Кот (думает):

Какие все дураки! Тоже мне радость – сон ей приснился. Знаю я цену снам. Сам не ленюсь каждую ночь сниться птице, которую завтра поймаю. Лащусь к ней и сулю, что это только начало нашей прекрасной дружбы. Все это для того, чтобы увидев меня наяву, глупая птица замешкалась, силясь вспомнить, где мы встречались прежде, вопрошая себя, почему ей так мил мой облик, заранее радуясь смерти, которую обретет, оказавшись в моих когтях. А ты говоришь – богиня. Знаю я ваших богинь, не могут толком умыться и не мурлычут даже когда исполнены нежности, а все же умны как кошки и тоже всегда на охоте, даже когда сыты. Вот и думай теперь, сладко ли живется тем, кого они заприметили и записали в любимцы; впрочем, ты все равно не поймешь, лучше мне промолчать.

Елена (говорит шепотом, взволнованно):

– Котик мой милый, послушай, на девяти кораблях прибыли гости. Их предводитель прекрасен как закат, пылающий перед прозревшим слепцом, как первый глоток воды после жаркого дня, как сон выздоравливающего ребенка, как вечная юность, которую боги даруют своим любимцам. И если бы мне велели вот прямо сейчас выбирать между полной чашей нектара и его поцелуем, взяла бы прикосновение губ, не колеблясь, и не жалела бы никогда, даже став древней старухой, пешком бредущей в Аид с котомкой, полной прохудившихся воспоминаний.

Фотокамеру нашел, когда наводил порядок в каморке наверху. Ничего выдающегося, хоть и не совсем дерьмо. Canon PowerShot G. Девятка. Несколько лет назад считалась очень даже ничего. В интернете о ней уважительно писали «полупрофессиональная». Осталось понять, кто такой этот самый «полупрофессионал», для которого предназначен подобный рабочий инструмент. Как он выглядит, чем питается, где гнездится. Забавное должно быть существо.

Пожал плечами и выкинул дурацкое объявление из головы. Ну, то есть, думал, что выкинул. А на самом деле постоянно о нем вспоминал, до самого вечера. И на следующее утро, не дожидаясь, пока сварится кофе, полез на сайт проверять, что там с объявлением про чудовище. На месте? Или уже сняли?

Оно было на месте. Более того, появилось еще на двух других сайтах, менее популярных. Когда пошел гулять, не удержался и купил четверговую рекламную газету, благо она как раз появилась во всех киосках. Рубрика «Вакансии» там крошечная, пара десятков объявлений, в лучшем случае. Однако объявление «Требуется чудовище» обнаружилось и там, самым мелким шрифтом, с экономными сокращениями: «посмен.», «опл. почасов.»

Смешно.

Больше всего не хватало воспоминаний. На них можно было бы опереться. И коротать время, перебирая их в уме, наверняка было бы интересней, чем просто разглядывать потолок, стены, пол, гладкие розовые ладони и аккуратные пальцы ног, слишком чистые для человека, который всегда ходит босиком.

«Человек, который ходит босиком» – это все, что он знал о себе наверняка. Даже лица своего не мог вообразить. Какое оно? Пытался разглядеть свои отражения в козьих глазах, но они были совсем уж крошечные.

Но, по крайней мере, понимание, что происходит, никуда не делось. Ничего не помнил, но откуда-то знал, что прежде у него была совсем другая жизнь, и потом снова будет – долгая, увлекательная, заполненная невообразимыми делами, радостями, бедами и любовью. А то, что происходит сейчас – просто игра. Похоже, довольно глупая. Интересно, зачем я в нее играю? Почему согласился? Это такая традиция? Обряд инициации? Тайное запретное удовольствие для узкого круга избранных? Способ заработать? Или просто повальная мода? Этого тоже не помнил. Просто теоретически рассуждал, что могут быть разные варианты.

Откуда взялась информация, необходимая, чтобы сочинить все эти версии, отдельный вопрос. И он, конечно, оставался без ответа.

– Извините, что вынужден вас побеспокоить, – сказал обладатель радужного зонта, усаживаясь напротив Агни.

Стул он развернул спинкой вперед, сел на него верхом, как ребенок на деревянного коня, и от этого сразу стал каким-то простым, понятным, почти уютным, почти своим, словно были знакомы много лет, потом долго не виделись, но знали, что рано или поздно это случится, даже загадывали, где и когда, но оба не угадали, потому что в кафе – это как-то уж слишком банально, но не притворяться же из-за этого, будто мы незнакомы… Тьфу ты!

«Тьфу ты! – подумала Агни. И даже головой помотала, отгоняя наваждение. – Мы действительно незнакомы, эй! Побочный эффект почти-волшебных пилюль, о котором так долго говорили добрые доктора, наконец-то дает о себе знать, поздравляю, дорогая».

– С вашей точки зрения, мое поведение неуместно, поскольку мы незнакомы, – сказал мужчина с зонтом. – Однако с моей точки зрения, мы с вами почти родственники, поэтому я позволил себе вот так внезапно появиться в вашей жизни. В свое оправдание могу сказать, что тщательно выбирал момент, когда вы будете свободны от дел и в относительно неплохом настроении…

Он бы, наверное, еще говорил и говорил, но Агни решительно положила конец этому путаному монологу. Спросила:

– Как это – «почти родственники»?

– Мой брат влюблен в вас много лет. И так часто о вас говорил, что мне постепенно начало казаться, будто вы член нашей семьи.

Агни растерянно моргнула. Ничего себе новости. Это что же за тайный поклонник такой выискался. И какого черта молчал – например, пятнадцать лет назад, когда рассталась с Бьярни, а Мишку еще не встретила, и чувствовала себя самой страшной, старой, несчастной и никому не нужной коровой на земле. Лишнее признание в любви тогда явно не повредило бы, что ж он, балбес, скрывался? Или «много лет» – это меньше пятнадцати? Поди разбери, как люди считают.

Спросила:

– Много лет – это сколько?

Человек с зонтом пожал плечами.

– Боюсь оказаться неточным. Но что-то около тридцати.

Даже присвистнула.

– Ого! Ничего себе. Тридцать лет назад я еще в школу ходила.

– Ну да, – невозмутимо кивнул незнакомец. – Примерно с тех самых пор. Но дело не в этом. А в том, что мой брат просил передать: он раскаивается, что причинил вам так много беспокойства своей любовью. И…

– Вы меня с кем-то перепутали, – сказала Агни. – Вот уж чем-чем, а любовью мне никто особо не досаждал. А когда все-таки досаждали, поклонники были совсем не тайные. Такие явные, что вспомнить страшно… – и, не договорив, махнула рукой и приветливо улыбнулась, как бы приглашая человека с зонтом вместе с ней посмеяться над своей ошибкой.

Но он печально покачал головой.

– Не перепутал. Просто не с того начал. Очень трудно говорить с людьми о подобных вещах наяву. Но выбора у меня нет, я обещал. Понимаете, основная сложность состоит в том, что мой брат – ваша смерть.

– Что?!

– Ваша смерть – мой брат, – спокойно и серьезно повторил он, зачем-то поменяв слова местами. Для пущей убедительности, что ли?

«Надо же, псих», – удивленно подумала Агни.

Почти обрадовалась, потому что к ней еще ни разу в жизни не приставали ни психи, ни маньяки, ни какие-нибудь безобидные кришнаиты или, скажем, свидетели Иеговы. Даже настырные городские попрошайки обходили ее стороной, а это уже ни в какие ворота, впору удивляться: «Что со мной не так?»

Внимательно посмотрела на «психа» и с сожалением отмела эту версию. Такой смущенный и одновременно насмешливый взгляд может быть только у совершенно нормального человека, прекрасно осознающего абсурдность своего поведения. Но по какой-то причине не желающего немедленно прекратить.

– Розыгрыш, – уверенно сказал она вслух. – Или какой-то хитрый социальный эксперимент с психологическим уклоном? Или вы просто в карты продули на желание? Со мной такое тоже один раз было, пришлось целоваться с первым попавшимся прохожим. Он пах колбасой и был приятно удивлен. Вам повезло больше: я тоже удивлена, зато колбасой не пахну.

– Что ж, по крайней мере, вы от меня не убежали, – философски заметил человек с зонтом. – Уже неплохо. Розыгрыш, так розыгрыш, пусть. Мое дело – передать, что велено. А поверите вы мне или нет, это уже не моя ответственность. Я его сразу предупредил.

– Кого – его?

– Брата, – терпеливо объяснил тот. – Своего брата, который, по стечению обстоятельств, является вашей смертью. И просил передать, что очень вас любит. Поэтому часто подходил к вам слишком близко. Непозволительно близко, я бы сказал.

«Надо же, а ведь угадал, – невольно подумала Агни. – Слишком часто, непозволительно близко, святая правда. Написали бы все это о ком-нибудь в книжке, решила бы – не верю, перебор. Шесть автомобильных аварий – для человека, который не водит машину, действительно многовато. И ладно бы только это. Один сошедший с рельсов трамвай, две перевернувшихся лодки, четыре серьезных отравления; несерьезные даже считать не станем. Первая и последняя в жизни поездка в Израиль была отмечена счастливым опозданием на встречу в кафе, которое взорвали ровно за три минуты до моего прихода. И через десять минут после того, как я должна была туда войти, если бы не заблудилась. Шаровая молния, влетевшая в форточку, бревна и кирпичи, исправно валившиеся откуда-то сверху в опасной близости от моей головы, три падения с разных лестниц, во всех случаях легко отделалась, но сам факт! И, до кучи, два ревнивых любовника, один с ножом, второй – так, но задушить вполне мог бы, чудом, на самом деле, просто чудом тогда сбежала. А когда единственный раз за всю командировку в Москве спустилась в метро, меня сразу же толкнули прямо под приближающийся поезд, слава богу, какой-то дядька подхватил, удержал; знакомые москвичи потом говорили: у нас такого не бывает, ты что! Но со мной, получается, еще и не такое бывает… И не будем вспоминать о больницах и диагнозах. Только этого мне не хватало – сейчас о них вспоминать».

– Брат, собственно, до сих пор в вас влюблен, и вряд ли это изменится, – говорил, меж тем, человек с зонтом. – Но когда вы выходили из клиники, он увидел ваше лицо. И до него стало доходить, что он натворил.

Дальше Агни почти не слушала. В ушах у нее звенело, лицо пылало, а сердце колотилось, как бешеное, причем где-то во лбу. И одновременно внизу живота.

Розыгрыш окончательно перестал быть безобидным, вот в чем штука.

– Это удар ниже пояса, – наконец сказала она. – Даже у меня дома никто не знает про клинику. Ну ладно, предположим, вы видели, как я оттуда выходила. И какое у меня было лицо. Ну и что с того? Какое вам дело?

– Я вас не видел, – мягко сказал человек с радужным зонтом. – Это он видел.

– Кто – он?

– Мой брат. Он в тот день совсем близко к вам подошел. Вернулся домой в совершенно ужасном состоянии. Плакал – впервые, кстати, на моей памяти, я думал, он вообще не умеет. Вспоминал, как влюбился в вас из-за ваших стихов…

– Господи, из-за каких стихов?! Я их не писала никогда!

Сказала и тут же поняла, что соврала. Потому что, конечно же, писала. В юности, когда вообще все пишут. В пятнадцать лет. Или в шестнадцать. Но в семнадцать совершенно точно уже не писала, поэтому не считается, можно забыть и больше не вспоминать.

Но все-таки покраснела до ушей.

– Извините. Писали. Брат мне их читал, но я почти ничего не запомнил…

Какое облегчение.

– …кроме одной строчки…

Мама!

– …да и ту неточно. Что-то вроде «Любовь моей жизни – Смерть, джентльмен под черным зонтом»…

ААААААААААА!

Чуть не заорала вслух, чтобы он заткнулся. Но не успела. Незнакомец сказал:

– А дальше не помню. Извините, если я вас смутил. Я этого не хотел. И, кстати, я не думаю, что вам должно быть стыдно. Многие люди в этом возрасте пишут стихи, ничего ужасного тут нет. Нормальный этап развития личности. А ваши юношеские стихи оказались достаточно хороши, чтобы зацепить моего брата. Он, на мой взгляд, чересчур прямолинеен; смерти, впрочем, иначе и нельзя. Он поверил написанному и подумал, вы действительно в него влюблены. К тому же, его никогда прежде не называли «джентльменом». В общем, он был чрезвычайно польщен. И, как это часто случается, влюбился в ответ на ваше чувство, которого, как я догадываюсь, не было. Были только красиво сложенные слова.

– Я не понимаю, – сказала Агни, уставившись в стол. – Я совершенно не понимаю, откуда вы можете это знать – ну, про джентльмена с черным зонтом. Я вообще никому свои стихи не показывала, даже лучшей подруге. Даже маме… Ох, тем более, маме! Она у меня работала редактором в издательстве. И довольно рано объяснила мне, что такое плохо. Очень доходчиво. Правда, что такое хорошо, так и осталось тайной. Но такие вещи от мамы и не узнаешь. Вообще наверное ни от кого. Впрочем, неважно. Все это совершенно неважно, кроме одного: откуда вы могли узнать про мои стихи?

– Говорю же, от брата, – вздохнул человек с зонтом. – Я отдаю себе отчет, что мои ответы звучат довольно однообразно, но не хочу говорить вам ничего, кроме правды. И так непростая тема, а если я еще врать начну…

– От брата, значит, – мрачно повторила она. – От брата, который каким-то образом является моей смертью. Ладно, договорились. Предположим. Никогда не думала, что у каждого человека своя отдельная смерть. По идее, смерть должна быть одна на всех. Нет?

– Ну что вы. Не одна на всех. С подобным объемом работы никто не справится. Но, конечно, и не по одной на каждого человека, так на всех смертей не напасешься. Одна смерть на, скажем так, достаточно большую группу людей. Нагрузка распределена более-менее равномерно, с учетом способностей и предпочтений каждого работника. Кстати, вам следует знать, что мой брат – легкая смерть. Он очень просил вам это сказать. Хочет, чтобы вы его не боялись. Потому что рано или поздно вам все-таки придется с ним встретиться, как бы он ни оттягивал этот момент. Всем людям однажды приходится.

– Я начинаю хотеть вам поверить, – мрачно сказала Агни. – И даже не знаю, что хуже – эта моя слабость, или тот факт, что вы, скорее всего, просто побочный эффект таблеток. Галлюцинация, обещанная мне добрыми докторами. Они, кстати, тоже говорили, что не надо бояться. Это становится практически девизом моей жизни.

– Я не галлюцинация, – мягко возразил мужчина с зонтом. – И все, что я говорю, правда. Доказать я этого, разумеется, не могу, просто хочу вас успокоить. Мой брат твердо решил больше не докучать вам своим присутствием, как бы трудно ему ни было сохранять безопасную для вас дистанцию. Обещал продержаться еще хотя бы лет тридцать – как минимум. Может быть, больше. Как пойдет.

Тридцать лет, подумать только! Ей, с недавних пор не уверенной, что проживет еще хотя бы год, обещают тридцать лет жизни. Не врач, конечно, а какой-то проходимец с дурацким радужным зонтом. Но лучше уж он, чем вообще никто. Утопающий хватается не только за соломинку, но и за ее тень. И даже за саму мысль о возможности существования соломинки, если не прямо здесь, то где-нибудь на другом краю Вселенной должна она быть. Должна!

– Думаете, его обещанию можно доверять? – наконец спросила Агни.

– Безусловно, – серьезно сказал человек с зонтом. – Мой брат редко что-то обещает, зато всегда держит слово. А в данном случае, он сразу перешел от слов к делу.

– Это как?

– Забрал мои лучшие платья и умотал куда-то на юг к морю. Сказал, будет там развлекаться вовсю, кружить головы заскучавшим курортникам, пугать уставших от жизни, успокаивать уставших от страха. Отличный способ отвлечься, как по мне…

– Что?! Какие платья? Почему платья? И почему ваш брат?..

– Да, понимаю, – улыбнулся ее собеседник. – Вас вводит в заблуждение мой облик. Сейчас я выгляжу как мужчина, и «братом» обычно называют мужчину, а мужчины носят платья только в, скажем так, специфических обстоятельствах. Но я, разумеется, не мужчина. И не женщина. А просто сон. Правда, сейчас вы видите меня наяву, но сути это не меняет.

– Сон?!

– Ну сами подумайте, кто еще может быть родным братом смерти?

Агни открыла было рот, чтобы спросить: «Так вы поэтому взяли с собой цветной зонт? Чтобы я опознала цитату?» Но почему-то промолчала. А незнакомец встал со стула, расправил пальто, отвесил ни к чему не обязывающий полупоклон и сказал:

– Верить мне совершенно не обязательно. Но это в ваших интересах.

А потом вышел из кафе, да так быстро, что Агни даже кивнуть на прощание не успела.

– Вы зонт забыли, – наконец сказала она.

Еще немного помедлила, взяла разноцветный зонт и вышла на улицу – как бы в надежде догнать незнакомца. Хотя ясно было, что не догонит. Некого догонять.

Но все равно минут десять топталась у входа в кафе, смотрела по сторонам – вдруг вспомнит и вернется? Стояла, пока не начал накрапывать холодный осенний дождь, в возможность которого так трудно было поверить всего час назад, когда выходила из дома.

Тогда Агни раскрыла зонт и неторопливо пошла по улице, сама толком не зная, куда. Лишь бы идти.

– Ладно, бог с ней, с диссертацией, – сказала Эва. – Прорвемся как-нибудь. Не сейчас, так потом. В конце концов, не жизнью рискую. Все это ерунда. А знаешь что не ерунда? Щуся мне жалко ужасно. В сказку он, видите ли, захотел. В легенду! Мифом решил стать – ишь какой хитрый! Дурак дураком, а лучше всяких умников понимал, что по-настоящему важно, а что – суета сует. Молодец, правда?

Улыбнулся ей через силу, потому что лучше так, чем не улыбаться вовсе.

– Правда, правда.

– И хоть бы одна сволочь чего-нибудь о нем сочинила, – вздохнула Эва. – Да хоть анекдот, как про Чапаева с Петькой, уже хлеб. Про самого Махно еще худо-бедно придумывают, хотя очень мало. Даже удивительно, такой персонаж, сам бог велел… А про Щуся вообще молчок. А ведь такая колоритная фигура! Бескозырка, кудри, борьба джиу-джитсу, конь в жемчугах. Иван-дурак рыдает от зависти. Он еще и пингвинов видел, представляешь?

– Откуда в Гуляй-Поле пингвины?

– В Гуляй-Поле он пингвинами хвастался. А видел их раньше, когда на флоте служил. Если не врал, конечно. С другой стороны, откуда бы еще деревенский хлопец мог узнать о пингвинах? Интернетиков-то не было, и даже телевизор еще не изобрели… Ай, неважно. Я не о том хотела. Слушай, пап…

И замолчала. Пошла к плите, где варился суп, сняла крышку, долго рассматривала содержимое кастрюли. Словно в рецепте было написано: «Добавить внимательный взгляд, варить до готовности». Наконец сказала:

– А может, ты и сочинишь?

– Сочиню – что?

– Как – что? Сказки про атамана Щуся. Настоящие. Такие, какими они могли бы быть если бы появились вот прямо тогда, в начале двадцатых. В том виде, к какому они в итоге пришли бы, постепенно расползаясь по селам. Чтобы любой фольклорист, прочитав, схватился за голову: «Надо же, как я такую тему проглядел?!» Все как мы любим. Никто кроме тебя так не сумеет. А тебе только повод дай.

– Только чур выезжаем прямо сейчас, а не в пять утра, как ты любишь, – строго говорит Тома.

– Ну так отлично. Чем раньше приедем, тем больше шансов, что Янкины бегемоты не сожрут нас прямо на пороге, а дождутся, пока мы откроем консервы.

– Это сколько же они голодные сидят?

– У Янки самолет был в полдень. Значит, часов с десяти утра. Правда, у них еще полная миска сушки…

– Одна миска сушки на четверых? Какой ужас! – драматически восклицает Тома. – Если бы не я, бедные звери голодали бы целые сутки?! Ну вы и живодеры.

– Зато теперь все спасены, – улыбаюсь я. – За дело взялся супергерой, способный гнать всю ночь напролет. Такова сила кошачьей молитвы.

Я говорю:

– Не беспокойся. Я никуда не уйду и буду с тобой говорить. Что? Ну конечно, мне можно верить. Да, раньше было нельзя, а теперь стало можно, прикинь. Все меняется, и я – тоже. С чего бы мне быть исключением? Правда, правда. Спи.

Улыбается:

– Вот кто бы сказал, что однажды я буду спать с тобой. Хотя бы так, в буквальном смысле, без дополнительного подтекста. Впрочем, лиха беда начало, мы еще поглядим.

Это хорошо, что улыбается. Добрый знак. Дорога будет легкой.

Я лежу на спине, смотрю в потолок, взгляд мой младенчески мутен и светел: сухо, тепло, живу.

– Это вообще нормально? – шепотом спросила Роза.

– Если ты имеешь в виду, все ли у нас так одеваются, то нет, – невозмутимо ответствовала Рута. – А если хочешь спросить: «Это вообще нормально, что по городу бродит псих?» – то да, нормально. Психов у нас тут не то чтобы много, но хватает. Не жалуемся.

Руту одолевали противоречивые чувства. С одной стороны, ей хотелось, чтобы Розе понравился город. И чтобы она сама – сама, а не после долгих уговоров! – захотела остаться тут подольше. И тогда можно будет ответить: «Почему нет, конечно можно, оставайся». Потому что нет смысла делать человеку подарок, о котором он никогда не мечтал, просто в расчете, что – ну а вдруг понравится и когда-нибудь пригодится. Подарок, о котором не просили, это просто хлам. А превращать в хлам свой город Рута совсем не хотела. Поэтому набралась терпения и ничего не предлагала, только показывала и рассказывала, практически не умолкая.

С другой стороны, ей все время хотелось дразнить Розу, удивлять ее, смешить и даже немножко пугать – просто чтобы растормошить. Роза всегда такая была, мечтательная тихоня, самим фактом своего существования провоцирующая окружающих на розыгрыши, насмешки, подвиги и просто хулиганства – ей назло, во имя ее.

Как есть муза.

Одно из первых воспоминаний: пришел на кухню, где сидели родители, спросил: «А когда у меня будет старший брат?» Мама вдруг жалобно скривилась и заплакала, а отец начал что-то объяснять про разницу между старшими и младшими и про время, которое идет только в одну сторону. Объяснений, конечно, не понял, а потому почти не запомнил. Зато мамины слезы запомнил на всю жизнь: прежде не видел, чтобы взрослые плакали. Поэтому больше никогда разговоров о старшем брате с родителями не заводил.

Девочку Нора заметила, когда проходила мимо школы. Из-за ворот как раз выскочила целая стайка девочек лет восьми-девяти, с яркими рюкзачками, в разноцветных сапожках, пестрых куртках нараспашку, все с непокрытыми головами по случаю необыкновенно теплого январского дня. Только одна в белой вязаной шапке с помпоном, натянутой по самые брови, насупленные как-то совершенно по-взрослому, озабоченно и устало. В отличие от подружек, она не смеялась, не размахивала руками, не тараторила со скоростью сто миллиардов слов в секунду, не подпрыгивала, а просто шла рядом с остальными до светофора, где вся компания свернула направо, к автобусной остановке, а тихоня в шапке осталась ждать зеленый свет.

Норе тоже нужно было перейти улицу, сейчас почти пустую; в другой день перебежала бы, не дожидаясь, пока светофор соизволит заменить красного человечка зеленым, но из-за девочки остановилась – просто чтобы не подавать дурной пример. Стояла, ждала. Девочка тоже ждала, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Исподтишка косилась на Нору, вернее, на ее серебряные ботинки, которые, и правда, были прекрасны. Особенно с точки зрения маленькой девочки.

Нора, в свою очередь, рассматривала девочку. Хорошенькая, как кукла. И печальная – тоже, как кукла. Авторская. Таких сейчас часто делают. Мрачные выражения кукольных мордашек символизируют, вероятно, богатую духовную жизнь. Многим, впрочем, такое игрушечное уныние нравится, а значит, пусть будет, мне не жалко, – решила Нора. А девочка – ну что девочка. Тройку наверное получила, или замечание в дневник. Нет ничего проще, чем огорчить малолетнюю школьницу, особенно если дома ее ждут строгие родители. Ох уж эти родители. Впрочем, какое мне дело.

Утра вроде сегодняшнего прекрасны, в частности, тем, что можно босиком идти в кухню, открывая по дороге одно окно за другим, чтобы впустить в дом морозный воздух и горячий солнечный свет, возиться с печью, греть воду, заваривать чай. Я не люблю есть, но пить черный чай, крепкий, горячий и сладкий – большое удовольствие. Глупо было бы себе в нем отказывать. Тем более, что браться за работу надо только через час. Или даже через полтора. Как пойдет. В шею меня никто не гонит, по утрам особенно приятно это осознавать.

– Мне тогда было тринадцать лет, – говорит Кит. – И меня внезапно пригласили на день рождения две самые красивые девчонки в классе… Нет, не о том думаешь, мне не пришлось выбирать, к кому пойти, они были сестры-близнецы и праздновали вместе. Наира и Марина. Я никак не мог решить, кто из них нравится мне больше, они же были совершенно одинаковые, смуглые, черноглазые и кудрявые, только одна с челкой, а вторая без, но тоже, знаешь, поди разбери, как лучше. Такие красивые, ты не представляешь! Впрочем, я уже тоже не особо представляю. Столько лет прошло, встречу на улице – не узнаю. Ну или узнаю, черт меня разберет. Неважно. Важно, что было тогда. Самые красивые девчонки в классе пригласили меня на день рождения. Я сперва поверить не мог. Вообще-то они пол-класса пригласили, но тогда я об этом как-то не думал. Главное, что меня тоже позвали. Я все боялся, что в последний момент именинницы передумают, скажут: «Ой, нет, знаешь, не приходи, мы тут подсчитали, что стульев на всех не хватит». Но они не передумали.

Обратно возвращалась другой дорогой, не самой прямой и короткой – просто для разнообразия. Ну и еще потому, что если в теплую майскую ночь у вас вдруг появился повод пройти через парк, а потом спуститься оттуда по пологому склону заросшего душистой травой холма, глупо его упускать. Счастье – жить так, словно любая случайно выпавшая возможность останется у тебя навсегда, и в то же время не упускать ни одной. Но хвататься за них не с паническим внутренним криком: «Сейчас или никогда!» – а просто так, от избытка сил, любопытства и энтузиазма, граничащего с жадностью. Чтобы было еще и это, и вон то, и еще, и еще – вообще все!

Это почти невозможно на самом деле. Но некоторые майские ночи словно бы специально созданы для невозможного.

И когда всего в нескольких кварталах от дома, на Бенедиктину, увидела открытый нараспашку, залитый бледным зеленоватым светом бар с лаконичной красной неоновой надписью над входом – «Bar», просто «Bar», без названия – не раздумывая туда свернула. Раньше ни за что не стала бы в одиночку соваться в незнакомую забегаловку, да еще и в ночь с пятницы на субботу, точнее в половине четвертого утра. Вряд ли там приятная обстановка и подходящая компания, в это время обычно последние клиенты пьяными по углам валяются, а сонный бармен, проклиная все на свете, пытается вызвать им такси.

Но в этом баре никто ни по каким углам не валялся, только за самым дальним столом дремал бородатый очкарик настолько интеллигентного вида, что вокруг его лысеющей головы явственно виделись очертания невидимой, но несомненно присутствующей шляпы, достаточно старомодной, чтобы не сойти за актуальный хипстерский аксессуар. И бармен был вовсе не сонный, а напротив, бодрый, словно проснулся всего пару часов назад. И красивый. Господи боже, какой же он был красивый. Как оставшаяся за дверью звездная майская ночь, только человек. С руками, ногами и головой. Возмутительно прекрасной головой, увенчанной небрежным тяжелым узлом темных волос. В том месте головы, где у нормальных людей обычно растет простая человеческая рожа, у этого гада помещались огромные лучистые глаза, бледный высокий лоб мыслителя, гордый индейский нос, высокие скулы, элегантно небритые впалые щеки и яркий чувственный рот, сложившийся, впрочем, в улыбку, настолько приветливую, что пришлось, не сходя с места, простить ему неуместную красоту, выдающийся рост, романтический загар, мускулистые руки, большую пиратскую серьгу в по-девичьи аккуратном ухе и прочие вопиющие проявления чудовищной бестактности.

– Привет, – красавчик улыбнулся еще шире. – Ну надо же, еще кто-то оказывается не спит.

Сказала, мучительно краснея, но стараясь выдержать небрежный тон завсегдатая ночных заведений:

– Если вы уже закрываетесь, то закрывайтесь спокойно. Я просто мимо шла, из любопытства заглянула.

– Я не закрываюсь, – покачал головой красивый бармен. – А напротив, смешиваю кайпиринью. И чувствую себя при этом последним дураком: пить-то ее некому. Лев спит. И вдруг вы. Так все удачно совпало. Значит кайпиринья ваша. Считайте, что выиграли приз.

И поставил перед ней запотевший от холода стакан, доверху набитый колотым льдом.

Нерешительно протянула руку и тут же почти невольно отдернула, как будто стакан мог укусить. Никогда не доверяла незнакомым блюдам и напиткам. Настолько, что порой предпочитала остаться голодной и трезвой, чем пробовать невесть что. Спросила:

– А что такое кайпиринья?

Ужасно стыдно признаваться в невежестве. Но тут само вырвалось. Все к лучшему, глупо тянуть в рот неведомое зелье, не поинтересовавшись его составом – просто чтобы произвести впечатление на красавчика за стойкой. Как будто энциклопедические знания в области прикладного коктейлестроения могут компенсировать неудачную стрижку, нос картошкой, поплывший овал лица, условно лишние по нынешним временам пятнадцать кило веса и прочие особые приметы, которые на самом деле не то чтобы всерьез мешают жить. А все же иногда обнаруживать себя в теле обычной умеренно некрасивой тетки средних лет бывает довольно досадно. Например, здесь и сейчас, когда ослепительно красивый бармен улыбается ласково и снисходительно, как внезапно обретенной младшей сестренке и горячо шепчет, склонившись к самому уху:

– Кайпиринья – это сок горьких зеленых лаймов, очень много колотого льда и кашаса. То есть, бразильская водка из сахарного тростника. Обычно в коктейль еще добавляют немного сахару, но только не я.

– А почему?

– Ну как почему. Экономлю!

Подмигнул и скорчил такую уморительную рожу, символизирующую муки скупердяйства, что она расхохоталась от неожиданности.

Красавчик тоже рассмеялся – за компанию или просто от избытка сил. Откуда у него взялся избыток в половине четвертого утра – это конечно отдельная загадка.

Отсмеявшись, объявил:

– Меня зовут Сэм. И еще Вася. Одно из имен настоящее и даже записано в паспорте. А второе – просто прозвище. Какое именно, совершенно неважно. Как больше нравится, так и называйте.

«Тогда пусть будет Вася, – решила она. – Дурацкое же имя. И хоть немного уравновесит эту невыносимую красоту. Скажешь такому: Вася, – и вроде уже вполне можно рядом стоять, даже дыхание не сбивается».

А вслух сказала:

– А я Илона. Прозвища у меня нет, и это большое упущение. Имя мне совсем не идет.

– Потому что на самом деле вы Фанни, – пожал плечами Вася-Сэм. – Это видно невооруженным глазом. Но ваши родители проморгали; впрочем, ничего удивительного, многие так ошибаются. С младенцами гораздо труднее, чем со взрослыми, их подлинные имена обычно написаны на лбах очень мелким почерком, а искусство разбирать эти письмена давным-давно утрачено.

Кивнула:

– Да, Фанни – было бы здорово. Похоже, правда мое имя. А эти красавцы – Иииилоооона! – и хоть ты тресни. Еще и папин нос мне всучили, не спрашивая согласия. И мамину фигуру. Хотя дураку понятно, что надо было наоборот. Носик у мамы был, как у сказочной принцессы. Зато папа длинный и тощий, пошла бы в него, была бы сейчас топ-моделью и горя не знала бы.

И даже не отругала себя за столь нелепую откровенность. Какая разница, на самом деле, о чем с ним говорить. Какая, к черту, разница.

– Да ну, отлично все сложилось, – улыбнулся бармен. – Стань вы топ-моделью, не гуляли бы по городу в половине четвертого утра. Потому что в шесть вам пришлось бы подниматься, три часа приводить себя в порядок, а потом ехать на съемку. И тогда вы не попробовали бы мою кайпиринью, а она нынче чертовски хороша. Не то чтобы я набивал себе цену, дорогая Фанни. Но именно сегодня вечером в моем баре внезапно обнаружилась лучшая кашаса в этом полушарии.

– В Северном?

– В Северном. И в Восточном заодно. По моим сведениям, ближайшая родственница этой бутылки стоит сейчас на полке в кладовой, где-нибудь в окрестностях Форталезы.

– Какой еще Форталезы?

– Форталеза – это город в Бразилии, – терпеливо объяснил Вася. Ну или Сэм. И заговорщическим шепотом добавил: – Но не в самой Форталезе, Фанни! А, скажем, где-нибудь в ста километрах езды от нее. Или даже в двухстах двадцати восьми – например. Дело не в расстоянии, тут только то и важно, что в бутылке не какая-нибудь фабричная бормотуха, а самая настоящая кашаса с самой настоящей фазенды. Сладчайшая кашаса сердца.

– Почему именно сердца?

– На самом деле, лучше бы вам не спрашивать, а мне не отвечать, – улыбнулся он. – Потому что речь идет всего лишь о классификации по перегонному принципу. Кашаса головы, кашаса хвоста и кашаса сердца – такая вот немудреная деревенская терминология. Среди специалистов голова и хвост считаются полным фуфлом; честно говоря, я не настолько сноб, чтобы целиком разделять их точку зрения. И то, и другое пил в свое время как миленький и спасибо говорил, но кашаса сердца – самая высококачественная, тут не поспоришь. А приготовленная из нее кайпиринья – это, соответственно, кайпиринья сердца. И это уже не классификация, Фанни. А чистая поэзия. Наивная, конечно, но за барной стойкой другой и не ищут. А вы все не пьете и не пьете. И разбиваете мне сердце, потому что лед неизбежно растает, и тогда окажется, что все было зря. Не стесняйтесь, пожалуйста. Я уже четверть часа мечтаю угостить кого-нибудь своей идеальной кайпириньей. Вот как Лев уснул, с тех пор и мечтаю.

– Лев – это он? – шепотом спросила Илона, указав подбородком на дрыхнущего очкарика в невидимой шляпе. И получив утвердительный ответ, взяла наконец стакан и сделала первый глоток.

Кайпиринья была кисло-сладкая, немного терпкая, почти неразличимо горьковатая, с резким, как оплеуха привкусом лаймовой кожуры. И показалась ей совсем слабой, почти безалкогольной. Тоже мне – тростниковая водка. Нежные какие оказывается эти бразильцы.

– Это обманчивая мягкость, – заметил Вася-Сэм. – В хорошей кашасе не меньше сорока градусов. Пара-тройка коктейлей, и вы внезапно застаете себя танцующей на столе. Это в лучшем случае. Другие варианты мне даже озвучивать неловко.

– Ой, – всполошилась она, – а мне в половине седьмого поезд встречать. Документы передали с проводником, если не заберу, мне крышка.

– Ясно. Тогда второй порции не будет. Растягивайте эту.

Легко сказать – «растягивайте». Эта чертова кайпиринья оказалась даже не то чтобы вкусной, но такой притягательной, что не пить ее, держа в руках стакан, было почти невозможно.

– Трудно остановиться? – понимающе ухмыльнулся бармен. – Да, хорошая кайпиринья хуже приворотного зелья, по себе знаю. Закурить очень помогает, имейте в виду. Вы же курите, Фанни? Не может быть, что нет.

Совершенно растерялась от такого заявления.

– Так нельзя же в барах курить. Только на улице.

– В этом можно, – заверил ее Вася-Сэм. – Здесь моя территория. И правила – только мои.

И тут же подкрепил слова делом, извлек откуда-то маленькую черную сигариллу, невероятно вонючую, как выяснилось после того, как он ее раскурил.

– Ничего себе! – присвистнула она. – И как, не штрафуют? Или вы только по ночам так развлекаетесь? И никто до сих пор не стукнул? Немыслимо.

В ответ бармен почему-то расхохотался, да так заразительно, что она тоже улыбнулась. Хотя решительно не понимала, что тут смешного.

– Это самый забавный момент! – сквозь смех пробормотал он. – Боже милостивый, как же я это люблю!

Илона окончательно опешила.

– Что забавно? И что вы любите? Штрафы?!

Он только рукой махнул и рассмеялся еще пуще. Это называется «второе дыхание». Или третье, поди за ним сосчитай.

Наконец, немного успокоившись, объяснил:

– Не штрафы, конечно нет. Больше всего на свете я люблю объяснять своим сновидениям, что они мне просто снятся. Все сразу так удивляются! И смотрят на меня как на полного придурка. Но сниться при этом не перестают, вот что замечательно. Сами снятся и сами же спорят. Потрясающе. Обожаю!

– Так, стоп, – строго сказала Илона. – Что значит – «просто снятся»? Это плохая шутка. Совершенно не смешно! Лично я никому не снюсь. И сама не сплю. А как приличный человек шляюсь среди ночи по питейным заведениям. То есть, уже, можно сказать, среди утра. Но все равно! Я не снюсь. Я есть.

– Все так говорят, – Вася-Сэм улыбался до ушей. И рожа у него была такая самодовольная, что почти перестала казаться красивым лицом.

Но плохо даже не это. А то, что его самодовольство выглядело чрезвычайно убедительно. Так что она сама внезапно усомнилась: полноте, да была ли я еще час назад? Память о себе, как понимаем мы, вообще ни фига не доказательство, это вам скажет любой мало-мальски начитанный любитель фантастики. Или эзотерических брошюр.

То ли кайпиринья ударила ей в голову, то ли ужасная перспектива оказаться чужим сном лишила разума, но Илона совершила самый дикий поступок в своей жизни. Сказала:

– Ну уж нет. Сейчас я вам докажу, что я есть.

Перегнулась через барную стойку и цапнула этого красавчика. Зубами. За руку. Изо всех сил. Правда не до крови, все-таки зубы у человека не очень острые. И металлокерамические коронки – примерно такое же фуфло.

Но красавчику Васе-Сэму хватило. По крайней мере, он натурально взвыл, выдрал руку, отскочил и исчез. Вернее, вообще все исчезло – барная стойка, бутылки, зеленоватый свет, белые стены, низкий потолок, спящий очкарик за дальним столом. А Илона осталась. Хорошая новость. Говорила же ему: я есть!

Ну и вот.

Она стояла посреди совершенно пустой улицы Бенедиктину, сжимала в руках стакан с остатками кайпириньи и не знала, плакать ей, смеяться, или сразу заорать от ужаса – просто из уважения к жанру. Но вместо этого залпом допила коктейль и пошла в сторону дома. Варить кофе, приводить себя в порядок и выдвигаться на вокзал. Поскольку ни поезд, ни проводника, ни документы никто не отменял. И хорошо, пусть. Невысокая на самом деле плата за счастье быть.

Уже дома поняла, что принесла с собой этот чертов стакан. Вымыла его и поставила на полку. Пусть будет. Все-таки память о приключении, вспоминая которое, можно бесконечно спрашивать себя: «Что это было вообще?» – и не находить ответа. Отличный способ скоротать долгие зимние вечера, которые сейчас кажутся чем-то невозможным, но это совершенно не помешает им наступить, когда придет срок.

А какое-то время спустя, я просыпаюсь и обнаруживаю себя в раю. Потому что только в раю может так нежно и яростно пахнуть корицей, апельсинами, дымом и еще чем-то упоительно жареным – неужели котлетами? Господи, Твоя воля.

В комнате горят разноцветные свечи, на люстре под потолком болтается плюшевый Санта с веревочной лестницей и мешком, оконное стекло залеплено бумажными снежинками. Настоящая рождественская галлюцинация, не кот начхал. В камине сварливо потрескивают сырые поленья, купленные на заправке – ясно теперь, откуда дым.

– Нет дыма без огня, – говорю я вслух.

– Надо же, не помер, – радуется Томка. – А мы уже возомнили себя богатыми наследниками и начали делить твои чистые носки. До драки, впрочем, пока не дошло, потому что у Йонки что-то там невовремя закипело. А теперь, получается, и драться незачем, ничего нам не светит. Бедные мы сиротки. Ни один богатый дядюшка так и не помер! Поучительная рождественская сказка с печальным концом.

Томка сидит в кресле, поставленном в изголовье моего одра. В руках у Томки какой-то бурый мохнатый ужас, больше всего похожий на шкуру неубитого медведя – вон как шевелится. Впрочем, приглядевшись, я узнаю в буром ужасе свой старый меховой плед. А шевелится он потому, что коты поймали тот конец, который свисает на пол, и теперь убивают. Томка тянет плед на себя и одновременно тычет в него большущей, чуть ли не сапожной иглой. Что эти трое вытворяют с бедным заслуженным стариком? Впрочем, ладно. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы продолжало мерещиться. С Томкой хорошо.

– Кружку воды тебе подать? – спрашивает Томка. – Если что, я могу.

И протягивает кружку. Красную, керамическую. У меня такой, вроде, нет.

– Это подарок, – говорит Томка. – Что подарить на Рождество умирающему другу, вот вопрос! Решили привезти тебе кружку воды. Ту самую, ради которой заводят жен, детей, внуков и этих, ну как их?..

– Кого?

– Ннннуууу… Этих! Шуринов, деверей, золовок и свояков. И прочий институт семьи. Мы решили, что тебе эта кружка должна достаться даром, без предварительных страданий.

– Прекрати травить умирающего холодным оксидом водорода! – вопит Йонка.

Он врывается к нам из кухни с кастрюлей наперевес. Над кастрюлей клубится божественный пар. К гадалке не ходи, Йонка сварил глинтвейн.

Я залпом допиваю воду и протягиваю Йонке красную кружку. Говорю:

– Вообще-то, у меня обычная простуда. Зря вы так подорвались.

– Конечно, зря, – кивает Йонка. – Обычная простуда, остроумно замаскировавшаяся под воспаление легких. Ты вообще отвратительный симулянт. Видеть тебя не могу.

Блин. Откуда он все знает?

– Элементарно, Ватсон, – говорит Томка. – Во всем виноват врач. Вернее, виновата.

– Что за врач?

– Доктор Эрика. Со «Скорой», которая к тебе приезжала. Она тебя и заложила. Мы же вместе танцуем, а ты к нам пару раз приходил посмотреть. Ты ее не узнал, а она тебя – да. И позвонила мне: какой кошмар, твой знакомый в больницу ехать отказывается, телефоны родственников не дает, что делать, что делать?

– В больницу свою пусть сами едут, – говорю я. – Какая может быть больница, когда у меня коты. Вместо родственников. А Ленкин телефон я никому не дам даже под пытками. Она до этой поездки почти год дни считала. И кстати, билет у нее с фиксированной датой, не факт, что сможет раньше времени вернуться. Только с ума сходить будет. Не надо ее сейчас дергать.

– Мы тоже так подумали, – кивает Томка. – И не стали ей звонить.

– А вместо этого приехали дать тебе в глаз, – сердито говорит Йонка. – Потому что уж мне-то ты позвонить мог. Я не на краю света. И билет из Берлина стоит копейки.

– Я…

– Бум!

Йонка снова подносит кулак к моему лицу. Такова жизнь: стоит немного ослабнуть, и лучший друг тут же примчится из-за тридевяти земель, чтобы безнаказанно тебя избивать. И насильственно поить глинтвейном собственного приготовления. Божественным, как все, что выходит из Йонкиных рук.

– Не слушай его, – говорит Томка. – На самом деле, мы надеялись, что ты помер и примчались делить твои носки и котов. Пока Ленка, как дура, лезет на свою Махараштру, или как там эта штука на самом деле называется, я намеревалась отжать Бесика. Такой у тебя хороший плюшевый Бес!

Бес бросает терзать плед и смотрит на Томку влюбленными глазами. Он явно не против похищения. Ну я ему покажу! Неделю никакой курицы, одни консервы. Не‑де‑лю! Так наказывают предателей.

Я залпом выпиваю глинтвейн и снова протягиваю Йонке кружку.

– Ну и здоров же ты винище жрать! – радуется он. – Как есть симулянт.

– Наливай. Такова моя последняя воля, – говорю я.

Комната начинает кружиться, медленно, как разгоняющаяся карусель. Сил все-таки пока совсем нет. И это почему-то смешно.

– Если ты не сожрешь хотя бы одну котлету, я тебя прокляну, – говорит Йонка.

Чертова карусель немедленно останавливается. Йонке надо идти в шаманы. Будет исцелять умирающих наложением своих чудотворных котлет. Сколько народу спасет – заранее страшно подумать. Перенаселения не миновать.

– Всего одну?! – спрашиваю я. – То есть я правильно понимаю, что вы специально приехали хрен знает откуда морить меня голодом?

– По-моему, он действительно симулянт, – озабоченно говорит Томка. – Не видать мне Беса, как собственных ушей. Ну хоть одеяло ему испортила. Пустячок, а приятно.

– Вот да, кстати. Что ты сделала с моим одеялом?

– Пока ничего. Я в процессе. Это будет костюм…

– Что?!

– Костюм чудовища.

– Какого чудовища?!

– Сложно пока сказать что-то определенное. Какого получится. Я, ты знаешь, не очень хорошо шью. Зато вдохновенно. Не рычи. Мы привезли тебе новый плед, в сто раз краше. Полосатый, как все самое лучшее в твоем доме. В смысле, как коты. Ты им сейчас укрыт.

Я и правда укрыт – поверх прочих трех одеял – зеленым шерстяным пледом, причем не клетчатым, как это у них обычно заведено, а полосатым. Полоски тонкие, бежевые и синие. Красивый плед. Но зачем?..

– Зачем мне новый плед? – спрашиваю я.

– Это мистическая история, – говорит Томка.

– Я бы даже сказал, эзотерическая, – подхватывает Йонка. – Штука в том, что с нами в аэропорт ехал старый китаец. Сидел напротив в электричке. Очень общительный. Легко переходил с немецкого на английский и обратно; ужас в том, что оба языка в его исполнении звучали как все тот же китайский. Мы разобрали всего несколько фраз. Сперва: «Красивый мальчик». Приятно думать, что он говорил обо мне, но на самом деле, по вагону носился какой-то толстый малыш. Потом дед сказал что-то вроде: «Праздник к счастью». А под конец: «Зеленое одеяло». Уж не знаю, о чем мы в это время, по его мнению, беседовали. И допускаю, что мы неправильно его поняли. Но на всякий случай решили считать китайца добрым пророком и, скитаясь по аэропорту, купили тебе первое попавшееся зеленое одеяло. Чтобы уж точно «праздник к счастью». Хотя «красивый мальчик» – это у нас все-таки я.

– Да не вопрос, – с набитым ртом мычу я. – Это поэтому Томка шьет костюм чудовища? Чтобы красоту твою несказанную от людей скрывать? Чтобы не сглазили?

– Еще чего, – хмурится Томка. – Обойдется! Я себе шью. Потому что с Рождеством уже все ясно, сравнительно легко отделались. Снежинок тебе настрогали, Санту на люстре повесили по приговору суда Линча, жратвы наготовили…

– Мы пахали, – ядовито вставляет Йонка.

– Я лук чистила!

– Точно. Извини.

– То-то же. Но впереди у нас гораздо более суровое испытание: Новый год. Ты нетранспортабелен, следовательно, мы остаемся тут. Я уже сто лет Новый год дома не встречала. Все время куда-нибудь уматываю. В чужом городе Новый год меня не бесит. И вообще не считается. Как будто и не наступал! Но если уж мы все равно приехали, значит устроим карнавал. Чтобы все по-честному.

– Надеюсь, не доживу, – говорю я, картинно откидываясь на подушки.

Боюсь, с куском котлеты во рту это выглядит недостаточно убедительно.

Будем честны, это выглядит настолько неубедительно, что Томка хихикает, а Йонка расплывается в улыбке. Я молодец.

– У меня есть тельняшка, – говорит Йонка. – И платок с черепами. Буду пиратом. Всю жизнь мечтал.

– Тогда я буду штормом, – говорю я. – Для этого даже специального костюма не надо. Вы вырядитесь, как придурки и устроите дискотеку, а я буду на вас рычать. И бушевать. Рвать и метать!

– Будешь новогодним штормом? Зашибись! – радуется Йонка. – А сил хватит?

– Балла на четыре – хоть сейчас. Но еще две… нет, лучше три котлеты, и выдам вам все десять. Море белого цвета и шифер, летящий с крыш.

Самое удивительное, что я почти не вру. Таковы последствия несанкционированного вторжения этих прекрасных захватчиков в мою дурацкую ватную полужизнь.

Дружба, как и война, – думаю я, – дана нам для мобилизации всех ресурсов. Человек – такая ленивая скотина, что пока жареный петух в жопу не клюнет, ни за что не мобилизуется. А будет лежать на мягком диване и плевать в потолок. Впрочем, нет, даже плевать не будет, это слишком утомительное занятие, практически спорт. Зато глад, мор, война и прочие неприятности, даже в самом локальном масштабе, способствуют мгновенному преображению сонного тюфяка в супергероя, бойкого, деловитого и, как правило, довольно несчастного. Поэтому уносите, не берем! Зачем нам война и мор, когда есть друзья, внезапное появление которых приводит ровно к такому же результату, но сопровождается радостью. Вот для чего мы нужны друг другу – прямо сейчас и вообще.

Дружба, – думаю я, – это такая веселая война, на которой мы все, конечно, однажды погибнем, не вопрос. Но счастливыми и, наверное, очень нескоро. И хорошо бы в один день.

– Эй! – тормошит меня Йонка. – Ты чего притих?

– Я думаю.

– О господи. Так и знал, что без осложнений не обойдется.

Показываю ему кулак. Будем считать, это и есть обещанные четыре балла: флюгер крутится беспрерывно, гнутся тонкие ветви деревьев, ветер подымает пыль и мелкие бумажки. Хулы не будет.