Вечером 5 декабря 1997 года, когда уже стемнело, в квартире Юрия Анатольевича Труша в Лучегорске, небольшом шахтерском городке Приморского края на Дальнем Востоке, неподалеку от китайской границы, раздался звонок. Приморье знаменито многим, но, кроме всего прочего, оно является последним на земле местом обитания амурского тигра. Человек на другом конце провода сообщил печальное известие: в сотне километров к северо-востоку от Лучегорска, в глухом лесу неподалеку от поселка Соболиный, тигр напал на человека. Юрий Труш возглавлял одно из шести действовавших в регионе подразделений инспекции «Тигр», в задачи которой входило расследование правонарушений в лесу — особенно если дело касалось тигров. А поскольку зачастую речь шла о браконьерской охоте на них, без нападений не обходилось. Таким образом, сложившаяся ситуация, каковы бы ни были подробности, находилась непосредственно в сфере ответственности Юрия Труша, и поэтому он безотлагательно начал собираться в Соболиный.

Если Россия — это то, что мы думаем, то тигров там быть не должно. В самом деле, как это теплолюбивое животное, воплощенные ум и грация, может выжить в столь жестокой, разоренной, холодной стране? До ближайших джунглей отсюда более трех тысяч километров. По этой и ряду других причин Россия ни с идейной, ни с географической точки зрения не подходит для проживания сибирского тигра, да и называть его так неправомочно. Этот подвид местные жители называют амурским тигром, и распространен он, по большому счету, за пределами Сибири. Это малонаселенный, редко посещаемый и неизведанный «дальний» край России — не столько ее граница, сколько обочина. Люди, населяющие ее совместно с амурским тигром, одновременно боятся его, благоговеют перед ним, терпят его — и порой на него охотятся. Они расскажут вам, что их тигр проживает на Дальнем Востоке, в тайге, и это, в общем-то, правда, но все же не дает четкой картины. Биолог уточнит, что животное занимает географическую зону, ограниченную Китаем, Северной Кореей и Японским морем. И это действительно так, но иностранцу, даже после изучения карты, это мало что скажет.

У русских этот край тоже вызывает вопросы. Когда инженер Д. И. Романов, проектировавший железную дорогу и телеграф, летом 1859 года сошел с парохода «Америка» на южном побережье Приморского края, он был поражен увиденным. В одной из петербургских газет он оставил восторженный отзыв:

Китайцы называют этот край «шухаи» — лесное море. Когда смотришь на него, стоя на палубе корабля, дух захватывает, но стоит ступить на эту землю, как пошлину за свою необузданную дикость она возьмет и с человека, и со зверя. Если даже вам не нужно противостоять арктическому холоду или опасаться тигров, вас ждут разнообразные насекомые в невообразимых количествах. Сэр Генри Эван Мерчисон Джеймс, член Королевского географического общества, хорошо знакомый и с джунглями, и с членистоногими, писал в 1887 году:

Множество несчастных в этих краях встретили ужасную смерть от укусов насекомых привязанными к дереву, и даже Юрию Трушу доводилось прибегать к этому методу, чтобы сделать некоторых особенно упрямых браконьеров посговорчивее.

Владимир Марков и Юрий Труш родились в европейской части России с разницей в один год. В приморскую лесную глушь каждый попал по-своему. По разные стороны баррикад они оказались в равной степени по воле случая и в силу собственного отношения к жизни. Труш, как и Марков, приехал на Дальний Восток довольно поздно. Он родился в 1950 году в одной из деревень Новгородской области, где-то на полпути между Москвой и Уралом. Его дед по материнской линии, орденоносный генерал-майор, погиб в сражении в самом начале Второй мировой войны. Отец Труша, Анатолий, пережил два с половиной года ленинградской блокады и закончил службу в чине старшего лейтенанта. Он часто брал сына поохотиться в окрестностях их деревеньки, и это произвело неизгладимое впечатление на юного Юрия.

В начале шестидесятых, когда Трушу было лет четырнадцать, отец как-то взял его с собой в охотничий кабачок. Охотники, друзья отца, шумно обсуждали охоту на кабана. Один из них, будучи уже изрядно навеселе, сболтнул, что ему как-то довелось пристрелить беременную кабаниху вне охотничьего сезона. Среди охотников существует общепринятое правило: никогда не стрелять в беременную самку. В кабачке повисло тяжелое молчание. Потом все снова зашумели, хвастуна выволокли на улицу и жестоко избили.

Когда Трушу было двадцать с небольшим, в казахстанской степи произошел еще один судьбоносный перелом в его жизни. Его работа на золотом прииске подошла к концу, и он слонялся без дела. Будучи умелым охотником, Труш решил, что заработает себе на жизнь с ружьем в руках. Его позвали поучаствовать в массовой охоте на сайгака — это необычная винторогая антилопа со смешным удлиненным рыльцем, из-за которого она кажется выходцем из четвертичного периода. В семидесятые годы сайгаки тысячными стадами скакали по степям Центральной Азии. Охотники планировали отстреливать животных массово, чтобы мясо и шкуру сбыть на европейском рынке, а рога переправить в Китай, где они пользуются большим спросом — считается, что толченый рог повышает мужскую потенцию. На проведение охоты было получено разрешение властей. Когда стемнело, дюжина вооруженных мужчин погрузилась в грузовики и покатила в степь. Обнаружив стадо, охотники включили яркие прожекторы. Животные замерли в страхе и растерянности, а люди открыли огонь по бессчетным парам мерцающих глаз. Десятки животных были убиты на месте, но многие смогли убежать, хотя и были смертельно ранены. Труш вспоминал впоследствии: «Мы возвращались на то же место уже после рассвета и подбирали раненых животных, но всех найти было невозможно. Ночью это вроде и незаметно, а днем понимаешь, как много животных пострадало. Кровь лилась рекой». В охотничьей артели Труш выдержал только пару недель, потом уволился. Он считает, что у каждого животного должен быть шанс на спасение, что охотник и его добыча должны находиться в равных условиях. «Я до сих пор вижу их кровь и страдания, — говорил он. — Вот почему долго я там не протянул: это было чистой воды варварство. И вот почему я так суров по отношению к ночным охотникам, которые используют ослепляющие прожекторы. Это уже нельзя назвать охотой, это просто бойня».

Чувство единения с природой не покидало Труша и в течение тех лет, что он провел в казахских рудниках, обслуживая подъемники в шахте. В свои выходные дни он на общественных началах выступал в роли инспектора рыбнадзора и обнаружил, что в этом-то и состоит его истинное призвание. «Иной раз случаются стычки с браконьерами, — признается он. — Бывает, и до стрельбы доходит. Погони, преследования. Но мне же все это нравится. Я люблю противостояние».

Впрочем, за эту работу ему ничего не платили, и когда советские войска вошли в Афганистан, Труш решил записаться добровольцем. В начавшейся в 1979 году афганской войне большинство советских мужчин видели возможность не только послужить социалистической идее, но и приобщиться к славе отцов, которую те снискали в Великой Отечественной войне. Несмотря на чин лейтенанта, Трушу отказали — по причине возраста. В течение последующих пятнадцати лет он продолжал работать в шахте, заслужив в глазах начальства репутацию честного и усердного сотрудника. Вступать в компартию он не захотел — не питал никаких иллюзий относительно процветающей под ее сенью коррупции.

Тот случай с барсуком и обрезом был единственным, когда Труш встречался с Марковым — и недооценил его. Тогда он посчитал его очередным безработным, который охотится, чтобы добыть пропитание. Всякий раз, оказываясь перед тяжелым выбором между буквой закона и сочувствием к тяготам человеческой жизни, Труш думает о том, что грань между добром и злом порой нанесена пунктиром. Но как он мог догадаться там, в лесу, глядя на этого несчастного барсука в котелке, о том, что случится с уставшим от собственной бедности браконьером Марковым, держателем нелегального ствола? Или как, если уж на то пошло, мог он предвидеть, что случится с Левой Хоменко?

Льву Хоменко, охотнику и травнику из села Лесопильное у слияния Уссури и Бикина, было тридцать шесть лет. Охотовед по специальности, он стал штатным охотником в госпромхозе «Алчанский», осуществлявшем надзор за коммерческой добычей мяса и пушнины. Девяностые годы были чрезвычайно трудными для России, и зимой 1996-го Хоменко остался безработным с четырьмя детьми на руках. В ветхом, покосившемся домишке на окраине тайги его семья еле сводила концы с концами. В щели между бревнами можно было просунуть руку. Во время очередного обхода Труш встретился с Хоменко в лесу. При стандартной проверке документов обнаружилось, что ружье Хоменко зарегистрировано не на него, а на его отца. По правилам, Труш вполне мог конфисковать оружие, но он пожалел человека, который явно переживал тяжелые времена. Кроме того, на него произвел хорошее впечатление тот факт, что все остальные документы у Хоменко были в порядке, поэтому он решил его отпустить.

Вскоре после этого Хоменко остановил лесовоз и попросил подбросить его к верховьям Бикина. Он был обут в сапоги на байке, в которых можно щеголять в городе, но не в лесу. Сверху на нем была зеленая егерская униформа. Как большинство таежников, он охотился с двустволкой. В приморской глуши эти облегченные винтовки, как правило, очень старые — порой даже древние — и довольно сомнительного качества. Радиус их поражения обычно не достигает и ста метров, а хорошо прицелиться они позволяют лишь с шестидесяти, что по меркам современных охотничьих ружей просто смешно. Хоменко зарядил правый ствол крупнокалиберной пулей, а левый — свинцовой дробью; таким образом, он был готов встретить любого зверя — и большого, и маленького. Хоменко охотился один. Градусник в тот день показывал минус сорок, снегу выпало сантиметров на двадцать.

В такой мороз в лесу обычно тихо, как в космосе, слышны лишь собственные шаги и дыхание. «И так же холодно», — думал Хоменко, потирая замерзшие щеки. Все застыло. На фоне снега глаз едва различал белые силуэты берез. Серые и коричневые стволы тополей и дубов наряду с низким кустарником были четко очерчены и позволяли легко ориентироваться в пространстве, но за ними мог прятаться кто угодно. К полудню Хоменко наткнулся на свежий тигриный след и решил пойти по нему. Неподалеку расположился лагерь лесозаготовщиков, и дозорный, заметив приближающегося Хоменко, вышел к нему навстречу. Мужчины перекинулись парой слов, и когда Хоменко заговорил о тигрином следе, дозорный рассказал, что предыдущей ночью слышал из леса шум борьбы. Он решил, что тигр сцепился с громадным кабаном, которого не раз замечали в окрестностях лагеря. Уссурийские кабаны порой вырастают до огромных размеров, весом до двухсот с лишним килограммов. Обычно они передвигаются стадом, но этот почему-то всегда бродил один. Он был такой здоровый, что дозорный дал ему прозвище ГАЗ-66 — в честь военного грузовика повышенной проходимости, который часто используют для работ в лесу. У него были массивные бивни, и дозорный посчитал, что тигр нашел в нем достойного соперника. Хоменко был заинтригован. Дозорный уговаривал его не ходить по следу в одиночку, ведь тигр, возможно, был ранен, но Хоменко не хотел отступать.

Он был опытным охотником, профессионалом, и его заинтересованность вполне понятна: свежий след тигра нечасто встречается. Можно провести в тайге всю жизнь, но так ни разу и не увидеть живого тигра. Возможно, Хоменко двигало любопытство; возможно, он был голоден; возможно, он решил, что ему выпал единственный шанс на миллион. В этих краях у тигров много прозвищ, одно из них — Тойота, потому что в девяностых по стоимости они были равны. Конечно, риск был велик. Тигр — опасное животное, охота на него запрещена федеральным законом, но это касается и других товаров на черном рынке. Кроме того, Хоменко, без преувеличений, находился на грани. Стоило один раз взглянуть на его опасно накренившийся дом, чтобы понять глубину его отчаяния.

Когда Хоменко не вернулся к вечеру, дозорный забеспокоился. На следующее утро он и еще несколько лесорубов погрузились в бульдозер — ни при каких обстоятельствах они не отправились бы пешком — и поехали его искать. Они увидели его примерно через восемьсот метров. Хоменко лежал на спине в неестественной позе, слегка припорошенный снегом. Лесорубы не стали трогать тело и вызвали милицию, которая приехала на следующий день. Для тех, кто знает этот язык, летопись случившегося была оставлена на снегу.

Через несколько сотен метров от лагеря Хоменко обнаружил место битвы, отголоски которой слышал дозорный. Однако следов кабана там и в помине не было, только тигриные. Скорее всего, они дрались за территорию. Хоменко внимательно осмотрел поляну, нашел два уходящих следа и пошел по тому, который был залит кровью. И опять-таки далеко идти не пришлось. Нельзя сказать наверняка, что произошло дальше: то ли тигр решил обнаружить свое присутствие, то ли Хоменко сам его заметил. Как бы то ни было, после того как он почувствовал или увидел зверя, у него было время снять перчатки и аккуратно положить их на снег. Взяв ружье на изготовку, он повернулся лицом к укрытию, в котором прятался тигр, и немного потоптался из стороны в сторону в поисках открытой линии огня. К тому моменту, когда он прицелился, тигр бросился на него. Можно только догадываться о том, как наэлектризованы были тела обоих, как рвалось из груди сердце Льва Хоменко, когда он увидел горящие глаза тигра, приближающиеся к нему, словно во сне.

Хоменко сумел взять себя в руки. Об этом свидетельствует тот факт, что он выстрелил из обоих стволов последовательно, а не одновременно. Оба выстрела попали в цель, но не произвели желаемого эффекта. Огромными скачками тигр преодолел разделявшее их пространство и ударом лапой по лицу сбил с ног. Затем взял в зубы и приподнял. По измочаленному топорищу, торчавшему из холщового рюкзака за спиной покойного, стало ясно, что именно в него тигр и впился зубами, чтобы поднять Хоменко. Он начал трепать его из стороны в сторону, словно тряпичную куклу, с такой силой, что сломал ему запястье и обе ноги. Наконец тигр бросил его и ушел прочь.

Скорее всего, какое-то время Хоменко пролежал без сознания, но очнулся и здоровой рукой вытащил нож. Затем пополз в ту сторону, откуда пришел. Его нашли в нескольких метрах от аккуратно сложенных на снегу перчаток, замерзшего до смерти, с вывернутыми под неестественным углом ногами. В тот день температура упала еще на пару градусов, и когда тело Хоменко грузили на бульдозер, оно было застывшим, как манекен.

Только впоследствии, когда уходящий след тигра подробно изучили, выяснилось, что он никуда не ушел. Его не спугнули ни рычащие машины, ни группа людей; он все время оставался поблизости, внимательно наблюдая, как и за день до их появления. В тайге охотники часто говорят: «Ты видел тигра один раз, а он тебя сто».

В случае с Хоменко следует отметить важную деталь: на его теле были обнаружены только две открытые раны. Одна на лице — от когтя, и другая — открытый перелом руки. Хоменко не интересовал тигра в качестве пищи. Возможно, зверь даже не хотел его ранить. Позже выяснилось, что один из когтей тигра был с дефектом — он не втягивался, как другие. Скорее всего, именно этот коготь оставил след на лице Хоменко, и впоследствии именно по нему Юрий Труш сумел легко выследить тигра, чтобы застрелить его с крыши деревенского трактора. Гораздо труднее ему было прийти в ветхий, покосившийся дом, постучать в дверь и посмотреть в горящие тревогой глаза его обитателей. «Я был потрясен до глубины души, — вспоминал он. — Глаза наполнились слезами. Когда я увидел, как они живут, я пожалел этого человека, не тигра».

Особенно тяжело было сознавать, как мало времени прошло между их первой встречей и гибелью Хоменко. Труш остановил его 26 января и серьезно раздумывал, не конфисковать ли ружье. 29 января Хоменко встретился с тигром.

У Владимира Маркова была своя история взаимоотношений с тиграми, и развивалась она не линейно, а по сужающейся спирали. У ее истоков стояла череда случайностей, про которую русские сказали бы: перст судьбы. Если попытаться определить наиболее существенные — за исключением самого Маркова — факторы, оказавшие влияние на события его жизни, это, пожалуй, Мао Цзэдун и перестройка. Именно благодаря культурной революции и вспыхнувшей вслед за ней борьбе за руководство коммунистической партией в Китае Марков отважился пересечь Уральский хребет. Именно благодаря перестройке Марков и множество его соотечественников оказались в положении столь отчаянном, что ради денег были готовы пойти на все — даже охотиться на тигров.

Владимир Марков появился на свет 14 февраля 1951 года в противоположном конце Советского Союза, на задворках израненной империи, с трудом возвращавшейся к мирной жизни. Его родители жили в Калининграде, небольшом прибалтийском городе, расположенном в анклаве России между Литвой и Польшей. До войны город принадлежал Германии и носил имя Кенигсберг. Летом 1944 года значительная часть города и порт подверглись сильнейшей бомбардировке самолетами британской авиации, а чуть позднее, зимой и весной 1945-го, были безжалостно обстреляны советскими артиллеристами. После войны город переименовали. В нем обосновался Краснознаменный Балтийский флот, и, подобно своему тихоокеанскому собрату Владивостоку, Калининград стал закрытым городом.

Примерно в то же самое время в романе Джорджа Оруэлла «1984» западным читателям открывалась страшная картина новой реальности, являвшая собой намного более точный слепок жизни возрождающегося Калининграда, чем мог бы предположить Оруэлл. Город поднимался с колен из осколков и пепла, но делал это в соответствии со сталинскими представлениями о градостроительстве и социальном развитии. На смену средневековым башням, балюстрадам и горгульям пришли мрачные бетонные коробки, украшенные лишь статуями и барельефами Ленина с его всевидящим оком или кумачовыми растяжками с социалистическими лозунгами.

Возможно, Ленин к этому стремился, но воплотил это Сталин: он сумел разобщить и дезориентировать отдельных людей и целые народы, оторвав их не только от привычного окружения, но главным образом от самих себя. Калининград наглядный тому пример. После того как город сровняли с землей, изменили до неузнаваемости и переименовали, его и одноименную область населили русские. Родители Маркова тоже стали частью этой масштабной геополитической коррекции, но в том, что произошло с ними, не было места случайности. Илья Марков служил в Балтийском флоте корабельным механиком, и его профессиональные качества, несмотря на тяжелое ранение, полученное во время войны, довольно высоко ценились. Мать Маркова тоже работала в военно-промышленном комплексе, и можно только догадываться, до какой степени ее быт напоминал страшные фантазии Оруэлла: ей, зачастую лишенной поддержки мужа, пришлось строить жизнь на руинах разграбленного средневекового города, превратившегося в военную зону и отрезанного от всего остального мира.

Еще не отгремело эхо Великой Отечественной войны, когда СССР начал накапливать силы и готовиться к холодной войне. Пока советские ученые и инженеры пытались усовершенствовать вездесущий АК-47 и проводили первые испытания ядерного оружия, страна восстанавливалась после военной разрухи и казавшегося нескончаемым кошмаром сталинского режима. За два десятилетия, предшествовавшие рождению Маркова, около 35 миллионов человек — более одной пятой всего населения — погибло в Советском Союзе в результате голодомора, политических репрессий, геноцида и военных действий. Миллионы других были заключены под стражу, сосланы или насильно переселены на огромные расстояния. Возможно, за исключением Китая времен Мао Цзэдуна трудно представить себе страну, настолько же израненную как снаружи, так и изнутри.

С 1953 года, как только Сталина не стало, суровая действительность его империи начала приоткрывать свое лицо остальному миру, а в скором времени дала трещину и начавшаяся в 1949 году братская дружба советского и китайского народов. Последствия этого раскола проявились в конце пятидесятых, когда Мао Цзэдун обвинил отца советской оттепели Никиту Хрущева в том, что тот предал идеалы Маркса. В то время Китай, бьющийся в агонии Великого похода Мао, во многом встал на разрушительный путь ленинско-сталинской политики, что привело страну к одному из самых страшных периодов голода за всю ее — а возможно, и не только ее — историю. С 1958 по 1962 год Китай силился во что бы то ни стало создать иллюзию развития промышленности, неустанно производя тонны бесполезной низкокачественной стали, но делалось это в ущерб производству основных продуктов питания. Этот бессмысленный масштабный проект не просто обескровил сельское хозяйство, лишив его рабочей силы, но и обезоружил его: в тщетной попытке нарастить объемы производства по указу правительства было переплавлено все, что можно, даже плуги и лопаты. В надежде сохранить лицо и скрыть истинные затраты на Великий поход Китай не прекращал экспортировать зерно в ряд стран, включая и Советский Союз, в результате чего десятки миллионов китайских крестьян умерли от голода.

Не желая принимать на себя ответственность за эту катастрофу, Мао обвинил во всем Хрущева, когда тот отозвал из Китая советских военных советников и потребовал возмещения весьма серьезного долга, накопленного Китаем за годы корейской войны. Коммунистическая партия Китая оказалась в эпицентре жесточайшей борьбы за власть, которую Мао мог выиграть лишь непомерной для его народа ценой. В Кремле еще не утихло эхо тридцатилетнего правления Сталина, и развивающийся по слишком знакомому сценарию культ личности Мао Цзэдуна стал одной из причин, побудивших Советы отдалиться от своего коммунистического «младшего брата». Отношения между странами испортились, что привело к обострению обстановки на спорных участках границы, длина которой в то время достигала 7,5 тысячи километров. Территории, на которые решил претендовать Мао, более века принадлежали России, но его это не смущало.

Болевые точки, на которые надавил Мао Цзэдун, воспалились еще в девятнадцатом веке, когда будущие сверхдержавы подпирали друг друга подобно тектоническим плитам. Тогда формировалось лицо мира, каким его знаем мы, и тогда же начали накапливать потенциал разногласия национального, культурного и географического характера. В середине столетия положение Китая было незавидным: он был ослаблен участием в опиумных войнах с Францией и Великобританией; ситуацию усугубила затянувшаяся волна внутренних мятежей, в результате которых Маньчжурия оказалась практически незащищенной. Российская империя незамедлительно воспользовалась этой брешью в оборонительных редутах своего соседа, в 1858 году присоединив к себе спорные территории к северу от Амура. Спустя два года Александр II пошел еще дальше, вынудив Китай подписать Пекинский договор, по которому России отошла еще одна часть Внешней Маньчжурии — современное Приморье и юг Хабаровского края. В середине шестидесятых годов двадцатого века Мао сделал попытку вернуть эти земли.

Составляя план Великого похода и ведя борьбу за лидерство в китайской компартии, председатель Мао попутно выступил с бурной критикой Пекинского договора и дошел до того, что потребовал возврата границ в исходное состояние. К 1968 году советско-китайские отношения окончательно испортились, в результате чего образовался новый фронт холодной войны. Его эпицентром неожиданно стал небольшой островок на реке Уссури, в тридцати пяти километрах западнее Лучегорска. Русские называют его Даманский остров, а китайцы Чжэньбао — «драгоценный». В принципе этот клочок земли, регулярно страдающий от наводнений, не представляет собой никакой стратегической ценности. Однако неоднозначность его расположения полностью соответствовала целям Мао Цзэдуна, которому требовался универсальный символ былых унижений от давно уже не существующей царской России.

В конце 1968 года на острове и близлежащих берегах Уссури начались частые столкновения — настоящие бои — между советскими и китайскими пограничниками. «Потом из Северного Китая были подтянуты резервы — и на каждого сибиряка стали наваливаться по нескольку человек. Китайцы вооружались баграми, кольями и палками с вбитыми в них гвоздями»[17], — писал генерал-лейтенант Виталий Бубенин, получивший звание Героя Советского Союза за храбрость в этих сражениях. «Бронежилетов тогда еще не было — от гвоздей спасали толстенные зимние полушубки. Потом мы поняли, что традиционным способом много не навоюем — выстругали рогатины и обзавелись булавами на манер богатырских. <…> В первом же бою это оружие показало себя самым лучшим образом: общую толпу стопорили рогатинами, а прорвавшихся глушили булавами. Оружие приобрело бешеную популярность на всех близлежащих заставах».

Видимые издалека, всполохи этих сражений на фоне залитого лунным светом снега и голого ивняка напоминали о первых схватках трехсотлетней давности между казачьими и маньчжурскими полками. Мао, как теперь принято считать, умело спекулировал на конфликте прошлых лет, разжигая межнациональную рознь, столь необходимую для его политических целей. Однако себе в противники он выбрал одну из сильнейших ядерных держав; это была дерзкая и опасная игра. 2 марта 1969 года, спустя две недели после того, как Владимир Марков достиг призывного возраста, строжайший приказ о неприменении огня на границе был нарушен китайской стороной. Операция была тщательно спланирована, русских пограничников застали врасплох. В самой крупной со времен Второй мировой войны перестрелке на границе погиб тридцать один советский солдат. Спустя всего несколько дней на берега Уссури были стянуты тысячи китайских и советских солдат и сотни единиц артиллерии.

Пятнадцатого марта, за трое суток до начала четырехлетней бомбардировки Камбоджи Соединенными Штатами, на острове Даманский/Чжэньбао произошло сражение, унесшее несколько сотен жизней. Близкая перспектива полномасштабной войны отрезвила обе державы, и они поспешили дать своим войскам приказ к отступлению. Чтобы обезопасить себя от ядерного удара со стороны Советского Союза, Мао распорядился выкопать на левом берегу Уссури сеть подземных убежищ. Москва также приготовилась к худшему, стянув войска к берегам двух приграничных рек. В Калининграде — в восьми тысячах километров оттуда — Владимир Марков получил повестку в армию. К концу 1969 года двадцать девять дивизий Советской армии (почти полмиллиона солдат) сосредоточились вдоль границы, в их числе был и рядовой Марков. Сын моряка из прибалтийского города получил назначение в самый что ни на есть отдаленный и беспокойный район.

Первым останки Маркова обнаружил Онофрейчук, невысокий мужчина с пожелтевшими от табака ногтями и сломанным носом. Это произошло во вторник, за день до приезда Тигров. Онофрейчук часто бывал у Маркова в хижине. В тот раз они договорились отправиться на подледную рыбалку. Но Онофрейчук сильно напился и опоздал без малого на сутки. Он поймал попутную машину и доехал почти до места. Около километра пришлось пройти пешком, но к полудню он был возле хижины. В глаза сразу же бросилась кровь на тропинке к дому. «Я сперва даже не понял, что к чему, — рассказывал он. — Подумал, может, Марков пристрелил какого-то зверя и не прикрыл концы. Это было странно, потому что в этих вопросах он был очень аккуратен. В конце концов, браконьерство запрещено законом, а инспекция может нагрянуть в любой момент. Поэтому я продолжал идти, недоумевая: что, черт возьми, происходит? А потом я увидел его шапку. Меня как обухом по голове ударило. Я практически перестал соображать. Предчувствие было самое скверное, но что именно произошло, я понять не мог. И тут увидел следы тигра. Я тогда подумал: может, он и не пострадал. Или ему еще можно оказать помощь. Я прошел несколько шагов, мимо его изодранной одежды. Увидел торчащую из снега собачью лапу. Хотел пойти дальше, но тигр не позволил. Я не видел ни Маркиза, ни тигра. Но услышал рычание. Было неясно, с какой стороны оно донеслось, но тогда-то я и понял, что Маркиз убит. И где-то рядом рычал этот стервец, раскачивая над телом своей тупой башкой. Я замер ненадолго, а затем медленно повернул назад. В голове стучало одно: не бежать, не бежать, иначе он обязательно погонится за мной и сожрет».

Онофрейчук был безоружен. В полном шоке он дошел до хижины и развел огонь в остывшей печи. «У меня в голове не было ни одной мысли, — продолжал он. — Пустота — и все. Сознание отказывалось воспринимать что-либо. Ведь он был моим другом как никак. Много лет провели вместе».

Он долго сидел в хижине, пил чай и курил — одну сигарету за другой. Только с третьей попытки он сумел заставить себя выйти из хижины и отправиться за подмогой. Онофрейчук был на десять лет младше Маркова и относился к нему как к наставнику. Он любил читать, но особых амбиций у него не было, кроме того, ему недоставало сноровки и терпения, необходимых и для пчеловодства, и для охоты на пушного зверя. Охотился он только ради мяса, рыбачил для пропитания — чаще всего не один, а с Марковым. Так и жил потихоньку. Они часто соседствовали в этой хижине, много ссорились — как братья, — но всегда мирились. Марков был его лучшим другом.

Однако не ему, а их общему другу Даниле Зайцеву пришлось рассказать Тамаре Борисовой о том, что случилось в лесу с ее мужем. Маркова не было дома уже почти месяц, и Борисова очень соскучилась. «Я больше всего боялся, как скажу его жене, — вспоминал Онофрейчук. — Мне было страшно одному идти к ней, и я позвал Зайцева. Но так и не смог войти в дом, остался на улице. А ему сказал: иди, расскажи ей. Потому что перед глазами так и стояла та картина».

Данила Зайцев — кривоносый, с тяжело нависшими бровями и проницательным взглядом — человек сильный и решительный. Он отправился к Борисовой один. Зайцев постарался по возможности быть деликатным, но каково приносить такие вести? «Я подбирал слова очень осторожно, — говорил он. — Сказал, что на него напал тигр. Сначала она не поняла, решила, что ему удалось спастись».

Зайцеву пришлось начать заново, а Онофрейчук стоял на улице и прислушивался. Когда в доме раздался женский крик, он понял: страшное известие получено.

Борисова буквально обезумела от горя. Она хотела видеть мужа — настаивала, требовала, умоляла так отчаянно, что сердце разрывалось от сострадания. Друзья мудро решили, что этого допустить нельзя. Они отнесли останки Маркова в дом Кузьмича — одинокого плотника, жившего на самом краю деревни. Онофрейчук и Зайцев притащили несколько кедровых досок, и Кузьмич сколотил из них гроб — обычного размера. Однако похоронить Маркова сразу же не удалось, потому что Борисова заказала для него новый костюм. Кроме этого костюма, в гроб и класть-то особо было нечего. Но в тот момент Борисовой казалось, что мир рухнул, и она искала спасение в мелочах: ей нужно было, чтобы ее мужа похоронили в костюме. Несмотря на то что на дорогу до ближайшего магазина — в Лучегорске — и обратно требовался целый день, друзья поняли, что для нее это важно. Когда Борисова уехала, они отправились на деревенское кладбище копать могилу.

Кладбище, раскинувшееся на лесистом пригорке примерно в километре к югу от деревни, было небольшим — не потому, что Соболиный образовался недавно, а потому, что люди, нанимавшиеся работать на лесозаготовке и приезжавшие туда жить, чаще всего были слишком молоды, чтобы умирать. Однако порой смерть настигает рано, поэтому на кладбище в Соболином сравнительно велик процент детей и молодежи. Некоторые могилы отмечены каменными надгробными плитами, большая часть — православными крестами, кустарно отлитыми из грубой стали или сколоченными из дерева. Если бюджет позволял, родственники заказывали фотографию покойного на эмали и помещали ее на надгробие. Сегодня это кладбище — единственное место на земле, где можно воочию увидеть, как выглядел Владимир Марков.

Он был невысок, крепко сбитый, с высокими скулами, печальными глазами и волевым подбородком. Онофрейчук и его жена Ирина считали его похожим на цыгана. Тамара Борисова описывала его иначе: «Хоть он и был русским, в его лице угадывались не то армянские, не то грузинские черты». Смуглокожий красавец с темными вьющимися волосами и сине-зелеными глазами быстро завоевал ее сердце. Несмотря на свой небольшой рост, Марков обладал недюжинной силой. Когда-то в Соболином был собственный бар. До того как он сгорел, Марков там работал, и Борисова помнит, с какой легкостью он перетаскивал столитровые пивные кеги.

Вернувшись из армии, Марков выучился на лесоруба и отправился на заработки в леса на юге Приморья, недалеко от Арсеньева — города, названного в честь знаменитого путешественника. В Соболином Марков появился около 1980 года, когда ему было уже под тридцать. Здесь было больше возможностей подзаработать, а заодно и уехать подальше от первой жены, брак с которой оказался неудачным. Соболиный вырос среди тайги всего за несколько лет до его приезда, когда здесь начались работы Среднебикинского леспромхоза — государственного предприятия, занимавшегося в Бикинской долине валкой перестойного тополя, дуба и сосны. За Уралом именно Приморье лидирует по объемам и качеству производимой древесины, а в те годы бикинские леса стояли практически нетронутыми.

На дороге, которая в теплое время года из пылящего ада в течение часа может превратиться в чавкающее болото, а зимой попросту погребена под снегом, Соболиный — самая дальняя деревушка. Во времена расцвета здесь, в небольших домиках, беспорядочно рассыпанных над рекой, проживало около 450 человек. Место неуловимо напоминает североамериканский шахтерский поселок середины 1920-х годов, разве что прямых углов поменьше. В деревне нет ни тротуаров, ни мощеных дорог, отсутствует канализация, в домах дровяное отопление, а воду добывают из колодцев. Телефоны — большая редкость. Электричество, которое при советской власти было символом современности и козырем в вечном соревновании с Западом, производит дизельный генератор на краю поселка. Сразу за деревней начинается тайга и простирается на сотни километров во всех направлениях.

Для людей определенного склада Соболиный предлагал все, о чем только можно было мечтать: приличный дом, стабильную работу, реку, богатую рыбой, и — для тех, кто знает, что искать, — лес, полный орехов, ягод, грибов, лечебных кореньев и дичи. Летом здесь даже арбузы можно выращивать. Леспромхоз обеспечивал работу школы, больницы, библиотеки, магазина, дома культуры и даже парикмахерской. Когда Марков приехал сюда, Соболиный внушал оптимизм и надежду на будущее, и молодежь, поселившись здесь, была благодарна судьбе. Тут казалось, что коммунистические принципы действительно работают и Человек, Природа и Промышленность могут мирно сосуществовать на благо друг другу. Преимущественно народ стекался сюда из других уголков Дальнего Востока, включая Хабаровский край и остров Сахалин. Некоторые успели поработать на Крайнем Севере. Это были люди суровой закалки, среди которых многие женщины трудились, охотились, пили и даже дрались наравне с мужчинами. Марков и Борисова познакомились в лесу, когда она обрубала сучья на лесоповале, а он сортировал бревна. Она тоже была разведена и, познакомившись с ним, не могла поверить своему счастью. «Когда мы только встретились, — вспоминает она, — мне казалось, что я на седьмом небе. Я все спрашивала себя: за что мне такое везение? Он помогал мне во всем».

В 1982 году у них родился сын, и детей в доме стало четверо. Борисову очень радовало, как муж относится к детворе. «Он был с ними бесконечно добр, иногда даже слезы наворачивались, — вспоминала она. — Бывает, заболеет чужой ребенок, а он рысий жир натопит и несет ему, даже если у нас самих ничего не остается. Для других последней рубашки не пожалел бы».

Подобно многим жителям небольших поселков Марков был мастер на все руки. Он умело управлялся со сварочным аппаратом и даже сам смастерил серп и молот для местной школы. Помимо работы на лесозаготовке он посменно с Данилой Зайцевым дежурил в генераторной, подрабатывал диджеем на клубных дискотеках. Марков мог бы с легкостью быть сортировщиком, водителем, оператором тяжелой техники, но это не редкость среди тех, кто работает на лесоповале. Характер Маркова неизменно выделял его из толпы: он был веселый, обаятельный, к нему все тянулись. Даже в самой неприятной ситуации, каких хватает в местечках вроде Соболиного, он умел пошутить и разрядить обстановку.

Однажды зимним вечером за чашкой обжигающе горячего чая Ирина и Андрей Онофрейчук рассказали следующую историю. «Как-то раз Маркиз ночевал у нас, — начал Андрей. — Наш младший сын Ваня был тогда совсем маленький, ходить еще не умел. Ира отнесла его в комнату, где спал Маркиз».

«Я Ваню в кресло посадила, — подхватила Ирина, — прямо возле постели. Маркиз спит, а его рука с кровати торчит, ладонью вверх. Я перед Ванечкой тарелку поставила и говорю: осторожно, очень горячо. А он сразу в рот потянул, обжегся и остальное все Маркизу в руку опрокинул. Тот, естественно, проснулся — горячо же. Сразу все понял и давай дурачиться, словно и не спал вовсе. Назвал Ванечку Иваном Грозным и смеется: меня сам царь-батюшка кормит!»

«Ваня уже вырос, а прозвище к нему так и прилипло: Царь. Это Маркиз его придумал», — объяснил Андрей.

Марков был очень артистичным. Рассказывая анекдоты, он часто начинал говорить с кавказским акцентом и характерными ошибками. Русским этот акцент кажется смешным, как многим американцам — подчас грешащая против грамотности речь жителей южных штатов. Сталин по национальности был грузином, и в свое время от кавказского акцента во рту появлялся привкус страха[23]. Пережившие ту страшную эпоху искали в смехе лекарство от прошлого. В репертуаре Маркова было много анекдотов про армянское радио, которые начали появляться в Советском Союзе в пятидесятые годы. Армянское радио — выдуманная передача, в которой ведущий в прямом эфире дает ответы на каверзные вопросы самой разнообразной тематики: от секса до социалистической идеологии. Основной принцип простой и жизненный: спрашивайте о чем угодно, а мы ответим как попало. Вот один такой анекдот:

Часто объектом насмешек был режим:

Маркову нравились такие анекдоты, и в кругу друзей он часто их рассказывал.

Во многом благодаря хорошему чувству юмора и легкому характеру Маркова на него обратил внимание директор леспромхоза, к которому сотни его подчиненных уважительно обращались по имени и отчеству — Борис Иванович. Веселый и общительный, Марков был отличным товарищем в дальних поездках по суровому таежному краю, и Борис Иванович взял его к себе личным водителем. Так Марков стал одним из тех редких людей, которым довелось разъезжать по тайге на «волге». Это был странный выбор автомобиля. «Волги» считались элитными машинами, в советские времена на них ездили дипломаты и партийные руководители. Этот автомобиль уместно смотрелся на широких московских или ленинградских проспектах, но никак не в лесах Приморья. Картина была противоречивая и немного комичная: известный весельчак и балагур Марков, в белой рубашке и костюме на все пуговицы, за рулем «правительственного лимузина» месит пыль, грязь или снег по дорогам Бикинского района. Из всех доступных вариантов это была самая безопасная работа. В то время никто не поверил бы, что среди всех шоферов России — или даже всего мира — именно Маркову выпадет печальный жребий быть растерзанным тигром.

Как и Лев Хоменко, Марков был зарегистрирован в Алчанском охотничьем обществе. Большинство охотников в этих краях (Марков в том числе) особое внимание уделяли соболям — крупным животным из семейства куньих, имеющим для русских примерно такое же значение, как бобры для американцев. Само название поселка — Соболиный — говорит о том, что этих зверей в округе было много. Алчанское общество покупало у охотников меха и мясо по фиксированным ценам, тем самым обеспечивая стабильный и безопасный рынок и возможность честного заработка. До недавнего времени здешняя меховая индустрия была оплотом экономики Дальнего Востока и главным мировым поставщиком. Торговля мехом имеет большое значение для Приморья и так или иначе упоминается в большинстве местных преданий и легенд — точно так же, как в ранней истории Соединенных Штатов и Канады. На тематических географических картах Приморский край особенно выделяется богатством природных ресурсов и слаборазвитой промышленностью. Шкуры, добытые здесь, отправляют в Сибирь, за две с лишним тысячи километров на восток — в Иркутск, где их обрабатывают перед продажей, как и триста лет назад. Иркутск расположен недалеко от озера Байкал, которым с запада ограничен ареал амурского тигра. На гербе города изображен тигр с соболем в пасти.

Советский Союз начал рушиться в середине 1980-х, когда грубые недоработки генерального плана начали проявляться особенно наглядно и болезненно. По причине нестабильности в стране и тяжелого исторического наследия Союз не был готов плавно перейти к рыночной экономике и демократии, но решение о таком переходе было принято. Попытка Михаила Горбачева поднять железный занавес была сродни открытию ящика Пандоры: не существует способа сделать это аккуратно. Стоит только чуть приподнять крышку, и ее уносит взрывной волной. Россия пошатнулась. Освободившись от давления коммунистического блока, все, что народ копил на протяжении долгих десятилетий: боль, неустроенность, неудовлетворенность и злость — все это хлынуло наружу неудержимым потоком. Большинство русских оказались совершенно не готовы к свободной жизни.

Армянское радио держало руку на пульсе истории:

Русские часто обвиняют Бориса Ельцина в том, что он «все испортил», но у него было множество рьяных помощников. Как и после Октябрьской революции семьдесят лет назад, курс всей страны радикально изменился. Целые отрасли промышленности были приватизированы и разворованы, огромные территории перешли в частную собственность. Были предприняты вялые попытки вовлечь граждан в процесс приватизации путем вручения им ваучеров, но большинство россиян не имели понятия, что с ними делать, и тут же продавали их, часто — за жалкие гроши. При попустительстве Ельцина экономическая смекалка немногих отдельных лиц на фоне общего невежества привела к самому масштабному, быстрому и вопиющему перераспределению богатств и ресурсов в мировой истории. Наступил воровской капитализм колоссальных объемов; впрочем, такие примеры были известны и ранее. Нечто подобное совершили большевики под руководством Ленина.

Грабежи после Октябрьской революции 1917 года были сопоставимы по масштабу, однако те грабители руководствовались иными мотивами и отличались куда большей жестокостью. В лихие послереволюционные годы происходило массовое разграбление земель и другой частной собственности. Всякий, у кого имелись собственные работники или достаток превышал установленный уровень, объявлялся врагом народа. Наемные головорезы убивали и грабили, выполняя от имени Ленина большую часть грязной работы, поощряемые корыстными партийными лозунгами, такими как «Грабь награбленное!»[26][27]. Возможно, Ленин и проповедовал идеологию Маркса, но методы его были определенно макиавеллиевские. «Именно теперь и только теперь, — писал он в телеграмме с грифом „Совершенно секретно“ в Политбюро во время жестокого голода 1922 года, — когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны!) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией <…> мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей <…> Надо именно теперь проучить эту публику [духовенство] так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать»[28].

Что при Ленине, что при Ельцине существовал небольшой круг избранных, тесно связанный с Кремлем, который, собственно, и решал, кому должен выпасть счастливый билет и в каких объемах. Частично из-за произвола, творившегося в советские времена, современному российскому руководству свойственен чудовищный цинизм — отголосок первых коммунистических лет. Сегодня это капитализм в его самой примитивной и хищнической форме. Благодаря хаосу, к которому привела продажа наиболее ценных активов Советского Союза за гроши, Роман Абрамович (амбициозный молодой бизнесмен со связями) сумел стать фактическим владельцем обширного дальневосточного региона — Чукотского автономного округа — вместе с чрезвычайно прибыльными нефтяными месторождениями. К тридцати годам Абрамович сделался одним из богатейших людей в мире и остается таковым по настоящее время (он ушел в отставку с поста губернатора в 2008 году). Но это всего лишь пример. В 2008 году девятнадцать из ста богатейших людей мира были русскими. Эта статистика кажется еще удивительнее, если учитывать, что крупные состояния, как правило, либо переходят по наследству, либо создаются упорным трудом на протяжении всей жизни. Русские же олигархи становились мультимиллиардерами буквально за ночь, причем многим из них еще не исполнилось сорока.

Принято считать, что животное, которое сегодня мы называем тигром, существовало на земле еще в период плейстоцена — от 1800 миллионов до 10 тысяч лет до н. э. Древнейшие ископаемые останки тигра (их возраст, согласно датировкам, около двух миллионов лет) были обнаружены в Китае, и большинство ученых считают, что именно там тигр впервые появился и оттуда распространился по Азии. Исторически ареал тигра был довольно велик — в районе 100 градусов по параллели и 70 градусов по меридиану — и включал в себя практически всю Азию, а также часть Сибири и Ближнего Востока. Пятьсот лет тому назад крупные хищники — вероятнее всего, тигры — обитали в долинах Волги и Днепра, неподалеку от Киева на Украине.

Ископаемые останки тигров находили и в более северных и восточных районах: в Японии и с российской стороны Берингова пролива. Назревает вопрос: почему этот хищник, обладающий исключительной ловкостью и способностью к адаптации, не пошел дальше? Ведь смешанные лиственно-хвойные леса Уссурийской долины имеют очень много общего с лесами европейского и американского континентов. Холодок пробегает по спине при мысли о том, что тигр мог бы распространиться в Европе и Новом Свете и чувствовать себя там как дома. Теоретически, будь у них такая возможность и время, тигры могли бы выйти за пределы Азии и подчинить себе всю лесную зону от Босфора до Ла-Манша и от Юкона до Амазонки. Но по какой-то причине не сделали этого. Почему им не удалось колонизировать обе Америки, остается загадкой: что им помешало? Холод? Отсутствие возможности укрыться в засаде? Не исключено, что путь им преградили пещерные львы.

Жизнь в высоких широтах всегда была нелегкой. По некоторым оценкам, на Дальнем Востоке России никогда не проживало более тысячи тигров. По причине сурового климата потенциальной добычи в тайге не так уж много, а следовательно, и крупные млекопитающие встречаются здесь куда реже, чем, например, в тропиках. Амурскому тигру приходится рыскать в поисках добычи по обширной территории. В Приморье эта территория столь велика, что в результате изучения зимних перемещений нескольких тигров зоолог-натуралист Лев Капланов в начале 1940-х годов предположил, что тигры — странники по своей природе. «Вся зимняя жизнь одиночного тигра[33], — писал Капланов, один из наиболее известных исследователей амурских тигров, — проходит в чередовании длинных путешествий по нескольку суток. <…> Тигр — прирожденный бродяга».

Впервые тигр был классифицирован как одна из разновидностей кошачьих в 1758 году. Его подвид, известный как корейский, маньчжурский, сибирский, уссурийский или амурский тигр, был назван Felis tigris altaica в 1844 году. С тех пор поправки в классификацию вносились семь раз. Последним человеком, отметившимся в этом вопросе, был пожизненный член Общества изучения маньчжурского края, член Российской академии наук Николай Аполлонович Байков. Свою монографию «Маньчжурский тигр» он начинает словами благодарности исследователю Владимиру Арсеньеву и писателю Майну Риду («Всадник без головы» и др.). Затем переходит к утверждению, которое наверняка понравилось бы обоим этим романтикам: по мнению Байкова, животное, которое он назвал Felis tigris mandshurica, было не обычным тигром, а живым ископаемым — пережитком плиоцена, достойным отдельной строки в классификации видов. «Его массивная фигура и могучая костная система напоминает нечто древнее, отжившее, — писал Байков в 1925 году. — <…> дальневосточный представитель гигантской кошки, стоящий крайне близко как по своим анатомическим признакам, так и по роду жизни к ископаемому пещерному тигру Machairodus»[34].

Свои выкладки Байков проиллюстрировал подробными сравнительными рисунками черепов обоих видов животных, между которыми, по его утверждению, имелось неоспоримое сходство. Махайроды — вид крупных саблезубых кошек, живших в период от двух до пятнадцати миллионов лет назад и частично пересекавшихся с доисторическими предками человека. Их следы были найдены в разных уголках земного шара. Захватывающее, хоть и неверное, предположение, будто маньчжурский тигр является не чем иным, как утраченным звеном эволюции, вызвало ажиотаж в цирках и зоопарках того времени и повысило спрос на зверя. Байков настаивал на справедливости своих суждений, и в некотором смысле его усилия не пропали даром, поскольку созданная им путаница не до конца улеглась и по сей день.

Даже сегодня как данность принимается тот факт, что амурский тигр является самым крупным в мире представителем кошачьих. Это подтверждено многочисленными образцами собранных на территории Азии черепов. Череп амурского тигра существенно отличается от прочих, так что соблазн классифицировать его как отдельную разновидность действительно велик. Кроме того, амурский тигр выживает в условиях, которые для большинства других тигров оказались бы губительными. Гигантский зверь, обитающий в суровом климате, удачно вписывается в гипотезу о пережитке ледникового периода. Байков и его сподвижники неустанно подчеркивали размеры амурского тигра, приводили внушительные цифры: авторитетные издания писали о пяти метрах в длину на четыреста килограммов веса. Это стремление приписать животному исполинские размеры гораздо больше говорит о нас самих, чем о тигре; всякий, кто видел его вблизи, скажет, что преувеличения тут излишни, он и без того огромен. В зале «Разнообразие видов» Американского музея естественной истории можно увидеть экземпляр, по величине сопоставимый с полярным медведем, выставленным в зале «Жизнь океана».

Одна из причин, по которым амурский тигр вымахал до таких размеров в сознании обывателей, состоит в том, что, когда Байков и его современники описывали этих животных, их популяция была гораздо многочисленнее, а значит, и отдельные особо крупные экземпляры встречались чаще. Кроме того, дополнительные метры приходились на хвост, который порой достигает трети общей длины; еще десять (как минимум) процентов можно было получить, растягивая для измерений эластичную шкуру свежеубитого животного. В 1834 году Bengal Sporting Magazine напечатал статью, где описывались все эти хитрости. Будь она написана сегодня, ее озаглавили бы: «Как превратить три метра в четыре: руководство для чайников». Эти приемы в сочетании с извечным желанием охотников приукрасить свои заслуги, спецификой среды обитания и недостатком технических средств, которые позволили бы достоверно фиксировать данные, стали благодатной почвой для распространения такого рода мифов. При этом никогда рассказ об очередном гиганте не звучит из первых уст; это всегда из области «я слышал» или «мне говорили».

Впрочем, попытки получить реальное представление о размерах тигров действительно предпринимались. Форд Барклай в последней книге четырехтомного всемирного охотничьего справочника «Крупные животные Азии и Северной Америки» утверждает, что в районе Владивостока был подстрелен тигр, длина которого составила 397 см от носа до кончика хвоста. Кроме того, Барклай специально беседовал с известным английским таксидермистом Роулендом Уордом, уверявшим, что в Лондоне продавалась шкура убитого в тех же местах животного, «при жизни, видимо, насчитывавшего 427 см»[35]. Для сравнения: это длина легкового автомобиля. Если это действительно так, амурский тигр является самым крупным хищным млекопитающим на земле. Уорд, будучи человеком исключительно правдивым и внимательно относящимся к мелочам, написал письмо в редакцию «Справочника охотника по практике добычи и хранения дичи» (The Sportsman’s Handbook to Practical Collecting and Preserving Trophies), многократно переиздававшегося в годы повышенного интереса к охоте на крупных животных — с 1880 по 1925-й. За свою жизнь Уорд перевидал множество животных, изготовил массу чучел, и сделанные им замеры внушают доверие. Однако даже если такие исполины и обитали некогда в северных джунглях Дальнего Востока, сегодня их уже не осталось. Байков и Барклай, оба охотники, делали свои смелые заявления в то время, когда охота на тигров достигла небывалых масштабов, чтобы потом прекратиться насовсем.

После обнаружения останков Маркова инспекция «Тигр» опросила людей, которые последними встречались с ним перед гибелью. Их было порядка пяти-шести человек, и, несмотря на то что все они жили на внушительных расстояниях друг от друга, подчас в глухих местах, куда и дорог-то не проложено, каждый утверждал, что видел Маркова за несколько часов до смерти. По понятным причинам свидетелями были только мужчины: русские лесорубы и местные охотники. Главным свидетелем считался Иван Дункай.

Этот старик нанаец был родом из поселка Красный Яр, расположившегося на левом берегу Бикина в двадцати пяти километрах от Соболиного. Только в 1990-х годах через реку построили мост, а до тех пор подъездных дорог к поселку не существовало. В Красном Яре проживают около шестисот удэгейцев и нанайцев и небольшая горстка этнических русских — жены, представители администрации, приезжие. В 1908 году сюда забредали Арсеньев с Дерсу — случись им оказаться здесь сегодня, их ничто бы не удивило. Долбленые каноэ и узкие, похожие на пироги, оморочки[56] и сегодня выстроились на реке вдоль берега, по пыльным улицам слоняется домашняя скотина, и буквально все вокруг: дома, заборы, тротуары — сделано из дерева. Дрова доставляются в виде бревен, пилить и колоть которые нужно самостоятельно. Если бы не азиатские лица, поселок вполне можно было бы принять за штетл[57] из «Скрипача на крыше». От него Красный Яр отличает лишь электрическое освещение, припаркованные то здесь, то там автомобили и снегоходы да несколько домов, затейливо расписанных украинским художником: с одного из них смотрит ощерившийся тигр.

Иван Дункай был своего рода Дерсу Узала наших дней — последним связующим звеном с тем временем, когда жители этих мест еще почитали тигра как истинного властелина леса. Дункай умер в 2006 году. Это был похожий на эльфа человек с искрящимися глазами, источавший мягкость и мудрость, несвойственные нашему веку. В Бикинской долине его, талантливого охотника старой закалки, многие знали и уважали. У него было прозвище «В мире животных». Для Ивана Дункая тайга была источником всего, и тигр занимал в ней почетное место. В 2004-м, когда Дункаю исполнилось семьдесят пять лет, он дал интервью британскому режиссеру-документалисту Саше Сноу: «Тигр — зверь хитрый, но незлой. Ты знаешь, что он рядом, а видеть его не можешь. Он прячется так, что кажется невидимым, как божество. Русские говорят: на бога надейся, а сам не плошай. Мы [нанайцы] надеемся только на самих себя, но тигру молимся — чтоб помог. Мы поклоняемся его силе».

Дункай был старшим охотником в Красном Яре, и под его надзором находилась довольно обширная охотничья зона в районе Панчелаза. Название сохранилось со времен китайской оккупации и относится к территории богатейших охотничьих угодий площадью около 250 км². Панчелаза ограничена тремя реками — Амбой на востоке, Тахало на западе и Бикином на юге. По словам удэгейского ученого Александра Кончуги, одного из двух авторов книг на удэгейском языке, названия этих рек соответственно переводятся как Демон, Огонь и Радость. Первые две являются притоками последней. Задолго до того, как Марков приехал сюда, этот прекрасный и опасный заповедный край считался, как видно из топонимики, своего рода рубежом империи, границей между адом и раем. Понятие «амба» — так Дерсу называл тигра — относится в равной мере как к животному, так и к злому духу, демону; и не только потому, что тигр может быть дьявольски опасен.

Мир сверхъестественного у нанайцев, удэгейцев и их северных соседей орочей имеет иерархическую структуру, как и в большинстве культур, и амба занимает в нем один из низших, наиболее близких к земле, уровней. Человеку, которому не посчастливилось привлечь внимание амбы, он явится лично — чаще всего в образе тигра. Эти двое — демон и зверь — так долго были неразрывно связаны в сознании, что и по сей день в Приморье многие называют тигра амбой, даже не подозревая, что еще означает это слово[58]. По ряду причин, из которых не последней является девственность этих мест, территории, окружающие Панчелазу, необыкновенно густо населены тиграми. Именно в этом окруженном водой анклаве, чуть к западу от реки Амбы, Марков и поставил свою охотничью бытовку с благословения Ивана Дункая.

В то время хижина самого Дункая находилась в восьми километрах к юго-востоку, на болотах у слияния Амбы и Бикина. После смерти своей второй жены Дункай уехал из Красного Яра и практически растворился в тайге, так же, как Дерсу после того, как его семья умерла от оспы. Поскольку территория, на которой он охотился, была куда больше, чем нужно одному человеку, Дункай соседствовал на ней со своими сыновьями. Один из них, Михаил, поставил свою хижину прямо на берегу Амбы, к северо-востоку от Маркова. Ни Михаил, ни его брат Василий, охотившиеся в восточной части Панчелазы, нисколько не возражали против присутствия Маркова на территории их отца. Они понимали, что Марков — всего лишь очередной таежник, пытающийся как-то выжить. Он казался им нормальным — обычный парень, ничего особенного.

Как именно Дункай и Марков пришли к этому соглашению и прозвучало ли в тот момент что-то кроме просьбы и ответного кивка в знак согласия, неизвестно никому, кроме них самих. Оба были приятными людьми, легкими в общении, оба знали и любили тайгу и делали одно дело. Они подружились, и, когда Марков только начинал исследовать Панчелазу, Дункай позволял ему неделями жить в своей хижине. Их дружба была довольно близкой, но основанной на бытовых мелочах: если одному нужно было выпить чашку чая, одолжиться чем-то необходимым или остаться переночевать, второй с готовностью предлагал свои услуги. Как это обычно бывает в лесу, их встречи были редкими и спонтанными; никто заранее не предупреждал о визите и не ждал приглашения, да и возможностей для этого не было. Для Ивана Дункая Марков был такой же неотъемлемой частью леса, как тигры; порой он натыкался на него, чаще на его следы, которые говорили ему о многом. «Тайгу можно читать, как книгу, — объяснял Дункай. — Вот веточка пригнулась — почему? Какой зверь здесь проходил? Если ветка сломанная, значит, тут был человек. Интересно! Если зверь перестает обращать на тебя внимание, скорее всего, он увидел другого зверя. Значит, надо выяснить, что его заинтересовало. Так меня учили, и так я учу собственных сыновей».

Как-то раз в Дальневосточном институте географии во Владивостоке биолог Дмитрий Пикунов рассказал историю про Дункая, которая словно сошла со страниц книги про Дерсу Узала. Пикунов — крепкий, пышущий здоровьем мужчина лет семидесяти. Его проницательные голубые глаза смотрят на собеседника из-под коротко стриженных седых волос. В течение нескольких десятилетий он изучал и описывал жизнь тигров в Бикинской долине. Именно он впервые опубликовал рассказ о гибели Маркова в местном журнале «Зов тайги» в 1998 году. Подобно Дункаю Пикунов человек старой закалки, который из охотника превратился в защитника тигров. Меткий стрелок, мастер спорта по стендовой стрельбе, когда-то он являлся членом сборной России по этому виду спорта. «Я прекрасно владею огнестрельным оружием», — охотно признался он, не прибегая к ложной скромности.

Когда-то отец Пикунова, заслуженный работник металлургической промышленности, иначе представлял себе будущее сына и уговаривал его пойти по своим стопам. Наверное, в этом случае Пикунов-младший обеспечил бы себе спокойную и весьма достойную жизнь, но его привлекали стрельба и охота, и поэтому он решил учиться на охотоведа в Иркутском сельскохозяйственном институте. Обучение в те годы было бесплатным, так что конкурс на поступление был серьезный, но Пикунова приняли. Закончив учебу, он поступил на руководящую должность в тихоокеанской охотничьей ассоциации Приморского края, насчитывающей более пяти тысяч членов. Оттуда его пригласили научным сотрудником в дальневосточное отделение Департамента охрану природы. «Я тогда по полгода проводил в тайге, — вспоминал Пикунов, сидя в тесном кабинете с роскошным видом на покрытый льдом Амурский залив. — Даже во время отпуска я брал ружье, получал лицензию на отстрел медведя или оленя, а потом продавал мясо».

Объясняя, до какой степени он был одержим тогда, Пикунов привел русскую поговорку: «Сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит». Однако, прежде чем ему удалось впервые увидеть живого тигра, прошло не меньше десяти лет. Встреча произошла неожиданно, на берегу реки. «У него глаза горели зеленым, — рассказывал Пикунов. — Это был огромный зверюга, но совсем не агрессивный. Просто стоял себе и сверкал глазами».

В задачи Пикунова, в числе прочего, входил сбор информации и учет промысловых животных. Заниматься этим зимой проще, потому что следы хорошо видны на снегу, по ним легче пройти, чтобы посчитать особей. Тигры и леопарды тоже ходят по этим следам, и так у Пикунова завелся новый интерес, который он сохранил на всю жизнь. С 1977 года он начал подолгу выслеживать местных тигров, чтобы выяснить, сколько животных они убивают. Эта информация была крайне важна и для организаций, занимающихся изучением среды обитания и жизни различных видов животных, и для охотников. «Когда я работаю в полевых условиях, ружье всегда со мной, — говорил Пикунов. — Психологически чувствуешь себя от этого более защищенным. Но подсознательно мне кажется, что если я не причиню тигру зла, он тоже меня не тронет». Одного тигра Пикунов выслеживал в течение шести недель, буквально спал возле его троп, как за сорок лет до того делал Капланов. «Даже когда я шел за ними след в след, — делился он воспоминаниями, — когда питался мясом убитых ими животных, ни один из тигров не проявил агрессии по отношению ко мне».

Несмотря на пережитый сердечный приступ, Пикунов продолжает упорно трудиться. Его рука тверда, а сознание ясно. Он по-прежнему пользуется уважением коллег. Однако обычно суровое лицо неизменно смягчается, стоит ему заговорить о Дункае, которого он называет просто Ваня. Пикунов вспоминает его с тем же уважением и нежностью, с какими Арсеньев отзывался о Дерсу, и на то есть свои причины. За тридцать лет мужчины по нескольку месяцев бок о бок проводили в тайге, выслеживая крупных животных, и Пикунов старался все подмечать. Даже сегодня таежники уходят в зимний лес с минимальным набором снаряжения: в валенках, ватных штанах, куртке и рукавицах. Полезные мелочи кладут в холщовые рюкзаки. Если планируется нести что-то тяжелое, например, мясо, рюкзак устанавливают на древесный каркас, по удэгейской традиции. В зимнюю пору вместо снегоступов здесь традиционно используют короткие широкие лыжи, называемые «охотниками». У большинства таежников, включая Маркова, они самодельные.

Однажды зимой 1974 года, когда Пикунов и Дункай выслеживали медведей в Бикинской долине, они попали в метель. Утром снега было совсем мало, и поэтому, выходя из лагеря, они не стали брать лыжи. К тому моменту, когда началась метель, они успели уйти довольно далеко от дома, совершенно не подготовленные к капризам природы. В здешних лесах видимость и без того достаточно ограниченная, а в условиях снегопада и сильного ветра заблудиться вообще ничего не стоит. Сугробы вырастали прямо на глазах, и мужчины поняли, что нужно поскорее выбираться оттуда. Пикунов приготовился что есть мочи бежать в обратном направлении по собственным следам, стремительно исчезавшим под снегом, но Дункай остановился и достал из рюкзака охотничий топорик. Он нашел дерево толщиной с собственную ногу, срубил его, а затем расщепил на две тонкие дощечки. «Снега навалило по пояс, — вспоминал Пикунов. — Без лыж нам оттуда было бы никак не выбраться, и Ваня сделал их без какого бы то ни было специального инструмента, при помощи маленького топорика и ножа. Он был мастер на все руки».

Кроме того, что у него, как говорят русские, были золотые руки, Дункай жил в удивительном ладу со своим окружением. Во многом его повседневная жизнь строилась на тех же принципах, что и у тигра: непрерывная рутина, складывающаяся из наблюдения, расшифровки и запоминания информации, зачастую полученной на давно, казалось бы, знакомых тропах. Как мы знаем всех окрестных кошек и собак, так Дункай знал своих соседей, в том числе тигров. И тигры его знали. Несмотря на то что в тайге Дункай провел более семидесяти лет, исходил ее пешком вдоль и поперек, неоднократно ночевал в лесу в палатке, с тиграми у него ни разу не возникало серьезных трудностей. Впрочем, трудности — понятие относительное: несколько собак за эти годы он все-таки потерял. Тиграм от природы свойственно охотиться на волков, и собака явно пробуждает в них этот инстинкт. На Дальнем Востоке довольно часто охотник, фермер или дачник утром обнаруживает возле собачьей конуры одну лишь оборванную цепь. Когда одного из бывших собаковладельцев спросили, что слышно во время этих нападений, он ответил с горечью: «Тишина»[59]. Но такова цена за жизнь во владениях тигра, это своего рода подать, которую ему платят с незапамятных времен.

Иван Дункай хорошо понимал это: он знал, что убивать собак естественно для тигра, но также знал, что со временем ему за это воздастся. Удэгейские и нанайские охотники, в частности, пытались умилостивить тигра, не только стараясь не попадаться ему на пути, но и предлагая ему остатки своей добычи. Иногда тигры преподносили ответные подарки. Местные жители, как русские, так и туземцы, рассказывали, что порой тигры оставляли для «дяди Вани» мясо — иногда целые туши. Посторонний человек мог бы списать это на волю случая или вообще посчитать пустой байкой, но с традиционной точки зрения таежника это логично, потому что он для тигра делает то же самое. Дункаю подобное положение дел казалось закономерным; в конце концов, у него и лыжи, в буквальном смысле слова, росли на деревьях и могли появиться из ниоткуда по его воле. Когда звери, окружающие тебя, изо дня в день помогают тебе выжить, ты волей-неволей меняешь отношение к ним. Этого требует закон выживания — как физического, так и психологического. Однажды Дункай просто сказал, что тигр поможет ему, потому что он об этом просил.

В лесу количество дичи и подножного корма зависит от времени года. Как и в случае неписаного этикета, по которому зимой тропа прокладывается для всех, готовность разделить пищу является неотъемлемой составляющей сосуществования в дикой природе. В этом смысле охотничьи принципы хищников и падальщиков сильно напоминают коммунистическую идеологию Маркса: от каждого по возможностям, каждому по потребностям. Как при прокладке дороги не обойтись без бульдозера, так и в пищевой цепочке не обойтись без тигра: среди животных, населяющих тайгу, нет более умелого и щедрого добытчика. Регулярно убивая крупную дичь вроде лосей, кабанов или оленей, тигр обеспечивает пищей бессчетное количество мелких зверей, птиц, насекомых, не говоря о почве, раз за разом посылая очередной импульс в кровеносную систему леса. Эти редкие, но регулярные вливания приносят пользу и людям — не только одичавшим биологам вроде Дмитрия Пикунова. Удэгейские и нанайские охотники время от времени подбирают остатки убитых тиграми животных, так же поступают и их русские соседи.

Первый ответ на вопрос Лазуренко пришел незамедлительно: «Да черт его знает. А тебе что за дело?»

В голосе Андрея Онофрейчука, близкого друга Маркова, звучали истерические нотки. Подобную грубость можно было бы списать на сдающие нервы и усталость, но для бдительного человека это был повод задуматься. Во-первых, ответ прозвучал слишком быстро — скорее даже не ответ, а спонтанная реакция. Учитывая, что исходил он из уст того самого человека, который обнаружил и спрятал незарегистрированное ружье Маркова, могло показаться, что своим вопросом Лазуренко задел какую-то чувствительную струну. Он задавал его без всякой задней мысли, но в тот субботний день у команды Труша росло ощущение, что приятели Маркова что-то скрывают.

В месте нападения тигра все видели четкий отпечаток винтовки Маркова на снегу, но никто не знал, куда она делась. Данила Зайцев и Саша Дворник не успели дать свидетельские показания, но Онофрейчук успел — его опросил Труш. Показания Онофрейчука были не слишком содержательными, но отличались последовательностью и отсутствием каких-либо противоречий. Он обнаружил последствия нападения накануне утром, услышал тигра поблизости от бытовки, отсиделся в ней какое-то время, парализованный страхом, а потом пешком, превозмогая ужас, отправился в ближайший лагерь лесозаготовщиков за помощью.

Лесозаготовка находилась в трех километрах к юго-востоку от хижины Маркова. Она во многом напоминала цыганское поселение — кучка бытовок, только, в отличие от марковской, по-прежнему на колесах. Оборудование, которое американские лесорубы начала XX века узнали бы с первого взгляда и тут же заклеймили бы как примитивное, — устаревшее и едва годное для работы. Владельцем лесозаготовки был Петр Жоркин, запойный пьяница, которому, с его образом жизни, вряд ли было суждено дожить до шестидесяти. Своим рабочим он платил редко и нерегулярно, что наряду с остальными особенностями его руководства вполне вписывалось в упрощенную постперестроечную модель частного бизнеса. В лагере проживали шесть человек, работая посменно по двенадцать часов, двадцать рабочих дней на пять выходных. И хотя им в буквальном смысле платили миллионы рублей, этих денег хватало только на продукты. Юный приятель Маркова Денис Бурухин пытался поработать на лесозаготовке, но уволился спустя месяц, поняв, что на свободных хлебах в лесу может обеспечить себе лучшее существование. Работники лесозаготовки Жоркина вспоминали восьмидесятые годы как «добрые старые времена».

Все эти люди были выходцами из государственного леспромхоза. Им не раз приходилось сталкиваться в лесу с тиграми, и они хорошо знали Онофрейчука, но никогда не видели его таким, как в пятницу, 5 декабря, когда он вышел к ним из леса вскоре после полудня, мертвенно бледный, все еще в шоке от увиденного. «Все было как во сне», — рассказывал он, вспоминая, как отправился за помощью. Но кроме этого, он был странно отчужден, словно что-то скрывал. Когда он появился, рабочие обедали в столовой. «Он заглянул и попросил меня выйти на улицу, — вспоминает широкоплечий богатырь Сергей Лузган, чей безупречный во всех прочих отношениях нос смотрит вбок под непонятным углом. — Он был какой-то странный. Сразу попросил никому об этом не говорить. Если кого-то загрыз тигр, что уж тут скрывать? Все это было очень странно, и я ему сказал: „Что значит никому не говорить? Черт побери, он же мертв! Человек не собака, чтоб землей присыпать сверху и забыть. Нужно милицию вызвать, иначе-то никак“».

Поняв, что дело замять не удастся, Онофрейчук сдался. Лузган отыскал Жоркина, и, выслушав не вполне вызывающую доверие историю гостя, они и Евгений Сакирко вчетвером загрузились в полноприводную «ниву» Жоркина и поехали к хижине Маркова. Сакирко, как и Лузган, был лесорубом — с неоднократно сломанным носом, торчащим картошкой на фоне красного испитого лица. Поскольку лагерь был разбит в глуши, где водились тигры и прочая живность, ружья всегда были наготове, и мужчины захватили с собой пару стволов. От ружья Маркова, куда бы оно ни подевалось, толку было мало, поскольку все патроны для него находились в патронташе на трупе.

Добравшись до хижины, мужчины оповестили тигра о своем присутствии громкими криками и выстрелами. Кто-то подобрал металлическую трубу и начал колотить по ней. Производимые ими звуки отдаленно напоминали охотничью тему из «Пети и волка» Прокофьева — в ней очень точно отражена смесь агрессии и страха. Не переставая шуметь и греметь, четверо мужчин направились прочь от хижины, миновали участок, где снег был красным от крови, и пошли дальше в лес по пути, которым тигр уволок свою жертву. Мужчины были поражены размерами зверя: симметричные и равномерные отпечатки лап свидетельствовали о том, что тигр достаточно велик, чтобы с легкостью тащить в зубах взрослого человека — и тот не путался у него между лап. На этот раз тигр ничем не обнаружил своего присутствия. Будучи не понаслышке знаком с огнестрельным оружием и понимая, что силы неравны, он не стал заявлять свои права на территорию и тихо ушел, оставив после себя темную проталину в том месте, где отлеживался в течение почти двух дней. Но он продолжал наблюдать, хотя где и насколько близко он находился, люди не имели понятия — отчасти из-за взвинченных нервов и стучащего в висках адреналина.

По воспоминаниям Евгения Сакирко, клинок Маркова, похожий на кухонный нож для овощей, они обнаружили, не пройдя и десяти метров от начала тропы. Онофрейчук поднял его и пошел дальше. Сакирко тогда подумал, что этот нож, найденный в непосредственной близости от места нападения, возможно, был последней надеждой Маркова на спасение, когда тигр тащил его в чащу. В скором времени они наткнулись на собачью лапу, которую Онофрейчук тут же узнал: она принадлежала когда-то Стрелке, старой и опытной охотничьей собаке Маркова. Не было возможности определить, погибла она вместе с Марковым или незадолго до него, но то, что она до самой смерти пыталась защитить хозяина, представлялось вполне вероятным. Когда наконец среди густого кустарника и бурелома мужчины с трудом разглядели тело Маркова, Онофрейчук почувствовал, что все происходящее — какой-то невероятный кошмар. Он впервые посмотрел на своего друга: Маркиз лежал на спине, обезглавленный, выпотрошенный и заиндевевший. Онофрейчук почувствовал, как на место быстро схлынувшей волны ужаса пришла пустота — огромная, словно вселенная. Он уже не мог помочь своему другу, но подумал, что должен сделать хоть что-то: прикрыть его и забрать его останки.

Несмотря на то что Русская православная церковь более семидесяти лет находилась в опале, многие ее традиции соблюдались при проведении важных церемоний — например, похорон. Одним из формальных требований церкви в этом случае является целостность трупа. Это важный момент не только потому, что тело возвращают Богу, но и из-за семьи и родственников умершего: как правило, до похорон для них открыт доступ к телу покойного, чтобы по нему могли отслужить всенощную и попрощаться. Онофрейчук собирался забрать тело, чтобы уберечь его от дальнейшего надругательства, но к тому моменту Жоркин взял ситуацию под контроль и запретил что-либо трогать. Нужно сообщить в органы, сказал он. Должно быть проведено официальное расследование. Все четверо были простые люди, воспитанные при коммунизме и приученные не прекословить начальству, коим в данном случае являлся Жоркин. Он сообщил о случившемся в администрацию Соболиного, а оттуда уже позвонили в инспекцию «Тигр». После того как Жоркин и его спутники удалились, тигр вышел из своего убежища и перетащил труп Маркова дальше в лес — к тому месту, где на следующий день его обнаружил Труш. Никто толком не знал, как вести себя в подобных обстоятельствах, и люди обрадовались, когда дело взяли в свои руки профессионалы. Впрочем, все они были опытными охотниками и поэтому отметили про себя, что в патронташе на поясе Маркова не хватало трех патронов. Они знали Маркова и были знакомы с его оружием, одноствольным дробовиком 16-го калибра. Это полевое ружье среднего размера — оно годится для охоты на птицу или даже на оленя, но тигра можно убить из него только выстрелом экстра-класса. Даже если предположить, что Марков сумел выстрелить, это был его единственный шанс; времени на то, чтобы перезарядить ружье, у него не было. Только друзья Маркова, видевшие этот дробовик раньше, могли представить, как развивались события в последние секунды его жизни.

Шестого декабря, в субботу, Юрий Труш опросил лесорубов в лагере Жоркина. Первым из них был Виктор Исаев, водитель бульдозера, — добродушный обаятельный человек под сорок, на котором жизнь, казалось, не оставила жесткого отпечатка. В то время как большинство его друзей и соседей имели шрамы и казались куда старше своих лет, Исаев выглядел таким подтянутым и аккуратным, словно только что вышел из спа-салона. У него были светящиеся глаза, пухлые губы и румяные щеки, пышущие здоровьем. В чем был его секрет, не знал даже он сам, потому что во всем остальном он ничем не отличался от своих коллег: обычный лесозаготовщик на временной подработке в Бикинской долине, которому больше просто некуда идти.

В среду, 3 декабря, когда Марков появился на лесозаготовке, Исаев находился в столовой. Солнце уже несколько часов как село, и в лесу было совсем темно; только луна светилась бледным пятном на фоне черных стволов деревьев. Марков шел по следу весь день. Он явно сделал круг, возвращаясь от хижины Ивана Дункая в шести с половиной километрах от низовьев Амбы. Исаев вспомнил, что ружье Марков оставил снаружи, что было обычным делом среди браконьеров, особенно в это время года. При себе он имел только нож и патронташ. Мужчины пригласили его к столу, но Марков отказался, хотя и провел в лесу несколько часов при тридцатиградусном морозе. «Он был чем-то напуган, — вспоминал Исаев. — Всегда такой словоохотливый, в этот раз он был немногословен. Что-то его тревожило».

В тот вечер Жоркина не было на лесозаготовке, но остальным (Исаеву, Лузгану, Сакирко и еще двум лесорубам) Марков сказал, что ищет своих собак и не может задерживаться. У него было не меньше трех охотничьих псов, но в тот раз он пришел только с одним — лохматой черной дворнягой Джеком. В тот момент Белка и Стрелка бегали где-то сами по себе. Выяснилось, что Дункай тоже их не видел. В обычной жизни на собак обращают мало внимания — чьи они, сколько их, это мало кого волнует. Но в среде охотников значение собаки трудно переоценить. Собака — и помощник, и коллега, и друг, и защитник. Никто не умет так хранить секреты, как собака. Ночью она согреет своим теплом, а утром ее неистребимый оптимизм заставит подняться с постели. Однако если рядом окажется тигр, собака может стать причиной гибели.

Сакирко, Лузган и Исаев давали показания по отдельности, но все они отметили, что Марков беспокоился о своих собаках. Он наотрез отказался от горячего ужина, который как раз подавали на стол, и отклонил предложение остаться на ночь, хотя на улице стоял страшный мороз. Каждый вспомнил, что Марков был на взводе и куда-то спешил — сам не свой, но только Сакирко сказал, что Марков в числе прочего упомянул и тигра, обронив на ходу: «Лучше мне поскорее вернуться домой, а не то он загрызет собак». Евгения очень удивили эти слова. В конце концов, в Панчелазе многим доводилось видеть тигра, а если кто и потеряет пару-тройку собак за несколько лет, что в том особенного?

Между прочим, в тот же день, когда к ним заходил Марков, Сакирко с Исаевым сами видели свежие следы тигрицы с детенышем примерно в полутора километрах от лагеря. Все работники лесозаготовки знали про эту тигрицу, поскольку она часто появлялась в окрестностях, раз в неделю или две обходя свои владения, как это делает большинство тигров. В принципе налицо были все условия для успешной браконьерской охоты: возможность, мотив, минимальный риск быть пойманными и практически идеальный способ вывезти тушу из леса, спрятав ее на лесовозе среди бревен. И все же лесозаготовщики не стали ее убивать. Не столько потому, что были законопослушны, — скорее, они побаивались тигрицы. Как и большинство обитателей Бикинской долины, они жили по принципу: «Если я ее не трону, и она не тронет меня». В районе Панчелазы взаимоотношения между человеком и тигром были настолько уравновешенны, что шанс подвергнуться нападению тигра или, паче чаяния, послужить ему обедом был смехотворен — примерно как вероятность, что в тебя угодит метеорит. Возможно, аналогия с автомобилями будет нагляднее: мы все знаем, что они опасны и несут смерть, однако большинство людей примирились с этим риском и ежедневно сосуществуют с автомобилями в ладу и согласии.

Погребальный костюм Маркова прислали из Лучегорска в субботу, 6 декабря. В тот день Зайцев, Дворник и Онофрейчук набрали охапки дров и отправились на деревенское кладбище. Из головы у них никак не шел тигр, оставшийся где-то в лесу — где именно, они не могли знать, только надеялись, что не слишком близко. Из некоего абстрактного понятия в их сознании тигр превратился в страшную реальность всего пару дней назад. Конечно, им и раньше доводилось слышать разные истории, встречать в лесу тигриные следы, терять собак, но только теперь каждый чувствовал присутствие тигра всем нутром — как будто зверь перешел в другое, более близкое к ним измерение. Никогда раньше им не приходилось ощущать тигра так явно, как в хижине Маркова, и каждый теперь находился под гнетом этих воспоминаний денно и нощно. Лес выглядел так же, как прежде, но он был уже не тот. Обуревало беспокойство о детях: где они, в безопасности ли?

Расчистив снег для могилы Маркова, мужчины развели костер, чтобы земля оттаяла. Температура в Бикинской долине уже около месяца не поднималась выше -25, а в последние дни столбик термометра упал аж до -40. Земля, промерзшая на добрый метр в глубину, была твердой, как гранит, и костер пришлось разжечь на всю ночь. Наутро они возвратились, вооруженные кирками и лопатами, и выкопали могилу. Вечером все трое, одурманенные алкоголем, в сопровождении нескольких соседей взяли то немногое, что осталось от неутомимого шутника Маркиза, и сложили в гроб, кое-как облачив останки в костюм. В нагрудный карман вложили пачку сигарет, закрыли покойника белой простыней и наглухо заколотили крышку гроба.

Воскресным утром похоронная процессия из большинства обитателей Соболиного направилась в сторону кладбища. Гроб везли на грузовике, люди шли следом. Стоял трескучий мороз, около -35. Ни песен, ни маршей, ни транспарантов, как бывало в советские времена. «Шли в молчании, — вспоминала охотница баба Люда. — После того, что тигр сделал, ни у кого слов не было. Пришли, поплакали, похоронили».

Тамара Борисова еле держалась на ногах. В Соболином нет церкви, и, хотя вниз по реке в Красном Яре жила шаманка, в радиусе ста километров в округе не было ни одного священника — три поколения коммунистического режима позаботились об этом, так что жители деревни предали тело Маркова земле без отпевания. Не имея четких представлений о таинстве погребения, они соблюли ряд формальностей, предоставив каждому из присутствующих самому гадать, какая вечность ожидает их друга и соседа.

Фактически перерождение уже произошло с Марковым: он стал сгустком энергии в наиболее приземленном, животном смысле. Когда его друзья и соседи опускали в землю непривычно легкий гроб, его плоть и кровь уже служили источником силы для голодного раненого зверя, направлявшегося прямиком в сторону Соболиного.

С самого начала коллега Труша Саша Лазуренко был уверен, что Маркова убил самец — причем не просто самец, а необычайно крупная особь. Однако в первые дни никто особо не задавался вопросом половой принадлежности тигра, а потом возникла версия о мстительной самке, и свои первоначальные соображения Лазуренко оставил на усмотрение Труша — как старшего по званию. Пол тигра определяют в первую очередь по размерам лап. Как правило, охотники и биологи измеряют отпечаток передней лапы — в частности сравнительно узкую пяточную часть. Именно этот параметр считается показательным в силу физиологической особенности пятки: она состоит из одной подушечки, размер которой не изменяется в зависимости от характера передвижения животного, как это происходит с куда более подвижными пальцами. Основной вес тигра при ходьбе приходится именно на пятку, поэтому она оставляет самые глубокие и четкие следы. У крупной самки амурского тигра задняя часть пятки измеряется 9–10 сантиметрами в ширину, в то время как у самцов этот показатель может достигать 13 сантиметров и более. Пятка шириной 15 сантиметров, по современным меркам, должна принадлежать настоящему гиганту. Это совершенно точно самец весом от двухсот до трехсот килограммов, то есть гораздо крупнее любого дикого льва.

Следы вокруг хижины Маркова тщательно измерили. Условия для этого были самые благоприятные: та зима не изобиловала снегопадами, так что все было, как говорят охотники, на поверхности. Результаты замеров врезались в память Лазуренко: 13,5 сантиметра. Трушу казалось, что они намерили только 12 сантиметров. Впоследствии они много спорили по этому поводу. Как бы то ни было, все указывало на то, что это самый крупный тигр не только в Панчелазе, но и в радиусе доброй сотни километров вокруг, и Марков с ним что-то не поделил.

Родился этот тигр вскоре после перестройки, и на момент трагедии ему исполнилось около шести лет — расцвет половой зрелости. Судя по всему, какой бы уголок тайги он ни выбрал, ему суждено было стать там доминирующим самцом. После хорошего обеда его вес вполне мог превышать двести двадцать килограммов, и при этом ему хватало сил, чтобы с места преодолеть трехметровый забор или одним прыжком пересечь деревенскую улочку.

Половую принадлежность тигра можно легко определить визуально: голова у самцов значительно крупнее и шире, шерсть вокруг шеи топорщится, напоминая гриву, а по нижней челюсти сбегают вниз пышные бакенбарды. Как и у мужчин, нос самца обычно более громоздкий. Тигр, убивший Маркова, отличался особенно крупным носом, что явно указывало, в числе прочих признаков, на его полностью развитое мужское начало и природную склонность к доминированию. Вообще нос тигра говорит о многом. Поскольку шерсть на нем тонкая и короткая, под ней хорошо видны боевые шрамы, и у этого зверя их было предостаточно. Позднее на его теле были обнаружены и другие раны. Это был молодой самец, но уже весьма опытный, что позволяло ему еще много лет претендовать на роль хозяина своего леса.

Когда тигр повстречался с Марковым, он уже полностью подготовился к зиме: запасся толстым слоем жира, которого не встретишь у его южных родичей, и отрастил под яркой расцветки шкурой теплый густой подшерсток, как у рыси. Его хвост напоминал покрытого шерстью питона в руку толщиной. Таков тигр зимой: не утонченно-томный обитатель джунглей, привыкший возлежать на густой траве возле прозрачных озер, а крепко сбитый властитель гор, блещущий своим внушительным великолепием среди голубых снегов и лунного света.

В 1909 году потомок эстонских баронов, зоопсихолог Якоб фон Икскюль представил миру свою теорию умвельтов. Икскюль считается одним из основателей этологии — или, как еще ее называют, морфологии поведения животных. Это сравнительно молодая отрасль зоологии, изучающая поведенческие тенденции и социальную организацию с биологической точки зрения. В своем «Путешествии по миру людей и миру животных» (Streifzüge durch die Umwelten von Tieren und Menschen) Икскюль писал: «Сперва мы должны[98] мысленно представить вокруг каждого существа мыльный пузырь — это его личный мир, наполненный только ему ведомыми ощущениями. Проникая затем внутрь таких пузырей, мы наблюдаем, как привычное видоизменяется». Этому пузырю Икскюль дал имя «умвельт», что по-немецки означает «окружающий мир». Под умвельтом он понимал эгоцентричный субъективный мир каждого отдельного животного. Умвельт индивида существует бок о бок с окружающей средой — объективным миром, который никто не в состоянии полностью познать в силу врожденных ограничений наших умвельтов. «Умвельт» — не только красивое слово, но и ключевое понятие для изучения и описания причин поведения других существ.

В контексте городского тротуара, например, умвельт хозяйки существенно отличается от умвельта ее собаки. Допустим, хозяйка замечает витрину магазина с объявлением о распродаже, спешащего ей навстречу полицейского или разбитую бутылку под ногами, в то время как для собаки существует только запах жареного мяса из окна ресторана, собачьей мочи от пожарного гидранта и крошек пончиков возле бутылочных осколков. С объективной точки зрения они оба находятся в одной и той же среде, однако их личностные умвельты дают им совершенно разное представление о ней. При этом обе параллельные реальности, в которых они находятся, имеют общие черты: и хозяйка, и собака должны с осторожностью переходить через дорогу и обращать внимание на других собак, хотя на то у каждого будут свои причины. Чтобы понять различия между этими перемежающимися умвельтами, мысленно отмечайте объекты интереса каждого из движущихся индивидуумов своим цветом, меняя насыщенность в зависимости от степени их заинтересованности — подобно тому, как инфракрасная камера отражает изменения температурного фона. Например, и хозяйка, и собака могут почувствовать запах жареного мяса, но для собаки он будет иметь куда большее значение — если, конечно, хозяйка не слишком голодна.

Романтическая натура Икскюля уравновешивалась самодисциплиной, благоприобретенной за годы научной деятельности. Став профессором Гамбургского университета, в 1926 году он основал Институт исследования окружающей среды (Institut für Umweltforschung), где впервые была применена его методика[99]. Икскюль подробнейшим образом описывал умвельты, принадлежащие широчайшему спектру живых существ: от человека и птиц до клещей и морских огурцов. Основанные на последних данных о биологических процессах, свойственных этим организмам, его записи представляют собой увлекательнейшее чтение — и уникальный пример эмпатии: «У клеща нет глаз[100], но он выбирает себе наблюдательный пункт, руководствуясь светочувствительностью панциря. Будучи слепым и глухим, он распознает приближение жертвы по запаху. От кожных желез всех млекопитающих исходит запах масляной кислоты, побуждающий клеща броситься на добычу». Икскюль пытался при помощи науки и воображения понять, что чувствует другое существо, — примерно так же, как король Артур, которого в романе Т. Х. Уайта «Меч в камне» волшебник Мерлин превращал в различных животных. Удивительно наглядные описания Икскюля тем более поразительны, что сделаны они были в то время, когда подобными вещами интересовались мало и не стремились проникнуть в субъективное мироощущение животных. В 1934 года Икскюль писал: «Эти иные миры[101], столь же многообразные, сколь и сами животные, открывают всем любителям природы великолепные просторы, по которым так чудесно путешествовать, даже несмотря на то, что открываются они не физическому зрению, а только духовному».

Эти идеи обрели популярность в шестидесятые, когда на волне движения за права человека сформировалось более серьезное и ответственное отношение к чувствам животных и их правам. В частности, это привело к тому, что в 1966 году в США был принят Закон о благополучии животных. Однако противоречия между убежденными бихевиористами и этологами никуда не делись. Первые отрицают наличие сознания у животных, считая их всего-навсего биологическими механизмами, которые обладают совокупностью инстинктов и базовых реакций, но никак не тем, что мы привыкли называть сознанием. Именно поэтому нам столь необходим язык — наше главное отличие от братьев наших меньших. В научно-популярной книге «Если бы лев мог говорить» Стивен Будянски пишет: «Для описания когнитивных процессов не существует способов, которые не подразумевали бы использования слов»[102]. В конечном счете проблема сводится к умвельту. Мы до такой степени являемся заложниками собственного субъективного опыта, что только огромным усилием воли и воображения нам удается вырваться за его рамки и понять опыт и саму сущность хотя бы другого человека, не говоря уже о животных.

На самом деле способность проникнуть в умвельт другого существа не столько новообретенное умение, сколько утерянное искусство. Можно смело утверждать, что удачная охота есть не что иное, как акт абсолютной эмпатии: охотник убьет свою добычу только в том случае, если сумеет прочитать ее умвельт — до такой степени, что начнет подражать поведению животного и маскироваться под него. Наши предки не просто умели анализировать и имитировать природу конкретного животного, но проникались его духом, и именно это позволяло им благополучно существовать да еще физически и духовно развиваться в полной опасностей окружающей среде. Для охотничьих племен — удэгейцев, къхонгов, хайда, сиу — животные были не просто пищей; они считались кровными родственниками, духовными побратимами, помощниками на охоте, источниками силы и связи с окружающим миром. Границы между умвельтами человека и животного были, в силу необходимости, обозначены не так резко, как теперь. Большинство жителей Бикинской долины сохранили эти навыки и тесные взаимоотношения с животным миром до наших дней. Среди охотников и сегодня встречаются те, кто может разговаривать с тиграми и определять дичь по запаху. В Ясеневом, где преобладает русское население, зимой 2007 года можно было наблюдать такую картину: мужчины в зеленом камуфляже окружили человека, который танцевал и приплясывал с лосиными рогами на голове.

«Силами эволюции все виды животных формировались так, чтобы наилучшим образом удовлетворять свои основные потребности[103], — писал Джордж Пейдж в комментарии к серии телевизионных передач „Разум животного: взгляд изнутри“. — Чем больше факторов конкретному виду приходится держать в голове, тем он умнее. В противном случае он попросту вымрет». У Жоржа Леруа — натуралиста, лейтенанта королевской охоты в Версале при Людовике XV — было много возможностей для наблюдения за взаимоотношениями между хищниками и их добычей. Леруа заключил, что волки кажутся гораздо умнее оленей потому, что они бы умерли с голоду, будь это не так. В то время как растительная пища, которой питаются олени, всегда в изобилии растет под ногами, волчья добыча не только умеет быстро бегать, но и делает все возможное, чтобы не быть съеденной. Чтобы ее поймать, хищникам приходится активно — и сознательно — изобретать новые охотничьи уловки, приспосабливаясь к случайным событиям в условиях постоянно меняющейся среды и стараясь обернуть их себе во благо. Любой охотник или предприниматель знает, как нелегко этого добиться, ведь подобные условия, как правило, благоприятствуют жертве, а не хищнику.

Василий, сын Ивана Дункая, всю свою жизнь промышлявший охотой и постоянно ходивший с тиграми одними тропами, пришел к похожим выводам. Морозным утром в марте 2007 года он попытался объяснить свою точку зрения на примерах, понятных не только местным жителям. «Охотник может надеяться лишь на себя самого, — сказал он. — Случись что, помощи ему ждать неоткуда, поэтому у нас у всех здесь очень развита интуиция. Кроме того, мы не забываем опыта наших предков: как прожить человеку в тайге. Тигр такой же охотник, как и человек. Охотник должен думать о том, как добыть дичь. У кабана или оленя все иначе: упадут с дерева лист или шишка, вот они и сыты. Им думать ни о чем не нужно. А тигру думать приходится».

Кларк Баретт, профессор факультета антропологии в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса, специалист по динамике отношений между хищниками и их жертвами, считает, что преимущество оленя в спасительном принципе «делай ноги»: для потенциальной жертвы главное — находиться там, где нет хищника[104]. Если ему это удается, он остается в живых. Хищнику же, напротив, нужно быть именно там, где жертва, — и именно в тот же самый момент, иначе он умрет от голода. Иными словами, кроме отличного знания местности и привычек своей жертвы, хищнику жизненно необходимо умение контролировать и время, и пространство. Коллективная охота, безусловно, существенно повышает шансы на успех, но тигр, в отличие от волков или львов, охотится исключительно в одиночку, что усложняет его задачу. Не обладая ни выносливостью, чтобы загнать добычу, ни количественным преимуществом, чтоб окружить ее, тигр вынужден использовать методы убийцы-одиночки: погрузиться полностью в умвельт жертвы — умвельт, который формировался столетиями и выработал исключительную чувствительность к присутствию хищных кошек. Задача тигра осложняется, в частности, и тем фактом, что его добыча, как правило, принадлежит к стадным животным. Стадо оленей или кабанов, обладающее десятками пар глаз и ноздрей, которые на протяжении многих веков помогали им избегать тигров, может быть неуловимо, как агент секретной службы. Чтобы подобраться к нему, тигр должен подчинить этой цели все свое естество: огромное животное с характерным запахом и яркой расцветкой вынуждено становиться практически невидимым и неосязаемым для своей необычайно чуткой и внимательной добычи. Очевидцы, как среди коренного населения, так и среди русских, утверждают, что способность тигра замаскироваться, слиться с окружающим миром, практически раствориться в нем выходит за рамки понимания. В Бикинской долине многие считают, что если уж тигр решил напасть на вас, заметите вы его разве что в самую последнюю секунду. За исключением белого медведя, который тоже при охоте пользуется методом внезапного нападения из засады, нет другого наземного млекопитающего таких размеров, чья способность к выживанию напрямую зависела бы от способности делаться незаметным.

Баланс взаимоотношений в системе «крупная кошка — примат» не менялся на протяжении веков, и не важно, идет ли речь о вооруженных ружьями таежниках, охотниках племени къхонг, еще не освоивших речь австралопитеках или павианах. В контексте нашего врожденного ужаса перед хищником за пять миллионов лет не изменилось почти ничего, разве что технологии, благодаря которым мы преодолеваем свой страх. По этой причине существует поразительное сходство между поведением спутников Труша возле хижины Маркова и семейством павианов в африканской саванне: объединяясь для безопасности в группы, и люди, и обезьяны открыто гуляют при свете дня, но и те и другие прячутся в надежное место, стоит опуститься сумраку, и не выходят до рассвета.

Чтобы лучше понять, как человек противостоял крупным кошкам и другим хищникам до того, как овладел орудиями труда и подчинил себе огонь, некоторые палеоантропологи наблюдали за жизнью павианов в саванне. В частности, этим занимался один из наиболее одаренных и уважаемых исследователей, южноафриканский палеонтолог Чарльз К. Брейн. В ходе раскопок человеческих и животных останков в пещерах долины Стеркфонтейн в 1960–1970 гг. Брейн много наблюдал за племенем павианов, жившим на скалах неподалеку от места проведения работ. В особенно холодные ночи около тридцати павианов прятались в глубоких пещерах. Однажды Брейн совершил беспрецедентный поступок, на который не решался ни один из наших современников. «Я спрятался в расщелине[118], — писал он, — и обнаружил свое присутствие только после того, как все павианы улеглись спать. В пещере началась паника, но ни один павиан не решился в темноте покинуть ее пределы».

Брейн не описывал эту сумасшедшую ночь подробно — возможно, потому, что ощущения человека, запертого в темноте с парой-тройкой десятков обезумевших от страха обезьян, не очень-то поддаются описанию, это можно себе только представить. Но из той пещеры он вынес ценную информацию. Брейна поразило, что чернота ночи и скрытые в ней опасности пугали несчастных павианов гораздо больше, чем крупное существо, вторгшееся в их среду. Что так пугало их снаружи? — спросите вы. В середине XX века, когда Брейн нанес свой неожиданный визит, это могли быть леопарды, львы или гиены. Однако три миллиона лет назад список хищников, ожидавших их — и наших предков — за пределами пещеры, был куда длиннее. Эти хищники охотились и днем, и ночью. Среди них встречались виды волков и гиен, по размерам не уступавших львам. Снаружи поджидали крупные кошки и другие родственные им хищники — саблезубые в том числе, — причем были они куда многочисленнее и разнообразнее существующих сегодня. И вдобавок ко всему в небе кружили орлы, высматривая детенышей, желательно возрастом до трех-четырех лет (этих они могли унести, а тех, что постарше, — только убить).

Кроме того, Брейн отметил, что павианы обитали только в тех областях саванны, где имелись укромные места для ночлега. Если в округе не было ни скал, ни пещер, там не было и павианов. Стремление павианов к безопасности кажется до странности знакомым, стоит только подумать об индейской деревне, средневековом замке или многоквартирном доме. Куда бы мы ни отправились, в какой бы среде ни оказались, каков бы ни был окружающий ландшафт, наши представления о безопасности остаются неизменными. Если мы не можем забраться повыше, мы забиваемся поглубже. В этом смысле, независимо от эпохи и местонахождения, пещера, вигвам, землянка или огромный армейский грузовик преследуют одну и ту же цель.

В Соболином беда была частым гостем. Человек был тому виной или несчастный случай, но, как правило, все неприятности так или иначе были сопряжены с пьянством. Не успевая отражать непрекращающиеся удары судьбы, жители поселка приобрели довольно мрачное чувство юмора — язвительное и горькое. Трагедию Маркова тоже не обошли стороной. Кое-кто в поселке был уверен, что он сам навлек на себя погибель, похитив часть добычи тигра. «У нас пошучивали, — рассказал один из местных жителей, — что Маркиз готовил это мясо на собственные похороны»[132].

Правда это или нет, но такое отношение к делу помогало думать, что их самих беда не коснется — ведь считалось, что тигры не нападают на людей без причины. Чистой воды психологическая защита, без которой в тайге не проживешь. И все же подозрение, что из этого правила, как и из всякого другого, есть исключения, давило людям на психику после трагедии с Марковым. В течение недели, прошедшей с его гибели, успела разлететься весть о разнесенном туалете в лагере дорожных рабочих, и никто не сомневался, что это был тот же самый тигр, что убил Маркова. Как бы жители Соболиного ни относились к царю тайги, все считали его умнейшим существом и превосходным охотником и содрогались при мысли о том, что его гнев может пасть на кого-то из них. Присутствие тигра мрачной тенью нависло над поселком, и это было куда страшнее, чем может показаться на первый взгляд. Лес был основой жизни Соболиного, а тайга-матушка — единственным божеством для его обитателей. Когда они потеряли все, только тайга кормила их и помогала выжить. Если и она станет враждебной, где им искать пристанища?

14 декабря, в воскресенье, терпение у Леонида Лопатина иссякло.

«Один день сменял другой, а Андрей так и не вернулся, но никто ничего не предпринимал. Поэтому я сказал сыну: отправляемся на пасеку. Мы сели в машину и поехали. Василий осмотрел хижину, вернулся к машине и говорит: „Что-то не так. Иди посмотри сам“. В хижине я обнаружил чайник с замерзшей водой; на полке остались макароны и хлеб, частично погрызенный мышами. По всем признакам случилась беда. Мы вернулись в поселок, и я отправился к матери Андрея, чтобы узнать, сколько продуктов у него было с собой и надолго ли он собирался в лес. По ее словам, он планировал провести в лесу один день, поэтому с собой взял только краюшку хлеба и пачку макарон. Я тогда ее спросил: „Неужели вам за него не страшно? Уж четыре дня, как мальчишки нет, а по тайге бродит тигр. Где сейчас его отец?“ Она отвечает: „Он на работе, у него ночная смена в школе“. Я попросил ее: „Пусть зайдет ко мне, как только вернется. Разговор есть“.

Так что наутро после смены Александр Почепня пришел ко мне. И я ему с порога сказал без обиняков, по-мужски: „Это же твой родной сын, какого же черта ты творишь? Это ж тебе не собака. Он пропал на четыре дня, а тебе и дела нет? Да я бы на твоем месте давно туда помчался“. Он отвечает: „Да волнуюсь я. И предчувствия дурные. Но один не могу пойти, давай вместе“. Он выглядел расстроенным и растерянным, не знал, что делать. Я ему сказал: „Ты его отец. Собирай охотников, и идите за ним“. Он позвал Данилу Зайцева, Дениса Бурухина и нас с сыном».

Замолчав, Лопатин вытер глаза и стал оправдываться: «Простите. У меня зрение слабое, глаза болят. Потому и слезятся».

В понедельник, 15 декабря, Данила Зайцев, Денис Бурухин, Александр Почепня (отец Андрея) и Леонид Лопатин с сыном Василием взяли ружья и забились в лопатинскую «тойоту». Младший брат Андрея тоже хотел поехать с ними, но ему не разрешили. Бурухин объяснил: «Мы знали, куда отправляемся и зачем. Понимали, что нас ждет». Леониду Лопатину на тот момент было без малого шестьдесят лет — в тех краях это преклонный возраст, так что, доставив мужчин на пасеку, он поехал дальше по своим делам, а более молодые остались. Все они были вооружены, кроме Александра Почепни: в доме была только одна винтовка, и ее забрал с собой Андрей. Само собой получилось, что отряд возглавил Данила Зайцев, гордый обладатель устрашающего на вид бронебойного двуствольного обреза, над которым опытный охотник на крупных кошек только посмеялся бы. Впрочем, оружие было легальным, да и выбирать было особо не из чего.

По словам друга Маркова, Андрея Онофрейчука, Зайцев был неприятно удивлен тем, как несерьезно отнеслась к происходящему молодежь. «Они шли по следу, закинув ружья за плечи, как будто в них и нужды-то не было, — вспоминал Онофрейчук. — Зайцев их одернул: „Ребята, вы в своем уме? У вас ружья должны быть наготове, ясно?“ Но они только отмахнулись: чему быть, того не миновать».

«Молодость! — вздохнул Онофрейчук. — Она не ведает страха».

Зайцев и Александр Почепня были едва знакомы, хоть и жили по соседству. Сам будучи отцом, он отправился с Почепней на эти страшные поиски не из дружеской симпатии, а потому, что его попросили, и отчасти потому, что он видел, что Александр на грани отчаяния. Зайцев родился на западе Китая, куда после революции бежало множество староверцев. В скором времени после смерти Сталина семья Зайцевых переехала в Казахстан, а Данила затем отправился на Дальний Восток — сперва на Чукотку, а потом на юг Приморья, частично повторив путь Юрия Труша. Среди жителей Соболиного Зайцев выделялся тем, что никогда не напивался и в течение двадцати лет занимался одним и тем же делом — обслуживал поселковый дизельный генератор. Какие бы неудачи его ни постигали, Зайцев производил впечатление спокойного и сильного человека, способного выстоять в любых обстоятельствах. Именно этого сейчас больше всего не хватало Александру Почепне.

В Соболином нет ни одного уличного фонаря, и зимой, когда солнце садится рано, поселок погружается в непроглядную тьму уже около пяти часов вечера. Жители старались по возможности не высовываться на улицу. Когда же выйти из дома было необходимо, каждый брал с собой ружье, даже если собирался всего лишь добежать до туалета. Сидя дома возле русской печки, они прислушивались к каждому звуку, гадая, что может означать собачий лай или внезапно наступившая тишина. Дневной свет, огонь, оружие и дикий зверь определяли течение жизни поселка в те дни. Словно машина времени отбросила его назад лет на сто — или на миллион.

Смерть Андрея Почепни потрясла каждого, открыв новую страницу в представлениях людей о тигре. Никогда еще обитатели Бикинской долины не сталкивались с таким ощущением опасности, исходящей из леса. Смерть Маркова была трагедией, но в ней каждый видел определенную логику, даже справедливость: это было возмездие и отпущение грехов. Он обидел тигра, и тот ему отомстил. А что сделал юный Почепня? Он погиб, проверяя капканы на норок! Его мать с ума сходила от горя, отец был готов наложить на себя руки.

«Мы жили по соседству, — рассказывал Леонид Лопатин, — но, как говорится, чужая душа потемки». Потемки душ несчастных родителей начинали внушать опасение. Их страдания усугублялись тем фактом, что всем остальным детям родители строго-настрого запретили выходить из дома и тем самым уберегли их от беды. Осознание собственной ошибки легло на чету Почепня тяжким бременем. Они раз за разом прокручивали события минувшей недели в памяти, тщетно моля провидение повернуть время вспять. Все в поселке сочувствовали их горю, тем более что оно и впрямь касалось их напрямую. Соседи могли сколько угодно покачивать головами и цокать языком, но они боялись и за свою жизнь.

«Люди перестали ходить в лес, — говорил Лопатин, вспоминая, как жил Соболиный после 15 декабря. — Все, кто охотился в верховьях реки, возвратились домой, лесозаготовка прекратила работу. Все были потрясены. Возможно, когда-то давно подобные трагедии и происходили, но мы столкнулись с этим впервые. Взаимоотношения между тигром и человеком в корне изменились».

«Многие видели тигров, встречали их в лесу, но прежде между нами не возникало конфликтов, — утверждал Андрей Онофрейчук. — Случалось, что тигр убивал собаку прямо на глазах у охотника, но никогда они не охотились на людей. Если угодно, у тигров свой моральный кодекс».

И вновь Кузьмич получил заказ на гроб, в который почти нечего было класть. Вновь на деревенском кладбище разожгли большой костер, чтобы прогреть замерзшую землю. На сей раз Леонид Лопатин привез дрова на «буране», поминутно оглядываясь и держа ружье наготове. Жители поселка стали мнительными и от бессилия искали виноватых, чтобы выместить злость. Главным образом досталось тогда Юрию Трушу и инспекции «Тигр». «Они должны были сразу пристрелить тигра! — с горечью воскликнул Онофрейчук почти десять лет спустя. — Они могли поймать его в тот же день, но ничего не сделали, и погиб еще один человек. Только после этого они начали шевелить задницами!»

«Люди были недовольны, — вспоминал Данила Зайцев. — Они считали, что тигра сразу должны были выследить. Он убил человека, да к тому же он был ранен. Можно было сделать все по-быстрому».

«В Индии, говорят, пока тигр четырех человек не задавит, людоедом не считается, — рассказывал Саша Дворник режиссеру Саше Сноу в 2004 году. — Тому, кто так думает, могу только посоветовать: своих детей сюда вези да корми ими. Якобы до этого тигр не считается людоедом. В гибели Андрея Почепни виноваты власти. Ясно же было, что это тигр-людоед, они должны были сразу его прикончить. После того, как Андрей погиб, я думал: попадись мне эти инспекторы, всю душу бы из них выбил». Юрий Труш узнал о гибели Почепни 15 декабря. В тот момент он находился в Лучегорске. Известие глубоко ранило его — даже сегодня, вспоминая те дни, он с трудом сдерживает эмоции. Андрей Почепня — ровесник его собственного сына — был в его глазах «невинным ребенком». Он и впрямь не сделал тигру ничего плохого. Гибель Хоменко, равно как и Маркова, никто не мог предвосхитить. Однако предотвратить смерть Андрея было возможно, и каждый, кто понимал это, не мог избавиться от чувства вины. Труш вновь и вновь возвращался мысленно к тому моменту, когда он и Лазуренко шли по горячим следам тигра возле хижины Маркова: «Положение было серьезным, — вспоминает Труш. — Увиденное тогда потрясло нас. Это было похоже на фильм ужасов, мы все находились в состоянии шока. Но, попадись мне тогда тигр на глаза, рука не дрогнула бы. Я был уверен, что этого зверя необходимо убить».

И все же тогда Труш прекратил преследование. Это решение далось ему нелегко, а теперь он за него расплачивался, взвалив на свои плечи неблагодарную задачу служить посредником между инспекцией «Тигр» и напуганными жителями Соболиного. Даже когда прибыло подкрепление, все шишки доставались именно ему — человеку, которого все знали лично. Труш и его команда неоднократно привлекали местных жителей к ответственности за браконьерство и незаконное владение оружием, что, разумеется, подливало масла в огонь. Труш предстал в парадоксальной двойственной роли врага и спасителя; и некоторые тут же назначили его козлом отпущения. Как и еще кое-кто в поселке, жена Маркова считала именно Труша ответственным за несчастья, свалившиеся на Соболиный. «Она поливала меня грязью, словно этот тигр был моей домашней зверушкой. Обвиняла в том, что я дал ему уйти и поэтому случились все эти беды, — вспоминал Труш их первую встречу. — Она утверждала, что Марков не стрелял в тигра первым, что тигр просто напал на него. Она так кричала, что не было возможности толком объяснить ей, что произошло на самом деле. Думаю, у нее был нервный срыв из-за смерти мужа, и она винила во всем нас».

Труш был недалек от истины, но криками дело не ограничилось. Как по заказу, в местной газете появилась статья под язвительным заголовком «Тигр ест, пока Тигры пьют», и это было лишь начало. Поползли слухи. Теперь речь шла не только о безопасности, на кону стояла репутация инспекции «Тигр» и лично Труша. Теперь он просто обязан был уничтожить тигра, пусть даже и ценой собственной жизни.

Охота на тигра началась на Тахало — «огненной реке». Ясным морозным днем 16 декабря там появился охотничий отряд из шести человек. С ружьями на плечах они спустились с берега возле пасеки и по льду двинулись вниз по течению. Вместе с Трушем и Лазуренко на поиски отправились трое местных охотинспекторов и участковый из Красного Яра, выходец из Белоруссии Николай Горунов. В отряд не вошли ни местные жители, ни неопытные милиционеры — только матерые волки, профессионалы. Горунов, как и Труш, прирожденный альфа-самец: статный красавец, с сигаретой во рту похожий на огнедышащего дракона.

Обычно он зажимает фильтр зубами и разговаривает, не выпуская сигареты изо рта, так что клубы дыма выглядят естественным сопровождением его зычного голоса, от которого, кажется, вибрируют стекла в доме. Усатый, с внимательным цепким взглядом, Горунов поразительно напоминает охотника на тигров Юрия Янковского — не только внешне, но и по характеру: он абсолютно непринужденно (и без малейшего физического усилия) втаскивает совершенно незнакомого человека в дом, потому что здороваться через порог считается плохой приметой. Карта, побывав в его руках, пестрит отметками карандаша, а местами оказывается и вовсе проткнутой насквозь.

В общем-то никто не сомневался, что Марков и Почепня стали жертвами одного и того же тигра, однако, для того чтобы уверенность объявить фактом, требовались доказательства. Получение этих доказательств входило в задачи экспедиции. Заодно те, кто подключился к расследованию на более поздней стадии, могли получить представление о размерах зверя и понять, куда он направляется. Каждый член отряда был опытным охотником, день для охоты выдался отличный, и все находились в приподнятом настроении. Они россыпью шагали по руслу реки, и создавалось впечатление, что все эти люди, волею судьбы собравшиеся вместе из разных уголков страны, нашли в тайге свое истинное призвание. Каждый из них был тесно связан с лесом по долгу службы, и сейчас их охватило радостное возбуждение — как у ездовых собак, впрягаемых в сани. Шагая по земле Арсеньева и Янковского, они приняли брошенный им вызов и были готовы доказать свой профессионализм. В конце концов, именно ради этого когда-то и приехали на Дальний Восток они сами или их родители. Заметив, что Труш ведет съемку, они оживились и начали шутить. «Черт, как жаль, что я оставил дома свои золотые эполеты!» — воскликнул один. «Раньше надо было думать, дурья башка, — отозвался другой, — а теперь все, поезд ушел».

Юрий Труш, приникший к видоискателю видеокамеры, ощущал бремя возложенной на них задачи особенно остро — не только потому, что был предводителем этого маленького отряда, а еще и потому, что за исключением Саши Лазуренко он был единственным из присутствующих, кто предельно ясно представлял себе, что тигр может сотворить с человеком. Впрочем, остальным вскоре предстояло тоже это понять. Едва они прибыли на место трагедии, общий настрой моментально стал серьезным. Все сразу догадались, что означает куча светлого, без следов шерсти помета, оставленная на льду, словно предостережение. Не было сомнений и в том, кому принадлежали неровные следы, — здесь прошел тот же самый хромой тигр. Инспекторы тщательно осматривали окрестности, словно криминалисты — место преступления; Труш призвал всех внимательно отнестись к каждой мелочи. У этих шестерых за плечами было двести лет охотничьего опыта на всех, преимущественно в местах, где обитают тигры, но никому из них раньше не доводилось видеть ничего подобного. Осторожно ступая, разговаривая шепотом, они проследовали по отпечаткам лап до растерзанного цепалевского матраса, пропитанного кровью и усыпанного тигриной шерстью.

Они вчитывались в Белую книгу, и последние секунды жизни Андрея Почепни вставали у них перед глазами, словно рассказанные и тигром, и человеком: зверь шел с востока, со стороны лагеря дорожников, затем остановился, не то почуяв, не то услышав приближение Почепни. Поняв, что юноша собирается идти вниз по реке — возможно, унюхав запах приманки в его капканах, — тигр повернул на юг и пошел параллельно предполагаемому курсу Почепни, на достаточном отдалении от реки, чтобы человек не мог заметить его следы. Затем сделал круг по лесу, чтобы совсем скрыть свое присутствие, и вышел к реке впереди — классический маневр охотника, выслеживающего добычу. Тут тигр заметил хижину Цепалева. Обшарив и разгромив ее, как до того хижину Маркова и туалет в лагере дорожников, тигр нашел удобное, хотя и до странности приметное место и, развалившись на матрасе, принялся ждать неизбежного.

Стоя возле лежанки тигра под могучим кедром, легко понять, почему Михаил Дункай верит, будто тигры умеют читать наши мысли и воздействовать на наше сознание. Следы Андрея Почепни выглядели так, словно зверь держал его на поводке, притягивал к себе. Теорию разума принято рассматривать в контексте человеческих взаимоотношений, но в определенной мере она свойственна и тиграм. Их теория разума не столь изощренна, как наша, но большего им и не требуется. Тигру хватило ума просчитать ситуацию на несколько ходов вперед и добиться, чтобы Андрей Почепня, куда более развитое живое существо, преподнес ему себя практически на блюдечке.

В тесно припаркованных «уралах», напоминающих сгрудившихся в темноте бизонов, жарко топились допотопные буржуйки. В конце дороги виднелась притихшая деревня; только дым беззвучно поднимался из печных труб, а возле домов беспокойно бродили собаки. За запертыми дверями жизнь практически замерла, людей одолевали тревожные мысли. В черной глубине реки, сопротивляясь течению, под толстым слоем льда неподвижно зависли рыбешки, уверенно балансируя в плотном и быстром потоке. Но река скрывала не только их: память о множестве событий несли ее воды по извилистому пути из Тахало в Бикин, из Уссури в Амур, через скованную льдами горловину Татарского пролива, мимо Сахалина — в открытое море. Здесь в глубине вместе с винтовкой Андрея Почепни покоился тигр, которого когда-то Саша Дворник сбил на моторной лодке. Это обычная браконьерская уловка, и с оленями она всегда срабатывает на ура. Только олени не умеют выпрыгивать из глубин, словно резвящиеся дельфины, а вот тигры, кажется, могут.

На берегу все давно замерло, когда внезапно появился тигр. Он охотился; его глаза горели. Он неумолимо приближался, мягко ступая по льду, лавируя между вздыбившимися льдинами, словно заводная игрушка. Горячее дыхание вырывалось облаками пара из ноздрей и повисало инеем на усах. Внутри грузовика Труша охотники теснились на самодельных скамьях возле чайника, закипавшего на дровяной буржуйке; ружья были начищены и стояли наготове в специальных гнездах на стене.

«Уралы» во многом напоминают бытовки, которые часто используют таежники (в том числе и Марков), с той лишь разницей, что являются самоходными. В инспекции «Тигр» на них патрулировали лес, перевозили пассажиров, использовали для ночлега, хранения оружия и припасов — все в одном. В ночь на 17 декабря грузовик Труша выполнял функцию передвижного штаба. «Щетинин собрал нас и сказал, что тигра нужно найти и уничтожить, — вспоминал Владимир Шибнев, один из местных охотинспекторов, которого позвали на помощь. — Я начал возражать. Я спросил его: „Ты понимаешь, как трудно идти по следу тигра в декабре? Это тебе не соболь, который пару-тройку километров пробежал и выдохся. Тигр мог уже уйти отсюда километров на двести, а то и больше“».

Шибнев был коллегой Евгения Смирнова по полевой группе «Тайга» — эта небольшая команда егерей состояла из опытных охотников и следопытов и базировалась прямо на берегу Бикина. Они знали окрестности как свои пять пальцев и боролись за сохранение леса и всех его богатств не только по долгу службы, но и по зову сердца. Шибнев по национальности русский, но вырос на реке бок о бок с удэгейцами и нанайцами. Его отец и дядя служили на Дальнем Востоке и были так очарованы этим краем и записками Арсеньева, что убедили всю семью переехать сюда, на дальний край Сибири, в 1939 году. Отец Шибнева занимался скупкой пушнины и прочих даров леса на Бикине, а дядя стал писателем-натуралистом, посвятив себя изучению экосистемы Бикина. Мать Шибнева работала учителем в нанайском колхозе. В общем, Шибнев — красавец-мужчина, от которого так и веет мудростью и жизненной силой, — с детства хорошо был знаком и с местностью, и с ее обитателями. Ему перевалило за пятьдесят — он был самым старшим среди собравшихся и помнил времена, когда в долине еще не начался лесоповал, а через тайгу, кишевшую дичью, практически не было дорог. «Здесь дети рождаются и растут, как волчата, — усмехнулся Шибнев. — Родители уходят на работу, а мы сразу бегом на реку. Тогда ведь все на лодках передвигались».

В те дни люди нечасто встречали тигров, но Шибнев быстро проникся нанайскими верованиями. «Тигра считали не просто зверем — защитником, — говорил он. — Если обидеть его или убить, он отомстит и обидчику, и всей его семье. Я слышал историю про человека, который убил тигра и вскоре потерял всех близких. Говорили, будто так дух тигра отомстил ему за свою смерть». Только в конце шестидесятых годов, когда через Бикинскую долину уже пролегла первая крупная лесовозная дорога, Шибнев впервые собственными глазами увидел тигра. «Меня обуял такой восторг, — вспоминал он. — Я испытал тогда не страх, а скорее восхищение и благоговение. Я же считал его царем зверей».

Шибнев с детства мечтал стать егерем, но родители всячески отговаривали его. Однако в 1992 году он наконец сумел осуществить свою мечту. Уже в новом качестве он впервые повстречался с Марковым: «Конечно, он был браконьером, но мне он понравился, — вспоминал Шибнев. — Он был разумным человеком. Впоследствии, когда он начал подолгу жить в тайге, до меня дошли слухи, что он собирается охотиться на тигров».

Группа «Тайга» получила известие о расследовании гибели Маркова 6 декабря, в тот же день, когда на место прибыла инспекция «Тигр», но по причинам, которые так и не были озвучены, официального предложения присоединиться к инспекторам не последовало. «Мы были готовы, — рассказывал лидер полевой группы „Тайга“ Евгений Смирнов, — и целый день просидели на рюкзаках [в ожидании, что за нами заедут], но они взяли с собой милиционера. В итоге над этим делом работали люди, которые тигра в глаза не видели. Они рыскали по лесу с пистолетами, словно охотились за преступником. Приди они тогда сразу ко мне, даже мысли бы не возникло, что речь идет не о тигре, а о тигрице [как изначально предполагал Труш]».

Все члены группы «Тайга» относились к инспекции «Тигр» как к чужакам — браконьерам, вторгшимся в их владения. Одним из наиболее слабых моментов в организации работы Тигров был размер подотчетных каждому подразделению территорий. Бикинская группа под предводительством Труша отвечала за всю северо-западную часть Приморья, вытянувшуюся на добрые полторы сотни километров вдоль китайской границы по Уссури. Это приводило к тому, что они имели общее представление о территории, но упускали из виду специфические особенности отдельных участков. В районе центрального Бикина юрисдикции Тигров и «Тайги» пересекались, и отношения между членами обеих организаций были довольно натянутыми — как между местной полицией и федералами. Группа «Тайга» представляла собой небольшую и не очень могущественную организацию, в то время как гораздо более крупная инспекция «Тигр» имела обширные ресурсы и действовала с куда большим размахом. Неравные условия, в которых трудились оба объединения, наряду с противоречиями личного характера порождали напряженность в отношениях, но после гибели Почепни стало не до территориальных конфликтов и ревности. Владимир Щетинин нуждался в первоклассных специалистах, и группа «Тайга» располагала ими. Он обратился к Евгению Смирнову.

На него можно было положиться. Бывший москвич, Смирнов много лет назад добровольно отправился на Дальний Восток и поселился в Красном Яре. Точно неизвестно, как проходила его служба в армии, но была она нелегкой. Демобилизовавшись, он поступил на службу в московскую милицию. Работа была довольно опасной, по ночам часто происходили жестокие стычки, в которых Смирнов — мускулистый, подтянутый, с горящим взглядом — всегда шел напролом. Однако вкупе с этим его армейское прошлое начало сказываться. «Стиль моей жизни начал меня напрягать, — рассказывал он, сидя в гостиной своего уютного просторного бревенчатого дома, под окнами которого плещутся волны Бикина. — Армейские воспоминания страшно на меня давили, нервы начали сдавать: не раз случалось, что человек подходил ко мне сзади и не успевал глазом моргнуть, как я укладывал его на землю. Я понял, что чем дальше я буду от людей, тем лучше будет для всех. Поэтому я ушел в охотнадзор. Про Красный Яр я вычитал в Ленинской библиотеке в Москве».

Смирнов живет и работает на Бикине с 1979 года, женился на удэгейке. Ему не раз доводилось встречаться с тиграми, но его впечатления от этих встреч радикально отличаются от впечатлений его соседей. Когда среди местных охотников проводили анкетирование на предмет того, как человек должен вести себя при неожиданной встрече с тигром, Смирнов пропустил все пункты, а на обратной стороне листа от руки написал: «не бояться». К тиграм у него такое же отношение, какое было к хулиганам на темных московских улочках. «Зверь есть зверь, — просто сказал он. — Хищник моментально чувствует страх. Покажи ему, что боишься, и тебе конец».

«У меня в окрестностях сейчас живут четыре тигра, — делился он личным опытом. — Я каждого знаю в лицо, и они, несомненно, знают меня. В прошлом [2006] году я чем-то не угодил молодой самке, и она решила немножко подавить мне на психику. Постоянно ходила за мной по пятам, рычала, попыталась напасть на мою собаку. Я тогда отправился на рыбалку. Дело было в начале осени, листья с деревьев еще не успели облететь. Я вышел из-за поворота, и тут мой пес, убежавший было вперед по тропинке, несется обратно ко мне. Поднимаю голову и вижу метрах в пяти от себя тигрицу в прыжке. Она гналась за моей собакой, я выругался и бросился на нее, замахнувшись удочкой. Она развернулась прямо в воздухе и приземлилась. Я хотел ударить ее по носу, но промахнулся. Она убежала и с тех пор перестала появляться возле моей хижины, да и вообще ко мне близко не подходила. Она пыталась прогнать меня из этих мест, но, когда мы встретились лицом к лицу и она убедилась, что я не боюсь ее, сама начала меня избегать.

Со временем я понял, что, если найти в себе злости больше, чем у тигра, он будет тебя бояться. Это действительно так. Когда на тебя идет тигр, по выражению его морды очень просто прочитать его намерения. Обратите внимание на глаза и уши. С медведями такой фокус не получится, а вот по тигру все сразу видно. Вот он подходит: если уши прижаты, это плохой признак. Тогда нужно посмотреть ему в глаза как можно более грозно, и тигр остановится и уйдет. Нельзя кричать, издавать резкие звуки; надо просто посмотреть ему прямо в глаза, но вложить в этот взгляд такую ярость, что он повернется и убежит. Одна такая встреча, две, три — и он совсем оставит вас в покое».

Смирнов вполне мог бы процитировать слова Генриха V:

Подобная стратегия, хоть и кажется спорной, основана не на показной храбрости, а на здравом смысле. Как любой из нас, Смирнов использует все средства, имеющиеся в его арсенале, а в его случае это подразумевает, в числе прочего, и животную ярость, благодаря которой он уцелел в армии и на глухих московских улицах. Смирнов стоит на страже леса и искренне восхищается тиграми, но ему пришлось искать пути сосуществования с ними. Как он сам утверждает, у него попросту не было иного выбора: «Вот взять эту тигрицу: она хотела прогнать меня из тайги. А куда мне было идти?»

В таком же положении находились Марков, Иван Дункай и отшельник Цепалев — да и вообще любой житель Соболиного. Каждый был вынужден искать собственные способы сосуществования с тиграми. Смирнов не сомневался, что Марков выбрал охоту на них. «Я знал, что он отлавливает тигрят, — говорил Смирнов. — Мясом питается, а шкуры продает. Я сам пытался его поймать, и если бы не тигр, рано или поздно сделал бы это. Тигр меня опередил».

Этот тигр, с его аппетитами и манерой нападать в открытую, чувствовал себя в мире людей все увереннее и уже сочетал хищнические качества как зверя, так и человека. Но то же самое можно смело сказать и о Смирнове. Каждый из них по-своему был ранен и являлся изгоем, скитающимся где-то на стыке двух миров — звериного и человеческого. Теперь эта пограничная зона превратилась в территорию смерти, и из всех членов поискового отряда, возможно, именно Смирнов был наилучшим образом подготовлен для выполнения поставленной перед ними задачи.

Владимиру Шибневу и Евгению Смирнову довелось работать с Юрием Пионкой — опытным удэгейским охотником из Красного Яра, занимавшимся, кроме всего прочего, изготовлением лодок и лыж. Как и большинство местных жителей, он знал окрестности Бикина как свои пять пальцев. В отряде он был единственным уроженцем здешних мест, и для него задача существенно осложнялась убеждением, привитым ему отцом в раннем детстве: тигр — это божество.

До настоящего момента подобных дилемм у него не возникало. «Я никогда в жизни не ссорился с тиграми, — объясняет Пионка. — Удэгеец крепко подумает, прежде чем причинить тигру какой-либо вред».

Однако когда Щетинин обратился к полевой группе «Тайга» за помощью, отец Пионки ставил капканы на соболей в верховьях реки и не мог помочь сыну советом. Должность охотинспектора налагала на Пионку ответственность как перед коллегами, так и перед жителями окрестных деревень, и он был вынужден искать способ примирить служебные обязанности с сыновним долгом и верованиями своего народа. По счастью, в случае с тиграми действовала оговорка: божество не божество, но мукам, которые приходится терпеть его адептам, тоже есть предел. Их тигр, безусловно, был амбой в наиболее разрушительном проявлении, и когда он начал убивать одного человека за другим, кровавая месть стала неизбежной. Кровь за кровь — это правило распространялось и на убийство человека человеком и являлось основой правосудия среди удэгейцев вплоть до 1930-х годов.

В зависимости от ситуации акт возмездия совершался воином, шаманом или кем-то из соплеменников, но подобные случаи были исключительно редки и до нас дошли только в виде легенд и преданий. В 1997 году в Красном Яре еще жила шаманка, и хотя у нее был священный бубен, пояс из змеиной кожи, увешанный бубенцами, и даже чучело тигра, она была уже очень стара, и никто не верил, что в данной ситуации она чем-то может помочь. Кроме того, в Красном Яре понимали, что не удэгейцы должны бояться тигра. «Если бы тиграм нравилось есть людей, никого из нас уже бы на свете не было, — говорил начинающий шаман Василий Дункай, живущий по соседству с Пионкой. — Этот тигр знает, кто его ранил. Это очень умный хищник, мозговитый; он понимает, у кого кожа светлая, у кого темная. Каждый человек пахнет по-своему, поэтому он не тронул ни моего отца [Ивана], ни моего брата [Михаила]. Он убивал людей, которые причинили ему зло, — русских».

Это было верное замечание: несмотря на то что в Бикинской долине проживало множество удэгейцев и нанайцев, до сих пор жертвами тигра становились исключительно русские. В этой связи проблема открывалась Юрию Пионке в новом ракурсе: ввязавшись в конфликт, он рисковал навлечь гнев разъяренного зверя на себя и на свой народ. У истории про Узу и игуля был счастливый конец, но кто из ныне живущих столь же искусен и силен, чтобы совладать с игулем? Впрочем, со времен Узы в распоряжении местных обитателей появилось новое волшебство, куда более сильное, и в изменении баланса в системе «тигр — человек» на Дальнем Востоке России оно сыграло не менее значимую роль, чем сами люди, им повелевающие. Пионка владел им в виде СКС — самозарядного карабина Симонова. Он разрабатывался для того, чтобы стрелять в людей, но годился и для тигров, давая своему обладателю ощущение дерзкой самоуверенности.

Мировая история выявила прямую зависимость между появлением огнестрельного оружия и крушением традиционных верований. Россия не является исключением из этого правила. Ружья и автоматы, в особенности из разряда СКС, в определенных ситуациях сделали вмешательство шаманов ненужным, ибо во многом воспроизводили их функцию: сосредоточить в руках человека силу стихий, тем самым придав ему сверхъестественную мощь. Оказалось, что ружье позволяет сочетать могущество шамана и воина — именно в этом заключалась заветная мечта охотников, и появление СКС сделало ее реальностью. Карабин впервые пополнил вооружение Советской армии в конце Второй мировой войны, но затем ему на смену пришел усовершенствованный аналог — автомат Калашникова. Впрочем, СКС по-прежнему оставался в арсенале военных и со временем обрел популярность среди русских охотников и егерей. Им были вооружены все члены полевой группы «Тайга» и инспекции «Тигр». С таким оружием в руках кто угодно мог стать Узой.

У слияния Тахало и Бикина восемь охотников провели ночь в грузовиках, укутавшись в толстые армейские спальники времен Второй мировой войны. Когда огонь в маленьких печурках погас, тонкие стенки кузовов недолго удерживали тепло, и внутрь ринулся всепроникающий холод. Приморский край уже неделю находился во власти антициклона, дни стояли ясные, снег почти не выпадал, но по ночам температура опускалась ниже минус сорока. В такой холод начинаешь замечать странности в самых обыденных явлениях: оказывается, веки могут смерзнуться так, что глаз не открыть, а металлический кожух коробки передач внезапно рассыпается, словно фарфоровое блюдце. Внезапно вспоминаешь, что тепло является таким же необходимым условием жизни, как кислород, и начинаешь изо всех сил его беречь. Если задуматься об этом, поневоле испытываешь восхищение потрясающей выносливостью зверя, на которого эти люди вели охоту.

Если тигр и ложился спать в ту ночь, он не стал прятаться в теплый лапник. Он не ел уже много дней, а попить и вовсе не было возможности: вода замерзла, и жидкость можно было получить только из крови и мяса добычи, в отсутствие же таковой приходилось есть снег. В такой мороз мех и подкожный слой жира приобретают для зверя то же значение, что скафандр для человека в открытом космосе. Подобно белому медведю этот тигр был одиночкой, у которого в арсенале имеется все необходимое, чтобы противостоять враждебным силам природы в своем замерзшем царстве. Нетрудно представить себе, почему этому фантастически красивому, самодостаточному и практически абсолютно неуязвимому созданию поклонялись как богу.

В здешних широтах в преддверии зимнего солнцестояния светать начинало только в девятом часу, так что до вечерних сумерек охотникам оставалось около восьми часов. Фактор дневного света был особенно важен — пусть не для жизни, но для безопасности. Как бы решительно ни были настроены люди, никому и в голову не пришло бы продолжать охоту после захода солнца; в темноте превосходство тигра возрастало несоизмеримо. Впрочем, так было всегда, и поэтому Труш и его спутники укрылись в грузовиках в ожидании, когда солнечный свет позволит им снова выйти на улицу.

Утром 17 декабря, когда уже рассвело, прискакал на лошади лучший друг и напарник Андрея Почепни — вооруженный двуствольным обрезом и в сопровождении нескольких беспородных псов. Если бы его сфотографировали издалека на зернистую черно-белую пленку, фотография могла бы легко сойти за изображение Юрия Янковского в 1910 году «Денис был настроен воинственно, — вспоминал Саша Лазуренко. — Он жаждал мести».

Похороны Андрея были назначены на следующий день. Мир Дениса Бурухина перевернулся, и он сам уже не был прежним. «Я тогда почему-то перестал бояться тигра, — рассказывал он впоследствии. — Я шел по его следам, но мне совсем не было страшно».

В отряде Бурухин был, как говорится, и швец, и жнец. Впрочем, ценность его вклада определялась не только высоким уровнем мотивации, хорошим знанием местности и наличием у него охотничьих собак. «Из всех местных жителей с нами пошел только он один, — пояснил Лазуренко, — потому что все остальные боялись выдавать расположение охотничьих хижин».

А между тем действия охотничьего отряда напрямую зависели от этой информации. Труш понимал, что в лесу, возможно, остались охотники и сборщики кедровых шишек, но складывалось впечатление, что большинство местных жителей скорее продолжат жить под страхом нападения, чем выдадут своих соседей. Только вот тигру-то расположение охотничьих хижин было известно доподлинно, и потому Труш, стремившийся во что бы то ни стало избежать новых трагедий, тоже должен был это выяснить. Бурухин единственный решился нарушить негласный договор, существовавший между жителями поселка, и его мотивы лежали на поверхности. «Он был зол, — вспоминал Юрий Пионка, — и хотел поквитаться с тигром».

Дорога на пасеку пролегала между рекой и Соболиным, и Труш понимал, что в какой-то момент тигр непременно должен был ее пересечь. «Пока мы ехали, я просил ребят внимательно смотреть по сторонам, — рассказывал он, — и да, в конце концов мы наткнулись на пересекающий дорогу тигриный след. Он перешел на другую сторону и остался там».

Судя по следам, от цепалевской хижины тигр направился прямо на запад, и когда днем они начали изучать отпечатки лап, их края уже были слегка стерты. Юрий Пионка прикинул, что эти следы были оставлены примерно за двое суток до того, как они их обнаружили. Это означало, что тигр перешел на другую сторону дороги вскоре после того, как оставил Почепню утром 15 декабря. Оттуда до Соболиного было около пяти километров по прямой, по дорогам — примерно вдвое больше. За два дня тигр при желании вполне успел бы туда наведаться, однако возле поселка ничто не указывало на его присутствие. На всякий случай в Соболиный отправили нескольких членов отряда, в том числе Евгения Смирнова из полевой группы «Тайга».

Рельеф местности между дорогой и поселком весьма прихотливый: то здесь, то там ее пересекают мелкие речушки, лавируя между крутыми скалистыми утесами. Для амурского тигра это просто рай, а вот людям там передвигаться непросто. Такова была расстановка сил, и в этих условиях двум группам охотников предстояло провести несколько дней — до тех пор, пока ситуация не разрешится тем или иным образом. Группа, обнаружившая более свежий след, должна была вызвать другую группу по рации. Несмотря на то что рации у них были японского производства, сигнал проходил только в том случае, если приемник и передатчик находились на линии видимости. Как только между группами возникала преграда — например, холм, — общаться по рации становилось невозможно.

Ждать нападения тигра — все равно что слушать тиканье таймера бомбы. Всем было не до сна. Труш нервничал, однако до восхода солнца ни он, ни его отряд ничего не могли поделать. Когда же солнце взошло и самый короткий день в году вступил в свои права, им пришлось потратить почти целый час только на то, чтобы вернуть к жизни замерзшие и не пожелавшие заводиться грузовики. В конце концов группа Труша сумела доехать до деревни, где выяснилось, что за ночь не пострадало ни одно животное: все собаки и домашний скот были на месте. Жители, с опаской выглядывавшие на улицу, сказали, что ничего необычного ночью не заметили — за исключением тревожного лая. Между тем группа Лазуренко продолжила идти по следу тигра с того самого места, где они прервались накануне вечером. Следы указывали на то, что тигр обошел поселок стороной. «Не знаю почему, но он не пошел в деревню», — сказал Труш.

Хотя в поселке ему было чем поживиться без труда, тигр по каким-то причинам ушел прочь ни с чем, и с учетом обстоятельств это неожиданное решение вызывало тревогу. Возможно, его смутила близость грузовиков и участников облавы. Или же его могло спугнуть обилие вооруженных людей в поселке, а он хотел убить свою жертву без свидетелей и постороннего вмешательства.

Вдоль русла Первой речки тигр двинулся обратно в горы. Бурухин, вышедший вместе с Лазуренко, ужаснулся, поняв, что тигриный след ведет прямо на восток, туда, где всего в шести с небольшим километрах от Соболиного на берегу Светлого ручья стоит хижина одного из его соседей — Гриши Цибенко. В Бикинской долине гостеприимство — общепринятая добродетель. Мало кто запирает свои хижины на замок, так что друзья и просто охотники часто останавливаются на ночлег под чужой крышей. Бурухин не исключал, что в хижине Цибенко и сейчас кто-нибудь есть. К тому же до сих пор не вернулся Оксименко, у которого Щетинин конфисковал ружье всего тремя днями ранее, а он часто охотился как раз в тех местах.

Тигр не отдыхал и толком не ел уже неделю. В другое время года это было бы не страшно, но стояла зима, температура колебалась в пределах 35–45 градусов мороза. На поддержание температуры тела крупного тигра (на восемьдесят с лишним градусов выше окружающей среды!) требуется огромное количество мяса — порядка двадцати килограммов в сутки. Тигр был загнан в угол: израненный, замерзший, изнемогающий от голода, преследуемый по пятам охотниками. Он ослаб, и случись ему встретить другого, молодого и сильного самца на своем пути, тот легко мог бы убить его или изгнать с территории. В тот момент, когда Лазуренко советовался с Бурухиным и общался по рации с Трушем, посвящая его в вероятные намерения тигра, сам тигр думал лишь о том, как бы добыть мяса. Зима в тайге обещала быть долгой, и без серьезной подпитки часы тигра были сочтены. Он мог умереть не столько от голода, сколько от холода.

В определенном смысле Маркову удалось совратить зверя: он тоже стал своего рода браконьером. Чтобы прокормиться, ему предстояло вновь преступить собственный закон. Бурухин не ошибся — тигр прямиком направился к хижине Цибенко. Оказавшись возле нее в начале сумерек 21 декабря, он обошел вокруг в поисках собак, припрятанного мяса и владельца. Ничего не обнаружив, он прошелся по наружным стенам хижины, срывая все, что на них висело. Добравшись до набора кастрюль, он разгрыз их на куски. Побывав в хижине Маркова, лагере дорожников и землянке Цепалева на берегу Тахало, тигр многое узнал о мире людей и теперь руководствовался этими знаниями. Исчерпав все возможности снаружи хижины, тигр нашел окно и вломился внутрь.

Тигр отнюдь не домашнее животное, и в условиях ограниченного пространства это особенно заметно. Охотничьи хижины крайне тесные, и, оказавшись внутри, тигр занял собой все пространство — словно кот, попавший в аквариум. Он был очень разочарован, не обнаружив дома Гришу Цибенко. В поисках хотя бы кусочка мяса тигр разгромил все вокруг. Матрас, впитавший в себя все нюансы аромата Цибенко, его привычек и пристрастий, тигр разодрал в клочья, а потом улегся на нем. Не то случайно, не то памятуя о своих недавних нападениях на человека, тигр избрал наиболее эффективный метод охоты: до этого он подстерегал людей, спрятавшись возле дома или примостившись на матрасе, а теперь улегся прямо в доме, укрывшись от холода. Устроить засаду прямо в жилище жертвы — чем не усовершенствованная модель мышеловки? Теперь ему оставалось только ждать.

Неизвестно, как долго тигр ожидал появления Цибенко, но по счастливой случайности, какие нечасто выпадают в этих местах, тот так и не явился. Прийти домой и обнаружить тигра в собственной постели — сюжет, достойный места в народном фольклоре, и у нанайцев и удэгейцев подобные легенды существуют. Как бы то ни было, к утру тигр поднялся и ушел. То ли ему просто не сиделось на месте, то ли он почуял, что по дороге со стороны Светлого ручья приближается Андрей Оксименко.

Все снова стихло: и рычание тигра, и какофония ружейных выстрелов. Легкий южный ветер развеял дым стрельбы, замерзшая полынь и лютики продолжали покачиваться, словно говоря друг другу: все хорошо, все хорошо. Светлый ручей неслышно продолжал свой бег, скрываясь под ледяным панцирем. Только теперь Александр Горборуков заставил себя сделать шаг. Впоследствии он говорил, что это было похоже на кино в замедленном темпе, вмешаться в которое он был бессилен. Шибнев и Пионка подтверждают, что события тех секунд отпечатались в памяти, словно кадры кинохроники, только для них все происходило стремительно. С того момента, как они вышли на поляну, и до прекращения стрельбы прошло меньше минуты.

Первое, что запомнилось Трушу, был чей-то вопрос: «Юрка! Ты живой?!»

Друзья помогли несостоявшемуся покойнику подняться. Он несколько раз охнул, пока вставал, таращил глаза и не мог понять, на каком он свете. Столкнувшись с Трушем, тигр по инерции перевалился через него и теперь бился на снегу в предсмертных конвульсиях. Пионка сделал контрольный выстрел. Тигр был мертв, теперь уже наверняка, а чудом уцелевший Труш ощупывал себя на предмет ранений. Неизвестно, было ли это следствием пережитого шока или примером колоссального хладнокровия, но первым делом, поднявшись и убедившись, что жив, Труш схватился за камеру. «Я велел ребятам стоять на месте и побежал в машину за видеокамерой. Я заснял мертвого тигра и Юрия Пионку возле него; заснял укрытие, из которого тигр напал на меня; я все снял на пленку».

Звуковая дорожка этого уникального видеоматериала вполне могла бы сойти за краткий курс русского мата, который в таком объеме услышишь разве что в тюрьме. Поток ругательств не стихал несколько минут после того, как тигр был повержен, а Труш вернулся к жизни, и мужчины метались по поляне, заново переживая ужасные секунды.

Сначала никто не понял, куда подевалось ружье Труша. «Я все думал, почему он не вцепился мне в шею, — вспоминал Труш. — Для меня это была загадка. А потом я подошел к тигру и понял почему».

Ружье по приклад вошло тигру в глотку. Приклад был весь изгрызен, а газовая трубка, идущая над стволом, треснула. Вот почему тигр обрушился Трушу на правое плечо и вот что спасло его. Оказалось, что граница между жизнью и смертью Труша измерялась миллиметрами и долями секунды, его спасли нечеловеческая — звериная? — интуиция Шибнева и их с Пионкой инстинктивная, молниеносная реакция. Можно смело утверждать, что в сложившихся обстоятельствах только сочетание героизма и самообладания друзей с невероятной мощью огнестрельного оружия могло предрешить подобный финал, способный поразить воображение Ахаба и Одиссея. Но хищник всегда балансирует на лезвии бритвы — тончайшем и смертоносном.

Труш попытался вызвать по рации второй отряд, но это ему не удалось: они еще находились по другую сторону холма. Тогда он поблагодарил свою команду и снял ее на видео возле поверженного тигра, отдельно показав крупным планом его пасть и клыки. Горборуков посмотрел на часы: было 12:35. Даже изрядно отощавший, тигр все равно выглядел внушительно. У него были мощные лапы, великолепные клыки и огромная голова — как сказал Саша Дворник, величиной с ведро. Мех по бокам и спине был бурый с широкими черными полосами, а грудь и живот — белые. Глаза, словно подведенные тушью у внешних уголков, широко (даже по тигриным меркам) расставлены под углом около сорока пяти градусов.

Трушу удалось связаться по рации со Щетининым, и тот распорядился везти тигра прямо в поселок. Щетинин хотел, чтобы люди воочию убедились, что зверь мертв и им больше ничто не угрожает. Даже истощенный тигр весил так много, что они вчетвером с трудом затащили его в кузов грузовика. На обратном пути Шибневу и Пионке пришлось потесниться, потому что тигриная туша заняла все пространство кузова. Труш ехал в кабине с Горборуковым и, хотя вообще-то не курит, попросил у него сигарету. Труш вспоминал: «Протягивая мне пачку, он спросил: ну как, дошло наконец? Я кивнул, и только тогда он заметил, как у меня дрожат руки».

Прошло еще какое-то время, прежде чем Горборуков догадался, что Труш ранен. Белье с начесом и толстая суконная куртка впитали много крови, но в конце концов до Горборукова дошло, что тигриные когти оставили дыры не только на одежде. У Труша были разодраны спина, рука и бедро. На бедре требовалось наложить швы, но в их аптечке не было шовного материала. Только когда они добрались до Соболиного, ему оказали помощь по методу, принятому во время афганской войны (по нему одному можно представить себе, в каких жутких условиях русским приходилось там служить). Края раны стянули так называемой «селедкой» — самодельными металлическими скобками, которые, как правило, вырезались из консервных банок из-под рыбы. Метод простой, хоть и грешит против санитарии: банка режется ножом на небольшие полоски; стянув края раны вместе, полоску сгибают пополам и накладывают на рану, потом зажимают концы. При необходимости повторяют. Труш так и не показался врачу. Рану стерилизовали водкой. Он проходил с «селедками» неделю, а потом сам их снял.

Тихо и незаметно прошли Новый год и Рождество. И без того тревожные времена еще больше осложнила деноминация рубля, вопреки прогнозам только подорвавшая национальную валюту. Жителей Соболиного, давно уже привыкших существовать на грани нищеты, эти перемены затронули в наименьшей степени. По крайней мере, год выдался щедрым на кедровые орехи, и теперь их снова можно было собирать без опаски. Впрочем, спокойствие пришло не ко всем; в душе Александра Почепни тигр продолжал жить и охотиться — и в один из морозных январских дней настиг свою жертву. Почепня покончил с собой вскоре после того, как вернулся к обязанностям ночного сторожа в деревенской школе. Отца похоронили рядом с сыном в безымянной могиле.

Соболиный производит впечатление места, над которым время не властно. Разрушительные последствия перестройки сказываются здесь по сей день. Особенно больно видеть бедственное материальное положение и отчаяние на лицах людей, чей быт никак не изменился с 1995 года и мало отличается от быта индейцев Аппалачей в 1935-м, когда непростая жизнь горцев всецело зависела от того, что может предложить им природа. Спустя несколько лет после описанных событий умер Петр Жоркин, а потом и Борис Иванович — директор Среднебикинского госпромхоза. Следующим стал Иван Дункай. Похоронил жену и уехал прочь из этих мест Саша Дворник, Леонид Лопатин последовал его примеру. Поняв, что в Соболином у него нет будущего, Денис Бурухин поселился в Лучегорске, где не без помощи друзей устроился работать на электростанции. Поэт и охотник Цепалев перед своим отъездом сказал, что сопьется до смерти, если не уедет. В Соболином остался Андрей Онофрейчук; он не мог найти работу, тяжело запил и повесился осенью 2007 года. В ту же зиму сгорело здание правления. Баба Люда, Ирина Пешкова, Лидия Бурухина и семьи Онофрейчука и Почепни решили не сниматься с насиженных мест, побоявшись неизвестности и перемен. Кажется, только Данила Зайцев остался в поселке, потому что хотел этого. Стоик поневоле, он по-прежнему обслуживает поселковый генератор и по совместительству работает механиком тяжелой техники на частной лесозаготовке, пользуясь доброй славой среди коллег.

Тамара Борисова, жена Владимира Маркова, тоже осталась в Соболином, но за все минувшие годы так и не смогла полностью оправиться после ужасного известия, которое принес ей Зайцев. Сыновья живут вместе с ней и стараются заботиться о матери, однако даже им не удается стереть с ее лица печать горя, которое она, судя по всему, ежедневно переживает снова и снова. В любую погоду она отправляется с удочкой на Бикин и подолгу стоит там одна. Бытовка ее мужа давно развалилась, пасеки тоже больше нет, но в сотне метров к западу сыновья построили собственную хижину. В глазах закона они браконьеры, но что им еще остается? К тому же в Панчелазе и браконьерство уже не то, что раньше. «Они вырубили столько леса, — сокрушается сын Маркова Алексей. — Экология ухудшается. Когда-то Бикин был глубоким, а теперь его вброд перейти можно. По всей тайге понастроили дорог, и теперь люди едут сюда [на охоту и рыбалку]».

Алексей носит сапоги, как две капли воды похожие на те, в которых погиб его отец, и возится с мотоциклом той же модели и такого же цвета, какой когда-то был у отца. Самые счастливые его воспоминания связаны с тем, как он помогал отцу на пасеке, и даже сейчас, когда ему уже под тридцать, в его глазах сквозит тоска по человеку, чью любовь к тайге он унаследовал. На месте, где были найдены останки Маркова, Алексей посадил кедр и обложил его камнями. Там всегда стоит рюмка, как и возле могилы, чтобы каждый мог выпить за упокой его души. «Приходя на кладбище, мы обязательно заходим посидеть на его могиле, — говорила соседка Маркова Ирина Пешкова. — Приносим цветы, конфеты, водку. Уходя, всегда в стопку наливаем. Кто ее выпьет, одному богу известно, но мы оставляем все равно».

Тамара Борисова и близкие друзья Маркова по сей день отстаивают его невиновность. Андрей Онофрейчук и Саша Дворник готовы были клясться и божиться, что Марков ничем не навредил тигру. Они убеждены, что это подтверждает его выбор патронов. «Он никогда не использовал патроны с гильзами[147], потому что охотился с собаками, — горячился Онофрейчук. — Только пули».

«Я охотился с Марковым много лет, — говорил Дворник в интервью Саше Сноу, — и он никогда не использовал крупную дробь. Вам любой скажет, он стрелял только мелкой дробью или пулями».

Данила Зайцев считает, что тигр мог быть ранен еще до встречи с Марковым. Денис Бурухин, знавший Маркова не так близко, сказал: «Одному богу известно, откуда там взялись эти пули».

Когда с тигра снимали шкуру, из его передней лапы извлекли шесть дробин и отправили в лабораторию судебной экспертизы в приграничный Уссурийск. Там их сравнили с самодельной дробью, найденной в патронташе Маркова. По словам Труша, состав свинца и результаты баллистической экспертизы указывали на то, что дробь принадлежала именно Маркову. «Он явно считал, что ему по плечу завалить тигра, и принял вызов», — убежден Труш.

Тигровед Василий Солкин разделяет его точку зрения. «Марков не мог вернуться в поселок. Он должен был остаться и поставить точку в этой истории, — объяснял он. — Попытайтесь понять, Марков был настоящим таежником, и сбеги он тогда, ему ни за что уже не удалось бы вернуться обратно — никогда. Как у таежника, у него не было другого выхода, он должен был довести конфликт до победного конца. В противном случае ему пришлось бы до конца жизни пугаться каждого дерева. Тайга не приняла бы его больше».

С высоты семидесяти пяти лет жизни на Бикине Иван Дункай так рассуждал о случившейся трагедии: «Никогда здесь не бывало, чтобы тигр напал на человека с целью убить и съесть. Раньше если тигр и нападал, то только потому, что человек вел себя враждебно по отношению к нему: ну кто захочет получить пулю в бок? Других случаев я не знаю. Так что Маркову на роду было написано быть съеденным. Останься он тогда у меня ночевать, все могло бы обернуться иначе».