой первой следует обозначить эту: хозяин воды. Облеченный властью, авторитетный и компетентный, зоркий и мудрый посредник между рекой и всеми, кто пользуется ее благами, насущно необходим.
В задачу маленькой экспедиции не входило давать конкретные рекомендации по возникшим проблемам, важно было хотя бы их обозначить. Все же какие-то предложения есть.
Но прежде чем их назвать, рассмотрим еще одно явление на реке, мимо которого пройти невозможно.
* * *
Редактор
Редактор-составитель
Дизайн-макет
Корректоры
Верстка
Подписано в печать 06.11.2014.
Формат издания 60x84/8. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 10. Заказ № 107370.
Издательский дом «Комсомольская правда».
125993, Москва, Старый Петровско-Разумовский проезд, д. 1/23.
Адрес для писем: kollekt@kp.ru
Отпечатано в типографии «PNB Print», Латвия
* * *