Прежде чем приступить к важному разговору, мужчины, как водится, беседовали о том о сем, задавали друг другу вежливые вопросы, получали такие же вежливые, но малозначительные ответы. Общаясь, они поедали восхитительно холодный, вытащенный из колодца арбуз, ярко-красные ломти которого таяли прямо на глазах.

Вокруг вились дикие черные пчелы, оглашая воздух нервозным гудением. Время от времени Халик Ардан взмахивал своим длинным, чуть изогнутым ножом, и тогда на пол падал очередной пчелиный трупик, разрубленный пополам. Это получалось у него неподражаемо ловко и так естественно, словно он всю жизнь занимался тем, что уничтожал насекомых ножом.

Настроение у Ардана было приподнятое. Он гордился честью, оказанной ему самим Джамхадом, снизошедшим до того, чтобы посетить его жилище. Дом Ардана, сложенный из тщательно подогнанного сырцового кирпича, был достаточно велик, чтобы вместить жен, нескольких родственников и гостей. Однако их не было видно и слышно. Ведь гостей Ардан принимал на мужской половине, куда женщины входили только по хозяйскому зову, прикрывая нижнюю половину лица платками.

Веранда, как и внутренние покои, была щедро устлана коврами, ковриками и ковровыми дорожками, являющимися главным украшением афганских жилищ. Мебель, виднеющаяся в дверном проеме, выглядела по европейским меркам убого: продавленный восточный диван, медный светильник на стене. Но Ардан считал себя не бедняком, а, наоборот, весьма состоятельным человеком. Чтобы подчеркнуть это, он всякий раз призывал обслуживать гостей новую жену. Вот и сейчас, когда арбуз был съеден, Ардан хлопнул в липкие ладоши и гортанно прокричал:

– Балуца! Чаю!

Ему нравилось оказывать гостеприимство, нравилось принимать гостей на лучшем ковре, нравилось потчевать их, стараясь предвосхитить желание каждого. В свою очередь Джамхад и Алим не забывали похвалить любую мелочь, поблагодарить за воду, поданную для мытья рук, за полотенце, за отрезанный ломоть арбуза. Таковы были правила хорошего тона, и если бы хозяину дома вздумалось скормить гостям не два арбуза, а двадцать, они не сочли бы возможным отказаться. С другой стороны, если бы один из них похвалил любой предмет утвари или хотя бы нож в руке Ардана, тот немедленно предложил бы принять эту вещь в подарок.

– Благодарю, брат, – произнес Джамхад, вытирая полотенцем промокшую бороду, – арбуз был очень вкусный, давно не ел такого.

– Самый вкусный из всех, которые мне доводилось пробовать, – поддакнул Алим, водя языком по усам, как сытый кот.

Подобно дяде, он находился в приподнятом настроении и радовался, что можно носить ту одежду, которая ему нравится и удобна, – широкие шаровары, рубаху навыпуск с суконной безрукавкой поверх нее, расшитую тюбетейку, обмотанную чалмой. Ему также было приятно видеть вокруг себя не безвкусно накрашенных американок с голыми животами и ногами, а соотечественниц, блюдущих скромность и достоинство.

Балуца, принесшая поднос со всем необходимым для чаепития, явилась в голубых атласных шароварах, пришитых к носкам, темном платье и клетчатом платке, оставлявшем на виду лишь выпуклые и влажные, как у лани, глаза, ресницы были опущены. Она никогда не позволила бы себе назвать Алима ишаком или павианом.

– Спасибо, ханум, – сказал он, принимая из рук Балуцы пиалу с дымящимся зеленым чаем, источавшим терпкий, насыщенный аромат.

– Будьте здоровы, – поклонилась она и ускользнула, бесшумная, как тень.

– В следующем году хочу еще одну хорошую женщину в наложницы взять, – поделился с гостями Ардан мыслями, все чаще посещавшими его в минуты праздности и безделья. – Средства позволяют. Остановил выбор на турчанке. Немного хромая, но проворная и ласковая. Будет хорошей матерью моим детям, да и мне немало радости доставит. С другой стороны, турчанка. Брать или не брать?

– Почему не взять, – степенно произнес Джамхад, – если достаток есть, если денег хватает. Знаешь, брат, я думаю, что ты сможешь завести не одну, а сразу несколько наложниц. Турчанок, русских, даже американок, если пожелаешь. Целый гарем заведешь. Потому что денег у тебя скоро будет больше, чем инжира на деревьях в твоем саду.

Такое вступление означало, что главный гость решил наконец перейти к делу, и слушатели уселись поудобнее, обратившись в слух, чтобы не пропустить не только ни единого слова из сказанного, но и уловить все нюансы и интонации, которыми так богата речь восточных мужей.

– Это было бы хорошо, – рассудительно проговорил Ардан, осторожно окунув губы в горячий чай. – Но откуда они возьмутся, лишние деньги? – хитро прищурил он один глаз. – Они ведь, в отличие от инжира, не растут на садовых ветвях.

Алим хихикнул, но на него не обратили внимания.

– Да, брат, ты это правильно заметил, – согласился Джамхад, беря в щепоть халву, сочащуюся сладким соком. – Деньги не растут на деревьях. Мужчины их зарабатывают, иногда даже с риском для жизни. Такой способ придумал для нас Аллах.

– Мы готовы на все, только скажите как, уважаемый господин Джамхад, – выпалил Алим, нарушая тем самым неписаное правило никогда не торопить собеседника.

Старшие мужчины покосились на него с неодобрением.

– Разве в Америке тебя не научили, как зарабатывать деньги? – спросил Джамхад с сарказмом. – Ты оттуда не миллионером вернулся, да? Не разбогател на чужбине?

– Американцы предпочитают забирать все себе, – виновато потупившись, ответил Алим. – Нас они за людей не считают. К большому бизнесу на пушечный выстрел не подпускают. Смотрят свысока, сторонятся как прокаженных. Обзывают разными нехорошими словами.

Ему живо вспомнились обидные слова Дины, и выбритые щеки его покрылись румянцем, а усы задергались, словно их тянули за невидимые ниточки.

– Все они такие, неверные, – решил вступиться за племянника Ардан. – Красиво говорят, а поступают коварно и подло. Сердца их лживы, а к рукам их липнет все золото, которое только есть на земле. – Он удрученно покачал головой. – Когда-то я думал, что наши главные враги – русские. Потом воевал с американцами и англичанами. А теперь понимаю: все они одинаковы. Все наши враги.

– Ты правильно понимаешь, – кивнул Джамхад. – Но победить всех одновременно не может даже такой отважный народ, как наш. Поэтому следует бить врагов поодиночке. Заключать временные союзы с одними, потом с другими. И наносить удары по тем, кто этого не ожидает.

– Это очень мудро, уважаемый Джамхад, – кивнул Ардан. – Так мы перебьем их всех, они даже опомниться не успеют. С одними мир, с другими война, потом наоборот. Но… – Ему хотелось спросить про деньги, но он сдержался, задав совсем другой вопрос: – Но чем можем быть полезны я и мой племянник?

– Есть план, – сказал Джамхад, наблюдая, как Алим наполняет его пиалу свежим чаем. – Его, несомненно, подсказал сам Аллах, потому что план этот безупречен. И если мы, верные слуги Всевышнего, сумеем осуществить его великий замысел, мы будем вознаграждены по заслугам. Не только деньгами, но и почетными местами в саду райских наслаждений.

Алим на мгновение зажмурился, представив себя в окружении прекрасных гурий, готовых подчиняться малейшему мановению его пальцев. Гурии были покорны, нежны и обольстительны. Ни одна из них не позволила бы бросить на своего мужчину косой взгляд или задеть его достоинство обидными речами.

– Такие слова звучат сладчайшей музыкой в наших ушах, – заверил высокого гостя Ардан, стараясь не проявлять признаков нетерпения.

– Так слушайте же, – заговорил Джамхад, шумно прихлебывая чай. – Есть далеко на востоке большой город Джабур. Оттуда каждый день летают самолеты во все концы света. Один из них осуществляет рейсы в Исламабад. Вот он-то нам и нужен.

– Мы должны его захватить? – спросил Алим.

В его голосе прозвучала неподдельная тревога. Он отлично знал, что после сентября 2001 года воздушное пиратство сделалось практически невозможным. То, что довелось ему увидеть в разных аэропортах мира, не внушало оптимизма. Повсюду рамки металлоискателей, лазерные и рентгеновские установки, специально обученные собаки, дюжие охранники, камеры слежения и досмотры, досмотры, досмотры…

Разве можно перехитрить спецслужбы мира, превратившие аэропорты в неприступные крепости?

Алим поделился своими сомнениями со старшими. Джамхад покровительственно похлопал его по плечу:

– Успокойся, мой юный друг, я не зря сказал, что замысел пришел свыше. Все предусмотрено. Самолет с пассажирами может быть захвачен и будет захвачен. От вас требуется лишь одно: четкое и беспрекословное выполнение всех приказов. Подробности вы узнаете несколько позже. Сейчас мне нужно только ваше согласие, чтобы я доложил об этом тем, кто меня послал. У нас очень мощная и многочисленная организация, можете быть уверены. Но если у вас есть хоть тень сомнения…

Повисшая пауза длилась недолго.

– Я согласен, – решительно произнес Ардан, хорошо осведомленный о том, какие грозные силы стоят за Талибаном.

– Я тоже, – быстро кивнул Алим.

– Рад слышать, – сказал Джамхад, распрямляя похрустывающие ноги и готовясь встать. – Наша следующая встреча состоится очень скоро. А пока могу сказать, что пятеро наших людей уже ждут сигнала в Джабуре. Это очень отважные и достойные люди. Среди них одна женщина, которая стоит десяти неверных мужчин. Теперь есть вы, – улыбнулся он Алиму, помогавшему ему подняться на ноги. – Поздравляю вас с принятием правильного решения. Вы в команде.

Джамхад счел лишним упоминать о том, что, если бы старый полевой командир и его племянник ответили отказом, обоим было не суждено увидеть завтрашний рассвет. Есть вещи, которые совсем не обязательно произносить вслух.

Недаром же у мусульман сдержанность считается одним из самых похвальных человеческих качеств. Сказано ведь: «Молчание – золото». Посланник Аллаха, мир ему и всеобщее благословение, повелевал людям придерживать языки и молчать, если из уст их не исходит благая речь.

Пока Бабур и Махмуд выполняли возложенную на них миссию, трое остальных членов банды находились в джабурском фуд-корте, или, проще говоря, в дешевой столовой, пропахшей специями, рыбой и кипящим маслом.

Несмотря на поздний час, в зале было шумно и многолюдно. Местные жители и туристы устремлялись к прилавку с одинаковым рвением, потому что цены тут были вполне приемлемы, а блюда готовились на любой вкус: китайские, индонезийские, индийские, японские, корейские и даже итальянские.

У выходцев из аскетичного Афганистана, не привычных к подобному изобилию, просто глаза разбегались, и слюни были готовы потечь по подбородкам.

Но командир, которого звали Али Карими, решил обойтись без излишеств. Подойдя к прилавку, он первым ставил на поднос выбранные яства, а помощник Рустам и подруга Рахима следовали его примеру. Таким образом все поочередно взяли креветочный суп, рис с тушеной курицей и сладкие пончики, которые предстояло запивать апельсиновым соком. Облюбовали столик в углу.

Повинуясь жесту Али, Рустам убрал подальше лишний стул, взял ложку и приготовился наброситься на еду, как изголодавшийся зверь, но был остановлен властным окриком:

– Не спеши, брат! Неизвестно, сколько придется ждать. По улице бродить опасно, можно нарваться на полицию. Пересидим здесь.

Рустам спорить не стал, подчинился беспрекословно. Он был единственным летчиком в группе и знал себе цену, но предпочитал с командиром не спорить, чтобы не нарваться на неприятности.

В Джабур он попал прямиком с похорон матери, состоявшихся в Кабуле. Присутствовало много родственников, мордешхами обмыли покойницу, многочисленные тетки и племянницы недостойно оплакали ее. Тело погребли на правом боку, лицом к Мекке. Могила была несколько глубже, чем соседняя, принадлежащая отцу Рустама, потому что женщина не достойна находиться на одном уровне с мужчиной даже после смерти. Потом поперек земляного холмика положили плоские камни, и печальный обряд завершился.

Нельзя сказать, что Рустам сильно горевал по матери: за последние десять лет он виделся с ней лишь однажды. Профессия летчика позволяла ему много странствовать, и он делал это с удовольствием, коллекционируя сувениры и подружек в разных точках земного шара. Если бы не излишняя суеверность, Рустама можно было бы назвать вполне современным человеком, однако, несмотря на внешний лоск, он продолжал верить во всяких шишиков, мадриахов и гулебибов, которые незримо обитают в укромных уголках, следят оттуда за людьми и стараются причинить им вред всеми доступными способами. Находясь на кладбище, Рустам опасливо зыркал по сторонам, чтобы какой-нибудь дух не застал его врасплох и не вырвал у него клок волос для ворожбы, а во время грозы молился, целуя амулет, надетый ему на шею в раннем детстве. Амулет этот, упрятанный в кожаный чехольчик и подвешенный на шнурке, придавал Рустаму уверенности, которой ему, по правде говоря, частенько недоставало, хотя он тщательно скрывал это от окружающих.

Али Карими амулеты были ни к чему. Он не боялся ничего и никого. Не было такого случая, чтобы он поворачивался к опасности спиной или бежал с поля битвы. Недаром же победа или смерть в бою считается у афганских мужчин одинаково почетными. Для Али была неприемлема «смерть под одеялом»: он знал, что погибнет с оружием в руках, не уронив чести, не растеряв мужества. Презрение к трусости было у него в крови, и любой, столкнувшийся с ним, понимал, что имеет дело с настоящим мужчиной. Ноги при ходьбе он ставил чуть косолапо, руки постоянно сжимал в кулаки, на мир смотрел исподлобья или с оценивающим прищуром. Малоподвижное лицо, немигающий взгляд и резкие носогубные складки делали его старше, чем он был на самом деле.

До того как стать боевиком, Али занимался, если так можно выразиться, разрешением имущественных разногласий у себя в округе. Дело в том, что долговые споры афганцев решаются в соответствии с древним обычаем «бармата». В том случае, если должник по каким-то причинам отказывается вернуть долг, у него угоняют скот или же похищают кого-нибудь из близких, требуя выкуп. К услугам Али прибегали обычно одинокие старики или женщины, лишившиеся кормильцев, и он никогда не отказывался им помочь. Так было, пока он не выкрал любимую дочь одного богатого негодяя, который несколько лет не возвращал деньги обедневшему крестьянину. Дочь звали Рахима, это она сейчас сидела с Али за одним столом, отщипывая кусочки от куриного крылышка и отправляя их в рот.

Похитив эту прелестную девушку, краше и милее которой не было никого на свете, Али, не сдержавшись, взял ее силой, взял грубо и неистово. За это ему грозило как минимум отсечение носа или уха, однако по прошествии бурной ночи Рахима сказала, что не выдаст его. Оказалось, что, хоть она и сопротивлялась как разъяренная кошка, похититель понравился ей с первого взгляда и она не желала ему зла. Быть с ним рядом всегда и везде – вот чего хотело ее горячее девичье сердце.

Посовещавшись, влюбленные решили бежать из страны, потому что здесь не было места обесчещенной девушке. Помыкавшись по свету, они осели в Пакистане, а там отважному мужчине всегда найдется работа. Правда, Рахима предупредила, если Али ее оставит одну, она вскроет себе вены или упадет грудью на острый нож, и, судя по ее сверкающим глазам, это не было пустой угрозой.

С тех пор они не расставались ни на один день.

Конечно, Рахима была счастлива, что повстречала свою любовь, но втайне мечтала о свадьбе, со сватовством, пиром на весь мир, подарками и муллой, который благословил бы и освятил брачный союз.

Надежды на это было мало. Рахиме даже некому было пожаловаться на судьбу, потому что, во‑первых, ее чаще всего окружали суровые малознакомые мужчины, а во‑вторых, афганский этикет запрещает обсуждать любовные ситуации не только с посторонними людьми, но и с близкими родственниками.

А сильнее всего угнетала бедняжку вынужденная бездетность, которая на родине всегда вызывала насмешки и презрение. Понимая, как ей тяжело живется, Али поклялся, что участие в угоне самолета станет их последним заданием. Получив баснословное вознаграждение, он и Рахима намеревались поселиться в какой-нибудь тихой стране, нарожать кучу детишек и растить их, радуясь каждому дню, прожитому вместе.

В это хотелось верить. Но почему-то не получалось.

– Что с тобой? – спросил Али у Рахимы и едва не добавил: «любовь моя», чего никак не следовало делать при посторонних.

Она взглянула на него и едва заметно пожала плечами:

– А что со мной не так?

Рустам притворился целиком увлеченным поглощением пончиков, но, разумеется, прислушивался к разговору. Выяснение отношений между возлюбленными интереснее любого сериала. Ноздри Рустама шевелились, как у собаки, уловившей манящий запах.

Неожиданно Алиму захотелось пырнуть его вилкой или прогнать из-за стола пинками, но он был настоящим мужчиной и был обязан сдерживать порывы.

– Ты плохо ешь, – сказал он, указывая взглядом на тарелку возлюбленной. – Почти все оставила.

– Не хочется. – Рахима отложила надкушенный пончик и поднесла к губам стакан с соком.

Она не пользовалась косметикой, если не считать черного карандаша и туши для того, чтобы делать свои выразительные глаза еще выразительнее, а длинные ресницы – еще длиннее. Рубашка оливкового цвета придавала ее облику что-то воинственное, а джинсы сидели на ней как влитые. Али подумал, что сегодня ночью непременно наведается к ней, пока остальные будут спать. Делить с Рахимой спальню открыто было нельзя. Это могло спровоцировать других мужчин на глупости и привести к раздору внутри банды. Али не боялся ни Рустама, ни Бабура, ни Махмуда и был уверен, что справится с любым из них или со всеми сразу, но конфликт закончился бы кровопролитием, а сейчас это было непозволительной роскошью.

– Надо есть, – строго произнес Али. – Прошу тебя. Скоро нам понадобятся силы, много сил.

– У меня сил хватит, – заверила его Рахима. – Вот терпения может не хватить – это да.

Не поднимая головы, Рустам перевел взгляд с девушки на командира и обратно.

– Я должен тебя уговаривать? – тихо спросил Али.

– Никто тебя не просит меня уговаривать, – ответила Рахима.

Рустам уставился в стакан, поднесенный к губам. Он просто диву давался. Рахима позволяла себе капризничать и перечить мужчине, а тот не реагировал. Это было не просто странно, это было что-то из ряда вон выходящее.

Али тоже чувствовал, что проявляет излишнюю уступчивость.

– Ешь, – сказал он коротко и слегка свел брови, между которыми образовалась суровая вертикальная складка.

– Я не голодна.

В принципе, Рахиме не очень-то хотелось спорить, да и повод был пустячный, но, пожив некоторое время за пределами Афганистана, она незаметно изменила взгляды на многие вещи, казавшиеся ей прежде очевидными. Почему мужчины всегда и во всем правы? Почему они помыкают женщинами, как рабынями? Кто сказал, что именно это угодно Аллаху? Может быть, если бы Коран написала женщина, то и законы в нем были бы другие?

Рахима бесстрашно встретила взгляд Али, устремленный на нее. На его висках вздулись изломанные вены, ноздри увеличились в объеме, глаза сделались страшными.

– Ты не слышишь, что я тебе сказал? – тихо, очень тихо спросил он.

Рустам исподтишка посмотрел на него и поспешил уткнуться в тарелку, на которой давно ничего не было.

Рахима по-прежнему не отводила взгляд. Она понимала, что Али просто не может отступить, но она тоже не собиралась отступать. Гордость, пробудившаяся в ней, была подобна неожиданно распрямившейся пружине. Казалось, нет сил заправить эту гордость обратно, туда, где она годами сохранялась под прессом нравов и обычаев.

– Я слышала, что ты сказал, – проговорила Рахима звонким, вибрирующим от напряжения голосом. – Но ты тоже слышал: я не голодна. Я не хочу есть, понимаешь? Имею я право хотеть или не хотеть?

– Конечно, – кивнул Али. – Его глаза потускнели, как будто в них выключили огоньки подсветки. – У всех есть такое право. И я хочу, чтобы ты ушла. Это мое желание.

– Что?

Рахима подумала, что ослышалась. Возлюбленный не мог прогнать ее из-за такого пустяка, как отсутствие аппетита и плохое настроение. Смягчи Али тон, сделай хотя бы намек на просительную интонацию, и Рахиму не пришлось бы уговаривать. Но он этого не сделал. И ситуация зашла в тупик.

– Уходи, – тихо повторил Али. – Я не хочу спорить с тобой, женщина. Просто уходи.

Потрясенная Рахима встала. Она представила, как идет мимо посетителей фуд-корта, как выходит на улицу, как…

Что – как? Что дальше? Ей некуда идти, не к кому обратиться за помощью, негде взять денег на еду и ночлег. Она совсем одна в этом огромном, чужом, равнодушном городе, где никому нет дела до беженки из Афганистана. Но даже не это самое страшное. Хуже всего, что она больше никогда не увидит своего возлюбленного, не услышит его страстный шепот в ночи, не убедится вновь, каким он может быть нежным и внимательным, когда рядом никого нет. И ведь он не бросится ее догонять, не изменит своего решения, как бы больно ему ни было. В этом его сила. Сила мужчины, который не просто знает, чего хочет, но и умеет добиться своего. Что способна противопоставить этому слабая, растерянная, беспомощная женщина?

– Разреши мне остаться, – пролепетала Рахима, снова садясь и опуская дрожащие ресницы, под которыми начали собираться слезы.

Несколько секунд, показавшихся вечностью, Али смотрел на нее, не произнося ни слова. Потом разжал губы и произнес:

– Тогда ешь, женщина. Мы пока что не настолько богаты, чтобы выбрасывать деньги на ветер.

Остывший рис был как резиновый и не лез в горло, но Рахима заставила себя жевать и глотать, жевать и глотать. Курицу она тоже доела. И пончик. И влила в себя ненавистный апельсиновый сок. А потом заглянула в глаза Али и спросила:

– Теперь ты доволен?

– Нет, – ответил он, – я очень недоволен твоим сегодняшним поведением, но ты можешь остаться…

Он хотел еще что-то добавить, скорее всего, короткое слово «пока», но зазвонил телефон, и недосказанное так и осталось недосказанным.

– Приезжайте в гости, – сказал Бабур в трубку. – Хозяин не возражает.

Это означало, что хозяин виллы не только не возражает, но и не дышит.

Махмуд, слушая телефонный разговор, стоял рядом в безнадежно испачканной рубахе. Она выглядела так, словно какой-то злой шутник брызнул на нее красной краской из баллончика. Капельки крови попали даже на его лицо. Пытаясь стереть их, он лишь размазал кровь по щеке, но пока что не осознавал этого, мысленно находясь все еще там, в спальне. Пережитое волнение было слишком сильным, чтобы забыть его вот так, сразу. По-настоящему привыкнуть убивать не способен ни один нормальный человек. Махмуд не был ни садистом, ни маньяком. Он отбирал жизни, только когда этого требовали обстоятельства. Не ради удовольствия.

Забравшись на скат кровли над входом, он без труда перебрался на балкон, а оттуда проник в спальню, добрую половину которой занимала громадная кровать – призрачное светлое пятно в темноте.

«Зачем такая большая кровать мужчине, который живет один?» – спросил себя Махмуд, но удивление длилось лишь доли секунды. За этот кратчайший отрезок времени афганец успел покрыться мурашками.

Хозяин дома жил не один. Во всяком случае, спал он точно не один. Потому что одна из двух подушек была занята женской головой. В том, что голова принадлежит именно женщине, не позволяли усомниться длинные волосы, разметавшиеся по подушке. В призрачном лунном свете они казались живыми, шевелящимися.

– Майкл? – сонно пробормотала незнакомка. – Что ты там делаешь?

Это было произнесено на неизвестном Махмуду языке, но он непостижимым образом понял вопрос и, застигнутый врасплох, застыл на месте, как изваяние. Было слышно, как где-то капает вода и ветер шелестит листвой снаружи. Если бы не эти звуки, происходящее можно было бы принять за сновидение.

Махмуд провел языком по пересохшим губам. Он понятия не имел, как быть дальше. Ему было велено зарезать мужчину, когда тот поднимется наверх, но ни о каких женщинах речи не шло. Что делать? Убивать? Пощадить? Отрывочные мысли мелькали в голове и пропадали, не оставляя следа. И решение не приходило. Махмуд оглянулся на распахнутую дверь балкона и снова уставился на женщину, оторвавшую голову от подушки.

До его ушей донесся скрип лестницы, и он запаниковал. Приученный беспрекословно выполнять приказы, Махмуд не умел принимать самостоятельные решения. Если бы мужчина продолжал подниматься в спальню, он, скорее всего, развернулся бы и обратился в бегство. Но шаги почему-то отдалились. Как будто хозяин что-то забыл в комнате и вынужден был вернуться.

Этот момент стал переломным. Опомнившись, Махмуд прыгнул – прыгнул не так, как это сделал бы человек, привыкший сохранять вертикальное положение, а по-кошачьи, развернувшись в полете параллельно полу и вытянув руки вперед. Упав на свободную половину кровати, он вопреки законам физики не остался лежать плашмя, а вновь взмыл в воздух, хотя не было заметно, чтобы он оттолкнулся.

Женщина, на которую он приземлился всей массой, как раз собиралась завизжать, но удар заставил ее выпустить из груди набранный воздух. Она лишь охнула, тихо и обреченно, когда холодная сталь полоснула ее по горлу.

Боли не было. Женщина смотрела в глаза навалившегося на нее Махмуда, ощущала запах чеснока, исходящий из его рта, и думала, что ее собираются насиловать. Будучи профессиональной проституткой или девушкой по вызову, как она предпочитала называть себя даже в мыслях, женщина не очень-то испугалась. Ее шее было мокро и горячо, но она решила, что это от дыхания незнакомца и слюны, капающей у него изо рта.

«Как пес», – пронеслось у нее в голове, и с этой мыслью она унеслась куда-то туда, где становилось все темнее, все холоднее и так одиноко, что лучше было бы не рождаться на свет, чтобы не познать потом это безраздельное, бесконечное одиночество.

Махмуд посмотрел в угасающие глаза жертвы, легко оторвался от нее и спрыгнул с кровати.

Это было сделано очень вовремя! Ступеньки певуче скрипели совсем рядом, свидетельствуя о том, что хозяин дома уже почти добрался до площадки второго этажа. Набросив на мертвую женщину одеяло, Махмуд метнулся на другую сторону кровати и упал навзничь, растянувшись на полу лицом вверх. Его грудь неровно вздымалась, сердце норовило выскочить из грудной клетки, ладонь вспотела так, что удерживать в ней нож было почти так же трудно, как мокрый брусок мыла.

– Эй, как тебя там? – позвал мужчина. – Ламан? Лаван? Хватит дрыхнуть, пора деньги отрабатывать.

И снова, услышав незнакомую речь, Махмуд каким-то образом понял, о чем толкует мужчина. Он с трудом сдержал нервный смешок, представив себе выражение лица этого типа, заглянувшего под одеяло. Бедняжка Ламан или Лаван никак не могла откликнуться с того света.

Зажегся свет, и Махмуд инстинктивно зажмурился, понимая, что две-три секунды – и его обнаружат. Тогда, непостижимым образом оттолкнувшись от пола спиной, затылком и пятками, он появился из своего укрытия.

Лысый мужчина, протянувший руку к накрытой с головой подружке, тупо посмотрел на него. Глаза у него были сонные, набрякшие, влажные губы блестели.

Шестое чувство подсказало Махмуду, что, если он прыгнет на противника, тот перехватит его и окажет яростное сопротивление с перекатыванием по полу и беспорядочными ударами куда попало. Чтобы не допустить этого, афганец обогнул кровать и двинулся вперед медленным шагом, выставив перед собой окровавленное лезвие. Кто-кто, а он отлично знал, как действует вид оружия и крови на слабых городских мужчин, не имеющих военного опыта.

– Нет убивать тебя, – успокаивающе приговаривал Махмуд на ломаном английском языке, одновременно приближаясь к лысому. – Тсс! – приложил он палец свободной руки к губам. – Деньги-деньги. Есть деньги-деньги?

– О, деньги! – Хозяин дома даже обрадовался, хотя радоваться было нечему. – Карточки. Много карточек, ю си? Кардз… – Он несколько раз ткнул пальцем вниз. – Там, в холле. Бумажник, андерстенд?

– Ес, – сказал Махмуд и нанес три последовательных удара ножом: в печень, в живот, в левую сторону груди.

Последний выпад получился неудачным, нож попал в ребро и соскочил, оставив на теле лишь косой порез. Мужчина сделал шаг назад и впечатался спиной в стену. Его глаза и рот широко раскрылись. Опасаясь, что сейчас он заорет во всю глотку, Махмуд полоснул его по шее.

Резать аорту человеку, стоящему напротив, совсем не то, что проделывать это с лежащим. Ударившая фонтаном кровь брызнула на Махмуда, который предусмотрительно отпрянул, но не так проворно, чтобы сохранить одежду чистой.

– Сволочь! – выругался он, глядя на заляпанную рубашку. – Одни неприятности от твоего дома.

Продолжая смотреть на Махмуда выпученными глазами, хозяин съехал по стене на пол, посидел так секунду-другую и уронил голову на плечо. Казалось, он чего-то ждет, но предложить ему больше было нечего.

– Сдохнешь ты или нет? – сердито спросил Махмуд и пнул умирающего ногой. – Давай-давай. Тебе же лучше будет.

Мужчина издал хрипящий звук, поднял руку, чтобы зажать рану на горле, но тут же уронил ее и затих.

Дело было сделано. Неприятная работа, грязная, однако кто-то же должен ее выполнять. Женщины рожают, мужчины убивают, так повелось на этом свете, и не видно этому ни конца ни края.

Машинально вытирая лицо, Махмуд спустился на первый этаж, где застал Бабура разговаривающим по телефону. Было немного обидно, что он даже не подождал, пока Махмуд расскажет, как справился с работой.

– Да, – говорил Бабур в трубку. – Приезжайте. Калитка будет открыта… Не включать свет? Хорошо. Ага… Ага…

Закончив разговор, он сложил мобильник и сунул его в нагрудный карман рубахи. Его лицо ничего не выражало.

– Ты даже не спросил меня, как там было наверху, – с упреком произнес Махмуд.

– А что спрашивать? Я все слышал. А теперь вижу. – Бабур выразительно посмотрел на грудь Махмуда, забрызганную кровью.

– Не все ты слышал и не все видел, – криво усмехнулся тот.

– Ты про что?

– Пойдем, покажу.

Поманив Бабура за собой, Махмуд стал подниматься по лестнице. Ему вспомнилось, что совсем недавно по этим самым ступеням ступали ноги покойного, и он подумал о том, насколько изменчива, насколько непредсказуема судьба человека. Не зря говорят, что на все воля Аллаха. Человек сам ничего не решает. Он, например, идет к себе в спальню, чтобы забраться под одеяло к своей женщине, а она оказывается мертва, а еще несколько секунд спустя умирает и он, и уже ничего не изменить, не исправить, и человек отправляется туда, где ему воздастся за кратковременное земное существование. И если человек этот не читал при жизни правильные молитвы и не верил в правильного бога, как Махмуд или, скажем, Бабур, то ему не позавидуешь. Какое счастье, что они родились в исламской стране, где чтут Аллаха и его законы!

Войдя в спальню первым, Махмуд скромно отошел в сторону, давая товарищу возможность оценить его работу. Вокруг сидящего у стены трупа образовалась лужа такого цвета, словно здесь разлили бидон гранатового сока.

– Осторожнее, не наступи, – предупредил Махмуд.

– Вижу, не слепой, – проворчал Бабур.

– Подними одеяло.

– Кто там лежит?

– Открой – увидишь.

Бабур неохотно откинул одеяло. Осмотрев женский труп, он заметил:

– Красивая.

– Да, очень, – согласился Махмуд.

– Успела испугаться?

– Немножко.

– Жаль, что пришлось такую красавицу убить.

– Жаль, но меня сейчас не это волнует.

– А что тебя волнует?

– Интересно, откуда она здесь взялась?

– Ну, не по воздуху же прилетела.

– Это я и сам знаю, брат. Но почему она здесь, если этот лысый должен был находиться один? И кто она такая? – Махмуд взобрался на кровать с ногами, чтобы лучше видеть женское тело. – На жену не похожа. Любовница, наверное.

– Сейчас выясним.

Перегнувшись над темно-красной лужей, Бабур завладел дамской сумочкой, валявшейся на тумбочке. Извлеченные оттуда трусики он бросил в лужу. Паспорт полистал и вернул обратно, не разобравшись в незнакомых буквах, отдаленно похожих на арабские. Потом извлек из сумочки целую гору маленьких ярких упаковок и объявил:

– Она была проституткой. Никто ее не хватится.

– Почему ты так решил? – удивился Махмуд.

– Это презервативы, – пояснил Бабур, кидая один пакетик товарищу. – Замужние женщины не пользуются презервативами. Порядочные тоже. Значит, ты прикончил шлюху. Она явилась сюда по вызову.

Махмуду стало немного обидно, что он не догадался первым проверить сумку, тем более что там и деньги нашлись – пересчитав купюры, Бабур сунул их в карман.

– Так нечестно, – заявил Махмуд, чувствуя себя обманутым. – Добычу надо поровну делить.

– Нет.

– Почему это нет?

– Деньги отдадим Али, – сказал Бабур. – Он у нас главный, вот пусть и решает, что с ними делать.

– А нам разве ничего не полагается? – возмутился Махмуд, подразумевая в первую очередь себя, проделавшего основную работу.

– Можешь выбрать себе чистую рубаху. И брюки, если хочешь. Ты ведь хотел новые?

Бабур осмотрелся, нашел стенной шкаф, распахнул створки и принялся рыться внутри. Не торопясь присоединиться к нему, Махмуд сверлил его спину тяжелым взглядом и чувствовал неприязнь к напарнику, распоряжающемуся чужими деньгами как своими. А еще он думал, что надо будет незаметно пошарить по карманам одежды мертвого мужчины и поискать его бумажник. Не для того, чтобы вручить его Али. На этот счет у Махмуда имелись собственные соображения.

Алиму и в голову не приходило, что Аллах может осуждать его за убийство подвыпившей, но, в общем-то, безобидной американки. Не думал он также, что Аллаху мог бы не понравиться план, принятый руководством Талибана.

«С нами бог» – известная присказка всех фашистов, террористов и погромщиков. У нее бывают вариации, но незначительные. Это позволяет убийцам и агрессорам считать себя правыми, а своих жертв – неверными, заблуждающимися, предателями.

Алим Карани не был исключением. Предстоящий захват самолета с пассажирами не представлялся ему преступлением.

Он специально выбрал такой рейс, чтобы полететь самолетом «Боинг‑737‑800» и воочию увидеть, с чем ему придется иметь дело. Увиденное впечатляло. Самолет представлял собой сорокаметровую махину высотой с трехэтажный дом. В нем свободно умещалось более полутора сотен пассажиров. Развивая скорость до 850 километров в час, «Боинг» был способен пролететь 5400 километров без дозаправки. В Интернете Алим вычитал, что в топливных баках самолета закачано более 25 тысяч литров горючего. Ну, а сам он весил 63 тонны – эдакий гигантский обтекаемый снаряд, способный разнести не только небоскреб, а также дамбу или атомную электростанцию.

Сидя в комфортном кресле и поедая ветчину с зеленым горошком, Алим подумал, что в скором будущем человечеству придется отказаться от использования воздушного транспорта, потому что мулла Мохаммад Джамхад и стоящие за ним талибы, похоже, изобрели способ, с помощью которого угоны самолетов могут стать массовыми. Запад не сделал правильных выводов после одиннадцатого сентября. Что ж, эти выводы будут сделаны в ближайшем будущем.

Несмотря на то что Алим прекрасно усвоил свои задачи и действия, он не мог не волноваться, когда вспоминал о своей ответственности и о том, как высоки ставки в предстоящей игре. Поэтому, уставившись в окно, пытаясь задремать или урывочно посматривая на экран с мельтешением какого-то дешевого боевичка, он то и дело заставлял себя мысленно проговаривать пункты, которые нужно выполнить в первоочередном порядке.

Вступить в контакт с группой Али Карими. Встретиться с командиром лайнера Аббасом Рахманом. Завербовать его. Отрапортовать об успехах в Кандагар. Получить новые указания.

Совершенно потеряв нить сюжета фильма, Алим сомкнул веки и постарался отключить мозг, снова и снова прокручивавший одно и то же. Чтобы отвлечься, он стал визуализировать Рахиму Мангани, знакомую ему пока что только по фотографии. Однако образ восточной красавицы рассеялся, оставив перед мысленным взором Дину Митчелл. На ее шее багровели отпечатки пальцев, она тянула свои руки вперед, чтобы заключить Алима в ответные объятия…

Шайтан!

Вздрогнув, он проснулся и очумело посмотрел по сторонам. В салоне было тихо, пассажиры отдыхали, в конце прохода виднелась стюардесса, увозящая тележку с грязной посудой. Алим провел рукой по лбу и обнаружил, что она блестит от пота, хотя кондиционер в самолете работал исправно и многие укутывали ноги пледами.

Он помассировал лицо и, решив выпить кофе, чтобы не спать в пути, позвал стюардессу, идущую по проходу:

– Плиз! Мэй ай дринк а кап оф каффе? Стронг, вэри стронг… Чашечку крепкого, очень крепкого кофе.

Получив требуемое, сделал глоток и поморщился. Сосед, тощий старик в футболке с изображением голубя и надписью «Peace», поинтересовался по-английски:

– Плохой кофе?

– Нет, – ответил Алим. – Просто отвратительный.

– В самолете всегда дают отвратительный кофе, – поделился своими наблюдениями старик. – Поэтому я не заказываю. Джим Рональдс, Оклахома.

Он протянул руку. Алим пожал ее, вежливо улыбнувшись, и тоже представился. Во взгляде старика что-то неуловимо изменилось, когда он понял, что имеет дело с афганцем.

– Отличная страна, – сказал он фальшивым тоном, каким обычно разговаривают с больными врачи. – Древняя и очень красивая. Горы, мечети…

Не зная, что еще добавить, он замолчал. У него было гладко выбритое лицо и шея, похожая на кое-как ощипанную курицу. «Плохо видит, – догадался Алим. – Дряхлый, песок сыплется, а все равно считает меня человеком второго сорта».

– Я живу в Ньюарке, – небрежно произнес он. – У меня жена американка.

– О! – приятно удивился старик. – Есть дети?

– Двое. Ждем третьего.

– Поздравляю. Можно взглянуть?

Алим понял, старик ждет, что ему покажут пару семейных снимков, которые эти чокнутые американцы повсюду таскают с собой.

– Бумажник оставил в чемодане, – соврал он. – Жаль. Моя Дина – настоящая красавица. Завяжет рубаху узлом, наденет шорты – глаз не оторвать.

– Когда-то моя жена тоже носила шорты. – Джим Рональдс захихикал, видимо представив свою старушенцию в столь легкомысленном наряде. – Но это в прошлом. Вот… – Он сунул под нос Алиму раскрытый бумажник с прозрачным окошком, в которое был вставлен снимок целого семейства, улыбчиво скалящегося в объектив. Пришлось покивать головой и показать большой палец. – Я был в Кабуле у старшего сына, – доверительно произнес старик, щелкая желтым ногтем по фотокарточке. – Он служит там. Теперь лечу навестить младшего. У него бизнес в Джабуре.

«У вас, американцев, везде бизнес», – подумал Алим с ненавистью, а вслух спросил:

– Понравился Кабул?

– О да. Красивый город. И мир. Это так здорово, когда мир, не правда ли?

– Конечно, – улыбнулся Алим, а про себя решил, что, если следующая акция будет проводиться против Америки, он примет в ней участие с особенным удовольствием. – Соединенные Штаты очень помогли нам.

– Это наш долг, – произнес старик.

Алим отдал пустую чашку стюардессе, сослался на головную боль и притворился спящим. Иначе он за себя не ручался. Так и подмывало впиться пальцами в неаккуратно выбритый кадык соседа и сдавить изо всех сил, чтобы не слышать больше глупой болтовни. «Велик Аллах, – подумал он, – но зачем он создал этот чванливый, бесполезный народ?»

И задремал, не ожидая ответа на свой вопрос.

Когда обреченный «Боинг» наконец взлетел, Алим едва не подпрыгнул от радости. Стоя перед информационным табло, он слушал объявление и, не веря своим ушам, все перечитывал строчку со столь важной для него информацией.

Свершилось!

Но, господи, как же он устал…

Подойдя к громадному зеркалу, Алим оглядел себя с ног до головы и остался доволен увиденным. На него смотрел сильный, уверенный в себе мужчина с красивыми усами и твердым взглядом. Ладони больше не потели, тревога, глодавшая изнутри, сменилась чувством эйфории. Перехватив обращенный на него взгляд симпатичной азиатки в белом платье, Алим приосанился и подмигнул. Поспешно отвернувшись, она отошла подальше, но даже это не смогло испортить настроение.

Выйдя из здания аэропорта, он выбрал спокойное местечко, где не было скопления народа, подставил лицо тугому, теплому ветру и несколько секунд стоял неподвижно, наслаждаясь покоем и чувством облегчения. Словно непосильный груз свалился с его плеч. Будущее виделось в радужных красках.

Достав телефон, он позвонил дяде. Ждать ответа пришлось целую вечность, по крайней мере, так ему показалось.

Когда Ардан ответил, Алим выпалил:

– Все получилось!

– Ты уверен? – спросил дядя.

– На сто процентов! Самолет взлетел! Они на борту!

– Не ори, я тебя прекрасно слышу. Как пилоту удалось провести их на самолет?

Упоминание о пилоте Алиму не понравилось. Героем сегодняшнего дня был он, а не какой-то там Аббас Рахман. Не хотелось, ох как не хотелось уступать ему лавры первенства.

– Он исполнил мой план, дядя, – заговорил Алим, уже сам веря, что план пришел в голову лично ему, а не пилоту. – Отличный план. У твоего племянника голова варит!

– Рассказывай, – предложил Ардан. – Только поменьше хвастайся, племянник. Мужчине это не пристало.

– В общем, так, дядя, – откашлявшись, заговорил Алим. – Утром мы отправились на базар и купили там ковры.

– Ковры?

– Ну да, большие красивые ковры. Лишнее отрезали, а в то, что осталось, закатали пятерку Али вместе с ним самим. Он был последним, так что мне пришлось немало повозиться, чтобы затащить его в фургон. – Он вспомнил, как умышленно уронил ковровый рулон, а потом дважды наступил на него, и хихикнул. – Сверху все обмотаны скотчем, но у них ножи. Я лично проследил, чтобы они их наточили как следует.

– Значит, их сунут в грузовой отсек? – догадался Ардан.

– Совершенно верно, дядя. Скоро пилот их оттуда выпустит, и они окажутся на свободе.

– Это ты хорошо придумал, мой мальчик. Хвалю.

Польщенный Алим улыбнулся, ведь никогда прежде суровый дядя не называл его своим мальчиком и очень редко удостаивал похвалы.

– Я старался, чтобы все прошло как надо. Правда, пришлось потратиться. Подкуп дежурного аэропорта, грузчиков. Микроавтобус купил дорогой, за тридцать пять тысяч. Ну, и ковры обошлись в пять. В общем, деньги закончились.

Сделав это заявление, он напрягся, гадая, не возмутят ли дядю столь щедрые траты. Этого не произошло.

– Я тебе сегодня вышлю по «Вестерн-Юниону» еще тысяч десять, – пообещал Ардан. – Эти затраты окупятся.

«Уф-ф…» – Алим провел ладонью по взмокшему лбу. Сегодня он стал богаче на пятнадцать тысяч долларов. Это окрыляло. Вот что значит действовать смело и решительно.

– Спасибо, дядя, – с чувством произнес он. – Теперь расскажи мне, что я должен делать дальше?

– Пока ничего, – ответил Ардан после недолгой паузы. – На виллу не возвращайся. Поселись в каком-нибудь отеле и жди звонка. Все. До связи.

Мобильник умолк. Алим сунул его в карман и отправился к стоящим у аэровокзала такси. Его сердце ликовало.

Орел, зависший над ущельем, казался такой же неизменной частью пейзажа, как серые скалы и нагромождения таких же серых валунов, напоминающих черепа и кости каких-то доисторических исполинов. Небо, затянутое облаками, было таким бесцветным, что художнику, вздумай он его нарисовать, не понадобилось бы никаких других красок, кроме черной и белой. Но вряд ли кого-нибудь из живописцев смог бы прельстить этот суровый и вместе с тем унылый пейзаж.

«Эти места создавались для кого угодно, только не для человека», – думал Лонгман, гоня «Хаммер» по дороге, которая представляла собой накатанную полосу поверх пыльной каменистой равнины. Его раздражал запах чеснока, исходивший от кого-то из сидящих в салоне. Кроме того, от этих дикарей нещадно разило по́том. Вряд ли они подозревали, что в цивилизованном обществе принято принимать душ как минимум дважды в день.

– Давно вы не бывали в наших краях, мистер Лонгман? – промолвил мулла Мохаммад Джамхад, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

«Не твое дело, старый стервятник», – мысленно ответил американец, но вслух произнес совсем другие слова:

– О, давно, очень давно. Так здорово снова очутиться на этой прекрасной древней земле. И люди, какие замечательные люди у вас живут! Здесь мой второй дом. Может быть, в предыдущем воплощении я жил в Афганистане?

Риторический вопрос повис в воздухе. Никто из присутствующих, если не считать самого мистера Лонгмана, не верил в карму и перерождение душ. Впрочем, сам он тоже был весьма далек от мистики, поэтому развивать тему не стал, а съехал с дороги, заставил «Хаммер» описать широкую дугу и остановился таким образом, чтобы видеть все происходящее в долине.

– Для начала, – сказал он, усаживаясь на водительском сиденье вполоборота, – хочу поблагодарить каждого из вас за ощутимый вклад в общее дело.

Джамхад, Ардан и Алим, только что добравшийся до Афганистана, дружно закивали головами, словно хотя бы приблизительно понимали, какое общее дело может быть у афганцев с американцами и где та точка, в которой сходятся их интересы. На самом деле Талибан видел в США, и в частности в ЦРУ, подлых предателей, с которыми однажды предстояло поквитаться, как это сделал несколько минут назад Али, заколовший обманутого летчика. Афганские боевики и радикальные исламисты сотрудничали с американскими спецслужбами исключительно из-за денег. Они понимали, что деньги эти грязные, но других попросту не было.

– Спасибо… спасибо… спасибо… – наперебой заговорили трое мужчин, окружавшие Лонгмана.

На переднем сиденье устроился Джамхад, полагавший, что это место – самое почетное. Точно так же думали Ардан и Алим, расположившиеся позади. Если молодой человек пока не мог претендовать на то, чтобы самому выбирать, где ему сидеть, то его дядя втайне чувствовал себя униженным. Ведь это его люди выполнили главную работу, пока Джамхад отсиживался в тени, давая оттуда распоряжения. Вероятно, по этой причине изъявления благодарности у Ардана получились самыми сдержанными.

Лонгман списал это на природную угрюмость вожака боевиков и не придал этому значения. Ему не терпелось донести до слушателей безупречный план, разработанный им в тишине своего кабинета в Лэнгли.

– С этой минуты, – начал он, поочередно обращая значительный взгляд на каждого из присутствующих, – операция вступает в новую фазу. В решающую фазу, я бы сказал. Потому что все, что происходило до сих пор, было лишь прелюдией.

– Прелюдией? – переспросил Ардан, хмуря лоб под смоляными, с проседью, кудрями.

– Это значит вступление, дядя, – пояснил Алим, довольный тем, что представился случай блеснуть своей эрудицией. – Прелюдия, интерлюдия, преамбула… Все это синонимы.

– Правильно, – кивнул Лонгман с благосклонной улыбкой. – Чувствуется, что ты не зря провел время в Америке, мой друг.

– Я окончил престижный колледж и работал в солидной компании, мистер.

– Да, я в курсе. Если бы не тот прискорбный случай с сотрудницей, которую нашли мертвой после веселой восточной вечеринки, ты мог бы сделать неплохую карьеру, я полагаю.

– Какая сотрудница? – насторожился мулла Джамхад, уставившись на племянника Ардана.

Тот успел пожалеть о том, что открыл рот, и как можно более беспечно отмахнулся:

– Так, пустяки. Убили какую-то американку, но я здесь ни при чем.

– Ее задушили, если мне не изменяет память, – уточнил Лонгман с чарующей улыбкой. – А заодно сломали пару шейных позвонков. Но в самом деле, это дело прошлое, не будем его ворошить. Мы ведь собрались здесь по другому поводу.

«Знает, – пронеслось в голове Алима. – Пронюхал, подлая шпионская крыса! Получается, я у него теперь на крючке. Если сделаю что-то не так, мне крышка. У американского правосудия длинные руки, из которых не вырвешься. Депортируют меня в США, и никто слова против не скажет. Ни дядя, ни Талибан за меня не вступятся. Вся надежда на этого ушлого американца. Ни в коем случае нельзя его злить. Тогда, глядишь, он и не даст информации ходу».

– Мне не терпится услышать ваш план, мистер Лонгман, – сказал Алим, чем вызвал недовольные взгляды двух старших сообщников. Встревая в беседу, он нарушал тем самым все нормы приличия.

– Помолчи, племянник, – строго оборвал его Ардан. – Здесь собралось достаточно взрослых, умудренных опытом мужчин, чтобы обсуждать важные вопросы без твоих реплик.

– В хадисе Пророка, – заметил Джамхад, – ясно сказано, что человек должен беспокоиться за свою жизнь, не тратить ее в пустословиях, дабы не остаться без ответа в тот день, когда у него спросят: «Куда ты израсходовал свою молодость, что ты сделал с этими прекрасными годами своей жизни?» Ты слишком болтлив для мужчины, юноша. Надеюсь, мне не придется делать тебе замечание дважды.

Алим прижал ладонь к губам, показывая, что будет нем как рыба.

Тогда Карл Лонгман продолжил:

– Сразу после совещания следует привезти сюда всю взрывчатку, которую обещал предоставить Талибан. Она в наличии?

– Хранится на складе в часе езды отсюда, – ответил Джамхад. – Сухая, готовая к употреблению. Я распорядился проверить несколько брикетов. Полный порядок.

– Прекрасно, – кивнул Лонгман. – Взрывчаткой и бочками с бензином забьете грузовой отсек «Боинга». Под завязку. – Он вопросительно посмотрел на Ардана: – Камикадзе готовы?

– Камикадзе? – переспросил тот.

Алим хотел объяснить, кто они такие, но прикусил язык, чтобы не навлечь на себя гнев старших. Вместо него голос подал Джамхад:

– Ты говоришь о шахидах?

– Да, – кивнул Лонгман. – Я говорю о шахидах. О смертниках. Или, как вы их еще называете, о мучениках Аллаха.

– Я подобрал двоих, – с важным видом произнес Ардан. – Оба окончили курсы управления самолетами, но Мустафа Тарвал разбирается в этом лучше, поэтому я назначил его командиром. Ему будет помогать Камиль Хакмал.

– В какую сумму обошлась вербовка? – поинтересовался американец.

– Опий в нашей стране дешевле грязи, – усмехнулся Джамхад. – Покуда у этих двоих есть зелье, они будут покорнее мулов, а зелья у них предостаточно, хвала Аллаху.

– Отлично. Я также просил обеспечить им надежную охрану.

– Я выделил троих воинов, как обещал, – сказал Ардан. – Надир Омар, Хасан Барик и Джума Кармал, он за старшего. Все они храбрецы и держат оружие в руках с детства. Не подведут.

– Этих троих в наши дальнейшие планы не посвящать, – распорядился Лонгман. – От них требуется лишь слепое повиновение.

– Они к этому привыкли, мистер.

– Те, кто подчиняется воле Всевышнего, попадут в райские сады, в которых поют и танцуют прекрасные гурии, – произнес Джамхад. – А непокорные будут обречены на мучительные страдания.

– Да-да, конечно, – прервал его Лонгман. – Теперь пойдем дальше. Я вручу тебе номер телефона одного из заместителей главы Администрации президента России, Каминского. Сергея Дмитриевича Каминского.

– Ка‑мин‑ский, – повторил по слогам Джамхад. – Сергей Дми… три…

Несмотря на то что он свободно владел русским языком, отчества всегда давались ему с трудом.

– Я дам тебе листок с координатами этого человека, – успокоил муллу Лонгман. – Когда самолет будет готов, позвонишь ему.

Мулла невольно открыл рот и поспешил захлопнуть его, дабы не выглядеть полным идиотом.

– И что я должен буду сказать Каминскому? – спросил он, уставившись на четки в своих проворных, как паучьи лапы, пальцах.

– Скажешь ему, что угнанный «Боинг» находится у тебя. Вместе со всеми пассажирами.

– Разве среди них есть русские? – удивился Джамхад.

– Нет, – ответил Лонгман, – русских на борту не было, я проверил списки.

– Тогда я не понимаю. Самолет не принадлежит России. Русских среди заложников нет. При чем тут Администрация президента России?

– В том-то и все дело, – хохотнул американец. – Несомненно, Каминский выразит недоумение, как и ты, мой друг. Но он перестанет удивляться, когда ты выдвинешь условия.

– Что за условия? – заинтересовался Джамхад.

Алим и его дядя непроизвольно подались вперед, чтобы не пропустить ни одного слова.

– Итак, – стал объяснять Лонгман, – нужно будет сказать Каминскому, что угонщики самолета, то есть вы все, хотите обменять экипаж и пассажиров на заключенных, отбывающих срок в России.

– Кто они такие? – почти одновременно вырвалось у Джамхада и Ардана.

Что касается Алима, то он благоразумно продолжал придерживать зубами кончик своего чересчур болтливого языка.

– Вы скажете, что речь идет о наемниках-талибах, воевавших в Чечне против российских войск, – пояснил Лонгман. – Список я дам. В нем десять боевиков, осужденных много лет назад. Если быть точным, то в 1997 году. Мол, Талибан вспомнил о своих героях и вознамерился возвратить их на землю предков, чтобы вознаградить по заслугам.

– Я даже не знаю, кто они такие, эти десять наемников, – честно признался Джамхад.

– Тебе и не надо знать. Твое дело – зачитать их имена заместителю главы Администрации. А потом как можно решительнее потребовать, чтобы все они были немедленно направлены в Москву из мест лишения свободы.

– Они нам действительно нужны? – недоверчиво спросил Ардан. – Я имею в виду наемников, воевавших в Чечне. Странно как-то все это.

– И ты не догадываешься, что под этим кроется? – спросил Лонгман.

– Нет, – честно признался Ардан.

То же самое повторил Джамхад. Алим заерзал на месте, чувствуя, что еще немного – и он заскулит, как щенок, изнывающий от любопытства.

– Наберитесь терпения дослушать до конца, тогда поймете, – снисходительно усмехнулся Лонгман. – Итак, русские доставляют в столицу десять перечисленных заключенных. Туда же прибудет наш «Боинг» с заложниками. После обмена талибы сядут в этот же самолет и вернутся на родину. Если русские попытаются их задержать или каким-либо иным способом нарушить договор, то вы пригрозите провести серию кровавых терактов где-нибудь на юге России. Понятно?

– Нет, – покачал головой Джамхад.

– Нет, – повторил за ним Ардан, и тогда Алим тоже рискнул подать голос, сказав свое «нет» вслед за старшими.

– Зачем нам такой обмен? – высказался за всех Джамхад. – Стоило угонять «Боинг» ради этого? Что мы выигрываем? Столько денег и сил потрачено… на что?

– Вот мы и дошли до главного, – произнес Лонгман, выдержав интригующую паузу. – Идея вам не пришлась по вкусу, но подвоха вы не заподозрили. Вот и господин Каминский ничего не заподозрит. Они там у себя посовещаются, прислушаются к слезным уговорам глав других государств и примут решение. Каким оно будет? – Лонгман поднял палец. – Оно будет положительным. Иными словами, Москва даст добро на пролет «Боинга» через территорию России. Этого-то мы и добиваемся.

– Ага! – воскликнул восхищенный Алим. – До меня наконец дошло. В самолете будут не заложники, а взрывчатка и горючее.

– Не совсем так, юноша, – слегка улыбнулся американец, – но, в общем-то, ход мыслей верный. В «Боинге» будут одновременно находиться и пассажиры, и взрывчатка. – Он вскинул подбородок. – Вы спросите, зачем пассажиры, зачем эта лишняя головная боль? Я отвечу. Во-первых, это послужит гарантией того, что российские истребители не собьют наш самолет где-нибудь на полпути. Во-вторых, спецслужбы смогут поддерживать с заложниками связь, чтобы убедиться в том, что они действительно находятся на борту и летят в Москву…

– Хорошо, – сказал Ардан, не переставая хмуриться, – вот они долетают до Москвы, и что дальше? Устроим взрыв в аэропорту? Или вы хотите направить «Боинг» на Кремль?

– Нет, – возразил Лонгман, качая головой. – Самолет до Москвы не долетит, друзья. Перед предполагаемым заходом на посадку он резко снизится и изменит курс.

– И куда направится? – спросил одними губами Алим, предвкушая драматическую развязку.

– Прямиком в сторону Новоокской атомной станции. Туда рукой подать, минут пятнадцать лету. Российские средства противовоздушной обороны среагировать не успеют. Ну, и системы защиты ядерных реакторов включатся слишком поздно, если вообще включатся.

– Вот это да-а! – протянул Ардан, качая косматой головой. – Вот это размах! От такого удара Россия не скоро оправится.

«Если вообще оправится, – подумал Карл Лонгман. – Потому что за первым ударом непременно последует второй, третий и так далее, и так далее. Ведь вся политическая элита и силовики будут деморализованы. В стране начнется неописуемая паника, все будут искать способы защиты от радиации, вывозить людей из зоны бедствия… А в это время я подготовлю следующий самолет и действительно пущу его на Кремль, почему бы и нет? Уязвимых точек много, даже у такого исполина, как Россия. И она не устоит. Рухнет на колени, рухнет ниц, моля о пощаде. Но пощады не будет, нет. Не для того все это затевалось».

– Теперь вы понимаете всю степень своей ответственности, друзья мои, – произнес он вслух, наслаждаясь произведенным эффектом. – Организация, которую я здесь представляю, тоже понимает это. Поэтому ваши услуги будут оплачены по высшему… нет, по самому высшему разряду. – Он посмотрел в глаза потрясенно молчащему Джамхаду: – Ты получишь десять миллионов американских долларов… Ты… – Взгляд переместился на Ардана. – Пять миллионов. И ты… – Лонгман уставился на Алима. – Три миллиона. Это большие деньги. И большая ответственность. Может быть, кто-нибудь хочет выйти из игры, пока не поздно?

Лонгман дал время афганцам подумать. Любой из них был волен пойти на попятную, но в этом случае жизнь отступника продлилась бы недолго – снайперы, засевшие на скалах, получили приказ стрелять. Слишком многого ждали от операции ее истинные организаторы, чтобы допустить хотя бы малейший риск разоблачения. Более того, Карл Лонгман подозревал, что ни Джамхаду, ни Ардану, ни Алиму не суждено стать долгожителями этой планеты. Деньги-то перечислены будут, но счета всегда можно заблокировать под предлогом предотвращения финансирования терроризма, а там и возврат сделать несложно. Никто никому ничего не платил, никто никому ничего не должен.

Это казалось удивительным, однако всякий раз, когда ЦРУ вербовало очередных простаков, чтобы использовать их как пешек в большой игре, они мнили себя важными фигурами и не допускали мысли о том, что очень скоро будут сброшены с доски. Такое устройство человеческой психики позволяло манипулировать людьми как марионетками, и ими манипулировали, но они так ничему и не учились. Вот и трое афганцев, сидящих в «Хаммере», добровольно заглотили наживку.

– Я участвую… Можете на меня рассчитывать… Я в игре… – наперебой доложили они, должно быть, уже примериваясь к роли мультимиллионеров.

– Прекрасно! – воскликнул Лонгман без тени сарказма или хотя бы малейшего намека на издевку. – Я рад, что могу на вас положиться, друзья. Ну, а теперь за дело! Время не терпит.

Включив зажигание, он вернул «Хаммер» на дорогу и помчался в обратном направлении, высунув одну руку в открытое окно и с удовольствием ощущая ладонью тугое давление ветра. От его взгляда не ускользнуло стремительное падение орла к земле, тут же взмывшего в небо с какой-то добычей в когтях. Лонгман едва заметно улыбнулся, чувствуя себя таким же сильным, удачливым хищником. Очень скоро он тоже атакует выбранную жертву. А пока она может наслаждаться миром и покоем в своем счастливом неведении.

Начальник Управления Антитеррористического центра, генерал-майор Комаровский, которому было приказано немедленно прибыть в Администрацию президента для предотвращения возможного теракта, являл собой пример выдержки и мужества в этот нелегкий час испытаний. Его маленькие серые глаза оставались непроницаемыми, словно были отлиты из олова или свинца. Линия плотно сжатого рта оставалась прямой, лишь кустистые брови изредка непроизвольно подергивались и хмурились, выдавая истинные чувства этого человека.

Молодой водитель, мчавший его по пустынным улицам ночной столицы, помалкивал, не задавая лишних вопросов. Как и все сотрудники управления, он больше всего на свете боялся прогневать своего начальника, скорого и крутого на расправу. В каждом его движении сквозила привычка властвовать, обуздывать которую Комаровский умел, но, по правде говоря, не очень-то любил, а потому не особенно стремился.

Этой ночью он проснулся оттого, что ему привиделось, будто его хоронят заживо, читая какие-то бессмысленные речи, и некоторое время лежал неподвижно, соображая, так ли это на самом деле. Какое же это облегчение – осознать, что лежишь не на дне узкой сырой могилы, а на своей собственной кровати, целый и невредимый, рядом со сладко посапывающей женой, от которой пахнет ночным кремом и земляничным мылом.

Комаровский тяжело вздохнул. По высокому потолку и стенам спальни бесшумно плыли блики света от разворачивающейся во дворе машины. Где-то вдали выла собака, надсадно и протяжно. Прислушиваясь к ее тоскливому вою, Комаровский вспомнил недавний сон и почувствовал себя очень одиноким. Усевшись на кровати, он громко откашлялся, но жена не проснулась, а лишь перевернулась на бок, по-детски свернувшись калачиком. Комаровский приложил ладонь к левой половине груди. Сердце не просто билось, оно колотилось, больно ударяясь о ребра. Пыталось достучаться до сознания? Хотело предупредить о приближающейся беде?

Охваченный тревогой генерал тихонько встал и, поддергивая на ходу старомодные пижамные штаны, прошаркал в гостиную как раз в тот момент, когда тишину прорезало курлыканье мобильного телефона. Комаровский заметался по комнате в поисках трубки. Она лежала на столе, яростно полыхая прямоугольным янтарным глазом в темноте.

– Кто это среди ночи? – сонно спросила жена из спальни.

– Дежурный по управлению, наверное, – буркнул Комаровский.

Но он ошибся. Звонил сам заместитель руководителя Администрации президента Сергей Дмитриевич Каминский.

Глава Управления Антитеррористического центра спал, а международный терроризм нет. На этот раз он выступил под личиной движения «Талибан».

– Ублюдки, – прошептал он, осторожно массируя сердце. – Когда же они наконец уймутся, ублюдки?

– Ты о ком?

Голос жены, просунувшей в комнату лохматую голову, вывел его из состояния прострации.

– Не обращай внимания, – глухо произнес Комаровский и выключил телефон. Я должен срочно ехать. Вызывают. Оттуда, – и показал пальцем на потолок.

– Нет, так я тебя не отпущу, – заявила жена, перетягивая пояском халата свою не то чтобы осиную, но все же тонкую талию.

Ростом она была чуть выше генерала, весила несколько меньше, но компенсировала это бурной энергией и неудержимым напором. Несмотря на вялое сопротивление Комаровского, он был отведен в кухню и усажен за стол, где перед ним как по волшебству возник стакан кипяченого молока.

– Тут пенки, – скривился он, заглянув в стакан.

– Пей-пей, – строго потребовала жена.

– Ладно, выпью, – кивнул Комаровский и не дыша стал мелко глотать молоко.

– Вот и умница. – Жена ласково провела ладонью по его волосатой спине, задержавшись на затылке с беззащитной, как у мальчишки, ложбинкой. – Ведь вкусно, правда?

– Отвратительно.

– Это поначалу. Скоро привыкнешь.

Ничего не сказав в ответ, Комаровский через силу выцедил из стакана молочные остатки и теперь, поднимаясь в кабинет Каминского, был благодарен жене за заботу. Шестое чувство подсказывало ему, что сегодня не выдастся ни одной свободной минуты, чтобы навернуть любимых щей и каши или тем паче позволить себе шашлычок или стейк.

У двери он остановился, одернул добротный пиджак с длинноватыми рукавами и вошел в приемную.

– Ждет, – сообщил секретарь. – Прошу.

Просторный кабинет, в который он вошел, был освещен ярко, как хирургическая операционная. Широкие окна, выходящие на Старую площадь, скрывались за тяжелыми зелеными шторами, но, судя по сквозняку, были приоткрыты. Поверх паркетного пола лежал красный ковер с простой геометрической окантовкой. В торце кабинета высился массивный письменный стол на львиных лапах, за которым восседал Каминский.

Увидев Комаровского, он встал, сделал несколько шагов навстречу и протянул руку для приветствия.

– Наконец-то, – сказал он, поздоровавшись. – У нас аврал, Валентин Сергеевич. Президент приказал подключить вас и наделить всеми полномочиями. Сам он сейчас находится на пути в Пекин, но нам с вами дал карт-бланш.

– Свобода действий – это прекрасно, Сергей Дмитриевич, но лично я предпочитаю выполнять четкие и недвусмысленные приказы. Я, знаете ли, старый служака.

Это было произнесено с такой простотой и вместе с тем с таким достоинством, что заместитель главы Администрации президента не сумел удержаться от улыбки.

– Приказы будут, в этом можете не сомневаться, – заверил он ершистого генерала. – Но и наша с вами инициатива не наказуема, а только приветствуется. А теперь к делу, Валентин Сергеевич?

– К делу, Сергей Дмитриевич.

– Тогда присаживайтесь, прошу вас.

Вопреки обыкновению заместитель главы Администрации решил провести беседу в неформальной обстановке, а потому предложил гостю расположиться в удобном кресле в углу кабинета. Сам он занял точно такое же кресло, отделенное от Комаровского журнальным столиком. Прежде чем заговорить, Каминский закинул ногу на ногу и отдернул брючину, чтобы она наполовину прикрыла элегантный бежевый носок. Этот человек всегда отличался несколько старомодными, но безупречными манерами.

– Итак, – произнес он, – недавно я имел разговор с неким муллой Джамхадом, заявившим, что он представляет Талибан. Досье на него я вам приготовил, потом ознакомитесь.

– У меня есть, – кивнул Комаровский. – Знаю этого типа. Жесток, коварен, властолюбив. Занимает в организации третью или четвертую по важности позицию, но метит в лидеры. Чтобы добиться этого, способен на все. Пройдет по трупам соратников и не поморщится. Ну а уж о чужаках и говорить нечего. Мы с вами для него неверные, значит, вообще не люди. С такими убеждениями мулла Джамхад полсвета уничтожит без всякого сожаления. Крайне опасная личность. Законченный мерзавец.

– Исчерпывающая характеристика, Валентин Сергеевич. Вот за что я люблю иметь дело с военными, умеют быть лаконичными. – Каминский доверительно наклонился к генералу: – Джамхад утверждает, что у него находится угнанный «Боинг» с семьюдесятью двумя пассажирами. В том же самолете находятся члены экипажа. Подозреваю, что некоторые из них убиты. Талибы редко обходятся без кровопролития.

– Да, пощады к иноверцам они не ведают. Фанатики, что с них возьмешь. Темный народ. – Комаровский поерзал в кресле, выбирая удобное положение. – И много они наших захватили?

– Ни одного гражданина России на борту «Боинга» не было.

– Тогда почему весь этот сыр-бор? – Задав этот вопрос, Комаровский смутился. Получалось, что на граждан других стран ему наплевать. – Я хочу сказать, – поправился он, – почему Джамхад обратился к вам, а не в ООН или Европарламент? Чего он от нас хочет? Мы-то ему зачем?

– Должен признаться, меня требования тоже несколько удивили.

– Вот как?

– Да, Валентин Сергеевич. В девяностые годы талибы воевали на стороне чеченских сепаратистов…

– Да помню я, помню. – Комаровский сверкнул глазами. – Отпетые головорезы. Мразь. Никого не щадили – ни своих братьев-мусульман, ни православных. Но, хочу отдать им должное, вели себя отважно. Я бы даже сказал, отчаянно. Накурятся своего зелья – и море им по колено, бегут напролом, орут: «Аллах акбар». Помню, под Гудермесом один такой отряд во главе с… Гм, простите. Увлекся.

– Так вот, – продолжил Каминский, терпеливо переждавший генеральскую тираду, – Джамхад требует выдать им талибов, которые по сей день находятся на территории России. Не на воле, естественно, в местах не столь отдаленных, как говорится. Кто в Сибири, кто на Севере, кто в Поволжье.

– Вон оно что! И скольких своих они хотят заполучить обратно?

– Десятерых. Всего десятерых.

– Что-то очень уж скромные запросы у этих талибов, – хмыкнул Комаровский.

– В том-то и все дело. – Каминский понизил голос, хотя подслушать их не могла ни одна живая душа, разве что призраки, якобы водившиеся в таинственном здании на Старой площади. – Завтра… Точнее, сегодня в два часа дня я должен позвонить Джамхаду и сообщить, что заключенные талибы доставлены в Москву. Кстати говоря, их уже этапируют.

– Всех десятерых? – уточнил Комаровский.

– Нет, один скончался от туберкулеза четыре года назад. Итого остается девять, включая инвалида.

– Искалечили в местах лишения свободы?

– Никто его не калечил. Подался в бега, отморозил ноги. Левую ампутировали, правую сожрала гангрена. В общем, не жилец. Говорящий обрубок. На ладан дышит. Больше года не протянет, как утверждают медики.

– Об этом Джамхаду сообщать заранее не стоит, – заметил генерал.

– Я тоже так думаю.

– А покойника лучше не скрывать, – посоветовал Комаровский.

– И здесь наши мнения совпадают, – кивнул Каминский. – Но есть во всей этой истории одна неувязка, которая не дает мне покоя. Сомнения меня гложут.

Сделав это признание, он встал, прошелся до стола и обратно, снова сел и наклонился вперед, облокотившись на низкий столик. В ярком свете его лицо казалось лоснящимся, словно покрытым испариной. Круги под глазами четко обрисовывали очертание глазниц, придавая Каминскому что-то демоническое.

– Понимаете, Валентин Сергеевич, – заговорил он, как бы размышляя вслух, – почти все боевики талибов были осуждены на сроки от восемнадцати до двадцати лет. Это означает, что они без всякого обмена очень скоро окажутся на свободе. Кто через год, кто через два, кто через три. Зачем же огород городить? На кой террористам сдался этот полупустой «Боинг», да еще азиатский? Я уж не говорю, что обмен вообще неравноценный, один к восьми. Какие-то поддавки получаются.

– Да, странно, – согласился Комаровский. – Что-то здесь нечисто. А какая вообще процедура обмена предусмотрена?

– Процедура нехитрая, – ответил Каминский, выпрямляясь. – Из Афганистана прилетает «Боинг» с заложниками и охранниками. Садится в Москве на указанном нами аэродроме. Летчики, кстати, у талибов свои будут.

– Где же они их нашли?

– Выходит, где-то нашли, раз летчики имеются.

– Логично, – согласился генерал. – И что следует далее?

– Далее мы направляем самолет с освобожденными боевиками на указанный нам аэродром в Афганистане, – сказал Каминский. – Там его встречают, проверяют, тех ли людей мы прислали. Если все нормально, из «Боинга», стоящего в Москве, выпускают пассажиров, и он улетает обратно.

– А если не все нормально? – пожелал знать Комаровский. – Если, к примеру, талибам не понравится, что они недосчитаются одного своего товарища? Или за безногого обидятся? Или мы возьмем да и устроим штурм «Боинга»? Что тогда?

– Джамхад утверждает, что на территории России подготовлена целая серия терактов. Отменить их может только он. Естественно, только при том условии, что все пройдет гладко.

Продолжая анализировать полученную информацию, Комаровский молчал, уставившись в пол. Голова словно свинцом налилась от тяжелых дум, взгляд сделался тусклым и невыразительным. Вдруг захотелось бросить все к черту, написать рапорт с просьбой об отставке и укатить куда-нибудь в Таиланд или в Турцию, и чтобы «олл инклюзив», и чтобы молодая жена всегда под рукой, и никаких ночных вызовов, никаких ЧП, никаких террористов. В его возрасте хотелось безмятежного спокойствия и уюта. Мягких домашних тапочек, завораживающего мерцания углей в камине, сытного обеда с заветной рюмочкой, послеобеденной дремы с газетой в руках. Но если он, Комаровский, уйдет на покой, то кто его сменит на посту? Генерал не видел достойного кандидата. А потому продолжал служить, мужественно преодолевая все невзгоды и трудности.

Когда он взглянул на Каминского, готовясь заговорить опять, его глаза блестели молодо и живо, а морщин и отеков на лице стало как-то меньше, словно он подключился к какому-то тайному источнику энергии и подзарядился под завязку. Генерал-майор Комаровский Валентин Сергеевич вновь был готов служить родине.

– Что ж, – произнес он, – ситуация примерно ясна. Каковы должны быть мои действия, Сергей Дмитриевич?

– Я хочу, Валентин Сергеевич, – ответил Каминский, – чтобы в Афганистан под Кандагар была направлена ваша диверсионно-штурмовая группа «Оса». А я здесь буду тянуть время. До последнего.

Генерал наклонил голову и, сдержанно улыбнувшись, проговорил:

– Я так и думал. Да, это правильное решение. Я бы даже сказал: единственно верное в столь неоднозначной ситуации.

– Мы здесь для того и находимся, чтобы принимать такие решения. Единственно верные.

– Потому что мы не саперы, которые ошибаются только один раз. Права даже на одну-единственную ошибку у нас нет, – понимающе кивнул генерал.

Каминский оценил меткость выражения по достоинству.

– Сильно сказано, – произнес он, запоминая услышанное. – И очень верно.

– Когда приходит время отдавать приказ, – признался Комаровский, – я всегда вспоминаю, жизни скольких людей зависят от этого. К сожалению, уже сотни россиян погибли в невидимой войне с международном терроризмом, и погибших будет еще больше, но когда-нибудь мы победим.

– Да, это так, – согласился Каминский. – Победа будет за нами. Вопрос, когда?

Минуту или две мужчины хранили молчание, поскольку все самое важное уже сказано и добавить к этому было нечего. Потом Каминский поднял взгляд на генерала и ободряюще улыбнулся ему:

– Ну что, Валентин Сергеевич? И вновь продолжается бой?

– Продолжается, Сергей Дмитриевич, – согласился Комаровский, пожимая протянутую руку. – Буду выпускать «Осу».

Звонок застал майора Андреева стоящим под ледяным душем в ванной. Выскочив из-под водяных струй и оставляя за собой мокрый след в узком темном коридорчике, майор бросился искать мобильник.

Другой бы на его месте преспокойно домылся и перезвонил позже, но командир «Осы» имел четкую инструкцию никогда и ни при каких обстоятельствах не расставаться с телефоном. Его наипервейшая обязанность состояла в том, чтобы немедленно откликнуться, как только возникнет необходимость в его услугах, а такая необходимость возникала частенько. Разве что в туалет или ванную комнату Андреев рисковал наведываться без мобильника, так поступил и сегодня утром, а теперь мотался голый по квартире, поскальзываясь на поворотах.

Искомый предмет обнаружился под диваном, на котором майор до поздней ночи возлежал с пультом в руках, следя за похождениями героев какого-то сериала.

Уснул он там же, на диване, а вокруг него и под ним творилось форменное безобразие. Пол был усеян крошками от чипсов и соленого арахиса, сверху валялся пульт, окруженный разнокалиберными пивными емкостями, и этот отвратительный натюрморт довершала пепельница, полная окурков. «Глаза бы мои этого не видели», – подумал Андреев. Отшвырнув ногой пивную бутылку, он чуть было не перевернул пепельницу, чертыхнулся, включил мобильник и поднес к уху.

Вынужденный отпуск, в котором он находился без малого неделю, не пошел ему на пользу. В первые дни он держал себя в узде: разминался до седьмого пота, совершал утренние кроссы, изучал в Интернете всякие полезные профессиональные новинки. Потом пробежки сократились с пяти километров до полутора, зарядка как-то постепенно сошла на нет, в рационе появилась всякая вредная вкуснятина вроде круассанов и пиццы. Просыпаясь по утрам, Андреев первым делом становился на весы, хмурился, давал себе зарок взяться за ум, но… завтра, потому что сегодня хотелось еще немного расслабиться, побаловаться пивком и сигаретами, поваляться на диване…

Дорасслаблялся, добаловался, довалялся!

Морщась от вони окурков и запашка перегара из собственного рта, Андреев хрипло поздоровался с заместителем генерала Комаровского полковником Левичем, сверился с часами и пообещал выехать через пятнадцать минут. С этого мгновения его движения сделались стремительными и точными, словно это не он вчера выдул четыре литра пива. Не тратя времени на уборку, Андреев побрился, оделся, вынес мусор и устремился к своей «Ниве», припаркованной у подъезда. На бегу он позвонил заместителю, чтобы выяснить, когда тот прибудет на место сбора.

– Уже выезжаю, – глухо ответил Захаров и закашлялся.

– Курил, что ли? – спросил Андреев, уловив в кашле характерные сиплые нотки, замеченные нынче утром и у себя самого.

– Слегка оттянулся, – виновато признался заместитель. – Понимаешь, Юра, вчера как бес попутал. Набрал пива, сигарет купил, пиццу необъемную. Вместо того чтобы почитать или лечь пораньше, как последний болван в ящик пялился.

Мысль о том, что не он один грешен, слегка согрела душу Андреева. Однако каяться в собственных грехах командир не собирался, дорожа авторитетом.

– Сериал небось смотрел? – хмыкнул он, протирая лобовое стекло автомобиля.

– А как ты догадался? – удивился заместитель.

– Говорят, все бездельники от этого сериала млеют, – буркнул майор. – Пиво, курево, телевизор… Бросай это все, Захар.

– Уже бросил, – заверил капитан, – хотя бы послали куда подальше, надоело в четырех стенах сидеть.

– Пошлют, – пообещал Андреев. – Так далеко, что отсюда не видно.

Он включил зажигание, дал задний ход и развернулся, чудом не ободрав бок пузатой иномарке, брошенной посреди площадки. Мобильник по-прежнему был прижат к его уху, так что беседе маневрирование не помешало.

– Вот и хорошо, – вздохнул Захаров. – Вся наша жизнь – дао, то есть путь. Конечная цель значения не имеет, важно лишь продвижение к этой цели, как сказал один мудрец.

– Перемудрил твой мудрец, – заметил майор. – Бросал бы ты эту свою философию дурацкую.

– Во-первых, она не дурацкая, командир. Во-вторых, она не моя, а выработана лучшими умами человечества.

Вступать в диспут командиру группы определенно не хотелось. Закинув в рот мятную жвачку, майор оборвал подчиненного:

– Хорош мне мозги пудрить, Саня. Живо собирайся и остальных поторопи. А то знаю я их, тоже небось режим не соблюдали, а теперь телятся как сонные мухи.

– Телятся коровы, командир.

– Значит, как сонные коровы. Хрен редьки не слаще. Короче, расшевеливай парней, да и сам не опаздывай. Все, до встречи.

Лихо вывернув на проезжую часть, Андреев влился в общий поток и помчался на северо-восток, где находились тренировочный центр, полигон и аэродром Антитеррористического центра. На душе скребли кошки. Все же не стоило читать подчиненному нотации за проступки, которые совершаешь сам. Или стоило? Может быть, именно на этом строится вся воинская дисциплина?

Размышляя об этом, майор остервенело жевал мятную лепешку, гнал «Ниву» по шоссе, а патрульные, взглянув на номер автомобиля, только крякали досадливо и отворачивались.

Готовились в путь-дорогу и остальные бойцы подразделения «Оса», получившие команду прибыть на полигон.

Разведгруппа ФСБ «Набат» совершала скрытое передвижение по предгорьям Кандагара. Шли ночью, поскольку днем приходилось отсыпаться в расщелинах скал, чтобы не быть замеченными. В дозоре двигался старший лейтенант Юрий Будин, следуя метрах в десяти от проводника, афганца по имени Саид, лицо которого было наполовину обгоревшим и представляло собой сплошной розовый шрам. Наличие одного лишь глаза не мешало Саиду быть зорким и внимательным. Однако Будин был внимателен вдвойне, ведь от него зависело, успеет ли он приметить опасность, чтобы подать сигнал остальным.

Это был пружинистый офицер среднего роста, носивший автомат несколько необычно для военного – подвешенным на шее, а не на плече. Такая манера позволяла ему класть руки на оружие, создавая видимость человека расслабленного и беспечного. Что, естественно, было только видимостью, причем весьма обманчивой.

За ним шел стрелок капитан Андрей Волков с «АК‑74», опущенным стволом вниз. В противоположность Будину он был высок, чуточку грузен и имел пресловутую косую сажень в плечах. Гранатометчик, прапорщик Анатолий Водяной со своей трубой «РПГ‑7» выглядел рядом с ним хрупким подростком, сгибающимся под тяжестью ноши, но и это была лишь видимость, потому что Водяной обладал выносливостью хищника, готового сутками идти по следу добычи без еды и питья.

В спину этим двоим смотрела следующая пара: весельчак-ликвидатор прапорщик Георгий Жернов в мятой пограничной панаме и мрачноватый снайпер прапорщик Виктор Антонов, предпочитавший повязывать голову косынкой, делавшей его похожим на пирата. Потом тащил пулемет старший лейтенант Семен Савельев, бережно нес свою снайперскую винтовку «СВДС» прапорщик Александр Васильев, шагал, позевывая, военврач с гордой фамилией Матросов, далее, с радиостанцией на горбу, шел рябой связист старший лейтенант Дмитрий Воронцов. Командир отряда, уже упоминавшийся майор Вячеслав Никитин, и его заместитель капитан Марат Калимуллин держались во второй половине колонны. Шествие замыкали сержант Владимир Белый, лейтенант Михаил Чебак и сержант-контрактник Игорь Селезнев, уже твердо решивший, что посвятит остаток жизни военной службе.

Командир собирался объявить привал не раньше чем через десять километров пути, когда радист окликнул его:

– Вызывают.

Никитин приказал отряду остановиться и опустился на одно колено возле рации.

– Я – Мир, я – Мир, – донеслось оттуда. – Набат, как слышишь? Как слышишь, Набат?

– Слышу хорошо, Мир! – ответил командир разведгруппы.

– Задание отменяется. Как понял?

– Понял, Мир. Задание отменяется.

Бойцы, прислушивающиеся к разговору, многозначительно переглянулись. Скорее всего, приказ, поступивший из штаба, означал, что сейчас будет озвучено новое задание, куда опаснее предыдущего. И они не ошиблись.

– Пойдешь на соединение с группой «Оса» Антитеррористического центра под командованием майора Андреева, – провозгласил металлический голос того, кто пользовался «мирным» позывным. – Координаты… – были продиктованы координаты, пароли и частоты для связи. – Ваша задача – совместными усилиями ликвидировать и рассеять бандформирование, скрывающееся в районе ущелья Викар, и освободить заложников. Детали узнаешь у командира «Осы» – позывной «Первый».

– Принял! – коротко сказал Никитин.

– Тогда удачи, Набат!

– Вам того же, Мир.

Закончив сеанс связи, Никитин выпрямился во весь рост и посмотрел на своих бойцов:

– Все ясно?

– Ясно, майор… Слышали, товарищ майор… Нормальный расклад…

Дождавшись, пока отзвучат голоса, Никитин улыбнулся, внезапно помолодев сразу на несколько лет.

– Тогда начинаем работу, – сказал он просто, после чего приказал радисту: – Вызывай «Осу». Проверим, что у нее за жало.

После недолгих манипуляций со своим аппаратом Воронцов доложил:

– На связи.

– Давай его сюда. – Завладев переговорным устройством, Никитин бросил в эфир: – Я – Набат, я – Набат. Первый «Осы», как слышите?

– Я – Первый, слышу вас нормально, – ответил Андреев.

– Где конкретно встретимся, чтобы скоординировать совместные действия?

– На плато, квадрат… по улитке – 2.

– Принял! До встречи!

– До встречи.

Уже светало, когда «набатовцы» вышли на группу Андреева. Произошло знакомство командиров, а потом начали обмениваться рукопожатиями и остальные.

Андреев показал Никитину расположение боевиков в ущелье, затем развернул карту, чтобы обозначить на ней местонахождение захваченного «Боинга».

– Самолет начинен взрывчаткой и горючим, – пояснил он. – Поэтому пост нужно валить быстро и без лишней стрельбы.

– Снайперов туда пошлем, – понимающе кивнул Никитин. – Это как раз для них работенка. По специальности, что называется. Что у вас по оружию?

– Основное оружие автоматы «АКСМ‑74», – стал перечислять Андреев. – Плюс к тому у снайперов «СВДС» и «винторезы», а у ликвидаторов бесшумные пистолеты «ПСС».

– Гранатометы? – уточнил Никитин.

– Два «РПГ‑7», с пятью выстрелами к каждому.

– Ну, а у нас магазинный «ГМ‑94», две «Мухи» и два огнемета «Шмель».

– Солидно, – оценил Андреев.

– Так мы не погулять сюда приехали, – усмехнулся польщенный Никитин. – По вооружению больше вопросов нет, Первый. А как у вас со спецсредствами?

– Заряды с усыпляющим и нервно-паралитическим газом.

– Калибр?

– Под гранаты для «ГМ‑94», – ответил Андреев. – Про дымовые шашки, ракетницы и фонари распространяться не стану.

– И не надо, – кивнул Никитин. Что со связью?

– Одна спутниковая и одна импульсная станция ограниченного радиуса действия. Зато к ней прилагаются генераторы увеличения мощности.

– У нас то же самое. Лишнего брать не стали, чтобы не затруднять себе маневрирование.

– Что касается нас, – заметил Андреев, – мы даже от бронезащиты отказались.

– Мы тоже, – поддакнул Никитин. – Метеорологи пообещали дневную температуру не ниже тридцати девяти градусов. Это в тени. В «брониках» можно запросто свариться по типу картошки в мундире. Да и вес лишний на себе переть не захотелось. Вымотаешься так, что, когда до боя дело дойдет, язык высунешь.

– Ничего, справимся без брони. Она полезна только при обороне или когда штурмуешь с ближнего рубежа. Нам ни то ни другое не предстоит.

– Согласен, майор.

– Значит, работаем вместе?

– Работаем.

– Тогда давай решать, как главную группировку брать будем.

– Я, – заговорил Андреев, – отправляю к аэродрому трех снайперов, на южном хребте оставляю пока еще не полностью восстановившегося заместителя, с ним пулеметчика, гранатометчика, снайпера, а также врача и связиста, которые тоже вступят в бой. На штурм базы «духов» по ущелью с запада пойдут пять человек со мной. На мне – «Боинг», главари банды и пещера с заложниками. Ты работаешь по той же схеме, при огневой поддержке с противоположного хребта, штурмуя базу «духов» с востока. На тебе работа по боевикам.

– Понял, но возможно ли пересечь ущелье незамеченными? – Никитин ткнул пальцем в карту. – Ведь тут кишлак обозначен, а местные жители найдут способ своих предупредить.

– С этим все нормально, майор. Талибы вчера в кишлаке побывали, лучших баранов забрали, зажиточную семью ограбили, старейшину застрелили. Короче, поддержки от обитателей селения им не будет.

– Сколько времени нужно, чтобы перебраться на ту сторону? – задумчиво прищурился Никитин.

– До кишлака минут сорок быстрой ходьбы по долине, – ответил Андреев, – и еще час, чтобы подняться наверх и поближе к пещере подобраться.

– Тогда предлагаю пулеметчика и гранатометчиков на дальний хребет сразу отправить: пусть обустраиваются, ориентиры выбирают, цели изучают.

– Я то же самое хотел предложить.

– Думаю, главари банды с американцем и немногочисленной охраной попытаются вырваться с базы. И направление прорыва просчитать невозможно.

– Согласен. В этом случае главарей и Лонгмана отрабатываем по обстановке.

– Решено.

– И еще, на этом склоне тоже двоих оставить не помешает.

– И здесь наши мысли сходятся.

Сдержанно улыбнувшись друг другу, командиры групп поставили задачи подчиненным, чьи позиции были определены на вершинах хребтов. После чего провели инструктаж с тремя снайперами, которым было поручено ликвидировать боевиков, охраняющих «Боинг» на военном аэродроме. Впятером тщательно изучали карту, делились сомнениями, вносили предложения. Наконец места для засад были выбраны. Внимательно выслушав последние напутствия, сержанты Прохоров, Фомин и прапорщик Орлов подхватили свои винтовки и растворились в предрассветных сумерках.

– Остались мы с тобой, – сказал Андреев Никитину. – Давай оговаривать наше взаимодействие. Я со своими орлами проберусь в ущелье с противоположного конца, с запада. Оттуда до пещеры и лагеря талибов ближе, но у меня и отряд меньше.

– Резонно, – согласился командир «Набата». – Сколько вам понадобится времени, чтобы подойти к базе?

Андреев бросил взгляд на часы:

– К восьми ноль-ноль буду на позиции гарантированно.

– В таком случае мы тоже начнем в восемь, – сказал Никитин, – но при одном условии.

– При каком еще условии? – насторожился Андреев.

– Твою группу необходимо усилить моими ребятами.

– Мы справимся.

– Не сомневаюсь. И все же не отказывайся. С тобой остаются только трое, остальных ты распределил по другим точкам. В таком количестве вас подавят. У меня же в ущелье будут шесть бойцов.

Андреев уже и сам подумывал об этом, но попросить помощи в виде живой силы ему не позволяла гордость. Теперь можно было не стесняться.

– Спасибо, – с чувством произнес он.

– Благодарить потом будешь, когда все закончится. А пока… – Никитин оглянулся. – Дам тебе Жернова и Белого с «винторезом». Снайпер тебе не помешает. Ведь нужно будет гасить «духов», которые попытаются добраться под шумок до заложников, чтобы забросать их гранатами или перестрелять из автоматов.

– Согласен. Что ж, тогда самое время ставить задачи бойцам.

Разойдясь, командиры групп собрали вокруг себя группы и стали отдавать приказы. Говорили оба вполголоса, и в ночной тишине доносились лишь обрывки фраз:

– Ты, Саша, подойдешь первым и забросаешь гадов гранатами… Вы оба вступите в бой, когда «духи» откроют огонь, не раньше… Не высовываться, потому что наши огневые точки будут вести обстрел сверху… Связь держим через… Для отвлекающего маневра… Распределение целей… Прижать плотным огнем к земле…

Бойцы «Осы» и «Набата» слушали своих командиров с предельным вниманием, не позволяя себе ненужных реплик. Если вопросы и задавались, то по существу. И ни один человек не высказал сомнений по поводу успеха рискованной атаки превосходящих сил противника.

Когда инструктаж закончился, солнечные лучи успели осветить вершины и хребты, повторяя их очертания золотисто-розовыми обводками. Небо поголубело, запели птахи. В такое утро никому не хотелось умирать, хотя если разобраться, то ненастье и холод к смерти тоже не располагают. Однако страха в глазах российских воинов не было, только сосредоточенность и решимость выполнить приказ во что бы то ни стало.

Прежде чем расстаться, Андреев и Никитин сошлись, чтобы обменяться последними фразами, возможно, последними в этом жестоком и вместе с тем прекрасном мире.

– До встречи, «Набат», – подмигнул Андреев, улыбаясь. – Не подставляйся там по-глупому.

– И ты тоже береги себя, Первый, – ответил Никитин.

– Проводника отпустил бы, а то схлопочет пулю ни за что ни про что.

– Саид уже далеко отсюда. Присоединится позже, если живы будем.

– Что ж, держи пять.

– Пока, майор.

На этом расстались. Без громких слов и патетики. Впереди предстояла мужская работа – опасная, кровавая и почетная. Иной судьбы эти мужчины себе не желали.

Штурм начался в условленный срок, ни секундой раньше, ни секундой позже. «Оса» сумела незаметно приблизиться к лагерю, передвигаясь по одному и ничем не выдавая своего присутствия, так что атака получилась весьма эффективной и стремительной. Чтобы ворваться в распоряжение талибов, нужно было преодолеть не более двухсот метров, но Андреев не спешил обнаруживать себя и подставлять ребят под пули. Сначала с обоих склонов ущелья ударили пулеметы и гранатометы, сея смерть и панику во вражеских рядах, а уж потом подключилась его группа.

Половина молившихся боевиков осталась лежать там, где возносила хвалу Всевышнему. Остальные бросились врассыпную, спеша схватить оружие и залечь в укрытие, чтобы дать отпор нападающим. Мулла Джамхад и его спутники кинулись искать спасения в палатке, что было бы крайне глупо, если бы не задача спецназа брать главарей банды живыми. Охранники американца заняли круговую оборону возле своих «Хаммеров», по которым тоже били редко и с осторожностью, чтобы не зацепить Карла Лонгмана.

Ведя огонь короткими экономными очередями, Андреев слышал стрельбу с противоположной стороны ущелья, откуда на лагерь наступали «набатовцы». Они начали бой из небольшой рощи на склоне предгорья, а потом постепенно перебирались на пологую террасу, поросшую редким кустарником.

Прицельный массированный огонь с четырех сторон за считаные минуты выбил из рядов афганских террористов более половины численного состава. Их разили пули, секли осколки, глушили взрывы, вздымающиеся на территории лагеря. Они взлетали на воздух, валились, как подкошенные, ползли, бежали или же лежали неподвижно, лишь вздрагивая от попадания кусочков свинца. Однако, невзирая на большие потери, постепенно талибам удалось оправиться от шока, прийти в себя и принять бой.

Оказалось, что на краю лагеря находилась минометная точка, замаскированная в специальном окопе. Оттуда успело вылететь не менее пяти огнедышащих гостинцев, прежде чем минометчики были накрыты гранатами, упавшими сверху. Осколком одной из мин ранило Архипова, который, держась за живот, скрючился на земле.

– Помоги ему, Козлов! – крикнул Андреев, умело сбрасывая пустой магазин и вставляя на его место новый, под завязку наполненный маслянисто блестящими патронами. – Остальным вперед на четыре метра! Броском, по моей команде… Пошли!

Он и Жернов приблизились к противнику еще на несколько шагов и залегли за заранее выбранными укрытиями. Вражеские пули щелкали по камням, высекая из них искры, пыль и крошево. Боевики вели огонь вслепую, наугад, но чувствовалось, что некоторые выстрелы делаются прицельно, с использованием сверхмощной оптики.

Оглянувшись, майор увидел ползущего к нему Козлова, неловко выбрасывающего вперед руку. Лицо у него было бледным, в красную крапинку от мелких осколков, разлетающихся от камней.

– Нет больше Архипова! – выкрикнул он с отчаянием. – Ему весь живот разворотило.

– В укрытие! – рявкнул Андреев, заметив, что Козлов слишком отклонился влево и находится на простреливаемом участке.

Но было поздно. Сразу две пули, одна за другой, пробили его голову, войдя в лоб и верхнюю челюсть. Не издав ни звука, он упал на землю.

Выругавшись, Андреев отвернулся, чтобы ответить короткими, злыми очередями за смерть своих товарищей. Больше он ничем не мог им помочь. Они остались в прошлом, остались за спиной.

Сержант Белый был отменным снайпером, дело свое знал туго. Дважды он принимал участие в боевых действиях, проводившихся в населенных пунктах, а сколько на открытой местности – уже и со счету сбился. Он любил эту работу и расценивал ее как очень важную. Ведь его пули не только уничтожали живую силу противника, но и деморализовывали его, заставляли прятаться по щелям, как тараканов. Белый был для врага призраком, невидимкой, причем призраком неумолимым и неуловимым. А свои ценили его и берегли как зеницу ока.

Снайперов класса Белого было мало. Он не просто умел обращаться с винтовкой, не просто попадал с четырехсот метров тремя пулями из пяти в солдатскую ложку, воткнутую черенком в землю. У него был творческий подход к своему делу – вот что главное. И он не настолько боялся смерти, чтобы устраивать себе позиции там, откуда неудобно стрелять, зато можно легко уйти. Две трети снайперов предпочтут прятаться, где-нибудь в подвале или под бетонной плитой, вместо того чтобы забираться на верх здания, откуда виден противник. Внизу сектор обстрела никудышный, но наверху запросто сможет достать противник – вот туда мало кто стремится. А сержант Белый принадлежал к числу тех, кто готов был рискнуть жизнью ради общего дела. Это и делало его незаменимым.

Не раз и не два он по ночам пробирался чуть ли не вплотную к вражеским позициям, чтобы навесить там бинты или тряпочки, которые потом служили ему ориентирами, а также указывали направление и скорость ветра. Случалось ему лежать в засаде неподвижно в сорокаградусную жару или на сильном морозе, что помогло развить в себе завидную выдержку. А еще он никогда не испытывал ни охотничьего азарта, ни удовольствия от того, что убивает, и это являлось еще одним важным достоинством снайпера Белого.

Когда товарищи атаковали лагерь террористов с четырех сторон, он уже успел выбрать позицию и смотрел на часовых у пещеры сквозь прицел. Зная, что в ближнем бою его длинноствольное оружие может оказаться слишком неповоротливым, Белый много времени посвящал тренировочной стрельбе из пистолета и теперь держал свой «ПС» под рукой, с патроном в стволе. Рядом лежали две гранаты «Ф‑1» на тот случай, если боевики вычислят его и попытаются зажать на выбранном им утесе.

Как только завязался бой, Белый аккуратно продырявил голову одного из охранников. Не успел тот опрокинуться на спину, разливая на себя кипяток из кружки, как пуля поразила вторую цель. Раненный в шею бандит рухнул прямо в костер, но даже не вскрикнул, потому что не успел почувствовать боли. Товарищ убитых схватил автомат и, дико оскалившись, принялся поливать свинцом все, что находилось перед ним. Шум боя помешал ему определить направление, откуда производились выстрелы снайпера.

Затаив дыхание, Белый подождал, пока террорист развернется к нему боком, и влепил ему пулю точно в висок, между ухом и глазом. Затем приподнялся, выискивая новые цели.

Его задачей было не подпускать других боевиков к пещере, в которой содержались пассажиры злополучного «Боинга». Однако ни майор Андреев, ни сержант Белый не могли предвидеть, что пленники, услышав пальбу, сами попытаются выбраться из места своего заточения. Увидев, как они выходят наружу и опасливо озираются, рискуя попасть под пули и осколки, Белый вскочил на ноги и, забыв об опасности, принялся махать руками, крича что было сил:

– Нельзя! Назад! Прячьтесь! – Сообразив, что иностранцы его видят, но не понимают, он перешел на английский язык: – Ноу! Бэк! Гет бэк, вашу мать!

Он успел заметить, как пленники попятились, но в следующее мгновение ударная волна от близкого взрыва гранаты подбросила его вверх. Двигая в полете ногами, как при езде на велосипеде, Белый описал дугу и упал к подножию утеса, безоружный, с иссеченным железом боком и плечом.

«Хана, – подумал он отстраненно, словно речь шла не о нем. – Отвоевался».

Намереваясь продать свою жизнь подороже, сержант сунул руку в кобуру, потом в сумку для гранат и выругался. Все оружие осталось наверху, куда он не имел возможности вернуться с многочисленными ранениями. Кровь шла из нескольких ран, вызывая чувство слабости и обреченности. С трудом приподнявшись, Белый увидел двух боевиков, спешащих к нему с автоматами наперевес. До них было не более пятидесяти метров.

«В плен нельзя», – пронеслось в мозгу.

Слабеющей рукой он извлек из ножен острый нож, которым порой брился для форсу.

– Оставь это, – пропыхтел неизвестно откуда взявшийся Жернов, упавший рядом, словно с неба.

На Белого он не смотрел, потому что наводил гранатомет на приближающихся террористов. Граната угодила точнехонько между ними, взрыв разметал их в разные стороны как тряпичных кукол.

– Рановато умирать собрался, – сказал Белому Жернов, перезарядив гранатомет «РПГ‑7» и целясь в кучку боевиков, подбиравшихся к пещере.

Среди них, к его изумлению, была красивая молодая женщина, державшаяся рядом с черноволосым мужчиной, старавшимся прикрывать ее грудью. В этом было что-то трогательное, но не настолько, чтобы Жернов забыл, что видит перед собой свору беспощадных убийц, собирающихся ворваться в пещеру, чтобы укрыться там за спинами безоружных пассажиров.

Попасть туда им было не суждено. Новый взрыв заставил боевиков залечь на площадке. Ветер трепал серое облако дыма и пыли, повсюду стучали автоматы, трещали одиночные выстрелы, гремели огненные разрывы. Бой был в самом разгаре. Наслаждаясь ощущением опасности и собственного всемогущества, Жернов сорвал с плеча «калаш» и принялся выбивать боевиков с площадки. Он был в своей стихии и даже не замечал, что камуфляжная куртка тлеет на его спине.

К этому времени было покончено с боевиками, оставленными охранять «Боинг» на единственной взлетно-посадочной полосе военного аэродрома. Работая слаженно и деловито, Прохоров, Орлов и Фомин били их с трех сторон, как уток. Двоих, обратившихся в бегство, уложили метрах в ста от самолета, но это не имело значения.

Выполнив задание, бойцы повернули головы в том направлении, откуда доносились звуки боя.

– Кажись, затихает! – крикнул Прохоров напарникам.

– А по-моему, нет, – возразил Фомин.

– Прохор прав! – крикнул ему Орлов, поднимаясь из своего укрытия. – Раньше пять десятков автоматов работало, а теперь не больше двадцати.

– Значит, раздолбали гадов? – обрадовался Прохоров.

«Это еще вопрос, кто кого раздолбал», – подумал рассудительный Фомин, но делиться своими соображениями не стал, чтобы не портить товарищам настроение.

– Что, перекурим это дело? – громко спросил он.

– Ты взял с собой сигареты? – удивленно взглянул на него Прохоров.

– Взял! – поморщился Фомин. – Знаю, что нельзя, но взял, чтобы перекурить где-нибудь за пределами района применения, а сейчас и здесь можно, «духов» же на аэродроме больше нет? И командования тоже. Перекурим или я один?

Оставаясь на своих позициях, снайперы взяли по сигарете, чиркнули зажигалками. Вскоре к небу потянулся горьковатый голубой дымок, совершенно не похожий на тот, который стелился в ущелье Викар.

К тому моменту, когда снайперы отработали аэродром, в лагере из сорока с лишним боевиков оставалось лишь полтора десятка. Остальные валялись мертвыми или тяжело раненными.

«Набатовцы», пригнувшись, прикрываясь валунами, кустами и редкими деревцами, теснили противника. С другой стороны наседал майор Андреев со своими уцелевшими бойцами. Те, которые в начале боя крошили врага из пулеметов и гранатометов, теперь взялись за автоматы, потому что боеприпасы у них закончились. Их короткие очереди производили скорее психологическое воздействие. Расстояние было слишком велико, чтобы вести прицельный огонь.

Террористы огрызались вяло, экономя патроны. Их поведение наводило на мысль, что они вот-вот пойдут на прорыв, выбрав самое слабое место в окружении. «Наверх не полезут, не дураки, – размышлял Андреев, не отрывая глаза от прицела. – На голом склоне мы их вмиг перестреляем. Значит, побегут либо на меня, либо в сторону «набатовцев». Нет, туда не сунутся, там слишком много стволов по ним работает. Значит, атаковать станут нас». Он приказал бойцам подготовиться к отражению атаки, о захвате главарей банды сейчас речи не было. Группы действовали по обстановке.

Майор посмотрел на подошедших Мухина и Дроздова, взглянул в сторону пещеры, где вели бой Жернов и раненый Белый, и понял, что долго троим в ущелье не продержаться. Через какую-нибудь минуту их сметут и побегут дальше, переступая через изрешеченные трупы. Взгляд в сторону противника показал, что «духи» готовятся к прорыву.

И боевики двинулись бы на позиции майора Андреева, если бы не неожиданный маневр отряда «Набат». Майор Никитин тоже видел, что террористы собираются идти на прорыв, и тоже понимал, в какую сторону они двинутся. Поредевшая группа «Оса» не сможет их остановить. Сам Никитин потерял двоих: Селезневу пуля разорвала аорту, а над тяжело раненным сапером Чебаком трудился военврач Матросов. Таким образом, в его распоряжении оставались Волков, Будин, Антонов и Васильев.

Взяв с собой Будина, Никитин приказал Волкову, Антонову и Васильеву уходить в противоположном направлении, к северному склону. Замысел состоял в том, чтобы имитировать «случайное» оставление коридора для отхода террористов. Желая заманить их, Никитин запретил своим бойцам открывать огонь до тех пор, пока враг не окажется в ловушке.

– А потом, – сказал он перед маневром, – ударить нужно будет так, чтобы никто не уцелел, кроме двух главарей.

Сказано – сделано. Отодвинувшись к склонам, «набатовцы» оповестили об этом боевиков редкими выстрелами, давая понять, что выдохлись и не намерены вести кровопролитный бой на взаимоуничтожение. Это сработало. Забыв о заложниках и пожитках, террористы устремились в предоставленный им проход.

В ту же минуту фланги взорвались автоматно-пулеметными очередями. Бойцы Никитина вместе со стрелками, засевшими на хребтах, устроили врагу настоящую кровавую баню. Уцелевшие боевики совершили отчаянный бросок, торопясь уйти в мертвую для обстрела зону, но это не удалось никому. Спецназовцы били прицельно, кладя гранаты по дну ущелья. Основной отряд был уничтожен, лишь двое или трое метнулись обратно, чтобы упасть среди раненых и убитых.

– Знают, твари, что мы раненых не добиваем, – процедил Будин, кивнув на хитрецов.

– Ладно, разберемся, – сказал Никитин, поднимаясь из укрытия. – Афганский язык помнишь? Крикни им, чтобы отбросили оружие подальше, не то забросаем гранатами.

С этими словами он перезарядил разогревшийся автомат и направился к лежащим террористам. У него была походка усталого, но довольного проделанной работой человека.

Растеряв всю свою солидность и достоинство, Джамхад бросился чуть ли не на колени, преграждая путь «Хаммеру», в котором отъезжал Карл Лонгман.

– Возьми меня! – кричал он по-английски. – Возьми меня!

Вокруг творился ад кромешный. Повсюду валялись трупы, стонали раненые, гремели выстрелы и свистели пули. Джамхад совсем потерял голову. Он сохранял некое подобие самообладания лишь до тех пор, пока его не обдало кровавой слизью, выплеснувшейся из расколовшегося черепа Ардана. Полевой командир как раз собирался отдать какой-то приказ, когда в него попали из пулемета. Что именно он намеревался предпринять в такой катастрофической ситуации, мулла Джамхад так и не узнал, да и не хотел знать. Все, чего он хотел, так это попасть внутрь американского джипа, потому что видел в нем единственную возможность спасти свою шкуру.

Пытаясь объехать муллу, водитель сдал немного назад, не обращая внимания на то, что проехал колесом по телу раненного в ногу Алима, проломив тому грудную клетку. Вопль, вырвавшийся из глотки боевика, был страшен, но не страшнее всех прочих предсмертных воплей и проклятий, звучащих на поле боя. В сущности, Джамхад его даже не услышал. В голове его надрывался один-единственный голос, принадлежащий ему самому.

Жить! Жить! Жить! Любой ценой! На любых условиях!

– Возьмите меня! – умолял Джамхад, цепляясь за решетку радиатора, дышащего жаром в его лицо. – Вы не имеете права бросать меня здесь!

– Остановить? – спросил водитель, снова давая задний ход.

Капот заслонял собой фигуру афганца, но на виду оставались его ноги, волочащиеся по пыли за автомобилем.

– Вперед! – рявкнул Лонгман, настолько бледный, словно потерял в этом бою всю кровь, хотя до сих пор удача хранила его и он не получил ни царапины.

Водитель переключил сцепление. Взревев, мощный вездеход рванулся вперед. Джамхада, цеплявшегося за радиатор, приподняло над землей. Верхняя часть туловища отклонилась назад, тогда как колени упирались в землю. Его выгнуло назад, он взвизгнул от боли и опрокинулся лицом вверх, разжав пальцы. Позвонки в области поясницы хрустнули почти так же громко, как хрустели камешки, попадающие под туго накачанные скаты «Хаммера».

Потом Джамхад увидел над собой темную массу надвигающегося на него автомобиля и зажмурился. Его обдало едким запахом бензина, какая-то выступающая деталь ободрала кожу на лбу, она же зацепилась за его одежду и потащила за «Хаммером». Стараясь удержаться, Джамхад уперся руками в землю, и заднее колесо проехалось по его пятерне, кости которой треснули сразу в нескольких местах.

Он взвыл, открыл глаза и увидел над собой небо. Аллах оттуда не смотрел на него, так что нужно было спасаться самостоятельно. Опершись на неповрежденную руку, Джамхад сделал попытку встать и чуть не потерял сознание. В глазах потемнело от боли в позвоночнике. А когда Джамхад перевернулся на живот, решив, что сумеет подняться на четвереньки, он обнаружил, что ноги ему не повинуются.

Лежа на земле, он смотрел то вслед двум удаляющимся «Хаммерам», то в сторону бегущих к нему русских и плакал от злости и отчаяния. Когда истребители его отряда находились всего в двадцати или тридцати шагах, он впился зубами в кисть непокалеченной руки, словно лиса, попавшая в капкан и решившая отгрызть себе лапу. На самом деле Джамхад просто глушил рыдания, рвущиеся из его груди. Он проиграл, проиграл все вчистую, включая жизнь.

Карл Лонгман даже не оглянулся на своего ближайшего соратника. Мулла Джамхад и его дальнейшая судьба абсолютно не волновали американца. Плевать ему было и на перебитых талибов, и на освобожденных заложников, и даже на свою карьеру в Центральном разведывательном управлении США. Вопрос жизни и смерти – вот что занимало все его мысли без остатка.

Когда начался обстрел, он приказал четверым охранникам не ввязываться в бой, а залечь под «Хаммерами» и применять оружие лишь в случае непосредственной опасности. Свой маленький отряд необходимо было сберечь, потому что в одиночку вырваться из окружения Лонгман не надеялся.

Забравшись вместе с остальными в укрытие, он внимательно следил за сражением, дивясь тому, что ни одна граната, ни одна пулеметная очередь ни разу не ударили по столь заметной цели, которую представляли собой стоящие бок о бок автомобили. Но вскоре стало ясно, что причиной тому вовсе не длань Господня, распростертая над ним. Просто его решили взять в плен. Именно его, а не исполнительных, но туповатых охранников, которые мало что знали о готовящейся операции. Русским нужен был сам Карл Лонгман, обладающий массой важнейшей информации.

В том, что лагерь атакуют именно русские, сомнений не было. Во-первых, теракт был направлен против них и переговоры велись с заместителем главы Администрации президента РФ. Во-вторых, никто, кроме россиян, не отважился бы на столь рискованный штурм превосходящих сил противника. Ну, и, в‑третьих, несколько раз до ушей Лонгмана донеслись обрывки фраз, выкрикиваемых нападающими. Среди них преобладали непечатные, что окончательно проясняло ситуацию. Это была не имитация. Бойню в ущелье устроили действительно русские.

От мысли, что он попадет к ним в руки, американцу захотелось выть волком. Он знал, как работают с захваченными агентами спецслужбы, и не строил иллюзий насчет того, что допросы будут проходить чинно-мирно, с соблюдением всех необходимых процедур и формальностей. Нет, все будет иначе. Карла Лонгмана поместят в одиночную камеру, где на него начнут помаленьку воздействовать ультразвуковыми волнами и распыляемыми газами. К тому же в пищу и питье ему станут подмешивать какие-нибудь психотропные вещества, лишающие человека воли. Когда его приведут наконец на допрос, он будет пускать слюни изо рта, заискивающе заглядывать следователю в глаза и выкладывать все известные ему секреты. Но в покое его не оставят. Будут и побои, освежающие память, и изощренные пытки, и не менее изощренные унижения. Через пару месяцев от Лонгмана останется лишь его тень, трясущаяся, запуганная, забитая. Он уже никогда не будет прежним, да его и не выпустят из фээсбэшных застенков. Когда он станет бесполезен, ему организуют сердечный приступ, или он сам не придумает ничего лучшего, чем сплести из обрывков простыни веревку и удавиться.

Уж лучше сразу пуля в лоб! Хотя и погибать на месте Карлу Лонгману тоже не хотелось.

Со всех сторон падали или уже лежали боевики, очереди секли землю и дробили камни, выстрелы обороняющихся становились все реже, а голоса атакующих – все громче. Кольцо сужалось. Но оно было не такое уж плотное, это кольцо. Оценив обстановку, американец решил, что прорываться следует на восток.

Пути на север и юг были отрезаны, так как там высились стены ущелья, а вскарабкаться наверх под прицелом вражеских стволов нечего было и мечтать. Прострелят ноги и подождут, пока добыча сама сползет вниз. Но и западное направление было бесперспективным, поскольку в том месте ущелье постепенно сужалось и завершалось нагромождением камней, которое был не способен преодолеть ни один автомобиль в мире. Правда, атакующих там было раза в два меньше, чем с противоположной стороны, но проскочить мимо них шагом, бегом или ползком у Лонгмана шансов не было. Все эти соображения и побудили его приказать водителю ехать на восток.

Он видел, как русские зажали в клещи последний отряд талибов и уничтожили его, но у него имелся козырь. В его автомобиль не станут палить из пулемета или гранатомета, как не делали этого до сих пор. Ну, а предупредительных выстрелов Лонгман не опасался. Как только «Хаммер» проскочит заслон, русские его уже не догонят. Даже если им поступит команда открыть огонь на поражение, будет поздно. Ведь автомобиль Лонгмана успеет не только удалиться на относительно безопасное расстояние, но и окажется прикрытым сзади вторым «Хаммером». А его пусть решетят сколько душе угодно.

Несколько томительных минут пара американских автомобилей сближалась с той точкой, где их могли подбить или расстрелять из автоматов. Дорога впереди была завалена трупами боевиков. С обеих сторон к ней спешили русские – двое слева, двое справа. Один нес на плече зеленую трубу гранатомета.

– А теперь гони! – скомандовал Лонгман, когда до них осталось метров пятьдесят, а сам распахнул дверцу со своей стороны и высунулся наружу. Пусть видят, с кем имеют дело. Он – тот самый американец, в которого приказано не стрелять. Не станут же русские нарушать инструкцию? Нет? Тогда гуд-бай!

Никитин помнил, что майор Андреев имел задачу непременно захватить американца в плен. С другой стороны, Никитин не был обязан выполнять его приказы.

Указательный палец командира группы «Набат» согнулся, обхватывая спусковой крючок «калашникова». Ствол поднялся выше, таким образом, чтобы выпущенные из него пули не разминулись с человеком, высунувшимся из «Хаммера». Осталось только послать импульс пальцу.

Однако мозг Никитина команду дальше не передал. Он отказался подчиняться хозяину. Ему не понравилась мысль о том, чтобы подвести командира подразделения «Оса».

– Первую тачку пропускаем, – крикнул Никитин, – вторую берем! По колесам не стрелять, в бензобак не целиться. Бьем по окнам. Огонь!

Карл Лонгман, естественно, не слышал этой команды. Он отчетливо видел русского, целящегося в него из автомата, и успел мысленно попрощаться с жизнью. Сил, чтобы нырнуть внутрь автомобильного салона и попытаться прикрыться водителем, не было. Американец чувствовал себя кроликом, которого гипнотизирует удав. Если бы раздалась автоматная очередь, он бы покорно принял все предназначавшиеся ему пули и рухнул наземь. Но его предположение оказалось верным. По нему не стреляли. Эти русские получили однозначный приказ и нарушать его не имели права.

Плюхнувшись на сиденье, Лонгман захлопнул дверцу и зашелся нервным смехом, похожим на мелкий кашель. Водитель покосился на него и поспешил перевести взгляд на дорогу, чтобы не налететь на камень, которых здесь валялось в изобилии. Пот стекал по его вискам, раздражая обгоревшую на солнце кожу. Натертая шея горела, как ошпаренная. И все же он тоже не удержался от улыбки. Пожалуй, еще никогда в жизни он не испытывал такого облегчения и счастья. Он был как птица, вырвавшаяся из тесной клетки… из клетки, к которой подбирался кот.

– Ушли, – сказал боевик, качая головой. – Надо же, ушли.

– Еще нет, – произнес Лонгман, оглянувшись. Голос его был замогильным.

Похолодев и внутренне сжавшись, как при спуске с американской горки, боевик посмотрел в зеркало заднего обзора. Сначала он не понял, что так обеспокоило мистера Лонгмана. Второй «Хаммер», полускрытый пыльной пеленой, катил за ними, как и прежде, только отстав почти на полмили. Потом в глаза сержанту бросилось, что лобовое стекло у джипа отсутствует, а только тогда он сообразил, что за рулем сидит вовсе не Халик, как прежде, а совершенно незнакомый человек.

Пущенная им пуля надколола пластиковую выпуклость приборной доски, как будто кто-то молотком по ней ударил.

– Прибавь ходу! – крикнул Лонгман. Он достал пистолет, сдвинул пальцем предохранитель и высунулся в окно.

Водитель втянул голову в плечи, мечтая сделаться маленьким и незаметным. За свою короткую жизнь он пересмотрел немало кинобоевиков и всегда мечтал походить на их героев, мужественных, отважных, циничных, презирающих смерть. Но сегодня желания подражать им не возникало.

Оскалившись, Лонгман несколько раз выстрелил в настигающий их «Хаммер». Мужчина, сидящий за рулем, произвел ответный выстрел из пистолета, но тоже не попал. Лонгман подумал, что противник специально стреляет мимо, чтобы действовать водителю на нервы. Неужели догонит? Из легких Лонгмана словно выкачали весь воздух, в груди стало пусто и холодно. Испытывая необычайную ясность мыслей, он подумал, что разумнее всего было бы застрелиться, хотя понимал, что для этого у него не хватит духу. Наведя ствол на переднее колесо преследователя, он выстрелил несколько раз подряд. Разумеется, промазал. Мешала не только тряска, рука дрожала сама по себе, без всяких кочек и колдобин.

– Влево или вправо? – звонко спросил водитель, глаза которого вытаращились от напряжения.

Повернувшись вперед, Лонгман увидел развилку, одно ответвление которой круто уходило в гору, а другое спускалось к военному аэродрому, заслоненному скалами, и крикнул:

– Вправо!

Накренившись и скрипя, «Хаммер» повернул и некоторое время ехал на двух колесах, прежде чем снова встал на все четыре. Водителя подбросило так, что он едва не выпустил из рук руль. Зубы Лонгмана клацнули, после чего на одном из них образовалась раздражающая зазубрина.

«Как только вернусь домой, – машинально подумал он, – немедленно отправлюсь к дантисту».

Но мысль не оставила заметного следа в мозгу американца. Он не верил, что когда-либо вернется, потому что второй «Хаммер» неумолимо приближался.

Карла Лонгмана преследовал майор Никитин, отстраненно прикидывая, сколько пузырей водки следует содрать с Андреева за свои старания. «Слабовольный я человек, – думал он, слегка бросая машину из стороны в сторону, когда видел, что американец собирается стрелять. – Хотел поступить по-своему, так нет же, поддался. И так всегда. Вечно я делаю то, чего ждут от меня другие».

Коря себя, Никитин не осознавал, что отнюдь не слабоволие, а как раз исключительная решимость погнала его в погоню за американцем. Он не мог поступить иначе. Подвести майора Андреева не позволяла совесть, а ее голос был куда громче, чем голос благоразумия. Во всяком случае, что касается Никитина.

Боевиков во втором «Хаммере» перебили в два счета, хотя один из них то ли сдуру, то ли со страху все же выстрелил в ответ, ранив Никитина в руку, но майор не признался в этом своим бойцам. Командир «Набата» одной рукой выволок труп с водительского сиденья, запрыгнул на него сам и, подняв две сведенные вместе ноги, несколько раз ударил подошвами в лобовое окно, которое после обстрела покрылось трещинами и разломами, мешающими обзору. Избавившись от стекла, он включил заглохшее зажигание и нажал на газ. Внедорожник сорвался с места и, обходя колдобины, пошел по извилистой, изобилующей, кроме ям, еще и множеством валунов и камней грунтовке. Пыль, поднятая передним «Хаммером», заставила Никитина морщиться и плеваться.

– Ничего, все равно не уйдешь, – зло процедил он.

Пуля прошла навылет или засела в мышце, оттого левая рука слушалась плохо. Никитин вел машину одной рукой. Гонку осложняла косая ссадина на лбу, полученная во время выбивания стекла. Он стирал кровь, но чтобы ее остановить, требовалось прекратить преследование, чего майор не мог допустить.

– Не уйдешь, – повторял он как заклинание.

За все время Никитин выстрелил из своего пистолета всего четырежды, опасаясь случайно убить жертву и не желая тратить патроны. Пару раз американский вездеход уходил с дороги и снова возвращался на нее. Время от времени преследуемый отстреливался. Никитин не возражал, это придавало ему злости и азарта. Расстояние заметно сокращалось. Второй «Хаммер» медленно, но верно нагонял первый.

Когда расстояние достигло нескольких метров, американец снова открыл огонь. Одна из пуль сорвала зеркало, висящее в салоне. Здоровой рукой Никитин вцепился в руль мертвой хваткой, а сам отклонился вправо, под приборную панель. Машины разделяли каких-то два-три метра.

Стрельба прекратилась. Пользуясь тем, что американец принялся перезаряжать магазин, Никитин, прижав подошвой педаль акселератора, обошел соперника. Оскалившийся американец что-то прокричал, вытягивая из окна руку с пистолетом.

Майор Никитин отпустил педаль и прокричал:

– Привет от Гастелло!

Машина рванулась вперед, как пришпоренный жеребец. Он слегка повернул руль, и его внедорожник ударил в бок «Хаммеру» Лонгмана. Оттуда грохнул выстрел, но пуля прошла мимо.

От удара автомобиль Никитина тряхнуло, но он удержался на дороге, тогда как «Хаммер» с американцем, громыхая, словно гигантская жестянка с металлическим хламом, завалился набок.

Майор затормозил. Вышел из машины, взял в правую руку пистолет и глянул вниз. Вплотную к перевернутому автомобилю лежала фигура водителя. Она была видна лишь до пояса, все остальное находилось под тяжелым корпусом. Рядом копошилась фигура того, который стрелял в Никитина из окна. Нос у американца был разбит, вся нижняя часть лица окровавлена, как будто он зачем-то намалевал себе красную бороду.

Не сводя глаз с его рук и держа собственный пистолет наготове, Никитин стал спускаться вниз.

– Не бойся, – сказал американец на чистейшем русском языке. – Патроны рассыпались, а магазин потерялся, пока мы кувыркались. Я без оружия.

– Вставай и иди сюда, – приказал Никитин.

– Лучше ты иди сюда. У меня кое-что для тебя есть.

– Тебя как зовут?

– Карл. Карл Лонгман.

– Так вот, Карл Лонгман, – отчеканил Никитин, – когда тебе приказывает российский офицер, делай что тебе говорят, а не торгуйся. Меня это нервирует.

– Я не торгуюсь, – поспешно проговорил американец. – Точнее, да… торгуюсь. – Он издал нервный смешок. – В машине кейс, набитый упаковками долларов. Бери его, а меня отпусти.

– Заткнулся. Встал. Пошел наверх. Точка.

Услышав тон, которым это было произнесено, Лонгман подчинился и, прихрамывая, стал карабкаться по склону. В голове у него было пусто, как будто все мозги вылетели оттуда, когда он катился с холма.