Я бегу. Хотя, наверное, со стороны это выглядит в лучшем случае, как быстрый шаг. Неважно, — главное, дальше и скорее. Мне надо уйти от того места, где в результате столкновения микроавтобуса и железнодорожного состава погибли люди. И где я остался жив, хотя находился в той же машине, где и все остальные люди. Впрочем, думаю, что выжил не только я, но и тот человек, крик которого я услышал. Он поймет, что я жив и свободен.

А, значит, скоро начнется погоня.

Поэтому я бегу, хотя тело сопротивляется изо всех сил.

Правая нога болит. Надеюсь, что это всего лишь содранная до крови кожа на голени, а не перелом. Хотя, если бы это был перелом, то вряд ли я смог бежать.

Если тот быстрый шаг, которым я преодолеваю пространство, можно назвать бегом.

Сильно болит голова, — надеюсь, что это не сотрясение и не ушиб головного мозга. Сначала надо уйти как можно дальше в лес, а уж потом я поставлю себе диагноз. И проведу лечебные мероприятия, которые вернут мне здоровье. Ну, или иллюзию того, что я здоров.

Если смогу.

Если мой дар все еще со мной.

Я свободен. И это главное. Я думаю о том, что это лучшее, что может быть в жизни человека — знать, что ты можешь пойти или побежать туда, куда хочешь. Что ты не ограничен ничем, что нет тех, кто надзирает за тобой. Что ты можешь видеть чистое небо над головой и вдыхать вкусный лесной воздух.

Что ты просто можешь…

Вокруг меня смешанный лес: тонкие невысокие осины, редкие березы и раскидистые ели. Под ногами трава, ветки кустарников цепляются за одежду, поваленные деревья преграждают путь. Я переставляю ноги в стремлении быстро преодолеть пространство и думаю о том, что вопреки всему и наперекор обстоятельствам я здесь и сейчас могу делать то, что хочу, а не то, что должен.

Это и есть свобода.

И еще я размышляю над тем, что произошло на железнодорожном переезде. Что это было — везение или помощь высших сил? Фортуна улыбнулась мне или Богиня опять взяла меня за руку? Почему сотни и тысячи живых существ на планете расстаются с жизнью при абсурдных и глупых обстоятельствах, а я, как заговоренный, продолжаю жить, хотя совсем недавно сам искал смерть. Что есть справедливость на планете Земля, и какое у меня место в судьбоносной очереди на визит к Всевышнему?

Или, если я и есть Бог, то зачем мне всё это? Для чего я пытаюсь выжить, если мой каждый следующий шаг все равно неотвратимо ведет меня в райские кущи для Бессмертных?

Смерть для меня или я для смерти? Небытие — что это? Если я Спаситель, то должен знать это. Но я не до конца уверен в том, что Тростниковые Поля — то место, куда я попаду, когда умру.

Если умру…

Если я Бог…

Сухой ствол поваленной ели загораживает путь. Корявые ветки торчат, как пики многочисленного воинства, готового биться насмерть. Кора, как кольчуга. Мощный ствол, пораженный сухой гнилью. Упав на колени, словно испросив разрешения у мертвого дерева, вздрогнув от боли в ноге, я проползаю под препятствием, ощущая руками мягкость травяного покрова. И внезапно понимаю, что не могу встать.

Я устал, у меня болит нога и раскалывается голова. Я не знаю, почему бегу. И зачем живу той жизнью, которой существуют тени. Ведь всё просто, и я это знаю, — не надо суетиться, стремится оторваться от погони, рваться из затянутой на шее петли, если всё равно я приду туда, где моё место.

Тяжело дыша, я падаю на бок, затем перекатываюсь на спину, и, когда через пару минут моё дыхание постепенно успокаивается, я слушаю тишину.

Закрыв глаза, и на некоторое время, перестав думать.

Отключив память и сознание.

Далекий стук дятла. Щебетание какой-то лесной пичужки. Дуновение ветра и шелест осиновых листьев. Смесь из запахов травы, грибов и влажности. Писк комара. И еще сладковатый запах крови. Еле уловимый, но вполне явственный. Вспомнив о ране на ноге, я открываю глаза и сажусь. Приподняв разорванную брючину джинсов, я осматриваю ногу, и понимаю, что надо сделать повязку. Остановить пусть незначительное, но кровотечение.

Вернуть себе силы.

Убегать от погони.

Выжить.

И если я ощущаю запах крови, то, как же хорошо его будут чувствовать собаки, которые поведут преследователей. Надеюсь, что у того человека, который войдет в лес и поведет погоню, не будет этих умных животных.

Оторвав от футболки полосу ткани, я туго забинтовываю рану. Затем, сдавив голову руками, слушаю себя. И улыбаюсь, — всё в порядке, кроме раны на ноге и шишки на голове, никаких повреждений. Только от осознания этого, боль становится ощутимо слабее. Как же это здорово, — знать, что ты здоров и способен делать то, что хочешь, не ограничивая свое сознание мыслями о бесполезности выживания.

Я снова откидываюсь назад, и, лежа на земле, смотрю вверх. Слушаю тонкий писк комаров, которые нашли меня. Вечер погружает лес в непроницаемую тьму, но я в этом мраке чувствую себя замечательно. Мне не нужен яркий свет, чтобы найти дорогу. Вполне достаточно света далеких фонарей и теплой руки Богини.

Да, именно знание того, что я не один в этом мире, заставляет меня встать и двигаться. Я поднимаюсь на ноги и иду. Теперь я уже не бегу. У меня есть небольшой запас времени и ночь. Я практически здоров и полон сил. У меня есть возможность уйти далеко, оторваться от преследователей и выжить.

У меня есть Богиня, — сжав её руку, я иду на свет далеких фонарей.

Придет время, и я вернусь.

Если вернусь…

Если такое время придет…

Я слушаю лес.

И иду быстрым шагом, обходя препятствия и вглядываясь в ночь.

Эту жизнь я сам выбрал. И собираюсь пройти её до конца, никоим образом не призывая смерть раньше времени. Тростниковые Поля подождут, — они были, есть и будут. Бог я или нет, — неважно. Если я буду жить с осознанием необходимости дальше идти свой дорогой, и, главное, я буду неутомим и последователен в достижении цели, то рано или поздно, я приду туда, где меня ждут.

Где меня ждут и любят.

Однажды я, наконец-то, выйду из леса и стану самим собой.

Вечность никуда не денется.

Я преодолеваю пространство и время с улыбкой на лице и радостью в сердце.

Я жив и свободен.

А, значит, всё еще только начинается.

Сжимая теплую ладонь Богини, я иду и улыбаюсь. Здесь в ночном лесу я чувствую себя прекрасно, словно я никогда из него и не уходил. Словно я всегда жил среди этих мощных стволов, подпирающих темное небо, и защищающих густыми ветвями от внешнего мира.

Капитан Ильюшенков снова был самим собой. Слезы высохли, горечь в горле и сознании ушла, — остались злость и ярость. Плотно сжав губы, он стоял и смотрел на разбитый горящий микроавтобус. Он думал. О том, что недооценил противника. О том, что если раньше он считал Ахтина обычным преступником, которого без особого труда поймает и посадит, то теперь этот упырь станет для него личным врагом, изловить которого станет для него делом чести. И памятью погибшим товарищам. Капитан без особого труда убедил себя в том, что вина за смерть оперативников целиком и полностью лежит на серийном убийце по имени Парашистай. И не важно, как это получилось, — вопрос о том, почему микроавтобус остановился на железнодорожном переезде, даже не возник в сознании капитана. Конечно же, во всем виноват Парашистай, который заманил их в ловушку и преспокойно ушел в лес. Да, именно так, — убийца усыпил его бдительность, легко дав себя поймать, и потом нанес ответный удар. Хитрый, ловкий и безжалостный убийца и маньяк! Вот почему майор Вилентьев так долго не мог его поймать и, в конце концов, погиб! А он, капитан Ильюшенков, да и другие следователи, посмеивались у него за спиной, — и чего это майор так уперся в этого Парашистая?! Всё оказалось до безобразия просто, — маньяк и убийца с самого начала был на шаг впереди. Если не на два шага.

Что же, первый раунд Парашистай выиграл.

Теперь всё зависит от него.

От капитана Ильюшенкова.

Он глубоко вдохнул. И выдохнул. Услышав звук сирены, капитан отвел взгляд от вялых языков пламени, которые продолжали плясать на черном остове микроавтобуса. По дороге со стороны города к нему мчалась целая колонна машин — впереди белая «Волга» полковника Никифорова, затем скорая помощь, две машины пожарников и два милицейских уазика.

Капитан знал, что полковник любит, когда ему докладывают четко и без лишних слов, поэтому, когда к нему приблизился начальник следственного отдела главного управления и вопросительно поднял брови, глядя на горящий микроавтобус, Ильюшенков отчеканил:

— Товарищ полковник! Сегодня мною был задержан серийный убийца Ахтин Михаил Борисович по кличке Парашистай. При транспортировке в город по неизвестной причине микроавтобус остановился на железнодорожном переезде и был сбит составом. Погибли пятеро оперативников и водитель. Я не был пристегнут ремнем безопасности, и успел выскочить до столкновения. И, к сожалению, Парашистай тоже смог каким-то образом выжить.

Капитан показал рукой в направлении погружающегося в вечерние сумерки края леса и продолжил:

— Скорее всего, при столкновении его выкинуло из машины, и он ушел в лес. Там кровь на траве, поэтому я думаю, что он ранен.

Полковник Никифоров, спокойно глядя на то, как пожарный расчет тушит огонь, кивнул. И спросил:

— Почему?

— Что почему? — уточнил капитан.

— Почему он выжил?

Ильюшенков пожал плечами. Он совсем не хотел говорить полковнику о своих иррациональных умозаключениях.

— Не знаю, товарищ полковник. Мне кажется, что от удара выбило заднюю дверь в микроавтобусе и его выкинуло наружу. Ему просто повезло.

— Ага. Если маньяку и убийце постоянно везет, то поневоле начинаешь задумываться о несправедливости этого мира, — вздохнул полковник, — сначала Вилентьев погиб, а теперь вот еще пятеро. А этому ублюдку хоть бы хны!

— Так точно! — кивнул капитан. — Однако я не думаю, что он мог далеко уйти. Надо организовать погоню.

— Да, конечно. Я уже дал команду, чтобы выделили кинолога с собакой. Но пойдете вы только с рассветом, и с вами пойдут бойцы спецназа. Кстати, вы не ранены?

Капитан сжал губы и помотал головой.

— Никак нет, не ранен.

— Вот, и ладно. Мне нужен рапорт обо всем, что произошло, а утром вы отправитесь в лес, — сказал полковник Никифоров и пошел к служебной машине.

— Есть! — ответил капитан.

И наконец-то почувствовал облегчение. Всё складывалось так, как он и хотел. Когда он догонит Парашистая, то не будет с ним церемониться. Пристрелит, как собаку, когда убийца будет оказывать сопротивление. И никто, — ни фортуна, ни дьявол, — ему уже не помогут.

Капитан пошел к одной из милицейских машин и, взяв у следователя бумагу, сел в кабину автомобиля и стал писать рапорт. Впереди была долгая ночь, но Владимир Владимирович прекрасно знал, что даже если бы у него была возможность поспать, он не сможет уснуть. Не сегодня, и не после того, что случилось здесь.

Теперь только он, капитан Ильюшенков, знает наверняка, как хитер и опасен Парашистай. Он описывал в рапорте события дня, и, проживая их заново, скрипел зубами от злости.

— Ничего, я достану тебя, — бормотал он, глядя во мрак наступившей ночи.

Сосновый бор. Белый ягель хрустит под ногами. Прекрасный запах смолы и хвои. Тишина и спокойная уверенность вековых сосен. Я иду, периодически поднимая голову и глядя вверх, — там, в кронах деревьев царит свобода и ветер. Солнце закрыто плотными облаками. Кажется, что и время здесь застыло, став вязким и аморфным. Сосны, как огромные богатыри, плечом к плечу стоят на защите этих мест. И я, словно муравей, медленно ползу где-то внизу, осознавая свою малозначимость и бессмысленность существования. Здесь, в царстве вечности, я всего лишь травинка или чуть пробивающийся из земли росток, у которого нет будущего, потому что вечность — это не про меня.

Может, если бы я был одним из этих сосновых исполинов, я бы имел шанс жить вечно?

Я улыбаюсь — мысли о вечности, как обычно, приходят некстати. Мне надо выживать, а не думать о том, чего не может быть. Голод заставляет меня опустить голову и смотреть под ноги. Здесь должны быть белые грибы. И вот я вижу первую коричневую шляпку, наклоняюсь к ней и срываю боровик. Аккуратно сломав его у основания, — с детства я помню о том, что не надо повреждать грибницу, — я откусываю от шляпки. Наклонившись еще раз, я подбираю следующий гриб и иду дальше. Останавливаться нельзя. Я уверен в том, что преследователи уже идут по моим следам. И надо исходить из худшего — по следу их ведет собака. Пока я ничего не могу изменить, и только неутомимое движение вперед дает мне шанс на свободу.

Я думаю о том, что мне делать. Мало просто оторваться от погони. Надо еще решить куда идти и как жить дальше. Конечно, как только появиться возможность, я вернусь в город к Марии, но интуиция подсказывает мне, что это произойдет еще не скоро. Пока же я иду на север, потому что там значительно меньше человеческих поселений, — глухая тайга и отсутствие людей сейчас лучшее, что есть для меня. Мои преследователи были бы рады, если бы я пошел на юг или на восток. Но — только на север, пусть даже я знаю, что скоро осень и будет холодно. На мне джинсы и футболка, на ногах кроссовки, и я улыбаюсь.

Богиня ведет меня за руку. Я знаю, что когда придет время, когда придет осень, на мне будет теплая одежда и обувь. Пока же надо решить ближайшую задачу, — оторваться от потенциальных преследователей.

Я иду и вспоминаю. Это отвлекает от грустной реальности, словно я разговариваю с незримой собеседницей о том, что было в прошлом плохого и хорошего. Я вспоминаю свои детские годы, когда еще не до конца понимал, что произошло в зимнем лесу. Когда полностью не осознал значимость события, основным проявлением которого был свет далеких фонарей.

Я возвращаюсь к тому событию, которое навсегда отпечаталось в памяти, и которое я старательно пытался забыть. Конечно же, ничего не вышло, я не смог забыть, я всего лишь закрыл этот случай в дальнем тайнике памяти. Спрятал от самого себя, словно я играю в прятки со своим сознанием.

Я прекрасно помню, как мама вернулась после месячного отсутствия, — она уезжала в санаторий по путевке. Мне шесть лет. Я провел все лето во дворе и в близлежащем лесу, практически не вспоминая про отсутствие мамы. И вот — теплые руки мамы, счастливые глаза, в которых радость от встречи с сыном, она прижимает меня к себе, говорит о том, что скучала. А я вижу перед собой чужую женщину. Нет, где-то в глубине сознания я понимаю, что это моя мама, разум мне говорит, что никем другим она и не может быть, но — вдыхая изменившийся запах, чувствуя странное тепло тела, и ощущая необычную дрожь пальцев, сжимающих мои плечи, я думаю о том, что это не может быть моя мама. Нет, это не она. Ту маму, которая живет в моей памяти, я не спутаю ни с кем. Наверное, я улыбаюсь, пытаясь принять эту действительность. Наверное, я что-то говорю в ответ на её слова. Сейчас, конечно же, я не помню те мелочи и нюансы, которые заставили мои интуицию всё запомнить. Да, и не важно.

Ощущение чужеродности, идущее от родного тела матери.

Наверное, именно тогда я впервые столкнулся с иррациональным злом, которое почти невозможно победить. Тогда я не понял этого, — я был слишком мал, чтобы понять простую вещь: раковая опухоль, поражая организм, слишком много изменяет в процессах жизнедеятельности. Я еще не осознавал свою суть и свой дар, чтобы понимать и бороться. Я был мал не только ростом, но и сознанием.

И меня уже держала за руку Богиня.

Зачем мне пытаться что-то понять, когда есть та, которая ведет к свету далеких фонарей. И пусть мне еще шесть лет, где-то там, глубоко в голове уже созревает мысль — а зачем мне та, которая не знает, куда идти?

Мама или Богиня? Уже тогда мне надо было выбирать, и, мне кажется, я сделал этот выбор. Все эти годы я старательно прятал от самого себя простую истину, — это я виноват в смерти матери. Нет, конечно же, она курила всю свою сознательную жизнь, она не обращалась в поликлинику к врачам и не посещала флюорографический кабинет, она не заботилась о своем здоровье. Но — уже в шестилетнем возрасте я мог понять, что грозит маме. И мог хотя бы попытаться что-то изменить.

Однако я сделал свой выбор и постарался забыть то, что почувствовал. Я заставил себя поверить в то, что не мог в том возрасте понять и осознать. И улыбался маме так, словно ничего не произошло.

Однако я мог.

И должен был.

Теплая рука Богини и свет далеких фонарей, как мираж, который манит к себе и заставляет забыть ту реальность, где живут близкие тебе люди.

Хотя, возможно, я предъявляю себе слишком жесткие требования. Кто в шесть лет способен принимать такие важные решения? Может, я просто гипертрофирую те события? Может, я просто играю со своим сознанием и памятью в странные игры, где я сам себя загоняю в клетку, из которой нет выхода.

Хотелось бы верить, что я что-то забыл, что-то придумал, и за давностью лет, просто воздвигаю воздушные замки на песчаном пляже: сейчас со стороны моря налетит ветер, и разгонит чудовищные нагромождения в моем сознании.

Хотелось бы верить…

Сосновый бор заканчивается. Впереди неглубокий овраг, по дну которого бежит маленький ручей. Далее на том стороне оврага снова смешанный лес. Это именно то, что мне надо. Я спускаюсь вниз и сначала пью холодную чистую воду. Пью с удовольствием, загребая жидкость обеими руками, как ковшом. Наслаждаюсь прекрасным вкусом лесного ручья. Умывшись, и ощутив прилив сил, я иду дальше прямо по ручью. Начинает накрапывать мелкий дождь, который, судя по всему, будет идти весь день.

Пусть на время, но если по следу идет собака, то она потеряет мой след.

Пусть на время, но я хочу не думать о том, что я сам придумал свет далеких фонарей в темном зимнем лесу.

Они вышли вчетвером. Кинолог с овчаркой, которая легко взяла след, и бежала впереди, натягивая поводок. Двое бойцов спецназа — лейтенант и рядовой. И капитан Ильюшенков.

Солнце еще не встало, они легко бежали в рассветных сумерках, и молчали. Капитан думал о том, как бы сделать так, чтобы у него была возможность на законных основаниях просто убить Парашистая, а не догнать, поймать и передать дело в суд.

Лейтенант думал о девушке, с которой вчера познакомился, и договорился встретиться сегодня вечером. Рядовой просто радовался тому, что он сейчас в лесу, пусть даже у него за плечами рация, а на плече автомат Калашникова.

А кинолог — сержант Коротаев — внимательно смотрел по сторонам, замечая те мелкие детали, по которым можно было понять состояние преследуемого преступника. И если в самом начале он предположил, что беглец действительно ранен, то примерно через полчаса он понял, что рана у него пустяковая. Однако пес по имени Дориан легко бежал, практически ни разу не потеряв след, и это вселяло в него осторожный оптимизм, — возможно, через несколько часов они смогут догнать преступника, а там уже работать будут спецназовцы, и этот капитан со злыми глазами.

— Дориан! Сидеть! — подняв руку, скомандовал сержант.

— Что такое?

Капитан Ильюшенков замедлил шаги и встал у поваленного дерева.

— Он здесь лежал, — сержант показал рукой на траву, — правда, совсем недолго.

Капитан посмотрел на указанное место, — да, трава слегка примята, но это практически невозможно заметить.

— И вот еще, видите там нитку. Скорее всего, он оторвал кусок ткани от одежды и забинтовал рану. Потом встал и побежал дальше. И это плохо.

— Почему?

— Рана у него пустяковая, — сказал сержант Коротаев, — если в самом начале по следам было видно, что он слегка прихрамывал, то затем он бежал нормально. Здесь он лежал не больше десяти-пятнадцати минут, а потом двинулся дальше, и я опасаюсь, что шел по лесу всю ночь. Следовательно, фора у него около шести часов.

— Блин! То есть до вечера мы его можем не догнать! — разочарованно простонал лейтенант.

— Если здесь стоять будем, то точно не догоним, — сказал капитан, — давай, следопыт, командуй своей скотине брать след.

— Его зовут Дориан, — спокойно сказал кинолог, защищая своего друга.

И они побежали дальше. Лейтенант Молчанов стал думать о том, что он скажет девушке с необычным именем Эвелина, когда сможет вернуться в город. Правду говорить нельзя, а неправду она наверняка заметит, и перестанет ему доверять. После этого можно будет уже и не пытаться наладить какие-либо отношения. А жаль, потому что Эвелина ему показалась девушкой умной и симпатичной, — и искорка в её глазах, когда он говорил о том, что ему было интересно: о книгах, написанных Стивеном Кингом. Многие его знакомые сразу отвергали произведения этого писателя, ставя штамп «ужастик». А она внимательно слушала, и он заметил в её глазах ту заинтересованность, которую уже давно не видел в глазах знакомых девушек. Только ради этого стоило попытаться придумать полуправду, и сохранить эту искорку в глазах.

Рядовой Николаев размышлял о преступнике, который выжил в аварии и бежал далеко впереди. Иногда это было очень любопытно, — попытаться представить себе, что бы он, Виктор Николаев, делал бы в подобной ситуации. Пусть рана не серьезная, вокруг тайга и ты свободен, но — ты должен понимать, что за тобой будет погоня. И совсем скоро осень и станет холодно. Куда бежать? Если бы он был на месте беглеца, то двинулся бы на юг. Там рано или поздно можно выйти к большому населенному пункту и затеряться среди людей. С другой стороны, именно там его и будут ждать, если они не смогут догнать беглеца сейчас. А еще есть такое понятие, как голод. Конечно, при желании в лесу в августе можно найти полным полно пищи, но не факт, что этот Парашистай знает, что можно, а что нельзя совать в рот. Николаев мысленно попытался вспомнить, что он знает о Парашистае, и, кроме того, что это маньяк-убийца и что он был врачом, ничего не обнаружил в своей памяти. Собственно, ничего другого он и не мог знать, — во-первых, по должности не положено, во-вторых, он совсем недавно пришел в спецназ, а перед этим проходил срочную службу в ВДВ.

Капитан Ильюшенков раз за разом рисовал в своем сознании примерно одну и ту же картину: обессиленный Парашистай спотыкается и падает, затем встает на ноги и поворачивается лицом к преследователям. В его руке суковатая дубина, и преступник бросается вперед. Он, капитан Ильюшенков, выхватывает пистолет и стреляет.

Один раз.

Точно в цель.

В голову Парашистая.

В этой картине всё было замечательно, кроме одного, — после лейтенант и сержант в своих рапортах напишут, что он застрелил практически безоружного беглеца, потому что та дубинка, которую он нарисовал с воем сознании, никак не может быть полноценным оружием. К тому же, Парашистай не настолько глуп, чтобы дать ему шанс застрелить его. Капитан плотно сжал рот, скрипнув зубами, и снова стал рисовать очередную картину в своем сознании.

Кинолог Коротаев натягивал поводок, не позволяя Дориану вырываться далеко вперед, и всё больше приходил к мысли, что поймать беглеца по кличке Парашистай будет очень не просто. Направление движения всё больше и больше забирало к северу в те места, где человеческие поселения встречаются редко, а низко висящие тучи обещали дождь, что сильно осложнит Дориану его работу.

Впрочем, может это и к лучшему. То, что сержант Коротаев знал о Парашистае, приводило его к мысли, что самым замечательным окончанием погони для них будет потеря Дорианом следа и возвращение домой. В конце концов, Парашистай не сможет находиться в тайге вечно, и однажды выйдет к людям.

Вот тогда его и поймают.

А им с Дорианом вовсе незачем рисковать жизнью.

Я промок. Дождь не сильный, но бесконечный, — моросит мелкими каплями, и нет от него спасения даже в лесу. Уже вторая половина дня. Мелкие кровососы донимают, но я постепенно начинаю привыкать к ним. Я продолжаю передвигать ноги, и эти простые движения ведут меня не только к свободе, но и к жизни. Ручей привел меня к роднику, из которого брал начало, — здесь я снова вдоволь напился. И снова неторопливо побежал дальше — на север. Я понимаю, что мне пока не надо останавливаться, потому что, мокрый, я быстро замерзну, да и не так далеко оторвался от преследователей, чтобы расслабляться. Я, по-прежнему, думаю, что командир группы захвата, если он выжил, обязательно пойдет по моему следу.

И я продолжаю вспоминать.

Мне семь лет. Через две недели первое сентября. Мама практически всё приготовила для школы, — у меня есть тетради, карандаши, букварь, ранец. Надо купить костюм и белую рубашку. Но мама с отцом сидят на кухне, и мама плачет. Отец успокаивает её, но у него плохо получается. Я захожу на кухню и хочу сказать, что мы договаривались сегодня пойти в магазин, но — я стою и молчу. Наверное, именно в этот момент я понял, что скоро моя спокойная жизнь должна резко измениться, но это понимание казалось таким нереальным, что я сделал просто. Вышел с кухни и ушел в свою комнату. Сел у окна и стал смотреть на рябину за стеклом. Листья на дереве еще не поменяли цвет, но я твердо знал, что скоро это произойдет. Так же и с мамой, — еще ничего не случилось, но я знал, что это вопрос ближайшего времени. И когда у меня появилось это знание? Когда пришло осознание — год назад, полгода, месяц или пару минут назад? Конечно же, тогда в семилетнем возрасте я не думал об этом. Я просто начал создавать в своем воображении очередной мир, куда я мог спрятаться от неприятной действительности.

Я полагаю, что осознал факт неминуемой смерти матери в ближайшее время тогда, когда мама вернулась из санатория. Осознал, и сразу постарался спрятаться от этого знания. Сложил неприятную правду в дальний тайник памяти, чтобы уже никогда не извлекать.

В тот день мы все-таки пошли в магазин и купили мне костюм, белую рубашку и черные туфли. Мама улыбалась, глядя на меня. Отец одобрительно хлопал по плечу и восхищенно цокал языком. Я вертелся перед зеркалом, словно был несказанно рад обновкам. Но ощущение будущего праздника полностью отсутствовало, потому что улыбка у мамы была грустная, восхищение отца равнодушным, а моё веселье вынужденным.

В оставшиеся три месяца, пока была жива мама, я старательно прятал от самого себя простой факт — я непроизвольно мысленно считал уходящие дни, точно зная, когда мама уйдет навсегда. Я точно знал день её смерти, и не пытался что-то изменить. Да, тогда я еще не подозревал о силе своих рук. Но разве это оправдывает меня?! Для чего тогда дар предвиденья, если просто знать и ничего не пытаться изменить?

Я помню открытый гроб и белое лицо мамы. С одной стороны, я, по-прежнему, уверен в том, что это не моя мама, а посторонняя женщина, а с другой стороны, мне надо подойти и поцеловать её в лоб. Мне страшно сделать первый шаг к гробу. В сгустившейся тишине я стою, как столб, не замечая, как странно смотрят на меня люди. Они ждут от меня слез и безутешных рыданий, они уверены, что ребенок в моем возрасте должен показать всю глубину и невосполнимость утраты. Они ждут от меня всплеска эмоций.

Я бы так и стоял, не сдвинувшись ни на шаг, если бы не появилась Она.

Богиня появилась справа от меня. Я почувствовал тепло её ладони. Она сверху вниз посмотрела на меня и, поймав её взгляд, я вдруг начал беззвучно плакать. Слезы текли из моих глаз, словно я только сейчас понял, что мамы больше нет. Потом я подошел к гробу, положил левую руку на сложенные руки мамы и поцеловал её холодные губы.

Надо было в лоб, но Богиня сказала мне поцеловать в губы.

«Будь собой, если ты считаешь, что это посторонняя женщина, то целуй в губы».

Затем я отошел от гроба и остановился рядом с отцом. Он — слева, Богиня — справа. Отец положил мне на плечо руку, а Богиня просто держала меня за руку. Отцовская рука была тяжелой, а Её ладонь — нежной.

Маму похоронили, помянули в столовой, и мы с пьяным отцом вернулись домой. Он практически сразу уснул на диване, а я взял лист бумаги и карандаш. В тот вечер я нарисовал первый рисунок — белое лицо мамы в гробу. Нарисовал не совсем сам, — мне помогала Богиня. Иногда просто говорила, как вести карандаш, а порой накрывала мою руку своей и линия на бумаге получалась такой, какой нужно. И этот процесс — нанесения карандашных линий на бумаге — оказал на меня магическое действие, которое осталось со мной навсегда. Результат совместного рисования мне показался и красивым, и странным. На рисунке была мама. Да, не какая-то посторонняя женщина, а моя мама, та, которую я знал и любил. Она, как живая, лежала и, наверняка, просто спала. А та женщина, которую я сегодня целовал в холодные губы, действительно никакого отношения ко мне не имела. Похоронили не маму, а кого-то другого человека. Мама просто спит на рисунке.

Так мне сказала Богиня.

И я Ей сразу поверил.

Я иду быстрым шагом по лесу, который в сумерках кажется живым. Прямо передо мной в траве видны уши зайца. Вон тот густой куст, как медведь, который ждет, когда я подойду ближе. А в ветвях раскидистой ели затаилась рысь.

Я смело иду вперед, потому что знаю: самый страшный зверь — это человек.

Например, такой, как я.

Когда они вышли из густого ельника и, перейдя через большую поляну, вошли в сосновый бор, сержант Коротаев повеселел.

— Люблю сосны, — сказал он, — они такие красивые. Воздух здесь чище и вкуснее.

— Лучше смотри вперед, может, увидишь ублюдка, — хрипло сказал капитан. Он устал, — отсутствие регулярных физических нагрузок и кабинетная работа делали своё дело.

— Нет, Дориан спокоен, значит, Парашистай еще далеко.

— Сколько мы уже бежим? — спросил капитан.

— В пять утра вышли, сейчас двенадцать, значит, семь часов, — ответил лейтенант.

Дориан остановился и стал обнюхивать землю. Сержант, подбежав к нему, присел и осторожно раздвинул мох.

— Что там? — капитан Ильюшенков обессилено привалился к сосновому стволу.

— Здесь он срывал грибы. Причем, делал это аккуратно, старался не повредить грибницу.

— Какая разница, — аккуратно он это делал или нет?

— Ну, — задумчиво ответил сержант, — вообще-то, это говорит о том, что он в лесу не новичок. Он знает, как выживать, он не кружит по лесу, а ровно держит направление на север. Мы преследуем его уже семь часов, и, судя по поведению Дориана, мне кажется, что между нами расстояние такое же, как и в начале погони.

После минутного молчания, капитан отрывисто сказал:

— Отдых пятнадцать минут.

Он сидел, привалившись к сосне, жевал плитку шоколада и думал. Всё оказалось не так просто, как он полагал: сил хватит еще на пять-шесть часов бега, Парашистай оказался вовсе не раненым зверем, а вполне даже здоровым скаутом, способным и пищу найти, и ориентироваться в пространстве. Это, конечно же, не повод, чтобы прекратить погоню, но теперь понятно, что быстро ничего не получится. А, значит, надо рассчитать свои силы и продолжать погоню.

Лейтенант задумчиво смотрел на низко висящие белые тучи. Кроны сосен под порывами ветра раскачивались, словно подметали белую неровную поверхность неба. Теперь, когда стало понятно, что к вечеру они не вернуться, он перестал думать о девушке по имени Эвелина, и просто и бездумно созерцал движение облаков по небу.

Рядовой съел половину шоколадной плитки, задумчиво посмотрел на вторую часть, и, пересилив себя, спрятал её в карман рюкзака. Вытащив флягу с водой, он сделал один глоток и завинтил колпачок. Он подумал о том, что у них есть нормальная пища и вода, а у Парашистая только то, что он сможет найти в лесу. И пусть он не новичок, у них больше шансов догнать, чем у него — уйти от погони.

Сержант Коротаев гладил Дориана по холке. Он думал о том, что им вряд ли удастся догнать Парашистая. Если он правильно понимает противника, то скоро беглец должен сделать всё, чтобы сбить преследователей со следа. И тогда им с Дорианом делать будет нечего.

— Всё, подъем! Вперед!

Капитан дождался, пока пес возьмет след и убежит вперед, и затем, вяло переставляя ноги, побежал за сержантом. Чтобы не думать о боли в мышцах и нежелании двигаться, он попытался вспомнить всё, что знал о Парашистае.

Убийства наркоманов, которые начались летом две тысячи шестого года. Он тогда был старшим лейтенантом в следственном управлении, и занимался делами значительно проще. Однако разговоры в курилке и слухи, гуляющие по управлению, давали достаточно пищи для ума. Маньяк убивал только ножом, выдавливал глаза и не оставлял никаких следов.

Вилентьев, тогда еще капитан, работал, как проклятый, но — убийства продолжались, а он не имел никаких версий. Они тогда со старлеем Ануфриевым поспорили на бутылку коньяка, поймает или нет Вилентьев маньяка. Пришла осень, убийства прекратились, Вилентьев никого не поймал, и Ануфриев принес бутылку коньяка, которую они вдвоем распили.

Затем следующим летом всё началось снова. И теперь маньяк не просто убивал и выдавливал глаза, но и извлекал из трупа какой-нибудь орган. Вилентьев рыл носом землю, жил в Управлении, но — помог, как всегда, случай. Убийство наркоманов в Москве, в котором одна из жертв, выжила. Этот парень и опознал по фотографии доктора Ахтина. Группа спецназовцев недооценила противника, и в результате — трое раненых, причем, один из них остался инвалидом. И Парашистай после огнестрельного ранения в коме. Теперь уже он, Ильюшенков, поставил коньяк.

Через несколько месяцев неожиданная новость — обезноженный маньяк сбежал из тюремной больницы. Что это было? Опять недооценили состояние здоровья убийцы или злой умысел?

Потом до лета две тысячи восьмого тишина, и снова начались убийства. Пусть вначале был подражатель, но после его поимки Парашистай снова вышел на охоту. И как оказалось после, доктор Ахтин преспокойным образом жил и работал в городе.

Капитан Ильюшенков внезапно подумал о том, что слишком много везения у маньяка-убийцы. Или в этом виноваты они, те, кто охотится на него. Сами о том не подозревая, мы даем ему шанс, которым он пользуется. Фортуна всегда благосклонна к тому, кто ищет выход из безвыходной ситуации.

Тогда возникает вопрос — что он сделал не так, когда задержал преступника рядом с санаторием? После удара по голове, Парашистай казался беспомощным и не способным к сопротивлению. Они погрузили его в автомобиль, причем, он сам проверил, как закрыты дверцы. А вот были ли у Ахтина наручники на руках?

Капитан споткнулся об ветку, но не замедлил движение. Неожиданная мысль застала его врасплох. Он не мог вспомнить, надел ли он наручники или убийцу просто закинули в машину? Когда прошлым вечером он писал рапорт, то этот нюанс даже не возник у него. Что было бы, если бы у Парашистая на руках были наручники, когда произошло столкновение с железнодорожным составом? Смог бы он сейчас быстро бежать по лесу?

Если бы, да кабы…

Скорее всего, ни он, ни сержант даже не подумали надеть на маньяка наручники, тем самым дав ему тот самый шанс, которым он воспользовался.

И еще один вопрос — почему микроавтобус остановился именно на железнодорожных путях? Почему именно там заглох двигатель, и водитель не смог завести мотор? Ни в поле, ни на повороте от санатория, ни вообще где-либо в другом месте, а именно на рельсах? Это игры Фортуны, или какое-то влияние Ахтина на водителя? Почему бы и нет? Он ведь слышал о каких-то необычных способностях доктора. Наверное, надо было внимательно присмотреться к тому, что по этому поводу писал Вилентьев в деле, а он махнул на это рукой, дескать, чушь всё это. После того, как Вилентьев был убит, он получил дело Парашистая и бросился в бой, размахивая шашкой.

Что же, надо признать, что это он, капитан Ильюшенков, виноват в том, что Парашистай снова на свободе. И Удача здесь не причем, — он сделал всё, чтобы маньяк смог выжить и уйти от погони.

— Ну, вот и всё, — услышал капитан голос кинолога. Замедлив быстрый шаг, он остановился на берегу ручья, бегущего в овраге.

— Дальше он побежал по воде. Дориан, конечно, найдет его след, но только когда он выйдет из воды. Вопрос лишь в том, куда он пошел — вверх по течению или вниз?

— Ты же сам говорил, — отдышавшись, сказал капитан, — что он идет на север. Соответственно, если север вверх по течению, значит, он пошел туда.

— А, может, он пытается таким образом сбить нас со следа? Всё это время он специально шел на север, а по ручью пошел вниз, на юг, — сказал лейтенант.

— Может быть, но я думаю, что он пойдет на север, — уверенно сказал капитан, — как показывает опыт, этот ублюдок достаточно последователен в своих поступках. Он в прошлые годы продолжал убивать даже тогда, когда вся милиция стояла на ушах. Он делал то, что считал нужным, невзирая ни на что. Поэтому, если он идет на север, значит, там у него есть место, где он может затаиться на некоторое время. Поэтому, идем вверх по ручью, пока не найдем место, где он вышел из воды, или пока не стемнеет. Мы с сержантом идем по левой стороне ручья. Ты, лейтенант, — по правой.

Когда они снова двинулись в путь, пошел мелкий дождь.

Раннее утро. Я на ногах уже около тридцати часов. Усталость и голод заставляют меня идти медленно. Наверное, нужно отдохнуть, но я пока не уверен в том, что оторвался от преследователей на достаточное расстояние. И хотелось бы найти какую-нибудь пищу.

Ночью дождь прекратился. Мокрые еловые лапы неохотно пропускают меня, не позволяя сохнуть моей одежде. Под ногами мокрая трава и мягкий темно-зеленый мох. Над головой в просветах между деревьями серое небо. Тепло и влажно, как бывает летом после дождя. Судя по запаху, где-то рядом должны быть ягоды. Черника любит такие места — сырые слегка заболоченные пространства.

Да, вот и первые кустики.

Я наклоняюсь и срываю первую черную ягоду. Рот наполняется слюной. Заметив вдали еще кустики, усыпанные черникой, устремляюсь к ним. Помню, в детстве мы собирали чернику специальными приспособлениями — ковшик с торчащей, как расческа, стальной проволокой. Проводишь этим ковшом по кустику, и в нем остаются ягоды и немного листьев.

Я улыбаюсь, складывая двумя руками ягоды в рот.

Я наслаждаюсь вкусом из детства. Там и тогда я был счастлив, как могут быть счастливы дети, живущие простой жизнью, в которой они делают то, что хотят, а не то, что должны.

Мне девять лет. Ранним утром мы с отцом уходим в лес по грибы. Я искоса смотрю на трезвое лицо отца — в такие редкие моменты я его люблю. К тому же, я знаю, что эти совместные походы дадут мне больше, чем неделя самостоятельной жизни во дворе, где мне приходится быть не тем, кто я есть. Отец идет и молчит, и эта безмолвное движение по мокрой от росы траве лучше, чем самый душевный разговор. Мы не произносим ни одного слова, но именно сейчас я понимаю практически каждое его движение, словно отец говорит со мной. Остановившись у ели, он проводит рукой по мху, живущему на стволе, — и я понимаю, что он определяет направление движения. Нам нужно на юг. Когда отец проходит мимо мухомора, он не сбивает его ногой, — у каждого жителя леса есть своя роль и своё предназначение. И я тоже прохожу рядом. Встретив первый гриб, отец достает перочинный нож, неторопливо и аккуратно срезает гриб и складывает его в корзину. И я делаю так же, заметив красноватую шляпку, — нельзя повреждать грибницу. Лучше запомнить это место, и через несколько дней вернуться сюда, чтобы собрать урожай новых грибов.

Лес — это мир, в котором существуют определенные правила, которые надо выполнять. И тогда ты будешь своим: ты легко найдешь пищу, воду и крышу над головой. Смотри внимательно по сторонам и замечай те мелочи, которые тебе могут пригодиться. Вдыхай лесной воздух, — порой нос даст тебе больше информации, чем глаза и уши. Не отмахивайся от комаров, — это бесполезно. Дай им чуть-чуть своей крови, чтобы они смогли оставить потомство. Слушай звуки, например, далекий стук дятла лучшая из песен, которую ты сможешь услышать.

Так говорил мой отец, и я, как губка, впитывал его слова.

Я смотрел и запоминал. И я любил отца в такие мгновения.

Мне даже кажется, что я забывал о той, что вывела меня к свету фонарей.

Но — они были так редки, эти совместные с отцом походы в лес.

С почти полными корзинами подосиновиков мы идем дальше. Это еще не все дары леса, которые мы можем взять. Отец молчит, и я улыбаюсь. Потому что знаю, что мы идем за ягодами. Путь достаточно далек, но голубика заслуживает того, чтобы к ней долго идти. Крупная ягода с голубоватым отливом, висящая на кустиках, — непроизвольно сунув первую ягоду в рот, я с удовольствием ощущаю её вкус. Густой лес словно сомкнулся вокруг нас — мы собираем ягоды в окружении молодых и старых елей. Под ногами мягкий мох. Кустики с голубикой преобладают, но встречается и черника.

Отец улыбается, глядя на меня. И эта улыбка заставляет меня забыть о том, что мой отец — алкоголик, которого я ненавижу.

С полными корзинами грибов и ведром ягод мы возвращаемся домой. Я поздно замечаю, что мы идем другой дорогой. Когда мы выходим к первым деревенским домам, моя радость улетучивается. Счастье рассеивается, как дым из печной трубы. Я знаю, что будет дальше.

Отец идет туда, где его знают и где есть самогон.

Мне порой кажется, что отец в те годы ходил со мной в лес только лишь затем, чтобы потом свернуть к дальним родственникам, у которых можно выпить. Прошло больше двадцати лет, а у меня до сих пор стоит ком в горле, когда я думаю об этом.

Я переползаю от куста к кусту, от ягоды к ягоде. Я ем и отдыхаю. Даже если погоня идет по моим следам, это вовсе не повод бежать всё дальше и дальше. Ослабшего беглеца взять легче. К тому же, у меня есть запас времени, — почему то мне кажется, что мои преследователи не решились двигаться ночью по лесу.

Я лежу на спине. Я сыт, если можно это так назвать, — ягоды всего лишь дали ощущение, что я что-то поел. Очень скоро я снова проголодаюсь, но — это будет потом.

Открыв глаза и посмотрев вверх, я вижу, что солнце по-прежнему не может пробиться сквозь тучи. И это хорошо. Встав на ноги, я осматриваюсь. Со всех сторон мрачный и угрюмый лес, и только если смотреть на север, виден просвет. Я иду туда, потому что знаю, что найду.

Я выхожу из леса. Передо мной огромное пустое пространство.

Болото.

Бесконечное и бездонное.

То, что мне и надо.

Вдали, на горизонте виден редкий частокол деревьев. Там болото сливается с серым небом. Мой путь лежит через это гиблое место, — оно меня спасет, остановив погоню. Мои преследователи вряд ли решаться пойти следом за мной.

Да, я очень сильно рискую, но со мной Та, что вывела меня к свету далеких фонарей. Она показывает мне на тонкое деревце, из которого я сделаю длинную палку. Слега мне нужна, чтобы найти путь.

Я улыбаюсь.

Я делаю первые шаги, погружаясь по щиколотку в вязкий мох.

Капитан Ильюшенков смотрел на огонь. Пляшущие языки пламени завораживали и давали тепло. Он протянул ладони к огню и, почувствовав жар, убрал их, снова сжав друг с другом. Дым от костра попал в нос, и он поморщился. Хотя именно этот дым отогнал комаров, избавив их от этой напасти.

Они сидели вокруг костра недалеко от родника. Дориан снова обнаружил след беглеца только, когда стемнело. Капитан хотел было идти дальше, но его спутники привели вполне разумные доводы в пользу отдыха.

— Здесь есть вода. Мы можем спокойно отдохнуть и на рассвете пойдем дальше. Теперь, когда Дориан взял след, мы не потеряем Парашистая, — сказал сержант.

Лейтенант Молчанов поддержал его. Теперь, когда спешить было некуда, он равнодушно смотрел на недовольное лицо капитана и говорил о том, что каким бы монстром ни был Парашистай, но и он, скорее всего, в эту ночь будет отдыхать, потому что невозможно идти без отдыха двое суток.

Рядовой Николаев, не сказав ни слова, сбросил рацию с плеч и пошел за хворостом.

Разогрев на огне консервы, они поели. Рядовой и лейтенант сразу после еды улеглись на траву и уснули. Сержант сидел рядом с псом и что-то тихо шептал ему на ухо. Капитан вздохнул. Пока всё шло не так, как он бы хотел.

Вот было бы хорошо, если бы можно было вернуть всё назад. Если бы у него сейчас была возможность отыграть время к тому моменту, когда он только подъехал к санаторию и увидел, что Парашистай схвачен. Он бы вытащил пистолет и выстрелил ему в голову. С оперативниками можно было договориться. В рапорте написал бы, что застрелил преступника при попытке сопротивления. И все, кроме маньяка, были бы живы.

— Надеюсь, пистолет у вас на предохранителе?

Услышав голос сержанта, капитан пришел в себя и увидел, что сжимает правой рукой рукоять «Макарова». И целится в ночную тьму.

Сунув ствол обратно в кобуру, капитан посмотрел на сержанта:

— Извини, задумался.

— Я слышал, что Парашистай — маньяк-убийца, но что он сделал конкретно вам?

— Ты это о чем, сержант?

— Ну, я вижу, что для вас поимка Парашистая стала личной вендеттой. Причем, я думаю, что вы с удовольствием убили бы его, вместо того, чтобы поймать и отдать под суд. Например, если бы он сейчас здесь появился, вы бы его пристрелили. Вот я и спрашиваю, — почему? Что он вам лично сделал, что вы его так ненавидите?

Капитан подумал и сказал:

— Парашистай уже дважды смог сбежать. Сначала из тюремной больницы два года назад, и два дня назад, когда я вез его в город.

— Ну и что? Как убежал, так и поймаем.

— На железнодорожном переезде погибли наши товарищи.

— Парашистай в их смерти не виноват.

— Откуда ты знаешь?! — повысил голос капитан.

— Ниоткуда, — невозмутимо ответил сержант, — просто я полагаю, что это было стечение обстоятельств — заглох мотор микроавтобуса прямо на рельсах и тут же появился железнодорожный состав. Такое, к сожалению, бывает, и Парашистай никоим образом не мог как-то на это повлиять.

— Тогда скажи, почему ему повезло, и он выжил? Где здесь справедливость? Пятеро парней погибли, а ему хоть бы хны! Пятеро нормальных парней, которые совсем не заслуживали такого конца! И этот маньяк-убийца, который уже давно должен сидеть в клетке. Майор Вилентьев охотился за ним больше двух лет, и, в конце концов, погиб. Скажи мне, сержант, откуда такая несправедливость?! Нормальные люди уходят, а этот ублюдок живет.

— В этом мире нет, и никогда не будет справедливости, — спокойно сказал сержант, — потому что люди живут, не соблюдая законов природы. Они убивали и убивают друг друга, вопреки логике и необходимости. Совершенно противоестественное действие — убить из прихоти.

Сержант помолчал и продолжил тихим голосом:

— Я порой смотрю на Дориана, и хочу быть псом. Животные живут по справедливости, — хищник убивает только, когда голоден. О какой справедливости может идти речь, когда ценность человеческой жизни имеет определенный материальный эквивалент.

— Парашистай убивал не из-за денег, — сказал капитан, покачав головой.

— Я не об этом. Я никоим образом не оправдываю убийцу. Кто-то убивает за деньги, кто-то — за идею, кто-то подчиняется приказу, а некоторые делают это «за компанию». Я думаю, что у Парашистая тоже есть своя «причина» для совершения убийств. Это не главное. Человек на протяжении всей своей истории ведет постоянную войну с самим собой, и в этой битве выживают только те особи, которые способны безжалостно убивать себе подобных. Из поколения в поколение передаются и сохраняются гены жестокости и кровожадности, и выхода из этого замкнутого круга нет. Только полная гибель человечества может разорвать этот порочный круг. Может, только тогда на планете восторжествует справедливость.

Капитан смотрел на лицо сержанта, на котором отблески костра создавали странную картину — смесь спокойного равнодушия и яростного пафоса, полузакрытые глаза и пляшущие тени на щеках, сочетание умно построенных фраз и тихого голоса. Ильюшенков никак не ожидал от кинолога таких слов, поэтому смотрел и молчал.

— Подумайте сами, капитан, Парашистай — убийца и маньяк, которого ловит вся милиция. И вы, сотрудник милиции, мечтающий убить преступника, и, главное, уверенный в том, что поступаете абсолютно правильно, — разве вы тоже не являетесь убийцей? Разве имеет значение, кого вы лишаете жизни? Откуда возьмется справедливость, если человек убивает человека?

Кинолог помолчал и продолжил:

— Кстати, я читал статью в газете, когда доктора Ахтина поймали два года назад. Так вот, там писали, что он — очень хороший врач, и я думаю, что это так и есть. Убийца, который лечит людей и спасет им жизнь. Вам не кажется это странным сочетанием? Странным и необъяснимым. Такое впечатление, что понятия о добре и зле вывернуты наизнанку.

— Что вы предлагаете? — сам не зная почему, обратившись на «вы», спросил капитан.

— Его надо поймать и судить, чтобы хотя бы попытаться понять этого человека. Вот это и будет справедливость.

Проверить слегой путь перед собой.

Сделать шаг.

Перенести вес тела на другую ногу и снова слегу вперед.

По лицу течет пот: как назло, солнце в зените и греет даже сквозь облака.

Непрерывный комариный писк, — мелкие кровососы пируют, я просто не успеваю отмахиваться. Впрочем, я и не пытаюсь, потому что это бесполезно. Укусы комаров всего лишь раздражают, но это меньше зло, которое может случиться.

Осторожность и внимание. Я знаю, что в любой момент я могу провалиться в бездну, и никто мне не поможет. Богиня рядом, но надо признать, что Она всего лишь помогает найти путь, но не сможет вытащить меня из омута. Она может держать меня за руку, но не сможет тащить.

Трясина коварна. Ряска и толстый слой моха может скрывать бездонные глубины.

Простые движения.

Проверить слегой.

Сделать шаг.

Перенести вес на правую ногу.

Я не оглядываюсь назад. И не смотрю вперед. Я живу этими простыми движениями, потому что именно от них зависит моя жизнь. Надо забыть обо всем, — о прошлом и будущем, о преследователях и солнце, о комарах и жажде, о той, которую я люблю и о тех, что тенями идут мимо моего сознания.

Внимательно смотреть. И чувствовать телом.

Слушать болото. И вдыхать его испарения.

Постараться не вспоминать, потому что погружение в глубины памяти может отвлечь меня от выживания.

Я думаю об этом, но у меня ничего не получается.

Я делаю следующий шаг.

И возвращаюсь в свое четырнадцатое лето. Отец десятый день в запое, я разозлился и ушел из дома. Взял небольшой рюкзак с продуктами, спички, нож и отправился в лес. Собственно, сейчас мне кажется, что если бы я тогда не ушел, то моей самой первой жертвой стал бы отец. Убил бы в одну из тех душных ночей, когда невозможно уснуть из-за пьяного храпа в соседней комнате.

Я смог прожить в лесу одиннадцать дней, и — возможно, это были одни из самых лучших дней в моей жизни. Разговоры с Богиней у вечернего костра, — с её помощью я стал лучше понимать окружающий мир. Общение с природой, когда скрип качающегося соснового ствола кажется ответом на безмолвный вопрос о смысле моего бытия. Ночная мгла, в которой каждый куст кажется хищным зверем, и победа над страхом, когда я иду через тьму навстречу предполагаемой опасности. Утренняя свежесть и чувство гордости в моем сознании, которые заставляют крикнуть солнцу победную песнь.

Уже на второй день я забыл о том, что ненавижу отца. Я просто забыл о его существовании. Я шел вперед, стараясь идти на восток — мне хотелось дойти до одной из вершин Уральских гор, взобраться на неё и посмотреть на мир сверху.

И Богиня одобрила мой план путешествия.

Наверное, на пятый день пути я вышел к небольшой заболоченной поверхности. Примерно метров пятьсот. Сейчас бы мне это показалось пустяковым расстоянием, но тогда я думал, что не смогу преодолеть это препятствие. Я обреченно смотрел на пустое пространство, посреди которого была совсем небольшая возвышенность, заросшая осинами, и первой моей мыслью стало желание обойти препятствие стороной. Я помню голос Богини, которая с усмешкой сказала о том, что только слабаки идут в обход, и если я сделаю так, то она будет разочарована.

Сжав губы, я срезал ножом молодую березку, сделал из неё ровную жердь и пошел через болото. Я знал, как нужно идти — мы с отцом однажды слишком глубоко углубились в болото, когда собирали ягоды, и он мне рассказал и показал, что нужно делать, чтобы выжить. Однако теория и практика, как оказалось, могут очень сильно отличаться. Каждый шаг мне давался с большим трудом, уже метров через пять я шел по пояс в грязи, потом прыгал с кочки на кочку. Я смотрел на островок твердой земли, но он словно удалялся от меня. Солнце, до этого медленно двигающееся по небу, стремительно покатилось к горизонту. Его край уже зацепился за лес позади меня, когда я понял, что островок совсем рядом. Я приободрился, прибавил шаг, и, поторопившись, оступился.

Барахтаясь по грудь в вязкой грязи, я вдруг подумал, что на этом всё и закончится, потому что чувствовал, как бездна снизу медленно, но верно, тащит меня за ноги. Так бы оно и случилось, если бы не Богиня.

Она склонилась ко мне и улыбнулась. Затем посоветовала перестать паниковать, схватиться за жердь, которая лежала поперек омута, и тащить себя из трясины.

— Ты сможешь, потому что ты сильный. Ты должен это сделать, потому что я тебя жду вон там, — сказала она и показала рукой на островок.

Я вылез из трясины. Обессиленный, добрался до твердой поверхности. И, наверное, уснул.

Во всяком случае, я ничего не помню до следующего утра.

На другой день я очнулся, обнаружил себя лежащим на траве и улыбнулся солнечным лучам, согревающим меня.

Оставшаяся часть болота оказалась значительно проще, — я преодолел его за час. Потом был еще день пути, и я вышел к небольшой реке, за которой высились скалы Уральских гор. И пусть они были невелики, — для меня она казались неприступными и величественными. Конечно, я взобрался на одну из вершин, и, глядя сверху на окружающий мир, рука об руку с Богиней улыбался выполнению своей мечты.

Я иду по болоту и вспоминаю путешествие моей юности. Замечательное время и масса новых впечатлений. Я рад был увидеть отца, который с трезвыми испуганными глазами спросил меня, где я был. Единственное, что омрачило моё сознание по возвращении домой, — я обнаружил, что находился в походе не одиннадцать, а тринадцать дней.

Я так и не понял, куда делись два дня.

Однако эта странность достаточно быстро перестала меня волновать. В конце концов, может, просто я неправильно считал дни в лесу.

Они снова шли по следу. Ночной отдых и общение у костра оказали на капитана Ильюшенкова магическое действие. Он перестал постоянно думать о Парашистае и о том, как будет его убивать. Он просто быстро шел за кинологом и смотрел по сторонам. Как ни странно, ему, городскому жителю, в лесу нравилось. Капитан пока еще не понимал, что конкретно, но — было хорошо.

Идти и чувствовать, как работают мышцы.

Смотреть на зеленый цвет хвои и листьев.

Вдыхать необычно приятный воздух.

И иногда думать о словах сержанта.

И, действительно, чего это вдруг он так разозлился на Парашистая? Бывало и раньше, что гибли его товарищи при задержании преступника. Случалось, что не всегда складывалось так, как хотелось, и не всё получалось из задуманного. Если вспомнить, он даже наступал на одни и те же грабли, получая раз за разом по лбу, но это только раззадоривало, но никак не злило.

Чего это он вдруг так раздухарился?

В конце концов, доктор Ахтин всего лишь обычный убийца, которому везет, и он выворачивается каждый раз, но — сколько бы веревочка не вилась, но конец всегда будет. Будет и на их улице праздник. Если просто убить Парашистая, то это будет очень легким выходом для него. Да, сержант прав, его надо поймать и судить. Для него, капитана Ильюшенкова, неважно, почему маньяк убивает, гораздо важнее, поймать, судить и посадить, чтобы преступник всю оставшуюся жизнь провел за решеткой.

— Дориан волнуется, — сказал сержант, показав на пса, который вел их по следу. Овчарка постоянно оглядывалась на людей, словно хотела что-то сказать и, натягивала поводок, будто он ему мешал бежать вперед.

— И что это значит? — спросил капитан, хотя и так понимал, что это значит.

— Он уже недалеко.

— Прибавить шаг, — дал команду капитан, и они перешли на бег.

Ильюшенков автоматически посмотрел на часы, отметив время — двенадцать часов пятнадцать минут. Они вышли на рассвете и уже около пяти часов идут по лесу.

Дориан замедлил бег и, повернув морду, посмотрел на хозяина.

— Парашистай здесь ел чернику, — сказал сержант, наклонившись к кустикам с остатками ягод, — и это было совсем недавно.

— Вперед! — махнул рукой капитан. — Давайте уже догоним его!

И они бросились дальше. Когда впереди появился просвет среди деревьев, капитан даже обрадовался, — если сейчас будет поле, то он сможет увидеть Ахтина и понять, насколько он от них далеко. Он продолжал думать, что скоро преследование закончится, даже когда они выскочили на край болота и, действительно, увидели далеко впереди маленькую человеческую фигурку.

— Твою мать! — выругался сержант Коротаев. — Это болото!

— И что? — спросил капитан. — Парашистай же идет по нему.

— Это огромное болото, — уточнил сержант, — а, значит, его нахрапом не возьмешь. Можно пойти за Парашистаем и остаться в этом болоте навсегда.

— Но он-то ведь идет!

— У него выбора нет, — или вперед, или мы бы его поймали.

Лейтенант Молчанов поддержал сержанта:

— Зачем рисковать жизнью. Проще по рации вызвать вертолет и, пока этот ублюдок в чистом поле, взять его сверху.

— Когда еще прилетит вертолет, — отмахнулся капитан, — а Парашистай уже уйдет.

— Нет, не уйдет, он еще и половины не прошел. Давай, Николаев, — обратился лейтенант к рядовому, — настраивай рацию и вызывай центр. Запросим вертушку и возьмем его сверху.

Капитан посмотрел вдаль, еще раз прикинул расстояние и подумал, что, возможно, лейтенант прав. К тому же, присмотревшись к трясине, он решил, что товарищи правы, — совсем не нужно рисковать жизнью. Ему, городскому жителю, эта сомнительная неровная поверхность сразу напомнила кадры из многочисленных художественных фильмов, когда герой проваливается в трясину и медленно погибает.

— Товарищ капитан, вы будете говорить, или можно мне? — спросил лейтенант.

— Давай сам, — кивнул Ильюшенков и отошел в сторону. Сев на траву, он стал смотреть, как двигается по болоту маленькая человеческая фигурка.

— А он молодец, — сказал сержант, который подошел к нему и сел рядом, — такое впечатление, что Ахтин, кроме того, что хорошо знает лес, еще и умеет передвигаться по болоту.

— Молодец-холодец, — задумчиво пробормотал капитан.

— Что? — переспросил сержант.

— Я говорю, что далеко не уйдет, все равно поймаем.

— Оно, конечно, так, но поневоле начинаешь уважать того, кого преследуешь, если беглец не глуп, ловок и проворен.

— Сержант, ты на чьей стороне? Я вот слушаю тебя и удивляюсь, — такое впечатление, что тебе нравится Парашистай.

— Нравится — не нравится, — хмыкнул сержант, — не в этом дело. Он мою мать вылечил.

Капитан заинтересованно посмотрел на собеседника.

— Ну-ка, давай, рассказывай.

— Семь лет назад моей матери в онкологическом диспансере поставили диагноз — рак желудка. Сделали операцию, после которой доктора сказали, что у неё есть метастазы, которые невозможно удалить во время операции, и что она проживет не больше шести месяцев.

Сержант Коротаев с грустным выражением лица смотрел вдаль, словно вновь проживал события прошлого.

— Мама у меня женщина сильная, и решила бороться до конца. Принимала лекарства, выполняла рекомендации врачей, но — ничего не помогало. Она за два месяца похудела килограмм на пятнадцать. Потом появился асцит, ну, это скопление жидкости в животе, — заметив недоумение на лице капитана, пояснил свои слова сержант, — и она попала в терапевтическое отделение областной больницы. Лечащий доктор у неё был Ахтин Михаил Борисович. Не знаю точно, что он сделал, но мама через две недели вернулась домой и стала поправляться. Прошло семь лет, а она, вопреки прогнозам врачей, жива, — улыбнулся сержант.

— И почему ты думаешь, что это сделал Ахтин? Может, это произошло из-за хорошо сделанной операции?

— Нет. Онкологи, когда мама приходит к ним на плановые осмотры, до сих пор удивляются, как это могло случиться. И я знаю еще два подобных случая, когда после лечения у Ахтина люди выздоравливали. Поэтому я очень удивился, когда его арестовали и обвинили в том, что он маньяк-убийца.

Сержант вздохнул:

— Странно всё это, и непонятно.

Капитан Ильюшенков пожал плечами и снова посмотрел вдаль. Неожиданно вскочив на ноги, он приложил руку ко лбу и стал пристально всматриваться в пустое пространство болота.

Там ничего не было.

Маленькая фигурка исчезла.

Совсем.

Похоже, солнце не двигается по небосводу. Или просто я его не вижу из-за облаков. Кроме того, что жарко, еще и светло. Здесь на болоте я ощущаю себя, как на сковороде — открыт всему миру. Приходи и бери меня тепленьким.

Сделав очередной шаг, я переношу слегу вперед и пытаюсь найти твердую поверхность. Жердь наполовину погружается в вязкую жидкость и только потом замирает, уткнувшись в препятствие. Я уже по грудь в липкой грязи, поэтому спокойно делаю шаг и погружаюсь в болото по пояс.

И снова погружаюсь в своё сознание. В свою семнадцатую весну. Там и тогда я в первый раз понял, что тотальное большинство людей вокруг меня не заслуживают того, что имеют. Они бредут от рождения к смерти, подчиняясь своим инстинктам, и даже не задумываются о своем предназначении. Они соблюдают законы общества, когда знают, что находятся на виду, и тут же нарушают их, когда уверены в своей безнаказанности. Живущие, чтобы поглощать пищу и исторгать из себя отходы жизнедеятельности. Презирающие слабых и преклоняющиеся перед сильным. Они панически боятся смерти, хотя наверняка знают, что их жизненный путь в любом случае закончится на кладбище. Они уверены, что знают разницу между добром и злом, но, как правило, принимают сторону темных сил, когда приходит время выбора, оправдывая себя тем, что этим самым они как раз и творят добро. Перевернув всё с ног на голову и тем самым сохранив своё душевное равновесие, они, довольные и жизнерадостные, идут дальше к своей неизбежной смерти.

Люди, которые в определенных условиях способны убить. И всегда находящие причину для своего собственного оправдания.

Хотя, если их спросить, они твердо и уверено скажут, что это невозможно ни при каких условиях. Убить человека — нет, ни в коем случае, это не про меня, я даже муху обидеть не могу.

Тени, бредущие по направлению к смерти. Именно тогда я в первый раз осознал, что в этой жизни почти все люди являются тенями, которые не заслуживают того, что имеют. Не заслуживают жизни.

Нет, еще далеко до того момента, когда я стал решать, кому жить, а кому умирать. Пройдут еще годы до моего первого убийства, но — один день из той весны изменил моё восприятие реальности.

Десятый класс школы. Экзамены позади. Мы всем классом решили отправиться в поход, причем с одним обязательным условием — никто не должен говорить родителям об этом путешествии. Собственно, зачем им об этом говорить, мы и сами уже взрослые. Я изо всех сил пытаюсь быть, как все — ничего не сказав отцу, собрал рюкзак и утром ушел из дома.

Поздняя весна. Утром еще прохладно, но днем уже тепло, как летом. Мы собрались на речной пристани, и за пять минут до отправления «Ракеты» поняли, что пришла только половина класса. Костя, высокий широкоплечий парень, с улыбкой сказал про отсутствующих:

— Уроды! Вот так всегда, на словах готовы горы свернуть, а как до дела доходит, сразу в кусты.

Никита угодливо засмеялся, а Катька добавила:

— Если бы в кусты, то можно было бы понять. А то к мамке, к юбке.

Я смотрю на группу молодых людей и непроизвольно оцениваю расклад. Семеро парней, вместе со мной, и пять девчонок. Костя — непререкаемый лидер в классе. Никита, Андрей и Вован сделают всё, что скажет Костя, и не из-за уважения к нему, а из-за боязни выпасть из обоймы, — сейчас они рядом с тем, кто верховодит в группе. Я и Серега — мы сами по себе, хотя пытаемся не отставать от группы.

И Антон. Точнее, Тоша. Так его однажды назвал Костя, и кличка приклеилась намертво. Худенький парень с красивым лицом. Кудрявые волосы, длинные ресницы, красивые глаза и пухлые губы. Робкий, стеснительный и вежливый. Я не знаю, зачем он вообще пришел на пристань? Может, было бы лучше, если бы он остался дома. Но — он пришел, стоял рядом с нами, и улыбался.

Из девчонок, кроме Кати, которая громко говорила и пыталась показать, что она — девушка Кости, были две Насти, Вера и Серафима. Они ничего собой не представляли, поэтому, честно говоря, я редко обращал на них внимание.

Забравшись на рейсовую «Ракету», мы поплыли вверх по Каме. Место для будущей стоянки выбирал Костя:

— Доплывем до Серыша, а оттуда пешком километра два. Там есть классное место на берегу, — чистый песок, скалы и вода. Поставим палатки, настроим удочки, вечером посидим у костра.

Оценив расклад на пристани, я сразу подумал, что ничего хорошего из этого вояжа не получится, но ничего не стал делать. Собственно, в течение трех лет, с тех пор, как мой отец перевел меня в эту школу, я пытался влиться в коллектив, и совершать какие-либо резкие движения мне совсем не хотелось, пусть даже я знаю, что совсем скоро наши пути разойдутся навсегда.

Пусть всё идет своим чередом, решил я, и стал смотреть на речные виды за окном. Кама — великая река, полноводная и широкая, я с удовольствие приходил к ней и сидел на берегу, созерцая спокойное движение воды. Вот и тогда, я отрешенно смотрел и не слушал, о чем говорят одноклассники.

Через два часа мы вышли на берег, и пошли дальше пешком. Костя с Никитой шагали впереди, и о чем-то говорили тихим голосом. Катька, как обычно, громко вещала о том, что день сегодня чудесный, и, вообще, впервые за последние годы она счастлива, потому что завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, ей не надо идти в школу.

— Эти паразиты, сидящие в учительской, высосали у меня всю кровь! — голосила она, размахивая полупустым рюкзаком. — Я с утра есть не могла, потому что боялась, что меня вырвет на математичку. И в обед я есть не могла, потому что сил никаких не было. Приходила домой и валилась на диван, ни рукой, ни ногой не могла пошевелить. Лежала, как бревно, пока Костян не позвонит. Потом мы с ним прошвырнемся, покувыркаемся, и я оживаю — думать могу, видеть, слышать и кушать.

— Наверное, поэтому ты такая худая, — сказал Тоша, и, заметив недоумение в глазах Катьки, добавил, — ну, кушать не могла. И не двигалась совсем.

— Ага, не двигалась она, — обернувшись, сказал Костя с ухмылкой, — и ела потом за двоих.

Девчонки захохотали. Катька, слегка покраснев, тоже засмеялась.

Место, куда нас привел Костя, действительно оказалось красивым — чистый речной песок шириной метров пять от воды, далее — небольшой ельник, и невысокие серые скалы.

— Супер! — выразила одним словом восхищение Вера.

— А то, — довольным голосом сказал Костя, — я же говорил, что будет классно. Так, мы ставим палатки, Никита занимается удочками, остальные собирают дрова для костра, — закончил он фразу, и почему-то сразу стало понятно, кого он имел в виду.

Солнце давно перевалило зенит, когда всё было готово. Мы сидим на двух бревнах у костра. Костя окликнул Никиту, наблюдающего за двумя поплавками на воде:

— Давай, иди сюда. Надо отметить начало нашей свободной жизни.

Он извлек из своего рюкзака бутылку водки. И я вдруг точно понял, что ничем хорошим этот день не закончится. Всё будет плохо. Или очень плохо.

Костя сковырнул пробку ножом, воткнул в бревно нож, шедро плеснул в кружку водку и мечтательно произнес:

— Чтоб каждый день, как этот миг.

И вылил жидкость себе в горло. Сморщившись, он резко выдохнул, помотал головой и улыбнулся. Снова налил и протянул кружку Никите.

Я смотрел на то, как пьют водку мои одноклассники и думал, как мне поступить. Отказаться — значит, противопоставить себя коллективу в самом начале похода. Согласиться — нарушить данное самому себе обещание, что никогда и ни за что.

Костя протянул кружку Тоше и с ухмылкой сказал:

— Ну, Тоша, давай, замахни водочки.

— Не, — помотал Тоша головой, — я не пью.

Я смотрю на парня с красивыми глазами и понимаю, что он не будет пить водку. Для него даже не возникает эта дилемма — пить или не пить. Неожиданная твердость в словах и глазах. Уверенность в том, что делает и говорит. Тонкие пальцы переплетены и сжаты.

Костя, как бы равнодушно пожав плечами и переглянувшись с Никитой, протягивает кружку Сереге.

Следующий — я. В мыслях хаос, в сознании — пустота. И я допускаю первый промах. Беру протянутую кружку. Теперь, когда сосуд с остро пахнущей жидкостью у меня в руке, говорить о том, что я не буду пить, просто глупо. И еще — я знаю, что эта ситуация продумана и разыграна, как по нотам. Я почти уверен в том, что знаю ход дальнейших событий. За доли секунды в моем сознании мелькают картины того, что свершиться в ближайшие часы.

И я медленно пью водку, как воду.

— Во дает, — восхищенно цокает языком Вован, — даже не поморщился!

— Молодца! — поддерживает его Костя. — Наш человек!

Споткнувшись, я чуть не падаю, и возвращаюсь из глубин своей памяти. Опершись на слегу, стою и смотрю вперед. Передо мной участок чистой воды, — вытянутый овал, подернутый по краям темно-зеленой ряской. Я знаю, что дна здесь нет, и единственный выход — обходить это место. Услышав далеко позади посторонние звуки, я спокойно оборачиваюсь и вижу далеко позади маленькие фигурки людей.

Я улыбаюсь.

Я вижу группу подростков на берегу широкой реки по имени Кама.

Первым нанес удар Никита. И думаю, что распределение ролей в этом шоу продумано заранее. Никита просто и незатейливо ударил Тошу ногой в лицо, словно загонял мяч в ворота. Он ничего не сказал перед этим, — только глумливая улыбка на губах и пьяная муть в глазах.

Тоша падает на спину, затем поворачивается на бок, закрывает лицо руками и поджимает колени к животу. Такое впечатление, что он точно знает, что надо защищать голову и живот.

Вован с Андрюхой вскакивают с бревна и присоединяются к избиению лежащего на земле тела. Девчонки улюлюкают и хлопают в ладоши, словно на их глазах происходит что-то донельзя веселое и зажигательное.

Костя, дирижер этого веселья, спокойно сидит и смотрит на нас с Серегой.

— Давайте, парни, вы ведь тоже считаете, что Тоша — пидор.

Он не спрашивает, он утверждает. И эта спокойная уверенность заставляет меня сжать кулаки. Я чувствую, как мутнеет сознание — скорее всего, в этом виноват алкоголь, но мне казалось, что это закипает праведный гнев. Я смотрю на Костю и веселящихся девушек, и вижу перед собой тени. Возможно, он думают, что живы и всё еще у них впереди — сто дорог и все для них открыты, — но я твердо знаю, что мои одноклассники уже мертвы.

— Антон-пидорон, — невпопад каламбурит Серега, встает с бревна и присоединяется к избиению.

— А ты чего ждешь?

Костя как бы равнодушно смотрит в сторону, словно он уверен, как я поступлю, и всё происходящее его абсолютно не волнует.

Я молчу и улыбаюсь.

Наконец-то, он понимает, что со мной что-то не складывается, и смотрит мне в лицо. Моя улыбка расплывается до ушей. Его глаза удивленно расширяются, когда я, оскалившись, бросаюсь на него. Нож, как продолжение руки, — наверное, впервые в жизни я использую его, как оружие. Лезвие входит в тело, — легко и не встречая препятствий.

И я внезапно понимаю, что это мне нравится. Это ощущение — рука, сжимающая рукоять ножа, лезвие которого пронзает тело. В сознании поднимается волна, смесь ярости и восторга. Я смотрю в глаза Кости, где в зрачках расширяется ужас осознания смерти. Я наслаждаюсь этим видом, по-прежнему вдавливая лезвие в тело. Наверное, я что-то кричу, потому что внезапно всё замирает вокруг.

Когда тело Кости перестает шевелиться, я встаю. Повернувшись к одноклассникам, я вижу лица мертвецов, в глазах которых мое отражение выглядит пугающе красиво. Никто из них не пытается бежать, во всяком случае, до тех пор, пока я не убиваю Никиту. Просто подхожу к нему и резким движением рассекаю шею. Он зажимает рану руками, наверное, пытается кричать, кровь толчками вытекает сквозь пальцы.

Наконец-то, тени осознают, что пришла смерть, и начинают шевелиться.

Вован наносит удар кулаком, но промахивается, а мой нож точно находит цель.

Андрей поворачивается и хочет бежать, но резкий удар ножом в спину останавливает его.

Серега просто визжит, как свинья, когда я разрезаю живот снизу вверх.

Повернувшись к костру, я смотрю на замерших от ужаса девчонок. Их всего трое. Круглые глаза, дрожащие руки. Серафима потеряла сознание, Вера смотрит прямо перед собой мутным взглядом, Катя трясет тело Кости и что-то кричит в его мертвые глаза. Обе Насти уже далеко в лесу. Догонять я их не буду. Так же, как и не трону тех, кто остался у костра.

Я иду в сторону скал, по-прежнему сжимая окровавленный нож в правой руке. Солнце быстро катится к горизонту, но я успеваю взобраться на одну из вершин, и, удобно устроившись, смотрю на светило.

Я ни о чем не думаю. Просто смотрю. Этот вакуум в мыслях нужен мне, чтобы прийти в себя. Когда приходит Богиня, я уже могу спокойно говорить с ней. Вечерние сумерки переходят в ночную тьму, и, сидя на краю обрыва, я провожу свою первую бессонную ночь.

Помотав головой, я прогоняю воспоминания. Сейчас я на болоте. Мне надо идти дальше, но впереди препятствие, которое мне вряд ли преодолеть.

Круглое озерцо посреди болота.

Идеальный круг, как бы странно это не выглядело.

Ровная гладь бездны.

Зеркальная поверхность воды, скрывающая пропасть.

Я вижу свое отражение, и оно выглядит отталкивающе неприятно, словно изображение на бумаге, нарисованное безумцем. Я думаю о том, что вода — это тот холст, на котором Бог начинал рисовать свои первые рисунки. Пусть вначале они были простые, — солнечный круг, например, или мертвая планета. Затем Он вошел во вкус, и стал изображать более сложные картинки. Главное, — однажды Он нарисовал человека.

Надеюсь, что это было не мое изображение.

Бог знает, что рисунки обрели плоть и стали жить своей жизнью.

Смысл рисунков извратился, но это не вина Бога.

И не Его беда.

Это проблема теней, бредущих стадом в неизвестном направлении.

Я прекрасно знаю, что мой следующий шаг приведет меня к медленной смерти — погружение в трясину, как плавное падение в бездну. Обходить препятствие справа или слева? Или все-таки прямо?

Я улыбаюсь, потому что чувствую, что Она рядом. Богиня появляется справа от меня и легко шагает по ровной глади.

— Иди сюда, — говорит она, протягивая мне руку.

Узкое запястье, тонкие пальцы. Я сжимаю протянутую руку и делаю шаг вперед. Затем еще один. Я смотрю прямо в глаза Богини, потому что доверяю им на сто процентов. Ноги стоят на твердой поверхности воды, — мне даже не надо смотреть вниз, хотя сознание кричит, что я сейчас провалюсь в бездну и утону.

— Ты устал и хочешь отдохнуть, — говорит Она, и я подчиняюсь тихому голосу. Сначала я опускаюсь на колени, а потом ложусь на бок. Поджимаю ноги к животу. Подложив руку под голову, я закрываю глаза.

И перед тем, как уснуть, я вспоминаю.

Моё сознание завернуло дерьмо в красивую упаковку.

Всё было не так с того момента, как я взял протянутую кружку с водкой. За доли секунды я увидел всё, что будет дальше, если я выпью. Поэтому, не говоря ни слова, я выплеснул водку в костер, отдал кружку удивленному Косте, встал и, не слушая обидных слов в мой адрес, ушел в сторону скал. Наверху я провел одну из своих первых бессонных ночей, слушая крики пьяных одноклассников, которые издевались над Тошей.

Возможно, всё случилось неожиданно, и я был не готов к тому, что должно было произойти. Может, испугался своего видения — настолько четкого и ясного, что не усомнился в нем ни на секунду. Не могу исключить, что я просто испугался — пойти против Кости и его прихлебателей.

Но скорее всего, незримо присутствующая рядом со мной Богиня увела меня от костра, потому что знала, что мой путь еще только начинается. Она знала, что еще не время становится самим собой, еще рано выходить к свету далеких фонарей.

— Здравствуйте, Светлана Геннадьевна.

Врач улыбнулась в ответ и показала рукой на стул.

— Рада вас видеть, Мария Давидовна. Что привело вас ко мне?

Доктор Гринберг села, задумчиво посмотрела на врача-гинеколога и просто сказала:

— На учет хочу встать.

Улыбка у доктора стала еще шире, и Светлана Геннадьевна на всякий случай уточнила:

— Когда были последние месячные?

Мария Давидовна назвала дату и добавила, что уже сделала тест на беременность, и он оказался положительным.

— Я рада за вас, Мария Давидовна. Это именно то, что вам нужно. И для здоровья, и для души. Раздевайтесь за ширмой и ложитесь, посмотрим, что там у вас.

Взяв протянутую акушеркой амбулаторную карту, Светлана Геннадьевна открыла её и стала писать.

Мария Давидовна неторопливо раздевалась, задумчиво улыбаясь своим мыслям. Она вырвалась из замкнутого круга ежедневной суеты и вышла на дорогу, которая приведет её в неизведанное будущее, пусть даже оно окрашено в мрачные тона. Она приняла решение, которое может кардинально изменить её жизнь, но — почему-то она была уверена, что эти изменения только к лучшему. Постелив одноразовую пеленку на гинекологическое кресло, она взобралась на него, и, глядя на белый потолок, продолжала улыбаться.

— Кроме задержки и положительного теста, что еще есть? — спросила Светлана Геннадьевна, извлекая одноразовые перчатки из упаковки.

— Тошнота по утрам, — поморщившись, ответила Мария Давидовна.

— Грудь как?

— Да, соски чуть-чуть болят.

— Отлично, — удовлетворенно пробормотала Светлана Геннадьевна.

Мария Давидовна закрыла глаза и попыталась расслабиться. Она, как врач, понимала необходимость плановых медосмотров и ежегодно проходила через гинекологический осмотр, но за все эти годы так и не смогла спокойно относиться к этим неприятным ощущениям. Нет, не больно, просто как-то неловко и бесцеремонно, пусть даже это делает хорошо знакомый врач. Ощущение, что ты курица, которую именно сейчас будут заживо потрошить. Мысленно хмыкнув, Мария Давидовна подумала о том, что никто не знает, что думает курица, потому что её потрошат после смерти. Абсолютно глупые мысли, но, похоже, они помогли пережить эти несколько минут осмотра на гинекологическом кресле.

— Всё, вставайте.

Быстро одевшись, Мария Давидовна села на стул рядом с доктором, которая быстро писала в амбулаторной карте. Закончив, Светлана Геннадьевна, подняла голову и, посмотрев на акушерку, сказала:

— Анализы, как обычно.

Затем, повернув голову к пациентке, продолжила говорить:

— Ну, что, дорогая моя, беременность пока небольшая, мы в таких случаях в диагнозе пишем «беременность в малом сроке». Так сказать, всё ёще впереди. Для начала начинайте принимать витамин Е, который поспособствует сохранению беременности, и фолиевую кислоту для профилактики пороков развития у ребенка. Сдавайте первые анализы, и через три недели приходите. Помните, что нельзя курить, принимать горячую ванну, принимать без моего разрешения какие-либо лекарственные препараты, ну, и все такое. Вы ведь врач и сами всё прекрасно знаете.

Мария Давидовна кивнула. Да, она всё знала. Взяв протянутые акушеркой бланки анализов, она сказала «спасибо» и вышла из кабинета.

Сев в коридоре женской консультации на стул, она наконец-то облегченно выдохнула и стала складывать документы и бланки анализов в сумку. У соседнего кабинета разговаривали две женщины, точнее, говорила одна, а вторая слушала:

— …рожай, говорит! Ага, щас, разбежалась! Живем в общаге, Зойка постоянно болеет, этот гребаный упырь работу нормальную найти не может, у нас даже приличного телевизора нет! И что мне этот гребаный материнский капитал! Я уже узнавала, мне его сразу никто не даст, пока еще второй ребенок до трех лет доживет, да и потом, когда придет время, я не смогу их истратить на то, что мне надо.

Мария Давидовна подняла голову. Полная женщина, выглядящая лет на тридцать, с чуть округлившимся животиком, эмоционально жестикулируя, загибала пальцы на правой руке и говорила:

— Да мне эти двести с чем-то там кусков не хватит, чтобы переехать из общаги в свою квартиру! Вложить в свою будущую пенсию? Так до неё, как до Китая раком, нахрена мне эти деньги в старости, когда они сейчас нужны! Заплатить за обучение ребенка? Да нафига Зойке учеба, — в школе читать, писать научат, и хватит для того, чтобы замуж выйти!

— А в чем проблема-то? — наконец-то спросила женщина, которая сидела рядом с полной женщиной. — Пошла и сделала аборт. Сейчас, вроде, с этим никаких проблем.

— Да, правильно, пойду и сделаю!

Беременная женщина решительно взмахнула руками и стала складывать документы в сумку.

Мария Давидовна вздохнула, встала со стула и пошла к выходу из консультации. Она стояла на крыльце поликлиники, на лице снова появилась улыбка. Начало осени, дни стоят теплые и сухие. Она не знала, где Ахтин, но интуитивно чувствовала, что он жив и на свободе. И пусть она пока одна, и нет никакой надежды на будущую совместную жизнь, Мария Давидовна улыбалась этому своему странному счастью.

Просто любить.

И носить под сердцем плод этой любви.

Впервые в своей жизни Мария Давидовна подумала о том, что до определенного момента всё в этой жизни она делала неправильно.

Она сидела и смотрела на страницу календаря. Смотрела бессмысленно, потому что в голове не было ни одной разумной мысли. Мария Давидовна даже не помнила, зачем она подняла глаза и уставилась на календарный лист. Помотав головой, она стряхнула оцепенение, и опустила голову. Перед ней лежал документ, на котором написано расписание лекций и семинаров со студентами лечебного факультета на осенний семестр. Снова пересчитав количество своих часов, Мария Давидовна вздохнула — почему-то она совсем не хотела заниматься со студентами. Впрочем, вообще не хотелось рано вставать, ходить на работу, консультировать и лечить, давать психиатрические заключения и заниматься ежедневной рутиной. В сознании возникла крамольная мысль — а может бросить всё это, сидеть дома и ничего не делать. Но разум сразу задал резонный вопрос — а на что она будет кушать, да и через неделю тупого сидения в квартире она взвоет.

От мыслей, которые взорвут мозг.

От воспоминаний, которые, как ржа, будут разъедать сознание.

Тонко затренькал радиотелефон, лежащий на столе. Не глядя, Мария Давидовна протянула руку и поднесла трубку к уху.

— Кафедра, — равнодушно и односложно сказала она.

— Здравствуйте, я бы хотел услышать доктора Гринберг.

— Это я, — вздохнула Мария Давидовна, подумав о том, что сейчас придется слушать очередной бред пациента или его родственников.

— Капитан Сергеев Илья Вячеславович, следователь, — представился собеседник, и она сразу напряглась.

— Я слушаю.

— Разговор не телефонный. Я могу к вам подъехать или мы можем встретиться на нейтральной территории. Как бы вы хотели?

Мария Давидовна кивнула, словно разговаривала с человеком не по телефону, и сказала:

— Скоро время обеда, давайте встретимся в кафе.

Она назвала место и время, капитан согласился и попрощался.

Мария Давидовна, задумчиво глядя на монохромный экран телефона, положила трубку на стол. Неожиданно для себя она стала думать о том, что это не может быть доктор Ахтин. Она не знала никакого капитана Сергеева, который бы имел какое-либо отношение к следствию по делу Парашистая. Хотя, это не имело никакого значения — следователя могли поменять. Прошел месяц с тех пор, как она вернулась из санатория. Не было никаких известий об Ахтине, — к ней никто не приходил и ничего не спрашивал. Она каждый день смотрела местную новостную программу по телевизору, в надежде услышать хоть что-то в криминальных новостях. Она прислушивалась к своей интуиции, и она говорила ей, что с Ахтиным всё хорошо.

Почему же именно сейчас она так испугалась, хотя никакой причины вроде нет?

Мария Давидовна встала и подошла к зеркалу. Оттуда на неё смотрело лицо с большими глазами. Большими и испуганными. Заметив небрежность в прическе, она провела рукой по волосам. На пальцах остались несколько волосков. Стряхнув их на пол, она подумала о том, что в последнее время эти досадные мелочи стали приходить всё чаще и чаще. Скорее всего, это связано с беременностью, но, ко всем прочим удовольствиям, состояние организма усугубляется хроническим стрессом. Она живет с постоянным ощущением, что скоро что-то случится. Что-то очень плохое или очень неприятное. И эта постоянная невротическая ситуация заставляет бояться телефонных звонков и появляется желание спрятаться в своей квартире.

Однако это не выход.

Надо жить дальше и пытаться спокойно принимать существующую реальность.

Глубоко вздохнув, Мария Давидовна скинула белый халат, переодела обувь и вышла из кабинета. Она шла по улице к месту встречи с капитаном и пыталась не думать о грустном. Она даже стала улыбаться, словно радовалась последним теплым денькам. Солнце приятно грело, легкий ветерок шуршал сухими тополиными листьями, встречные люди отвечали такими же улыбками.

И Мария Давидовна успокоилась.

Что бы сейчас она не услышала, какие бы вести не принес вестник в погонах, — она не будет волноваться и переживать, потому что это может повредить течению беременности. В конце концов, для неё это сейчас самое главное.

Увидев в полупустом зале кафе человека в форме, который помахал ей рукой, она подошла и села за столик.

— Еще раз здравствуйте, рад вас видеть. Много о вас слышал от Вилентьева, царство ему небесное, — капитан, упомянув о погибшем сослуживце, стер с лица улыбку.

Мария Давидовна кивнула. Она спокойно смотрела на мужчину лет тридцати-тридцати пяти, не пытаясь по привычке составить психологический портрет нового для неё человека. Хотя делая это непроизвольно, — высокий мужчина с правильными чертами лица, с умными глазами и широкой улыбкой. Голос уверенный, жесты спокойные. Капитан производил монолитное впечатление, но Мария Давидовна решила не делать скоропалительных выводов.

Заказав официанту обед, она улыбнулась офицеру и спросила:

— О чем вы хотели поговорить?

Капитан отложил вилку, вытер губы салфеткой и сказал:

— Две недели назад в городе произошло убийство. Очень необычное убийство, — уточняющее добавил капитан, — преступник обыкновенным кирпичом разбил голову человеку и достал мозг.

— И вы подумали, что это Парашистай? — спросила Мария Давидовна, не заметив, что не дослушала собеседника.

— Какой Парашистай? — недоуменно приподнял брови собеседник. — Вы имеете в виду убийцу по фамилии Ахтин? Нет, ни в коем случае. Этот маньяк недели три назад утонул в болоте. Я совсем не это имел в виду, — махнул рукой капитан, — просто неделю назад случилось второе подобное убийство, и полковник Никифоров рекомендовал обратиться к вам, чтобы вы помогли мне составить психологический портрет преступника.

Капитан говорил что-то еще, но доктор Гринберг не слушала его. В висках пульсирующей болью звенели слова о смерти Ахтина.

— Извините, — тихим голосом произнесла она, — вы сказали, что Ахтин утонул в болоте. Как это случилось?

Капитан пожал плечами.

— Я точно не знаю. Маньяка поймали в лесу рядом с санаторием «Сокол».

— Где?

Мария Давидовна даже не заметила, как официант поставил перед ней заказанные блюда.

— Санаторий «Сокол». Когда его везли в город, автомобиль заглох на железнодорожных путях и локомотив сбил его. Пятеро погибших, а Парашистай остался жив. Его выкинуло из машины, и он ушел в лес. Была организована погоня, и убийцу догнали на краю болота. Ахтин пошел через болото, попал в трясину и утонул.

— Кто-то видел, как он утонул в трясине? — настойчиво переспросила Мария Давидовна.

— Да, следователь, который арестовал его и потом пошел за ним в погоню, — кивнул Сергеев.

— Следователь Ильюшенков?

— Да.

Она сидела и отрешенно смотрела в окно. Она вдруг явственно ощутила, как в голове образовался вакуум, в сознании отсутствовали какие-либо желания, голод неожиданно испарился, а запах пищи, стоящей перед ней, вызывал тошноту.

— Илья Вячеславович, — сказала она, — давайте сделаем так. Завтра вы мне привезете все материалы по вашему делу, и я подумаю над психологическим портретом, а сегодня, если можно, я пойду. Кушать совсем расхотелось, голова вдруг заболела, да и работать надо — у нас на кафедре учебный год начался.

Мария Давидовна встала со стула, и, резко повернувшись, пошла к выходу.

Я преодолеваю последние метры и падаю на чистую траву. Пока не могу вспомнить, как давно иду по болоту, но это не важно. Лежа на траве, я вдыхаю чистый лесной воздух и радуюсь тому, что подо мной твердая поверхность. Много ли надо для ощущения радости, — осознавать, что ты свободен, и что только что преодолел бескрайнее болото.

Медленно встав на ноги, я поворачиваюсь и смотрю туда, откуда пришел. Низко висящие серые тучи скрывают край горизонта, а утренний туман — поверхность трясины. Бело-серая реальность, из которой я вышел, кажется мне странной и безжизненной. Туман, разделивший действительность на две части — до и после. Как я там выжил?

Внезапно я понимаю, что замерз. Кроме того, что одежда на мне мокрая, утренний холод в лесу совсем не летний. Скрестив руки на груди, я делаю первый шаг и иду в лес. Мне надо двигаться, чтобы выжить. Только теперь вижу, что на траве иней. И это настораживает, — в августе еще такого не бывает. Смотрю на лиственные деревья, и паника медленно вползает в сознание. Листья желтые и красные, много опавших листьев. Трава под ногами сухая.

Очень похоже на осень.

Я перехожу на бег, — иначе мне не согреться. Всё быстрее и быстрее я перебираю ногами, словно хочу убежать от этой реальности. Мне не вериться, что уже осень, потому что помню, что была середина августа, когда я уходил от погони через болото.

Я провожу рукой по лицу и ощущаю наличие волос. Усы и борода. Длина примерно пара сантиметров. Волосы на голове свалявшиеся и тоже достаточно длинные. Ногти на пальцах рук.

Может, надо попытаться составить в сознании картину прошедших дней, как собирают паззл из кусочков воспоминаний. Я шел через болото, меня кусали комары, и жарило солнце. Я проклинал светило и старался идти аккуратно, чтобы не провалиться в трясину. Потом передо мной появилось препятствие, которое я не смог бы преодолеть. Только обойти стороной. Богиня протянула руку, и я шагнул вперед.

Дальше я ничего не могу вспомнить.

Сжав губы и кулаки, я бегу по утреннему лесу. Нет ничего хуже, чем потерять время. Тут помню, а тут не помню, словно ничего и не было. Однако что-то было, и это бесит меня. Провал в памяти, как засасывающая бездна, — неизвестность точит сознание, заставляя бояться самого себя. Единственная мысль, что удерживает сознание на краю пропасти: всё это пропавшее время я был не один. Со мной была Богиня. Она проследила за тем, чтобы я снова нашел себя.

Туман уходит, уступая место первым солнечным лучам, которые пробиваются сквозь белые облака. Странно, но я радуюсь солнцу. Давно этого не было, — обычно я предпочитаю свету тьму. Облака постепенно расступаются, давая возможность солнцу греть и освещать. Согреваясь, я перехожу на шаг.

И понимаю, что зверски голоден.

Да, именно так. Я очень хочу есть. У меня сосет в желудке. Всего одна мысль о куске хлеба вызывает непреодолимое слюноотделение. Сглотнув слюну, я смотрю по сторонам. Увидев красноватую шляпку сыроежки, иду к ней и, сев на траву, срываю гриб, забыв о том, что надо сохранить грибницу.

Я быстро жую сыроежку, глотаю пищу, и думаю о том, что это самая вкусная еда в моей жизни. Заметив невдалеке еще один гриб, я на карачках ползу к нему, и — снова наслаждаюсь божественным вкусом. Затем ползу к следующему, — только на пятой или шестой сыроежке я снова начинаю адекватно воспринимать действительность. Я сижу, привалившись к дереву, медленно жую и думаю.

Думаю о том, что, судя по всему, я в течение нескольких недель ничего не ел. Глядя на погоду и на природу, можно предположить, что сейчас уже сентябрь, причем вторая половина.

Где я был целый месяц?

Что случилось за этот промежуток времени?

Вопросы, на которые у меня нет ответа.

Я судорожно роюсь в глубинах своей памяти, но ничего не нахожу.

И от этого хочется выть.

Встав на ноги, я осматриваюсь. Обычный лиственный лес, в котором преобладают осины. Встречается рябина и береза. Достаточно много елей, изредка небольшие сосенки, голые кусты и невысокая трава. Красно-желтые кроны деревьев, ветер шелестит сухими листьями.

Тишина и спокойствие.

Заметив невдалеке рябину, обсыпанную гроздьями ягод, я иду к ней и срываю плоды. Ярко-красные ягоды на вкус очень горькие, но я с удовольствием складываю их в рот.

И постепенно успокаиваюсь.

Путь из моего сознания выпали несколько недель жизни. Главное, что я жив и здоров. На мне нет одежды, кроме грязных джинсов и футболки. В следующую ночь я могу замерзнуть, но — я улыбаюсь.

Сейчас я почти сыт.

Мне тепло.

Я чувствую в себе достаточно сил, чтобы идти дальше.

Я уверен, что в ближайшее время я найду всё, что мне надо для выживания в осеннем лесу. Потому что рядом со мной Она.

Та, что за руку выведет меня к свету далеких фонарей.

Мария Давидовна опоздала на работу. Она смогла уснуть только около пяти часов утра, поэтому далеко не сразу среагировала на звонок будильника. Наконец-то встав с кровати, она пошла на кухню, чтобы выпить кофе, но свернула в туалет, где её вывернуло вчерашней пищей. Затем долго собиралась, — собственно говоря, она сделала всё, чтобы позже выйти. Совершенно не хотелось идти на работу, если не сказать, что ненавистна была сама мысль о том, что надо вообще выйти из дома.

Капитан Сергеев сидел рядом с её кабинетом.

— Извините, что опоздала, — сказала Мария Давидовна с виноватой улыбкой.

— Ничего, — отмахнулся капитан, — пока вас не было, я попытался систематизировать всё, что знаю.

— Пойдемте, расскажете мне.

Мария Давидовна открыла кабинет и вошла внутрь. Усевшись за свой стол, она смотрела на капитана, который вытаскивал из портфеля папки, и думала об Ахтине: всего лишь несколько лет назад другой капитан рассказывал о происходящих в городе убийствах, а она пыталась понять, кто это может быть. Тогда она с интересом бралась за новую загадку, еще не подозревая, к чему это её приведет.

Сейчас она тоскливо и без энтузиазма ждала, когда капитан начнет.

Если Ахтин действительно мертв, то с его стороны это будет самым худшим поступком в его жизни. Она даже мысленно усмехнулась, осознав, что думала о том, что лучше живой серийный убийца, чем мертвый любимый мужчина.

— Итак, — негромким голосом сказал капитан Сергеев, — две недели назад, а, точнее, пятнадцатого сентября в Ленинском районе был убит Авдеев Александр, двадцати девяти лет. Молодой и здоровый мужик, правда, в момент убийства он был сильно пьян. Вот он на фотографии, — он подтолкнул к Марии Давидовне карточку, на которой был изображен старательно позирующий мужчина.

— Убили его ударами по голове. Орудие убийства, вот оно, — обычный красный кирпич. Били несколько раз. Расколов череп жертвы, как орех, убийца извлек мозг. Вот на фото видно пустую черепную коробку, — показал пальцем капитан на следующий снимок с места преступления.

— Никаких отпечатков пальцев, никаких следов. Мы опрашивали окружение жертвы, может, у него были враги или он кому-нибудь должен, но ничего интересного не узнали. Зацепится вообще не за что, — разочарованно резюмировал капитан, — я решил, что у меня образовался очередной глухарь. Но через неделю новое убийство, но в этот раз убийце помешали. Жертва, женщина лет сорока, поздним вечером припарковала автомобиль во дворе своего дома, вышла из машины, и он на неё напал. Забил насмерть красным кирпичом, но мозг извлечь не успел: группа подростков проходила мимо, и он убежал с места преступления, хотя молодежь даже не обратила на него внимания. Один из парней просто заметил темную фигуру, которая растворилась в темноте, а потом уже они нашли тело убитой женщины. И снова ничего, — ни следов, ни отпечатков, ни свидетелей.

— Два таких убийства, — это уже серия, — задумчиво сказала Мария Давидовна.

— Именно так мне сказал полковник, и посоветовал обратиться к вам.

Доктор Гринберг смотрела на фотографии жертв, и неожиданно для себя поняла, что впервые в жизни её мутит от вида смерти. Тошнота подкатила к горлу, и она отвела глаза. Глубоко вздохнув, она переборола минутную слабость, и сказала:

— Исходной информации очень мало, но давайте поразмышляем.

Она помолчала, словно собиралась с мыслями, хотя, на самом деле, она пыталась справиться с горечью во рту и внезапным появлением спазма в области желудка.

— Некто поздним вечером нападает на людей, используя для убийства кирпич. Красный кирпич легче, чем белый. Если бы этот некто был достаточно сильным физически, он бы использовал белый кирпич, потому что им убить легче. И череп расколоть проще. Незачем наносить несколько ударов, хватило бы и одного-двух. Таким образом, первый вывод — наш убийца физически не очень силен. Может, поэтому он напал на пьяного мужчину и на женщину, — слабый противник не может оказать достойного сопротивления.

— Судя по этой фотографии, — сказала Мария Давидовна, показав на изображение разбитой головы, — убийца наносил удары кирпичом, ломая кости черепа, затем острым предметом, скорее всего ножом, разрезал кожу на голове. Сначала наносил удары хаотично, чтобы убить, а затем прицельно в область теменных швов на черепе, чтобы открыть череп. Из этого следует, что он знает слабые места черепной коробки. Мозговая ткань извлечена почти полностью, но в этом нет ничего необычного.

— Во втором случае убийца практически добрался до мозга жертвы, но, испугавшись свидетелей, предпочел убежать. Можно предположить, — продолжала осторожно Мария Давидовна, — что убийца слаб духом, то есть он со страхом выходит в ночь, и сам боится того, что делает. Однако — все равно выходит и убивает.

— И теперь возникает вопрос — а зачем ему мозг жертвы? — задав вопрос, Мария Давидовна посмотрела на капитана.

— Зачем?

— Не знаю, — помотала головой доктор Гринберг, — могу только предполагать. Может, он коллекционер, и в своей квартире создал небольшую кунсткамеру, но это мне кажется маловероятным. Возможно, убийца держит дома какое-то животное, например, собаку, и таким образом, разнообразит меню домашнего любимца, но вы и сами понимаете, что эта версия достаточно абсурдна. Я больше склоняюсь к версии, что он сам любит лакомиться мозговой тканью.

— Как это? — спросил капитан, глаза которого расширились от удивления.

— Может быть, наш убийца — каннибал. Причем, из всех органов человека он предпочитает мозг. Естественно, это всего лишь моё предположение, основанное на скудных фактах.

Капитан Сергеев провел рукой по коротко остриженным волосам, с трудом сглотнул слюну, и спросил:

— И что мне делать?

— Искать убийцу. Физически не очень сильного мужчину и душевно слабого человека. Если мотивация убийств — каннибализм, то очень скоро он снова убьет, потому что в последнем случае он не утолил свой голод. Пока ничего больше я сказать не могу, но как только будет больше информации, я смогу лучше вам помочь.

— А почему надо искать мужчину? — уточнил капитан.

Мария Давидовна пожала плечами и спокойно ответила:

— Потому что мужчина во все времена играл определенную роль. Он был, есть и будет — охотником, добытчиком, и в данном случае, убийца выходит на охоту, чтобы добыть мясо. Кроме того, женщине неудобно использовать кирпич в качестве орудия убийства. Она бы выбрала что-то другое, что попроще, прозаичнее. Ну, и эти убийства не для женского ума — мы бы сделали всё или более изощренно и жестоко, или эмоционально и одноразово.

Мария Давидовна подняла углы рта вверх, словно спрашивая капитана, ответила ли она на его вопрос.

Капитан Сергеев кивнул. Встав со стула, он неторопливо сложил фотографии и документы в портфель. Затем посмотрел на доктора и произнес с сомнением в голосе:

— Каннибал? У нас? Не может быть.

Мария Давидовна улыбнулась.

— Где-то я читала, что мозг у млекопитающих очень вкусен. Никогда не пробовала, и надеюсь, никогда не придется, но человек — хищник по природе. Он взобрался на самый верх социальной лестницы, и сделал это в том числе и за счет того, что ничем не брезговал. Поэтому я ничуть не удивляюсь тому, что происходит. Мы, конечно, уже давно не дикари, но из любого правила бывают исключения, — как бы общественные законы не давили на наше сознание, рано или поздно любой из нас может съехать с катушек и жить древними инстинктами.

Капитан кивнул и задумчиво произнес:

— Ладно, это можно использовать, как рабочую версию, но ваши слова ни на йоту не приблизили меня к серийному убийце.

— Ну, чем могу, — развела руки Мари Давидовна.

Она смотрела вслед уходящему следователю и думала о человеке, который убивал и извлекал из тела жертв внутренние органы. Тогда она даже не пыталась выдвинуть такую версию, как каннибализм. Почему же сейчас эта мысль возникла первой в её сознании? В чем разница между Парашистаем и этим Потрошителем Черепов?

Мария Давидовна в первый раз за день улыбнулась.

И сразу поморщилась от внезапно накатившей тошноты.

К вечеру снова стало холодно. Я чувствую, как дрожит тело, и продолжаю идти вперед, хотя уже сам не знаю, куда я хочу добраться.

Движение — это жизнь. Остановившись, я замерзну. Это бы и случилось со мной в зимнем лесу, если бы не Она. Поэтому я продолжаю идти, зная, что моё движение бесцельно.

Стремительно темнеет. Не знаю, как я переживу эту ночь. Я вслушиваюсь в тишину осеннего леса. Всматриваюсь в однообразные картины. Принюхиваюсь к чистому воздуху. Я верю, что у меня будет возможность выжить, надо лишь не пройти мимо. Вовремя заметить и использовать свой шанс.

Небольшой овраг. На дне большая лужа чистой воды. Я склоняюсь к живительной влаге и пью. Чувствую, как устало тело. В памяти по-прежнему ни одной здравой мысли по поводу пропавшего из моего сознания месяца. Наверное, мне надо волноваться из-за своего душевного здоровья, но — я улыбаюсь.

Выбравшись из оврага, я сразу чувствую новый запах. Замерев, я делаю несколько спокойных вдохов, и понимаю, с какой стороны веет дымом. Теперь уже неторопливо я иду туда, всматриваясь и принюхиваясь. Уже темно, и свет от костра я замечаю издалека. Он мерцает между деревьев, и это выглядит так замечательно, что я чуть не устремляюсь к нему, очертя голову. Вовремя спохватившись, я останавливаюсь перед ручейком, осторожно переступаю через него, и далее иду медленно и максимально тихо. Когда я вижу, что костер уже совсем близко, опускаюсь на колени и почти ползу. Затаившись между деревьев, я смотрю на огонь.

У костра на еловых ветках сидят двое. Теплые куртки распахнуты. На одном из них комбинезон и высокие сапоги. На другом — штаны и рубаха, на ногах крепкие ботинки. Рядом с ними рюкзаки, к одному из которых прислонено охотничье ружье. Они держат в руках кружки, которые подносят ко рту и прихлебывают горячий напиток. Чуть в стороне стоит небольшая палатка.

Они похожи на охотников, хотя тот, что в крепких ботинках, больше похож на офисного клерка, который зачем-то решил пойти в лес. Может, это мне так кажется из-за очков на носу. Может, из-за того, что он с опаской смотрит в сторону темного леса.

Мне не очень нравится эта пара, и пока не пойму — почему. Вообще-то, мне не приходится выбирать. Рядом с костром будет тепло и, возможно, я смогу утолить голод. Поэтому я встаю и иду к людям.

Быстрее среагировал тот, что в комбинезоне. Он поставил кружку на землю и схватил ружье.

— Кто там? — голос прозвучал спокойно, уверенно и без страха.

— Не стреляйте, — говорю я, медленно выходя в освещенный круг костра, — я заблудился и увидел ваш костер.

— Ты кто? — мужик и не подумал опускать ствол винтовки, наставленной на меня.

— Человек, которому нужна помощь. Можно я подойду к костру и согреюсь?

Я иду к огню, хотя никто из них не давал мне разрешения подойти ближе. Протянув руки, я чувствую живительное тепло. Я улыбаюсь, потому что знаю, — кроме улыбки, у меня нет ничего, что роднит меня с обществом теней. Упав на колени, я максимально приближаюсь к костру, и медленно согреваюсь, любуясь языками пламени, неутомимо танцующими страстный танец Богини.

Это Она привела меня сюда.

— И как давно ты блуждаешь по лесу? — спрашивает мужик в комбинезоне, и я понимаю, что лучше ему не врать — этот мужик явно хорошо знает лес и обмануть его будет очень не просто. Он видит, как я выгляжу, и легко может предположить, сколько я нахожусь в лесу. Он способен услышать неправду в моих словах.

— В конце августа я пошел за грибами, думал, наберу корзинку подосиновиков, и вернусь домой, но заблудился в лесу. Сначала думал, что скоро выберусь к людям, потом запаниковал и метался по лесу, пока не забрел в болото. Потом ничего не помню, до сегодняшнего утра, когда обнаружил себя в этом лесу, — говорю я, показывая рукой за спину.

— Ни фига себе! — говорит мужик в рубахе. Голос у него необычно тонкий и не выражает тех эмоций, которые звучат в словах. — Сейчас уже конец сентября. Целый месяц шарахался по лесу, и не сдох. Быть такого не может! Врешь ты всё!

— Как тебя зовут? — спрашивает мужик в комбинезоне.

— Михаил.

— Я — Виктор, а это Валентин, — он кивает на спутника, и наконец-то опускает ружье, — а теперь давай подробнее, где ты вошел в лес, куда шел и где заблудился, с какого момента ничего не помнишь.

Я неторопливо рассказываю о том, как из города доехал до поселка Менделеево на электричке и пошел в лес.

— Думал, пройдусь пару часов и обратно. Поэтому ничего с собой не взял, — ни куртки, ни еды, ни спичек. Набрал грибов, хотел идти обратно на станцию, и — не понял, где я нахожусь. Вроде, обычный лес, в котором я уже был много раз, а куда не пойду, нигде даже намека на человеческое жилье. Когда стало смеркаться, я испугался, корзину бросил и просто побежал.

Замолчав, я смотрю на огонь. Мне тепло.

Подняв глаза, я вижу, что они ждут продолжение.

— Ну, это, — махнув рукой, словно мне неудобно говорить об этом, я заканчиваю свое повествование, — мчался, как лось, не разбирая дороги, поэтому даже не представляю, куда я забрался. Потом под ногами сыро стало, и мне бы остановится, но я продолжал бежать, пока не понял, что уже темно, а я нахожусь посреди болота. Там я вдруг понял, что уже никогда не выберусь из леса. И неожиданно для себя успокоился. Полная луна сверху светит, достаточно хорошо всё видно вокруг, думаю, что стоять-то на месте. Всё равно умирать. Вот и пошел дальше. Бреду по пояс в грязи, каждый шаг, как последний. Вся жизнь перед глазами, словно я не жилец уже. Затем смотрю, — впереди небольшая возвышенность, холм или просто бугор. Еле как добрался до него, упал и потерял сознание. Очнулся сегодня утром. Весь день брел, незнамо куда. Сыроежки ел и ягоды рябины. Может, у вас есть еда?

Я согрелся, и голод вернулся. Виктор заметил, как я смотрю на его кружку, и протянул её мне.

Горячий крепкий чай с сахаром. Я делаю глоток живительной влаги, и довольно улыбаюсь.

— Не верю, — говорит Валентин, — тут помню, тут не помню. Херня всё это. А от Менделеево до этих мест километров триста. Темнишь что-то ты, мужик.

— Может, и не врет он, — задумчиво говорит Виктор, — здесь на Урале полно аномальных зон. Зайдешь в такое место, и счастье, если вообще жив останешься. Кстати, Валентин, мы ведь с тобой тоже заблудились.

— Да, ладно, заблудились, — отмахнулся Валентин, — просто сбились с пути. Завтра с утра настрою свой навигатор, и мы поймем, где находимся.

Виктор, недоверчиво покачав головой, ничего не сказал. Протянув рук, он взял свой рюкзак и вытащил из него консервную банку. Ловко вскрыв её ножом, он протянул мне банку с пищей и ложку:

— На, ешь.

Я беру предложенную еду, и первая ложка во рту, как взрыв наслаждения, — гречневая каша с мясом непередаваемо вкусна. На мгновение я забываю о своих спасителях, работая ложкой, как стахановец. Дно банки оказывается значительно ближе, чем я предполагал. Старательно выскребая стенки консервной банки, и ловя себя на мысли, что было бы хорошо облизать стенки банки, я бросаю быстрые взгляды на двух мужиков, сидящих у костра. Виктор, по-прежнему, спокоен и невозмутим. Он смотрит на огонь и вертит охотничий нож в руке. Валентин странно суетлив, — то смотрит на меня, то отводит глаза в сторону. Пальцы переплетены и сжаты. Скорее всего, чай в его кружке уже остыл, но он словно забыл про него.

Поставив пустую банку на землю, я протягиваю чисто вылизанную ложку Виктору и спрашиваю:

— А вы на самом деле заблудились? И действительно не знаете, где мы сейчас?

Виктор, пожав плечами, говорит:

— Странно как-то, вроде шли в правильном направлении, а потом вдруг я перестал лес узнавать. Я тут уже года три хожу, все тропки знаю, а сегодня днем оказалось, что мы идем совсем не там, где я привык ходить. И когда мы свернули не туда, никак не пойму.

— Я же говорил, что надо было сразу навигатор достать, — вклинился в разговор Валентин.

— Мы сейчас должны быть километрах в десяти от Ветлана, — словно не услышав спутника, отвечает на мой второй вопрос Виктор, — я проводник, а Валентин, мой клиент.

Кивнув, я понял, что был прав. Судя по внешнему виду, Валентин — типичный городской житель. А Виктор — охотник, привыкший жить в лесу.

Я думаю о том, что потерял не только месяц времени, но и кусок пространства, потому что от того места, где находилось болото до реки Вишера, на берегу которой находятся скалы по имени Ветлан, примерно несколько сот километров.

Я не знаю, как преодолел их. В моей памяти нет ничего, — ни того, как я добрался сюда, ни того, как жил все последние дни и недели. И только это заставляет меня задумчиво смотреть на языки пламени, словно я хочу найти там ответ на незаданный вопрос.

Рабочий день почти закончился, когда раздался звонок мобильного телефона. Мария Давидовна увидела на экране имя доктора из женской консультации, улыбнулась и нажала на кнопку ответа.

— Здравствуйте, Светлана Геннадьевна.

Она слушала голос в трубке, и углы рта медленно опускались вниз.

— Какой анализ не очень хороший?

— А, понятно, мне надо к вам сейчас приехать, и вы скажете.

— Сейчас буду.

Нахмурившись, Мария Давидовна нажала на кнопку отбоя и встала со стула. Быстро переодевшись, она схватила сумку и вышла из кабинета. Всю дорогу до женской консультации она ехала и перебирала в уме те анализы, которые сдавала недавно. Какой-то из них доктору не понравился.

В кабинете у доктора она села на стул и спросила:

— Что не так, Светлана Геннадьевна?

Доктор, не говоря ни слова, протянула ей бланк анализа. Мария Давидовна смотрела на заголовок анализа — «Определение образца крови в ИФА на СПИД», стандартные графы — фамилия, имя, отчество, год рождения, адрес, шифр. Печать клинической лаборатории, где было указано, что реакция ИФА положительная. Сознание никак не хотело принимать реальность, даже когда она посмотрела на заголовок. Доктор Гринберг с непроницаемым выражением лица созерцала листок бумаги и никак не желала понимать, что видят глаза.

— Мария Давидовна, анализ, конечно, сомнительный, — услышала она далекий голос доктора, словно та находилась, как минимум, в другой комнате, как максимум, в другой галактике, — вам надо ехать в СПИД-центр, где это анализ делается, и повторно сдавать кровь.

— Я больна СПИДом? — обреченным голосом спросила Мария Давидовна, словно не слышала последних слов врача.

Светлана Геннадьевна вздохнула и снова повторила свои слова о сомнительном результате и необходимости повторной сдачи крови.

— Если есть возможность, то съездите к ним сегодня, — закончила она и протянула бланк направления в СПИД-центр, — здесь указан телефон и адрес. Давайте, Мария Давидовна, езжайте.

Взяв бланк направления, доктор Гринберг встала и вышла из кабинета, забыв попрощаться. Она шла по улице, механически переставляя ноги, и даже не пыталась думать, что делает. Свербящая в голове мысль о наличии у неё вируса иммунодефицита не давала покоя. Она не замечала встречных женщин, которые со счастливыми лицами шли в сторону женской консультации. Она не чувствовала теплых лучей осеннего солнца, которое совсем скоро на долгие месяцы перестанет греть. Она не видела, как ей вслед оборачиваются люди, потому что на её лице было написано вселенское страдание.

Опомнившись на автобусной остановке, она дождалась нужный автобус, забралась в него и поехала в СПИД-центр. Всю дорогу она, как мантру, бормотала одну единственную фразу — результат сомнительный, надо сдать кровь, результат сомнительный, надо повторно сдать кровь. И не верила этим словам доктора. Она сама врач, и прекрасно знает, что неизлечимо больному человеку лучше не говорить сразу всю правду. Она знает, что в медицине, в отличие от юриспруденции, действует презумпция виновности — любое сомнение трактуется в пользу заболевания, а не человека.

Сказать полуправду, чтобы дать надежду.

Мария Давидовна ухмыльнулась. Дать человеку надежду, чтобы он не наложил на себя руки. Всё равно умрет, но не я подтолкну его к последнему шагу.

Кстати, от СПИДа сразу не умирают. У неё есть несколько лет жизни.

Мария Давидовна стала мысленно складывать оборонительную стену в своем сознании: ребенка она выносит, профилактические лечение позволит не передать плоду вирус — она прекрасно знала, что своевременно проведенные мероприятия дают прекрасный результат. Она сможет провести со своей дочерью, — да, именно с дочкой, она уверена, что у неё родится девочка, — первые годы её жизни, а если повезет, то и первые десять лет её жизни. Она даст ей всю свою любовь, и ничто не сможет помешать прожить остаток жизни в любви и согласии с этим миром.

Из автобуса она вышла со спокойным выражением лица. Неспешным шагом Мария Давидовна дошла до Центра, — почему-то даже мысленно она не хотела добавлять приставку перед названием учреждения. Завела амбулаторную карту в регистратуре и нашла нужный кабинет.

Она посмотрела на доктора — женщина средних лет — и внезапно подумала о том, что белый халат обезличивает человека. Все врачи на одно лицо, словно их штампуют в медицинских институтах. Профессиональная непроницаемость на лице, равнодушие в глазах и спокойный голос, в котором легко можно прочитать свой диагноз. Доктор что-то начала говорить, но Мария Давидовна прервала её:

— Извините, как вас зовут?

Нахмурившись, врач подняла глаза от амбулаторной карты и посмотрела на пациентку так, словно она задала, как минимум, неприличный вопрос, как максимум, посмела приблизиться к ней на недопустимое расстояние.

— Ангелина Афанасьевна, — представилась она, — однако речь не обо мне. Давайте, Мария Давидовна, поговорим о вашем окружении. Вы же, как врач, понимаете, что вирус иммунодефицита с неба не свалится.

— Но, Ангелина Афанасьевна, у меня результат анализа сомнительный, может, я сначала сдам кровь, а потом мы с вами будем искать источник заражения?

Доктор задумчиво посмотрела на пациентку, вздохнула и, еле заметно усмехнувшись, пожала плечами. В её глазах можно было легко прочитать всё, что она думает о пациентке.

Мария Давидовна с трудом заставила себя не закричать в лицо врачихе, что она не какая-нибудь наркоманка или блядь, чтобы с ней так обращаться. Подавив в себе секундный порыв, она взяла протянутый бланк и тихим голосом спросила:

— Куда идти?

— По коридору направо, там лаборатория. Сдадите кровь и завтра, милости прошу, приезжайте снова сюда с двух до восьми вечера.

Мария Давидовна кивнула и вышла из кабинета. В лаборатории она тоскливо смотрела на медсестру в противоспидном костюме и специальных очках, которая долго и нудно готовилась взять у неё кровь из вены. Затем, прижав ватный шарик к локтевому сгибу правой руки, она сидела в коридоре Центра и смотрела прямо перед собой, пытаясь не думать о том, что упрямо лезло в голову.

Мысли об источнике заражения.

Как бы она не гнала их, они вязким варевом бурлили в сознании.

— Тебе надо переодеться, — говорит Виктор и бросает мне майку и свитер, которые извлекает из рюкзака.

— Спасибо, — я с удовольствием благодарю Виктора. Впереди холодная ночь, костер все время гореть не будет, и под утро я сильно замерзну. Свитер хоть немного облегчит мне жизнь.

— Валентин, дай ему ветровку, — говорит Виктор своему спутнику, — я знаю, у тебя есть. Давай, давай, не жмоться.

Валентин недовольно морщиться, но, тем не менее, достает из недр своего большого рюкзака черную болоньевую ветровку.

— Большое спасибо, — говорю я Валентину, хотя понимаю, что он не услышит слов благодарности. Я беру протянутую одежду, прикасаясь к его руке.

И понимаю, что мне не нравится в этой паре заблудившихся путешественников.

Я увидел, зачем городской житель по имени Валентин отправился в лес. Он здесь прячется — от остальных людей, и от самого себя. Впрочем, прикосновение было настолько мимолетным, что я не уверен на сто процентов. Поэтому — я улыбаюсь. Надеюсь, у меня будет возможность лучше узнать его.

— Отлично, — говорю я от всей души, — спасибо вам, за то, что спасли меня.

— В лесу по-другому нельзя, — спокойно говорит Виктор.

— А разве человек человеку не волк? — спрашиваю я, глядя на Валентина.

— Это в городе, — отмахивается Виктор, — а здесь надо жить в согласии с собой и природой. Иначе не выжить. Сегодня мы тебе помогли, завтра ты — нам. Всё взаимосвязано. Ладно, давайте спать.

— У нас палатка на двоих, — говорит Валентин, как бы напоминая спутнику, что места на троих не хватит.

— Ничего, я здесь, у костра побуду, — говорю я, всем своим видом демонстрируя готовность провести ночь у костра.

Виктор пожимает плечами, берет ружье, и они вдвоем забираются в палатку.

От костра остались угли. Я смотрю на багровое мерцание и мысленно говорю Богине «спасибо». Это она привела их сюда, закрутив в лесу. Это она свела нас здесь, потому что они нужны мне, а я нужен им.

Виктор прав. Всё взаимосвязано и предопределено.

Я бросаю в костер несколько веток. Огонь с удовольствием принимает предложенную пищу, и разгорается. Я смотрю на языки пламени и неожиданно для себя вспоминаю Марию. В последний раз я видел её в конце июля. Издалека и всего лишь несколько мгновений. Сейчас конец сентября. Прошло два месяца. Сколько раз я думал о ней?

Совсем не часто, если не сказать, — редко.

Надеюсь, что у неё все хорошо. Только это мне и остается.

Надеяться…

Теперь, когда она так далека, я с трудом могу вспомнить образ. Может, если бы у меня был лист бумаги и карандаш, то я смог бы нарисовать. Собственно, я не помню, что со мной было в течение целого месяца, поэтому радость уже то, что я вообще помню её лицо, улыбку и счастливое выражение глаз.

Пусть даже просто в своем сознании.

Закрыв глаза, я с улыбкой погружаюсь в воспоминания. В какой-то момент мне кажется, что я снова вижу её, и, протянув руку, я хочу прикоснуться к щеке, по которой бежит одинокая слеза. Я почти касаюсь кожи, и — вздрагиваю от боли.

Отдернув руку, я открываю глаза.

Похоже, что я уснул. С удивлением взирая на почти погасшие угли, к которым тянул правую руку, я думаю о том, что неожиданно для себя провалился в сон. Подняв голову, я вижу сереющее небо, а, значит, скоро утро. Потянувшись затекшим телом, я чувствую утренний холод. Я бросаю в угли новую порцию веток и, набрав полные легкие воздуха, дую на угли.

Костер снова разгорается, давая мне тепло. Подумав, что надо вскипятить воду для чая, я беру котелок и иду за водой к ручейку, через который вчера перебирался. Повесив котелок над огнем, я снова сажусь на еловые лапы, постеленные рядом с костром.

— Доброе утро, — слышу я голос Виктора, — как спалось?

— Отлично. Костер почти погас, вот я и проснулся.

Виктор садится рядом со мной и задумчиво смотрит на огонь.

— Никак не могу понять, как это я умудрился заблудиться, — говорит он, — всю ночь ворочался, думал, так и эдак прикидывал, не иначе, леший нас за нос водил.

— Любой может в лесу заблудиться, — успокаиваю я его.

— Оно так, но я по этому маршруту уже раз сто ходил. И ни разу со мной ничего подобного не случалось. Ладно, давай чай заварим.

Виктор достает из рюкзака и протягивает мне упаковку чая. Я беру так, чтобы прикоснутся к его руке. Всего лишь мгновение я чувствую тепло его руки, но этого вполне достаточно. Есть люди настолько открытые, что понять их очень легко. Понять и узнать. Я оказался в нужном месте в нужное время. Ему нужна моя помощь, пусть даже он еще не догадывается об этом.

Виктор Шагеев. Сорок лет. Родившись и прожив в деревне первые восемнадцать лет жизни, он и не подозревал, насколько несправедлив и жесток мир людей. Когда пришло время идти в Армию, крепкого парня на призывном пункте отправили в Воздушно-Десантные Войска. После месяца учебки, он попал в Афганистан, и даже не смотря на то, что это произошло в последние месяцы перед выводом Советских войск из этой страны, Виктор успел увидеть и узнать так много, что это полностью перевернуло его представление об окружающем мире. Отдав долг Родине, он вернулся в родную деревню, но смог прожить спокойной и однообразной жизнью всего лишь полгода. Он сам не мог объяснить, почему ему не сидится на месте, но — ощущение окончания любого существования и горечь обязательной потери заставляли его стремиться избавиться от любой привязанности. Пусть даже это была его родная мать. Он был уверен, что только одиночество даст ему свободу и умиротворение. Жизнь человека — преходяща, и ему совсем не хотелось терять того, кто был, есть или станет для него родным и близким.

Виктор нигде подолгу не задерживался, скитаясь по стране. Он работал вахтовым методом на нефтяных платформах и на заводах в крупных городах. Ходил в путину на сейнере и крестьянствовал в фермерском хозяйстве в Центральной России. Добывал золото в Якутии и строил дома в Краснодарском крае. Как перекати-поле, он катился по бескрайним просторам России, даже не задумываясь, что он хочет от жизни и для чего он живет.

Когда ему перевалило за тридцать пять, Виктор приехал в город на Урале и устроился работать на крупный завод. Думая, что поживет здесь полгода, но задержался на пять.

Я знаю, в чем его проблема.

И мне хочется помочь ему.

Из палатки вылезает Валентин. Широко зевнув, он неторопливо протирает глаза и потягивается. Затем подходит к костру и садится.

— Сейчас чай заварится, и позавтракаем, — говорит Виктор, наливая кипяток в кружку с заваркой.

— Пойду, умоюсь, — кивает Валентин и уходит к ручью.

— Ты его хорошо знаешь? — спрашиваю я.

— Откуда? — удивленно глядя на меня, говорит Виктор. — Пять дней назад пришел ко мне на хутор, сказал, что хочет добраться до Ветлана, посмотреть на уральскую природу, предложил деньги. Вот и всё. Деньги мне нужны, поэтому я согласился.

Он разлил темно-коричневый напиток по кружкам, долил кипятка и показал мне на ту кружку, которую выделил для меня. Валентин вернулся с розовыми щеками и довольной улыбкой. В молчании мы выпили горячий чай и стали собираться. К этому времени сумерки сменились рассветом.

— Ну, доставай свой хваленый навигатор, — говорит Виктор.

Валентин с гордой улыбкой извлекает из кармана рюкзака прибор. Включает его и смотрит на прямоугольный экран.

— Сейчас он найдет спутники, определит наше местонахождение, а потом предложит нам направление движения. И всё — останется только идти туда, куда он скажет.

Виктор стоит от него справа и смотрит через плечо. Я подхожу слева и смотрю на маленький экран.

— Твою мать! — недовольным голосом выражается Валентин. — Смотрите, как заряд батареи уменьшается! Такое впечатление, что из него энергию что-то высасывает!

Я вижу, как в правом верхнем углу экрана стремительно снижается количество ромбиков в прямоугольнике знака. Наконец-то навигатор находит сигналы спутников, с помощью которых можно определить наше местонахождение, но именно в этот момент заканчиваются ромбики и экран внезапно гаснет.

Вернувшись домой, Мария Давидовна прошла в гостиную и сразу включила телевизор. Сев на диван, она стала смотреть на движущиеся в экране картинки, совершенно не понимая, что видят глаза. Мысли упрямо раз за разом возвращались к отправной точке: пути передачи вируса иммунодефицита от человека к человеку. Самый распространенный путь — через иглу при внутривенном введении наркотика. Далее — половой путь. И еще вертикальный путь — от матери к плоду. В любом случае, вирус СПИДа попадает в организм человека через кровь.

С наркотиками всё понятно, — она никогда их не употребляла.

У неё не было мужчин последние пять лет, за одним исключением. Доктор Ахтин, с которым она провела ночь в июле. Об этом даже не хотелось думать, хотя именно к этой летней ночи она всё время мысленно возвращалась.

Растущий в её организме плод. Общая сосудистая система и кровь, которая несет питательные вещества и кислород. Маленькая дочка, которая целиком и полностью зависит от неё и никак не может защитить себя.

Всё просто — вирус попадает в кровь, поражает иммунную систему, и медленно убивает. Сначала её, а потом еще не родившегося ребенка.

На экране телевизора появились ведущие новостной программы, и Мария Давидовна на мгновение отвлеклась.

— Сегодня днем в районе Суматры произошло сильное землетрясение величиной восемь баллов по шкале Рихтера. Объявлена угроза цунами. Пока нет связи с пострадавшими районами, поэтому нет никаких сведений о количестве погибших и пострадавших.

— Надеюсь, что это начало апокалипсиса, — тихо сказала Мария Давидовна, обращаясь к телевизору. Она вдруг почувствовала сильную жажду. Вспомнив о запасах питьевой воды, она пошла в соседнюю комнату и вытащила бутылку из кейса.

— Глупая женщина, — пробормотала она, — хочет выжить, прекрасно зная, что это абсолютно бессмысленно. Зачем существовать, если нет ничего, что связывает с жизнью.

Открыв бутылку, она стала пить воду из горлышка. Теплая вода казалась невкусной, но Мария Давидовна продолжала глотать жидкость, пока не поперхнулась. Откашлявшись, она вернулась в гостиную и снова села на диван. В сознании стала созревать и оформляться мысль о бессмысленности существования. Она была похожа на огромный воздушный шар, в подвесной корзине которого находились некоторые жизненные ценности, — часть из них казались абсолютно незаменимыми и очень дорогими, а часть пустыми и ненужными. Отсортировать и выбросить, чтобы взлететь к солнцу, избавившись от этого глупого существования на земле. Это ведь так просто, как она раньше об этом не подумала.

Протянув руку, Мария Давидовна взяла с журнального столика ручку и блокнот. Найдя чистый лист бумаги, она поделила его пополам и написала в верхней части два слова «За» и «Против». И только потом громко озвучила мысль:

— Что держит меня? Что мешает сделать единственно верный шаг?

Вздрогнув от звука своего голоса, она на долгие минуты застыла в созерцательном положении: доктор Гринберг широко открытыми ничего не выражающими глазами смотрела на чистый лист бумаги, рассеченный линией на две части. Зажатая в правой руке ручка нацелена на любую часть, но нерешительно дрожит, словно движение направо или налево не имеет смысла. И в том, и в другом случае, выход у неё один.

Что бы она ни написала.

Какое бы решение не приняла.

Глубоко вдохнув, Мария Давидовна вышла из ступора и написала в первой графе фамилию с большой буквы — Ахтин.

— Сволочь, — сказала она ничего не выражающим голосом, — дал мне надежду на счастье, и смылся.

Ниже она большими буквами написала — СПИД .

— Подарил мне «подарок», и ушел. И ведь наверняка знал о том, что он вирусоноситель, ублюдок! — теперь в её голосе прозвучали стальные нотки.

Далее она мелко написала — одиночество.

— Я так устала все время быть одна, — разочарованно резюмировала она, — приходить домой и сидеть в четырех стенах, зная, что это навсегда. Пустые мечты, глупые надежды, мертвые розовые слоны.

Следующее слово в графе «За» — апокалипсис. Она хотела написать слово крупными буквами, но в последний момент передумала, и написала мелко.

— Зачем пытаться выжить, если это никому не нужно. Я не хочу видеть, как человечество агонирует. Если Ахтин прав, то я бы хотела уйти до того, как всё это развалится и станет прахом. Если же он неправ, то все равно мой личный апокалипсис уже наступил.

Над следующим словом она думала долго, и все-таки написала его — работа.

— Мне некуда стремится, в своей профессии я достигла того уровня, когда уже не интересно то новое, что может произойти. Я заставляю себя утром идти туда, и не важно, что это происходит только в последние месяцы. Ничего в ближайшие годы не измениться, поэтому…

Мария Давидовна не закончила фразу, потому что не хотела произносить нецензурное слово вслух. Усмехнувшись, она подумала, что интеллигентность не позволяет ей говорить эти слова, даже когда она разговаривает сама с собой. Затем она поднесла ручку к блокноту и быстро написала большими буквами — ДОЧЬ.

— Зачем обрекать новую жизнь на быструю смерть? Она родится, возможно, проживет несколько лет и умрет от иммунодефицита. К тому же, я могу умереть раньше, оставив её сиротой. Лучше и для неё, и для меня, чтобы этого даже не произошло.

Мария Давидовна сидела на диване, смотрела на свои записи и покачивалась телом вперед-назад. Однообразно и непрерывно. В её глазах не было жизни, а в движениях — смысла. Она мысленно перескакивала от одного слова к другому, раз за разом приводя одни и те же доводы. Аргументы громоздились друг на друга, создавая многоярусную конструкцию, — ненадежную и шаткую, но вполне устойчивую. Другого выхода не было. Любое другое решение казалось очевидной глупостью.

Мария Давидовна сжала руками голову и закрыла глаза.

То, что казалось таким очевидным и необходимым, категорически не хотел принимать разум.

— У меня есть еще графа «Против», — словно оправдываясь, пробормотала она.

Открыв глаза, доктор Гринберг нацелилась ручкой и быстро написала — дочь.

— Она — это всё, что у меня есть, — сказала она громким голосом, словно хотела кому-то что-то доказать, — это частичка Ахтина. Если попробовать сделать всё правильно, то на фоне лечения вирус может не попасть к ней. Она избавит меня от одиночества, и вернет интерес к работе, потому что мне будет для кого жить и зарабатывать деньги. Апокалипсиса не будет, потому что этого не может быть. И моя маленькая девочка заслуживает того, чтобы хотя бы попытаться чуть-чуть пожить. И если я умру раньше, то она хотя бы будет знать, что я её люблю.

Последние слова Мария Давидовна практически выкрикнула, и после этого, наконец-то, разрыдалась, смывая слезами ужас своих мыслей.

Мы идем быстрым шагом — Виктор впереди, за ним я, и Валентин у меня за спиной. Из-за облаков периодически выглядывает солнце, и, если лучи попадают на лицо, то ощутимо греют. Вокруг густой и невысокий ельник, настолько однообразный, что из него, кажется, нет выхода. Мы идем вдоль ручья. Так решил Виктор.

— Ручей выведет нас к реке. Кроме того, он течет на запад, куда нам и надо.

Валентин никак не среагировал на его слова, — после того, как у навигатора за несколько секунд закончился заряд батареи, он выглядел, как обиженный ребенок, у которого отняли игрушку.

Я не против идти вдоль ручья, потому что еще не знаю, куда мне надо. К людям, чтобы растворится среди теней, или в тайгу, чтобы на время стать отшельником. В первом случае, у меня возникнет непроизвольное желание вернуться к Марии, что сейчас совершенно несвоевременно. Во втором, — впереди зима и минимум шансов на выживание.

Виктор оборачивается и смотрит по сторонам, словно не может узнать местность. Он молчит, но я уверен, что наш проводник не знает, куда мы идем. Резко свернув, Виктор направляется к высокой старой ели, которая стоит на маленьком пригорке и возвышается над остальным лесом.

— Надо забраться наверх и посмотреть сверху, — говорит он, скидывая рюкзак с плеч, — можете пока отдыхать. Я сейчас быстро, туда и обратно.

Он снимает куртку и передает её мне. Протягивает ружье Валентину. Затем подпрыгивает, хватается за ближайший к нему сук, и подтягивается. Валентин сразу садится на траву под деревом, достает из кармана рюкзака мертвый прибор и задумчиво смотрит на него. Затем поворачивает правое запястье и смотрит на наручные часы.

— Вот, еще и часы остановились, — говорит он озабоченным голосом.

— Наверное, действительно мы в какой-то аномальной зоне, — говорю я.

— Я, конечно, читал про это, — кивает Валентин, — Молебка, и другие места, но чтобы самому оказаться в этом дерьме…

Он покачал головой. Я сажусь рядом на траву и, подняв голову, смотрю, где Виктор. Заметив его на уровне середины дерева, я некоторое время наблюдаю за ним, а потом опускаю голову и встречаю взгляд Валентина. Он пристально смотрит на меня через стекла очков тяжелым не мигающим взглядом и словно что-то ждет. Я невозмутимо смотрю в ответ. В руках у него уже нет навигатора. Теперь пальцы сжимают охотничье ружье Виктора.

— Что-то я не верю в твою красивую сказку о блуждании по болоту, — наконец-то говорит он, — врешь ты всё.

Я ничего не говорю в ответ. Мне интересно, как он дальше будет развивать свою мысль. То, что Валентин представляет какую-то угрозу для меня, да и для Виктора тоже, я уже понял. Но пока не знаю, какого рода опасность. Поэтому я смотрю на собеседника и молчу. Самый лучший способ узнать опасность, дать ему возможность открыться.

— Да, ты выглядишь так, словно долго был в лесу, — как бы рассуждая, говорит Валентин, — но целый месяц в одной футболке и без огня в сентябре выжить здесь невозможно. Ты должен подохнуть от голода и ночного холода. И если бы ты захотел, то в любом случае за это время вышел бы к людям. Значит, ты почему-то не хочешь быть среди людей.

Валентин смотрит на меня и пытается увидеть на моем лице какие-нибудь эмоции в ответ на его слова. Ничего не заметив, он говорит:

— Мне кажется, что ты здесь появился не просто так. Тебе что-то нужно, не так ли? Что? Или кто?

Он, прищурив глаза, с угрозой взирает на меня. Губы еле заметно дрожат. Пальцы рук судорожно сжимают цевьё ружья. И я вдруг понимаю, что он боится меня. Просто абстрактно боится, из-за того, что сам для себя не может объяснить моё появление. Но в этом страхе есть еще что-то, словно Валентин не только боится, но и чуть-чуть радуется. И эта странная смесь эмоций заставляет меня улыбнуться собеседнику. И — ничего, кроме улыбки, Валентин не получает в ответ на свои вопросы.

— Ладно, не хочешь, не говори.

Он наставляет на меня ствол и продолжает говорить с угрозой в голосе:

— Я просто убью тебя, а Виктору скажу, что случайно нажал на курок. Ну, знаешь, такое бывает в лесу. Я — неопытный охотник, могу случайно нажать на курок, а пуля — дура, цель нашла.

Я смотрю в отверстие и продолжаю улыбаться. Ситуация начинает мне нравится. Валентин поступает глупо и необдуманно, и это хорошо. Он сгибает указательный палец правой руки на курке и ждет, как я среагирую. Он уверен, что я испугаюсь, потому что судит по себе.

Я отвожу взгляд от гипнотизирующего отверстия и снова смотрю в глаза Валентина.

— Стреляй, — спокойно говорю я.

Зрачки собеседника расширяются в ответ на моё слово, палец дрожит на курке, губы плотно сжаты.

— Ну, давай, жми на курок, — говорю я, улыбаясь еще шире, словно забавляюсь ситуацией, — вышиби мне мозги.

Валентин, вздрогнув всем телом, меняется в лице, и резко опускает ствол ружья. Теперь я вижу в его глазах не просто страх, а еще и панику. Веко правого глаза мелко дрожит. Он медленно, не отрывая от меня взгляд, встает на ноги и делает два шага от меня.

Жаль, что у меня нет возможности прикоснуться к нему. Именно сейчас я бы смог узнать о нем всё, — почему он здесь, кого или что боится, и почему он увидел во мне опасность для себя? И чем он опасен нам с Виктором?

Виктор спускается с дерева значительно быстрее, чем забирался. Спрыгнув с последней ветки, он уверенно говорит:

— Я был прав. Там река, — он, махнув рукой, показывает направление, — думаю, что к вечеру мы доберемся до неё.

— А кроме реки, там что-то есть? — спрашивает Валентин спокойным голосом, словно ничего не произошло. — Крыши домов? Дым от костров?

— Нет, — мотает головой Виктор, — сплошь тайга вокруг.

Он надевает куртку, вскидывает рюкзак и забирает у Валентина ружье.

— Пошли. Нам надо до темноты добраться до реки.

Не дожидаясь нас, он широкими шагами уходит. Валентин приглашающим жестом предлагает идти мне за ним, словно говоря, что он пойдет, только если я буду перед ним.

Кивнув, я встаю с травы, и догоняю Виктора.

Я знаю, что именно сейчас он не нападет сзади.

Капитан Ильюшенков сидел на совещании и пытался не уснуть. Сделать это было тяжело, — монотонная речь докладчика, вещающего о ситуации с преступностью в городе и области, вгоняла сознание в состояние гипнотического транса. Он тупо смотрел прямо перед собой и изо всех сил таращил глаза. Пока это ему удавалось, но еще пару минут, и, возможно, он непроизвольно закроет глаза. И это может увидеть полковник.

Владимир Владимирович плотно сжал зубы и от боли пришел в себя. Тут же, на его счастье, докладчик прекратил говорить. После минутного молчания полковник Никифоров спросил:

— Капитан Сергеев, что у вас нового по поводу маньяка, раскалывающего головы?

Глядя на вскочившего с места следователя, Ильюшенков заинтересовался. Он слышал про эти убийства, но так как его это не касалось, сильно не вникал.

— Товарищ полковник, — начал говорить капитан Сергеев, — по вашему совету, я обратился к доктору-психиатру. По её предположению, это должен быть физически не сильный мужчина-каннибал, то есть, он убивает, чтобы поедать мозг.

Несколько сотрудников непроизвольно засмеялись. Некоторые просто улыбнулись. Ильюшенкову тоже показалось эта версия забавной, но он сидел с серьезным выражением лица. Полковник тоже не улыбнулся.

— Это всё, что у вас есть?

Капитан протестующе мотнул головой и стал уверенно говорить:

— Мы опросили практически всех жителей домов рядом с местами убийств, просмотрели дела в поисках похожих убийств, которые произошли в последние десять лет, сейчас изучаем личные дела психически больных преступников, которые могли бы совершить что-то подобное, но — пока ничего. Кстати, прошло уже больше недели, и новых убийств не было, хотя психиатр сказала, что если он не утолил свой голод, то снова скоро убьет.

Полковник кивнул.

Капитан сел на место.

— Все свободны, — сказал Никифоров.

В коридоре управления Ильюшенков догнал капитана Сергеева.

— Привет, Илья. Психиатр, к которой ты ходил, случайно не доктор Гринберг?

— Да, она, — кивнул Сергеев, — ты тоже считаешь, что эта врачиха прикололась надо мной?

Владимир Владимирович пожал плечами:

— Бог её знает. Кстати, как она тебе показалась?

— В смысле? — удивленно поднял брови Сергеев.

— Ну, в смысле, как доктор-психиатр? Ну, и, вообще, как женщина?

Капитан Сергеев задумчиво посмотрел на собеседника и ответил:

— Знаешь, я что-то не понял её. Договорился о встрече в кафе, она пришла. Я начал рассказывать про убийства, а она ко мне с претензией, дескать, с чего это вы решили, что этот убийца — Парашистай. Я ей говорю, что мы так вовсе и не думали, потому что маньяк Ахтин уже на том свете. Она аж в лице переменилась, — как это умер, спрашивает. Ну, я ей рассказал, что знал о том, как он утонул в трясине. Она побледнела, сказала, что ей стало плохо, и ушла, пригласив меня утром к себе на работу.

— Да ты что?!

Капитан Ильюшенков улыбнулся с довольным выражением лица. Он живо представил описанную ситуацию, и обрадовано потер руки.

— Вот, а потом на следующий день она и выдала мне версию, что наш убийца — каннибал. Оно, вроде как, вполне логично, а с другой стороны, — звучит всё это, как то нереально. Я бы даже сказал, дико звучит. Я от неё ушел, не зная, как реагировать на эту версию.

— Ладно, спасибо, что рассказал, — протянул руку Ильюшенков, — держи меня в курсе. Пока.

Он пошел к себе в кабинет, где сев за стол, застыл в задумчивом созерцании заваленной бумагами столешницы. Не было дня, чтобы он не вспоминал погоню через лес и болото. Несколько раз он даже видел ночью сон, где Парашистай тонет в болоте. Однако в реальности он понимал, что в его памяти нет этого момента.

Он не видел, как Ахтин утонул.

Когда прилетел вертолет, они в течение часа нарезали круги над пустым пространством, выискивая сверху хоть какой-нибудь след доктора Ахтина. Они ничего не нашли, но сказать на сто процентов, что Парашистай мертв, он не мог, и это приводило его в бешенство.

— Этот маньяк сбежал из тюремной больницы, хотя врачи были уверены, что он не может двигаться. Он выжил в столкновении микроавтобуса с железнодорожным составом. Так почему бы ему не выкинуть какой-нибудь очередной фортель, и не провести всех вокруг пальца? — задумчиво пробормотал Ильюшенков.

Эта мысль приходила к нему не в первый раз, но сегодня, после разговора с Сергеевым, он вдруг понял, что не учитывает еще один фактор.

Доктор Гринберг Мария Давидовна.

— Если Парашистай жив, то, первым делом, по возвращении он придет к этой женщине, — резюмировал он свой внутренний диалог, — следовательно, я должен присматривать за ней. Оперативников мне никто не даст, поэтому мне самому придется делать это.

Ильюшенков извлек из сейфа папку, где он хранил полную копию дела Парашистая, старательно переписал место работы и адрес доктора Гринберг, и снова вернул папку на место. Затем капитан подошел к окну и, глядя на улицу, впервые подумал о том, что он был бы рад, если бы Парашистай был жив. Пусть бы Ахтин только появился, он бы, капитан Ильюшенков, во второй раз не сплоховал.

Владимир Владимирович поднял правую руку на уровень глаз, сформировал из двух пальцев оружие, прицелился по верхнему краю указательного пальца и выстрелил в воображаемого противника.

Светлана Геннадьевна позвонила через три дня. Мария Давидовна смотрела на экран телефона и боялась взять его в руку. Она чувствовала, что врач хочет сообщить ей результат анализа.

— Здравствуйте, Мария Давидовна. Слава Богу, результат на ВИЧ пришел отрицательный. Зайдите сегодня ко мне, чтобы записать результат в диспансерную книжку.

— Да, конечно, зайду, — поздоровавшись, сказала доктор Гринберг.

Нажав на кнопку отбоя, она положила трубку и стала отрешенно смотреть на картину на стене. Желтые подсолнухи, которые еще сегодня утром казались охапкой практически мертвых солнечных дисков, сейчас показались оживающими после длительной спячки светилами. Они стали чуть ярче, оттенки — насыщеннее, а сама картина словно засветилась изнутри.

Мария Давидовна улыбнулась. И внезапно подумала о том, что она зря сразу и безоговорочно поверила следователю Сергееву. Он не присутствовал там, где погиб Ахтин. Она своими глазами не видела тело Ахтина. Надо поговорить с Ильюшенковым, и с его слов понять, как всё произошло, и умер ли Ахтин. Она прекрасно знала, что не всегда то, что видят глаза человека, происходит на самом деле. Человеческий мозг обрабатывает визуальную информацию о необычных и странных событий так, чтобы рационально объяснить происходящее, в первую очередь, самому себе. Если мозг не может дать сознанию разумное объяснение, то сознание придумывает его, чтобы человек не свихнулся. Иногда глаза видят то, что человек хочет увидеть, давая сознанию успокоение. Часто человек додумывает то, чего не видел, создавая в сознании нереальные картины и постепенно начиная верить в них.

В любом случае, Мария Давидовна решила, что обязательно свяжется с Ильюшенковым и поговорит с ним.

— А зачем откладывать на потом то, что можно сделать сейчас, — сказала она картине, и протянула руку к телефону. Она нашла в контактах номер телефона и нажала на кнопку. Слушая в трубке длинные гудки, она терпеливо ждала.

— Слушаю.

— Добрый день, Владимир Владимирович. Это доктор Гринберг.

— Здравствуйте, доктор. Что вам?

Голос следователя звучал сухо и равнодушно. Мария Давидовна на секунду замешкалась, а потом спросила:

— Я бы хотела поговорить с вами.

— О ком?

Мария Давидовна явственно услышала усмешку в голосе капитана.

— Об Ахтине.

— А зачем мне о нем говорить? Хорошего мне сказать нечего, а плохо о мертвых говорить не принято.

Мария Давидовна сглотнула слюну и сказала:

— Я не верю, что его нет в живых. Вот вы лично видели его тело?

Теперь с ответом замешкался Ильюшенков.

— Я видел, как он шел по болоту, а потом вдруг исчез. Мы потом сверху с вертолета искали, но не нашли ни одного следа его присутствия.

— То есть, мертвое тело Ахтина вы не видели?! — уточнила Мария Давидовна.

— Ладно. Вы меня убедили. Давайте встретимся и поговорим, — ушел от ответа Ильюшенков, — например, через два часа у фонтана перед Драмтеатром.

— Отлично, — быстро согласилась она, — я приду. До свидания.

Доктор Гринберг посмотрела на часы. У неё было время, чтобы сходить в женскую консультацию, поэтому она накинула плащ и ушла с работы.

Бабье лето закончилось. На улице ощутимо похолодало. С утра прошел дождь, на мокром асфальте лежали разноцветные мертвые листья, голые клены выглядели, как старые израненные солдаты, бредущие домой умирать. Она с удивлением прислушалась к себе, — возникающие в мыслях грустные ассоциации не соответствовали её настроению. Она как бы радовалась тому, что анализ из лаборатории пришел отрицательный, но сам факт того, как она быстро и легко обвинила любимого человека в заражении смертельной инфекцией, приводил к грустной мысли о слабости её чувств. Она убеждала себя в том, что пока не увидит мертвое тело Ахтина, ни в коем случае, не будет верить в его смерть, хотя прекрасно понимала, что чудес не бывает.

У кабинета доктора в женской консультации сидела молодая женщина с заплаканными глазами. Она держала в дрожащих руках лист бумаги и смотрела прямо перед собой бессмысленным взором.

— Что-то случилось? — спросила Мария Давидовна.

Женщина среагировала на звук голоса, в глазах появилась жизнь. Она повернула голову и хриплым голосом ответила:

— Не твое дело!

После этих слов, она встала и ушла быстрым шагом. От неожиданности Мария Давидовна не нашлась, что ответить. Покачав головой, она постучала в дверь и спросила разрешения войти.

После взвешивания на весах, измерения артериального давления и осмотра на кушетке, Мария Давидовна села к столу и спросила:

— Когда у меня ранний токсикоз закончится?

— А что, сильно беспокоит? — вопросом на вопрос ответила врач.

— Ну, тошнит по утрам, иногда днем бывает.

Доктор кивнула. И, улыбнувшись, сказала:

— Это ерунда. Вот когда рвота после каждого приема пищи, когда от запаха мяса выворачивает, когда можешь пить только воду, вот тогда можно говорить о раннем токсикозе. У вас, Мария Давидовна, сейчас девять-десять недель беременности. Скоро ваша тошнота пройдет. Вот вам направление на ультразвуковое исследование через две недели, — врач протянула бланк, — там указано дата, время и место.

— Может, не надо УЗИ, рано еще, ультразвуковые волны могут повредить плоду, — неуверенно сказала Мария Давидовна.

Светлана Геннадьевна, вздохнув, грустно посмотрела на пациентку:

— Надо, дорогая моя, надо. Вон только что женщина пришла с результатом УЗИ, — она показала рукой на дверь, — неделю назад пришла вставать на диспансерный учет, сразу отправили на УЗИ, и вот результат — множественные грубые пороки развития у плода в сроке двадцать недель. Отправили на пренатальный консилиум, надо прерывать беременность. А вот если бы она пришла раньше, и УЗИ сделали бы в сроке десять-двенадцать недель беременности, то всё было бы значительно проще и для её здоровья, и для нас.

Мария Давидовна кивнула, соглашаясь с доктором.

Выйдя из поликлиники, она посмотрела на часы — до встречи со следователем оставался час. Вполне хватит времени, чтобы дойти до фонтана пешком. Она неторопливо брела по тротуару и задумчиво смотрела на окна домов. Люди продолжали жить своей жизнью, не замечая маленьких и больших трагедий, происходящих рядом с ними. Они смеялись и плакали, любили и ненавидели, создавали и разрушали, и каждый был на сто процентов уверен, что события именно его жизни самые трагичные или самые радостные, что любовь самая верная, а ненависть — праведная, что созданный дом прочен, а если он упал, то виноваты окружающие его недалекие люди.

Уже смеркалось, когда мы вышли к реке. Густой еловый лес стал редеть, все реже попадались сухие поваленные деревья, под ногами мягко пружинила трава. Ручей, вдоль которого мы шли, примерно час назад внезапно исчез, причем мы это заметили не сразу. Виктор предположил, что он продолжает бежать под землей, и мы пошли дальше. Деревья внезапно расступились, и перед нами оказалась река шириной не более пяти метров. Течение несильное, берег пологий, вода чистая.

— Ну, это просто широкий ручей, — разочарованно бормочет Валентин.

Виктор, согласно кивнув, говорит:

— Странно, я, конечно, знаю далеко не все реки, но такой вроде не было в нашем районе. Может, Березовка, — предполагает он, — но она значительно севернее, километров на двести. Нет, этого не может быть. Ладно, ночуем здесь.

Виктор показывает на поросший травой берег.

— Мы с Валентином ставим палатку, а ты, Михаил, собираешь дрова и разводишь костер. Давайте шустро, пока еще светло.

Когда стемнело, всё было готово. Палатка стояла, весело трещал костер, рядом с которым лежала охапка хвороста, в котелке закипала вода. Когда Виктор протягивает мне открытую банку каши с мясом, Валентин негромко произносит недовольным голосом:

— Наши запасы пищи рассчитаны на двоих.

Виктор спокойно смотрит на него и отвечает на незаданный вопрос:

— Мы сейчас в тайге. Здесь другие законы выживания. Совсем не такие, как в городе.

— И что мы будем делать, когда еда закончится?

— Ловить рыбу, собирать грибы, — пожимает плечами Виктор, — но, думаю, до этого дело не дойдет. Скорее всего, завтра или послезавтра мы выйдем к людям. Когда вернемся ко мне на хутор, я верну тебе деньги.

— Хочешь сказать, что мы не идем на Ветлан?

— Нет.

— Почему?

— Потому что, — коротко отвечает Виктор.

Я смотрю на недовольное лицо Валентина. Отблески пламени на нем создают странную картину, словно он с трудом сдерживает рвущегося изнутри дьявола. Это впечатление длится не больше секунды, потом Валентин берет свою банку и начинает кушать.

Я думаю о своих спутниках. И если Виктор вызывает у меня уважение, то от Валентина исходит опасность. Пока не знаю какая, но мне бы не хотелось узнать об этом, когда будет поздно.

— Налей мне, пожалуйста, чай, — протягивает мне кружку Виктор.

Я, наклонив котелок, наливаю напиток в кружку. Затем говорю:

— Валентин, давай свою кружку, я сразу и тебе чай налью.

Он, глядя на меня исподлобья, передает мне кружку. Я обхватываю сосуд пальцами, как бы невзначай сжимая его пальцы. Всего лишь на короткое мгновение, которого мне вполне достаточно. Валентин отдергивает руку, словно он обжегся, прикоснувшись ко мне. Но ничего не говорит. Опустив глаза, он продолжает работать ложкой, а я спокойно наливаю чай в кружку.

Мне хватило, чтобы увидеть главное.

Опасность от Валентина исходит вполне реальная, и очень даже смертельная. Я не в первый раз сталкиваюсь с бездной в сознании, поэтому на моем лице не дрогнул ни один мускул. Думаю, я даже не мигнул, когда за доли секунды увидел картины из жизни моего временного спутника.

— На, Валентин, возьми чай, — говорю я ему и протягиваю кружку.

Теперь он берет её осторожно, стараясь не прикасаться ко мне. Не думаю, что он что-то заподозрил. Просто он знает, что я сильнее.

Мы пьем горячий чай в молчании. Виктор отрешенно смотрит на огонь. Скорее всего, он думает о том, куда завтра идти. До вчерашнего дня он был уверен, что легко ориентируется в лесу, и всегда найдет дорогу к людям.

Валентин, повернувшись к нам боком, смотрит на речную воду.

Я снова и снова прокручиваю в памяти то, что увидел, когда прикоснулся к руке Валентина. Вполне обычные для мира теней чувства, мысли и образы — обида, ненависть, зависть и ярость. Есть еще — голод и наслаждение вкусом. Страх, паника и трусость. Амбиции и чувство превосходства. Осознание своей значимости и пренебрежение.

Это всё есть почти у каждого из мира теней. Но большинство из них редко выпускает дьявола на свободу, если выпускает вообще. Валентин открыл клетку и освободил своё сознание. И сделал он это не по своей воле.

Мария Давидовна пришла к фонтану на площади перед Драматическим театром на пять минут раньше. Посмотрев по сторонам, она не нашла следователя и села на лавку. На пустом пространстве по ровному асфальту катались на роликах молодые люди. Девушка счастливо рассмеялась, когда парень догнал её и, обхватив за талию, приподнял. На соседней скамье сидела женщина, которая одной рукой держала книгу, а другой качала коляску с маленьким ребенком. Группа парней, сидевших на дальнем краю фонтана, пили пиво и громко говорили, перемежая свою речь нецензурными выражениями. Порыв ветра принес острый запах мочи. Мария Давидовна непроизвольно повернула голову и увидела грязного с отекшим лицом бомжа, который нетвердой походкой проходил мимо.

— Здравствуйте, Мария Давидовна, — услышала она голос Ильюшенкова, и от неожиданности, вздрогнула.

— Здравствуйте. Вы меня напугали, — сказала она.

Капитан улыбнулся:

— Извините, не хотел. Так о чем мы с вами будем говорить?

Ильюшенков сел на скамью и с интересом стал смотреть на собеседницу.

— Я не верю, что Ахтин мертв. Расскажите мне, пожалуйста, что вы видели, когда он утонул в болоте.

Мария Давидовна произнесла заранее заготовленную фразу уверенным голосом.

Ильюшенков прищурил глаза и подозрительно спросил:

— Откуда такая уверенность? Он уже к вам приходил? Когда вы встречались с ним?

— Нет, — отмахнулась от подозрений Мария Давидовна, — в последний раз я его видела в июле. Давайте, вы расскажете о том, что случилось на болоте, а потом я выскажу свои предположения.

— Ладно, давайте, — хмыкнул капитан, откинулся на спинку скамьи и начал рассказывать, — нас было четверо, если не считать собаку. Лейтенант, сержант-кинолог, рядовой и я. Мы почти догнали его. Если бы не болото, то он от нас не ушел бы. Когда я его увидел, он шел через трясину и был достаточно далеко. Мои спутники отказались продолжать погоню, и мы решили вызвать по рации вертолет. Болото было огромное, он бы не смог преодолеть его. Мы бы его легко взяли сверху. Но, — Ильюшенков поднял указательный палец, — неожиданно Ахтин исчез. Вот я вижу, как он передвигается по пояс в трясине, — капитан показал открытую ладонь и затем резко повернул её тыльной стороной, — а вот его нет. Просто исчез, и всё. Затем через час прилетел вертолет, и мы еще около часа кружили над болотом, но — ни Ахтина, ни каких-либо его следов не нашли.

— Ваши спутники тоже видели, как он исчез?

Ильюшенков на мгновение смутился.

— Ну, если честно, то — нет. Лейтенант в рапорте написал, что тоже видел, как утонул Ахтин, но я думаю, что он это сделал, потому что ему было всё равно.

— То есть видели только вы?

— Да. Я видел, как он исчез, и никакого другого логического объяснения, кроме того, что Ахтин утонул, нет.

Мария Давидовна улыбнулась.

— И чему это вы радуетесь? — спросил следователь.

— Мне кажется, что Парашистай снова вас обманул.

— Как? Объясните, каким образом он это сделал?

— Не знаю, — помотала головой Мария Давидовна, — но думаю, что и вы иногда так думаете. Если бы был жив Вилентьев, то он бы перерыл всё болото, пока бы не нашел труп Ахтина. А если бы это не получилось, то он бы ни за что не согласился с тем, что Ахтин мертв.

— И всё-таки, — пристально глядя в глаза доктору Гринберг, повторил капитан, — у вас есть какие-то мысли о том, как он это сделал?

Мария Давидовна повернула голову и, глядя на счастливую пару на роликах, тихо сказала:

— Однажды Ахтин мне сказал, что он — Бог.

— Как вы сказали? Бог?

— Да. Я не поверила тогда, не верю в это и сейчас. Но, — она замолчала на мгновение, словно не знала, как объяснить словами свои мысли, — у него есть необычные способности.

— Вы хотите сказать, что у него были необычные способности? — акцентируя слово «были», переспросил Ильюшенков.

Мария Давидовна, словно не слыша собеседника, продолжала говорить, изредка прерываясь, словно собираясь с мыслями:

— Он отличный врач. Он чувствует человека и может вылечить болезнь, когда все другие врачи отказываются. У него есть дар, который можно назвать божьим. И он им пользуется, исцеляя людей. Он может заглянуть сквозь время, и увидеть будущее. Поверить его пророчества сложно, а порой и невозможно, но и отвергнуть их тоже нельзя.

— Да, в нем есть Зло, как и в каждом из нас, и он его использует против людей, но, мне кажется, что и в этом у него есть определенная логика. Не знаю, может она какая-то извращенная с точки зрения обывателя, но не верю, что он тупой безжалостный маньяк-убийца.

— Он одинок и очень закрыт, мне не удалось полностью увидеть его внутренний мир, но даже та часть, к которой я прикоснулась, настолько богата и необычна, что я никогда не поверю, что он мертв. Пока не увижу его мертвое тело. И, кстати, он уже доказал однажды, что может совершить невозможное. Если вы помните, он ушел из больницы с пулей в позвоночнике, что даже теоретически невозможно.

— Да, я знаю, — кивнул капитан, — и он выжил при столкновении локомотива с микроавтобусом, когда мы его везли в город.

Они сидели на скамье и молчали.

Капитан обдумывал полученную информацию, все больше утверждаясь в мысли, что за доктором Гринберг надо присматривать.

Мария Давидовна размышляла о том, каким образом мог выжить Ахтин, исходя из рассказа следователя. Она не верила в мистику и чудеса. Для всего можно найти рациональное объяснение. Всего один человек, который видел, как исчезла фигура человека, идущего через болото. Например, Ахтин мог найти какое-то убежище на болоте и затаится. Переждать поиски с вертолета, и потом выбраться из болота.

— Итак, Мария Давидовна, вы уверены в том, что Ахтин жив? — утверждающе спросил Ильюшенков.

— Верю — не верю, — усмехнулась доктор Гринберг, — разве это имеет значение?

— Для меня — да.

Мария Давидовна удивленно посмотрела на следователя, который спокойно смотрел на неё.

— Вообще-то, у меня тоже есть ощущение, что Ахтин снова нас надул. Как он это провернул, я не знаю. И доказать я это не могу. Однако теперь, когда уже два человека считают, что Парашистай жив, я буду с большей уверенностью ждать его возвращения. Потому что в глубине души я всё это время считал, что Ахтин жив. И когда он вернется, то я не буду церемониться и играть в ваши психологические игры. Бог он, или Пророк, или Дьявол, мне совершенно не важно, — я поймаю его, и он будет отвечать за свои преступления.

Капитан Ильюшенков встал со скамьи и, не оборачиваясь, ушел.

Мария Давидовна с улыбкой смотрела ему вслед. Она вдруг подумала, что жизнь продолжается. Даже не смотря на то, что ветер избавил деревья от листвы и совсем скоро выпадет снег, похоронив под собой мертвые листья.

Время лечит, за темной полосой бывает светлая, после зимы придет весна.

Однажды Ахтин вновь появится в её жизни.

Пусть даже это вернет Смерть на улицы города.

Валентин Девяткин. Он не знал своих родителей, потому что его младенцем подбросили в детский дом. Произошло это в девятый день девятого месяца, поэтому воспитательница детдома, нашедшая его на крыльце детдома, дала ему имя своего мужа, а фамилию — Девяткин. Валя рос примерным мальчиком, любознательным и живым, — воспитатели детдома относились к нему, почти как к родному сыну. В девятилетнем возрасте его в первый раз усыновили, — многодетная семья фермера в лице широкоплечего мужчины по имени Николай взяла его. Валя с интересом смотрел на крепкого мужчину, который должен был стать его отцом.

Первый месяц в новой семье прошел быстро. Он узнал много нового о взаимоотношениях в сельской подростковой среде и о напускной заботе новых родителей. Не сказать, что ему не понравилось, — смена обстановки всегда лучше, чем однообразная рутина. Приспосабливаться к изменениям окружающей среды он уже научился, поэтому изо всех сил старался угодить взрослым и не показать свою слабость другим детям. Не всегда получалось, но он постепенно вживался в новую среду.

Одно яркое и незабываемое событие навсегда отпечаталось в памяти. Приемный отец одним утром позвал старших мальчиков — Дениса двенадцати лет, Сергея десяти лет, и его. Сказав, что сегодня они будут помогать ему в коровнике, он взял кувалду и пошел во двор. Дети дисциплинировано двинулись за ним.

— Красавка старая стала, молока уже не дает столько, сколько надо, поэтому я решил забить её на мясо, — сказал Николай. Он вывел корову из коровника, привязал её к перекладине ограды и посмотрел на мальчиков. Улыбнувшись, он поднял кувалду и мощным ударом по голове убил животное. Денис побледнел, Сергей потерял сознание, а Валя с любопытством смотрел, как корова медленно повалилась на бок.

Николай ножом извлек из проломленного черепа мозговую ткань, отсек часть и засунул в рот. Медленно жуя, он отрезал её один кусок беловатой ткани и протянул детям:

— Ну, кто хочет?

Валя единственный протянул рук и взял кусок мозга. Он жевал и смотрел на приемного отца.

— Молодец, — скупо похвалил Николай, — будешь помогать разделывать тушу. Денис, унеси этого слабака в дом, — добавил он, показав рукой на Сергея.

С этого дня его стали больше уважать, и в первую очередь это было заметно со стороны приемного отца. Но это продолжалось недолго. Николай, однажды выпив больше, чем обычно, решил охладиться в реке и утонул. Приемная мать, оставшись одна, отказалась от неродных детей, и Валя через четыре месяца сельской жизни вернулся в детский дом.

До шестнадцатилетнего возраста Валя добрался, продолжая жить в детдоме. Затем получил комнату в общежитии и решил поступать в медицинский институт. Он и сам не знал, откуда у него возникло это желание, но, получив аттестат, подал документы в приемную комиссию. У него без каких-либо затруднений получилось поступить на первый курс, но учиться в институте ему не понравилось. Интерес вызвали только занятия по анатомии. Даже не закончив первый семестр, Валя был отчислен за неуспеваемость. Но он сильно не переживал. К тому времени он с головой погрузился в мир компьютерных игр. В Армию его не взяли из-за плоскостопия.

Устроившись работать оператором в компьютерную фирму, он существовал в течение семи лет, пока в один прекрасный момент не вышел на ночную улицу и не проломил кирпичом голову пьяному парню. Потом была еще одна жертва, но во втором случае неожиданно появились нежеланные свидетели, и Валентин сбежал, не доведя дело до конца. Он настолько сильно испугался, что на следующий день уехал из города, взяв отпуск на работе. Про отшельника, живущего в глуши и водившего туристов по областным заповедным местам, он узнал случайно пару месяцев назад в разговоре с соседом по офису.

Я сижу у костра, смотрю на огонь и думаю о том, что узнал за то мгновение, что прикоснулся к Валентину. Теперь я точно знаю, что он опасен, но мне не ясно, почему именно сейчас Валентин начал убивать и наслаждаться вкусом мозговой ткани жертв. Возможно, это психическая травма из детства, но прошло больше двадцати лет с того момента, как его приемный отец убил корову. Может, в его жизни произошло что-то еще, чего я пока не увидел. Если бы у меня была возможность обследовать его, то я бы смог сказать это. Пока же я знаю, что Валентин уже размышляет о том, что он хочет убить нас с Виктором.

Убить, вскрыть череп и съесть мозг.

Допив чай, Валентин односложно говорит:

— Спать пойду.

Он уходит в палатку. Виктор смотрит ему вслед и спрашивает:

— Что тебе в нем не нравиться?

Я не собираюсь говорить ему о том, что знаю. Виктор все равно не поверит, — слишком все это прозвучит безумно. Он человек простой, и ему нужно простое объяснение. Поэтому я говорю:

— Мутный он какой-то. И явно от людей прячется, поэтому он поперся подальше в лес. При этом достаточно трусоват, поэтому я думаю, что если будет беда, Валентин скиснет первый.

— А ты будто прозрачный, как стеклышко, и тоже всей душой стремишься к людям, — усмехнувшись, говорит Виктор, — хотя, конечно, я вижу, что он иногда опасается собственной тени.

— Оно так, — киваю я, — каждый из нас не безупречен.

Мы молчим, но мне кажется, что Виктору, кроме трусости, тоже что-то не нравится в клиенте. Он пока не хочет об этом говорить, поэтому и я не пытаюсь развивать эту тему. В любом случае, мне надо внимательно присматривать за Валентином. Да и за Виктором тоже, потому что я чувствую, что в ближайшие дни, а, может, и недели, они мои спутники в тайге.

Мелкий противный дождь. Вода с неба капает с утра. Мы идем вдоль реки, и от этого ощущение бесконечной сырости только усугубляется. Виктор хмурится, — он не узнает ни лес, ни реку, словно мы забрались в дремучие места. Мне тоже кажется, что мы очень далеко от цивилизации. Нет никаких признаков того, что где-то вообще существуют люди.

И я рад этому. Во всяком случае, пока.

Сначала надо решить проблему с Валентином, а потом можно выходить к людям.

— Ничего не понимаю, — тихо бормочет Виктор, — мы шли правильно, и никуда в сторону не сворачивали. Как получилось, что мы сейчас забрели неведомо куда?

Я ничего не отвечаю на этот вопрос, потому что Виктор спрашивает себя.

Валентин тоже молчит. Он идет, опустив глаза и никак не реагируя на сырую погоду. Такое впечатление, что он механически переставляет ноги, мысленно отсутствуя здесь и сейчас.

Впереди река делает поворот, и Виктор чуть ускоряет шаг. Он все еще верит, что за следующим поворотом будут знакомые места.

Конечно же, чуда не происходит. По-прежнему бесконечная тайга до самого горизонта.

У меня появляется ощущение, что за нами кто-то следит. Я привык доверять интуиции, поэтому иногда бросаю быстрые взгляды в сторону леса. Пока я ничего не вижу, но это ничего не говорит, — те существа, что нас преследуют, умеют сливаться с окружающим миром.

Виктор замедляет шаги перед буреломом. Сухие поваленные деревья преграждают путь. Осторожно переступая через сучковатые стволы, Виктор говорит:

— Смотрите под ноги. Идите внимательно.

Валентин выходит из замороженного состояния и с удивлением озирается:

— Что? Мы куда-то пришли?

— Нет, — коротко отвечает Виктор.

Я стараюсь идти за ним шаг в шаг, и слышу, как у меня за спиной кряхтит Валентин. Кряхтит и тихо матерится. В следующую секунду он, вскрикнув, с грохотом падает.

— Твою мать! — кричит он, то ли от страха, то ли от радости. — Я видел собаку.

Повернувшись, мы видим Валентина, который встает на ноги и показывает рукой в лес.

— Там, я видел там собаку!

— Одну или несколько? — уточняет Виктор.

— Вроде, одну.

— Молодец, а теперь пошли дальше.

Виктор поворачивается и продолжает движение.

— Погодите, если там собака, значит, где-то рядом есть люди.

— Это волк, — даже не обернувшись, короткой фразой Виктор объясняет ситуацию.

— Волк!

Я вижу, как округляются глаза Валентина. Он судорожно вскакивает на поваленный ствол дерева, с которого только что свалился, и быстрыми прыжками догоняет нас.

— А вроде выглядит, как обычная собака, — говорит он, обгоняя меня.

Я спокойно пропускаю его вперед, и мы продолжаем путь.

Хотя до вечера еще есть время, из-за отсутствия солнца и низко висящих туч, создается ощущение сумерек. Пройдя бурелом, мы выходим в редкий ельник.

— Если это был волк, то это значит, что нам угрожает опасность, — рассуждает Валентин, — он может ночью на нас напасть.

— Один волк не нападет, — спокойно говорит Виктор, — если стая, то вполне возможно.

— Я видел только одного.

Виктор, пожав плечами, продолжает идти.

Я знаю, что нас преследует стая минимум из пяти хищников, но ничего не говорю. Думаю, что и Виктор тоже думает, что за нами идет не один волк. Заметив впереди небольшую поляну на берегу реки, он замедляет шаги и направляется к этому месту. Ровная поверхность, до леса метров десять, рядом удобный спуск к реке.

Дождь прекращается.

— Здесь переночуем. Михаил, надо собрать валежник. Вернись назад и собери дров на всю ночь. Держи ружье.

Он бросает мне оружие.

Валентин исподлобья смотрит на меня. То, что Виктор дает мне ружье, заставляет его временно забыть об опасности быть съеденным волками. Он провожает меня взглядом, и думаю, что мысленно он желает, чтобы на меня напали волки и разорвали на части.

Когда я возвращаюсь, палатка уже стоит. Я делаю еще две ходки, чтобы создать запас дров на всю ночь. Весело трещит костер. Вода в котелке вот-вот закипит.

— У нас осталось шесть банок каши с мясом. Две банки сгущенки. Буханка хлеба, две пачки галет и полкило печенья, — говорит Валентин, когда Виктор протягивает мне банку каши.

— Я знаю.

Стиснув зубы, Валентин смотрит на меня. Верхние веки мелко дрожат. Он теребит лямку рюкзака, и явно еле сдерживает себя, чтобы не бросится на меня. Ненависть и страх. Ярость и трусливая нерешительность. Внезапные эмоции переполняют его, но он боится сделать первый шаг к реализации своих планов.

Виктор, не обращая внимания на своего клиента, говорит:

— Этой ночью надо быть острожными. Придется по очереди дежурить, чтобы поддерживать костер и охранять нас от волков.

— Что? — Валентин чуть не подпрыгивает на месте. — Дежурить? Нет, я не могу.

— А я и не собирался это тебе предлагать, — спокойно говорит Виктор, — мне совсем не хочется доверять тебе свою жизнь.

Нахохлившись от обиды, Валентин быстро съедает свою кашу, выпивает чай и уходит в палатку.

Допив чай, Виктор смотрит на звездное небо. Наверное, он думает о том, чтобы предложить мне первому дежурить у костра.

— А ты почему ушел из города? — спрашиваю я, чтобы начать разговор. Думаю, что пришло время узнать его проблему.

Виктор с недоумением смотрит на меня.

— Мне кажется, — говорю я, — что ты тоже не так просто спрятался от человеческого общества. И если бы не деньги, то ты не водил бы людей по лесу.

— И откуда ты такой проницательный, — тихо говорит Виктор.

Пожав плечами, я жду ответа. Думаю, что он и сам давно хочет рассказать кому-нибудь о том, что случилось в его жизни. И оказываюсь прав.

— Знаешь, Михаил, иногда я думаю, что сделал что-то неправильно, но понять не могу — что? Есть у меня какое-то нехорошее предчувствие, что пошел по дороге, где на каждом шагу коровьи лепешки, и куда бы ни наступил, я каждый раз вступаю в дерьмо.

Он говорит тихим голосом, короткими фразами, медленно рассказывая часть своей жизни.

— Сам я деревенский. До восемнадцати лет жил на природе. Потом служба в Армии. Афган. Что-то после него надломилось во мне. Мотался по стране, нигде подолгу не задерживался, жил, как перекати-поле. Однажды решил попробовать пожить на одном месте. Устроился на работу. Вроде, всё складывалось хорошо. Потом девушка появилась, — в один прекрасный миг я вдруг понял, что жить без неё не могу. Она отвечала взаимностью. Дело двигалось к свадьбе. Впервые в жизни я пребывал на седьмом небе от счастья.

Виктор, задумчиво заглянув в пустую кружку, спрашивает:

— Там еще чай остался?

Я наливаю ему напиток, и он продолжает:

— А потом неожиданно всё развалилось. С одной стороны, я никакой вины со своей стороны не вижу, а с другой — у меня ощущение, что она исчезла, потому что решила, что это я виноват.

— Проблема-то в чем? — уточняю я.

— В этом.

Виктор достает из внутреннего кармана упакованный в пластиковый пакет документ. Неторопливо открывает его, извлекает маленький клочок бумаги и протягивает мне. Я с интересом смотрю: бланк анализа на микрореакцию на сифилис.

— Она оставила вместе с анализом записку, в которой обвинила меня в том, что это я заразил её сифилисом. И потом она просто исчезла. Я пытался найти её, но — у меня ничего не вышло. Я пошел в венерологический центр и сдал анализы на сифилис. На СПИД, на гепатиты, в общем, на все, что можно.

— Ничего не нашли? — понимающе уточняю я.

— Угу, — кивает Виктор, — здоров и чист. Я подождал около месяца, а потом, когда всё совсем обрыдло, уехал из города. И вот теперь я каждый день думаю — что это было? Мы же любили друг друга, я уверен в этом. Я видел и чувствовал эту любовь, я верил словам и глазам. Как такое могло случиться, что у меня нет сифилиса, а у неё есть?

Я возвращаю анализ Виктору и говорю:

— В некоторых случаях результаты анализов бывают ложноположительными. Нельзя поставить диагноз только по одной положительной микрореакции. Твоя девушка поторопилась, и ей никто не объяснил, что надо просто пойти к венерологу и сдать развернутый анализ на сифилис, так называемую реакцию Вассермана.

— А ты откуда знаешь?

— Я врач, — говорю я просто.

Виктор задумчиво смотрит на огонь.

— Врач, — повторяет он тихо, — мне от этого не легче.

— Бывает еще один случай, когда микрореакция бывает положительной при отсутствии сифилиса.

— Какой?

— Беременность.

Виктор, вздрогнув, поворачивается ко мне. Он молчит, но я знаю, что он ждет моих объяснений.

— У беременных такое иногда случается, — даже в развернутой реакции Вассермана можно увидеть положительный результат. Этих женщин все равно приходится обследовать у венерологов, но если они ничего не находят, то мы говорим, что это специфические изменения в организме беременной женщины приводят к положительным реакциям в анализах на сифилис.

— Ты хочешь сказать, что Тамара была беременна?!

Наконец-то я узнаю имя девушки. Я смотрю на округлившиеся глаза Виктора и киваю. Конечно же, нельзя быть уверенным на сто процентов, но мне хочется дать ему надежду и желание жить. Впрочем, скорее всего я прав.

— Я думаю, что ты совсем немного не дождался свою девушку. Наверное, она куда-нибудь уехала из города. Потом, когда она поняла, что беременна, пошла к доктору. Может, она хотела прервать беременность, может, хотела сохранить, — тут уж я ничего не могу сказать. В любом случае, было проведено стандартное обследование и получены отрицательные результаты анализов. Думаю, ей объяснили, что она была не права. Она вспомнила о тебе и о том, как несправедливо обвинила, вернулась в город и — не нашла тебя.

Я высказываю Виктору свои умозаключения. Он смотрит на меня и молчит. Забытая кружка с чаем стоит в стороне. Мне хочется, чтобы он сам пришел к правильным выводам, поэтому я замолкаю.

Проходит минут пять, и только после этого Виктор говорит:

— Это что же получается, Тамара могла выносить моего ребенка и родить. Или она не нашла меня и сделала аборт.

— Ну, мне кажется, что случилось первое, потому что если женщина действительно любит, то она обязательно сохранит плод любви. Возможно, сейчас где-то растет твой ребенок, а ты, как неприкаянный, шарахаешься по лесам.

Виктор поворачивает голову к костру, долго смотрит на огонь, а потом говорит:

— Мне надо подумать. До трех часов ты присматриваешь за костром.

Он протягивает мне ружье, встает и уходит в палатку, не дожидаясь ответа от меня.

Я подбрасываю хворост в костер и смотрю на танец огня. В этом неутомимом буйстве движения сейчас сосредоточена вся моя жизнь. Я чувствую тепло, которое дает мне огонь. И я вижу ответы на многие вопросы, которые я еще не задал. И самый первый из них — я сделал всё правильно, попытавшись вернуть Виктора к жизни. Мне бы хотелось, чтобы Виктор очень сильно захотел выйти к людям, потому что кроме него никто меня не выведет из леса.

Хотя, может, я придаю этому слишком большое значение. У меня есть Богиня, которая вывела меня из болота. Она же выведет меня из тайги.

И есть еще третий вариант.

Остаться в лесу на некоторое время.

Ночная тишина. Темно-красные угли горят голубоватым огнем. Ветра нет, — ни малейшего дуновения от реки. Вода в реке бежит тихо. В лесу тоже все замерло, словно затаившаяся ночь ждет, кто первый испугается и в панике помчится прочь, сломя голову.

Я смотрю на палатку, которая находится в паре метров от меня. Никаких лишних движений, никаких звуков. Не думаю, что Виктор спит. И это хорошо. Пока он сам способен защитить себя от убийцы.

Мысленно улыбнувшись, я думаю о том, что сейчас на многие километры нет ни одного человека. Нас трое, и двое из них — маньяки. Да, хотя бы сам перед собой я могу не говорить о своей нормальности. У меня есть дар, — и только лишь это отличает меня от мира теней, где нормальностью считается невозможность убийства человека человеком. Не убий, сказал Иисус, и тени поверили ему.

Ходить в церковь. Молиться и соблюдать заповеди. Покорно принимать болезни и смерть. Склонять голову перед неизбежным. На коленях умолять. Верить вопреки логике и разуму. Даже если человек считает себя атеистом, подсознательно он продолжает трепетать перед Высшей Силой, понять которую не в состоянии.

Это считается нормальным человеческим поведением.

Однажды я вслух сказал, что я — Бог. И только лишь этим отделил себя от мира теней.

Однако нельзя быть тем, суть чего ты не знаешь.

Что есть Бог? Он живет среди теней или присутствует везде и всюду бестелесно? Каково это — быть над миром теней и знать, что тебе поклоняются? Есть ли у него права и обязанности? Какова его роль в ключевых событиях истории или во всех бедах человечества виноват только сам человек?

На эти вопросы у меня нет ответов.

Значит, я не имею никакого отношения к Богу.

И я один из миллиардов теней, идущих одной и той же дорогой от рождения к смерти. Беспросветно мрачный путь в неизвестность, бессмысленно однообразный и неизбежный. Я пытался быть самим собой, как говорила мне Богиня, но явно ничего не вышло. Ведомый за руку, я свернул на тропу, ведущую к свету далеких фонарей, но, сделав порядочный круг по лесу, вернулся в толпу теней, бредущих по кругу.

У меня есть дар, но его использование не принесло мне ничего, кроме опасливого отношения неблагодарных пациентов. Они чувствовали, что я не такой, как они, и ждали от меня чуда, ничего не предлагая взамен. Ни простой благодарности, ни банального уважения. Собственно, ни того, ни другого мне и не надо, вполне бы хватило обычного понимания, что я сделал для них что-то очень важное. Чтобы пациент осознал, что ему снова подарили жизнь, и он может продолжать свой длинный путь к смерти. Но нет — редкий из тех, кто заглянул в бездну, возвращался преисполненный осознанием непреходящей ценности человеческой жизни.

У меня есть знание ближайшего будущего, но и оно ничего мне не дает. Потому что я не совсем уверен в том, что всё именно так и будет. Эта неопределенность заставляет сомневаться даже меня, что уж говорить о других представителях мира теней, которым я открывал завесу завтрашнего дня.

Еще несколько лет назад всё было проще. Я был уверен в том, что должен сохранить тело Богини, принести жертвы и уйти в Тростниковые Поля. Я свято верил в это, и шел этой дорогой. Да, я и сейчас считаю, что всё делал правильно. Но вот я снова там, откуда начал свой путь. Ничего не изменилось.

Я не знаю, кто я есть.

Я не уверен в том, что мой путь продолжается в правильном направлении.

Споткнувшись о собственное Эго, я жду, когда Богиня протянет мне руку и поможет найти путь в темном лесу.

Сейчас я даже не сомневаюсь, что не имею никакого отношения к Богу.

Легкий шорох со стороны леса заставляет меня приподнять глаза от тлеющих углей. Я вижу во тьме две горящие точки. Чуть в стороне еще два горящих глаза. Я улыбаюсь — вот кто никогда не задумывается о своей роли и своем пути.

Почувствовать запах. Перехитрить жертву. Утолить голод. Спариться и дать потомство. Отдохнуть и снова на охоту. Простые жизненные ценности, позволяющие волкам выживать. Если подумать, то в человеческом обществе эти ценности тоже обязательно присутствуют, пусть даже на более высоком уровне, и это роднит мир теней с волчьей стаей.

Совсем недавно я был жертвой, и стая преследовала меня по лесу. Тогда я ушел, пройдя через трясину.

Я не шевелюсь. Я смотрю, как пара волков медленно приближается к палатке. Туда они попасть не смогут, а вот я для них вполне доступная жертва. Огонь в костре почти погас. Моя фигура неподвижна. Ничто не мешает им напасть.

Я жду. Мне хочется посмотреть, решаться ли они. Если вожак смелый, то стая набросится на меня. Если нерешительный, то я успею не только подбросить хворост в костер, но и выстрелить из ружья.

Я закрываю глаза, чтобы дать им шанс.

Непроизвольно и без каких-либо затруднений я отпускаю сознание, чтобы сверху смотреть на волков. И внезапно понимаю, что я всегда умел это — видеть, слышать и чувствовать сознанием. Странное и необычное ощущение — оставить тело у костра и посмотреть на него сверху, узнавая в отблесках костра знакомые черты лица с закрытыми глазами, словно я смотрю на себя в зеркало.

И это ощущение безумно нравится мне.

Я улыбаюсь сознанием, созерцая ночной мрак, пронзенный горящими огоньками глаз.

Пусть вожак волков попробует. Если я вновь смогу уйти от преследующих меня зверей, то это будет означать только одно — я не Бог, и никогда им не был.

Но у меня есть шанс однажды прийти к Нему и точно узнать своё место и роль в этом мире. Когда мы выйдем к свету далеких фонарей, у меня будет возможность стать самим собой.

Когда вожак приближается очень близко, я, открыв глаза, встречаюсь с ним взглядом. Немигающая пара огоньков метрах в пяти. Нет луны, костер почти погас, поэтому я так хорошо вижу голодную ярость в глазах вожака. Если бы я не открыл глаза, то он бы уже напал. Но теперь он знает, что я жду нападения.

Две неподвижные фигуры, ведущие незримый бой. Кажется, что силы неравны — у меня есть огонь и огнестрельное оружие. У волков зубы и когти, голод и бесстрашие.

Возможно, пятеро против одного — это численное превосходство, но пока вожак не бросится, ни один из других волков не сдвинется с места.

Гипнотическая сила немигающих глаз. Я смотрю в голубоватую бездну зрачков. Я совершенно неподвижен. Думаю, что нет дыхательных движений, и напряжение мышц превратило меня в камень. В сознании бушует битва — когти рвут плоть, острый запах крови сводит с ума, заставляя через боль погружать зубы в мясо. Я не чувствую нижнюю часть тела, но это уже не имеет значения. Прекрасный вкус свежего мяса и ощущение умирающей жертвы. Это главное, это то, ради чего стоит рисковать жизнью.

Сознание слабеет, оставляя провалы в окружающем мире. Надо успеть насладиться кровью, потому что всё это в последний раз. Надо прожить последние секунды так, чтобы уйти счастливым. Надо остаться самим собой, даже когда созерцаешь бездну.

Я вижу, как решительность уходит из глаз противника. Вожак медленно отступает. Неожиданно два огонька гаснут, и — волк исчезает, растворившись в ночной мгле.

Я делаю первый вдох после длинного перерыва. Подбросив хворост в костер, я расслабляю мышцы. И сознание.

Мне понравилось созерцать бездну. Можно открыть так много всего, в первую очередь, в своем собственном сознании.

Я только что победил в битве.

И я чувствую себя побежденным.

И вот еще что странно — я уже однажды испытывал это приятное чувство, когда хочется выкрикнуть во весь голос о своей победе, зная, что уходишь навсегда.

Волки ушли, оставив моё тело растерзанным. Лучше бы я ушел с ними, — зачем существовать в мире теней, когда у меня нет ничего общего с ними?! Зачем быть человеком, когда понимаешь, что это звучит глупо.

Разгоревшийся огонь освещает поляну. Ничего не напоминает о том, что сюда приходили волки. Нет ни малейшего следа кровавой битвы. Но я знаю, что, не смотря на то, что они ушли голодные, волки победили.

Клапан палатки пошевелился, и наружу вылезает Виктор. Подойдя к костру, он спрашивает:

— Что это было?

— Ты о чем?

— О волках. Через щель в палатке я видел, как там, — он показывает рукой, — стоял волк и хотел напасть на тебя.

— Хотел, но не напал, — коротко отвечаю я.

Виктор молчит и пристально смотрит на меня. Он ждет, что я все-таки отвечу на вопрос, но мне нечего сказать. Он не поверит, если я скажу, что только что в битве с вожаком стаи я победил, хотя моё обескровленное и израненное тело не способно жить. Так и не дождавшись от меня ответа, он говорит:

— Может, они испугались огня?!

Ему нужно рациональное объяснение, потому что Виктор один из теней, и он не способен увидеть невидимое, услышать неслышимое, почувствовать вкус крови и запах смерти.

— Возможно.

— Иди в палатку, поспи. Я подежурю, — говорит Виктор и забирает у меня ружье.

Медленно, словно у меня на плечах стотонный груз, я встаю. Иду к палатке, забираюсь в неё и устраиваюсь на спальнике Виктора. Можно залезть внутрь, так будет теплее, но тогда я буду ограничен в движениях.

Рядом ровно дышит Валентин. Я не верю, что он спит. Поэтому я не делаю то, что хочу. Я не прикасаюсь к нему.

Устроившись удобно, я закрываю глаза. Сна не будет, но совсем нет необходимости показывать это противнику. Пусть думает, что я засыпаю. Мое дыхание постепенно урежается и углубляется, тело застыло в неподвижности. Сознание свободно.

Я снова приближаюсь к краю бездны, но только теперь она совсем другая — и в битве, которая скоро состоится, не будет победителей и побежденных. Даже бездна останется ни с чем.

Я чувствую, что Валентин смотрит на меня. Он лежит боком, поэтому ему не надо шевелиться — просто открой глаза и смотри. Он слушает ночь и ждет. Он ненавидит и бесится от ярости. Он хочет убивать, и пока не делает этого, потому что боится.

Валентин так же далек от вожака стаи, как трусливый шакал отличается от благородного волка. Мне нет необходимости открывать глаза, чтобы встретиться с ним в открытой битве. Главное, не подставлять открытую спину, и не убегать.

Когда Валентин почувствует страх, он нападет.

Если он ощутит панику…

Он надеется, что это мгновение придет, но он не знает, что такое созерцать бездну.

Я лежу на спине и ровно дышу. Бессонница, мой верный спутник последних лет, не дает моему сознанию расслабиться, и, наверное, это хорошо.

В мире теней надо всегда быть готовым к битве.

И не важно, слаб противник, или превосходит тебя по силе. Победят тебя, или победишь ты. Умрет твой враг, или умрешь ты. Нет никакой разницы, потому что важен не результат, а сама битва. Бесконечный и неизбежный процесс выживания на пути к Богу, с именем которого тени бредут стадом в неизведанную даль. Отойдя в сторону и пытаясь найти свою дорогу, считая себя другим и свободным от стада, ты все равно продолжаешь прокладывать путь через преграды и препятствия, оставляя за спиной мертвых врагов и собственную кровь.

Именно это дает возможность смотреть в пропасть с удовольствием.

Именно в этом притягательность бездны.

Подойдя к поликлинике, Мария Давидовна обратила внимание на молодых людей. Девушка в яркой куртке что-то эмоционально говорила парню с бутылкой пива в руке, а он равнодушно отмахивался. Приблизившись к ним, она услышала:

— Фигня, все бабы делают аборты. А потом рожают. Хрень всё, что ты мне тут говоришь.

Мария Давидовна вздохнула, — ничего не меняется в этом мире. Аборт не считается убийством, а рождение новой жизни — чудом. Молодым не свойственно заглядывать далеко вперед, — они уверены, что вся жизнь впереди, и будет так, как они хотят, совсем не ожидая от жизни подвоха.

К кабинету ультразвуковой диагностики она пришла вовремя.

— Вы — Гринберг? — спросила врач с короткой стрижкой и в возрасте около сорока лет. Она пригласила её внутрь и показала, где раздеваться.

Постелив пеленку на кушетку, Мария Давидовна подняла вверх блузку, освободив живот, и легла.

— Ну, как дела? Ничего не беспокоит? — спросила врач с улыбкой. Она выдавила на живот специальный гель и датчиком размазала его нижней части живота.

— Все хорошо, — улыбнулась в ответ Мария Давидовна, — ранний токсикоз практически прошел.

Врач перевела глаза на монитор, и стала пристально изучать изображение. Губы шевелились, словно она что-то мысленно говорила. Застывшая на лице улыбка казалась приклеенной маской.

— Что там, доктор? — не удержавшись, спросила Мария Давидовна.

— Ребенок, — односложно ответила врач.

— И как он?

Врач ультразвуковой диагностики утомленно вздохнула, всем своим видом показав, что она услышала очень глупый вопрос, повернула монитор так, чтобы пациентка могла видеть изображение и сказала:

— Всё, как обычно, мамаша. Вот, смотрите. Ручки, ножки на месте. Вот голова. Смотрите и не мешайте мне пока.

Она продолжила шевелить губами, водить датчиком по животу и левой рукой нажимать на кнопки стоящего перед ней аппарата.

Мария Давидовна широко открытыми глазами смотрела на черно-белое изображение, где не совсем понятные очертания маленькой человеческой фигуры находились в постоянном изменении, словно ребенок пребывал в бесконечном и неутомимом танце. Она на мгновение увидела, как плод крутит головой, как поджатые ножки распрямляются. И тут же поняла, что, наверное, это были не ножки, а ручки. Затем тело перетекло в боковое положение, словно плод совершил очень пластичное танцевальное па, и теперь она даже не понимала, что какие части тела видела на мониторе.

— Ну, вот, теперь можно и поговорить, — наконец-то сказала врач, и убрала датчик, — своей пеленкой сотрите гель с живота и одевайтесь.

Врач переместилась за стол и стала писать в диспансерной книжке.

Мария Давидовна быстро привела себя в порядок и села рядом.

— Судя по размерам плода, беременность сейчас тринадцать недель. Голова, тело, ручки и ножки присутствуют в обычных местах, — улыбнулась врач своей шутке, — кости лицевого черепа в норме, воротниковое пространство полтора миллиметра.

— А кто там, мальчик или девочка?

— Так, я думала, что разговариваю с человеком, имеющим медицинское образование, — усмехнулась врач, — а вы такие же глупые вопросы задаете, как и все остальные беременные женщины.

— Да, конечно, — кивнула Мария Давидовна, — я просто подумала, что, может, вы случайно увидели пол плода.

— Нет. Держите свою карту, и идите. Ваш врач всё вам объяснит.

Мария Давидовна сказала спасибо, взяла свою карту и вышла из кабинета.

Тринадцать недель или три месяца и одна неделя.

Много это или мало?

У неё прошел ранний токсикоз, и теперь она кушала всё, что хотела. По утрам не тошнило, аппетит присутствовал даже после того, как она плотно поест, но, главное, снова хотелось жить. Она с удовольствием ходила на работу, хотя теперь выполняла свои обязанности без особого энтузиазма, отказывая в консультациях и освидетельствованиях, где могли обойтись без неё. Она с радостью шла домой после работы, даже зная, что в четырех стенах её никто не ждет, — тот, с кем она могла поговорить и о ком она заботиться, всегда был с ней.

В тишине своей квартиры она говорила, обращаясь к ребенку, и только одно мешало ей вести полноценный разговор — она не знала пол плода, поэтому обращалась к нему неопределенным словом «ребенок». Она садилась перед проигрывателем, ставила диск с успокаивающей музыкой и вместе с ребенком слушала записи, пребывая в мире, где нет никаких раздражающих факторов. Она перестала смотреть новостные программы по телевизору, чтобы не было отрицательных эмоций.

Мария Давидовна вышла на крыльцо поликлиники. Спорящей парочки уже не было. Она посмотрела на небо — низко висящие серые тучи, редкие «белые мухи», как предвестники скорой зимы. Да, уже середина осени, за которой придет зима. А потом будет весна. Она мысленно посчитала, в каком месяце она будет рожать. Получилось, что в конце марта или начале апреля. Она улыбнулась, словно эти весенние месяцы будущего года совсем недалеко. Время пролетит быстро.

Мария Давидовна пошла домой, думая о том, что она расскажет ребенку о встрече с ним. И что она даст своему ребенку всю свою любовь и нежность.

На стоянке перед поликлиникой в служебном автомобиле сидел капитан Ильюшенков. Он пристально смотрел на женщину, стоящую на крыльце и созерцающую окружающий мир со счастливой улыбкой на лице. Если вначале он подумал, что Гринберг пришла в поликлинику к терапевту или какому-нибудь другому специалисту, то теперь он начал сильно в этом сомневаться. Такое же выражение лица он видел у своей жены, когда она впервые сказала ему о своей беременности.

— Что же, если я думаю в правильном направлении, то надо точно узнать, в чем тут дело, — пробормотал он в тишине автомобиля. Он смотрел вслед уходящей к автобусной остановке доктору Гринберг и пытался прийти в себя от пришедших в голову неясных предположений.

Мы по-прежнему идем вдоль реки, которая медленно несет свои воды в неизвестную даль. Я поднимаю голову и вижу первые снежинки, которые падают сверху. Похоже, что скоро придет зима. Вчера мы доели последние запасы продуктов, которые в последние дни старательно растягивали. В глазах Виктора я всё чаще замечаю обреченное непонимание происходящего — он никак не может смириться с тем, что заблудился в тайге и не знает, где находится. Валентин молчит уже два дня, и, судя по лицу, ненавидит всё и вся.

Я спокоен и невозмутим, потому что уверен в том, что скоро всё закончится. Нет, я не думаю, что мы придем к людям. Я уверен в том, что в ближайшее время в сознании Валентина голод и ярость преодолеют страх и нерешительность. Он станет самим собой, и в этот момент мне надо быть рядом с Виктором.

Потому что он мне нравится, и мне бы не хотелось, чтобы он умер, как жертвенная скотина.

— Какое сегодня число по календарю? — спрашиваю я.

— Пятнадцатое октября, — отвечает Виктор.

— Для середины осени еще достаточно тепло.

— Не знаю, — мотает головой Виктор, — может, так оно и есть, но если мы в ближайшее время не выйдем к людям, то нам придется очень нелегко. Особенно тебе — в свитере и ветровке.

Я слышу явное сомнение в его голосе. Он совсем не уверен в том, что мы найдем людей.

— В последние годы на Урале зимы теплые, — неожиданно для нас говорит Валентин, — впрочем, как и во всей европейской части России.

Виктор останавливается, поворачивается к нему и спрашивает:

— А с чего ты решил, что мы сейчас находимся на Урале?

— А где же еще? — опешив от удивления, говорит Валентин.

— Не знаю. Если бы мы были в уральской тайге, то я бы знал, куда идти.

Он отворачивается от собеседника и продолжает путь.

Валентин отрешенно смотрит на его спину, и не знает, что делать. На лице странная мимика — дрожащие веки, перекошенные губы, словно он вот-вот заплачет, крылья носа раздуваются, будто слепая ярость заполонила его сознание. В глазах отсутствует ясность, словно он пытается объяснить самому себе то, что не может понять, и что не принимает Виктор.

Я задумчиво смотрю на Валентина. Мне кажется, что у него совсем плохо с разумом, но у меня нет диагноза. Если бы я мог сжать руками его голову, чтобы увидеть проблему, то всем нам было бы проще.

— Что смотришь?! — зло говорит мне Валентин.

Улыбнувшись, я ничего не отвечаю.

— Что скалишься? Доволен, что мы заблудились?!

Валентин почти кричит. Обвиняя меня, он складывает в своем сознании образы. Он составляет из образов рациональное с его точки зрения решение проблемы:

— Это ты виноват. Да, мы заблудились в тот день, когда появился ты. Если мы убьем тебя, то сразу найдем дорогу домой.

Сначала он кричит мне в лицо обвинения и угрозу, а потом выполняет то, что сказал. Валентин всем телом бросается на меня, и, сбив с ног, оказывается сверху. Я пока не сопротивляюсь. Сейчас мне нужен телесный контакт.

Противник, сидя сверху, сжимает мою шею руками. Он что-то кричит прямо в лицо, но я не слышу его. Я перестаю дышать, но пока в этом нет проблемы. Подняв руки, я сжимаю лицо Валентина, как бы отталкивая его, но на самом деле я делаю всё, чтобы увидеть его проблему. У меня есть несколько десятков секунд, и этого вполне хватает. Когда я понимаю, что можно сопротивляться, мне уже трудно это сделать. А точнее, я уже не могу ничего сделать, чтобы выжить. Валентин настолько тяжел, что я не могу пошевелить телом. Руки слабеют, отсутствие кислорода еще больше освобождает сознание, которое готово взлететь над местом битвы. В глазах появляется муть, — мне кажется, что лицо Валентина расплывается. Оно меняется настолько, что я вижу над собой совсем другое лицо — молодое и улыбающееся. Губы начинают шевелиться, и в сознании возникают слова:

— Слова не могут выразить любовь. Слезы ослабляют. Прощание — удел неуверенных и слабых духом. Смерть для тела вовсе не означает смерть для духа. Я — Человек, и мне ненавистна эта мысль. Поэтому — давай будем жить красиво. А когда придет смерть, не забудь отпустить своё сознание. Есть иные миры, существуют другие пространства. Возможно, там нас ждут, и, может быть, там нас любят.

Внезапно эта картинка исчезает. Я понимаю, что могу сделать вдох. Тяжести на моем теле больше нет.

Судорожно вздохнув, я поворачиваюсь на бок. Кашляя, я раз за разом вдыхаю лесной воздух, чувствую его живительную силу.

Я возвращаю сознание. Смотрю на лежащее рядом тело Валентина. Он шевелится, протягивает руки к своей голове и кричит, но теперь уже от боли.

Виктор, ударив его прикладом ружья по голове, заставил его отпустить мою шею.

Я сижу и постепенно прихожу в себя.

Валентин перестает кричать. Он все еще держится за голову, и в глазах, кроме ненависти, страх.

— Только этого мне не хватало, — громко говорит Виктор, — кроме того, что не понятно где мы находимся, так еще начнем друг друга убивать. Мы сможем выжить, только если будем держаться друг друга, помогать и поддерживать. Чтобы я больше этого не видел, иначе пристрелю. Обоих. И это я сделаю легко. Мне проще выжить в одиночку, если вы еще этого не поняли.

Виктор садится на поваленное дерево. Отрешенно смотрит вдаль, словно ничего не произошло. Я знаю, что он в последнее время практически постоянно думает о Тамаре и своем ребенке.

Валентин сидит на земле, сжимая голову руками. Он снова уходит в себя, и, значит, некоторое время не будет разговаривать с нами.

Я подставляю лицо падающим снежинкам. Они мне не кажутся холодными. Приятно освежая лицо, они возвращают меня к жизни. Хотя кончики пальцев все еще ощущают жесткую щетину подбородка Валентина и биение сонных артерий.

Я увидел вполне достаточно, чтобы понять — пациенту уже не помочь, даже если бы захотел. Всё зашло так далеко, что Валентину уже никто не поможет, — ни я, ни Бог. Ни мои руки, ни молитвы, ни проклятия.

Губчатая энцефалопатия. Редкое заболевание, вызываемое белками-прионами. За все годы медицинской практики я ни разу не сталкивался с этим заболеванием, — только в теории, когда читал медицинскую литературу. Прионы попали в его организм, когда он ел мозг коровы, убитой приемным отцом. Затем был длительный инкубационный период, после которого мозг Валентина начал медленно разрушаться. Начали меняться эмоции и поведение, сознание и рефлексы. Он вдруг вспомнил вкусовые ощущения из детства, и внезапно решил, что это именно то, что ему нужно.

Вкус мозговой ткани, незабываемо приятный и непередаваемо замечательный.

Чувство превосходства над теми, кто рядом.

Ощущение уважение и силы.

Подсознательный страх, который испытывает жертва.

В первый раз он вышел в ночь, еще не зная, что хочет. Взяв перочинный нож, он понял, что им он не сможет убить и извлечь мозг жертвы. Поэтому он нашел кирпич.

Валентин долго искал жертву, и, каждый раз, когда видел идущего человека, в последний момент пугался. И отходил в сторону. Когда он уже совсем потерял надежду, что у него что-то получится, он увидел лежащего в траве пьяного мужчину.

Первый удар не получился. Зато второй заставил замолчать застонавшего человека. Третьим ударом он лишил его жизни. Еще пара ударов, чтобы расколоть череп, и только потом Валентин достал нож.

Потом было еще оно убийство, результат которого заставил Валентина бежать из города.

Мозг Валентина поражен, но до того момента, когда он полностью потеряет разум, еще далеко. Тем не менее, я не могу ему помочь, потому что уже поздно. Мой дар не поможет в данной конкретной ситуации, что еще раз подтверждает, что я такой же, как всё, один из миллионов теней, пытающихся выжить в этом безумном мире.

Один из тех, кто идет по дороге от рождения к смерти.

Опустив голову, я вижу Виктора, который целится из ружья. Ствол направлен в голову Валентина. Палец мягко нажимает на курок, и тишина взрывается грохотом выстрела. Мне кажется, что я вижу, как летит пуля, и понимаю, что она предназначена совсем для другой цели.

Заяц. Он сидит метрах в тридцати от нас. Пуля попадает в него, отбрасывая тело в сторону.

Валентин снова кричит. Резкий звук выводит его из прострации.

Я снова поднимаю голову, чтобы увидеть летящие маленькие снежинки. Они, как танцующие грации, уводят меня из этой реальности туда, где в холодном безмолвии меня ждет Богиня. В зимнем лесу, когда до наступления ночи осталось совсем немного, и кажется, что тропа ведет в бездну.

Дойдя до неё и стоя на краю, хочется посмотреть вниз, и, замерев сознанием, почувствовать, как тело летит вниз. Ощущение полета настолько реально, что хочется петь, потому что в песне рождается радость.

Радость от полета, хотя я не птица.

Счастье манящей бездны, хотя я знаю, что она бездонна и смертельна.

Внезапно понимаю, что совсем недавно я умер в очередной раз. Сколько их уже было, — тех моментов умирания, которые я помню, и тех, что забыл. Иногда вполне реальных, иногда — странных состояний сознания, которое играло в игры с самим собой, открывая передо мной иные миры и другие истины. Минут пять назад Валентин задушил меня, отправив моё сознание в короткое и такое знакомое путешествие. То, что я вернулся, говорит лишь о том, что мой мир и мой путь здесь, с этими спутниками, в этой бесконечной тайге, под этим осенним небом, посыпающим моё лицо маленькими холодными снежинками.

Я с удовольствием вдыхаю свежий лесной воздух.

Я вновь отступил от края пропасти, чтобы продолжать путь. Думаю, что еще не раз я буду стоять над бездной и смотреть вниз, подчиняясь гипнотической силе бездонного пространства. Однажды я отпущу сознание и сделаю последний шаг, но, надеюсь, что это произойдет только тогда, когда тропа закончится, и погаснет свет далеких фонарей.

Трещат дрова в костре. Почувствовав запах дыма, я поворачиваю голову и вижу Виктора. Он подбрасывает хворост в огонь. Рядом лежит освежеванная тушка зайца, нанизанная на заостренную палку. Похоже, сегодня у нас свежее мясо.

Подойдя ближе к теплу, я сажусь и смотрю на размеренные спокойные движения Виктора. Словно ничего не произошло, он готовит всем нам еду.

— Как ты думаешь, где мы сейчас? — спрашиваю я.

Пожав плечами, Виктор водружает зайчатину над костром и смотрит на меня.

— Не знаю. И меня это бесит.

Его слова не соответствуют эмоциям, но я уверен, что всё так и обстоит. Он действительно не знает, где мы находимся, и это выводит его из состояния равновесия, хотя внешне он все тот же невозмутимый житель леса. После нашего последнего разговора, он очень хочет вернуться к людям и начать поиски Тамары и, возможно, своего ребенка. Виктор думает об этом практически каждую минуту, и невозможность реализовать свои желания, заставляет его ненавидеть тайгу, которую он любит всем сердцем.

— Как ты? Мне показалось, что он тебя задушил.

Виктор спрашивает и пристально смотрит на меня. Может, он заметил, что я умер. В любом случае, я не хочу ему врать.

— Знаешь, мне показалось, что там лучше, чем здесь, — говорю я, глядя на танец огня, — тихо и спокойно. Сначала страшно, особенно, когда видишь, что летишь в бездну, а потом становится так хорошо, что возвращение кажется еще страшнее и ужаснее.

Я снова и снова вспоминаю слова, которые говорил Виктору. И те фразы, что всплыли в моем сознании, когда я умер.

«Смерть для тела вовсе не означает смерть для духа. Я — Человек, и мне ненавистна эта мысль. Поэтому — давай будем жить красиво. А когда придет смерть, не забудь отпустить своё сознание. Есть иные миры, существуют другие пространства. Возможно, там нас ждут, и, может быть, там нас любят».

Эти слова возникли в моей памяти сами по себе. Однажды мне кто-то их сказал, но я не могу вспомнить кто, и когда это случилось. Но есть странное ощущение накатывающей на сознание радости от предчувствия скорой смерти. Есть чувство, что у тебя есть если не друг, то хотя бы тот, кто вместе со смертью даст тебе возможность вернуться на свою дорогу. Есть образ в памяти, который настолько неясен и размыт, что я не могу четко представить его, но мне кажется, что он сделал для меня что-то хорошее и доброе.

Я думаю о том, как прожить эту жизнь красиво. Что есть красота, если соотносить это слово с жизнью? Достаточно того, чтобы я увидел эту красоту, или необходимо, чтобы тени с ужасом и восторгом передавали через века легенды обо мне? Нужно ли мне, чтобы тени умоляли Бога даровать мне смерть, а потом, когда их мольбы будут услышаны, в устном и письменном творчестве рассказывали друг другу о монстре, словно забыв о своем страхе?

Неся смерть, я создал монстра.

Хотел ли я этого?

Насколько всё это было осознано? Или я просто подчинялся своим мыслям и инстинктам, просто шел по тропе через темный лес.

Прокручивая в памяти события прошлых лет, я думаю о Богине, чье тело существует в замкнутом пространстве рукотворного склепа, а дух пребывает со мной, пусть это и бывает не всегда. Она помогает мне быть самим собой, ведя за руку в тех случаях, когда ситуация становится безвыходной, или когда я теряю путь, сходя с тропы. Она одобряла убийства, я это видел, поэтому мы вместе создали Парашистая.

Красиво это или нет, — не знаю. Думаю, что красота в моих действиях есть, но смогли ли тени увидеть её, смогли ли осознать и принять? Думаю, что нет.

Тени прокляли меня, потому что для них смерть не может быть красивой. Панический страх всего лишь от осознания того, что смерть приближается, никогда не позволит им принять простую истину.

Не только в жизни есть красота, но и в смерти. И что прекраснее, решает каждый сам для себя. Я уже давно знаю, в чем прелесть жизни и смерти, а вот тени опасливо созерцают манящую бездну, и быстро отходят от края пропасти, потому что выбирают жизнь, даже зная, что её лик безобразен.

Я чувствую холодный ветер, который дует от реки. Мы идем вдоль её медленного течения уже так давно, что кажется вечностью эта речная гладь. Виктор молчит всё время, и если слова слетают с его губ, то это обычно руководящие указания на привале или ночевке. Думаю, что он еще верит, что мы когда-нибудь выйдем к людям.

Валентин после того, как получил удар прикладом по голове, совсем перестал говорить. Он ничего не спрашивает, и не отвечает на вопросы. Если Виктор говорит ему собрать хворост, то он, молча и с непроницаемым лицом, идет и собирает. Когда мы совершаем очередной дневной переход, он идет, равномерно переставляя ноги и глядя прямо перед собой. Когда мы вечером кушаем, он берет свою часть пищи и ест, никак не проявляя своё чувство голода или неудовольствие от того, что он засовывает в рот.

По ночам, когда сижу у костра, я отпускаю сознание. Сам не знаю, как это у меня получается, но мне это очень нравится. Это похоже на надувание воздушного шарика, который затем вылетает из разжатых пальцев и летит вверх, через ночную тьму леса к тусклому свету луны. Ощущение свободного полета, — нет никаких ограничений и препятствий, весь мир лежит передо мной, и пусть он пока ограничен бескрайним таежным ковром, я знаю, что когда придет время, я смогу воспользоваться этим умением.

Отпустив своё сознание, я смогу принять бездну.

Иногда я думаю о том, что в последний раз Богиня была со мной на болоте. С тех пор, как выбрался на твердую землю, она не появлялась ни разу. Только образ в моем сознании, только вера в то, что Она рядом и в любую секунду протянет мне руку. Да, я знаю, что это Она вывела меня к костру, так же, как и Виктора закрутила в лесу. Поэтому я не сильно волнуюсь из-за того, что Её нет у костра.

И я не вижу образ в пляшущих языках пламени.

И не слышу в ночной тишине осеннего леса.

Она здесь, просто пока мне не надо помогать.

Я иду в правильном направлении.

Со стороны реки послышался всплеск. Я поворачиваю голову и смотрю на воду. Там ничего нет, — ровная гладь и тишина. Возможно, это рыба. Может, нет.

Иногда мне кажется, что лес пристально наблюдает за нами, но теперь это ощущение отличается от присутствия волчьей стаи. В любом случае, я ничего не вижу, и если в этом таежном безмолвии кто-то есть, то это к лучшему. Пусть произойдут какие-нибудь изменения в этом однообразном путешествии через лес.

Я слышу шорох со стороны палатки. Виктор подходит к костру и садится рядом.

— Не спится?

— Да. Всё думаю о том, что ты мне сказал.

Кивнув, я жду. Виктор хочет поговорить. Пусть он начнет первым.

— Понимаешь, я даже боюсь подумать о том, что у меня где-то растет ребенок, а я даже не знаю об этом. Сейчас ей или ему должно быть около пяти лет. Совсем большой ребенок, который не знает своего отца, или обращается к чужому мужчине, называя его папой. Может, мой ребенок уже проклял меня, потому что меня нет рядом. Может, когда я приду к нему, он скажет мне в лицо, как он меня ненавидит. Как мне жить с этим дальше? Что мне надо сделать, чтобы он меня простил, ведь всё это произошло не по моей вине?

Виктор говорит и смотрит на огонь, словно обращается к костру. Он задает вопросы, на которые нет ответа, ни у меня, ни у него, потому что я не уверен в том, что у него есть ребенок, а он создал в своем сознании огромный курган из размышлений, ощущения вины и проклятий, похоронив себя под ним.

Я не знаю, что ему сказать. Глядя на костер, мы молчим. И в этом молчании значительно больше, чем в бессмысленном разговоре, основанном на предположениях.

Мария Давидовна лежала на диване и смотрела на свой живот. В таком положении он казался еще маленьким, но, когда она стояла на ногах, то животик определенно выпячивался. На работе уже заметили, — пару дней назад профессор с улыбкой спросил, когда она собирается в декретный отпуск.

Каждый день Мария Давидовна ожидала, что почувствует шевеления ребенка. Придя с работы и приняв душ, она ложилась на диван и смотрела на свой обнаженный живот. Она знала, что по срокам уже должны быть шевеления, но — пока ничего не происходило. Беспокойство вползало в её сознание, и, призвав на помощь разум, она говорила сама себе, что срок беременности еще только восемнадцать недель, что всё еще впереди. Временно успокоившись, она снова смотрела на округлую поверхность своего тела и снова начинала беспокоиться.

Чтобы отвлечься от безумных мыслей, Мария Давидовна включила телевизор. Потыкав по кнопкам пульта, она нашла новостную программу на каком-то канале и стала слушать, что говорит диктор. На экран она не смотрела, вновь сосредоточившись на гладкой поверхности кожи живота.

— Сегодня после перерыва вновь запущен Большой Адронный Коллайдер, — услышала она голос диктора, начавшего новую тему выпуска новостей, — напомню, что это самая большая экспериментальная установка по разгону заряженный частиц, которая расположена в Европе, на границе Швейцарии и Франции. В средствах массовой информации и разными представителями общественности не раз поднималась тема безопасности этого проекта. Некоторые даже считают, что Коллайдер может создать черную дыру, которая прекратит существование планеты Земля. Впрочем, ученые с оптимизмом смотрят в будущее.

Мария Давидовна отвлеклась от своего живота, тем более, что там так ничего и не происходило. Переведя взгляд на экран телевизора, она увидела изображение человека в очках, который с умным выражением лица стал говорить на тему новых открытий:

— Коллайдер позволит сделать такие открытия, о которых мы даже не подозреваем, и преодолеть барьер, с которым столкнулась фундаментальная физика сегодня. Впервые в истории человечества проводятся эксперименты, результаты которых непредсказуемы в принципе.

Мария Давидовна задумчиво нахмурила брови. Проводить эксперимент с непредсказуемыми результатами?

— Надеюсь, что у вас есть хотя бы какие-то теоретические обоснования того, что вы делаете, — сказала она телевизионному изображению. Однако в этот момент картинка изменилась, и на экране вновь возник диктор, который перешел к другой новостной теме.

Мария Давидовна вздохнула. Она невольно вспомнила рифмованные строки, написанные доктором Ахтиным, и не найдя в них ни слова о тотальной гибели планеты, решила, что может быть не так уж страшен этот коллайдер, и, возможно, ученые правы в том, что эти эксперименты безопасны.

Мысли невольно вернулись к Ахтину. Она видела его в последний раз так давно, что уже прошлое казалось нереальным. Образ потускнел в памяти. Она уже не раз думала о том, что чаще вспоминает не его светлую сторону, а темную. Прокручивая в памяти события последних трех лет, Мария Давидовна пыталась найти тот момент, когда она начала оправдывать маньяка, защищая его перед своим разумом. Момент, когда она перешла на сторону зла, став невольной сотрудницей убийцы.

У неё ничего не получалось. Она не могла понять, как и когда почувствовала симпатию к человеку, хладнокровно убивающему других людей. Наверное, когда начала подозревать Ахтина, она нашла образование в молочной железе, и страх смерти от рака заставил её искать спасения от кого угодно, пусть даже черт придет.

Потом было сочувствие к обездвиженному пленнику. И профессиональный интерес к его личности.

Затем долгое время она выкладывала фундамент для будущей встречи.

И, может, именно эта встреча — всего лишь мгновение в сумеречном предрассветном свете — в больничном дворе заставила её поверить, что она любит и любима?

Дальше её сознание на крепком фундаменте возвело огромный воздушный замок, в котором нашлось место для любви.

Что это было? Наваждение, которое она сама создала и поверила в него?

Или внушение, с помощью которого Ахтин заставил её поверить и помогать ему?

В конце концов, она совсем не знает, на что он способен.

Точнее, она совсем его не знает.

Мария Давидовна встала с дивана, запахнула халат и подошла к окну. Глядя через стекло на крупные хлопья снега, она внезапно осознала, что последние годы живет в странном мире, который, возможно, придумала сама или он придуман маньяком-убийцей. Мир, который оторван от реальности и превратился в скрученную спираль сжимающейся вселенной, центр которой — доктор Ахтин. Когда спираль развернется, мир развалится, оставив её один на один с той реальностью, где убийца наказан, и правосудие торжествует.

Снег за окном медленно падал. Мария Давидовна, созерцая их полет, тихим шепотом пробормотала:

— Будь ты проклят, Ахтин!

Резкий толчок в правое подреберье заставил её вздрогнуть от неожиданности. Она замерла, прислушиваясь к своему организму. И когда движение в животе повторилось, Мария Давидовна улыбнулась.

Возможно, она права.

Может быть, Ахтин действительно всего лишь использовал её.

Скорее всего, она никогда его не увидит, и их последняя встреча навсегда останется последней.

Всё это неважно.

Пустые мысли, вялые эмоции, смятые образы.

Ярко вспыхнувшая спичка.

Огонь, обжегший пальцы. И быстро угасший.

Оставивший после себя черный пепел и неясные воспоминания.

Когда мир развалится на куски, она не останется одна.

И этому Мария Давидовна улыбалась, глядя в окно, где снегопад начал постепенно перекрашивать реальность в белый цвет.

Вода. Чистая и холодная. Она медленно стекает по рукам, возвращаясь туда, откуда я её взял. Сначала ручейками, а потом и крупными каплями, собирающимися на кончиках пальцев и медленно падающими обратно в реку. Только что эта капля казалась красиво оформленным созданием, и вот она уже растворилась в огромной массе таких же капель, став частью безразмерного целого. Потеряв свою индивидуальность, слабая капля получила мощь речного потока. Наверное, так же и тени, — страшно выбраться из толпы, образующей стадо. Ужасно быть отвергнутым обществом и остаться один на один с окружающим миром. Невозможно даже пытаться идти своим путем, потому что эта дорога кажется стремительным бегом к краю бездны.

Я сижу на берегу реки и смотрю, как крупные снежинки падают в воду. Абсолютно безветренно, поэтому белые хлопья неторопливо и спокойно опускаются на ровную гладь медленно текущей воды и растворяются в ней. Наверное, это красиво. Можно даже сказать — феерично. Но мне кажется, что это обыденно и привычно. Снегопад в начале зимы. Так было, и так будет, потому что этот мир так устроен.

Раннее утро. Костер почти погас. Надо вернуться к костру, и попытаться оживить его, — у Виктора осталось всего шесть спичек. И четыре патрона. Скоро всё закончится, и мы останемся один на один с тайгой. Пока у нас были ружье и спички, можно сказать, что мы играли в неравных условиях. И временно побеждали у природы.

Впрочем, сам факт того, что мы не знаем, где находимся, сразу же уравнивает нас с тайгой. Даже имея большой запас патронов и спичек, мы можем вечно ходить между еловыми или сосновыми стволами, — это ничего не меняет. Ни Виктор, ни я, ни тем более Валентин, — никто из нас не знает, что дальше. Река не меняется, лес то смешанный, то хвойный, осень неумолимо заканчивается. Надежда на благоприятный исход уже растаяла, как снежинка, упавшая на мою руку.

Я просто верю, что скоро всё изменится.

Виктор уже ни во что не верит. Я вижу это в его глазах.

Я встаю и медленно иду к костру. Подбросив веток, старательно дую на угли, чтобы огонь разгорелся. Первые робкие языки пламени начинают свою пляску, и я протягиваю ладони к огню.

Вообще-то, без костра я быстро мерзну. На мне слишком мало одежды, чтобы выжить, когда придет зима и сильные морозы скуют реку. Виктор пока молчит, но я вижу, что он думает об этом. И пока ничего придумать не может, кроме того, что поделился со мной своим свитером. Не уверен, что это мне поможет, потому что та одежда, что на мне, уже настолько грязная, что некоим образом не защищает меня от холода.

Валентин с нами не разговаривает. Он всё глубже погружается в свою болезнь. Ненависть медленно точит его сознание, злость накатывает на сознание волнами, заставляя его строить планы по нашему уничтожению, но страх получить отпор пока сильнее его желания убить нас. Это вопрос времени и условий.

И он точно не даст мне ничего из своей одежды.

Из палатки вылезает Виктор. В его руках ружье, которое он не выпускает из рук. Он подходит ко мне и спрашивает:

— Холодно?

— Как обычно, — пожимаю я плечами.

— Валентин где?

Я с недоумением смотрю на него.

— Там, — показываю я на палатку.

— Его в палатке нет.

Мы смотрим друг на друга. Я находился у реки совсем недолго, — неужели Валентин в этот момент вылез из палатки и куда-то ушел.

Я озвучиваю свои мысли. Виктор, кивнув, возвращается к палатке и смотрит на землю. Снег еще не успел запорошить следы, которые ведут в лес.

— Думаешь, он ушел? — спрашиваю я, догнав его.

— Не знаю. Во всяком случае, я не заметил, как он встал и выбрался из палатки.

Я думаю, что Виктору повезло. Валентин мог сначала убить его, а потом уйти в лес, прихватив ружье с последними патронами.

Мы смотрим в том направлении, куда ведут следы. Снегопад мешает нам увидеть что-либо, и следы быстро исчезают, припорошенные снегом.

— Ладно. Это его выбор. Если он ушел, то мне его жаль. Один он не выживет.

Я почему-то думаю, что Валентин покинул нас, зная, что у него есть шанс выжить. Что-то произошло, о чем мы не догадываемся. Но не говорю Виктору об этом.

Вернувшись к костру, мы кипятим воду в котелке. Это наш завтрак.

Виктор задумчиво смотрит в сторону леса и молчит. В последние дни я очень редко слышу его голос, и это тоже о многом говорит. Он не перестает думать о Тамаре и ребенке, в наличии которого он полностью убежден.

— Сегодня дальше не пойдем, — неожиданно нарушает тишину Виктор, — мне кажется, что Валентин вернется. Это, во-первых. А, во-вторых, я уже не вижу смысла в том, чтобы идти вдоль реки. Я уверен, что она нас никуда не приведет. Как бы странно это не звучало.

Я тоже так думаю. Поэтому говорю:

— Не уверен, что Валентин вернется, но согласен, что река никуда нас не приведет.

Виктор кивает, и на этом наш утренний разговор заканчивается, словно мы временно откладываем решение о том, что делать дальше. Я иду собирать хворост, чтобы поддерживать огонь. А мой спутник, закинув ружье на плечо, уходит в лес за дичью.

Неторопливо перемещаясь между стволами, я собираю сухие ветки, стряхивая с них снег. Стараюсь выбирать толще и крупнее, чтобы было больше тепла. Механический и однообразный труд не мешает думать.

Тени полагают, что сами выбирают свой путь, но я уверен, что это призрачное ощущение в их сознании рождается от самомнения. Они думают, что самостоятельны и независимы, что у них есть выбор, и они делают его осознанно, но на деле любой из стада абсолютно и полностью подчиняется законам общества. И любое явное или скрытое нарушение этих законов лишь подтверждает правило, — отступник боится того, что стадо отвергнет его, и изо всех сил старается скрыть своё деяние, чтобы казаться добропорядочным членом. Даже став «белой вороной» или изгоем, тени стремятся вернуться в тесные ряды, идущих одним путем.

Или им приходится искать дорогу, чтобы попытаться вернуться в стадо.

Или они прекращают свой путь.

Снегопад закончился. Я поддерживаю огонь в костре. И жду возвращения Виктора. Думаю, что он вернется без дичи, потому что я не слышу выстрелов. Глядя на языки пламени, я думаю о том, что нам делать дальше. Если идти дальше, то надо решать куда? Если сидеть и ждать, то возникают вопросы — зачем и что?

Я полагаю, что мы примерно около месяца или немного дольше скитаемся в лесу. За это время мы должны были найти какую-нибудь жизнь, но этого не произошло. Мы не шарахались по лесу бесцельно, а топали вдоль реки, но…

Тайга бесконечна. Так мне кажется.

Хотя, возможно, нам просто не хватает терпения. Река рано или поздно должна впадать в море.

Если это правило применимо здесь и сейчас.

Я улыбаюсь. Когда сомнения поселяются в сознании, то это значит — мы на правильном пути. Если нет уверенности в правильности пути, значит, всё идет так, как надо.

Порой не мы выбираем свою дорогу, а дорога выбирает нас.

Подняв голову, я вижу Виктора. Он не один. Рядом с ним идет человек. И это не Валентин.

Невысокий мужчина в серой шапке и светло-коричневом меховом полушубке. На ногах теплые штаны. Он идет чуть поодаль от Виктора, и, главное, у него в руках ружье, а Виктор безоружен. Я спокойно смотрю на приближающихся к костру людей и терпеливо жду. Наверное, подсознательно я что-то подобное и ожидал. Точнее, я уже достаточно давно подозреваю, что это должно произойти.

— Всё нормально, — говорит Виктор, словно я волнуюсь или как-то проявляю свою агрессию, — я сам отдал оружие. Нам в любом случае нужна помощь.

Я киваю. И смотрю на новое лицо. Глубоко посаженные глаза на худом лице равнодушно смотрят на меня. Губы сжаты. Ствол ружья смотрит в землю, но я не сомневаюсь, что при необходимости он будет направлен на меня.

— Давай, Михаил, туши костер и пойдем с ними.

И повернувшись к мужику, Виктор показывает рукой на палатку:

— Я соберу наши вещи.

Мужик кивает. Он продолжает смотреть на меня, словно ему не интересно, что делает мой спутник.

Теперь понятно, — мужик в полушубке не один. Где-то рядом есть еще кто-то, и он явно держит Виктора на мушке. Неторопливо забрасывая угли снегом, я периодически поднимаю голову и смотрю на Виктора. Можно сказать, что он немного встревожен, но это все эмоции, которые можно заметить по лицу. Он двигается спокойно и размеренно, собирая палатку и упаковывая рюкзак.

— Всё, можно идти, — говорит Виктор, убедившись, что я потушил костер и готов двигаться дальше.

Мужик, не сказав ни слова, показывает направление рукой. Затем он жестом предлагает нам идти вперед.

Мне интересно, что будет дальше. Я иду за Виктором в тишине морозного утра и думаю о том, что мой путь продолжается. Пусть даже рядом нет Богини, которая ведет меня к свету далеких фонарей. Пусть я даже совсем не уверен, что впереди есть что-то еще, кроме бездны.

Сидя в очереди, Мария Давидовна невольно смотрела на окружающих беременных женщин и слушала, о чем люди говорят. Разговоры были однотипные: о беременности и будущем ребенке. Слева одна женщина рассказывала другой о шевелениях плода, на что это похоже и как она первый раз поняла, что это действительно шевеления будущего ребенка. Она пыталась объяснить, на что это похоже, — жесты и слова отражали её непонимание того, что она чувствовала.

Справа беременная пыталась объяснить подруге, почему она хочет рожать в перинатальном центре. Подруга перебивала её, пытаясь высказать свою точку зрения на этот родильный дом, где, по её мнению, всё плохо — от отношения к пациентам до состояния помещений.

Женщина, которая пришла на ультразвуковое исследование вместе с мужем, прижималась к плечу мужчины, словно пыталась доказать себе и окружающим, что она безмерно счастлива. Обреченность на лице представителя сильного пола и его грустные глаза подчеркивали это счастливое состояние беременной женщины.

Мария Давидовна грустно улыбалась. Ей даже не с кем поговорить. Она здесь одна, и это одиночество заставляло её, склонив голову, вести себя так, словно она здесь случайно.

Открылась дверь, на которой висела табличка «Кабинет УЗД», и вышла счастливо улыбающаяся женщина. Она прошла к тому месту, где её ждала пожилая женщина и громко сказала:

— Мама, у меня девочка!

Мария Давидовна вздохнула и, встав со стула, пошла к кабинету. Подошла её очередь. Перешагнув порог, она поздоровалась.

Доктор, мужчина с седыми висками и лысой макушкой, равнодушно глянув на неё, показал рукой на кушетку:

— Постелите пеленку, обнажите живот и ложитесь.

Мария Давидовна вздрогнула, когда доктор стал наносить холодный гель на кожу живота. Очень хотелось спросить доктора, что он видит, но она понимала, что еще рано. Она закрыла глаза и попыталась расслабиться. Мысленно повторяя слова, чередуя вдох и выдох (я — расслабляюсь — и — успокаиваюсь), она терпеливо выждала несколько минут. Затем открыла глаза и спросила:

— Пожалуйста, скажите мне, кто у меня?

— Вы имеете в виду пол плода? — зачем-то уточнил доктор.

— Да.

— Мальчик.

— Нет, — испуганно сказала Мария Давидовна, — не может быть!

Врач пожал плечами. Повернув монитор, он показал пальцем на изображение:

— Вот, посмотрите сами. Это то, что бывает у всех мальчиков. Поэтому я уверен в том, что говорю.

Она смотрела на черно-белую картинку — голова, туловище с поджатыми руками, согнутые в коленях и слегка разведенные ножки, между которыми находилась очень маленькая тень. Ребенок неожиданно зевнул, засунул палец в рот, и поджал ноги к животу.

— Видели? — спросил врач.

— Да, — ответила Мария, совсем не уверенная в том, что видели её глаза.

— Тогда всё, вытирайте гель с живота и одевайтесь.

Он убрал датчик, встал и отошел от ультразвукового аппарата. Мария Давидовна встала, обтерла пеленкой живот и стала застегивать блузку. Механически двигаясь, она думала о несправедливости этого мира, — она ведь так хотела, чтобы у неё была девочка, а вот теперь оказывается, что это мальчик. Почему это произошло?

Хотелось плакать, но она понимала, что здесь этого делать не надо. Сжав губы, она грустно смотрела на спину доктора, который, конечно же, ни в чем не виноват. Он всего лишь вестник, который принес её не очень приятную новость.

— Вот, у вас всё хорошо, беременность двадцать две недели, здоровый мальчик, держите заключение.

— Спасибо.

Врач кивнул, так и не посмотрев на пациентку.

— До свидания, — попрощалась Мария Давидовна и вышла из кабинета.

С чувством разочарования и обиды. Не замечая окружающих, она медленно шла к гардеробу. Взяв теплую куртку, она оделась и, думая только о том, что сейчас придет домой и только там станет плакать, вышла из поликлиники.

Стоя на крыльце, она вдохнула морозный воздух. Стало чуть легче, словно слезы на улице замерзли.

— Здравствуйте, Мария Давидовна.

Она повернула голову на звук знакомого голоса. Капитан Ильюшенков затушил сигарету и подошел к ней.

— Приятно вас увидеть, — улыбнулся он, — да еще в таком интересном положении. Вот не ожидал, что с вами это произойдет.

— Что это? — спокойно спросила она, выделив второе слово и внезапно ощутив злость. Грусть неожиданно исчезла. Слезы испарились. Мысленно она сжала кулаки, словно приготовилась отразить нападение.

— Ну, — неопределенно помотал руками капитан, — это ваше состояние.

Заметив недоуменный взгляд собеседницы, он высказал свою мысль точнее:

— Беременность.

— Ну, и что здесь необычного? Или вам кажется, что я не женщина и не могу быть беременной?

— Нет, что вы, — поднял ладони Ильюшенков, — конечно, вы — женщина. И даже очень симпатичная. Я вот только думаю о том, кто отец ребенка?

— И какое вам до этого дело?

Мария Давидовна говорила с неприкрытой злостью в голосе. При этом смотрела она на собеседника, слегка прищурившись и презрительно скривив губы, словно хотела показать, что она не хочет говорить с ним.

— Помнится мне, однажды я к вам пришел, и вы мне сказали, что между вами и Ахтиным нет никакой связи. Это было накануне вашего отъезда в санаторий, рядом с которым через две недели мы поймали Парашистая. И теперь мне кажется, или, если быть совсем уж точным, я уверен, что результат этого отсутствия связи сейчас очень хорошо виден.

Капитан Ильюшенков показал рукой на живот, и Мария Давидовна инстинктивно отодвинулась от собеседника.

— Или вы мне снова скажете, что у вас с Ахтиным ничего не было?

Доктор Гринберг, глядя в глаза капитана, неожиданно для самой себя улыбнулась и спокойным голосом нецензурно сказала:

— А шли бы вы, капитан…

Она повернулась и, по-прежнему, улыбаясь, пошла в сторону дома. Она смотрела на голые деревья, на сугробы вдоль дороги, на спешащих куда-то людей и ничего этого не видела.

Мария Давидовна шла и думала о том, что же у них с Ахтиным было — просто секс или любовь? Порой ей казалось, что с его стороны не было никакого чувства, и она сама придумала и поверила в свои выдумки.

Однако, вспоминая рисунок Ахтина, показанный ей капитаном, она приходила к мысли, что он любит её.

Иногда казалось, что вообще ничего не было — может, она просто много выпила и ей привиделась ночь с Ахтиным.

И потом сразу же она вспоминала глаза Михаила, и — хотелось плакать от счастья.

Капитан только что назвал одно из важнейших событий её жизни простым словом «связь». И Мария Давидовна поняла: не смотря ни на что, она знает — он любит её, а она любит его. И это главное.

Так же, как главное для неё сейчас — плод мужского пола, медленно растущий в её животе, которого она ждет и любит.

Ближе к вечеру мы дошли. Вокруг всё та же тайга. И снег. Перед нами узкое отверстие в земле, прикрытое кустами. Можно пройти мимо и не заметить, особенно в сумерках. Скорее всего, вход в пещеру. Я знаю, что на Урале много карстовых пустот, поэтому говорю Виктору:

— Наверное, пещера.

Он кивает, не говоря ни слова. Обернувшись к мужику, который нас сопровождает, он спрашивает:

— Нам сюда?

Получив в ответ кивок головой, он смотрит на меня:

— Ну, что, пошли.

Я улыбаюсь. Мне все больше и больше нравится ситуация. Не думаю, что здесь прячутся какие-нибудь беглые преступники. Это было бы слишком просто. Да и зачем им вести нас сюда, к их логову?

Вопрос, который возникает в сознании — зачем кому-либо уходить в глухую тайгу и жить в пещере, где нет никаких удобств и благ цивилизации, особенно зимой?

Ответ на вопрос сам просится на язык, но я молчу — не зачем торопить события, думаю, мы скоро всё узнаем.

Лаз достаточно узкий, но вполне проходим. Я пробираюсь за Виктором, протискиваясь между камней. Мужик в меховом полушубке неторопливо следует за мной. Проход постепенно становится шире, и вот я уже я могу идти прямо, не наклоняя голову и не поворачиваясь боком. Становится теплее. И темнее. Мы проходим еще пару десятков метров и выходим в небольшую пещеру, в центре которой горит небольшой костер. Виктор останавливается и смотрит вверх. Закопченный потолок совсем рядом, — протяни руку и дотянешься. Я смотрю на фигуры у костра. Три женщины сидят и что-то делают руками. Я не сразу понимаю, что они вылущивают орехи из кедровых шишек. Перед ними стоят два мешка, — из одного они берут шишки, в другой бросают орехи. На них серые полушубки, скорее всего, из заячьих шкурок, и все трое смотрят на нас широко открытыми удивленными глазами. При этом работать руками они не перестают.

Мужик толкает Виктора дулом ружья и показывает, куда идти дальше. Проход становится то уже, то шире, и мы продолжаем двигаться, причем, дорога явно идет под уклон. Когда мне кажется, что мы уже шагаем достаточно долго, выходим в следующее пустое пространство. Теперь уже значительно больше — потолок теряется вверху, а неровные стены растворяются во мраке. Здесь прохладно, но все-таки значительно теплее, чем в тайге. Три факела освещают ту часть пещеры, где мы находимся.

Я с интересом смотрю на человека, который сидит на камне у стены. Он выглядит спокойным и невозмутимым, словно такие, как мы, приходят сюда каждый день. Света от факелов хватает, чтобы разглядеть его: темные густые волосы и борода практически скрывают лицо. На нем длинная шуба, скрывающая тело. По сути, я ничего не могу разглядеть, кроме глаз, которые направлены на нас. Впрочем, и в них я заглянуть не могу, потому что человек не смотрит на нас.

— Здравствуйте, — говорит Виктор.

— И вам хорошо жить, — отвечает человек в шубе неожиданно сочным и густым басом.

Так как он больше ничего не говорит, Виктор через минуту пытается сказать слова благодарности:

— Спасибо за помощь. Мы заблудились в лесу, идем уже около месяца, а все никак к людям выйти не можем. Может, вы подскажете, где мы находимся, чтобы я мог сориентироваться?

Не получив ответ на свой вопрос, Виктор немного медлит, а потом говорит:

— Нас было трое. Меня зовут Виктор, а это — Михаил. С нами был еще один человек по имени Валентин, но он утром ушел, ничего нам не сказав, и мы не знаем, где он.

Сидящий человек никак не реагирует на его слова, поэтому Виктор, вздохнув, произносит:

— Извините, если что не так, но нам бы хотелось выйти из леса и вернуться к людям. И это всё, что нужно.

Человек в шубе переводит взгляд на нашего охранника и говорит:

— Архип, накорми их и приведи на вечернюю молитву.

Махнув рукой, он поворачивает голову в сторону, давая понять, что разговор закончен. Мы идем в том направлении, куда нам показывает Архип. Снова несколько тоннелей и мы оказываемся в пещере, в центре которой ярко пылает костер. Над ним висит большой котел. Полная женщина в простом платье большим половником мешает какое-то варево. Обернувшись к нам, она спрашивает:

— Архип, ты кого это привел?

Наш поводырь показывает жестами, что нас надо накормить, и я вдруг понимаю, что Архип — немой. Он не может говорить, и мне интересно — он такой с рождения, или это следствие какой-либо травмы.

Женщина с половником пристально смотрит на нас и спрашивает:

— Кто такие?

— Люди, — пожимает плечами Виктор, — заблудились в лесу, а Архип нас нашел и привел сюда.

— В Бога веруете?

Я с трудом пытаюсь подавить улыбку. Вопрос, заданный поварихой, подтверждает мои предположения. И тот мужик в шубе в большой пещере, скорее всего, их Предводитель или Пророк. Если это так, то дальше будет интересно — или мы принимаем их веру и остаемся здесь, или им придется что-то предпринимать, чтобы мы не привели к ним людей из внешнего мира.

— Да, — отвечает Виктор на вопрос. И в этом ответе я слышу скрытое достоинство и веру в Высшие Силы. Он действительно верит в наличие Бога.

— Это хорошо, — говорит женщина, удовлетворившись ответом Виктора, — ибо вкушать пищу, предоставленную Богом, могут только те, кто верит.

Она накладывает в миску что-то похоже на кашу и, протянув её Виктору, говорит:

— Ешь и молись, ибо насыщение утробы — это не путь к Богу, а всего лишь поддержание сил для служения Ему. А молитва — это и есть тот путь, который приведет тебя к Истине. Только те, кто осознают и примут Откровение, спасутся, когда настанет Судный День.

— Блаженны те, кто не знает дороги в церковь, ибо не испорчены их души сладкоречивыми церковниками.

— Блаженны те, чьи мысли не заняты глупыми просьбами к Богу, ибо отвлекают они от молитвы и познания истины.

— Блаженны те, в чьем сердце пустота, ибо есть возможность возвести в нем храм веры.

Человек не повышал голос, не пытался выделить отдельные слова, иногда говорил отдельными предложениями с небольшими перерывами, иногда без перерывов, — сильный голос разносился по пещере. Люди внимали каждому слову, как давно ожидаемому откровению, кто с выражением удивления и понимания на лице, кто с радостью и счастьем, а кто и со слезами на глазах.

— Есть ли Истина в этом мире, или всё сказанное и написанное — суть слова лживые? Услышав однажды, люди передают друг другу из поколения в поколение слова тех, кто был рядом с Христом.

— Есть ли рай, которой ждет праведника, и ад для грешника? И что есть грех и праведная жизнь?

— Все это только слова, которые сотрясают воздух.

— Слова, что извратили ученики последователи Иисуса, слова, из которых за многие годы исчезли даже зерна истины.

— Молитвы, что каждый придумал для себя, и, повторяя их бесконечно, думает, что близок к Господу.

— Правила и обряды, что церковники навязали людям и которые так далеки от того, чему учил Христос.

— Ритуалы, суть которых бесконечная суета перед лицом Господа нашего в тщете мирского безумия.

Мощный голос разносится по пещере, достигая самых укромных уголков. Слова, отскакивающие от стен эхом, повторяются. Звуки, заставляющие непроизвольно сжимать зубы, и слушать. Человек, который произносит эти слова, стоит на возвышении. На нем сейчас нет шубы, — белый прямой балахон скрывает его фигуру, а свет факелов подчеркивает притягательность белого пятна на темном фоне. В центре пещеры находятся те, кто с трепетом внимает Пророку. Я вижу на их лицах священный восторг, — их руки сжаты, глаза широко открыты, губы шевелятся, неслышно повторяя слова. Машинально пересчитав людей по головам, — около тридцати человек, — я продолжаю слушать речь Пророка.

— Блаженны те, кто не знают церковных ритуалов и выдуманных обрядов, кто как чистый лист перед Богом, — для них истина, как откровение, а вера — неподдельна. Ибо их есть Царствие Божье. Ибо только они спасутся, когда придет Судный День.

— Сказано: как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут. Если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскресал. А если Христос не воскрес, то вера наша тщетна.

— Сказано: познаете Истину, и Истина сделает вас свободными.

— Сказано: не останется здесь камня на камне, всё будет разрушено, ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; будут болезни, и голод, и землетрясения. И туда, где трупы, слетятся стервятники. Солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с небес, и своды небесные поколеблются. И тогда появится знамение Сына Человеческого, и возрыдают народы, узрев Его.

— Сказано: кто имеет уши слышать, да услышит!

Чуть повернув голову, я смотрю на Виктора. Он сейчас почти ничем не отличается от остальных молящихся — губы сжаты, немигающий взгляд, застывшая фигура. Я не знаю, о чем он думает и как воспринимает слова Пророка, но внешне он полностью находится под гипнотической властью громкого голоса.

— Церковники извратили всё, что сказано Иисусом и Апостолами. Они никогда не позволят вам узнать Истину, данную в вечное пользование. Они боятся потерять свою власть над паствой, ибо каждый из вас, узнав, что Жизнь Бесконечна, перестанет бояться прихода Смерти, и не принесет в церковь свои сокровища, чтобы купить себе искупление надуманных грехов.

— Но мы с вами знаем о Бесконечности Жизни! — Пророк резко развел руки в стороны, превратившись в белый крест на темном фоне.

Многоголосый хор выдохнул:

— Да!

— Но мы знаем, что Царство Небесное ждет нас!

— Да!

Во внезапно наступившей тишине Пророк опустил руки и, помолчав мгновение, продолжил свою речь.

— Конец света близок, Второе Пришествие произойдет очень скоро, но нам не дано узнать дату и время того момента, когда вернется на Землю Сын Божий, дабы отделить зерна от плевел. Но — сказано: когда ветви смоковницы становятся мягкими и вырастают листья, мы знаем, что близко лето.

— Так же и мы. Когда придет Знамение, каждый из нас поймет, что этот день и час уже настолько близок, что нам останется только склонить голову в молитве, обращенной к Богу. Нам нужно только верить и ждать, ибо мы — избраны!

— И я спрашиваю вас — все ли помнят, какое Знамение мы ждем?

— Все, — тихо прошелестел ответ паствы. Каждый прошептал слово, и словно дуновение ветра оно вернулось к Пророку.

— Я говорю: когда кровавые реки потекут из ран Иисуса, — Пророк, схватив ближайший к нему факел, вскидывает руку вверх. Свет падает на стену за спиной Пророка. И внезапно из полумрака возникают очертания человеческой фигуры. Большое распятие, созданное природой — время и вода создали из камня грубые очертания человеческой фигуры. Склоненная голова, раскинутые в стороны руки, туловище и ноги. Думаю, что небольшие недоделки природы подправил человек, но разве это имеет значение для собравшихся здесь овец, которые с восторгом взирают на освещенное факелом распятие.

Тени, замерев, широко открытыми глазами смотрят на скалу за спиной Пророка. В полной тишине голос проникает прямо в сознание:

— Я говорю: когда пробитая гвоздями плоть Христа начнет сочиться кровью, когда из ран проступит кровь, когда из глаз Его хлынут кровавые слезы, узнаем мы, что пора собираться в путь. Чтобы быть там, где Он будет ждать Избранных.

— Чтобы встать справа от Него!

— Чтобы жить рядом с Ним вечно!

Две последние фразы Пророк выкрикивает, и этот эмоциональный взрыв заставляет паству вскинуть руки вверх, и, как эхо, повторить многоголосым хором:

— Вечно!

Мне кажется, что я единственный, кто никак не среагировал. Виктор стоит с поднятыми руками и с восторженным удивлением взирает на стену. И я этому не удивлен. Судя по тому, что вижу и слышу, Пророк знает свое дело. Умный человек, который умеет пользоваться внушением и человеческими слабостями. Я смотрю на него и размышляю о том, зачем ему это? Для чего жить далеко от цивилизации, в таежной глуши, в пещере без элементарных удобств в ожидании конца света?

Власть над людьми?

Возможно. Пусть даже овец у пастуха несколько десятков, власть над тупыми созданиями дает ощущение силы и вседозволенности.

Может, он преследует какие-то меркантильные цели, о которых я даже не догадываюсь?

Ну, или Пророк действительно, свято уверен в том, что говорит.

Почему бы и нет.

Если хочешь убедить кого-то в чем-то, то сначала сам уверуй в предмет убеждения. И к тебе потянутся тени, ибо чаще всего — не ведают они, что творят, ибо им нужен поводырь, который отведет их в бездну.

Я сижу и созерцаю сталактит. Он растет из потолка пещеры, и, судя по размеру, прошло сотни лет с того момента, как он появился. Бесконечность — вот что я вижу на самом конце сталактита. Даже если своды пещеры обрушаться, сталактит никуда не исчезнет. Он просто станет камнем, и у него не будет этого красивого названия. Впрочем, если исчезнет человек, то некому будет называть сталактит его именем.

Я размышляю о странности восприятия действительности: прошло так мало времени, а мне кажется, что я в этих пещерах нахожусь уже целую вечность. Вроде, только вчера мы под конвоем Архипа появились здесь, а в памяти почти стерлось всё то, что было до этого. Как бы кощунственно это не звучало, но даже образ Богини настолько размыт, что думаю, я бы не смог сейчас её нарисовать. Будто всё было так давно, что уже не кажется реальностью.

Может быть, это был сон.

Я улыбаюсь, потому что знаю — это игры сознания. Оно заставляет меня жить здесь и сейчас, старательно убирая из памяти всё лишнее, что может помешать выжить.

Словно у меня такая же, как у всех теней цель — выжить.

Кстати, Марию я тоже практически совсем не помню. Где-то далеко, на самом краю сознания присутствует её образ, но — и всё. Словно не было наших встреч, словно я никогда её не любил.

Виктор спит. Свернувшись калачиком, он закрывает лицо руками, чтобы свет от факела не падал ему на лицо. Мне свет совсем не нужен, но погасить факел нам не дает Архип. Мы находимся в небольшой тупиковой пещере, из которой всего один выход, и я знаю, что там сидит наш бессменный немой охранник. Он не позволяет нам выходить, и говорить с кем-либо. Это похоже на заключение в тюремной камере, но при этом нам никто не сказал, в чем мы виноваты. Впрочем, я думаю, что Пророк не знает, что ему с нами делать.

Вчерашнее шоу закончилось так же неожиданно, как и началось. Пророк просто перестал говорить. В тишине люди медленно разошлись, а мы последовали туда, куда нам показал Архип. Жестами он показал на еловую подстилку, дескать, тут мы должны спать, и оставил нас в маленьком помещении. Виктор лег и сразу уснул, а я сижу и думаю.

Я не знаток христианской религии, — точнее, я прочитал Библию от начала до конца. Повествование об Иисусе Христе, написанное странным и не совсем понятным языком, меня не впечатлило, поэтому я с трудом сделал это и больше не открывал эту книгу. Однако этого мне хватило, чтобы понять, — Пророк в своей проповеди использует фразы оттуда. Умело манипулируя словами, он создает достаточно логичный и интересный мир, куда призывает свою паству. И, главное, — он предрекает скорый конец света. И это самое любопытное в том, что я вчера услышал.

Я хочу снова встретиться с ним. Поговорить глаза в глаза. И прикоснуться к нему, чтобы узнать — действительно ли он верит в то, что говорит. Или Пророк использует конец света, чтобы заставить паству бояться.

Виктор просыпается. Удивленно посмотрев по сторонам, он видит меня, и спрашивает:

— Где я?

— Всё там же, — отвечаю я.

Он кивает, будто я всё ему объяснил. Он вспомнил, поэтому мой ответ ему не нужен.

— Сколько я спал?

— Не знаю, — пожав плечами, отвечаю я, — здесь не понятно, какое сейчас время суток. Наверное, уже следующий день.

Услышав шорох, мы с Виктором поворачиваем головы. Архип, махнув рукой, зовет нас.

— Думаешь, он нас зовет на завтрак, — улыбаюсь я.

Виктор, вздохнув, не отвечает. Пока мы не свободны. И что будет дальше — не знаем. Мы идем к выходу из нашего временного или постоянного пристанища, — куда бы Архип нас не позвал, это всё лучше, чем сидеть и созерцать сталактит.

Через галерею бесконечных проходов мы пришли в просторную пещеру с ровным полом, где за обычным столом сидит Пророк. В дальнем углу сидит широкоплечий мужик, выражение лица которого не оставляет сомнений в том, что он нас убьет при любой угрозе Пророку.

Задумчиво посмотрев на нас, Пророк, махнув рукой, предлагает сесть на лавки. Металлические лавки без спинок, местами проржавевшие с частично сохранившейся коричневой краской, — они выглядели здесь на удивление чужеродно. Издалека их вряд ли кто тащил, а, значит, где-то рядом есть место, где жили или работали люди.

То же самое, стол. Громоздкое металлическое сооружение.

Мне всё это интересно, во всяком случае, пока.

Я смотрю на Пророка. Мне не нравится его выражение лица — недовольное и несколько обиженное, словно ему всё вокруг не мило. Я пытаюсь заглянуть в его глаза, чтобы узнать причину недовольства, но он смотрит на Виктора, и спрашивает:

— Ну, как устроились?

— Отлично, — кивает головой Виктор, — нас вкусно покормили и мы хорошо отдохнули ночью.

— Как вам общая молитва? Есть ли вопросы?

Виктор отвечает не сразу. Видно, что он подбирает слова с осторожностью. И это хорошо, значит, он вчерашнюю проповедь воспринял критически.

— Впечатлило. Да, однозначно впечатлило. Я давно не был в церкви, поэтому для меня всё было откровением.

Неожиданно повернувшись ко мне, Пророк спрашивает:

— А ты что скажешь? Уверовал ли в слова мои?

Теперь я, помолчав пару минут, неторопливо и витиевато отвечаю:

— Верю, что при жизни нашей увидим мы второе и страшное пришествие Христово, и в гиенне огненной погибнут почти всё, и только Избранным будет шанс взойти к Свету и Истине. Ибо сказано: есть те, которые даже не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божье.

Я нахожу слова в сознании, и не уверен, что цитирую правильно, но — так ли уж это важно. Я думаю, что и Пророк далеко не дословно использует Библию. Заметив удивление на его лице, я улыбаюсь. Всё, что мне надо — прикоснуться к нему, чтобы узнать и понять. Надеюсь, у меня будет такая возможность.

— Веруешь в Бога и посещаешь церковь?

— Верую, но не посещаю. Ибо знаю, что Высшие Силы помогают не тем, кто идет в каменный храм, а тем, кто возводит храм в своем сердце.

Я говорю Пророку то, что он хочет слышать. Во всяком случае, мне так кажется. И еще — теперь, когда он смотрит прямо на меня, я вижу, что щека справа больше, чем слева. Похоже, у него болит зуб и образовался флюс. Этим и объясняется его недовольное выражение лица.

— Я врач, и мне проще возвести храм веры в сердце, потому что, помогая и облегчая страдания людям, я вижу, что у служителя веры и у простого человека путь к смерти один, и лежит он через страдания и боль.

Когда я показываю Пророку на щеку и предлагаю свою помощь, он моментально соглашается:

— Вторую неделю болит, и никто мне помочь не может. А ты точно можешь помочь?

Я улыбаюсь. Мне нужен тактильный контакт. Боль я смогу убрать, а в остальном, как получится. Поэтому я киваю и встаю со стула.

Когда я приближаюсь к нему, он открывает рот. Обхватив руками голову Пророка, я поворачиваю зияющее отверстие к свету факела, чтобы заглянуть внутрь. Мне не интересно смотреть на гнилые зубы, и, делая вид, что изучаю состояние полости рта, я плотно сжимаю пальцы на щетинистом подбородке.

Федор Попов. В школе предпочитал, чтобы его звали Федяем, но обычно одноклассники его фамилию сокращали и звали Попом. Он злился, но ничего не мог изменить, — невысокого роста и слабый подросток не мог никого заставить уважать себя.

Федя любил читать, но предпочитал увлекательную литературу, например, романы Сабатини или Дюма. Однако в семье эти книги не привечались. Мама, глубоко и истинно верующая женщина, хотела, чтобы сын читал только духовную литературу и посвятил свою жизнь Богу.

Сопротивляться матери Федя не мог, поэтому он делал то, что ему говорит мать. Федор с трудом вызубрил Библию, и сразу же мысленно проклял эту книгу. Он посещал вместе с матерью Церковь, и воскресный день он ненавидел только за то, что ему приходилось слушать и вдыхать ненавистные звуки и запахи Храма. Соблюдая пост, он мечтал о куске мяса. Совершая святой крест у иконы, он думал о том, что ему хочется плюнуть в святой лик. Бормоча речитативом молитву, он представлял себя рэпером, исполняющим суперпопулярный хит, который восторженно принимают поклонники.

В пятнадцать лет он решил, что вся его жизнь пройдет именно так, поэтому он взял нож и разрезал себе кожу на руках. Однако ему было больно и жалко себя, поэтому он нанес себе поверхностные раны, и ничем серьезным это для него не закончилось. Хотя, нет, — стало хуже. Мать, углядев в попытке самоубийства страшный грех, удвоила усилия по привлечению сына в лоно Церкви. Она нашла священника, который согласился два раза в неделю беседовать с Федей на религиозные темы.

На третьей беседе священник спросил его, зачем он пытался совершить грех самоубийства, и Федя, неожиданно для себя, сказал всё, что он думает о своей жизни, и о Библии и церкви. Он думал, что на этом их беседы закончатся, но — отец Анатолий улыбнулся. И сказал, что вся его ненависть от того, что он неправильно читал Библию и смотрел на эти проблемы не с той стороны. И предложил почитать вместе Евангелие. Федя удивился и согласился. Впрочем, выбора у него явно не было.

На следующем занятии он читал вслух Евангелие от Матфея, а отец Анатолий объяснял ему простым и доступным языком прочитанное. Уже во второй главе, когда он дошел до царя Ирода, отец Анатолий остановил его, и стал интересно рассказывать об истории, о царствовании Ирода и об избиении младенцев. Далее они говорили об искушениях Иисуса в пустыне и о Сатане искушающем. И оказалось, что это хоть и не развлекательная, но вполне увлекательная история.

Через пару занятий Федя уже без напоминания спешил к священнику в назначенное время. Он с удовольствием вслух читал Евангелие и слушал комментарии отца Анатолия, как губка, впитывая новые знания.

К сожалению, эти занятия закончились через два месяца. Советский Союз развалился, Православная Церковь стала постепенно восстанавливать своё былое влияние, и священнику дали новый приход в одной из центральных областей России.

Отец Анатолий уехал, а Федя Попов за эти два с половиной месяца твердо усвоил несколько истин.

Иисус Христос — это вполне реальный человек, живший два тысячелетия назад. У него был Божественный Дар, полученный от Бога. Он принес этот Дар людям, которые не поняли своего счастья и распяли Христа. Бог воскресил Иисуса, потому что он заслужил это. Каждый человек имеет Божественный Дар, но большинство просто не знают об этом или не понимают, что имеют. Каждый человек после смерти может вернуться к жизни, если он правильно распорядится своим Даром.

Закончив среднюю школу, Федор к радости матери подал документы в Московскую Духовную семинарию. Сдав экзамены и пройдя собеседование, он поступил и стал прилежно учиться. Молитвы, лекции, занятия, — в ежедневном круговороте семинарской жизни Федя постоянно прислушивался к себе, словно ждал, когда и как проявится его Дар.

Закончив Семинарию, Федя получил небольшой приход на Урале. Маленькая церковь в умирающей деревне, — пятнадцать дворов, двадцать пять жителей. Рядом еще две деревушки, — в целом, около сорока дворов и около сотни жителей. Из любопытства они сначала приходили на его проповеди, а потом из паствы остались только десять пожилых женщин и один старик.

Федор загрустил. Дар у себя он обнаружить так и не мог, а служение в церкви стало бессмысленным. Однажды летом, не зная, чем себя занять, он отправился в лес, чтобы просто погулять и подумать о своем бытие. Так как он всегда был городским жителем, то через час понял, что не знает, куда идти и в какой стороне деревня. Еще через час он стал беспокоиться, потом запаниковал, и всё закончилось бессмысленным блужданием по кругу. Ближе к ночи, когда он брел в неизвестном направлении с твердым ощущением, что для него всё закончилось, неожиданно почва из-под его ног ушла. Провалившись под землю, он упал, ударился головой и потерял сознание. А когда очнулся, обнаружил себя в пещере. К счастью, у него была с собой зажигалка. Вспомнив детство, он соорудил факел из сучковатой палки, рукава своей рубашки и нескольких капель бензина из зажигалки.

Блуждая по каменным коридорам, Федор нашел не только свой Дар, но и Откровение, которое придало смысл его жизни.

— Смотри-ка, ты, отпустило, — задумчиво ощупывая челюсть, говорит Пророк. На его лице появляется благостное выражение, недовольство исчезает из глаз.

— Это временно, — говорю я, — надо зуб дергать. Если его не выдернуть, то скоро снова заболит.

— Больно будет? — подозрительно глядя на меня, спрашивает Федор.

— Нет.

Я не обманываю. Гнойный очаг под нижним коренным зубом справа. Удалив его, я открою выход гною. Так как зуб уже шатается, я смогу удалить его быстро и практически безболезненно.

— Точно? — еще более подозрительно переспрашивает Пророк.

— Точно. Мне нужна крепкая нить, соль и горячая вода.

— Зачем?

— Нить, чтобы вырвать зуб. Вода и соль, чтобы ты полоскал рот солевым раствором, который вытянет гной из раны.

Федор, нахмурившись, кивает. Не знаю, что он понял из моего объяснения, но это и не важно.

— Ладно, давай, — наконец-то соглашается он, и, повернувшись к охраннику, добавляет, — Афанасий принеси всё, что он сказал.

Когда охранник выходит, я говорю:

— Меня Михаилом звать. Это — Виктор.

Пророк смотрит на нас и, вздохнув, тоже называет себя:

— Отец Федор. Я здесь главный.

Охранник Афанасий возвращается в сопровождении женщины, которая несет мешочек с солью, моток суровых ниток и железную кружку с кипятком.

Я говорю женщине, сколько надо бросить соли в воду, а сам беру моток и отматываю нить, примерно, с метр длиной. На конце делаю петлю, и, убедившись, что раствор готов, жестом предлагаю Федору открыть рот.

— Афанасий, — говорит Пророк внезапно охрипшим голосом, — если что будет не так, убьешь его.

Охранник кивает и вытаскивает из сапога финку.

Я улыбаюсь. Мне это нравится. Ничто так не улучшает лечебный процесс, как знание, что в случае неудачи, ты умрешь.

— Не бойся, отец Федор, больно не будет. Давай, открывай рот.

Заглянув в отверстие, я нахожу пораженный кариесом зуб, под которым созрел гнойник. Аккуратно набросив петлю и затянув её, я смотрю в широко открытые глаза Федора. В зрачках застыл страх. Двумя пальцами правой руки я делаю резкое движение, направленное в его глаза, и он инстинктивно отдергивает голову. Я в этот момент дергаю левой рукой за нить, и — всё. Вскрикнув, Федор хватается за щеку. Недоуменно смотрит на меня. Страх и боль сменяются на удивление.

Я знаю, что Афанасий стоит за моей спиной, и нож готов вонзиться мне в бок.

Подняв вверх нить, на конце которой качается гнилой зуб, я говорю:

— А теперь надо полоскать во рту, чтобы гной из раны отходил.

Я киваю женщине, чтобы та дала ему кружку с солевым раствором. Она быстро выполняет мою команду.

Отец Федор, наконец-то, открывает рот и выплевывает на пол большой сгусток крови и гноя. Пока он с шумом и бульканьем промывает полость рта раствором, я поворачиваюсь к Афанасию. Он всё еще держит финку наготове, и с подозрением смотрит на меня.

Я смотрю на нож. Жаль, что у меня нет оружия. С ним было бы спокойнее, особенно, когда знаешь, что ты здесь чужак.

— Афанасий, спрячь нож, — говорит Федор.

Охранник нехотя выполняет команду. Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах уверенность, что он видит перед собой насекомое, которое рано или поздно прихлопнет.

Я сажусь на лавку рядом с Виктором. У отца Федора заканчивается раствор, и он, отдав пустую кружку женщине, которая тут же покинула пещеру, говорит:

— Почти не болит. Ты мне помог.

Я киваю:

— Это моя работа.

Он пристально смотрит на меня. Я знаю, что он думает о том, что делать дальше. С одной стороны, полагая, что мы можем нарушить сложившуюся гармонию в его подземном Царстве, отец Федор хотел бы избавиться от нас. С другой стороны, я только что вылечил его от зубной боли, и он понимает, что я могу быть полезен. В первую очередь, ему лично. Вопрос лишь в доверии, — отец Федор хотел бы знать, насколько мы готовы подчиниться его власти. Я достаточно много увидел, когда держал в руках его нижнюю челюсть.

И то, что я знаю, заставляет меня мечтать о привычном для меня оружии.

— Ладно. Архип пока присмотрит за вами.

Отец Федор кивает охраннику и, встав со скамьи, уходит. Афанасий следует за ним, и мы остаемся одни. Через мгновение в проходе возникает лицо немого.

— Не нравится мне всё это, — говорит Виктор, вставая с лавки.

Оказавшись снова в своей пещере, Виктор садится на ложе из лапника, и спрашивает:

— Что ты обо всем этом думаешь?

Я молчу. Мне бы не хотелось рассказывать ему всё, что я знаю. Или он не поверит, или, если поверит, то не сможет вести себя спокойно. Однако ничего не сказать, тоже не правильно, если я хочу, чтобы Виктор был моим союзником.

— Как ты уже понял, это секта. Отец Федор их Пророк, который внушил людям, что они Избранные. Сектанты ждут Конец Света. Мне пока не ясно, что нас ждет, но, мне кажется, если мы примем их веру, то навсегда здесь останемся. Если будем сопротивляться, то тоже, возможно, умрем.

— А если попытаться бежать? — понизив голос, предлагает Виктор.

— Далеко не убежим, — мотаю я головой, — они лучше лес знают, догонят и убьют. Я думаю, что эти люди сделают всё, что им скажет Пророк. Поэтому сейчас для нас лучше будет сидеть тихо и делать вид, что нам хорошо, что мы веруем и не рыпаемся. Сидеть и ждать случая…

Услышав шорох, я закрываю рот. В пещеру входит знакомая нам повариха. Она несет миски с кашей. Протянув нам пищу, она смотрит на меня и спрашивает:

— Говорят, ты врач?

— Да.

Я не удивлен. Слухи о нас, как круги на воде, растеклись по коридорам и пещерам. Отрицать очевидное бессмысленно.

— У меня вот тут болит.

Повариха, ничуть не стесняясь Виктора, задирает подол. Над резинкой белых панталон свисает гигантская грыжа, которая выглядит бугристым бесформенным мешком.

— Это у меня давно появилось. После операции. Лет пять назад доктор в поликлинике говорил, что это послеоперационная грыжа, но меня тогда это не беспокоило. А теперь болит, особенно когда что-то тяжелое поднимаю. Скажи, что можно сделать, чтобы не болело?

— Надо снова операцию делать, — отвечаю я, зная, что здесь и сейчас это не выход из ситуации.

Она недовольно морщится, и, тем не менее, спрашивает снова:

— А что еще можно сделать?

— Бандаж, — предлагаю я.

— Вот, это звучит хорошо. А болеть живот перестанет?

Я улыбаюсь. Что на земле, что под землей, — всё едино, главное, чтобы боль не беспокоила. Даже если ждешь прихода Конца Света, лучше встретить его со счастливой улыбкой в сознании и благостным ощущением в теле. Не любят тени боль, даже не подозревая, что она им дана свыше, и принимать её надо с радостью, ибо боль дает возможность измениться, увидеть свой путь и выйти из толпы, пока еще не поздно.

— Конечно, перестанет. Мне нужен кусок плотной ткани, что-то вроде льняной простыни.

Повариха, опустив подол, говорит, что бы мы пока покушали, а она сейчас вернется.

Каша перловая. Хорошо проваренная и вкусная. Я с удовольствием отправляю ложку за ложкой в рот. Виктор тоже орудует ложкой. Жаль, что миска такая маленькая. Облизав ложку, я созерцаю дно миски, и понимаю, какое это искушение — вкусно кушать.

Повариха возвращается с простынею. Льняная ткань застирана, но чистая. Сложив из простыни длинную полосу, я укладываю её на лапник.

— Давай, поднимай подол и ложись сюда, — командую я, показывая рукой на простыню, — сначала я вправлю грыжу, а потом намотаем бандаж.

Я не уверен, что смогу затолкать обратно внутренние органы, которые находятся в грыжевом мешке, но попробовать надо. Дефект в передней брюшной стенке достаточно большой. Судя по мягкости содержимого мешка, там ничего, кроме петель кишечника, нет. Надеюсь, что они достаточно жизнеспособны, чтобы снова полноценно служить хозяйке.

— Нормально. Всё должно получиться, — говорю я уверенным голосом.

Неторопливыми движениями возвращаю петли кишечника, находящиеся под кожей живота, обратно в брюшную полость. Прижав рукой дефект, я беру край свернутой простыни и, глянув на Виктора, говорю:

— Помогай.

Вдвоем мы туго закручиваем живот поварихи. Завязав узел сбоку, мы вдвоем помогаем поварихе встать на ноги. Я отхожу на шаг назад и любуюсь тем, что получилось.

За счет бандажа она стала еще толще, но это явно её не беспокоит. Довольно улыбаясь, она похлопывает себя руками по бокам и говорит:

— Даже легкость какая-то в теле появилась. И теперь не болит.

Неожиданно повариха надула щеки, напрягая мышцы живота, и убедившись, что грыжа не вываливается, она радостно засмеялась.

— Ну, вот, теперь можно спокойно кашеварить.

Я смотрю на свою пустую миску и задумчиво добавляю:

— Да, каша очень вкусная, просто пальчики оближешь.

— Понравилась, — еще шире улыбается повариха, — так я еще принесу.

— Да, было бы очень хорошо.

Она забирает наши миски и исчезает.

Через пять минут мы с Виктором снова едим кашу, но теперь неторопливо, смакуя каждую ложку.

— Говорила мне мать, учись на доктора, всегда будет кусок хлеба с маслом, — задумчиво говорит Виктор.

Я улыбаюсь. Может быть, мать Виктора была права, но мне не интересен кусок хлеба с маслом в том виде, в каком я его сейчас получил. Миска с кашей — это замечательно, но мне пришлось её просить, пусть даже я не произнес ни одного слова просьбы. Вполне достаточно, что мне пришлось подумать об этом и выразить своё желание намеком.

Что на земле, что под землей, — тени далеко не всегда понимают, что благодарность — это состояние сознания и воспитания. Точнее, очень часто некоторые из них даже не подозревают о наличии и того и другого. Тени, бессмысленно бредущие стадом за пастухом, просто не в состоянии воспитать уважение и чувство благодарности в своих отпрысках, а сознание, отравленное потребительским отношением к действительности, никогда не сможет принять простую истину.

Искренне скажи спасибо тому, кто тебе помог, и это будет лучшая молитва, обращенная к Богу.

Наверное, наверху ночь, потому что Виктор спит. Биологические часы трудно обмануть, но в моем организме они давно и необратимо сломались.

Нам разрешили погасить факел, — Архип вошел, показал на огонь и круговым жестом рукой «сказал» нам, что можно убрать свет. Я лежу в полной темноте на лапнике с открытыми глазами и вспоминаю то, что увидел, когда лечил отца Федора. То, что произошло с ним в пещере, изменило его. И в этом я нахожу много общего с собой: события в жизни у нас с Пророком в чем-то похожи, и я с опаской созерцаю глубины своего сознания.

Неужели я тоже, как и Федор, уверен в своей Божественной сущности? Я полагал и даже вслух произносил свои мысли о том, что я — Бог. Но быстро понял, что это не так, что это моя гордыня. Когда распоряжаешься человеческими жизнями, так легко вознести себя на вершину, спустится с которой уже невозможно. Так просто переступить некую черту, за которой вдруг оказывается пропасть. Когда ты можешь исцелить и убить, кажется, что ты всемогущ.

Чтобы понять себя, я возвращаюсь мыслями к жизни Федора.

Добравшись до большой пещеры, Федор поднял факел и увидел распятого Христа. Нет, не то распятие, что есть в каждой церкви. Он узрел большой крест в скале с прибитым к нему Человеком. Для него это стало моментом Истины. Видение было настолько ярким и настоящим, что Федор ни на секунду не усомнился в том, что видят глаза в полумраке пещеры. Света от факела хватало, чтобы разглядеть распятие.

Но, факел догорел, и, оставшись в полном мраке, он упал на колени и стал молиться. Умоляя Бога дать ему шанс. Узреть и осознать. Верить и служить. И чудо произошло. В пещере появился свет, мрак рассеялся, Иисус поднял голову. Встретившись с ним глазами, Федор осознал свой Дар, и своё Призвание.

В моей жизни тоже был момент, когда я узнал свой Дар. Осознал и принял. Своё Предназначение я осознал значительно позднее, и принял далеко не сразу, но так ли уж это важно: время — это всего лишь еще одно измерение в четырехмерном мире, в котором мы живем.

Федор ни секунды не сомневался в реальности видения. Он и сейчас на сто процентов уверен, что застывший в камне Иисус даст ему знак, когда произойдет второе Пришествие. Он слышал голос, и твердо уверен, что это был Божественный Глас.

В детстве я заблудился в темном лесу. Мне на помощь пришла Богиня. Я прекрасно помню тепло её руки и голос, который научил меня идти своим путем. Задумывался ли я когда-нибудь, насколько реальна была эта встреча в зимнем лесу? Может быть, я, как и Федор, всё придумал сам. Я самостоятельно вышел на свет далеких фонарей, а сознание придумало виртуальный образ и божественный умысел. Прошло так много лет, что я сейчас ни за что не смогу понять, что реально, а что — нет.

Распятый Иисус сказал Федору, что он — Избранный. Он научил его, как жить дальше, и что нужно сделать, чтобы стать одним из тех, кто спасется. Он запомнил каждое слово, принял всё за Непреложную Истину, которую он должен нести людям.

Когда-то давно Богиня, которая вывела меня из леса, сказала:

«Люди, как тени, идут своим путем, кто в правильном направлении, а кто-то идет совсем не туда. Бредут, как стадо. Но у любого стада всегда есть те особи, которые идут впереди. И те, которые идут сзади. Те, что спереди, умрут первыми. У тех, что сзади, будет шанс, но они тоже умрут.

И всегда есть те люди, которые отбиваются от стада. Идут своим путем. Эти выживут.

Будь другим.

Иди своей дорогой».

Эти слова навечно отпечатались в моем сознании. Они — мой девиз, и мой путеводный знак. Я на всё сто процентов уверен, что это — Истина. Непререкаемая, непреложная и единственно точная. Кажется, что если я отступлюсь от этих слов, всё рассыплется, как карточный домик. Рассеется, как дым, оставив после себя горечь несбывшихся надежд и призрачных образов.

Федор вернулся в деревню. Люди сразу заметили, что священник сильно изменился. Потом его страстные и убедительные проповеди стали привлекать в церковь прихожан. В стране, где убили идеологию, и еще не успели воскресить религию, принесенное отцом Федором Слово, оказалось тем огнивом, что зажигает сердца.

Став Пастухом, Федор вдруг задумался о том, куда ему вести Стадо. Не сразу, но решение пришло. Он его нашел там же, где и свой Дар, — вернувшись в пещеру, он молился целые сутки. В этот раз распятый Христос голову не поднял, но Голос Федор услышал. Бог сказал ему, что скоро будет Пришествие, что спасутся только Избранные, которые соберутся в этой пещере, потому что это единственное на планете святое место.

В отличие от Пророка, я не проповедую и не пытаюсь стать Пастухом. Я делаю всё под покровом ночи, и мне не нужна паства. Я знаю суть Стада, его слабые и сильные стороны. Я просто помогаю одним, и убиваю других, подчиняясь логике своего Дара. Мне не нужно спасаться самому, и, тем более, я не собираюсь спасать кого-либо еще, если придет Конец Света. Однако я тоже пророчествую, пусть даже это было всего один раз. Я вспоминаю рифмованные строчки:

Что это, если не пророчество Конца света?! Верю ли я в то, что сказал Марии? Исполнится ли то, что я срифмовал, или это просто еще один штрих в моем психологическом портрете, который я нарисовал для Марии?

Вглядываясь во тьму пещеры, словно хочу увидеть в непроглядном мраке ответы на свои вопросы, я пытаюсь понять себя и свою жизнь в последние несколько лет.

Чтобы понять, что нас ждет в обители отца Федора.

Мария Давидовна задумчиво созерцала повестку. Капитан Ильюшенков официально вызвал её в Следственное Управление для дачи показаний. Интересно, по какому делу? По делу Ахтина, или Киноцефала? Или по делу Мозгоизвлекателя? Доктор Гринберг усмехнулась, — может, сразу по всем? И об одном подозреваемом?

Повестку она получила утром, когда пришла на работу. Время явки указано в диапазоне от пятнадцати до восемнадцати часов вечера, что немного радует, — есть причина раньше уйти с работы.

Отложив бумажку в сторону, она откинулась на спинку стула и прислушалась к себе. Это было одним из самых приятных занятий — следить за тем, как шевелится ребенок. Он это делал практически постоянно, даже ночью она просыпалась по несколько раз от того, что плод активно двигался. Подумав о том, что, может быть, это не совсем хорошо — высокая двигательная активность — Мария Давидовна сказала об этом своему врачу. Однако Светлана Геннадьевна успокоила — это нормально. В движении — жизнь, двигаясь, ребенок развивается. После тридцати недель он будет вести себя значительно спокойнее.

Тридцать недель. Декретный отпуск. До него еще далеко. Сначала наступит Новый две тысячи десятый год, потом пройдет январь, и только в начале февраля придет время отдыхать. Хотя, нет, — Мария Давидовна подумала о том, что в январе может взять очередной отпуск, и сразу после него уйти в декрет. Да, именно так и надо сделать. Первый семестр она со студентами закончит, а второй будет без неё. В декрете она будет заниматься собой и своим будущим ребенком. Надо всё собрать к родильному дому и подготовить квартиру к тому, что в ней появиться новый жилец. Папы у них не будет, поэтому ей самой придется устанавливать кроватку и покупать коляску. Пеленки, распашонки, чепчики, пинетки, — нужно купить столько вещей, о которых она знала только в теории.

Услышав стук в дверь, Мария Давидовна, поморщилась — в последнее время работа, как правило, чаще вызывала раздражение, чем приносила удовольствие — и крикнула:

— Войдите!

Дверь приоткрылась, и в щель заглянул мужчина.

— Можно?

Мария Давидовна, узнав посетителя, сказала:

— Лев Петрович? Да, пожалуйста, заходите.

— Здравствуйте, Мария Давидовна.

Ответив на приветствие, она показала на стул и, заметив, что посетитель без портфеля, сказала:

— Рада вас видеть, Лев Петрович. Что вас привело ко мне в рабочее время?

Мужчина вздохнул, механическими движениями поправил несуществующие складки на брюках, и ответил:

— Я не работаю у губернатора. Поэтому у меня есть время.

Мария Давидовна смотрела на пациента, замечая изменения во внешнем облике, которых не было в их последнюю встречу. Седина на висках, морщинки в углах рта, мешки под глазами. Вполне заметная отечность лица. Легкое дрожание пальцев. Лев Петрович молчал, но она не стала задавать наводящих вопросов, чувствуя, что он сам хочет сказать.

— Уволился после пожара в клубе.

Она кивнула, дав понять, что знает, о чем он говорит. Событие, которое нарушило спокойное течение жизни в городе, заставив многих людей остановиться в своем ежедневном суетливом движении и задуматься о жизни и смерти.

— Не могу смотреть на всё это, — Лев Петрович совершил вращательное движение рукой, — противно. И грустно. Я знаю, кто действительно виноват в том, что погибло столько людей, и я так же знаю, что этот человек никогда не будет наказан. Неприкасаемые всегда будут в стороне. Губернатор совершает как бы решительные действия, отправив Правительство в отставку, но видно, что он в панике и смертельно боится, аж губы дрожат, когда говорит. Прокуратура и следствие работают, но реальный хозяин клуба спрячется за спинами исполнителей и посредников, которых осудят и посадят. Ничего не изменится, никто никаких выводов не сделает, всё вернется на круги своя.

— Из-за этого вы ушли?

— Не только, — помотав головой, отвечает Лев Петрович, — еще сны ко мне вернулись.

— Надеюсь, вы не перестали принимать те таблетки, что я вам прописала, — уточнила Мария Давидовна.

— Принимаю я ваши таблетки, — обреченно вздохнул пациент, — но после того, что случилось в начале декабря, я снова стал видеть сны. Может, они не такие яркие и запоминающиеся, как раньше, но, все равно, они меня беспокоят.

— Вы снова видели убийство важной персоны?

Лев Петрович, пожав плечами, с сомнением в голосе ответил:

— Ну, теперь, вроде, как и не убийство. Вроде, ситуация изменилась. Место то же, — конец зимы, легкий мороз, остов новогодней елочки в сугробе. Но крови нет. И, вроде как не умирает он. Однако от этого ничуть не лучше, особенно, для него, — пациент, показав указательным пальцем вверх.

— Почему?

Лев Петрович нахмурился. Пожевал губами, словно пробовал слова на вкус. И ответил:

— Верить ему перестанут. А это для него хуже смерти.

Мария Давидовна, показав пропуск на вахте, стала подниматься по лестнице на четвертый этаж. Она могла бы подняться на лифте, но в последнее время замкнутое пространство кабины пугало её. Она говорила себе, что ей надо двигаться, поэтому лучше пойти пешком, даже не смотря на то, что ходить из-за беременности стало труднее. Но в глубине души она понимала, что обманывает себя. Ограниченное пространство давило со всех сторон, заставляя сознание ждать, что именно сейчас дверь лифта не откроется, а стены сомкнутся.

На уровне третьего этажа Мария Давидовна остановилась отдохнуть. Привалившись к стене, она задумчиво смотрела на проходящих мимо людей, — как правило, мужчин в форме, с непроницаемыми лицами, с зажатыми в руках кожаными папками. Женщины цокали каблучками, проскакивая мимо неё, с любопытством окидываю её фигуру взглядом. Вздохнув, она оттолкнулась от стены, и поднялась еще на один этаж.

Ильюшенков кивнул головой, увидев её в проеме двери, и, приглашающим жестом, предложил входить. Он даже встал и помог снять пальто, чему Мария Давидовна мысленно усмехнулась.

— Как у вас дела, Мария Давидовна? — поинтересовался он, глядя на живот.

— Отлично, — ответила доктор Гринберг и, сев на стул, задала свой вопрос, — зачем позвали?

— Рад за вас, — улыбнулся капитан.

Он сел напротив и, помолчав минуту, сказал:

— Поговорить хотел. Я просматривал дело Парашистая, начиная с самого начала, крутил и так, и эдак, думал, и вот, что у меня не складывается.

— Насколько я слышала, — перебила его Мария Давидовна, — сейчас все Управление работает по делу о пожаре в клубе. Неужели у вас есть время просматривать старые закрытые дела?

— Ну, скажем так, что далеко не всё Управление над этим работает, кому-то надо и текущие дела разгребать, — нахмурился капитан, — а что касается старых дел, то никто не может запретить мне их изучать в свободное от работы время.

Посмотрев на собеседницу, Ильюшенков понял, что можно продолжать:

— Так вот, из расследования Вилентьева и ваших консультативных советов ему, я понял, что Парашистай где-то держал человеческое тело, которое обожествлял и которому приносил жертвы. Для меня это звучит, по меньшей мере, дико, но я понимаю, что у маньяков свой взгляд на такие вещи. Это место и это тело, вместе с внутренними органами других жертв, так никто и не нашел. Я хотел спросить у вас, — вы, по-прежнему, думаете, что оно, это место и тело, существует или сейчас у вас другое мнение?

Мария Давидовна улыбнулась и спокойно сказала:

— И тогда, и сейчас я уверена, что где-то Парашистай прятал труп, сохраняя его в формалине, и там же находятся канопы, в которых лежат внутренние органы жертв.

— Может, у вас есть мысли, где это место может быть?

— Нет, у меня нет никаких мыслей.

Ильюшенков кивнул, словно и не сомневался в таком ответе.

— Логично предположить, что это место должно быть где-то рядом с его квартирой, — продолжил он свои рассуждения, — потому что слишком рискованно куда-то переносить труп и затем жертвенные органы. К сожалению, Вилентьев тогда полностью не отработал этот вариант, поискал в квартире и попытался выяснить, владел ли Ахтин еще какой-нибудь недвижимостью рядом с его домом. Но — ни гаражей, ни овощных ям, ни сараев. Ничего — ни рядом, ни в отдалении. Однако, учитывая наличие комнаты в общежитии, о которой никто не знал, я вот думаю, что, наверняка, где-то что-то было еще. Что вы об этом думаете?

Пока говорил, капитан пристально смотрел на женщину, словно хотел по её реакции увидеть, что она что-то знает. Мария Давидовна с улыбкой слушала, даже не пытаясь отвести глаза. Она прекрасно знала эти игры в гляделки, поэтому ждала, когда капитан закончит говорить.

— Ничего, — просто ответила она на вопрос, — я не следователь, я всего лишь врач-психиатр. Я высказала своё мнение, а вы можете принять его, а можете проигнорировать. Если вы считаете, что законсервированный труп есть, — ищите его.

— Однако, — терпеливо продолжил Ильюшенков, — вы не просто врач, но и человек, который лучше любого из нас знает Парашистая. И не только с психологической точки зрения. Вы, как законопослушный гражданин общества, должны понимать, что преступление должно быть раскрыто, вина подозреваемого полностью доказана, убийца должен понести наказание.

— Да, вы правы, — кивнула Мария Давидовна, — преступник должен быть наказан.

— Вот, — просиял капитан, — уже лучше.

— Ладно, давайте подумаем вместе, — обреченно вздохнула она, — надеюсь, вы снова посмотрели там, где искал Вилентьев?

— Да, кроме квартиры.

— А что с ней?

— После того, как дело Парашистая было закрыто в связи с его смертью, квартира вернулась в собственность муниципалитета. Насколько я знаю, они в эту квартиру заселили какую-то семью при расселении аварийного жилья. Теперь я не могу без каких-либо официальных оснований войти в неё.

— Ладно, — равнодушно пожала плечами Мария Давидовна, — подвалы и чердак в этом доме. Там Вилентьев или вы смотрели?

— Вроде, да, — задумчиво ответил капитан.

— Просто пришли и посмотрели, — уточнила Мария Давидовна, — или смотрели схему подвала и проверяли, соответствует ли она действительности?

— Вы думаете…?

— Если бы я, например, захотела что-то спрятать рядом с квартирой, то первым делом попыталась найти место в подвале или на чердаке. Причем, при желании, можно найти какой-нибудь закуток и попытаться изолировать его от остального подвала, чтобы его не так-то просто было обнаружить. Но при этом, к нему должен быть какой-то доступ.

— Отличная мысль. Почему вы об этом не говорили раньше Вилентьеву?

— Он не спрашивал, — коротко ответила Мария Давидовна. Она отвела взгляд от Ильюшенкова, который что-то записывал в блокноте, и посмотрела на стену, где висел портрет Путина. Бывший президент и нынешний премьер-министр пристально смотрел на неё. Она внезапно перескочила мыслями на сегодняшний разговор с пациентом: все здравомыслящие люди России понимали, что харизматичный лидер, который вывел страну из коллапса, уступил власть временно. Через три года он снова выдвинет свою кандидатуру в президенты.

Что должно произойти в мире, в стране, и в сознании людей, чтобы ему перестали верить?

Мария Давидовна вздрогнула, — ребенок неожиданно толкнул её справа под ребрами, — и улыбнулась. Что бы ни случилось, она уверена в своем счастливом будущем, и в будущем своего ребенка.

— Силен тот, кто верует, ибо вера дает человеку всё: то, что ему необходимо сейчас, и то, что понадобится после. Веруя, мы получим пищу и воду, тепло и кров, надежду и любовь.

— Силен тот, кто делает добро, ибо, отдавая часть себя, он жертвует в своё будущее. Малая жертва верующего, данная с открытым сердцем и искренней верой, позволяет человеку смело идти на встречу с Ним, ибо чисты помыслы и деяния, ибо это путь в вечность.

— Силен тот, кто склоняет голову перед неизбежным, ибо нельзя преодолеть непреодолимое. Но силен и тот, кто противится злу, ибо, дозволяя мерзости процветать, верующий человек сам пребывает в грязи греховного бытия.

— Силен тот, кто любит Бога, ибо сказано: возлюби Господа Бога своего всем сердцем, и всей душою своею, и всем разумом своим.

Я слушаю проповедь отца Федора. Сознание медленно, но верно, погружается в заторможенное состояние, словно я — рыба, попавшая в сеть. Извлеченный из привычной среды обитания, я теряю ощущение того, что жив. Мысли растекаются, оставляя после себя дурно-пахнущие лужицы разлагающегося разума. Тело не способно двигаться, словно отсутствие кислорода, получаемого привычным путем, приводит к выраженной гипоксии. В памяти возникают провалы, словно прошлое провалилось в бездонную пропасть, где нет ничего, где царствует вакуум.

Удивительно, но мне нравится это состояние. Я отдаюсь ему с легкостью. Пусть будет так, — не надо думать, не надо пытаться вспомнить, кто я и зачем иду к свету далеких фонарей. Образы тех, кого люблю, исчезли, — теперь только Бог, и Его образ пока неведом мне. Хотя еще пару лет назад я был уверен, что каждый день вижу Бога в зеркале.

— Возлюбивший Господа нашего получит всё. И в первую очередь он получит вечность. Я спрашиваю вас — есть ли среди нас те, кто думает, что бессмертия не существует?

Голос Федора пронзает мозг, заставляя паству ответить громким выдохом.

— Нет!

— Я спрашиваю — есть ли здесь маловерные, что сомневаются в силе Господа нашего, дарующего Бессмертие?

— Нет!

— И я вместе с вами говорю — нет! Потому что, так же, как и вы, верую! Ибо уверен, что всё здесь присутствующие готовы к встрече с Ним. Мы — Избранные!

Я вместе со всеми говорю общие слова отрицания, даже не задумываясь над задаваемыми вопросами. Я отрицаю очевидное, потому что, созерцая вечность, готов на всё. Я искреннее верую, хотя в дальней части моего разума сохраняется очажок сопротивления, — его тонкий голосок пытается вернуть меня на ту дорогу, которой иду, но я словно не слышу зудение своего разума. Я как бы присел на пенек отдохнуть, и теперь так трудно встать и продолжить бесконечный утомительный путь по зимнему лесу. Я будто уснул и вижу благостный сон, где уже дошел, и мой путь окончен. Я получил всё, что хотел, и даже больше.

— Сказано: будут последние первыми, а первые — последними, ибо много званных, но мало избранных.

— Мы закрыты от внешнего мира, от его соблазнов и пороков, от искушений и греха, ибо мы — первые. И мы войдем в Царствие Божье, чистыми и непорочными, потому что искреннее веруем.

— Среди нас есть те, кого привел к нам Бог, и кто уверовал. Они — последние. И мы рады им, ибо званы были сотни, а пришли к нам — единицы. И будут они тоже первыми, ибо, узнав Истину, поняли призвание своё и принесли души свои в дар Господу Богу. Они после нас, но они войдут в Царство Божье в первых рядах, ибо так же, как и мы, сильны верою.

— Возрадуемся же, братья и сестры мои, ибо сегодня с нами новообращенный брат наш получит крещение, — отец Федор театральным жестом указывает на боковое ответвление в пещере, откуда выходит человеческая фигура.

Я выхожу из состояния транса. Быстро и необратимо. Облаченная в белую просторную рубаху фигура идет к возвышению, чтобы встать рядом с проповедником. Я сразу же — по движениям, по походке — узнаю Валентина. Я почти не удивлен. Что-то подобное можно было ожидать.

— Мы знаем силу Господа нашего, который находит заблудших овец, и, приводя их к нам, дает нам шанс узреть — снова и снова — мощь Его призыва и величие Его, ибо сказано: и раздался голос с небес: это Сын мой возлюбленный, в котором Моё благоволение.

Отец Федор поворачивается к Валентину, который падает на колени и склоняет голову, и спрашивает громким голосом:

— Отрекаешься ли ты от Сатаны, от Ангелов его, от служения ему, от гордыни его?

— Отрекаюсь!

Голос у Валентина хриплый, но твердый и уверенный.

— Отрекся ли ты от Сатаны?

— Отрекся!

— Сочетаешься ли с Христом?

Отец Федор поднимает факел, освещая каменное распятие.

— Сочетаюсь!

Отец Федор отдает факел помощнику и берет ведро с водой.

— Помазывается раб Божий Агафон во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь.

— Аминь! — хором повторяет паства, синхронно совершая крест.

Отец Федор, обмакивая руку в ведро, проводит мокрой ладонью по голове новообращенного, затем просто брызгает на него каплями с рук, и все время речитативом говорит:

— Во исцеление души и тела. К слышанию веры. Руки Твои создали и сотворили меня. Ходить ему по стопам Твоим. Крещается раб Божий Агафон во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь!

— Аминь! — снова эхом звучит многоголосый хор верующих.

В этом хоре нет всего лишь одного голоса. Мой рот закрыт. В голове пульсирует мысль. Убийца с больным мозгом на моих глазах получает таинство крещения, а, значит, Пророк ему доверяет. Наверное, это хорошо для Валентина (или для Агафона), но плохо для нас. Поэтому я думаю о том, что мне надо какое-нибудь оружие, чтобы я смог защитить себя.

Виктор молчит, словно ничего не произошло. Неподвижный взгляд, брови нахмурены, губы сжаты, но он никак не комментирует обряд крещения Валентина. Мы в своей пещере, и мне кажется, что таким образом Пророк пытается изолировать нас от остальной части стада. Охранником у нас, по-прежнему, Архип — бессловесный страж, который, тем не менее, кое-кого пропускает. Думаю, что не просто так.

Женщина. Фигуру скрывает бесформенный балахон, повязанный веревкой. На голове платок. Руки суетливо перебирают конец веревки. Судя по лицу, она еще достаточно молода. В глазах страх, но я вижу, что она боится не меня.

— Что беспокоит? — задаю я обычный вопрос, понимая, что она пришла за медицинской помощью. В последние дни, я оказываю такую помощь всем, кто приходит ко мне: примерно, по два пациента от молитвы до молитвы.

Она медлит с ответом, словно не решается сказать свою тайну.

— Больно, когда по маленькому хожу, — наконец-то, тихим голосом сообщает она.

— Давно беспокоит?

Она пожимает плечами и не отвечает.

— Дай мне руку, — говорю я.

Она испугана. Затем страх сменяется удивлением. Она протягивает руку, и, глядя в глаза, я улыбкой пытаюсь успокоить её. Я чувствую тепло её ладони, и вижу причину страха. И причину боли.

Мне грустно. Женщине всего около тридцати лет, которые прожиты в невежестве и покорности. Рожденная в многодетной семье, она с малолетства работала и молилась. Живя в страхе согрешить, она не смогла справиться со своим молодым и здоровым телом. Она уверена, что боль — это наказание за грех. Она боится не меня, а себя. Желание избавится от боли, которое заставляет её прийти ко мне — вот что пугает её. Молитвы не помогают, когда приближается время идти в отхожее место. Боль, разрывающая низ живота, как указующий перст Бога: согрешила, и теперь будешь вечно мучиться. Избавление от боли еще больший грех, потому что посмела пойти против воли Господа.

Я улыбаюсь. Разжав пальцы, я отпускаю руку женщины и говорю:

— Клюква. По одной горсти три раза в день.

Она недоверчиво смотрит на меня.

— Бог не только наказывает, но и указывает путь к спасению. Он дает нам плоды, которые облегчают боль, тем самым прощая нас. Потому что, вопреки всему, Он нас любит.

В глазах женщины появляются слезы. Она склоняет голову, еле слышно шепчет слова благодарности, и быстрыми шагами убегает.

Через минуту Виктор спрашивает:

— Что это было?

Я понимаю, что он имеет в виду. Мои слова о любящем Боге, а не женщина с циститом.

— Я сказал ей то, что она обязательно услышит. Иногда слово лечит лучше, чем любое лекарственное средство.

— Ты говорил почти как Проповедник.

— Эти слова за последние тысячелетия сказаны несчетное количество раз. Кому-то они помогают.

Вздохнув, я смотрю на Виктора. Он всё еще сумрачен, но теперь готов говорить.

— Как думаешь, что Валентин сказал Пророку про нас?

Виктор морщится. Мой вопрос попал в точку. Он об этом и думал.

— Хотелось бы надеяться, что ничего, но… наверняка, наплел про нас с три короба. Хотя, вроде бы ничего плохого я ему не сделал. Да и ты тоже.

— Он болен, — говорю я, — у него мозг разрушается, поэтому, даже если мы ничего плохого ему не сделали, он придумает то, чего не было. А придумав, поверит сам и преподнесет Пророку, как единственно возможную правду.

Виктор не пытается выяснить, чем болен Валентин. Он смотрит на меня, словно ждет, что я скажу.

— Будь начеку. Думаю, что ничего хорошего нас не ждет.

Я поворачиваю голову на звук шагов. Толстый мужик в грязной телогрейке. Из-за густой бороды на лице видны только глаза и лоб. Кашлянув, он неуверенно спрашивает, глядя на меня:

— Говорят, ты доктор?

— Да.

— Болит у меня, вот тут, — он показывает рукой на правый бок, — иногда так сильно, что прямо хоть на стену лезь.

Я делаю шаг, приблизившись к мужику. Правой рукой поворачиваю его голову так, чтобы свет от факела освещал глаза. Я вижу желтизну, но главное то, что я чувствую руками. Знаю причину, и понимаю, что ничем не смогу ему помочь. Злокачественная опухоль в печени и асцит. Всё уже настолько запущенно, что помочь невозможно. Поэтому, покачав головой, я отвожу глаза и говорю:

— Ничем не могу помочь.

Мужик хмурится.

— А говорили, что ты доктор. Говорили, что поможешь.

— Бог тебе поможет.

Мужик плюет себе под ноги и уходит, еле слышно бормоча проклятия. Думаю, что на этом прием пациентов закончится.

Я сажусь на лапник рядом с Виктором. Возможно, он захочет продолжить наш разговор. Так и происходит.

— Я хочу выбраться отсюда.

Виктор говорит тихим шепотом. Он смотрит прямо перед собой. Он говорит то, что думает:

— Эти стены давят со всех сторон. Лучше блуждать в лесу, чем сидеть здесь и ждать, когда Пророк решит твою судьбу. Мне надо выбраться отсюда и вернуться к людям, чтобы найти Тамару и моего ребенка. Меня страшит даже мысль, что мы навсегда останемся здесь. И я каждую секунду думаю об этом.

Я никак не реагирую на его слова, потому что он не ждет ответа на свою речь. Виктор просто выплескивает из себя свой страх.

После завтрака — пшенная каша на воде, кружка настоя на травах — Архип жестом показывает мне, что надо идти за ним.

— Что, только я один? — уточняю я.

Он кивает и снова нетерпеливо машет рукой.

Переглянувшись с Виктором, я подчиняюсь.

— Не к добру это, — говорит Виктор мне вслед.

И он прав, — похоже, что нас разделяют. Может, ненадолго, а, может, навсегда. Я этого не знаю. Но пока мы ничего не можем изменить, поэтому продолжаем плыть по течению. Я иду по коридорам пещеры в знакомом направлении и думаю о том, что для меня скоро всё может закончиться.

Или всё только начнется.

Отец Федор встречает доброй радушной улыбкой. Охранник Афанасий, который сидит в дальнем углу, смотрит на меня исподлобья.

— Рад видеть в добром здравии, — говорит Пророк. Он сидит за столом на привычном месте.

— Спасибо, и вам не болеть.

Я подчеркнуто вежлив и доброжелателен. Сев на предложенное место напротив него, я смотрю на проповедника и жду.

— Говорят, что ты пользуешь мою паству, — сразу переходит к делу Пророк, — слухи идут, что ты, как доктор, имеешь успех. Некоторым помог, некоторых вылечил. Прихожане хорошо о тебе отзываются и идут к тебе за помощью.

— Как могу, так помогаю людям, — пожимаю я плечами.

Федор удовлетворенно кивает и зловеще улыбается, словно я только что признался в тяжком грехе.

— Да, после того, когда ты мне зуб выдернул, — он показывает на свою щеку, — всё прошло. Не болит, не опухает. Хорошо.

— Я рад.

Отец Федор задумчиво смотрит на меня и молчит. Я жду, понимая, что он позвал меня не для того, чтобы сказать мне «спасибо» за лечебные мероприятия. Впрочем, слов благодарности я тоже пока не услышал, — ни тогда, когда выдернул больной зуб, ни сейчас. И это о многом говорит.

— Кто ты? И зачем здесь появился?

Вопросы, которые задает Федор, скорее всего, сказаны Валентином. Он тоже подозревал, что я пришел за ним. А теперь Пророк думает, что я здесь для того, чтобы мешать ему вести паству на Небеса. Так как я не отвечаю, Федор задумчиво продолжает:

— Мне сказали, что ты якобы заблудился в лесу, бродил целый месяц в одной футболке, питался ягодами и при этом ты не выглядишь изможденным. Я бы даже сказал, что ты даже нагулял вес в лесу.

Кивнув, я отвечаю:

— Да, я шел через болото и потерял целый месяц. Зашел в лес в августе, а людей встретил в сентябре. Что было со мной в течение этого месяца, я не знаю. Может, попал в какую-то аномальную зону.

— Да ты что, — с ухмылкой покачивает головой Федор, — прямо в аномальную зону попал. И ничего не знаешь, ничего не помнишь. Замечательно.

Я вижу, что он мне не верит. А точнее, он и не собирается верить мне. Валентин ему рассказал то, что Федор принял за истину, и теперь я могу всё что угодно говорить, — мне никто не поверит. Поэтому я сознательно обостряю разговор.

Я говорю:

— Сказано: остерегайтесь тех, что приходят к вам в овечьей шкуре, а внутри — хищные волки. Их вы узнаете по делам их.

Отец Федор, зло прищурившись, говорит с угрозой в голосе:

— А вот это ты зря. Здесь только я имею право произносить святые слова.

— Да, конечно.

Я смиренно склоняю голову. Боковым зрением вижу, как Афанасий тянет руку к ножу. Наверное, сейчас тот самый момент, когда надо нападать первым, но я медлю. Что-то я не учитываю, чего-то не замечаю. Мне только кажется, что я могу что-то изменить в свою пользу. Поэтому, склонив голову, я жду.

— Сказано: всякое дерево, не приносящее хороших плодов, будет срублено и брошено в огонь, — говорит спокойным голосом отец Федор, — поэтому я спрашиваю — какие плоды ты принес сюда?

Я улыбаюсь. Он уже приговорил меня. Что бы я ни сказал, и как бы ни пытался защититься. Через секунду всё придет в движение, и мне надо будет бороться за жизнь. Или даже не пытаться это делать, дав им возможность отправить меня в Тростниковые Поля. Рядом нет Богини, и только это заставляет меня сопротивляться, — мне бы не хотелось уйти, не услышав её напутствия и не увидев добрую улыбку.

Подняв голову, я смотрю в глаза Федора и говорю:

— Покажу на лжепророка, и разбегутся овцы стада его. Кто имеет уши слышать, да услышит глас Божий, ибо это есть мой голос.

Я вижу в расширившихся зрачках Федора страх, но он мимолетен, — злость застилает его глаза. Он поднимает руку, давая знак Афанасию, но я нападаю первым. Всем телом бросившись на охранника, я сбиваю его с ног. Сдавив запястье той руки, что держит рукоять ножа, я свободной рукой наношу удар кулаком в нос противника.

Ярко-красная кровь, как первое причастие.

И резкая боль в затылке, которая отправляет сознание в бездну. И за мгновение до падения в мрачные глубины, я замечаю Богиню. Она улыбается мне, словно все это время была рядом.

Я падаю, но во мне нет страха.

И нет боли.

Ничего, кроме радости.

Потому что Она вернулась.

Я слышу скрип снега под ногами. Я чувствую тепло её ладони. Я вижу яркие точки в темноте. До них еще так далеко, а, это значит, что нам еще долго идти рука об руку через зимний лес.

Боль, которая возвращает из небытия. Я не чувствую тело, но моя голова, как готовый взорваться воздушный шар, раздувается изнутри. Кости черепа трещат, кожа вздувается и трескается. Еще мгновение и мозг разлетится в разные стороны.

Я не хочу, чтобы это произошло, потому что тогда боль уйдет.

Я уверен, что боль — один из тех факторов, которые даны нам Богом для того, чтобы мы могли изменяться. И даже осознание приближающейся смерти не так значимо в этом случае, как нестерпимая боль на протяжении медленнотекущих минут. Я уверен в очистительной силе боли, и искренне радуюсь, когда у меня есть возможность пережить её. Я говорю спасибо боли, что дана нам Богом.

Медленно открыв глаза, я пытаюсь что-то увидеть. Но — ничего, кроме неровной черноты камня, слегка освещенного огнем слева. Наверное, я лежу лицом вниз.

Богиня вернулась ко мне, поэтому я не хочу умирать. Тростниковые Поля подождут. У меня есть важное дело, которое никто, кроме меня, не сделает. Я пытаюсь улыбнуться, боль усиливается — и я радуюсь этому. Губы расползаются еще шире, и я начинаю смеяться. Слышу своё хриплое кудахтанье, и веселюсь еще больше.

— Наконец-то, очнулся!

Слышу голос рядом с собой. Мою голову кто-то поворачивает, — боль усиливается, и смех умирает во мне. Я вижу глаза, которые смотрят мне в лицо. Лица нет, только два зрачка, взирающие с интересом.

— Я уже устал ждать, когда ты вернешься.

Судя по голосу, это Валентин. Или Агафон. Я помню, что произошло в пещере, и это хорошо. В памяти нет провалов, — ни минутных, ни часовых, ни суточных.

— Знаешь, — голос Агафона тих, добр и загадочен, — с тех пор, как ты появился в моей жизни, я не могу успокоиться. Ты, как гвоздь в жопе, не даешь спокойно жить. И, главное, я никак не могу понять, почему так происходит. В чем фишка? Я ведь вижу, что ты не такой, как все люди. Например, Виктор вполне понятный человек, живет в лесу, берет деньги и делает своё дело. А вот ты, — пришел ниоткуда, наплел с три короба про болото и потерянный месяц, лишнего не говоришь, чувствую, что знаешь много, и не поймешь, зачем ты здесь? Признайся, или я сделаю тебе больно.

Я молчу, потому что мои признания ни к чему не приведут. К тому же, я знаю, что Валентин не сможет сделать больнее, чем уже есть.

— Если ты не будешь говорить, я сломаю тебе пальцы на руках. Возьму камень и буду бить по суставам, пока не твои ладони не превратятся в лепешки.

Я не чувствую руки, поэтому угроза бессмысленна.

— Или сделаю яичницу из твоих яиц, — хохотнув, говорит Валентин.

И эта попытка не увенчалась успехом.

— А, может, мне просто поджарить тебя?!

Зрачки перед моим лицом исчезают, и через секунду я вижу огонь. Факел приближается к лицу, и я инстинктивно закрываю глаза. Чувствую горячую боль и запах горящих волос. Головная боль отступает на задний план, словно огонь отпугивает её. Наверное, я кричу, но мне кажется, что звуки, которые исторгает мой рот, это смех. Или мне хочется, чтобы это был смех.

Огненная боль уходит, оставляя после себя ощущение расплавленной и стекающей по лицу кожи. Теперь боль другая, — пронзительно жгучая, и я с удовольствием отдаюсь ей, забывая на мгновение, что Валентин рядом.

— Ну, как тебе? Почти, как на сковородке, не так ли?

Открыв глаза и разлепив спекшиеся губы, я пытаюсь что-то сказать. Он видит это, и зрачки вновь возникают передо мной.

— Ну, давай, говори.

— На самом деле, ты очень хочешь расколоть череп и сожрать мой мозг.

Зрачки Валентина застывают в ужасе. Я только что высказал его мысли, которые постоянно вертятся в его голове. Постоянно зудят, требуя удовлетворения. Он уже устал бороться с собой. Он в своем сознании уже столько раз добирался до моего мозга, что именно сейчас он может претворить свои желания в жизнь.

— Агафон!

Зрачки отдаляются от меня, и я вижу недовольное лицо Валентина.

— Да, отец Федор, я слушаю вас.

В голосе благостная покорность. Валентин, самая благочестивая овца в стаде, склонив голову, стоит перед Пророком.

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь выведать у него, зачем он пришел сюда.

— Ну, и что получилось?

— Ничего. Молчит.

Ко мне склоняется лицо проповедника. Он пристально смотрит мне в глаза и спрашивает:

— Скажи мне правду, и я отпущу тебя.

С трудом разлепив губы, я, мысленно усмехнувшись, чуть слышно говорю:

— Конец света уже наступил, ибо Я — пришел. И когда поражу пастыря, то овцы стада его разбредутся, ибо увидят мерзость запустения на святом месте, ибо наступит великая скорбь, которой не бывало от начала времен, ибо апокалипсис, подобно молнии, поразит всех и вся, и к трупам слетятся стервятники, чтобы поживится свежим мясом лжепророков и тех, кто поверил им.

Отец Федор услышал каждое моё слово. Я вижу это по его глазам. Он смотрит на меня с некоторым удивлением, словно я неведомая букашка, которую он готов прихлопнуть. Затем его лицо отдаляется, но зато стремительно приближается ботинок.

И я снова проваливаюсь в бездну.

Когда я вновь возвращаюсь, боль, по-прежнему, со мной, но теперь она тупая. Беспокоит не сильно, но и полностью не исчезает, как бы давая понять, что она всегда будет со мной. Может, это то, что мне надо — через боль всегда помнить о том, что мой путь тернист и труден, что идти супротив стада сложно и муторно, что одиночество — это тяжкая ноша, которую нужно тащить в гору.

Теперь я чувствую тело, но это тоже одна сплошная боль. Видеть я не могу, но понять, что с телом способен. Я отпускаю сознание — это так просто, когда боль окутывает его — и смотрю на себя со стороны.

Моё тело лежит на плоском камне, как бы на возвышении, но значительно ниже, чем стоит отец Федор. Мои руки вывернуты назад и привязаны к ногам, петля затянута на шее: при любой попытке двинуть конечностями, петля сразу затягивается и душит меня. Наверное, так должно быть, потому что я еще не пробовал подвигать руками или ногами.

Пророк говорит, обращаясь к пастве, и я, вернув сознание назад, слушаю:

— Испытание веры бывает всегда, в каждую секунду и каждую минуту. Грех присутствует везде, и в этом мудрость Бога, ибо только так Он сможет отделить зерна от плевел, только таким образом Он приведет Избранных в Царство своё.

— Мало только молиться и выполнять заветы Господа нашего, недостаточно соблюдать ритуалы и постится, трудится во славу Бога и с именем его на устах отдыхать от трудов праведных. Надо каждое мгновение думать о Нем, и сопровождать мысли молитвой, истовой и ежедневной, ибо только так мы сможем увидеть искушающего нас Сатану. Ибо он явит вам чудеса, и, забыв об истинном Боге, вы принесете ему свои души.

— Коварство и хитрость Сатаны огромно и выразительно, — он называет себя доктором и дает вам призрачный шанс на излечение, но есть ли среди нас те, кто излечился?

— Нет! — отвечает громкоголосый хор паствы.

Я улыбаюсь. Я знаю, что тени не способны на благодарность, и теперь я уверен в том, что тени легко предают тех, кто помог им. Так же, как они легко обманывают, когда надо вывернуться и сохранить свою совесть в неприкосновенности. Так же, как они легко предают родных и близких, когда искушение выгодой сильнее родственных чувств. Так же, как они легко перешагивают через трупы, когда встает вопрос об их жизни.

Стадо обречено, даже если пастух уверен в правильности пути.

— Есть ли среди нас те, кто почувствовал облегчение после того, как испытал на себе чары Сатаны?

— Нет!

Звук отрицания отскакивает от стен и возвращается эхом, и я его слышу многократно, словно молоток раз за разом бьет по шляпке гвоздя. Тупая боль в голове усиливается, и в этом есть определенная прелесть — уж лучше боль, чем моё ничем не обоснованное доброе отношение к тем, кто приносил ко мне телесное страдание.

Иногда я думаю, что мой основной и главный Дар — убивать.

— Сатану можно убить только сообща. Только, когда мы все вместе скажем ему — нет! Только, когда в едином порыве мы нанесем ему удар. Есть ли среди нас хоть кто-нибудь, кто встанет на его защиту? Ибо если таковой будет, даже если он только мысленно желает ему добра, мы не сможем одолеть Сатану.

— Я спрашиваю — какое наказание заслуживает искушающий нас?

— Смерть!

И снова эхо шелестящим звуком пронзает пространство пещеры.

— Я спрашиваю — уверен ли каждый в своем решении?

— Да!

— Я спрашиваю — нет ли колебаний в вере и доброты в сердце по отношению к Сатане?

— Нет!

Я двигаю ногами, и петля затягивается на шее. Удушение, как первый шаг в Тростниковые Поля. Невозможность вдохнуть, как медленное мучительное умирание, которое создает иллюзию ухода от действительности. Инстинкт самосохранения заставляет мышцы на руках напрячься, но это только затягивает петлю. Я не дышу. Боль в голове исчезает, унесенное сознанием в никуда. В глазах мутнеет, и, когда Богиня появляется передо мной, я улыбаюсь.

Надеюсь, что теперь она никогда не покинет меня. Я ведь всё это время только этого и хотел, — вернуться в темный зимний лес и идти с ней рука об руку к свету далеких фонарей. Простое желание из детства, которое невозможно вернуть назад, если не знаешь, как это сделать, или не веришь в то, что такое возможно.

Всё просто.

Не надо цепляться за жизнь, потому что это призрачное и неумолимое движение в бездну. Каждый из теней верит в лучшее, думает, что рано или поздно придет счастье или хотя бы появится смысл, но — всё бесполезно. Впереди зияющая бездна, бездонная и несправедливая, черная и пустая, безжалостная и холодная.

Тени верят в чудо, в реинкарнацию и загробную жизнь.

Тени умоляют Бога открыть врата Рая.

Стадо лелеет надежду, что пастух приведет их к Божественному Свету.

Но каждого из них приветствует Бездна, ожидая увидеть и услышать смертельный страх, исторгнутый тысячами вопящих от ужаса ртов.

Зная это, надо просто перестать дышать и улыбнуться, приветствуя Богиню.

Петля на шее внезапно ослабла, и я непроизвольно делаю вдох. Человек слаб своими безусловными инстинктами. Я слышу своё хриплое дыхание, и мне хочется вопить от ненависти к своему убогому телу.

Богиня уже протянула мне руку, — еще пару секунд, и я бы вернулся в зимний лес.

— Готов ли ты покаяться перед смертью?

Я слышу голос Пророка, и открываю глаза. Он смотрит на меня сверху, и, освещенный светом многочисленных факелов, его фигура кажется огромной.

— Бог милостив, попроси у него прощения, раскайся, и у тебя будет маленький шанс спасти свою душу.

Еле заметно кивнув, я как бы говорю Пророку, что готов.

— Подними его, Агафон.

Я не чувствую ног, поэтому, когда Валентин поднимает меня, ему приходится поддерживать вертикальное положение моего тела. Чувствуя опору, я поднимаю глаза и смотрю на многочисленные белые пятна. Тени взирают на меня, кто с ужасом, кто со страхом, кто с удивлением, кто с презрением, кто с радостью, — и в этом море разных чувств, я не замечаю ни одних глаз, в которых можно было бы заметить искорки сочувствия или благодарности. И в этом нет ничего удивительного, — стадо заслуживает той участи, которую им принесет Пророк.

Бездна ждет их.

И зная это, я неожиданно для самого себя говорю ясным и громким речитативом:

Я не смог закончить фразу, потому что камень, зажатый в руке Валентина, закрывает мне рот, ломая передние зубы и кости лица.

Горящая свеча на столе. Селедка под шубой и бутылка белого вина. Нельзя, конечно, но если пару глотков, то ничего страшного не случится. Это меньшее зло для плода, учитывая их совместное одиночество в Новогоднюю ночь.

Мария Давидовна улыбнулась своим мыслям. Последние лет шесть, или семь, она встречала Новый Год одна. И вот, новый две тысячи десятый, и — она не одна. Погладив живот, — спасибо, что ты есть, — она посмотрела на часы. Еще пятнадцать минут до боя курантов. Она ждет этого момента, словно после произойдет что-то замечательное, незабываемо прекрасное и обязательно красивое. Она верит в чудо, не смотря на то, что из года в год чудеса не случаются.

Если трезво подумать, смешно и грустно. Взрослая тетка, возводящие воздушные замки. Она сотни раз говорила себе, что мечтать надо, что верить надо, но утром первого января мечты и надежды рассыпались в прах. И это тоже приходилось принимать, стиснув зубы, с нестерпимым желанием разрыдаться, с тоскливо щемящей болью в сердце.

В телевизоре шумное веселье сменяет лицо Президента. Протянув руку, Мария Давидовна налила в бокал вино и стала слушать привычные слова, которые уже давно казались глупыми и пустыми. Что было в уходящем году, уже ушло, а что будет в новом, — произойдет не с ней и радости не принесет. Ну, за маленьким исключением, которое никоим образом не прозвучит в новогодней речи Президента.

С первым ударом курантов Мария Давидовна сделал глоток кислого вина и, поморщившись, поставила бокал на стол.

— Ну, здравствуй, Новый две тысячи десятый, — сказала она, и засмеялась. Каждый год она здоровалась с Новым Годом, и ни разу он не ответил ей. Задумчиво ковыряя салат, она смотрела на экран телевизора и думала о том, что её ждет в ближайшем будущем. В марте родится ребенок, и это самое важное событие в следующем году. Всё остальное по значимости меркнет перед этим событием.

Хотелось бы, чтобы Ахтин был рядом, когда это произойдет, но — надо реально смотреть на вещи. Даже если он жив, — а он жив, и в этом нет сомнений, — он не сможет быть рядом. Кто в этом виноват? Конечно же, он сам, но так ли уж это важно. Она справится с трудностями и вырастит мальчика, вполне достаточно знать, что Ахтин жив.

Мария Давидовна выключила телевизор, и от внезапно наступившей благостной тишины, почувствовала облегчение, словно шум вселенского веселья давил на сознание. Переместившись на диван, она удобно устроилась и подумала, что немного почитает перед сном. Однако, открыв книгу, поняла, что хочет спать, — глаза закрывались, в голове возникло ощущение умиротворения. Отвалившись на подушку, она уснула.

Очнувшись от собственного крика, Мария Давидовна открыла глаза. Сев на диване, она инстинктивно прикрыла руками живот и с ужасом посмотрела по сторонам. Всё, как обычно, — торшер давал достаточно света, чтобы убедиться в отсутствии опасности.

— Это всего лишь кошмарный сон, — пробормотала она.

Но звук голоса не успокоил её. Всё равно, что-то было не так. Она прислушалась к себе. Ребенок, словно только этого и ждал, толкнул в правое подреберье.

— Да, малыш, мама просто увидела кошмарный сон и испугалась. Прости, что напугала тебя.

Она встала с дивана и увидела проблему.

Темное пятно на покрывале.

— О, Господи, нет!

Она проверила рукой, — кровь на пальцах, — и это заставило её замереть сознанием. Дрожащей рукой она схватила мобильный телефон и нажала ноль-три-ноль. Слушая гудки, она умоляла невидимого собеседника быстрее взять трубку, и когда услышала звук женского голоса на другом конце, Мария Давидовна сказала:

— Пожалуйста, быстрее. У меня кровь. Беременность двадцать восемь недель.

Услышав вопрос, она продиктовала адрес, и сказала спасибо в ответ на обещание приехать быстро.

Слезы непроизвольно текли из глаз. Она смотрела в окно, где мелькали огни празднующего города, и мысленно говорила себе, что нельзя волноваться. Что сейчас нужно успокоиться и думать только о хорошем. Но — кровь на руке, и страшный сон, в котором Абсолютное Зло в лице Ахтина смеялось над ней. Эти картины и страх за жизнь ребенка давали на сознания, заставляя беззвучно плакать.

— Мамаша, хватит уже рыдать, — сказал врач скорой помощи, — сейчас приедем в перинатальный центр, и там вам помогут.

Голос у врача — вязкий и неторопливый — говорил о том, что на скорой помощи работают живые люди, которые в новогоднюю ночь могут «принять на грудь», совсем по чуть-чуть, по случаю праздника. Мария Давидовна всё прекрасно понимала. Ощущение, что она испортила людям праздник, только на мгновение посетило её, и в следующий миг она снова думала о том, что может потерять ребенка.

А это равносильно смерти для неё.

Автомобиль затормозил. Задняя дверца открылась. Зимний воздух охладил лицо. Санитары быстро и умело переместили её на каталку и повезли в приемное отделение Перинатального центра.

Когда над ней появилось мужское лицо с абсолютно трезвыми глазами, она даже удивилась. Молодое лицо с умными глазами и короткой стрижкой. Чисто выбритый подбородок и белые зубы.

— Что беспокоит?

— Кровь из влагалища.

— Какой срок беременности?

— Двадцать восемь недель.

— Ребенок шевелится?

— Да.

— Отлично.

Доктор отвернулся от неё, и Мария Давидовна внезапно почувствовала облегчение. Она в родильном доме, рядом трезвый и умный доктор, ребенок шевелится, — у неё всё хорошо. И у её мальчика тоже.

С помощью акушерки она разделась и переместила тело в кресло. Ноги раздвинуты, но никакой неловкости. И нет ощущения, что она курица, которую будут потрошить. Она спокойно смотрела на сосредоточенное лицо врача, который осматривал её.

— Замечательно, — улыбнулся доктор акушерке, — кровянистые выделения есть, но они темные и, главное, шейка закрыта. Поднимаем в палату, капельницу с гинипралом и дексаметазон внутримышечно. Утром сделаем ультразвуковое исследование, думаю, что ничего страшного нет.

Заметив, что пациентка смотрит на него, он, продолжая улыбаться, добавил:

— Скорее всего, маленькая отслойка плаценты, совсем немного, с краю плаценты. Ничего страшного, бывает. В таких случаях, вовремя начатое лечение дает отличный результат.

— Спасибо, доктор, — сказала Мария Давидовна.

Доктор кивнул и ушел.

Акушерка подошла ближе и с улыбкой спросила:

— Как зовут?

— Мария…, — она хотела по привычке назвать отчество, но акушерка не дала ей это сделать.

— Ну, Маша, давай будем перебираться на каталку и поедем в палату.

Неожиданно для себя доктору Гринберг понравилось это обращение: короткое, простое и естественное, без чинопочитания и возрастных ограничений. Она уже забыла, когда кто-нибудь так называл её. В детстве и юности, — да, только в те далекие годы. Так звала её мама, и тогда она была счастлива, хотя и мечтала быстрее вырасти и стать самостоятельной. Глупые мечты юности — повзрослеть, встретить свою любовь и быть счастливой.

— Маша, что за слезы?

Акушерка — девушка лет двадцати пяти, серые глаза, чистое лицо, пухлые губы — с улыбкой смотрела на неё.

— Маму вспомнила. Она мне говорила, — не торопись, дочка, взрослеть. Потом обратно захочешь вернуться, ан не выйдет.

Акушерка удивленно похлопала глазами и, ничего не сказав в ответ, покатила каталку к лифту.

В пустой палате Мария Давидовна устроилась на кровати и спросила постовую сестру, которая прикатила стойку с капельницей.

— А почему я одна?

— Новогодняя ночь только начинается, — усмехнулась девушка в зеленом костюме, — думаю, часа через четыре-пять все места в палате будут заняты.

Мария Давидовна смотрела, как медсестра ловко ввела иглу в вену, присоединила капельницу и отрегулировала скорость введения раствора.

— Лежим тихо и думаем о чем-нибудь приятном. Я сейчас вернусь и еще укольчик сделаю, — сказала она и ушла.

Задумчиво глядя на падающие в бутылке капли, Мария Давидовна непроизвольно стала их считать, и, добравшись до пятидесяти, почувствовала непреодолимое желание уснуть. Она бы поддалась это желанию, но внезапный страх, что сон вернется, заставил её тряхнуть головой. Прислушавшись к себе, она стала ждать, когда пошевелится малыш, и он не заставил себя ждать. Улыбнувшись, она закрыла глаза и уснула.

Боль по-прежнему со мной, а, значит, я жив. Правда, теперь боль во всем теле, с головы до пяток, но так ли уж это важно. Богиня, моё основное болеутоляющее средство, говорит со мной, и я готов терпеть, чтобы слышать её, чтобы видеть и верить — она будет рядом, когда я безвозвратно шагну в бездну.

Чтобы я ни думал и ни говорил, шагнуть не просто.

Падение в бездну страшит, хоть я и знаю, что есть другие миры.

Хоть я надеюсь, что там нас любят, и там нас ждут.

Открыв глаза, я понимаю, что нахожусь в большой пещере. Два факела под распятьем освещают небольшое пространство около возвышения, с которого обычно вещает Пророк. Я лежу на спине, поэтому вижу прямо над собой распятого Христа. Да, я понимаю, что природа совершенно случайно создала эту стену, и каменная фигура очень отдаленно походит на многократно растиражированное христианское распятие, но как бы ни назвали этот артефакт, паства свято верит, что это Божье Знамение. И не мне пытаться изменить мировоззрение теней.

Мысленно оценив ущерб, нанесенный моему телу, — ушибы и синяки на туловище и конечностях, выбитые зубы, сломанный нос и обгоревшее лицо, — я растягиваю губы в улыбке. Думаю, что только это меня и спасает: способность улыбаться в моменты, когда мрачные глубины бездны манят своей вечностью. И еще меня радует то, что на руках и ногах нет пут, — я не связан и никак не фиксирован. Мне холодно, и это значит, что на мне минимум одежды: в чем я вышел из болота, в том и лежу на камнях. Такое впечатление, что меня бросили умирать, от холода и от ран. Но почему здесь, в святом месте, на глазах у распятого Иисуса Христа?

Скорее всего, кто-то присматривает за мной, и я даже знаю — кто. Валентин не упустит возможность понаблюдать за мной и продлить мои мучения. Повернувшись на бок, я поднимаю тело сначала на четыре точки, а потом и на две. Я чувствую головокружение, слабость в ногах и радость в сознании.

— Я рад, что ты сможешь почувствовать, как я убиваю тебя.

Голос Валентина, достаточно тихий и обволакивающий со всех сторон, заставляет меня сжать кулаки. Я не против умереть, но не от руки Агафона. И мне совсем не хочется насытить монстра своим мозгом.

Я стою и жду. Моё тело неподвижно, глаза закрыты, а сознание, отпущенное на волю, ищет противника. Валентин стремительно приближается сзади, и за мгновение до того, как нож пронзит мой бок, я падаю в сторону. Лезвие рассекает воздух, а Валентин, споткнувшись об мою ногу, падает лицом вниз. Он успевает подставить руки, и это спасает его от удара об камень. Но и ослабляет его защиту, потому что нож вылетает из руки и падает в метре от него. И далеко от меня.

Чертыхнувшись, Валентин вскакивает на ноги и поворачивается ко мне. Я тоже уже стою на ногах. Как бы ни было больно, тело подчиняется мне.

— Я всё равно убью тебя!

Противник взбешен, и это хорошо. Я терпеливо жду, когда он бросится на меня. Я даже даю ему возможность сбить меня с ног. Удар спиной об камень, и на мгновение я забываю, как сделать вдох. Торжествующий Валентин сжимает мою шею и давит изо всех сил. Я вижу отблески пламени от факелов в его глазах. Я знаю: пламя — это танец Богини в мою честь. Она рядом, и это лучшая помощь для меня.

Резким движением правой руки я сбоку наношу удар в шею Валентина. От неожиданности и боли он кричит, — эхо его крика разносится по пещере, создавая эффект присутствия десятков людей. Хотя, может это та реальность, в которой я нахожусь, — овцы из стада отца Федора наблюдают за боем и ждут сигнал, чтобы напасть. Валентин отваливается в сторону, освобождая меня.

Встав и добравшись до ножа, я беру его в руку, и, наконец-то, выхожу из спячки последних дней.

Я становлюсь самим собой, словно нож возвращает меня к жизни.

В сознании возникают привычные образы. Я знаю, каким будет моё следующее движение. Мышцы дрожат в предвкушении боя.

— Я — Парашистай, — говорю я громко, глядя в глаза Валентину, который прыгает на меня, — и я пришел за тобой.

Лезвие ножа легко входит в межреберный промежуток слева, — это милосердие к врагу. Я убиваю быстро и почти безболезненно. Это моя благодарность Валентину за то, что он дал мне нож.

Я прекрасно понимаю, что этот бой с Валентином всего лишь начало. Битва еще впереди, и в ожидании основных сил противника, я поднимаю руку с окровавленным ножом вверх, и, направив острие на каменного идола, изо всех сил кричу, выплескивая из себя безумное желание убивать.

Запах крови. Настолько сильный и явственный, что заставляет на мгновение забыть боль. Я словно вдыхаю наркотик, который обезболивает, вызывает эйфорию и толкает сознание к безумству. Никогда раньше я не задумывался о том, насколько значим этот фактор в убийстве. Собственно, все предыдущие массовые убийства я совершал только в своем сознании. Никогда наяву, потому что самые первые мои жертвы не сопротивлялись, находясь под кайфом. Это совсем по-разному, — убивать в бою и убивать покорные жертвы.

После Валентина следующим на меня нападает Афанасий. У него тоже нож, и он умеет обращаться с ним. Он силен и проворен. От первого удара я уворачиваюсь, но острие ножа рассекает мне кожу на плече. Второй настигает меня, — я чувствую боль в боку, и только теперь начинаю ощущать терпкий запах крови.

Аромат, который заставляет жить и двигаться.

Я падаю на правое колено, опускаю голову вниз. И жду. Однажды со мной это случилось, — я подставляю свою шею, даю противнику шанс добить меня, — но не помню, когда это было. Афанасий приближается, и за секунду до решающего удара ножом, я снизу вверх вонзаю нож в тело врага. Он кричит от неожиданности и боли, а я, вытащив нож из раны и привстав с колена, рассекаю ему горло.

Брызги алой крови разлетаются в разные стороны, а запах распространяется по всей пещере.

Теперь у меня два ножа. Это и благосклонная улыбка Богини несут мне удачу, я знаю об этом. Когда сзади ко мне приближается мужик с топором, я успеваю нырнуть под удар и вонзить лезвие в живот. Петли кишечника вываливаются из разрезанного живота, жидкость смешивается с кровью, заливая камни. Это был больной циррозом мужик, которого я сейчас навсегда избавил от болезни. Всего лишь небольшая операция, которая навсегда облегчила его страдания.

Я всего лишь мгновение созерцаю агонию пациента, — мне надо трудиться дальше. Удел имеющего Дар — трудится во имя тех, кто нуждается во мне.

Отец Федор, которого я вижу в дальнем углу пещеры, что-то говорит овцам из своего стада. Пастырь всегда рядом со своей паствой, — в радости и в горе, в молении и трудах, в жизни и смерти. Он указует перстом, и сразу несколько теней бросается на меня.

— Прими, Господи, жертвы, ибо это во имя Твоё, — кричу я, улыбаясь приближающейся ко мне женщине в телогрейке и темном платке на голове. Я вижу безумие в её глазах, — она, так же, как и все тени, не способна трезво оценить ситуацию. Под влияние проповедей Пророка инстинкт самосохранения атрофировался, а вместо него в сознании царит слепая вера. Она безоружна, но опасна для меня своей непредсказуемостью. Во мне нет жалости, я не даю ей ни одного шанса. Когда она приближается ко мне, вытянув руки, готовая вцепиться в моё лицо ногтями, я ударом ногой отбрасываю её назад.

Убиваю ножом молодого мужика с поросячьими глазами и тупым выражением лица, который даже не пытается напасть на меня. Он просто бежит на меня, и нож останавливает его на расстоянии вытянутой руки. Затем сверху вниз наношу удар подростку, который падает, кричит от боли и не видит ничего из-за крови, стекающей по лицу, но, тем не менее, хочет укусить меня за ногу. И только после этого острие ножа рассекает шею женщины в платке, которая резко, как коза, перескакивает через трупы.

В какой-то момент я перестаю воспринимать действительность такой, какой видят её мои глаза. Наверное, это к лучшему, — невозможно сознанием принять бессмысленность этого массового жертвоприношения. Руки по локоть в крови, но я ведь знаю, что этот труд тяжел, неблагодарен и отвратен. Но — кто-то должен вычищать Авгиевы конюшни. Я невольно улыбаюсь сравнению, пришедшему мне в голову: во все времени нужен Чистильщик, убирающий грязь и мерзость человеческого бытия. Однажды приходит тот, кто должен сделать тяжелую работу, и получить за это благодарность от Бога.

Я громко смеюсь, потому что знаю — Божья благодарность обычно отрыгается кровавой рвотой.

Что сейчас и происходит.

Я не могу уследить за толпой теней, которые лезут со всех сторон.

Я убиваю их, мои ножи работают без устали, кровь льется рекой.

Но этого мало.

Сначала резкая боль в ноге, — в левое бедро вонзаются вилы. Два крепких и острых штыря из четырех застревают в мышцах бедра, вызывая неожиданную боль. Теперь я ограничен в движениях, и уже не могу ловко уворачиваться.

Затем удар сверху деревянной палкой возвращает боль в голове. Мимолетное помутнения сознания и сверкание звездочек в глазах.

Я падаю на колени, и понимаю, что сейчас тени навалятся и задавят меня. Так бы и случилось, если бы не толстая повариха, которая споткнулась о труп и повалилась всем телом на двух мужиков с лопатами. Это дало мне пару секунд: резким движением выдернув из ноги вилы, я с размаху вонзаю их в поднимающегося на ноги мужика. Боль в ноге не дает мне сделать шаг навстречу другому противнику, поэтому я просто жду. И когда занесенная над его головой лопата замирает в верхней точке замаха, я падаю вперед, протыкая его тело ножом.

Внизу я встречаюсь глазами с поварихой. Она с ужасом смотрит на меня, — внезапно осознает, что очень хочет убить меня, и тянет правую руку ко мне. Рубящим движением я наношу удар, отделяя кисть от запястья. Она визжит, но не от боли, — глядя на обрубок руки, из которого хлещет кровь, она хватает левой рукой кисть правой руки и, глядя на эту часть тела, кричит, разрывая звуком барабанные перепонки.

Перекатившись по трупам, я неуклюже встаю на ноги. Правая нога слушается меня, но левую приходится волочить за собой, используя её только, чтобы поддерживать равновесие.

Резкий удар дубиной по левой руке, один из моих ножей летит в сторону. Я снова подставляю под следующий удар левую руку, чтобы защитить голову. Резкая боль в сломанном предплечье. Метнув нож, я убиваю парня с дубиной, и, склонившись, поднимаю топор, валяющийся на полу пещеры.

Я изранен и изможден боем.

Кровь теней смешалась с моей кровью.

Я не считаю, сколько убил, и не могу сказать, сколько еще воинов у Пророка.

Я с трудом стою на ногах, и способен отбивать атаки только одной рукой. Голова раскалывается от боли. Но я с улыбкой встречаю взгляд Богини. Она стоит прямо под распятием в ногах Иисуса, и задумчиво смотрит на меня. Она молчит, но я уверен в её поддержке: она здесь, следовательно, я всё делаю правильно.

Надеюсь, что у меня будет возможность услышать напутствие, когда я шагну в бездну.

Дыхание восстановилось. Сердцебиение возвращается в норму. Никто на меня не нападает, будто все закончилось. Это было бы слишком просто. Не верю, что у отца Федора нет бойцов. Я смотрю по сторонам, — никого, кто бы стоял на ногах и хотел на меня напасть. Стоны раненых, запах крови и человеческих испражнений, огни факелов, играющие с темнотой в салочки.

Можно оценить ущерб, нанесенный моему организму. Но думаю, что еще рано, — расслабляться нельзя, потому что среди нападавших не было Архипа, у которого есть ружье. Да и отец Федор где-то затаился.

Стоило мне только подумать о врагах, как один из них появился в боковом проходе. Архип вкидывает ружье и, практически не целясь, стреляет. Звук выстрела разрывает тишину пещеры и отскакивает от стен. Сильный удар в грудь отбрасывает меня назад, и, падая на спину, я уже не надеюсь на то, что мне повезет. Архип стрелял метров с десяти, и промахнуться практически невозможно. Да и много ли мне надо, израненному и истекающему кровью?!

Я лежу на спине. Боль есть, следовательно, пока я жив. Медленно переместив здоровую руку на грудь, ищу рану.

Как бы ни было смешно, но пуля не задела легкое, пролетев навылет через правое подмышечное пространство. Может, это везение, но думаю, что Богиня оберегает меня. Хотя, Архипу сейчас ничего не мешает добить меня. Даже не надо пулю тратить, подойди и забей насмерть прикладом.

Я смотрю на огни двух факелов, освещающих распятие и ту часть пещеры, в которой была битва. Мне кажется, что всё это в моей жизни уже было: бой с противником, который превосходит меня числом и оружием; раны и кровь; боль и утрата надежды; ожидание смерти и созерцание пропасти. Когда-то, — может, в другой жизни, в другом измерении, или в другой галактике, — я вот так же лежал на спине и ждал, когда противник приблизится ко мне, чтобы добить. Я просил Богиню, чтобы она помогла мне, — нет, не защитила, не дала возможность выжить, — я просил, чтобы меня убил друг. Тогда он у меня был. А теперь его нет.

Просить Богиню не о чем.

Я закрываю глаза, но не потому что не хочу увидеть свою смерть. Просто сознание слабеет, — думаю, что через пару минут меня даже добивать не надо будет.

Я умру от кровопотери.

И от ран.

Вспомнив, что могу отпустить сознание, — это замечательная способность, которую я приобрел совсем недавно, правда, сам не пойму, как это у меня получается, — я делаю это. Получается очень легко, словно тело и разум уже ничем не связаны.

Я смотрю сверху на своё тело.

Нет ни жалости, ни сострадания. Оно ничем не отличается от остальных трупов. Всего лишь еще один труп среди наваленной кучи трупов. Еще один из стада, закончившего свой путь.

Смотрю по сторонам, и с удивлением вижу, что Архип тоже мертв. Приблизившись, с интересом созерцаю его разбитую голову. Большой сталактит упал сверху, расколов череп, как орех. Ружье зажато в руках намертво.

Что ж, в этом тоже есть какая-то сермяжная правда, — веруя в заповеди Христа, никогда не забывай, что убивая, будь готов умереть. Ибо — нарушив заповедь, жди, что гнев Божий последует незамедлительно.

Задумавшись над тем, а верую ли в заповеди, преподнесенные Библией, как в истины, данные людям Иисусом, я замер сознанием, забыв на мгновение о том, что в пещере может быть кто-то еще. Приняв решение, что заповеди даны стаду, бредущем в неизвестность, а для меня, идущего своим путем, они не столь важны и актуальны, я возвращаюсь к своему телу.

И вижу отца Федора.

Он стоит над моим телом, опираясь на посох, который похож на заостренный кол.

Он сосредоточенно смотрит на моё улыбающееся лицо. Его губы дрожат, словно он вот-вот разрыдается. Он тяжело дышит, будто только что насмерть бился с врагом. Левая рука дрожит, а правая — сжимает посох. В глазах можно заметить массу эмоций, от злости и ненависти к страху и обреченности.

Пророк совсем не ожидал, что всё так закончится.

Он говорит, обращаясь к моему телу.

Он обвиняет:

— Ты разрушил всё, что я создавал целый год. Пришел и за несколько минут разрушил цель моей жизни.

Он вопрошает:

— Что я скажу, когда Он спросит — где овцы твои, Пастух? Почему так вышло, что ты здесь, а остальных нет передо мной? Что я скажу ему?

Он отвечает:

— Я расскажу Ему. Объясню всё, как было. Укажу на тебя, ибо Сатана силен, и биться с ним трудно. И жертвы не напрасны, ибо ценою жизни мы остановили твоё шествие по земле.

Он рассуждает:

— Кто если не мы, должны были встать на твоем пути. Убить тебя — это работа для избранников Божьих. Низринуть тебя обратно в преисподнюю — это то, для чего мы призваны. Я только сейчас это понял. И пусть за это знание мы заплатили огромную цену, — эти жертвы во имя твоё, Господи!

Он возвышает голос:

— Только Сатана может ставить себя вровень с Богом. И в этом святом месте, где в ожидании Пришествия мы обращали свои мольбы к Спасителю, явление Зла есть страшное кощунство, которое можно смыть только кровью.

Он поднимает своё оружие:

— Смыть твоей кровью!

Острие посоха дрожит. От него до лежащего тела не больше двух метров. Пустяшное расстояние, которое отделяет жизнь и смерть. Мне даже любопытно, как это произойдет. Я с интересом смотрю на дрожащее острие, — со стороны оно кажется таким нереальным и ярко-выраженным. Я даже вижу засечки на дереве в тех местах, где топор срезал дерево слой за слоем.

Через секунду светлая древесина окрасится в красный цвет.

Когда острие погрузится в лежащее на камне тело.

Легко проходя через кожу и мышцы.

Ломая ребра.

Разрывая сердце.

Останавливая движение крови по сосудам.

Прекращая жизнь.

Мне даже хочется поторопить Федора, ну, же, давай, сделай это. Я хочу увидеть всё до мельчайших деталей, словно исследовательский зуд гонит меня вперед.

Застывшее мгновение. Время растянулось до бесконечности, дрожащая секундная стрелка замерла в миллиметре от последнего деления на циферблате.

Я уже мертв.

Последняя секунда ничего не решает.

Движение, как основа жизни, прекратилось.

Я смотрю на острие посоха, которое неподвижно висит в пространстве. Удивленный, я заглядываю в глаза Федора, — и нахожу в них пустоту. Как ни странно, но он тоже мертв. В поисках причины его внезапной смерти я осматриваю его со всех сторон, и нахожу торчащий из спины нож.

И как только становится понятной причина его неподвижности, всё приходит в движение.

Отец Федор падает назад, посох вываливается из рук, ударившись острием рядом с моим лицом.

Косые лучи солнца играли морозными узорами на стекле. Мария Давидовна любовалась этой зимней красотой, стоя у окна в палате Перинатального центра. Она здесь второй день, а кажется, что вторую неделю.

В новогоднюю ночь она смогла поспать только пару часов. Как медсестра и обещала, пациентки начали поступать после трех. Сначала девушка около восемнадцати лет, у которой при сроке беременности тридцать две недели отошли околоплодные воды. Мария Давидовна, лежа под капельницей, с удивлением смотрела на девицу, которая, получив укол дексаметазона для ускорения созревания легких плода и строгую рекомендацию постельного режима, с тупым равнодушием на лице дождалась ухода медсестры и пошла в туалет с сигаретой в руке.

Затем привезли пьяную толстую тетку в возрасте далеко за тридцать лет. С почти таким же диагнозом — беременность около тридцати недель и отсутствие околоплодных вод, правда, в данном случае, она сама проткнула плодный пузырь, чтобы прервать ненужную беременность. Тетка вяло сопротивлялась и ругалась матом, когда медсестра делала укол, и практически сразу уснула, когда та оставила её в покое.

Последней в четырехместную палату поступила плачущая навзрыд женщина. К этому моменту капельница закончилась, и Мария Давидовна, встав с кровати, подошла успокоить её. Сидя на краю кровати и говоря какие-то пустые слова, она пыталась делать то, что так хорошо умела — лечить человеческие души. Но в этот раз получалось плохо: женщина затихала на пару минут, и снова начинала рыдать. Из её путанных и отрывочных объяснений Мария поняла, что на третьем ультразвуковом исследовании у неё обнаружили множественные пороки развития у плода.

Дверь в палату была не закрыта, и Мария Давидовна всю ночь смотрела, как каждые полчаса поступают новые пациентки в другие палаты. Как врач, теоретически она знала, что всё именно так и происходит, но, как обычная беременная женщина, она с ужасом смотрела на круговорот пациентов в перинатальном центре, слушая скрип каталок и тихие голоса медицинского персонала.

О том, что у неё тоже есть проблемы, она вспомнила только утром, когда медсестра, заглянув в палату, крикнула:

— Гринберг, в триста третий кабинет на УЗИ.

Плеснув из умывальника воду на лицо и глянув в зеркало, она увидела бледное лицо с темными кругами под глазами. Пригладив волосы, она попыталась улыбнуться себе, но вышло еще хуже.

В кабинете её ждал всё тот же доктор. Спокойное лицо и ни малейшего следа бессонной ночи в приемном отделении.

— Доброе утро, Мария Давидовна.

— Здравствуйте. Извините, не знаю, как вас по имени-отчеству.

— Сергей Сергеевич, — представился доктор, и показал на кушетку, — давайте посмотрим, как дела. Кстати, как прошла ночь?

— Хорошо, — неуверенно ответила она, — немного поспала, живот больше не болит, кровянистых выделений с утра не было.

— Ребенок шевелится?

— Да.

— Ну, я же говорил, что всё будет хорошо.

Ответив на улыбку доктора, Мария Давидовна подняла халат вверх, обнажив полушарие живота. Прохладный гель на коже и легкое давление датчика.

— Пожалуйста, говорите всё, как есть, — сказала она, — не надо от меня ничего скрывать.

Сергей Сергеевич никак не среагировал на её просьбу. Минут пять он неторопливо смотрел на монитор, периодически нажимая на кнопки аппарата, и только после того, как убрал датчик, сказал:

— Всё нормально. Есть небольшая краевая отслойка плаценты с маленькой ретроплацентарной гематомой, но, думаю, плод от этого абсолютно не пострадал. Неделю полечим вас, и домой.

— Точно, никаких проблем? — недоверчиво переспросила Мария Давидовна.

— Точно, — кивнул доктор.

Она села на кушетке, и глядя в глаза врача, спросила:

— Как вы думаете, почему произошла отслойка?

Сергей Сергеевич невозмутимо пожал плечами и ответил:

— Да, Бог его знает, причин масса, например, травма, физическая нагрузка. Скачок артериального давления или стрессовая ситуация. Точно сказать не могу, не знаю.

— А может быть причиной эмоциональный разрыв?

Врач удивленно посмотрел на неё, и Мария Давидовна попыталась объяснить свои мысли:

— Я думаю, что между любящими людьми всегда есть некая эмоциональная связь, вне зависимости от времени, места и расстояния. Пока два человека любят друг друга, эта соединение существует, даже если они находятся на разных полюсах планеты. Если один из них перестает любить, или, — она на мгновение запнулась в изложении своих мыслей, — один из них умирает, то эта эмоциональная связь рвется. И в организме другого человека происходит что-то необычное и, как правило, нехорошее. Например, как у меня, отслойка плаценты. Или гипертонический криз. Или инсульт.

Мария Давидовна говорила и смотрела в глаза доктора, в которых можно было легко увидеть равнодушную вежливость. Сергей Сергеевич понимал, что иногда лучше выслушать безумные речи беременной женщины, чем проигнорировать её и получить еще одну эмоционально-неустойчивую пациентку в палате.

— Почему нет, вполне может быть, — кивнул он, когда понял, что надо что-то говорить, — а сейчас идите в палату. После завтрака капельница с гинипралом, а потом электрофорез с магнезией.

И вот теперь, стоя у окна, Мария Давидовна созерцала морозные узоры и вспоминала свой сон, после которого произошла отслойка плаценты. Она так явственно могла представить себе студенистое лицо Ахтина на стене подвала, что ни на секунду не сомневалась в пророческой значимости сновидения.

Два возможных варианта: Ахтин жив, но он забыл о её существовании. В конце концов, она даже не уверена, что он действительно любит её. Вполне возможно, что она для него была одноразовым сексом.

И второй вариант — Ахтин мертв. И не важно, какова причина его смерти. Его нет среди живых, и этим всё сказано.

Она может выбирать любую из этих возможностей. Ни одну из них сознание не хочет принимать. Но, хотя доктор ей не поверил, она чувствовала, что причина отслойки плаценты — разрыв эмоциональной связи с Ахтиным. И, так как это произошло неожиданно и внезапно, то более реальным кажется второй вариант.

Мария Давидовна сквозь слезы разглядывала морозные рисунки на стекле, пытаясь найти в узорах успокоение.

Пытаясь примирить сознание с мрачной реальностью.

Ища в замысловатых рисунках на стекле контуры его лица.

Сочная трава шелестит под ногами. Слабый ветерок несет запахи болота, леса и зелени. Я только что выбрался из бескрайнего болота, и первые шаги по суше, как неизбывная радость из детства, когда кажется, что жизнь только начинается. В памяти пустота, — мне кажется, что всё это уже было, но я могу вспомнить только то, как, уходя от погони, вошел в болото.

Кроны раскидистых елей скрывают небо, что даже хорошо, — я нестерпимо хочу посмотреть вверх, чтобы увидеть звезды. Мне кажется, что увидев эти маленькие яркие точки, я смогу понять, где нахожусь. Я смогу вернуть потерянное пространство и время.

Пока же я понимаю, что в очередной раз выбрался из болота. Однажды это уже произошло.

Пригнувшись перед очередным сплетением невысокого густого ельника, я долго протискиваюсь между тонкими стволами и — выхожу на большую поляну. Картина, возникшая передо мной, настолько неожиданна, что я замираю в почтительном изумлении.

В центре поляны Храм. Сверху огромный купол, увенчанный крестом. С четырех сторон купола значительно меньших размеров. Белоснежные стены церкви на фоне опустившихся сумерек ночного леса кажутся светящимися изнутри, хотя ни одного окна не видно. Замерев в удивлении, я долго не решаюсь подойти к зданию, существование которого здесь в центре уральских таежных болот кажется невозможным.

Наконец, с благоговением в глазах и страхом в сознании, я иду вперед. Вход в храм напротив того места, где я выбрался из леса. Железная дверь открыта. Запах ладана и горящих восковых свечей. Я осторожно вхожу внутрь и, пройдя пару шагов, попадаю в большой зал. Справа и слева мерцают свечи, давая слабый колеблющийся свет. Прямо передо мной блестит золотом иконостас, в центре которого прибитый к кресту человек. Длинные белые волосы ниспадают вниз, закрывая часть опущенного лица. Худое изможденное тело с выпирающими ребрами и впалым животом безжизненно висит на тонких руках.

Подняв голову, я смотрю вверх и не вижу крышу над головой. И не удивляюсь этому. Нереальное своей бездонной глубиной звездное небо куполом закрывает Храм.

В центре зала под распятьем стоит Богиня, словно ждет меня. Я подхожу ближе, мысленно радуясь тому, что вижу её.

— Где мы? — спрашиваю я.

— Нигде, и везде, — отвечает она.

Богиня поворачивает голову и смотрит на меня оценивающе. В спокойных глазах отражаются мерцающие огоньки свечей.

— Это храм для Бога. Никто другой сюда войти не может.

— Из этого следует, что мы с тобой — Боги?

Она не отвечает. Я думаю, что когда она молчит, то это знак отрицания.

Я встаю рядом с ней и смотрю на то, что не заметить невозможно, — как очень медленно набухает темная капля на большом пальце правой ноги человека, висящего на кресте. Набрав вес, капля зависает и через мгновение падает. Я провожаю её взглядом, пока она не падает на залитый кровью пол, разбросав десятки мелких красных брызг. Подняв взгляд, я более внимательно смотрю тело. Из ран, оставленных забитыми гвоздями и колючим венком на голове, из множества порезов на теле, сочится кровь, кажущаяся на бледном фоне кожи пятнами смертельной болезни, разъедающей плоть.

— Я думал, что этот человек воскрес и вознесся на небеса, — задумчиво говорю я.

— Нелегкая это доля стать посредником между Создателем и людьми. Помеченный Богом, он вечно пребывает здесь. А чудо воскрешенья — это фокусы Всевышнего, который играет с нами, давая призрачную надежду на вечную жизнь.

— Мне кажется, что он смертельно болен.

— Да, и уже давно.

— Почему Бог ничего не делает для того, чтобы остановить мучения этого человека?

— Он полагает, что страдания укрепляют веру. Чем дольше и мучительнее агония, тем ближе он к Отцу, — она говорит с уверенностью в голосе, и я вдруг понимаю, что в моей жизни много сомнений и неверия. Иногда я верю в то, что не имеет смысла, и порой отрицаю очевидную истину.

Богиня поднимает руку и показывает на лицо Страдальца:

— Вот, смотри, сейчас он…

Я вижу, как опущенная голова чуть-чуть приподнимается. Хрипло вдохнув воздух, он снова роняет её на грудь. Кровавая пена на губах и тишина.

— Он дышит, но редко.

— Как думаешь, сколько он здесь? — спрашиваю я, не сводя глаз с лица Иисуса.

Она пожимает плечами.

— В этом Храме понятия времени и места исчезают. Я нахожусь здесь в течение шестидесяти Его вдохов, и на пол упало двадцать четыре капли Его крови. Совсем недолго, если считать частоту Его дыхания критерием времени.

Левый глаз открывается. Может, и правый тоже, но этого я не могу увидеть — засохшая кровь и длинные волосы скрывают правую часть лица Христа. Верхнее веко приподнимется совсем немного, но вполне достаточно, чтобы висящий на кресте человек смог увидеть. Он смотрит несколько долгих секунд и… глаз снова закрывается.

— Я могу его вылечить, — говорю я неожиданно для самого себя, и менее решительно, с сомнением в голосе добавляю, — ну, или могу попробовать вылечить.

— Он выглядит обычным человеком. У него красная кровь. Ему больно. Даже если у меня не получится, я должен попытаться помочь, — размышляю я так, словно хочу убедить себя.

Слабый свет свечей отбрасывает колеблющиеся тени на иконостас. Лики Святых, казалось, смеются над тем, кто, придя в храм, хочет изменить волю Бога.

Святой Петр, сморщив лицо в ухмылке, поднял очи вверх, — посмотри, Господи, смертный, возомнив себя Богом, пришел в твой Храм и, не помолившись и не вкусив святого причастия, имеет смелость пойти против Твоего решения.

Святой Николай, на лике которого пугающее отсутствие каких-либо эмоций, смотрит на меня с правой части иконостаса, и только в глазах можно заметить веселые искорки, — я буду следить за тобой, и смеяться над бесплодными попытками пойти против Бога.

Богоматерь с укоризной бросает на меня взгляды, словно знает, что пустые надежды рождают долго не утихающую боль. А малыш на её коленях смотрит с недетским удивлением на того, кто считает себя выше Бога.

Задумчивые ангелы с рипидами в руках, на которых шестикрылые Серафимы расправили крылья, готовы взлететь, чтобы сверху узреть кощунственные действия пришельца.

— Помоги ему, — твердым голосом говорит Богиня.

Я делаю первый шаг, неуверенный и короткий, к распятью.

— Я знаю, ты сможешь, потому что ты — Бог.

Раздается гулкий хохот Святого Петра, поддержанный другими Святыми, Великомучениками и Страдальцами за Веру, которые всю жизнь шли к этому месту рядом с Богом.

Сначала мне кажется, что снять тело с креста невозможно. Большие ржавые гвозди, торчащие из ступней, вросли в человеческую плоть, став одним целым. Деревянный крест, пропитанный кровью и временем, стал камнем. А к истощенному телу страшно прикасаться, — кощунственно будить того, кто вечно пребывает во мраке своего страдания.

Я прикасаюсь рукой к левой стопе висящего на кресте человека. Смертельный холод. Невозможна жизнь в теле, которое имеет такую температуру и, может быть, именно эта температура тела сохраняет слабую жизнедеятельность в истекающем кровью больном организме. Пока в мыслях хаос, рука привычно пытается найти пульсацию сосудов. Безуспешно. И это хорошо. Повернувшись к Богине, я объясняю:

— Централизация кровообращения. Организм перестает снабжать кровью те части тела, которые не имеют значения для сохранения жизни.

— Ты сможешь ему помочь?

— Думаю, да, — киваю я. Прикоснувшись к ледяной конечности, я нашел жизнь в почти мертвом теле.

Ухватившись за шляпку гвоздя, тяну его на себя. Ничего не получается, он даже не шелохнулся. Святые Лики с иконостаса, замерев на мгновение, снова захохотали, увидев бессмысленную попытку вытащить гвоздь.

— Тут не силой надо действовать, — говорит Богиня.

— Я это понял, — вздохнув, отвечаю я, — давно не пользовался своим даром, так что не знаю, получится ли?

— Получится, именно у тебя всё получится, — она поддерживает меня уверенным голосом, в котором я слышу гордость.

Сжимаю обеими руками пробитую гвоздем стопу и закрываю глаза. Представляю в сознании смешанный в одно целое конгломерат из человеческой плоти, железа и дерева, и начинаю медленно разделять их. Боль, — человек не смог бы выдержать её, не человек ничего бы ни почувствовал. Железо, интимно сроднившееся с костями стопы, сосуды, питающие каменистой плотности дерево, плоть, ставшая деревянной. Это было невозможно, нереально и безумно.

— Ему больно, — слышу голос за спиной, — он открыл глаз и смотрит.

— Значит, он — человек, и он жив.

Там, где произошло полное сращение, я рву ткань, отделяя от дерева и железа. Там, где только пустые сосуды проникают в дерево, отодвигаю в сторону. Там, где железо стало костью, ломаю.

Когда понимаю, что все три составляющие конгломерата больше не соединены, я легким движением пальцев беру гвоздь и отбрасываю его. Ржавый металлический предмет со звоном падает на пол в полной тишине, — лики Святых на иконостасе больше не смеются, ангелы вернулись на свои места, малыш на коленях Богоматери улыбается.

Дальше пошло быстрее. Я знаю, что надо делать, поэтому второй гвоздь из правой стопы упал на пол практически сразу. До поперечной перекладины креста и прибитых рук далеко, поэтому, оглядевшись в полумраке Храма, освещаемого несколькими свечами, я подтаскиваю какое-то покосившееся от старости деревянное сооружение, которое при ближайшем рассмотрении оказывается то ли кафедрой для чтения проповедей, то ли лестницей, ведущей в небо. Я залезаю на него. Лицом к лицу со Спасителем, глаз которого неотрывно наблюдает за мной. Вытаскиваю гвоздь из правой руки. А затем — из левой. Обе руки безжизненно падают вдоль тела.

Ничего не произошло. Человек больше не прибит к кресту, однако он по-прежнему висит на нем.

— Почему? — спрашивает Богиня удивленно.

Глядя в глаз человека, я беру его за бока. Услышав руками очень редкие удары сердца, я улыбаюсь — приветствую тебя, человек, несущий свой крест вечно. И прочитал в глубине глаза ответ — здравствуй, человек, получивший дар божий в безумное время.

— Он несет крест на себе.

— Как это?

— Дерево деревянного столба стало частью его позвоночника. Надо разделить это сращение, чтобы снять его с креста.

Я говорю, а руки в это время сдвигают в сторону длинные волосы и стирают кровь. Когда открывается правый глаз, я не верю тому, что вижу. Или я просто не хочу верить. Или сознание отказывается верить тому, что таится в глазах человека, висящего на кресте.

Сухие потрескавшиеся губы Страдальца раздвигаются и еле слышно произносят:

— Руах элохим.

Отшатнувшись, я неловко спрыгиваю вниз, потому что не могу удержаться на шатком скрипящем сооружении.

— Что он сказал?

— Он сказал — руах элохим.

— Ну и что? Почему ты так испугался?

— Я не испугался, — говорю я, — просто увидел будущее.

В Храме сгущается полумрак. Я смотрю на Богиню и повторяю внезапно охрипшим голосом:

— Я видел, что будет.

— Ну и что, — пожимает плечами Богиня, — я тоже много что вижу, но это не значит, что этого надо бояться. Когда ты знаешь, что тебя ждет, ты можешь подготовиться к этому. Ты лучше скажи, можешь ты снять с креста и помочь ему?

— Кто бы мне помог, — задумчиво говорю я и смотрю на гаснущие свечи. Одна за другой горящие огоньки исчезают, поглощенные тьмой, и Храм медленно, но верно, стал скрывать свои тайны.

— Жаль, что мы не смогли помочь ему, — говорит она, — когда хочется сделать доброе дело, надо его делать.

Богиня поворачивается и идет к выходу. Три шага и темнота скрывает её.

— Не уходи, — прошу я тихим голосом.

— Если знаешь будущее, зачем хочешь оставить меня, — голос растворяется во мраке.

Я поворачиваюсь к человеку, распятому на кресте, и пытаюсь увидеть снова его глаза, но — голова опущена и глаза закрыты, а мрак скрывает черты лица. Вижу, что осталось всего пять свечей, а, значит, мне надо торопиться. Вновь взобравшись то ли на кафедру, то ли на лестницу, я прижимаюсь к ослабленному страданием телу и начинаю отделять его от креста. Руки делают дело, а сознание, падающее в пропасть, кричит от безграничного ужаса.

Бездна, распахнувшаяся передо мной, поражает безумным отсутствием размера.

Тьма, убивающая органы чувств, заставляет разум искать хоть что-то, за что можно зацепиться.

Реальность исчезает, не оставив после себя ничего.

Надежда, вспыхнув ярким пламенем, гаснет.

Вера рассыпается в прах.

Остается только любовь, — всего лишь легкое дуновение ветерка, как незримое воспоминание из других реальностей, — и она не дает ничего, кроме приятного ощущения теплой руки, которая ведет тебя из тьмы к свету далеких фонарей.

Когда последняя свеча гаснет, невесомое тело Иисуса освобождается из деревянного плена. Ноги не держат, поэтому я падаю назад, прижимая к себе больного человека и инстинктивно защищая его от удара. Долетев до земли, от боли я забываю, как надо дышать. Сердце бьется всё реже и реже. В абсолютной темноте зрение перестает быть объективной необходимостью, а осознание своей участи погружает разум в непроницаемый мрак.

Бездна принимает меня.

Я, как блудный сын, робко улыбаюсь.

Я вернулся туда, откуда пришел.

— Ну, дорогая моя, вот и до декретного отпуска дожили!

Мария Давидовна посмотрела на довольное лицо Светланы Геннадьевны, и выдавила из себя улыбку. Она пришла на прием в женскую консультацию, заставив подняться себя с постели. Не хотелось ни выходить из дома, ни общаться с людьми, ни слушать рекомендации и советы доктора.

Единственное, чего она хотела, — забраться с головой под одеяло. Закрыть глаза. Перестать думать, видеть, слышать и говорить.

— Кажется, что совсем недавно всё только начиналось, а вот уже и финишная прямая, еще пару месяцев, и надо будет выбирать родильный дом. Давайте, Мария Давидовна, вставайте на весы. Сейчас я посмотрю на вас, и потом займемся оформлением документов. Больничный лист, родовой сертификат, справка о ранней явке, — всё, как положено.

Доктор беспрерывно говорила и писала в карте, почти не глядя на пациентку. Встав на весы, Мария Давидовна дождалась звукового сигнала и сказала равнодушным голосом:

— Шестьдесят восемь килограмм, триста грамм.

— Замечательно, полтора килограмма за три недели.

После измерения артериального давления, Светлана Геннадьевна показала рукой на кушетку — ложитесь, посмотрю на живот.

Нащупав предлежащую часть плода, доктор, наконец-то посмотрела на пациентку и с улыбкой сообщила:

— Предлежит головка ребенка. Отлично.

Она увидела грустно-отстраненное выражение лица беременной женщины, и, нахмурившись, спросила:

— Мария Давидовна, в чем дело? Вас что-то беспокоит? Где-то болит?

— Нет.

— Дома проблемы? Или на работе? Так с сегодняшнего дня вам не надо на работу ходить.

— Нет, на работе проблем нет.

— Значит, дома?

— Если это можно так назвать, — вздохнув, сказала Мария Давидовна, вставая с кушетки.

— Я могу чем-то помочь?

— Нет.

Сев на свой стул, Мария Давидовна посмотрела на доктора и, заметив, что та с ожиданием смотрит на неё, показала рукой на документы:

— Давайте, Светлана Геннадьевна, дело будем делать.

Поняв, что пациентка не намерена изливать душу, Светлана Геннадьевна пожала плечами и села за стол.

— Ладно. Будем работать.

Мария Давидовна, легкими движениями рук поглаживая живот, смотрела прямо перед собой, погрузившись в свои воспоминания. Она не слушала то, что говорила врач, которая хотела отвлечь её пустым разговором. Она не замечала яркого зимнего солнца, хоть и не греющего, но дающего надежду на скорый приход весны. Она не прислушивалась к шевелениям ребенка, который в последнее время практически всё время давал о себе знать.

Она раз за разом прокручивала в памяти их последнюю встречу, — глаза Ахтина, его губы и слова. Она поверила им, приняв разумом и сердцем слова любви. И она сразу стала сомневаться, потому что видела в глазах Ахтина бездну.

Он говорил, слушал и смотрел на неё, и в тот же момент, он отсутствовал рядом. Это было похоже на то, как человек с разрушенным сознанием пытается скрыть свою болезнь. Она же видела, слышала и созерцала любимого человека, даже не пытаясь услышать голос разума. И только когда Ахтин ушел, она смогла критически мыслить. Сомнения вернулись, но — она так хотела любить и быть любимой, что всего лишь увидев карандашный рисунок, приняла за истину свои умозаключения.

Ахтин любит.

А, значит, он говорил правду.

И этого вполне достаточно. Большего не нужно, — она умеет терпеливо ждать. И она будет верить и любить.

Прошло время, эмоции сгладились, воспоминания помутнели. Иррациональное знание, пришедшее во сне, заставило её поверить в худшее, что может произойти. Сейчас ей кажется, что всё закончилось, и счастья уже никогда не будет.

Воспоминания никогда не заменят реального человека, его добрые глаза и теплые руки, ласковые слова и спокойное участие.

Ахтина нет. И с этим надо смириться, хотя даже мысль об этом вызывает желание выть. Слез уже нет, так же, как нет других эмоций.

Мария Давидовна механически гладила живот, находясь далеко от врачебного кабинета, пребывая в глубине своего сознания и перебирая воспоминания, которые уже не казались настолько убедительными и яркими, чтобы без сомнения принимать их.

Я чувствую на лице тепло солнечных лучей. Открыв глаза, вижу неровное отверстие, в который заглядывает утреннее солнце. Оно обжигает сетчатку ярким светом, и я инстинктивно закрываю глаза.

Разочарованно вздыхаю. Я нахожусь в пустом разрушенном здании, которое, возможно, когда-то было церковью. Крыша над головой отсутствует, выщербленные краснокирпичные стены зияют пустыми оконными проемами, на земле громоздятся кучи мусора и гнилого дерева. И только по единственной оставшейся блеклой фреске на стене можно предположить, что здесь храм веры. Пристально вглядывающийся и благословляющий Святой, который ищет в глазах Паствы признаки непоколебимой Веры, утраченной в веках.

Я задумчиво смотрю на изображение.

Если это сон, то почему настолько яркий и подробный? Зачем столько деталей и нюансов? Для чего всё это? И то, что я увидел в глазах Распятого На Кресте, имеет смысл или нет?

Если это не сон, то почему я, а не кто-либо другой? И если у меня действительно есть дар божий, то могу ли я отказаться от него?

— Руах элохим.

Мой голос в утренней тишине звучит неестественно гулко.

— Что ж, будем жить дальше, — мысленно говорю я сам себе и делаю первую попытку встать. У меня получается. Я делаю шаг к тому месту, где был иконостас, куда я подтащил то ли кафедру для чтения проповедей, то ли лестницу, ведущую на небеса.

Приближаюсь к тому месту, где должно быть Распятие.

Ничего нет.

Всё привиделось.

Или слишком яркий сон. Или игры моего сознания.

И тут я вижу лежащие на земле предметы.

Ржавые металлические гвозди в количестве четырех штук.

Нагнувшись, я подбираю ближайший гвоздь и сразу чувствую тепло, исходящее от металлического предмета.

Ржавчина, как кровь, что навсегда пропитала железо.

Ребристые неровные края гвоздя, выкованного в стародавние времена неведомым кузнецом.

Отброшенные временем артефакты, говорящие человеку о будущих страданиях, миновать которые невозможно.

Я грустно улыбаюсь.

Это не сон. Эти гвозди извлечены из тела Спасителя.

Знание, полученное от человека, страдающего на кресте, имеет сакральный смысл. Для него, для меня, для теней, сбившихся в стадо, и для будущего всего мира.

Все, что я увидел в глазах Висящего на Кресте, произойдет.

Мне кажется, что я улыбаюсь, но скорее всего у меня на лице гримаса.

Потому что мне больно. Сильная боль от того, что я раздвигаю губы, словно кожа на лице разрывается. Ноги подламываются, и я валюсь на землю, не в силах удержать своё тело в вертикальном положении. Руки ватные, и не слушаются меня, поэтому я не могу смягчить падение, выставив их перед собой.

— Не шевелись.

Я слышу голос, и не могу понять, откуда он слышен. Хочу повернуть голову, чтобы увидеть того, кто говорит, но яркая вспышка перед глазами погружает меня во мрак.

Я снова падаю в бездну.

Но теперь сознание молчит. Ни ужаса, ни страха, ничего. Это всего лишь бездна, в которую я проваливаюсь бессчетное количество раз. Наверное, скоро это войдет в привычку, и я буду встречать бездну равнодушно.

Тьма уже не кажется беспросветной.

Иногда бывают звуки, — человеческие голоса, шум воды и ветра.

Да, когда ветер обдувает горящее лицо, я чувствую себя живым.

Шелест тростника, что так приятен для слуха. Иногда я думаю, что Тростниковые Поля — это единственное место, где я ощущаю себя дома. Место, в котором нет ничего лишнего, где всё просто и естественно. Отсюда я пришел в мир теней, и сюда вернусь, когда бездна отпустит меня.

Раздвигая стебли тростника, я ищу себя. Белая футболка с надписью I’M DOCTOR. Мысленно улыбаясь, я думаю, что скажу самому себе при встрече. Например, я поведаю о том, как было страшно в первый раз. И о том, что Иисус жив, — во всяком случае, когда я его в последний раз видел, он был жив.

Я скажу самому себе, что Богиня ушла.

Скорее всего, навсегда.

И снова боль. Стиснув зубы, я жду — может, она прекратится сама. Здесь во мраке бездны ощущение боли абсолютно неестественно. Боль отвлекает от реальности. Я бы лучше искал себя в Тростниковых Полях. Или смотрел в глаза умирающего Спасителя. Или с наивной надеждой ждал встречи с Богиней.

— У него дрожат веки.

Женский голос.

Может, это она?

Через боль я открываю глаза. Или мне кажется, что мои веки поднимаются. В любом случае, я вижу лицо. Оно мне знакомо, но я пока не могу понять, откуда я его знаю. Хотя, если это не Богиня, то какая разница, кого я вижу.

— Смотрите, он открыл глаза!

Рядом еще одна картинка. Мужской портрет. Его я помню. Виктор. Потерявшийся во времени и пространстве человек, мечтающий вернуть и то и другое обратно. Отыграть в прошлое лет на пять. Знает, что невозможно, но мечтает об этом.

— Молодец, Миша. Я знал, что ты сможешь выжить.

Виктор улыбается. Он еще что-то говорит, но я созерцаю последнее слово — выжить.

Хочу ли я выжить?

Мне нравится бездна, — из неё столько путей, и столько возможностей. Я почти полюбил её, а Виктор уверенно сказал, что я выжил.

Женское лицо возвращается, прохладная ладонь прикасается к моему лбу. Боль ослабевает, и в памяти неожиданно всплывает знание — это пациентка. Молодая робкая девушка с острым циститом. Сейчас её ничего не беспокоит, потому что она выполнила мои рекомендации. Клюква по три ложки в день, и через четыре дня боли при мочеиспускании стали заметно слабее, а через неделю исчезли совсем. Она не пыталась меня убить, когда Пастух отправлял своих овец на бойню, и поэтому она сейчас здесь.

Картины битвы, как яркий огонь, вспыхивают перед моими глазами. Ножи, рассекающие плоть. Кровь, заливающая камни. Предсмертные крики жертв. И острие деревянного посоха, готовое опуститься на мою грудь.

И это был не сон. И не видение. Я убивал прихожан отца Федора, и это случилось не в моем сознании, а в реальности.

Я убивал, и меня убивали.

— Постарайтесь выжить, пожалуйста, — слышу я голос женщины.

Я удивлен. Почему она хочет, чтобы я жил? Я убил всех тех, кто жил рядом с ней. Среди них были её родные и близкие. Родной брат и двоюродная тетка. Хотя, именно родной брат заставил её ненавидеть себя и своё тело. Думаю, что она видит во мне божье провидение.

Непроизвольно мои губы растягиваются в улыбке. Значит, не только я сам считаю, что мой Дар от Бога.

И боль вновь разрывает сознание, превращая улыбку в злобную гримасу. Мне смешно, когда я понимаю, что снова падаю в бездну. Ничего, кроме гомерического хохота, падение в пропасть у меня не вызывает.

Я лечу в пустоту.

Я слышу свой громкий хохот.

Тьма, которая вначале показалась страшной и бездонной, становится родной и прекрасной. Потом — надоедливой и однообразной. Затем — глупой и убогой. Сейчас она вызывает только смех и пренебрежение.

В смерти, всё, как в жизни — от ужасного до смешного не больше двух шагов.

Я иду по поляне, смотрю на развалины Храма и думаю о том, что Бог выбрал для своего Храма отличное место. На пригорке, заросшем густой травой, в окружении густого ельника с одной стороны, и березовой рощи с другой.

Идеальное место для медитации.

Я удобно сажусь на траву.

Складываю руки на колени.

Успокаиваю сознание и дыхание.

Мысленно говорю речитативом.

Это молитва. Обращение к Богу. Не просьба, и не высказанное желание.

Не простой разговор по душам, и не исповедь.

Не стихи, и не песня.

Я говорю с Богом о жизни, в которой жестокости и зла больше, чем добра и прощения. Я обвиняю Его в этом, — если бы обреченный на вечные страдания Христос не страдал, то доброты и сострадания в людях было бы больше. Если бы Бог две тысячи лет назад просто позволил убить Иисуса, и не давал людям призрачную надежду на вечную жизнь, то человечество могло пройти другим путем. Если бы человечество осознавало, что нет ни рая, ни ада, то каждый член стада шел бы своим путем, а не стремился стать еще одной овцой, ведомой Пастухом в пропасть.

Усмехнувшись, я думаю о том, что я ничем не отличаюсь от теней. Создаю из сослагательного наклонения карточный домик. Он развалится раньше, чем я подведу его под крышу.

Если бы, да кабы…

Стремительно темнеет. Вечерние сумерки окутывают развалины Храма. На небе полная луна, задернутая перистыми облаками, как вуалью. Слабый серебристый свет изменяет восприятие действительности, в которой я нахожусь. Это, как смотреть сквозь мутное стекло на тот мир, в котором мираж манит своей призрачной близостью.

Я говорю Всевышнему последние слова.

Думаю, они ему не понравились, но — я говорю то, что должен сказать. Потому что однажды кто-то должен это сделать. Ибо осознание своей непогрешимости никогда и никого не приводило к правильным решениям и разумным действиям.

И перед тем, как закончить молитву и снова провалится в бездну, я говорю тихим голосом — Аминь.

Танцующие языки пламени. Закопченные своды пещеры и тепло от костра. Я смотрю на танец огня, и медленно вспоминаю. Далекое прошлое, которое издалека видится сладким сном, и недавнее настоящее, что кажется странной и неправильной реальностью. Картины в памяти мешаются, и я даже не пытаюсь разложить их по полочкам, словно мне не интересно наличие порядка в сознании.

Сначала вспомнить, а потом отсортировать.

Мысленно нарисовать всех тех, кого я встретил на своем пути, чтобы эти изображения не растворились в мутном потоке времени.

Разложить пасьянс из портретов, чтобы в памяти сложилась стройная последовательность событий.

И когда последняя картинка встает на своё место, я улыбаюсь. И теперь улыбка не возвращает боль.

Я слышу шаги. Один из моих портретов возникает передо мной, и, приподняв голову, прикладывает к губам чашку. Теплая остро пахнущая жидкость течет живительной влагой по моему горлу. Я инстинктивно глотаю, и, поперхнувшись, кашляю.

— Ничего страшного. Потихоньку, помаленьку.

Женский голос успокаивает. Я снова глотаю жидкость и постепенно начинаю чувствовать своё тело.

Пищевод, по которому бежит настойка из трав.

Грудная клетка, внутри которой легкие наполняются воздухом.

Руки, лежащие вдоль тела.

Она убирает чашку от моих губ и говорит:

— Ну, вот мы и пошли на поправку.

Добрые глаза и спокойная улыбка. Она опускает мою голову и уходит.

Глаза с непреодолимой силой закрываются. Я всего лишь на мгновение перестаю сопротивляться, и когда снова открываю их, то вижу у костра двоих.

Почувствовав мой взгляд, один из них поворачивает голову, и я узнаю его — Виктор.

— Ну, как чувствуешь себя?

— Хорошо.

— Я рад. Тебе надо выздоравливать, чтобы мы могли уйти отсюда. Анна знает тропу в деревню, от которой есть дорога к автотрассе.

Виктору очень хочет вернуться к людям, но он здесь. И это о многом говорит. Он действительно обрадован тем, что я разговариваю с ним. Он смотрит мне в лицо и говорит:

— Уже почти два месяца прошло. Зима заканчивается, а ты все это время был без сознания. Если бы ты не пришел в себя, то мне бы пришлось отправить Анну за помощью.

Он понимает, как рискованно открывать тайны этой пещеры людям, но моя жизнь для него важна.

Я удивлен. Глядя в его глаза, я нахожу там благодарность. Он уверен, что массовое убийство прихожан секты отца Федора не является преступлением. Он знает, что я защищал свою и его жизнь. Это его нож вонзился в спину Проповедника, когда тот занес надо мной острый посох, чтобы пронзить моё тело.

— Ты ведь помнишь Анну? — Виктор показывает мне на женщину. — Она приходила к тебе за медицинской помощью?

— Помню. Дай мне пить.

— Молодец, — жизнерадостно улыбается Виктор, — ну, теперь, думаю, ты быстро поправишься.

Я жадно пью настой на травах. Тяжело дышу после этого, словно затащил тяжкий груз в гору. Откинувшись назад, я начинаю исследовать правой рукой своё тело. Сделать это не просто, — я лежу со всех сторон обложенный одеждой. Фуфайки, свитера, телогрейки и стеганые шубы. Одежда, снятая с убитых мною теней. Они дают тепло, но и мешают мне найти части своего тела. Кроме того, на мне не моя одежда, — широкая теплая рубашка, похожая на толстовку.

Сначала левую руку. Сломанные кости предплечья почти срослись, — моя рука фиксирована к ровной доске, и именно это обеспечило заживление. Там, где пуля прошла навылет через грудь, тоже всё в порядке. Порезы и раны на коже затянулись. Ножевое ранение в левом боку, — я прижимаю ладонь к этому месту. Мне повезло, лезвие ножа прошло в паре миллиметров от почки. Всего лишь небольшое воспаление в паранефральной клетчатке, как остаточные последствия ранения.

Левое бедро. Я не могу дотянуться правой рукой до раны, но вполне достаточно того, что я чувствую. Здесь хуже всего. Рана нагноилась. В этом нет ничего удивительного, — скорее всего, вилы никто не простерилизовал перед тем, как использовать его в качестве оружия.

Анна использует травы, чтобы вытянуть гной из раны, но процесс идет очень медленно, потому что нет хорошего оттока и нет антибиотиков. Она просто не знает, что надо сделать, чтобы процесс выздоровления начался.

— Виктор.

— Да, — он поворачивается на мой зов.

— Рану на ноге надо вскрыть.

Он непонимающе смотрит на меня, и я повторяю:

— На моем бедре рана. Там гной. Надо её разрезать, выпустить гной и прикладывать солевые повязки, чтобы очистить рану.

Виктор зовет Анну и говорит ей то, что я сказал ему. Я вижу, что у женщины мои слова вызывают ужас. Она боится.

Я надеюсь на Виктора, потому что знаю — в его жизни было столько всего, что он не испугается ни крови, ни гноя, ни ощущения того, как нож разрезает живую плоть.

Он снимает с раны пропитанные кровью и гноем тряпки, и я показываю ему:

— Вон там, по нижней боковой поверхности надо разрезать кожу, засунуть в рану пальцы и развести их в стороны. Когда пойдет гной, надо будет давить другой рукой сверху, чтобы как можно больше оттекло гноя. Сможешь?

Он неуверенно кивает:

— Думаю, что да.

— Хорошо. Нам нужен острый нож, чистая вода и соль.

Анна говорит, что сейчас всё принесет, и исчезает.

— Ты уверен, что это нужно делать?

— Да.

Я смотрю на Виктора и улыбаюсь. В этом человека есть всё — смелость и решительность, робость и страх, уверенность и опасения неудачи, нетерпеливое желание идти искать своего ребенка и чувство ответственности за другого человека, любовь и ненависть, умение различить добро и зло, и понимание, что первое без второго невозможно.

Он выглядит обычным человеком, но внутри живет низринутый с небес Ангел.

Я рад, что встретил его на своем пути.

Мария Давидовна остановилась у скамейки и, задумчиво посмотрела. На улице холодно, хотя солнце светит по-весеннему. Ночью выпал снег, а днем он растаял. Скамейка высохла. Она устала, и деревянная поверхность скамьи выглядела очень заманчиво.

В последнее время она с трудом передвигалась, — тяжело было не только ходить, но и просто стоять на месте. Со стороны её походка выглядела неуклюже и немного смешно, но она относилась к этому философски, — в конце беременности при сроке тридцать пять недель, в этом нет ничего необычного. Как врач, она знала, что хрящевая ткань между костями таза размягчается, чтобы в родах пропустить рождающегося ребенка, и эти анатомические изменения приводят к неуклюжести в движениях. Кроме того, за последние восемь месяцев её вес увеличился на тринадцать килограмм, и эта лишняя тяжесть давила на позвоночник, тазовые кости и суставы ног.

Мария Давидовна сидела на скамье во дворе своего дома. Прогулка до магазина и обратно, — в последний месяц единственный маршрут, по которому она ходила два раза в неделю. В остальное время она сидела дома, читала книги, смотрела телевизор и думала. Депрессивное состояние месячной давности ушло, оставив после себя легкую грусть и равнодушие к происходящему во внешнем мире. Теперь, если она смотрела телевизор, то предпочитала документальные фильмы про путешествия и о животных. Новостные программы она игнорировала, сказав себе однажды, что если предсказанное Ахтиным произойдет, то неважно, насколько быстро она об этом узнает.

Книги она читала про любовь. Никаких детективов и триллеров. Никаких приключенческих романов и фантастики. С непередаваемым удовольствием она погружалась в миры, где главный герой и героиня встречаются, влюбляются, переживают определенные трудности и невзгоды, страдают от разлуки и искренне радуются воссоединению. Перелистывая страницы, Мария Давидовна хотя бы на время забывала о том, что она опять одна, что её будущий сын никогда не узнает своего отца, что у неё нет ничего, кроме ребенка, которому она посвятит свою жизнь.

Размышляла она, в основном, над тем, что было в прошлом. Воспоминания, окутывая её сознание густым облаком, порой приводили к влажности в глазах. Слезы набухали и редкими каплями стекали по щекам. Она не стирала их, позволяя падать на пол.

Бывали мгновения, когда картины из прошлой жизни заставляли её улыбаться, но улыбка, которую она видела в зеркале, как правило, была настолько грустной, что вновь хотелось плакать.

И чаще всего она просто равнодушно перебирала в памяти события последних лет, начиная с того момента, как первый раз Вилентьев пришел к ней с фотографиями жертв Парашистая. Тогда она даже не догадывалась, чем всё закончится. В то лето она не думала, что этот убийца однажды станет смыслом её жизни.

Почувствовав, что сможет без проблем добраться до квартиры, Мария Давидовна встала, взяла кулек с продуктами и пошла к подъезду. Останавливаясь на каждом этаже, она добралась до двери. Долго смотрела на еле заметную надпись на стене. Она не знала, увидел ли её Ахтин. Хотелось верить, что послание достигло адресата, но — имело ли это какое-то значение сейчас?

— Да, не Бог, но для меня ты смог стать Богом, — прошептала Мария Давидовна, достала ключ из кармана и открыла дверь.

В последние два месяца она постоянно хотела кушать. Даже плотно поев, она через пятнадцать минут снова начинала думать о том, что можно пожевать. Вот и сейчас, как только она вошла в квартиру и ощутила запах жареной картошки, которую она готовила два часа назад, рот наполнился слюной. Нетерпеливо вытащив из кулька батон колбасы, Мария Давидовна нарезала неровными толстыми кусками продукт, сделала бутерброд и откусила от него. Испытывая непередаваемое удовольствие от вкуса пищи. Она сидела на кухне и жевала, глядя на срез колбасного батона, — нежно-розовый цвет выглядел так аппетитно, что, не доев один бутерброд, она начала резать второй.

Временно насытившись, Мария ушла в комнату, легла на диван и, умиротворенно вздохнув, закрыла глаза. Вот теперь можно и отдохнуть.

Мария Давидовна, вздрогнув всем телом, вынырнула из сна. Тяжело дыша, она смотрела в темное окно, где полная луна казалась пожаренным на сковороде серебристым блином. Кислый привкус тошноты во рту и тянущая боль внизу живота. Положив руку на дно матки, она почувствовала каменистую плотность. Испуганно прислушиваясь к себе, Мария Давидовна затаила дыхание.

Через несколько мгновений матка расслабилась, плод толкнул её в бок, и — с облегчением выдохнув, она улыбнулась.

Всё хорошо. Просто плохой сон, вызванный постоянным чувством голода.

Встав с дивана, она пошла на кухню и открыла холодильник.

Мы сидим у костра. Виктор рассказывает о том, как он сбежал из пещеры, когда меня увел Архип. Как он бежал по запутанным переходам, как заблудился и пришел в заброшенную часть пещеры. Там он нашел узкий проход в бункер.

— Не продолжение пещеры, а помещения, построенные людьми. Очень похоже на военный бункер. Всё разграблено и разрушено, ржавый металл, покрытый льдом, и разбитые стены, поэтому трудно понять, для чего это подземное сооружение в тайге. На обломках какого-то агрегата нашел надпись «Сделано в СССР». Скорее всего, бункер был построен в советские времена, а потом, когда страна развалилась, военные бросили его. Я нашел одно достаточно большое помещение, и от него еще несколько поменьше размером. Вот в самой дальней комнате я и нашел штык-нож от автомата Калашникова. Взял его в руки и сразу как-то увереннее себя почувствовал.

Виктор улыбается, вспоминая свои ощущения.

Я смотрю на огонь и говорю:

— Ну, и дальше что?

— Пошел обратно, потому что подумал, что тебе нужна будет помощь. Безоружный, я бесполезен, а вот с ножом, уже веселее. Бродил по переходам, бродил, пока не услышал крик. Пошел на звук и вышел в большую пещеру. Смотрю, а Пророк кол занес над головой, хочет в тебя воткнуть. Ну, я и метнул нож. Слава Богу, навык с армии остался.

Виктор молчит пару минут, а потом продолжает:

— Ну, а потом подошел ближе и увидел кучу трупов. Несколько человек еще были живы, но я, как только посмотрел на раны, сразу понял, что не выживут. Немного помучились и один за другим умерли. Ты тоже выглядел очень плохо, но во всяком случае, я не нашел на тебе смертельных ран. Затем Анна появилась. Она испугалась и спряталась, когда всё началось, поэтому осталась в живых. Вместе мы перетащили тебя сюда, и вдвоем, что смогли, то и сделали.

— А где трупы?

— Потихоньку перетащил в бункер. Одного за другим. Там, как в холодильнике, они сохранятся, а потом, может быть, кто-нибудь их похоронит.

Виктор говорит так, словно уже точно решил, что скоро он отсюда уйдет и эти проблемы он решать не будет. И он тут же озвучивает мои мысли:

— Думаю, что надо уходить отсюда. Нога у тебя выглядит значительно лучше, еще пару дней, и ты сможешь идти. Анна знает дорогу к людям.

Я киваю. Моё тело быстро восстанавливается после ран и болезни. Рана на бедре очистилась от гноя, появились первые грануляции. Я, действительно, совсем скоро смогу идти без помощи.

— Как думаешь, какой сейчас месяц года?

— Я даже знаю, какое сегодня число, — улыбается Виктор, — Анна показала мне календарь, в котором они отмечали дни. Так вот, сегодня двадцать третье марта две тысячи десятого года. Без сознания ты был больше двух месяцев. Иногда мне казалось, что ты не выживешь.

— Двадцать третье марта, — задумчиво повторяю я. В памяти всплывает знание, которое пришло из бездны.

— Да, скоро закончится первый весенний месяц, — кивает Виктор. Он думает о своем. А я созерцаю точку отсчета, которая приходится на этот день. Времени еще достаточно много, но обратный отсчет начался. Моё знание иррационально и недоказуемо, — я просто знаю. Доказывать я никому ничего не собираюсь. Пророчествовать тоже не буду.

В пещеру забегает Анна. У неё большие испуганные глаза, словно она увидела нечто страшное.

— Там…

Она не может говорить. Указующая рука дрожит.

— Что там? — спрашивает Виктор.

— Там… в пещере для молитв…

Мне кажется, что я знаю причину её испуга.

— Виктор, помоги, — прошу я.

Поднявшись на ноги с его помощью, я опираюсь на его плечо. Мы идем за Анной, которая исчезает впереди. Мы двигаемся медленно, поэтому, когда добираемся до пещеры, Анна уже делает то, что нужно. Она поджигает факелы и расставляет их вокруг каменного распятия.

Свет факелов освещает стену пещеры. Неровность, похожая очертаниями на человеческую фигуру. Я понимаю, что это всего лишь случайность природы, — вода и время вырезали из камня гигантский барельеф, который человек принял за скульптурное изображение распятого Христа.

Верх распятия виден плохо, но вполне достаточно того, что мы видим в центре и внизу. Вязкая темная жидкость сочится сквозь камень в тех местах, где находятся грудь, руки и ноги изваяния, созданного природой. Медленно стекающая по каменистой поверхности жидкость похожа на кровь.

В тишине, нарушаемой только легким потрескиванием горящих факелов, я смотрю на свершившееся пророчество отца Федора. Я словно снова слышу его слова:

«Когда пробитая гвоздями плоть Христа начнет сочиться кровью, когда из ран проступит кровь, когда из глаз Его хлынут кровавые слезы, узнаем мы, что пора собираться в путь».

— Этого не может быть, — говорит Виктор, но я слышу в его голосе опасливые нотки. Он реалист, и не верит в чудеса. Сейчас он хочет сам себе объяснить то, что видят глаза:

— Может быть, отец Федор всё это как-то устроил, например, наверху на горе в специальных резервуарах замороженная краска, которая начала таять и просачиваться вниз.

— Это кровь, — тихо говорит Анна.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Значит, это не человеческая кровь. Может, кровь свиньи или коровы. Одна убитая корова, брошенная в нужном месте, кровь которой растаяла на солнце и стала просачиваться сквозь щели в камне вниз.

Я сижу под распятием и смотрю на темные потеки на камне. Неважно, является ли то, что мы видим, искусной инсценировкой отца Федора или божественным чудом. Если бы овцы из стада, ведомого Пастухом, были сейчас живы, то они бы ни на секунду не сомневались в реальности божественного знака. И покорно отправились бы за отцом Федором на смерть. Действо, которое мы созерцаем, скорее всего, происходит для них. Во всяком случае, мне очень хочется надеяться на это.

Если это кровотечение из камня создано Пророком, то я, убив его и паству, нарушил планы отца Федора.

Если сочащаяся кровь — это действительно знак, данный Богом, то я нарушил планы Всевышнего.

И мне совсем не хочется думать, что чудесное истечение красной вязкой жидкости из камня — это послание только для меня.

Напоминание о том, что мне надо выполнить свою работу.

Боль ослабла, и Мария Давидовна смогла вдохнуть. Как рыба вне родной стихии, она хватала воздух открытым ртом, зная, что у неё всего несколько минут, а потом снова придет боль.

— Пожалуйста, может можно что-то сделать, чтобы было не так больно?

Акушерка улыбнулась и помотала головой:

— Терпите, женщина, уже недолго. Головка рядом…

Мария Давидовна не дослушала окончание фразы, потому что болевые ощущения стали нарастать. Она застонала, слезы выступили на глазах. Разрывающая низ живота боль и ощущение, что это никогда не закончится. Желание немедленно умереть, чтобы ничего не чувствовать.

— Сделайте… что… нибудь…

Она находилась в родовой палате Перинатального центра. Схватки начались поздно вечером. Когда они стали регулярными, — каждые пятнадцать минут, — она вызвала карету скорой помощи, и её привезли роддом. Через два часа отошли околоплодные воды. Сейчас схватки приходили через несколько минут, продолжались несколько десятков секунд, которые казались вечностью. Мария Давидовна с трудом сдерживалась, чтобы не кричать во все горло от боли, которая стала нестерпимой.

— Ну, вот, молодец. Давай, теперь будем тужиться.

Нарастающая боль сломала воздвигнутые преграды, и Мария Давидовна закричала. Она вопила, забыв обо всем на свете, с единственным пульсирующим в голове желанием.

Пусть боль прекратится.

Пусть всё немедленно прекратится.

Натянутая в сознании струна неожиданно лопнула. Она на мгновение почувствовала облегчение, и в ожидании, что наконец-то прекратятся её мучения, попыталась расслабиться, и тут же в услышала крик-приказ:

— Ну, а теперь еще разок, давай, тужься!

Она сделала последнее усилие, которое показалось ей бессмысленным и глупым, словно она, сидя на диване, подпрыгнула на ягодицах.

И боль окончательно ушла.

Тяжело дыша, Мария Давидовна услышала новый необычный звук — тонкий писк, который перешел в крик, и, осознав, что слышит голос своего ребенка, она тут же забыла нестерпимую боль, которая только что разрывала сознание.

Чувствуя слезы на глазах, она смотрела на маленькое розовое тельце.

— Мальчик, вес три пятьсот пятьдесят шесть грамм, рост пятьдесят пять сантиметров.

Акушерка положила ребенка на грудь родильнице, и он сразу же нашел сосок. Мария Давидовна с ощущением огромного счастья смотрела на маленькие пальчики, которые крепко держали молочную железу, на сморщенное личико, на редкие светлые волоски на голове ребенка.

— Мамаша, давайте еще потужимся, — услышала она голос акушерки, — чтобы послед вышел.

Она напрягла мышцы живота, ожидая приход боли, но ничего страшного не произошло. Небольшие болевые ощущения, несравнимые с потугами.

— Вот и молодец. Замечательно родили. Ни одного разрыва…

Она не стала слушать, что еще говорит акушерка. Погрузившись в своё счастье, она созерцала новорожденного ребенка, который сосал молоко из груди. Маленькое существо, полностью зависящее от неё. Новая жизнь, только что появившаяся на свет. Крик, как приветствие при переходе в этот мир.

Только сейчас Мария Давидовна неожиданно осознала смысл своей жизни. Смысл существования, который так долго скрывался от неё за пустыми мыслями о необходимости закончить институт, встать на ноги, защитить диссертацию, сделать карьеру.

Единственная истина, ради которой стоит жить.

— И что это мы плачем?! Всё прошло замечательно!

Мария Давидовна посмотрела на возникшее рядом лицо. Знакомая доктор, которая присутствовала на родах, и помощь которой, слава Богу, не понадобилась.

— Спасибо, Анна Яковлевна, — сказала Мария Давидовна.

— Запомните, Мария Давидовна, ваш ребенок родился двадцать третьего марта в три часа тридцать три минуты. А сейчас мы поедем в послеродовую палату и будем отдыхать.

Мария Давидовна, испуганно посмотрев на доктора, спросила:

— А мой ребенок?

— Сейчас его посмотрит неонатолог, и уже утром, когда вы проснетесь, он всё время будет с вами, в палате.

Мария Давидовна ехала на каталке и смотрела на больничный потолок. Она улыбалась. Чувство необъяснимого вселенского счастья ослабло, но не прошло совсем. Теперь, когда она знала, что делать и как жить дальше, ничего, кроме прекрасных мыслей о замечательном будущем в голове не было.

Конечно же, она никогда не забудет Ахтина.

Но он перестал быть чем-то значимым в её жизни. Это просто отец её ребенка. Ахтин пришел в её жизнь и очень быстро ушел из неё.

Она даст своему сыну всё, что у неё есть.

Она будет любить его всю жизнь, отдавая всего себя.

Она вырастит его одна, и сможет заменить ему отца.

Она даст ему имя, которое любит.

Её мальчик никогда не узнает, кем на самом деле был его биологический отец. Она сможет рассказать сыну красивую и правдоподобную историю об его появлении на свет.

Мария Давидовна заснула практически сразу после того, как оказалась в палате и голова прикоснулась к подушке.

Весеннее солнце пригревает. Я сижу на камне у входа в пещеру. Яркий свет не раздражает меня. Мне приятно чувствовать тепло солнечных лучей. Снега в лесу еще много, но уже появились первые проталины. Где-то далеко слышен стук дятла. Ветер шумит в сосновых кронах.

Всё изменяется. Природа каждый год возрождается после зимних холодов. Люди, радуясь наступлению весны, вылезают из тьмы своих жилищ к свету. Тени, опасливо оглядываясь по сторонам, сбиваются ближе к центру стада, потому что боятся изголодавшихся за зиму хищников, которые скоро выйдут на охоту. Хищники-одиночки, чувствуя зов своего естества, с напускным равнодушием издалека смотрят на будущих жертв.

Я чувствую в себе перемены. Визит в бездну не прошел бесследно.

Я могу спать ночью. Спокойно засыпаю, когда приходит время, сплю без сновидений, и утром просыпаюсь отдохнувший.

Рядом нет Богини. И я почему-то уверен, что это не временное отсутствие. Она ушла навсегда. С одной стороны, оставив после себя ощущение пустоты, а с другой стороны, я понимаю, что теперь должен рассчитывать только на себя. Никакой помощи со стороны. Хорошо это, или плохо, я узнаю позже, когда жизнь заставит меня принимать важные решения.

Эти изменения произошли, и я ничего не могу, да и не хочу, менять. В любом случае, прежним я уже никогда не буду.

Кроме этого, я изменился внешне. Каждое утро я начинаю с того, что смотрю на свое отражение в луже. Лицо стало другим. Ожог справа заставил кожу на лице сморщиться. Из-за отсутствия передних зубов губы и щеки провалились, как у старика. Нос смещен чуть вправо, потому что кости лицевого черепа неровно срослись после перелома. Борода и усы слева гуще, чем справа. Длинные седые волосы образуют своеобразную серебристую шапку на голове.

Когда я в первый раз увидел своё отражение, то отшатнулся от увиденного. Теперь я смотрю на себя без испуга и без удивления, хотя по-прежнему не сразу принимаю сознанием то, видят глаза.

Раны на теле зажили. Дефект мышцы на левом бедре мешает мне уверенно чувствовать себя, когда я иду, но лучше немного прихрамывать, чем передвигаться в инвалидном кресле.

Однако кое-что не изменилось. Мой Дар остался со мной. Используя его, я смог ускорить своё выздоровление.

И главное, — не смотря ни на что, я ощущаю себя Парашистаем.

Всё, что было в моей жизни, — это неотъемлемая часть моего прошлого существования. Я ничего не забыл, и не забуду. Я ничего не собираюсь отрицать, и, ни тем более, проклинать. Я раньше убивал, и эти жертвоприношения были нужны. Мне и Богине.

Пусть сейчас что-то изменилось, — я всё равно верю, что всё было не напрасно.

Я понимаю, что жертвоприношения остались в прошлом, но это никоим образом не меняет моей сути.

Я — Парашистай.

И этим именем всё сказано.

— Михаил, может, все-таки пойдешь с нами?

Виктор смотрит на меня вопросительно. Они с Анной собрались уходить к людям.

— Нет.

— Наверное, это не моё дело, — вздохнув, говорит Виктор, — но я не могу понять, что ты здесь забыл? Или правильнее спросить, от кого ты прячешься в лесу?

Мотнув отрицательно головой, я улыбаюсь.

— Я не прячусь. К людям мне пока еще рано. У меня здесь есть работа.

— Какая работа?

— Я — доктор. И работа моя — врачевать.

— Кого ты хочешь здесь лечить? Здесь никого нет. На сотни километров вокруг.

Он сильно удивлен, но я молчу. На его вопрос у меня нет ответа.

Так ничего не поняв, Виктор отворачивается, махнув рукой. Анна даже не смотрит в мою сторону. В её глазах поселился страх, который будет её постоянным спутником. Она уверена, что исполнившееся пророчество отца Федора ничего хорошего ни им, ни всем остальным людям, не принесет.

Я смотрю им вслед. Две человеческие фигуры. Две тени, отбившиеся от стада и пошедшие своим путем. Я думаю, что у каждого из них будет возможность стать самим собой, но Анна никогда не сможет преодолеть свой страх, а Виктор, потратив время на поиски миража, пройдет мимо того поворота, который может привести его к нужной реальности.

Я греюсь на солнце, жмурясь его теплым лучам. Мне не хочется торопиться, хотя я знаю, что мне пора идти. Путь долог и труден, и рядом не будет той, что возьмет меня за руку и поведет к свету далеких фонарей.

Однако это не повод для того, чтобы бояться предстоящих тягот и лишений.

Я в последний раз улыбаюсь солнцу и, встав с камня, делаю после долгого перерыва первый шаг на своем пути в вечность.