Скорее всего, эта история — пустышка, коих в их репортерской профессии тысячи. А вдруг, наоборот, то самое, чего любой журналист ждет всю жизнь?.. Юля поняла: она не успокоится, пока не размотает клубок странных событий до конца. И не позволит своему старому другу Никите, с которым у нее когда-то случился бурный, но короткий роман, одному заниматься этим делом. Слишком опасно! Они будут рыть землю носом, но выяснят, что за таинственный объект упал ночью в тайгу. Приятель Никиты случайно заснял этот момент на телефон, после чего бесследно исчез… Жив ли он? И почему жители соседней деревни боятся ходить в тот лес? Вряд ли дело в поселившихся там сектантах-солнцепоклонниках… Кто бы мог подумать, что в этой глухомани наберется столько тайн! Ни Юля, ни Никита даже не подозревали, в какую авантюру они ввязываются…
v 1.0 — создание fb2 — (Alesh)
Максим лежал на стоге сена, глядел в ночное небо и отчаянно зевал. Скука навалилась пудовой тяжестью, давила и выламывала челюсти.
В чернильной темноте остро и холодно сверкали звезды. Окна в деревне давно уже не светились, и только где-то далеко-далеко на горизонте изредка вспыхивали зарницы. Старики укладывались рано. А вот ему не спалось. Свою норму он выбрал днем, провалявшись на сеновале с книжкой в руках. Но книга попалась скучная — про колхозную жизнь и битвы за урожай, так что сон его свалил где-то на третьей странице. Но угрызений совести Максим не испытывал. Чем тут еще заняться? От тоски и безделья он даже забор попытался починить. Вышло скверно, бабка, правда, не корила, но за спиной несколько раз выразительно вздохнула. Конечно, ей не понять, почему внук, взрослый, по сути, парень, не умел ни гвоздь забить, ни печь растопить, даже огород вскопать для него непростая задачка. Но зачем бабушке знать, что у него лучше всего получалось косить. Причем не траву…
Максим перевернулся на живот. Прямо по курсу маячил бабушкин дом — простая деревенская изба с тремя окнами на фасаде, большими сенями и крыльцом в четыре ступеньки.
В воздухе витали запахи прелого сена и молодой листвы. Деревья о чем-то монотонно шептались, видно, делились сплетнями, но день за днем вокруг ничего не происходило, поэтому все пересуды наверняка сводились к одной-единственной фразе: «А вы слышали, что…»
И правда, какие могут быть новости в заброшенной деревне, где осталось с десяток обитаемых домов, да и в тех жили одни пенсионеры — больные, скучные в своей немощности, взиравшие на мир поблекшими от старости глазами. Ежедневно они выползали из своих домишек, грели старые кости на завалинках и чесали языками. Иногда приглашали Макса посидеть рядом, и он, бывало, соглашался. А что еще оставалось в глухом медвежьем углу, кроме как поболтать о том, что в голову взбредет, перемолоть словесную шелуху, послушать или сделать вид, что слушаешь, маразматический лепет?
Бабка, конечно, была рада его приезду. Несмотря на вялые уговоры дочери, она гордо отказалась перебраться в город и осталась жить в своем Миролюбове, в котором давно закрылись и медпункт, и почта, и даже магазин работал только с весны по осень, а пенсию в непогоду доставляли на вездеходе. Перед зимой старики запасались продуктами: парой мешков муки и сахара, подсолнечным маслом, спичками и солью. Запасы хозяйственного мыла хранились в чуланах еще с советских времен, так что долгую зиму можно было пережить без особых потерь и потрясений. Разбитую дорогу власти давно забросили, зимой ее затягивало двухметровыми сугробами — ни пройти ни проехать, и жители находились на положении Робинзона Крузо, с одним отличием, что первая автолавка, как привет от цивилизации, навещала их накануне Пасхи, а то и Первомая.
Бабкина мотивация деревенской жизни, по мнению Макса, была глупой и неосмотрительной, и он всякий раз морщился, когда слышал, что она всего лишь хочет умереть на родной земле.
Какая разница, где умирать? Что за глупости? Покойнику все равно, где тлеть: в родных краях или на чужбине. Земля одинаково терпима и к старикам, и к молодым, к убийцам и к их жертвам. Ей безразлично, скончался ли ты в постели в присутствии рыдающих родственников или затянул петлю на шее в грязном сарае. Для всех она пухом, независимо от места рождения и толщины кошелька, цвета кожи и вероисповедания. Примет и африканского язычника, и праведного христианина. Никому не откажет… Однако бабка уперлась рогом и, не слушая здравые доводы, переезжать к дочери наотрез отказалась.
От долгого безделья Максим приходил в бешенство, но ничего не мог изменить. Мобильная связь постоянно барахлила, а то исчезала на сутки и больше. Но если и работала, то голос собеседника едва пробивался сквозь шумы и шорохи — почти потусторонние, как в тех фильмах ужасов, где зловещие девочки лезли из колодца, чтобы забрать душу героя. По этой причине общение с внешним миром состояло из эсэмэсок и обмена фотографиями.
Единственный на всю деревню исправный телевизор был у его бабушки, но и он с трудом ловил только Первый канал. Лишь иногда прорывались «Вести», но треск, помехи забивали голоса и изображение. И все-таки местные старушки исправно собирались посмотреть очередной малобюджетный сериал, притянутый к реалиям России. Страсти кипели в родном антураже, только сюжеты остались прежними — ходульными и предсказуемыми. Отечественные Марианны, как их соратницы бразильянки и аргентинки, теряли память, детей и деньги, местные Луисы Альберто изменяли возлюбленным налево и направо, кутили в кабаках и прожигали деньги в подпольных казино, а затем вовремя женились на горничных, ставших вдруг наследницами миллионного состояния. Актеры были скверными, диалоги — нудными, чувства — пластиковыми, а сами сериалы — бездарным хламом, заполонившим российские телеканалы.
— Максюша! — позвала бабка от крыльца.
— Чего? — рявкнул он в ответ, отчего сонная ворона, прикорнувшая на воротах, заполошно каркнула и едва не свалилась в крапиву.
Поднявшись на крыло, она устроилась на вековой березе, чьи огромные ветви нависали над старой шиферной крышей, заросшей зеленоватым мхом.
Бабка была глуховата, и Максим это знал. Вот и сейчас, подслеповато щурясь, она пыталась разглядеть в темноте внука.
— Максюша! — позвала она более уверенно. — Ужинать будешь?
— Потом, ба! — недовольно крикнул он.
— Когда потом? — спросила она тоскливо.
«Потом» означало, что внук примется бренчать мисками за полночь, по обычаю, не найдет хлеб или чугунок, заботливо упрятанный в глубь русской печки, рассердится, забурчит громко и, конечно же, разбудит ее, нарушит хрупкий сон. И тогда придется вставать и собирать на стол. А ей, умаявшейся за день на огороде, страсть как не хотелось этим заниматься. Упасть бы сейчас в кровать в объятия пуховой перины, просушенной на солнышке, и не вставать до рассвета.
— Я скоро! — сбавил тон Максим. — Дверь только не запирай. Я тут еще немного побуду.
Бабка постояла с минуту на крыльце, а затем, махнув рукой, ушла в дом. В конце концов, не маленький, дверь запрет, ужин она на столе оставит — ничего с ним за пару часов не случится, пусть даже внук позабудет убрать остатки в старенький холодильник. Внуки — всегда в радость, а Максим у нее хороший! И воды натаскает, и дров нарубит, и в огороде иногда поможет. Правда, тот еще неумеха. Но что поделаешь? Городские они такие! Не приучены к настоящей жизни, потому что горя не знали, не испытали ни голода, ни холода…
Максим услышал, как хлопнула дверь, и снова уставился в небо. К бабушке он приезжал дважды в год, весной и осенью, с началом призыва в армию. На взятки у матери не было денег, откуда они у простой учительницы? Неизлечимыми болезнями он не страдал. Хоть бы плоскостопие банальное имелось, так ведь ничего! В институт с военной кафедрой Максим не поступил из-за природной лени — не лезли науки в голову со школьной скамьи. Оставался один вариант — скрыться от вездесущих офицеров военкомата куда-нибудь подальше, чтобы не нашли даже с собаками.
Солнце давно скрылось за горами, но прохладнее не становилось. Футболка прилипла к телу, сенная труха неприятно колола кожу. Он обреченно вздохнул: «Сходить, что ли, искупаться?» И на спине скатился со стога. Мельком глянул на темные окна дома. Бабка явно легла спать. Это она только соседкам рассказывает, как всю ночь глаз не смыкает. На деле начинает храпеть, едва только голова коснется подушки.
Максим усмехнулся и решительно направился в сторону озера, которое лениво плескалось сразу за околицей.
В прошлом году из-за плохой погоды он ни разу в него не окунулся. Но сейчас стояла небывалая для мая жара. Неглубокое озерцо прогревалось до дна, и к вечеру вода становилась почти горячей. Берега были топкими, так что искупаться можно было только в одном месте — рядом с тропинкой, что вела от деревни. Справа и слева от деревянных мостков торчали из желтой воды, словно часовые, жесткие стебли камыша. За озером вздымалась черная стена леса. Местные туда почему-то не ходили. Объясняли, что со стороны Миролюбова лес ничуть не хуже, а грибы да ягоды сами, мол, лезли в лукошки.
За этим лесом находилось большое село с хорошими дорогами, магазинами, добротными домами со спутниковыми тарелками на крышах. Но Максим так и не побывал ни в чужом лесу, ни в соседнем селе. Всякий раз что-то останавливало от похода за озеро. Может, жара, а скорее всего, примитивная лень. Старики о селе рассказывали неохотно, а стоило ему поинтересоваться лесом, тут же переводили разговор в другое русло. Даже бабушка отмахивалась от его расспросов, смотрела почти с суеверным ужасом и, мелко крестясь, почему-то оглядывалась на деревянные резные рамки, что висели над ее кроватью, с двумя десятками старых фотографий крепких мужиков в картузах и буденовках и скуластых деревенских теток в платочках.
Скинув с себя одежду, Максим аккуратно сложил ее на мостки, сверху пристроил мобильник, затем, недолго думая, стащил трусы. Подглядывать тут некому, а если и было бы кому, то все развлечение повеселить любопытных. Он неуклюже сполз с мостков и, когда вода дошла до пояса, нырнул в прохладную темноту, пахнувшую водорослями.
Доплыв до середины озера, Максим лег на спину и, распластавшись на воде, как морская звезда, застыл, покачиваясь на теплых волнах. Надкусанный ломоть луны поднялся над лесом и завис в небе. Отсвет ее разбился о воду на тысячи осколков. Мертвую тишину не нарушал ни один звук — ни шепот камышей, ни кваканье лягушек, лишь прокричала вдалеке ночная птица и тут же смолкла, словно поперхнулась.
Этот крик странным образом насторожил его. Откуда-то примчался ветер, взбил волну, и тогда, не раздумывая, Максим поплыл к берегу. На мостках он попрыгал на одной ноге, избавляясь от воды в ушах, и натянул трусы. После долгого купания он изрядно замерз и, стуча зубами, принялся одеваться.
Телефон выскользнул из мокрой руки, но Максим удачно подхватил его в последний момент и не на шутку испугался. Не хватало, чтобы мобильный свалился в воду! Тогда все! Каюк связи и немудреным развлечениям типа простеньких игр!
Он удовлетворенно вздохнул, затолкал телефон в карман штанов и чуть не свалился с мостков от неожиданности. Багровая вспышка располосовала небо, ослепила, заставила зажмуриться, а по ушам, разрывая перепонки, ударил резкий пронзительный свист. Он оглянулся и обмер от ужаса. С неба от деревни на него перла раскаленная треугольная громадина, вся в сполохах пламени по краям.
Трясущимися руками он вытащил телефон и включил видеозапись. Странная штука, оставляя за собой густой дымный шлейф, под острым углом пронеслась с диким ревом над озером и, ломая верхушки деревьев, на миг зависла над лесом, и вновь — раскалывающий голову свист, словно мимо промчались с десяток электричек одновременно, и воздушная волна, что пригнула камыши и взбаламутила воду.
Стиснув зубы, он обхватил голову и присел на корточки, приготовившись к удару и страшному грохоту. Он не сомневался, что странный объект вот-вот врежется в землю. Но если эта штука взорвется, как атомная бомба, то не спасешься, даже прыгнув в воду. Озеро просто испарится, впрочем, как он сам. А от деревни и леса и даже от почвы останется только корка, спекшаяся от чудовищного жара. Максим глухо завыл от ужаса и на четвереньках пополз по мосткам к берегу.
Время точно увязло в липком сиропе. Взрыва не было, как и смертельной вспышки. Дымный след разогнал ветер с озера, заквакали лягушки, загудели комары. Максим поднялся с травы, мокрой от ночной росы. К своему удивлению обнаружил, что телефон, который он крепко сжимал в руке, продолжал снимать. Он быстро отключил запись и затем, словно боясь обмануться, нажал кнопку воспроизведения.
Нет, он не ошибся! Странный объект с мерзким свистом и снопами искр валился на лес… Но, если удара о землю не было, исчезли багровые всполохи в небе и свист прекратился, словно заглохли двигатели, значит…
Максима заколотило от радостных предчувствий. А вдруг объект приземлился где-то поблизости? Что там говорят ученые? Неужто контакт? Неужто инопланетяне? Иное просто не укладывалось в голове, потому что раскаленная штука очень смахивала на корабль пришельцев. По крайней мере, нечто подобное он видел в голливудских блокбастерах.
Не разбирая дороги, Максим бросился к лесу, огибая озеро по широкой дуге. С непривычки в боку закололо, но он упрямо мчался вперед. Порывы ветра высушили влажные волосы, в горле першило, но он уже достиг противоположного берега и замер на опушке, раздумывая, идти или не идти дальше.
Эйфория улетучилась быстро при виде глухой чащобы. А голова вновь обрела способность соображать. Теперь он понимал, что поступил опрометчиво. С одной стороны, соваться в лес среди ночи — глупость несусветная. Можно заблудиться и забрести бог знает куда. С другой — эта штуковина стопроцентно села где-то неподалеку. Если идти все время прямо, то минут через двадцать он наверняка выйдет к месту приземления. А если ничего не найдет, то повернет обратно и к утру уже будет в деревне.
Ему было страшно и неуютно. Внутренний голос подсказывал, что надо бежать отсюда во всю прыть. Но Максим медлил, переминался с ноги на ногу. Никто не знал, что он ушел на озеро. Старики видели десятые сны и если что и услышали без слуховых аппаратов, то ни за что не сунулись бы ночью на улицу, тем более не пошли бы проверять, что за чудо-юдо пронеслось над деревней. Он вдруг подумал, что внутри этой штуки может оказаться нечто, неподвластное разуму, или враждебное, или просто опасное для жизни. Тогда по-любому от него останутся только рожки да ножки, или кучка пепла, или, того хуже, газовое облачко. Человеку свойственно опасаться за свою жизнь, и этот довод оправдывал его колебания. Но как же сенсация? На ней можно неплохо заработать и наконец решить все проблемы… Вдобавок у него есть видео. Нет, нельзя упускать момент, иначе будет жалеть всю жизнь, что не воспользовался щедрым подарком судьбы…
Он достал телефон, включил его. Связь, как всегда, была отвратительной. Антенна — на одно деление, так что позвонить не получится, да и батарея вот-вот сядет. Набрав сообщение в несколько слов, Максим прикрепил к нему видеофайл и нажал на кнопку. Телефон тут же звякнул в ответ, оповестив, что сообщение отправлено.
Тогда он неожиданно для себя перекрестился и уже без тени сомнения направился к лесу…
В тринадцать часов Дмитрий Харламов, сотрудник одного почтенного ведомства, воспользовался законным перерывом и отправился на обед. Прапорщик на посту охраны с аппетитом поедал беляш, завернутый в промасленную бумагу. Заметив Харламова, быстро убрал его под стол, вскочил на ноги и вытянулся во фрунт. Дмитрий невольно поморщился, но мигом согнал с лица недовольство и даже кивнул прапорщику, отмечая его усердие. Тот проводил его взглядом и, когда Харламов миновал двери, поднес рацию к жирным губам и буркнул несколько слов в микрофон.
Обычно Дмитрий обедал в ведомственной столовой, где вяло пережевывал котлеты и столь же вяло обсуждал с коллегами дела, женщин и футбол. Столовая была по-своему уютной, но бывшая совдеповская сущность так и лезла из всех углов. Тут отсутствовала юная официантка с аппетитными формами, которую можно было бы запросто хлопнуть по попке в тот момент, когда она подливала вам кофе из прозрачного кофейника. Нет, здесь, как в старые добрые времена, нужно было взять мокрый пластмассовый поднос, поставить на него тарелки с первым и вторым блюдами, не забыть прихватить стакан компота или сока, выстоять унизительно длинную очередь и лишь затем рассчитаться с кассиршей — пышной брюнеткой Анфисой, проверенной временем и спецотделом. Анфиса против покушений на ее девичью честь не возражала, вот только добровольцев, готовых участвовать в этой авантюре, находилось все меньше и меньше. В Структуру приходили молодые волки, а старые зубры мучились от гастрита и простатита и на перси кассирши реагировали уже не так пылко, как раньше.
Среди старожилов ходила байка, что из-за специфики учреждения даже еда здесь способствовала быстрому выходу на пенсию по инвалидности. Это рождало здравую мысль: власти могут меняться, но система — никогда!
Обедать тут Харламов не любил, но часто ему просто не хватало времени сбегать в уютное кафе за углом, хотя обед выходил там не дороже, чем в столовке. Но в кафе порции были большими, картофельное пюре сдабривали куском масла, а не разбавляли водой, наваристые супы не уступали домашним. Официантки знали выходцев из казенного дома в лицо, улыбались им, но держали себя строго, не кокетничали, а те из благодарности за уют и вкусные обеды оберегали кафе от проблемных посетителей.
Однако, выйдя из здания, Дмитрий пошел в противоположную от кафе сторону, к гипермаркету с кучей бутиков, развлекательным центром и десятком кафе на все вкусы. По оперативной информации, он принадлежал супруге крупного чиновника из районной управы, а не ее бывшей горничной. В Структуре по этому поводу особо не заморачивались, благо чиновник властью пока не злоупотреблял и в махинациях с бюджетом не засветился.
Харламов глянул на небо, откуда жаркое не по сезону солнце посылало расплавленный огонь на головы горожан, нацепил на нос очки и, придав себе вальяжный вид, зашагал в сторону монстра из стекла и бетона, взиравшего на пешеходов с высокомерием английского сноба. Похоже, он ко всему в округе относился с кичливым чванством, а уж казенный дом, чьи стены были облицованы плитками розового гранита еще в советские времена, презирал и подавно.
Бегло взглянув на часы, Харламов слегка прибавил шаг. Для того, что ему предстояло сделать, нервозность не годилась. Прежде все было проще, но с недавних пор стало казаться, что в спину воткнулся раскаленный гвоздь чужого взгляда, пристально наблюдавшего за каждым его движением. Ощущение слежки не пропадало ни на минуту, даже дома, даже в постели с женой, и все больше смахивало на паранойю. По мере приближения к гипермаркету тревога нарастала, грозила перейти в панику, а рубашка пропотела насквозь от жары и страха.
Конечно, он умел уходить от слежки, но это было опасно вдвойне, так как у тех, кто установил за ним наблюдение, подозрения могли быстро перерасти в уверенность. А в его положении это было чревато… Правда, топтуны из наружки пока себя не проявили, хотя он то и дело незаметно проверял, нет ли «хвоста». Наконец Харламову это надоело.
«Соберись, тряпка! — приказал он мысленно и стиснул зубы. — Ничего не случится, если не вести себя как идиот. Нужно сделать все крайне быстро и аккуратно. В последний раз, и — конец! Пошло оно к черту!»
Возле входа в гипермаркет прохаживались облаченные в душные костюмы из поролона зазывалы, таскавшие на себе двусторонние щиты реклам. Двери разъехались, пропуская его внутрь, а он подумал, что веселые костюмы гамбургеров и жареных цыплят, по сути, добровольная тюрьма. И почувствовал, как по спине сбежала холодная струйка, а рука, сжимавшая ручку небольшого портфеля, стала мокрой от пота.
Гипермаркет встретил прохладой и роскошью интерьера. В голове посвежело, тревога отступила. Дмитрий двинулся к эскалаторам, ведущим туда, где сверкали витрины бутиков и салонов, а затем выше — к развлекательному центру и кафе. Перед тем как шагнуть с ленты эскалатора на блестящий пол, Дмитрий быстро оглянулся, опасаясь встретить за спиной оголодавшего коллегу с пустым взглядом и в сером костюме, словно припорошенном нафталином. Но позади не было никого, даже отдаленно походившего на сотрудника родного ведомства.
Следом поднималась молодая женщина, как говорят, «в теле», в коротком платье в крупную розочку. Она удерживала за плечо девочку лет пяти с голой и жутко растрепанной куклой Барби в руках и, склонившись, что-то сердито ей выговаривала. Девочка недовольно морщилась в ответ.
Дама смерила Харламова истинно московским взглядом — негодующим и в то же время презрительным: он загораживал им выход с эскалатора. Дмитрий отошел в сторону. Девочка посмотрела на него снизу вверх и испуганно сглотнула. Она была хорошенькой и ясноглазой и совсем не походила на раскормленную мамашу.
Но через мгновение Дмитрий забыл и о девочке, и о толстухе. Быстрым шагом он направился в сторону кафе, притормозив на пару минут у яркого черно-желтого сооружения, смахивавшего на шлагбаум у КПП в громадный улей…
— Здравствуйте, у нас акция! — Девушка в костюме пчелы растянула губы в дежурной улыбке. — Покупаете телефон, а к нему в подарок…
— Дайте вон тот! — грубо прервал ее Харламов и ткнул пальцем в дешевый мобильный, к которому прилагалась сим-карта с ограниченным балансом на счету. Девушка, ничуть не удивившись, протянула ему коробочку. Он быстро расплатился, отверг попытку всучить рекламный буклет и, сунув телефон в портфель, торопливо направился в кафе. Получив свой гамбургер и бумажный стакан с колой, заставил себя проглотить еду, хотя желудок сжимался от страха. После поднялся этажом выше, зашел в первый же бутик, снял с вешалки какой-то пуловер. В примерочной сел на пуфик и достал из портфеля коробочку с телефоном. Руки его тряслись, в горле пересохло.
— Вам подошло? — спросила девушка из-за шторки.
Дмитрий не ответил. Шепча ругательства от нетерпения, он оторвал крышку коробочки, выломал сим-карту из пластика, вставил в телефон. Тот слабо пискнул и противно пропиликал позывные известной фирмы-производителя.
Харламова не волновало, сколько денег на счету. Это был канал односторонней связи. Набрав давно вызубренный номер, он приложил трубку к уху. После третьего гудка раздался щелчок, и бестелесный голос тихо произнес:
— На связи!
— Рапира в огне! — бросил он в ответ.
В ухо тотчас ударили короткие гудки. Харламов откинул заднюю крышку телефона, вынул сим-карту и батарею и, опустив их в брючный карман, вернул телефон в портфель.
— У вас все в порядке? — снова спросила продавец, но уже встревоженно.
Харламов вышел из-за шторки, не глядя сунул ей пуловер, почти бегом направился к эскалаторам и мигом покинул гипермаркет. Проигнорировав «зебру», пересек улицу и направился под арку, в проходной двор, который выводил на оживленную площадь. Там, оглянувшись по сторонам, он выбросил телефон из портфеля и затем пару раз припечатал его каблуком. Сим-карту и батарею спустил под решетку стока.
На службу он вернулся почти вовремя, потянул на себя дубовую дверь и снова оглянулся. Сверлящий зуд между лопаток не проходил, словно кто-то смотрел на него через оптический прицел. Вытирая на ходу потные ладони носовым платком, Харламов продемонстрировал прапорщику служебное удостоверение, и тот, хмуро кивнув в ответ, нажал на кнопку, запуская его в святая святых Структуры. Харламов вздохнул с облегчением: «Кажется, получилось!» — и направился в кабинет, где его поджидало множество важных и неотложных дел.
Удача подобна пирогу. Стоит зазеваться, и тут же стянут из-под носа лучший кусок. Так и с сенсацией. Не успеешь глазом моргнуть, как пролетит мимо с издевательским хохотом, и другой уже пожинает лавры, успев ухватить ее за облезлый хвост.
Те, кто считает работу журналиста невероятно увлекательной, жестоко ошибаются. Как везде, здесь полно рутины, отнимающей массу сил и времени. Иной раз, стоя на ледяном ветру, понимаешь, сколько полезных дел смог бы переделать за три протокольных часа ожидания видного политика или губернатора, которым вздумалось открыть очередной памятник или жилой комплекс. Но, увы, попав за ограждение, уйти до конца мероприятия невозможно, а ведь нужно еще о нем написать…
Впрочем, хорошо, когда есть чем забить газетную полосу, пусть даже скучнейшей информацией, которая рядовому читателю абсолютно неинтересна. Хуже, когда писать не о чем. И случается это, конечно же, летом, когда информационных поводов остается с гулькин нос или того меньше.
Конец мая — финиш нормальной и плодотворной работы во всех редакциях. С его приходом мозг дает заметный крен в сторону пляжей, шашлыков на природе, дачного сезона. И если для обывателя это вполне привычное, местами даже радостное время, то для журналистов наступает унылая пора.
Грядущее лето предвкушают все, готовясь к его приходу почти с безумным нетерпением. Белые лепестки яблонь и накрахмаленные фартуки выпускниц, горьковатые запахи черемухи, пьяные от весенних ароматов трудяги-пчелы и нежная, еще не запыленная листва — все это май. Прогулки по ночным улицам при свете фонарей, когда прилипшая к ногам тень вытягивается до несуразной длины, становятся все дольше и приятнее. Солнце падает за горизонт поздно и появляется рано, кажется, едва успев отдохнуть от дневной суеты. И ты, наконец переживший слякотную осень и зимнюю стужу, невольно думаешь, что это счастье будет продолжаться вечно…
Хуже лета только январь с его чередой бесчисленных праздников: Новый год, Рождество, Старый Новый год — кошмар, политый майонезом. Отупев от такого количества выходных, люди вспоминают, что нужно работать… До того момента, когда придет лето.
Но оно пока не наступило, и поэтому Никита Шмелев уныло слушал своего собеседника и мечтал о побеге.
Он давно выключил диктофон и, с трудом сдерживая зевок, делал вид, что рассматривает документы, разложенные на столе. Толстая пачка пожухлых, ломких листков лишь внешне выглядела внушительно. На деле ж ничего интересного в них не было.
Над ухом зудел надоедливый голос, излишне громкий, чтобы ему не внимать. Но и внимать не получалось. Отдельные фразы не имели ни малейшего смысла, некоторые повторялись дважды, а то и трижды, но сути это не меняло.
— …И тогда я написал ему, — бубнил на одной ноте седовласый мужчина лет семидесяти. — Господин прокурор! Прежде всего хочу поздравить вас с годом Синего Петуха и пожелать долгих лет жизни…
Никита, очнувшись от вязкой полудремы, с удивлением посмотрел на собеседника. Столь оригинальной жалобы в прокуратуру ему встречать не приходилось.
Собеседник Никиты, довольно бодрый дедок по имени Николай Петрович Савченко, выведал каким-то образом его адрес и ранним утром заявился с визитом. Никита, одуревший спросонья, выслушал сбивчивые и туманные объяснения старика, который имел, по его словам, невероятно серьезный компромат на городские власти. Документы были настолько важными, что он побоялся выносить их из дома. Выпроводить Савченко удалось, но после того, как Никита поклялся срочно приехать и разобраться в архиве.
«Почему не послал его подальше? Майся теперь и слушай этот бред, — лениво подумал Никита и вновь сделал вид, что читает бумаги. — А что делать? Город как вымер, поневоле будешь кидаться на всякую ерунду».
Вырваться от Савченко было невозможно. Он дважды приказывал супруге подать гостю чай, хватал Никиту за руку и тыкал в лицо кучей никчемных бумажек самого нелепого содержания. Среди них были жалобы в различные инстанции и стандартные ответы-отписки, мол, ваша жалоба рассмотрена, но меры не будут приняты по такой-то причине… Вокруг стола вальяжно прохаживался пятнистый питбуль, преданно смотревший хозяину в глаза. На Никиту пес взирал с меньшей благосклонностью, словно прикидывая, за какое место лучше цапнуть. Никита пил теплый чай, отдававший веником, и мрачнел от безысходности.
Квартира Савченко была маленькой, темной, заставленной тяжелой, советских времен мебелью. В воздухе витали запахи пыли и старых тряпок. По углам стояли прошлогодние банки с солеными огурцами, громоздились стопки газет и пачки желтой от времени бумаги. С потолка свисала длинная гирлянда серой паутины такой толщины, что на ней можно было удавиться.
— …После того я написал прокурору о подрывной деятельности Алексея Воронина, но мне так и не ответили, — удрученно вздохнул Николай Петрович. — Вот послушайте: «Уважаемый господин прокурор! Прежде всего хочу поздравить вас с наступающей Пасхой и пожелать счастья, здоровья и успехов в семейной и личной жизни…»
— В семейной и личной? — не сдержался Никита.
Савченко запнулся и поднял на журналиста покрасневшие, слезившиеся от старости глаза.
— Что такое?
— Ничего! — буркнул Никита и поинтересовался: — Вы все жалобы предваряете пожеланиями?
Старик смотрел на него не понимая. Питбуль недоуменно перевел взгляд с гостя на хозяина и даже приоткрыл пасть, чтобы гавкнуть, но лишь вздохнул.
Никита покачал головой.
— Николай Петрович, честно, не хочу больше слушать, в чем провинился перед городом и его жителями несчастный Воронин. Мы сидим уже битый час, разбираем ворох бумаг, но я до сих пор не понял, ради чего меня позвали. Где обещанный компромат на городские власти?
Савченко задохнулся и, покраснев от гнева, нервно дернул головой. С носа свалились очки и упали на стол. Подхватив их трясущейся рукой, Савченко сгреб со стола бумаги и стал совать их Никите в лицо. Пес нервно переступал с ноги на ногу.
— Это! Это! Разве это не компромат?
— Нет, не компромат! — спокойно, памятуя, что рядом сидит питбуль, сказал Никита.
— А что, по-вашему, если не компромат? — выкрикнул фальцетом старик и, нацепив очки на нос, уставил на него негодующий взгляд.
Никита ответил не сразу. Духота, царившая в тесной квартире, сводила с ума. Спина взмокла, рубашка прилипла к телу, по́том, наверно, разило за версту. А он сидел и слушал бредни старика, которому повсюду мерещились заговоры.
Что с ним поделать? Бывший военный, растративший молодость на беготню по гарнизонам, он, судя по всему, искренне верил, что о любом отклонении от правил нужно докладывать начальству. Но начальство плевало на Савченко с высокой колокольни. Скорее всего, жалобы вообще никто не читал. Их сразу отправляли в корзину и отделывались стандартными ответами. В какой-то степени Никита чиновников понимал. Делать им больше нечего, как чьи-то кривые буквы разбирать. Пусть на компьютере печатает! Но Савченко не сдавался и продолжал строчить ябеды шариковой ручкой, мелким почерком, поскольку отродясь не подходил к компьютеру и даже не знал, как тот выглядит.
— Видите ли, Николай Петрович, — мягко сказал Никита, подавив раздражение. — Все, что вы рассказали, разумеется, интересно, но ваши жалобы ничем не подтверждены. Формально прокурор вам ответил, верно? И мэр тоже.
— Но это же отписки!
— Конечно, отписки, но я не могу построить статью на отписках. Факты нужны, Николай Петрович, а у вас их нет. Свидетели, документы, фотографии. А что мы имеем? Только ваши обращения в прокуратуру и мэрию. Этого недостаточно.
Савченко побагровел, но Никита не позволил ему раскрыть рот.
— Найдите свидетелей, которые подтвердят все вами сказанное. Тогда у меня будет с чем пойти в прокуратуру. Как только соберете документы, заявления, акты, справки, позвоните мне, хорошо?
— И вы не дадите им спуску? — с надеждой спросил присмиревший Савченко.
— Конечно! — улыбнулся Никита. — Мы им покажем кузькину мать!
Николай Петрович выдохнул полной грудью и неожиданно гаркнул в сторону кухни:
— Бабка! Водки неси! Сейчас мы с товарищем тяпнем!
— Нет-нет, я за рулем, — испугался Никита. — Мне давно пора!
— Так мы по рюмашке! — не унимался Савченко. — Выпьем, и я тебе помогу донести документы до машины. Видишь, сколько их у меня! Полный ящик!
От мысли, что придется с пятого этажа тащить на горбу кучу ненужной макулатуры, Никита оторопел, но быстро выкрутился.
— Тихо! — прошипел он, приложив палец к губам. — Мой телефон наверняка прослушивается! Вы же знаете эти штучки? Мы тут все на особом контроле. А у вас документы будут в полной безопасности.
Савченко вытаращил глаза, а затем быстро-быстро закивал головой и огляделся по сторонам с таким видом, словно в каждом углу таились шпионы в черных масках, вооруженные пистолетами с глушителями.
Питбуль посмотрел на Никиту с интересом.
— Хвоста за вами не было? — прошептал дед.
— Не знаю! — честно признался Никита. — Но на всякий случай вышел бы через черный ход. У вас есть черный ход?
— Откуда? — вытаращил глаза Николай Петрович.
Никита с трудом удержался от смеха. Действительно, какой черный ход в панельной пятиэтажке?
— Жаль, — протянул он с сожалением и с решительным видом поднялся со стула. — Придется рисковать. У вас случайно оружия не осталось?
— Есть ружье! Охотничье! — обрадовался Николай Петрович. — Могу вас подстраховать!
— Ни в коем случае! — воспротивился Никита, представив картину, как он чуть ли не бегом направляется к машине, а следом короткими перебежками поспешает старик с берданкой наперевес. — Охраняйте архив!
— Слушаюсь!
Савченко сорвался с места. Шуганув попавшую под ноги супругу с подносом, на котором стояли бутылка водки, две рюмки и блюдце с вареной колбасой, он приоткрыл входную дверь, высунул в подъезд голову и зловещим шепотом доложил:
— Кажись, чисто!
— Благодарю за службу! — тоже шепотом ответил Никита и поспешно направился к двери, оставив позади липкие запахи убогой квартиры, неприятного старика и агрессивного пса с тяжелым взглядом. Выйдя из дома, Никита оглянулся и увидел в окне пятого этажа ствол ружья, который хищно метался из стороны в сторону.
— Не дай бог еще разок такого счастья, — пробормотал он, двинувшись к автобусной остановке. Савченко не нужно знать, что журналист прибыл к нему на маршрутке.
По дороге домой Никита с раздражением думал о том, что угробил на ерунду весь вечер, оставшись в итоге без материала для статьи, на которую он так надеялся. Рассчитывать, что кто-то осчастливит его убойной темой в десять вечера, было бессмысленно. Опьяненный маем город ликовал, предвкушая летнюю жару и всеобщую беззаботность, и до пустого, скучного содержания газет ему не было дела.
Ложась спать, Никита пожелал, чтобы утром ситуация изменилась, поскольку краснеть перед шефом не было никакого желания. Обычно его мечты не исполнялись, но поздно ночью небрежно брошенный на пол телефон издал соловьиную трель, возвещая о пришедшем сообщении.
Городской дом культуры производил гнетущее впечатление. Мэрия не нашла ничего лучшего, как использовать под него помещения бывшего завода имени Кирова. Завод давно обанкротился, просторные цеха арендовали разные фирмы, производившие мебель, пластиковые окна и ширпотреб всех мастей. Административную часть отдали культуре.
Снаружи здание выглядело ужасно, но и внутри тоже глаз не радовало. Стены, выкрашенные когда-то в болотный цвет, были грязными, в пятнах плесени, с обвалившейся местами штукатуркой. Побелка давно облупилась и зияла шрамами трещин. Узкие, словно обглоданные по краям ступени лестницы вели наверх. Из коридора второго этажа слышался хор голосов, неслаженно выводивший что-то бодрое и, несомненно, знакомое. Снизу, из подвала, доносилось звонкое тюканье по металлу. Никита поднялся по лестнице, стараясь не прикасаться к жирным от въевшейся копоти перилам и стенам.
Удручавшее слух пение доносилось из-за широкой двери, увенчанной рыцарским щитом, вырезанным из фанеры. Никита открыл ее и отпрянул в удивлении. В комнате полукругом стояли несколько старичков и старушек, радостно напевавших: «Ой, цветет калина!» Старички выглядели нарядно и молодцевато — в наглаженных брюках и рубахах, старушки — с бледными от пудры лицами, синими тенями на веках и тонкими бровками дугой, как персонажи вампирских саг при дневном свете. Мужчина лет пятидесяти раздвигал мехи баяна и притопывал в такт ногой. Дверь скрипнула, и баянист злобно покосился на Никиту.
— Вам чего? — прокричал он, ни на минуту не переставая играть на баяне. Толку от этого было мало, хор упорно пел сам по себе. Никита бегло оглядел комнату, убедившись, что привычные предметы меблировки исчезли.
— А где ролевики? — громко спросил он. — Где найти Дениса Дмитриева?
— Убирайтесь вон! — прошипел баянист и отвернулся.
Никита открыл было рот для достойного ответа, как вдруг почувствовал, что кто-то дернул его за рукав. Обернувшись, он увидел сухонькую старушку, чинно сидевшую у стенки на стульчике с болонкой на коленях. Болонка смотрела на Никиту сквозь прорехи в челке налитыми кровью глазками.
— Мила-ай, иди вниз, — пропела старушка неожиданно басом. — Слышишь, блямкают? Дыц-дыц! Как ведром по голове. Вот там он и есть. Иди, родимай!
Никита вышел в коридор и прислушался. Снизу по-прежнему доносился бойкий грохот. Спустившись в подвал, он пошел на звук и, нащупав в полумраке дверную ручку, потянул на себя.
В узкой, как щель, комнатенке тихо играл магнитофон. Мужчина лет тридцати лупил молотком по узкой железяке на импровизированной наковальне. Увидев Никиту, расплылся в улыбке, швырнул молоток на стол и, вытерев руки грязной тряпкой, шагнул навстречу.
— О, Никитос, пропащая душа! Сто лет тебя не видел! С чего вдруг на ролевку не приехал?
— А меня звали? — хмыкнул Никита, разглядывая комнату.
Денис сокрушенно развел руками, мол, забыли, наверное, ничего не попишешь.
— Как живется, Дэн? С чего вдруг в вашей комнате бабки «Интернационал» горланят? — спросил Никита, смахнув с колченогого стула какие-то щепки, и уселся с предусмотрительной осторожностью. Стул скрипнул, но выдержал.
Денис развел руками вторично, но теперь его лицо выражало досаду.
— Да, блин, директор у нас — караул! Помнишь, в каком состоянии та комната была? Даже полы отсутствовали, крысы пешком ходили. Мы договорились, что ремонт сделаем за свой счет, лишь бы с нас аренду не брали. Вкалывали, как папы Карлы. Все свое: доски, ДВП, краска… Три месяца прокайфовали, а потом нас выперли.
— Мотивация?
Денис уселся прямо на стол, закурил и зло прищурился.
— Очень простая мотивация. Видишь ли, хор ветеранов важнее движения ролевиков. Рыцарские турниры — не комильфо, перед губернатором шибко не выпендришься. А вот хор заслуженных работников тыла — это ураган как круто! Та комната самая большая, им, понимаешь ли, акустика нужна. А какая на хрен разница, где свои гимны базлать? Все равно глухие через одного… Вот, сюда сослали. Ладно, хоть за эту нору денег не просят. Я тут доспехи делаю, ребята приходят, но… Сам видишь, развернуться негде. Тиснул бы статейку о нашем бедственном положении?
— Тисну! — пообещал Никита. — Чем занимаетесь, бездельники?
— С чего вдруг бездельники? — притворно обиделся Денис. — Смотри, какую красоту изобразил! Осталось только меч сделать.
Облаченный в доспехи манекен стоял, притулившись к стене. Пластмассовое тело облегала сеть кольчуги. Ноги и руки защищали шипастые щитки. Голову закрывал шлем с забралом. Рука в тяжелой перчатке сжимала древко штандарта с вышитым гербом. На круглом деревянном щите, обитом жестью, красовался тот же, что и на двери, герб: желтая башня с квадратными зубцами, паривший над ней не то дракон, не то гриф и переплетенные между собой буквы ЛВК, выведенные готическим шрифтом.
— ЛВК? — спросил Никита, ткнув пальцами в аббревиатуру. — Это кто у нас? Лыцарь Вонючее Копье?
Денис раскатисто захохотал.
— Скажешь… Это Левин Вадим Константинович, владелец ресторана «Камелот». Вот, заказик организовал. Поставит в главном зале под изображением валькирии. И будет мне счастье, ну, и денег перепадет малая толика. Скажи круто?
— Круто! — согласился Никита и без предисловий перешел к делу. — Я вот почему пришел… Ваша банда занималась уфологией?
— Когда это было! — пожал плечами Денис, затягиваясь сигаретой. — Все давным-давно кануло в Лету, все быльем поросло. С какого перепуга тебя вдруг это заинтересовало?
Вместо ответа Никита сунул Денису под нос мобильный и нажал на пару кнопок. На дисплее запрыгало, задергалось изображение: черное небо, на заднем плане вроде бы лес. С неба валилось светящееся размытое пятно, задевая огненным шлейфом кроны сосен. Летели снопом красные искры, затем в кадр попало что-то светлое, смазанное, похожее на дощатый настил… По ходу съемки не прозвучало ни единого звука, как будто у снимавшего были проблемы с телефоном.
— Прикольно! — задумчиво сказал Денис. — Это где ж такое?
— В Миролюбове. Знаешь те места?
Денис неопределенно пожал плечами, что могло означать как «да», так и «нет».
— Где-то на краю цивилизации. Почти на границе с соседней областью…
— Ты там бывал?
— Ну, проезжали мимо пару раз, только не по главной трассе, а со стороны Каменного Брода. Дорога там получше, не слишком убитая. Нас туда Кречет таскал, уверял, что пришельцы в тех местах так и шастают. Он и был в нашей банде главным Малдером.
— Кречет? Фамилия?
— Нет, погоняло! Фамилию не помню, просто Леха Кречет. У него на тот момент совсем башенку скособочило. То богиня Изида являлась, то Богоматерь, ну а пришельцев он видел каждый день пачками. А потом налетела комиссия, проверки начались, он и пропал.
— Проверки? — удивился Никита. — Что там можно было проверять? Или дурка ездит с визитами по желанию трудящихся?
— При чем тут дурка? Его на предмет лишения родительских прав тягали.
— Кто ж так постарался?
— Здрасьте! — ехидно усмехнулся Денис. — Ты, конечно!
— Я? — удивился Никита. — Окстись! Я даже не знал его!
— Жестокий вы человек, Никита свет Александрович, бессердечный и безответственный. Подвели человека под монастырь, раздавили аки жука навозного и не заметили. И ведь дела вам нет до судьбы загубленной…
— Ой, да буйну голову потупил, от стыда под землю провалюсь, — в тон ему ответил Никита и отвесил низкий поклон. Затем выпрямился и смерил Дениса взглядом. — Пургу несешь, дорогой! Что-то не припомню такого факта в своей трудовой биографии.
— А концерт «Солнечных бардов» помнишь? Лехина шайка была. Они про цветочки и травку песенки пели, по городам и весям слонялись, с марсианами речи вели. Леха жену таскал за собой, детишек двоих. И на беду решили у нас концерт дать, донести людям слово свое. А тут ты на концерт явился, ну и, как серпом по яйцам, им всю малину и сгубил.
Никита озадаченно хмыкнул, потому что мигом вспомнил тот концерт, на который собралось полсотни зрителей. С десяток бардов, смахивавших на долго постившихся хиппарей, распевали заунывные песни про радость, солнышко и птичек. Оборванная банда называла себя «солнечной» в знак приобщения к природе, красоте и миру на всей земле. На общем фоне выделялся предводитель — высокий худой мужчина с длинными пегими волосенками и благостным взглядом. Его жена, неопрятная, с серым изможденным лицом, подпевала ему тоненьким голоском в унисон с двумя детишками — тощими и бледными, точно стебельки картофеля из темного погреба.
Пока жена и дети продавали в фойе самопальные диски с творчеством бардов, руководитель дал Никите пафосное интервью, в котором по простоте душевной признался, что школа для его детей — не главное. А путь к свету — совсем наоборот. Вопреки городской традиции не писать плохо о людях, которые хоть краем касались искусства, Никита в пух и прах разнес «Солнечных бардов» с их солнечной философией. Кто знал, что после той статьи власти всерьез возьмутся за семейку, таскавшую за собой детей по городам и весям?
— И где сейчас ваш Кречет? — спросил Никита. — Неужели никто не в курсе?
— Хрен его знает! Он после того случая свинтил из города вместе с семьей. Чего им тут ловить? Жили подаяниями да тем, что на концертах своих заработают. Сам понимаешь, на их представления публика не ломилась. Спасибо хоть морду не били.
Денис выронил зажигалку, наклонился за ней. Из-под расстегнутой на груди рубахи вывалилась и повисла на шнурке отливавшая золотом круглая бляха с выбитыми на ней странными знаками.
— Ого, — поразился Никита, — это что ж такое на шее носишь? Амулет сварганил? Под старину?
— Нет, от деда досталось! Сказали, чистое золото! Хотел загнать на новое снаряжение, да отец грозится убить, если дедову память продам!
— Дай посмотреть!
Денис с неохотой снял шнурок с шеи и подал ему бляху.
— Ничего себе! — восхитился Никита, взвешивая ее на ладони. — Тут же граммов сто, наверно. По нынешним ценам тысяч на пять зеленых потянет. Машину можно купить. Шею-то не ломит от тяжести?
— Не ломит! — буркнул Денис. — Дедов талисман это. Не продается! Смотри, что на нем выбито! Это коловрат — славянский символ. Крюковый солнечный крест — один из древних оберегов.
— Похоже на свастику, — сказал Никита, пристально рассматривая амулет. — Только здесь она восьмиконечная и концы загнуты влево, а у фашистов она о четырех концах, направлена вправо и повернута на сорок пять градусов. При этом должна находиться в белом круге, а тот — на красном прямоугольнике.
— Ишь, знаток! — скривился Денис и забрал у него амулет. — Коловрат — солнечный щит, хранит и укрепляет духовную твердость, воинский дух, несет свет, тепло, добро. Не знаю, поэтому или нет, но как надел дедов оберег, все стало получаться… Тьфу три раза, чтоб не сглазить!
Он сплюнул через плечо и постучал костяшками пальцев по деревянной столешнице.
— Похоже, он самодельный, — задумчиво сказал Никита. — Это где ж столько золота твой дед нашел? В советские времена за такие дела и к стенке могли поставить! Подпольный цех имел или золото в тайге промышлял?
— Чего привязался? — рассердился Денис. — Не был он цеховиком, и старателем не был. Прапорщиком он служил. А эту штуку у него нашли, когда помер. Сам понимаешь, объяснений он не оставил. Может, после бабкиной смерти кольца ее переплавил и сварганил на память.
Никита недоверчиво хмыкнул.
— Сам сварганил?
— Вряд ли, но что, мастеров трудно найти? — с вызовом произнес Денис. Похоже, он разозлился не на шутку. — Я сам таких наляпаю пруд пруди. Тут главное — матрицу изготовить, рисунок вырезать, лучше из прочного камня. Затем лист серебра, меди или золота кладешь на готовую матрицу, сверху устанавливаешь пуансон. Это блямба такая типа пакета из кожи или свинчатка в металлическом ободе. И бьешь по нему что есть силы деревянным молотком. С одной матрицы можно две-три сотни таких блях настучать. Еще скифы этим баловались.
— Дай-ка посмотрю, — протянул руку Никита.
Но Денис отступил на шаг и затолкал оберег глубже под рубашку.
— Перебьешься! Что ж вас так возбуждает это золото?
— Кого — вас? — удивился Никита.
— Так Леха Кречет чище тебя возбудился! Я ему показал на всякий случай, мол, что за знаки такие? А он аж затрясся! Схватился за него и лопочет как умалишенный: «Ярило! Коловрат!» А после того как я у него амулет отобрал, пояснил, что русские по происхождению арии, то есть ярые, от Ярило — языческого бога солнца. Отсюда, дескать, пошли названия русских городов Ярославль и Красноярск, а Россия, и того лучше, страна лучезарных, ярых людей…
— Какую чушь несете, милейший, — засмеялся Никита. — Особенно про Красноярск! Твой Кречет точно на голову больной!
— Не говори, — вздохнул Денис. — Еле от него отцепился. Представляешь, квартиру предлагал взамен амулета.
— Квартиру? Этот бродяга? — совсем уж развеселился Никита. — Небось с видом на мусорную свалку?
— Уймись, — нахмурился Денис. — Забили на амулет и на придурка Леху.
— Забили! — кивнул Никита и уже спокойно спросил: — Больше не ездили в Миролюбово?
— Нет, конечно! Что мы там забыли, на краю географии? Ну да, лес там, горы опять же начинаются, не бог весть какие по высоте, но все же красиво! Но ехать уж больно далеко, для ролевок неудобно. Мы вон за город выбрались, мечами помахали и довольны. А ты что? Съездить туда хочешь?
— Надо бы! — вздохнул Никита. — Если б кто отвез, я б того человека неделю пивом поил.
— А сам чего? — осведомился Денис. — Ты же на колесах. Или нет?
— Мой Боливар пал смертью храбрых. У вас точно никто туда не ездит?
— Кажется, нет, но я поспрашиваю. Мы ведь почти все городские. Ну что, тиснешь статью про наши беды?
— Тисну, — пообещал Никита, поднимаясь со стула.
— Спасибо, — обрадовался Денис. — А мы, если что, организуем подвоз под бок к пришельцам.
— Да ладно, — отмахнулся Никита. — Есть у меня один доброволец, кто точно до Миролюбова довезет.
Никита стоял около двухэтажного здания, выкрашенного в нежно-розовый цвет, и вздыхал. Картинка, представшая его взору, была сокрушительной. Среди неопрятных высоток, похожих на облезлых дворняг, розовое здание смотрелось как пряничный домик, к которому так стремились Гензель и Грета.
Чья-то заботливая рука привела в порядок старое здание детского садика, положила асфальт, выкорчевала остатки железных лесенок и качелей, срезанных любителями цветмета в голодные девяностые, насадила всюду розы и кусты сирени. И затем загнала в него редакцию глянцевого журнала «Взгляд», а часть помещения сдала в аренду. Арендаторы тут были солидными, проверенными временем и экономическими реформами.
Казалось невероятно приятным нырнуть после несусветной жары в уютный мирок, окруженный сиреневыми кустами. Туда, где кондиционированный рай с мягкими креслицами в холле, кадки с юккой и монстерами, секретарь, которую можно раскрутить на кофе и, если повезет, на печенье. Только Никита пока не спешил входить.
В тени сиреневых кустов притаился в засаде лакированный зверь, взиравший на мир бессмысленными выпуклыми глазами. Зверь звался «Тойота-Ярис», имел серый окрас и принадлежал Юлии Быстровой, работавшей в журнале «Взгляд» шеф-редактором.
Никита сглотнул слюну и, тяжко вздохнув, двинулся к дремавшему автомобилю. Провел пальцем по блестящему борту и тихо спросил:
— Ты ведь хочешь быть моим? Правда?
Автомобиль хрюкнул и завыл с истошными переливами. Тут же распахнулось окно первого этажа, а на крыльцо выбежал охранник.
— Эй! — заорал он. — Отойди от машины!
Из окна орать не стали, только призывно махнули рукой. Автомобиль пискнул и прекратил истерику. Никита снова вздохнул, поднялся по ступеням и прошел мимо охранника, который на всякий случай сделал вид, что орал на кого-то другого.
Юля сидела в кабинете и говорила по телефону. Движением головы показала на кресло, затем — на чайник, продолжая бросать короткие фразы в трубку. Похоже, кому-то отказывала, но, судя по ее лицу, никак не могла отделаться от собеседника. Никита уселся в креслице, нашел на тумбочке чистую чашку и налил себе чаю. Юля закатывала глаза, гримасничала, но невидимка на другом конце провода не сдавался.
— Анна Ивановна, извините, но формат нашего издания не подразумевает публикацию ваших мемуаров, тем более вы не актриса, не певица, даже не ветеран войны или труда. У нас глянцевое издание, если вы знаете разницу между журналом и газетой.
Трубка отчаянно заверещала, но Юля решительно прервала монолог.
— Я все сказала! Не беспокойте меня больше. Мы все равно не станем вас печатать! Да хоть царю, хоть господу богу жалуйтесь!
Швырнув трубку, Юля сердито уставилась на Никиту. Тот жевал булочку, смотрел с сочувствием, а вазочку с конфетами пододвинул поближе.
— Судя по реакции, тебе звонила Шкуренко? — поинтересовался он.
Юля кивнула, не в силах произнести ни слова. Никита вздохнул и ухмыльнулся.
Самозабвенная графоманка Шкуренко была вечным проклятием местных газет. Она рассылала многостраничные опусы по редакциям, рассчитывая на славу и баснословные гонорары. В публикациях, ясное дело, отказывали, и тогда Анна Ивановна с завидным для преклонных лет упорством принималась осаждать редакции и терроризировать телефонными звонками главного редактора, ответственного секретаря и заведующих отделами. Писала жалобы во все инстанции, а однажды ранним утром чудесным образом дозвонилась до загородного дома губернатора области. Разбуженный губернатор долго гневался и даже сорвался на редакторе газеты, которого Шкуренко очень кстати упомянула.
После того случая Анну Ивановну иногда печатали, выскоблив безграмотные записки до стерильной безликости. И вот теперь она решила расширить круг печатавших ее изданий и добралась до журнала «Взгляд».
— Только посмотри, что она прислала! — Юля отбросила от себя толстенный фолиант из тетрадных листков в клетку, сшитых сапожными нитками. — Ерунда полнейшая!
Она раскраснелась, высокая грудь вздымалась от праведного гнева, темные волосы разметались по плечам. Никита лениво улыбнулся, откровенно любуясь ею.
— Чего смотреть? Я и без того скажу. Пишет о медсестре, ставившей ей уколы? Угадал?
— Прямо в яблочко попал, провидец! — буркнула Юля. — Про медсестру. Может, еще название статьи угадаешь?
— «Расскажу о хорошем человеке»?
Юля беспомощно развела руками.
— Ну, ты и Нострадамус!
Никита рассмеялся.
— Она об этой медсестре лет десять пишет. Или не об этой. Наверно, имена меняет, я не отслеживал. Все темы известны наперечет! Открытие и закрытие сезона в детском лагере, народный хор «Звонница», городская поликлиника, а также воспоминания. Фото в шляпке в духе Раневской уже прислала?
Юля мрачно покосилась на Никиту, откинула первую страницу фолианта. На второй была приклеена фотография Анны Ивановны в кокетливой шляпке по моде пятидесятых годов. Никита перегнулся через столик, бросил на фото взгляд и усмехнулся:
— Кто бы сомневался!
— Сомневался! — передразнила Юля. — Ей тут лет шестьдесят. Значит, сейчас…
— Восемьдесят пять или шесть, а она все строчит и строчит. И на тебя пожалуется, если нетленку о медсестре не поставишь в номер.
— Сейчас умру от страха! — фыркнула Юля, однако помрачнела и насупилась. Затем откинулась на спинку кресла и мечтательно произнесла: — Отдохнуть бы! За город съездить…
— Так съезди! Вон какая тачка под окнами! — подавив зависть, сказал Никита. — Это ж я теперь голытьба безлошадная, на трамвайчиках езжу, на вас, буржуев, смотрю с выражением классовой ненависти. Я вот тоже за город хочу. Вкусить, так сказать, все прелести природы, ландышей нарвать, винца хорошего выпить.
— На выходные можно сообразить, — задумчиво протянула Юля. — Авось Валерка вернется.
— А где у нас муж? — осторожно осведомился Никита.
— Муж у нас в Литве. Книжный бизнес прет вяло, мы теперь автосалон купили, торгуем помаленьку. Валерка орет, чтобы бросала журнал и шла заведовать по финансовой части. Только я в финансовых делах — тундра тундрой. Это он быстрее калькулятора считает. Я же всегда работала в одной отрасли. Пусть много не зарабатываю, но это мое. И зачем я полезу из журналистики в бизнес? Чтоб все смеялись да перешептывались, мол, взяли на должность, потому что жена Беликова?
Никита ничего не сказал, лишь мотнул головой неопределенно, точно лошадь, отгонявшая мух. И, отбросив деликатность, деловито спросил:
— Ты завтра занята с утра? В смысле, работы много?
Столь резкий переход, похоже, Юлю не удивил. Она с интересом посмотрела на Никиту.
— Не особо! Ты что-то предлагаешь?
— Ты могла бы отложить дела на пару дней?
— Ты скажешь, наконец, зачем? Или мне слова клещами из тебя тянуть? — рассердилась Юля.
Никита загадочно улыбнулся, вынул из кармана мобильный и показал ей видеозапись. Юля смотрела на дисплей с умеренным интересом, пока он вкратце излагал суть проблемы.
— Это ж далеко! — наконец сказала она, но без уверенности в голосе.
— Но мы ведь на машине! Раз — и там! — обрадовался он. — Походим, посмотрим, вопросы зададим… За день обернемся. Говорят, там места очень красивые! Чем не загородная поездка? Совместим приятное с полезным!
— А я должна баранку крутить?
— Хочешь, я твою красавицу поведу?
— Еще чего!
Юля открыла ежедневник, небрежно просмотрела его, что-то подчеркнула маркером. Никита ждал, ерзая в кресле от нетерпения. Мысль, что в Миролюбово придется ехать на автобусе, ужасала. Он уже знал, что до деревни транспорт не ходит. Перспектива идти около десятка километров по проселочной дороге от трассы или соседнего села Каменный Брод не вдохновляла.
— В принципе, можно съездить, — задумчиво произнесла Юля и сурово сдвинула брови. — В случае чего сядешь за руль, так что не вздумай напиться вечером, а то попадется гаишник с чутким носом.
— Умница моя! — обрадовался Никита, резво обежал вокруг стола и чмокнул Юлю в макушку.
— Да, я такая! — не стала она возражать. — Завтра к восьми утра заеду за тобой. Только ты своему приятелю позвони сначала, может, это видео — полная чушь, фейк голимый, на который твой приятель от скуки сподобился! А мы примчимся, как Скалли и Малдер недоделанные.
— Тебя не вдохновляет роль Скалли?
— Ненавижу этот сериал! — отрезала Юля и махнула рукой. — Проваливай! Надо ведь и поработать немного!
Никита послал ей воздушный поцелуй и быстро покинул комнату. На сегодня у него оставалась еще парочка неотложных дел в редакции.
Юля подъехала к дому Никиты как раз в тот момент, когда он вышел из подъезда в сопровождении невысокой рыжей девицы, одетой в халат и домашние тапки. Судя по лицам и жестам, они ссорились. Никита недовольно морщился, девица размахивала руками и что-то сердито говорила. При виде «Тойоты» он просиял и подался корпусом вперед, словно перед прыжком в воду. Девица одарила Юлю откровенно злым взглядом.
Никита бросился к машине. Девица попыталась удержать его за куртку, но безуспешно. Ее глаза метнули молнии, и, вскинув голову, она направилась к подъезду.
— Привет! — радостно воскликнул Никита, плюхнувшись рядом на сиденье. — Ты ж меня прямо спасла! — И сразу перешел к делу: — Сперва заедем к матери Макса, возьмем у нее передачу, а затем — вперед и с песней!
— Это кто ж такая? — поинтересовалась Юля и вытянула шею, высматривая, как безопаснее обогнуть машины, заполонившие двор.
Никита скривился в ответ:
— Да так, одна…
Юля ухмыльнулась, и ее улыбка вывела Никиту из себя.
— Вот скажи, рыба моя, почему так бывает? Пригласишь женщину только на вечер, а она тут же с утра начинает строить планы, куда переставить холодильник и какие занавески повесить на кухне? Зачем все усложнять?
— Затем! — отрезала Юля. — В нас говорит основной женский инстинкт.
— Секс? — оживился Никита.
— Семья, дурень! Каждая женщина хочет выйти замуж, нарожать детей и жить как за каменной стеной.
Никита фыркнул.
— Ну, эта как раз не хочет. Точнее, не хочет свадьбы и детей. Во всяком случае, так говорит. А вот насчет каменной стены — в точку!
— Врет она! — возразила Юля. — Все девушки мечтают выйти замуж, свить теплое гнездо и возложить все тяготы на плечи мужа. И чтоб носил на руках, дарил меха и золото-брильянты, чтоб не перечил и не ревновал. Твоя из таких?
— Похоже, только я плечи не подставляю! — вздохнул Никита. — Ревнует, злится, истерит по каждому поводу, зато хозяйка хорошая. Представляешь, у меня в доме появились продукты. Как ни приду с работы — еда готова. Носки в шкафу парами, полы помыты. Ох, чует сердце, не к добру это! Выгоню я ее!
Юля рассмеялась.
— С чего вдруг?
— По мне, лучше консервы трескать два раза в день, чем ежеминутно слушать вопли, что не так говорю, не так смотрю, не так думаю, а при виде каждой юбки у меня, дескать, появляется на лице идиотское выражение.
Последнюю фразу он проговорил с нотками капризной примадонны, видно, имитируя интонации новой подруги.
Юля захихикала.
— То-то смотрю, лицо у нее малость радостью перекосило, когда я подъехала.
— Представь, у меня полкомпа фотками забито: Юля — в белом, Юля — в черном, Юля — соло, Юля со мной в обнимку. Зуб даю, сидит сейчас над ними и рыдает. Вечером должен буду утешать, клясться в вечной любви и все такое.
— На фига ты фото в компьютере хранишь? — возмутилась Юля. — Ни одна любящая женщина не потерпит в доме соперницы, пусть даже бывшей! Запиши на флешку и спрячь.
— Еще съесть можно! — проворчал Никита. — Сейчас очень маленькие флешки, как по маслу пойдет!
Они свернули к крайнему подъезду типовой блочной пятиэтажки. В небольшом сквере на скамейке сидела женщина, придерживая на коленях большую клетчатую сумку. Увидев в машине Никиту, она неуверенно поднялась, но подходить не стала, словно чего-то опасалась.
— Тетя Ира, привет! — радостно поприветствовал ее Никита и выскочил из машины. — Макс не звонил?
— Здравствуй, Никита, — слабо улыбнулась женщина. — Нет, не звонил. Там связь плохая, даже эсэмэс не всегда доходят. Вы уж скажите оболтусу моему, чтобы прогулялся до трассы, что ли? Там сигнал лучше, а то я волнуюсь, прям места не нахожу! Три дня ни слуху ни духу!
— Может, его домой привезти? — предложил Никита.
Но она отпрянула в испуге и замахала руками:
— Ни в коем случае! Только вчера из военкомата приходили. Загребут в армию, а там покалечат. Пусть у бабушки живет. Кончится призыв, тогда и вернется домой.
— Он вечно в деревне будет прятаться? Ведь вычислят его, загребут как миленького, хорошо, если в дисбат, — сказал Никита, прекрасно понимая, что всякие доводы здесь бесполезны. — Я срочную отслужил, как видите, живой и невредимый!
— Тебе палец в рот не клади. От всех отобьешься, а мой шалопай за себя постоять не сумеет, — отмахнулась Ирина.
— Хорошо! — Никита решил не спорить. — Как его найти?
— Я все подробно записала, — засуетилась женщина и достала из сумочки сложенный вчетверо листок. — В деревне мало кого осталось. Спросишь Глафиру Агафонову. Изба ее по левую сторону, четвертая от разрушенной остановки, ворота и ставни зеленые. За ее домом сразу пустырь, а рядом — колодец-журавль. Туда вся деревня за водой ходит. И сумку возьми. Здесь одежда, продукты…
— Ладно, все передам! В случае чего сам до вас дозвонюсь!
Никита попрощался, подхватил сумку, определил ее в багажник и вернулся в машину.
Через полчаса город остался далеко позади. Машина мягко летела по трассе. Никита дремал в кресле, и Юля несколько раз бросала на него короткие взгляды. Наконец не выдержала и ткнула кулаком в живот. Никита охнул и открыл глаза.
— Поговори со мной! — велела она. — А то я тоже засну. О работе. Семье и браке. Расскажи, кто эта рыжая. Как ее зовут, кстати?
Никита недовольно поморщился.
— У нее очень редкое имя — Света. Нет, о Светке неинтересно. Давай лучше про работу. Чем ты вчера занималась до того, как тебе позвонила Шкуренко?
Впереди показался синий щит со стрелкой вправо «Каменный Брод — 7 км». Машина свернула с дороги на проселок, и ее тотчас затрясло по ухабам. Юля вывернула руль, чтобы объехать огромную лужу, и весело ответила:
— Писала статью в следующий номер. Пособие для начинающей стервы.
— О как! — обрадовался Никита. — Естественно, на личном опыте?
— На чьем же еще? — хмыкнула Юля. — Правда, я умолчала, что следовать ему — дело зряшное, особенно если муж не совсем тряпка.
— И кому нужны твои советы? Кто их вообще читает?
— Еще как читают! Иногда мне звонят рассерженные мужья. Нынешние девочки не хотят быть домохозяйками. Им подавай карьеру, славу, кокошник светской львицы. Вот скажи, нормальный мужик выберет себе в жены стерву?
— Знаю одного, — рассмеялся Никита. — Он сейчас где-то в Литве.
— Балда! — рассердилась Юля и снова сильно вывернула руль, объезжая по обочине очередную рытвину.
— С чего вдруг балда? — Никита пожал плечами. — Мы оба с тобой ненормальные! Зачем разбежались? Ведь все могло быть по-другому…
Юля ответила не сразу, но улыбка ее была грустной.
— Правильно, что разбежались! Ты прав, оба — ненормальные. А два ненормальных рядом — уже дурдом. Как мы еще не передрались за эти пару месяцев. Учти, я совсем не жалею, что вовремя ушла от тебя! Зато сколько лет уже дружим? Это ведь тоже ненормально!
Никита не ответил. Юля тоже замолчала. Дорога стала напоминать фронтовую рокаду, изрытую вражескими снарядами. Комья сухой грязи и галька несколько раз ощутимо ударили в лобовое стекло, а по корпусу лупили, как из автоматического оружия, — очередями. Никита с опаской посматривал на Юлю, ожидая взрыва негодования. Дорога была отвратительной, и ее роскошная красотка яростно негодовала — рычала и плевалась газом.
Но Юля помалкивала, а когда заговорила, то, к счастью, не о том, куда Никита ее затащил, бедную.
— Знаешь, но Валерка к тебе не ревнует. Не воспринимает как мужчину из моего прошлого.
— А с чего вдруг косится недобро, особенно в последнее время?
Юля пожала плечами и усмехнулась:
— Кстати, если узнает, что опять куда-то с тобой поперлась, башку не мне, тебе оторвет.
Никита не успел ответить. Радио, из которого лилась разудалая песенка, захрипело вдруг, забулькало и замолчало. Он покрутил ручку настройки, но поймать волну не удалось.
— Черт! — Юля неожиданно сбавила скорость. — Глянь, что за военный парад?
Никита поднял голову. Прямо на них надвигалась колонна цвета хаки — около десятка мощных армейских грузовиков с тяжелыми, похожими на бульдожьи морды, кабинами, брезентовыми тентами и огромными колесами. Эти колеса не только разбили в хлам проселок, но и подняли тучу пыли.
Юля едва успела съехать на обочину, колонна уже поравнялась с ними. Никита, чертыхаясь, рвал замок кофра, где лежал фотоаппарат, а затем, высунувшись из окна, быстро сделал несколько снимков. Мужчина в камуфляже, но без знаков различия, сидевший в головной машине, пронзил его взглядом исподлобья. В нем ясно читались суровые мысли насчет фотоаппарата и его владельца. Но машины промчались мимо, оставив после себя смрадный дух солярки, а Никита выскочил из «Тойоты» и сделал еще несколько снимков вслед колонне.
— Тут, что ли, военная база есть? — поразилась Юля.
Он убрал фотоаппарат в кофр, достал мобильный и бросил короткий взгляд на дисплей.
— Одно знаю точно: связи здесь нет! — сказал он мрачно и добавил: — В тайге столько всего напихано, что уму непостижимо!
Сел в машину и посмотрел на Юлю:
— Груз у них нешуточный! Видела, как колеса просели?
— Честно, не обратила внимания. За машину испугалась! Мне показалось, что нас размазали бы в лепешку, если бы вовремя не убрались с дороги. Видел, как дядька в первом грузовике зыркнул?
— Да, мне тоже показалось. Ладно, поехали! — Никита махнул рукой. — До Каменного Брода совсем ничего осталось, а следом уже Миролюбово. Странно, кстати, что они не по трассе, а в обход сел попилили!
— Сам говорил, там болото, не проехать!
— Военным грузовикам? — усмехнулся Никита. — Смотри, как они дорогу перепахали!
Юля с сомнением глянула на проселок, где оседала серо-желтая пыль, и тронула машину с места.
Село Каменный Брод, не смотри, что захолустье, выглядело основательно и солидно. На главной улице лежал асфальт, а десятка три новеньких коттеджей — добротных, из соснового бруса или красного кирпича, с разноцветными крышами — мало походили на деревенские избы. Повсюду — спутниковые антенны, солнечные батареи и даже ветряки, добывавшие бесплатную электроэнергию. Особняки взирали на мир безликими стеклопакетами, в отличие от нескольких потемневших бревенчатых изб с голубыми ставенками и небольшими окнами. Правда, дома в селе, старые и новые, все-таки роднились высокими заборами, мощными воротами, огромными сеновалами и длинными поленницами дров — зимы здесь были долгими, снежными и холодными. В палисадниках цвела сирень, на воротных столбах сидели толстые коты и лениво жмурились на солнце. Что творилось за воротами, не было видно.
Где-то гоготали гуси, возле небольшого магазина крутились ребятишки и козы, мимо проехал мужик на телеге. Рядом с лошадью бежал жеребенок. Следом протарахтел «Беларусь» с тележкой, полной березовых чурок… Ничем не примечательная деревенская картинка, правда, зелень здесь была ярче и гуще, небо синее, чем в городе, и в воздухе носились запахи цветущей черемухи, а не автомобильных выхлопов. Местных жителей встретилось немного, в большинстве своем — на велосипедах. Они останавливались и смотрели вслед хмуро и неприветливо, что, впрочем, не удивляло. Чужого в деревне сразу видно, тем более — на машине.
Юля хмыкала, озираясь по сторонам, и даже сбавила ход, но затем снова поддала газу, пролетев село как птица, благо дорога здесь позволяла. Но на выезде их ждал сюрприз. Асфальт закончился, и дорогу перегородила длинная стальная рельса, выкрашенная в красно-белую полоску.
— Что за чертовщина? — Никита вышел из машины, обошел преграду, даже пощупал ее. — Ничего не понимаю… Почему выезд закрыт? Я еще понимаю — въезд… Но кто к ним из леса попрется? Медведи разве, так их эта железяка не остановит!
Впрочем, никто на его вопросы не ответил. Невдалеке, правда, маячил паренек на велосипеде, но стоило Никите окликнуть его, как он сорвался прочь и умчался быстрее ветра, лишь пару раз, словно в испуге, оглянулся.
— Дикие люди! — вздохнул Никита и вернулся в машину. — Поехали в объезд, все равно дальше асфальта нет!
Они развернулись и отправились обратно. Сельчан на улице стало меньше, словно в воду канули и дети, и велосипедисты. А две пожилые женщины, что шли по тропке вдоль дороги, заметив машину, неожиданно сиганули в узкий переулок.
— Похоже, мы их чем-то напугали! — хмыкнул Никита. — Рога, что ли, у нас выросли? Ты ничего такого не заметила у меня на голове?
— Все шутишь? — Юля бросила на него сердитый взгляд. — Может, это староверы? А они чужаков не любят.
— Какие староверы? — возмутился Никита. — У староверов бороды до пупка! И где ж ты видела староверов со спутниковыми тарелками и велосипедами? Тут даже храма нет!
— Я вообще староверов вживую не видела! — парировала Юля. — Только на картинках! Больно они мне нужны!
Они свернули с асфальта на проселочную дорогу, и «Тойота» снова запрыгала по ухабам. Слева и справа от дороги лежали огромные, чуть ли не до горизонта распаханные поля, по которым важно раскатывали тракторы и сеялки.
— Надо же, — удивился Никита, — здесь еще пашут и сеют! Что-то не помню, чтоб в отчетах управления сельского хозяйства упоминались местные фермеры…
— Не знала, что ты посевную освещаешь, — хихикнула Юля. — С каких это пор, дорогой?
— Представь себе, не освещаю! — неожиданно рассердился Никита. — Но были моменты, наезжал кое-кто на крестьянские хозяйства. Землю пытались оттяпать, скот потравили, посевы… Я писал об этом. Много шума было! Странно, что мимо тебя прошло! Но отсюда сигналов не поступало!
— Может, не на что жаловаться? Живут себе люди, хлебушек сеют, продают. Вон каких домов настроили! Явно не на продаже редиски заработали! Прямо парадиз какой-то в медвежьем углу.
— Земли тут плодородные. Подтаежная зона. Помнится мне, здесь помидоры хорошо родятся и клубника, — вздохнул Никита. — Жаль, рано еще, не поспела…
Он нахмурился, а Юля, не отрываясь от дороги, пожала плечами.
— Это ж славно, что люди руки не опустили и даже в глубинке живут по-человечески! Я вон ни одной халупы не заметила. Значит, не пьют, а работают!
Поля скоро кончились, грунтовка свернула в лес. Машина медленно катила по мягкой, усыпанной сосновой хвоей дороге. Никита раздраженно покрутил ручку приемника и снова бросил взгляд на телефон.
— Все прекрасно, только связи нет! — сказал он. — Между прочим, так все ужастики начинаются…
— Прекрати! — попросила Юля.
— Да-да! Именно так! — оживился Никита. — Герои решают провести журналистское расследование и отправляются в глухую деревню, где находят страшный артефакт — ключ, который по ночам сам открывает замок и выпускает на волю злодея с бензопилой! Героя жестоко убивают, героиню пытают, отрезают два пальца, а затем…
Никита демонически захохотал и потянулся к горлу Юли. Она ударила его по рукам.
— Сказала же, прекрати! Совсем не смешно!
Никита умильно улыбнулся, пытаясь поймать ее взгляд в зеркале заднего вида. Но Юля надулась и подчеркнуто внимательно смотрела на дорогу, которая петляла среди огромных корабельных сосен, чья кора отливала червонным золотом. Никита громко вздохнул и, как усердный школяр, в притворном смирении положил руки на колени и выпрямил спину, но на этот маневр Юля тоже не обратила внимания. Тогда он демонстративно отвернулся к окну, являя миру, как оскорблен и обижен. Но тут машина миновала развилку, Никита подскочил на сиденье, на ходу резко открыл дверь и крикнул:
— Тормози!
— Черт! — выругалась Юля. — Орешь как резаный! Поворот проскочили?
— Нет, кое-что заметил!
Машина съехала на зеленую, поросшую молодым папоротником лужайку и остановилась. Никита выскочил из «Тойоты» и бегом вернулся к развилке. Юля сдала машину назад и тоже вышла из нее.
— Что там? — спросила она недовольно и направилась к Никите.
— Смотри!
Он показывал на дорогу, что вела влево, — заросшую травой и мелким кустарником и явно заброшенную. Но сейчас на ней проступали глубокие следы протекторов. Машины прошли недавно. Комья грязи на траве не успели подсохнуть, а вбитые в землю ветки и листья еще не завяли.
— Похоже, они отсюда выехали, в смысле, наши военные друзья, — и поскреб в задумчивости затылок. — Надо бы карту посмотреть! Но что-то я не помню вблизи никаких объектов…
— Я даже по навигатору по этой дороге не поеду! И не проси! — отрезала Юля. — Застряну в какой-нибудь луже, и что потом? Семь верст до деревни за трактором бежать?
— Я сбегаю! — льстиво улыбнулся Никита.
— А я останусь в лесу? На ночь, одна? Нет уж, уволь от таких приключений!
Юля задрала голову вверх. Там, над кронами сосен, сияла небесная синева.
— Господи, красиво-то как! Сто лет в лесу не была!
Она зажмурилась и раскинула руки, словно пыталась обнять и этот бор, и бескрайнее небо, и птичий гомон, и шепот листьев над головой. Ветер играл в кронах, и оттого казалось, что деревья тихо переговаривались между собой. Остро пахло папоротниками, мокрой травой и неожиданно — грибами, хотя их время наступит в августе. Ее охватило несказанное чувство легкости, почти бестелесности. Цивилизация растворилась в пространстве, прихватив с собой города, сотовую связь и даже усталую машину, приходившую в себя после безжалостной гонки. Казалось, взмахни руками, и воспаришь выше леса, выше одинокого облака, что зацепилось за верхушку огромной сосны…
Это было странное чувство. Оно слегка пугало, но не более того. Юля продолжала стоять с закрытыми глазами, а лес вокруг шумел, шуршал сухими иголками, поскрипывал ветвями, звенел птичьими голосами. Где-то стучал по лесине дятел, испуганный свист бурундука прервал взволнованный стрекот сороки…
Очарование не проходило, но тут заявил о себе Никита.
— Юлька, не спи! — крикнул он и заставил ее открыть глаза.
Она поморщилась от досады: вот несносный торопыга! Успел-таки по заброшенной дороге метров на двадцать углубиться в лес, и теперь, стоя на пригорке, старательно вглядывался в темную чащу. Затем с недовольным видом махнул рукой и, как заяц, запрыгал по колдобинам, стараясь не наступить в грязь или в лужу.
— Тебе не интересно, что там? — спросил он с обидой.
— Чертовски интересно! — ответила она раздраженно. — Но давай-ка следовать плану! Ты не забыл? Нам еще домой возвращаться!
Никита горестно вздохнул и направился к машине. Юля бросила вверх прощальный взгляд и вдохнула полной грудью смолистый воздух. Но что-то подсказывало: прощаться рано и она еще напьется этого воздуха допьяна.
В отличие от Каменного Брода, на деревне Миролюбово лежала печать уныния и разрухи. Несколько домов зияли провалами окон и крыш, а от некоторых остались лишь полусгнившие заборы и огороды, заросшие крапивой и чертополохом. В тех избах, все еще крепких, из толстых бревен, с высокими шатровыми крышами, где еще теплилась жизнь, палисадники заросли малиной и черемухой, а улицы — травой по колено. Дом Глафиры Агафоновой они нашли сразу. На завалинке добротной, но посеревшей от времени избы сидела старушка и рассматривала из-под руки подъехавший автомобиль. На ней были старая синяя юбка и серая шерстяная кофта. Голову покрывал черный платок с розочками, выцветшими от времени.
Никита вышел из машины и крикнул:
— Здравствуйте, бабушка! Нам нужна Глафира Агафонова!
— Чего орешь? — недовольно спросила старуха. — Не глухая поди.
Она поднялась с завалинки, уставившись на него подозрительным взглядом, но подошла к забору и выглянула наружу.
— Ну, я — Агафонова. Чего тебе?
— Мы от Ирины Петровны. Сумку привезли. Макс дома?
Губы старухи плаксиво скривились.
— Так вы от Ирочки? Господи, как хорошо! А то не знала, что делать, куда идти? Раньше хоть почта была, могла телеграмму отправить, а сейчас совсем мы от мира отрезаны. Даже радио нет, правда, оно всегда плохо работало, даже при советской власти. Телевизор вон четыре дня не кажет, да и не до него мне сейчас… У Максика телефон был, мы с него всем миром звонили, то в «Скорую», то в райцентр…
И горестно покачала головой:
— Ой, беда, совсем беда!
Юля вышла из машины. Старуха явно была напугана. И руки, которыми она держалась за доски забора, тряслись не от старости. И многословие это не от болтливости. Старуха будто боялась произнести нечто более страшное…
— У вас что-то случилось? — спросила Юля участливо.
Старуха мигом переключилась на нее:
— Ой, милая! Говорю же, беда! Максюша пропал! Почитай четвертый день пошел как ни слуху ни духу! — и заплакала, вытирая слезы кончиком платка.
В этом бесхитростном жесте было столько отчаяния и неподдельной горечи, что сердце у Юли сжалось, хотя она считала себя жесткой, не склонной к сантиментам особой.
Никита нахмурился и быстро взглянул на Юлю. Она ответила ему встревоженным взглядом, достала мобильник, взглянула, недовольно хмыкнула:
— Нет сети и, похоже, не будет! — затем посмотрела на притихшую Глафиру, улыбнулась ей и спросила: — Чаем не напоите? Мы ведь четыре часа до вас добирались. Заодно и про внука расскажете.
Бабка перестала всхлипывать и споро двинулась к воротам. Чай попить — святое дело, особенно если гости пожаловали!
— Вы машинку во двор загоните, — посоветовала она. — Вон она у вас какая… расписная. Мало ли кто мимо пройдет. Сынок, помоги ворота открыть.
Покосившиеся створки сердито скрипнули. Никита пыхтел, тянул их на себя, но напрасно. Наконец одна открылась полностью, другая, перекошенная, не поддавалась. Пришлось отступить, и, утирая пот со лба, он недовольно спросил:
— Протиснешься?
— Попытаюсь, — ответила Юля, с сомнением посмотрела на узкий пролет и призналась: — Не нравится мне тут! Может, в полицию позвоним?
— Не забывай, Макс от армии прячется. Надо сперва мать в известность поставить, — Никита махнул рукой. — Заезжай, выехать всегда успеем. Не стоит перед деревенскими светиться.
— Все, кто хотел, нас уже увидел, — Юля усмехнулась и движением головы показала на колодец.
Там торчала бабка в старых тренировочных штанах, галошах на босу ногу и в спортивной куртке химической расцветки. Прикрывая глаза от солнца козырьком ладони, она даже не пыталась скрыть интереса к приезжим.
Юля села за руль и удачно заехала во двор. Возле деревянной будки истошно лаяла и металась на короткой цепи черная дворняжка размером чуть больше кошки.
Никита с натугой вернул створку ворот на место и задвинул засов. Дворняжка совсем обезумела, но цепь не позволяла цапнуть нежданных гостей за ноги.
— Сумку захвати! — велела Юля.
Она вышла из машины и с любопытством разглядывала деревенский двор, крытый по старинке широкими деревянными плахами.
Вроде бы не сарай — вон сколько места, не курятник, не амбар, а все под рукой, спрятано от дождя и снега, аккуратно прибрано, с деревенской тщательностью расставлено по местам. Высокая поленница, длинные лавки вдоль стен. На них и на полу громоздились рассохшиеся кадки, алюминиевые фляги, старые ведра, облупленные кастрюли. На полочках — пыльные стеклянные банки и глиняные кринки. Для машины, конечно, места мало, но мотоцикл при случае приткнуть можно. Под потолком, рядом с двумя ржавыми серпами и лезвием косы-литовки, висели прошлогодние березовые веники со сморщенными, посеревшими листьями, а рядом — свежие, слегка привядшие, но еще зеленые. Юле нестерпимо захотелось в баню — парную, с одуряющими запахами дерева и березовых листьев, чтобы смыть липкий пот и пыль, казалось, пропитавшие ее насквозь. Но баня была из области фантазий, и, вздохнув, она направилась вслед за Никитой к дому.
Они поднялись на выкрашенное желтой краской крыльцо. Вытерли ноги о домотканый коврик возле порога и вошли в сени — чистенькие, со старым резным буфетом в углу. Сломанную ножку ему заменял кирпич. Рядом — два венских стула, столь же старых и облезлых, как буфет. В углу — деревянный мучной ларь, над ним на стене — выцветший плакат с пышной девицей в платочке, которая прижимала к себе сноп пшеницы и радостно улыбалась. Надпись на плакате гласила: «Убрать урожай до последнего зерна!» Пол пересекала ковровая дорожка, давно потерявшая цвет.
Дверь в избу была открыта, проем закрывала тюлевая занавеска, видно, от мух и комаров. Сквозь нее было видно: Глафира возится возле большой русской печи, которая занимала добрую часть кухни. Молодые люди переступили порог и огляделись. В доме было прохладно, полутемно и по-деревенски уютно. Пахло гречневой кашей и топленым молоком. Полы закрывали домотканые половики в разноцветную полоску. На окнах полыхали герани. Возле стола, застеленного яркой клеенкой, сидела на табуретке рыжая кошка и намывала гостей. В углу гудел старенький холодильник.
— Чего возле порога мнетесь? — Глафира неожиданно улыбнулась. — В ногах правды нет. В зал проходите, там будем чаи гонять!
Они оставили у порога сумку для Макса и послушно прошли в большую комнату в три окна. На подоконниках цвели бальзамины и гортензии. В центре — круглый стол с красной бархатной скатертью и хрустальной вазой с бумажными цветами. В переднем углу — божница с небольшим киотом и горевшей перед ним лампадой. Из-за киота торчал сухой пучок вербы и выцветший бумажный веер.
В правом углу стояла кровать под пикейным покрывалом с кружевным подзором и пирамидой из пяти подушек. На огромном, во всю стену ковре — чуть ли не фотогалерея: в большинстве своем черно-белые снимки в причудливых деревянных рамках. На Юлю и Никиту строго смотрели несколько поколений Агафоновых. Мужчины в картузах, буденовках, армейских пилотках были серьезны и невозмутимы. Женщины, в платочках, простоволосые и с короткой завивкой «перманент», удивлены и слегка испуганы. Среди них — несколько ярких, словно астры на пожухлой осенней клумбе, цветных фотографий. Ирина улыбалась в объектив, обнимая за плечи высокого, нескладного парня лет двадцати. Это и был Максим.
Глафира тем временем расставила на столе чайные чашки, вазочки с вареньем и карамельками, принесла блюдо с теплыми еще пирожками. Затем вышла в сени и чем-то там загремела. Никита метнулся в кухню, быстро ополоснул руки под умывальником, выдвинул два стула из-под стола и развалился на одном из них. Юля присела рядом:
— Умаялся?
— Есть немного, — признался Никита. — И проголодался!
Оглянувшись на кухню, схватил пирожок и мигом его проглотил. Облизнулся:
— Вкусные! С капустой! — и потянулся за вторым.
Юля шлепнула его по руке и съехидничала:
— Дома завтраком не накормили? — и следом весело поинтересовалась: — Давно что-нибудь тяжелее диктофона поднимал?
— Я в спортзал хожу, — обиделся Никита. — Смотри, плечи какие, и пресс…
Юля скептически хмыкнула, вытерла руки влажной салфеткой и, недолго думая, затолкала ее в карман Никитиной куртки. Он хотел возмутиться, но тут на пороге появилась Глафира с фаянсовым горшочком в руках.
— Вот, медок попробуйте, гречишный, — сказала она. — С пасеки соседа моего, Михалыча. Правда, прошлогодний, сейчас еще рано для меда.
И снова поспешила на кухню. Такая уж у деревенских привычка, если угощать, то обильно и самым лучшим, что есть в закромах. Юля многозначительно вытаращила глаза, но ничего сказать не успела. Хозяйка вернулась с электрическим самоваром, расписанным под хохлому, с заварным чайником поверх, и водрузила его в центре стола.
Никита взял ее за руку.
— Баба Глаша, хватит вам суетиться! Лучше про Максима расскажите. Что с ним случилось?
Уголки губ Глафиры снова поползли вниз, рот плаксиво искривился. Она грузно опустилась на соседний стул и сцепила морщинистые руки. Юле захотелось погладить старушку по плечу, успокоить. Возможно, она так и поступила бы, однако в сенях раздались торопливые шаги, тюлевая занавеска отлетела в сторону, но то был не Максим, как они предположили за секунду до этого, а бодрая старушка в больших роговых очках с треснутой линзой. Рыжие лохмы торчали из-под платка, как антенны, дужки очков были обмотаны изолентой, а за толстыми стеклами светились глаза, полные неуемного, алчного любопытства. Ну, точь-в-точь сумасшедший старикашка-профессор из какого-то голливудского фильма.
— Глаша, ты дома? — спросила гостья, словно не заметив хозяйку, но взгляд ее с точностью лазерного прицела мгновенно выхватил в глубине комнаты двух молодых людей, судя по всему городских и небедных.
— Это Настасья, соседка моя, — вздохнула Глафира и сердито поинтересовалась: — Чего пришла? Звали тебя?
— А я думаю, кто это к Глаше пожаловал? — ничуть не смутилась Настасья и бесцеремонно прошла в комнату. Турнув кошку, прихватила по пути табуретку и плюхнулась на нее рядом с Юлей. По-хозяйски нацедила себе кипятка в свободную чашку, подлила заварки и молниеносно отправила в рот сразу две конфеты. При этом болтала без остановки:
— Это небось от Ирки твоей люди? То-то смотрю, машина дорогая, не нашенская, сразу видно, из богатых мест люди приехали. А я все думаю, нашлась ли пропажа твоя? Такое горе, такое горе!
Она притворно всхлипнула и отхлебнула чаю.
— Чего тут думать, коли я с тобой с утра разговаривала? — зло сказала Глафира и даже чашкой по столу пристукнула. — Прилетела ворона! А мне не до шуток, будто не знаешь?
— Ты чего как с цепи сорвалась? — обиделась Настасья и развернула еще одну карамельку. — Я ж от чистого сердца, вдруг помочь чем-то надо?
— Вот и сидела бы дома, помощница! — буркнула Глафира. — Без тебя разберутся!
— Бабули, не ссорьтесь! — попросила Юля. — Нам важно знать, когда исчез Максим.
— В понедельник, — быстро ответила за хозяйку Настасья, затолкав конфету в рот.
— Слушай, ты чай пьешь? Вот и пей себе! — рассердилась Глафира и перевела взгляд на гостей. — Верно говорит, в понедельник! Поздно вечером вышла на улицу, позвать в дом. Максим на стогу лежал. Сказал, чтоб не беспокоилась! Я ужин оставила на столе, а сама спать пошла. Утром проснулась, глянула, ужин не тронул, постель не смята. Я сначала подумала, он в сене уснул. Ночь теплая была. Кинулась — нет его. Весь день прождала, а он так и не объявился. И по улице ходила, и к озеру. И звала, и кричала, не отозвался!
У Глафиры снова затряслись губы. Настасья пила чай, жадно поблескивая глазами, словно боялась пропустить хоть одно слово.
— Может, в клуб пошел? На дискотеку? — спросил Никита.
— Что ты, мила-ай! Некуда у нас в деревне пойти, — встряла Настасья. — Клуб лет двадцать как закрыли, а потом и вовсе разобрали на дрова. Не с кем тут дружбу водить, старики одни.
— Он что-то взял с собой? — прервала Юля этот словесный поток.
— Телефон, — всхлипнула Глафира. — Он всегда при нем. А так в чем был, в том и исчез. В штанах старых да в майке.
— А в Каменный Брод он не мог уйти? — спросил Никита и потер лоб.
Старухи переглянулись и одновременно поджали губы.
— К этим буржуям? — презрительно спросила Глафира. — Нет, туда бы он не пошел.
— Почему? — удивилась Юля. — Семь километров — небольшое расстояние. Там жизнь бьет ключом, народу больше, да и молодежь наверняка есть. Может, он там девушку присмотрел и отправился к ней на свидание?
— Я не велела туда ходить! — отрезала Глафира. — Дурные там люди! Испокон веку дурные и дрянные!
— Тогда совсем непонятно, куда он подался ночью? — вздохнул Никита.
— Я сначала подумала, что на озеро купаться пошел да утоп! — Глафира судорожно перевела дыхание и перекрестилась на образа. — Озеро у нас под боком, спустись с холма и плещись на здоровье. Только не нашла я на берегу одежды…
Никита задумчиво вертел в руках чашку с недопитым чаем. Юля смерила его хмурым взглядом и взяла инициативу в свои руки:
— С того момента как Максим пропал, вы ничего странного не заметили?
Глафира не успела ответить. Настасья встрепенулась и даже чашку поставила на стол так торопливо, что расплескала чай на клеенку.
— У Глаши телевизор четыре дня не кажет. Не знаем, что в сериале происходит. «Обнаженные сердца» называется. А вы случаем не знаете?
— Не пори чепухи! — оборвала соседку Глафира. — Не кажет, потому как сломался. Мастера надо вызывать. Да только где его взять?
— Ну, не знаю, — загадочно произнесла Настасья. — У Михалыча приемник тоже перестал работать, аккурат с утра во вторник. Включил, а там треск один. А еще он у озера этих видел… сектантов.
Никита поднял голову. В его глазах вспыхнул интерес.
— Какие сектанты?
— Они в прошлом году объявились, — охотно пояснила Настасья, явно радуясь, что обратила на себя внимание. — В пещере живут, за лесом. Иногда приходят бабы от них, хлеба просят. Тощие, страшные! И ребятенки у них как былиночки.
— У них и дети есть? — поразилась Юля.
— Есть, не то трое, не то четверо, — кивнула Глафира. — В прошлом году на огородах картошку воровали. Руками выкапывали. Мы хоть и сами не жируем, но детишек жалеем, подкармливаем иногда.
— С чего вдруг они в пещере живут? В деревне вон пустых домов полно!
— Конца света ждут. Сказали, летит к нам огненный шар, и только те спасутся, кто в Господа уверует и под землю уйдет. Нас сманивали, да только не пошел никто, — довольно усмехнулась Настасья.
— Побоялись? — улыбнулся Никита.
— Чего нам бояться? Пожили мы довольно, помирать пора, — снисходительно пояснила она. — Придет конец света, не придет — про то нам неведомо. Мы в такой глуши живем, что конец света не сразу заметим.
Никита, задумчиво терзавший конфетный фантик, поднял голову:
— А где, говорите, озеро ваше?
— Близенько совсем! — Глафира неожиданно резво поднялась со стула. — Через мой огород вниз по тропке. Она к мосткам выведет. Мы с них и белье полоскали, и воду для полива брали.
— Простите, а почему с озера воду носите? Колодец ведь рядом! — изумилась Юля, но тут же поняла по бабкиным лицам, что сморозила глупость.
— Да кто ж студеной водой станет огород поливать? — всплеснула руками Глафира. — И не напасешься колодезной воды на все огороды. Ты, видать, тяпки в руках не держала, раз простых вещей не знаешь? Эх, городские!
— Да, мы такие! Дети асфальта! — усмехнулся Никита и поднялся со стула. — Юля, пойдем!
Ей идти никуда не хотелось. После тряски в машине разморило, хотелось посидеть в прохладе, попить чайку, не торопясь, с наслаждением. Поговорить о житье-бытье, размеренно, без спешки, по-деревенски солидно. Но разве друг Шмелев позволит расслабиться? Понять его можно: вместо одной загадки появилось несколько. Главное, почему исчез Максим?
Никита теперь не успокоится, пока не найдет отгадку, чего бы то ему ни стоило. Будет рыть землю, лезть на рожон. А ей предстоит исполнять роль подушки безопасности, палочки-выручалочки, а если понадобится — бронежилета! Впрочем, Юлю это особо не пугало, поэтому она покорно встала и пошла за Никитой.
Никита открыл калитку. Они вышли в огород и зажмурились от яркого света. Солнце палило немилосердно. Лазурная бездна над головой посерела от нещадного жара. Озеро в рамке камышей играло тысячами бликов, манило прохладой, и Юле нестерпимо захотелось искупаться. Никита шел первым по тропке между грядок, затем — напрямик через картофельные посадки. Она поспешала следом. Ей хотелось обогнать Никиту и первой прийти к озеру, но он летел вниз по склону, как взявшая след гончая.
— Как тут воду таскают? Мазохисты! — шипела она, скользя и оступаясь на кочках, незаметных в траве. Чтобы не упасть, схватилась за ветку малины и ойкнула, уколовшись.
Никита уже стоял на берегу, сосредоточенно разглядывая обступившие воду камыши. Дальний край озера обрамляла черная полоса леса, а за ним поднимались сизые сопки, поросшие лиственницей и березняком. Красноватые скальные выходы, торчавшие на вершинах, издали смахивали на спинные гребни древних ящеров, застывших навечно среди необъятных лесов и болот.
— Тебе не кажется, что Макс снимал это отсюда? — негромко спросил Никита и достал телефон, сличая запись с оригиналом. — Смотри! Вон три сосны на том пригорке! А светлое пятно внизу — мостки…
Никита ступил на деревянный настил и поднял телефон над головой.
— Понял, объект отражался в воде! — обрадованно крикнул он. — Юля, он с этой точки снимал! Иди сюда!
Юля не ответила. Прикрыв глаза от солнца козырьком ладони, она что-то пристально рассматривала на той стороне озера, где начинался лес.
Никита нахмурился:
— Что еще?
— Видишь дерево? Справа! Крона, кажется, обгорела! — неуверенно сказала Юля.
Никита вгляделся, а затем одобрительно хлопнул ее по плечу.
— Глаз-алмаз! Точно сверху обгорела! Но отчего? Молния шарахнула или НЛО подпалил?
Никита потер руки, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, что выдает неукротимых авантюристов. Юля смотрела на него с легкой усмешкой. Все ясно. Сейчас он бросится рыть землю носом, как охотничий пес, выследивший добычу, и не успокоится, пока не принесет ее в зубах.
— Пошли посмотрим! — решительно сказал Никита, но Юля покачала головой.
— Нет, бегать по лесам я не подряжалась! Да еще по жаре! Я лучше к бабулькам вернусь! Чайку попью, поговорю, может, чего разузнаю!
Никита, как оказалось, не слишком огорчился.
— Прекрасно! Без тебя быстрее сбегаю. Там вон заросли да лужи! А что? Танки грязи не боятся!
И посоветовал:
— Ты в обход поднимись. Там тропинка пологая. Пройди по деревне, оглядись! Может, кто-то еще этот объект видел? В случае чего звони!
— В рельсу? — усмехнулась Юля.
— Черт, забыл! — Никита стукнул себя по лбу кулаком и бодро пообещал: — Я недолго. Если через пару часов не вернусь, вызывай МЧС и спецгруппу ФСБ.
Юля вцепилась ему в рукав.
— Не ходи, а? Один вон пошел и пропал!
— И на нем теперь ставят опыты!
Никита весело рассмеялся и хлопнул ладонью по сумке с фотоаппаратом.
— Не бойся! Если что-то найду, близко не подойду! Для таких дел оптика имеется!
— И все же будь аккуратнее, — предупредила Юля, хотя понимала, что Никита тут же забудет о ее советах.
Придерживая на боку фотоаппарат, он бодрой рысцой рванул к лесу. Юля провожала его взглядом и чувствовала, как сжималось от неприятных предчувствий сердце. Она замерла, стараясь понять, почему этот поход так ее растревожил, и даже открыла рот, чтобы остановить Никиту, но его голова мелькала уже далеко, то исчезая, то появляясь среди камышей. А пока она раздумывала, он и вовсе добежал до леса и скрылся среди деревьев.
Юля поднялась по тропинке до околицы. Схватилась за прясло и оглянулась. Ей показалось, что Никита окликнул ее. Неужто вернулся? Нет, это в озерных зарослях прокричала какая-то птица.
Горячий ветер разносил вокруг медовые запахи донника, затянувшего обочины. Полянки одуванчиков, кусты чистотела под заборами, синий мышиный горошек, мягкая мурава под ногами — Юля шла по деревенской улице, удивляясь тому, что здесь ей определенно нравилось. Несмотря на разрушенные дома, огромные лопухи и заросли крапивы на провалившихся фундаментах, на упавшие заборы и одиноко торчавшие ворота — все, что осталось от некогда крепких усадеб. В кустах сирени звонко ссорились воробьи, жужжали и вились над цветами пчелы. Большой коршун в поисках добычи выписывал круги над озером, которое сверху смотрелось как синее блюдце. Юля пожалела, что не искупалась, но вернуться не было сил. Более всего ей хотелось найти тенек, упасть на траву и не вставать до возвращения Никиты. Но ее беспокоила машина, оставленная без присмотра в чужом дворе. Взглянув в последний раз на озеро, она поспешила к дому Глафиры.
Никита ошибся, когда причислил ее к детям асфальта. Детство было окрашено вот такими поездками в деревню: на каникулы, на праздники. Родители объясняли это желанием отправить ребенка подальше от городской суеты, туда, где воздух чист и свеж, парное молоко с вкусной пенкой питательно, а в лесах полно грибов и ягод. И главное, деревня — это нечто незыблемое, безопасное и уютное. Но Юля знала, что кроме цветочков здесь растут еще злая крапива и колючий чертополох и над головой не только бабочки летают, а жужжат докучливые мухи и кровососы-комары. Горячая вода не бежит из крана, и, чтобы помыться, нужно ждать, когда растопят баню… Нет, сейчас деревенское житье-бытье из области архаики, если, конечно, это не коттедж, набитый под завязку чудесами современной цивилизации.
Впереди завиднелась крыша Глафириной избы. Юля прибавила шаг, но прежде нужно было миновать два мертвых дома. Они стояли вровень с дорогой друг против друга. Оба без крыш, с нелепо торчавшими кирпичными трубами. На чердаках уже выросли топольки метра два высотой, закрытые ставни были крест-накрест заколочены досками. Во дворах за поваленными заборами — густые заросли лебеды и жирных лопухов. Здесь было прохладно, сумрачно и зябко. Юля невольно поежилась. Ощущения не из приятных, словно она и вправду стала героиней фильма о постапокалипсисе. В мире произошла катастрофа, и человечество вымерло. Осталась она в полном одиночестве, потому что друг ее полез в пасть к тигру-мутанту по доброй воле и скудомыслию. А она вот-вот падет жертвой напавшего из-за угла кадавра, потому что это классика жанра и нечего переть против нее буром…
Она набрала полную грудь воздуха, представляя, как будет визжать и отбиваться, и даже поискала глазами, что подобрать для обороны — обломок доски с двумя ржавыми гвоздями или старое полено, валявшееся в траве. И тут от заросшего сиренью палисадника вдруг отделилась мрачная тень и перечеркнула дорогу. Юля взвизгнула и отскочила назад. Фигура, что шагнула ей навстречу, была донельзя абсурдной для реальности — о трех ногах, вернее, двух с половиной. Чудовище зарычало и потянулось к ней костлявой клешней.
— Здравствуй, дочка! — прохрипело оно.
Юля шарахнулась в сторону, с трудом сдержав отчаянный крик. Солнце осветило напавшего монстра, и она выругалась про себя: «Черт! Совсем крыша слетела!»
Кадавра, естественно, не было и в помине. У забора, опираясь на костыль, стоял одноногий старичок лет семидесяти, в полосатых брюках с подвернутой штаниной и в майке-алкоголичке в странных синюшных разводах. Такое случается, если постирать белое с чем-то сильно линяющим. На голове его торчала шляпа из синтетической соломки с прохудившимся верхом. Со стороны казалось, то и не шляпа вовсе, а консервная банка с загнутой крышкой. Съехавшая на затылок, она придавала владельцу комичный вид. На красном от жары лице топорщилась кудлатая бороденка. Глазки-буравчики из-под седых бровей светились живейшим интересом.
— Здравствуйте! — неуверенно произнесла Юля и замерла, не решаясь идти дальше.
Дед пришлепнул комара на щеке и, лихо прикурив от спички дешевую сигарету, с удовольствием оглядел ее с ног до головы.
— Давно к нам такие красавицы не заезжали! Настасья вон всю деревню обежала, рассказала про гостей Глашкиных. Стало быть, о Максимке ни слуху ни духу? — Дедок улыбнулся, словно сам факт пропажи его невероятно обрадовал, и добавил: — Так и не найдется уже!
— Почему не найдется? — осторожно поинтересовалась Юля. — Вы что-то знаете?
— А чего тут знать? Места у нас глухие! — пояснил дед и выпустил клуб вонючего дыма, отчего она поморщилась и отступила в сторону.
Непонятное стариково веселье ее раздражало, и Юля пошла в атаку:
— Ничего они у вас не глухие! Трасса недалеко. И большое село рядом. Вполне современное. Мы его проезжали.
— Каменный Брод, что ли? Ироды там! Упыри проклятые! — Дед вскинул костыль, и глаза его воинственно блеснули. — Помяни мое слово, они Максимку сгубили!
— У вас есть доказательства? — разозлилась она окончательно. — Тогда садимся в машину, отвезу вас в полицию!
— Как же, разбежался! — осклабился дедок, явив миру полный рот металлических зубов. — Башку там сразу открутят, как куренку! Мне хоть девятый десяток пошел, а пожить еще охота.
— Вам открутят? — опешила Юля. — Нужны вы больно полиции!
— Не скажи! — Старик в последний раз затянулся сигаретой, а окурок бросил на землю и раздавил костылем. — Небось не знаешь, что тута при Сталине творилось, а потом, значитца, при Хрущеве? Хотя откуда тебе знать? Молодая еще! Зона тут была. Люди срок мотали! Гранит добывали и кварц. Взорвут в карьере породу, а после на тачках вниз с горы каменья эти спускали…
Юля бросила взгляд на его руки. На пальцах одной — синие буквы «Гоша». На другой — «Север» и заходящее солнце. На предплечье виднелась еще одна татуировка — синее растекшееся пятно. Юля присмотрелась и не поверила глазам. В глухом подтаежном селе и такое? У дряхлого старика? Но ближе подойти не рискнула. Вдруг старикашка только и ждет, чтобы огреть ее костылем и затащить в свои подземелья. Бог с ней, с татуировкой. Юля решила списать все на расплавленные солнцем мозги. Заметив ее удивление, старик весело ощерился.
— Поняла, значитца? Это меня Гошей кличут! Егор Михайлович получается. Можно просто — Михалыч. Я тут и сидел. Восемь лет от звонка до звонка. Кайлом махал да тачки катал. Вместе с мужем Глашкиным.
— Вас по политическим убеждениям арестовали?
— Зачем по политическим? Нет, дочка, идейных у нас мало было, не те времена. Я бычков украл колхозных, цыганам продал, ну и загремел. Хорошо под амнистию попал. Тогда за расхищение колхозного добра можно было и поболе схлопотать. А вот мужа Глашкиного за то посадили, что колхозный керосин продавал налево-направо. Ленька, царствие небесное, покойный муж Настасьи, на Петра-то и донес.
— Ужас какой! — выдохнула Юля. — Как же Глафира после того с Настасьей разговаривает?
— Так дело прошлое, — пожал плечами Михалыч. — С кем ей еще говорить? Настасья — баба вздорная, да ведь живая душа! Хотя любит нос в чужие дела совать и слухи по деревне разносить.
— А с мужем Глафиры что случилось? — прервала его Юля.
— Вышел он в шестьдесят пятом полным инвалидом, а через год, как Иринка родилась, преставился.
— Но причем тут Каменный Брод?
Михалыч вновь выдернул сигарету из пачки и чиркнул спичкой. Затянулся и исподлобья посмотрел на девушку.
— Жили они там, — пояснил он, сплевывая. — Вертухаи! И начальник колонии там же обитал. Еще по тем временам домину держал богатую. К нему со всей страны люди ехали с подношениями, умасливали, чтобы к родным на свидание допустили. На зэках он и поднялся. Дурной человек был. И прихвостни его не лучше. Все там обосновались. Из Каменного Брода до колонии ближе. Им еще и государство дома давало, как же, полезным делом товарищи занимались!
Михалыч зло ощерился и, неуклюже развернувшись, поковылял к завалинке. Усевшись, поманил Юлю пальцем. Она неуверенно потопталась на месте, но подошла и присела рядом. Михалыч смолил цигарку и молчал, смотрел в пустоту. Лицо его нехорошо исказилось. Она тоже молчала, понимая, что старику неприятно вспоминать прошлое. Он заговорил снова, но уже без усмешки:
— Начальником был Сашка Коровин. Увидишь — испугаешься! Лоб бычий, глазищи кровью налиты, кулак два пуда. Бывало, построят на поверку, а он идет вдоль шеренги, и вдруг — раз! — кулачищем в грудь! Зэки после работы слабые, с ног валились не то что от удара, от щелчка, а он смеялся, падла!
— А этот… Коровин до сих пор живет в Каменном Броде?
— Не, помер он, — ощерился металлическими зубами старик. — По пьяни, кажись, в начале восьмидесятых! Но у него сын остался. Сущий бандюган! Он и верховодит сейчас в Каменном Броду. Видела небось, как они там живут? Но мы тута погибать будем, а крошки у них не возьмем! Да они и не предлагают!
— А где та колония была?
— За озером, почти у самых гор. Сейчас там одни развалины. Все, что могли, в девяностые растащили.
— Вы думаете, Максим туда пошел? — спросила Юля. — Но зачем? Что там интересного в развалинах?
Михалыч не ответил, однако, судя по быстрому взгляду, вопрос ему не понравился. Пошарив в кармане, он вытащил смятую пачку «Примы», спички, прикурил уже третью сигарету и устремил взгляд вдаль. Юля поняла, что больше ничего от него не добьется. Но сдаваться она не привыкла и перевела разговор в другое русло.
— Настасья о каких-то сектантах говорила. Вроде в пещере живут? Не знаете, кто такие?
Михалыч презрительно махнул рукой.
— Пропащие люди! От безделья маются. Ладно бы Христу молились или этому… Как его? Толстый такой?
— Будда, что ли? — улыбнулась Юля.
— Во-во! Будда! — оживился Михалыч, и глаза его вновь заблестели. — Оне Яриле кланяются, солнцу, значитца. А поп у них — чистый Кащей. Патлы до плеч, бороденка козлиная, а глазки голубенькие и невинные, точно он лялек не валял. Спасут нас древние боги! — Михалыч произнес это блеющим голоском, явно копируя кого-то из поклонников славянского божества. — Только хреново они их спасают. Прошлой зимой две бабы преставились, а три сбежали в мир. Мужики вовсе не держатся! Оно и понятно, кому охота в пещере сидеть да конца света ждать, если пузо с голодухи пухнет? В апреле ходили по деревне, песни гнусавили, чучело соломенное носили, а потом сожгли в поле, как на Масленицу. Бабы говорят, они голяком через костер прыгали, а после в скирдах кувыркались с попом своим. Тьфу, погань языческая!
Михалыч сплюнул и сморщился, точно отведал кислятины.
— А вдруг Максим к ним подался? — осторожно справилась Юля. — Надоело бегать от армии, новых ощущений захотелось?
— У Максимки голова на плечах, а не кочан капусты, — возразил старик. — Сектантов этих у нас давно ухватами встречают. Ходят по дворам, побирушки несчастные, рот до ушей и глазки масленые: «Мир вам, добрые люди!», а сами под шумок то яиц натырят, то огурцов с грядок надергают. Нет, дочка, мы их со дворов гоним.
— Отчего женщины в секте умерли, знаете?
— Дак замерзли они! Посиди-ка зиму на камне голом!
— А как попа их зовут, не в курсе?
— Вот чего не знаю, того не знаю. Сам он в деревне раза два был. В основном бабы его ходют да ребятишки. У меня вон перекладину от ворот сперли! Ума не приложу, чего она им понадобилась? На дрова разве? Так в лесу валежника полно, жги не хочу! А перекладина ладная была, резная! — глаза старика блеснули. — Я ведь резчиком был по дереву, да и по камню баловался. Плиту на могилку сварганить, наличники, ставни… Почитай, вся деревня в моих кружевах. Кому ворота украсить, кому карниз, кому комод или шифоньер. По мелочи тоже ладил. Табуретки, столы, рамки для снимков… Хорошо зарабатывал, а вот сейчас руки уже не те и глаза. В очках плохо вижу.
— Я у Глафиры ваши рамки видела, — сказала Юля, — правда, красивые! Я еще хотела спросить, кто ж такой мастер у вас, да заговорились, забыла!
Честно сказать, про рамки она подумала, что их вырезали лобзиком. Особого впечатления они на нее не произвели, но сейчас ей хотелось польстить старику, чтобы задать следующий вопрос, не видел ли он странный светящийся объект, что запечатлел на своем телефоне Максим. Но Михалыч с кряхтением и сердитым бормотанием неожиданно поднялся с завалинки и, опершись на костыль, захромал к калитке, что вела во двор дома. Не попрощавшись, словно вдруг вспомнил про неотложные дела. Но какие неотложные дела у одинокого инвалида?
Юля проводила его недоуменным взглядом. С чего вдруг всполошился? А Михалыч, затворив за собой калитку, крикнул из-за нее:
— Ты иди, девонька, иди! Глафира, поди, заждалась! А мне недосуг пень колотить!
Юля хмыкнула, наблюдая, как стариковская шляпа продефилировала по двору и скрылась за домом. Она достала телефон и неприятно удивилась. Прошло почти два часа, а Никита так и не появился, но, возможно, он вернулся напрямик через огород? Впрочем, это ее не успокоило! Солнце клонилось к западу, она проголодалась и страшно хотела пить, но более всего желала выбросить непонятную историю из головы и оказаться наконец дома, в городе. Однако в мозгах деловито копошились червячки сомнений и любопытства. Скорее всего, эта история — пустышка, коих в репортерской профессии тысячи. А вдруг, наоборот, то самое, чего любой журналист ждет всю жизнь, частенько напрасно? Словом, Юля поняла, что не успокоится до тех пор, пока не размотает эту путаницу до конца.
Она окинула взглядом дом Михалыча. Старик так и не объявился. Она направилась к дому Глафиры, но уже не корила себя за то, что ввязалась в эту авантюру.
Глафира снова сидела на завалинке. Юля подошла ближе, и старушка обеспокоенно всплеснула руками.
— А парень где?
— Сейчас придет, — ответила Юля. — Решил сбегать в лес за озером.
Глафира охнула и схватилась за сердце. Рот ее перекосился. Судорожно втянув воздух, она приподнялась и снова рухнула на завалинку.
— В лес? Зачем его туда понесло?
Юля пожала плечами, но по венам словно колючие шарики покатились. Она поняла: Глафира боится. Очень боится! Чего или кого, пока непонятно! Но страх ее был связан с лесом. И явно были все основания полагать, что с внуком произошло что-то страшное.
Юле стало по-настоящему жутко. Зачем она отпустила Никиту? Почему не пошла с ним? А вдруг что-то случится? И он исчезнет, как исчез Максим? Что тогда предпринять? Как поступить в преддверии ночи, кого позвать на помощь?
И чтобы совсем уж не впасть в панику, она предложила:
— Давайте чайку попьем! А то сил нет как проголодалась!
Уловка удалась. Старуха грузно поднялась и засеменила в дом, моментально переключившись на домашние заботы. Юля бросила беглый взгляд на машину. Осоловевшие от жары куры устроились в ее тени, а собачонка под задним бампером. На Юлю внимания никто не обратил. Она миновала двор и поднялась в дом.
На столе в глубокой миске красовалась стопка блинов. Рядом стояла плошка со сметаной. Не выдержав, Юля схватила блин, обмакнула его в сметану и с наслаждением откусила, закатив глаза от восторга. Глафира слабо улыбнулась.
— Вкусно?
— Очень! Сто лет блинов не ела, а таких вкусных — вообще никогда! И сметана у вас — прелесть!
— Ты маслице попробуй, — Глафира подвинула ей тарелочку с топленым маслом.
Юля макнула в него новый блин, откусила и удивленно посмотрела на хозяйку:
— Надо же, соленое! Откуда? С детства не пробовала!
— Так сами маслице делаем! — ответила Глафира. — В погребах храним, для того и солим, чтоб не прогоркло. Первое масло быстрее всего съедается. Максимушка мой сильно любит блины с маслом. Где ж он теперь, кровиночка моя?
Глафира всхлипнула и, закрыв лицо руками, тяжело опустилась на стул. Юля замерла, а затем подсела к ней и стала гладить по плечу. Утешать словами было бессмысленно. Да и тревога за Никиту становилась все сильнее и сильнее.
Эта изба, рассчитанная когда-то на большую семью, но так ее и не повидавшая, стала вдруг средоточием безудержного горя и отчаяния. С улицы не доносилось ни звука, да и в доме, старом, со странным, присущим только деревенским домам запахом, — ни скрипа, ни шороха. Даже занавески на дверях и окнах не шевелились от ветерка, словно все здесь умерло после исчезновения Максима. Пятна от солнечных лучей скользили по полу. Мириады пылинок вспыхивали искорками в хаотичном танце и, покинув поток света, мгновенно гасли, уступая место другим, столь же бездумным танцорам.
Утешая Глафиру, Юля подумала, что останется здесь навсегда, если ночь вдруг застанет ее в Миролюбово. Повяжет голову платком, будет сидеть на завалинке, часами глядеть на дорогу в ожидании Никиты и, так же, как Глафира и ее соседи, бояться леса. И когда она почти поверила в это, во дворе хлопнула калитка. Юля вздрогнула. За окном промелькнула тень.
Дверь открылась. Никита, запыхавшийся, растрепанный, ввалился в кухню. Глаза радостно блеснули, но первым делом он бросился к алюминиевой фляге, зачерпнул ковшиком воды и жадно ее выпил. И наконец перевел дух.
— Уф-ф! Хорошо!
— За тобой кто-то гнался? — удивилась Юля. — Что такой взмыленный?
Никита как-то странно посмотрел на нее, но вместо ответа с преувеличенной бодростью заявил:
— Ну, нам пора! Спасибо за гостеприимство, бабуля! Юля, пошли!
— А чайку? — заволновалась Глафира. — Вы же голодные! — И с робкой надеждой спросила: — О Максиме ничего не узнал?
Никита с виноватой улыбкой развел руками.
— Пока ничего! Но отсутствие плохих новостей уже хорошие новости!
Глафира скривилась и, повернувшись к образам, перекрестилась.
— Не оставь, Господи, раба твоего Максима, в беде, а я уж отмолю, откланяюсь…
Она продолжала что-то шептать серыми от старости губами, креститься и кланяться иконам, словно забыв о гостях, которые, кроме суеты, ничего в ее дом не принесли.
— Баба Глаша! — окликнул ее Никита. В его голосе слышалось нетерпение. — Нам долго до города пилить. Что передать Ирине?
Глафира с горестным вздохом повернулась к нему. Глаза ее покраснели и слезились.
— Пусть приезжает скорее! Я ведь не знаю, что делать. Места себе не нахожу!
— Участковый есть у вас? — нахмурилась Юля. — Плевать теперь на военкомат, первым делом надо к нему обратиться. Где он находится?
— Понятия не имею! — вздохнула Глафира. — В прошлом году приезжал какой-то милиционер на мотоцикле, велел коноплю скосить. После того никто носа не казал.
— Ладно, — сказал Никита, — узнаем мы об участковом. Ирине тоже все передадим. Не волнуйтесь! — и с негодованием посмотрел на Юлю: — Шевелись!
Его колотило, как в лихорадке, от какой-то информации, явно неприятной, которую ему не хотелось сообщать при Глафире. Юля поэтому не огрызнулась, лишь обняла хозяйку и торопливо вышла во двор. Никита обогнал ее и вновь стал сражаться с непокорными створками. С трудом, но ворота открылись. Юля осторожно вывела машину на улицу. Никита закрыл ворота и, махнув Глафире на прощание рукой, почти упал на пассажирское сиденье. Старушка слабо улыбнулась, и в зеркало заднего вида Юля заметила, что она сделала несколько шагов вслед за машиной, словно боялась расстаться с последней надеждой.
— Ну? — раздраженно произнесла Юля. — Чего мы сорвались с места как оглашенные?
— Оглашенные не оглашенные, а надо спешить, — загадочно произнес Никита. — Угадай с трех раз, что я в лесу нашел?
— Чего гадать? — фыркнула Юля. — Я и без того знаю! Колония там бывшая.
Никита вытаращил глаза.
— Откуда?
— От верблюда! — усмехнулась Юля. — С местным дедулькой пообщалась. Колоритный такой, Михалычем зовут. Он на этой зоне… Как это сказать?
— Чалился?
— Вот-вот, чалился. Заодно рассказал, почему бабушка Макса так не любит эти места и жителей Каменного Брода.
И она подробно изложила историю, что рассказал ей Михалыч. Никита слушал не перебивая. Машина бодро преодолевала ухабы и рытвины, распугивала бабочек и стрекоз, усеявших лужицы на дороге. Солнце, потерявшее былую силу, медленно катилось к западу, когда они подъехали к лесу.
В зеленых дебрях стало еще прохладнее. Птицы уже не голосили в зарослях, только где-то в кустах строчили, как пулемет, сороки. То ли ругались отчаянно, то ли кого-то выследили. Перескочил дорогу заполошный заяц и дал стрекача, затаился в лесных буераках. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, точно бойцы через баррикады, терялись среди ветвей, не достигая земли. Когда Юля закончила рассказ, Никита несколько минут молчал, напряженно вглядываясь вперед. Наконец медленно произнес:
— Не соврал твой Михалыч. Там действительно был лагерь. Забор бетонный кое-где остался, даже колючка поверху сохранилась. Видел остатки сторожевой вышки… Только, Юлия Владимировна, не все так просто. Хлобыстнулось на эту зону сверху что-то очень большое и все порушило вдрызг.
Юлия помолчала и неуверенно спросила:
— Может, внутри что-то взорвалось?
— Что может взорваться в брошенных бараках? Старые кровати и миски? Нет, Юля, пожара не было, потому что гореть там особо нечему. Эта штука снесла сосну, срезала вышку и врубилась в стену. В лесу, с той стороны, что заснял Макс, образовалась настоящая просека. Деревья лежат вершинами в направлении полета этой штуковины. И тут начинается самое интересное. Угадай, кого я там обнаружил?
— Людей в черном? — предположила Юля. — Они включили хитрые приборчики, яркая вспышка — и ты должен мигом все забыть. Но не забыл, потому что на тебе темные очки. Угадала?
— Почти! Там было три военных грузовика. Точно такие же мы видели, когда ехали сюда. В два солдаты грузили какие-то черные ошметки. Возле третьего, с кучей антенн на крыше, стояли мужики в камуфляже, явно из РЭБ — войск радиоэлектронной борьбы, и что-то обсуждали. Я такие установки в армии видел. Но эта из последних, «Житель» называется, с мощным пеленгатором, похожим на карусель. И эта каруселька так живенько крутилась. Юлька, как ты думаешь, зачем эту штуку пригнали? Очень мощную и современную? Она ж любой сигнал подавляет, даже со спутника! И солярку жрет центнерами!
Она не успела ответить, потому что Никита подпрыгнул на сиденье и истошно закричал:
— Стой!
Юля так быстро нажала на тормоз, что обоих чуть не вынесло через лобовое стекло. Спасли ремни безопасности.
— С ума сошел? — заорала Юля. — Предупреждать надо!
Никита сморщился и потер грудь.
— Смотри лучше! Оттуда недавно что-то вывозили.
Они стояли у знакомой развилки, только выглядела она намного хуже. Тут явно проехала не одна машина, пока Юля и Никита были в деревне. Колея провалилась глубже, жидкая грязь влажно блестела на солнце.
— Они тут выбирались, чтобы со стороны Миролюбова их никто не заметил, — сказал Никита. — Но чего стариков бояться? — и махнул с досадой рукой. — Поехали, здесь уже нечего смотреть!
— По башке тебе дать бы, чтобы не лез, куда не просят! — со злостью сказала Юля, трогая машину с места. — А вдруг военные тебя заметили бы и повязали? И меня за компанию!
— Тебя-то за что?
— За все хорошее! — отрезала Юля и резко нажала на газ. Машина рванулась вперед, как испуганная антилопа. — Я всякое успела передумать! Вдруг ты, как Макс, ушел и пропал с концами, а я останусь в этой дыре навсегда. Столько из-за тебя перенервничала! Убила бы не глядя!
— С какой стати ты меня отчитываешь? — обиделся Никита.
— Не нравится? Могу отпеть! — отрезала Юля.
Никита надулся и замолчал, отвернувшись к окну.
Но молчал недолго. В животе у него заурчало, он покосился на Юлю и умилительно произнес:
— Давай заскочим в Каменный Брод! Проголодался я до жути.
— Что тебе мешало у Глафиры поесть? — вежливо справилась Юля. — Знал ведь, что до города пилить еще и пилить?
— Юлечка, пожалей! — Никита молитвенно сложил ладони. — В запале есть не хотелось!
— Но до Каменного Брода крюк большой, — не сдавалась Юля. — Там ведь шлагбаум, от леса не проехать.
— Магазин у них на въезде. Купим перекусить и — домой!
— Скажи, что хочешь на село снова взглянуть, — проворчала Юля. — В свете новых обстоятельств!
— Это попутно! Вот те крест! — Никита размашисто перекрестился.
— Безбожник! — фыркнула Юля. — Врешь как живешь! Только мне самой интересно! — и направила машину по дороге, что вела к Каменному Броду. — Но дай слово, что из машины не выйдешь!
— Легко! — Никита закрыл глаза и откинулся на спинку. — А если проедешь по селу, полгода твою машину мыть буду!
— Лучше бы разок бензином заправил, — усмехнулась Юля.
Никита сделал вид, что не расслышал.
Юля хотела сказать что-нибудь язвительное, но впереди завиднелся указатель «Каменный Брод», и вскоре «Тойота» свернула с проселка и выехала на асфальт.
Юлия добавила скорости, но на въезде в село вдруг притормозила.
— Глянь! И тут шлагбаум! Днем его, видно, поднимают!
Никита вытянул шею, пытаясь рассмотреть среди деревьев полосатую балку, вздернутую на цепях вверх.
— Правда твоя! Шлагбаум! Чего ж они так боятся? От кого на ночь запираются?
— Верно, есть от кого! — глубокомысленно заметила Юля. — Одно знаю, здесь нам не рады!
Она остановила машину возле первого же магазинчика. На его крыльце разлеглась дворняга, толстая, как сарделька. Собака не сводила с дверей внимательных глаз. Юля вышла из машины, приказав Никите носа не высовывать наружу, и поднялась по ступеням.
Он развалился на сиденье и лениво наблюдал за тем, что происходило на обозримом сквозь лобовое стекло пространстве. Стайка вполне городских по виду девчонок, весело болтая, продефилировала мимо, с любопытством оглядев незнакомую машину. Рослый мужчина неподалеку ковырялся в моторе трактора и отчего-то недобро косился в сторону «Тойоты». Из магазина вышла толстая тетка с сумкой, посмотрела на машину и даже губами пошевелила, словно запоминала номер, а затем убралась восвояси. Собака, отчаянно виляя хвостом, потрусила следом, подпрыгивая и приплясывая, ожидая подачки. Никита проводил собаку и тетку долгим взглядом.
Юля вскоре появилась в дверях. В одной руке у нее был пакет, в другой — кошелек и мятые купюры. Но в тот момент, когда она приготовилась спуститься с крыльца, к магазину подъехал черный внедорожник с массивным «кенгурятником», подобных давно уже нет у городских машин. Джип чуть не снес крыльцо и Юлю вместе с ним, по крайней мере так показалось Никите. Забыв о запретах, он выскочил из машины. Нет, с Юлей ничего не случилось. Она что-то крикнула сверху и покрутила пальцем у виска. Затем обогнула джип и подошла к Никите.
— Нет, какой нахал!
Лицо ее покрылось красными пятнами, и Никита понял, что она не на шутку испугалась. Юля сунула ему в руки пакет и с решительным видом направилась к внедорожнику. Он хотел ее удержать, но не успел. Навстречу девушке из задних дверей вывалились два крепких парня — коротко стриженных, в джинсах и майках, не скрывавших нешуточные бицепсы.
«Двое из ларца, одинаковых с лица», — некстати вспомнил Никита и почувствовал себя неважно. Парни смотрели исподлобья и явно не реагировали на Юлькину красоту. Кроме того, на передних сиденьях он заметил еще двоих, столь же крепкого водителя и пожилого мужика с брыластыми щеками и тяжелой челюстью.
— Юлька, поехали! — крикнул Никита. Голос прозвучал жалобно. И это было мерзко, даже перед лицом опасности.
Он бросил пакет на сиденье и подошел вслед за Юлей к машине.
— Что вы себе позволяете? — голос ее дрожал от негодования. — Чуть не раздавили меня! Хотя бы извинились!
— Кто такие? — прервал ее парень. Поверх ее головы он смотрел на Никиту. Значит, вопрос адресовался ему.
— Простите! — Никита старался изо всех сил, чтобы его голос звучал вежливо: — А вам какое дело? Заехали в магазин кое-что купить! Это запрещено?
— Чего с утра здесь шлялись? — подал голос второй. — Че вынюхивали?
— Что тут вынюхивать? — У Юли от ярости побледнели щеки и сузились глаза. — Мы дорогу в Миролюбово искали покороче, а тут… нагородили шлагбаумов!
— Ребята, — сказал доброжелательно Никита, — освободите проезд! Нужен нам ваш Каменный Брод как козе баян! Сейчас уедем и забудем как страшный сон!
— Если уедешь! — из кабины джипа показался тот самый мужик с челюстью. Был он на голову выше Никиты, и кулаки на вид имел пудовые. Холодная струйка пота стекла по позвоночнику, но Никита встал рядом с Юлей, слегка оттеснив ее плечом.
— Какого черта ездили в Миролюбово? — резко спросил мужик и вытер пот со лба. — Что там искали?
— Не что, а кого, — ответил Никита. — Друг у нас пропал четыре дня назад. Пытались помочь, бабушку его успокаивали!
— Это Глафирин внук, что ли? — спросил один из парней.
— Глафирин, — кивнул Никита, — других там нет!
— И что? Нашли? — скривился мужик.
— Да где его искать? Мы здешних мест не знаем! — Никита смотрел на него безмятежно, словно воспитанник детского сада. — Мать у него в городе, пусть заявления пишет в полицию и МЧС.
Мужик смерил его долгим взглядом, насупился и неожиданно махнул рукой:
— Проваливайте! — Затем ступил на подножку джипа и приказал парням: — Поехали!
И тут Никиту словно бес поддел под ребро.
— У вас что, эпидемия сибирской язвы? Карантин?
Мужик обернулся и пробуравил его, казалось, насквозь яростным взглядом.
— Кому сказал, убирайтесь! Рыщете здесь! Еще раз увижу в селе, разговорами не отделаетесь!
И захлопнул дверцу. Джип рванул с места, как застоявшийся рысак, обдав их облаком пыли и выхлопных газов.
Никита и Юля отшатнулись и проводили внедорожник взглядом.
— Ненормальные! — произнесла с досадой Юля и направилась к «Тойоте».
— Это мы — ненормальные! — вздохнул Никита. — Чуть не схлопотали по роже, а за что — неведомо! Чем мы им помешали?
Открыв дверцу, Юля уселась в машину, старательно разгладила купюры, которые до сих пор держала в руке, и затолкала их в кошелек. Положив ладони на рулевое колесо, некоторое время задумчиво смотрела вперед.
— Что это было? — наконец спросила она, обращаясь в пространство. — Откуда взялись эти мордовороты?
Никита пожал плечами.
— Дед этот, Михалыч, сказал ведь, что крышу здесь держит этот, как его, Коровин — сын бывшего начальника колонии. Сдается мне, он сам нас пытался образумить или кто-то из близкого окружения. Надо сказать, весьма деликатно! Но не хотел бы я встретиться с ними на узкой дорожке.
— Ты заметил, они знают Максима, — тихо сказала Юля.
— И что? Тут они все друг друга знают! Деревня! Чужака сразу заметят.
— Да уж, — вздохнула Юля, — продавец тоже, чуть ли не допрос устроила, кто мы и откуда?
— И что ты ей сказала?
— Чтобы сдачу внимательнее отчитывала. Она меня на пятьдесят рублей хотела нагреть.
— Не быть тебе меценатом! — усмехнулся Никита.
— Я не претендую, — сухо заметила Юля и покосилась на него. — Кстати, у них тоже телевизоры не работают.
— Откуда знаешь?
— Видел бабу, что передо мною вышла? Жаловалась в магазине: четыре вечера подряд спать ложится рано, как пионерка. Новости и сериалы телевизор не кажет. Продавец ей поддакнула, мол, страдает не меньше и кто вдруг такую беду на село наслал? Даже спутниковые антенны не ловят сигнал…
И без перехода предложила:
— Давай-ка ты машину до трассы поведешь!
Никита посмотрел с любопытством.
— Это акт доброй воли?
— Вроде того, — виновато улыбнулась она. — Я ведь струсила не на шутку, когда эти головорезы из машины вывалились! Мысли в голову дурацкие полезли. Михалыч не зря, наверно, сказал, что Макс, скорее всего, не найдется.
— Не найдется! — эхом отозвался Никита. — Чует мое сердце!
— Ты им специально сказал про полицию и МЧС?
— А как ты думаешь? — вопросом на вопрос ответил Никита. — И «быкам» это явно не понравилось!
Они вышли из машины, чтобы поменяться местами. Усевшись на место водителя, Никита с наслаждением погладил руль. Юля рассмеялась.
— Соскучился по машине?
— Не то слово! Думал «Дэу Матис» купить, так ведь засмеют. А на своих двоих мне страсть как надоело носиться. Может, Валерка твой продаст что-нибудь в кредит?
— Приедет, поговорим. Он тут «Майбах» недавно пригнал. Не хочешь приобрести?
— Издеваешься? — усмехнулся Никита и медленно, с шиком, тронулся с места. — Эх, хорошо идет, зараза. Надо себе такую же взять!
Некоторое время в машине был слышен только шум работавшего кондиционера. Юля зябко передернула плечами и открыла рот, чтобы задать вопрос, но не решилась. Вскоре они выехали на проселок, и «Тойота» снизила скорость. Никита вел ее аккуратно, объезжая по обочине лужи и глубокие рытвины, и угрюмо глядел вперед.
— Ты все-таки думаешь, Макса убили? — наконец, спросила Юля.
— Я не знаю! — ответил Никита. — В лучшем случае, он сидит сейчас где-нибудь под охраной как свидетель.
— Свидетель чего? Крушения НЛО? Ты сам в это веришь?
— Юль, я не верю. Я — знаю! Мне прислали запись. Я выехал на место и собственными глазами увидел поваленные деревья, место крушения, обломки черного металла и военных, собиравших их по всей округе. Понимаешь? Четыре дня назад эта штука свалилась с неба, четыре дня по всей округе не работают телефоны, радио и телевизоры. Зато недалеко от глухой деревни, на территории заброшенной колонии, стоят грузовики, один с глушилками, которые давят электронные сигналы. И если в это дело не вмешалась армия, тогда я папа римский.
— А в худшем… — начала было Юля, но тут ее сотовый издал соловьиную трель. Следом загнусавил телефон Никиты, возвещая о пришедшем сообщении.
— Вот, пожалуйста! — удовлетворенно сказал Никита. — Мы выехали за пределы подавления сигнала, и все сразу заработало.
— Раз ты взял за основу версию «Секретных материалов», — ядовито сказала Юля, — то можно предположить, что сигналы подавляли, чтобы скрыть падение объекта?
— Там уже нет никакого объекта! — возразил Никита. — Военные крупные части вывезли сразу, а сейчас шарят по кустам, собирают мелкие обломки.
— А Макс?
— Что ты пристала? Откуда мне знать? — разозлился Никита. — Конечно, свидетеля можно изолировать, но, чтобы сберечь военную тайну, проще тюкнуть по голове и закопать в овраге. Если они развели такую секретность, дело тут нечисто!
— А эти головорезы возле магазина? Ты заметил у одного из парней пистолет за поясом на спине? Я разглядела, когда он в машину садился.
— Ничего я не заметил! — буркнул Никита. — И забудем о них. Они к этому объекту никакого отношения не имеют. По их рожам видно, что к военным они даже за медовые коврижки не сунутся!
— Как мы матери Максима скажем?
— Все, что мы знаем. — Максим пропал! Никаких откровений, никакого падения НЛО или иного объекта!
— Не пытайся убедить меня, что ты не полезешь в это дело! — глухо сказала Юля. — Я ведь знаю — полезешь!
— Полезу! — кивнул Никита. — И ты полезешь, хоть и утверждаешь, что хочешь жить спокойно. Тебя любопытство заест, как ту кошку!
Юля фыркнула, но в глубине души признала его правоту. Мирная жизнь, которую она вела весь прошедший год, давно приелась. Семья, работа, стабильность — три кита, на которых держалась почва под ногами. Море вокруг было спокойным, а небо — безоблачным, но штиль не просто завораживал. Он убаюкивал и расслаблял до такой степени, что она временами почти впадала в анабиоз, когда все процессы в организме настолько замедлены, что стирается грань между жизнью и смертью. Но авантюристы не выходят на пенсию, не меняют характера и даже не пытаются усмирить тягу к приключениям. И тогда три кита начинают беспокойно ворочаться с боку на бок, почва скользить под ногами, а семейный корабль дает ощутимый крен. Поэтому Юля предпочла промолчать, прекрасно понимая, что не сможет устоять перед соблазном раскрутить этот вихрь событий до настоящего смерча. И даже не будет сопротивляться!
Ирина встретила их у подъезда. Она сидела на скамейке в полном одиночестве, скорчившись, как старая тряпичная кукла, жалкая и притихшая. Ей хватило одного взгляда на Никиту, чтобы понять: все плохо! Черты ее лица исказились, глаза предательски заблестели, а мышцы на шее судорожно задергались, словно она беспрестанно сглатывала сухой комок.
Никита подошел к ней, обнял за плечи, виновато улыбнулся и тихо сказал, что Максим пропал.
Юля не слышала, что он говорил дальше. Видно, успокаивал, потому что гладил Ирину по голове, точно маленькую. А она слушала, и губы ее тряслись как в лихорадке.
— Вам нужно обратиться в полицию, — наконец сказал он более громко. — Пусть лучше в армию идет! Четыре дня — не шутка. Я очень вам сочувствую и попробую узнать о Максиме по своим каналам, но без официального заявления я ничего сделать не смогу.
Он постоял еще немного, ожидая, что Ирина начнет что-то уточнять, задавать вопросы, но она промолчала и, закрыв лицо ладонями, шатаясь, направилась к дому.
— До свидания! — сказал Никита ей в спину.
Ирина не ответила. Сгорбившись, как старуха, она с трудом добрела до подъезда, нажала на кнопки кодового замка и вошла в подъезд. Металлическая дверь с пушечным грохотом захлопнулась за ней.
На пресс-конференцию в региональное управление МЧС Никита прибежал загодя. Взбесившийся термометр издевательски показывал тридцать градусов. Духота на улице стояла неимоверная. Воздух был горячим и густым, как сироп, и с трудом проникал в легкие. Окна в зале были закрыты, кондиционер то ли выключили, то ли он вообще не работал. Журналисты — потные, с красными лицами — вяло приветствовали друг друга, лениво обменивались короткими репликами. Вскоре сотрудник пресс-службы догадался открыть окна, впустив вместе с птичьим гомоном волну свежего воздуха. Стало немного легче дышать, и журналисты оживились, заговорили громче, повеселели.
Юля, как обычно, опоздала и влетела в зал, когда сотрудники управления заняли свои места за длинным столом, заставленным микрофонами местных телекомпаний. Следом за Юлей ввалился собкор столичной газеты Виктор Сахно — поджарый, лет сорока, с успевшим загореть лицом. Он шумно дышал и вытирал шею огромным клетчатым платком. За ним важно, как дирижабль, вплыла знаменитая меломанка и тусовщица Вера Гаврилова. Несуразную фигуру не скрывал стильный брючный костюм, а неопрятно торчавшие волосы — широкополая белая шляпа с огромным красным пионом. Она сняла квадратные очки в тяжелой оправе, протерла их салфеткой и, близоруко прищурившись, обвела зал взглядом. Маленькие глазки превратились в щелочки и потерялись за толстыми щеками околосветской львицы. Она наступила Никите на ногу, сделала вид, что не заметила, и прошествовала в первые ряды, где бесцеремонно согнала телевизионного репортера и уселась на видном месте, заслонив шляпой обзор сидевшим сзади коллегам.
Сахно торопливо поздоровался, достал из сумки фотоаппарат и устроился у стены. Юля, заметив свободный стул рядом с Никитой, протиснулась к нему.
— Чего опаздываешь? — прошипел Никита.
Юля неопределенно пожала плечами, роясь в сумке. Начальник управления генерал Орлов — крепкий коренастый мужчина лет пятидесяти, почти лысый, с резкими чертами лица, его заместитель Сергей Савенков и пресс-секретарь Евгений Калинин, сблизив головы, тихо о чем-то беседовали. Лица у них были мрачными, а у генерала еще и сердитым. Справа от генерала восседал незнакомый мужчина с длинным худощавым лицом и серыми водянистыми глазами под тяжелыми веками. Он бесстрастно смотрел в зал, и все-таки Никита кожей почувствовал его взгляд — неприятный, колючий. В отличие от эмчеэсников в форменных рубашках с короткими рукавами незнакомец был в строгом костюме и в рубахе с галстуком. Пресс-служба почему-то не поставила перед ним табличку с именем и фамилией и, естественно, с должностью.
— Что за хмырь? — тихо спросила Юля, мотнув головой в его сторону. Никита вытянул шею и даже привстал.
— Впервые вижу. Может, новенький?
— Морда неприятная! — сказала Юля. — Того гляди в застенки потащит!
Орлов откашлялся. Журналисты притихли и синхронно включили диктофоны. Операторы направили на генерала объективы камер.
— Добрый день, дамы и господа, уважаемые журналисты, — начал Орлов негромким, хорошо поставленным голосом. — Мы собрали сегодняшний брифинг в связи с чрезвычайным происшествием. На прошлой неделе в Сергиевском районе, вблизи села Каменный Брод, произошло крушение самолета «Ан-24», выполнявшего спецрейс в лесомассив на предмет обнаружения возгораний. Самолет принадлежал авиаотряду из соседней области. Пять членов экипажа и три сотрудника пожарной охраны погибли. По предварительной версии, причиной крушения стал отказ обоих двигателей.
Орлов кивнул Евгению Калинину, и тот нажал на кнопку пульта дистанционного управления. Большой плазменный телевизор услужливо вспыхнул, показывая фотографии с места катастрофы. Юля и Никита переглянулись.
Пейзаж был насквозь знакомым. Всего несколько дней назад Никита наблюдал его лично, а Юля — на фотографиях. Те же сосны, та же бетонная стена, оплетенная ржавой колючей проволокой, разрушенная сторожевая вышка. Только по всему плацу разбросаны закопченные фрагменты фюзеляжа, рваные куски обшивки, искореженные крылья, разбитые двигатели с изувеченными винтами. На фотографиях вокруг горы обломков суетились пожарные с длинными шлангами, размахивали руками люди в камуфляже. Выглядело все убедительно. Упал самолет, восемь человек погибли. Жутко, печально, но бывает. Не зная предыстории, легко можно поверить.
— Вопросы, пожалуйста, — нахмурившись, сказал Орлов, заранее предполагая, от кого последует первая реплика.
Он не ошибся. Сахно, который безостановочно щелкал «Кэноном», встрепенулся и спросил:
— Самолет пропал на прошлой неделе. Почему о крушении сообщили только сейчас?
— Мы долго не могли найти его, — с заминкой пояснил Орлов, бросив быстрый взгляд на мужчину в штатском. — Обломки, знаете ли, разбросало.
— То есть он взорвался в воздухе? — не унимался Виктор.
— Вероятно. Сейчас проводится, э-э-э, ряд экспертиз. Часть фюзеляжа до сих пор не обнаружена. Самолет удалось найти совершенно случайно.
— А куда он так удачно упал? Что это за строения на фотографиях? — продолжал допытываться Виктор.
Орлов снова бросил взгляд на мужчину в штатском и нехотя пояснил:
— Это бывшая исправительно-трудовая колония.
ИТК-17. Ее закрыли в девяносто пятом году. По всей вероятности, пилоты заметили свободное от леса пространство и пытались приземлиться.
— С чего вдруг? — не сдавался Сахно. — Там же нет посадочной полосы. Строения, наблюдательные вышки — никакого шанса на благополучное приземление.
— К сожалению, мы не можем пока сказать что-то конкретное, — отрезал Орлов. — Результаты экспертиз, расшифровка «черных ящиков» будут готовы позднее, в установленные законом сроки, и тогда мы сообщим о них в прессу.
— Расскажите немного о пожарных и членах экипажа, — попросила из-под шляпки Гаврилова. — Их имена, возраст… В пресс-релизах об этом ни слова.
— Эту информацию сообщат дополнительно, — резко ответил Орлов, но Гаврилова прервала его с не меньшим раздражением:
— С чего вдруг тайны? Разбились восемь человек. Читатели газеты должны знать их имена. Мы не можем давать материал о трагедии в виде сухого пресс-релиза.
Орлов налился краской и явно приготовился накричать на журналистку, но тут в беседу вмешался мужчина в штатском.
— Уважаемые журналисты, ситуация осложняется тем, что члены семей погибших еще не знают о катастрофе самолета. К тому же тело одного из пожарных до сих пор не обнаружено. Поэтому не хотелось бы внушать людям напрасных надежд. Очень прошу, воздержитесь пока от неуместного любопытства.
— А вы кто? — нахально поинтересовалась Гаврилова.
Орлов приподнялся, видно, в знак уважения.
— Позвольте представить, Олег Александрович Разумовский, руководитель поисковой операции, заместитель начальника Федерального агентства воздушного транспорта России.
— Что ж они так его законспирировали! — с досадой прошептала Юля. — Табличку не поставили, представили, когда приперло!
— Врут и не краснеют! — столь же тихо отозвался Никита. — Пожарный самолет упал, а они аж заместителя начальника сюда из Москвы притащили. Чего ж не сразу министра транспорта? Еще президента можно, только тогда они не сидели бы здесь с постными рожами!
Юля кивнула. Тип с колючим взглядом на большого столичного начальника смахивал мало. Говорил он мягко и вкрадчиво, а в конце речи, адресованной Гавриловой, мило улыбнулся, но взгляд оставался прежним — цепким и напряженным.
— Еще вопросы? — спросил Орлов.
Никита поднялся с места и небрежно осведомился:
— Скажите, связано ли с крушением самолета то обстоятельство, что в течение нескольких дней с момента его предположительного падения в районе бывшей ИТК-17 в ближайших селах отсутствовала телефонная связь, не работали радио и телевизоры?
Орлов открыл рот, глотнул воздух, как выброшенная на берег рыба, и коротко ответил:
— Во всяком случае, насчет отсутствия связи нам неизвестно. — И перевел взгляд на журналистов. — Нет больше вопросов? Тогда…
— А не могло так случиться, что обломки самолета повредили вышку связи в райцентре? — допытывался Никита, не желая садиться на место.
Сахно прищурился, подобрался, почуяв сенсацию, и уже не сводил с него глаз.
— Неполадки со связью вызваны, скорее всего, другими факторами, — сказал, как отрубил, Орлов. — Маршрут самолета проходил в стороне от райцентра.
— В связи с крушением жители и частные постройки в окрестных селах не пострадали? — не унимался Никита.
— Нет! Жалоб не поступало!
— Спасательные работы продолжаются?
— Безусловно! Будем вести поиски до тех пор, пока не найдем тело третьего сотрудника лесной охраны, — вклинился в разговор Разумовский.
Никита криво усмехнулся и сел. Сахно смотрел на него с нескрываемым любопытством.
И тут подала голос Юля. Она подняла руку и спросила, тихо и вкрадчиво, но так, что услышали ее все:
— Объясните, пожалуйста, почему ни на одной фотографии мы не увидели медиков? Ни одного автомобиля с красным крестом. Или врачей по какой-то причине не допустили к месту катастрофы?
Орлов побагровел.
— Не порите чушь! С чего вы взяли?
Но Разумовский остановил его взглядом и повернулся к Юле.
— Милая девушка, были там и медики, и автомобили с красным крестом. Только нам важнее было показать место катастрофы, как вы понимаете. У медиков, как ни жаль, было много работы. Большей частью за кадром. Скорбной и неприятной. Вы уж поверьте, никто ничего от вас не скрывает!
Он снова улыбнулся и даже руками развел — вот мы какие, насквозь правильные! И работаем на износ. Что же вы нам не верите?
Поскольку вопросов больше не было, пресс-конференцию свернули. Журналисты разбежались по душным редакциям освещать сенсацию. Юля и Никита медленно побрели к парковке. Он хмурился, она молчала.
— Что затеяли, молодежь? — неожиданно гаркнул над ухом Сахно, поджидавший их у своей машины, стоявшей рядом с Юлиной «Тойотой».
— С чего вдруг затеяли? — лениво справился Никита.
— Так вы опять вместе, как шерочка с машерочкой, — рассмеялся Виктор. Видно, посчитал шутку невероятно смешной. — А когда вы вместе, это значит — жди беды!
— Витя, ты никуда не торопишься? — ласково почти пропела Юля.
— Тороплюсь! А как же! Хочу узнать, зачем ты вопросы про вышку задавал? Правда, что ли, телефоны не работали?
— И телевизоры не показывали! — буркнул Никита. — Съездил бы, узнал подробности.
— А ты?
— Что я там забыл? Оно мне надо? Новость на десять строк!
— Это, конечно, так, но, знаешь ли…
Виктор с задумчивым видом проследил, как Юля и Никита сели в машину, видно, решал, не отправиться ли за ними. И действительно пристроился в хвост «Тойоте», но через два квартала, вероятно опомнившись, свернул в боковую улицу.
— Ну все, отпал, как бородавка! — весело сообщила Юля, глядя в зеркало заднего вида.
— Наверняка поедет на место падения, — раздраженно сказал Никита.
— Тебе жалко? Пускай едет! Увидит обломки, разнюхает, что связь не работала, так мы ему об этом сами сказали. Главное, мы знаем, что самолет там не падал. Свалилось что-то другое!
— Я бы тоже съездил, — вздохнул Никита. — Охота в лесу побывать и заодно до соседней области прокатиться. — И развернулся к Юле: — Ирина написала заявление в полицию о пропаже Макса, но никаких следов, ни одной зацепки. Правда, есть у меня идея, которая ментам даже в голову не придет.
— Какая?
— Ты поедешь со мной? — вместо ответа спросил Никита.
Юля вздохнула.
— Куда деваться? Поеду!
— Только оденься попроще, — посоветовал Никита. — Кроссовки, джинсы, и ветровку прихвати. Солнце палит как очумелое, может грозу накликать.
— Слушаюсь, командир! — лихо отсалютовала она, приложив два пальца к козырьку гламурной розовой кепки. И, помолчав, добавила: — Лишь бы Валерка раньше не вернулся!
— Давай не откладывать в долгий ящик. Завтра и махнем! И Ирину прихватим. Она и так почернела от горя.
— Давай! — кивнула Юля.
Сегодня она была на редкость покладистой и немногословной. Никита окинул ее подозрительным взглядом: с чего вдруг? Но Юля ответила ему безмятежной улыбкой.
— Утром заеду за тобой! Предупреди Светку, чтоб от радости не умерла от такого сюрприза.
Никита стоял возле подъезда в компании рыжеволосой подруги, облаченной в пестрое одеяние, которое смахивало то ли на кимоно, то ли на распашонку. Юля подъехала к дому. Брошенный Светкой взгляд мог бы испепелить кого угодно, но она, закаленная борьбой с многочисленными конкурентками, и бровью не повела. Никита чмокнул пассию в щечку и поспешил к машине. Светка побрела в дом.
— Привет! — обрадованно произнес Никита и полез с поцелуями.
Но Юля отстранилась.
— Твоя ненаглядная сейчас в окно смотрит, а ты с телячьими нежностями!
И без перехода спросила:
— Ирину предупредил?
Никита мигом стал серьезным.
— Предупредил! Ждет нас.
И, садясь в машину, вздохнул:
— Честно говоря, не знаю, как она эту беду переживет?
Они выехали со двора. Машин поутру было много, и Юля сосредоточилась на дороге. Никита с подавленным видом молчал, наверно, думал о неприятностях, которые градом сыпались в последнее время.
Наконец заговорил:
— Скажи на милость, зачем понадобилось подбрасывать на место крушения липовые обломки, пресс-конференцию созывать да еще мутного типа якобы из министерства приглашать? Про катастрофу никто ничего не знал, даже местные словом не обмолвились. Единственным свидетелем оказался Макс, который тут же пропал. И потом, ты видела запись? Похоже это на крушение самолета?
— Ни капли! — твердо ответила Юля. — Больше смахивало на аварийную посадку.
— Вот! — глаза у Никиты полыхнули торжеством. — Если б эта зараза рухнула да еще взорвалась, грохот и на трассе, и в райцентре услышали бы, не то что в Миролюбове или в Каменном Броде. А толчок? Что, никого на постели не подкинуло, люстры не тряслись, стекла не дребезжали? Вон уголь на карьере взорвут, и то стул подо мною едет!
— Так, может, подумали, что опять на карьере взрывают, и не обратили внимания? — робко заметила Юля.
— Вот еще! — отмахнулся Никита. — Ты в своем уме? Кто ночью на карьере будет взрывать? А зарево от пожара куда делось? По уму, полтайги должно выгореть, а там ничего подобного! Небольшой лесоповал от воздушной волны, десяток опаленных сосен, снесенная вышка да длиннющая борозда. Бетон будто вспороли перфоратором. Да там через полчаса масса народа должна была сбежаться, чтобы поглазеть! Но никто не сбежался, и вообще — несколько дней абсолютная тишина, отсутствие связи по всей округе, а затем — пафосная пресс-конференция, на которой нам мастерски навесили лапшу на уши. Зачем?
— Журналисты могли узнать о катастрофе и растрезвонить на весь свет.
— Откуда, если ее не было? Это мы знаем, что там ухнуло нечто иное, нежели обычный «Ан». И то лишь благодаря Максу. Если б кто-то еще узнал, газеты и телевидение верещали бы на все голоса. Неделя прошла, можно было вообще ничего не сообщать. Однако нам подсунули жирную утку. На фига этот головняк?
Юля настолько глубоко ушла в себя, задумавшись над его вопросом, что умудрилась проскочить на желтый свет под неодобрительные гудки водителей.
— Непонятно! Совсем! — призналась она наконец. — Нецелевое разбазаривание левой информации. Или показуха эта не только для прессы?
Никита застыл на несколько секунд, а затем радостно улыбнулся.
— Ты права! Показуху устроили не только для нас. Узнать бы для кого еще?
Но развить эту тему не удалось. Они забрали Ирину, а при ней обсуждать катастрофу сочли неприличным. Мать Максима, неестественно выпрямившись, сидела на заднем сиденье. Всю дорогу до Миролюбова она молчала, лишь на лице росли и становились ярче два пунцовых пятна. Она с такой силой стиснула ручку сумки, стоявшей у нее на коленях, что побелели костяшки пальцев.
Юля изредка бросала на нее взгляд в зеркало заднего вида, и сердце ее сжималось от жалости. Лихорадочный румянец, бледные губы, опухшие от слез глаза, напряженная поза — Ирина держалась из последних сил. И они ничем, абсолютно ничем не могли ей помочь! Слова сочувствия казались мелкими и ничтожными. И есть ли такие слова на свете, которые способны утешить мать, потерявшую единственного сына?
Глафира словно не уходила в дом с той поры, как они покинули Миролюбово. Встретила у ворот, бросилась к Ирине, обняла за плечи и повела в избу.
Стараясь не привлекать внимания женщин, обезумевших от горя, Юля и Никита с трудом, но развели створки ворот, загнали машину во двор и прямиком направились к озеру. На берегу остановились у кромки воды и огляделись. По траве и песку носились серые трясогузки, пару раз крякнула на гнезде утка, тихо шуршали камыши, трещали крыльями над головой стрекозы, волны лениво плескалась возле деревянных свай. Где-то в деревне замычала корова и тут же смолкла, словно испугалась. Казалось, жизнь вокруг замерла, прикинувшись спящей или мертвой. И тишина стояла такая, что они услышали сигнал электрички, промчавшейся километрах в десяти от Миролюбова.
Никита мечтательно вздохнул, неожиданно обнял Юлю и продекламировал:
Юля дернула плечом, освобождаясь:
— С чего вдруг на лирику потянуло?
— Это Евтушенко, — грустно поведал Никита. — Ранние стихи…
И взял ее за руку.
— Пошли? Вон над лесом двуглавая сопка едва виднеется! Под ней как раз эта ИТК!
Юля кивнула. Действительно, чего ждать? Место крушения загадочного объекта им известно, но до него еще нужно добраться. Живыми и невредимыми! Она вновь вспомнила Максима, и словно повеяло ледяным ветром, а день — ясный, солнечный — посмурнел, как в осеннюю непогоду. Желание разведать тайну показалось вдруг крайне легкомысленным, а в голову закралась трусливая мыслишка оставить все как есть и бежать отсюда куда глаза глядят, забиться в щель и ни в коем случае не лезть на рожон. Никогда! Но стыд пересилил доводы рассудка. Она добровольно подписалась на это безумство. Отступать было поздно, кроме того, Юля боялась увидеть презрение в глазах Никиты. Как бы она ни хорохорилась, как бы ни изображала сталь и кремень, но только его присутствие позволяло ей ощущать себя сильной и уверенной. Поэтому она решительно сделала первый шаг, а дальше покатилось как бы само собой.
Лес вновь заиграл разными оттенками зелени, от нежной — берез — до малахита сосновых лап. Под уходящими в небо стволами было не менее жарко, чем на берегу озера. Солнце только-только перевалило зенит, и деревья почти не отбрасывали тени. Яркие блики прыгали по молодой листве, влажным после утренней росы травам, слепили так, что не спасали темные стекла очков. Пряно пахло смолой, остро — муравьиным спиртом и резко — молодым папоротником. Среди густой травы мелькали белые куртины ветрениц, желтые и розовые — примул, синие — медуниц. Небольшой распадок затянули кусты лесного пиона — «марьиных кореньев». Огромные алые цветы — влажные, тяжелые — уже распустились, а у шиповника пока лишь набухли бутоны. Раскроются они к середине июня, когда лето окончательно вступит в свои права.
Где-то далеко прокуковала кукушка, напомнив о тщетности бытия, и смолкла прежде, чем Юля сообразила подсчитать, сколько лет ей осталось жить. Она догадывалась, что еще долго, и поэтому на кукушку не обиделась.
Лес, несмотря на покой и благодать, необитаемым не смотрелся. Порхали с ветки на ветку птицы, процокала над головой белка. Рыжее тельце мелькнуло среди колючих лап и исчезло. Громко прокричал кобчик на вершине сосны и мягко спланировал вниз, видно, заметил добычу. Свидетельства того, что люди здесь побывали недавно, встречались на каждом шагу. Взгляд выхватывал среди травы то пустую пачку от сигарет, то пластиковую бутылку, то яркую упаковку. На поляне среди соснового молодняка они наткнулись на смятый пакет из-под сока, огрызок огурца и на консервную банку, которая не успела потемнеть. На этикетке хорошо читалось: «Тушенка говяжья». Трава вокруг была примята. Похоже, недавно тут устроились перекусить, но мусор убрать забыли.
— В прошлый раз тут было чище, — негромко сказал Никита. — Никакого хлама точно!
— Видно, спасатели прошли, — отозвалась Юля.
— И что? — вызверился Никита. — Теперь надо вести себя как свиньи? Весь лес загадили! Неужто тяжело прихватить мусор и выбросить на помойку?
Юля не ответила. Неясное чувство тревоги снова проснулось в душе, опутав ее прочными нитями страха. Никита покосился на нее и понял, что Юле не по себе, потому что сказал гораздо мягче:
— Вот и пришли. Почти! Еще метров сто — и забор. Вон за тем кустарником!
Впереди и впрямь виднелась серая бетонная стена с облезлыми черными буквами «Проезд запрещен!». Плиты ограждения покосились, точно их подмыло водой, а кое-где рухнули вовсе. Но ветви загораживали обзор, и то, что происходило на территории бывшей ИТК, рассмотреть было невозможно.
— Там есть проход, — негромко сказал Никита, махнув рукой вправо. — Можно спокойно пролезть. Только не шуметь и двигаться за мной, след в след. Общаться будем жестами. Понятно?
— Что именно? — быстро спросила Юля.
— Лучше тебе вернуться, — неожиданно сказал он и тут же спохватился: — Хотел сказать: отведу тебя обратно, а сам вернусь.
— С чего вдруг? — возмутилась она, но по дрогнувшим губам он понял: хочет вернуться.
— Да маетно что-то. Ощущение неприятное, как будто кто-то пялится в спину. Или целится. Между лопатками.
— Я тебя не оставлю, хотя и боюсь, — честно призналась Юля.
Никита скривился и огляделся по сторонам.
Сказать, что тайный наблюдатель напугал его, Никита не мог. Людей он не боялся, а в знаки судьбы особо не верил. Черные кошки вызывали у него умиление, а не желание трижды плюнуть через плечо. Разбитое зеркало он преспокойно выбрасывал в мусор, рассыпанную соль сметал веником. Рассказы о пришельцах, похищающих людей, о полтергейсте, о летающей посуде, таинственных скрипах и стонах на чердаках вызывали здоровое любопытство, замешанное на иронии. Никита не ломал голову над этими явлениями до тех пор, пока ему не пришло на телефон проклятое сообщение с мольбой приятеля прийти на помощь, если вдруг…
Лежа в постели рядом с посапывающей Светкой, Никита так и этак прокручивал в голове сложную ситуацию, в которой оказался Максим. И распутать ее не было никакой возможности, кроме как выехать на место и попробовать разобраться, что же произошло на самом деле в этом богом забытом краю? Отправиться на свидание с неизвестностью, вооружившись диктофоном и фотоаппаратом, в компании верной Юльки — роковой красавицы, язвительной стервы, бывшей возлюбленной, с которой так и не удалось дойти до загса… В паре они распутывали сложные и опасные дела, и даже едва не погибли… Сейчас, под сводом колючих ветвей, Никите внезапно стало страшно. А вдруг у него не хватит сил защитить и спасти это вредное и упрямое создание?
Но Юлька, похоже, решила идти напролом.
— Ты хоть оружие прихватил? — спросила она. — Вдруг на засаду напоремся, чем будешь отбиваться?
Никита молча достал из внутреннего кармана куртки пружинный охотничий нож. Юля с одобрением посмотрела на солидный клинок, вынула из сумки небольшой пластмассовый цилиндр и нажала на кнопку. На тонких усиках, торчавших из цилиндра, с противным «з-з-з-з» вспыхнула голубая молния.
— Классно! — обрадовался Никита. — Только мне в спину не ткни! Если что, оглушишь врага шокером, а я его выпотрошу.
— Пошли! — устало сказала Юля. — И без того страшно!
Высокая сопка с двумя вершинами нависала над лесом и чем-то напоминала незавершенную латинскую букву «V». Была она неряшливой, словно обглоданной с одного бока. Редкий лиственничный лес, кривой, истерзанный ветрами, лепился заплаткой под левой вершиной, правая была увенчана скалами, разрушенными непогодой и временем. Тень сопки падала далеко окрест, и от этого здесь было сумрачно и сыро.
Одна из бетонных плит, окружавших колонию, лежала на земле. Осторожно раздвинув ветки, они миновали ограждение и присели в тени кустов, чтобы оглядеться. Судя по примятой траве, недавно здесь побывали люди, вытоптали желтые первоцветы, местами сорвали дерн тяжелой обувью. Напротив их укрытия располагались корпуса бараков с пустыми оконными проемами, в которых кое-где сохранились ржавые металлические рамы и решетки, за ними виднелись две наблюдательные вышки — друг против друга. Вернее, одна еще походила на вышку, у второй верхняя часть была срезана словно гигантской бритвой. Разбитая будка для часовых валялась на земле.
Пригнувшись, они бегом пересекли плац. Сквозь трещины в асфальте пробивалась трава, а в выбоинах проросли сосенки и кусты ольхи. Они устроились за горой шифера и деревянных балок, видно, сброшенных с крыши административного здания, что возвышалось за их спинами мрачной двухэтажной громадой. Тишина вокруг стояла такая, что слышно было, как свистит ветер сквозь выбитые окна и двери. За зданием, с другой стороны плаца, виднелись остатки кирпичной теплицы. На ее крыше сохранились кое-где стеклянные квадраты, а внутри все было порушено и побито, будто теплица являлась здесь главным источником зла, который надо было непременно уничтожить.
Рядом с теплицей росла огромная раскидистая береза. Казалось, дровосек-великан одним махом рассек ее от верхушки и почти до корня, отчего одна половина ствола упала на теплицу, а другая клонилась к земле, подметая ветвями асфальт. Листья успели завянуть, но не высохли, значит, беда с березой случилась неделю или чуть меньше назад. Но не это привлекло их взгляды.
Метрах в двадцати от бараков лежал самолет, пропахавший длинную борозду через весь плац. Куски сухого дерна и обломки асфальта кто-то собрал в кучу под той самой несчастной березой. Изуродованный хвост валялся возле бараков. От фюзеляжа осталась лишь гора обломков: рваные куски обшивки, скрученные алюминиевые конструкции, месиво из механизмов, обрывков проводов, остатков пассажирских сидений и кабина пилотов с выбитыми стеклами и вывернутыми наружу датчиками приборов. Оба двигателя с искореженными винтами и со следами горения на обшивке лежали в стороне, похоже, их оттащили уже после катастрофы. Одно крыло, разорванное на части, разметало по плацу. Второе, почти не пострадавшее от страшного удара, лежало рядом с грудой обломков, как винтовка раненого солдата, которую тот тащил за собой из последних сил, пока не умер под палящим солнцем.
Все вокруг покрывали застывшие грязно-желтые пятна пожарной пены.
Никита и Юля осторожно подошли к самолету. Никита взобрался по груде обломков и сунул голову в выбитое окно кабины пилотов, сделал несколько снимков и снова спустился к Юле, которая тревожно озиралась по сторонам. Затем обошел гору хлама, которая недавно была самолетом, и уважительно присвистнул.
— Это ж надо было такую махину сюда притащить! Или его тоже грохнули?
— Не знаю, грохнули его специально или сам упал, но одно точно, разбился он не здесь, — с мрачным видом отозвалась Юля. — Судя по тому, как он выглядит, взорваться он должен на земле! Ты представляешь, сколько керосина полыхнуло? Тонны три, не меньше! А где следы горения? Глянь, трава, кусты — все целехонько! А сажа, копоть на конструкциях? Пальцем проведи — не мажется!
Никита озадаченно почесал в затылке.
— Так они, того, пеной заливали, вот и смыли!
— Сразу видно, что ты никогда копоть с кастрюль не отмывал, — ехидно заметила Юля. — Ты на землю смотри. Где тут разводы сажи?
— Ну, ты даешь! — только и смог сказать Никита. — Нат Пинкертон в джинсах.
Он окинул останки самолета долгим взглядом и задумчиво сказал:
— Ты права, наверно! Гарью не пахнет даже в кабине. У меня раз проводка загорелась в квартире, так запах горелой резины месяц стоял. Тут, конечно, на открытом воздухе, но времени совсем мало прошло, а ничем не воняет. Странно все это, Юлька! Но меня еще один момент насторожил. Вернее, два. Первое, где регистрационные номера, где заводские? Ни на хвосте, ни на фюзеляже нет ничего подобного. Похоже, что фрагменты с номерами просто испарились… Если это инсценировка, то рассчитана на дебилов! Второе, почему оставили эту кучу хлама? По идее все обломки должны вывезти для экспертизы. А они валяются здесь как ни в чем не бывало! Для кого эту показуху устроили? Рядом деревни, мигом растащат цветмет по подворьям!
— Может, на то и рассчитано, чтобы растащили! На мародеров все спишут.
— Ну да, — вздохнул Никита, — сначала жестко подавляют электронные сигналы, а затем оставляют обломки без охраны и сваливают. Интересное кино получается!
Юля пожала плечами и огляделась по сторонам. С какого-то момента она тоже почувствовала, что за ними наблюдают, и первоначально списала все на страх и волнение. Но ощущение чужого присутствия не проходило, а, напротив, становилось сильнее с каждой минутой. Никита направился к борозде, пропаханной самолетом, прошел вдоль нее, наклоняясь и что-то рассматривая, но, видно, ничего интересного не обнаружил. Но Юля напряглась и затравленно огляделась вокруг, когда он крикнул:
— Не похоже, что борозда от этого самолета! Шире намного и глубже! Тут явно протащило что-то более широкое и тяжелое!
И снова полез по обломкам вверх. Через пролом в кабине пилотов протиснулся вовнутрь, чем-то загремел и невнятно выругался. Где-то рядом треснула ветка. Юля стремительно обернулась на звук, но никого не увидела. Только сосны качали ветвями. Она попятилась к разбитому самолету, и, продолжая наблюдать за лесом, сердито прошипела:
— Пошли отсюда, кому сказала!
— Сейчас, — отозвался он вполне безмятежно и снова чем-то загремел. — Тут сам черт ногу сломит! Кстати, горелым воняет, но запах совсем слабый. Если не принюхиваться, не заметишь!
Снова треснула ветка, но уже с другой стороны. Юля вытащила шокер и напряглась, приготовившись к нападению. Только знать бы, откуда грозила опасность? И тотчас увидела высокого русоволосого мужчину, который показался из-за угла административного здания. Он был в армейских камуфлированных штанах расцветки «болото» и в точно такого же цвета однотонной майке. На мощной шее болталась цепочка с затейливой подвеской, разглядеть которую никак не получалось. Ноги в тяжелых ботинках ступали медленно и, как ей показалось, нарочито небрежно. Движения его были плавными, как при замедленной съемке, и это производило сильное впечатление. А лицо было безмятежно, словно во время вечерней прогулки в городском парке.
На вид ему было слегка за сорок. Короткая, почти под ноль стрижка, загорелое, с крепкими скулами и твердым подбородком лицо, под выгоревшими бровями глаза — голубые, но будто разбавленные водичкой, — все это принадлежало человеку, который умел и привык командовать. У Юли пересохло в горле от волнения, и она почти взмолилась:
— Никита, вылезай немедленно!
И тут же быстро добавила, потому что мужчина был совсем близко:
— Гости у нас!
Никита чем-то громыхнул в кабине и, видно за что-то зацепившись, чертыхнулся, а кабина затряслась как в лихорадке.
Незнакомец тем временем остановился напротив и смерил Юлю насмешливым взглядом, словно увидел перед собой цирковую собачку, стоявшую на задних лапах в ожидании подачки дрессировщика.
— Милая, вы меня этой штукой ткнуть хотите? — поинтересовался он с улыбкой.
— Понадобится, ткну! — отбила ухмылку Юля и пригрозила: — Лучше не подходите!
— Не советую! — усмехнулся мужчина самоуверенно, почти нагло, отчего ей захотелось немедленно сразить его электрическим зарядом и желательно — наповал.
Никита с грохотом свалился сверху, едва не упал, но устоял на ногах и загородил Юлю плечом. Сумку с фотоаппаратом закинул на спину, сжал кулаки, словом, приготовился стоять насмерть. Юля представила, как это выглядит со стороны — два мелких щенка против бойцового пса, и ей стало плохо. Но она вышла из-за спины Никиты и встала рядом, плечом к плечу.
Взгляд незнакомца мгновенно изменился, стал колючим, а тон — требовательным.
— Кто вы? Откуда? — Он прищурился, словно просчитывал, сколько ему хватит секунд, чтобы уложить их на землю.
— А вы сам кто такой? — бесцеремонно поинтересовался Никита. — Чем здесь занимаетесь?
Мужчина окинул его задумчивым взглядом, очевидно, решал, прихлопнуть ли разом наглого сопляка или позволить пожить немного. Юле, по крайней мере, так показалось. Но представился:
— Полковник Завадский, Александр Анатольевич. Итак?
Но Никиту уже понесло.
— А вы, простите, полковник чего? Армии, полиции, пожарной службы? А то ведь полковники разные бывают!
Завадский мимолетно нахмурился, но ответил сразу: вкрадчиво, с мягкими тягучими нотками, словно утешал капризного ребенка или объяснял сумасшедшему, как нужно вести себя в палате, чтобы не попасть в тесные объятия смирительной рубашки. Отвечал он Никите, но смотрел больше на Юлю, тем особым взглядом, который женщины безошибочно определяют как «раздевающий».
— Я, молодой человек, руковожу поисково-спасательной службой МЧС. Заметили, наверно, что здесь произошло? Теперь, может быть, и вы представитесь?
Никита протянул Завадскому редакционное удостоверение, которое тот изучил с величайшим вниманием, а затем исподлобья посмотрел на Юлю.
— А девушка?
— А девушка за грибами! — надменно ответила Юля. — Погулять вышла!
Улыбка полковника, отскочив от нее рикошетом, сползла с лица, сменившись досадой. Но лишь на мгновение. Глаза его налились холодом, а на лице выступили желваки. Полковник, похоже, не привык, чтобы им пренебрегали.
После короткой внутренней борьбы Юля призналась себе, что этот мужчина — красивый, сильный, харизматичный — в другой ситуации мог бы ей приглянуться. Завадский все делал правильно. Его стремление понравиться именно ей — не Никите — было отточенным и выверенным до мельчайших деталей. И вроде все было при нем: рост, стать, широкие плечи и мужественное лицо… Настоящий полковник, подарок судьбы, быстро хватай — и беги! Но самодовольство повелителя, очевидное и ничем не прикрытое, откровенно ее раздражало. Кроме того, за внушительным фасадом, увешанным абордажными флагами, скрывалось еще что-то — неприятное и настолько отталкивающее, что с момента появления Завадского Юля успела его почти возненавидеть. И он это понял, потому что отвел взгляд и раздраженно произнес:
— Спрашиваю второй раз, чем вы тут занимаетесь?
— Приехали взглянуть на место происшествия! — бойко ответил Никита. — Вчера состоялась пресс-конференция в управлении МЧС, на которой ваши коллеги поведали журналистам о крушении самолета. Мы решили осмотреть место катастрофы, пообщаться со спасателями. Но, не странно ли, ни одного спасателя не обнаружили, кроме вас, естественно! Вы готовы дать интервью? Кстати, труп третьего пожарного нашли?
— Труп? — удивился Завадский. — Нет, пока не нашли! А разве вам сообщили, где конкретно упал самолет? С точным указанием координат?
— Зачем координаты? — Никита расплылся в улыбке. — Генерал Орлов дал четкую наводку на район. Село Каменный Брод, территория бывшей ИТК-17. Для умного достаточно! Особо искать не пришлось! У вас есть вопросы, а то, может, на наши ответите? Только побыстрее, нам до темноты пробежаться нужно по округе, очевидцев опросить!
— Что за вопросы?
Никита прищурился.
— Интересно, отчего вдруг не сразу сообщили о крушении самолета, а только через неделю? Фамилии погибших не назвали, а этот хлам, — кивнул он через плечо на обломки самолета, — сгорел давно и не здесь! Что вы тут устроили, товарищ полковник? Вводите в заблуждение общественность, прессу за нос водите! Интересно, МЧС постаралось или все-таки спецслужбы?
Завадский сделал шаг вперед так стремительно, что Никита отшатнулся, а Юля невольно дернула рукой с зажатым в ней шокером. Но Завадский остановился и посмотрел на него в упор:
— Что вы сказали?
— Никита, пойдем! — прошептала Юля, дергая его за рукав.
Но тот, с азартным блеском в глазах, подбоченившись, смотрел в лицо полковника.
— Повторяю, кто не понял, самолет разбился не здесь! — не сказал, а припечатал Никита. — У нас есть сведения, что катастрофа произошла гораздо раньше заявленной МЧС. Да и не стоила бы она такого шума. А еще у нас есть видео подлинного крушения…
Юля пнула Никиту, и тот, ойкнув, наконец, заткнулся. Завадский окинул их тяжелым взглядом, точно раздумывая, не придушить ли любопытных писак на месте.
— Я хочу увидеть эту запись! — помедлив, сказал он.
— У нас ее нет! — ответил Никита и покосился на Юлю, которая взирала на него с мрачным видом. — В смысле, с собой нет. Но мы можем ее обменять на правдивую информацию, которую хотелось бы использовать в статье!
Завадский подумал и затем хмуро кивнул.
— Хорошо! Договоримся! Я остановился в придорожном мотеле недалеко от Каменного Брода. В третьей комнате. Буду ждать вас с записью сегодня вечером. В восемнадцать ноль-ноль. Устроит это время?
— Вполне, — сказал Никита и толкнул словно окаменевшую Юлю плечом. — А сейчас нам пора!
Глупо, конечно, но повернуться спиной к Завадскому они решились не сразу, пятились с десяток шагов, пока не оказались возле пролома в ограждении. Все это время полковник, заложив руки за спину, не спускал с них глаз, буравил насквозь тяжелым взглядом. И, только оказавшись по другую сторону забора, Никита и Юля почувствовали себя в относительной безопасности. Они переглянулись и, не сговариваясь, припустили по лесу, не чуя под собой ног от пережитых волнений.
Они мчались между огромными соснами, напролом преодолевали кустарники, стрелой пролетели сквозь молодой березняк, старясь как можно скорее уйти от упавшего самолета, от странного полковника с тяжелым взглядом, от покинутой колонии, казалось, напичканной страхом и опасностью. Спотыкались о сучья, с трудом переводили дыхание. Ноги попадали то в скрытые ямы, то путались в траве. Юля с размаху приземлилась на четвереньки, ободрала ладонь, но лишь чертыхнулась от досады. Никита подал ей руку, и, даже не отряхнув джинсы, она рванула следом за ним, в душе проклиная тот день и час, когда согласилась на эту поездку. И только когда перед глазами возникло озера, они умерили бег, а затем остановились на лужайке среди редких сосен. Юля уселась на кстати подвернувшийся пенек. Никита устроился на траве, прислонившись спиной к дереву. По веткам над головой скакали сороки и что-то гневно горланили, видно, сердились на нежданных пришельцев.
— На кой ляд ты все ему выболтал? — сердито спросила Юля. — Думала, он нас прибьет на месте. Видел его ручищи?
Никита вяло махнул рукой.
— Сам не пойму, с чего меня разобрало? Чем-то он меня взбесил! Стоит, понты колотит, весь из себя крутой полковник. И врал как сивый мерин! Ну, я и разозлился!
Юля поджала губы.
— Оттачивай свое мастерство на брифингах! — зло сказала она. — Знаешь, как я испугалась?
— Чего бояться? — фыркнул Никита. — Подумаешь, полкаш из МЧС. Не съел бы он тебя, а меня тем более!
— Он такой же полковник МЧС, как я — балерина! — возразила Юля. — У него взгляд и манеры комитетчика.
— Да брось! — рассмеялся Никита. — Ты что, с первого взгляда отличишь комитетчика от обычного человека? По каким, интересно, признакам? Что-то я не помню, чтобы ты с ними общалась.
— Можно подумать, ты знаешь все о моем круге общения, — огрызнулась Юля. — Представь себе, знала одного. Он у Валерки в салоне машину покупал. Полмесяца от нас не вылезал. Вином поил, цветочки дарил. Душка-парень, а вот не нравился он мне, и все тут! Через месяц, наверно, как он машину купил, столкнулись мы с ним в магазине. Я ему: привет, Юрий Николаевич! А он подбородок вздернул и — мимо! Не увидел, не услышал, не узнал! И тогда я поняла, что мне в нем не нравилось. Взгляд! Он никогда в глаза не смотрел, а поверх головы. И в магазине также, поверх головы! И глаза — пустые!
— Ладно тебе! — отмахнулся Никита. — Осторожные они, провокаций боятся. Вдруг рядом жена ошивалась? Ревнивица! А тут ты нарисовалась, вся такая красивая. Шифровался мужик, что тут непонятно?
— Вот тебе и ладно! — скривилась Юля. — Шифровальщик! Небось к любовнице ходит только в дождь, чтобы жена след не взяла!
Она закрыла глаза и подставила лицо свежему ветерку, дувшему с озера, а Никита развалился на траве и задумчиво грыз травинку, не спуская глаз с Юли. Конечно, она была смелой, красивой и умной. О такой девушке можно было лишь мечтать, но он сглупил, не удержал… И вот теперь у него есть Светка, с которой можно забыться ненадолго, но в огонь и в полымя она не бросится и рядом в минуту опасности стоять не будет…
Юля неожиданно открыла глаза и застала его врасплох. Но, к счастью, мысли тайные не прочла, вероятно, потому, что голова ее была занята совсем другими проблемами.
— Олухи мы с тобой, Никита, первостатейные! Документы он нам не показал, поверили ему на слово! Получается, первому встречному все разболтали! Где его спасатели, спрашивается? Где их база? Машины? Палатки, снаряжение? Кто их вообще видел?
— Слушай, а ведь ты права! — медленно произнес Никита и сел. Взгляд его утратил мечтательное выражение. — Если он из МЧС, да еще руководит спасательными работами, то почему бродит по лесу один? Где его команда? И почему он живет в придорожном мотеле?
— Главное, что врет не только он! — добавила Юля, поднимаясь с пенька. — На брифинге нам сказали, что поисковые работы продолжаются. Этот хмырь втирал то же самое. А в Миролюбове об этом ничего не знают. Ведь чисто теоретически пожарный мог остаться жив и каким-то чудом добраться до жилья. Тут же не дебри глухие? Залез на гору, и вот она — трасса, видна как на ладони!
— Голова! — одобрительно сказал Никита. — Или местные могли случайно наткнуться на труп. Ну, мало ли? Пошли деды бересту обрывать на лапти, а тут валяется покойник. Сарафанное радио работает быстро, Глафира точно бы знала. Ее же сплетница-подруга, которая по всей деревне носится от безделья, мигом донесла бы. Интересно, в Каменном Броде в курсе, что у них тут самолет упал и ведутся поисковые работы?
— Так они тебе и скажут! — усмехнулась Юля. — Но я туда больше ни ногой! Видел морды тех амбалов, что нас прессовали возле магазина? Только явись в село, махом голову оторвут!
— Странное село, ты не находишь? Вертухаи — бывшие, а жизнь у них, как на зоне. Шлагбаумы, люди какие-то мутные… И эти мужики на джипе очень на бандитов смахивают.
— Михалыч как раз намекал на то, что Коровин — чистый бандит!
— Выходит, разбойничье гнездо, а Коровин у них типа атаман? Тогда мне интересно, как сочетаются бандитские рожи с мирными хлебопашцами? Честно говоря, те хоромы, что мы видели в селе, на доходы от местных урожаев не выстроишь. Даже если они разводят скот на мясо или молоко продают, все это не те деньги, чтобы разбогатеть!
— А может, наркотики? Говорила же Глафира, что какой-то полицейский приезжал, требовал скосить коноплю?
— Да какая у нас конопля? Разве на веревки пойдет или портянки! — отмахнулся Никита. — Вот «тувинка», говорят, злее афганского чарса и чуйской анаши. Но до Тувы здесь сто верст киселя хлебать, да все лесом. Крюк надо сделать верст этак в двести. Тупик тут, Юля! Никто сюда с грузом наркоты не поедет!
— Все ты знаешь, — усмехнулась Юля. — И про наркоту, и про Туву…
— Я несколько лет назад с наркополицейскими работал. Несколько статей опубликовал! А один товарищ из Казахстана рассказывал мне, как ее в Чуйской долине пытались уничтожать. Ядохимикатами травили, тракторами перепахивали, огнем жгли — все напрасно! Вместо одного куста двадцать вырастает. У нее корни до семи метров, фиг достанешь! И растет она выше человеческого роста, как черемуха. Сейчас не знаю, но лет десять назад большинство тувинцев занималось одним делом. Дети, женщины, старики. Ухаживали за делянами, катали «ручник», сушили, перевозили, продавали, — словом, все при деле. Даже учебный год начинался позже. Потому что — уборочная. Конопля поспевает на исходе лета, и чтобы собрать детей в школу, тувинцы семьями, от мала до велика, выходили в поле.
— Боже! — покачала головой Юля, — и этот страх творится у нас под боком? Нет, я слышала, конечно, но чтоб в таких масштабах…
— Напрямую никто этого не признает. Полицейские рассказывали, в девяностых годах мацанку, или ручник, на рынках в мешках продавали, стаканами, как семечки… Сейчас, конечно, гоняют их, аж треск стоит, только проку мало пока!
— Ужас какой-то! — вздохнула Юля. — А я недавно себе штаны потрясающие купила из конопляной ткани. Зеленые, моднючие. И вообще, натуральная одежда из конопли — это писк! За ней все экологически мудрые люди гоняются! Природное, крепкое, чистое! Спрашивается, почему не наладить производство этой ткани и не обеспечить все прогрессивное человечество добротными штанами, а тувинцев еще и работой?
— Это не ко мне! — улыбнулся Никита. — Идея хорошая, но, наверно, никому не нужная!
Он вскочил на ноги, подал Юле руку.
— Есть предложение отправиться на встречу с полковником чуть раньше оговоренного времени. Походим, посмотрим, спросим, может, кто Макса видел?
— А стоит ли?
— Юля, чем больше народу о нем узнает, тем лучше. Если не объявился за неделю, шансы найти его живым падают с каждым днем. Откуда бы ни был Завадский, еще не факт, что он поделится информацией. Так что, голуба моя, пошли за машиной, сгоняем в Каменный Брод, пока время есть.
Юля молча обвела взглядом горизонт и задумчиво произнесла:
— Мы совсем забыли о сектантах. О тех, что бродят по окрестностям. Они как раз могли что-нибудь видеть и слышать. Тебе не кажется странным, что они ни разу нам не встретились? Словно в воду канули. Помнишь, Настасья говорила, они какой-то шар огненный ждут с неба? Конец света, мол, наступит! Я бы походила по лесу, поискала их. Вдруг и вправду Максим к ним попал? Ногу повредил, поранился в темноте, а они его подобрали, а после забаррикадировались в пещере и ждут пришествия антихриста? И Максим с ними…
— Вот еще! — отмахнулся Никита. — Только сектантов не хватало для полного счастья! Можно подумать, у нас вагон времени, чтобы за этими придурками гоняться! Тогда вовсе здесь пропишемся, пока кто-нибудь по башке не настучит. Давай-ка сначала по Завадскому отработаем, а после, может, и сектантами займемся. Если сидят в пещере, значит, никуда не денутся!
Через час они забрали заплаканную Ирину из Миролюбова и направились к мотелю. Разговаривать по пути не хотелось, да и присутствие матери Максима сдерживало.
На знакомой развилке они остановились. Никита вновь прошел по дороге, разбитой военными грузовиками. Присел, потрогал куски подсохшей грязи. Снизу вверх посмотрел на Юлю.
— Если Завадский и проезжал, то только не здесь, — Никита поднялся, вытер ладони платком. — Грязь сверху подсохла, внутри еще влажная. Из меня, конечно, тот еще Чингачгук, но это старые следы, новых не видно.
Он обвел взглядом лес, видневшееся сквозь просветы деревьев поле, которое никто давно не пахал и оно заросло сорняками.
— Что же, полковник пешком сюда пришел? — спросил он с недоумением. — От Каменного Брода? Как-то не принято это у полковников! Тем более по чистому полю, рискуя быть замеченным?
— Почему рискуя? — удивилась Юля. — Мало ли кто по полю таскается?
— Мало ли кто по заброшенной дороге ездит, — парировал Никита. — Выходит, на машину люди обратят внимание, а на одинокого путника нет? Да еще такого экзотического!
— Ничего в нем нет экзотического! — проворчала Юля. — Мужик как мужик, сейчас половина России в камуфляже ходит.
— Многие ходят, но у него же на морде написано — военный. Штаны в пятнышках, цепочка с подвеской, ботинки армейские… Деревенские так не одеваются. Галоши да шлепанцы — вот обувь унисекс на все времена и для любого возраста.
Они вернулись в машину и некоторое время ехали молча. Из динамиков журчало радио, выдавая задорное про камикадзе, которого так любит небо. Справа от дороги разлеглись сопки, поросшие березняком и редкой лиственницей. Слева мелькнула голубая полоска реки. На распаханных полях раскатывали сеялки. Безмятежное солнце потихоньку скатывалось на запад, жаворонки вылетали из-под колес и взмывали в небо. Перебежал дорогу суслик, вспорхнула стайка перепелок. Тишина и покой царили в мире. А орлы, что кружили высоко в небе, казалось, охраняли этот порядок, не замутненный болью и бедой.
Но боль и беда сидели сейчас у них за спиной. Ирина всю дорогу молчала, смотрела пустыми глазами в окно. Лицо ее осунулось и почернело. Похоже, она уже простилась с сыном. Юля иногда бросала на нее взгляд в зеркало заднего вида и даже боялась представить, что могла сейчас испытывать эта женщина — худая, мигом постаревшая, сломленная горем мать.
Проселочная дорога сменилась асфальтом, и когда впереди показался Каменный Брод, Никита заговорил снова:
— Он мог заехать со стороны Миролюбова. Так даже удобнее и ближе, если он добирался из соседней области. Поэтому мы его машину не видели.
— Но он остановился в Каменном Броде, — возразила Юля. — Что же он туда-сюда мотался?
— Мог и не мотаться. Сильно сомневаюсь, что в здешнем мотеле аншлаг. Назначил нам встречу, а сам вряд ли в нем живет. Поболтает с нами в кафе и спокойно уедет восвояси.
Мотель для дальнобойщиков с громким названием «Версаль» на дворец не походил вовсе. Небольшое одноэтажное здание, обшитое сайдингом, расположилось метрах в пятидесяти от трассы. Рядом с мотелем в клумбе, где распускались чахлые тюльпаны, спала рыжая дворняжка, безмятежно выставив на солнце розовое пузо. Услышав шум мотора, она приоткрыла глаза, но даже головы не подняла и снова погрузилась в сладкую дрему.
— Пойду, поинтересуюсь, не остановился ли у них Завадский, — сказал Никита, открывая дверь. — Заодно спрошу, что они знают о падении самолета. Если не вернусь через пятнадцать минут, свети фонариком в небо.
— Зачем? — усмехнулась Юля.
— Ну, кто-нибудь заметит и меня спасет. Или пришельцы, потерявшие корабль, или Бэтмен.
Никита поднялся по ступенькам в мотель, а Юля вышла из машины. Спросила Ирину, не нужно ли ей чего, но та молча покачала головой и отвернулась. Юля вздохнула и огляделась по сторонам. Заприметив неподалеку водопроводную колонку, она достала из салона почти пустую бутылку из-под минеральной воды, вылила ее содержимое на землю и неторопливо отправилась за водой.
Поодаль за трассой мальчишки лет семи-восьми играли в футбол. Вместо ворот у них были стопки кирпичей. Один из мальчишек сильно поддал ногой мяч, и он, перелетев через дорогу, покатился к Юле, подпрыгивая на кочках. Она выставила ногу и ловко придавила беглеца к земле, ожидая, когда один из игроков подбежит к ней. Мальчишка в белой футболке с мультяшной тачкой не заставил себя ждать.
— Тетенька, отдайте мячик!
— Забери! — улыбнулась Юля и ногой подтолкнула мяч к пацану.
Тот подхватил его с земли и хотел было броситься к друзьям, но передумал, швырнул им мяч и вернулся к Юле.
— Это ваша машина? — с интересом спросил он.
— Моя!
— Красивая! Но у дяди Саши круче! У него джип! Но ваша мне тоже нравится, — мальчишка с важным видом обошел вокруг «Тойоты» и посмотрел на Юлю. — Вы воды хотите набрать? Только тут она ржавая. Хотите, я из дома принесу? — И серьезно, по-взрослому представился: — Меня Мишкой зовут. А вас?
— А меня Юлей. Держи бутылку!
Мишка опрометью бросился к воротам и исчез за ними. Юля вернулась к машине. Из мотеля вышел Никита. Юля направилась к нему.
— Завадский здесь не останавливался. И вообще в мотеле ни одного постояльца, — сказал Никита. — Про самолет они ничего не слышали. Вот такая ботва, Юлия Владимировна. Кстати, можем у них пообедать, я спрашивал. Хочешь?
— Хочу! — кивнула Юля. — Надо бы Ирину пригласить, но, боюсь, откажется. Даже из машины не вышла. Мишку дождемся и пойдем.
— Какого Мишку? — удивился Никита. — На минуту девушку оставишь, а она тут же хахаля себе подцепит!
— Вон мой хахаль, от ворот бежит, сейчас штаны потеряет! — усмехнулась Юля.
К ним и впрямь мчался Мишка с бутылкой наперевес. Следом за ним вышла пожилая женщина в домашнем халате и в пластиковых шлепанцах на босую ногу.
— Вот! — сказал, отдуваясь, Мишка и протянул Юле бутылку. — Вода из скважины. Чистая!
— Спасибо! — сказала Юля и глянула на женщину. — Здравствуйте! Вот, воды у вас одолжили!
— Здравствуйте, — нараспев сказала женщина. — Воды не жалко. Она у нас вкусная! А вы небось к Сашке Коровину приехали? Так его дом самый большой в селе, вон красная крыша виднеется.
— А с чего вы решили, что к Коровину? — удивилась Юля.
Женщина пожала плечами.
— Так только к нему на дорогих машинах катаются, вот я и подумала…
— Нет, мы по работе, мимо проезжали, — вмешался Никита. — Скажите, вы слышали о том, что в лесу недалеко отсюда самолет разбился?
Женщина недоуменно вздернула брови.
— Самолет? Это куда же он упал?
— Туда, где колония раньше была, — сказала Юля, с изумлением наблюдая за метаморфозами на лице собеседницы. Она нахмурилась, глянула исподлобья, но тотчас улыбнулась, только улыбка была неискренняя, фальшивая. Юля поняла это по глазам женщины, которые утратили добродушное выражение и смотрели теперь настороженно и даже сердито.
— Мы тут на отшибе живем, мало что слышим. Начальство к нам не заглядывает, глава сельской администрации на сходы не приглашает, мы и знать ничего не знаем…
Никита, похоже, на смену ее настроения не обратил внимания.
— А ночью недавно грохот или типа взрыва ничего не ощутили? Огненного шара в небе не наблюдали?
— Ничего мы не слышали, не видели! — почти взвизгнула женщина. — Ходите здесь, вынюхиваете! Шпиёны! Убирайтесь, а то позвоню, живо вам мозги на место вставят!
И прикрикнув на Мишку, чтобы шел в дом, заторопилась к воротам. Но прежде чем закрыть их за собой, бросила на Никиту и Юлю короткий взгляд, в котором ясно читались ненависть и страх.
— Чудны́е тут люди! Дикие какие-то! Чего-то они боятся. Или кого? — негромко сказала Юля, вяло ковыряясь вилкой в тарелке. Остывшие макароны с кусочками мяса под названием «гуляш» выглядели неаппетитно и в рот не лезли. Никита не ответил, лишь вопросительно уставился на Юлю, ожидая продолжения. Но она покосилась на хозяйку мотеля, в кафе которого они пытались перекусить. Хозяйка торчала за стойкой и даже не скрывала интереса к единственным посетителям — странной парочке, подкатившей незадолго до того к мотелю.
Шикарную тачку она видела во второй раз, да и подруга на днях рассказала о нахальной брюнетке, поставившей на место горластую Любку — продавца магазина, который местные упорно называли сельпо. Выходит, девица вернулась, да еще в компании с худым, но симпатичным парнем — пронырливым и любопытным, одолевшим ее расспросами, на которые она не знала, как отвечать, и поэтому больше отнекивалась.
Конечно, она позвонила кому следует после разговора с ним. Но парня, похоже, интересовали совсем другие вещи: упавший самолет, постоялец, который должен был бы остановиться в мотеле, а не то, о чем она вначале подумала. Об упавшем самолете в этих краях слыхом не слыхивали, хотя несколько дней назад пронеслись с диким ревом мимо села армейские грузовики, переполошив всю округу. К счастью, на том все и закончилось. А вскоре Сашка Коровин, переодевшись в красивый костюм и замшевые туфли, укатил в город. Значит, все было в порядке, и село успокоилось…
Парочка уселась в дальнем углу, пережевывала гуляш и вполголоса о чем-то говорила, замолкая каждый раз, когда она подходила ближе: то пыль протереть, то салфеток добавить в дешевые пластиковые салфетницы. Понять, что обсуждала красавица-брюнетка с быстроглазым пареньком, так и не получилось. Отдельные слова ясности не добавили.
Наконец подозрительные визитеры расплатились и вышли из кафе. Хозяйка проводила их взглядом и поднесла к уху телефон.
— Здесь они до сих пор, — сказала она в трубку. — Ищут кого-то, а еще про самолет спрашивали. Ты слышал, вроде упал в бору?
Трубка что-то пробурчала в ответ. Женщина вздохнула, опустила телефон в карман фартука и подошла к окну. Парень и его девица стояли возле своей машины и что-то оживленно обсуждали. Парень энергично размахивал руками и вертел головой по сторонам. Девушка сердито хмурилась и явно пыталась его в чем-то убедить. Хозяйка снова вздохнула, достала блокнот, куда заносила заказы клиентов, и записала номер машины. Наверняка те, кому это нужно, его знали. Но она была очень старательной и решила, что лишний раз проявить усердие никогда не поздно и ей оно обязательно зачтется.
У мотеля стояла пыльная «Нива», около которой вертелся Мишка. То ли бабка его решила, что опасность миновала, то ли шустрый пацан попросту обхитрил ее. Завидев Юлю, он заулыбался и помахал рукой.
— Пойду-ка куплю что-нибудь вкуснее твоей воды в дорогу, — негромко сказал Никита и снова направился к мотелю.
В окне кафе маячила его хозяйка.
— Вы уже уезжаете? — спросил Мишка и с любопытством глянул на Ирину, которая открыла дверцу машины и вышла наружу.
— Где здесь туалет? — спросила она тихо, и, когда Юля показала, медленно направилась к белому зданьицу рядом с мотелем.
Юля вновь посмотрела на Мишку:
— Ты не знаешь случайно, кто на этой машине приехал? — и кивнула на «Ниву».
— Дядька незнакомый, — не задумываясь, выпалил Миша. — Он тут ночевать будет!
— Как он выглядит? — поинтересовалась Юля, хотя и без того знала, что услышит в ответ.
— Ну, такой! Большой! В военных штанах! Да он только что в кафе прошел за вашей спиной!
Мишка еще что-то сказал, кажется, попросился посидеть в машине. Юля махнула в ответ, нащупала в сумочке шокер и переложила его в карман куртки, а затем чуть ли не бегом направилась в кафе. Мишка проводил ее недоуменным взглядом.
В обеденном зале она сразу увидела Завадского. Он сидел в том же углу, за тем же столом, что и они с Никитой за несколько минут до этого, и неторопливо поедал какой-то супчик. Никита устроился напротив. И, склонившись к полковнику, похоже, в чем-то его убеждал, но тот слушал его с непроницаемым видом. Хозяйка «Версаля», снова торчавшая за стойкой, разве что руку к уху не приложила, чтобы услышать, о чем говорят в дальнем углу. И недовольно покосилась на Юлю, которая тараном прошла сквозь шторку из пластиковых лиан. Завадский одарил ее неприветливым взором, а Никита лишь глянул через плечо и снова уставился на полковника. Юля подошла и нахально уселась рядом.
— …Только не говорите, что это был «Ан-24», — нетерпеливо сказал Никита. — На самом деле это имитация катастрофы. Причем никто особо не старался придать ей хоть немного правдоподобности!
— Даже так? — равнодушно изрек Завадский и потянулся за куском хлеба. Откусил и принялся вновь равномерно двигать ложкой, поглощая супчик, словно это было делом всей его жизни.
Никита скривился.
— Любой человек с каплей мозгов заметит, что борозда от упавшего объекта куда шире той, что оставил бы самолет. Повсюду следы тяжелой техники, на которой с плаца увезли нечто иное. Кстати, как вам удалось столь живописно разбросать обломки? Мастера инсталляций прямо! Я ведь почти поверил!
— Чушь несете, молодой человек! — хмыкнул Завадский.
Отложив ложку, он вытер губы салфеткой и подтянул к себе тарелку с парой разваренных голубцов.
— Чушь? — взвился Никита. — Вы за идиота меня держите? На прошлой неделе что-то свалилось на бывшую колонию, следом, получается, «Ан-24» грохнулся. Но люди вокруг ничего не слышали, не видели, разве что как туда-сюда мотались военные машины! Допустим, дело было ночью, спали, ни вспышки, ни хлопка не заметили. Кстати, где ваша команда? Что-то никого из спасателей не видно! Где вертолеты, спецсредства, ракеты в воздух и прочие штучки поисковых операцией?
Завадский с досадой отбросил вилку, отодвинул тарелку с недоеденным голубцом и обвел взглядом Никиту и Юлю.
— Поешь тут с вами! Прикатили раньше времени, устроили допрос, что, отчего? С какой стати я должен вам объяснять? Не того полета птички, понимаете? Видеозапись принесли?
— А с какой стати мы должны ее показывать? — рассердился Никита. — Вы нам ничего не хотите рассказать, а мы должны преподнести вам ее на подносе?
— Дай! — Завадский протянул руку. — Ты ж не хочешь, чтобы ее изъяли силой? А так, по доброму согласию, может, и расскажу что-нибудь интересное.
Никита посмотрел на Юлю, она едва заметно кивнула, и тогда он нехотя достал из кармана телефон и продемонстрировал Завадскому видеозапись. Полковник просмотрел ее с каменным лицом, а когда поднял голову, его глаза смотрели как два ствола.
— Откуда у вас это?
— Есть свидетель! — холодно ответил Никита. — Точнее, был. Неделю назад он переслал мне запись и после того бесследно исчез. Так что не надо убеждать нас в крушении самолета, который мониторил очаги возгорания. Обычно для этого достаточно вертолета, а не такая дура под тридцать метров!
— Кто свидетель? — быстро спросил Завадский, но Никита покачал головой.
— Сначала пара вопросов. Вы, собственно, кто? Без сказок про МЧС и отряд спасателей. И что там все-таки упало?
Завадский помолчал, осмотрелся по сторонам, уперся взглядом в застывшую как соляной столб хозяйку заведения, затем вынул из кармана пачку сигарет, поискал глазами пепельницу. Над баром висела красная табличка «У нас не курят». Завадский поднялся, снова бросил взгляд на вытянувшую шею хозяйку и предложил:
— Выйдем на улицу, тут слишком много любопытных!
Хозяйки заведения покраснела. Последнюю фразу она расслышала четко. Пробормотав что-то под нос, женщина скрылась в подсобке, но оставила дверь приоткрытой. Завадский достал кошелек, пару купюр придавил солонкой и направился к выходу. Юля и Никита последовали за ним, не заметив, что из темноты подсобного помещения за ними следил чей-то откровенно злой взгляд.
На улице вечер уже вступил в свои права. Небо потемнело, воздух стал прохладнее, гуще, насыщеннее запахами — свежескошенной травы, парного молока, дровяного дыма. Багровое солнце садилось в тучу, что разлеглась на горизонте. Его лучи, подбив облака розовой каймой, вырвались наружу, рассыпались веером над тайгой, горами, степью. Крыши домом, вершины деревьев отливали золотом. Далекие горы розовели в предзакатном мареве и, казалось, плавали в воздухе.
По дороге, которая вела к Каменному Броду, двигалось стадо коров — сытых и важных. Его сопровождал бородатый пастух на лошади. Он то и дело щелкал длинным бичом и покрикивал на буренок, замедлявших шаг, чтобы отщипнуть травы на обочине. Два крупных овчара-кавказца четко контролировали ситуацию, не позволяя коровам отклониться от маршрута и забрести в придорожные чертополохи.
Мишки на улице уже не было. Несколько минут назад бабка загнала его домой. Пацан пытался сопротивляться, да только она оказалась сильнее. Утащила за шиворот да еще дернула за ухо за неповиновение. Ирина ходила возле машины и непрерывно курила, искоса поглядывая на троицу, которая пристроилась на скамейке рядом с мотелем.
Завадский тоже курил, угрюмо уставившись в одну точку. По лицу было заметно, что он напряженно думает.
— Я из ФСБ. Имя настоящее. Здесь в служебной командировке после инцидента, — наконец произнес он.
— Что там все-таки упало? — быстро спросил Никита.
Завадский поморщился.
— Самолет!
Никита в ответ презрительно скривился и посмотрел на Завадского с нескрываемой иронией.
— Да ладно!
— Не ладно, а вправду самолет! Но не гражданский, а военный. Новейшая разработка!
— Ничего себе! — округлил глаза Никита. — Но отчего вдруг свалился?
— Мы почти ничего не знаем, — ответил Завадский, не обратив внимания на его тон. — А вам такие вещи вообще знать не положено. И лезть в эти дела запрещается! Надеюсь, вам знакомо понятие «государственная тайна»? — И уже не спросил, а приказал, с металлическими нотками в голосе: — Кто снимал падение?
— Вот скука! — протянул Никита, однако глаза его хищно горели. Он уже предвкушал сенсацию. — И что нам с ваших откровений? Выходит, нельзя даже на источник сослаться, чтобы дать в номер информацию о падении секретного военного самолета?
— Парень, я не шучу! Никаких информаций в номер! Иначе беды не оберешься! А сейчас искренне советую сказать, кто снимал падение самолета?
— Скажи ему! — буркнула Юля. — Все равно от него ничего не добьешься! А так, глядишь, польза будет… — и перевела взгляд на Завадского. — Насколько я понимаю, не все ладно с этим самолетом? Производственные неполадки, ошибка пилота или вдруг, о ужас, диверсия?
Про диверсию она сказала с легким смешком, проверяя реакцию Завадского. Но тот не дрогнул лицом, и слова Юли, казалось, пролетели мимо его ушей.
Никита замялся, затем нехотя сказал:
— Максим Величко. Вон, у машины его мать стоит. Он жил в Миролюбове, ночью снял падение, как он думал, НЛО, и прислал мне на всякий случай видео с коротким сообщением.
Полковник не сводил с него глаз, смотрел мрачно, исподлобья.
— С каким же?
— «Иду ловить пришельцев. Если что, считайте меня коммунистом». И смайлик. После этого никто его не видел. Куда пропал, неизвестно! Может, ваши коллеги задержали как свидетеля?
Сказав это, Никита запоздало подумал, что их с Юлькой тоже могут легко упрятать в застенки как свидетелей, и невольно прикусил язык. Судя по встревоженному лицу Юли, она подумала о чем-то похожем. Завадский наконец отвел от Никиты взгляд и о чем-то задумался.
— А как насчет девушки? Пошел на свидание и остался у нее?
— Ботаник он! — махнул рукой Никита. — Девушки у него нет, и сбежать он не мог. Он в деревне от армии косил и особо не высовывался. Думаем, он купаться пошел. Мы нашли тот ракурс, с которого он снимал, — с мостков на озере. Там он ваш самолет увидел, побежал посмотреть. Может, его летчики — того? Или военные?
— Летчики? Какие еще летчики? — пробормотал Завадский. — Пилот тут ни при чем. А военные приехали позже. Хотя… Если рассчитать маршрут…
— Вы о чем? — нетерпеливо спросил Никита.
Завадский вскинул голову. Взор его вновь стал ясным и требовательным.
— Мне нужны фотография и паспортные данные Максима. И, по возможности, быстрее!
— Это все в полиции есть, — ответила Юля. — Ирина подала заявление об исчезновении сына. Можете у них взять, заодно пообщаетесь с коллегами. Наверняка у них больше информации.
Завадский покачал головой.
— Нельзя в полицию. Вам еще непонятно, что это был за самолет?
— А если Макса нашли военные, те, что обломки собирали? — не сдавался Никита. — Мало ли? Он мог в темноте в овраг упасть, ногу сломать и валяться там без сознания.
— Хорошо, я узнаю, — коротко сказал Завадский и вынул мобильный. — Сбросьте мне видео и ваши номера телефонов. Завтра созвонимся, передадите данные Максима. И не болтайте, договорились?
Получив вожделенное видео, Завадский не прощаясь пошел к машине. Никита и Юля молча смотрели, как «Нива», круто развернувшись, направилась в сторону Миролюбова.
— Не нравится мне этот тип, — сказала Юля. — По сути, он нас по-крупному поимел. Информацию выудил, а сам ничего не сказал.
— Еще как поимел! — вздохнул Никита. — Но, может, Макса найдет? Это сейчас важнее! Жалко, конечно, что Завадский тебе не понравился.
— С чего вдруг? — рассердилась Юля. — Ерунду не городи!
— И совсем не ерунда! — Никита сделал вид, что хочет обнять Юлю.
Но она оттолкнула его руки и направилась к машине, поводя плечами, словно стряхивала с себя что-то липкое, неприятное. Никита догнал ее, попытался поймать ее взгляд, а когда не получилось, льстиво улыбнулся:
— Радость моя, тебе ж нет равных в соблазнении мужиков. Не заметила разве, как полковник на тебя смотрел? Чуть не сожрал глазами! Не могла этим воспользоваться?
Юля фыркнула. Всю нервозность как рукой сняло. Увидев, как изменилось настроение подруги, Никита вдохновенно продолжал:
— А что? Я в кино такое видел. Шпионка соблазняет важного мужика и выведывает у него секретный план нападения армян на водокачку.
— Я женщина порядочная! — усмехнулась Юля. — Замужняя, мужу верность блюла, блюду и блюдеть буду.
— Будешь, будешь блюдеть, — рассмеялся Никита и подтолкнул ее к машине. — Ну что, Мата Хари — дубль два, поехали домой? Давай я машину поведу? Хотя бы до трассы, как в прошлый раз.
Юля бросила ему ключи и с облегчением заняла пассажирское место. Она ни в какую не призналась бы Никите, что эта поездка вымотала ее вконец и что его предложение вести машину ее несказанно обрадовало. Появилась возможность расслабиться и даже вздремнуть, если никто не полезет с разговорами. Ирина подалась вперед, хотела, видно, о чем-то спросить Никиту, но по его лицу поняла, что он не намерен вдаваться в объяснения. Вздохнув, она сжалась в уголке сиденья и принялась вновь смотреть в запыленное окно.
Никита сел за руль и тронул машину с места. Выезжая со стоянки, они едва не столкнулись с серебристым «Лэндкрузером». Из громадного, как танк, внедорожника выбрался коренастый мужчина лет пятидесяти в светлом костюме и быстрым шагом направился в мотель. И почти мгновенно выскочил на крыльцо вместе с хозяйкой «Версаля».
— Чудны дела твои, Господи! — пробормотал Никита, разглядев в зеркале заднего вида, что женщина машет вслед им рукой, а мужчина орет на нее и в ярости бьет кулаком по перилам крыльца.
Измучившись в дороге, Юля уснула с твердым намерением проспать на работу. Редактор модного журнала не опаздывает: он задерживается. И несть числа причин, по которым он может задержаться на час, два, а то и вовсе явиться к обеду.
Ее любимой отмазкой была «визит в управление культуры». Управление мало того что рассылало уйму пресс-релизов, но еще и дергало редакторов СМИ по всякому поводу. Правда, с Юлей предпочитали не связываться, знали, все равно поступит по-своему, а станешь давить, выставит управление в невыгодном свете. Поэтому к ней обращались только в случае крайней необходимости, и просьбы разместить тот или иной материал звучали редко и очень вежливо.
Но, тем не менее, проспав на работу, Юля привычно звонила секретарю, сообщала, что сидит на нудном заседании и будет не раньше чем через час или два. После поездки в Миролюбово она решила воспользоваться давней уловкой и с утра отправиться на «заседание в мэрию».
Однако спала она неспокойно, металась, несколько раз просыпалась, расправляла сбившуюся простыню, пила воду и опять погружалась в омут тревожных сновидений. И проснулась, когда первый луч солнца заглянул в окно. Взглянула на часы — почти шесть, и вздохнула, так рано она давно не поднималась. Пыталась заснуть опять, но не получилось. Неприятные мысли лезли в голову, будоражили и окончательно разогнали остатки сна. Она встала и направилась в душ, с грустью осознав, что придет на работу вовремя.
После прохладного душа мысли не повеселели. Мир будто отгородился стеной из толстого стекла, прозрачной, но абсолютно непробиваемой. Беспокойство росло, не давало сосредоточиться на банальных мелочах. Юля упустила кофе на плите, нарисовала криво стрелку на глазах, забыла на столе ключи от машины и вернулась за ними, но оставила в прихожей пакет с мусором. Злая и несчастная, она прилетела на работу за полчаса до начала рабочего дня, каким-то чудом проскочив утренние пробки на дорогах.
К ее удивлению, она была не одинока в своем несчастье. У здания редакции, на развалах детской карусели, чудом не выкорчеванной при модернизации, сидел с убитым видом Никита. Заметив подъехавшую машину, он нехотя встал и направился к Юле.
— Чего смурная с утра? — спросил он, не озаботившись приветствием.
— На себя посмотри! — огрызнулась Юля, открывая дверь. — Вчера спать легла по-детски, в половине одиннадцатого, а в шесть уже глаза нараспашку! А ведь собиралась дрыхнуть до десяти.
Никита вздохнул.
— Такая же фигня! Кофе есть?
— Куда он денется? — вздохнула Юля и распахнула дверь в кабинет.
Первым делом она включила кофеварку. Получив чашку с вожделенным напитком, Никита принялся пить его торопливо, короткими глотками, при этом лицо его было сосредоточенным, а взгляд устремлен в чашку, будто там, на ее дне, он пытался найти ответы на все вопросы. Юля медленно потягивала кофе и терпеливо ждала, когда Никита созреет и объяснит свою тревогу.
И тот, поставив полупустую чашку на стол, привычно нацепил на лицо ухмылку и проникновенно поинтересовался:
— Скажи, дорогая, ты себя откровенной дурой не чувствовала? В смысле, вчера?
— Не уточняй, я и так поняла, что вчера, — вздохнула Юля. — Я от этого спать не могла. Представляешь, проснулась от понимания, что я круглая дура!
— Редкое ощущение? — хихикнул Никита.
— Не то слово! Обычно я себя иначе оцениваю. Красивая, умная, временами загадочная. Одним словом — бриллиант чистой воды! А тут… Крепко бьет по самолюбию.
Юля задумалась, бессмысленно уставившись в окно. Едва пригубленный кофе остывал. Над ним потихоньку умирали струйки пара, становясь все тоньше и слабее. Никита, обхватив коленку руками, молчал, напряженно вглядываясь в ее лицо. Наконец не вытерпел:
— И все-таки, с какого момента?
— После признания Завадского, — медленно сказала она. — С чего вдруг он разоткровенничался? Мог бы и про самолет промолчать, и про то, где служит, не говорить. Документы не предъявлял, в полицию обращаться не хочет. Странный он какой-то для фээсбэшника.
— Самое смешное, что меня поедом жрут те же самые мысли! — признался Никита. — Зачем про самолет сказал? Лично я на НЛО ставил. Мутный тип какой-то. Не верю ему.
— На встречу не пойдешь?
— Не пойду. Я с утра ему фотку и данные Максима отправил по телефону. Лично у меня другие планы.
— А, — вспомнила Юля, — ты же говорил, что появилась какая-то мысль насчет Макса. Что придумал?
— Да так, кое-что. Много пока неясного. Как только что-то сформируется, расскажу, не бойся! — туманно сказал Никита. — Пойдем прогуляемся в ГУВД, к нашему другу Миронову. Дадим ему волшебного пенделя, чтоб работалось лучше.
— Он нас звал? — засомневалась Юля. — Боюсь, что общаться с нами ему не захочется. Запрется в кабинете, как только узнает, что мы приперлись.
— Так мы ему не скажем. Даже звонить не будем. А в полицию проникнем через пресс-службу. Впервой, что ли?
Сотрудники пресс-службы городского УВД были уже на местах. Выкушав с ними по чашке чая и наскоро поболтав о текущих делах, Юля и Никита отправились искать Кирилла Миронова. Поиски не затянулись. Старого знакомого, старшего оперуполномоченного уголовного розыска Миронова, они перехватили по дороге из туалета, причем, завидев гостей, майор полиции попытался сбежать. Сообразив, что деваться некуда, он лишь тяжело вздохнул.
— О, господи! — простонал он и закатил глаза. — Снова вы? И опять вдвоем? За что мне эта злая беда?
— Миронов, это уже неприлично! — возмутилась Юля. — Мы к тебе с открытым сердцем, а ты? Я в шоке, Кирилл!
— Аналогично! — парировал Миронов, не то ухмыльнувшись, не то скривившись. — Как встречу вашу сладкую парочку, аж зубы сводит. Чего вас принесло с утра пораньше?
— По делу, естественно, — ответил Никита. — А ты думал, мы к тебе на чай закатились?
На лице майора ясно отпечатался щедрый набор тех выражений, которые он не посмел озвучить при даме, но, сообразив, что деваться некуда, отпер кабинет и вежливо пропустил даму вперед. Никита ринулся следом, но Миронов придержал его за шиворот, вошел сам, и только тогда Никита проник в святая святых, пожалуй, лучшего опера местного угрозыска.
— Слушаю внимательно! — довольно грубо сказал Миронов.
Видно, решил, что обидятся и уйдут. Но не на тех напал!
С Никитой Шмелевым Кирилл познакомился, когда тот еще не летал в заоблачных высотах столичных СМИ, а трудился на благо городской журналистики. Вспоминать те времена Кирилл не любил. Молодой и неопытный Шмелев махом разрушил громкое уголовное дело об убийстве.
Спустя год Шмелев и Быстрова совместными усилиями распутали еще одно сложное дело, после которого с насиженных мест полетела почти вся областная администрация. Никита оказался в больнице с разбитой головой, да и Юля едва не погибла. А год спустя та же милая парочка оказалась замешана в чрезвычайно запутанном деле кровавого маньяка, сгубившего почти десять человек. В жизни Миронова это было самым неприятным эпизодом. Мало того что начальство ежедневно имело на ковре за пробуксовку разыскных мероприятий, так еще и выговор получил с занесением в личное дело. На фоне повальных увольнений во время реформенной возни в МВД этот провал едва не стоил ему погон.
Вспомнив о прошлых мытарствах, Миронов помрачнел еще сильнее. Шмелев и Быстрова сидели напротив с невинными ангельскими лицами, а он лишь стиснул кулаки от бессильного бешенства и подумал, с каким наслаждением вытолкал бы этих наглецов в шею. Но он знал, что с прессой лучше не связываться, поэтому решил сначала выяснить, с какой стати они с утра пораньше явились в полицию.
«Чего я так реагирую? — попытался успокоить себя майор. — Ну, пришли! Ну, спросят что-нибудь! Может быть, даже что-то полезное скажут и в ходе розыска пригодится. Они же просто так не ходят!»
Разумные доводы, однако, разбивались вдребезги о монументальное, четко прописанное осознание, что эти двое уже не раз обскакали его в розыске преступников, прибавили седых волос, уйму ненужной работы, ругани с начальством. Да и растоптанное самолюбие ядовито похихикивало: «Что ты за мент, Миронов, если два сопляка-шелкопера оказались шустрее тебя?»
А как сложилось бы все замечательно, раскрути он вовремя громкие дела до звездных орбит. Глядишь, и новая звездочка не заставила бы ждать, а вдохновленное успехами начальство, утирая скупую слезу, одарило бы ко Дню полиции щедрой премией. Чем не праздник сердца?
Праздника, однако, не получилось.
Начальство мстительно припомнило, что все оперативно-разыскные мероприятия пошли псу под хвост, а журналисты, по сути, посадили полицию в лужу. Премию не дали ни ко Дню полиции, ни по итогам года. Звездочка подполковника, помаячив на горизонте, булькнула в неизвестность после ехидной статьи Шмелева в столичной газете. Правда, о самом Миронове он написал хорошо, а то ведь и в постовые могли разжаловать…
Вспомнив, что он, собственно, в кабинете не один, Миронов очнулся от тяжких дум и с удивлением посмотрел на Юлю и Никиту. Странное дело, но они терпеливо ждали, пока майор придет в себя.
— Слушаю! — строго повторил он.
Юля вздохнула.
— Кирилл, плохо ты что-то выглядишь! Нервный весь, напряженный! Дома проблемы или по службе?
— Дома нормально! — ответил сердито майор. — И по службе все было хорошо, пока вы не появились. Чего надо?
— Юля, тебе не кажется, что майор Миронов не очень рад нас видеть? — задумчиво спросил Никита.
— Кажется, — скорбно кивнула она.
— Наверно, мы зря пришли? Время у человека отнимаем?
— Не говори. Я вся извелась, сил нет, как волнуюсь. Аж ногу свело!
— Тогда пойдем?
— Пойдем! — согласилась Юля. — Ну их, эти дела! В конце концов, какое нам дело, сколько висяков будет у наших доблестных полицейских?
— А ведь они сами, через газеты и телевидение обращаются к гражданам, мол, не ленитесь, звоните, сообщайте, — припомнил Никита. — Неужели это пустые слова?
— Не может такого быть! — картинно ужаснулась Юля. — Российские полицейские очень ответственные и порядочные. Может быть, ленивые немного, но это ведь не самое страшное? Главное, что люди хорошие!
Миронов слушал их с нескрываемым отвращением.
— Все? — зло поинтересовался он. — Выступили? Или будут еще отдельные бенефисы? Говорите, зачем пришли, у меня работы полно!
— Злой ты, Кирилл! — надулся Никита.
— Я — добрый! Что надо?
С Никиты слетела шелуха дурашливости. Он подвинулся ближе и вкрадчиво произнес:
— Нужна информация о неопознанных мужских трупах за последнюю неделю.
— О, это не ко мне! — обрадовался Миронов. — Неопознанными жмуриками другие подразделения занимаются, а мы — убойный отдел. Хотите, дорогу покажу?
— Да знаем мы, кто ими занимается! — досадливо отмахнулся Никита. — Если б все так просто было, без балды сходили бы. Но ты сам знаешь: запросы, ответы… Это по линии МВД все быстро приходит, нам же могут и отказать. А дело не ждет!
— А конкретнее? — осторожно поинтересовался Кирилл.
— Конкретнее, нам нужно, чтобы ты сообщил обо всех свеженьких покойниках, найденных в области, а еще сделал запрос в соседнюю.
Миронов молча посмотрел на Никиту, затем перевел взгляд на Юлю. Та развела руками.
— Вы ведь не просто так интересуетесь? — спросил Кирилл. — Что-то случилось?
— Случилось! — мрачно кивнул Никита. — И если наши подозрения верны, мы облегчим полиции хотя бы часть работы. Ну, а не верны, чего ж мы будем зря вас гонять?
— Хорошо! — сдался Миронов. — Запрос сделаю! Что вас конкретно интересует? Пол, возраст, криминальный труп или нет?
— Нас интересует либо попавший в больницу мужчина, что маловероятно, либо труп недельной давности, молодой брюнет около двадцати лет, светлые глаза. Труп необязательно криминальный. Но, возможно, имеется нечто, что затруднит его опознание. Причем, Кирилл, перспективнее его искать у ваших коллег в соседней области.
— Идет! — сказал вдруг повеселевший Миронов. — Сделаю! Позвоню на днях.
— Ты сейчас сходи! — попросил Никита.
— Не борзей!
— Как хочешь, — пожал плечами Никита. — Если выяснится, что преступление можно было раскрыть по горячим следам, а ты не почесался, начальство этого не оценит.
— От кого же начальство узнает? — хмыкнул Миронов.
— От меня! — одновременно произнесли Никита и Юля.
Миронов поджал губы.
— Ладно, шантажисты! Пойду, сводки возьму да попрошу запрос отправить. А вы сидите тут пока, и — ни гу-гу!
Майор вышел, плотно закрыв за собой дверь. Юля повернулась к Никите.
— С чего вдруг он обрадовался?
— А что ж не радоваться? Если труп найдут на территории соседей, это уже не его головная боль.
— Получается, если Макса убили, труп надо искать там?
— Сама посуди, от Миролюбова до соседней области рукой подать, минут тридцать езды. Ну, это в том случае, если убийца имел голову на плечах и хотел замести следы. Но, сама понимаешь, труп вообще можно не найти! Утопили в реке, сожгли, сбросили в карьер и присыпали породой… Как говорится, чем дальше в лес, тем толще партизаны!
— Фу! — скривилась Юля. — Какие страсти! Кому это нужно? Макс — не мафиози и не криминальный авторитет. И вообще, что это за цинизм? Как тебе не стыдно?
— Профессия, черт ее побери! — вздохнул Никита. — Мать Макса в нашем морге уже была — нет его там! Заявление она, понятное дело, написала, но по месту жительства, правильно? А как у нас разыскивают людей, ты и сама в курсе. Макс совершеннолетний, да еще от армии косит. Значит, интересен одному военкомату, а они сами розыском отказников не занимаются. Только через полицию! Все, круг замкнулся! Он же не ребенок пятилетний, не уголовный преступник, не душевнобольной, не зэк, чтобы искать его со всем усердием. Полиции по барабану, что он не пьет, что из дома ушел в старых штанах и шлепанцах. Никого это не волнует по большому счету…
Миронова не было минут сорок. Он появился в дверях с тощей пачкой бумаг, бдительно оглядел кабинет, как будто за время его отсутствия в него набежала шайка разбойников, раскурочила сейф и выкрала секретные документы и, самое важное, электрочайник известной фирмы, привыкшей думать за хозяев.
— У нас два трупа такого возраста, — с ходу сказал Миронов. — Но они вам не подходят. Один «подснежник», его недавно нашли под теплотрассой. Труп скелетированный, видать, еще с прошлого года лежал. Судя по останкам — мужчина лет двадцати-тридцати. Второй — жертва ДТП, нашли за городом. Гляньте, не ваш?
Никита бегло взглянул на фотографию и покачал головой.
— У соседей такой труп всего один, — продолжил Миронов и сунул Никите распечатанное фото. — Тоже на дороге нашли, в кювете.
Никита посмотрел на фото, и лицо его перекосилось.
— Нашелся Максимка! — тихо сказал он и посмотрел на майора. — Что с ним случилось?
— Черепно-мозговая, — ответил Миронов, взглянув в сопроводительную записку. — Или случайное дорожно-транспортное, или убийство. Второе — скорее. Одна прижизненная рана на затылке, остальные — следы волочения и падения с высоты. Скажете, что происходит? Откуда знаете парня?
— Скажем! — кивнула Юля. — Господи, ужас какой! Надо теперь матери сообщить! Бедная Ирина!
Майская погода наконец показала свой непредсказуемый нрав. Жара, которая еще не успела надоесть горожанам, внезапно сменилась холодом с пронизывающим ветром. Синоптики осторожно обещали проливные дожди, а в горах — снег. Улицы опустели, прогуливаться под моросящим дождиком в выходной день никому не хотелось. По этой причине в городском парке было пустынно. Бармены летних кафе кутались в куртки, ежились и поминали недобрыми словами хозяев, решивших, что в такую погоду кто-то пойдет на шашлыки и пиво.
В длинном, напоминавшем конюшню, летнем кафе с оптимистичным названием «Надежда» сидел человек лет пятидесяти и неторопливо потягивал из чашки не то чай, не то кофе. От чашки шел парок. На столе валялись обертка от шоколадного батончика, пачка сигарет, стояла бумажная тарелка с недоеденным куском пиццы. Дешевая пепельница была полна окурков. Человек отпивал из чашки маленькими глотками, уходить явно не собирался, лишь время от времени бросал по сторонам осторожные взгляды. Официантка в толстой кофте иногда посматривала на единственного посетителя с сонным равнодушием. Тот, похоже, приготовился сидеть долго.
Завадский вошел в кафе и, ни минуты не колеблясь, направился к мужчине, который сразу отставил чашку в сторону. Оживившаяся вмиг официантка бросила на Завадского заинтересованный взгляд, тотчас поспешила к столику и замерла напротив, устремив по-коровьи большие и выпуклые глаза на нового посетителя. Красавцы с мужественным профилем кафе посещали не часто, обычно здесь крутились мрачные небритые личности с испитыми физиономиями.
— Глинтвейн есть? — спросил Завадский.
Официантка сконфуженно развела руками.
— Тогда просто чай с лимоном!
Когда девушка отошла, Завадский посмотрел на соседа по столику и холодно спросил:
— Принесли?
Мужчина кивнул и бросил на стол прозрачную пластиковую папку, в которой лежала тонкая стопка бумаг. Завадский открыл ее и бегло просмотрел распечатки. Подошла с чаем официантка, и он перевернул бумаги лицевой стороной вниз.
Официантка медленно, словно стремясь растянуть удовольствие, получила от клиента купюру, неторопливо отсчитала сдачу, которую, вопреки правилам, не положила на стол, а сунула прямо в горячую мужскую ладонь.
Клиент скупо улыбнулся, отчего от уголков глаз пошли лучики-морщинки, сделавшие лицо его еще более привлекательным.
— Вам больше ничего не нужно? — с придыханием спросила она.
Клиент улыбнулся еще шире и придержал ее ладонь.
Лицо официантки полыхнуло румянцем, глаза подернулись поволокой, и она нервно облизала вмиг пересохшие губы.
— Чуть позже, — улыбнулся Завадский и разжал пальцы.
Официантка нехотя отошла к стойке. Завадский, улыбаясь, проводил ее долгим взглядом. Девушка пару раз оглянулась и чуть не врезалась в барный стульчик. Мужчина, сидевший напротив, хмыкнул:
— Как на вас женщины реагируют!
Завадский не ответил и снова перевернул бумаги. Просмотрев их более внимательно, поднял глаза на собеседника.
— Все это тщательно изучу, но мне интересно ваше мнение. Что скажете об этом дуэте?
В лице мужчины ничто не дрогнуло, словно напротив Завадского сидел робот в человеческом обличье. Негромким, хорошо поставленным голосом он принялся ронять короткие рубленые фразы:
— Быстрова Юлия Владимировна. Девушка сложная. С некоторых пор контора негласно опекала ее. Проходила по двум громким делам как свидетель. В поле особого внимания попала после истории с бандой маньяков. Умна, расчетлива, агрессивна. Характер авантюрный. Замужем четвертый год, первый брак. Муж — влиятельный бизнесмен Валерий Беликов. Сфера деятельности — сеть книжных магазинов, автосалон и автомойка. Быстрова — его вторая жена. Есть сын от первого брака. По характеру Беликов — флегматик, жене многое позволяет. Брак, скорее, счастливый. Быстрова в семейном бизнесе не участвует. Работает шеф-редактором женского журнала. На работе зарекомендовала себя отличным специалистом.
Теперь второй. Шмелев Никита Александрович. В профессии больше десяти лет, из которых восемь — собкор федеральных СМИ. Получил известность после раскрытого им громкого уголовного дела. В материалах есть детальная информация. Проходил впоследствии по тем же делам, что и Быстрова. Внешне производит впечатление легкомысленного повесы, балагура, на деле — неплохой аналитик, просчитывает ту или иную ситуацию на несколько шагов вперед. Авантюрист, падок на сенсации, ради которых может затеять провокацию. В этом они с Быстровой схожи. Несколько лет назад у них был роман, который закончился спустя пару месяцев. Однако они остались в прекрасных отношениях. Шмелев вхож в дом Быстровой — Беликова, чувствует себя там свободно, из чего следует вывод — Беликов не видит в нем соперника.
— Что вы думаете по поводу контактов с ними? — спросил Завадский.
— Учитывая ваши, э-э-э, данные, я бы рекомендовал начать с Быстровой. Девушка она яркая, внимание подобного мужчины наверняка воспримет с интересом…
— Не думаю, — возразил Завадский, нахмурившись. — Я ей решительно не понравился. Это было заметно с первого взгляда.
— Может быть, полезнее ее, так сказать, завоевать? — предложил мужчина.
— Наверно, полезнее, только у меня на это времени нет. Поверьте моему опыту, с Быстровой будет много возни. Кстати, кто в этой парочке ведущий, а кто ведомый?
— Трудно сказать, — задумчиво ответил мужчина. — Раньше они работали в тандеме и поэтому очень много сумели раскопать, обставив даже ментов. Кстати, их разоблачения нам изрядно подгадили. Мы ведь были в курсе грешков прошлой администрации, чем могли держать ее на коротком поводке. Но проморгали угрозу, не устранили заранее, вот и получили удар под дых!
— Почему же не устранили?
— Если честно, поначалу не приняли их всерьез. Шмелев, безусловно, умен, наблюдателен, но, я бы сказал, слишком импульсивен. Быстрова при тех же качествах куда сдержаннее и при нем играет роль тормозов. Выражаясь образно, он больше боец, она — стратег. Работая в паре, они представляют нешуточную угрозу.
Завадский снова закурил, бездумно гоняя по столу пепельницу. Его собеседник терпеливо ждал.
— Информация о Каменном Броде подтвердилась? — наконец спросил Завадский.
— Полностью. Вы уверены, что это вам необходимо?
— Более чем. Я знаю, что Быстрова и Шмелев там уже рыли носом землю. Следует переключить их на что-то другое. Пожалуй, я знаю, как это сделать. Главное — поторопиться. Время уходит, и если о нас узнают, ситуация, бесспорно, осложнится.
— Вам нужна моя помощь? — спокойно осведомился мужчина.
— Небольшая. Вас она не затруднит.
Официантка, которую загрузили работой на кухне, возникла на пороге кафе, когда неприметный собеседник брутального мачо исчез, оставив после себя грязную чашку и пепельницу, полную окурков. Мужчина ее мечты подошел к стойке и улыбнулся так, что из глаз его, казалось, брызнули солнечные зайчики, мигом раскрасив мир в яркие цвета. Сердце ее скатилось куда-то вниз, ладони вспотели, она снова облизала губы. Клиент продолжал смотреть на нее пристально, слегка улыбаясь, и было в той улыбке нечто такое, отчего она вышла из-за стойки и, не чуя под собой ног, направилась к нему, как бандерлог к старому удаву: бездумно, безвольно, притянутая сводившим с ума взглядом.
Мужчина что-то сказал, но она не расслышала и пролепетала, полагая, что он, должно быть, представился.
— Меня Катей зовут!
— Когда освободишься? — спросил Завадский.
— В шесть, — прошептала она. — Или в пять! Погода плохая, клиентов нет!
Щеки ее вспыхнули. Казалось, чиркни спичкой, и зажжется. Она подняла на Завадского взгляд, в котором светилось столь откровенное желание, что он едва сдержался, чтобы не ухмыльнуться самодовольно. Эта курица слишком быстро шла в его сети. Конечно, она — не красотка Быстрова! Но ничего, он свое наверстает!
Девушка преданно смотрела ему в глаза, ждала, что он скажет в ответ. Пусть банальное: «Приду к пяти, и пойдем гулять». Или в ресторан. Или… Или никуда не пойдем.
«Никуда не пойдем» звучало более привлекательно. Особенно если в этом «никуда» присутствовала постель.
Но он ничего не сказал, лишь усмехнулся и пошел прочь, ни разу не оглянувшись. А она стояла, схватившись за алюминиевую стойку, к которой крепился пластиковый навес кафе, и смотрела ему вслед.
Путешествие в соседний областной центр Юлю не вдохновило. Ехать в морг на опознание — удовольствие сомнительное. И какой от нее толк, если Максима она видела пару раз мельком в компании Никиты, да однажды он помогал устанавливать какую-то программу на редакционный компьютер, и то в бухгалтерии. Но решающим фактором, перевесившим чашу весов, стал звонок дорогого супруга. Валерий, застрявший в Литве по непонятным причинам, привычно осыпал жену телефонными нежностями, мурлыкал в трубку что-то в высшей степени неприличное, а затем вроде ненароком поинтересовался:
— Ну что, изменяла?
— Я тебя умоляю! — саркастически фыркнула Юля. — С кем? Вокруг одни обмылки, ни одного Абрамовича на горизонте.
— А чем же все время занималась? — спросил Валерий вкрадчиво.
И Юля, на миг утратив бдительность, ляпнула в ответ:
— Да так, ничем особенным. Никитка, правда, зовет в соседний город жмурика опознать.
Трубка издала звук, будто Валерий чем-то подавился, и через секунду мрачно молвила:
— Да уж! Лучше бы изменила!
Дальнейший разговор на сугубо житейские темы прошел в прохладных тонах. Муж обещал вскорости вернуться, мол, дел осталось с воробьиный хвост. Но напоследок строго-настрого запретил ехать в морг.
— Знаю я вас! — сурово сказал он. — Опять вляпаетесь во что-нибудь! Никитосу голову оторву, так и передай! И вообще, пусть мне на глаза не попадается!
— С чего вдруг? — рассердилась Юля. — Я не имею права работать так, как мне хочется?
— Вопрос не обсуждается! — слегка повысил голос ее покладистый муж. — Считай, что с этого дня ты под домашним арестом. Узнаю, что уехала куда-то дальше редакции, ноги выдерну!
— Не беспокойся, — сладко пропела Юля. — Не узнаешь!
Она швырнула трубку, уселась с ногами на диван и мрачно уставилась в стену, не реагируя на заливистые трели вновь ожившего телефона. Муж явно желал оставить последнее слово за собой, для этого и к гадалке ходить не стоило. Телефон замолчал, а затем разразился возмущенным писком смс-посланий, сверливших мозг с интервалом в десяток секунд. Юля с раздражением сунула трубку под подушку. Телефон возился в мягкой тюрьме, как зверек, рывший нору.
По большому счету, ничего страшного не произошло. Отвезти Никиту и Ирину в соседний город — дело одного дня. Муж и не узнал бы об этом. Мобильники тем и хороши, что можно на голубом глазу врать, что сидишь дома и вяжешь носки любимому, хотя на деле развлекаешься где-нибудь с кавалером. Вот только врать ей не хотелось, тем более по мелочам. Да и повод появился отказаться от поездки, дохленький, конечно, повод, но все-таки…
Очень уж ей не хотелось видеть на металлическом столе труп с биркой на пальце пусть случайного, но все же знакомого, а уж слезы Ирины и вовсе ее доконали бы!
Промучившись с полчаса, Юля нехотя достала телефон из-под подушки, позвонила Никите и, свалив малодушно все на деспота-мужа, ехать в морг наотрез отказалась.
Никита, конечно, в восторг не пришел, но и возражать не стал, без особого энтузиазма сообщив, что он и Ирина поедут на поезде, потому что междугородний автобус — не для его нервов. Сбыв проблему с рук, Юля повеселела и даже отправила мужу сообщение, что ехать никуда не собирается, вести себя будет примерно, а возникшее напряжение в семейных отношениях развеет настоящим развратом.
Спустя мгновение телефон ожил. Звонил Никита.
— Ты знаешь, — серьезно заявил он, — я всегда был за разврат.
Юля оторопело молчала, а затем почти умирающим голосом осведомилась:
— Я тебе, что ли, эсэмэс отправила?
— Кому ж еще? — развеселился Никита. — Нет, я, конечно, понимаю, что старая любовь не ржавеет! Но скажи, мать, как умудрилась адресатов перепутать?
— Потому что дура! — с досадой ответила Юля. — Телефон новый, не разобралась толком. Хотела Валерке отправить, он прямо перед тобой звонил, ткнула во входящие вызовы и, видать, промахнулась.
— Хорошо, хоть не наоборот, — хихикнул Никита. — Ох, рыба моя, спалишься ты когда-нибудь. Мой тебе совет: используй список абонентов.
— Не умничай!
— Я не умничаю, — вздохнул Никита и осторожно поинтересовался: — Значит, точно не отвезешь?
— Нет! Я наказана! Теперь супружеским долгом придется вину заглаживать.
— Ты уж постарайся! — серьезно сказал Никита, но по интонации было понятно, что он улыбается. — Чтобы твой благоверный тебе еще должен остался. Глядишь, отпустит куда-нибудь!
В трубке послышалось хихиканье. Юля сердито отключила телефон, а затем, разобравшись в списке абонентов, все-таки отправила мужу сообщение.
То, что женщина, которая странной подпрыгивающей походкой расхаживала взад-вперед у крыльца редакции, поджидала именно ее, Юля поняла сразу. Припарковавшись под кустом сирени, она минут десять не покидала салон, наполненный кондиционированной прохладой и вкусным запахом новой кожи. Сквозь стекло она наблюдала за женщиной, хорошо понимая, что пробраться внутрь незамеченной не получится. Незнакомка, которая держала под мышкой папку внушительной толщины, уже приметила машину и, прекратив галопировать у крыльца, замерла, словно хищник в засаде.
Юлия вздохнула и, растеряв от досады природное изящество, неуклюже выбралась из машины. Женщина рванула вперед, притормозила перед машиной и даже руку вскинула — явно приготовилась вцепиться в дверцу, если жертва попробует удрать.
— Здравствуйте! — сказала она. — Вы — Быстрова?
Голос у нее был писклявым, с придыханием, как у истеричных особ. Юля с неудовольствием оглядела ее с ног до головы.
Ничего интересного! Блузка неопрятных леопардовых колеров с рынка, юбка в полоску — оттуда же. Туфли пошиты трудолюбивыми китайцами, проворно ворующими чужие идеи, но такие башмачки носили в позапрошлом сезоне. Сумочка — дешевая, ремешок обмотан прозрачным скотчем. Жидкие волосики, обрамлявшие пухлое лицо, были безжалостно стянуты назад и перехвачены разлохмаченной резинкой, которую давно следовало бы выкинуть. За старомодными очками прятались покрасневшие от напряжения глазки с набрякшими веками.
Юля вздохнула.
— Кто вы такая? — спросила она тем тоном, которым обычно отваживала надоедливых посетителей — надменным, способным заморозить даже лютого графомана. — Разве я назначала встречу?
— Я — писательница! — глотая звуки, заторопилась женщина.
Она потрясла перед Юлиным носом папкой, от которой несло тленом и старой пылью. Юля отступила к машине и едва сдержалась, чтобы не чихнуть. По прежнему опыту она знала: проявление даже малейшей слабости дает сто очков форы наседавшей стороне. Но в этот раз она сдаваться не собиралась.
— Работаю в жанре романтической мелодрамы под псевдонимом Эсмеральда Кугуар! — Голос нежданной посетительницы взлетел вверх и замер на визгливой ноте. Видно, решила, что сразила Юлю наповал, но, к ее удивлению, редактор устояла и равнодушно пожала плечами.
— Никогда не слышала!
Юля сделала попытку обойти Эсмеральду слева, но та загородила дорогу.
— Понимаете, я написала роман! — сообщила она с пафосом провинциальной актрисы. — Он перевернет мировую литературу!
— Позволим литературе устоять на ногах! — твердо сказала Юля и мысленно выругалась.
Охранник, обычно торчавший на крыльце, куда-то запропастился. Выходит, придется отбиваться в одиночку. Это ее взбесило окончательно. Она решительно отстранила писательницу и стала подниматься по ступеням, все еще надеясь, что охранник выйдет навстречу. Эсмеральда, подметая юбкой крыльцо, семенила следом.
— Вы напрасно не верите! — лопотала она в Юлину спину. — Моя книга на одном из интернет-порталов уже месяц держится в десятке лидеров!
— Рада за вас и за портал! — ответила Юля и потянула на себя тяжелую дверь, но Эсмеральда ловко подставила ногу, мешая створке распахнуться. Юля стиснула зубы.
Черт побери! Мало ей старой графоманки Шкуренко, так теперь на ее голову свалилась еще одна идиотка!
— Видите ли, госпожа Леопард… — начала Юля, слабо надеясь отвертеться, но Эсмеральда решительно ее прервала.
— Кугуар!
— Простите, Кугуар. Мы не печатаем книги. У нас журнал, причем определенного формата!
Эсмеральда картинно взмахнула пухлой рукой.
— Вы просто не понимаете, от чего отказываетесь! — важно сказала она. Юля подавила желание столкнуть ее с крыльца и дежурно улыбнулась.
— Ну что ж, тогда просветите. Пройдемте в мой кабинет.
Внутри здания она почувствовала себя спокойнее. Охранник сидел в холле и смотрел телевизор. Воспользовавшись тем, что Эсмеральда, затаив дыхание, озирается по сторонам, Юля скорчила грозную гримасу и даже пальцем провела по горлу: мол, кирдык тебе, дорогой! Охранник выпучил глаза и оторвал зад от стула на пару сантиметров. Юля и ее посетительница быстро промчались мимо, и он не успел сообразить, отчего вдруг прежде милая и веселая редактор хотела лишить его головы.
Первым делом Юля подавила желание приготовить кофе. Великую писательницу тоже пришлось бы угощать, а она хотела выпроводить ее немедленно. Поэтому, усевшись за стол, Юля решительно спросила:
— Синопсис романа при вас?
Эсмеральда опешила.
— Какой еще синопсис?
— Краткое содержание литературного произведения. Это требование любой редакции. По синопсису я сделаю вывод, насколько свежи ваши идеи и интересен сюжет!
Эсмеральда презрительно скривила губы.
— Ишь чего захотели! Того гляди украдете мою идею, а мне ни гроша не заплатите!
— То есть вы хотите продать свой роман как кота в мешке? — поразилась Юля. — И загодя сомневаетесь в нашей честности? Нет, так не пойдет! Давайте следовать установленным правилам. Не хотите — вот бог, а вот — порог!
— Поверьте, дорогая, — снисходительно улыбнулась Эсмеральда. — Вы ничуть не пожалеете! И поскольку вы первые, к кому я пришла, то уступлю его почти даром.
Юля с трудом сдержала ядовитую усмешку и подчеркнуто сурово поинтересовалась:
— И во сколько нам обойдется ваша книга?
— С учетом того, что я целый год над ней работала, дважды переписывала, дополняла и перерабатывала — недорого. Сто пятьдесят тысяч долларов!
Юля не выдержала и расхохоталась. Эсмеральда смотрела на нее с плохо скрываемым страхом. Руки ее, лежавшие на столе поверх папки с романом, мелко тряслись. На щеке пульсировала жилка, а верхняя губа некрасиво скривилась, приоткрыв мелкие желтые зубы.
— Как я уже сказала, мы романы не печатаем и тем более не покупаем вслепую, мадемуазель Боливар! — заявила Юля, отсмеявшись.
— Кугуар! — поправила Эсмеральда.
— Вы меня поняли! — парировала Юля. — Желаю вам, сударыня, всяческих благ и творческих успехов! Выход вы знаете где, провожать не буду! Прощайте!
Эсмеральда побледнела, затем покраснела. Глаза ее наполнились слезами, но невероятным усилием воли она сдержалась и срывающимся голосом осведомилась:
— Вы не возьмете мой роман?
— Я еще не сошла с ума! — фыркнула Юля.
— Вы пожалеете!
— Сильно сомневаюсь!
— Но вы его даже не прочитали! — Эсмеральда вскочила со стула. — Вот, вот! Я сама вам его зачитаю!
Трясущимися руками она старалась распутать намертво затянутые тесемки папки, но они никак не поддавались. Отчаявшись, Эсмеральда рванула папку, и та с треском порвалась. На пол посыпались листки бумаги разной степени замызганности, плотно исписанные бисерным почерком. Юля с опаской посмотрела на посетительницу и на всякий случай отодвинула в глубь стола канцелярский набор с опасно блестевшими ножницами. Еще ткнет в глаз!
— Видите! — вскричала Эсмеральда, брызгая слюной, и потрясла над Юлиной головой неопрятными бумажками. — Это первая глава моего романа!
Жидкие патлы ее растрепались, отчего голова стала смахивать на почти облетевший одуванчик. Зрачки Эсмеральды расширились до предела, от нее веяло чем-то первобытным, хищным и неукротимым. И Юля, редкий случай, по-настоящему испугалась. И даже подумала, не призвать ли на помощь охрану?
— Мой роман начинается с яркой сцены, которая, бесспорно, очарует читателя! А главное, вы только послушайте, как он называется! Это шедеврально! Нет, вы послушайте! «Пропасть черной души»! Каково?
— Прекрасно, — осторожно сказала Юля. — Какая глубина! Но вы лучше присядьте. Удобнее будет читать.
Эсмеральда плюхнулась на стул. Ее глаза полыхали огнем. Она сдернула очки, протерла стекла подолом юбки и приготовилась к чтению. Воспользовавшись ситуацией, Юля набрала номер охранника.
— Баранов на связи! — отчеканили в трубке.
— Оксана, принеси два кофе, — сказала Юля.
В трубке помолчали, а затем осторожный голос охранника сообщил:
— Это не Оксана! Это я — Баранов. С поста охраны.
— Да, да, Оксаночка, с сахаром. И печенья какого-нибудь захвати!
— Юлия Владимировна, вы не туда попали, — забубнила трубка.
Юля закатила глаза.
— И сливки принеси. А Баранову передай, чтобы перестал тупить!
В трубке что-то вякнуло, и спустя некоторое время, в течение которого Юля обливалась холодным потом, а Эсмеральда готовилась к прочтению своей нетленки, догадливый Баранов произнес:
— Все понял! Сейчас буду!
— Слава богу! — выдохнула Юля и положила трубку. — Наберут людей по объявлению, майся с ними потом, особенно с секретаршами! — И с подчеркнутым вниманием посмотрела на Эсмеральду. — Госпожа Ленуар, поделитесь секретом, как родился ваш шедевр?
— Кугуар! — воскликнула Эсмеральда.
— Все равно! Приоткройте завесу над вашим творчеством!
Эсмеральда подняла глаза вверх, словно готовилась вознести молитву. На ее лихорадочно-красном лице появилось мечтательное выражение. Склонив голову набок, она закатила глаза и театрально вздохнула. Юля мельком подумала, что писательница чем-то смахивает на курицу, что копошится в пыли, распушив перья.
— Не так давно я вернулась из обители, — проникновенно сообщила Эсмеральда и смерила Юлю многозначительным взглядом. — Эта книга родилась там.
— Вы были в монастыре? — участливо поинтересовалась Юля.
— Да! То есть не совсем! Мы сами удалились от мира. Жили на берегу реки, в пещере, называли себя детьми Ярилы — древнего языческого божества. Умывались росой, пили из родников, питались плодами и кореньями и чувствовали себя единым целым с природой. Отец Алексий учил нас ощущать добро во всем: в траве, воде, каждом камушке, а мы радовались, как дети. Я провела в тех краях почти год и вышла оттуда обновленной. Самое ценное в том, что я не только получила заряд живой природы, яркого солнца, высоких сосен и горячих камней, но и поняла — моя жизнь принадлежит литературе. Посредством слова я могу донести свои чувства до людей, одарить их светом любви и добра ко всему сущему, что дает нам Ярило…
И тут что-то щелкнуло в самой мудрой части Юлиного мозга. Она подалась вперед и, стараясь не выдать своего любопытства, небрежно спросила:
— А вы случайно не в районе Миролюбова с Ярилой общались?
— Да, рядом с Миролюбовом, — подтвердила Эсмеральда и с удивлением уставилась на Юлю. — А вы откуда знаете?
Юля открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял бравый Баранов и держал в руках поднос с кофейными чашками и печеньем. Юля показала ему глазами на стол, дескать, поставь кофе рядом с дорогой гостей, а сама перевела на нее взгляд и вкрадчиво улыбнулась:
— С этого момента, пожалуйста, подробнее!
Но, получив кофе, Эсмеральда не спешила с рассказом. Положила сахар щедро, пять ложечек с горкой — Юля посчитала, затем долго его размешивала и, закатывая глаза, наслаждалась кофейным ароматом. Баранов нерешительно мялся на пороге, не зная, уйти или остаться. В итоге он решил проблему единственно верным способом — вышел в коридор и занял позицию у приоткрытой двери, подслушивая и сопя от напряжения.
— Однажды я поняла: мир жесток! — промурлыкала Эсмеральда и, по-кошачьи зажмурившись, отхлебнула кофе.
— Что вы говорите? — восхитилась Юля.
— Да, поэтому я окунулась в природу. И мир заиграл другими красками. Этого не описать словами! Там и солнце ярче, и небо синее, и трава душистее! Вы слышали, как поют по утрам лесные птицы, как кукует кукушка за рекой?
Эсмеральда вскочила с места, едва не опрокинув чашку, и закружилась по комнате, раскинув руки. Баранов сунул голову в кабинет и вопросительно поднял брови: может, вытолкать взашей? Юля махнула рукой: брысь!
— И что же? Вы все время жили на лоне природы?
— Представьте, жили! Отказались от мирского, потому что отец Алексий объяснил: все это — мусор, груз, привязанный к ногам, который мешает взмыть к солнцу. Мы пели песни, ходили по проселкам босиком, впитывали энергию земли. Я долго сомневалась, но потом продала свою квартиру и поняла — так и должно быть. Человек — солнечное создание! Нам нужно жить на лоне природы, вкушать ее дары и не роптать!
Она говорила что-то еще, воздевая руки и задирая голову к потолку. Глаза ее светились фанатичным блеском, лицо пылало. Баранов, раскрыв рот, застыл на пороге и завороженно взирал на это действо.
— А фамилию отца Алексия вы помните? — спросила Юля.
Эсмеральда резко остановилась и замерла, уставившись на нее бессмысленным взглядом.
— Что вы сказали?
— Меня интересует фамилия отца Алексия, — уже с раздражением повторила Юля.
Эсмеральда пожала плечами.
— Не помню. Что-то связанное с животными. Но разве это имеет значение? Он давно удалился от мирской суеты. Она ему далась слишком дорого. Когда мы собирались на вечерние песнопения, отец Алексий рассказывал, сквозь какие страдания пришлось пройти его семье. Но только через муки можно понять истинную глубину человеческой души и окружающего мира, ибо они очищают. Когда я поняла это, то села писать роман.
Эсмеральда, наконец, вспомнила, зачем пришла. Отекшая физиономия приобрела осмысленное выражение. Она плюхнулась на стул и вцепилась в папку. Но, прежде чем посетительница открыла рот, Юля быстро спросила:
— Но почему вы покинули обитель, если все было столь прекрасно?
Эсмеральда густо покраснела и пробормотала менее уверенно:
— Я поняла, что не могу оставить свою книгу в столе. Она должна уйти в народ. Глубина моего творения непременно направит человечество к спасению. Поэтому я принесла книгу вам, чтобы предложить ее за символическую плату. И потом, — эту фразу Эсмеральда произнесла совсем другим, деловым тоном, — мне нужно купить квартиру. Ведь свою я продала, когда порвала с миром навсегда.
— Зачем вам квартира? — усмехнулась Юля. — Зачем продавать роман? Ведь деньги — это зло, груз, который тянет вас в бездну мироздания или куда-то там еще… Кстати, что стало с деньгами, которые вы выручили за квартиру? На что вы их потратили?
Эсмеральда гордо вскинула голову.
— Эти деньги сгорели на жертвенном костре! Так мы очистились от земных грехов и прошли посвящение в семью солнечных братьев и сестер.
— Сгорели? — Юля и Баранов обменялись ошарашенными взглядами. — Так просто взяли и сгорели? И много?
— Много! — торжественно возвестила Эсмеральда. — Вместе со мной обряд прошли несколько человек из Москвы, Санкт-Петербурга, Воронежа, Перми! Они тоже продали свои квартиры. Отец Алексий набил деньгами мешок, и мы вознесли его на костер с молитвами Яриле. Как они вспыхнули! Точно солома! Искры летели, как фейерверк! А мы водили вокруг огня хороводы и пели: «
Юля представила Эсмеральду голышом, и ее едва не стошнило. Баранов, кажется, испытал схожие чувства. Он скривился и спешно ретировался за дверь. Но что-то в Юлином лице не понравилось Эсмеральде. Она зло прищурилась и плотно сжала губы. На отвисших щеках неровными пятнами выступил румянец.
— Давайте обсудим покупку романа, — холодно сказала она. — Моя цена — сто пятьдесят тысяч долларов наличными, и ни центом ниже!
— Цена разумная, — кивнула Юля. — Но меня посетила важная мысль! Понимаете, наш журнал — не выход для вас. Целевая аудитория не та и тираж скромный. Есть идея: перепишите его в сценарий и отправьте Никите Михалкову. Нет, отправлять не стоит, вдруг на почте что-то перепутают или того хуже — украдут! Надо ехать лично! И потом, сто пятьдесят тысяч — это ж курам на смех! Ваш роман стоит намного дороже!
Такого поворота событий Эсмеральда явно не ожидала, а Юля, сорвавшись с места, подбежала к ней и чуть ли не обняла за мощные плечи, но вовремя одумалась.
— Точно! Только Михалкову! Недавно в «Комсомолке» прочитала, Никита Сергеевич собирается снимать новый фильм и ищет талантливых сценаристов, которые не работают по дешевым лекалам. Вы должны отправиться к нему. Время не терпит!
— Вы думаете? — неуверенно произнесла Эсмеральда, пораженная внезапным энтузиазмом собеседницы.
— Конечно! И просите за сценарий как минимум миллион! Главное — успеть! Я бы купила вашу книгу, но тогда Михалков ее не станет экранизировать. Он предпочитает эксклюзив!
Под напором Юли Эсмеральда стушевалась и, подхватив папку, поднялась со стула.
— Именно так я и поступлю, — сказала она. — У вашего журнала действительно не тот уровень! Странно, что мне пришло в голову обратиться к вам!
В голосе Эсмеральды ясно прозвучало презрение. Она гордо вскинула голову и, не попрощавшись, направилась к двери. Юля рухнула в кресло, с трудом перевела дух и поманила пальцем охранника, который неосторожно просунул голову в щель.
— Баранов, — ласково сказала она, — ты в курсе, что один из нас — олух царя небесного?
— С чего вдруг? — возмутился тот, сразу догадавшись, кто именно олух.
— С того самого! — отрезала она. — Тетку запомнил? Молодец! Еще раз покажется в твою смену — вылетишь с работы. Ты для чего здесь поставлен?
— Для охраны! — пробурчал Баранов.
— Вот иди и охраняй. В следующий раз террористы бомбу пронесут, а ты не почешешься. Проваливай с глаз моих долой!
Баранов насупился, пробормотал что-то под нос и удалился, бережно прикрыв за собою дверь. Юля сердито хмыкнула и набрала номер Никиты. Надо ж было поделиться сенсационными новостями!
Но Никита не ответил. Телефон был выключен. Не ответил он и вечером, когда Юля обрывала и его мобильный, и домашний телефоны. А на следующий день в новостной ленте появились шокирующие известия.
Добираться до областного города пришлось на поезде. В плацкартном вагоне Никите и Ирине достались только боковые места у туалета. Почти весь вагон заняла разудалая компания туристов с огромными рюкзаками. Молодежь горланила песни под гитару, рассказывала анекдоты, хохотала и веселилась. Ирина, одетая во все черное, нахохлившись, смотрела в окно мертвым, ничего не видевшим взглядом. Никита из уважения к ее горю не решился сунуть в уши наушники плеера, поэтому долго косился на шумную компанию, а затем не выдержал и поднялся.
— Скажу, чтобы потише себя вели, — буркнул он.
Но Ирина покачала головой.
— Не надо! Пусть веселятся!
— Но вам и без того тяжело!
Ирина повернулась к нему. По ее лицу, бледному и измученному, скользнуло слабое подобие улыбки.
— Пусть веселятся, — прошептала она. — Пусть шумят! Иначе мне кажется, что я сама умерла.
Спорить Никита не стал. Лезть лишний раз с разговорами он побаивался. Все равно они сводились к Максу, а ему не хотелось бередить ее горе. И без того на Ирину было страшно смотреть, и Никита поначалу опасался, сумеет ли она выдержать дорогу. Перед поездкой он сдуру намекнул, что было бы неплохо заказать машину, чтобы сразу забрать тело Максима. Но Ирина возмутилась и наотрез отказалась, видно, до сих пор надеялась, что там, среди неопознанных трупов, находилось тело другого мальчика, но только не ее сына. Трясясь на жесткой полке в душном вагоне, Никита в какой-то момент малодушно пожалел, что поехал с Ириной, и даже позавидовал Юле, сумевшей найти повод увильнуть от печальной миссии.
К полудню без особых приключений они добрались до морга, но, увидев приземистое двухэтажное здание, Ирина охнула. Ее повело в сторону, словно пьяную, ноги подкосились. Никита едва успел подхватить ее под руки и усадить на скамейку под раскидистым тополем. Затем попросил подождать и побежал на разведку в морг.
Судмедэксперт, солидная дама средних лет в длинном клеенчатом фартуке поверх синих штанов и куртки, показалась в дверях, снимая на ходу резиновые перчатки. Из-под синей шапочки выбилась пепельная прядь волос. Лицо врача было усталым, но ее мягкий голос прозвучал диссонансом в этих мрачных стенах, выкрашенных темно-зеленой краской.
— Здравствуйте. Вы что-то хотели?
— Тело опознать, — откашлявшись, сказал Никита. — То есть вот…
Сунув врачу распечатку с фотографией и данными Максима, Никита невольно поежился. Прежде ему не приходилось бывать в морге. Стены и потолок давили, гулко перекатывая звуки. В воздухе витали мерзкие запахи формалина, спирта и еще чего-то скверного, сладковато-гнилостного. Очевидно, так пахла смерть. С первых секунд под этими сводами Никиту поташнивало и тянуло скорее покинуть страшное помещение. Но взялся за гуж — не говори, что не дюж! И Никита терпел, более всего опасаясь свалиться в обморок и опозориться на весь белый свет.
— Вы из полиции? — спросила судмедэксперт.
Она окинула Никиту быстрым взглядом, в котором сквозило сомнение.
— Я из газеты, — смутился он.
Врач подобралась и ткнула листок с фотографией Максима ему в руку.
— Комментарии не даем!
— Я не за комментариями, — с досадой сказал Никита. — Похоже, это мой друг. Я мать его привез. Она сейчас на лавочке сидит. Плохо ей стало.
Судмедэксперт на секунду задумалась, а затем решительно двинулась к выходу. Никита последовал за ней. Ирина все так же сидела под тополем, смотрела перед собой опухшими от слез глазами и раскачивалась от беззвучного плача. Врач подошла к ней и участливо спросила:
— Вы на опознание?
Ирина в ответ часто закивала головой. И тут ее словно прорвало. Из глаз ручьем потекли слезы. Она схватилась за горло, закашлялась.
Судмедэксперт обняла ее за плечи.
— Меня зовут Ангелиной Сергеевной. Пойдемте, тут недалеко.
Ирина с трудом поднялась и срывающимся голосом спросила:
— Я смогу на него посмотреть?
— Да, конечно, — кивнула врач.
Они двинулись к дверям. Никита потоптался на месте, но в морг не вернулся. Устроился на скамейке и бездумно огляделся по сторонам. Беленое здание морга с узкими окнами, затянутыми решетками и синими наличниками, вызывало у него почти панический ужас. Он старался не думать о том, что сейчас испытывала Ирина. Но перед глазами неотступно стоял Максим — такой, каким он видел его в последний раз. Недотепа «ботаник», добряк, помешанный на компьютерах. Кому он перешел дорогу, на какую тварь напоролся в ночном лесу? Никита скривился, стараясь сдержать слезы. А ведь он не плакал лет пятнадцать, наверно. Даже в запредельно тяжелых ситуациях, в безмерном отчаянии он научился скрепя сердце держать глаза сухими. А тут вдруг тормоза отказали! Он шмыгнул носом, вытер глаза кулаком и принялся рассматривать двор, чтобы хоть немного отвлечься от мрачных мыслей.
В дворике, отделенном от морга кустами сирени и высоченными тополями, жизнь текла размеренно и безмятежно. Под крышей трансформаторной будки свили гнездо ласточки и теперь сновали туда-сюда, таская пропитание орущим птенцам. Под кустом сирени дремала толстая серая кошка. Время от времени она реагировала на птичью возню и, навострив уши, открывала прозрачные бледно-зеленые глаза, приподнимала голову и хищно поводила хвостом, мол, как всегда — на страже! Только зазевайтесь, касатки, и ваш кошмар тут как тут!
В сквере напротив неспешно прогуливались чета пенсионеров и юная мама с малышом. Неподалеку на стоянке ковырялся в моторе «Газели» водитель, равнодушный ко всему происходившему вокруг. Никите показалось, что где-то он его видел, но счел, что ошибся. Город был для него чужим, и знакомства здесь имелись шапочные — среди коллег-журналистов, с которыми иногда встречался на региональных форумах и конференциях.
Время шло, Ирина не появлялась. Никита забеспокоился, но как же ему не хотелось возвращаться в морг. Тут, на его счастье, из дверей показалась судмедэксперт. Она подошла к скамье, уселась рядом, сунула в рот сигарету и, закурив, блаженно откинулась назад.
— Вроде привыкнуть пора, — сквозь зубы сказала она. — А каждый раз как впервые!
— Это он? — спросил Никита.
Ангелина кивнула, выпустив изо рта сизое облачко.
Никита помолчал и затем осведомился:
— А где Ирина?
— Сердце прихватило! Мы ей нитроглицерин дали и в ординаторской на кушетку уложили. Сейчас оклемается и выйдет!
— Скажите, — осторожно спросил Никита, — а кто Макса вскрывал?
Судмедэксперт искоса посмотрела на него и нехотя ответила:
— Я вскрывала. А что?
— В полиции сообщили, что смерть, возможно, была насильственной…
— Вы для чего интересуетесь? Если для статьи, то это не ко мне! По факту гибели Величко возбужденно уголовное дело. Заключение о смерти и данные экспертизы мы передали в следственный комитет.
— Я ни в коей мере не лезу в следственные мероприятия. И не до статьи мне сейчас. Просто хочу узнать, отчего умер мой друг?
Ангелина покосилась на него, глубоко затянулась и, вздохнув, ответила:
— Черепно-мозговая травма. Затылок разбит еще при жизни, а смерть наступила в результате перелома шеи. Алкоголь и наркотики в крови не обнаружены.
— То есть его сперва ударили по затылку, а затем свернули шею? — уточнил Никита.
— Получается, что именно в такой последовательности. Сначала его обездвижили, а следом добили!
— А могло это случиться при падении или, скажем, при наезде?
— Нет, и падение, и наезд отпадают однозначно! — покачала отрицательно головой Ангелина. — Удар был нанесен тяжелым тупым предметом, возможно, палкой или дубинкой. В ране остались микрочастицы дерева. Убийца явно знал, куда бить, да и шею парню свернул профессионально. Знаете, не каждый так сумеет! Так что явный криминал! Кстати, сейчас подъедет следователь. Я ему сообщила, что здесь мать Величко. Они хотели машину за ней посылать, чтоб провести официальное опознание. А тут вы нарисовались. Следователь — парень молодой, но ответственный. Думаю, вам нужно с ним поговорить!
— Поговорим, — нахмурился Никита. — Бедный Макс! Бедная Ирина!
— Да! — скорбно кивнула врач. — Для матери это всегда невыносимое горе. Вы уж не оставляйте ее одну. Сейчас она придет в себя и выйдет!
— Как я понимаю, тело Макса нам пока не отдадут?
— Все вопросы к следователю, — развела руками Ангелина. — Наше заключение готово. Оформят протокол опознания и наверняка позволят забрать парня. Только, — она замялась, — на меня не ссылайтесь! Если что, я вам ничего не говорила! Тайна следствия, сами понимаете! А я разболтала, да еще журналисту.
— Не беспокойтесь, — усмехнулся Никита, — я знаю, что говорить в подобных случаях. А вы могли бы посоветовать контору, которая способна доставить тело в наш город?
— Есть у меня визитка одной ритуальной фирмы. Очень надежные ребята! — ответила Ангелина. — Сейчас поищу, а заодно посмотрю, как себя чувствует матушка вашего друга.
Она направилась к моргу, а Никита вновь уселся на лавку и обвел взглядом двор. В нем кое-что изменилось, и это «кое-что» ему сильно не понравилось.
Водитель «Газели» закончил возиться в моторе и выехал со стоянки. А взору Никиты открылась знакомая «Нива». Рядом, опираясь на пыльный капот, стоял Завадский. Он курил, смотрел в сторону и подчеркнуто не замечал Никиту. Как долго «Нива» пряталась за «Газелью», знал только полковник, но Никита подозревал, что все это время, которое он провел на скамейке возле морга, беседовал с судмедэкспертом и просто глазел по сторонам, Завадский находился рядом, и ни одно телодвижение журналиста от него не ускользнуло. Зло усмехнувшись, Никита с решительным видом направился к полковнику и вежливо осведомился:
— Ждете кого-то?
Завадский не стал притворяться, что удивлен.
— Сами нашли? — спросил он с одобрением. — Молодцы, соображаете!
— Вы, разумеется, ничего сообщать не собирались? — язвительно усмехнулся Никита. — Вытянули из нас информацию, и все? Гуд бай, господа?
Завадский равнодушно пожал плечами.
— Я сам только утром узнал. Вот, приехал поговорить с медэкспертом.
— И в чем же дело? — не отставал Никита. — Доктор сейчас выйдет, побеседуйте. Ксиву предъявите, она с удовольствием все выложит. Вот-вот следователь подтянется! С ним тоже пообщайтесь! Одним же делом занимаетесь?
На лице Завадского и жилка не дрогнула. Он лишь перевел взгляд за спину Никиты. И тот невольно оглянулся.
Ирина выходила из мрачного зева морга, постарев на тысячу лет. Пряди темных волос растрепались, тонкими сосульками упали на лицо, отчего казалось, что по щекам текут черные слезы. Ангелина вела ее под руку и что-то говорила, наклоняясь и заглядывая в глаза. Они уже подошли к скамейке, и врач недоуменно вертела головой, не понимая, куда вдруг исчез Никита. Но тут же заметила его.
— Вот вы где! — воскликнула она укоризненно. — А я вас ищу!
Она порылась в кармане куртки, достала замусоленный кусочек картона и, подхватив Ирину под локоть, подвела ее к машине. Мать Максима безучастно смотрела в пустоту, ее губы тряслись, а щека дергалась от нервного тика. Она казалась оглушенной, раздавленной, совершенно неспособной на дальнейшие действия. Никита взял у Ангелины затертую визитку.
— Я им позвонила, сказали, доставят в любой город, — сообщила судмедэксперт и робко, видно, смутившись присутствием Завадского, поинтересовалась: — Так вы дождетесь следователя? Он будет минут через десять!
Никита не успел ответить. Ржавая «шестерка» без фар, без бампера и, похоже, без номеров вылетела из-за угла и, ревя мотором, заложила крутой вираж на повороте. Завизжали тормоза, автомобиль занесло, и он едва не задел «Ниву». «Шестерку» развернуло на асфальте. Голуби и воробьи, шнырявшие по двору, с шумом поднялись в воздух. Стекла одновременно поползли вниз, а из темного нутра машины вынырнули два оружейных ствола.
— Ложись! — заорал Завадский и толкнул Никиту в спину.
Тот растянулся на земле. Рядом упал Завадский. Дико закричала Ангелина. Винтовки ударили дуплетом. Крик смолк, захлебнувшись на самой высокой ноте. Завадский перекатился к «Ниве» и, укрывшись за ней, выхватил из-за ремня пистолет. Из «шестерки» снова ударили выстрелы. Один, другой, третий… Какая-то из пуль срикошетила рядом с Никитой, осыпав его асфальтной крошкой, что окончательно привело его в чувство. Он вскочил на четвереньки и мигом оказался за спиной Завадского.
Прохожие бросились врассыпную. Спасались бегством старички, причем бабуля, модная, в красивом платье, тащила мужа на буксире, а тот приседал и хватался за сердце. Мамочка упала на землю, закрыв малыша собою. Она визжала от ужаса, не зная, в какую щель заползти и главное — куда спрятать ребенка. Наконец откатилась к мусорной урне и забилась за нее, подвывая от страха.
Завадский быстро высунулся из-за «Нивы», почти не целясь, пальнул в сторону «шестерки» и, судя по всему, попал. Кто-то взревел от боли, матерно выругался, а затем, заглушая истошный женский крик, нагрянувшие бандиты принялись лупить по «Ниве» из всех стволов. Били они одиночными, но и этого хватило с лихвой. Стекла брызнули мелким крошевом, пули с лязгом врезались в борта. Пригнувшись, Завадский прикрыл руками голову от летевших сверху осколков стекла и быстро огляделся по сторонам.
Судмедэксперт лежала на земле и смотрела в небо широко раскрытыми глазами. Рядом сидела на асфальте Ирина и, прижав руки к животу, хватала окровавленным ртом воздух. Сквозь тонкие пальцы струилось что-то страшное, черно-красное, и даже беглого взгляда хватило, чтобы понять: тут уже ничем не помочь. Никита, вжавшись в борт машины, смотрел на них стеклянными от ужаса глазами. Завадский невольно усмехнулся про себя. Это тебе не статейки тискать, щелкопер! Небось никогда под настоящим обстрелом не был!
А карабины продолжали плеваться огнем, словно в руках у неведомых стрелков имелся целый арсенал.
Дзынь! От очередного выстрела уцелевшая фара разлетелась на мелкие осколки. Перепуганный Никита подскочил и вроде бы собрался выбежать из спасительного укрытия навстречу пулям. Глаза его — безумные, с расширенными до предела зрачками — до странности посветлели.
— Куда, дурак? — заорал Завадский, вовремя схватил его за плечо и отшвырнул за себя.
Журналист потерял равновесие и врезался в дверцу с такой силой, что звон пошел. Упав на колени, он втянул голову в плечи и прикрыл ее руками.
Завадский пальнул для острастки еще дважды, но никто вроде не собирался рисковать и покидать машину. Завадский бросил взгляд на часы. Надо же! Пальба, длившаяся, казалось, целую вечность, в реальности продолжалась пару минут.
Где-то далеко, стремительно приближаясь, завыли полицейские сирены. И тотчас «шестерка», отчаянно визжа покрышками, рванула вперед. Кто-то ретивый выстрелил напоследок, отчего верхняя часть пассажирского сиденья «Нивы» разлетелась в клочья. Виляя из стороны в сторону, «шестерка» резво проскочила напрямик через сквер, резко ушла вправо, к длинным рядам гаражей, и мигом скрылась в их лабиринте.
Стряхнув с волос стеклянную пыль, Завадский взглядом оценил ситуацию. Машина разнесена вдребезги, далеко на ней не уедешь, если вообще она тронется с места. Рядом — две убитые женщины, у автомобиля скорчился насмерть перепуганный журналист, и еще не факт, что целый и невредимый. В окнах и на балконах соседних домов уже появились любопытные. Кто-то из них наверняка запомнит и «Ниву», и ее владельца, хотя в такой панике и суматохе показания будут разниться.
А патрульные машины тем временем стремительно приближались. Сирены голосили где-то в двух кварталах от места происшествия. Разумеется, следовало дождаться полицейских, помахать перед ними удостоверением, но сейчас, когда только-только стала закручиваться спираль, казалось бы, нелогичных событий, контакт с местными правоохранительными органами был для него совсем нежелателен.
— Валим! — скомандовал Завадский и, открыв дверцу, бесцеремонно втолкнул Никиту в салон. Журналист вторично врезался головой, теперь в рулевое колесо, но даже не пикнул. Подобрав кофр, Завадский отправил его вслед за хозяином и, обежав машину, спешно сел за руль.
«Нива», к его удивлению, завелась сразу, но мотор заработал как-то странно, с натужным гудением и непривычным металлическим бряцаньем. Впрочем, это было неважно. Ехать предстояло недалеко. Завадский бросил беглый взгляд в чудом уцелевшее зеркало заднего вида и, убедившись, что патрульных машин пока не видно, торопливо надавил на газ. «Нива» рванула с места, как испуганный кролик. Завадский резко вывернул руль, промчался мимо скопления гаражей и направил машину в узкий проулок между высоченной заводской стеной и зданием старой котельной. Здесь все заросло бурьяном, и «Нива» мчалась, как танк, напролом, подняв тучу пыли, подпрыгивая на битых кирпичах и кучах мусора, пока не выскочила на широкую магистраль с оживленным движением. Теперь предстояло добраться до места, не привлекая особо внимания, но как этого достичь, если в машине не осталось ни единого целого стекла, да и внешне она больше смахивала на решето?
Водители обгонявших и встречных машин пялились со злорадным любопытством. Прохожие на тротуарах останавливались, размахивали руками и что-то оживленно обсуждали, а на переходе, забыв о светофоре, и вовсе застыли, разинув рты, когда обезображенная «Нива» проскочила на желтый свет. Все это было, конечно, некстати! Но, стиснув зубы, Завадский вел автомобиль к тихому скверику, примеченному еще накануне, молясь, чтобы полицейские по наводке свидетелей не бросились в погоню.
— Куда мы едем? — вдруг спросил Никита. — Остановите, я хочу выйти.
— Куда выходить? — рявкнул Завадский. — Не понял, что произошло?
Никита уставился на него. Голубые глаза журналиста потемнели от гнева. Похоже, от страха он избавился, только вот с разумом наверняка расстался.
— Остановите машину! — яростно выкрикнул он. — Стреляли не в меня, а в вас!
— С чего ты взял? — неожиданно рассмеялся Завадский. — Следили как раз за тобой! А потом вдруг пожаловали киллеры! Я в той ситуации — не пришей кобыле хвост! Не будь со мной «макарова», тебя превратили бы в форшмак!
— Я поначалу думал, стреляют из автоматов, — вздохнул Никита, — а потом, нет, похоже, из карабинов. Охотничий «Сайга» или что-то вроде этого!
— Калибр-то один, — усмехнулся Завадский. — И дырка в голове одного диаметра! Кстати, кто знал о вашей поездке?
— Кто? Да полгорода знали! Юлька, в редакции… Я с работы отпрашивался. У Ирины в школе тоже знали… Кажется, она еще в Миролюбово звонила, матери своей, но там глушь такая, аж в ухе трещит! Одного не пойму, кому мы дорогу перешли? — В голосе Никиты ясно слышалась растерянность. — Лично я громкими делами в последнее время не занимался, про упавший объект никому особо не распространялся. Может, это вы устроили провокацию? Но с чего вдруг?
— Вот именно, с чего? — буркнул полковник и резко свернул вправо, затем проскочил двойную сплошную полосу и завернул влево.
Машина некоторое время петляла по менее оживленным улицам, пока не оказалась почти на окраине города, где современные многоэтажки чередовались с домами частного сектора.
Никита ожесточенно потер пальцами виски и поймал в зеркале заднего вида взгляд Завадского.
— Объясните, чего вы рванули с места происшествия? — спросил он тоном судебного обвинителя. — Ведь нас вычислят мгновенно! Вам-то сойдет с рук, корочками прикроетесь. А мне что делать? Как потом объяснять полицейским, отчего смылся? Это ж никакой логике не поддается!
— Тебе нужно скрыться на некоторое время, — нехотя сказал Завадский. — Как ты не понимаешь, если началась охота, то, скорее всего, она закончится для тебя печально!
— Вот на колу мочало, начинай сказку сначала! Сколько прикажете прятаться, если я не знаю причину, почему в меня стреляли?
Завадский зло ощерился и резко затормозил, отчего Никита сунулся вперед и чуть не вылетел на капот, потому что от лобового стекла практически ничего не осталось. Полковник вынул несколько осколков, мешавших обзору, выбросил их на обочину и только тогда посмотрел на притихшего Никиту.
— Чего сжался? Бить не буду! — А затем постучал его согнутым пальцем по лбу. — Включи мозги, сопляк! Может, дело не в тебе, а в убитом пацане?
— В Максиме, что ли? — опешил Никита. — Так я ж ничего, по сути, не знаю, кроме того, что сообщила судмедэксперт. Крепко припечатали по голове, затем свернули шею. Конечно, я бы пытался докопаться…
И вдруг оживился, осененный идеей.
— Может, решили припугнуть, чтоб не лез в это дело? Те самые, кто убил Максима? — и покачал головой. — Нет, прикончить хотели однозначно. Сколько людей положили! Ирину-то за что? И Ангелину, врача?
— Они попали под раздачу, — заметил угрюмо Завадский, — а тебе все-таки надо переждать заваруху в тихом месте! Пока не поймем, откуда что взялось!
— Ни за что! — отчеканил Никита. — Я не привык прятаться в подворотнях, тем более нужно объясниться с полицией. Так что прощайте! Спасибо за помощь, не поминайте лихом.
Он нагнулся за сумкой с фотоаппаратом, и в этот момент Завадский резко ударил его ребром ладони по шее. Этот удар, отточенный, профессиональный, мог сразить наповал. Но Завадский не собирался убивать Никиту. Нужно было заставить его помолчать и чрезмерно не дергаться. Журналист ткнулся лицом в приборную доску, Завадский привалил его обмякшее тело к спинке сиденья и пристегнул ремнем безопасности. Машина снова тронулась с места. Голова Никиты безвольно болталась туда-сюда, глаза закатились, а из приоткрытого рта стекала по подбородку слюна. Завадский, казалось, не обращал на него никакого внимания. Лицо его было сосредоточенным, губы сжаты, на скулах выступили желваки.
«Нива» проскочила еще несколько улиц, застроенных довоенными двухэтажными бараками, скользнула между ними и оказалась в заброшенном сквере с одинокой скульптурой пионера, затерянной в кустах акаций. Вместо руки у пионера торчал кусок ржавой арматуры, а барабан отсутствовал вовсе. Его уничтожили то ли время, то ли местные хулиганы. Судьба гипсового барабанщика Завадского не занимала. Больше его интересовала «Волга», которую он поутру оставил на приколе в тени тех самых акаций, среди которых пряталась скульптура.
Серая «Волга» сиротливо стояла на своем месте, совершенно не потревоженная, хотя подозрительного люда бродило здесь немало. Однако то ли потому, что шпана здесь оживала ближе к вечеру, то ли местные маргиналы еще не проспались, но одиноким автомобилем никто не заинтересовался. Вокруг не было ни души. И только где-то за бараками, возле помпезного, сталинской архитектуры Дворца культуры были слышны отголоски веселой возни, крики и дурашливый визг.
Завадский вышел из машины и бросил бдительный взгляд по сторонам. Никто не выскакивал из кустов с автоматами наперевес, не пытался напасть из засады. И лишь по веткам кряжистого тополя скакали соглядатаи-сороки, но уж они точно не проболтались бы.
Подхватив Никиту под мышки, Завадский с трудом дотащил его до «Волги». Ноги журналиста цеплялись за траву, тело безвольно обвисло. Но он уже, похоже, приходил в себя: постанывал, а мышцы рук и ног непроизвольно дергались. Затолкав его на заднее сиденье «Волги», полковник извлек из ее бардачка небольшой пакет.
В пакете оказались шприц и несколько ампул без маркировки. Надломив одну, Завадский быстро втянул шприцом ее содержимое и подошел к Никите. Нашел на его руке вену и, не озаботившись продезинфицировать руку, быстро вколол содержимое. Церемониться было некогда, и так сойдет! Пустую ампулу и использованный шприц Завадский сунул в пакет — надо выбросить подальше от места стоянки! Химия в ампуле была безобидной, но гарантировала клиенту качественный сон на несколько часов, что для журналиста было крайне полезным. Вынув из кармана плоскую фляжку, Завадский влил ему в рот граммов пятьдесят коньяка, а затем щедро плеснул на рубаху. После того он вернулся к «Ниве». Тщательно протер влажной салфеткой рулевое колесо, ручки, панели, одним словом, все места, которых мог коснуться, и только потом сел за руль «Волги» и неспешно покатил прочь из города.
На выезде старую «Волгу» остановили два патрульных ДПС. Завадский понимал, что известия о перестрелке в городе до них наверняка уже дошли. План «Перехват» объявляется почти мгновенно, и ориентировки передаются всем постам. Но его машина под ориентировки не попадала, и, судя по беспечному виду патруля, машину они притормозили для проформы.
— Ваши документы, пожалуйста, — сказал один из патрульных и, заглянув внутрь машины, уперся взглядом в Никиту, безмятежно спавшего на заднем сиденье.
Завадский сунул ему права, приберегая удостоверение на крайний случай.
— Кто это у вас, Александр Анатольевич, в машине? — спросил патрульный, посуровев лицом.
— Племянник, — вздохнул Завадский. — Нажрался на корпоративе, деньги посеял. Вот, везу домой к матери!
— Рановато для корпоративов, — с сомнением произнес патрульный и, открыв дверцу машины, чутко повел носом. Затем поднял голову и обменялся с напарником быстрыми взглядами. — А документики у племянника имеются?
Эти взгляды очень не понравились Завадскому. Он подобрался, как перед прыжком, но внешне выглядел абсолютно спокойным.
— Вроде были, — кивнул Завадский и, потянувшись к сумке журналиста, склонился к ней, бросив мгновенный взгляд по сторонам.
Засада могла скрываться за кирпичной будкой ДПС, но только в том случае, если кто-то сумел просчитать его маршрут. В данной ситуации это было нереальным. Поэтому, покопавшись в кофре, он нашел удостоверение собкора столичной газеты и подал его дэпээснику с добродушной улыбкой:
— Пойдет?
— Вполне! — кивнул патрульный и посмотрел на Никиту, сравнивая лицо с фотографией.
А Завадский, сохраняя спокойную мину, выругался про себя: «Растяпа!» — и осторожно развернул кофр другой стороной. Не хватало, чтобы глазастый мент заметил, что тот прострелен навылет…
— Пресса! — вздохнул патрульный, вернул Завадскому документы и откозырял: — Счастливой дороги!
— Спасибо! — скупо улыбнулся Завадский и тронулся с места.
Проехав несколько километров, он свернул на дорогу, которая вывела его к реке. Там, на заросшем ивами берегу, нашел укромное место и быстро обшарил карманы и сумку Никиты. Тщательно изучил содержимое бумажника, паспорт, проверил, не включен ли диктофон. Затем осмотрел телефон. На дисплее высветились несколько пропущенных вызовов. Последний — от Быстровой — пришел пару минут назад. Хорошо, что был включен беззвучный режим. Завадский сорвал крышку, вытащил батарею и швырнул телефон с обрыва в воду.
Он с самого начала понимал, что их будут искать. Задействуют все силы. И быстро выйдут на след. Маячков имелось предостаточно: морг, где его и Никиту точно видели несколько человек, куча свидетелей перестрелки, патрульные, несомненно запомнившие пьяного столичного журналиста, плюс ко всему погибли врач и мать парня, чье тело лежало в холодильнике морга… Скоро эти звенья соединят в одну цепь. Заваруха начнется, не приведи господь! Поэтому надо спешить, пока окончательно не перекрыли кислород!
Завадский усмехнулся и, побросав документы и вещи Никиты в сумку, сел за руль.
В организме ощущался явный дискомфорт. Тело болело, саднило, точно его прокрутили сквозь мясорубку, небрежно запихнули в узкий чемодан и долго трясли на общественном транспорте по проселочным дорогам. Во рту, где с трудом помещался непривычно шершавый язык, было кисло и противно, а под веки словно попал песок.
Никита открыл глаза и зажмурился от слепящего солнца. Его лучи проникали сквозь пыльное оконное стекло и освещали убогую комнату, абсолютно ему незнакомую. На выцветших обоях в цветочек виднелись светлые пятна — там когда-то висели картины. Старый щербатый пол покрывал ветхий ковер, а на облупленном, в грязных потеках потолке болталась трехрожковая люстра с единственным уцелевшим плафоном. Завершали композицию продавленный диван, на котором лежал Никита, и полированный стол с прожженной утюгом столешницей. За столом сидел Завадский, курил и спокойно читал газету.
— Проснулся? — негромко спросил полковник, не поднимая глаз. — Пора бы уже! Есть хочешь?
Никита не ответил. Прислушавшись к собственному организму, он понял, что есть совсем не хотелось, а вот попить и посетить туалет — даже очень. Он с кряхтением поднялся и, пошатываясь, направился в ванную. Отражение в зеркале лишь усугубило внутренние ощущения — крайне мерзкие и тошнотворные. Мутный взгляд, бледное, почти синюшное лицо. Под запавшими глазами чернели круги. В уголках потрескавшихся и воспаленных, словно от сильного жара, губ и на подбородке виднелись засохшие потеки слюны. Никита вздохнул: «То ли я — дурак, то ли лыжи не едут?» — и решительно включил холодный душ. Тугие струи ледяной воды тотчас привели все рефлексы в норму, и он почувствовал, как отступает, растворяется ни на что не похожее, будто ватное, отупение. Он прибавил горячей воды, кровь быстрее побежала по жилам, и тут обнаружил на сгибе локтя припухшее красное пятнышко — след от инъекции.
Никита обтерся висевшим на крючке полотенцем и мстительно бросил его под ноги. На раковине нашлась нераспечатанная зубная щетка, початый тюбик зубной пасты и вскрытая упаковка одноразовых бритвенных станков, вот только пены для бритья не было. Поскоблив лицо, Никита с сомнением посмотрел на мятую, пропотевшую одежду, но выбора не было. Мокрое полотенце валялось на полу и было слишком маленьким, чтобы обмотать им отмытые чресла. Вздохнув, он натянул на себя грязную одежду. Все-таки убегать от Завадского лучше одетым, чем в одном полотенце. Подумаешь, пропотевшая рубаха и замызганные штаны! Бывало и хуже!
Успокоив себя таким образом, Никита вышел из ванной. Чувствовал он себя, несомненно, лучше и готов был достойно противостоять любым передрягам.
Завадский по-прежнему сидел за столом, вот только газета исчезла. Зато на столе появились тарелки с небрежно нарезанными колбасой и сыром, хлеб, пара пластиковых контейнеров с корейским салатом, разномастные чашки и — неожиданно — новый электрочайник.
— Как самочувствие? — поинтересовался Завадский чуть ли не с отеческой заботой в голосе. — Долго ж ты не просыпался! Я хотел разбудить, а потом решил: выспится, умнее станет!
— Это что? — спросил Никита и сунул ему под нос руку, где отчетливо виднелось красное пятнышко. Завадский бегло глянул и ухмыльнулся.
— А что прикажете делать в такой ситуации? Укол в вену намного проще, чем приковать тебя наручниками. Кто знал, что ты окажешься слабаком?
— В смысле? — опешил Никита.
— Ты проспал двое суток. Микстура эта побочных эффектов не имеет, но у тебя то ли индивидуальная непереносимость компонентов, то ли вмешался коньяк, которым пришлось тебя для достоверности напоить.
Но Никита уже не слушал его. Он бросил взгляд в окно и даже головой потряс от удивления. Увиденное его ошеломило. Откинув тюлевую штору, он выскочил на нагретый солнцем балкон.
Внизу грохотал город. По широченной магистрали в несколько рядов неслись сплошными потоками машины, а дальше вплоть до горизонта возвышались диковинные дома-громады, бетонно-стеклянные конструкции непривычного вида. Напротив балкона маячил огромный то ли торговый, то ли развлекательный центр, за ним торчал странный куполообразный объект, совсем ни на что не похожий.
— Где мы? — ошарашенно спросил Никита. — В Нью-Йорке?
— Почему вдруг в Нью-Йорке? — добродушно улыбнулся Завадский. — Всего лишь в Москве.
— В Москве? — повторил Никита, не поверив своим ушам. — Мне до Москвы четыре часа лететь.
— Вот ты и прилетел! — сообщил Завадский. — Поздравляю!
Никита поднял глаза, и в них сверкнули злые искры. Голос, однако, прозвучал довольно спокойно.
— Зачем надо было увозить, да еще дрянь какую-то колоть? Высадил бы меня на перекрестке, и никаких проблем. Мне в Москву не надо, в Мавзолее я в детстве был.
— Не мог я тебя высадить, не зная, что происходит. Киллеры эти странные… С какого бока? Очень нагло себя вели!
Завадский пододвинул ему чашку с чаем.
— Пей! Надо химию из организма вывести! Почему до тебя не доходит? Ты ведь увяз по самые уши! Кто на место падения поехал и вынюхивал? Кто на брифинге неудобные вопросы задавал? Кто морги начал шерстить в поисках приятеля? Кто свидетелем двойного убийства оказался? И наконец, кому Величко прислал видеозапись? Так что, сеньор Шмелев, ретивые ребятки не за мной на «шестерке» приезжали.
Никита помолчал, но в его взоре сквозило недоверие.
— Не много ли шума из-за меня одного? Я ведь не прячусь. Куда проще пристукнуть в подворотне родного дома, имитировать ограбление и — концы в воду. Зачем пальбу устраивать, демонстративно, в другом городе?
— Согласен, — кивнул Завадский. — Впрочем, не отказываюсь от варианта, что они по мою душу явились. Ни одну версию со счетов сбрасывать нельзя, уж уволь. Так учили. Потому я тебя за собой и потащил, хотя мог бы и бросить. Цени это!
— Я оценил! Хоть не придушил, и то ладно! — кивнул Никита. — Только понять не могу, с чего вдруг такое счастье? Я вообще не представляю, что творится и в чем замешан. Чего мне бояться и главное — почему? Что особенного в этом самолете?
— Особенного в том самолетике много, иначе я в ваших краях не показался бы. А товарищи мои не подсуетились бы обломки вывезти в спешном режиме. Ты ведь не представляешь даже, о чем речь идет.
— Так просвети! — произнес Никита язвительно и отхлебнул из чашки. — Хотя, наверно, не стоит. Меньше знаешь, крепче спишь.
Чай был теплым и пах веником. Сделав пару глотков, Никита отставил чашку и выжидающе посмотрел на Завадского. Тот тяжело вздохнул и покачал головой. Разглашать военные тайны он явно не собирался.
Никита поднялся со стула.
— В таком случае, позвольте откланяться. Вещички мои где?
— Сядь! — хмуро приказал Завадский, и Никита неохотно, но вернулся на место. — Дурак ты, Шмелев! Думал, спокойно уйдешь и будешь жить, как ни в чем не бывало?
Завадский помолчал, а затем нехотя произнес:
— Ладно. Скажу. Нам с тобой как минимум несколько дней придется провести вместе. Приглядывать за тобой мне тоже не с руки, но в одиночку ты не выживешь.
Никита выжидающе глядел на Завадского. Тот затушил окурок в банке из-под шпротов, уже забитой до отказа.
— Ты хоть немного разбираешься в самолетах? — спросил он.
Никита отрицательно покачал головой. Завадский еще немного подумал и заговорил с таким видом, словно собрался просветить несмышленого младенца:
— Пять лет назад Министерство обороны запустило проект «Рапира». Открывали его в начале двухтысячного года. Результаты были более чем скромные, но недавно к нему снова вернулись, и небезуспешно.
— Что за проект?
— Самолет-разведчик нового поколения, беспилотник, который неспособны обнаружить современные системы наблюдения и слежения. Ты в курсе, что беспилотники начали проектировать в СССР еще в шестидесятых, когда на Урале сел американский самолет-разведчик? Он вел съемки над Китаем, как к нам попал, уж прости, не помню. Наши забеспокоились и стали проектировать свои самолеты. Первым серьезным достижением стал крохотный беспилотник «Пчела». Его использовали для сбора разведданных в Чечне, ну, сам понимаешь, дислокация войск боевиков, их передвижения. Самолетом управляли операторы, они же фиксировали запись инфракрасных камер, передавали их в центр. «Пчелу» долго не могли идентифицировать, настолько она была ни на что не похожа. Но проект «Рапира» должен был стать прорывом. Разработки шли под строжайшим секретом, чтобы сведения о его создании не утекли на сторону.
— Нашим закадычным друзьям — пиндосам?
— Хуже! Американцы — вариант давно просчитанный и понятный. С ними проще работать, проще прогнозировать тот или иной шаг. В последнее время они активизировались, конечно. Очень им не нравится, что Россия заявляет о многополярности мира и вновь претендует на роль сверхдержавы. Отсюда информационная война, очаги военных конфликтов на постсоветском пространстве! Но азиаты совсем другое дело! Недавно мы узнали, что в Китае уже десять лет пытаются разработать самолет-невидимку нового поколения. Ты ведь знаешь китайский копипром, они способны украсть любую идею, и им все нипочем! А еще большие мастера мутить воду и отвлекать внимание. Поэтому наши всполошились и довольно быстро построили самолет, который по большинству параметров превосходит все известные аналоги. Он способен не только фиксировать данные, но и уничтожать противника в случае необходимости.
— Разве подобных еще нет? — удивился Никита. — По-моему, про них уже не один фильм сняли!
— Прекращай смотреть боевики! Все это мульки фантастов. В Минобороны был создан иной проект: совмещение штурмовика и разведчика. Представляешь? Один самолет, который может все!
— Старая песня! — хмыкнул Никита. — Догнать и перегнать дядю Сэма! А теперь, значит, и Китай? И что? Получилось? Выяснили ху из ху в области самолетостроения?
— Не смешно! Страны Востока развиваются стремительно и представляют определенную опасность. Тем более Китай — очень близкий сосед и непредсказуемый союзник. В общем, подробности мне неизвестны, но конструкторы сделали все возможное и невозможное. И в означенный день и час «Рапира» отправилась в свой первый и, как оказалось, последний полет.
— Что случилось, известно?
— Многих вещей я не знаю, о других говорить не могу. Самолет совершил облет Казахстана, западных территорий Китая, Монголии, радары не засекли его однозначно. Но при возвращении на аэродром что-то не срослось, видимо, в системе навигации, потому что он, как после выяснилось, резко ушел на восток. Операторы потеряли с ним связь, местонахождение удалось определить не сразу. Но буквально в последние минуты включилась аварийная связь. Операторы до последнего пытались спасти самолет, затем поняли, что он может упасть на населенный пункт, и вывели его на заброшенную колонию. «Рапира» совершила жесткую посадку. Все, что осталось от самолета, вывезли за сутки, но не сразу…
Завадский замолчал. Никита включил чайник и, подождав, пока закипит вода, налил себе кипятка, поболтал в нем пакетиком, да так и оставил его плавать в чашке. За окном неистовствовала Москва, гудела автомобильными сигналами, ухала составами поездов, звенела трамваями и перекликалась миллионами голосов.
— Все, что ты сейчас рассказал, точно не подлежит разглашению, прессе тем более! — Никита смерил полковника задумчивым взглядом. — Зато я сделал один простой, но логический вывод. Ты ж не из ФСБ, верно? Военная разведка?
— Контрразведка!
— Замечательно! — медленно сказал Никита. — Ситуация еще больше запуталась. Понимаю, чем могла заниматься служба безопасности на месте падения самолета, но что там делал контрразведчик — хоть убей, не пойму! Шпионов ловил?
— Работал! — хмуро сказал Завадский. — Как понимаешь, самолет обнаружить и сбить практически невозможно! Значит, хорошо организованная внутренняя диверсия. Я выяснял, не крутится ли кто поблизости? И тут, как по заказу, появились два нахальных журналиста, затем объявился труп парнишки, который зафиксировал посадку «Рапиры» и, возможно, оказался свидетелем того, что ни в коем случае не должен был видеть. Убрать его военные не могли, они подъехали, сам знаешь, позже. Получается, кто-то очень быстро определил время и место посадки самолета, возможно, по наводке из центра управления полетами. Вероятно, этот кто-то оказался в точке крушения в нужное время. Скорее всего, даже поджидал, когда самолет грохнется! Это одна из версий. Но в ней масса нестыковок!
— И ключевая нестыковка, как я понимаю, убийство Макса.
Полковник усмехнулся:
— Правильно понимаешь! Его смерть ни в одну версию не укладывается. Потому что, на самом деле, из самолета ничего не исчезло, что априори должно было исчезнуть! Все детали, электронная начинка на месте, «черные ящики» в порядке и никаких следов, что обломки кто-то осматривал! Но тогда кто убил твоего приятеля? Совсем не факт, что рядом с местом катастрофы. Ведь он мог просто не успеть до него добежать. И не просто убил, а вывез труп аж за тридцать километров и бросил в кювет.
— Может, бродяги какие? — буркнул Никита. — Но не на себе же они труп тащили? Тут машина нужна! — и вздохнул. — Нет, я понимаю, что ничего не понимаю, но все-таки откуда взялись стрелки с карабинами? Получается, вторая нестыковка?
— Получается, что так! Но это нападение больше смахивает на бандитские разборки, чем на игры спецслужб! Но, может, мы зря головы ломаем и ты просто кого-то зацепил из криминальных авторитетов? И стрельба эта не имеет к «Рапире» никакого отношения?
— Никого я не цеплял! — рассердился Никита. Он ожесточенно потер виски и пожаловался: — Голова раскалывается, — и более осмысленно посмотрел на Завадского. — Одно я понял точно: была утечка информации!
— Была! — кивнул Завадский. — И очень высоко, в Москве. Там, где знали о «Рапире». Главная задача сейчас — выяснить, кто из конторы работает против. Словом, подбросила нам хитромудрая Пандора ведро ключей, и только один подходит к заветному ящику. Но попробуй его отыскать!
— Это твой головняк! Сам ищи ключи Пандоры! — скривился Никита. — Я мифологией не увлекаюсь! — и требовательно посмотрел на полковника. — Мне позвонить надо! Где мой телефон?
— Нельзя тебе звонить! — отрицательно покачал головой Завадский.
— Сдурел? У меня родители с ума сойдут!
— Жить хочешь? — ласково осведомился Завадский. — Тогда сиди тихо! Иначе хана тебе, как котенка утопят, и меня заодно! Отдыхай! Вечером у нас встреча.
— С кем? — безнадежно спросил Никита.
— С одним из конструкторов «Рапиры». Он входил в состав рабочей группы, которая отвечала за испытания. Есть у меня пара мыслишек…
Бдительные старушки на скамейках возле подъездов проводили их цепкими взглядами профессиональных филеров. Машина, стоявшая поодаль, выглядела соответственно. Подержанная «Ауди» незатейливого серого цвета — мечта шпиона. Правда, от серьезных преследователей на таком драндулете не удрать, но в московских пробках от любой погони вряд ли получится скрыться.
Вечернее солнце садилось за крыши домов. Ласковое умиротворение лежало на всем: на деревьях, на припаркованных во дворе машинах, на детишках, игравших в песочнице. В тени пышного клена сидела молодая женщина. Она читала глянцевый журнал и время от времени бросала на детвору внимательные взгляды. Ребятня постарше с визгом носилась друг за другом на велосипедах, за деревянным столом мужчины стучали костяшками домино, на спортивной площадке молодежь с азартными криками звонко лупила по мячу. Там играли в волейбол.
В глубине двора в моторе крохотного «Фольксвагена» — в народе его прозвали «жуком» — ковырялся здоровенный амбал. Никита смерил его взглядом и невольно ухмыльнулся: такого нужно сложить вчетверо, чтобы впихнуть в машинку. Рядом с «жуком» торчала шикарная блондинка в джинсовых шортах и в легком топике и с мученическим видом подавала здоровяку ключи.
Завадский, прежде чем сесть в машину, быстро огляделся по сторонам, Никита, устроившись рядом, мрачно поинтересовался:
— Куда едем?
— Не кудыкай! — отозвался Завадский. — Едем в Жуковский!
— Исчерпывающая информация, — вздохнул Никита. — Но, может, я лучше дома посижу? Пусть даже под замком.
— Мы сюда больше не вернемся, — ответил Завадский и, лихо развернувшись, выехал со двора. — Ночевать будем в другом месте.
— Понятно! — вяло кивнул Никита. — Тип, к которому мы едем, живет в Жуковском?
— И живет, и работает. Предварительные испытания «Рапиры» проходили на Раменском аэродроме.
— Угу! Там нас и похоронят, — буркнул Никита, отвернувшись к окну. — Прямо на аэродроме! Отвернут башку за милую душу и — поминай как звали! По мне, так приятнее взаперти пересидеть!
— Не ной! Мне голову открутить трудно, так что бояться нечего!
— Что мне твоя голова? К своим плечам потом не приставишь — знакомые пугаться будут.
Завадский еле заметно вздохнул и свернул с МКАД на Новорязанское шоссе. Всю дорогу он демонстрировал раздражение. Никита пару раз покосился на полковника, оценил плотно сжатые губы и нахмуренные брови, а потом отвернулся к окошку, привалился головой к сиденью и сделал вид, что задремал.
Жуковский не произвел особого впечатления. Обычные улочки, обычные дома, обычные люди… За стеклом промелькнул памятник самолету, взмывавшему в небеса. Машина миновала центральные районы и свернула в частный сектор, где старые дома разбавляли помпезные особняки из красного и желтого кирпича. Подъехали к кафе. Судя по обилию народа возле него, весьма популярному у местного населения. Завадский тронул Никиту за плечо.
— Есть хочешь? Нам еще долго ждать, до самой ночи.
Никита вскинул голову. Он и в самом деле задремал и после тряски в машине ощущал странную одурь в голове, а мышцы онемели от долгого сиденья в неудобной позе.
— Есть не хочу, — вяло ответил он. — Пить хочу!
Завадский окинул его внимательным взглядом.
— Что-то не нравишься ты мне! Ладно, посиди в машине, я воды куплю и в аптеку забегу!
Никита перебрался на заднее сиденье и улегся там. Завадский запер машину и направился к кафе, но пару раз бдительно оглянулся: не выбрался ли журналист наружу? Но тот, похоже, не шевельнулся. Ситуация была не из приятных. Кто ж мог предположить, что хитрое средство для усмирения строптивых пленников имело столь неприятный побочный эффект? Как же все некстати!
Купив бутылку воды, Завадский быстро отоварился в аптеке. Никита не спал, на Завадского смотрел мутным взглядом, но без разговоров выпил пару таблеток аспирина и снова пристроился на сиденье. Завадский выехал со стоянки возле кафе и подумал, что если журналисту не полегчает, придется либо тащить его в больницу, либо бросить… Но тогда все полетело бы в тартарары. Неизвестно, к кому Шмелев обратится, что скажет и кто воспользуется столь удачно привалившим в его лапы счастьем.
…Темнота, разбавленная уличным освещением, блеском неоновых витрин и лучами фар на автостраде, опустилась на город незаметно. Но в частном секторе, среди садов и огородов, ночь царствовала безраздельно. Никита спал на заднем сиденье. Завадский упорно боролся со сном — на переднем. Наконец он дождался, когда маленькая стрелка на часах коснется цифры три, и включил мотор. «Ауди» медленно покатила по дороге и спустя четверть часа остановилась перед двухэтажным брусовым домом с верандой и мансардой. Дом был обнесен забором из металлопрофиля, а поверху затянут колючей проволокой. Словом, не дом, а небольшой укрепрайон. Завадский загнал машину в кусты на пустыре чуть в стороне от дома и потряс Никиту за плечо.
— Просыпайся! Сейчас войдем в дом и спросим у товарища конструктора, с кем он щедро делился информацией, — пояснил Завадский и ухмыльнулся.
— Никуда я не пойду! — дернул плечом Никита и смерил полковника неприязненным взглядом. — Что-то мне подсказывает, беседа будет не слишком приятной. Чаю уж точно не нальют. А в соучастники я не записывался!
Завадский неожиданно спорить не стал.
— Ладно, оставайся! — сказал он. — Диктофон свой одолжишь?
Никита достал из нагрудного кармана плоский цифровой диктофон и сунул в руку Завадского.
— Не потеряй!
Завадский кивнул и вывалился из машины в темноту. Никита во все глаза смотрел, когда он появится у ворот, но так ничего и не разглядел. Только минут через десять во дворе мелькнула фигура — черная на фоне светлой стены, — замешкалась на крыльце и спустя мгновение исчезла за дверью. Никита поежился, но продолжал следить за окнами, ловил каждый звук, и почти не удивился, когда услышал звон разбитого стекла, глухой стон и хриплое «Не надо!», которое выкрикнул человек, перепуганный до смерти.
Несколько раз в окнах мелькнул свет, тусклый и дрожащий, видно, от карманного фонарика. Крик не повторился, и в доме воцарилась тишина — пугающая, будто напичканная грозовыми разрядами. Казалось, еще мгновение — и взлетит фейерверк огненных искр, а небо взорвется тысячами ослепительно-синих молний.
Луна, полнолицая и надменная, смотрела сверху с вечным презрением, заливая окрестности призрачным светом. Купавшиеся в нем деревья, дома, заборы, столбы отбрасывали чернильные тени — чудные, трехмерные, которые, сдавалось, вели свою ночную жизнь — таинственную и немного пугающую. Одуряюще пахли ночные цветы с крупными желтыми соцветиями, которые росли в палисаднике соседнего с конструкторским дома. Хор лягушек пророчил скорый дождь, а где-то визгливо скрипела то ли ночная птица, то ли незакрепленная оконная ставня.
Никита открыл дверцу машины. Случайно или нет, но Завадский ее не запер. Звуки стали слышны сильнее и четче. Качались и скрипели ветви над головой, в кустах роились светляки, под порывами ветра шелестела трава. Никита вгляделся в темноту. Где-то там, в ночном мраке, могли таиться враги в черных масках. Им ничего не стоило выскочить из засады с автоматами, вытащить его из машины, уложить на землю лицом вниз, а затем бросить в багажник, увезти на пустырь, чтобы пустить пулю в затылок.
Он затравленно огляделся по сторонам. Воображение разыгралось не на шутку. Вдруг коварные злодеи притаились по бокам машины и только того и ждали, чтобы он вышел из нее. Никита даже вытянул шею и привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть, что происходит за ней, нет ли там схоронившихся налетчиков. Но людей в черной как ночь форме не обнаружил. Обитатели домов крепко спали, а по улицам не шастали припозднившиеся прохожие. Даже собаки не лаяли. Лишь где-то на соседней улице подал голос петух, но мигом смолк, словно напугался собственного крика.
В голове мелькнула здравая мысль — сбежать, пока Завадский ломает пальцы или режет бензопилой несчастного конструктора, но любопытство, порок, погубивший не одну кошку, толкало туда, в темный дом. Никита вздохнул и направился к забору. Интересно, как Завадский сумел через него перебраться? Подсказка нашлась почти сразу. Через десяток метров Никита обнаружил высокую сосну, чьи ветви протянулись над забором. Вероятно, Завадский разузнал все заранее, потому что при нем не имелось ни веревок с металлическими «кошками», ни складной лесенки. Забраться на дерево труда не составило. Ловко балансируя на ветке и хватаясь за мелкие сучья, Никита благополучно миновал проволочное ограждение и спрыгнул по другую сторону забора на какие-то грядки, похоже, с морковкой. Приземлился на четвереньки и быстро оглянулся по сторонам: нет ли собаки, и только затем, пригнувшись, рванул к дому.
Крадучись и постоянно оглядываясь, он пробрался вдоль стены особняка, поднялся на крыльцо и заглянул в темное окно. В погруженном во мрак помещении отчетливо просматривался лишь прямоугольник дверного проема. Там, в неверном свете то ли ночника, то ли карманного фонарика, мельтешили тени. Никита потянул на себя входную дверь, и та открылась совершенно беззвучно. Он миновал темную веранду и заметил еще одну дверь. Она была распахнута настежь. Никита осторожно, стараясь не шуметь, миновал ее и очутился в просторной прихожей.
И тут кто-то коротко вскрикнул, застонал, и навстречу Никите выскочил мужчина — невысокий, худощавый с неестественно вылупленными глазами. Следом вылетел Завадский, подставил ногу, и незнакомец рухнул на пол. С трудом поднялся на четвереньки и пополз на Никиту, подвывая от боли и ужаса.
Никита окинул пленника взглядом. Лет пятидесяти пяти, в трусах, разодранной майке и в одном носке. На шее — цепочка с крестиком, седые взъерошенные волосы торчат дыбом. Нос распух, а под левым глазом — багровая ссадина. На фоне полковника заметно проигрывал: ни мускулов, ни стати. Напуган до предела, того гляди напустит в трусы. Никита отвел взгляд. Смотреть на избитого, морально поверженного человека было неловко и жутко.
— Зачем явился? — грубо спросил Завадский и переложил пистолет из левой руки в правую.
— Ты приглашал, я пришел, — произнес Никита с вызовом.
Завадский что-то буркнул под нос и ткнул мужчину в бок носком ботинка.
— А ну, катись обратно! — прошипел полковник и перевел взгляд на Никиту. — Недолго осталось! Погоди чуток!
Мужчина все так же на четвереньках пополз обратно. Завадский направился следом. Никита, помедлив, тоже вошел в комнату, но тут же пожалел об этом. Все там было перевернуто вверх дном, а на кровати, поверх развороченной постели сидела, скукожившись под махровой простыней, пожилая женщина с искаженным от ужаса лицом. В лице у нее не было ни кровинки, губы тряслись, а в больших глазах с припухшими веками стояли слезы. При виде Никиты она отпрянула к стене и вытянула вперед руки, словно защищалась от смертельной напасти.
Но он дальше порога не прошел, замер возле косяка. Завадский схватил мужчину за волосы, рывком поднял на ноги и бросил его на кровать рядом с женщиной. Отталкиваясь пятками, та отползла на край постели и, прижав стиснутые кулаки к губам, видно, чтобы не закричать, закрыла глаза и привалилась головой к стене. Завадский схватил мужчину за плечо и приставил ко лбу пистолет.
— Все-таки сливал, морда? Кому? Говори!
— А что мне оставалось делать? — взвыл хозяин дома. — Пахать на родину? За копейки? Жена… Операция… Вас бы на мое место!
— Копейки? — Завадский отступил назад. — Ты считаешь, что получал копейки? — и кивнул на Никиту. — Ты свою зарплату юноше озвучь, а он посчитает, сколько ему нужно пахать за такие деньги! И про жену не заливай! Где она сейчас? Не в Испании ли случайно, в милом двухэтажном домике? Страдалец ты наш! Не бедность тебя подвела под монастырь, а жадность непомерная! Что, скажешь, этот домишко тоже на копеечную зарплату выстроил?
Мужчина молчал, с ненавистью смотрел исподлобья и изредка шмыгал носом, подбирал кровавую юшку, что скатывалась по верхней губе.
— Не слышу ответа! — Завадский, поигрывая пистолетом, снова сделал шаг к конструктору и замахнулся. Инженер съежился, втянул голову в плечи и прикрыл ее руками!
— А, боишься? — злорадно изрек полковник. — Жить хочешь? Говори, кому слил информацию?
— Харламову, — буркнул инженер. — Он в Министерстве обороны сидит. Он меня и… того…
— А Харламов на кого работает?
— Понятия не имею! — взвыл инженер. — Может, на америкосов, может, еще на кого! Что, он мне докладывал? Давай, мол, я тебе, Игорь Николаевич, расскажу про свои шпионские связи. Я сообщил о результатах тестирования, слабых местах системы, а дальше — не моя забота.
— А деньги от него получал?
Инженер не ответил и зашелся вдруг в кашле. Завадский цапнул его за майку и рванул на себя. Инженер икнул, но кашлять перестал. Откинув голову, он со страхом взирал снизу вверх на своего мучителя. Никита дернулся, едва справившись с желанием бежать отсюда как можно быстрее и как можно дальше. Женщина на кровати открыла глаза и глухо взвыла, но тотчас зажала рот рукою. А инженер неожиданно всхлипнул и провел под носом ребром ладони.
— Отвечай, падла! — почти ласково сказал Завадский. — Мне с тобой церемониться некогда!
— Вы ж меня все равно прикончите! — простонал инженер. — Только Галю не трогайте! Сестра здесь ни при чем!
— Да сдался ты, руки о вас пачкать! — хохотнул Завадский и выключил диктофон, лежавший на тумбочке. — Тебя теперь свои же и прихлопнут, только мне до этого дела нет. Значит, так: сейчас мы отсюда уйдем. Тебе, если жить охота, советую делать ноги и никому не сообщать, куда уехал. Лучше, конечно, если ты сам придешь и во всем сознаешься, но что-то мне подсказывает — не будешь ты этого делать. Или пойдешь?
Инженер не ответил. Завадский толкнул его, и он опять упал на кровать, но тут же и сел. По щеке скатилась слеза, то ли от боли, то ли от злости. На мгновение он поднял глаза и посмотрел на Никиту с такой лютой ненавистью, что тот невольно попятился. Завадский неприятно ухмыльнулся.
— Смотрите, какой грозный! Слушай ты, дерьмо от желтой курицы, глазенками не зыркай, а то влеплю пилюлю! В общем, мы пошли! А ты сиди и думай. Хочешь — сдавайся, хочешь — беги! Далеко все равно не уйдешь, но хоть свежим воздухом подышишь напоследок. Ну, все, пишите письма мелким почерком!
Завадский подтолкнул оторопевшего Никиту в плечо и кивнул головой: дескать, двигай вперед! Они быстро миновали прихожую, затем — веранду, бегом преодолели двор. К машине вышли через калитку. Теперь у Завадского были ключи, видно, отобрал у хозяина. В машине полковник не глядя сунул Никите диктофон.
— Держи! Скоро пригодится! Будет чем припереть к стенке!
Завадский включил мотор, и машина, рванув с места, вскоре запрыгала по рытвинам и кочкам почти деревенской дороги.
— Кто он вообще такой? — спросил Никита.
— В смысле анкетных данных? Паршин Игорь Николаевич, один из создателей нашего самолета. Трудился над ним десять лет, с того самого момента, как Министерство обороны отдало приказ о начале разработок.
— С чего ж тогда крысятничать стал? Сейчас у военных очень приличные зарплаты!
— Жадность фраера сгубила! Мозги хорошие, а душонка мерзкая оказалась! Хотелось всего и сразу! Чем больше имеешь, тем больше хочется!
— Гадко все это! — скривился Никита. — И все же, зачем издевался? Он и так бы все сказал!
Завадский бросил на него короткий взгляд. Лицо его исказилось.
— Чистоплюй ты, Шмелев, однако! Я ведь не барышня из дворян, чтоб сопли жевать! Я солдат, малыш! И вообще, разве это издевательство? Так, припугнул слегка, а он и поплыл!
— Ну да, власть показал, унизил, силою насладился! Пустячок, а приятно! — буркнул Никита. — Кстати, не боишься, что он Харламова предупредит?
— Не предупредит! Если не врал, сеансы связи были односторонними. Харламов сам ему звонил. Да и телефоны я забрал на всякий пожарный, и у него, и у сестры.
— У него может быть не один телефон и запасной канал связи, — возразил Никита. — Интернет, опять же… Кстати, куда мы едем?
— Опять кудыкаешь? — проворчал Завадский, но пояснил: — К Харламову едем. Точнее, к месту его работы. С утра — самое время, успеем добраться до пробок.
Занимался по-летнему ранний рассвет. Иногда их обгоняли машины с включенными фарами. Все они мчались в Москву. Их свет выхватывал кусты и деревья по обочинам, километровые столбы и дорожные знаки. Низко над землей стелился белесый, как снятое молоко, туман, и дальние перелески, казалось, плавали в этом зыбком мареве.
Завадский молчал и сосредоточенно вел машину. Беспрепятственно проскочили пост ДПС. Никита спрятал диктофон в карман и поначалу пытался смотреть в окно, но перед глазами, как картинки в немом кино, проносились события последних дней. Но сцена допроса инженера заслонила даже стрельбу у морга. Кажется, он что-то начинал понимать. Взгляд его невольно притягивали руки Завадского — крепкие, с длинными сильными пальцами. Они уверенно вели автомобиль и столь же уверенно выбивали показания у предателя. Конечно, этот конструктор был мерзкой тварью, конченой сволочью, которая за мелкий гешефт уничтожила труд многих людей и нанесла непоправимый ущерб государству.
С одной стороны, он понимал Завадского, но с другой — ему претило всякое насилие. И вдобавок ко всему из глубин души поднималась, росла горькая уверенность, что в случае опасности Завадский с таким же успехом прикончит и его, не усомнившись ни секунды в правильности своего поступка.
Он ни о чем не спросил полковника до самой Москвы. Где-то далеко в закромах сознания поначалу тлело угольком, а затем разгорелось мелким пламенем подозрение. Пока слишком неясное, чтобы его можно было ухватить, придать отчетливую форму, но в то же время слишком тревожное, чтобы отмахнуться. А в Москве события стали развиваться так, что размышлять оказалось некогда.
Человек в генеральском мундире с доброй фамилией Бабушкин мерил просторный кабинет шагами и выглядел озабоченным. Трое подчиненных не сводили с него глаз, ожидая, когда он заговорит. Но генерал продолжал расхаживать туда-сюда и остановился лишь для того, чтобы напиться воды из старомодного графина, стоявшего на длинном столе для заседаний.
— М-да! — наконец произнес он невесело. — Ситуация перестала забавлять. Что скажет нам аналитический отдел?
Высокий, лысеющий мужчина в штатском встрепенулся и бегло взглянул в разложенные перед ним бумаги.
— Завадский — фигура неясная. Скорее всего, действует под вымышленным именем, хотя документы сделаны качественно, подозрений ни у кого не вызвали. Поначалу мы считали, что он напрямую связан с Харламовым, но теперь ситуация в корне изменилась. Есть основания подозревать Харламова в связях с одной иностранной разведкой, последние данные только подтвердили предположение. Но Завадский, по всей вероятности, агент другой стороны.
— Откуда он вообще взялся? — зло спросил генерал и снова налил себе воды из графина.
Григорий Саблин, начальник аналитического отдела ФСБ, подождал, пока начальник утолит жажду, и смущенно признался:
— Это пока выяснить не удалось. Прежде он нигде не засветился. Видно, был хорошо законспирирован или действовал на территории других государств. Мы побывали в квартире, которую они снимали со Шмелевым, сравнили следы отпечатков пальцев, побеседовали с официанткой, у которой он провел ночь, — ничего. У нас его пальцев нет. Сложилось впечатление, что это опытный агент. Умный, хитрый, находчивый и крайне наглый. По говору, манере поведения — типичный славянин. Так что скорее всего Украина, Польша, Прибалтика, учитывая их интересы в НАТО и желание любым путем нагадить России. В связи с последними событиями я бы поставил на Украину. Премьер-министр в открытую пляшет под американскую дудку. Начальник госбезопасности и министр обороны завербованы ЦРУ в начале девяностых. Поэтому с большой долей вероятности можно предположить: Завадский — их непосредственный агент.
— Для чего ж ему столь глупая, выставленная напоказ легенда? — спросил генерал и остановился у своего стола. — Открыто показался на месте катастрофы, сотрудничал с полицией, МЧС, а потом вдруг скрылся с журналистом после перестрелки… Кстати, выяснили, кто стрелял?
Аналитик развел руками.
— Пока, к сожалению, не удалось! Там вообще темная история! Мотив не просматривается! «Шестерку» после покушения бросили в гаражах. Судя по следам покрышек, стрелки скрылись на внедорожнике, но не нашлось ни одного свидетеля, кто бы этот джип видел. Полиция роет, но безрезультатно!
— Местных сотрудников подключили?
— Обязательно! Два часа назад я получил объективку, результатов — ноль!
— Ладно, оставим это! — махнул рукой генерал. — Ваше мнение по поводу задач, поставленных перед Завадским?
— Михаил Константинович, здесь, я уверен, речь идет о полномасштабной провокации, цель которой скомпрометировать Россию перед мировым сообществом. Это ж как эффект разорвавшейся бомбы, если вдруг на очередной сессии ООН всплывет информация о новом сверхсекретном штурмовике-шпионе, который тайно совершил облет трех сопредельных государств, по сути, наших союзников. Тут мы получим целый букет претензий не только от мирового сообщества. В условиях информационной войны, как вы понимаете, это чревато ответными санкциями от европейцев и Соединенных Штатов. Представляете, как они оживятся! К тому же подрыв доверия у союзников. Нас пытаются крепко подставить! Но о проекте «Рапира», судя по всему, хозяева Завадского узнали слишком поздно. Получить чертежи и другие данные не удалось. Но, если ставится цель опорочить Россию, подобная история очень хороша, особенно если попадет в СМИ, которые преподнесут ее в невыгодном для нас ракурсе. И все, похоже, к этому идет!
— То есть поэтому он ввел в игру Шмелева?
— Да! Мы пробили журналиста по всем базам и можем с уверенностью сказать: Завадский использует его втемную. Сейчас он активно накачивает Шмелева информацией, затем проследит, чтобы тот написал статью, опубликовал ее, ну, а потом, я думаю, Завадский Шмелева ликвидирует.
— Ты думаешь? — крякнул генерал и уселся в кресло, которое негодующе скрипнуло под ним.
— Практически уверен. У Завадского крайне мало времени, чтобы искать других журналистов. Он понимает, ложка дорога к обеду, поэтому действует нагло, на грани провала. Юлия Быстрова для такой работы не подошла — размах не тот, не поставит же она разоблачительный материал в женский журнал? Шмелев — фигура более заметная в журналистских кругах. Запустить скандальный материал в печать, в Интернет вполне в его возможностях. Разумеется, мы можем перекрыть кислород в его редакции, но, к сожалению, он еще фрилансер и сотрудничает с несколькими информационными агентствами. Мы даже не смогли все отследить, поскольку материалы перепечатывают и без согласования с первоисточником.
— Возможность того, что Шмелев добровольно сотрудничает с Завадским, исключена? — спросил генерал.
— Разумеется, нет. Завадский мог наобещать Шмелеву золотые горы, предоставить эксклюзивные материалы, а у Шмелева — авантюрный характер, вполне мог и согласиться. Но это не вяжется с данными. Завадский вывозил Шмелева в Москву в бессознательном состоянии. На добровольное соглашение это не похоже.
— А если он был ранен в перестрелке?
Саблин не ответил и только сухо кивнул высокой блондинке в форме с погонами старшего лейтенанта госбезопасности. С трудом, но в ней можно было узнать роковую красотку, помогавшую чинить «Фольксваген».
— Завадский и Шмелев покинули объект в двадцать тридцать пять, — спокойно доложила она. — Затем они направились по Новорязанскому шоссе в город Жуковский. Шмелев был в той же одежде, в которой его видели в последний раз на посту ДПС. Следов ранений я не заметила. Двигался он легко, в машину сел без посторонней помощи.
— Спасибо, Виктория, — кивнул Саблин. — Наши люди вели их до самого дома Паршина, где Завадский устроил показательный допрос для пущей достоверности. У Шмелева сейчас достаточно информации: видеозапись крушения «Рапиры», убийство Максима и Ирины Величко, судмедэксперта, показания Паршина и слова Завадского. Возможно, Завадский снабдит его еще какой-нибудь вполне достоверной дезой. Но есть небольшая надежда, что со Шмелевым эта провокация не пройдет! Парень он, при всех его закидонах, правильный, с обостренным чувством справедливости. И главное, честный! К тому же сообразительный и не трусливый! Он должен понимать, что нужен Завадскому до определенного момента. Напишет статью, а затем падет смертью храбрых.
— Думаешь, будет так? — нахмурился генерал.
— Скорее всего! Если Шмелев останется в живых, его слова мы легко опровергнем, ведь, по сути, никаких серьезных доказательств у него нет. А вот мертвый он сразу превратится в журналиста-мученика. Он, конечно, не Листьев, не Боровик и не Политковская, но его смерть незамеченной не останется. Как бы ни отрицалось испытание «Рапиры», чем бы мы ни объясняли перестрелку у морга — нам никто не поверит. После смерти Шмелева десятки борзописцев начнут копаться в этой истории, и заткнуть каждого будет проблематично. А как взвоют наши либералы и правозащитники! Это будет ощутимый удар по престижу государства!
— Согласен, — кивнул генерал и вытер пот со лба носовым платком. — Вспомним историю со «Стеллз», сбитым в небе Сербии. Над американцами до сих пор потешаются: обычная зенитная установка угробила самолет-невидимку. Представляю, как возбудятся по нашему поводу. Да, с этой историей надо немедленно покончить! Ваши предложения?
— Шмелева требуется вывести из игры, — сказал Саблин. — Он должен вернуться домой живым и невредимым и ни в коем случае не писать этой статьи. На худой конец, можно слить ему другую информацию в качестве компенсации морального вреда. Не думаю, что для него будет важно, за какой из материалов он получит гонорары и славу! Что касается Завадского, то исчезновение Шмелева явно поломает его планы, и он вынужден будет выйти на связь с хозяевами. Если мы не ошиблись и правильно определили цели, которые он преследует, ему позарез нужны будут новые контакты. А для этого потребуется время.
— Согласитесь, есть один сомнительный момент, — генерал выбил пальцами дробь на столе. — На Шмелева Завадский наткнулся случайно. Если заказчики предполагали провокацию, то у них должен иметься основной вариант. Кто-то из проверенных журналистов.
— Похоже, был, — поморщился Саблин. — Некто Виктор Сахно. Скользкая личность! Пытался провести митинг белоленточников в областном центре. Это ему не удалось, но из редакции под каким-то предлогом был уволен. Сейчас подвизается собкором в крупной столичной газете. Падок до сенсаций, а на деньги и того больше. Но Шмелев — ярче и талантливее как журналист. Так что Завадскому, несомненно, повезло. Но мы знаем о Сахно, и поэтому его несложно нейтрализовать заранее, если он вдруг понадобится Завадскому.
— Сахно пусть местные держат под контролем, а нам надо вызволять Шмелева. Глызин! — генерал поднялся из-за стола.
— Да, товарищ генерал! — вскочил следом худощавый мужчина в штатском.
— Сегодня срочно без лишнего шума выдерните Шмелева и доставьте сюда, а Завадского обложите по всем правилам, чтобы пикнуть не смог без нашего ведома, ясно?
— Так точно, — вытянулся Глызин. — Разрешите выполнять?
— Валяйте! — махнул рукой генерал. — Уф! Ну и жара! — и снова вытер лоб платком.
А затем строго взглянул на подчиненных:
— Обо всех результатах докладывать в любое время дня и ночи. Новых провокаций нам еще не хватало!
Кирилл Миронов стоял в очереди с подносом в руках и с восхищением смотрел на судок с сочными котлетами в густой подливе. Меню в столовой, которая недавно открылась рядом со зданием УВД, потрясало великолепным выбором блюд, но котлеты были лучшим его украшением.
Обедали здесь в основном сотрудники ближних магазинчиков да полицейские. Столовку открыли при кулинарном колледже, отчего еда, которую готовили студенты, отличалась низкой ценой и вкусной была по-домашнему. Будущие кулинары не халтурили, пюре водой не разбавляли, сливочное масло не воровали, овощи в салатики крошили мелко, сахар в компот добавляли не скупясь.
Очередь заметно продвинулась. Миронов автоматически поставил на поднос плошку с салатом, блюдце с хлебом и стакан компота. Толстенький раздатчик блюд уставился на него с вежливой улыбкой. Проигнорировав суп, рагу и плов, майор озвучил свой выбор:
— Пюре и котлету!
Паренек послушно плюхнул на тарелку теплую горку картофельного пюре, уложил рядом котлету и щедро полил соусом. Майор взял тарелку, поставил ее на поднос и, сглотнув слюну, двинулся к кассе. Расплатившись, торопливо уселся за дальний столик, снял джинсовую куртку и аккуратно повесил ее на спинку стула и только затем взялся за вилку, легкомысленно представив, как ему станет сейчас хорошо!
С раннего утра он был на ногах. Дежурка подняла в пять часов на труп с пробитым черепом, обнаруженный рыбаками в прибрежных тальниках. Как выяснилось, это был владелец автозаправки, пропавший неделю назад. События закрутились винтом так, что чашки чая не удалось выпить, не то что бутерброд съесть. Ближе к обеду вызвали на ковер к начальнику уголовного розыска по делу банды «черных» риелторов… Словом, ни присесть, ни поесть…
Но своенравная фортуна и на этот раз показала ему спину. В сладостный момент предвкушения в дверях обеденного зала появилась Быстрова. Миронов выронил вилку и стремительно пригнул голову, мечтая слиться со столом, как хамелеон. Однако Юля мгновенно углядела майора взглядом и направилась к нему, лавируя между столами и посетителями.
— Привет! — сказала она и без приглашения уселась за стол.
— Привет! — буркнул Миронов, соображая, что если проявит чуть больше дружелюбия, то останется без обеда.
— Поговорить надо! — холодно произнесла Юлия и уставилась ему куда-то в район макушки, поскольку поднимать голову от тарелки Кирилл решительно не хотел.
— Ну, говори! — милостиво согласился он и ткнул вилкой в салат. Предчувствие, что сейчас будет сказано многое и большей частью неприятное, моментально лишило его аппетита. Кирилл перевел взгляд на тарелку со вторым блюдом.
Котлета плавала в подливе и призывно ухмылялась. Это зрелище чуть-чуть успокоило Миронова, и он, подцепив вилкой горстку овощей, сунул их в рот.
— Вы его хотя бы ищете? — зло спросила Юля.
— Кого?
— Миронов, не придуривайся!
— Может, ты тоже пообедаешь? — спросил он. — А то как-то неудобно: я ем, ты мне в рот смотришь. Чувствую себя… Неприятно мне, в общем.
— И зубы мне не заговаривай! — ответила Юля, посмотрев на него исподлобья.
— Ничего я не заговариваю! — скривился Кирилл. — Юля, ну, правда, не по себе мне. Возьми компот, что ли…
— Да? — прищурилась Юля. — Я — к кассе, а ты — за дверь?
— Никуда я не денусь! — буркнул Миронов и отвел взгляд. Ведь он как раз подумывал уйти через подсобку. — Иди за компотом!
Юля огляделась по сторонам. Кавказец средних лет с потрепанной борсеткой на животе уныло поедал плов за соседним столиком, но, заметив ее взгляд, встрепенулся и начал подмигивать обоими глазами. Юля повела плечами и призывно улыбнулась. Кавказец округлил глаза и робко скосил их на Миронова. Юля улыбнулась еще шире и глубоко вздохнула. Очарованный кавказец вытер губы и, швырнув на стол салфетку, направился к столику. Под суровым взглядом Миронова его пыл слегка угас, но Юля взбодрила его улыбкой.
— Молодой человек, угостите девушку компотом?
— Вах! — воздел руки кавказец. — Зачем компот, слющай! Такой девушка надо шашлык кющать, вино, фрукты! А?
— Нет-нет, — улыбнулась Юля. — Только компот!
Кавказец направился бодрой трусцой к стойке раздачи и спустя минуту вернулся со стаканом компота в одной руке и с блюдцем, на котором лежало пирожное, в другой. Поставив приношение на стол, он оскалился в улыбке, явив миру как минимум пять золотых зубов.
— Спасибо! — улыбнулась Юля. — До свидания!
Кавказец молчал. Ухмылка не сходила с его губ.
— До свидания! — строго повторила Юля.
Кавказец непонимающе дернул бровями и покосился на Миронова.
— Иди, отец! — вяло отмахнулся майор. — А то регистрацию проверю!
Кавказец сверкнул глазами, что-то пробурчал и уныло поплелся к своему столику, порвал салфетку в клочья и с угрюмым видом принялся доедать плов.
Юля ковыряла ложечкой пирожное и не отрывала взгляда от Миронова, который уныло тыкал вилкой котлету. Наконец майор не выдержал, бросил вилку на стол и зло поинтересовался:
— Скажи, в конце концов, что ты от меня хочешь?
— Миронов, ты больной? — ядовито поинтересовалась Юля. — Я достаточно ясно донесла свой вопрос! Что с Никитой?
— Нет твоего Никиты! Исчез! Смылся! Все, конец истории! А теперь отвяжись, я есть хочу!
Миронов снова схватился за вилку. Руки тряслись от злости так, что, поддев пюре, он уронил его на стол. Юля не мигая смотрела ему прямо в рот. Майор подцепил вилкой кусочек котлеты и демонстративно принялся его жевать, но тут же закашлялся, покраснел от натуги. Юля молчала и только приподняла бровь, давая понять, что равнодушна к его страданиям.
— Юлия Владимировна, вы не могли бы смотреть в другую сторону? — взмолился майор, едва справившись с кашлем, и вытер выступившие на глазах слезы.
— Могла бы! — милостиво согласилась она.
Миронов вздохнул с облегчением. А Юля сурово добавила:
— Но не стану! Ответь мне, что произошло на самом деле! Мне мало официальных сообщений.
— Была перестрелка, — неохотно признал Кирилл. — Двое убитых. Рикошетом зацепило санитарку, ранение по касательной, ничего серьезного. То, что Шмелев был в морге, подтвердили свидетели — сотрудники судмедэкспертизы. Он с патологоанатомом разговаривал, видимо, по поводу трупа Величко. Есть свидетельства его разговора с каким-то мужчиной, а во время перестрелки Никита прятался вместе с ним за машиной и, похоже, отстреливался.
— Что за бред? — возмутилась Юля. — Из чего он мог отстреливаться? Из пальца?
— Юля, убиты две женщины, это тебе не баран чихнул. Такого давно не было! То, что один из участников перестрелки, — известный журналист, не вычеркивает его из списка подозреваемых. Тем более, нам неизвестен второй.
— Я же тебе сказала: это наверняка был Завадский, — запальчиво воскликнула Юлия. — Он тоже ездит на «Ниве».
— «Наверняка» к делу не пришьешь! — отрубил Кирилл. — Я этого Завадского в глаза не видел. Если хочешь знать, в структуре ФСБ человека с такими приметами и фамилией нет. Одно из двух: или он вам наврал, или ты что-то сочинила, чтобы выгородить своего приятеля! Откуда мне знать?
Юля побледнела от возмущения и разразилась гневной тирадой:
— Я? Сочинила? Как тебе не стыдно, Миронов! Ты разве не знаешь Никиту? У него отродясь оружия не водилось! Ни газового пистолета, ни травматики! Ты не забыл, ко всему прочему, убили Ирину, мать его друга? Или думаешь, он эту поездку затеял, чтобы прикончить ее? Но для этого не нужно было затевать перестрелку среди бела дня на глазах множества свидетелей! Что-то тут не вяжется, сударь! Это в Никиту стреляли, а не он! А ты пальцем не шевелишь, чтобы выяснить, кто пытался его убить!
На них стали оглядываться, и Миронов довольно грубо прервал ее:
— Знаю вас, потому и говорю! И прекрати орать, а то люди подумают, что я сделал тебе непристойное предложение. — И уже тише спросил: — А как я должен был поступить? Пойти к начальству и сказать: два ретивых журналиста уверены, что смерть Максима Величко связана с падением секретного самолета, а в их расследование вмешался вдруг неизвестный, но подозрительный гражданин, который выдает себя за сотрудника ФСБ. И что, скорее всего, он был инициатором перестрелки, а затем увез Шмелева в неизвестном направлении. Так? А начальство меня спросит: не те ли это журналисты, которые несколько раз помешали нам в раскрытии резонансных преступлений?
— Помешали? — возмутилась Юля. — Ну, ты и нахал!
Но Миронова было уже не остановить. Он нервно оттолкнул тарелку, перегнулся через стол и, чиркнув ладонью по горлу, прошипел в ярости:
— Вот вы где у меня сидите со своими расследованиями! Задрали, как хорек курицу! Что вам неймется?
Миронов стукнул кулаком по столу, отчего тарелка подпрыгнула и едва не свалилась на пол. Юля успела вовремя ее подхватить. Кавказец, который пил компот и продолжал на них коситься, проворно вскочил со стула и чуть ли не бегом направился к выходу.
Юля ошеломленно молчала. Она видела Миронова в разных ситуациях, и злым, и покладистым, и почти дружелюбным. Но впервые столкнулась с его агрессией. Ее глаза нехорошо сузились.
— Задрали, значит? — ехидно уточнила она. — Ладно, посмотрим, как дальше сложится!
Юля поднялась, одернула летнее платьице и, смерив Миронова надменным взглядом, направилась к выходу.
— К прокурору пойдешь? — бросил ей вслед Миронов.
— Не твое дело! — ответила она, не подумав обернуться.
Кирилл вздохнул и уставился в тарелку с недоеденной котлетой и размазанным по краям пюре. Подливка показалась ему слишком жирной и противной, а вожделенная котлета и того хуже — вызывала чуть ли не рвотные ощущения. Запахи, витавшие в зале, из вкусных превратились вдруг в мерзопакостные, и майора с немыслимой силой потянуло на открытый воздух.
На улице ему стало легче. Он устроился на скамейке в тени густых акаций. Над желтыми соцветиями вились пчелы, газон был усыпан воздушными шариками одуванчиков. Миронов с наслаждением выкурил сигарету, вспомнил, что так и не прикоснулся к компоту, и, бросив окурок в урну, зло произнес:
— Испортила аппетит, зараза! — и посмотрел на часы.
До оперативного совещания в ФСБ оставалось меньше десяти минут.
«Тойота» рванула с места, распугав стаю жирных голубей. Юля вела машину и ругалась сквозь зубы и даже не заметила, как оказалась возле здания городской прокуратуры. Однако попытка взять его с первой атаки не увенчалась успехом. Городской прокурор Игорь Бобрин, с коим Юля и ее супруг дружили домами, сидел на селекторном совещании в администрации и к телефону не подходил.
— Это надолго, — с сочувствием сказала знакомая ей секретарша. — Говорят, премьер к нам едет! Так что будем вылизывать все — от забора и до обеда!
— Радость какая! — вздохнула Юля.
— Может, чайку? — предложила секретарша. — У меня печенье есть…
От чая Юля отказалась и поехала домой. Настроение было хуже некуда. Глухое, раздиравшее на части беспокойство овладевало ею все сильнее и грозило перерасти в панику. Подъехав к дому, она долго сидела в машине, словно опасалась покинуть привычное пространство. Минут через десять все-таки поняла, что выходить придется, выдохнула и решительно открыла дверцу. Жаркая волна, отразившись от асфальта, чуть не отправила ее в нокаут. Юля быстро пересекла двор и нырнула в подъезд.
Спасительные стены родной квартиры спокойствия не добавили. Юля долго стояла под душем, смывая с себя злость и тревогу. Однако и прохладные струи не принесли облегчения. Она попыталась несколько раз дозвониться Бобрину, но напрасно, телефон не отвечал. Тогда она упала на диван и угрюмо уставилась в потолок. Кот, который терся о ноги и бдительно караулил подле душевой кабинки, видно, почуял ее настроение, залез на диван, долго топтался на груди, а затем улегся на подушку, чуть ли не на голову хозяйке, и запустил когтистые лапы в густые волосы.
Удивительно, но кошачий массаж сработал. Юля заснула. С чувством исполненного долга кот убрался с подушек и улегся в ногах, оберегая покой. И даже задира какаду, который все это время истерично орал и возился в клетке, притих и нахохлился в сладкой дреме.
С момента перестрелки у морга прошло три дня. Вестей от Никиты по-прежнему не было. Измаявшись от неизвестности, Юля оборвала телефоны городской прокуратуры и долго требовала от Бобрина взять дело на личный контроль. Тот пообещал, но, судя по его безрадостному тону, сделал это явно для того, чтобы от него отвязались.
От мужа пришло нерадостное сообщение. На таможне возникли проблемы, автомобили застряли в Литве. Таможенники и прежде зверствовали, искали любой повод, чтобы оторваться на россиянах, но сейчас, когда почти вся Европа ополчилась на страну, прибалты ловили кураж и с упоением бесчинствовали на границе. Поэтому, как печально признался Валерий, вернуться в объятия любимой жены вряд ли удастся в ближайшее время.
Юля пыталась занять себя работой, сдала сверстанный журнал в типографию, но почувствовала, что не в силах сидеть на одном месте и ждать у моря погоды. Она вдруг подумала, что там, в Миролюбове, осталась Глафира, которая нуждалась в помощи едва ли не больше всех. Впрочем, ей могли и не сообщить о смерти дочери и внука…
Быть вестником смерти — гадкой птицей печали — Юле не хотелось. Однако ее мучила совесть. Кто знает, погибла бы Ирина в том случае, если она согласилась бы отвезти ее и Никиту на опознание в морг. Или она тоже лежала бы сейчас рядом с Ириной в холодильной камере с дыркой в голове? И еще неизвестно, не валяется ли где-нибудь в канаве искалеченное тело ее лучшего друга…
Думать об этом было страшно. Не думать — противно. Совесть дворовой собакой упрямо догладывала остатки здравого смысла и, кажется, побеждала. Воображение услужливо подсовывало одну картинку за другой, в которых пожилая, беспомощная Глафира лежала пластом в своей избе и никто не сподобился отвезти ее в больницу. Промучившись все утро, Юля не выдержала, сообщила секретарше, что отправляется на совещание в управление культуры, и, закупив в супермаркете продуктов, помчалась в Миролюбово.
Деревня выглядела еще более пустынной, чем раньше. Остановившись у дома Глафиры, Юля поймала себя на мысли, что вот-вот по пыльной дороге пронесется перекати-поле, а усталый ковбой заунывно сыграет на губной гармошке. Но никто так и не вышел навстречу. И даже собака во дворе Глафиры никак не отреагировала на нежданную гостью. Юля не сразу поняла, что в доме что-то не так, и, лишь взглянув на окна, сообразила: ставни были закрыты в разгар дня.
Юля подергала калитку и убедилась, что та закрыта изнутри на длинную железную трубу. Она нащупала нагревшуюся за день железяку и потянула ее в сторону. Труба подалась с неприятным скрежетом. Юля дернула за веревку, почти истлевшую от времени, и калитка, как в сказке о незадачливой Красной Шапочке, отворилась. Подхватив пакет с продуктами, Юля осторожно вошла во двор.
Дом был заперт на амбарный замок. Юля зачем-то подергала его и огляделась по сторонам. Собачья будка была пуста. Брошенная рядом цепь напоминала мертвую змею. Воздух казался застывшим, словно фруктовое желе, спрессованное в мармелад. Его разрывало лишь жужжание надоедливых мух.
Позади скрипнула калитка. Юля резко обернулась и увидела Настасью. Старуха щурилась и, вздернув острый нос, водила головой, будто принюхивалась.
— Здравствуйте! — быстро сказала Юля. — А где хозяйка?
Настасья сморщилась и, всплеснув руками, с ходу начала причитать как на похоронах:
— Ой, беда! Глашка в больнице, с сердцем у нее плохо. Да и как не заболеть? Сперва внука убили, а потом и дочь бандюки застрелили. Ой, да что ж такое творится? Али ты не знала?
Последнюю фразу Настасья произнесла совсем другим, деловитым тоном, без особой скорби в голосе и попыталась заглянуть Юле в пакет.
— Что там у тебя?
— В какую больницу увезли Глафиру? — спросила Юля и спрятала пакет за спину.
— Дак в районную. Куда ж еще? А я тут за домом приглядываю. Курей себе забрала, собаку отвязала, нехай бегает, хоть хлеба дам, если прибежит! Ой, прям несчастья чередой пошли!
— Что-то еще стряслось?
Настасья поджала губы и, бросив опасливый взгляд по сторонам, прошептала:
— Михалыча нашего задушили. В ночь после того, как Глашке про дочь с внуком сказали, его и кокнули.
Юля похолодела.
— Кто ж его так?
— То лишь господу богу известно! — Настасья поджала губы и осенила себя крестом. — Участковый приезжал, полиция из города. Участковый сказал: вот до чего самогон доводит. Михалыч гнал потихоньку, тут без этого никак. Вроде как залез кто-то в дом да поживиться хотел, а Михалыч их застукал. Что ж с инвалидом не справиться? Вот и придавили!
Настасья опустила голову и с мрачным интересом стала разглядывать землю под ногами.
— Только кому приспичило лезть к Михалычу за самогоном, ума не приложу, — осторожно сказала она. — Наши все на виду, в деревне чужих нет. А к дому на машине подъезжали, я сама шум мотора слышала. И фары светили, только выйти побоялась. В окно смотрела, но в нашей темноте разве что разглядишь? Я так участковому и сказала! Что же получается, на бензин у них деньги есть, а на водку нет?
Настасья замолчала и снова уставилась на пакет с продуктами. Ее глаза жадно горели, словно она ни разу в жизни не ела копченую колбасу. И Юле стало ее жалко. Настасья напоминала дворнягу, дежурившую у ларька с шаурмой: слишком нахальную, чтобы отбежать подальше от тычков прохожих, слишком трусливую, чтобы подкрасться вплотную, и слишком злобную, чтобы позволить кому-то чуть более слабому позариться на ее кусок.
— Участковый ваш тоже в райцентре живет? — спросила Юля.
— Нет, это не нашенский был, из Болдырева. Село недалеко от райцентра, по трассе. Наш в Каменном Броде жил, только пропал недавно. Вроде утоп, лодку нашли, а его самого нет.
— Надо же! — изумилась Юля. — И участковый пропал? Тут у вас «Бермудский треугольник» какой-то!
Она направилась к калитке. Настасья поспешила следом, задвинула по-хозяйски железную трубу на калитке. Юля сунула пакет с продуктами старухе.
— Ой! — испугалась та. — А зачем?
— Просто так! Ешьте на здоровье!
Настасья заглянула в пакет, на миг задумалась, а затем нехотя протянула пакет обратно.
— Ты навестила бы Глафиру в больнице, а? И передачка сгодилась бы. Теперь навещать ее некому. Дочка с внуком на том свете, а мне отсюда не выбраться.
— Еще неизвестно, в каком она состоянии, — покачала головой Юля. — Может, у нее диета особая. Нет уж, я заеду сначала, с врачом поговорю, а после все, что нужно, куплю. Наверно, и лекарства понадобятся. Какое там лечение в сельской больнице? Так что берите продукты! Нечего их по жаре туда-сюда таскать!
— Храни тебя господь, милая! — перекрестила ее Настасья. — Молодая, а уважение к старикам имеешь! Помянуть бы Ирочку с Максимом надо… А когда похороны, не знаешь? Ой, да кто ж ими теперь заниматься будет?
— Не знаю! — мрачно ответила Юля. — Поеду! Пора мне!
Настасья долго стояла на дороге в клубах пыли и смотрела ей вслед. Юля отчаянно давила на педаль газа и вдруг поняла, что на душе стало легче оттого, что не она стала вестником печали.
Опорный пункт полиции в селе Болдырево находился вместе с почтовым отделением и фельдшерско-акушерским пунктом в одном здании. Недавно отстроенное, оно сияло свежей краской и новыми пластиковыми окнами. Но на дверях опорного пункта белела приклеенная скотчем записка: «Буду через час». На крыльце ФАПа в этот момент появилась старушка в белом халате, как оказалось, санитарка, и охотно пояснила, что Юля опоздала на несколько минут. Участковый только что куда-то уехал на мотоцикле.
Юля вздохнула и отправилась в районный центр, благо до него оставалось километров пятнадцать. Больница располагалась на окраине села, так что ее не пришлось долго искать. В приемном покое сидели с важным видом старушки в ярких фланелевых халатах и неспешно обсуждали цены на муку и гречку. Глафиры среди них не было. Юля поздоровалась и спросила:
— Не скажете, в какой палате Агафонова лежит?
Старушки прервали разговор и с интересом оглядели ее с ног до головы, стрельнув глазами по голым коленкам.
— А ты ей кто будешь? — спросила бабулька с рукой на перевязи. — Неужто внучка?
— Нет, не внучка, но хочу ее проведать!
— Так преставилась она, сердешная, — ответила бабулька и перекрестилась. — Во время операции и померла. Ты не думай, доктора у нас хорошие, только сердце у нее слабое было. Вроде и не старая еще, а не справилась!
Спазм перехватил дыхание. Юля охнула и почти сползла по стенке на скамеечку. Старухи смотрели сочувственно.
— Ты с врачом поговори, тебе ж тело забирать! — сказала другая бабулька и тоже перекрестилась.
При мысли, что ей придется хоронить несчастную Глафиру, Юле стало еще хуже. Она поднялась со скамьи и выскочила за дверь, словно призрак умершей мчался за ней по пятам. И только забравшись в машину, Юля смогла чуть-чуть успокоиться и унять нервную дрожь. Просидев в машине с четверть часа, она наконец завела мотор. События, которые происходили вокруг, казалось, выплясывали в дурном хороводе, бились в истерическом припадке, вовлекали все новые и новые персонажи и безжалостно отбрасывали отслужившие. Мотор работал, а Юля сидела, сложив руки на руле, отрешенно смотрела в лобовое стекло и ничего не видела, а в голове назойливой мухой гудела и билась одна-единственная мысль: зачем они с Никитой ввязались в это дело?
Зачем… Корявое, бессмысленное слово, которое заставляет тянуть руки к небесам в нелепом проклятии, швыряться никчемными обвинениями, от которых мало проку… Зачем?
«Потому что так было нужно. Ведь ты не можешь иначе! И Никита тоже не мог!»
Холодная мысль моментально отрезвила, а смазанные паникой цели стали четкими и ясными. Юля решительно тряхнула головой и направила машину в Болдырево, чтобы задать участковому пару вопросов.
Осуществить благое намерение, тем не менее, не удалось. Опорный пункт все так же был заперт на замок, записка сиротливо колыхалась на ветерке. Юля раздраженно пнула дверь, но затем выудила из сумочки телефон и связалась с пресс-службой УВД. Цель визита в Болдырево она объяснила сбором материалов для журнальной статьи о жизни современного села и попросила направить участкового на рабочее место. Заверив пресс-секретаря в искренних симпатиях к полиции и о позитивном настрое, она отключилась, мрачно уставилась на пустую улицу и пожалела, что не курит. Хоть какое-то занятие…
— Простите, — послышался за спиной робкий женский голос, — можно у вас спросить?..
Юля обернулась и опешила. За телефонным разговором она не заметила, что к ней подошли две женщины в длинных, из грубого холста платьях с грязными обтрепанными подолами и с примитивной вышивкой. Запястья их были унизаны браслетиками из стекляруса, ленточек и деревянных бусин. На шеях болтались бусы из кусочков дерева и старых, сморщенных ягод шиповника. Головы украшали лохматые венки из трав и увядших цветов. Дикие сооружения напоминали вороньи гнезда.
Лица у незнакомок тоже были так себе — ничего выразительного, ничего замечательного! Молодая девушка — широкоскулая, кареглазая, с криво подстриженной темной челкой и распущенными по плечам тусклыми волосами — смотрела простодушно, но слегка испуганно. Она смахивала на дворового щенка, который не утратил наивной лопоухости, но уже получил урок в виде пинка в живот.
Второй женщине было под сорок. Блеклое, словно застиранное лицо — жалкая пародия на голливудскую диву Мерил Стрип — взирало на мир злыми глазками цвета бутылочного стекла, однако тонкие губы растягивались в слащавой улыбке. Одутловатое лицо показалось Юле смутно знакомым.
Старшая держала в руках корзинку, прикрытую тряпкой. Она же первая ринулась в атаку.
— У вас наверняка есть несколько минут. Скажите, что вы знаете об истинном творце?
Ввязываться в религиозный диспут Юле не хотелось, однако заняться все равно было нечем. Она с тоской подумала, что обещанный участковым час давно прошел и насколько он задержится — неизвестно. Но она вытянула из декольте цепочку с крестиком и продемонстрировала ее женщинам.
— Не думаю, что вы сообщите мне что-то новое!
Однако старшая радостно воскликнула:
— Что вы! Речь пойдет вовсе не о Христе. Я говорю об истинном создателе Вселенной — Солнце! Не будете ж вы отрицать, что вся жизнь на Земле зависит от солнечного света?
— Не буду! — пожала плечами Юля. — Это мы в школе проходили. Хлорофилл, фотосинтез, вакуоли, протоплазма…
— Вот видите! — обрадовалась старшая. — Приятно поговорить с умным человеком. Издревле многие народы поклонялись солнцу: славяне, египтяне, инки, даже якуты, поскольку их день короток, а тепло недолговечно. Именно солнце дарит жизнь всем тварям на планете, согревает теплом, дает пищу, внушает оптимизм и уверенность в завтрашнем дне. Согласны?
Юля слушала ее без особого интереса. Затертые до блеска, посконные истины… Но младшая просто растеклась в улыбке и кивала вороньим гнездом в такт словам напарницы. В ее бледно-серых, словно подмороженных глазах появилось даже слабое подобие жизни. А тем временем, окрыленная тем, что ее не гонят в три шеи, старшая поклонница Ярилы грудью напирала на Юлю, пока не оттеснила ее к крыльцу опорного пункта. И все говорила, говорила…
— Сами посудите, ведь солнце — единственная сущность, которая не изменилась в мире с начала времен. И потому она — истинная! Древние люди были мудры, и негоже забывать об этом. С момента появления на земле человек поклонялся солнцу, восхвалял его в молитвах, строил храмы, приносил дары…
— И жертвоприношения! — услужливо подсказала Юля.
— …и жертвоприношения, — автоматически повторила старшая, но спохватилась и смерила недобрым взглядом городскую девицу, которая ухмылялась во весь рот.
Неясное воспоминание вдруг тренькнуло в Юлиной голове и зазвонило в колокольчик, стоило ей мысленно вместо корзины вложить в руки женщины толстую папку. И прежде чем та открыла рот, Юля довольно невежливо поинтересовалась:
— Вы случайно не знакомы с Эсмеральдой Кугуар?
— С Танькой, что ли? — прыснула младшая.
Гнездо на ее голове затряслось от смеха.
Старшая женщина ткнула ее локтем в бок. Девушка ойкнула, и ее взгляд вновь принял безмятежное выражение.
— Татьяна — моя сестра, — вздохнула старшая и неохотно пояснила: — Не по вере, как Анька, — кивнула она на девушку, — а кровная! Но раз вы знаете ее под демоническим именем, значит, показывала вам ту бесовщину, что называет «романом».
— Бесовщина? — изумилась Юля. — Что в нем греховного?
Женщины многозначительно переглянулись, а старшая, сладко улыбаясь, свернула на проторенную дорожку.
— Многие люди, конечно, понимают, что панацея от всех болезней — природа, но, к сожалению, не все в состоянии оценить силу ее любви. Человек потакает своим слабостям и жертвует теми возможностями, которые дает ему светило, — заученно частила Ярилова поклонница. — Это и есть греховное падение, когда ради временного упускается вечное; ради фантомов скоротечной жизни земной приносится в жертву бессмертие духа, которое дарит нам матушка-земля. Солнце сияет с небес, наполняет нас любовью, заставляет любовь распускаться в наших душах. Каждый может ощутить глубину и мощь природы, а для этого нужно всего лишь прекратить отягощать желудок мясной пищей, смыть ненужный грим, перестать пить и курить, впустить в себя энергию солнца…
— Долго находиться на солнце — опасно! Можно схлопотать ожоги и тепловой удар! — безжалостно прервала ее Юля. — А вред вегетарианства доказан научно!
И на всякий случай поднялась ступенькой выше. Сестра Эсмеральды не отступала, а улыбка превратилась в неприятный оскал. Глаза ее горели, лицо покрылось пунцовыми пятнами. Она воздела руки к небу и принялась трясти ими, как цыганка кастаньетами, и вопить, точно безумная:
— Да воссияет Ярила на утренней заре! Да воздаст он красоту и молодость!
Тут Юля не выдержала и откровенно расхохоталась:
— Да? Чего ж он не воздал и вам чуток красоты?
В глазках бутылочного цвета сверкнула ярость, но сестра Эсмеральды уже пришла в себя, растянула губы в деревянной улыбке, сунула руку в корзинку и извлекла оттуда листовку, отпечатанную на принтере.
— Прочтите откровения нашего духовного наставника, тогда, возможно, найдете в себе природу, которая рвется наружу безгрешным дитятей! Сбросьте ненужную шелуху, впустите в себя солнце!
Ее голос неестественно вибрировал, порою срываясь на визг. Она порывалась сунуть бумажку Юле, но та упорно отталкивала ее руку.
— Антясова, Богатырева? Опять здесь шляетесь? — послышался за спиной резкий окрик. — Снова к людям пристаете с этой хренью? Смотрите, посажу на пятнадцать суток за хулиганство.
Глазки женщины потухли, словно разом выключили свет. Юля оглянулась на голос. Возле дверей опорного пункта стоял крепкий, лет пятидесяти мужчина в полицейской форме. Его толстощекое лицо недовольно хмурилось.
Женщины резво отступили от Юли. Но старшая жрица Ярилы все-таки нашла выход из ситуации и сунула листовку под дворники машины. Потупив взор в притворном смирении, обе прошли мимо полицейского и скрылись за углом дома. Правда, пару раз оттуда высунулись, причем младшая показала язык, пользуясь тем, что страж порядка ее не видел.
— Задолбали! — крякнул полицейский, снял фуражку и вытер платком потный лоб. — Ходят и ходят… Вы — Быстрова?
— Да! — кивнула Юля.
— Понятно! Корреспондент, значит? А я — капитан полиции Андрей Сергеевич Зернов, местный участковый. Вы их бредней не слушайте! Пойдемте в опорный пункт, там поговорим.
Юля последовала за участковым, который неторопливо открыл дверь и вошел внутрь помещения, но на пороге оглянулась. Из-за угла торчали два вороньих гнезда, слышались тяжелые вздохи и злобные шепотки, в которых несчастному Зернову отказывалось в бессмертии, дарованном матерью-природой.
В кабинете участкового было не менее душно, чем на улице. Солнце заглядывало в окна, гоняло ленивые пылинки по комнате. Те мельтешили и вспыхивали золотыми искорками на фоне выцветших графиков, плакатов и стенда «Их разыскивает полиция» с мрачными физиономиями, которые изуродовали судьба и скверный принтер. Зернов первым делом открыл форточку и включил вентилятор.
— Не закрывайте дверь, — сказал он Юле. — Пусть хотя бы чуть-чуть проветрится, а то дышать нечем.
Участковый налил в стакан теплой воды из графина и отпил с чувством гадливости. Вода облегчения не принесла, скатившись в желудок по разгоряченному горлу. Юля с сочувствием посмотрела на полицейского и даже подумала, не сбегать ли в машину за бутылкой минералки, но раздумала. Прогибаться перед незнакомым человеком не хотелось.
Зернов поставил стакан на тумбочку и сел за стол. Юля устроилась напротив, небрежно закинула нога на ногу, словно не сознавая убойности этого движения. Зернов, казалось, на миг перестал дышать. В тяжелой от жары голове мгновенно не осталось ничего, кроме мысли: надето ли под короткой юбочкой что-то кружевное или же…
Он поднял глаза. Юлия смотрела ему прямо в лицо и улыбалась недобро, с превосходством сытой кошки. Зернов мгновенно устыдился своих потных подмышек, лысеющего темечка, а главное — бесконечной и бесперспективной работы, не позволявшей тесно общаться с такими породистыми красотками в интимной обстановке.
Эх, горе горькое, полицейское! И вроде баб на участке полно — более десятка деревень на его попечении, есть за кого зацепиться, кого ущипнуть за соблазнительные места, кого потискать вроде как в шутку. Да и сами бабы так и льнули, так и заглядывали в глаза, хохотали игриво и норовили прижаться, но подобных той, что сидела напротив — львиц в женском обличье, — днем с огнем не сыскать. И дело не в тряпках, не в шикарной тачке под окном, не в смазливом лице и стройной фигуре. Что-то особенное было в городской журналистке, кого-то она ему напоминала, а он никак не мог вспомнить, кого именно? И вдруг словно вспышка озарила сознание! Конечно же, княжна — молодая, но властная, только попробуй слово сказать поперек! Да-да, именно, княжна, но княжна басурманская!
Зернов выдвинул один ящик стола, затем — другой, лишь бы отвести взгляд от лица журналистки. Имелось в нем что-то этакое, азиатское, слегка дикое и чертовски привлекательное. Миндалевидный разрез глаз, темные волосы, изящные брови, четкий рисунок губ и свойственная лишь восточным женщинам тонкая кость. Шемаханская царица, одалиска, гейша, которая наверняка греет постель кому-то из денежных мешков…
На гейше Зернов сбился и вернулся в реальность. Призвав на помощь всю суровость, на которую был способен, он кашлянул и строго сказал:
— Слушаю вас!
— Меня интересует убийство в деревне Миролюбово, — небрежно сказала гейша и улыбнулась так, словно спросила, почем нынче бриллианты в сорок каратов.
— Какое именно?
— А что, их там много случилось?
Суровость слетала шелухой. Гейша, она же княжна и одалиска, сидела напротив, смотрела ласково, сопротивляться не было желания. Зернов бросил взгляд на ее ноги, мысленно простонал и сделал последнюю попытку отбрыкаться.
— Уточните!
— Уточняю! Мужчину убили вчера ночью. Звали его Егором Михайловичем. Жил в Миролюбове. По слухам, его задушили.
— А, Милехин… Ну да, было дело. Честно говоря, не понимаю, почему оно вас заинтересовало? Бытовуха, ничего увлекательного.
— Можно подробнее?
— Вообще-то идет следствие, — насупился Зернов, но вовремя вспомнил, что журналистке просили оказать содействие, и махнул на все рукой. Тем более что дело было пустячным и насквозь очевидным. — Собственно, рассказывать особо нечего. Милехина задушили во сне подушкой. Сопротивления он не оказал, все-таки инвалид. В дом неизвестные проникли через окно веранды, выставив стекло. Очевидно, искали самогон.
— Соседка эту версию уже озвучила, — нетерпеливо прервала Юля. — А что со следами? Сколько было грабителей? И пропало ли что-нибудь из дома?
— Милехин был вдовцом, жил один. Да и ценностей у него больших не имелось, разве что скопил немного, вероятно, на смерть. Нашли мы его заначку. Грабители до нее не добрались. Их, судя по всему, было двое. Забрали, вероятно, самогон, который он гнал накануне, по свидетельству соседей. А насчет того, пропало ли что-то еще, неизвестно. Нелюдимый он был старикан. Гостей к себе не приглашал. Вы в курсе, что он судимый?
— Да! Убийство как-то связано с его судимостью?
— Вряд ли! Больше сорока лет прошло с его отсидки. Так что потрясем местную шпану, найдем убийц.
— Странно все это! — задумчиво сказала Юля. — Вы не находите?
— Что — странно? — насторожился Зернов.
— Ну, сами рассудите. Грабители приезжают ночью на машине, выставляют окно, убивают пенсионера, и все ради чего? Ради банки самогона?
— Ну, милая моя, у нас и за меньшее убивают, — рассмеялся Зернов и, спохватившись, строго спросил: — А про машину откуда знаете?
— Враги донесли.
— Понятно. Настасья постаралась? Ох, трепло кукурузное!
— Вы уж простите, Андрей Сергеевич, за назойливость, но подумайте сами: некто приезжает в дом, где априори нет ничего ценного, тратит бензин, хотя он стоит не меньше дешевой водки. Два человека попадают в дом, убивают старика, который их бы все равно не догнал на одной ноге. Ради чего? Ради банки самогона? Допустим! Но вы сказали, Милехина задушили подушкой. А где его нашли? В постели?
— Д-да! — растерянно кивнул Зернов.
— Получается, Милехин спал и взломщиков не слышал. У него вроде со слухом были нелады?
— Слуховой аппарат на столе лежал…
— Его убили во сне. А ведь он их не слышал, не видел. Зачем убивали, если пришли за выпивкой? Не в спальне же он самогон держал? И еще один вопросик: убийцы много отпечатков оставили?
Зернов нахмурился и не ответил. Юля молчала и терпеливо за ним наблюдала.
— Ладно, мы разберемся! — сказал Зернов наконец. — Больше пока ничего сказать не могу.
— Я еще хотела спросить, насчет сектанток. Они ведь тоже где-то в районе Миролюбова обитают?
— Да ну их, — отмахнулся Зернов. — Убогие, что с них взять? Конечно, держим их на особом контроле, поскольку там уже несколько смертей приключилось от пневмонии. Это же надо додуматься — уйти на зиму под землю, спать на голых камнях да конца света ждать. Мы поначалу их уговаривали, упрашивали, грозились даже. Да только поп ихний совсем головы им задурил. Правда, вреда от них особого нет, так, по мелочи случается…
— То есть?
— Ну, в прошлом году они на полях пшеничных пляски ритуальные устраивали, через костры прыгали. Полгектара и спалили. Воруют помалу, в основном картошку. Детишки побираются, огороды разоряют. В прошлом году их в теплицах поймали — огурцы пытались украсть. По большому счету в детдом их надо, только что-то комиссии к нам не едут. Вот вы бы и посодействовали!
— Я посодействую, — кивнула Юля. — Обязательно! Обещаю! — и уточнила: — Много их там?
— В общине самой? Сейчас мало. Еще два года назад было человек сорок. Пятеро умерли, многие разбежались. В основном мужики. Женщины то ли терпеливее, то ли дурнее! Теперь осталось не больше двадцати. Ходят вон, к людям пристают, к себе заманивают.
— Успешно?
— Да где там! Вы же не пошли?
— Смотрю, вы их уже поименно знаете? — улыбнулась Юля. — Но ведь это не ваш участок? Вы сейчас два обслуживаете?
— Что это меняет? — вздохнул капитан. — В Каменном Броде участковые, после того как Захарыч, прежний их участковый, на пенсию вышел, долго не держатся, так что я постоянно на подхвате.
— А последний правда утонул?
— Что значит — правда? — опешил Зернов. — Тело не нашли до сих пор, но лодку обнаружили быстро. Рюкзак, дождевик, удочки — все на месте, даже початая бутылка водки. Ни крови, ни следов борьбы… Видно, выпил, задремал и свалился за борт. Холодно было, снег пробрасывал, скорее всего, сердце не выдержало в ледяной воде, вот и погиб!
— А до этого случая почему участковые менялись?
Зернов нахмурился.
— То мне неведомо. Одного вроде по болезни комиссовали, другого — повысили, а третий аттестацию не сдюжил. Обычное дело, это я торчу на одном месте почти двадцать лет, и просвета нет! У меня ж образование среднее, а сейчас только высшее подавай! Поэтому и не рыпаюсь!
— А ситуацию в Каменном Броде знаете? Что за село? Что за люди там живут?
— Какую ситуацию? — насторожился участковый. — Хорошее село. И люди там хорошие живут. В большинстве — бывшие военные с семьями. Сейчас уже и дети подросли… Глава поселения там сильный, ни драк, ни пьянства. Алкоголь и табак в магазинах не продают, на сельском сходе так порешили. Пенсии у них хорошие, хозяйства крепкие… Живи да радуйся! Одно не пойму, чего Пашке там не хватало!
— Какому Пашке? — удивилась Юля.
— Ну, тому, кто утоп! Рапорт подал в райотдел, чтоб перевели на другой участок, аккурат за неделю до того, как пропал…
— А он с вами случайно не делился своими проблемами?
Участковый пожал плечами.
— Да я краем уха об этом слышал. Может, бабенку с кем не поделил? Он парень ладный был, неженатый… Других причин не вижу. Мы с ним, в принципе, мало общались. По понедельникам на планерках в отделе встречались, иногда парой слов перекидывались. Да я в Каменном Броде и сейчас практически не бываю. Мое дело — профилактика да выезд на происшествия. А если ничего не происходит противозаконного, зачем людей беспокоить? Мне работы и без того хватает. Территория обслуживания размером с Голландию, а я — один!
— А не может такое быть, что участкового убрали? Кому-то он помешал?
Зернов скривился.
— Зачем его убирать, если он рапорт подал? Вы, гляжу, горяченькое любите? Только у нас все по-простому. Все убийства очевидные, на бытовой почве.
— Ну, если не считать убийства Милехина, — ввернула Юля.
— И с Милехиным разберемся! — Участковый привстал из-за стола. — Больше вопросов нет? А то мне нужно по делам в соседнюю деревню съездить. Коза у пенсионерки — ветерана войны — пропала. А это дело первостепенной важности!
— Вы мне не ответили, всех ли сектантов знаете?
— Как не знать? — ухмыльнулся с явным облегчением Зернов. — Я их, почитай, каждого, и не раз, задерживал. А что толку? Выходят — и опять за старое.
— Они до сих пор в пещере обитают?
— Нет, сейчас в лесу пробавляются. Построили то ли чумы, то ли юрты какие! Короче, скирда, а внутри — типа норы. Вот они в этих норах и живут, как мыши полевые. А на зиму в пещеру уходят.
— Если вы их неоднократно задерживали, то имя проповедника тоже наверняка знаете? — спросила Юля.
— Как не знать. Алексей Михайлович Воронин. Он в опорном пункте самый частый гость после местных алкашей. Как эта банда чего натворит, я его таскаю. Он меня лечит разговорами про цветочки и солнышко, а я его — трудотерапией. Думаете, он причастен к убийству Милехина?
— Не знаю, — рассеянно покачала головой Юля. — Воронин… Как интересно!
И, перегнувшись через стол, в упор посмотрела на капитана:
— А про убийство Максима Величко, внука Глафиры Агафоновой, вы не в курсе? Он гостил у нее в Миролюбове!
— О, это не ко мне! — замахал руками участковый. — Его в соседней области убили, и расследование ведет тамошний убойный отдел. К ним и обращайтесь!
— Ну, значит, вы о крушении самолета тоже не слышали? — устало произнесла Юля.
— Слышал кое-что, — неохотно ответил Зернов. — Военные меня туда не подпустили! Но баба с воза — кобыле легче! В их секреты лучше не соваться! За любопытство по головке не погладят, а то и погон лишат!
— Как я вас понимаю! — вздохнула Юля и поднялась со стула. — Спасибо, что уделили мне время. Пожалуй, я поеду! Тоже куча дел накопилась, а мне еще до города добираться!
Участковый проводил ее до порога, вышел следом и долго стоял на крыльце, пока машина журналистки не скрылась из вида. Про ветеранскую козу он, бесспорно, забыл, потому что, вернувшись в кабинет, первым делом направился к телефону, поднял трубку и набрал чей-то номер.
— Товарищ майор, разрешите доложить… — произнес он строгим голосом заправского служаки и оглянулся на окна, словно опасался обнаружить там тайного наблюдателя.
После беседы с капитаном Зерновым Юля вернулась домой переваривать полученную информацию. Участковый показался ей недалеким и неинтересным деревенским мужичком. Майор Миронов в этом плане, конечно, выигрывал, но после ссоры в столовой обращаться к нему не хотелось. По этой причине Юля решила действовать самостоятельно. Да и дело, на первый взгляд, выглядело пустяковым.
Имя Алексея Воронина не давало ей покоя всю дорогу, и постепенно недавние рассказы Никиты о безбашенном ролевике, солнечном барде и фанатичном уфологе выстроились в одну логическую цепочку, и последним звеном в ней стал кляузник Савченко, годами копивший компромат на чиновников и прочий подозрительный люд. Нечто подобное имелось и на Воронина. Что именно, Юля не помнила. Историю эту Никита поведал, хихикая и почти на бегу, не удосужившись сообщить подробности.
Разыскать Савченко не составило труда, его адрес и телефон знали во всех правоохранительных органах назубок. Созвонившись с ветераном, Юля пообещала приехать утром и побеседовать на злободневные темы. Николай Петрович так искренне и по-детски обрадовался, что Юле стало даже неловко. Живет человек, надеется, не подозревая о девичьем коварстве…
На следующий день, озадачив сотрудников заданиями, Юля привычно сбежала с работы, обновив легенду. На сей раз она отправилась якобы в отделение Роскомнадзора. Естественно, делать ей там было нечего. Законодательство в глянцевом журнале старались не нарушать, политикой и скрытой рекламой не занимались, нравственные устои если и подрывали, то мигом компенсировали вполне праведными материалами. Так что чиновники остались за бортом, а вот Савченко, похоже, ждал ее на пороге, поскольку открыл дверь еще до того, как она успела нажать на дверной звонок. Он долго тряс ее руку, рассыпался в благодарностях, и не успела Юля опомниться, как притащил целую кипу бумажного хлама и попытался всучить ей.
Мило улыбаясь, Юля попросила вначале коротко изложить суть его изысканий. И уже через полчаса не знала, куда деваться от дотошного старика, бубнившего на одной ноте:
— …И потом я ему написал: «Уважаемый господин прокурор! Прежде всего, хочу поздравить вас с годом Огненного Тигра!»
Наконец она не выдержала и прервала этот словесный поток:
— Николай Петрович, не будем терять время. Меня больше интересует деятельность Алексея Воронина. Если я не ошибаюсь, вы собирали на него информацию?
— Как же, как же! — обрадовался Савченко. — Значит, и на эту кастрюлю нашлась своя крышка? Очень, очень рад! Сейчас я все покажу, да-да, сейчас… А вы пока посмотрите мои письма к прокурору!
Юля вздохнула и сделала вид, что углубилась в чтение, краем глаза наблюдая, как Савченко, беззвучно шевеля губами, перебирает бумажки. Она же пробегала глазами его донесения только для вида, почти не читая. Питбуль, который не отходил от ее ног, принюхивался и таращился на гостью маленькими красными глазками, улегся, наконец, у открытой балконной двери, шумно вздохнул и, кажется, задремал. Агрессии собака не проявляла. Юля вспомнила, что пес даже не залаял, когда она вошла.
«Тоже мне, сторож! — подумала она. — Заходи, бери, что хочешь, он и не гавкнет. От моего попугая больше толку!»
— Вот, нашел! — радостно воскликнул Савченко и протянул ей стопку рыхлых листков, сцепленных большой скрепкой. — Уж куда я только не жаловался — толку никакого! Вы читайте, читайте! А я пока расскажу вам про дело «Золотой Нивы». В общем, пишу я прокурору…
— Меня не интересует «Золотая Нива», — резко прервала его Юля. — Меня интересует Воронин. Почему вы обратили на него внимание?
— Да как же не обратить? — изумился Савченко. — Он у нас в доме жил, квартиру снимал. Очень подозрительный, кстати! На работу не ходил, не учился, даже водку не пил! Дети малые вечно голодные, в обносках, а он все про солнышко да травку рассуждал.
— За детей он ответит, я вам ручаюсь, а остальное — не грех! — твердо сказала Юля, бегло листая толстую подборку заявлений во все, какие есть, административные и правоохранительные органы, но в этих затертых бумажках, похоже, не было ничего интересного.
— Не грех? — возмутился Савченко. — Мы так не жили! И сейчас нормальные люди так не живут! Вот вы к примеру. Работаете, одеваетесь прилично и небось по чужим подвалам не лазите, овощи не воруете. А он точно ненормальный!
— Николай Петрович, статью о тунеядстве отменили, — ответила Юля. — Так что Воронин может с чистой совестью ничего не делать. Понимаю вашу обиду на него: кража продуктов из подвалов, отказ сдавать деньги на общедомовые нужды… Я бегло почитала. Но это не тянет даже на хулиганство. Так что привлечь его к ответственности не за что.
— Да? — хитро оскалился Савченко. — А я, милая девушка, так не думаю. Потому как за тунеядцем прячется самый настоящий враг.
— Вот только агитации в духе сталинизма мне не надо, Николай Петрович!
— А я и не агитирую! Я при Сталине еще пацаном был, — фыркнул Савченко. — Думаете, я совсем из ума выжил? Жалобы строчу, на прием к прокурору записываюсь? А кто этим будет заниматься? Врагов внутренних кто выявлять будет? У нас же рука руку моет, поэтому всем все до лампочки! Мне и в администрации, и в прокуратуре тоже так сказали: Воронин законов не нарушал, поэтому волен жить как пожелает. Дескать, свобода у нас! Демократия! Но только я за ним следил!
Прозвучало это невероятно торжественно. Юля насторожилась и опустила стопку бумаг на колени.
— И что? — спросила она. — Нашли доказательства его подрывной деятельности?
Савченко самодовольно улыбнулся.
— К нему бабы стали ходить. Самые разные. Мужики тоже, но реже. А вот бабы постоянно, причем такие… Как бы точнее сказать… Дурные!
— В каком смысле — дурные? — удивилась Юля.
— В прямом. Больные на голову. Знаете, бывает, идет человек навстречу, вроде тебе в лицо смотрит. А при этом как будто внутрь себя. Дурные глаза, сумасшедшие, отчаянные. Такие у людей бывают, когда все плохо и жизнь не мила. Придут к нему в квартиру, песни поют под гитару, выходят — просветленные, улыбаются, радостные такие. Вы понимаете? Секта у них!
— Понимаю, — кивнула Юля. — И, насколько я знаю, статья имеется за незаконное создание религиозной организации. Тут вы правы, Николай Петрович.
— А я про что? — обрадовался Савченко. — Я думал: подкоплю материалов, а потом — со всей силой закона и припечатаю! Чтоб неповадно было! А он взял и съехал.
— И перестал вас тревожить? — констатировала Юля, понимая, что потратила время зря. — Могу вас обрадовать! Воронин действительно создал нечто вроде секты поклонников древнего славянского божества Ярилы, по-нашему, солнца, и окопался в районе деревни Миролюбово. Живут они в пещере, прыгают через костры и тырят картошку у местных старушек.
Она переложила стопку бумаг на стол и приподнялась.
— Нет! — сказал Савченко.
— Что — нет? — Сердце дрогнуло от нехорошего предчувствия, и Юля замерла в неудобной позе.
— Нет, он не в Миролюбове живет. Во всяком случае, не всегда. Я его видел в Заречном, там, где коттеджи наших богатеев.
Юля снова присела на стул.
— А что он там делает? — нахмурилась она. — Проповедует культ Солнца?
— Может, и проповедует, не знаю, — пожал плечами Савченко. — Мне в самом Заречном особо делать нечего. Бывший сослуживец туда недавно к сыну перебрался, я и заехал его навестить. Смотрю, а к дому напротив машина дорогущая подъезжает, а из нее выходит этот Воронин. Я его по козлиной бородке узнал. Одет чисто, патлы свои в косичку заплел, а на лице очки темные. Дорогие! Я такие по телевизору у актера Нагиева видел. А он дешевку не носит. Ну, думаю, за ум взялся. Водителем или кем-то еще устроился. Притормозил, еду тихо. Глянь, а он ворота открывает и заезжает во двор, а особняк там, скажу тебе, не фу-ты ну-ты — трехэтажный, во дворе фонтан и забор под два метра. А затем подает руку, и из машины краля вся такая расфуфыренная выходит. Воронин нежно ее за талию обнял… — Савченко вздохнул. — Дальше я не видел, ворота закрылись. Но потом все-таки спросил сослуживца, мол, так и так, уж не ошибся ли я? А он и говорит, да, Воронин это, богатый предприниматель, а красотка — то ли жена, то ли любовница. Может, и не его это дом, а любовницы? Но в машине ведь он за рулем сидел. Странно, правда? Дети картошку воруют, а папаша на «Лехусе» ездит.
— На «Лексусе», — автоматически поправила Юля. — Хотя не факт, что и машина его. Но, с другой стороны, богатые красотки с нищими не водятся. Откуда ж у него деньги?
— Понятия не имею! — пожал плечами Савченко. — Как-то быстро он разбогател, но уж явно эти деньги не заработал. Чуть больше года прошло, как он из нашего дома съехал!
И засуетился.
— Вам адрес дать? Я его записал.
И тут Юля вспомнила рассказ Эсмеральды Кугуар, по воле судьбы оставшейся без квартиры. Боже, какая примитивная схема! Сколько уже писали об этом, сколько предупреждали, но люди готовы верить в кого угодно и кому угодно, особенно те, кто оказался вдруг на краю пропасти. Но помимо их имеется масса экзальтированных дур типа Таньки-Эсмеральды, ее занудной сестры и Анны — похоже, умственно отсталой девицы. Но когда-нибудь они прозреют. Только тот, кто пел им про птичек и солнышко, будет уже далеко, не на небесах, а в какой-нибудь теплой и уютной стране, с которой у России нет договора о выдаче преступников.
— Давайте! — решительно сказала она.
Получив у Савченко листок бумаги с адресом, Юля наотрез отказалась от папки компромата на местную администрацию, но, когда посмотрела на часы, с сожалением отметила, что съездить в коттеджный поселок уже не успеет. Рассудив здраво, что Воронин никуда не денется, она отложила сбор разведданных на завтра и с чистой совестью отправилась на работу.
Однако замыслы полетели в тартарары, потому что на следующий день в ее квартире раздался телефонный звонок, в корне поменявший все планы.
Несмотря на ранний час, у здания Министерства обороны сновали люди. Припарковавшись так, чтобы видеть вход, Завадский зорко наблюдал за подъезжавшими машинами.
Никита развалился на заднем сиденье, но фотоаппарат держал наготове. Судя по всему, за ночь ему заметно полегчало. Лихорадочный румянец на скулах сошел, а глаза вновь смотрели осмысленно и остро. Иногда его взгляд сверлил затылок Завадского, и тому становилось слегка не по себе.
Посмотрев на Никиту, Завадский с сожалением подумал, что с большим удовольствием созерцал бы его подружку, однако тут же себя одернул. Неприязнь Юлии была очевидной. В кафе он сказал своему агенту, что она его не интересует. Но это было лишь полуправдой. И если бы не задание, кто знает, как бы все сложилось? В списке его побед значились и более недоступные красавицы, не чета этой провинциальной журналистке.
Завадский тряхнул головой, отгоняя ненужные воспоминания, и снова уставился в окно. И вовремя! К стоянке подкатила черная «Тойота Камри».
— Вот он! — негромко сказал Завадский. — Снимай скорее!
Журналист встрепенулся и безостановочно стал щелкать затвором фотоаппарата, а полковник довольно ухмыльнулся. Харламов как ни в чем не бывало вошел в здание. Лицо его было безмятежным, значит, еще не в курсе, что конструктор его предал.
— Все заснял? — спросил Завадский и взглянул в зеркало заднего вида.
Никита кивнул и протянул ему фотоаппарат.
— Посмотришь?
— Потом! Главное, чтобы снимки получились качественными, ведь так?
Никита не ответил. Его глаза странно блеснули, но Завадский был доволен тем, что все идет без проколов, и ничего не заметил.
День прошел в наблюдениях. Никита апатично валялся на заднем сиденье и лишь иногда бегал к соседнему ларьку за хот-догами. И эти хот-доги стояли уже комом в горле. От фанты и колы на зубах образовался противный налет с привкусом пластмассы, от которого не так-то просто было избавиться. В ларьке продавались только газировка да теплая минералка, что было едва ли не хуже. Холодильник не работал, продавщица — несчастная, взопревшая от жары — обмахивалась сложенной вчетверо газеткой и мрачно посматривала на бесконечное синее небо без единого облачка.
Пока Никита молча страдал на заднем сиденье, Завадского снедало нетерпение. Долго находиться у здания Министерства обороны он опасался: мало ли? Он понимал, что Харламов в любом случае начеку и способен заметить слежку. Кроме того, охрана могла заинтересоваться подозрительной тачкой, торчавшей весь день под окнами стратегического объекта, и проверить документы ее пассажиров.
Завадский решил не рисковать, отъехал от здания Минобороны и припарковался неподалеку, за углом, рядом со стоянкой автомобилей. Здесь Харламов оставлял свою машину, пренебрегая служебной парковкой. Бесспорно, лучший вариант, если он сразу направится домой. Ну, а вдруг ему взбредет в голову навестить любовницу — гламурную дурочку с васильковыми глазами анимэшной феи? Или приспичит после работы пойти в бар с дружками-военными? Если… Смешное слово, которое несет в себе тухлое амбре фатальности. И, как ни крути, как ни просчитывай варианты, все равно найдется один-единственный, обычно непредсказуемый.
— Зря мы тут маемся, — сказал Никита, отрывая Завадского от тяжких дум. — Все равно он раньше шести-семи часов с работы не уйдет!
— Уйдет! Сегодня пятница, они до пяти работают, не ной!
Никита что-то буркнул себе под нос и замолчал. Завадский бросил на него недовольный взгляд, но предпочел не продолжать спор. В машине было душно, несмотря на опущенные стекла. Часы тикали, отмеряя минуты, солнце плавило асфальт, дворник-узбек в оранжевой жилетке поверх замызганной футболки подметал площадку возле магазина. Лицо потомка Тамерлана не выражало никаких эмоций, кроме обреченной покорности.
Москва нависала, давила презрением и гордыней. Кто такие? Не местные? Чего приехали? Паспорт, регистрацию!
Безразличие и надменность каменных громад Никита ощущал всеми клеточками организма. Он никогда не любил этот город, не понимал людей, которые страшно гордились своей принадлежностью к столице, по сути, всего лишь — людской мегасвалке. Сколько их осталось, коренных москвичей? Или вымерли, как доисторические рептилии, не способные приспособиться к мелким хищникам? Откуда взялись эти спесивые снобы, которые вальяжно растягивают букву «а» и считают это истинно московским говором? Разве коренные москвичи так говорят? Разве коренные москвичи относятся к приезжим столь высокомерно и брезгливо?
— Подстрахуешь меня! — неожиданно сказал Завадский. — С Харламовым я сам разберусь, но ты посматривай по сторонам. И аппаратуру свою приготовь. Нам его признание о-го-го как нужно!
— Как ты думаешь его расколоть? — хмыкнул Никита. — Этот Харламов стопроцентно тертый калач!
— Поедем за ним! Постараемся оттеснить по дороге в тихое место, я там присмотрел одно, а потом, как говорят товарищи военные, возьмем «языка».
— Держи карман шире! Так он и пойдет тебе в руки! В случае опасности пустит пулю в лоб, как герой, и, умирая, попросит похоронить под русской березкой.
Завадский ничего не ответил, но Никита заметил, как полковник подобрался, точно хищник, готовый броситься на добычу. Он посмотрел в окно и заметил уже знакомый «Мерседес», который задним ходом выезжал со стоянки.
— А вот и он! — злорадно воскликнул Завадский и завел мотор.
Машина дернулась с места и, медленно набирая скорость, покатила за «Мерседесом», который недолго петлял по улицам и свернул к супермаркету. Завадский выругался. План летел кувырком под горку.
— Куда это он? — спросил Никита и даже шею вытянул, чтобы разглядеть, как Харламов неторопливо поднимается по ступеням. — Поесть захотел?
— Не туда он свернул почему-то! — процедил сквозь зубы Завадский. — Возле его дома тоже есть магазин.
— Я понял, планы меняются? Пойдешь на таран средь бела дня? Только это не деревня Клоповка! Тут кругом видеокамеры, люди и менты.
— Не буду я его таранить. Но выманю непременно. У тебя на фотоаппарате функция «видео» есть?
— Есть, но картинка убогая получится.
— Ничего, сойдет! Главное, чтобы морда лица была узнаваема, ну и звук, конечно… Интересно, куда он собрался?
Харламов, нагруженный пакетами, вышел из магазина через полчаса. Небрежно побросав покупки в багажник, он сел за руль и безмятежно покатил по улице дальше.
— Он купил уголь для шашлыков, — негромко сказал Никита. — Где он, по-твоему, установит мангал? На балконе?
Завадский не ответил, лишь зло поджал губы и стиснул руль так, что побелели пальцы. Это и был тот самый непредсказуемый вариант. Харламов решил не заезжать домой, а отправиться на шашлыки в неизвестном направлении. И, куда хуже, в неизвестной компании. Он мог вкушать их как в обществе жены или любовницы, так и в компании бравых сослуживцев из Минобороны, которые имели нехорошую привычку таскать под мышкой верный «ПМ».
Никита смотрел в окно и ухмылялся. Эта ухмылка взбесила Завадского. Он нервно выдернул из кармана мобильный.
— Хочешь напроситься на пикник? А если откажет? — злорадно поинтересовался журналист.
— Не откажет! — рявкнул в ответ Завадский. — Я знаю волшебное слово. Вернее, очень убедительное слово!
Полковник прижал трубку к уху. В динамике запиликала веселая мелодия, а затем мужской голос недовольно спросил:
— Да? Кто это?
— Рапира в огне! — быстро сказал Завадский. — Нужна встреча. Через два часа. Место обычное!
«Мерседес» впереди отчетливо вильнул в сторону, стремительно выровнялся и увеличил скорость.
В ухо ударили короткие гудки. «Мерседес» резко притормозил, заложил крутой вираж и рванул в противоположном направлении. Завадский пропустил его и, довольно ухмыляясь, поехал следом.
— Рапира в огне? — с любопытством спросил Никита. — Это что, пароль у них?
— Вроде того! — кивнул Завадский и позволил ушлой «Газели» пронзительно желтого цвета втиснуться между «Ауди» и «Мерседесом».
— И ты знаешь, где у них место встречи?
— Понятия не имею! Но сейчас все прояснится. Вряд ли это Красная площадь. Скорее всего, что-то более уединенное.
Никита хмыкнул и промолчал. «Мерседес» набирал скорость и, отчаянно визжа покрышками, летел по дороге, лавируя в потоке машин. Завадский старался не отставать, но это удавалось с трудом. Между автомобилями вклинивались все новые и новые машины. И если «Мерседес» умудрился дважды проскочить на мигающий зеленый, то Завадский завяз на светофоре, бил кулаком по рулю, матерился и злобно шипел.
Обогнав маршрутку, Завадский прибавил скорость и даже успел увидеть хвост преследуемого автомобиля, но черный «мерин» оказался проворнее.
— Точно домой едет! — пробормотал Завадский. — Не есть гуд, ох, не есть гуд!
— Для нас или для него? — спросил Никита, которого то и дело швыряло от дверцы к дверце.
— Для него! Будем действовать по плану Б!
Никита хотел уточнить, что же это за план? Но машину отчаянно подбросило на «лежачем полицейском», журналист взмыл в воздух и стукнулся макушкой о крышу. Глухо простонав, он схватился руками за голову.
— Поаккуратнее, здесь люди!
Завадский не ответил. Он лихо завернул налево, въехал во двор и резко затормозил. Никиту качнуло, он торопливо выставил перед собой руки, чтобы не удариться о передние сиденья.
Двор был самым обычным — со скамейками, песочницей, детской горкой. Новый дом взметнулся над ним свечой в шестнадцать этажей. Судя по чахлым кустикам сирени и чахлым клумбам, дом еще только-только сдали в эксплуатацию, не успев толком обжить. Рядом с единственным подъездом притулился «Мерседес».
— Я пойду за Харламовым! Гляди в оба! — приказал Завадский. — Как только выйду, один или с ним, подгонишь машину к подъезду! Если позвоню — срочно поднимайся наверх! Семнадцатая квартира, шестой этаж. Диктофон не забудь! Понял?
— Понял! — серьезно сказал Никита, и в его глазах опять промелькнуло что-то непонятное. Завадский бросил мобильный на сиденье и быстрым шагом направился к дому.
В подъезде было прохладно, пахло свежей побелкой и краской. Лифт грохотал где-то наверху. Не в силах сдержаться, Завадский рванул по ступенькам, отчаянно надеясь, что за это время Харламов не спустится на лифте вниз. Сердце бухало в груди от напряжения и привычного азарта.
Мышка забралась в мышеловку и захлопнула дверцу!
Конечно, Харламов занервничал, как иначе? Наверняка для связи они использовали другие методы и уж точно не звонили друг другу с незнакомых телефонов. И не факт, что встречались в тихом сквере под статуей баснописца Крылова, нацепив на голову шляпу, а на нос — темные очки.
У вас продается славянский шкаф?
Харламов услышал пароль и занервничал, заторопился домой. Сейчас он примется сжигать компромат в камине, если таковой есть. Если нет — компромат может послужить отличным топливом для мангала. Сейчас он крепко-накрепко запер дверь, но дома вряд ли останется. Он же не Штирлиц и не Джеймс Бонд с их каменной выдержкой. Обычный мелкий шпион, разовый исполнитель, которых, в зависимости от обстоятельств, убирают быстро и бесцеремонно!..
Завадский влетел на лестничную клетку шестого этажа. И чуть лоб в лоб не столкнулся с Харламовым, который вышел из квартиры с туго набитым пакетом в руках.
Наверное, в лице Завадского что-то отразилось, впрочем, он и сам понимал, что, разгоряченный бегом по лестнице, выглядел безумно. И потому, наверно, промедлил секунду, упустил момент, когда можно было прыгнуть на Харламова, отсечь ему пути отхода или сделать вид, что бежит выше! Глаза Харламова испуганно расширились. Он бросил пакет, из которого посыпались тугие пачки долларов. А рука скользнула под пиджак.
Завадский успел метнуться в сторону. Ударил выстрел. Брызнула каменная крошка. Завадский выхватил пистолет, скатился на пролет ниже, но Харламов выстрелил сверху, дважды, не целясь. Подъезд наполнился грохотом, эхо усилило его в несколько раз. Бок Завадского словно проткнули раскаленным железом. Он выстрелил вверх, попал в электросчетчик, который перед смертью выпустил сноп голубоватых искр. Харламов присел и почти на четвереньках ринулся назад в квартиру. И даже пакет успел втянуть за собой. Дверь бабахнула, будто взорвалась. Завадский, стиснув зубы, прокрался вверх по лестнице. И сплюнул от досады! Все! Крепость на замке! Мост поднят, решетка опущена, во рву плавают крокодилы!
На полу валялись деньги — две пачки и несколько купюр россыпью. Завадский подергал дверную ручку, но бастион был готов к осаде.
Полковник бросил быстрый взгляд по сторонам. Еще две двери выходили на площадку. Наверняка соседи, если они дома, уже приникли к глазкам и вызвали полицию. Черт, черт, черт!
Он выругался сквозь зубы, склонился подобрать разбросанные деньги и едва не взвыл от невыносимой боли. Рубашка набухла от крови, а бок будто рвали голодные псы. Но осматривать рану было некогда. Главное, успеть уйти! Ничего, сейчас он посадит Никиту за руль, и они мгновенно свалят куда-нибудь подальше от дома Харламова…
Зажимая рукой рану, он вывалился из подъезда и побежал к машине. Когда до нее оставалась пара метров, он понял — план провалился окончательно!
Никита исчез! Ключи торчали в замке зажигания, телефон валялся на сиденье. Стиснув зубы, Завадский сел за руль, достал аптечку, разорвал упаковку бинта и обмотал себя, точно жгутом, чтобы хоть как-то унять кровотечение. Пуля прошла по касательной, но вырвала кусок кожи. Кровь просочилась сквозь бинт, но уже не текла ручьем, оставляя следы на обивке кресла. Руки у него тоже были в крови, но для них нашлась влажная салфетка. На эти процедуры он потратил не больше минуты. С того момента, как Никита остался без присмотра, прошло пять минут. По-любому, он не успел бы уйти далеко…
Завадский благополучно выехал со двора и тотчас понял: искать бесполезно! Павильон с колоннами и громадной красной буквой «М» на куполе извергал и заглатывал потоки людей. На всякий случай Завадский притормозил напротив входа в метро, пытаясь обнаружить в толпе знакомую шевелюру журналиста. Но напрасно! Тогда, матерясь от боли и ярости, полковник нажал на газ и рванул по проспекту в обратную сторону от дома Харламова.
Едва Завадский скрылся в подъезде, Никита решительно вылез из машины и почти бегом бросился прочь от дома. Он старался озираться не слишком сильно, но все равно вертел головой по сторонам, бросал настороженные взгляды на припаркованные автомобили и пешеходов, которые сновали по своим делам и не обращали на него внимания. Перед тем как нырнуть в прохладный зев метрополитена, Никита быстро проверил бумажник.
Плохо! Денег мало, значит, нужно снять наличность с кредитки, причем немедленно, пока ее не заблокировали. В том, что это случится, Никита нисколько не сомневался. К счастью, народа на станции было немного. Купив в кассе билет, Никита бросился вниз по эскалатору. Электропоезд отошел от перрона из-под носа. Пришлось ждать несколько минут. Никита зашел за колонну, продолжая пристально наблюдать за пассажирами.
Ах, какая игра намечалась!
Если б не Юлька с ее женской интуицией и нелюбовью к спецслужбам, он наверняка бы поверил в чуткую заботу Завадского. Ведь все казалось насквозь достоверным. И он почти купился, поверил в сенсацию. Как же, шикарный материал, грандиозные разоблачения вражеских агентов, убийства и перестрелки! Шпионские страсти и таинственная разработка Министерства обороны! Слава, почет, премия! Все слишком легко шло в руки!
«Не забудь диктофон! Сфотографируй этого человека!» «Я познакомлю тебя со свидетелями и даже флешку из фотоаппарата не отниму!» «Хочешь сенсации? Кушай, не обляпайся!» Как трогательно! Но, к счастью, мозги вовремя вернулись на место.
Никита еще раз оглянулся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, шагнул к краю платформы. В темном тоннеле послышался приглушенный рев, электропоезд несся к перрону. Состав встал, с шипением открыл двери и поглотил пассажиров, как плотоядная рыба. Никита прислонился к дверям и осмотрел вагон.
Ничего интересного! Ничего опасного! Никто не пялился на него с неуместным любопытством. Обычные люди, обычные эмоции. Неприметный мужчина что-то обсуждал с полногрудой блондинкой, притулившись рядом с ней на сиденье; стайка подростков склонили головы над планшетом и самозабвенно о чем-то спорили; бабушка с потрепанной сумкой скорбно смотрела в пол; женщина читала книгу в желтой обложке и улыбалась. Никита отвел взгляд и принялся смотреть в черноту за окном. На самом деле он наблюдал за отражением в стекле и четко фиксировал каждое движение за спиной. Состав мчался по туннелю, раскачиваясь и громыхая. В вагоне было прохладно. Приятный сквознячок обдувал кипевшее адреналином тело, охлаждал мозги, заставлял мысли течь в нужном направлении.
Завадскому требовался свидетель, это единственно возможное объяснение его поведению. Истинные контрразведчики не ведут себя настолько глупо, не таскают гражданских с собой на операции и если выводят свидетеля из-под шквального обстрела, то сдают на руки своим коллегам. Контрразведчик не потащит неизвестно кого через всю страну, да еще в бессознательном состоянии. Проще бросить: в парке, на улице, в гостинице, в машине… Вариантов тому не счесть! И тем более никогда не возьмет случайного человека на допрос, да еще вооружит его фотоаппаратом и диктофоном. Однако Завадский поступал именно так. Зачем?
Сам собой напрашивался ответ. Чем Никита был ему полезен? Профессиональным мастерством. Выходит, Завадскому позарез нужна была статья? Но с какой целью? Для громкого разоблачения клубка шпионов в Министерстве обороны? Попади Никита на такую золотую жилу без помощи Завадского, статья непременно вышла бы в свет. Смерть Максима, таинственный самолет, перестрелка у морга — история получилась бы сокрушительная. Но без показаний Паршина и Харламова до ядерного взрыва она, конечно же, не дотянула бы!
Но схватилась бы за нее редакция? Еще как!
Двери с шипением раскрылись. Никита выпрыгнул на перрон, как сайгак. Поезд умчался прочь, а он бегом поднялся по эскалатору вверх. Сменив ветку, снова вскочил в поезд и понесся совершенно в другую сторону. На этот раз в вагоне было полно народа. Люди стояли сплошной стеной. Он втиснулся между толстым, дремавшим стоя, мужичком и не менее толстой дамой, которая держала под мышкой корзинку с собакой невнятной породы. Собака покосилась на него недобрым взглядом, но не залаяла, лишь скорбно вздохнула. Никита замер, продолжая размышлять.
Харламов мог расколоться, наговорить на диктофон все, что угодно, а затем абсолютно спокойно отказаться от своих слов да еще заявить, что признался под пытками. В Минобороны его заявление живо опровергли бы, а на журналиста, раскопавшего сомнительную историю, подали бы в суд. И было наивно надеяться, что редакция ринулась бы на его защиту. Миллионные иски да еще угроза закрытия издания никому не нужны. Юрист, конечно же, прочитал бы материал, убрал все скользкие моменты, но если ситуация вдруг запахла бы жареным, шеф без лишних колебаний мигом избавился бы от беспокойного сотрудника, бросив его на произвол судьбы. И все! Выпутывайся как знаешь! За свою практику Никита с такими ситуациями сталкивался дважды и поэтому иллюзий не питал.
Переступив с ноги на ногу, Никита покосился на собаку и приготовился выйти на следующей станции. Собака снова вздохнула и преданно уставилась на хозяйку, мол, скорее выходи из этой душегубки. Двери открылись, и толпа вынесла Никиту на перрон. Усевшись на скамейку, он прислонился к мраморной стене и вынул из сумки плеер. После душного вагона прохлада станции показалась раем.
Он просидел так несколько минут, внимательно разглядывая людей, которые проносились мимо, спешили к поездам и эскалаторам. Затем перешел на другую сторону платформы и сел в поезд, проехал три станции и снова сменил ветку — путал следы. Ему было страшно, но признаваться в этом даже себе было как-то глупо и стыдно.
Слюнявая попса в наушниках, которую он слушал под настроение, сменилась готическим роком. И когда перепонки задрожали от рева и грохота, в голове неожиданно прояснилось. Никита поднялся по эскалатору, купил две телефонные карты и позвонил домой.
Убедить родителей, что с ним все хорошо, было трудно, но в конце концов мать, казалось, поверила. Выбросив карточку, Никита снова направился в метро, проехал две станции и позвонил Юле.
— Господи, ты живой? — отозвалась она хриплым голосом, как будто ее только что разбудили. — Ты где?
— В Москве! — нетерпеливо перебил ее Никита. — Молчи и слушай! Ничего не говори! Не называй имен! Завтра позвони туда, где любят итальянское золото! Только умоляю, не со своего телефона! Поняла?
— Я все поняла! — коротко сказала она. — Я позвоню!
— Юлька, ситуация куда серьезнее, чем мы предполагали. Ты не представляешь, во что мы вляпались! Сиди дома, никуда не лезь!
— Да! — коротко сказала она, и в этом коротком слове было целое море тревоги и затаенного страха.
Никита положил трубку и выдернул карту из щели таксофона. Подумал и бросил ее в сток. Неподалеку приветливо мигал зеленым глазом банкомат. Никита двинулся к нему и спустя десять минут с потяжелевшим кошельком поехал на вокзал.
Багровое солнце уже коснулось крыш высоток. Никита пробежал глазами расписание и вздохнул.
Поездов до родного города было немного. Но здравый смысл подсказывал воздержаться от покупки билета. Тщательно переписав номера и время отправления поездов, Никита зашел в уличное кафе, купил чашку скверного растворимого кофе и задумался. Нужно было где-то переночевать.
Гостиница отпадала. Никита проверил, паспорт лежал в кофре, но оставлять четкие следы не хотелось. Частная квартира? Дорого! Неизвестно, сколько времени придется жить в Москве, а денег мало…
— Парень, мобильник надо? — послышался рядом странный каркающий голос.
Никита вздрогнул, расплескал мутный напиток и вскинул голову.
Рядом стоял бомж, испитой, с багровым носом и красными опухшими глазами неопределенного цвета. Несмотря на африканскую жару, он был одет в рваный армейский бушлат и трикотажную шапку, из-под которой торчали грязные космы.
— Какой мобильник? — растерялся Никита.
Бомж бросил быстрый взгляд по сторонам, сунул руку за пазуху и вытащил старенькую «Нокию».
— Бери, хороший телефон! Работает, все честь по чести! За двести рублей отдам!
Никита смотрел на телефон в грязной руке, на черный от грязи бушлат, а затем в его голове что-то звякнуло.
— Стольник! — спокойно сказал он. — Идет?
Бомж возмущенно сплюнул и спрятал телефон. Но Никита помахал у него перед носом купюрой. Бомж мигом протянул руку.
— Сначала товар! — Никита спрятал купюру за спину и строго спросил: — Зарядник есть?
Бомж презрительно фыркнул и протянул «Нокию». Вид у мобильника был довольной побитый.
— Больше вопросов не имею! — усмехнулся Никита.
Получив телефон, он удостоверился, что с ним все в порядке, запросил баланс и только тогда сунул бомжу деньги.
Маргинал, очумев от удачной сделки, бросился в ближний магазинчик обменять купюру на дешевую чекушку. Никита обтер телефон салфеткой и двинулся к подземному переходу. Там, в многочисленных павильончиках, продавалась всякая всячина, в том числе и зарядные устройства.
— Дайте вон ту бейсболку, — попросил Никита у прилавка с головными уборами.
Продавец сунула ему кепку и поднесла зеркало. Нацепив бейсболку на голову, Никита покрутился так и этак перед зеркалом. На самом деле кепка его не интересовала. Он хотел убедиться, нет ли за ним слежки.
И обнаружил ее почти мгновенно. У лестницы в конце перехода внимательно разглядывала сувениры знакомая парочка из метро: неприметный мужичок и грудастая блондинка. Мужичок нацепил на нос очки, а блондинка набросила на майку легкий пиджачок. Однако это были они.
— Спасибо! — коротко сказал Никита, вернул кепку и, с трудом сдерживаясь, чтобы не припустить бегом, направился к метро.
Эскалатор на «Комсомольской» полз вниз издевательски медленно, а фонари садистски подмигивали: «Попался! Попался!»
Внизу у эскалаторов скопилась пропасть народа. Поезд со свистом вылетел из тоннеля, когда Никита еще не добрался до платформы. Он в отчаянье оглянулся. Блондинка и неприметный мужчина маячили сзади, достаточно далеко, чтобы делать вид, что едут себе по своим делам, и достаточно близко, чтобы не потерять его. Никита отвернулся, стиснул зубы и ввинтился в толпу.
«Осторожно, двери закрываются! — прошелестел приятный женский голос из железного чрева электрички. — Следующая станция…»
Никита прыгнул, резко, на вдохе, совсем как в школе на уроках физкультуры. Кто-то взвизгнул, кто-то отчаянно выматерился, когда он, наступая на ноги и толкаясь локтями, отжал двумя руками почти сомкнувшиеся створки и даже успел втянуть за собой кофр. Двери захлопнулись, поезд тронулся вперед.
— Очумел совсем? — заорал щуплый дедок.
Никита едва не уронил его на пол, когда заскочил в вагон.
— Простите! — выдохнул он и рассмеялся.
Перед тем как поезд вошел в туннель, Никита успел выхватить взглядом растерянную блондинку и ее разъяренного спутника, выскочивших следом за ним на перрон.
— Еще смеется! — возмутился дед.
— Простите! — повторил Никита и прислонился лбом к прохладной металлической стойке. Пережитый страх, казалось, отобрал последние силы.
Генерал мрачно смотрел в окно и с трудом сдерживал гнев. За пластиковыми полосками жалюзи в стекла били струи дождя. Прохожие на улице бодро скакали по лужам, прятались под зонты и капюшоны, а в небе то и дело шалило солнце, швыряя лучи в прорехи между лохматыми серыми тучами.
Дождик был какой-то несерьезный, нестрашный. Прибив пыль на асфальте, капли его стекались в озерца и ручейки, которые шустро сбегали в ливневые стоки. По всему было видно — непогода эта ненадолго. Тучи быстро избавятся от влаги на радость беззаботным воробьям, которые, нахохлившись, прятались под крышами.
Хорошо воробьям! У них нет забот. Нашли червяка — сыты! Спрятались под крышей — переночевали! В их головках вряд ли были мысли, а тут ходи из угла в угол, как медведь-шатун, и думай, думай, думай…
Думать генералу Бабушкину абсолютно не хотелось.
Желания были другие! Развернуться и басом наорать на Саблина, который чрезвычайно прямо, словно проглотил вилку, сидел за столом для заседаний, сложив руки на черной кожаной папке. Полковник смотрел в генеральскую спину твердым взглядом — это Бабушкин чувствовал позвонками и почему-то левой лопаткой, которую как будто сверлили дрелью. И от этого взгляда ему было не по себе.
Саблин был виноват, он это прекрасно осознавал, но взгляда не опускал. Начальника он знал неплохо. Лучше сейчас пережить грозу, не срываясь, не прячась, не оправдываясь, и все будет хорошо. Бабушкин — генерал правильный, с головой на плечах. Он никогда не боялся прикрыть подчиненных, правда, если кто напортачил, то не щадил и расставался с нерадивым сотрудником без всякой жалости. Но такова специфика службы! Лучше принять удар от генерала, чем после трястись от каждого звонка свыше.
Подполковник Глызин чувствовал себя намного хуже. Он ерзал на месте и мечтал спрятаться под стол.
Ох, как же ему было стыдно!
Вспомнив о грандиозном провале операции, Глызин стиснул зубы, однако предательская краска проступила на скулах, а кончики ушей заалели, как спелые помидоры. Он всегда легко краснел и считал главным своим упущением, что за двадцать пять лет службы не сумел справиться с этим недостатком. Но сегодня, когда они с позором признали свое поражение, Глызину было стыдно, как никогда.
Не так страшно проиграть профессионалу — хорошо подготовленному, опытному волку с мощными челюстями из металлокерамики, которому раз плюнуть перекусить оголенные провода. И совсем другое дело, когда на вираже тебя обходит неопытный сопляк. Ловко обводит вокруг пальца, почти со смаком, словно в насмешку…
— Чего притихли? — буркнул генерал и повернулся к Глызину и Саблину. — Продули дело?
Глызин опустил голову и принялся старательно изучать документы, лежавшие перед ним на столе. Саблин бесстрашно встретил взгляд начальника.
— Я думаю, Завадский до сих пор в Москве, — негромко сказал полковник. — Залечь на дно он не сможет, иначе все полетит к чертям.
— Думает он! — зло бросил Бабушкин и смерил аналитика негодующим взглядом. — Раньше надо было думать, когда кашу заварили! Где их теперь искать?
— Найдем, Михаил Константинович, не в первый раз! Мы проанализировали ситуацию и определили места, где может появиться Завадский. Это ближайшее окружение Харламова, его семья, место работы. Ведь взять «языка» у Завадского не получилось. Если ему нужна информация, он будет действовать привычными методами: шантаж, угрозы. Завадский — спец по силовым операциям. И тактика у него грубая, хотя, не скрою, эффективная.
— Семья Харламова сейчас живет за городом, на даче, — откашлявшись, сказал Глызин. — Они под колпаком. Если Завадский явится туда или вернется к дому Харламова, мы его возьмем.
— А если не явится? — ядовито поинтересовался генерал. — Кого вы будете брать?
Глызин сконфуженно замолчал, а Саблин поспешил вмешаться в разговор.
— Должен явиться! Завадский крепко пролетел с журналистом! Теперь ему придется начинать сначала. Не исключаю, конечно, сговор со Шмелевым, но, если сведения наружки верны, Завадский где-то прокололся.
— То есть? — не понял Бабушкин.
— Расшифровка разговора Завадского и Шмелева не оставляла сомнений в их действиях. Завадский собирался взять «языка», о чем определенно сообщил Шмелеву. Тот должен был ждать его в машине. Однако, как только Завадский отправился к дому Харламова, журналист сбежал.
— Они могли разыграть этот ход, — буркнул генерал, — если обнаружили слежку.
— Вряд ли! Реакция Завадского была натуральной. Он рассвирепел, искал Шмелева и совершенно верно рассудил, что тот рванет к метро.
— Надо было брать Шмелева прямо в метро!
— Тут моя вина, — спокойно признался Саблин. — Я тоже подумал, что это сговор, отвлекающий маневр, поэтому велел наружке проследить за его перемещениями. Все шло по плану до определенного момента, а потом…
— Как? Вот скажи, как вы умудрились его упустить? — взорвался генерал. — Я еще могу понять, что от вас ушел Завадский, но этот щенок!..
Бабушкин закашлялся, побагровел. Глызин поспешно подбежал к нему, протянул стакан с водой, но генерал оттолкнул его руку. С трудом отдышавшись, он гневно посмотрел на Саблина.
— Завадский был приоритетен, — со вздохом признал тот. — На машину поставили маячок. Поэтому, когда Шмелев сбежал, какое-то время мы вели Завадского, но он бросил машину в проходном дворе и ушел. Район оцепили, конечно, но… А со Шмелевым мы и вправду дали маху. Первое, что он сделал, снял деньги с кредитки. Мы проверили — все, что у него было, около пятисот долларов. Тут же, в метро, купил у бомжа мобильный, однако никуда не позвонил. Бомжа мы задержали, но толку от него никакого — телефон он украл, номера не знает. Шмелев отправился на Ярославский вокзал, долго изучал расписание. Однако билет не купил. А затем помчался в метро. На «Комсомольской» толпа, давка… Там агенты его и потеряли.
— Колхозники, мать вашу! — нечленораздельно прорычал генерал, все еще пытаясь откашляться. — Это был явно отвлекающий маневр! Вас развели как младенцев!
— Шмелев сделал два звонка, — негромко продолжил Саблин. — Это удалось точно установить, поскольку все его контакты на родине мы отслеживали. Первый звонок был родителям. С ними он говорил минуты полторы. Судя по записи, мать Шмелева очень волновалась, но он ее успокоил, сказал, что в Москве, в командировке, о перестрелке ничего не знает и скоро будет дома, мол, ничего страшного. Мать вроде бы поверила. Еще он сказал, что потерял мобильный, поэтому, как только купит новый, сразу перезвонит.
— Откуда он звонил? — прервал его Бабушкин.
Саблин вздохнул.
— Наше самое большое упущение — недооценка Шмелева. Он — журналист, специализируется в том числе и на криминале. И опыта в этой сфере набрался немало. Он купил две телефонные карты. Родителям позвонил из таксофона на станции «Охотный Ряд». Там везде камеры, мы этот момент четко зафиксировали. Знаете, что он сделал после того, как поговорил с родителями? Выбросил карточку, хотя на ней еще оставались деньги.
— О как! — произнес Бабушкин и откинулся на спинку кресла.
Саблин кивнул.
— Да-да! Он прекрасно осведомлен о том, что эти киношные штучки не пройдут. С родителями говорил спокойно, на часы не глядел, пресловутые тридцать секунд не отсчитывал. Но тем не менее карточку выкинул. Потом снова нырнул в метро, вышел на «Краснопресненской» и позвонил Быстровой.
Генерал ничего не сказал. Впившись взглядом в Саблина, он с нетерпением ждал продолжения.
— Разговор был более нервным, — продолжал Саблин. — Шмелев сказал, что влип в темную историю, велел никому не верить, ничего не делать, а завтра позвонить туда, где ценят итальянское золото, и внимательно выслушать все инструкции и ни в коем случае не звонить со своего телефона.
— Итальянское золото? — нахмурился Бабушкин. — Это что еще за новость? Тайный код какой-то? Пароль?
— Скорее всего, имелся в виду либо какой-то ювелирный магазин, либо кто-то из общих знакомых, вероятно, женщина. Быстрова должна была позвонить туда.
— И что? Позвонила?
— К сожалению, пока мы не смогли это установить. Анализ контактов и звонков с мобильного Быстровой результатов пока не дал. Сами понимаете, в редакции проходной двор. Если она воспользовалась телефоном кого-то из сотрудников, узнать это будет проблематично. Но мы, конечно, проверяем.
Саблин сокрушенно вздохнул.
— Если вы… — начал Бабушкин, но в этот момент в дверь постучали, и он со злостью крикнул: — Войдите!
— Разрешите, товарищ генерал! — на пороге возникла Виктория.
— Что у вас?
— Завадский только что был замечен в поселке Фрязино, недалеко от дачи Харламова! — бодро отрапортовала она.
Глызин едва заметно перевел дух, у Саблина нервно дернулась щека.
— Один? — уточнил Бабушкин.
— Один! Наши люди доложили, что он, похоже, нервничает и суетится. Прикажете задержать?
— Я бы не рекомендовал, — негромко сказал Саблин. — Контакты Завадского нам до сих пор неизвестны, так же как и роль Шмелева в этом деле. Если это все-таки сговор, они встретятся. Обложить Завадского надо со всех сторон. Возможно, придется гнать его, как зверя, авось куда-нибудь и выведет. Странно, что он до сих пор не залег на дно. Видно, вытащить на свет историю с «Рапирой» требуется в крайне сжатые сроки, возможно, к экономическому форуму в Китае. Кое-кому очень хочется поссорить Россию с союзниками. Кроме того, сорвать подписание важных договоров по нефти и газу. Шмелев, похоже, ни при чем, но я все-таки подождал бы.
— Думаешь, журналист проявится? — спросил генерал.
— Скорее всего, да! Если он не замешан, то мы его найдем. Если не найдется до того момента, когда мы возьмем Завадского, дадим ориентировки в полицию, в ГИБДД. Сейчас этого делать не стоит, кто знает, какие у них связи!
— У него кто-нибудь есть в Москве? — спросил Бабушкин.
— Михаил Константинович, мы проверяем. Пока выявили только двоих: финансовый аналитик «РосБанка» Павел Рипин, бывший одноклассник, женат, один сын. Со Шмелевым, судя по переписке в соцсетях, встречаются редко, в основном когда Рипин приезжает на родину. Есть еще Татьяна Никифорова, работает бухгалтером в кинотеатре. Ни в чем предосудительном не замечена, но есть одно неприятное совпадение. Никифорова живет в Жуковском, а ее отец-пенсионер, бывший военный летчик, служил на аэродроме в Раменском. Там, где проходили первые испытания «Рапиры». Более того, с Игорем Паршиным они знакомы, впрочем, там все знакомы! Судя по переписке, Шмелев и Никифорова общались только на отвлеченные темы, обсуждали книги, личную жизнь. Скорее всего, она не при делах, но береженого бог бережет. За Никифоровой и Рипиным установлено наблюдение, но пока Шмелев ни там, ни там не проявился.
— Куда же он делся, по-вашему? — спросил Бабушкин.
Саблин выразительно пожал плечами.
— Пока неизвестно! Как сквозь землю провалился!
Электричка была полупустой. Основной поток пассажиров, которые возвращались на ночь из Москвы в пригороды, уже миновал. Никита смотрел в окно. Багровые лучи солнца гасли за дубовыми перелесками. До знакомого полустанка оставалось совсем немного.
Оторвавшись от преследователей, он еще час кружил по столице, затем сел на маршрутку, доехал до Мытищ и уже там пересел на электричку. От напряжения гудели ноги, а голову, казалось, набили мокрой ватой. Единственное, чего ему сейчас хотелось, — отдохнуть там, где никто не будет искать, в полной безопасности и покое. В электричке нервное напряжение слегка отступило. Он сумел перевести, наконец, дух, но зато невероятно захотелось спать. Никита с трудом преодолевал сонливость, но понимал, что скоро не выдержит. К счастью, электричка замедлила ход и причалила к перрону. Никита вышел из вагона один, бдительно оглядел пустую платформу, бегом спустился по лестнице и устремился в подлесок, окружавший станцию Софрино.
Эти места были ему хорошо знакомы. Неподалеку, в паре километров от железной дороги, находилась воинская часть, где он когда-то служил. Здраво рассудив, что там при должной сноровке можно выстирать грязную, пропахшую потом одежду и переночевать в относительном покое, он купил в станционном магазинчике кое-какой провизии, блок сигарет и направился к видневшимся вдалеке казармам.
Воинская часть с виду казалась неприступной, однако Никите не нужно было форсировать бетонный забор, бросаться на часовых, которые уныло прохаживались по периметру ограждения. Он направился к генеральскому домику, который находился в лесу, в двух километрах от части.
Теоретически этот объект точно так же охранялся патрулем комендантской роты и принадлежал как бы воинской части. Практически же изгородь из колючей проволоки давно упала. Патруль предпочитал ходить в самоволки, а не разгуливать вокруг зачастую пустовавшего домика, в котором роль обслуги выполнял один-единственный солдат.
Разумеется, существовал риск, что офицеры решат вдруг именно сегодня оттянуться по полной программе со штабными девицами и санитарками санчасти, но Никита, пробираясь по лесу и отбиваясь от комаров, предпочел об этом не думать. Военные тихо отдыхать не умеют и уж точно не завалятся спать в десять вечера.
Изрядно поплутав по лесу, Никита хотел уже плюнуть на эту затею, вернуться в поселок и снять у кого-нибудь комнатку на ночь, но домик неожиданно, как «Летучий голландец» из тумана, вынырнул из-за разлапистых елей. Никита притормозил и несколько минут рассматривал одноэтажное строение из бруса. Свет не горел ни в одном из окон. Никита осторожно сместился на несколько метров, чтобы разглядеть крыльцо. Там на широких перилах сидел щуплый босой солдатик в камуфляжных штанах, тельняшке и от нечего делать болтал ногами и что-то насвистывал. Никита наблюдал за ним пару минут. Похоже, кроме солдата, здесь никого не было. Пригнувшись, он преодолел небольшую поляну и возник метрах в трех от крыльца.
Солдатик насторожился, спрыгнул с перил и смерил его испуганным взглядом. Никита расплылся в улыбке и направился к крыльцу.
— Привет! — сказал он.
— Сюда нельзя! — солдатик отступил к приоткрытой двери. — Это военный объект!
— Понял! — сказал Никита и подошел ближе. — Слушай, помоги, а? Мне переночевать где-то надо.
— Я сейчас патруль вызову! — пригрозил солдат. — Вали отсюда! В деревне переночуешь!
Никита тяжело вздохнул и сунул руку в пакет. Солдат, как зачарованный, следил за каждым его движением. Никита вынул батон салями, разломил и впился в бок колбасы, с хрустом прокусив оболочку.
— Ну, в деревне так в деревне, — сказал он миролюбиво и с удовольствием отметил, что у солдата дернулся кадык. Вверх — вниз, вверх — вниз. Как поплавок при поклевке у заправского рыбака.
Парень, видно, сглотнул слюну.
Никита повернулся и сделал шаг обратно в лес.
— У вас закурить не найдется? — спросил солдат неожиданно тонким голосом, растеряв боевой задор.
Никита достал из пакета блок сигарет, распечатал его и кинул пачку солдату. Тот поймал ее с проворством хорошо обученного пса, снова смерил Никиту взглядом и махнул рукой.
— Ладно! Оставайся! Но завтра утром уйдешь! И ночью свалишь, если кто явится! Понятно?
— Понятнее некуда! — кивнул Никита и поинтересовался: — А стиральной машины у тебя тут нет случайно?
Солдат фыркнул.
— Случайно только баня, и вода там еще теплая. Барахло постираешь, к утру высохнет. И утюг найдется!
— Спасибо! — вполне искренне поблагодарил его Никита и направился в баню.
В ней было уже не жарко, а в баке и впрямь оказалось достаточно теплой воды. Никита с наслаждением вымылся. На полочках нашлось туалетное мыло, мочалка и даже дешевый шампунь. Наскоро выстирав вещи, Никита развесил их на веревках и, завернувшись в старое солдатское одеяло с прожженным краем, вышел наружу.
Повеселевший солдат сидел на перилах и жевал колбасу. На Никиту в своеобразной тоге он посмотрел с прищуром, но ничего не сказал.
— Вкусно? — осведомился Никита, присаживаясь рядом.
— Угу! — буркнул солдат. — Ничего, что я тебя обожрал?
— На здоровье! Чайник только поставь!
Не выпуская из руки колбасу, солдат удалился в дом. Никита развалился на крыльце и блаженно вытянул ноги. Над ухом зудели комары, но отгонять их почти не осталось сил.
Солдат вернулся через четверть часа с двумя кружками и тарелкой с кусками хлеба и неровно наструганной колбасой. Никита вяло сжевал один бутерброд, чувствуя, что вот-вот заснет.
— Господи, полгода такой вкусноты не ел! — сказал солдат. — Как учуял запах, чуть слюной не подавился.
И протянул руку.
— Юрой меня зовут! А ты откуда взялся?
Никита вопрос пропустил мимо ушей и устало сказал:
— Мне бы поспать, Юра. День у меня был напряженным, а завтра будет еще хуже. Не бойся, ничего криминального, просто документы потерял, а без них в гостиницу не устроиться.
Солдат Юра не возражал. Генеральское ложе пустовало, но пускать туда незнакомого человека он не отважился и предоставил Никите свою каморку с обычной кроватью, застеленной синим солдатским одеялом с двумя черными полосками. Никита сунул кофр под голову, на всякий случай подпер дверь железным ведром и, лишь голова коснулась подушки, мгновенно уснул.
Проснулся он в шесть часов утра. За окном на разные голоса заливались лесные птицы, а в дальней деревне голосили петухи. Солнце светило уже во всю силу. Небо было безоблачным, ярко-голубым и обманчиво безмятежным. Но Никита знал, что погода Подмосковья непредсказуема, как капризная барышня. Не успеешь глазом моргнуть, как возникнут на горизонте кучевые облака, нальются чернотой, столкнутся лбами, загрохочет все вокруг, заблещет молниями и стеной упадет ливень — короткий, но буйный.
Ведро стояло у дверей. Солдат Юра не сделал попытки войти в комнату. Его молодецкий храп слышался из соседней комнаты, где стояли кожаный диван, два кресла и плазменный телевизор. Никита набросил одеяло на постель, вышел из каморки и направился в баню за вещами.
Вода в баке была чуть теплой, приятной, с легким запахом березовых веников и ржавчины. Умывшись, Никита снял с веревок одежду и направился в дом. Юра, видимо, еще с вечера приготовил утюг. Пока Никита гладил вещи, солдат дважды перевернулся с боку на бок, но так и не проснулся. Уходя, Никита подумал, не оставить ли ему записку, хотя бы в виде лаконичного «Спасибо», но решил, что и так хорошо его отблагодарил.
Для Юры эта встреча была случайным, хотя, бесспорно, приятным эпизодом армейской жизни. Не каждому часовому перепадает пакет снеди и блок сигарет за койко-место, которое ровно ничего ему не стоило. А что для солдата Российской армии самое главное? Никита помнил еще со времен своей службы: вкусно поесть и сладко поспать. А Родина это раздолбайство переживет, чай, не война!
Электропоезда на Москву уходили с интервалом в двадцать минут. Никита успел перекусить подсохшим бутербродом, который купил в ларьке у станции. Полусонная продавщица, похоже, с трудом отсчитала сдачу. Никита запил пивом комок, застрявший в горле, и поспешил к платформе, к которой со свистом подлетала зеленая, как пыльный крокодил, электричка.
До Ярославского вокзала Никита решил не доезжать, сошел в пригороде и до Москвы добирался на маршрутках. Пополнив баланс на телефоне, он обнаружил, что кто-то звонил с него прошлым вечером. Очевидно, Юра воспользовался, когда он оставил куртку с телефоном на перилах, прежде чем отправиться в баню. На пару минут отлучился в туалет, и вот результат — короткий звонок, который наверняка уже выцепили и определили. Впрочем, не факт. Звонок продолжался не больше минуты.
Он устроился на лавочке в ближайшем скверике и, мысленно перекрестившись, позвонил.
— Алло? — послышался в трубке грудной, чем-то недовольный голос.
— Жанка, привет! — бодро воскликнул Никита. — Это я!
— Рыбка моя! — завопила трубка так, что Никита поморщился и отодвинул ее от уха. — Ты где?
— Я — в Москве, Жанна. Времени мало, так что я буду говорить, а ты слушай. Где твой муж?
— В Ереване, — осторожно сказала Жанна. — А что?
— Плохо! — вздохнул Никита. — Он мне срочно нужен.
План, который он выстроил с таким тщанием, в одночасье рухнул. Жанна была замужем за сотрудником армянского торгпредства. Роман Атанесян — веселый, пузатый и невероятно деловой, — обладал обширными связями. Друзей Жанны ценил, часто приглашал в гости и одаривал вином из собственного виноградника. Но самое главное, будучи сотрудником торгового представительства, он мог запросто организовать выезд Никиты в любую точку мира.
— Как вы это проворачиваете? — как-то спросил Никита Жанну, нянчившую двух близнецов.
Жанна, которая до декрета трудилась под одной крышей с мужем, махнула рукой.
— Никита, понимаешь, это — Армения! Наши земляки разбросаны по всему свету! Бывает, они мечутся с места на место, теряют документы, родных, семьи. Иногда получается, что восстановить паспорта законными методами невозможно.
— А ты имеешь с этого маленький гешефт! — рассмеялся Никита.
— Кому от этого плохо? — удивилась Жанна. — Ко мне нельзя прийти с улицы и попросить сделать паспорт. Абы у кого я документы не приму!
— А если кто-то из этих людей окажется террористом?
Жанна помолчала и заглянула во вместительную коляску, где сопели два крохотных человечка.
— Среди моих друзей террористов нет! — сухо ответила она. — Это просто несчастные люди, которых жизнь раскидала почти по всем континентам. Я им просто помогаю! Мало ли что в жизни случается? Вдруг тебе срочно понадобится выехать из страны? С твоей профессией и склонностью вляпываться в неприятности это вполне предсказуемо.
И вот этот момент настал. Никита зло чертыхнулся.
— Да что случилось? — допытывалась Жанна. — Расскажи, я ведь с ума сойду!
Но Никита решил не вдаваться в подробности.
— Тебе позвонит Юлька, расскажешь ей, что я звонил. Учти, звонить она будет с чужого номера. А я перезвоню тебе позже.
— Ромочка в среду вернется в Москву и обязательно встретится с тобой, я обещаю! Как у тебя с деньгами?
— Мало, но пока есть! — раздосадованно сказал Никита.
— Я найду, где ты поживешь это время, — решительно сказала Жанна, но Никита отрицательно покачал головой и только потом спохватился, что она его не видит.
— Жанна, нельзя посторонних впутывать. Меня найдут раньше, чем я доберусь до дома.
— А в Москве, значит, лучше будет? — запричитала она, но Никита остановил ее.
— Жанна, все, мне пора! Юльке сама не звони, и вообще постарайтесь не спалиться.
— Хорошо! — слабым голосом сказала Жанна. — Нам не привыкать! — и первой отключила телефон.
Никита сунул мобильник в карман и почесал затылок, словно надеялся подтолкнуть спасительную мысль. Мысли в голове роились разные, но нужная где-то задерживалась. Никита поставил кофр на колени, оперся на него локтями и окинул мрачным взглядом широкую, нарядную и длинную, как ковровая дорожка, улицу с яркими вывесками и зазывно сверкавшими витринами магазинов и кафе.
Прохожие сновали туда-сюда. Пик активности наблюдался на выходе из подземного перехода. Неподалеку блистал пластмассовым великолепием «Макдоналдс». Рядом с ним уныло прохаживался человек в костюме хот-дога и раздавал рекламные листовки. Маршрут у ряженого был ограничен: от дверей налево, до здания с высоким крыльцом — почтового отделения. Никита вяло смотрел на ходячий «бутерброд» — пухлый инфернальный ужас на рахитичных ножках. А потом его словно подбросило кверху.
Мысль, та самая, спасительная или, по крайней мере, вполне здравая, оформилась за считаные секунды. Он быстро огляделся по сторонам и перевел взгляд на кофр. Ну, да, следовало поступить именно так! Он решительно направился в сторону «Макдоналдса», ловко увернувшись от «бутерброда», который вознамерился было всучить ему рекламную листовку.
К кассам Никита не пошел. Он огляделся по сторонам и мгновенно приметил вывеску «Wi-Fi». Прямо под ней сидел юнец с лохматой головой и замученным лицом компьютерного гения. Он сосредоточенно долбил по клавишам и то и дело бросал взгляд на экран ноутбука. Рядом стояла бумажная тарелка с недоеденным куском пиццы и початый стакан с кока-колой. Парень расположился за столиком один, и Никита немедленно этим воспользовался.
— Привет, гамбургер хочешь? — спросил он дружелюбно. — Контора платит!
Компьютерный гений поднял на Никиту осоловевший взгляд, который мигом стал враждебным.
— Просто так?
Никита рассмеялся.
— Уважаю деловых людей. Нет, конечно!
— Я не из этих! — насупился гений. — Я того… Я не гей. Вот! Я — натурал!
— Рад за тебя! — серьезно сказал Никита. — В наше суровое время это редкость! Но я не по этой части. Нужен компьютер на пару минут.
— Не дам! — резко сказал гений.
Никита улыбнулся.
— И не надо! Ты просто скинь кое-что по почте и на флешку. Вот отсюда!
Никита выложил на стол фотоаппарат, диктофон и бумажку с электронным адресом. Гений окинул их быстрым взглядом и милостиво согласился:
— Хорошо! Но купишь чизбургер и колу, о’кей?
Никита улыбнулся и отошел к кассе. Оплатив заказ, он вернулся к столику. Парень колдовал над ноутбуком.
— С фотика я все скинул, а с диктофона как? — спросил он, подтягивая к себе поднос. — Шнур есть?
— Есть, — сказал Никита и расстегнул сумку.
Парень с вожделением посмотрел на чизбургер и решительно пододвинул ноутбук к Никите.
— Справишься?
— Еще как! На том сидим! — обрадованно сообщил Никита.
О таком счастье он лишь мечтал.
Парень с аппетитом уписывал бутерброд. Никита тем временем быстро подсоединил кабель к порту и перекачал с диктофона все файлы. Прицепив файлы к письму, он снабдил их коротенькой запиской и отправил все на собственный почтовый ящик — не тот, которым пользовался постоянно, а запасной, созданный для всякой ерунды. Здравая мысль, что дома, вероятно, вовсю шуруют спецслужбы, заставила его нахмуриться, и поэтому, недолго думая, он создал новый электронный ящик и переслал копию письма туда. Перекачав файлы на флешку, Никита спешно выдернул ее из разъема, отчего компьютер протестующе булькнул. Дело было сделано!
Спустя четверть часа Никита уже входил в здание почты. Кофр сам по себе был хорошей приметой, к тому же тяжелый фотоаппарат, о благополучии которого Никита заботился с особым тщанием, сковывал движения. Никита купил в аптеке пару упаковок ваты, а на почте — картонную коробку, обложил ватой драгоценную аппаратуру со всех сторон, а на коробке вывел адрес Юлиных родителей. Все самое необходимое — паспорт, деньги, флешку и редакционное удостоверение — он распихал по карманам. Когда усталая почтовая служащая забрала посылку, Никита почувствовал себя потерянным.
Паника вновь накатилась на него, вдавила в действительность со свойственной ей жестокостью. Никита вышел на улицу и беспомощно огляделся по сторонам, не зная, что предпринять дальше.
Самая легкая часть плана была выполнена. На всякий случай, если кофр вдруг не дойдет до адресата или попадет в чужие руки, в электронном ящике сохранятся копии файлов. Кроме того, у него имелась флешка, которая была забита до отказа компроматом на Завадского и министерских «кротов». Есть за что поторговаться, побарахтаться, как пресловутая лягушка в кувшине со сметаной. Это было в плюсе!
К минусам относилось то, что денег осталось мало. С таким капиталом волей-неволей похоронишь надежду уехать на поезде легально и будешь таскаться по дикой жаре по московским улицам. Можно, конечно, спуститься в метро и кататься какое-то время бездумно туда и обратно. Но это быстрый способ сойти с ума от грохота, духоты вагонов и броуновского движения людской толпы. Оставались еще электрички, самый удобный вариант. Армии агентов не хватит, чтобы обследовать каждый состав. Но транспортных полицейских могли снабдить ориентировками с его физиономией…
Словом, он решил не рисковать. Слишком хорошо он запомнил злость на лицах своих преследователей. Да и Завадский до сих пор оставался в Москве. В этом Никита был уверен абсолютно и безусловно, как и в том, что ангел-хранитель вновь протянет ему свою ладошку.
Вечер не принес облегчения. Никита перебирал варианты, где бы смог переночевать, подумывал даже вернуться в воинскую часть, но пока он взвешивал все «за» и «против», на Москву упала ночь — шумная, яркая, сиявшая переливами огромных рекламных баннеров, мерцанием неоновых вывесок, лучами уличных фонарей и блеском витрин. Никита направился к небольшому скверу. Еще на расстоянии он искал глазами свободную скамейку. Хотелось вытянуть ноги, закрыть глаза и, может, даже чуть-чуть вздремнуть. Смертельная усталость слегка притупила бдительность. Он упустил, что такие скверы в первую очередь контролируют постовые патрульной службы. И когда заметил двух пэпээсников со служебной собакой, было уже слишком поздно что-то предпринимать.
Он застыл на пешеходном переходе. Если броситься назад, непременно заметят его поспешность, и от собаки по-любому не убежишь. Если принять беспечный вид и идти в сторону парка, то траектории движения — его и патруля — непременно пересекутся…
И тут перед ним, взвизгнув тормозами, остановился белый лимузин. Никита едва успел отскочить на тротуар. Лимузин перегородил собою половину проезжей части и полностью перекрыл переход. Дверцы его распахнулись, и прямо на мостовую из подсвеченного крохотными лампочками, прокуренного и шумного нутра с визгом выпала девица в коротеньком платьице. Громко хохоча, она поднялась и схватилась за дверцу.
— Ирен, дура, куда тебя понесло? — прокричал бритый наголо парень в блестящей футболке и в узеньких, по последней моде, джинсах. Он попытался выйти из машины, но споткнулся, рухнул на асфальт плашмя под ноги девице. Бутылка шампанского, которую он держал в руках, разлетелась вдребезги. Пенистая жидкость с веселым шипением оросила кроссовки Никиты. «Мажоры гуляют!» — окинул он брезгливым взглядом парня, который продолжал барахтаться на асфальте, пьяную в стельку девицу и хохочущий молодняк, который вывалился с противоположной стороны лимузина. Патрульные с собакой стояли на противоположной стороне улице, с интересом наблюдали за происходившим возле машины, но вмешиваться не торопились.
Никита оглянулся, выбирая пути отхода. В пяти шагах от него сверкала огнями вывеска «Ночной клуб «Олеандр». Пышный цветок переливался всеми цветами радуги, слепил, манил и завораживал. И тут в его голове что-то сработало, качнулись маятники и закрутились колесики.
— Чего ж ты валяешься, мэн? — лениво спросил он и подошел к парню на асфальте.
Водитель лимузина с мукой на лице торчал в это время у задних дверей и помогал ногастой девице с буйной блондинистой гривой выкарабкаться из машины. Судя по каблукам, девица имела все шансы взять приз в Большом дерби. Никита подхватил парня под руку и рывком поднял его с асфальта. Тот с трудом сфокусировал на нем взгляд, а затем неожиданно полез обниматься:
— Андрон, приехал-таки! Молодец! Где Ирка, падла? Ирен!
— Пойдем, пойдем, — уговаривал Никита. — Все уже внутри!
Прежде чем захлопнуть дверь лимузина, Никита утянул с заднего сиденья чью-то жилетку, расшитую блестками. Судя по покрою, вещица была явно женской, но застегивалась почему-то на правую сторону. Никита накинул ее на плечи, подхватил парня и, пошатываясь от тяжести, втащил его в клуб.
— Это Андрюха, мой кент с Барвихи! — пояснил парень охраннику.
Тот поморщился и поводил перед Никитой металлоискателем.
Парень рассмеялся и схватил охранника за галстук.
— Это мои бабуины! Ну, не совсем мои, папахена, но это пока! — Он оттолкнул охранника, взиравшего на них с каменным выражением лица, и многозначительно объявил: — Счас мы тут устроим разудалый расколбас! Пошли!
Никита двинулся следом, туда, где били по ушам многоголосый вой и скрежет, метались по стенам лучи прожекторов. Под ногами струился тяжелый дымок. Вращались под потолком зеркальные шары. Яркие сполохи скакали по стенам, рассыпались на тысячи бликов, дробились на осколки, а на танцполе в буйном вихре огненной метели извивались десятки тел.
С парнем все здоровались, обнимались, он что-то кричал, показывал пальцем на Никиту. С ним тоже здоровались, обнимали, тискали, причем не всегда целомудренно и не всегда девушки. Потратив полчаса на дорогу к столику, где уже гуляла компания из лимузина, парень и Никита рухнули на кожаные диванчики. Никита, ошалев от грохота и световых эффектов, кивал новым знакомым, тоже что-то кричал, хлопал кого-то по плечу и пил, пил то, что ему раз за разом подливали в бокал.
— Давай по-нашему! — проорал новый знакомый и протянул ему высокий стакан с зеленой, как антифриз, жидкостью.
— Давай! — крикнул в ответ Никита и залпом осушил стакан.
Пространство вокруг заструилось, задрожало, запульсировало, как живое, и слилось в одно огромное пунцовое пятно. Оно росло, разбухало, надувалось и вдруг взорвалось фейерверком искр. Громкая музыка стихла, как по мановению волшебной палочки. А Никиту подхватила гигантская волна и понесла сквозь кромешную темноту вслед за крошечной световой точкой. И когда он, казалось, настиг ее, точка потухла…
Никита глухо простонал, открыл глаза и тут же зажмурился. Смотреть на мир было невозможно по двум причинам.
Во-первых, лоб будто придавили тяжеленной горячей гирей. К тому же веки точно заржавели, как металлические жалюзи, и издавали зловещий скрежет. Во-вторых, все вокруг заливал ослепительно яркий свет, отчего нестерпимо заболели глаза.
Никита провел ладонью по лицу, пытаясь избавиться от стянувшей его невидимой паутины — жесткой, как проволока. Движение далось ему с невероятным трудом. Да еще рядом возилось и дышало что-то горячее и липкое. Со стоном он перевернулся на бок и снова приоткрыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на непонятном явлении.
Рядом, на соседней подушке, лежала девичья голова в обрамлении светлых волос. Некоторое время Никита тупо созерцал растрепанную гриву, затем догадался перевести взгляд туда, где по законам анатомии должно было располагаться туловище. Туловище пряталось под сбитым одеялом. Никита приподнял край и заглянул под него. Да, все вроде в порядке. Две руки, две ноги, грудь и плоский животик, и все это в комплексе не обременено одеждой, даже чисто символически. Впрочем, на нем из одежды имелся только носок, почему-то вывернутый наизнанку. Высунув ногу из-под одеяла, Никита приподнял ногу и зачем-то этот носок рассмотрел.
Ничего интересного! Носок как носок! Не слишком свежий, но, слава богу, без дырок! Интересно, где второй? И вообще, куда подевались его джинсы и куртка с остатками денег, телефоном и, черт побери, паспортом?
Паспорт, кошелек и телефон были заботливо упакованы в блестящую жилетку, которая лежала под подушкой, связанная в узел. Джинсы валялись на полу, майка — там же. Второй носок и джинсовая куртка, в которой он мотался по Москве, в перспективе не наблюдались. Точно так же, как и трусы!
Никита привстал. В голове стучали в бубны и били в литавры. Чем бы ни была та забористая штука, которую он выпил в ночном клубе, она явно оказалась мощнее того, что ему пришлось употреблять раньше. А пить приходилось всякое: от элитного коньяка до самопальной водки на димедроле, которую готовил сосед по прозвищу Шляпа. Поговаривали, что от димедрольной водки люди травились, а иные слепли, но Никиту, слава богу, эта участь миновала.
Опустив ноги на пол, Никита осторожно оглянулся на девушку. Она вроде как просыпаться не собиралась. Ноги утонули в пушистом ковре. Никита поднялся и нетвердой походкой прошелся по комнате.
Трусы нашлись быстро, они остались внутри джинсов. Никита торопливо натянул и те, и другие, правда, запутался в штанинах, дважды упал и только чудом не разбудил незнакомку. И затем, прихватив майку, вышел из спальни.
Квартира была обставлена дорогой стильной мебелью, но довольно аскетично. В гостиной на черно-белом диване валялся в забытье давешний парень из лимузина, обнимавший пышногрудую брюнетку. Красивую люстру украшал красный лифчик. Ванная комната была отделана приятной глазу зеленой плиткой. Недолго думая, Никита снова скинул одежду и залез в душевую кабину, судя по обилию функций, влетевшую хозяину в копеечку.
Через четверть часа он, обмотавшись чужим полотенцем, вышел на кухню. У большого, как шкаф, холодильника стояла блондинка из спальни и жадно пила кефир прямо из бутылки. Из одежды на ней были лишь крошечные трусики.
— Привет! — смутился Никита.
Блондинка скосила на него взгляд, но пить не перестала. И только покончив с кефиром, сунула пустую бутылку в ведро с мусором и вытерла молочные усы.
— Чего соскочил? — спросила она довольно миролюбиво. — В такую рань?
Никита посмотрел на часы, мерно тикавшие на стене. Стрелки показывали два часа пополудни.
— Так привыкли мы рано вставать! — дурашливо ухмыльнулся он. — Коров пасти пора! Дрова рубить, печки топить!
— Мужчина, — томно сказала блондинка, — в ваших словах слишком много текста! Пойдемте приляжем! А то мне слегка нехорошо!
Никита покорно поплелся следом, чувствуя себя полным придурком. Она его еще за руку взяла, ну надо же! Как в детском саду, когда они с девчонками уходили целоваться за деревянный теремок. Постель со смятыми простынями и скомканным полотенцем смахивала на руины любовного гнезда.
Блондинка упала на постель, будто прыгала в бассейн — лицом вниз, утопив лицо в подушках. Никита старательно разгладил простыни и прилег рядом, стараясь разогнать туман в голове. Интересно, где он сейчас? И что вчера было?
— Ты какую-то пургу нес! — сонно произнесла девушка. — О самолетах, о шпионском заговоре и что тебе необходимо где-то спрятаться. Я плохо запомнила. Не до того было!
— А чем мы были заняты? — наивно спросил Никита, чувствуя, что краснеет. Неужто было?
Блондинка подняла голову.
— Ну, это уже чересчур! — возмутилась она и, облокотившись на подушку, насмешливо поинтересовалась: — А как меня зовут?
Никита вытянул подушку у себя из-под головы и закрыл ею лицо, чтобы не видеть ее удивительно синих глаз.
— Ты не сказала! — глухо произнес он.
— По-твоему, я похожа на девушку, которая ляжет в постель с первым встречным? — возмутилась она.
Никита стянул подушку с головы и, перевернувшись на бок, спросил с не меньшим интересом:
— А как меня зовут?
Девушка наморщила лоб, что-то беззвучно прошептала, а затем с надеждой произнесла:
— Артем?
— Нет!
— Антон?
— Мимо!
— Блин! Помню, что как-то на «А»! Андрей?
— Меня зовут Никита!
— Абзац! — вздохнула девушка, упала на спину и зажмурилась. — Вы меня нагнетаете! А разве ты не друг Тимохи?
— Кто такой Тимоха? Тот тип, что спит на диване?
— Ну да! Он говорил, что ты будто его друг детства, еще с голодных времен, когда папа был простым депутатом.
— Знать я вашего Тимоху не знаю! — решительно возразил Никита, с удовольствием оглядывая тонкую соблазнительную фигурку, которую девушка не удосужилась прикрыть одеялом.
— Откуда ж ты взялся?
— С Луны упал!
— Надо же, — хмыкнула девушка, — какого морячка в нашу гавань занесло!
— Может, ты скажешь, как тебя зовут? — спросил Никита.
Она снова повернулась к нему и улыбнулась, безошибочно уловив в его голосе ту особую, вкрадчивую интонацию, которая свойственна мужчинам, вставшим на тропу обольщения и соблазна. А Никита, из головы которого начисто выветрились все события прошлой ночи, вдруг узнал ее запах, горячий, с примесью цветочных и лимонных ноток дорогого парфюма. Узнал, словно волк, который бежал по своим волчьим делам, и вдруг наткнулся на след волчицы — позабытый и волнующий.
Она подвинулась ближе, опрокинула Никиту на спину и медленно, как в пошлых фильмах про любовь, стянула с него полотенце и взгромоздилась сверху. Никита поймал себя на мысли, что его руки автоматически тянутся к ней, скользят по талии и опускаются ниже, к маленьким тугим ягодицам…
А дальше как в американских горках… Плавно, плавно, а после вдруг — кульбит и сальто, да такое, что душа рвется наружу с животным криком, и следом резко — вверх и вниз! Верх и вниз! Отчего кожа становится горячей, а ладони — влажными, как у подростка. Только тебе, в отличие от прыщавого малолетки, уже не страшно…
Она наклонилась над Никитой. Ее длинные светлые волосы падали ему на голую грудь, приятно щекотали и волновали. Мурлыкая и ластясь, как кошка, она поцеловала его в висок, затем над бровью и в щеку, и после, куснув за мочку, тихо прошептала в самое ухо:
— Меня зовут Дашей!
Тимоха пробудился ближе к вечеру и долго болтался по квартире в белых трусах с черными буквами «Adidas» на крестце и маялся от жажды. В доме не осталось ни сока, ни минералки, ни кефира, кроме воды из-под крана, пить которую он решительно отказался.
За ужином Тимоха долго удивлялся, что принял Никиту за своего старого кореша. Пышногрудая брюнетка Ира вяло жевала тост и в беседе не участвовала.
— Вы ведь даже не похожи, — удивлялся Тимоха. — Он типа того, блондин, а ты эта… Ну, типа антисептик!
— Антипод! — поправила Дарья. — Тима, лучше не употребляй умных слов, если не знаешь их значения. Ты хотел сказать, что он — брюнет. Твой друг светлый, а Никита — темненький. Правильно?
— Правда, — расплылся в улыбке Тимоха. — Типа я хотел по-умному… Но Никитос меня понял!
Никита слушал и улыбался.
Находиться в этой беззаботной, легкомысленной, словно стая мотыльков, компании, было приятно и весело. Тревоги прошлого отступили на задний план и маячили неясными тенями, нестрашными, как забытый сон. Золотую молодежь ничего не волновало и не заботило, кроме развлечений. И даже призрак летней сессии был для них лишь мимолетным кошмаром, который легко развеять ворохом банкнот.
Тимоха и Ира ушли, когда уже сгущались сумерки. Никита тоже порывался уйти, вяло и неубедительно, сознавая, что идти ему, собственно, некуда, однако Даша решительно воспротивилась и оставила его у себя.
— Уф! — выдохнула она, когда за Тимохой и Ирой закрылась дверь. — Думала, никогда не уйдут! Нет, я их, конечно, люблю и все такое, но бухать три дня подряд — это даже для меня чересчур!
— А что ж я такое выпил в клубе, не знаешь? — спросил Никита. — Убойно-зеленое?
Дарья рассмеялась.
— О, это адская смесь! Называется «Встретимся завтра». Обычно пьется на посошок и не такими ведрами, как вы с Тимой выкушали!
В белой футболке, легкомысленных шортиках и трогательных полосатых носочках она выглядела чертовски соблазнительно. И не смотреть же вместе телевизор она оставила его на ночь? Недолго думая, он потянул ее в сторону спальни. Даша хохотала, отбивалась, но сопротивление — напускное, ненастоящее — было сломлено через несколько минут…
Ночью они лежали, обнявшись, и молчали, наблюдая, как по стенам и потолку мечутся заполошные городские огни. Сон не шел, да и разговор не клеился. Сначала они были слишком разгоряченными, как пустившиеся вскачь кони, затем — слишком усталыми, а потом заводить разговор было уже некстати. О чем думала Даша, Никита не знал, а ему в какой-то момент стало неуютно. Прежде ему не приходилось попадать в подобные ситуации. Нет, безусловно, как любой мужчина, он не пренебрегал встречами на один раз, которые чаще всего заканчивались сексом: хорошим, более-менее приличным, скверным, но
Ему еще не приходилось спать с девушкой, протянувшей руку помощи. Даша понимала: идти ему некуда, и оставила у себя, хотя могла выставить за дверь. Вон как невежливо выпроводила Тимоху с его лохматой пассией. Неужели нищий журналист мог чем-то понравиться девушке, упакованной по самое не хочу?
— О чем ты думаешь? — вдруг спросила Даша.
— О тебе! — сказал Никита. — Дурацкая ситуация! Впервые в жизни не знаю, как себя вести!
Она приподнялась на локте и уставилась на него. В полумраке ее успевшее загореть лицо казалось неестественно темным, а волосы и глаза — наоборот, очень светлыми. Она помолчала и затем нехотя произнесла тихим и будто смазанным голосом:
— Ты должен знать, я — девушка с прошлым. Нет, конечно, на панели не стояла. Слишком хорошо воспитана для этого! Но у меня есть папик. Богатенький! Иметь молодую содержанку проще и выгоднее, чем по борделям таскаться. И безопаснее!
Она водила пальцем по голой груди Никиты и думала: сейчас он что-нибудь скажет, что-то плохое, гадкое и болезненное, словно удар хлыстом. А она этого не хотела, потому что…
Потому что ждала сказки. Красивой, волшебной, непременно с благородным принцем на белом коне! Даша ни в коем случае не призналась бы в том, что все это время тайком за ним наблюдала, как затаившаяся в засаде кошка, ловила каждый жест, каждый взгляд. В этом простом и вроде ничем не примечательном парне было что-то иное, нездешнее, инопланетное.
Или для москвичей все иногородние — инопланетяне?
Он не так улыбался, не так говорил. Его слова были слишком правильными, звуки — четкими, как у дикторов новостей. Даже глаза — серо-голубые и холодные льдинки — смотрели по-особому, а в иные моменты затягивали как омут.
Больше всего Даше хотелось, чтобы Никита — чужой и случайный, но ставший вдруг родным и близким — не осудил ее, не отшвырнул от себя, как это бывало с папиком-благодетелем, который не упускал шанса напомнить, из какого дерьма ее вытащил. И в какой-то момент Даша вдруг поняла, что сама себе противна.
А почему? Да потому, что рядом появился мужчина с глазами, не замутненными коксом, таинственный и нервный, но нежный и понимающий в минуты близости. Ей очень хотелось ему понравиться — сейчас, сию минуту, а дальше — будь что будет!
Он промолчал, но руку не убрал.
Даша приободрилась и придвинулась ближе: не отстранится ли?
Не отстранился!
Тогда она положила голову ему на плечо и попросила:
— Теперь ты расскажи мне об этом самолете. Хотя бы в общих чертах. От кого ты скрываешься?
И он рассказал.
На душе у генерала Бабушкина скребли кошки.
События разворачивались стремительно, наступали танковым клином. Он чувствовал, что скоро произойдет развязка, но какая именно, предугадать не мог даже Саблин. Все было слишком запутанно и неопределенно. Генерал с задумчивым видом выбил пальцами барабанную дробь на документах, которые полчаса назад ему предоставил аналитик. Это были сводки за последние сутки и объективки агентов, работавших по проекту «Рапира». Саблин не сводил с него глаз, потемневших от хронического недосыпания и усталости.
— Что там еще у тебя в загашнике? — недовольно спросил Бабушкин.
— Шмелева мы пока не нашли, хотя он совершенно точно в Москве. Задержать его — дело времени. Скорее всего, завтра он объявится. Надо отдать ему должное, он мастер путать следы. Техники никакой, но соображаловка работает отлично.
Саблин говорил неторопливо, без той нервозности, что выдает человека боязливого, не убежденного в своей правоте и потому легко принимающего чужое мнение. Титаническая работа по установлению контактов журналиста была практически завершена. И, докладывая генералу о результатах поиска, Саблин был уверен в себе, как никогда.
— Что там по итальянскому золоту? — Бабушкин смерил его строгим взглядом. — Выяснили?
— Так точно! Как мы предполагали, это не место, а человек. Некая Жанна Атанасян, супруга сотрудника армянского торгпредства, близкая подруга Юлии Быстровой. Роман Атанасян прибудет в Москву завтра. Супруга уже звонила ему, правда, о чем они беседовали, неизвестно. Затем Роману позвонил Шмелев. Это мы установили! Шмелев намерен встретиться с Атанасяном завтра вечером, недалеко от торгпредства. Думаю, он и обеспечит безопасную транспортировку Шмелева домой. Мы засекли его телефон, отследили звонки. Знаете, где он ночевал после того, как сбежал от Завадского? В воинской части в Софрино. Он там служил, хорошо знает эти места. Мог бы пойти к командиру части, тем более что тот был его ротным и Шмелев иногда с ним перезванивается. Однако он вновь поступил непредсказуемо: заночевал в генеральском домике. Если бы не случайный звонок солдата-срочника с его телефона, мы до сих пор ломали бы головы, как его отыскать.
— Сапожники! — поморщился генерал. — Почему эту возможность не отследили?
— Товарищ генерал, — Саблин, похоже, обиделся на «сапожника». — Шмелев — юноша подвижный. В Москве бывал неоднократно, но не появился ни у кого из знакомых москвичей. А это были вероятные контакты. Я же говорил, он действует непрофессионально, отчего логику его действий предугадать трудно.
— Шмелев не встречался с Завадским? И не звонил ему?
— Определенно нет! Завадский до сих пор во Фрязино, следит за Харламовым. Судя по всему, действует один, причем нагло, почти без конспирации. Не исключено, что Харламов заметил слежку, потому что сидит в доме безвылазно, даже во двор носа не кажет. Телефоны у него отключены, на связь ни с кем не выходил! Похоже, он в западне, а кураторы не спешат на помощь. По всем позициям, он — списанный элемент.
Саблин замолчал, чувствуя, что его уверенность улетучилась. Как он ни старался, все равно пришлось оправдываться.
— Атанасян замечен в чем-либо предосудительном? — быстро спросил генерал.
— Ничего серьезного! Он очень осторожный и разумный человек.
— Как вы вышли на его жену?
Саблин довольно улыбнулся. Тут он чувствовал себя в своей тарелке. Ответ на этот вопрос был давно готов.
— Быстрова — заметная фигура в своем городе. Шеф-редактор журнала, супруга влиятельного бизнесмена. Наше доверенное лицо попала в ее окружение и ненавязчиво завела разговор об украшениях. И очень быстро выяснила: золотые серьги от итальянских дизайнеров ей подарила Жанна Атанасян, давняя подруга, которая вышла замуж за армянина и работала вместе с ним в армянском торговом представительстве в Москве.
Бабушкин ничего не сказал. Он выводил на листе бумаги какие-то загогулины. Саблин, затаив дыхание, следил за начальником и даже шею вытянул, чтобы посмотреть, что он там рисует. Когда Бабушкин бездумно рисовал восьмерки, значило — дела идут неплохо, а начальство думает. Если генерал изображал на бумаге зигзаги, следовало прятаться как можно дальше, ну, а красивый женский глаз с длинными ресницами обозначал, что у начальства игривое настроение и после службы генерал направится в сауну.
Бабушкин рисовал восьмерки.
Саблин приободрился. На самом деле еще ничего не потеряно. Завадский под колпаком, да и Шмелев вот-вот отыщется.
— Быстрова была осторожна, — негромко сказал Саблин, наблюдая, как замерла и вновь начала описывать петли ручка начальника. — Атанасян она позвонила с телефона случайного человека. Зашел рекламодатель по делам, она у него мобильный и одолжила. Не знай мы на тот момент о Жанне, разговор остался бы незамеченным. Она ведь даже на улицу вышла, чтобы поговорить без свидетелей.
— Что удалось узнать о Завадском?
— Пока только одно! Такого человека никогда не существовало в природе. Значит, работает под вымышленной фамилией! Товарищ генерал, считаю, что Завадского пора брать. Улик, пусть даже косвенных, против него достаточно. Ему можно будет вменить и незаконное ношение оружия, и похищение человека, если Шмелев не заартачится, и поддельные документы, и, конечно же, незаконное проникновение на территорию Российской Федерации! По совокупности получит лет двадцать даже при самом неудачном стечении обстоятельств.
— Если дело дойдет до суда, — хмуро сказал Бабушкин и нарисовал красивый зигзаг, который словно оскалился колючими зубцами.
— Если дойдет, — согласился Саблин. — Об его контактах и задачах мы ничего не знаем до сих пор. О работодателях можем только догадываться. Но, если его возьмем, не факт, что он будет играть в Зою Космодемьянскую. От него отрекутся, это ведь обычная практика, откуда бы он ни был. Имеет смысл колоть с пристрастием.
— Вы узнали, каким образом Атанасян собирается вывезти Шмелева из Москвы?
— Нет! Об этом они будут разговаривать при встрече.
Бабушкин нарисовал еще один зигзаг рядом с первым и принялся закрашивать пространство между ними.
— Шмелева задержать и доставить в контору как можно скорее, — коротко приказал он. — Возможно, у него есть данные на Завадского. Его же пока не трогать, пусть продолжает следить за Харламовым. Главное, не упустите!
— Есть! — четко произнес Сабли.
Он поднялся со стула и направился к выходу из кабинета, но Бабушкин остановил его.
— Кстати, а почему ты сказал, что Атанасян собирается отправить Шмелева домой? Почему не за границу?
— Так журналист не собирается бежать, — ответил Саблин. — Он собирается драться. Причем на своем поле!
Никита выключил телефон, открыл крышку и вынул батарею. Даша, которая смотрела на него по-собачьи преданными глазами, немедленно поинтересовалась:
— Все в порядке?
— Да! — кивнул Никита. — Роман прилетит завтра рано утром. В шесть вечера мне надо быть у посольства. Там он меня подберет и спрячет. Ну, а потом мы подумаем, как мне выехать домой.
— Это хорошо! — Даша прижалась к плечу Никиты, мимолетно коснулась его подбородка. — Может, перекусим где-нибудь, а? Шпионские дела, оказывается, способствуют аппетиту.
— Перекусим! — согласился Никита. — Только не здесь. Надо отъехать на пару станций.
Утром Даша сообщила о своем желании поучаствовать в том, что искренне считала приключением. Поэтому звонить Жанне и Роману Даша увязалась вместе с ним, назвав это «пойти на дело», что ее невероятно забавляло.
Но сначала она решительно заявила:
— Тебе все равно нужна будет помощь, а иначе засыплешься. Денег у тебя кот наплакал, даже не хватит от патруля откупиться, да и внешность надо бы изменить на всякий случай.
— Будем клеить усы и бороду? — весело фыркнул Никита. — А что? Присобачу бородку клинышком и стану походить на товарища Ленина.
— Клинышки не есть тренд этого сезона, — серьезно возразила Даша. — Бороду клеить не будем, а вот постричь тебя и переодеть надо. Враги знают, как ты выглядишь. Мало ли что, вдруг столкнешься на улице? Будет секунда форы.
— Даша, у меня, как ты верно заметила, денег на шмотье и парикмахера нет! — напомнил Никита. — Весь мой капитал — две сотни баксов мелочью. Разве что на паранджу хватит, и то сильно сомневаюсь!
— Не надо ничего покупать, все есть! — отмахнулась Даша. — Вон, Тимохины вещи в шкафу третью неделю киснут. А постричь я и сама сумею, не зря год в салоне красоты работала!
— Пытки запрещены Женевской конвенцией!
— Ой, ой, смотрите-ка, разговорился! Пошли в ванную, я тебя мигом обкорнаю!
Никита с наигранным ужасом схватился за уши, получил шутливый подзатыльник и покорно поплелся в ванную, думая о том, что волосы не зубы, вырастут. Ну, а в случае, если вырваться не удастся, ему будет уже все равно. На зоне и так обреют, а в гробу все равно с какой стрижкой лежать, туда любых берут без фейс-контроля. Но Даша дело говорила. Как бы он ни выглядел в будущем, от нынешнего облика надо было избавляться.
Волновался он зря. Даша свое дело знала. Возилась она с ним невероятно долго, угрожающе щелкала ножницами перед носом, жужжала бритвой и безжалостно размазывала по голове краску для волос. Через час, смыв следы ее надругательства, Никита с удивлением и легким шоком смотрел на себя в зеркало. От прежнего вида мало что осталось. Патлатый шатен канул в Лету, уступив место коротко стриженному брюнету с выразительным взглядом. Выбритые виски, короткая челка. Даша окинула его довольным взглядом и поцеловала в макушку.
— Нравится?
— Гламурненько! — покачал головой Никита. — Сам себя не узнаю! Ловко ты меня преобразила!
И обнял свою спасительницу, но она вывернулась и притащила ворох одежды. Никита долго капризничал, уверял, что попугайские шмотки Тимофея никогда в жизни не наденет, притом ему уже давно не двадцать, чтобы наряжаться столь крикливо. Дарья ругалась, кричала, что старается только для него и вообще выглядит он невероятно… стильно. Последнее слово она произнесла с сомнением в голосе. В ярко-желтой футболке и красных клетчатых джинсах Никита и правда смотрелся чудновато.
— Отлично! — скорбно вздохнул он. — Надену эти майку и штаны, чтобы снайперу было легче целиться.
— Нужен ты кому-то! — пробурчала Даша, но все-таки принесла более темную майку и обычные джинсы.
— Откуда у тебя столько его барахла?
— Так он набухается, изгваздается весь, ну, и бросает одежду у меня, если с Иркой тут ночуют. Я стираю, жалко выбрасывать, вещи ведь дорогие! Тимохе они не нужны. Ни за что больше не наденет однажды облеванную майку.
— Очень мило! — вздохнул Никита и покрутился перед зеркалом, на предмет обнаружения застарелых пятен.
Но майка выглядела вполне пристойно. Даша хмурилась и смотрела исподлобья, прикусив губу. Никита почувствовал угрызения совести. Его спасают, а он еще кочевряжится…
В метро Даша присмирела, вела себя тихо. Никита иногда бросал на нее взгляды и усмехался. Надо же, девушка Бонда, Изабелла Скорлупко или, как ее там, Фамке Янсен? Нет, та злодейкой была, значит, Изабелла… В светлой майке, короткой юбке, расшитой стразами кепке и в очках на половину лица Даша совсем не походила на разведчика, как, впрочем, и Никита, у которого от собственного гардероба осталась только обувь.
Из подземки они вышли в раскаленную духоту. Даша тотчас заприметила неподалеку итальянский ресторанчик и решительно направилась к нему. Никита покорно шел рядом, о чем-то сосредоточенно размышлял, и только в холле, наткнувшись на зеркальный простенок, шарахнулся от собственного изображения.
— Тьфу ты! Никак не могу привыкнуть, что это я!
Даша не на шутку развеселилась. Надо же, супермен, агент ноль-ноль-семь сам себя не узнал! Комедия в лицах!
Подхватив смущенного Никиту под руку, она потащила его в зал, где вкусно пахло жареным сыром, специями и еще чем-то знакомым.
За едой они почти не разговаривали. Никита вяло жевал и, кажется, даже не замечал, что именно, и становился все мрачнее и мрачнее. Даша старалась его не отвлекать, но в конце концов не выдержала.
— Почему ты собрался домой? Разве не лучше уехать, скажем, в Европу?
— Я — не политический беженец. Мне никто не предоставит убежища, а Интерпол вряд ли бросится защищать меня, менять личность, документы и пол.
— Пол можно оставить, — хихикнула Даша, но Никита смерил ее хмурым взглядом, и она немедленно перестала веселиться.
— Кроме того, я не собираюсь бежать, — добавил он. — Я ничего преступного не совершал! Не убивал, не предавал, не подставлял! Дома и стены помогают. Там от меня труднее избавиться по-тихому!
Сердце у Даши упало.
Там была другая, его жизнь, в которую Дашу не брали.
Она посидела с минуту, а затем не сдержалась и спросила дрожащим голосом:
— Ты что, вот так уедешь — и все? А как же я?
Никита оторопело смотрел в ее глаза, в которых уже копились слезы, и только спустя мгновение до него дошло.
О, господи!
Влюбилась? Как же он сразу не догадался?
Нужно было что-то сказать, что-то сделать, а слова не шли в голову, застревали в горле колючим ежиком, а в темя молотком стучала одна-единственная, крайне издевательская фраза.
Их бин капут!
Лучше не скажешь!
Никита беспомощно улыбнулся и накрыл ее ладонь своей. Он пытался подобрать слова, убедительные, мягкие, и в то же время понимал, что не может, а главное, не хочет ничего объяснять. А что он мог сказать?
Например, правду. У него и впрямь другая жизнь, не слишком шикарная, кстати. В анамнезе не самая высокооплачиваемая работа, развалившаяся машина, годная только на металлолом, маленькая квартира и… Светка, которая наверняка считает, что он воспользовался случаем и сбежал.
При мысли о Светке Никита приуныл. Сколько они уже вместе? С полгода? Восемь месяцев? Однако жить с ней было совершенно невозможно. Понимая это, Никита тем не менее малодушно откладывал разговор о грядущем расставании, потому что понимал, как это будет выглядеть.
Будут слезы! Не просто слезы — истерика, которая плавно перейдет в депрессию. Светка станет звонить друзьям и знакомым, рассказывать, какая сволочь этот Шмелев. Знакомые при встрече будут смотреть с осуждением, а родители, когда до них дойдет информация, устроят взбучку.
И никому не будет дела до того, что жить со Светкой невероятно скучно. Жизнь теряла остроту, покрывалась плесенью и пылью. Никита чувствовал себя собакой академика Павлова, у которой слюна текла только по свистку. Так и у него: свисток — завтрак, свисток — обед, свисток — секс.
Тоска!
Развлечения либо правильные, светские, как будто им уже по семьдесят лет, или никакие! Даже пьянки, что иногда стихийно случались, Светка превращала в приемы одним мановением руки. Никакой селедки на газетке, никакого пива из чайных кружек. Все должно быть чинно и благородно, с кружевными салфетками и фамильным серебром. Конечно, если б оно у него имелось, это фамильное серебро. Друзья — только ее, потому что свои не выдерживали унылой стерильности и разбегались, отказываясь приходить к ним в дом. О старой, все еще тлевшей любви к Юльке Никита предпочел не вспоминать.
Тоска!
Больше всего ему не хватало бесшабашного сумасбродства. Кипучий адреналин не находил выхода из однообразного существования с борщом и котлетами на плите. И сейчас, глядя в широко распахнутые глаза Даши, Никита понял, почему волки умирают от тоски в клетках.
Он не волк и больше так не может!
Скоро он об этом пожалеет! А она пожалеет еще раньше, когда поймет, на что променяла свою золоченую клетку, потому что жар-птицы на воле не живут.
Никита сжал Дашину руку и улыбнулся.
— А ты приедешь ко мне потом, когда можно будет не бояться! — просто сказал он.
И она улыбнулась в ответ.
Разговоры с Никитой Юлю не успокоили. Невозможность позвонить и прояснить ситуацию до конца доводила ее до исступления.
Ненаглядный супруг продолжал отсутствовать. Последний его звонок оптимизма не добавил. Валерий скупо объяснил, что задержится еще на несколько дней, велел сходить в офис, взять из сейфа папку с документами и отправить их в Литву с юристом Виталиком.
— Что у тебя нового? — небрежно поинтересовался Валерий. — Как ваши расследования? Как Шмелев?
— Шмелева нет в городе! — осторожно ответила Юля, решив не докладывать о перестрелке у морга, исчезновении Никиты и его перемещениях по столице. — Сижу дома, сохну от скуки! У нас жара несусветная!
— А тут дожди третий день! — буркнул Валера и напомнил: — Ты в офис прямо сейчас съезди, а то Виталик умотает куда-нибудь, если ему пинка не дать!
Поручение мужа она выполнила с блеском. Пухлый, розовощекий, как младенец-переросток, юрист Виталий, распрощавшись с планами на выходные, что-то сердито бубнил под нос, но Юля в его проблемы вникать не стала, а заперлась в кабинете мужа, уселась в его кресло и мрачно уставилась в потолок. Теперь, когда с текущими делами было покончено, тяжелые мысли вновь принялись клубиться в голове грозовой тучей. От кожаного кресла было невыносимо жарко. Юля включила кондиционер и принялась расхаживать по кабинету от стены к стене, считая шаги.
Направо, налево. Направо, налево. Направо получалось шесть шагов, налево почему-то пять с половиной.
Таинственный Завадский появился на месте катастрофы и что-то искал. А может, и не искал? Максим заснял момент жесткой посадки самолета. И тотчас помчался к месту катастрофы. Но через какое-то время был убит, погружен в машину и выброшен на дороге в соседней области, где его поначалу никто не искал.
Уважаемые знатоки, внимание, вопрос: успел бы Завадский оказаться на месте катастрофы, затем убить Максима и после быстро избавиться от трупа?
Правильный ответ: шут его знает!
Армейские машины появились в районе Миролюбова не мгновенно. Работы шли минимум три дня, в то же самое время в окрестностях не работали телефоны, телевизоры и радио. На пресс-конференции заявили, что долго искали место крушения, но это явная ложь. Что бы ни упало на бывшую колонию, это надо было вывезти, подсунуть обломки самолета. Судя по распаханной дороге, это длилось не один час и даже не один день. Вот только был ли там Завадский?
Направо шесть шагов, налево пять с половиной…
Дальше Завадский и Никита попали под перекрестный огонь у морга, причем в соседней области. Судя по показаниям свидетелей, их обстреливали из древней «шестерки» без номеров. Кто? Солдатики, грузившие обломки самолета? Армейский спецназ? Бесспорно, армия стала жить лучше, солдатам форму сам Юдашкин разрабатывал. Поэтому вряд ли бойцов отправят выполнять приказ на разбитой в хлам доходяге, да еще снабдят охотничьими карабинами. Что, у них автоматов не нашлось или гранатомета, чтобы покончить с проблемой раз и навсегда?
Шаг вправо, шаг влево — побег. А прыжок — попытка улететь!
В то же самое время неизвестные преступники приехали в Миролюбово и убили несчастного инвалида. За что? У него нечего было взять. Главная ценность — самогонный аппарат — на месте, а судя по нетронутой заначке, избу никто не обыскивал. Убийц было как минимум двое, а с шофером, если он остался в машине, — все трое.
Внимание, вопрос! Завадский привез с собой целую армию?
Неподалеку от Миролюбова окопалась странная секта. Бабы в бусах из ягод и деревяшек ходят по окрестным селам и заманивают к себе местный люд, причем весьма неубедительно. А их предводитель, бывший солнечный бард, разъезжает на джипе в коттеджном поселке, где земля стоит бешеных денег.
Юля заметалась по кабинету, налетела на шкафчик. Столкновение мигом привело ее в чувство. Она потерла ушибленную ногу и замерла, озаренная внезапной мыслью.
Время не совпадало!
Завадский не успел бы убить старика в Миролюбове, даже если у него имелись сообщники. В это время он уже выехал из города. Значит, Егора Михайловича Милехина задушил кто-то другой.
Вот только кто? Случайный грабитель? Или же неслучайный? Мотив?
Спустя минуту Юля отчаянно рвала на себя дверь, позабыв, что сама только что заперла ее изнутри. Выскочив из офиса мужа, она едва не врезалась в раздвижные стеклянные двери автосалона. Продавцы с удивлением проводили взглядами жену хозяина. Ее «Тойота» сорвалась с места с отчаянным визгом покрышек.
Юле не было никакого дела до любопытных взглядов. Мысль, которая неожиданно посетила ее, заставила мгновенно действовать.
Михалыча убили только потому, что он поговорил с ней.
Несмотря на героическую профессию, майор Кирилл Миронов был глубоко суеверным человеком. Правда, утром он не задумывался, с какой ноги встать, а рассыпав солонку, не перебрасывал щепотку соли через левое плечо. Однако Кирилл четко знал: день, который начинался черт знает как, обычно заканчивался чем-то ужасным.
В этот раз все началось с ванной. Коммунальщики решили отключить горячую воду именно в тот момент, когда Кирилл, голый, в мыльной пене, стоял под душем. Матерно ругаясь, Кирилл кое-как домылся ледяной водой, а когда пошел бриться, обнаружил, что отключили и холодную. На кухне дожидался сухой, как перец, чайник.
— Да сто чертей вашей маме! — пригрозил Кирилл коммунальщикам, но те почему-то не испугались и воду не дали.
Кирилл позавтракал, утолил жажду кефиром и поехал на службу, уверенный в том, что сегодня его непременно ждет нечто ужасное.
Тем не менее пятница прошла абсолютно спокойно. Убойный отдел пребывал в сладкой дреме. Вызов был только один, на пьяную драку. Двое незадачливых выпивох не поделили бутылку и ею же разбили друг другу головы. Когда опергруппа прибыла на место, один забулдыга уже скончался, второй храпел тут же, подложив под голову ногу покойного.
— Понятно! — констатировал Кирилл, оглядев жалкую халупу. — Упакуйте пьяного и ждите жмуровоз для убитого. Пойду позвоню в прокуратуру, чтобы к нам никого не присылали. Дело яснее ясного!
Кирилл лично проследил, как бузившего алконавта утрамбовали в дежурную машину, а покойника забрали медики. Предчувствие чего-то нехорошего не отпускало. Но до вечера так ничего и не случилось.
— Предчувствие его сегодня подвело! — радостно пропел Кирилл, когда служебный день благополучно завершился.
Однако в семнадцать ноль одну минуту, когда Миронов стоял в дверях, в кабинете прозвучал телефонный звонок.
Кирилл замер. Телефон издевательски надрывался.
Выждав несколько звонков, майор нехотя снял трубку, но там уже раздавались частые гудки. Обрадовавшись, он уехал домой, наивно полагая, что проведет вечер в приятном общении с бутылочкой холодного пива под бодрый речитатив спортивного комментатора.
Дома все было в порядке. Коммунальщики, видно испугавшись угроз, включили воду. Жена Ольга вернулась с работы и готовила мясо с овощами и специями. Узрев ее ладную фигуру в коротком халатике, Миронов крякнул и полез обниматься.
— Уймись, бешеный! — кокетливо отстранилась жена. — Иди лучше помойся, а то от тебя за версту ментурой разит!
— Наговариваете вы на нас! Грех это! — вздохнул Кирилл, но помылся с удовольствием, насладившись обилием горячей и холодной воды.
Тугие струи смыли еще один день службы в полиции. Унесли в канализацию разборки двух алкоголиков, тучу бумажной работы, мелькание ориентировок с фотороботами, неуловимо схожими с известным боксером, а ныне политическим деятелем, телефонные звонки и планерки у руководства. Сегодня — нудное и тягучее, как патока, подходило к концу, а завтра… Завтра начинались выходные, когда можно дрыхнуть до двенадцати, пялиться в телевизор до отупения, но лучше все-таки махнуть на шашлыки. Ольга давно хотела, да и друзья звали…
Кирилл напоследок облился прохладной водой, накинул халат и, ощущая себя почти счастливым, направился в кухню, откуда неслись восхитительные запахи. И в тот самый момент, когда он, истекая слюной от вожделения, пододвинул к себе тарелку с тушеным мясом, в дверь позвонили.
Кирилл замер, пожалев, что не может, как кот с добычей в пасти, спрятаться за холодильник. Ольга нахмурилась.
— Кого это принесло?
— Понятия не имею! — раздраженно сказал Кирилл и прислушался: вдруг гость ушел? Гость, судя по всему, уходить не собирался и еще раз надавил на кнопку. Кирилл поморщился и пошел открывать, бдительно взглянув в глазок.
На лестничной клетке маячило что-то непонятное и эфемерное, как привидение. Кирилл осторожно открыл дверь и вздохнул, подумав, что обрадовался рано.
На пороге стояла Юлия Быстрова.
Миронов подумал, что она прежде никогда не бывала у него дома и чисто теоретически не должна знать, где он живет. Потом он пожалел, что вообще подошел к дверям. Надо было Ольгу отправить. Пусть бы сказала, что его нет.
— Привет! — вежливо сказала Юля. — Я тебе весь вечер звонила. У тебя номер сменился?
— Чего приперлась? — нелюбезно осведомился Миронов, придерживая дверь ногой.
С нее станет вломиться в квартиру без приглашения.
— Ты любезен, как никогда! — холодно сказал она. — Будем на пороге разговаривать или все-таки впустишь меня?
Миронов подумал.
— Нет! — сказал он немного погодя. — Не пущу!
— Кирилл, кто там? — крикнула с кухни Ольга.
Миронов вздохнул, а Юля улыбнулась.
— Никого нет! — заорал Кирилл в ответ.
Юля чуть слышно фыркнула. За плечом Миронова показалось встревоженное лицо жены.
Ольга смерила нарядную красавицу с ног до головы. А та улыбнулась странной, недоброй улыбкой, в которой участвовали только губы. Глаза, мрачные и темные, что озера ночью, оставались холодными и опасными, как омут.
— Это по работе! — быстро сказал Кирилл. — Юлия Быстрова! Век бы ее не видать!
— О, господи! — сказала Ольга и отступила назад.
— Вижу, слава бежит впереди меня, — констатировала Юля и, склонив голову, добавила: — Так ты меня впустишь? Или прямо тут все выложить в мелких подробностях?
Вздох, который испустил Кирилл, мог бы разжалобить камни. На Быстрову он никакого впечатления не произвел.
— Она не уйдет! — грустно сказал Кирилл.
— Я не уйду! — подтвердила Юля.
Кирилл помедлил пару мгновений, а затем нехотя распахнул дверь.
— Заходи! Ты, как всегда, не вовремя!
— Ничего, мне не привыкать! — нисколько не смутилась Юля. — Куда пройти?
— На кухню! — пригласила Ольга. — Мы как раз ужинаем. Может, с нами?
— Она воды из-под крана, и той не заслужила! — проворчал Кирилл и пошел переодеваться.
Натягивая чистую футболку, Кирилл всерьез задумался над тем, что не стоит выходить из дома, если день начинается из рук вон плохо. А что? Пишешь рапорт: «Прошу предоставить оплачиваемый больничный в связи с тем, что мой организм чует беду!» С такими способностями можно даже податься на телевидение и состязаться там с экстрасенсами. При этом ему никакие атрибуты не нужны: ни хрустальные шары, ни бараньи лопатки, ни сушеные пауки. Достаточно утром пережарить яичницу, постоять в ванной под ледяной водой, наступить в лужу перед работой — и пожалуйста! Беда на пороге! И главное, она может настигнуть в любое время, даже в законный выходной. Так что насчет больничного можно не заикаться…
Картина на кухне была почти идиллической. Ольга сидела за столом с растерянным видом, а Юля таскала конфетки из вазочки, запивала их чаем и жмурилась от удовольствия.
— Как муж? — поинтересовался Кирилл, садясь поближе к тарелке с остывшим мясом.
— Хорошо! — спокойно ответила Юля. — В Литву уехал. Обещал «Бентли» за хорошее поведение.
— Чует мое сердце, не получишь ты «Бентли»! — злорадно усмехнулся Кирилл и подцепил вилкой кусок мяса. — Говори, зачем пришла?
— Эх! Я к тебе как к близкому человеку, с чистой душой. В конце концов, ты меня один раз спас. А ты волком смотришь, рычишь!
— А ты мне два дела развалила! — парировал он. — Вместе с дружком!
— Вот, кстати, о друге, — вкрадчиво произнесла Юля и даже конфету отложила, дабы подчеркнуть важность момента. — Хотела с тобой обсудить…
— Обсуждай! — милостиво кивнул Кирилл, и, глядя, как Юля покосилась на замершую Ольгу, добавил: — От жены у меня нет секретов.
Юля странно на него взглянула, а на губах у нее появилась недоверчивая улыбка. Однако спорить не стала, а как на духу выложила Миронову свою версию происшествий. Кирилл слушал молча и тщательно пережевывал мясо, в одночасье потерявшее всякий вкус. Ольга сначала побледнела, а к концу рассказа сидела уже и вовсе зеленая.
— Вас посадят! — дрожащим голосом сказала она. — Кирилл, умоляю, не суй свою голову в их дела!
Юля уставилась на Миронова. Под ее тяжелым взглядом он опускал голову над тарелкой все ниже и ниже, пока почти не уткнулся в нее носом.
— Я не собираюсь вмешиваться! — твердо сказал он.
Юлины губы сжались в тонкую полоску, а сама она сердито прищурилась.
— А я и не просила тебя вмешиваться! — холодно сказала она. — Но ты можешь пробить Воронова по своим каналам? Это ведь настоящая секта! Я в Комитете по делам религий поинтересовалась. Они не зарегистрированы официально, их же можно привлечь по статье. Кирилл, а что, если они убили Максима? Что, если по наводке Воронова стреляли в Никиту?
— Юлия Владимировна, убийство Величко расследуют в соседней области, — раздраженно сказал Кирилл. — На твою секту у нас вообще нет никаких данных. Ни в чем предосудительном или криминальном они не замешаны! Та же самая картинка с обстрелом у морга. Это не наша территория! Надо тебе, поезжай в соседнюю область и выясняй все, что хочешь. Расскажи операм о таинственных самолетах, приплети журналистское расследование! Ты на это мастерица!
И выразительно хлопнул себя ладонью по крепкому загривку.
— Вот вы где у меня!
Юля помолчала, а затем положила руку ему на плечо. Майор нервно дернулся.
— Кирилл, они же Никиту убьют, — жалобно произнесла Юля.
Но, наверное, что-то такое мелькнуло в его лице, потому что она вдруг поднялась со стула, зацепив пустую чашку. Чашка полетела на пол и разбилась с прощальным звоном, расплескав по линолеуму остатки чая.
— Простите! — воскликнула Юля и бросилась подбирать осколки, чуть не столкнувшись лбами с Ольгой, метнувшейся следом. — Я такая неловкая!
— Да уж! — невнятно пробурчал Кирилл. — От тебя одни слезы!
Она выпрямилась и посмотрела ему в глаза почти с ненавистью.
— Ну, спасибо, что хотя бы выслушал!
— Снова к прокурору пойдешь? — вяло поинтересовался Миронов. — Но, учти, прокурор совсем не дурак, хоть вы с ним и пили на брудершафт. Если все твои измышления — чушь, ты только людей подставишь. А если не чушь — тем более!
— Скотина ты, Миронов! — прошипела Юля.
— Дорогу найдешь? — равнодушно спросил майор, хотя внутри все кипело от бессильной ярости.
Она не ответила и пронеслась мимо, свалив еще и табурет. Через мгновение входная дверь хлопнула. Ольга подпрыгнула на месте.
— Чаю налей! — мрачно приказал он, думая в этот момент о Быстровой и о том, чего она натворит. То, что она не остановится, — ясно как божий день!
Юля вылетела из подъезда с такой скоростью, что едва не сбила с ног входившую старушку. Расшугав стайку подростков, она подбежала к машине, уселась внутрь и несколько раз зло ударила кулаком по рулю.
Но через несколько минут успокоилась.
— Не хотите — как хотите! — произнесла она недобро, затем завела мотор и тронулась с места, не обратив внимания на то, что с балкона за ней наблюдал Миронов и одновременно говорил в телефонную трубку.
Зернов крякнул и вытер потный лоб.
— Мать честная! — охнул он и даже глазами стрельнул по сторонам, авось натолкнутся на святой образ.
Однако в служебном кабинете иконы не полагались. На стене висел портрет президента, а напротив — календарь с котом. Креститься на президента — рука отсохнет, а на кота и вовсе неприлично.
Модная штучка, журналистка из областного центра, притащилась ни свет ни заря в субботу, которую Зернов уже давно распланировал. Теоретически в этот день он должен был дежурить в опорном пункте, но в их глушь высокое начальство никогда не заглядывало. В редкие моменты, когда оно решало проявить бдительность, участковый легко находился на мобильном и бодрым тоном докладывал, что занят отловом браконьеров. На самом деле Андрей Сергеевич в тот момент сидел у речки с удочкой, а то валялся под старым «жигулем», грозившим скончаться от неведомой хвори не то в карбюраторе, не то в коробке передач.
Слушая Быстрову, Андрей Сергеевич очень сожалел, что вовремя не ушел на войну с браконьерами.
— А чего вы от меня хотите? — спросил он тем тоном, который должен был звучать грозно. Ну, или серьезно, на худой конец.
Но получилось так себе, жалобно и беспомощно, словно холоп просил прощения у барыни, мол, не взыщите, родимая, но помочь вам мы ничем не сможем.
«Барыня» сидела напротив и чарующе улыбалась.
— Юлия Владимировна, — Зернов понял, что всхлипами ее не проймешь. — Ваши рассказы звучат, как фантастика братьев Стругацких! Убийства, перестрелки… Да у Воронова в чумах одни бабы живут! Не они же на машинах раскатывали, старика душили да с ружьишек палили?
— Ну, разумеется, не они! — вкрадчиво сказала Юля и, бросив взгляд по сторонам, как опытный заговорщик, прошептала: — Но, милый Андрей Сергеевич, вы же понимаете, там, где крутятся большие деньги, непременно появится — кто? Правильно! Преступный элемент. Понимаете? Это была охрана Воронова.
— Ну, допустим, — задумчиво сказал Зернов. — За что тогда убили Величко?
— Свидетель! Он что-то увидел в ту ночь.
— А вашего друга почему обстреляли?
Юля пожала плечами.
— Кто их знает?
— Не сходится у вас, — вздохнул Зернов и неожиданно зорко посмотрел на нее из-под густых бровей. — Что-то вы не договариваете?
— Вы мне поможете? — спросила она, ласково улыбаясь.
— Арестовать эту шайку? Но у меня ничего нет против Воронова и его людей, кроме ваших слов. Кто позволит мне их задержать даже на семьдесят два часа без оснований?
— Я вас об этом и не прошу, — тихо произнесла Юля.
— А о чем вы просите?
Ее губы задрожали, а в глазах блеснуло что-то похожее на слезинку. Зернов испуганно подумал, что гостья сейчас разрыдается, и, плеснув воды в стакан, протянул ей.
— Я сама к ним пойду. В конце концов, эти тетки меня приглашали. Попробую разведать, что там творится. А вы меня подстрахуете.
Зернов выронил стакан, подхватил его другой рукой, расплескал содержимое на стол и побагровел. Залпом допив остатки воды, он с размаху уселся на мокрый стул.
— Вы — сумасшедшая? Я вас туда не пущу! С меня же потом голову снимут.
Она снова улыбнулась, только в черных, как ночь, глазах мелькнул мрачный стяг пиратского флага.
— Запретить мне вы не сможете, — констатировала она и выложила на стол с десяток визитных карточек. — Если я не вернусь до понедельника, позвоните этим людям и расскажите, куда я направилась.
Зернов скосил глаза на россыпь разноцветных бумажек, выловил взглядом визитку прокурора города и задумался.
Почему, имея столь мощных покровителей, она приехала сюда одна, без звонков сверху, с просьбой о помощи именно к нему, незаметному пожилому участковому?
Он покосился на окно, где призывно манил жаркий день. Дома в банке из-под паштета копошились дождевые черви, в холодильнике запотела бутылочка беленькой, а сосед Петрович уже все глаза, наверно, проглядел, поджидая участкового со службы. В заводи плескались караси, в ивовых зарослях трещали слюдяными крылышками стрекозы. Зернов знал, где находится рай на земле! Но, кажется, он проплывал мимо!
Все разрушила эта городская штучка, которая просит его о страховке.
Визитки переливались всеми цветами радуги, буквы складывались в важные фамилии и должности. Но визитная карточка — это не приказ с печатью и размашистой подписью. Проснувшийся инстинкт самосохранения теребил за воротник и умолял отвернуться и плюнуть. Ну ее к лешему, эту журналистку, караси ждут! И Петрович!
«А если ее рассказ не пустышка?» — осмотрительно подсказало благоразумие.
Зернов задумался. Караси и водочка под нехитрую закуску все еще не сдавались.
— Знаете, Юлия, — осторожно сказал Зернов, — вы, конечно, можете отправиться к сектантам, я вам запретить не могу. Но все же прошу: одумайтесь. Вы ведь затеваете очень опасное дело!
— То есть вы все-таки считаете сектантов опасными? — ловко ухватилась она за оговорку.
Зернов, протестуя, замахал руками.
— Что вы, голубушка! Мирные люди! Немного чокнутые, но это не преступление!
Юлия поднялась. Улыбка на ее губах была холоднее инея на стенках холодильника.
— Ну что же, не буду вас больше отвлекать! Но очень прошу, в случае чего все-таки позвоните по этим телефонам! Хорошо?
Зернов открыл было рот, чтобы возразить, но Юля уже покинула кабинет, оставив после себя терпкий запах духов. Усевшись за руль машины, она, злая и раздраженная, мысленно досчитала до ста, чтобы выпустить пар и дать Зернову шанс выскочить следом с воплями: «Возвращайтесь! Я передумал!»
Спустя пару минут Юля завела машину и тронулась с места, поглядывая в зеркало заднего вида. Однако Зернов так и не вышел на крыльцо опорного пункта. Тогда она чертыхнулась и направила машину в сторону Миролюбова.
Найти поклонников Ярилы не составило особого труда. Остановившись на краю поляны под раскидистыми соснами, Юля решила поначалу осмотреться, а затем уж действовать по обстоятельствам. Открывшееся ее глазам зрелище не было похоже ни на что виденное ранее.
Горы с лиственничными заплатками и березовыми колками, затянутые сизым маревом, как рамкой обрамляли горизонт. У их подножья разлеглась слегка холмистая степь, еще зеленая, с шапками синих и желтых ирисов. Однако не разнотравье и цветы и даже не горы привлекли ее внимание. Под красноватыми скальными обнажениями ближней сопки расположились непонятные сооружения. Юля пожалела, что не захватила с собой бинокль. И решила рискнуть, подъехать ближе. Кочковатая степная дорога вывела ее на берег речушки, которая текла по дну широкого лога. Здесь-то и стояли десятка полтора шалашей, которые она разглядела издалека. Соорудили их из соломы, хвороста и побуревшего от времени лапника. Сверху их прикрывали куски брезента и полиэтилена — весьма условная защита от дождя и ветра.
Даже на расстоянии Юля поняла: налети на прибежище сектантов ураган — и «домики» постигнет участь хижины Ниф-Нифа.
Но обитателей колонии такие мелочи, по-видимому, не смущали. Вокруг шалашей кипела жизнь. Туда-сюда сновали женщины, одетые в длинные бесформенные балахоны то ли из грубого льна, то ли из мешковины. Неподалеку горел костер, у которого кашеварили две селянки, а за шалашами среди кустов боярышника виднелась несуразная в этом почти первобытном интерьере деталь — бок огромного внедорожника, пламеневший оранжевым лаком.
— Все чудесатее и чудесатее! — хмыкнула Юля и тронула машину с места.
При виде ее автомобиля поляна пришла в движение. Кашеварки бросили свое занятие и пытались разглядеть из-под ладоней, кто же к ним пожаловал. От реки спешили еще несколько женщин, кто с охапками топляка для костра, кто с ведрами, в которых плескалась вода. Из шалашей выползли дети — мал-мала меньше, но были среди них и подростки — все худосочные, с серыми лицами, в ветхой одежонке и босиком. А навстречу машине поспешал, похоже, единственный мужчина в этом малиннике — худющий старик с жидкими седыми патлами, перетянутыми на лбу кожаным ремешком, и в ватной кацавейке.
— Ой, здравствуйте! — восторженно воскликнула одна из женщин. — Это вы?
Юля без особого труда узнала в ней девицу, которую видела у опорного пункта. Она была в том же платье — грязном и обтрепанном, но на этот раз без бус, а вместо чудовищного венка голову покрывал вылинявший платок.
— Анна? — спросила Юля, прищурившись.
Девица радостно затрясла головой.
— Вы запомнили, как меня зовут? А своего имени не назвали!
— Юля! — представилась она, а сама тем временем пыталась рассмотреть, что происходило за шалашами возле внедорожника. Там виднелись две головы, похоже, мужские. Но в отличие от остальных насельников колонии на встречу с незваной гостьей они не спешили.
— Красивое имя! — вздохнула Анна и с жадным любопытством оглядела Юлю с головы до ног. — Вы все-таки приехали! Зачем?
— Решила, знаете ли, приобщиться к природе, — туманно пояснила Юля. — Интересно, чем вы живете, какие у вас обряды! Ведь это так ново для меня!
— Замечательно! — обрадовалась Анна. — Пойдемте, я вам все расскажу и покажу! А чем вы занимаетесь?
— У нас с мужем бизнес, — уклончиво ответила Юля, решив не разглашать свою принадлежность к продажной, по всеобщему убеждению, прессе.
— Устаете, наверное? — посочувствовала Анна. — На природу некогда выбраться? У вас вон даже лицо осунулось!
Юля стиснула зубы, проглотив сомнительный комплимент. Старик в кацавейке утратил интерес к ее машине, устроился рядом с костром и принялся щепать лучину для растопки. Остальные обитатели поселения перестали обращать на гостью внимание, видно доверив Анне развлекать ее разговорами.
Юля и Анна подошли к костру. Две женщины, подцепив на палку котел, снимали его с огня. Запах, который шел из котла, напомнил Юле что-то забытое, из детства в деревне. Она подошла ближе и поняла, что это за запах.
— Вы комбикорм едите? — спросила она с ужасом. — Но он же для коров и свиней!
Она понимала, что поступила бестактно, но остановиться уже не могла.
— И детей кормите? Это же преступление!
Одна из женщин поджала тонкие губы.
— Здесь чистейшая зерновая каша, из пшеничной и кукурузной дробленки! Очень здоровая пища, потому что зерна пропитаны солнцем.
Юля не нашлась, что ответить, настолько была ошеломлена и подавлена увиденным. Бедные детишки! Нет, мимо этого нельзя пройти!
— Отобедайте с нами! — предложила вторая стряпуха. — На самом деле, вкусно и полезно! — и улыбнулась бесцветной улыбкой, явив миру редкие гнилые зубы.
— Нет, спасибо! — вежливо отказалась Юля и поспешила отойти от костра. А Анна уже нетерпеливо тянула ее за рукав.
— Здесь мы собираемся для вечерних песен, — и махнула рукой в направлении второго кострища, обложенного закопченными булыжниками, на удалении от шалашей. Сиденья здесь заменяли четыре бревна. Земля возле них была вытоптана. Но не это привлекло внимание Юли. Чуть в стороне виднелся деревянный столб с вырезанными на нем изображениями. Как Юля ни силилась, не смогла рассмотреть, какими именно. Сверху столб венчало также деревянное колесо со странными кривыми спицами. Внешне оно мало смахивало на обычное тележное колесо — было больше и, кажется, изготовлено из цельного куска дерева, но без непременного металлического обода. От каждой спицы свисала вниз веревка с узлом на конце, отчего сооружение смахивало на «гигантские шаги», еще популярные в Юлином детстве.
На бревнах возле кострища сидели две женщины с землистым цветом лица и тупо созерцали серые угли вперемешку с золой. Поодаль, прямо на земле, полулежало пыхавшее самокруткой тощее существо неопределенного пола, со свалявшейся копной нестриженых, непонятно какого цвета волос. Под носом существа пробивались усики, позволившие определить его половую принадлежность и возраст. Это был парень лет семнадцати, хотя его худое лицо с темными кругами под глазами с равным успехом могло принадлежать и старику. Бросив на Юлю быстрый взгляд, парень опустил голову. От самокрутки несло распаренным веником, и Юля вдруг вспомнила недавний разговор с Никитой о местной конопле. Парень курил марихуану. И не факт, что он один…
— Днем мы собираем цветы, ягоды и грибы, — нервно щебетала рядом Анна, — а вечером поем о солнце, земле и воде — стихиях, которые подарили всем жизнь.
— Не сезон пока для ягод и грибов! — безжалостно прервала ее Юля. — А цветами сыт не будешь! Вы, что ж, на одном комбикорме сидите, приобщаясь к природе?
— Мир не без добрых людей, — уклончиво ответила Анна. — Вон, смотрите, сестры собирают цветы…
Юля посмотрела. По редколесью бродили несколько женщин с чахлыми букетиками в руках. Судя по хмурым изможденным лицам, занятие это не слишком их вдохновляло.
— Очень увлекательное занятие! — съязвила Юля. — От скуки помереть можно!
— Ну что вы, у нас очень интересно! — Анна если и обиделась, то не показала виду. Глаза ее восторженно блестели. — Мы проводим обряды, знаете, как в старые времена. Недавно, например, мы провожали весну. Развели костер, бросали туда сосновые шишки, как знак ухода холода и прихода тепла. А сегодня будем плести венки из цветов и пускать их по течению реки.
— Зачем?
Анна не ответила. Она тянула и тянула Юлю прочь от холодного кострища, от вялых женщин и парня с самокруткой. Юля обернулась на миг, и ей стало нехорошо.
Женщины все так же сидели на бревне, парень лежал на земле и пускал дым в небеса. Однако их взоры уже не были безучастными. Три пары глаз пробуравили гостью, казалось, насквозь. И в них было столько неприкрытой злобы и ненависти, что у нее перехватило дыхание. Но тут нога попала в сусличью нору, Юля едва не упала, а когда вновь подняла взгляд на троицу, та вновь безучастно смотрела, теперь уже в небо. «Уезжай!» — взмолился инстинкт самосохранения.
Но когда она к нему прислушивалась? Тем более они приблизились к странному столбу с колесом. Взглянув на него, Юля тотчас забыла обо всем.
Она остановилась и резко вырвала руку из сухонькой лапки Анны.
— Что-то не так? — испугалась та и беспомощно улыбнулась.
— Нет, все так! — ответила Юля и подошла к столбу вплотную.
Он был покрыт искусной резьбой: причудливыми цветами, листьями и странными значками, напоминавшими что-то знакомое. Она вгляделась и едва сдержалась, чтобы не охнуть от неожиданности. Эти знаки странным образом смахивали на наколку на предплечье Михалыча. Неужто старик тоже поклонялся Яриле? Но наколка явно была старой, расплывшейся, впрочем, столб тоже был довольно древним, растрескавшимся, а вот колесо совсем новым, свежим, недавно изготовленным… Что-то тут не вязалось, но Юля никак не могла понять: что именно?
Она в недоумении обошла столб кругом. Анна с невинным видом наблюдала за ней и безмятежно улыбалась.
— Что это за сооружение? — спросила Юля. — Откуда оно взялось?
— Это ствол мироздания, а сверху — солнечное колесо, символ круговорота жизни на Земле, — охотно пояснила Анна. — Здесь проходят главные обряды поклонения солнечному божеству. Видите веревки? Те, кто участвует в обряде впервые, приводят с их помощью солнечное колесо в движение. Обряд длится с рассвета до захода солнца. Мы приносим дары Яриле, кормим его просом и молоком, жжем костры и поем гимны, ну, а потом… — Анна отчего-то покраснела и отвернулась. И смущенно поведала, ковыряя землю носком растоптанной обувки: — А потом отец Алексий — проводник солнечного благословения — орошает лучшую из нас животворящим соком Ярилы!
Имя проводника она произнесла с обожанием.
— Вы имеете в виду Воронина?
— Мы давно расстались с мирскими фамилиями, — вздохнула Анна. — Это не отображает подлинной сущности. Каждый в нашей общине выбрал, кем хочет быть. Зверем, деревом, цветком… Но наши личности меняются в зависимости от настроения. Еще недавно я была Феей, а сегодня я — Ландыш. Скажите, а с кем вы ассоциируете себя?
— С гюрзой!
Анна на мгновение запнулась. Идиотская улыбка на ее лице увяла. Юля наблюдала за этими метаморфозами с истинным удовольствием.
— С гюрзой? Но почему?
— Красивая и опасная! — ответила она и усмехнулась. — А ваш, как его, Алексий? С кем он себя ассоциирует?
— С дубом! И это совершенно верное сравнение. Его корни глубоко, а ствол надежен и… крепок!
Юля уже готова была съязвить по поводу этого сравнения, однако, взглянув на зардевшуюся Анну, догадалась: крепкий ствол — не обязательно меткая метафора.
Она снова оглянулась на столб.
— А кто вырезал орнамент на бревне?
Анна пожала плечами. И тут точно ветром навеяло воспоминание. Как наяву, послышался вдруг дребезжащий говорок Михалыча: «У меня вон перекладину от ворот сперли! Ума не приложу, чего она им понадобилась? На дрова разве? Так в лесу валежника полно, жги не хочу! А перекладина ладная была, резная!..»
Так вот для чего понадобилась эта перекладина! И не она ли была причиной убийства старика? Версия показалась бредовой, но Юля знала по прежнему опыту, что даже самые идиотские помыслы могут нести в себе здравые идеи. Об этом следовало подумать, но желательно подальше от жалкого сборища с их шалашами, обрядами и стволом мироздания, оказавшимся перекладиной для ворот.
— Вы этот ствол случайно не в Миролюбове подобрали? — спросила Юля и заметила, как мгновенно изменилось лицо Анны. Простодушный и доверчивый взгляд сменился на колючий и недобрый.
Девушка поджала губы и неохотно ответила:
— Он появился однажды утром, вот на этом самом месте! Думаю, это подарок свыше! Так сказал отец Алексий. Ему было видение накануне…
— Ах, видение! — усмехнулась Юля. — Все понятно!
В голове ее толкались, перемешивались мысли. Беспокойные, они свивались и путались, а она никак не могла ухватить их за кончик, чтобы распутать клубок.
Юля посмотрела на небо — безупречно синее, глубокое, с редкими облаками, игравшими в пятнашки.
— Я пока не готова раствориться в природе, — произнесла она сквозь зубы. — Это не мое! Я слишком привыкла к цивилизации, домашнему уюту, мягким диванам, стиральным машинам и автомобилям. Конечно, солнце — это прекрасно, особенно на пляжах Сен-Тропе. Но жить, как вы, я не смогу! К тому же у меня есть муж! Я должна считаться с его мнением.
— И совершенно напрасно, — решительно возразила Анна. — Впрочем, настаивать я не могу. К природе надо прийти с чистой душой, абсолютно добровольно. Вы не безнадежны! Вы уже сделали первый шаг и рано или поздно поймете, как это хорошо — раствориться в истинном, вселенском целомудрии!
Глаза у нее снова были непорочно чистыми и до предела наивными, но Юля уже поняла, что это игра — насквозь фальшивая и плохо отрежиссированная. Язык чесался сказать какую-нибудь гадость. Анна заправила волосы под платок, и Юля заметила, какими жалкими были ее ногти: грязными, обломанными. Сдержать себя стоило неимоверных усилий. Но тут ее осенила новая мысль.
— Скажите, — спросила она с самым невинным видом, — отчего у вас так мало мужчин?
— Отчего мало? — изумилась Анна. — Вон у костра Изюбр, — кивнула она на старика в кацавейке. — Год назад он был академиком, но отрекся от своих взглядов и вступил в нашу общину. Или Сережа! Он велел называть себя Флейтой. Очень талантливый человек, музыкант, но в жизни его таланты не пригодились.
Анна возвела восторженные очи к небу и сложила обветренные, в цыпках ладони в молитвенном жесте.
— Слышали бы вы, как он играет на гитаре! Хотите, я попрошу сыграть для вас?
— Не стоит, мне все равно пора! — торопливо возразила Юля, чувствуя, что сейчас взорвется от смеха. Изюбр, Флейта… Нет, с нее достаточно!
— А зря! — понурилась на мгновение Анна, но тут же оживилась. — У нас есть Олег, Игорь, Саша, Сакен, Кеша и еще несколько мужчин, я не знаю их настоящих имен. Только они сейчас далеко! Заняты каким-то важным делом, но отец Алексий сказал, что они вернутся до дня летнего солнцестояния двадцать первого июня, когда мы будем проводить обряд Благодарения Свету и Теплу…
Анна что-то еще бормотала про природу и всеобщее счастье, но Юля отыскала глазами в этот момент свою машину и почувствовала, как покрывается ледяным потом. Возле «Тойоты» стоял Воронин, она сразу его узнала по описаниям Савченко, с длинной, по грудь, редкой бородкой, в нелепом колпаке и белом балахоне. На груди у него на толстой золотой цепи висело нечто, подобное колесу, что виднелось на столбе, только во много раз меньше и явно тоже сработанное из золота. Оно переливалось и сверкало на солнце. Тут уж Юля не могла ошибиться. Такие резкие лучи способны отбрасывать лишь бриллианты. Но не это поразило и даже крепко напугало ее.
Рядом с Ворониным маячил крепкий мужик в джинсах и майке. Черты его лица были грубыми и тяжелыми, словно их вырубили из камня. Но она мигом его узнала. Это был тот самый громила, сидевший возле водителя, старший по возрасту, который угрожал им с Никитой возле магазина в Каменном Броде. Ни он, ни Воронин, казалось, не обращали на нее внимания, но от машины не отходили, а громила даже по-хозяйски облокотился на ее капот.
Похоже, пути отступления были отрезаны! Позвонить Зернову, попросить помощи? Она быстро достала из кармана телефон, взглянула… Черт! Сеть отсутствовала! Надеяться было не на кого! Но и поддаваться панике пока не стоило! Она собрала все силы в кулак и, поигрывая брелоком сигнализации, преувеличенно бодро спросила:
— А тот мужчина кем хочет быть? Дубом или ландышем?
— Который? — прищурилась Анна.
— У моей машины! Атлетически сложенный в кучу…
— Какая вы остроумная! — рассмеялась Анна. — Сложенный в кучу, надо же! Нет, это… Это гость!
— Он тоже хочет приобщиться к природе? Кстати, как его зовут?
Анна пожала плечами.
— Не знаю! Иногда он навещает отца Алексия, но ни с кем больше не общается!
Громила из Каменного Брода и Воронин продолжали торчать возле машины. Она кожей чувствовала опасность, исходившую от них. Но чем они могли ей угрожать? Здесь не Каменный Брод, и она ничего предосудительного не совершила, откликнувшись на предложение двух поклонниц Ярилы посетить общину. Надо просто собраться с духом и подойти к машине как ни в чем не бывало! Не станут же эти двое убивать ее на глазах у всех?
— Ну, что ж, Анна, спасибо вам за беседу! — решительно сказала Юля. — Я — барышня циничная и не верю, что ритуальными плясками можно умилостивить зиму или попросить солнце спуститься с небес. До свидания!
— Зря не верите! — улыбнулась Анна. — Однажды нам удалось спустить солнце с небес. Не верите? Это совсем недавно было. Мы как раз проводили обряд. Сначала развели костер, затем разделись, сели в круг и долго пели гимны Яриле, молили его даровать теплое лето. В прошлом году было дождливо и холодно. Отец Алексий очень тонко чувствует, когда природа отвечает. И когда на него снизошло, он закричал, что солнце услышало нас и даст ответ. И в этот момент с небес с оглушительным ревом упал сгусток пламени, врезался в сосны, разбросал тысячи огней. Алексий сказал, это — комета, осколок солнца!
Юля замерла.
— И что дальше? — осторожно спросила она.
— Мы очень испугались вначале! — продолжала Анна. — Алексий взял несколько мужчин, велел женщинам оставаться возле шалашей, а сам пошел в лес посмотреть на комету.
— И нашел ее?
Юля не смогла унять дрожь в голосе, потому что мгновенно сопоставила падение кометы, поход Воронина к месту событий, загадочный самолет и смерть Максима.
Анна открыла рот, чтобы ответить, но внезапно ее глаза удивленно округлились, уставившись на что-то за Юлиной спиной, а лицо скривилось в плаксивой гримасе. Юля быстро обернулась и успела заметить крепкий кулак, летевший навстречу, а затем комета с огненным хвостом врезалась ей в голову.
Неясный гул в голове сливался с визгом электропилы, тарахтением трактора и комариным писком в чудовищную какофонию. Вдобавок где-то возле бедра копошилось что-то живое и то ли царапалось, то ли кусалось, не больно, но неприятно.
— Крыса?
Юля испуганно дернулась и только теперь поняла, что лежит на животе, уткнувшись лицом в прелую вонючую солому. Тело затекло и не слушалось. Она попыталась подняться, но руки в запястьях стягивала капроновая бечевка, вроде той, которыми завязывают мешки. Они отекли, побагровели, бечевка перекрыла кровоток, и ладони выглядели и того ужаснее — бледные, опухшие, с синими ногтями. Еще немного, и их уже не спасти!
Она попыталась развязать узлы зубами, но тщетно! Они были затянуты крепко-накрепко и не поддавались. Ее усилия ни к чему не привели, она только разодрала губу о жесткие нити и прекратила попытку. Сознание работало рывками, то прояснялось, то растворялось в зыбком мороке. Тупая боль в висках и затылке не позволяла сосредоточиться, ссадины на лице еще кровоточили. Она приложила тыльную часть ладони к одной щеке, к другой, и на ней отпечатались пятна сукровицы. Нос тоже распух, но, похоже, уцелел.
Новые белые джинсы, курточка и майка, — все было в грязи и зеленых травяных пятнах, словно ее сначала протащили по земле, возможно, даже несколько раз пнули, иначе почему так болят все мышцы? Почему так трудно дышать, а каждый вдох отдается острой болью в груди?
Она стояла на коленях, глухо мычала от подкатившей к горлу тошноты, от глухой боли, а перед глазами все двоилось, качалось, расплывалось, и она никак не могла понять, где находится и что с ней. По спине вдруг что-то вскарабкалось. Явно мохнатое, с острыми коготками, и устроилось на плече. Юля скосила глаза, понимая, что еще секунда, и она скончается от ужаса. Она дернула плечом, пытаясь стряхнуть, избавиться. Мохнатое существо пискнуло, вцепилось когтями в куртку, и на Юлю уставились два круглых синих глаза.
Господи боже! Котенок! Она испугалась котенка! Совсем крошечного, еще полуслепого и явно тоже не понимавшего, где оказался.
Малыш завозился на плече, устраиваясь поудобнее, и вдруг лизнул ее в щеку шершавым язычком. Неожиданно это привело ее в чувство, и Юля уже осмысленно огляделась по сторонам.
Она, несомненно, находилась в шалаше. К поперечному столбу крепились под углом длинные ветки. Сверху на них были навалены снопы ржавой соломы, хвойный лапник, скрепленные ивовыми прутьями, веревками и кусками проволоки. Сквозь прорехи в своде шалаша все еще сияло солнце, зудели мухи, значит, она недолго пролежала на земляном полу, и это несколько обрадовало.
Юля поморщилась и попробовала приподняться с колен. Движение далось ей с большим трудом, тем более что руки ее не слушались, а когда она попробовала опереться ими о землю, тело пронзила такая боль, что она не сдержалась и охнула сквозь зубы. Гул и дребезжание стали четче и неожиданно распались на несколько голосов. Оказывается, за стенами шалаша что-то экспрессивно обсуждали несколько человек. И не просто обсуждали, а активно ругались.
— …а что я должна была делать? — рыдала женщина. — Ты же сам сказал: приглашать любого, кто заинтересуется…
— Какого хрена вы вообще подошли к ней? Да еще около ментуры? — бушевал мужчина, похоже, Воронин. — Неужели не видно было, кто она такая?
— Я не знала, что она журналистка! На ней не написано!
— Да какая разница, журналистка или нет? — взвизгнул Воронин. — Тачка, шмотье! Да еще с ментом беседовала! И вы, дебилки, позвали ее сюда! Таким у нас не место! Они никогда не станут нам братьями и сестрами!
Женщина разрыдалась. И Юля поняла, что это Анна. Котенок пискнул и полез на грудь. Юля попыталась сбросить его, но неудачно, к тому же она боялась, что он запищит громче и привлечет внимание.
Прислушиваясь к спору, она одновременно пыталась освободить руки или хотя бы ослабить путы. Веревка ни в какую не поддавалась, и она пришла в отчаяние. А если вдруг эти твари войдут и увидят, что она очнулась, как они поступят? Снова изобьют или свернут шею, как Максиму? Она теперь не сомневалась, что это Воронин и его братия прикончили друга Никиты. Только от этой догадки ей не стало легче. Ведь от пронырливой журналистки они тем более избавятся без особых колебаний и сантиментов. Вопли и ругань за стенами шалаша косвенно это подтверждали.
Она понимала, что ослабить, а затем распутать веревку вполне реально, но для этого нужно время! А его нет! Но зато вокруг полно всякого барахла. Возможно, найдется нож или что-то другое, такое же острое. Например, серп! Эти солнцепоклонники наверняка собирали колоски по полям, как пионеры тридцатых годов, а вернее всего, просто тырили пшеницу, когда никто их не видел.
Среди хлама на полу валялось все, что угодно: тряпье, старые ватные одеяла, кипа отсыревших листовок, жалкие запасы комбикорма и картофеля в пластиковых мешках, чугунки, ржавые ведра, гитара без струн, дешевая посуда, пыльные бутылки, банки…
Только ножа не было!
Уже отчаявшись, Юля подняла взгляд и увидела его. Нож торчал из столба у нее над головой. Она оглянулась на вход, завешенный старой армейской плащ-палаткой, и скользнула к столбу. Нож застрял в дереве и никак не поддавался, а голоса снаружи все еще обсуждали, что с ней делать. Анна бубнила что-то нечленораздельное и называла собеседника Володей. Наконец Юля ухитрилась обхватить рукоятку непослушными пальцами и потянуть ее вниз. Нож выпал, угодил в плечо, но, слава богу, куртка спасла и Юля не поранилась.
Она зажала его между колен и довольно быстро перепилила пару витков бечевки. Путы ослабли, и она их просто сбросила с запястий. Кровь хлынула по жилам, и Юля стиснула зубы, чтобы не закричать от дикой боли. На глазах выступили слезы, и она энергично, насколько удалось, потерла ладони, чтобы восстановить кровообращение.
— Эта девка меня уже видела! И сейчас наверняка узнала! — мрачно произнес тот, к кому обращалась Анна.
Он был прав. Ко всему прочему Юля теперь знала его имя. Владимир! Надо же, сволочи, а имена хорошие!
— И что прикажешь делать? — недовольно спросил Воронин. — На цепь ее посадить?
— Нет, лучше как участкового! Он же в опорном двери не затворял! Парни зашли, в два счета заломали и в буераках валежником закидали. Небось уже кости зверье растащило! Будет знать, как нос совать, куда не положено! И девку тем же маршрутом отправим, червей кормить! — и загоготал радостно, как над удачной шуткой.
Юлю затрясло от ужаса. Вот тебе и Бермудский треугольник! А она — в его эпицентре!
— Нет, нет! — вскрикнула Анна. — Я понимаю! Я виновата, раз привела ее сюда, но все же не стоит убивать! С ней можно поговорить, убедить…
— Дура! — рявкнул Владимир. — Думаешь, она сюда приехала просто так? Наверняка что-то вынюхивает. Странно, что она одна!
— Почему? — испуганно спросила Анна.
Но вместе громилы ответил Воронин:
— Да потому что ее приятель тоже журналист! Шмелев! Сколько он мне крови испортил! Может, где-то поблизости ошивается!
— Нет, — отозвался Владимир, — парни мои проверили. Одна она приехала. Тем лучше! Машину ее к себе в гараж загоню! Потом придумаем, что с ней делать!
Они уже решали, что будут делать после ее смерти! Нет уж, нате выкусите, она еще жива и сдаваться не собирается!
Юля осторожно раскопала солому и выглянула наружу сквозь крошечное отверстие. Воронин и громила курили, сидя на корточках, рядом с ними пристроилась Анна, тоже с сигаретой в зубах. Сестра Эсмеральды Кугуар тут же копалась в Юлиной сумочке и в этот момент жадно рассматривала флакончик с духами.
«Все, конец тебе, Юля!» — подумала она и посмотрела на нож, который сжимала в руке. А что, если выскочить и захватить Анну в заложники? Героически порубить врагов в капусту, как Стивен Сигал, которого муж почему-то до сих пор называл Нико? Ловко попасть ножом прямо в сердце Воронину или, на худой конец, в шею.
Юля потерла скулу и стиснула зубы. Это, конечно, замечательно, вот только навыков нет. Равняйся сила страхам и ненависти, переполнявшим ее с ног до самых кончиков волос, она бы вырвала из земли этот столб и загнала бы всю шатию-братию в реку. Правда, шалаш тут же рухнул бы и мигом придавил доморощенного Самсона в белых джинсах…
Она обошла шалаш по кругу, стараясь не споткнуться о хлам под ногами и не наделать шума, пока не обнаружила большую дыру в настиле.
Юля осторожно раскопала ее. Получился вполне приличный лаз. Она высунула голову наружу и откровенно обрадовалась. До леса было совсем близко, не больше сотни метров. Но до машины не добраться. Она стояла с обратной стороны. Впрочем, находись она рядом с шалашом, сбежать на ней все равно бы не получилось. Ключи наверняка у того злодея с каменным лицом. Не зря ведь собрался отогнать «Тойоту» в свой гараж. Но если ей удастся скрытно добежать до леса, там можно затаиться, а затем добраться до Миролюбова, вызвать полицию и разнести к чертям этот жуткий табор.
Только до леса добраться незамеченной будет не так-то просто. Вот если б эта свора отвлеклась на что-нибудь…
Юля нырнула обратно. Крадучись вернулась туда, где были свалены рваные одеяла, чугунки и прочий домашний скарб. Во время обхода она заметила там коробок спичек и теперь молила бога, чтобы он не оказался пустым.
К счастью, коробок был полон, но спички отсырели и никак не хотели загораться. Она чиркала ими о коробок, но серные головки крошились, спички ломались. Бандиты за стеной шалаша продолжали рассуждать, как избавиться от нее без шума и пыли. Анна рыдала, а каменнобродский громила похохатывал и даже скабрезно пошутил, что уступит Воронину право первым поразвлечься с девчонкой, в обмен… Дальше Юля не расслышала, потому что ее затрясло от ужаса и она на миг потеряла способность соображать. Похоже, ей уготовили такое, от чего смерть покажется избавлением.
О, боже! Она перекрестилась, присела на корточки, выдернула клок соломы и снова чиркнула спичкой. Со лба градом катился пот. Котенок лез под руки и мешал.
На этот раз спичка зашипела и загорелась. Юля поднесла крошечный лепесток пламени к пучку соломы, который вспыхнул, как порох, и подпалил стену шалаша. Затрещал лапник, мигом занялась солома, но горела она как-то неубедительно, робким синим огнем, наполняя шалаш едким дымом, и могла потухнуть. Тогда Юля сунула в пламя весь коробок спичек, тот с треском взорвался, а огонь мигом взметнулся вверх и охватил свод шалаша.
Схватив за шкирку котенка, Юля метнулась к лазу. Насколько смогла осторожно, чтобы не выдать себя шумом и не свалить шалаш, она вылезла наружу и почти лоб в лоб столкнулась с музыкантом.
Флейта-Сережа стоял за шалашом и, шатаясь, как пьяный, смотрел сквозь Юлю пустым стеклянным взглядом. Она же, прижав к себе котенка, застыла, не в силах пошевелиться.
— А-а-а! — прогудел Сережа, качнулся к ней и попытался обнять.
Юля сжала руку в кулак и коротко, как учил когда-то Никита, ударила его костяшками пальцев в нос.
Сережа взвыл, схватился за лицо и упал на колени. Из-под пальцев, пульсируя, потекла кровь. Юля резво проскочила мимо, бросила котенка в кусты и со всех ног помчалась к спасительному лесу.
— Вон она, вон! Держи ее! — заорали сзади.
И почти сразу другой, бабий, голос отчаянно взвизгнул:
— Батюшки, горим!
Юля обернулась, не сбавляя хода.
Шалаш еще не превратился в костер, но из всех отверстий валил плотный, как вата, белый дым. Вокруг шалаша бестолково метались женские фигуры, вздымая кверху руки и причитая. Тушить пожар было нечем, а до речки хотя и близко, но берег крутой, пока спустишься к воде, шалаш сгорит дотла. Но порадоваться Юля не успела. Из-за горевшего шалаша выскочил здоровенный парень и кинулся за ней, стремительно набирая скорость.
Она пробежала совсем немного, прежде чем он догнал ее, свалил на землю и придавил коленом. Юля вскрикнула от боли, но продолжала отчаянно вырываться. Парень рывком перевернул ее на спину, прижал руки к земле.
— Ну, тварь! — злобно прошипел он. — Что? Добегалась?
С ужасом она узнала молодого амбала из Каменного Брода.
Она опять попыталась вырваться, чудом освободила одну руку и что было сил ткнула парню пальцами в глаза. Но он ловко перехватил ее за запястье и так его сжал, что она закричала от боли. Усевшись сверху, бандит, а она в том уже не сомневалась, без особых усилий сдерживал ее попытки вырваться. Юля выгнулась, пытаясь сбросить его с себя, и закричала теперь уже от ярости и бессилия.
— Капец тебе! — прорычал парень и схватил ее за горло. — Визжи, пока не захлебнешься!
Свободной рукой она молотила его по плечам и лицу, извивалась, била ногами о землю, беззвучно открывая рот, как выброшенная на берег рыба. В ушах звенело и завывало. В глазах плясали огненные всполохи. Отчаянно цепляясь за жизнь, Юля чувствовала, что стремительно падает в черную бездну, из которой тянулись к ней зеленые липкие щупальца с кривыми когтями. А потом, когда она уже почти погрузилась в темноту и холод, давящая боль внезапно ушла, а вместе с ней исчезли щупальца…
С трудом она разлепила веки. Солнечный свет ударил по глазам, она зажмурилась, перевернулась на бок, попыталась приподняться. Но голова закружилась. Юлю замутило, и она упала навзничь. Надрывно кашляя, она лежала на траве, вдыхала воздух — жадно, рывками, но его все равно не хватало. В горле свистело, хрипело, совсем неправильно и оттого невероятно больно. Рядом, скрючившись, валялся громила, корчась и воя от боли. На его плече расплывалось багрово-черное пятно.
Юля подняла голову. Какие-то пестрые пятна мельтешили перед ней, издавали странные звуки. С усилием она сфокусировала взгляд и не поверила своим глазам.
По полю с пистолетом в руке бежал Миронов и еще какие-то люди. Последним, спотыкаясь и путаясь в траве, семенил участковый Зернов. По поляне стелился едкий дым. Шалаш полыхал. Огонь отбрасывал на землю и соседние шалаши веселые оранжевые блики. Юля снова откинулась на спину и заплакала.
Миронов смотрел в стену и раскачивался на стуле вне себя от раздражения. Больше всего майору хотелось сейчас сорваться, смачно выругаться, швырнуть в стену кружку с золотистыми буквами BOSS на темно-синем фоне. Но кружку было жалко. Буквы почти стерлись, но от этого она не перестала быть любимой.
А та, из-за которой разгорелся весь сыр-бор, сидела спокойно напротив и внимательно читала протокол. Кирилл бросил на нее быстрый взгляд и поспешно отвернулся. Кто его знает, заметила или нет, что он готов порвать ее в клочья?
Лицо его недовольно скривилось. Фу-ты, ну-ты, какие мы важные! Каждую фразу, каждую буковку скрупулезно изучает. Нет чтобы подмахнуть, как все, мол, мы вам верим, гражданин начальник, а как иначе? Нет, привычно играет на нервах.
Кирилл заглянул в кружку. Вот и кофе закончился. А до конца дня еще семь часов. Придется клянчить в канцелярии или в службе по работе с личным составом. У девчонок всегда в запасе и чай, и кофе. А в магазин бежать не с руки, потому как с легкой руки девицы, сидевшей напротив, события вдруг свились в тугой узел. И теперь от майора Миронова зависело, чтобы они не превратились для него в удавку. Но чтобы шестеренки в голове заработали быстрее, без чашки живительного напитка никак не обойтись. Иначе не видать ему очередного повышения звания как своих ушей.
Юля подняла голову и уставилась на него, словно прочитала не только протокол, но и тайные полицейские мысли.
— Ознакомилась? — сварливо спросил Кирилл.
Свидетельница молча кивнула.
— Тогда на каждой странице поставь подпись, а на последней, внизу, напиши: «С моих слов записано верно». Дата. Подпись.
— Миронов, не психуй, — негромко сказала Юля, чем моментально вывела его из себя.
Не психуй?
Бесспорно, сегодня она выглядела по-другому. От той испуганной девчонки в грязных джинсах и порванной майке, отчаянно рыдавшей на поляне, не осталось и следа. Юлия Быстрова снова была элегантна, прекрасна и благоухала изысканными духами. Правда, глаза прятала за темными очками, да на скуле сквозь слой тонального крема проглядывал синяк, уже пожелтевший, но все-таки заметный. Однако нахальная уверенность и высокомерие вернулись к ней в полной мере и всколыхнули в нем прежнюю неприязнь и легкую зависть, в чем Миронов никогда не признался бы даже у расстрельной стенки.
В динамиках приемника, стоявшего на сейфе, певец горланил про подобную особу, которая идет по жизни, смеясь, чем только усугубил ситуацию.
— Подписала? — грубо спросил майор.
Юля отложила ручку.
— Давай сюда пропуск!
Она пальцем подтолкнула к нему мятую бумажку.
Миронов, не глядя, черканул ручкой.
— Свободна! Понадобишься — вызовем!
Юля взяла пропуск, но не поднялась с места. Майор вздохнул: сейчас начнется!
Лицо Юлии было невозмутимым и отстраненным, как маска Тутанхамона. Но темные очки скрывали ее глаза — два бездонных омута, а в них могло таиться все, что угодно.
Больше всего на свете Кирилл боялся таких женщин: красивых, опасных и неконтролируемых. Ему сразу вспоминались личные неудачи, связанные с ними, странная власть их над мужчинами и его профессиональное, и не только, бессилие.
Юля покопалась в сумке и вытащила на свет божий большую бутылку шотландского виски «Джонни Уокер» и поставила сверху на протокол.
— Миронов, я, конечно, понимаю, что вискарь — не самый лучший способ отблагодарить тебя за спасение, но я — женщина честная. Машину тебе не подаришь — это уже взятка в особо крупных размерах, да и супругу придется объяснять. А мы ведь этого не хотим, верно?
Голос Юлии звучал вкрадчиво и непривычно льстиво.
— Глаза бы мои на тебя не смотрели! — вздохнул Кирилл, но сцапал бутылку и проворно спрятал ее в сейф.
Юля удовлетворенно вздохнула и откинулась на спинку стула.
— Так уж и не смотрели бы? И потом, согласись, я вам помогла!
Кирилл вытаращил глаза от подобной наглости.
— Помогла? Юленька, солнце мое, если б я тому козлу плечо не прострелил, ты бы тут сейчас не сидела!
— Так и я о том же! — обрадовалась она. — Но кабы не я, вы бы его не поймали. Кстати, кто он?
— Ты же читала в протоколе, на опознании была. Павел Градов. Рецидивист, кстати. Две ходки за грабеж, пытались посадить за вымогательство, но он, зараза, вывернулся. А затем подвизался в охранниках. А второй мордоворот — Владимир Лебедев. Кстати, бывший командир спецназа Управления исполнения наказаний.
— Теперь, надеюсь, они не вывернутся?
— Нет, конечно! Покушение на убийство, незаконное удержание человека с применением насильственных методов! Нанесение телесных повреждений. Плюс мошенничество! Кстати, с Ворониным и его сворой сейчас работают опера Управления экономической безопасности. Говорят, топят друг друга не по-детски!
— Значит, я была права насчет Воронина? — спросила Юля.
Но вопрос звучал как констатация факта. Кирилл поморщился.
— Ну, права! Отчасти… Он действительно дурил бедных баб и мужиков. Вынуждал продавать квартиры, а затем путем махинаций отбирал деньги. Но провернуть в одиночку такую аферу ему было не под силу. Вот и появился Лебедев. Он со своими бойцами крышевал Воронина, помогал проворачивать сделки с квартирами. Кстати, Воронин сожительствовал с этими, как бы правильно выразиться… Прихожанками! Две от него беременны, причем одной всего пятнадцать лет. Так что набрался целый букет статей: мошенничество в особо крупном размере, совращение несовершеннолетней, создание незаконной религиозной организации. Воронин свою секту даже не пытался регистрировать, допустим, как дворовый клуб, что его и сгубило. Так что можешь собой гордиться, ты действительно угадала верно.
— Я горжусь! — кивнула Юля, но ее тон был безрадостным. — Наверное! Одного не могу понять: почему они убили Максима? Он оказался свидетелем чего-то противозаконного?
Кирилл помолчал, а затем нехотя признался:
— А вот не знаем пока! Не колются они! Ни Воронин, ни бабы его, ни Градов, ни Лебедев. Отрицают. Не видели, мол, не слышали, не трогали. Ну, ничего, расколем!
— А что с участковым? Подтвердилось?
Миронов помрачнел.
— Тут пока — темный лес. Бандиты никаких отпечатков в опорном пункте не оставили, свидетелей того, что они туда заходили, не нашлось. Тем более никто не видел, как они грузили убитого в машину. И главное, пока не найдено тело, к ним никаких претензий! А труп, сама понимаешь, искать в тайге, что иголку в стоге сена!
— Понятно! — вздохнула Юля. — Мои слова не доказательство! Но отсутствие свидетелей только подтверждает, что в Каменном Броде не все благополучно! Почему полицию это не насторожило?
Майор глянул на нее исподлобья.
— В любом случае, эти твари будут держаться до последнего. Убийство сотрудника полиции тянет на пожизненное, и потому доказательства должны быть очень убедительными, иначе дело развалится в суде!
— Но почему участковый написал рапорт, хотя бы скажешь?
— А тебе это зачем? — рассердился Миронов. — Мало тебе синяков и шишек? Учти, узнаю, что снова в Каменный Брод сунешься, тебе не сдобровать! И Зернова больше не напрягай! Он из-за тебя чуть инфаркт не заработал!
— Но отблагодарить я его могу? — сверкнула глазами Юля. — Я ведь его тюхой считала, а он вон каким молодцом оказался!
— Мы тут все молодцы! — буркнул Миронов и катнул ладонью по столу пузырек из-под пенициллина, отчего-то валявшийся на его столе.
Юля улыбнулась.
— Кирилл, ты что, заболел?
— Почему заболел? — опешил майор, затем, видно, понял и буркнул: — Накаркаешь, голуба моя! Тут такое завертелось, что и заболеешь, и тебе ведерную клизму с гвоздями вставят.
Он выдвинул ящик стола и бросил туда пузырек. Юля проводила его взглядом.
— Такое завертелось? Что именно?
— Все тебе расскажи! — отмахнулся майор. — Много чести! Иди, а!
Юля поправила очки и поднялась. Кирилл тоже встал и пошел ее провожать. Волна раздражения утихла, и он вдруг почувствовал признательность к этой отважной девушке, которая едва не погибла, но на самом деле крепко помогла полиции.
— Я очень прошу, — сурово сказал он, — не лезь больше никуда! Успокойся, наконец! Отдышись перед приездом мужа!
— А куда еще лезть? — В ее голосе явственно прозвучала тоска. — Я столько над всем этим думала, что голова распухла. Выходит, дело в том проклятом самолете. А раз так, правды мы никогда не узнаем! И убийцы Максима никогда не будут найдены!
— Оно тебе надо? — фыркнул Миронов. — Парня все равно не поднимешь!
Но она не поддержала его тона.
— Надо! Столько народу погибло! Я хочу знать почему.
Правда, последнюю фразу майор не услышал, потому что Юля произнесла ее про себя.
К полудню солнце расплавило асфальт, и каблуки Даши стали проваливаться в него, как в масло. Она начала ныть, что устала и вообще им совершенно не нужно таскаться по Москве, чтобы сбить возможных преследователей со следа.
— Мы от них давно уже оторвались, если за нами кто-то и ходил, — жалобно сказала она. — А если ходят до сих пор, то мне все равно. Я устала и хочу куда-нибудь присесть!
Никита послушно притормозил и, оглядевшись, быстро затянул Дашу под навес уличного кафе, в спасительную тень. В кафе было полно потного и красного от жары народа, лениво поглощавшего ледяную газировку и пиво.
Получив банку с холодным зеленым чаем, Даша ненадолго затихла.
Однако Никита даже не притронулся к напитку. Он нервно терзал салфетку, пытался сложить из нее то ли лягушку, то ли кораблик. Даша внимательно наблюдала: получится или нет?
Но получалось скверно. Салфетка не слушалась, конструкция разваливалась под пальцами. Наконец Никита раздраженно скатал салфетку и поднял глаза на Дашу.
— Не переживай! — прошептала она. — Все будет хорошо!
— Я не переживаю! — буркнул он, но, конечно же, соврал.
— Сколько у нас осталось времени? — спросила она.
— Три часа.
Три часа! Скоро, при удачном раскладе, он исчезнет из ее жизни, возможно навсегда, оставив воспоминания и новые, непривычные ощущения. Она внезапно поймала себя на мысли, что не знает его фамилии, телефона и даже города, откуда он родом.
Никита уедет и все забудет.
Ну нет!
Даша решительно поднялась. Никита вскинул на нее удивленный взгляд.
— Поехали ко мне! — твердо сказала она. — У нас в запасе целых три часа! До дома недалеко, и я хочу, чтобы мы провели их… С пользой!
И потянула его за руку. А он подчинился.
В метро они не проронили ни слова. Даша просидела несколько станций, положив голову ему на плечо, пытаясь уверить себя, что не все так уж и плохо. Ведь мужчины, если верить глянцевому чтиву, не ложатся в постель, если им не нравится женщина. А к той, что стала близкой в минуту опасности, возвращаются снова и снова, как австралийские бумеранги. Когда поезд влетел в темный тоннель, Даша взглянула на отражение в стекле напротив и поняла, что не ошиблась. Никита смотрел на нее неотрывно, хотя и очень-очень печально…
Раздеваться они начали еще в прихожей, так что путь до ванной был устлан одеждой, сброшенной впопыхах. В душевой кабинке они целовались до одури под прохладными струями. Но там было тесно и неудобно. В любовном пылу они едва не разнесли кабинку, залили водой пол, что-то уронили, рассыпали, но ни Даша, ни Никита даже не заметили, что именно…
До кровати они не дошли. Упали на диван в гостиной. Даша обхватила его ногами. Она царапалась и кусалась, как дикая кошка, но Никита тоже совсем потерял голову. В этом порыве, в этом слиянии он словно выпустил из клетки животные инстинкты предков, рычал, терзал губами и, подхватив под ягодицы, казалось, готов был пронзить насквозь ее тело. Какая там нежность, какие ласки? В этой страсти, когда мир взрывается, как вулкан, и рушится, и заливает все вокруг раскаленной лавой, не было ничего человеческого, а только отчаяние перед последним, возможно смертельным, рывком. Поэтому и пик наслаждения, которого они достигли одновременно, больше походил на вспышку сверхновой — ослепительный и мучительно-сладостный, который, казалось, выворачивал наизнанку, а сердце билось, как зверь в ловушке…
Затем они перебрались на кровать, и все повторилось снова, но уже спокойнее, да и ощущения на сей раз были не столь сокрушительными.
Потом они лежали, обнявшись, говорить что-либо не было ни сил, ни желания. Каждый думал о своем. Даша — о том, что сейчас он, должно быть, бросит в пространство сакраментальную фразу: «Ну все, мне пора!», а в глубине души надеялась, что все-таки пошлет все к черту и останется с нею. Никита же — о том, как ему не хочется уходить и что эта девушка держит его куда сильнее страха за собственную шкуру. И наверное, поэтому нужно уйти сейчас, пока не стало слишком поздно для нее. А потом… Если наступит это самое «потом», он приедет. Возможно, она уже не обрадуется ему, но в спокойной обстановке расставить приоритеты будет куда проще.
— Пора? — тоненьким голосом спросила Даша.
— Да! — с фальшивой бодростью ответил он. — Пора…
Они поднялись одновременно, опустив ноги на пол по разные стороны кровати, отчего показалось, что это не кровать вовсе, а стена, воздвигнутая между разными мирами, подобная Берлинской или Великой Китайской, и одновременно двинулись к выходу из спальни. Собирая попутно разбросанную одежду, они стыдливо отводили взгляды друг от друга. Даша первой нырнула в ванную комнату, а он на кухне в это время пил воду из-под крана, подставив лицо под холодные струи.
Даша выскочила из ванной и шмыгнула в спальню. Вытянув из гардероба платье, она крикнула:
— Может, успеем чаю попить? Или кофе?
Он не ответил. Или не захотел, или не услышал. Даша бегло взглянула на себя в зеркало, мазнула помадой по губам и, собравшись с духом, решительно вышла к нему.
Никита сидел на диване, обхватив голову руками. Когда она вошла в комнату, он посмотрел на нее с такой тоской, что у нее навернулись слезы.
— Послушай… — начала она, но слова застряли в горле, когда до ушей донесся знакомый и оттого невероятно страшный звук.
Кто-то открывал входную дверь.
Никита приподнялся, да так и застыл от неожиданности. Входная дверь в прихожей была ему отчетливо видна. Как и возникший в проеме мужской силуэт.
— Это мой пришел! — шепнула Даша. — Ничего страшного! Скажу, что ты однокурсник.
Голос ее тем не менее прозвучал отнюдь не оптимистично. Даша метнула взгляд в сторону спальни, где виднелись следы недавнего преступления: живописно скомканные простыни на кровати, свесившееся на пол одеяло, неряшливо брошенные подушки. Потом перевела взгляд на Никиту, слава богу, полностью одетого, однако босого, носки валялись возле ванной.
Ужас!
Заметать следы было поздно. Поэтому Даша не тронулась с места, лишь стояла и глупо улыбалась. Никита вообще остолбенел, но совсем по другой причине.
В прихожей Харламов пытался запереть дверь, но руки тряслись, ключ не попадал в скважину. В итоге он уронил его и, наклонившись, стал шарить по полу. Никита зажмурился на миг, отчаянно надеясь, что когда он откроет глаза, все улетучится как дым. Но Харламов остался на месте. Это был, без всякого сомнения, он: поджарый, темноволосый, с короткой стрижкой, широкоплечий и подтянутый. Даже одежда на нем была прежней, в которой он вышел из здания Минобороны.
— Дима? — словно не веря своим глазам, уточнила Даша. — Почему не позвонил? Я тебя не ждала…
Харламов поднял ключи, какие-то разлетевшиеся веером бумаги, затем выпрямился и тут увидел Никиту. Бумаги снова выпали у него из рук, но на этот раз он не обратил на них внимания. В темных, глубоко посаженных глазах мелькнул испуг, а едва тронутое загаром лицо сильно побледнело. Он быстро облизал губы, окинул Никиту взглядом и, видно, понял, что опасности нет, вздохнул с облегчением и улыбнулся жалкой и какой-то рваной улыбкой загнанного в угол человека.
— Привет! — выдохнула Даша. И даже сделала шаг вперед, будто намеревалась броситься Харламову на шею, но в последний момент раздумала, покосившись на бледного до синевы Никиту.
Улыбка на ее губах тоже была жалкой, вымученной и донельзя растерянной.
Никита кашлянул и подумал, что момент для знакомства крайне неподходящий и ему следует немедленно уйти, пока еще есть возможность. Пусть даже без носков, это, в конце концов, не проблема.
Ах, как не вовремя! Зачем он вообще вернулся в эту квартиру, пропахшую сексом, а не остался где-нибудь там, под палящим солнцем Москвы, где сновали безразличные ко всему люди, но где тем не менее оставалась надежда на побег. А сейчас он был заперт здесь, как зверь в клетке, наедине с Харламовым, пусть напуганным, но все равно опасным, потому как шпионаж, особенно военный шпионаж, дело серьезное.
Один на один! Даша не в счет. В этой ситуации она, скорее, помеха.
— Даша, это кто? — быстро спросил Харламов.
Она оглянулась с плохо разыгранным недоумением.
— Однокурсник! — пожала она плечами, но голос ее прозвучал настолько неискренне, что великий Станиславский не просто сказал бы: «Не верю!», а вытолкал бы за дверь, подгоняя пинками.
Харламов тоже, естественно, не поверил. Взгляд его заледенел, прояснился и приобрел ту остроту, которая свойственна снайперам в момент совмещения целика и прицела.
— Не пора ли вам уйти, молодой человек? — раздраженно спросил он.
Никита как будто услышал команду «Отомри!» и мигом пришел в себя.
— Да, мне пора! Увидимся завтра на занятиях! — сказал он и, как был босиком, направился к двери. Харламов в этот момент лихорадочно прикидывал: кто этот парень? Очередной хахаль Дашки, которая вопреки запретам таскала в квартиру всякую шваль, или…
А впрочем, неважно! Главное, чтобы быстрее свалил из квартиры! Никита едва не задел его плечом. Харламов посторонился и втянул в себя воздух. От парня пахло точно так же, как от Дашки: ее гелем для душа и недавним сексом. Значит, все-таки очередной бойфренд! Это, конечно, предпочтительнее, хотя и неприятно!
Он вдруг рассердился на себя, на Дашу, на неизвестного парня, который трахал его подружку, девочку, тратившую его, Харламова, деньги, в его же постели! Да еще это дикое слово «бойфренд» — чужое, иноземное. Оно приклеилось с Дашкиной подачи, царапало и раздражало. Бойфренд же сопел и завязывал шнурки непростительно медленно, отчего Харламову хотелось дать ему пинка, схватить за шиворот и вытолкать за дверь. Любовница молчала, но в ее глазах отсвечивала тоска. Только разбираться с ней ему было некогда. Здесь, в этой квартире оставалось кое-что важное, от чего следовало во что бы то ни стало избавиться. Несколько бумаг, так, мелочи, но если потянуть за кончик веревочки, можно размотать весь клубок… Но неужели этот парень никогда не обуется?
Никита выпрямился в тот момент, когда уставший ждать Харламов ринулся к двери и повернул в замке ключ.
— Всего доб… — начал он, и голос его прерывался от ярости, но договорить не успел. Чья-то сильная рука с другой стороны рванула дверь на себя…
Никита отлетел в сторону, врезался в дверцу шкафа, а у ввалившегося в прихожую Завадского глаза полезли на лоб. Ствол пистолета ткнулся в грудь журналиста, и полковник едва не нажал на спусковой крючок от неожиданности.
— Ты здесь? — рявкнул Завадский.
Но вместо ответа Никита толкнул его и бросился наружу.
Завадский едва устоял на ногах, но успел схватить Никиту за шиворот и что было силы приложить лбом к косяку. Журналист глухо вскрикнул и сполз вниз. Даша отчаянно завизжала. Завадский поднял оружие, увидел застывшего Харламова с абсолютно белым лицом.
— Приехали! — оскалился Завадский и выстрелил.
Грохот выстрела в тесной прихожей оглушил его, но Харламов, похоже, очухался, рванул вбок и выхватил из-за ремня пистолет. Фотография на стене прощально звякнула и, брызнув осколками стекла, рухнула за спиной Завадского, а на голову ему посыпалась штукатурка. Даша закричала, бросилась в спальню. А Харламов метнулся в гостиную, укрылся за диваном и снова выстрелил. Все это произошло настолько быстро, что Завадский едва успел пригнуться.
Пуля врезалась в арку над головой с глухим звуком. Завадский пальнул вслепую, за подушками противника не было видно, еще и девица визжала как безумная. Харламов снова пальнул, но угодил в люстру, и Завадский опять попал под дождь осколков.
— Сука! — заорал полковник и, высунув руку из-за арки, дважды выстрелил в сторону дивана. Клочья обивки и наполнителя полетели в разные стороны. Харламов не ответил, и полковник понял, что тот наблюдает за ним по отражению в большом телевизоре, висевшем на стене в гостиной.
Завадский осторожно переместился вправо, и тотчас Харламов выстрелил. Пуля отлетела рикошетом от пластикового косяка и впилась в плечо Завадского. Он охнул, присел, выронил пистолет и, зашипев от боли, попытался подхватить его здоровой рукой. В этот момент Никита ударил его ногой в челюсть.
Завадский отлетел к стене, ударился спиной об угол. Никита упал на него сверху, занес кулак, но полковник вывернулся, перехватил руку и заломил ее так, что Никита упал лицом вниз и заорал от боли. Тяжелый ботинок врезался в бок, отчего Никита согнулся пополам, а затем в голову, и вырубил его окончательно.
— Отдохни! — зло бросил Завадский и, плюнув на осторожность, ринулся в комнату.
Харламов, приподнявшийся было над диваном, снова юркнул в убежище и торопливо выстрелил в Завадского. Но тот успел вбежать в спальню, где пряталась за кроватью насмерть перепуганная Даша. Пуля врезалась в туалетный столик, разбросала флаконы. По спальне поплыл резкий запах парфюма.
— Ну что, обделался? — крикнул Харламов и тут же завизжал, как ошпаренный кот, пуля оторвала ему мочку уха.
Из спальни укрытие Харламова было видно как на ладони, как, впрочем, и дислокация Завадского. Полковник отпрянул назад, схватил упиравшуюся Дашу за волосы и потащил к дверям. Пот заливал глаза, а кровь — руку. Даша вырывалась и повторяла, как заклинание:
— Пожалуйста! Ну, пожалуйста!..
Завадский толкал ее перед собой, а она, оцепенев от ужаса, едва передвигала ноги и глухо выла. Воздух в квартире был сизым от пороховых газов. Под потолком зависло серое облачко дыма.
Харламов, перекатившись в другой угол, воспользовался паузой и вставил трясущимися руками новую обойму в пистолет. Он еще не понял, что произошло в спальне, но инстинкт самосохранения просто визжал от паники, а интуиция кричала, что, если он не поторопится, ему скоро придет конец.
Завадский услышал, как щелкнул затвор, и увидел, как дрогнули ноги Никиты, который до сих пор валялся в прихожей. Журналист согнул их в коленях и втянул за арку. А Завадский толкал Дашу в гостиную.
Скорчившийся за стеклянной горкой Харламов затаил дыхание. В телевизор он видел, как Никита попытался подняться в прихожей и неуклюже упал на одно колено. Харламов скосил глаза в его сторону, и в тот же момент из спальни на середину гостиной вылетело что-то большое, светлое и растрепанное.
Харламов выстрелил, запоздало сообразив, что это Даша. Одновременно из-за ее спины взметнулась вверх мужская рука.
Пуля Завадского угодила Харламову в лоб, чуть выше бровей, но уже мертвые пальцы рефлекторно нажали на спусковой крючок. Даша вскрикнула, откинулась назад, а белое платье вмиг залило кровью. Завадский оттолкнул ее и перешагнул через тело, которое еще корчилось на ковре, а кровь продолжала заливать платье, руки, волосы и тонкими ручейками растекалась по полу.
Лицо Харламова напоминало покрытую багровым лаком маску. Завадский шагнул ближе. Под ногами захрустело разбитое стекло. На одно короткое мгновение в комнате воцарилась полная тишина, словно мир затаился, приготовившись внимать речам над мертвыми телами.
Завадский ничего не сказал. Вместо этого он круто развернулся и шагнул к выходу и тут же наткнулся на яростный взгляд Никиты. Журналист заслонял собою дверь и при этом сжимал в руках бутылку. Забыв, что в пистолете не осталось патронов, Завадский вскинул руку. Никита отпрянул назад.
Раздался сухой, неприятный щелчок. Завадский зарычал и бросился вперед. Никита замахнулся и с яростным воплем кинулся навстречу.
Завадский ловко отбил удар, но Никита ткнул его кулаком в раненое плечо. Взревев от боли, Завадский здоровой рукой схватил его за куртку, рванул на себя и коленом ударил в живот. Глаза журналиста закатились, он обмяк и сполз на пол. Перевернув бесчувственное тело, Завадский занес ногу в ботинке и…
И тут дверь с пушечным грохотом врезалась в стену, а пуля вторично ударила Завадского в раненое плечо. Не успев ничего понять, он упал на Никиту. Фигуры в черном, в бронежилетах и шлемах-полусферах, с автоматами наизготовку, как тени, втекли в квартиру. Кто-то бесцеремонно оттащил Завадского в сторону. Один из бойцов снял шлем и, стянув с лица черную маску с прорезями для глаз, поднес к губам рацию.
— Первый, первый! Операция завершена! — отчетливо произнес подполковник Глызин. — Объект обезврежен! Потерь личного состава нет!
В рации зачастил чей-то голос, в котором явственно слышался вопрос. Глызин бросил быстрый взгляд в сторону Никиты. Боец, который в это время проверял пульс у журналиста, поднял кверху большой палец.
— Да! — сказал Глызин. — Шмелев жив!
Его сразу отвезли в ведомственный госпиталь, приставили охрану к палате. Вердикт врачей был вполне оптимистичным: легкое сотрясение мозга и трещина в ребре, к счастью, одна и не страшная. Резаную рану на голове зашили под местным наркозом и легкомысленно заявили: с больным все в полном порядке!
Наивные!
Все было отнюдь не в порядке. В голове мельтешили размытые образы, а перед глазами, стоило их открыть, плясали чертенятами темные кляксы. Он закрывал глаза, но от этого становилось только хуже. Походы в туалет превращались едва ли не в подвиг. Замерев над унитазом, Никита вцеплялся непослушными пальцами в стену, стараясь не упасть, а потом, мокрый от пота, бросался на постель, которая вращалась каруселью. И все вокруг тоже крутилось, плясало в безумном танце. К горлу подкатывала тошнота, в голове лопались огромные пузыри, а тело ломало и корежило от тупой изматывающей боли. Когда он спускал одну ногу с кровати, словно заземлял свое избитое тело, боль и тошнота ненадолго отступали.
С душой было еще ужаснее, и это стало основной проблемой.
Едва он пришел в себя, строгие дядьки в белых халатах, под которыми скрывались погоны, допрашивали его, а он отвечал невпопад, глупо, временами переставая понимать, чего хотят эти люди. И однажды один из них, потеряв терпение, сунул ему под нос фотографию.
На снимке была Даша.
После этого Никита перестал отвечать совсем. Мысль о том, что девушка погибла из-за него, была невыносима до такой степени, что тот чуткий сон, которым он забывался по ночам, пропал совсем. Лежа в постели, он пялился в потолок пустым, ничего не видящим взглядом и отказывался от еды.
Кто сказал, что мертвые глядят на живых с укором?
На фото Даша лежала на полу, скорчившись, а ее глаза закатились и тускло глядели вверх. Мертвое тело! Мертвое лицо! Оболочка! Ничто! Пустота!
Именно это потрясло его больше всего. Разглядывая на потолке блики от фар проезжавших мимо госпиталя машин, Никита пытался вспомнить, как разворачивались недавние события. Он не видел, когда Харламов расстрелял Дашу, потому что сам валялся почти без сознания. После перестрелки его сразу увезли врачи, и он не успел с ней не только попрощаться, но и взглянуть на ее тело. Поэтому снимок воспринимал как нелепую подделку. Мистификация? Обман? Спецслужбы способны и не на такое, чтобы надавить на психику и расколоть его на признательные показания. Но все, что он видел мельком, когда его погрузили на носилки, больше смахивало на сломанный манекен на полу, залитый кетчупом или вишневым сиропом, — но это была не Даша.
Вранье! Так не бывает!
Перемалывая в памяти воспоминания, он упорно загонял себя в депрессию и напрасно пытался отказаться от них, не видеть, забыть, что все случившееся — правда! Иллюзий скопилось столько, что впору было похоронить под ними египетские пирамиды, но воспоминания не давали утонуть в спасительном забытье, выталкивали его на поверхность. И, забываясь время от времени в коротком сне, он все время звал ее — ту, которая уже не могла ответить.
Но день шел за днем, и воздвигнутая им плотина вымыслов наконец рухнула, поток сознания рванулся на волю, и Никита почувствовал, что выплыл из омута, задыхаясь от накатившейся реальности. Он все еще лежал в больничной палате, а напротив него сидел мужчина лет сорока пяти, худой, коротко стриженный, с веселыми острыми ушами и спокойным, располагающим взглядом.
— Как вы себя чувствуете? — участливо спросил он.
— Вы кто? — невежливо справился Никита.
Голос звучал хрипло, видно, от долгого молчания. Мужчина протянул Никите стакан с водой, и тот жадно осушил его.
— Меня зовут Григорий Романович Саблин. Я начальник аналитического отдела, полковник ФСБ, — ответил он.
— Очень приятно! — буркнул Никита. — Думаю, мне представляться нет нужды?
— Само собою! — улыбнулся Саблин. — Надо признать, мы вас недооценили.
— Звучит как комплимент! — вздохнул Никита.
— Комплимент и есть! Вам не в журналистике, вам в разведке надо служить. Не желаете об этом подумать?
— Спасибо, нет!
Глядя на помрачневшего Никиту, Саблин открыл папку, выложил стенограммы допроса, включил диктофон, лежавший на тумбочке, и произнес:
— Расскажите все с самого начала. Тут у нас небольшая путаница!
Никита не стал спорить и запираться. В принципе, он не совершил ничего такого, что требовалось скрывать. Разве лишь некоторые подробности отношений с Дашей. Он говорил медленно, с паузами, но полковник терпеливо ждал и не торопил. Апатия и страхи медленно отступали, превращались в размытые воспоминания, а все, что он испытал, — всего лишь приключение, которое произошло не с ним и в другом измерении. Никита споткнулся лишь дважды, рассказывая, как познакомился с Дашей, и описывая последнюю схватку с Завадским. Когда он закончил, Саблин удовлетворенно кивнул головой.
— Да, примерно так я и полагал. Скажите, когда вы поняли, что Завадский не тот, за кого себя выдает?
— Дайте воды! — попросил Никита.
Саблин налил ему воды из стеклянного графина и молча ждал, пока Никита утолит жажду.
— Наверное, я понял бы все гораздо позже, а может, вообще ничего не сообразил бы, если б не Юлька. — Никита вернул стакан и снова заговорил: — Она сразу его невзлюбила и первой заподозрила, что он не тот, кем хочет казаться. А меня вдруг осенило: уж больно все легко. И свидетелей подсовывает, и улики. Я не первый год в журналистике, знаю, как ведет себя ваше братство. Фиг что дознаешься, тем более на скользкие темы. А тут — на тебе, дорогой, пользуйся. Он хотел, чтобы я написал об этом статью. Какая-то провокация?
Саблин едва заметно улыбнулся.
— Вы даже не представляете ее масштабы и последствия для государства!
— Он шпион, верно?
Саблин развел руками.
— Понятно! — вздохнул Никита. — Не скажете, да?
— Почему вы избрали такую странную линию поведения? — вместо ответа спросил Саблин. — Не пошли к друзьям, знакомым… Скажем, к Рипину или Никифоровой, спрятались в воинской части, а после и вовсе прибились к незнакомым людям?
— Банально все объясняется, — ответил Никита. — Завадский забрал у меня телефон, а без него я не мог им позвонить, номеров не помнил. Интернетом пользоваться боялся, думал, и, кстати, справедливо, что ящик давно взломали и отслеживают. У Татьяны я в гостях никогда не был, а Пашка недавно купил квартиру и съехал с прежней. Да и боялся я знакомых подставлять.
Вспомнив о Даше, Никита стиснул зубы.
— Но к Роману Атанасяну вы, тем не менее, обратились?
— Рома мог меня вывезти из Москвы. Надеюсь, у него не будет неприятностей, ведь мы так и не встретились?
Саблин поморщился.
— Никита, не считайте нас круглыми идиотами. Мы ведь проверяли всю поступающую информацию. На роль тайного агента вы не годились: слишком известны в своем городе, а сам город для иностранной разведки никакого интереса не представляет. За Харламовым мы наблюдали давно, не погибни он в перестрелке, его бы задержали через пару часов. Завадский оказался той самой неизвестной фигурой, которая путала все карты. Но гораздо больший переполох вызвало ваше появление в Москве и совершенно нелогичное, непредсказуемое поведение. Плюс ваше знакомство с Никифоровой — с ней могла быть связана утечка информации в Раменском, где испытывали «Рапиру». Было бы намного проще, и жертв было бы намного меньше, если б вы попытались выбраться из Москвы. Ориентировки были разосланы, и рано или поздно вас бы обнаружили. Но вы так мастерски запутали следы, ушли от слежки, что мы невольно засомневались: действительно ли вы не причастны к диверсии? А потом вы и вовсе обнаружились в квартире подруги Харламова.
— Чего же вы не задержали меня сразу? И Даша была бы жива!
— Собирались! Но вы позвонили Атанасяну. Ваши разговоры прослушивались, в квартире мы установили аппаратуру. Мы поняли, что вы до конца ни в чем не разобрались, а о том, что Дарья Свиридова — любовница Дмитрия Харламова, вообще не знали.
— Я понять не могу, почему Завадский не убрал Паршина, а Харламова пристрелил?
— Паршин был связан только с Харламовым, в этой цепочке он был конечным звеном. А задержи мы Харламова, тут бы не поздоровилось многим. Поэтому его решили ликвидировать. Не получись это у Завадского, нашелся бы другой киллер.
— И вы не в курсе теперь, на кого работал Харламов? То есть операция провалилась?
— Не скажите, не скажите! — улыбнулся Саблин. — Завадский у нас в руках! Правда, кое-кто успел покинуть Россию и скрывается в одной из сопредельных стран, но, сами понимаете, дело времени…
— Значит, Завадский жив? — Никита откинулся на подушку и уставился в потолок. — А я, честно сказать, думал, вы его прикончили там, на квартире…
— Такой задачи не ставилось! — усмехнулся Саблин. — Но подбитый гусь уже не взлетит…
Никита не ответил и насупился. Саблин собрал в стопочку бумаги, выключил диктофон, однако с места не тронулся.
— А Максим? — Никита с трудом сел на постели.
— Что? — не понял Саблин.
— Максим Величко. Его убил Завадский?
— Мы склонны думать, что смерть Величко — всего лишь случайное совпадение, — медленно сказал Саблин. — Бытовое убийство. Мы будем держать его на контроле, но, как это ни прискорбно, ваш Максим, очевидно, погиб в результате обычной пьяной драки.
— Пьяной драки? — опешил Никита. — Вы сами верите в пьяную драку, ночью, в лесу? Что он такого совершил, чтобы его убивать? Допустим, в темноте снес палатку с двумя дрыхнувшими туристами или напугал парочку любовников. Ну, по морде настучали бы, в крайнем случае, но не убивать же парня?
Саблин поджал губы, затолкал бумаги и диктофон в черную папку. Никита понял, что на его вопросы не ответят. Все бесполезно!
Он нахмурился и спросил:
— Что теперь будет? Ну, со мной и вообще?
— С вами? Ничего. Вернетесь домой. Врачи понаблюдают за вами некоторое время, но, в принципе, вы свободны. Как только почувствуете себя лучше, поезжайте домой.
— Мне лучше! — сквозь зубы произнес Никита. — Я бы хотел сегодня уехать.
Саблин улыбнулся.
— Хорошо! Я распоряжусь! А теперь давайте обсудим еще несколько моментов, но уже не под протокол…
Поздно вечером служебная машина доставила Никиту прямо к перрону. Через несколько минут он зашел в вагон. Дождавшись, пока поезд тронется, красивая блондинка на высоких каблуках и в легкомысленном платьице поднесла к губам мобильный телефон и доложила кому-то, что объект благополучно отбыл.
Никита лежал на верхней полке купейного вагона, мрачно смотрел в окно и не обращал внимания на старушку, которая ехала на нижней полке напротив. Других попутчиков не было, и старушка определенно побаивалась соседа с распухшим лицом, щедро расцвеченным старыми синяками и ссадинами. Правда, хмурый молодой человек вел себя тихо, водку не пил, не буянил, с разговорами не лез, а ночью, когда в окно ударили яркие фонари полустанка, она проснулась и услышала, что парень вроде бы плачет. Не веря ушам, старушка даже подняла голову от подушки и разглядела в неверном свете мелькавших огней, как подрагивают его худые плечи.
За двое с лишним суток они не перемолвились ни словом. К исходу второго дня старушка робко предложила ему пирожки с картошкой и копченый окорок. Парень, похоже, ничего не ел и пил лишь воду из большой бутылки, что лежала у него в изголовье. Но сосед глянул на нее пустым взглядом и отвернулся к стенке.
Утром он спустился вниз, устроился напротив. Багажа у него не было. Старушке показалось это еще более странным, чем ночные рыдания. Но скрытые темными очками глаза внимательно следили за мелькавшими за окном соснами, а губы были плотно сжаты. К разговору парень был явно не расположен.
Вскоре он сошел на большой станции. Поезд стоял там двадцать минут, и старушка успела разглядеть во всех деталях, что происходило на перроне. С двух сторон к ее попутчику бросились две девушки. Первая, огненно-рыжая, тотчас повисла у него на шее. Парень же стоял, как истукан, и лишь отворачивал лицо от ее поцелуев. Вторая, красивая брюнетка, подоспела чуть позже, решительно отстранила рыжую и расцеловала парня в обе щеки. Рыжая принялась тянуть его за собой, а он упирался, мотал головой, как взнузданный конь, и не шел. А брюнетка стояла в стороне и тоже не уходила…
— Эх, молодежь! — вздохнула старушка и отхлебнула чай из стакана в блестящем подстаканнике с аббревиатурой «МПС».
Никита равнодушно катал пепельницу по столу. Дешевое изделие из белой керамики глухо громыхало на мореных досках.
В летнем кафе было малолюдно. Парк культуры, любимое место отдыха горожан, в десять утра, как правило, пустовал. А в летниках, где изнывавшие от жары граждане пили пиво, и подавно почти никого не было. Отчаянно зевавший повар лениво резал мясо для шашлыков, его помощник нанизывал на вертела куриные окорочка. Девушка-барменша искоса поглядывала на Никиту и вздыхала, вспоминая с легкой тоской короткий головокружительный роман с брутальным мужчиной, сидевшим за тем же столиком, что и этот мрачный парень. Наутро он исчез из ее квартиры навсегда. Но та недавняя ночь была столь жаркой и бурной, что она невольно покраснела и быстро огляделась по сторонам: не видит ли кто, как зарделись ее щеки?
Но рядом не было ни души, а парень не обращал на нее внимания и продолжал с нервным исступлением крутить пепельницу. В глубине парка визжали дети, прыгавшие на батуте, грохотал паровозик на узких рельсах, имитирующих «американские горки». Криков оттуда не доносилось, поскольку даже малыши понимали: две жалкие кочки вряд ли потянут на настоящее приключение. Поодаль печально скрипело колесо обозрения, а из динамиков лилась песня, в которой бархатный мужской голос называл его «чертовым».
Общая картинка была вполне пристойной и благостной. Из нее выбивался только парень с несчастным лицом, хранившим следы недавних побоев.
Юля заметила сгорбленную фигуру Никиты издалека и нерешительно замялась на входе в кафе. В этой позе было столько несвойственного ему уныния, что она почувствовала, как по спине побежали мурашки, а сердце сжалось от сострадания. Нервно дернув плечом, она решительно направилась к нему и села напротив.
— Привет! — буркнул он, не поднимая головы.
— Давно ждешь?
Он не ответил, привстал и поцеловал ее в подставленную щеку, провел пальцем по скуле, где под слоем пудры еще виднелись следы синяка.
Затем сел и мрачно улыбнулся.
— Мне тут работу предложили, аж целым редактором. Угадай, где?
— Где? — спросила Юля и махнула рукой официантке.
Та сделала вид, что не заметила.
— В аграрном еженедельнике «Золотой колос». Оклад — две штуки баксов в месяц. Работа — не бей лежачего, а сельхозники — щедрые люди. Может, согласиться?
— С чего это вдруг? — удивилась Юля.
— Там спокойно! — негромко пояснил Никита, не глядя на Юлю. — Поставки, отгрузки, клейковина, центнеры с гектара, средняя урожайность по районам… Никто не бегает, никто не стреляет, никто не умирает.
— Это да! — грустно подтвердила Юля. — Миронов недавно ненавязчиво интересовался, почему я, редактор женского журнала, лезу в криминальные разборки? А как ему объяснить, что я, собственно, не лезу, они сами меня находят. Журнал я делаю за неделю, а потом еще три умираю от скуки.
— Не любит нас Миронов, — вздохнул Никита.
— А за что ему любить, если у него от нас хроническое несварение желудка? Да еще с самолетом этим мигрень…
— Не говори! — кивнул Никита и вновь принялся гонять пепельницу по столу.
Тут официантка принесла чай, зачем-то отняла у Никиты пепельницу и поставила свежую, еще мокрую. Никита немедленно схватил ее и вновь начал вращать вокруг импровизированной оси.
— Слава подкралась незаметно! — тусклым голосом произнес он. — Материал на разворот! Шеф заржал и забил копытом, когда получил такую конфетку. НТВ приехало делать передачу о шпионах в нашей глубинке, даже денег дали за участие. Пресс-конференцию организовали, где я выдал отрепетированную версию. Теперь вот работу предложили, и не факт, что сами. Может, убрать в сторону хотят, как думаешь?
Юля неопределенно пожала плечами и отхлебнула из своей чашки. Чай был невкусным. Сахару туда положили мало, а лимона и того меньше — четвертинку, которая не подкислила, а добавила легкой горечи.
Пафосную пресс-конференцию, на которой она отказалась присутствовать, весь город смотрел по местным телеканалам с затаенным дыханием. Высокое начальство давало скупые комментарии о вражеском лазутчике, затеявшем провокацию против страны. В качестве свидетеля по делу выступал известный журналист Никита Шмелев.
Никита, отданный на растерзание братьям по перу, послушно бубнил заученный текст, из которого следовало, что некий агент иностранной разведки (имя пока не разглашали, ссылаясь на тайну следствия) вывез его в Москву, предоставил ряд дезинформирующих материалов, но вовремя вмешались спецслужбы, лазутчика задержали и поместили в застенки. Комитетчик в первом ряду кивал, как китайский болванчик, довольный, что все идет как по маслу.
На следующий день в газете вышла громадная статья, в которой Никита более живо рассказал о своих приключениях. Юля прочитала материал и на всякий случай затаилась, памятуя о своем участии в этом деле. Но, к счастью, о ней никто не вспомнил.
В статье не было практически ничего правдивого. Однако материал произвел эффект разорвавшейся бомбы. Из столицы приехали журналисты нескольких ведущих газет и телекомпаний. Расследование столичные акулы пера провели в рекордные сроки, телевизионщики выпустили большой сюжет в прайм-тайм. Никиту показали по всем каналам, обозначили его имя в информационных сообщениях. В газетах его где-то ругали, где-то восхваляли. Журналисты самой скандальной московской радиостанции немедленно подвергли сомнению его слова, назвали слугой Кремля. Иностранные СМИ ответили гробовым молчанием. Местным собкорам осталось кусать локти. Жирный кусок пролетел мимо, вся слава досталась Никите. Но это его совсем не радовало, а ввергло в еще большее уныние, грозившее перерасти в депрессию.
— Погано мне, Юлия Владимировна! — сказал он глухо и отвел взгляд. — Навалилось все! Звонки, интервью, прессухи. Все звонят, интересуются! Вон Сахно полосу забабахал, про Гаврилову я вообще молчу, слово в слово с моей статейки слизала. Ладно, хоть не себя вывела героиней.
— Зато она прозрачно намекнула, что изначально подозревала заговор, — усмехнулась Юля. — А в блоге своем ловко вывернула тему наизнанку. Сейчас ведет там пространные дискуссии.
Никита не слушал, уставившись вдаль, словно там происходило что-то занимательное.
— Светка ушла! — нехотя вымолвил он. — Наверное, насовсем!
Юля сочувственно помолчала, не зная, что сказать в утешение, но Никита, похоже, этого и не ждал.
— Знаешь, оно, наверное, к лучшему. С одной стороны, это неприятно, ну, так, чисто по-мужски. Вроде я как брошенный оказался. С другой стороны — я ее прекрасно понимаю. Я ведь рассказал ей про Дашу. Кому хочется оказаться второй, даже если первая умерла?
— Никому! — согласилась Юля. — Даша теперь для маньки твоей — недостижимый идеал. Я бы тоже, наверное, не вытерпела. Не понимаю, зачем ты вообще рассказал?
— Да вот, сам по колено в шоке. Не собирался, а она пристала как банный лист, чего я такой смурной, почему все время один стремлюсь остаться, да еще в постели ее Дашей назвал…
— Ты — просто дебил!
— Ой, помолчи, без тебя тошно! Нет, я честно попытался все объяснить, но стало только хуже. Слезы, истерика, вопли, что она уйдет к маме… А я сказал — уходи. Потому что мне это надоело. И вообще все надоело! Вот возьму и устроюсь к аграриям, буду писать про пшеницу и опорос.
Юля усмехнулась.
— Чего фыркаешь? — обиделся Никита. — Не веришь?
— Не верю, конечно. Где ты и где опорос? Да тебя тайны задушат. Будут кричать из каморки голосом Буратино: «Откро-о-ой тайну, несча-а-астный!»
— Ну и пусть кричат! — буркнул Никита, но его губы чуть дрогнули в слабом намеке на улыбку. — Мне без них спокойнее будет. Да и тебе тоже! Потому что каждый раз, когда мы открываем эти каморки, нас бьют по морде.
Юля поморщилась и машинально прикоснулась к щеке.
— Не могу не согласиться! И чем ты займешься теперь? Я тут слышала, один тип собирается новую птицефабрику открывать. Напиши про несушек, народ будет в восторге узнать про высокую яйценоскость.
— Зачем же так глобально? — удивился Никита. — Соскакивать с темы надо постепенно, как с героина. А то меня плющить начнет. Ты не очень сегодня занята?
— А что?
— Подбросишь меня до Красной Сопки? Неохота транспорт искать.
— Это в колонию, что ли? — удивилась Юля. — Чего ты там не видел?
— Выставка у них! Художественная, под названием: «Мир сквозь решетку». Зэки почуяли тягу к прекрасному и выставили свои полотна и поделки на всеобщее обозрение.
— Подброшу! — кивнула Юля. — Только домой заеду переодеться.
— Ну да, — серьезно сказал Никита. — Что-нибудь более закрытое и не слишком обтягивающее, чтобы не провоцировать народ на слюноотделение. У тебя есть паранджа или хиджаб?
Юля не ответила и закатила глаза к небу, а Никита улыбнулся, впервые за несколько дней.
Выставка заключенных собрала на удивление мало журналистов. И событие не бог весть какое, и место проведения черт знает где. Потому, несмотря на отсутствие значимых мероприятий в городе, в колонию приехали всего несколько человек из тех, у кого был личный автотранспорт.
Юлия откровенно скучала. Прохаживаясь по залу, она лениво оглядывала кустарные работы сидельцев и сожалела, что не поела в кафе или дома. Хотя начальство колонии и провело их по помещениям, включая столовую, пообедать вместе с зэками Юля не решилась. Теперь, глядя на художества заключенных, она слушала, как урчит у нее в животе, и хмурилась.
Стены актового зала украшали довольно примитивные картины. На них художники отображали жизнь мирскую и тюремную, но мирская преобладала. На масляных и акварельных полотнах блистали золотом купола церквей, у калиток деревенских избушек стояли пожилые матери, со слезами ждавшие с зоны сыночков. Над старушками нависали раскидистые березки. Картины с тюремным наполнением были не так оптимистичны. Большинство авторов изобразили вышки, колючую проволоку, решетки, и лишь на одной по-настоящему талантливой работе художник выписал тюремный натюрморт: жестяную кружку, ложку, кусок хлеба, россыпь рафинада и несколько игральных карт.
Портретов и пейзажей было всего несколько. Юля бегло осмотрела их, отметила низкое качество и мрачность исполнения и отошла к самодельной витрине, где выставлялись поделки из дерева, глины и жеваного хлеба. Никита сновал по залу, совал диктофон под нос скромно подпиравшим стенку заключенным, фотографировал и что-то черкал в блокноте. Заключенные вели себя тихо, и только загадочные взгляды, которые они бросали на Юлю и еще двух журналисток, выдавали их живейший интерес к слабому полу. Натолкнувшись на один такой взгляд, Юля поспешно отошла к противоположной стене, решив сделать вид, что заинтересовалась выставленным там пейзажем. Взглянула — и застыла, не веря собственным глазам.
— Фигня, а не выставка, — сказал Никита, неслышно подкравшись сзади. — Могли бы в музее искусств выставить эту хрень. Кучу времени потеряли. Лично я надеялся, что здесь будет какая-нибудь расчлененка, а тут травка, цветочки, купола и добрая мама у калитки… Протокольная часть скоро закончится, и нас всех выпустят на волю.
Юля повернулась к нему.
— Взгляни на солнце!
— И что в этом солнце?
Никита уставился на картину. На полотне был обычный сюжет из жизни заключенных: бараки, колючая проволока, окруживший колонию лес и нависшие над ним горы. Над горами, на невероятно синем небе с кудрявыми барашками облаков, светило невероятно желтое солнце.
— Солнце очень напоминает то колесо мироздания, что я видела в таборе у воронинских сектантов.
— И что? — прищурился Никита. — Это Коловрат, языческий символ, что-то связанное с Ярилой, временами года. Словом, типа оберега у воинов… Я точно не помню! Это мне Дэн рассказывал. Помнишь его, он реконструктор? Он бляху с таким же знаком на шее носит.
— Помню, конечно, — сказала Юля. — С Дэном понятно, он себя воином считает, но у Михалыча была точно такая же наколка на предплечье. Причем старая, явно еще с зоны. Тогда ни Дэна, ни Воронина еще в проекте не существовало.
— Ты об этом не говорила, — быстро сказал Никита.
— Не придала значения, — пожала плечами Юля. — Конечно, когда колесо увидела, вспомнила, но какая связь может быть между Михалычем и этим колесом, как ты говоришь, Коловратом? Я ведь не знаток тюремных наколок. Меня больше кривые спицы удивили. Теперь понимаю, это лучи, — и улыбнулась.
— Вообще-то это свастика! — Никита зачем-то вытащил телефон. — Восьмиконечная! В данном случае — обратная, не такая, как у фашистов.
— Ну, это я и без тебя знаю. — Юля не сводила взгляда с картины. — Свастика — солярный знак, просто у меня в голове не сразу сложилось. Но мне непонятно, с чего вдруг она изображена на этой картине? И татуировка Михалыча опять же… Интересно, какая тут связь? Или совпадение? Или у меня просто ум за разум зашел?
Но Никита, похоже, ее не слушал. Он отошел в сторону и заговорил с кем-то по телефону. Юля продолжала не сводить взгляда с картины. Что-то будто удерживало ее, не позволяло отойти. Она отступила на шаг, на два и охнула от неожиданности.
Она оглянулась, чтобы подозвать Никиту, но он все еще говорил по телефону и, судя по интонации, то ли уговаривал, то ли расспрашивал о чем-то своего собеседника, а тот явно упирался, поэтому лицо у Никиты было крайне недовольным. Юля хотела отойти от картины, но ее перехватила Гаврилова. Муж ее был известным в городе художником, и поэтому Верочка считала себя несомненным знатоком живописи. Иногда она печатала в Юлином журнале отчеты о местных артпоказах, получала крошечные гонорары и считала, что с шеф-редактором на короткой ноге.
Вот и сейчас она приблизилась к Юле точно пава, в пестром пончо и широченных брюках кумачового цвета, и, сняв очки, прищурилась.
— Что вы, Юленька, с таким пристрастием разглядываете? Или шедевр откопали, а с нами не делитесь?
— Ни в коем разе, Верочка, — в том же тоне ответила Юля. — От скуки маюсь!
Но Гаврилова уже переместила взгляд на картину. Губы ее скривились в брезгливой усмешке.
— Да уж! Согласна с вами, не фонтан!
В этот момент к ним подошел Никита, и на его лице ясно отпечатались чувства, которые он испытывал при встрече с Гавриловой. А та мигом переключилась на него.
— О, наш герой пожаловал! Я уж думала, ты где-нибудь в столице на хлебной службе, нет, смотрю, те же крохи, что и мы, собираешь!
Никита скривился.
— Вера, я польщен вашим вниманием, но птичка, как известно, по зернышку клюет! Вы не против, если я умыкну Юлию Владимировну?
— Да ради бога! — картинно развела руками Гаврилова. — Я что, держу ее? Только, Никита, мой совет, от коллег не отрывайся и нос не задирай!
И, вскинув подбородок, с величавым видом поплыла в сторону начальника колонии полковника Федулова — здоровяка с печальным лицом. В тот момент он давал интервью местной телекомпании. Верочка пристроилась рядом и достала диктофон.
— Чего она к тебе привязалась? — прошептал Никита. — Что выпытывала?
— Ничего не выпытывала! — огрызнулась Юля. — Не успела, видно! Ты подошел и ее планы расстроил.
— А ты чего тут застряла? — Никита окинул ее подозрительным взглядом. — Картина так впечатлила?
— Впечатлила! — с вызовом сказала Юля и кивнула на пейзаж. — Тебе это ничего не напоминает? Гора, административное здание, лес…
— Постой, постой! — Никита почти вплотную приблизился к картине и даже слегка пригнулся, чтобы разглядеть ее ближе. — Это ж ИТК-17! Там, где самолет упал?
— А я о чем! — сквозь зубы произнесла Юля. — Что-то у меня в голове все смешалось.
— У меня тоже, — процедил Никита и бросил беглый взгляд по сторонам.
На них, похоже, никто не обращал внимания. Он почти вплотную приблизился к Юле и пробормотал:
— Знаешь, с кем я сейчас говорил? С Дэном-реконструктором! По поводу его оберега и знака этого, Коловрата, на нем! Ни в какую не хотел колоться. Знак этот золотой и по цене на автомобиль тянет. Боялся, что отберут!
— С чего вдруг?
— А с того! — помрачнел Никита. — Дед его в ИТК-17, оказывается, прапором служил. Не думаю, что он золотые коронки зэков переплавлял, но амулет, говорю, тяжеленный. Я его в руках держал! И, стой, не падай! У деда Дениса, помимо оберега, подобная же татуировка на плече была!
— Врешь! — свистящим шепотом произнесла Юля. — Не может быть! Но что это значит?
— Понятию не имею, — хмыкнул Никита. — Но мне плевать! Я пас! Никаких тайн! Никаких расследований!
— Никитушка, радость моя! — Юля взяла его под руку. — Давай хотя бы с автором этой мазни поговорим! С чего вдруг он эту колонию намалевал? Картина подписана «Сергей Семенчуков», я уже посмотрела.
— Сначала отойдем, — недовольно поморщился Никита, — а то Гаврилова что-то почуяла, глаз не спускает! Того гляди приклеится, не отцепишь!
Они отошли в сторону, и Юля быстро сказала:
— Жди здесь! Я сейчас поговорю с Федуловым. Думаю, нам позволят взять интервью у этого Семенчукова.
Глаза у заключенного Семенчукова были до странности светлыми, словно разбавленными мутной водицей, что часто бывает у запойных алкоголиков, а изуродованные артритом руки напоминали куриные лапки. И было непонятно, как он вообще держит ими кисточку. В синей робе, тощий, с бритой головой и бледным лицом, впалыми висками и провалившимся ртом — он производил впечатление не просто старого, а смертельно больного человека. Впечатление усиливали маленькие глаза с чахоточным блеском под тяжелыми веками. При этом он умудрился пару раз подмигнуть Юле и за столом развалился с вальяжным видом. Как же, творческая личность.
Место им определили в небольшом кабинете с решетками на окнах. Кроме стола и нескольких стульев, там ничего не было. На окне полыхала красная герань, а в пепельнице скопилась гора окурков. Сам стол был засыпан пеплом и прожжен в нескольких местах сигаретами. Поэтому Юля брезгливо поморщилась и села поближе к форточке. В комнате было накурено, и у нее сразу заломило в висках. Никита церемониться не стал и уселся за стол напротив Семенчукова.
У дверей скучал конвоир, видно из солдат-срочников, и лениво наблюдал за Семенчуковым: а ну как тот бросится на гостей? Семенчуков же чувствовал себя превосходно, скалился ртом, набитым железными зубами, и нападать ни на кого не собирался.
Никита без лишних слов перешел к делу.
— Сергей, нас крайне заинтересовал пейзаж, который вы написали. Скажите, это место — реально существующее?
Семенчуков ухмыльнулся.
— Еще как! Чертова Рогатка!
— Чертова Рогатка? — удивился Никита. — Что это такое?
— Да гора эта, двуглавая! Мы так ее называли! Сколько лет из барака ее видел. На всю жизнь запомнил. Знаменитое место!
— Чем же оно так знаменито? — быстро спросил Никита.
— Сигаретки у вас не найдется?
— Не положено! — лениво процедил солдат.
Никита чуть заметно нахмурился. Юля бросила на охранника чарующий взгляд. Тот вздохнул и отвернулся. Никита вынул из пачки пару сигарет и протянул Семенчукову.
— Благодарствую! — оскалился тот и сунул одну сигарету за ухо, а вторую немедленно раскурил, затянувшись от протянутой зажигалки.
Семенчуков с наслаждением выпустил струйку серого дыма, глаза его приняли мечтательное выражение. После короткой паузы заговорил снова, прерываясь для того, чтобы затянуться сигаретой.
— Сидел я там! Нехорошее место! Много народа там коньки отбросило! Туберкулез косил через одного. И работать приходилось от темна до темна. А кому и ночью перепадало!
— И где же вы работали?
— Кварц добывали. Очень тяжелая была работа, а условий никаких. Жратва — баланда! Каша — перловка. Шрапнель мы ее называли! Мяса, масла, как сейчас, не видали вовсе. Вертухаи там жадные были, воровали безбожно. А скажи что, в зубы — и в карцер! Да и начальник зверь был, чтоб ему черти на том свете глаза выжгли!
— Но-но! — подал голос солдат. — Ты базар-то фильтруй!
— Прости, начальник, с языка сорвалось! — смиренно произнес Семенчуков.
— Вы не про Коровина часом? — спросила Юля.
— Про него, падлу!
— Семенчуков! — заорал солдат.
— Виноват, виноват! — залебезил тот и опустил глаза вниз. — В общем, пахали мы тамочки и просвета не видели. Туда ведь со всего Союза бедолаг везли. Меня еще по малолетке загребли, на краже. Но я киркой, считай, не махал. Все больше в клубе, картинки малевал. Коровин этот, извиняюсь, любил, чтобы красиво было. Начальство частенько в колонию заглядывало. Но он их не боялся, такие банкеты закатывал, такими подарками одаривал! Говаривали, шубы лисьи дарил, ружья охотничьи! Потому и жил: кум королю, сват министру. У него и кличка была Кум. По всему Союзу знали: к Куму попадешь, живым не уйдешь! Всю жисть попортили, ироды! Я ж там инвалидность получил!
Он шмыгнул носом и вытер глаза рукавом робы.
— Развылся! — презрительно сказал солдат. — Кто тебя воровать заставлял?
— Никто, ой, никто! — всхлипнул Семенчуков и утер слезу сухоньким кулачком. — Все жисть проклятая, искрутила-изничтожила!
— Вы закончили? — нетерпеливо спросил солдат. — Он больше ничего не скажет, раз рыдать начал. Сейчас на жалость начнет давить! Надоел хуже горькой редьки!
— Ну, зачем вы так? — с укором сказала Юля. — Все же человек, художник…
— Да, да! Я — художник! — Слезы хлынули ручьем по сморщенному, как печеное яблоко, лицу Семенчукова. — Никто меня не понимает!
Солдат расхохотался.
— Художник, мама дорогая! От слова «худо»! Дар в нем прорезался! У нас тут много таких. То картины малюют, то в богомольцы идут. А как на свободу выйдут, через месяц-другой глядишь — опять к нам. Семенчуков, лучше скажи корреспондентам, какая у тебя ходка?
Слезы моментально высохли, и Семенчуков скромно потупил взор.
— Шестая!
Солдат удовлетворенно хмыкнул:
— Шестая! Тебя год назад вымели, а ты снова за свое! Так что сырость тут не разводи! — И посмотрел на Никиту. — Скоро ужин! Никто его отдельно кормить не будет!
Никита развел руками, мол, ничего не поделаешь, а Юля неохотно кивнула.
— Ну, тогда пошли! — скомандовал солдат.
Семенчуков поднялся. В его глазах стояла глубокая скорбь, но он привычно заложил руки за спину и, сгорбившись, зашаркал ногами в грубых ботинках к выходу. Солдат открыл дверь.
В этот момент где-то в глубине здания что-то оглушительно грохнуло. Затем еще раз. И еще. Издалека долетели трехэтажный мат, чей-то заливистый визг и отчаянный вопль, а потом сквозь нараставший гул людских голосов раздались первые выстрелы.
Солдат нахмурился и приказал Семенчукову:
— Сидеть! Я сейчас! — и торопливо добавил, заметив, что Никита поднимается со стула. — Оставайтесь здесь! Я посмотрю, что там творится!
Затем он решительно открыл дверь и вышел в коридор.
Дверь он закрыл неплотно, и сквозь узкую щель в кабинет доносился неясный рокот, напоминающий шум прилива, и отдельные резкие крики. Семенчуков с испуганным видом вертел головой, но попыток встать не делал. Юля нашла в сумочке мобильный телефон.
Никита, помедлив минуту, тоже направился к двери.
— Ты куда? — вскрикнула Юля. — Не уходи!
— Я не ухожу! — ответил он. — Просто хочу посмотреть…
Его глаза тревожно блестели, а успевшее загореть лицо посерело. Он осторожно приблизился к двери и выглянул наружу.
— Помогите! — донесся чей-то вопль.
Юля вскочила со стула, и лишь Семенчуков, затушив грубым ботинком окурок на полу, не тронулся с места.
Кричал тот самый конвоир, который только что оставил их в кабинете.
Еще не успев ничего осознать, Никита уже мчался по узкому мрачному коридору туда, где солдат отчаянно сражался с двумя заключенными в таких же, как у Семенчукова, синих робах, с желтыми и сморщенными, как урюк, лицами.
Все трое отчаянно ругались матом. Заключенные пытались открыть тяжелую решетчатую дверь, которая перегораживала коридор. Вцепившийся в прутья солдат, багровый от натуги, пытался ее захлопнуть. Его ботинки скользили по полу, а дверь открывалась все шире и шире. Зэки радостно скалились от восторга, поскольку сопротивление слабело и победа была совсем близко.
Никита врезался в решетку сокрушительным тараном. Она загудела, как барабан, а эхо пошло гулять по коридору. Теперь они толкали дверь с удвоенной силой. Зэки сопротивлялись, но справиться с двумя молодыми парнями было куда труднее, чем с одним. Решетка тряслась, содрогаясь под ударами, но перевес был в пользу Никиты и конвоира.
Внезапно один из зэков вцепился зубами в пальцы солдата. Тот взвыл от боли и отдернул руку. Решетка дрогнула и вновь поползла, открываясь в коридор. За спинами заключенных послышался топот. Это спешила подмога.
В этот момент к решетке подбежала Юля, протиснулась между Никитой и солдатом и выпустила в лицо одному из заключенных струю дезодоранта. Тот завизжал, заорал на непонятном гортанном языке, схватился за обожженные глаза. Никита и солдат навалились и вернули решетку на место, но второй зэк завопил, видно, призывая на помощь тех, кто спешил сюда по коридорам.
— Ключ, ключ! — прохрипел солдат.
На полу, возле стены валялась связка тяжелых ключей. Солдат то ли выронил их в спешке, то ли заключенные выбили ключи из его рук и попытались прорваться внутрь административного здания. Юля схватила ключи и бросилась к решетке.
Она с огромным трудом повернула ключ на один оборот. Зэки пихали руки сквозь прутья, пытались дотянуться до ключа. Солдат перехватил его у Юли и провернул ключ во второй раз. И, привалившись к стене, сполз по ней в изнеможении. Никита, опершись руками о колени, согнулся, как атлет после бега на длинную дистанцию, и с трудом переводил дыхание.
К зэкам присоединились еще несколько. Они били в решетку ногами, колотили какими-то железяками, орали и злобно матерились, но теперь их угрозы были никому не страшны.
— Лучше вернуться в кабинет, — произнес солдат, поморщившись, и посмотрел на Юлю. — Не нужно их провоцировать! А то такого наслушаетесь!
Юля кивнула и чуть ли не бегом отправилась обратно, где на полу, вжавшись в угол, сидел синий от страха Семенчуков.
Никита двинулся следом за Юлей, но солдат остановил его и протянул руку.
— Спасибо!
— Не за что! — усмехнулся Никита, но руку парню пожал.
— Девчонка у тебя смелая! И красивая!
— Да, она такая! — кивнул Никита. Ему почему-то не хотелось объяснять солдату, что Юля не его девушка.
Они вернулись в кабинет. Юля стояла у окна и разговаривала с кем-то по телефону.
— Да, мы внутри здания! Я не знаю, сколько их! — раздраженно выкрикнула она в трубку. — Мне тут не до счета! — И уже спокойнее. — Хорошо, ждем!
Никита вопросительно посмотрел на нее.
— Я Миронову позвонила, — пояснила она. — Они уже в курсе про бунт. Скоро прибудут спецназ УФСИН и, кажется, полицейский СОБР. Надеюсь, все будет хорошо!
Никита помолчал, осторожно выглянул в коридор, откуда все еще раздавались глухие удары и обещания зэков сделать со всеми нечто ужасное, и повернулся к солдату.
— Оружия у тебя, конечно же, нет?
Тот машинально коснулся бедра и развел руками.
— Дубинка была, но ее, похоже, сорвали. Да какая разница? Толку от нее как от козла молока!
— Меня порвут, как кобель портянку! — взвыл вдруг Семенчуков. — За то, что вас не порешил!
— Закрой хлебало! — приказал солдат. — Щас спецназ прилетит на крыльях ночи, и все будет вери гуд!
— Это вам будет вери гуд! — всхлипнул Семенчуков. — А мне в барак возвращаться!
Он откинулся на стену и схватился за грудь.
— Эй, хорош симулировать! — прикрикнул солдат. — Все равно тут доктора нет!
— Мне больно! — простонал Семенчуков.
— Оставь его в покое! — приказала Юля. — Не до того сейчас! Скажи лучше: решетку они не смогут открыть?
— Вряд ли, — ответил солдат, — но запросто срежут замок, если притащат сварочный аппарат. Тогда нам кранты!
— Дверь кабинета открывается наружу, значит, забаррикадироваться мы не сможем! — сказал Никита.
Семенчуков слабо вскрикнул и закрыл глаза.
— Оптимистично! — хмыкнула Юля.
Никита, стараясь не встречаться с ней взглядом, обошел комнату и выглянул в окно.
— Зэки уже по двору бродят, — нехотя сказал он. — Прямо как зомби! Вон кто-то на вышку полез…
Снаружи хлопнул выстрел. Никита вздрогнул и отвернулся, чтобы не видеть, как мужская фигура в робе свалилась на асфальт. У других заключенных поубавилось пыла, и они спешно отступили к административному зданию. Часовой на вышке что-то крикнул и выстрелил еще раз для острастки, но вверх.
Где-то через четверть часа снаружи раздался искаженный динамиками голос, предлагавший всем сдаться без борьбы. Одновременно с ним стихли гулкие удары по решетке, а сумочка Юли завибрировала и разразилась веселой мелодией. Она выдернула мобильный так быстро, что едва не выронила его на пол.
— Да? — сказала она в трубку. — Мы все еще живы! Минутку, я передаю трубку…
Она сунула телефон солдату, и тот начал бормотать в него:
— Ага! То есть так точно! Мы рядом с канцелярией. Да! Третье окно от входа! Да! Сейчас!
И повернулся к Никите и Юле.
— Они просят пометить окно какой-нибудь тряпкой, чтобы нас не забросали гранатами со слезоточивым газом.
Юля беспомощно развела руками, а Никита стянул с себя белую футболку с портретом Че Гевары и протянул солдату.
— Подойдет? Типа белый флаг!
Солдат вернул Юле телефон, приоткрыл окно и защемил футболку створкой. Футболка затрепетала на ветру, отчего лицо отважного революционера недовольно скривилось.
Телефон зазвонил снова.
— С нами все в порядке! — сказала в трубку Юля. — Но заключенному, с которым мы беседовали, нужен врач!
— Не нужен ему никто! — зло сказал солдат. — Он прикидывается!
Семенчуков снова всхлипнул и закатил глаза. Юля отняла трубку от уха.
— Велели ждать! — хмуро сказала она. — Они позвонят, когда начнется.
— Сначала переговоры будут, — вздохнул солдат. — Попробуют убедить их сдаться добровольно, отпустить заложников.
— То есть — нас? — усмехнулся Никита.
— Ну, может, и нас. Может, еще кого. Тут же куча народу внутри. Канцелярия, кадры… Хорошо, если заперлись, как мы. И журналисты ваши где-то тут отирались…
— Будем ждать у моря погоды? — спросил Никита.
— Сиди и не рыпайся! — посоветовал солдат. — Сейчас сюда ввалится спецназ, положат всех мордой в пол, и будет нам счастье!
Семенчуков вдруг разразился сухим кашлем и вновь схватился за сердце. Губы его посинели.
Юля присела рядом с ним на пол и взяла за руку. Пульс еле прощупывался, а сама рука была невероятно холодной.
— Давайте с вами поговорим, — сказала она мягко. — Хотите, о ваших родных. У вас есть кто-нибудь на воле? Жена, дети? Или о вашей картине. В ней есть глубина и тонкое понимание истинных ценностей. Мне кажется, у вас большое будущее как у художника. Хотите, я организую вам персональную выставку?
— Что она несет? — фыркнул солдат, но Юля гневно сверкнула глазами и снова повернулась к Семенчукову.
— Знаете, — проникновенно сказала она, — я всегда мечтала попасть в Лувр. Но как-то не получалось. Даже когда была в Париже. Все думала: вот сегодня, вот завтра… И не успела. А сейчас понимаю: это должно быть стыдно!..
Семенчуков перестал комкать на груди робу и причитать и смотрел на Юлю жалобно, как щенок, потерявший мамку. За окном бубнил мегафон. Чей-то командный голос снова призвал зэков безоговорочно сложить оружие и сдаться. Никита и солдат, который сообщил, что его зовут Лехой, устроились у окон и зорко следили за периметром. Когда все вокруг затянуло легким сумраком, Юлин телефон зазвонил снова. Она лишь коротко сказала в трубку:
— Поняла! — и повернулась к мужчинам, смотревшим на нее с тревогой. — Сейчас начнется штурм! Велели отойти от окон!
Спустя полчаса все было кончено. Жалкое сопротивление заключенных было сломлено, сметено почти моментально. Крепкие парни в черной форме, в касках и бронежилетах, с противогазами на лицах, забросали колонию гранатами со слезоточивым газом и ворвались внутрь.
Отчаянно кашлявших и заливавшихся слезами Никиту, Юлю и Леху бойцы спецназа вытащили на свежий воздух в последнюю очередь, когда зачинщиков распихали по автозакам, а остальных бунтовщиков загнали на плац и окружили автоматчиками и конвоирами с собаками. На въезде в колонию толкались живые и здоровые коллеги по перу. Телевизионщики с камерой пытались оттеснить Гаврилову, но она отчаянно ругалась и не уступала место у шлагбаума, пока высокий боец спецназа не прикрикнул на них.
Из здания на носилках вынесли Семенчукова. Он увидел Юлю, приподнял голову и слабо махнул рукой. Она бросилась к носилкам, склонилась над старым зэком. Тот что-то быстро прошептал ей, но врачи невежливо оттеснили Юлю в сторону, затолкали носилки с Семенчуковым в карету «Скорой помощи», и та, сверкая проблесковыми маячками, рванула к воротам.
Никита, голый по пояс, вытер лицо футболкой и подошел к Юле. Она растерянно смотрела вслед «Скорой помощи».
— Что он тебе сказал?
— Я не совсем поняла… — ответила она слабым, будто умирающая, голосом.
— Чего ты не поняла? — нервно переспросил Никита. — Говори!
— Он сказал, — медленно произнесла Юля, — он сказал, что на Чертовой Рогатке добывали золото…
Юля и Никита оказались единственными представителями прессы, которые остались внутри колонии, когда началась заварушка. Остальные, осмотрев выставку, успели выйти наружу. Несколько отчаянных отморозков из числа заключенных, воспользовавшись тем, что начальство отвлеклось на культурное событие, попытались устроить бунт и даже захватили в заложники медперсонал санчасти и перепуганную повариху. Газеты запестрели броскими заголовками. Корреспонденты НТВ, почуяв терпкий запах новой сенсации, поспешили вернуться.
Узнав, что ее героями снова стали те же люди, телевизионщики взвились на дыбы от счастья. На сей раз Юля не сумела открутиться от интервью, хотя уклонялась от камер всеми силами. Больше всего ее беспокоила мысль о муже. Ведь он в любой момент мог включить телевизор или зайти в Интернет и узнать, что супруга, которая клятвенно обещала не лезть в скандальные или опасные предприятия, вновь оказалась в гуще событий.
Никиту шумиха в прессе не занимала, более того, он вовсе ушел в подполье. На звонки отвечал скупо и раздраженно, что уже говорило о его занятости. Юля осталась наедине с тайной, металась по квартире и тщетно пыталась занять себя домашним хозяйством, что было не так-то просто. Технический прогресс, извечный друг женщин, существенно облегчил работу, превратив ее из изматывающего, нудного занятия в легкое развлечение. Посуду мыла машина, простыни стирала машина и даже кофе варила машина. Домработница, которая приходила дважды в неделю, уничтожала пыль, поливала цветы и натирала пол.
Юлю спасала работа. За две недели, что прошли после их очередного приключения, она досрочно сдала в типографию еще один номер журнала, а верстальщики уже подготовили макет следующего.
Никита объявился, когда она окончательно потеряла терпение и была готова растерзать его за молчание. Он бросил на стол прозрачную папку с бумагами и потребовал чаю и бутерброд с рыбой, чтобы повысить фосфор в крови. Юля мигом извлекла из холодильника семгу, которой готовилась потчевать мужа, когда он приедет, сделала бутерброды, накрыла на кухне стол. Она знала, пока Никита не наестся, приставать бесполезно, поэтому сварила себе кофе и устроилась с чашкой напротив.
— Хорошо у вас! — одобрительно сказал Никита. — Сытно!
Он ел быстро и жадно и чай пил большими глотками. Юля ждала, с трудом сохраняя спокойствие.
Наконец Никита отодвинул пустую тарелку, вытер губы салфеткой и откинулся на спинку стула. Глаза его приняли мечтательное выражение, как всегда, когда он был сыт.
Юля пододвинула ему кофе и строго спросила:
— Как долго ты будешь испытывать мое терпение?
— История, собственно, не стоит выеденного яйца, — глубокомысленно заметил Никита. — Просто мы отвлеклись на две совершенно посторонние версии: упавший самолет и сектантов. Правда, не упади эта чертова «Рапира», ничего не случилось бы. Макс остался бы жив, Воронин продолжал бы какое-то время обтяпывать свои темные дела, шпионов выловили бы комитетчики, а мы спокойно уехали бы из колонии и лишь за воротами узнали бы о бунте. Стечение обстоятельств, причем совершенно дурацкое. Кто знал, что на столь крохотном участке в масштабах Земли соберется столько тайн? Прав был Завадский: повеселилась Пандора, подбросила нам кучу обманок, а настоящий ключ держала за пазухой.
— Про Пандору все ясно! — разозлилась Юля. — Короче, говори без аллегорий и метафор!
— Куда еще короче? — усмехнулся Никита. — Самолет нам застил глаза, Завадский нагонял таинственности. Вот мы и пропустили самое главное. Смотри, в Миролюбове убили старика, который озвучил один из ключевых моментов: зэки добывали кварц. Недавно это подтвердил Семенчуков. Но Михалыч утаил, что там добывалось золото, а Семенчуков сообщил о нем, как о величайшей тайне, почти на смертном одре. Напрашивается вопрос: за что убили Михалыча? Самогон однозначно отпадает, но ведь не за то, что он мог кому-то проболтаться о добыче кварца? И почему Семенчуков не сразу решился рассказать о добыче золота? Это ведь не древнее золото инков и не сокровища капитана Блада?
— Не томи душу! — Юля стукнула чашкой по столешнице. — Я ведь вижу, что-то разузнал!
— Разузнал! — расплылся в улыбке Никита. — Думаю, тебе тоже известно, что в области имеется несколько приисков и старательских артелей. На одном добывают золото с помощью драги, промывают песок на горной речке. На другом разработки ведутся открытым способом в карьере, но там низкий процент золота и процесс извлечения его трудоемкий и очень вредный. На третьем добыча ведется шахтным методом. Золотая жила, заметь, проходит сквозь залежи кварца. Причем находится шахта в горах, километрах в пятидесяти от Каменного Брода и Миролюбова. Слышала небось о поселке Дарованном? Там неподалеку горнолыжные трассы строят.
— Не только слышала, но и писала об этом, — буркнула Юля. — Валерка спит и видит, когда их откроют! Но ты не уходи вбок, ты мне о Чертовой Рогатке рассказывай!
Она вновь включила кофемашину, которая выдала очередную порцию напитка.
Никита с благодарностью кивнул.
— Мерси! — и отхлебнул из чашки. — Я обратился за помощью в департамент геологии, и там мне поведали, что шахта на Чертовой Рогатке функционировала с начала пятидесятых годов и была официально законсервирована в середине девяностых. Жила очень богатая, но ушла вглубь, а там целое подземное озеро, которое откачать невозможно. Добыча стала нерентабельной из-за высокой себестоимости добычи золота. На шахте использовался труд заключенных, отсюда высокий процент больных туберкулезом. Условия добычи там были тяжелейшие. А в Каменном Броде, оказывается, жили не только конвоиры и начальство колонии, но и гражданский персонал, который обслуживал шахту и наземные сооружения: инженеры, геологи, механики, маркшейдеры. Говорят, там еще сохранилась эстакада, по которой подавался кварц из выработок, ржавые вагонетки, вашгерды… Но большая часть горного оборудования была вывезена на другие прииски.
— Все это прекрасно! — заметила Юля. — Но если о шахте все известно, отчего тогда убили Михалыча и Семенчуков поведал о золоте по великому секрету? Все равно здесь что-то не так, Шмелев!
— Конечно, не так! — охотно согласился Никита. — Я вдобавок встретился с одним дедком, бывшим журналистом. В начале восьмидесятых, когда он работал в нашей газете, с ним приключилась презанятная история. В то время Брежнев уже умер, на его место пришел гэбист Андропов. И вот на волне громких разоблачений супостатов-взяточников и расхитителей социалистической собственности два опера ОБХСС нашего областного УВД выдали на гора материал о массовых хищениях золота на шахте «Черная Рогатка». Скандал случился грандиозный, почти как с «Рапирой» или еще сильнее. В нем оказалось замешано большое начальство: партийные бонзы, председатель облисполкома, крупные чиновники Геологоуправления. Естественно, руководители УИН и даже кое-кто из МВД. Ниточки вели в Москву, чуть ли не в ЦК… Коровин сам по себе был мелкой сошкой. Словом, еще тот был шухер! Грандиозная золотая афера! А тогда это была расстрельная статья! Последовали аресты! Наш дедок опубликовал несколько разгромных статей не только у нас, но и в центральных изданиях. Но тут умер Андропов, и весь пар ушел в свисток. Коровин срочно захлебнулся рвотными массами, начальники оказались ни при чем, уголовные дела закрыли, а опера быстро перевелись в Норильск, кабы чего не вышло в родных местах. Кстати, дедок тоже спешно покинул город и уехал аж на Сахалин. Вернулся года три назад. И о том периоде вспоминает очень и очень неохотно!
— Да-а! — задумчиво сказала Юля. — Я тобой восхищаюсь! Такой материал добыл! Как тебе удалось? Колись, Шмелев, а то я не успокоюсь!
— А кто откажет звезде? — самодовольно усмехнулся Никита. — Но, честно признаюсь, связи в нашем мире — великое дело!
— Понятно, какие у тебя связи, но, надеюсь, ФСБ не в курсе твоих разыскных мероприятий? — Юля окинула его подозрительным взглядом.
— За кого ты меня принимаешь? — обиделся Никита.
— Ладно, не злись! — улыбнулась Юля. — Только я одного не пойму! Шахту закрыли, колонию ликвидировали! Но на чем тогда Каменный Брод жирует?
— В департаменте геологии мне сказали, что вход в шахту был взорван. Нижние горизонты затопило во время сильного паводка именно тогда, в середине девяностых, когда подземное озеро переполнилось. Геологи проводили изыскания, но только подтвердили, что шахта бесперспективная.
— Значит, шахта опять ложный след?
— Не скажи! — Никита вытряхнул из папки бумаги, сколотые степлером, и перебросил их Юле через стол. — Вот что я обнаружил в областном геологическом фонде. Там хранятся геологические отчеты за многие годы. А в некоторых из них можно найти информацию о непромышленных проявлениях россыпного и рудного золота на территории области. Смотри, где именно, я отметил желтым маркером!
— «В бортах отработанных полигонов на спае можно найти десятки и сотни граммов золота, а в обломках богатого золотосодержащего кварца из разрушенных жил и того больше…» — прочитала Юля и смерила Никиту задумчивым взглядом. — Получается, нелегальное старательство? Так это называется?
— Получается, — кивнул Никита, — и косвенные подтверждения я обнаружил в архивах УФСИН. Итак, в восемьдесят третьем году начальник колонии Александр Коровин умирает. Нигде не упоминается, что это произошло в следственном изоляторе. В восемьдесят четвертом начальником колонии назначили подполковника Игоря Дмитриевича Сидорова. А в девяностом заместителем по политической части у него стал старший лейтенант Александр Александрович Коровин.
— Тот самый сын?
— Естественно! И вот парадокс! Начиная с восемьдесят четвертого до середины девяностых добыча золота на прииске увеличилась в два раза и достигла почти полутора тонн в год. Из этого можно сделать вывод, что при Коровине расхищалось от полутонны и более золота. Представляешь масштабы?
— Представляю! — охнула Юля. — И что потом?
— А потом, в июле девяносто пятого, Сидоров погиб под колесами лесовоза. Ночью его вызвали в колонию, якобы из-за массовой драки заключенных в одном из бараков. Он поехал на своей «шестерке». Лесовоз выскочил внезапно на перекрестке. «Шестерку» раздавил, как жука. Следствие установило, что никакой драки не было, кто вызвал Сидорова — неизвестно. Но ты понимаешь, кто попало не мог поднять начальника ночью. В крови Сидорова нашли алкоголь, и водителя лесовоза признали невиновным. Уголовное дело спустили на тормозах. Начальником колонии назначили, заметь, младшего Коровина. А после началось самое замечательное. Шахту быстро признали бесперспективной, колонию ликвидировали, заключенных перевели в другие регионы. Но сам Коровин, еще молодой офицер, уволился, как и ряд его сослуживцев, и все они осели в Каменном Броде. С одной стороны, понять их можно: жизнь военных в те времена была не ахти какой! Но почему Каменный Брод? Чем они планировали в этакой глуши заниматься? Фермерством? Офицеры? Ты в это веришь? Я вот тоже не поверил и навел справки у аграриев. Оказалось, да, есть там фермеры. Мы их поля и тракторы видели. Урожаи получают неплохие. Но все они из староверов. Живут обособленно, в дедовских избах, а не в особняках. Кое-кто занимается добычей живицы, заготовкой леса, держит лесопилку, продает дрова… Ни одного бывшего сотрудника колонии среди них нет. Так за счет чего они шикуют?
— Зернов говорил, у них пенсии хорошие, военные!
— Твой Зернов мог бы легко установить, что никто из них военные пенсии не получает, потому как по молодости вышли на вольные хлеба, а у тех, кто получает по достижении возраста, пенсии просто мизерные. И это должно было бы насторожить правоохранительные органы. Но у нас как? Не пьют, не убивают друг друга, и ладно!
— А в тихом омуте, как известно, черти водятся! — задумчиво произнесла Юля. — Теперь мне понятны шлагбаумы, озлобленность и подозрительность местных, нелюбовь к чужакам. Там все повязаны! Это ж просто организованная преступная группировка со своим уставом, приемами конспирации, своими главарями и службой безопасности! Выходит, Михалыча они точно прикончили за разговор со мной. Он реально мог кое-что разболтать из-за старческого скудоумия. Значит, он знал о нелегальных разработках. Но откуда? И что именно?
— В этом вся загадка. Похоже, об этой шахте что-то знали и Настасья, и Глафира, но их же не пришли убивать, хотя они общались с нами гораздо больше и не один раз. И в лес они не совались как раз по этой причине.
— Думаешь, Максима тоже убили из-за золота? — спросила Юля.
Никита пожал плечами.
— Скорее всего! Он заметил падавший самолет, прибежал на место катастрофы и что-то там такое увидел. Может, заблудился даже, плутал по лесу. Хотя, скорее, и увидеть не успел, и понять, но его поспешили убрать. И только потом спохватились…
— Но как они узнали о моем разговоре с Михалычем?
— Так ведь Настасья растрезвонила всей деревне не только о нашем приезде, но и о том, что ищем Макса. Возможно, кто-то донес в Каменный Брод. А там, как на грех, появился Завадский и стал расспрашивать о колонии и упавшем самолете. Потом приехали мы, подсели к нему, как хорошие знакомые в кафе.
— В таком случае, нашу встречу с Завадским на территории колонии могли отследить еще раньше.
— Вполне вероятно! — кивнул Никита. — А после встречи в кафе плотно сели на хвост и затем обстреляли у морга. Я ведь сразу почувствовал: перестрелка не имела никакого отношения ни к самолету, ни к шпионским заморочкам Завадского. Это были люди Коровина. Их отправили разобраться с нами раз и навсегда.
— Глупо было в открытую расстреливать любопытных журналистов! — возразила Юля. — Проще было втихую шею свернуть!
— Нам — да! Мы как раз были самой легкой добычей. Я связался с Саблиным и спросил: не имел ли Завадский стычек с местным населением? Саблин кратко ответил: стычка была еще до перестрелки у морга. Завадский столкнулся в лесу с неизвестными. Те обстреляли его, но он прикончил одного, двух тяжело ранил и благополучно смылся. Заметь, после нашей встречи в кафе. Видно, он шатался по лесу вне колонии. Поэтому Коровин понял, что Завадский опасен, и велел убрать его любой ценой. Мы ведь с Ириной приехали на поезде. Определенно следили за его машиной, а я попал за компанию!
— Все равно глупо! — возмутилась Юля. — Стрельба в центре города… Двух невинных женщин убили!
— Не спорю, откровенная глупость! Но, исходя из действий Коровина, он отнюдь не стратег. Действует нагло, напролом, с позиции силы. Убирает начальника колонии, чтобы занять его место, убивает Максима, который случайно оказался на месте падения самолета, кончает Михалыча и пытается разделаться с нами. Методы — жесткие и действенные, но оригинальностью не блещут. Избавлялся от проблем чисто бандитскими методами.
— Меня другое удивляет, — произнесла Юля и с сожалением заглянула в чашку. Кофе остался на донышке. — Почему до сих пор это золото не всплыло?
— Я не хотел говорить, — Никита посмотрел на нее исподлобья. — В любом случае, эту информацию я не озвучу даже на дыбе, потому что дал Денису честное слово. В ином случае он бы не согласился провести экспертизу золота, из которого сделан амулет его деда. Так вот, анализ показал, что золото один в один с тем, что добывалось на «Чертовой Рогатке». Очень чистое, восьмисотая проба, а состав примесей химических элементов идентичен стопроцентно. С трудом, но Денис признался, что его дед до начала двухтысячных жил в Каменном Броде, но потом умерла бабушка Дэна и дед перебрался в город к сыну. Кстати, я всегда удивлялся, с чего они вдруг поднялись? У отца крупная строительная фирма, а Денис позволяет себе за копейки заниматься фигней типа реконструкции.
Юля молчала и задумчиво вертела чашку в руке, затем подняла взгляд на Никиту.
— И все-таки тут присутствует какая-то связь между поклонниками Ярилы и добычей золота. Во-первых, они беспрепятственно бродили по горам и долам, в чем тем же жителям Миролюбова было отказано, тем более, жили зимой в пещере в горах и могли, безусловно, наткнуться на шахту. Во-вторых, Лебедев и Воронин. Что-то мне подсказывает, для Лебедева аферы с квартирами были лишь побочным заработком. Он — бывший спецназовец, работал на Коровина. Не мог он заниматься левым промыслом без ведома своего босса. Значит, Воронин был им чем-то полезен. Вспомни, я рассказывала, мужиков-сектантов отправили на какие-то важные работы.
— Я тебя понимаю, — оживился Никита. — Под видом богомольцев разъезжают по стране и реализуют золото. Но они могли попасть в руки полиции, как бродяги, а вот женщины… К убогим богомолкам привязываются реже… И тогда связь Воронина и Лебедева вполне объяснима! Но вряд ли они расколются на эту тему, а бабы ихние и вовсе будут молчать как рыбы!
— И что нам теперь делать со всем этим? — с унылым видом спросила Юля. — Куда идти? В полиции нас пошлют, в прокуратуре тоже. У Миронова при виде нас начинается нервная почесуха, а скоро он будет в припадке дрыгать ногами, как только объявимся поблизости. У нас же нет никаких доказательств.
— Есть, но пока косвенные! — вздохнул Никита. — Я, если честно, пытался пообщаться со своим старым знакомым Деревягиным, старшим опером УБЭП, но он послал меня по матушке и бросил трубку. Понимаешь, лет семь назад я его крепко обидел. Они задержали двух расхитителей золотого концентрата с одного из приисков. В общей сложности подняли двести граммов золота четырехсотой пробы. По этой причине пресс-конференцию закатили, сияли все от восторга. Это я сейчас понимаю, как здорово они сработали, а тогда поизгалялся вволю, мол, мышей не ловят, а специализируются на блохах! Поэтому нужно найти эту шахту…
Юлю мгновенно вспыхнула.
— Не поеду!
— Я ведь еще ничего не сказал!
— А мне не надо, чтобы ты говорил. Я тебя как облупленного знаю! Сейчас начнешь ныть, что туда не на чем добираться и все такое… Нет, мне один раз уже прилетело в морду, больше не хочу!
— Я не прошу тебя сидеть со мной в засаде, — надулся Никита. — Просто отвези. Зарулим со стороны Миролюбова. Ты уедешь, а я останусь и все разведаю.
Мысль о том, что Никита будет бродить по лесу в одиночестве, Юле явно не понравилась. Она смерила его долгим взглядом и скривилась.
— Поехали, черт с тобой! Прямо сейчас! Чего тянуть, спрашивается? Времени до вечера еще полно!
— Юлька, вот за это я и люблю тебя! — обрадовался Никита и полез обниматься. — Как только куплю машину, перестану тебя напрягать, честное слово!
— Отстань! — оттолкнула его Юля. — Пойду переоденусь во что-нибудь темненькое. А ты, — она поднесла кулак к его довольной физиономии, — только проговорись Валерке! Поверь, однозначно не выживешь!
Довольно долго они ехали молча. Солнце неохотно кренилось к западу, будто желало продлить день. В степи света еще хватало, но стоило машине углубиться в лес, краски померкли, деревья окутал сизый морок, а в ложбинах уже таился сумрак, который только и ждал, когда солнце скроется за горами. Когда они доехали до развилки, Юля остановила машину, но фары не выключила. Дорога, что вела в колонию, подсохла. Даже «Тойота» с ее низкой посадкой проехала бы по ней без труда.
— Что дальше? — спросила Юля.
— Дальше ты едешь в Миролюбово и ждешь меня там. Я доберусь до колонии, постараюсь найти шахту, сделать там несколько снимков, а потом вернусь назад, и мы уедем. Как тебе план?
— План — дерьмо! — нахмурилась Юля. — Тебя запросто могут встретить люди Коровина, как встретили Завадского и Максима. Треснут по макушке и закопают в лесу, как участкового. До колонии тут полчаса пешком, плюс час-полтора на поиски, если не больше. По темноте ты вряд ли что найдешь, а ноги точно переломаешь. К тому времени окончательно стемнеет. Значит, снимать придется со вспышкой, и где гарантия, что в шахте тебя не заметят?
— Но вряд ли они добывают золото ночью, — почесал в затылке Никита. — Что, им дня не хватает?
— А какая разница? — изумилась Юля. — В шахте всегда темно, зато ночью безопаснее! Макса ведь ночью убили, так что охрана наверняка усилена и бдит во все глаза!
Никита хмыкнул, но вслух не признался, что в логике Юля его опять обошла. Она же положила руки ему на плечи и посмотрела в глаза.
— Пропади оно пропадом, это золото! Не ходи, Никита, а? Жизнь ведь дороже!
— Макса убили! — Никита отвернулся, пряча взгляд. — Я под пулями ходил, от шпионов бегал, от ФСБ бегал. Дашка погибла! Хочешь не хочешь, а я не оставлю этого просто так.
Его лицо выражало угрюмую решимость, взгляд стал колючим и жестким. Юля поежилась и перевела взгляд на темневший впереди лес.
— Есть встречное предложение, — нехотя сказала она. — В шахту я не полезу, но постою на карауле. Как тебе?
— Не пойдет! — покачал головой Никита. — Если нужно будет быстро смыться, далеко ты не убежишь.
Он вытащил из кофра фотоаппарат, проверил батареи и потянулся к дверце. Юля ухмыльнулась и заблокировала все двери.
— О, господи! — закатил глаза Никита. — Юлька, время уходит! Солнце скоро сядет!
— А мне фиолетово!
Никита поиграл желваками, а затем процедил сквозь зубы:
— Ладно! Спрячешь в кустах машину недалеко от колонии и будешь меня ждать. Возможно, ты права и там окажется кто-то из братков Коровина. И тогда придется оттуда быстро свалить.
— Хорошо, — сдалась Юля, — если что, я мигом вызову кавалерию!
Солнце коснулось гор, когда Юля пристроила машину за кустами черемухи, стараясь не поцарапать борта. Никита, сосредоточенный и серьезный, вылез наружу и придирчиво оглядел место парковки со стороны дороги. В полумраке машина была практически незаметна.
— Иди, мой герой! — фыркнула Юля. — Главное, не забудь, где машина, а то будешь потом искать. И постарайся вернуться до темноты.
Ее голос дрожал. Никита понял, что за бравадой она отчаянно старается скрыть, что боится.
Он не стал тратить время на прощание и, перемахнув через неглубокую, заросшую хвощом канаву, устремился по дороге к развалинам колонии строгого режима, выглядевших в сумерках мрачным логовом призраков. Юля следила за ним, пока его фигура не скрылась за оградой. И тотчас звуки леса, понятные и знакомые днем, в густеющей темноте зазвучали недобро и жутко. Она включила фары, затем радио, но мигом выключила и то, и другое, вспомнив, что звук в ночном лесу разносится далеко и тут же выдаст ее присутствие. Откинувшись на спинку сиденья, она напряженно вглядывалась в наползавшие сумерки и думала, что никогда не простит себе, если Никита погибнет. Мысли о смерти ее напугали, она перекрестилась и решила, если они выберутся живыми, обязательно сходить в церковь и поставить свечи…
Никита тем временем бегом преодолел плац, стараясь не смотреть на рухнувший самолет. Обломки никто не удосужился убрать, и в подступавшей темноте они смахивали на останки доисторического монстра. За административным зданием он обнаружил полуразрушенное производственное помещение с кучами кварцевой крошки на полу и с огромным, насквозь проржавевшим устройством — похоже, дробилкой. Рядом находились еще какие-то постройки с выбитыми окнами и дверями, но Никита отправился к поваленным воротам. За ними начиналась дорога, на которой он обнаружил следы транспорта. Притоптанная трава, слабый запах солярки, лужица мазута и, главное, смятая пачка от сигарет, выброшенная совсем недавно, подсказали ему, что этой дорогой исправно пользовались.
На секунду Никита испытал жгучее желание повернуть назад, даже помялся на месте, но потом все же двинулся вперед.
С обеих сторон дорога заросла густым березняком, довольно молодым и, видно, поднявшимся на месте старых вырубок. Так что в случае опасности Никита мог метнуться в сторону и затаиться среди черных пней, которые остались от соснового бора.
Минут двадцать он шел по дороге, крадучись и озираясь. Ветви нависали над головой, было сыро и зябко, в какой-то момент он припустил бегом, но споткнулся и снова пошел шагом. Гора показалась внезапно, взлетела над головой, как гигантская волна. Никита притормозил и огляделся. Ничто не нарушало тишину — ни звука, ни шороха. Он вытащил фотоаппарат из кофра, настроил его на съемки в сумерках.
Еще через пару минут деревья расступились, и Чертова Рогатка открылась во всей красе. Правый склон ее был разворочен, завален породой и зарос колючим кустарником. Где же вход в шахту? Дорога свернула вправо. Колея хорошо просматривалась, и Никита направился по ней. И тотчас увидел трактор «Беларусь», стоявший у подножия сопки. Водителя при нем не было, но Никита все-таки обошел его стороной. Правда, на всякий случай сфотографировал.
Небольшой оползень перегородил дорогу. Никита поднял взгляд. И сразу понял, что видит бывший вход в шахту, заваленный огромными глыбами вперемешку с бревнами. А рядом — непонятное сооружение на сваях, с длинным деревянным помостом с прогнившими досками. И все это находилось метрах в двухстах выше по склону. Повсюду валялись крупные железяки — балки, трубы, части непонятных механизмов: ржавые, искореженные — остатки каких-то конструкций.
Никита нырнул в камни и принялся карабкаться вверх, припадая при малейшем шорохе к теплой еще поверхности. Довольно быстро он подобрался к входу в шахту, обнаружил ржавую узкоколейку, что вела в глубь горы и была завалена камнями. Рядом лежали на боку две вагонетки, видно, на них вывозили отработанную породу, разбитая тачка и кайла без ручки.
Он быстро скользнул к вагонеткам и чуть не вскрикнул от неожиданности. Из-под них выскочил какой-то зверек, тявкнул сердито и метнулся по склону в кусты. Никита понял, что это лисица, и сплюнул от злости. Похоже, вход в тайную выработку надо искать в другом месте.
Темнота стремительно сгущалась, но небо оставалось светлым, а вскоре над сопкой стремительно взошла луна, осветив лес и камни мертвенно-бледным светом. Никита замер на мгновение, пытаясь сообразить, в каком направлении двигаться дальше. Трактор черным пятном выделялся на фоне белых стволов березняка. И Никита шепотом выругался. Надо было не бегать кругами по склону, а отталкиваться от того места, где стоял трактор. Он спустился чуть ниже и правее и тотчас обнаружил деревянный настил среди камней. Похоже, здесь не шибко шифровались, настолько уверены были в своей безнаказанности.
Настил явно вел к тайному лазу. Никита заметил несколько окурков, один совсем еще свежий, и понял, что не ошибся. Он снова нырнул в камни и принялся карабкаться вверх, стараясь не потерять настил из виду. Закончился он утрамбованной площадкой, и Никита не сразу понял, что здесь и находится вход в шахту. Он прятался в тени под скальным карнизом среди огромных обломков скальной породы. Никита присел, оглянулся, затем ступил на площадку и быстро сфотографировал довольно узкий лаз, по которому человек мог пройти, только пригнувшись, и деревянный настил. Оказалось, что доски были не скреплены, а просто уложены в ряд между камней.
После этого он прокрался к самому входу, присел на корточки. Там царила кромешная тьма, и несло сыростью и холодом. Пригибаясь, он проник на несколько шагов внутрь и понял, что попал в штольню — узкую, с низкими сводами, которая под легким уклоном шла вниз. Она была проложена в кварце, Никита понял это по искрам, которые отбрасывали вкрапления слюды. По стенам сочилась вода, холодная капля упала за шиворот.
Внезапно послышались голоса, далекие и больше похожие на слабый рокот, что издает на камнях горный ручей. Никита насторожился и подался назад, но успел разглядеть где-то внизу крохотные пятнышки света. Они приближались, а неясный рокот распался на несколько голосов. И он понял, что нужно смываться.
Спускаться вниз оказалось сложнее, тем более ноги подкашивались от страха, и он несколько раз приземлился на пятую точку, сильно ударил локоть, но боль почувствовал лишь тогда, когда очутился возле трактора и затаился среди камней. И, как оказалось, вовремя. По настилу быстро спускался какой-то мужчина. Он подошел к трактору и откинул задний борт деревянного кузова. Затем повернулся, и Никита охнул про себя от неожиданности. Это был тот самый мужик, что возился у трактора возле магазина в Каменном Броде, а потом копался в моторе «Газели» недалеко от морга.
Никита сделал несколько снимков, впрочем, не слишком надеясь, что они будут удачными, но вспышкой воспользоваться побоялся. Вверху тем временем что-то загрохотало, раздались громкие крики вперемешку с матом, а доски настила заходили ходуном. Он вжался всем телом в камни. По настилу одна за другой цепочкой двигались темные человеческие фигуры в шахтерских касках с фонарями на лбу и толкали перед собой тачки, груженные обломками кварца. Давалось это с великим трудом. Тачки валились набок и тянули людей вниз. Те упирались ногами, клонились назад и матерились сквозь зубы. С грехом пополам, но тачки съехали вниз. Следом за людьми с тачками сбежали два крепких парня с дубинками в руках. И сразу подняли крик, тех, кто пытался присесть и перевести дух, вытянули дубинками и заставили подняться.
В этой суматохе Никита успел сделать несколько снимков, зафиксировав погрузку кварца в кузов трактора, самих людей — изможденных, оборванных, с черными лицами, на которых светились только глаза, и совсем не похожих на сытых обитателей Каменного Брода. На них больше смахивали тракторист и два ражих парня с дубинками. Никита не сомневался — то были охранники.
Прошло не меньше часа, наверно, прежде чем погрузка закончилась. Мельком скользнула мысль, что Юля уже извелась от страха и ожидания, но для мук совести не осталось времени. Люди с тачками потянулись вверх. Снова загрохотали доски настила. Охранники двигались следом, подбирали доски и прятали их среди камней. Часть же подняли на площадку перед входом. Когда последний «тачкист» скрылся в темном провале, закрыли его досками и, пользуясь ломами, привалили их огромными камнями. «Замуровали, демоны!» — некстати вспомнилось Никите, только сейчас ему было совсем не смешно.
Он перевел фотоаппарат в режим просмотра снимков через видоискатель и заглянул в окошечко. Увиденное его разочаровало. Фигуры людей были видны хорошо, и лаз в скале, и настил, и трактор, но вместо лиц — размытые, светлые пятна. Конечно, на большем экране детали смотрятся четче, но Никита решил не надеяться, переместился среди камней ближе к трактору и снова нажал на кнопку. И тут сработала вспышка — необыкновенно яркая в сгустившейся темноте.
Тракторист заорал как резаный и, вытаскивая на ходу пистолет, рванулся к камням. Сверху что-то закричали охранники. Никита, как заяц, сиганул в сторону и краем глаза отметил, что они скачками несутся по склону наперерез. Тракторист завалился в камнях и, видно, повредил ногу, потому что завопил от боли и громко выругался матом.
Одним преследователем стало меньше. Никита благополучно выскочил на дорогу и сразу взял неплохой старт. Дюжий охранник выбежал следом, запнулся, но, падая, успел выстрелить. Пуля вжикнула рядом, и Никита развил запредельную скорость. Он летел по разбитой дороге, едва касаясь земли. Позади слышались проклятия и топот. Но охранники не стреляли, видно, потеряли его из виду…
«Только бы не упасть, только бы не упасть!» — молил он на бегу. Горло саднило, сердце выскакивало из груди, еще немного, и легкие взорвутся от недостатка воздуха, который он не успевал глотать пересохшим ртом.
Он влетел в ворота, чудом не врезавшись в бетонный столб, и помчался к мертвому самолету. Кофр бил по спине, фотоаппарат, зажатый в руке, мешал бежать, тянул вниз килограммовой тяжестью.
Преследователи выскочили на плац, когда Никита был уже возле проема в заборе. Он услышал дикие крики за спиной, прыгнул на обрушенную панель…
И в этот момент раздался второй выстрел.
Когда ударил первый выстрел, Юля не сразу поняла, что это такое. Вдалеке глухо бахнуло, прокатилось эхом над лесом. Только тут она сообразила, что стреляют со стороны горы, и ее затрясло от страха. Она повернула ключ зажигания, но мотор, как назло не заводился. Выскочив из машины, Юля стукнула по капоту кулаком, выругалась, и мотор, словно испугавшись, заработал. Она ласково коснулась машины, устыдившись своей ярости: «Милая, не подведи!», и снова уселась за руль. Мотор работал ровно, а ее трясло от страха и неизвестности. Похоже, там, в темноте, убивали Никиту, а она ничем не могла ему помочь.
И когда она окончательно отчаялась, со стороны бывших бараков послышался шум, который вмиг разделился на громкие крики и ругань. Кто-то ломился напролом сквозь кусты.
«Только бы это был Никита! — взмолилась она мысленно и зашептала трясущимися от ужаса губами: Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя…» — и осеняла себя крестом, не замечая, что плачет.
И почти сразу увидела его. Никита скачками миновал проем в заборе, прыгнул на бетонную плиту, и тотчас грянул выстрел.
Никита неловко взмахнул руками и рухнул вниз.
Юля вскрикнула, распахнула дверцу, но выскочить не успела. Никита рывком поднялся, но почему-то бросился в другую сторону. Юля вывернула руль, включила фары и, ломая кусты, направила машину за ним. Никита притормозил, метнулся навстречу и потянул на себя дверцу со стороны водителя.
— Пересаживайся! — заорал он.
Вид у него был совершенно безумный.
Она мигом перебралась на соседнее сиденье и не успела еще устроиться как следует, как он нажал на газ так, что «Тойота» зарычала и прыгнула вперед, как необъезженный мустанг. Никита отчаянно крутил руль, выбираясь на дорогу, и все оглядывался назад. Юля тоже обернулась и успела увидеть, как из-за деревьев выскочил мужчина и вскинул руку.
Бах!
Сзади что-то звонко ударило в багажник. Машину слегка занесло, но Никита резко выправил руль, и она понеслась по дороге. Юля все пыталась застегнуть на себе ремень безопасности, но никак не могла попасть в замок, потому что ее все время подбрасывало на сиденье. Тогда она плюнула и судорожно схватилась за поручень над дверцей.
Лесную развилку они пролетели моментально. Слева мелькнул огромный корявый пень, напоминавший инфернальное дерево из знаменитого ужастика. Никита свернул в его сторону.
— Не туда! — завопила Юля. — Если они позвонят, нас перехватят на трассе! Давай к Миролюбово!
Никита затормозил так резко, что обоих бросило на лобовое стекло. Он выбрался на проселок задним ходом и повернул вправо. Из-под протекторов летели камни и ошметки дерна. Теперь, когда опасность вроде миновала, Юля смогла посмотреть на Никиту. Внутри все скрутило от страха: а что, если он ранен? Если держится на адреналине, а потом свалится от потери крови? Что ей делать тогда?
— Как ты? — спросила она дрожащим голосом.
— Нормально! — прохрипел он, затем откашлялся и добавил: — Жив-здоров и даже не ранен!
— А чего ж упал, когда тот гоблин начал палить?
— Дернуло что-то! Тоже подумал, что попали!
Юля подняла валявшийся под ногами кофр и увидела сквозную дыру в синтетическом боку. Она сунула в нее палец и продемонстрировала Никите.
— Вот куда он попал!
— Хорошо, что не в меня! — Никита бросил короткий взгляд на кофр. — Опять сумку угробили! Придется новую покупать! Хорошо, фотоаппарат был в руках! — И неожиданно рассмеялся: — Блин, Юлька! Ведь чуть не погиб за презренный металл!
— Замолчи! — почти простонала Юля. — И без того тошно! Хорошо, что у них не было машины!
— Зато у них был трак… — заметил Никита и поперхнулся на полуслове.
Позади вдруг взревел мотор, и два острых пучка света накрыли «Тойоту».
— О, господи! — прошептала Юля. — Накаркала!
А Никита вдавил в пол педаль газа и проорал:
— Держись!
Дорога впереди была пустынной и мрачной. Чудовищный джип сзади ревел мотором, завывавшим на высоких оборотах. Юля оглядывалась, но свет фар ослеплял, до боли резал глаза.
— Держись! — снова закричал Никита, и она испуганно вцепилась в ручку над дверью, уже не понимая, чего ждать.
Позади что-то дважды хлопнуло. Никита вильнул вправо. Заднее стекло брызнуло бриллиантовой крошкой и осыпалось на подушки сиденья. В салоне остро запахло сосной и бензином. Юля стиснула зубы, чтобы не прикусить язык и не заорать дурным голосом. «Тойота» заметно потеряла скорость, скребла днищем и подпрыгивала на рытвинах и кочках. А громадному черному внедорожнику все было нипочем, и он неумолимо приближался.
Юля снова оглянулась и успела заметить, как со стороны пассажира высунулась рука с пистолетом. Бах!
Теперь треснуло лобовое стекло аккурат между Никитой и Юлей. Струя ветра ударила в салон.
— Пригнись! — заорал Никита.
Юля скорчилась в три погибели, закрыла голову руками. Позади снова принялись палить. Острые брызги лобового стекла посыпались на голову, спину…
Ветер бил в лицо. Никита задыхался, осколки стекла впились в лицо, но он не замечал боли. Он знал — впереди резкий поворот! А следом — крутой спуск к озеру. Слева уже виднелись редкие огни. Там — Миролюбово!
Джип, взревев мотором, ударил сзади в бампер. Юля закричала и зажала рот ладонями. «Тойота» рванулась вперед как в последнем смертельном броске. Джип отстал, но тотчас раздался выстрел, и «Тойота» осела на простреленное колесо. Резко, так что оторвались от земли правые колеса, Никита свернул влево и помчался через степь к Миролюбово.
Джип не успел повернуть. На огромной скорости он проскочил поворот и поскакал по крутому склону, подпрыгивая на кочках. Отчаянно матерясь, водитель пытался остановить летевшую вниз черную громадину. Юля и Никита слышали эту ругань и рев мотора, но словно окаменели от страха. Не было сил даже оглянуться.
И тут за спиной что-то взвизгнуло, грохнуло, затем раздался оглушительный взрыв, и вверх, отбросив ночь, взметнулось желтое пламя.
«Тойоту» занесло, развернуло. Никита вдавил педаль тормоза, но машина не слушалась, пошла юзом и ткнулась носом в канаву, очевидно, в старую межу. Юля ударилась головой о приборную доску и вскрикнула, когда на нее посыпался стеклянный дождь. Подушки безопасности медленно сдувались. Выпавшая из бардачка аптечка упала на колени. Машина хрипела, точно в агонии, но не двигалась с места, и только задние колеса нелепо вращались в воздухе.
Все вокруг замерло, и лишь на озере гомонили гуси, потревоженные грохотом взрыва.
Рядом стонал Никита. Кровь из разбитого носа текла по его лицу.
— Ты живая? — прохрипел он.
Юля не нашла в себе силы ответить и лишь кивнула.
— Давай выбираться! — скомандовал Никита и дернул ручку двери, но та не открылась. Видно, заклинило.
Тогда он полез в окно, запутался в ремнях безопасности, выругался и вывалился наружу.
Юля толкнула дверцу и почти выползла на траву. Пахло медом и остро — мокрой зеленью. Лицо саднило, ладони были в крови. А майку посекло осколками, и она смахивала теперь на решето и тоже была в пятнах крови. Юля бессильно опустилась на траву. Никита же бросился от машины в сторону, вбежал на пригорок и радостно завопил:
— Юлька! Бегом! Гляди!
Какое бегом? Она, как старуха, кряхтя и постанывая, поднялась по склону, и ее взору открылась чарующая картина.
Джип вовсю полыхал ярким пламенем, уткнувшись разбитой мордой в ствол огромной сосны. Вонючий черный дым стелился над озером. Юле даже показалось, что она видит скорчившиеся в салоне фигуры, объятые огнем. Ей стало дурно. Никита, судя по его гримасе, хотел сказать что-то грубое и циничное, но заметил, как ей плохо, и взял за руку.
Молча они вернулись к машине. Побитая, смятая, как бумага, корма по-прежнему смотрела в небо, но колеса уже не крутились. Рваные дыры от пуль зияли в дверце, в багажнике и чуть выше бампера.
Никита посмотрел на Юлю. Лицо ее было в крови. И вид был настолько измученный, что сердце дрогнуло от жалости. Он обнял ее, привлек к себе, погладил по голове и тихо спросил:
— Сможешь идти? Надо добраться до Миролюбова.
Она кивнула.
— Тогда я быстро! — сказал он и направился к машине.
Вытащил из салона фотоаппарат и кофр, нашел ее сумку, подхватил с пола бутылку с остатками минералки, выдернул ключ зажигания. Юля молча за ним наблюдала и лишь иногда посматривала по сторонам, опасаясь непонятно чего. От озера наносило мерзкой вонью — гари и еще чего-то, смутно знакомого и оттого крайне жуткого. Ее мутило, и хотелось быстрее покинуть страшное поле с ночной росой и ветром, который шумел в травах как ни в чем не бывало…
Деревня была совсем близко, но они едва передвигали ноги. Необыкновенно крупные и яркие звезды сверкали над головой, а луна зависла над озером и отражалась в его спокойной глади. Примерно на полпути Юля вдруг нервно хихикнула.
— Ты чего? — испугался Никита.
— Вторая машина за два года! — рассмеялась она в голос. — Стоит нам во что-то вляпаться, как я остаюсь без колес. Валерка не переживет, а страховой агент повесится!
— Смешно! — серьезно сказал Никита.
— Смешно! — отозвалась она эхом.
В деревне было тихо и пустынно. Старики давно спали. Юля, не переставая оглядываться, вцепилась Никите в руку.
— Страшно тут! Как в гробу!
Он не ответил, но сжал ее руку так, что стало больно.
— Куда мы пойдем? — жалобно спросила она. — Попросимся к кому-нибудь на ночлег?
— Пойдем в дом Глафиры, — предложил он. — Там безопаснее! Если что, собьем замок…
Дом, тихий и темный, вырос перед ними, как призрак. Никита нашел на земле ветку и, просунув ее в узкую щель, поддел щеколду и открыл калитку. Где-то негромко, сквозь сон, гавкнул пес и тут же смолк.
Никита направился к крыльцу, но Юля придержала его за руку.
— Не хочу в дом. Не могу! И вообще надо вызвать помощь.
— Я где-то телефон посеял, — буркнул Никита.
— А мой на месте! — Юля показала ему мобильник. — Позвоним Миронову, пускай сам приедет. Я никому больше не верю.
— И будем ждать его во дворе? Учти, ночи холодные, замерзнем!
— Видишь стог сена за домом, перелезем через забор и спрячемся в нем. И тепло, и никто не найдет!
— Умница! — похвалил ее Никита и кивнул в сторону большой бочки, наполненной дождевой водой. — Пошли, умоемся!
Теплая, пахнувшая болотной тиной вода показалась им целебным бальзамом, когда они погрузили в нее израненные руки и ополоснули лица. Никита вырыл в сене что-то вроде пещеры, пока Юля объясняла Миронову, куда он должен за ними приехать. Миронов ворчал и отказывался, но когда услышал о стрельбе и сгоревшем джипе, крепко выразился по поводу придурков, вечно сующих нос куда не следует, и велел ждать. Через пару минут Юля легла рядом с Никитой и прижалась спиной к его груди.
Она думала, что заснет мгновенно, но в голове металась, не давая забыться, фраза из смешного французского фильма, где покинутая женщина двадцать лет ждала бравого копа, завещав ему экспрессивную дочь, несколько миллионов долларов и фото с надписью: «Где все началось, там все и закончится».
Сквозь полудрему ей показалось, что Никита, приподнявшись на локте, отбросил прядь ее волос и поцеловал в шею. Но когда она отважилась обернуться, он уже спал.
— Ну и натворили вы дел! — вздохнул Миронов и строго посмотрел на парочку, сидевшую напротив. Юля смущенно потупила глаза, а Никита возмущенно фыркнул.
— Мы натворили? — ядовито поинтересовался он.
— Не совсем, конечно, вы! — неохотно пошел на попятную майор и с мрачным видом уставился в кружку с пивом.
Они сидели в летнем кафе в городском парке. Вокруг галдели, хохотали люди, радуясь лету, хорошей погоде и веселой компании. Давешняя официантка, разрываясь между столиками, мечтала о том, чтобы толпа наконец-то схлынула. С мученическим видом она принесла пиво за крайний столик, где сидели парень с изрядно побитым лицом и девица в дорогом наряде, лицо которой скрывали огромные темные очки. Напротив парочки устроился мужчина со строгой стрижкой. И хотя он был в легких брюках и майке, официантка опытным взглядом определила в нем сотрудника правоохранительных органов.
Отхлебнув пиво, Кирилл поднял глаза. Никита молчал, Юля барабанила пальцами по столу. В стеклах ее очков он разглядел свое отражение, и оно ему не понравилось.
В Миролюбово Кирилл приехал около пяти утра, некоторое время плутал по улицам, пока не нашел нужный дом. Когда на его зов из стога вылезло нечто лохматое, Миронов едва не схватился за кобуру, но понял, что это не йети, а заспанный Никита в пыли и клочьях сена. Миронов выслушал его сбивчивый рассказ и отрядил опергруппу, которая поджидала его на краю деревни, к месту аварии.
Машина Юли, несмотря на повреждения, оказалась на ходу. Ее отогнали в сервис и там пообещали привести в божеский вид в короткие сроки.
С тех пор прошло больше недели. Участников происшествия отлучили от информации, и хотя они обрывали телефоны, Миронов стоически молчал. Теперь же, когда уголовное дело было застегнуто почти на последнюю пуговку, он согласился встретиться с изрядно нашкодившими акулами пера. Впрочем, он быстро об этом пожалел.
— Чего пялитесь? — первым делом спросил он, заметив их взгляды. — Никого красивше не видели?
— Ты у нас самый лучший, — льстиво улыбнулась Юля. — За это дело тебе дадут комиссара. Хочешь быть комиссаром, Миронов?
В ее голосе слышалась издевка. Кирилл обиделся. Но Юля вдруг примирительно улыбнулась.
— Знаешь, я придумала, как обстряпать одно дело. Ты ж не думаешь, что, угостив тебя виски, я полностью рассчиталась за свое спасение?
— Что еще придумала? — проворчал Миронов, кожей чувствуя подвох.
Юля улыбнулась еще шире.
— Знаешь, нашелся ведь Павлик Морозов, который донес Валерке про мои приключения. В том числе и про загубленную машину. У меня трубка в руках треснула от его воплей. В общем, муж сказал, что теперь я буду ездить на танке или БТР, так безопаснее! Ну, а поскольку танками мы не торгуем, боюсь, что новой машиной будет нечто вроде «Хаммера». И я вот что подумала. А почему бы мне не подарить тебе мою «Тойоту»? Точнее, не тебе, а, скажем, твоей жене. Машина только слегка помята и прострелена, но шрамы украшают не только мужчин. Скажем, что это тюнинг. Как ты на это смотришь?
— С ума сошла! — прошипел Кирилл и бросил быстрый взгляд по сторонам. — И чтоб я больше не слышал о таких подарках! Это чистейшей воды взятка! Специально провоцируешь?
— Смотри, как хочешь, — разочарованно вздохнула Юля. — Если надумаешь, звякни!
Миронов смерил ее свирепым взглядом. А Никита проворчал:
— Лучше мне подари машину, чем этому неблагодарному!
— Тебе Валерка по приезде вообще голову пообещал оторвать, — безмятежно сообщила Юля. — Хотя нет худа без добра! Муж сказал: единственный способ от тебя избавиться — устроить тебе покупку машины. У нас там «Фольксваген-жук» год стоит неприкаянным, бери в кредит, да еще со скидкой. Почти даром выйдет.
— Ой, сердце чует подвох, — заныл Никита и прижал руку к груди. — Что с ним не так? Вы возили на нем удобрения?
— Цвет у него дурацкий, — отмахнулась Юля. — Бледно-желтый. Валерка сказал — пусть Никитка ездит, позорится!
— Ничего! — обрадовался Никита. — Нам не привыкать!
Миронов боялся пошевелиться и искренне надеялся, что, когда Юля заговорила про звонок Валерию, не выдал себя ни блеском глаз, ни нервным движением. А что еще было делать? Как остановить эту парочку?
— Да, Кирилл, а что там с нашим делом? — встрепенулся Никита. — По шахте Коровина? Можешь поделиться победами?
— А что ж не поделиться? — майор, редкий случай, расплылся в довольной улыбке. — Господину Коровину светит реальный срок. И не только ему. Там в перспективе не одна статья. Организация преступной группировки, незаконная добыча и торговля драгметаллами, хранение оружия, покушение на убийство и убийство трех и более человек. В том числе сотрудника полиции. Вдобавок похищение людей… Словом, воз и маленькая тележка! Скорее всего, на пожизненное потянет, а кому-то на четвертак или чуть меньше. Действия в составе ОПГ — это вам не баран чихнул!
— Значит, Максима все-таки убили они? — мрачно спросила Юля. — А как вы это докажете?
— Практически уже доказали! Те, двое, что вас преследовали…
— Разве они не погибли?
— Водитель сгорел в машине, а второй успел выпрыгнуть, сломал себе два ребра и ногу. Лежал без сознания неподалеку. Там мы его и подобрали. Когда стали его колоть, он признался, что Максима действительно убили в ту самую ночь, когда в лес упал самолет. Коровин и его братки примчались первыми от шахты и стояли поодаль, соображали, что им делать с таким чудом техники. Они прекрасно понимали — падение самолета не останется без внимания. Надо было спешно заметать следы. И тут как на грех из леса выбежал Максим. Один из охранников ударил его по голове дубинкой… Ну, дальше вы знаете. Парня прикончили просто за то, что он оказался у них на пути.
— Почему же сотрудники МЧС и ФСБ не обнаружили шахту? — удивилась Юля. — Там ведь шли розыски пропавшего летчика!
— Да не было никакого летчика. Это ж беспилотник! — поморщился Никита. — Неужели не понимаешь? Когда самолет упал, приехали солдатики, спешно погрузили обломки в грузовики и вывезли. Что им до той шахты?
— Следом в Каменном Броде появился Завадский, — продолжал Миронов. — Никто не знал, что он там вынюхивал, но Коровин забеспокоился. За Завадским нарисовалась вездесущая пресса.
Кирилл ехидно посмотрел на Юлю с Никитой. Она криво усмехнулась, Никита отвесил издевательский поклон.
— Затем соседка Глафиры — Анастасия — сболтнула, что журналисты, которые приезжали разузнать про Максима, расспрашивали деда про колонию. Кстати, дед не только резьбой по дереву увлекался, наличники там, ставни, но и матрицы для самодельных оберегов как раз он вырезал. Эти обереги у них вроде как символ принадлежности к тайному братству. Еще при отце Коровина сидел на зоне один сумасшедший, не то бывший ученый, не то писатель, зарубивший супругу топором. Так он был помешан на культе Ярилы и Коловрате. С его легкой руки все и понеслось. Наколки, обереги… Лебедев, кстати, подал эту идею Воронину, а тот удачно воплотил ее в жизнь. Вот такой круговорот Ярилы в природе получился! Словом, когда Коровин узнал, что дед тоже общался с вами, пришел в ярость и велел избавиться одним махом от всех. Никиту с Завадским обстреляли, старика задушили…
— Скоты, сволочи! — фыркнула Юля.
— Вот именно, но когда возле морга погибли две женщины, Коровин понял, что крепко пролетел, и решил затаиться. Но все было тихо, возле колонии никто не крутился, в Каменном Броде никто из посторонних не появлялся. И добычу возобновили. Кстати, Коровин всегда сам приезжал за рудой. А на этот раз не приехал, дочку замуж отдавал. СОБР и мои опера как раз на свадьбу нагрянули! Кстати, его люди сами занимались очисткой золота. Способ простой, но эффективный. Куски кварца с частицами золота мелко дробят, выкладывают горкой и нагревают паяльной лампой. Золото плавится, а так как кварц оно не смачивает, то капельками скатывается в поддон. Остается его переплавить в тигле, и слиток готов. Но они на слитки не заморачивались. Смотрите, — Миронов открыл ящик стола и достал тот самый пузырек от пенициллина, на который обратила внимание Юля во время недавнего визита в полицию. — В этот флакон входит ровно сто граммов золота. А при обыске у Коровина нашли их около тридцати. Те, которые не успели реализовать. Представляете, какими они суммами ворочали?
— Да-а! — задумчиво протянул Никита. — Если по официальному курсу, такой флакончик тянет почти на двести тысяч рублей. Ничего себе!
— Кстати, в Каменном Броде многие работали в шахте, — продолжал Миронов. — Большая часть поселка получала с незаконного старательства основной доход. Коровин забирал себе половину, но и остатка хватало с лихвой. В иные дни добывали до двухсот граммов за вылазку в шахту с ее обрушенными штольнями и затопленными горизонтами. Сейчас — гораздо меньше, но и то как повезет! Основное место приложения сил — целяки из кварца, которые при проходке оставляли для поддержания кровли. Их подрывали с помощью самодельной взрывчатки — адской смеси селитры, солярки и алюминиевой пудры. Некоторые умудрялись таким образом напромышлять до килограмма золота за сезон. Но Коровин имел с этого намного больше — по самым скромным подсчетам, до ста килограммов золота в год, то есть свыше шести пудов.
— Ничего себе! — переглянулись Юля и Никита, а Никита хмуро добавил:
— Тут пашешь, как вол, на машину фиг заработаешь!
— Зато спишь спокойно! Иногда! — усмехнулся Миронов и продолжал свой рассказ, похоже, с большим удовольствием. — За годы, что село жило под властью Коровина и его банды, там сложилась особая общность людей, свой замкнутый мир, где каждый обо всех все знает, своя субкультура, даже свой сленг и свои товарно-денежные отношения. Так, за бутылку спирта требовали грамм золота, за сто граммов ртути — необходимый компонент при очистке золота от примесей — тоже просили один грамм, а вот за детонатор — уже дороже, целых два грамма стоил детонатор. К слову, человек, который владел детонаторами, а это был известный вам Лебедев, почитался в поселке очень высоко.
— Да-а! — протянул Никита мечтательно, — впору романы писать, только сейчас на писательские гонорары не проживешь. А подамся-ка я в старатели! Золото мыть в тайге!
— Я этого не слышал! — буркнул Миронов.
— Шутит он, Кирилл! — улыбнулась Юля. — А ты продолжай, не тяни резину!
Миронов вздохнул, отхлебнул из кружки и отставил ее в сторону.
— А потом Коровин оборзел, — майор брезгливо сморщился. — Жителям позволил работать в шахте три раза в неделю и только днем. А в остальное время и даже ночью там пахали бомжи, которых его люди подобрали на городских свалках. Так что, если кто помирал, на его место находили нового бродягу. Кстати, — Миронов многозначительно поднял палец, — в этих каменоломнях нашли свой последний приют несколько клиентов Воронина, как понимаете, мужчины, которых он облапошил своими проповедями. В какой-то момент они прозрели, потребовали вернуть деньги. Тут-то друг Лебедев и подсуетился.
— А я думала, они занимались реализацией золота на выезде, — разочарованно произнесла Юля.
— На этот раз ты промахнулась. У Коровина была своя сеть гонцов. Словом, все у него складывалось удачно. И тут снова объявились вы!
— Как все просто! — горько улыбнулась Юля. — Не свались в тех местах самолет, никто ничего бы не узнал, но и Максим остался бы в живых!
— Насчет «ничего не узнал» ты не права! Сотрудники управления экономической безопасности почти вышли на след! Коровин вконец обнаглел. Если раньше золото у него скупали проверенные перекупщики и оно расходилось в основном в бывших союзных республиках на Кавказе и в Средней Азии, то в последний год он сам занялся реализацией. На нашем рынке вдруг всплыло золото, которое, как показали экспертизы, не добывалось ни на одном легальном прииске. Но, как понимаете, сколько веревочке ни виться… Сначала задержали одного клиента — стоматолога, затем другого, уже ювелира. И про шахту вспомнили, и результаты проб нашлись. Готовилась масштабная операция с закупкой золота доверенными людьми. Только вы, как всегда, опередили! Тебе, Никита, горячий привет от майора Деревягина из ОБЭП. Боюсь, ты опять его крепко обидел. Но, — Миронов поднял палец и обвел взглядом притихших Юлю и Никиту, — все, что я сказал сейчас, не для прессы! Если что-то просочится, если подставите меня, убью и в лесу закопаю!
— Кирилл, ты обалдел? — Юля сделала круглые глаза. — Так уж и убьешь?
— Да ладно! — улыбнулся майор. — Надо больно! Живите пока! Но сдадите меня — помощи больше не ждите!
— Помощи? — усмехнулся Никита. — Да чтоб я еще рукой пошевелил! — и покосился на Юлю. — Зарок мы дали: сидеть тихо, дышать в тряпочку, и ни-ни! Пусть полиция своими делами занимается, мы — своими! Правда, Юля?
— Правда! — абсолютно искренне ответила она. — Я Валерке пообещала вести себя как мышка! — и вздохнула. — Пора вроде за ум взяться?
Миронов окинул их внимательным взглядом. Похоже, прикалываются? Но Юля и Никита смотрели на него столь чистыми и наивными глазами, что заподозрить их в дурных помыслах было просто невозможно. Он помолчал. Чувство справедливости, вцепившись в горло профессиональной этике, одержало верх и, усевшись на хладный труп, победоносно оскалило зубы.
— Ребята, надо отдать вам должное, без вас никто ничего бы не понял! — торжественно произнес он. — Именно вы распутали это дело! И убийство Максима в первую очередь, и старика Милехина, ну и, надо сказать, Завадский тоже не без вашей помощи загремит на нары, не говоря уже о Воронине и его компании!
— Ты знал все-таки о Завадском? — быстро спросила Юля. — Но им же занималась ФСБ?
— Ну, скажем так, мы работали в тесном контакте, — ухмыльнулся майор.
— Конспиратор! — прошипела Юля. — А как врал, и даже уши не краснели!
— С кем поведешься, от того и наберешься! — лихо отбил шайбу Миронов и неожиданно продекламировал: — Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам!
— Ого! — вытаращила глаза Юля. — Мы еще «Гамлета» успеваем читать?
— Обижаете, Юлия Владимировна, ох, обижаете! — притворно тяжело вздохнул майор и не выдержал, расплылся в улыбке. — Но честно скажите, как вам удается одним махом семерых побивахом? Опытом поделитесь?
Никита и Юля переглянулись и в один голос ответили:
— Еще чего!
А Юля добавила:
— Тебя учить — только портить!
Улыбка на губах Кирилла моментально исчезла. Ну что за несносная девица! Испортила все торжество момента!
— Что ж, — сказала Юля, словно не заметив его раздражения, — пожалуй, я пойду. Вечером приезжает муж. Надо встретить его во всеоружии! Никита, ты идешь?
— Иду, конечно, — ответил тот. — Надо ж посмотреть машину. Ты в салон?
И вдруг протянул руку через стол и хлопнул Кирилла по плечу:
— Не журись, майор! Ты ведь лучший в мире опер! А мы, если что…
— Вот только не надо «если что»! — вскинулся Миронов, а лицо его покраснело от злости. — Валите! И чтоб я вас никогда близко не видел!
— Слушаюсь! — вытянул руки по швам Никита, и, не будь он в сандалиях, щелкнул бы, наверно, каблуками. — До встречи, Кирилл! — И заметив, как сердито блеснули глаза майора, прижал руку к сердцу: — Исключительно за рюмкой коньяка! Новую машину ведь обмыть надо!
— Обмоем! — вяло ответил Миронов и посмотрел в кружку.
В остатках пива плавала муха и, отчаянно барахтаясь, старалась дотянуться мохнатыми лапками до стенок стеклянной тюрьмы. Майор скривился и выплеснул пиво на траву.
«Ну и пусть прикалываются! — мрачно подумал он, глядя, как муха дрыгает лапками и пытается расправить слипшиеся крылья. — Тоже мне, умники! Где б они были, если б не я!»
Генерал Бабушкин с удовлетворением дочитал доклад и посмотрел на своих подчиненных, застывших на своих местах в ожидании очередной взбучки.
— Ну что, — задумчиво сказал он, — хоть и опростоволосились слегка, но все равно молодцы!
У подчиненных отлегло от сердца. Они расслабленно откинулись на спинки кресел и даже заулыбались.
— Значит, все-таки хохлы? — задумчиво сказал Бабушкин, глядя в досье Завадского.
— Вернее, их западные координаторы, — подтвердил Саблин.
Его лицо было серьезным, но в глазах пряталось плохо скрываемое торжество.
— Незавидная судьба! — хмыкнул Бабушкин. — Французский легион, Приднестровье, Чечня, Югославия, Южная Осетия… Везде отметился! Русский парень, но как ему промыли мозги!
— Это все девяностые! Потерянное поколение! — вздохнул Саблин. — Ни идеи, ни денег. А парень он крепкий: дзюдо, лыжи… И мозги неплохие достались. Родители его в Спитаке жили, строили там электростанцию. Погибли во время землетрясения. Вот и остался без руля и ветрил! Жаль, конечно, но на нем столько грехов, что вряд ли все отмолит на зоне!
— Потерянное поколение? — поморщился генерал. — Вы вон с Глызиным не потерялись!
— Нам больше повезло! — Саблин бросил быстрый взгляд на Глызина и едва заметно подмигнул ему. — Хорошие наставники были!
— Ладно, ладно! — скептически хмыкнул Бабушкин и потер пальцами виски. — Лучше скажи: что там со Шмелевым? Будем использовать его дальше?
Саблин помедлил с ответом.
— Я считаю это нецелесообразным! — твердо произнес он. — Он, бесспорно, умен, наблюдателен, по-хорошему агрессивен и способен в экстренных ситуациях действовать крайне нестандартно. Но Шмелев при этом обладает серьезным недостатком — у него авантюрный характер. Для серьезной работы это существенная помеха.
— Значит — нет?
— Определенно — нет!
Бабушкин еще раз взглянул в досье Завадского и с шумом захлопнул папку.
— Ну, на нет и суда нет! — весело сказал он. — Пойдем-ка по домам, ребятушки! Ведь сегодня — выходной!
Психотерапевт Иван Кравцов сидел у окна в мягком плюшевом кресле. Из открытой форточки доносился уличный гул; дерзкий весенний ветер трепал занавеску и нагло гулял по комнате, выдувая уютное тепло. Джек (так его величали друзья в честь персонажа книги про доктора Джекила и мистера Хайда) чувствовал легкий озноб, но не предпринимал попыток закрыть окно. Ведь тогда он снова окажется в тишине — изматывающей, ужасающей тишине, от которой так отчаянно бежал.
Джек не видел окружающий мир уже месяц. Целая вечность без цвета, без света, без смысла. Две операции, обследования, бессонные ночи и попытки удержать ускользающую надежду — и все это для того, чтобы услышать окончательный приговор: «На данный момент вернуть зрение не представляется возможным». Сегодня в клинике ему озвучили неутешительные результаты лечения и предоставили адреса реабилитационных центров для инвалидов по зрению. Он вежливо поблагодарил врачей, приехал домой на такси, поднялся в квартиру и, пройдя в гостиную, сел у окна.
Странное оцепенение охватило его. Он перестал ориентироваться во времени, не замечая, как минуты превращались в часы, как день сменился вечером, а вечер — ночью. Стих суетливый шум за окном. В комнате стало совсем холодно.
Джек думал о том, что с детства он стремился к независимости. Ванечка Кравцов был единственным ребенком в семье, однако излишней опеки не терпел абсолютно. Едва научившись говорить, дал понять родителям, что предпочитает полагаться на свой вкус и принимать собственные решения. Родители Вани были мудры, к тому же единственный сын проявлял удивительное для своего возраста здравомыслие. Ни отец, ни мать не противились ранней самостоятельности ребенка. А тот, в свою очередь, ценил оказанное ему доверие и не злоупотреблял им. Даже в выпускном классе, когда родители всерьез озаботились выбором его будущей профессии, он не чувствовал никакого давления с их стороны. Родственники по маминой линии являлись врачами, а дедушка был известнейшим в стране нейрохирургом. И хотя отец отношения к медицине не имел, он явно был не против, чтобы сын развивался в этом направлении.
Ожесточенных споров в семье не велось. Варианты дальнейшего обучения обсуждались после ужина, тихо и спокойно, с аргументами «за» и «против». Ваня внимательно слушал, озвучивал свои желания и опасения и получал развернутые ответы. В итоге он принял взвешенное решение и, окончив школу, поступил в мединститут на факультет психологии.
Ему всегда нравилось изучать людей и мотивы их поступков, он умел докопаться до истинных причин их поведения. Выбранная специальность предоставляла Джеку широкие возможности для совершенствования таких навыков. За время учебы он не пропустил ни одной лекции, штудируя дополнительные материалы и посещая научные семинары. К последнему курсу некоторые предметы студент Кравцов знал лучше иных преподавателей.
Умение видеть то, чего не видит большинство людей, позволяло ему ощущать себя если не избранным, то хотя бы не частью толпы. Даже в компании близких друзей Джек всегда оставался своеобразной темной лошадкой, чьи помыслы крайне сложно угадать. Он никогда не откровенничал, рассказывал о себе ровно столько, сколько нужно для поддержания в товарищах чувства доверия и сопричастности. Они замечали его уловки, однако не делали из этого проблем. Джеку вообще повезло с приятелями. Они принимали друг друга со всеми особенностями и недостатками, не пытались никого переделывать под себя. Им было весело и интересно вместе. Компания образовалась в средних классах школы и не распадалась долгие годы. Все было хорошо до недавнего времени…
Когда случился тот самый поворотный момент, запустивший механизм распада? Не тогда ли, когда Глеб, терзаемый сомнениями, все-таки начал пятый круг? Захватывающий, прекрасный, злополучный пятый круг…
Еще в школе они придумали игру, которая стала их общей тайной. Суть игры заключалась в том, что каждый из четверых по очереди озвучивал свое желание. Товарищи должны помочь осуществить его любой ценой, какова бы она ни была. Первый круг состоял из простых желаний. Со временем они становились все циничней и изощренней. После четвертого круга Глеб решил выйти из игры. В компании он был самым впечатлительным. Джеку нравились эксперименты и адреналин, Макс не любил ничего усложнять, а Елизавета легко контролировала свои эмоции. Джек переживал за Глеба и подозревал, что его склонность к рефлексии еще сыграет злую шутку. Так и произошло.
Последние пару лет Джек грезил идеей внушить человеку искусственную амнезию. Его всегда манили эксперименты над разумом, но в силу объективных причин разгуляться не получалось. Те немногие пациенты, которые соглашались на гипноз, преследовали цели незамысловатые и предельно конкретные, например, перестать бояться сексуальных неудач. С такими задачами психотерапевт Кравцов справлялся легко и без энтузиазма. Ему хотелось большего.
Чуть меньше года назад идея о собственном эксперименте переросла в намерение. Обстоятельства сложились самым благоприятным образом: Глеб, Макс и Елизавета уже реализовали свои желания. Джек имел право завершить пятый круг. И он не замедлил своим правом воспользоваться.
Они нашли подходящую жертву. Подготовили квартиру, куда предполагалось поселить лишенного памяти подопытного, чтобы Джеку было удобно за ним наблюдать. Все было предусмотрено и перепроверено сотню раз и прошло бы без сучка без задоринки, если бы не внезапное вмешательство Глеба.
Он тогда переживал не лучший период в жизни — родной брат погиб, жена сбежала, отношения с друзьями накалились. Но даже проницательный Джек не мог предположить, насколько сильна депрессия Глеба. Так сильна, что в его голове родилась абсолютно дикая мысль — добровольно отказаться от своего прошлого. Глеб не желал помнить ни единого события прежней жизни. Он хотел умереть — немедленно и безвозвратно. Джек понимал, что если ответит Глебу отказом, тот наложит на себя руки. И Кравцов согласился.
К чему лукавить — это был волнующий опыт. Пожалуй, столь сильных эмоций психотерапевт Кравцов не испытывал ни разу. Одно дело ставить эксперимент над незнакомцем и совсем другое — перекраивать близкого человека, создавая новую личность. Жаль, что эта новая личность недолго находилась под его наблюдением, предпочтя свободу и сбежав от своего создателя. Джек утешился быстро, понимая: рано или поздно память к Глебу вернется, и он появится на горизонте. А чтобы ожидание блудного друга не было унылым, эксперимент по внушению амнезии можно повторить с кем-то другим[1].
Джек поежился от холода и усмехнулся: теперь ему сложно даже приготовить себе завтрак, а уж об играх с чужим сознанием речь вообще не идет. Вот так живешь, наслаждаясь каждым моментом настоящего, строишь планы, возбуждаешься от собственной дерзости и вдруг в один миг теряешь все, что принадлежало тебе по праву. Нелепое ранение глазного яблока — такая мелочь для современной медицины. Джек переживал, но ни на секунду не допускал мысли, что навсегда останется слепым. Заставлял себя рассуждать здраво и не впадать в отчаяние. Это было трудно, но у него просто не оставалось другого выхода. В критических ситуациях самое опасное — поддаться эмоциям. Только дай слабину — и защитные барьеры, спасающие от безумия, рухнут ко всем чертям. Джек не мог так рисковать.
В сотый раз мысленно прокручивал утренний разговор с врачом и никак не мог поверить в то, что ничего нельзя изменить, что по-прежнему никогда не будет и отныне ему предстоит жить в темноте. Помилуйте, да какая же это жизнь? Даже если он научится ориентироваться в пространстве и самостоятельно обеспечивать себя необходимым, есть ли смысл в таком существовании?
К горлу подступила тошнота, и Джеку понадобились усилия, чтобы справиться с приступом. Психосоматика, чтоб ее… Мозг не в состоянии переварить ситуацию, и организм реагирует соответствующе. Вот так проблюешься на пол и даже убраться не сможешь. Макс предлагал остаться у него, но Джек настоял на возвращении домой. Устал жить в гостях и чувствовать на себе сочувствующие взгляды друга, его жены, даже их нелепой собаки, которая ни разу не гавкнула на незнакомца. Вероятно, не посчитала слепого угрозой.
Вопреки протестам Макса, несколько дней назад Джек перебрался в свою квартиру. В бытовом плане стало труднее, зато отпала необходимость притворяться. В присутствии Макса Джек изображал оптимистичную стойкость, расходуя на это много душевных сил. Не то чтобы Кравцов стеснялся проявлений слабости, нет. Просто пока он не встретил человека, которому бы захотел довериться. Тот же Макс — верный друг, но понять определенные вещи не в состоянии. Объяснять ему природу своих страхов и сомнений занятие энергозатратное и пустое. Они мыслят разными категориями.
В компании ближе всех по духу ему была Елизавета, покуда не поддалась неизбежной женской слабости. Это ж надо — столько лет спокойно дружить и ни с того ни с сего влюбиться. Стремление к сильным впечатлениям Джек не осуждал. Захотелось страсти — пожалуйста, выбери кого-то на стороне да развлекись. Но зачем поганить устоявшиеся отношения? Еще недавно незрелый поступок подруги, как и некоторые другие события, всерьез огорчали Ивана. Сейчас же воспоминания почти не вызывали эмоций, проносясь подвижным фоном мимо одной стабильной мысли.
Зрение никогда не восстановится.
Зрение. Никогда. Не восстановится.
Джек ощущал себя лежащим на операционном столе пациентом, которому вскрыли грудную клетку. По какой-то причине он остается в сознании и внимательно следит за происходящим. Боли нет. Лишь леденящий ужас от представшей глазам картины. Собственное сердце — обнаженное, красное, скользкое — пульсирует в нескольких сантиметрах от лица. И столь омерзительно прекрасно это зрелище, и столь тошнотворно чарующ запах крови, что хочется или закрыть рану руками, или вырвать чертово сердце… Только бы не чувствовать. Не мыслить. Не осознавать весь этот кошмар.
Джек вздрогнул, когда раздался звонок мобильного. Все еще пребывая во власти галлюцинации, он автоматически нащупал в кармане трубку и поднес к уху:
— Слушаю.
— Здорово, старик, это я. — Голос Макса звучал нарочито бодро. — Как ты там? Какие новости? Врачи сказали что-нибудь толковое?
— Не сказали.
— Почему? Ты сегодня ездил в клинику? Ты в порядке?
Джек сделал глубокий вдох, унимая внезапное раздражение. Говорить не хотелось. Однако, если не успокоить приятеля, тот мгновенно явится со спасательной миссией.
— Да, я в порядке. В больницу ездил, с врачом говорил. Пока ничего определенного. Результаты последней операции еще не ясны.
В трубке послышалось недовольное сопение:
— Может, мне с врачом поговорить? Что он там воду мутит? И так уже до хрена времени прошло.
— Макс, я ценю твои порывы, но сейчас они ни к чему, — как можно мягче ответил Джек. — Все идет своим чередом. Не суетись. Договорились? У меня все нормально.
— Давай я приеду, привезу продуктов. Надьку заодно прихвачу, чтобы она нормальный обед приготовила, — не унимался друг.
Джек сжал-разжал кулак, призывая самообладание.
— Спасибо. Тех продуктов, что ты привез позавчера, хватит на несколько недель. Пожалуйста, не беспокойся. Если мне что-то понадобится, я тебе позвоню.
Максим хмыкнул:
— И почему у меня такое чувство, что если я сейчас не отстану, то буду послан? Ладно, старик, больше не надоедаю. Вы, психопаты, странные ребята. Наберу тебе на неделе.
— Спасибо. — Джек с облегчением положил трубку. Несколько минут сидел неподвижно, вслушиваясь в монотонный гул автомобилей, затем решительно встал и, нащупав ручку, закрыл окно.
Если он немедленно не прекратит размышлять, то повредит рассудок. Нужно заставить себя заснуть. Завтра будет новый день. И, возможно, новые решения. Перед тем как он впал в тревожное забытье, где-то на задворках сознания промелькнула чудовищная догадка: жизнь закончена. Иван Кравцов родился, вырос и умер в возрасте тридцати трех лет…
Читайте об этом в романах Татьяны Коган «Только для посвященных» и «Мир, где все наоборот», издательство «Эксмо».