Грязная деревянная дверь. Черные неровные пятна снизу, — дверь явно поджигали. Остатки темно-коричневой краски и отсутствующий номер квартиры, под которым цвет краски более светлый. Дверной ручки нет. Задумчиво осмотрев препятствие, я, подцепив ножом за край, понимаю, что дверь не закрыта. Медленно открываю, и вижу, что замок выломан. Однажды и навсегда.

Я вхожу в квартиру. Темнота и запах. Смесь перегара, сигаретного дыма, разлагающихся остатков пищи и немытого тела. Я медленно иду вперед, ориентируясь не только на зрение, но и на ощущения. Заглянув в кухню, я смотрю на стол, заваленный грязными тарелками и пустыми бутылками, и понимаю, что праздник недавно закончился. В этом помещении никого нет. В центральной комнате тоже тишина. И только в спальне я нахожу тела. На раскинутом диване лежат мужчина и женщина. Шторы на окне раздвинуты, и освещения от уличного фонаря вполне достаточно, чтобы увидеть половые признаки обнаженных тел.

Мужик храпит, а женщина, словно что-то почувствовав, вздрагивает всем телом. И просыпается. Я тихо смещаюсь к стене и замираю, прижавшись спиной к твердой поверхности. Женщина встает с дивана и с закрытыми глазами идет в сторону туалета. Она шатается, и по пути натыкается на косяк. Чертыхнувшись, она проходит через гостиную и, вписавшись в следующий поворот, попадает в туалетную комнату.

Я иду за ней, и, остановившись перед совмещенным санузлом, терпеливо жду. Слушаю звуки, доносящиеся из туалета.

Я спокоен и сосредоточен.

Когда женщина выходит из туалета, глаза у неё открыты. И она видит меня.

— Ты кто? — тихо спрашивает она. В голосе нет ни страха, ни удивления. Она просто видит силуэт человека и задает закономерный вопрос. Она настолько уверена в своей безопасности, что, даже при сломанном замке и не закрывающейся двери, ни на секунду не ощущает страха.

И это то, что мне надо.

Страх заставляет жертву совершать хаотичные поступки.

Адреналин изменяет визуальные картины в сознании.

Я наношу удар. Лезвие ножа легко входит в надключичную ямку слева, и она почти мгновенно умирает. Подхватив тело, чтобы грохот падения никого не разбудил, я мягко опускаю её на пол. Проверив пульс, — чего только в жизни не бывает, — и, убедившись, что она мертва, я извлекаю нож из раны и иду в спальню. Обтерев рукоять ножа, и осторожно вложив оружие в правую руку мужика, я спокойно возвращаюсь к телу убитой мной женщины.

Это моё первое убийство после долгого перерыва.

Я созерцаю тело и понимаю, что жертвоприношение удалось. Осталось сделать небольшое дело. И я уйду.

Никаких лишних ритуалов не надо. Всё в прошлом, — органы мне не нужны. Кроме одного.

Присев рядом с телом, я ловким движением указательного пальца выворачиваю глазное яблоко слева. Достаточно всего одного, нет никакой необходимости извлекать правое, потому что женщина видела только левым глазом. После травмы в детстве она потеряла зрение на один глаз, и теперь вся информация о прошедшей жизни находилась слева. Мертвый правый глаз я оставляю на месте.

Аккуратно упаковав глазное яблоко в контейнер с раствором, я встаю и иду к входной двери. Справа от меня кладовка, и перед ней я ненадолго останавливаюсь. Прикоснувшись правой рукой к двери, я замираю.

Слушая тишину, я чувствую, что за дверью кто-то есть.

И я знаю, кто там.

Улыбнувшись, я представляю себе, как маленький человек замер за дверью кладовой, вслушиваясь в тишину.

С ужасом и надеждой.

С осознанием и уверенностью.

Надеюсь, что в жизни этого маленького человека сегодня произошло важное событие.

Покинув квартиру, я выхожу в подъезд. Посмотрев на темные глазки соседних дверей, я понимаю, что у меня всё получилось.

Это первая жертва после долгого перерыва, и, как бы ни был уверен в себе, я все равно волновался, как всё сложится.

Получилось как нельзя лучше.

На улице тепло. Весна в разгаре. Большая часть снега растаяла, — где коммунальные службы сгребли горы снега, там он и остался, громоздясь грязными кучами. Я иду, осторожно обходя лужи, в которых отражается круглый диск луны.

У меня приподнятое настроение.

Даже нет, можно не так сказать, — я очень рад. И я доволен тем, что у меня всё получилось. Я только что сделал первый в этом году шаг к Богине. Надеюсь, Она оценит это, и вернется ко мне.

Я так устал от Её отсутствия.

Я иду быстрым шагом. За оставшиеся до рассвета два часа мне надо пройти через весь город. Утром на работу. Ходьба для меня в радость. Быстрый шаг по чистому асфальту одной из центральных улиц. Отсутствие людей и теней, очень редкие автомобили, едущие на большой скорости. И полная луна сверху.

В этом есть некая мистика.

Полнолуние и жертвоприношение.

Первая жертва, принесенная при полной луне, как идеальный признак будущей удачи. Я почему-то уверен, что сегодняшний день — двадцать первое апреля — станет переломным не только для меня, но и для города, по которому я сейчас иду.

Я, наконец-то, выхожу из тени, и становлюсь самим собой.

Город, так долго живущий в спокойном состоянии, наконец-то, проснется от зимней спячки.

Тени, замерев от ужаса, будут со страхом смотреть во тьму ночи.

И это хорошо, особенно для человеческого стада. Оно слишком долго медленно брело по пустынной местности, и утратило чувство коллективного страха, когда общественный разум готов пожертвовать несколькими особями ради выживания основного состава.

Обычный парень из современного поколения. Русые волосы. Карие глаза через стекла очков смотрят прямо и уверенно. Прямой нос и тонкие губы. Маленькая родинка у левого угла рта. Единственное отличие от худосочных очкариков, живущих рядом с компьютером в том, что он дружит с физкультурой. Посмотрев на корешок амбулаторной карты — Семен Александров, тысяча девятьсот девяносто первый год рождения, студент политехнического университета, — я спрашиваю:

— На что жалуетесь?

— Горло болит, температура повышается, особенно к вечеру, слабость во всем теле, — отвечает он, глядя мне в глаза.

Я вижу, что он врет, и мне становится интересно — зачем?

— Какая температура бывает вечером?

— Тридцать восемь и пять. Меня знобит. И голова сильно болит.

Якобы сочувственно покачав головой, я даю ему термометр. Затем совершаю рутинные действия — считаю пульс, заглядываю в горло, слушаю легкие. Повесив фонендоскоп на место, я смотрю на шкалу градусника и вижу, что ртуть замерла на цифре в тридцать семь и шесть.

Замечательно. Способный парень. Он абсолютно здоров, но, тем не менее, у него субфебрильная температура.

Собственно, теперь я всё знаю про него. И он меня заинтересовал. Тем, что он сделал, и что собирается сделать. В парне есть стержень, и он пытается идти своей дорогой, пусть даже выбрал тупиковый путь. Он живет с компьютером, но при этом ходит на тренировки по боксу, которым занимается четыре года. У него есть хобби, занимающее в последнее время большую часть свободного времени. И он при этом умудряется хорошо учиться, перемещаясь с курса на курс без проблем.

Я объясняю Семену, чем ему лечится, и выписываю ему справку-освобождение от занятий в университете в связи с острым респираторным заболеванием. Марина выдает парню бланки анализов, и я говорю, когда ему прийти на прием:

— Через неделю, в понедельник, вы приходите, Семен. Вам этого времени должно хватить для выздоровления.

— Да, конечно, доктор.

Я смотрю вслед парню и думаю, что большинство пациентов даже не задумываются о том, что на приеме у доктора нельзя врать. Это, как на исповеди, — лучше попытайся быть самим собой и скажи правду, потому что если соврешь, Бог все равно увидит и накажет. Не надо имитировать и выкручиваться, — умный врач всегда заметит фальшь. И, поняв, что его обманывают, сделает то, что считает нужным в данный момент — или подыграет пациенту, чтобы развести его, или, разоблачив ложь, отправит восвояси.

Впрочем, пациенту может улыбнуться фортуна — плохих докторов, которые ничего не видят и не замечают, достаточно много.

— Михаил Борисович, у вас в двенадцать тридцать оперативка у главного врача, — напоминает мне медсестра.

— Спасибо, Марина, — благодарю я. И вспоминаю, что я — заведующий терапевтическим отделением в муниципальной поликлинике. Это всего лишь должность, никто меня не освободил от территориального участка и приема пациентов. И я даже был рад этому, потому что мне нравиться заниматься врачеванием.

Поздней осенью в прошлом году я, используя паспорт на имя Кузнецова Василия, уехал поездом в Москву и учился два месяца под своим настоящим именем. Просто ежедневно ходил на занятия, а в выходные посещал кинотеатры и торговые центры, словно я обычный ничем не примечательный человек. Муравей в гигантском муравейнике, целенаправленно ползущий в направлении, которое обязательно принесет пользу обществу. Одна из многих теней, сбивающихся в стадо, и с опаской вглядывающихся во мрак окружающего мира.

С неба падал снег, и я, вместе со всей природой, пребывал в замороженном состоянии. Я, находясь в другом месте, как будто изменился. Внешне всё тот же доктор Ахтин, а внутри — спокойное тихое болото, в котором на века замерла жизнь.

Очень часто после занятий я уходил в библиотеку и читал. Найдя массу литературы по интересующей меня теме, я читал запоем, порой забывая о том, что рабочий день в библиотеке закончился и пора уходит. Я брал книги с собой и читал ночью.

Я жил в другом измерении, и в другом времени.

И мне казалось, что именно там в другой реальности я чувствую себя живым. В книгах были ответы на все мои вопросы, и там задавались вопросы, на которые у меня были готовые ответы. Я разрушал воздвигнутые авторами замки, и возводил на их фундаменте свое здание, которое было прочнее в десятки раз. Я заходил в помещения и находил, что они необратимо пусты. Я терпеливо заполнял их информацией, и, когда понимал, что комната заполнена до отказа, запирал дверь до лучших времен.

Настойчивость и терпение — вот мои добродетели, на которые я опирался в своем сознании. И я радовался каждому прожитому дню.

Потому что он приближал меня к продолжению пути.

Приходило утро, и я снова шел на лекцию. Или на семинар. Или в клинику к больным.

Время, заполненное до отказа пустотой.

Сознание, в котором зреют мысли и планы.

Да, я много думал.

Создавал образы.

Рисовал картины.

Путь в Тростниковые Поля требует жертв. Я знаю, что Богиня вернется ко мне сразу, как только я вернусь на свою дорогу. Свет далеких фонарей манит меня, но я терпелив — еще не время, и не место.

Обучение закончилось. Экзамены и предновогодняя суета совпали, создав иллюзию того, что наше обучение кто-то проконтролировал.

Я вернулся домой и после праздников вышел на работу. И в первый же рабочий день заместитель главного врача по медицинской части Сергей Максимович Бусиков представил меня коллективу, как заведующего терапевтическим отделением. Судя по лицам, никто этому не удивился.

И процесс пошел.

До весны я спокойно работал, никак не показывая того, что могу быть самостоятельным руководителем. Я дисциплинированно выполнял распоряжения руководства, держал документацию в идеальном порядке, пытался быть строгим, но справедливым с подчиненными, и при этом выполнял все функции обычного терапевта на участке.

Свободного времени оставалось мало, но это и к лучшему.

Зимний сезон никогда не был для меня любимым временем. Я не люблю мороз и белый снег, от которого отражается солнце, обжигая глаза.

Я, по-прежнему, находился в застывшем состоянии.

По ночам я все также думал, создавал образы и рисовал картины. Я просто терпеливо ждал.

До месяца апреля, когда пришло время настоящей весны.

В один из первых теплых солнечных дней на прием пришла сравнительно молодая пациентка, которая вывела меня из состояния заморозки, и я понял, что моё время пришло и пора делать первый шаг.

Я смотрю на часы, и, увидев, что до оперативки у главного врача есть еще десять минут, говорю:

— Марина, а давайте чай попьем. Нам ведь хватит десяти минут?

— Конечно, Михаил Борисович, — радостно улыбается в ответ медсестра.

И, нажав на кнопку электрического чайника, достает из тумбочки чашки, чай в одноразовых пакетиках, печенье и конфеты.

Она появилась на пороге кабинета в начале апреля с жалобами на болезненное частое мочеиспускание. Типичные жалобы при остром цистите или обострении хронического воспаления мочевого пузыря. Я смотрел на пациентку и видел молодую женщину с многочисленными знаками порочной жизни. Вроде, она более-менее аккуратно причесана, но заметно, что волосы в последний раз видели шампунь минимум неделю назад. Макияж на лице, подчеркивающий большие глаза и длинные ресницы, но мешки под глазами, дряблая серая кожа и масса мелких морщинок, совсем не характерных для её возраста. На губах ярко-красная помада, но, когда она открывает рот, сразу заметно, что полость рта требует усиленной санации. Вроде, женщина использует какую-то туалетную воду или духи, но к нестойкому сладковатому запаху примешивается легкий аромат мочи, прокуренной одежды и немытого тела.

Анжела Мясникова, тридцать один год, не работает, в центре занятости на учете не состоит. Прописана на моем терапевтическом участке, но живет в другом месте у сожителя. Сдает свою комнату в общежитии и практически всё деньги от аренды пропивает.

Пока я выполнял обычный осмотр, она рассказала мне, как у неё всё это началось — проснулась утром, пошла в туалет и такая боль, что хоть волком вой.

— Где вы проснулись? — как бы невзначай спросил я.

— Дома, — спокойно ответила она.

Я кивнул. Да, она проснулась на бетонном полу лестничной площадки рядом с квартирой сожителя. Немного не дошла до постели.

— Вы что-то пытались делать, чтобы облегчить боль?

— Нет.

И снова она врет. Она несколько раз прикладывала бутылку с горячей водой к животу, но это не помогло.

Я объяснил пациентке, что надо делать, чтобы выздороветь. Написал название препарата и посоветовал тепло одеваться. Всё, как обычно. Я бы не обратил на неё внимания, если бы не увидел маленький пустячок в её жизни.

Ребенок трех лет от роду.

Маленькая девочка, которая пока еще учится ненавидеть.

Анжела Мясникова с сожителем жили в свое удовольствие. Сожитель — молодой мужик, перебивающийся случайными заработками, приносил кое-какие деньги в дом, которые тратились на водку и закуску. Анжела, кроме ежемесячной аренды комнаты в общежитии, тоже пыталась достать денег, чтобы показать свою полезность, но её хватало только на сбор и сдачу бутылок. Чувствуя свою зависимость перед мужчиной, она старательно ублажала сожителя, покорно принимая и побои, и насилие, и попреки, и радуясь малейшим знакам внимания со стороны мужчины. Находясь практически всё время в состоянии опьянения, мать почти не замечала дочь. И когда девочка просила кушать, она просто закрывала её в кладовке. Чтобы не мешала, особенно, когда сожитель находился дома. И даже когда девочка не просила ничего, мать, наткнувшись на неё в квартире, закрывала ребенка в кладовке. На всякий случай. Голод заставлял девочку брать пищу без спроса, но, чаще всего, ей доставались только хлеб и вода.

Девочка бы просто умерла от голода, если бы не добрые люди, живущие в этом же подъезде. Но эти же добрые люди даже не пытались что-то изменить. Никто из них и не собирался сообщать об этой ситуации куда-либо, никто не попытался повлиять или образумить непутевую мать.

Участковый милиционер пару раз проводил воспитательную работу с хозяином квартиры, но очень быстро бросил это пустопорожнее занятие и попросту забыл о существовании этой проблему на его участке.

Социальный работник, не найдя женщину с ребенком по месту прописки, со слов соседей написала в своих документах, что женщина выехала в неизвестном направлении и забыла про неблагополучную женщину и её ребенка.

Соседка сверху однажды попыталась поговорить с Анжелой, но, нецензурно оскорбленная, прекратила эти свои благие намерения.

Весь мир делал вид, что ничего не происходит.

Стадо медленно передвигалось вперед, старательно не замечая ничего вокруг.

Тени опасливо смотрели себе под ноги, чтобы не споткнутся и не наступить в дерьмо, опасаясь запачкаться.

Я думаю, что маленькая девочка по имени Ангелина еще не научилась ненавидеть мать. Она хотела любить самого близкого ей человека. Но трудно это делать, сидя часами во мраке маленького помещения. Это невозможно сделать, когда даже в своих одиноких играх ребенок желает избавления от такой жизни и неумело рисует себя рядом с убитой матерью. Я увидел всё это, когда стоял перед закрытой дверью кладовки. С той стороны двери стояла девочка и, прижавшись руками и ухом к деревянной поверхности, слушала тишину.

Я осуществил её подсознательную мечту, которую она отражала на бумаге и прятала от матери. В новогоднюю ночь она, сидя в кладовке, слушала радостные крики веселящихся людей и в первый раз загадала своё желание.

И вот, похоже, что я — Дед Мороз, который выполнил её просьбу. Пусть поздно, — работы у него много, всё дети загадали желание, и вот наконец-то весной и до неё дошла очередь, — Дед Мороз пришел и сделал то, о чем она просила.

Тогда, почти месяц назад, я, посчитав пульс, прикоснулся к руке Анжелы и внезапно понял, что моё время пришло. Она будет моей первой жертвой, и причина проста — эта тень не заслуживает свободной и спокойной жизни. Богине в Тростниковых Полях нужны рабыни, и Анжела Мясникова будет первой.

Около недели я думал над этим решением. Рисовал образ жертвы — в своем сознании, и на листе бумаги. Планировал и представлял. Собственно, всё складывалось, как нельзя лучше. Женщина была прописана на моем территориальном участке, а проживала у сожителя на другом конце города. Амбулаторные карты на руки пациентам не выдаются. Соответственно, даже случайно моё имя не должно всплыть во время следствия.

Тем не менее, я выждал еще две недели и только затем вышел в ночь.

Я сижу и рисую первую жертву по имени Анжела Мясникова. Рядом с ней нет девочки по имени Ангелина. Она попадет в детский дом. Да, впереди у неё не простая жизнь, но, мне кажется, когда мы с девочкой стояли, разделенные дверью кладовки, она почувствовала присутствие Бога, пусть даже этот образ в её сознании был с белой бородой и в красной шубе.

В некотором роде, я вывел её на тропу, ведущую к свету далеких фонарей.

Во всяком случае, мне хочется в это верить.

Я рисую события той ночи, никак не отражая на листе бумаги образ Ангелины. Она присутствует в моем сознании, но не на рисунке. Там ей не место.

Потом, когда придет время, я принесу эти нарисованные образы и глазное яблоко жертвы Богине.

И только тогда ритуал жертвоприношения будет завершен.

— Время убивать, и время врачевать, — говорю я.

Это не мои слова, но так ли важно, кто их сказал, если они точно отражают суть той моей новой жизни, первую страницу которой я перевернул.

Иван Викторович Вилентьев стоял у окна и смотрел на улицу. Кабинет находился в Башне Смерти. Высокое и красивое здание, увенчанное круглой башенкой и построенное в тридцатых годах прошлого столетия, все эти годы служило органам правопорядка и, по его мнению, совсем не заслуживало этого названия. Но родственники тех людей, кто вошел внутрь и никогда не вышел наружу, запомнили сами и передали детям и внукам страх, который застыл в сознании и зафиксировался в названии.

Бесконечная вереница автомобилей, автобусов и троллейбусов неутомимо вертелась по дорожному кольцу площади, уходя вдаль широким проспектом и расходясь в стороны второстепенными улицами. Разноцветные и яркие картинки сменялись на большом рекламном мониторе в центре площади. Люди дисциплинированно переходили через дорогу на зеленый сигнал светофора. Двери магазинов и мест общественного питания неутомимо открывались и закрывались.

Майор не замечал этой городской суеты. Погрузившись в свои мысли, он думал о том человеке, который стал для него проклятьем. Маньяк-Потрошитель с медицинским образованием и больным сознанием, которого он так и не смог поймать. Парашистай, — имя, которое он даже в мыслях озвучивал с раздражением. И злостью. Прошлым летом он поймал его, но убийца неожиданно ускользнул от правосудия. И исчез, хотя врачи говорили, что с пулей в позвоночнике он не смог бы передвигаться.

Нельзя верить эскулапам. Если Парашистай даст ему еще один шанс, то уж он, майор Вилентьев, его не упустит.

Иван Викторович вздохнул и дал себе слово, что как только Парашистай снова появится, он неутомимо пойдет по его следу, схватит и сам проследит за его охраной. В конце концов, как может маньяк-одиночка противостоять слаженной и мощной государственной машине? Да никак. Ему просто везет, как любому идиоту, но любое везение рано или поздно заканчивается.

— Давай, Парашистай, — прошептал майор, обращаясь ко всему городу с высоты пятого этажа, — вылезай из своей норы, уже пришла весна. Я жду тебя, сволочь!

Никто ему не ответил, и майор грустно улыбнулся. Скорее всего, до июля этот ублюдок никак себя не проявит. Может, это и хорошо — без него дел хватает.

Вилентьев посмотрел на стол. Около десяти папок лежало на краю, и столько же в сейфе. Все самые сложные дела. С одной стороны, это согревало амбициозную часть сознания — его ценят, как профессионала высокого класса. Ему доверят те дела, с которыми не справятся другие профессионалы сыска.

С другой стороны, — он прекрасно понимал, что не сможет довести все эти дела до суда. И не потому что он плохой следователь, — просто небольшая часть дел заведомо обречены остаться не раскрытыми, а еще часть он элементарно не успеет или не сможет завершить.

В последнее время количество преступлений стало расти лавинообразно, и эта тенденция настораживала. Может, просто весеннее обострение — все преступники психически больны, это же любому понятно — и эта бессмысленная и жестокая лавина быстро закончится, когда листья на деревьях станут большими. Может, просто он стал пессимистом, а преступников как было много, так и осталось.

Майор Вилентьев сел за стол и открыл первую папку. Быстро проглядывая бумаги — фотографии, протоколы допросов, акты изъятий — он искал что-нибудь, что выведет его на Парашистая. Собственно, это еще одна причина для удовлетворения работой — за каждым преступлением он пытался разглядеть руку доктора Ахтина. Любой, даже пустяшный след. Малейшую улику, которая выведет на маньяка. Иван Викторович знал, что в Управлении за его спиной сотрудники с улыбкой говорят о навязчивой идее у Вилентьева, но ему было наплевать.

Он просто хотел найти проклятого Потрошителя.

К сожалению, практически все дела, которые у него были в последние полгода, никоим образом нельзя связать с Парашистаем. Иван Викторович с раздражением хлопнул по столу ладонью и встал. Всего лишь, очередная кровавая драма, в которой даже нет намека на Ахтина.

В раздражении походив по кабинету, Вилентьев посмотрел на часы.

Рабочий день закончился. Спрятав документы в сейф, Вилентьев закрыл его и отправился домой, как обычно, проехав мимо дома Парашистая. Так, на всякий случай, авось что-то заметит, или придет в голову какая-нибудь мысль.

Его встретила Тоня и радостно сообщила, что сегодня она приготовила на ужин его любимые голубцы.

— Как ты любишь, Ваня, из свежей телятинки.

Вилентьев смотрел на жену и даже не пытался улыбнуться в ответ. Он вдруг отчетливо понял, что ему это до смерти надоело. Надоело приходить домой и видеть толстуху, которая с довольной рожей зовет его вместе набивать брюхо. Надоело делать вид, что они счастливая пара, живущая в совместном браке и радующаяся каждому совместно прожитому дню.

Ненависть окутала сознание майора.

Он неторопливо открыл портфель и достал кобуру с пистолетом.

Глядя, как от удивления расширились глаза жены, он вытащил оружие, снял его с предохранителя, и приставил ствол ко лбу женщины.

— Достала ты меня, корова, — сказал Вилентьев и нажал на курок.

Грохот выстрела, как победный клич воина, преодолевшего себя и победившего врага.

Брызги крови и ошметки мозговой ткани, разлетевшиеся по всей прихожей, как победная карта боя, на которой воин проложил свой путь к победе.

Пуля, застрявшая в косяке двери.

И запах пороха, который майор с удовольствием вдохнул полной грудью и, как это делают в вестернах, дунул на дуло пистолета.

Наконец-то, он сделал то, что должен был сделать.

Теперь он свободен.

Иван Викторович счастливо улыбнулся, и, перешагнув через труп жены, пошел на кухню и сел за стол.

— А руки помыл? — услышал он голос жены и вздрогнул.

Тоня стояла рядом и улыбалась.

Вилентьев сглотнул слюну. И понял, что у него случилось временное помутнение рассудка. Конечно же, его табельное оружие лежит в сейфе. Он всего лишь представил себе, что только что убил жену.

Но это видение было настолько ярким и живым, что майор вдруг подумал о том, что если бы у него был в портфеле пистолет, то он бы пару минут назад совершил убийство.

— Да, ты права, Тоня, чуть не забыл, — виновато улыбнулся Иван Викторович и пошел в ванну мыть руки.

Мария Давидовна посмотрела на экран телевизора. Диктор новостной программы начал говорить о «свином» гриппе. Эпидемия разворачивалась, захватывая всё новые и новые территории. Люди забивали свиней, полагая, что всё проблемы из-за них. Специалисты международных организаций приводили мрачную статистику, ученые говорили о скором создании вакцины, а многочисленные пророки предрекали очередной конец света.

Всё, как обычно.

Мария Давидовна вспомнила стихотворные строки Парашистая:

Море часть суши собой поглотит. Незримый убийца повсюду сидит.

Слова о незримом убийце вполне подходили под прогнозы пророков. Почему бы и нет? Если исходить из того, что Парашистай расположил строки, не соблюдая хронологию событий, то вполне может быть, что под «незримым убийцей» он подразумевал «свиной» грипп.

Барака Обаму, смуглого афроамериканца, совершенно «другого» политика для достаточно консервативной страны, выбрали в президенты Соединенных Штатов.

Землетрясений, о которых бы можно было говорить, как о предстоящем апокалипсисе, пока нет, но эта беда всегда приходит неожиданно. Глобальное потепление и поглощение суши водой тоже процесс медленный.

Мария Давидовна услышала стук в дверь и, нажав кнопку на пульте дистанционного управления, сказала:

— Да, войдите.

Она была на рабочем месте и ждала пациента. Главный врач позвонил ей сегодня и попросил посмотреть хорошего человека. Мария Давидовна всегда с опаской относилась к таким просьбам — как правило, эти «хорошие» люди, пришедшие по протекции, были невоспитанны, требовали к себе повышенного внимания и обходительного обращения. Они говорили громко и задавали массу вопросов, перебивая врача. При этом демонстрируя всем своим видом, что доктор для них обслуживающий персонал, с мнением которого можно не считаться.

Впрочем, так было не всегда.

Дверь широко открылась, и внутрь неторопливо и с некоторой опаской в движениях вошел мужчина средних лет.

— Здравствуйте, доктор. Я — Лев Петрович. Вам звонили.

— Да, конечно, проходите, садитесь.

Мария Давидовна, жестом радушной хозяйки, показала на стул для пациентов. Она видела перед собой чистый лоб и гладкую голову. Глаза за стеклами очков чуть прищурены. Края губ опущены. Усевшись на стул, Лев Петрович положил руки на колени и тяжело вздохнул.

— Что беспокоит, Лев Петрович? — спросила Мария Давидовна. Она поняла, что с этим клиентом будет сложно, но, во всяком случае, пациент показался достаточно воспитанным и вежливым.

Мужчина так сильно сжал пальцами колени, что кисти рук побелели. Затем он расслабился и тихо произнес несколько коротких фраз:

— Мне сны снятся. Страшные сны. Я думаю о них. И боюсь спать.

— Что вам снится?

Мужчина опустил голову и, покачав ею, промолчал.

Мария Давидовна терпеливо ждала, зная, что порой надо дать возможность человеку начать самому. Больного человека не надо подгонять, не надо торопить. Суетливый и неспокойный доктор — это беда для пациента.

— Чаще всего я вижу во сне, как убивают человека. И это не простой человек, а очень важная персона, — Лев Петрович говорил так тихо, что Марии Давидовне пришлось изо всех сил прислушиваться, — и, если его убьют, то для нас для всех это будет катастрофа.

— Как его убьют?

— В смысле?

Мария Давидовна терпеливо повторила:

— Эту персону, — как его убьют? Какое будет оружие? Кто это сделает?

Мужчина задумался, и по его внешнему виду можно было подумать, что он «завис». А потом он сказал:

— Я не знаю. Этого нет в моем сне. Я просто вижу, что он внезапно умирает, а по какой причине — не знаю.

— Так, может, он от старости умирает? — уточнила доктор Гринберг.

— Нет, его убивают, — уверенно ответил мужчина.

— А имя и фамилия у этой важной персоны есть?

— Есть, но я не могу произнести это имя вслух, — больной человек начал суетливо теребить брючину справа.

— Ну, может, тогда скажете, где он работает?

— Там, — мужчина ткнул пальцем вверх.

Мария Давидовна вздохнула. Похоже, это их клиент. Чтобы разобраться в его бредовых сновидения, придется поработать.

Поговорив с мужчиной еще в течение получаса, она старательно записала в карту все важные события бредовых снов, и, назначив время следующего приема, отпустила больного человека.

Она устала. Изо дня в день одно и то же. Беспросветное путешествие по бесконечным мозговым извилинам изматывало сильнее, чем однообразный тяжелый физический труд.

Но даже не это главное. В конце концов, это всего лишь работа, привычное для неё занятие.

Она устала быть одна.

Нет никакого смысла возвращаться домой, когда там нет никого.

Изнурительное ожидание без какой-либо надежды на будущее изменяет сознание, разрушая всё доброе и созидательное, что там еще было.

Он сидел в вечернем полумраке и думал. Мысли были хаотичны, но примерно об одном и том же, — о своем праве убивать. И еще, — о смерти вообще. Своеобразный аутотренинг — это у него в третий раз, имеется в виду реализация права на убийство, и самовнушение всегда настраивало его на должный лад. Хаос мыслей в голове постепенно успокаивался, дрожь в теле сменялась на уверенную расслабленность тугой пружины.

Он сидел на лавке в одном из московских дворов, смотрел на редкие окна многоэтажного здания, в которых горел свет, и писал в голове убийство.

Семен Александров был уверен в том, что каждый человек имеет право убивать живые существа, в том числе и себе подобных, но при этом тот, кто убивает, сам должен быть готов умереть. Все сбалансировано — сегодня убиваешь ты, завтра убьют тебя. Жизнь, что туго натянутая нить, — бесконечно растягиваться не может, всегда есть начало и конец, каждый человек и убийца, и жертва. Но даже не это главное. В конце концов, во все времена люди убивали друг друга. Его не устраивала гнилая христианская мораль: классический постулат «не убий», который размягчает мозг человека. И в то же время, — распятый Иисус Христос, который в фанатизме своей веры сделал все, чтобы люди убили его. Многочисленные святые, которые заработали свою святость бессмысленной мучительной смертью, а не истовым служением Господу и не во благо человечества. Крестовые походы с убийством иноверцев, индульгенции убийцам и костры инквизиции с гибелью невинных. Молчаливое потворство современным локальным религиозным войнам, в которых гибнут случайные люди, а не фанатики. Убийство во имя веры, которая на словах запрещает смерть человека, а на деле молча потворствует гибели людей.

Хотя, может, всё правильно — люди другой веры вовсе и не люди. Если внимательно присмотреться, то и он совершает ритуальные убийства. Просто у него религия другая.

Еще Семена не устраивали современные законы демократии: отмена смертной казни, хотя, если тебя взяли с поличным в момент убийства или доказали, что ты серийный убийца, — ты должен умереть, а не сидеть в одиночке пожизненно.

Ибо, убивая, будь готов умереть, потому что ты человек.

Если ты человек, а не червяк, ползающий и пресмыкающийся в грязи. А если червяк — сиди дома и жди смерти от старости.

Или запрет на право иметь огнестрельное оружие. Тот, кто захочет убить, найдет, чем это сделать. И совсем неинтересно это делать, если знаешь, что жертва не может защититься. Это принижает твой статус убийцы — ты, всего лишь, мясник на бойне. А если у жертвы есть хотя бы пистолет, то он бы имел более высокое мнение о себе — словно он идет с ножом на медведя. Или с копьем на льва. Один на один с таким же воином, как он. Но — в этом дерьмовом обществе худосочных очкариков, интеллектуальных импотентов и представителей сексуальных меньшинств он никогда не сможет найти достойного противника.

Он — Великий Мастер, пишущий смерть и несущий её тому, кто не верит.

Он — Человек, предпочитающий жизнь и готовый умереть в любой момент.

Его первое убийство было сумбурным: он специально не искал жертву, не готовил оружие, и не получил того удовлетворения, какое он получил во второй раз и получает сейчас. Готовить убийство, продумывать его в малейших деталях, искать жертву и следить за ней, подбирать оружие, соответствующее жертве, — это несказанное удовольствие, которое он переносит на бумагу. Эти короткие новеллы (и эта уже третья) — словно песня, длиною в жизнь. Он готов умереть и с его смертью эта песня оборвется. Но, почему-то он уверен, что будет петь еще очень долго.

И короткие рассказы, пережив его, станут нетленными творениями Всемирной Сети. Они переживут его, став Гимном для тех, кто будет после него.

Второе убийство он продумал. Ублюдок сам напросился и не убить его он просто не мог. Пришлось приложить некоторые усилия и понести определенные траты, чтобы найти его, но это стоило того — когда он увидел в его глазах понимание, то почувствовал себя если не Богом, то уж точно Мессией, несущим истину. Жертва моментально поняла свою ошибку, умоляла простить его, называла Великим, но — его участь была предопределена уже тогда, когда он необдуманно высказал свое гребаное мнение.

Третья новелла, которая уже написана в голове, еще не произошла, но это дело времени. Если что-то будет не так, как он продумал, — что ж, внесем изменения.

Семен сидел и ждал. Терпения не занимать — он в Москве уже три дня.

Клэвемэн, — он убил бы его только из-за того, что этот дебил взял себе это сетевое имя, — появился из подворотни. Парень, в реале носивший имя Леонид, был не один. Жертва сейчас отведет девушку домой и пойдет домой. И пройдет через двор, мимо лавки. Семен взял в руку толстый прут, почувствовав холод металла, и посмотрел на часы — парень точен, как всегда. Двадцать три — тридцать. И эта точность радовала — все идет идеально.

Через десять минут парень вышел из подъезда и пошел через двор. И когда подошел достаточно близко, он негромко спросил:

— Если не ошибаюсь, Клэвемэн?

Парень — высокий и широкоплечий — чуть повернул голову в его сторону и спокойно ответил:

— Да. А ты кто?

Семен не ответил на вопрос. И нанес первый удар. Металлический прут просвистел в темноте, врезаясь в ноги жертвы, ниже колен. С глухим возгласом парень упал, и Семен, не давая опомниться жертве, нанес следующий удар — в область поясницы. Затем, прижав его коленом к земле, он вдавил его лицо в грязь и сказал прямо в ухо:

— Я тот, кого ты назвал больным на голову обдолбанным графоманом. Помнишь, свое высказывание по поводу рассказа «Я убиваю»? Один из лучших моих рассказов, а ты написал, что это полный отстой и бред шизофреника. Очень необдуманно, ибо я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО убиваю.

Клэвемэн сделал попытку сбросить противника со своей спины, но Семен сам освободил его. Чтобы в тот момент, когда жертва перевернется лицом вверх, вонзить в его грудь свое оружие. Парень захрипел, изо рта хлынула кровь. Семен, поправив на носу очки, заглянул в глаза жертвы, в которых застыло проклятье, и сказал:

— Интернет, эта кажущаяся безнаказанная виртуальная жизнь, иногда оборачивается реальной и быстрой смертью, ибо всегда есть тот, кто готов убивать за свою веру. Я — Великий Писатель, а ты этого не принял на веру, не понял, не осознал. И поэтому сейчас ты умер.

Семен Александров шел по направлению к Казанскому вокзалу. В ушах через наушники звучала песня.

Рано утром поезд унесет его домой, где он сядет к компьютеру и наберет на клавиатуре уже написанный в голове рассказ. Выложит новеллу в Интернете, и будет ждать рецензии.

Ибо это только начало песни, длиною в жизнь.

Песни, которую ему так нравиться петь.

Я захожу в кабинет главного врача одним из первых. Сев на стул — крайний справа — я спокойно смотрю на собирающихся сотрудников. Заведующие структурными подразделениями поликлиники и узкие специалисты заходят и садятся на привычные места.

Невысокая ростом, похожая на серую мышь, заведующая отделением медицинской профилактики Анна Галина, скромно мостится на край стула. Я знаю, что она только с виду такая тихая и скромная. Эта женщина готова пройти по трупам для достижения своей цели. И цель у неё проста, — сначала стать заместителем главного врача, а потом взобраться выше, сместив главного врача.

Полная мощная женщина, громогласная и шумная, Эвелина Аркадьевна Маркова — это заведующая женской консультации. С ней всё просто. Сахарный диабет, которым она болеет, заставляет её подчиняться ритму ежедневных инъекций. И этот дисциплинирующий ритм стал для неё смыслом жизни. Всё остальное — работа, дом и дочь — вторичны.

Миловидная женщина, никогда не повышающая голос, вежливая и спокойная, Кристина Кузнецова, — заведующая клинической лабораторией. Она замужем, имеет двух детей, и она счастлива. Поэтому ей на рабочем месте ничего не надо. Она выполняет свои функциональные обязанности и думает о том, в какую школу пристроить сына, будущего первоклассника.

Заведующая статистики, Мила Гавриловна Афанасьева, стройная женщина, которая старательно прячет за макияжем свою вредную привычку. Она приходит на работу с мыслью о том, что вечером нальет в стакан огненную жидкость и выпьет. Она сидит и думает о том, как водка разольется теплом по организму, и ей станет хорошо. Она всё еще полагает, что никто не догадывается об её тайной страсти, но не замечает этого только начмед.

Так же в кабинете присутствуют узкие специалисты — окулист, хирург и невропатолог. И если хирург — пожилой мужчина, постепенно опускающийся из-за хронического пьянства — отсиживал время, глядя потухшим взором прямо перед собой, то окулист и невропатолог — молодые женщины, находящиеся в постоянном поиске, живо что-то обсуждали, склонившись друг к другу головами.

Во главе стола сидит главный врач, Басова Алевтина Александровна, которую большая часть врачей за глаза называют «Куклой Барби». Рядом с ней два заместителя — по медицинской работе и по экспертизе временной нетрудоспособности.

— Так, все в сборе, начинаем, — говорит главный врач, — Мила Гавриловна, давайте начнем с вас.

Афанасьева встает и, хрипло прокашлявшись, читает с листа бумаги статистические данные за прошлую неделю. Из её слов мы узнаем, какими темпами идет выполнение муниципального заказа. Эти еженедельные отчеты должны дисциплинировать нас, заставляя думать сначала о выполнении плана, а только потом — о лечебном процессе. Количество важнее, чем качество. И причина проста — финансовые потоки от страховых компаний. Каждый пришедший в поликлинику пациент — это энное количество рублей, перечисленных на счет поликлиники. И процесс излечения не столь важен, — главное, чтобы пациент приходил чаще и обязательно лечился в амбулаторных условиях, потому что стационарное лечение подразумевает потерю денег поликлиникой.

Когда Мила Гавриловна заканчивает говорить, Алевтина Александровна поворачивается ко мне и строго говорит:

— Михаил Борисович, у вас снова план не выполнен. Уже вторую неделю всего восемьдесят процентов.

Улыбнувшись, я смотрю в глаза главного врача и отвечаю коротким вопросом:

— Зачем?

— Что зачем? — недоуменно хмурит брови Басова.

— Зачем делать больше, если от этого не зависит размер оплаты труда? Зачем выполнять и перевыполнять план, если это никак не поощряется?

После моего вопроса в кабинете главного врача воцаряется гробовая тишина. Заведующие отделениями и узкие специалисты замерли в ожидании ответа главного врача. Собственно, этот вопрос уже давно всех беспокоил, но никто не хотел быть первым, каждый опасался высказать его, рассуждая о заработной плате в тиши своих кабинетов.

— Я что-то не поняла, о чем вы, Михаил Борисович? — говорит Алевтина Александровна, пытаясь уйти от неприятного ответа и давая мне последний шанс на отступление.

Но я спокоен и уверен в себе.

— Алевтина Александровна, вы прекрасно знаете, что у вас есть возможность поощрять рублем тех работников поликлиники, которые выполняют план. В первом квартале этого года моё отделение выполнило муниципальный заказ на сто два процента, но никакого поощрения не последовало. Поэтому я и спрашиваю, зачем делать больше, если от этого не зависит размер оплаты труда?

— Но вы и так получаете по десять тысяч рублей каждый! — почти возмущенно говорит главный врач.

— Это нам платит государство. А вот что готовы сделать вы, чтобы каждый врач в отделении захотел выполнить и перевыполнить муниципальный заказ?

Я вижу, как покраснело лицо начмеда. Заместитель главного врача по экспертизе опустила глаза к документам, словно это её не касается. Они работают по контракту, получая стабильную и хорошую заработную плату, а не сидят на маленьком окладе, как большинство врачей поликлиники.

— Михаил Борисович, — тон у Басовой становится угрожающим, — вам не кажется, что вы сейчас переходите границу?

Я по-прежнему улыбаюсь. Мне очень нравится ситуация. Руководители поликлиники даже и не думали, что рабы способны поднять головы. Маленький бунт — это то, что немного расшевелит их. И заставит думать о том, что набивание своих бездонных карманов может однажды прекратиться.

— Какую границу? — простодушно спрашиваю я.

Главный врач наконец-то берет себя в руки и, вернув на лицо холодную маску властного руководителя, категорично говорит:

— Михаил Борисович, в ваши функциональные обязанности входит обеспечение выполнения плана муниципального задания. Если вы не желаете выполнять свои обязанности, то мы найдем вам замену.

Кивнув, я говорю:

— Жаль, что вы, Алевтина Александровна, так и не ответили на мой вполне логичный вопрос.

Я молчу. Тишина в кабинете главного врача, воцарившаяся на долгие три минуты, прерывается кашлем начмеда. Прочистив горло, он говорит:

— Думаю, надо перейти к следующему вопросу. В преддверии Дня Победы, нам надо провести диспансеризацию ветеранов войны и труда, репрессированных, ну, и тому подобное.

После его слов оперативка у главного врача пошла своим чередом, словно ничего не случилось.

Вилентьев сидел на совещании и делал умное лицо. Он даже не пытался слушать, что говорит генерал. Как обычно, глубокомысленный поток слов, связанных между собой только одним — отверстием говорящей генеральской головы, уверенно сидящей на большом теле, облаченном в мундир. Набор слов, смысл которых даже при достаточно большом усилии услышать их, ускользал из сознания.

Иван Викторович сосредоточенно смотрел прямо перед собой. Его правая рука держала ручку. В толстом ежедневнике он мелким и неразборчивым почерком написал буквы в строчку:

Вилентьев нарисовал между этими аббревиатурами полукруглые стрелки, объединив их в единое целое. У него не было никаких объективных доказательств, но интуиция говорила ему, что всё обстоит именно так.

Далее он написал столбиком:

Шариковая ручка зависла над следующей строчкой. Иван Викторович вдруг понял, что писать собственно больше нечего. Да и участкового Семенова он написал зря. С мертвецами уже не поговоришь, а их связи никак не приведут к Ахтину. И Киноцефала он тоже зря написал, — никакой связи между ними ему так и не удалось найти. И вряд ли удастся.

Вычеркнув две последние записи, майор посмотрел на строчки в ежедневнике. Затем соединил стрелкой «ГМД» и «Врачи ОКБ». Поставил рядом со стрелкой жирный вопрос — она ведь тоже работала в ОКБ. И задумался.

Не смотря на то, что он занимался Парашистаем уже три года, он всего лишь шел по его следам, и толком не знал, чем и как жил доктор Ахтин. Он твердо знал, что невозможно жить в обществе и не иметь никаких социальных связей. Ни друзей, ни врагов. Ни любимой женщины (почему то Вилентьев был уверен, что Мария Давидовна таковой для Парашистая не является), ни просто подружки. Ни родных и близких, ни дальних родственников. Даже сотрудники по работе — врачи терапевтического отделения — не знали, чем живет и как проводит время вне работы доктор Ахтин.

С такими преступниками хуже всего. Не знаешь, что ждать от них в следующий момент.

И невозможно даже предположить, где он сейчас и что делает.

Можно попробовать снова поговорить с врачами отделения — может, что-то вспомнят, какую-нибудь мелочь, пустяковое событие, незначительное слово, сказанное Парашистаем. Вряд ли, что получится, да и уже неоднократно говорено-переговорено, но это лучше, чем просто ждать, когда Парашистай выйдет из тени.

Надо присматривать за Марией Давидовной. Если не Ахтин выйдет на неё, то она на него. И выведет его, майора Вилентьева. Так уже случилось совсем недавно, когда Парашистай вдруг возник в тот момент, когда Мария Давидовна нуждалась в помощи. В это вериться с трудом, но анализируя ситуацию и логически размышляя, получается, что доктор Ахтин каким-то образом может следить за тем, что происходит вокруг доктора Гринберг. Если бы сейчас она оказалась в опасности, то пришел бы Парашистай ей на помощь?

И, если реальной опасности нет, может, стоит её создать искусственно?

Иван Викторович дважды подчеркнул буквы ГМД и отложил ручку.

И вовремя.

— Майор Вилентьев, — услышал он обращение к себе и, встав со стула, четко ответил:

— Да, товарищ генерал.

— Что у нас по этому капитану, который стрелял в супермаркете?

Иван Викторович кивнул и бесстрастным голосом стал докладывать:

— Капитан Мартынов, РОВД Индустриального района, тридцать два года, женат. В органах сразу после института МВД, который закончил с красным дипломом. Характеристики с места службы отличные. После ссоры с женой пошел к другу и напился. Потом зашел в отделение и взял из сейфа табельное оружие. Зашел в супермаркет, который находится рядом с отделением и начал стрелять. Убил четверых человек, ранил троих.

Вилентьев не стал рассказывать о том, что ссора с женой была пустяковая, что такое уже бывало и, уходя из дома, капитан неизменно возвращался на следующий день. Иван Викторович не рассказал, что капитан выпивал не только с другом в его квартире, но и в отделении со старшим лейтенантом, который в этот момент находился на дежурстве. Но даже это никак не объясняло последующую стрельбу на поражение — капитан был не настолько пьян, чтобы не понимать своих действий. Две рюмки с другом и две со старлеем. Для здорового мужика это пустяки, и совсем не повод для прицельной стрельбы из пистолета по живым мишеням.

— Что, всего лишь ссора с женой? — хмуро спросил генерал.

— Так точно, — кивнул майор, — ссора с женой и алкоголь. Ну, и как говорит психолог, нервное перенапряжение. За последний месяц капитан вел сразу двадцать пять достаточно сложных дел, большую часть из которых от него требовали раскрыть в кратчайшие сроки.

— Хм, всего-то двадцать пять дел, — хмыкнул генерал, — я, когда был капитаном, бывало, вел и по тридцать дел. И ничего, в людей не стрелял. Где это капитан сейчас находится?

— В следственном изоляторе, в отдельной камере.

— Да, учитывая резонанс, замять дело не удастся, — покачал головой генерал, — что ж, майор, опрашивай свидетелей, собирай доказательства и передавай дело в суд. Придется его отдать.

Генерал махнул рукой, разрешив Вилентьеву садиться.

Иван Викторович сел. Закрыл свой ежедневник, заложив страницу со своими иероглифами, и стал слушать доклады других сотрудников областного следственного управления. Этот случай со стрельбой в супермаркете вызвал у него неоднозначную реакцию. Сначала он не мог понять, зачем капитан это делал. Но после вчерашнего «убийства» своей жены, он начал думать, что у капитана было временное помутнение рассудка.

Судя по тому, что капитан сам не мог внятно сказать, зачем он стрелял в незнакомых людей, так и было. Вполне возможно, когда он целился, то видел на мушке пистолета тех людей, которых действительно хотел убить.

Мария Давидовна ждала на очередной сеанс Льва Петровича. Он работал в Областном Правительстве, занимая одну из важных должностей в аппарате губернатора, и мог приходить только вечером. Собственно, если бы не эти сны, которые его беспокоили последние месяцы, этот человек никогда бы не пришел на прием к психотерапевту.

Очень важная работа с огромной ответственностью.

Мария Давидовна ничего не понимала в политике, да и не хотела понимать, но, как с любым пациентом, ей надо было знать, чем живет больной человек. К тому же, ей хотелось помочь человеку, потому что Лев Петрович был вежливым, воспитанным и пунктуальным человеком.

— Можно, Мария Давидовна?

— Заходите, Лев Петрович.

Сев на свой стул, он аккуратно поставил на пол портфель и пригладил редкие волосы на голове и только после этого посмотрел на доктора.

— Рада вас видеть, Лев Петрович, — улыбнулась доктор Гринберг.

— Я бы хотел ответить вам тем же, но, — мужчина развел руки, — к сожалению, не до этого. Сегодня ночью мне приснилось, когда будет убийство. В первом квартале две тысячи двенадцатого года. Точной даты не знаю, но где-то в конце зимы — начале весны.

— Почему вы так решили?

— Потому что мне приснилась зима. Сильный мороз, так что даже во сне мне было очень холодно. Белый сугроб, из которого торчит сухая елочка с остатками новогодней мишуры. И красная кровь на снегу. Мария Давидовна, я всё это увидел так реально, что проснулся от собственного крика.

— Лев Петрович, давайте пока отложим в сторону ваши сны. Расскажите мне о вашей работе.

— Думайте, хроническая усталость и нервный стресс, — хмыкнул мужчина. Затем снова пригладил волосы на голове и кивнул.

— Хорошо. Я попробую. Только, я надеюсь, всё останется между нами.

Мария Давидовна кивнула.

Он помолчал, словно не знал, как начать, а потом заговорил:

— Мне сорок пять лет, и двадцать из них я работаю на государственной службе. Особенно сложно было в девяностые годы. Я тогда еще был молодым перспективным юристом без опыта работы. Благодаря моему дяде, я стал помощником одного из заместителей главы города. Года через три мне удалось проявить себя, и я стал помощником главы города. Потихоньку набираясь опыта в структурах управления, я пережил тяжелые времена. Свободные средства вкладывал в валюту, поэтому дефолт девяносто восьмого года обернулся для меня удачей. Я купил себе квартиру в престижном районе, обставил её мебелью и аппаратурой. Подумывал даже жениться, но или не оказалось подходящей кандидатуры, или я очень требователен к женщинам, но — не вышло. Так и остался холостяком.

— В начале нового столетия меня пригасили в аппарат губернатора и предложили работу. Я сразу же согласился. И вот, уже восемь с лишним лет я работаю у губернатора. Прошел путь от простого помощника до советника по стратегическому планированию. И мне нравилась моя работа. До некоторых пор.

Лев Петрович замолчал.

Подождав немного, Мария Давидовна уточнила:

— Нравилась?

— Да. Но сейчас я понимаю, что последние два года я заставляю себя идти на работу. И виноват в этом губернатор Чуклинов. Вначале, когда только пришел в Белый Дом, он выглядел вполне вменяемым человеком. Правильно говорил, слушал окружающих, если и не пытался что-то изменить, то и не мешал работать.

Лев Петрович помял пальцы рук и через мгновение продолжил:

— В общем, я продолжал с удовольствием выполнять свои обязанности. Потом он стал меняться, — вначале внешне не заметно, мелкие пустяки, практически несущественные, затем стали возникать странные проекты, к которым я не имел никакого отношения. Продуманный пиар в средствах массовой информации, обеспеченный моим отделом, хотя я совершенно не понимал, зачем ему это. Дальше — больше. Какие-то безумные проекты, какие-то абсолютно дебильные семь важных дел, на пиар которых истрачено много денег. Он перестал слушать окружающих. Иногда мне кажется, что он возомнил себя всемогущим, что ему все позволено. Может, вы не заметили, но экономическая ситуация в регионе аховая. Много местных предприятий, которые пополняли бюджет края, проданы московским варягам, и теперь налоги утекают в столицу. Здравоохранение и образование в огромной финансовой дыре. Коррупция на всех этажах власти процветает. А рыба, как вы знаете, всегда гниет с головы. Поэтому вот сейчас я думаю, что у губернатора Чуклинова или сорвало крышу от вседозволенности, или он просто тупо набивает карманы.

Лев Петрович значительно посмотрел на доктора, словно хотел дополнительно указать на последнюю фразу. Заметив, что Мария Давидовна внимательно слушает, он продолжил:

— Он очень хорошо скрывается. Губернатор по-прежнему разумно говорит, пишет правильные слова в своем блоге в «Живом журнале», активно участвует в работе, адекватно ведет себя на заседаниях здесь и в Кремле. Порой, мне кажется, что никто, кроме меня, не замечает, что Чуклинов — сумасшедший вор и коррупционер.

Мария Давидовна улыбнулась и, как ни в чем не бывало, спокойно спросила:

— Вы так и не сказали мне, кто был убит в ваших снах?

Лев Петрович, задумчиво глядя перед собой, невыразительно ответил:

— Председатель правительства.

И замолчал.

— Какого правительства?

— Самого главного, — угрюмо ответил Лев Петрович.

Мария Давидовна практически сразу вспомнила строчки:

Она замерла, думая о том, кто сейчас в кабинете психически болен. Мужчина, посвятивший себя государственной службе и твердо уверовавший в пророческую значимость своих снов, или она, врач-психотерапевт высшей категории, кандидат медицинских наук, которая полагает, что бредовые сны больного человека могут оказаться будущей реальностью.

Семен сидел за столом и смотрел на монитор. На голове наушники, из которых звучит рок-музыка. Самый любимый концерт, самые лучшие песни, собранные в портативном плеере.

Он любил слушать «Наутилус Помпилиус». Есть глубокий смысл в рифмованных словах песни, и музыкальный ритм настраивает на работу. Пусть писательство для него всего лишь хобби, но для того, чтобы из набора слов сделать хотя бы читабельное предложение, нужно потрудиться. И этот труд в радость, как любое творчество. Он создавал пусть короткий, но цельный мир. Совсем не обязательно, что этот мир должен кому-либо понравиться, но хаять его он никому не позволит.

Семен просматривал в Интернете отзывы на свой последний рассказ. Он его выложил на нескольких сайтах, дающих возможность графоманам самовыражаться. Или точнее, — самовыражевываться, потому что в большинстве случаев тексты графоманов ничего не давали ни уму, ни сердцу. Впрочем, чужие тексты его не интересовали. Гораздо интереснее было посмотреть реакцию читателей на его прозу.

На лице у Семена застыло спокойное равнодушие и терпеливое ожидание. Пока ничего интересного. Один из читателей с кратким ником «Чел» написал, что ему понравился рассказ, но сделал этот так, что почти сразу стало понятно — ему просто всё равно. «Чел» тоже в первую очередь хотел узнать мнение других о том, что он написал. Другой — «Квазимир» — рассуждал о русской литературе вообще, пытаясь через анализ множества рассказов на сайте выразить мысль о нравственном и моральном падении российской словесности в пропасть невежества. Этот хотел выглядеть умным, но «Квазимиру» тоже не было никакого дела до прозы, размещенной на сайте. Он выпячивал своё «я», что, впрочем, делали практически всё. Если смотреть правде в глаза, в их числе и он.

Третий — с бессмысленным ником «123321» — просто и коротко написал, что рассказ — фигня. И это уже было что-то. Еще не повод, чтобы искать его. Но стоит взять его на заметку, и, возможно, в будущем они встретятся. Пересекутся где-нибудь на просторах рунета, и тогда, возможно, им будет о чем поговорить.

Семен улыбнулся. Наконец-то. Четвертый читатель с ником «Черный» написал, что более тупой и бессодержательной прозы он не читал. Семен выделил часть текста «… не знаю, каким местом думает автор, и способен ли он вообще думать, но этот рассказ написан абсолютно бездарным графоманом, место которому не здесь, а в психбольнице для олигофренов…» и, перенеся цитату в форму для ответа, ответил:

Нажав на кнопку «Отправить», он довольно потер руки. Пока всё идет отлично. Лишь бы жертва продолжала вести себя так же агрессивно.

Затем Семен запустил компьютерную программу по определению IP-адреса и, меланхолично улыбаясь, стал ждать. Впереди приятное дело — планирование очередного убийства и написание следующего нетленного творения.

Поиск очередной жертвы и творческий подход к убийству нравилось ему с каждым разом всё больше и больше. Это не просто использование своих знаний и умений, но и ощущение полноценной жизни. Он здесь и сейчас делает то дело, которым владеет в совершенстве, и пусть никто не знает, на что он способен. Пусть читатели думают, что он фантазирует и все его рассказы выдуманы.

Жертва узнает истину, и этого вполне достаточно.

Ответ пришел быстро. И это хорошо, потому что «Черный» находился сейчас в сети, а, значит, он вычислит его достаточно быстро.

«Киллер, ты не просто больной, ты необратимо и полностью отмороженный дебил. Если ты еще не догадываешься об этом, то я тебе сейчас этого говорю. Писать подобные тексты — это твой диагноз, который ты демонстрируешь всему миру. У тебя есть лишь один выход — посмотри на потолок и увидишь там растущую веревочную петлю. Встань на табуретку, сунь в петлю голову и сделай шаг вперед. Только так ты излечишься и обретешь мир».

Семен рассмеялся. Отлично. То, что надо. Этот придурок голыми руками роет себе могилу. Он поднял из трея программу и посмотрел на результат поиска. Становилось интереснее. «Черный» находился недалеко. В том же городе, где жил Семен. Это значительно облегчало поиск и планирование. Подумав пару минут, он вернулся на форум и написал:

«Замечательно предложение, но я уже пробовал. Залез на табурет, засунул голову в петлю, терпеливо висел в петле целый час и понял, что не помогает. Совершенно никак. Но — было время поразмышлять. Вот я и подумал, что стоит попробовать повесить тебя, Черный. Может, когда я увижу твой вывалившийся изо рта язык и выпученные глаза, мне станет легче. Вряд ли полностью излечусь, но облегчение наступит точно. А ведь ты хочешь мне помочь? Ты ведь хочешь стать доктором моего тела? И тебе понравиться, когда я увековечу твое имя в моем следующем рассказе».

Семен снова вернул на экран поисковую программу и увидел, что теперь у него есть провайдер, которого он уже давно хакнул. Осталось всего ничего — по IP-адресу вычислить место, откуда выходит в сеть его будущая жертва. Найти дом и квартиру. Вычислить окружение и возможные риски. Просчитать пути отступления и продумать план.

В ближайшие дни он встретиться с жертвой с идиотским ником «Черный».

Очень скоро он напишет новое убийство.

Семен улыбался. Он был очень доволен. Этот виртуальный мир создан для него. Невидимая жертва из кожи вон лезет, чтобы он заметил его. А потом перед смертью будет удивляться, как он обнаружил его.

Тупорылые жертвы сами просят убить их. Минимум умственных затрат, и максимум удовольствия.

Ощущение полноценной жизни.

Ради этого стоит рисковать.

Ради этого стоит жить.

Майор Вилентьев приехал на работу раньше. Значительно раньше обычного.

Дома он проснулся засветло, и, посмотрев на тело спящей жены, понял, что не хочет дожидаться звонка будильника. Не хочет видеть её заспанное отекшее лицо, лохматую голову и старый халатик, который с трудом сходился на животе. Он не желает слушать её слащавый голосок, когда она будет предлагать ему еще кусок хлеба или добавки яичницы. Поэтому он встал, оделся и ушел, написав записку на кухонном столе, что ему надо срочно на работу. Сидя в автомобиле, он думал о своей жизни, размышлял о возможных путях выхода из создавшейся ситуации, и — ничего не находил. Абсолютно тупиковая ситуация, как на работе, так и дома.

Дорога по пустынным улицам заняла в два раза меньше времени. Можно сказать, что он её не заметил. Дежурный сержант на вахте удивился, увидев его так рано, но ничего не сказал. Поднявшись на свой этаж на лифте, Иван Викторович поздоровался с дежурным следователем, капитаном Сергеевым, и пошел в свой кабинет.

— Иван Викторович, — окликнул его капитан, — не знаю, надо вам это или нет, но я тут позавчера с другом встречался, и он мне про одно убийство рассказал.

Майор Вилентьев резко развернулся и заинтересованно посмотрел на офицера.

— Ну, и что за убийство?

— Мужик сожительницу убил ножом.

— И всё, — разочарованно выдохнул майор.

— Собственно, да. Но там есть пара мелочей. Мужик был в дупель пьяный, но, тем не менее, удар ножом нанес точно в надключичную ямку. И затем он зачем-то выдавил правый глаз. И мужик совершенно не помнит, как всё это сделал.

Иван Викторович, почувствовав, что в сознании всё напряглось, а в области сердца чуть кольнуло, глубоко вдохнул и махнул рукой:

— Стой, капитан. Пошли ко мне в кабинет, расскажешь подробно.

Закрыв за собой дверь, майор показал капитану на стул, а сам сел за свой стол.

— Давай снова.

Капитан терпеливо повторил то, что услышал от своего друга, следователя одного из УВД города.

— Что мужик говорит? Зачем убил? Зачем выдавил глаз?

— Я так понял, что мужик ничего не помнит. Пьяный был, как и его сожительница. Кстати, там еще ребенок был. Девочка, дочь жертвы. Мать её посадила в кладовку, чтобы не мешала пить и трахаться.

Майор Вилентьев широко открытыми глазами смотрел в пространство перед собой. Он словно забыл, что рядом кто-то есть. И когда капитан что-то сказал, то он не сразу среагировал:

— Что?

— Я говорю, что вину этого мужика даже доказывать не надо. Орудие убийства в руке, ничего не помнит, соседи говорят, что они часто ссорились, особенно, когда напьются.

— Напиши-ка, капитан, мне данные этого следователя — как зовут и в каком УВД это дело, — майор подтолкнул к нему лист бумаги и ручку.

Капитан, пожав плечами, выполнил просьбу.

Посмотрев на часы, Вилентьев взял бумагу и сказал:

— Спасибо.

Иван Викторович вышел из управления и снова сел в автомобиль. Он не сразу потянул руку к ключу зажигания. Можно было остаться в кабинете и обдумать новую информацию, но так хотелось сразу действовать. Он снова прокрутил в голове — точный удар ножом в надключичную ямку и выдавленный правый глаз.

Пьяный мужик вряд ли смог это сделать.

Или смог бы? Некоторые люди даже в пьяном состоянии способны сделать то, что отточено до автоматизма.

Не торопится ли он с выводами?

Не хочет ли он выдать желаемое за действительное?

И ребенок в кладовке. Могла ли она что-то слышать? Кстати, сколько лет ребенку и не спала ли она, когда произошло убийство?

На все эти вопросы майор Вилентьев захотел незамедлительно получить ответы, поэтому он завел мотор и поехал в районное УВД на краю города.

И снова он практически не заметил, как проехал вдвое большее расстояние, чем от дома до работы. Припарковавшись перед зданием районного УВД, он достал из кармана лист бумаги, прочитал имя — старший лейтенант Алеуткин — и вышел из машины.

Следователя он нашел быстро. Подойдя к нужному кабинету, Иван Викторович мысленно перекрестился, хотя обычно поминал Бога только в пьяном состоянии, и, постучав для приличия, толкнул дверь.

Алеуткин пил кофе. В кабинете царил аромат Nescafe Gold. Представившись, Вилентьев без приглашения сел на стул.

— Кофе будете, товарищ майор, — радушно предложил старлей. На его лице сияла жизнерадостная улыбка.

— Нет. Я по делу. Мне надо всё, что ты накопал по тому делу, о котором ты рассказал Сергееву.

Заметив легкое недоумение на лице Алеуткина, майор нетерпеливо закончил:

— Ну, там где пьяный мужик убил женщину и выдавил правый глаз.

— А, это, — снова просиял старший лейтенант, — да легко, товарищ майор.

Он поставил чашку с кофе на стол и повернулся к сейфу. Вилентьев нетерпеливо потирал руки. Он быстро посмотрел по сторонам — типичный кабинет следователя, живущего на «земле». Грязное зарешеченное окно, подоконник, заваленный стопками папок и бумаг, огромный компьютерный монитор, занимающий полстола, портрет президента на стене и потертый диван у дальней стены. Когда-то и он работал в таких условиях.

Дверца сейфа скрипнула.

— Ну, вот она, родная.

Иван Викторович взял протянутую ему папку и открыл её.

— А зачем вам это дело, товарищ майор? — спросил старший лейтенант. — Мужик убил свою сожительницу. Правда, он ничего не помнит, но это не причина снимать с него обвинения. Тут, вроде, всё ясно.

— Вот именно, что вроде, — задумчиво пробормотал Вилентьев. Он быстро пробежал глазами по тексту заключения патологоанатома, и, вычленив главное, твердым голосом закончил:

— Я забираю это дело у тебя, старлей.

Семен Александров пришел с утра. Сев на стул, он говорит:

— Всё, доктор, благодаря вам, я выздоровел. Спасибо огромное. У меня уже два дня не болит голова, и нет температуры.

— Что, прямо совсем здоров?

— Да.

— Ну, что же, давай посмотрим.

Я даю парню градусник, смотрю в рот и считаю пульс. Шестьдесят ударов в минуту, слизистая оболочка горла розовая и чистая, температура тела тридцать шесть и шесть.

Как и неделю назад, Семен Александров здоров. И он сделал то, что собирался совершить. Я заинтересованно смотрю ему в глаза и говорю:

— Молодец! И ведь всё получилось.

— Да, благодаря вам, — улыбается парень.

Я закрываю справку, которая позволила ему на законных основаниях прогулять неделю в университете. И, протянув её Семену, говорю:

— Печать поставьте в регистратуре. И больше не болейте.

Кивнув, он еще раз говорит спасибо и уходит.

Парень терпелив и последователен в достижении своей цели. Он не боится действовать, и ему нравиться быть самим собой. Я знаю, что мы еще с ним встретимся, но, скорее всего, это случится не в этом кабинете.

— Михаил Борисович, можно приглашать следующего?

Я смотрю на Марину. Она изменилась за прошедшие полгода. Теперь девушка не смотрит на меня коровьими глазами. Нет, глаза у неё по-прежнему большие и тиреотоксикоз никуда не делся, но сейчас в них нет влюбленности. И это хорошо. Пусть она на кого-нибудь другого смотрит влюбленным взглядом.

— Да, Марина, давайте работать.

Я даже стал находить некоторое удовольствие от работы в поликлинике. Амбулаторный прием хорош тем, что пациенты постоянно меняются. В стационаре я ежедневно в течение длительного времени видел одни и те же лица. В поликлинике, в принципе, то же самое, ходят одни и те же больные, но я их вижу далеко не каждый день.

За следующее три часа я посмотрел десятерых пациентов, из которых во мне нуждались только семеро. Остальным нужен священник и патологоанатом. Впрочем, двоим из них вполне достаточно последнего специалиста. Священник будет для них ненужной роскошью.

Я автоматически смотрю на пациентов и пишу в амбулаторных картах, говорю минимум объясняющих слов и полезных рекомендаций. Я равнодушно созерцаю проходящие мимо меня тени, пытающиеся найти утерянное здоровье. До определенного момента они идут по жизни, думая, что имеют всё и навсегда. А когда замечают, что уже не могут кушать «в три горла», что не могут пить водку «ведрами», что не способны подняться на пятый этаж без изнуряющей одышки и боли в ногах, что тело начинает разваливаться, то бегут к доктору с молитвой. Обычно бывает поздно, но для теней, неустанно ползущих вперед, падение в пропасть кажется нереальной ситуацией. Они заглядывают в глаза и наивно надеются на то, что врач пропишет таблетки и всё снова встанет на свои места. Они уверены, что можно угробить своё здоровье, а современная медицина в лице доктора вернет всё обратно, и они снова смогут жить так, как им нравится. Они готовы отдать все деньги, которые у них есть, обещая «златые горы», словно забыв о том, что здоровье — единственный продукт, который никто никогда не сможет купить за деньги. Ни в одной частной клинике страны и мира, ни один врач никогда и ни за какие деньги не сможет гарантировать выздоровления.

Под конец рабочего дня в кабинет заглядывает девушка.

— Можно? — робко спрашивает она.

— Вы по записи? — недовольным голосом задает вопрос Марина. Она хочет уйти домой раньше. У неё сегодня свидание.

— Да. Я записывалась на последнее время.

— Заходите, — говорю я, подняв голову и посмотрев на пациентку.

Девушка, мягко говоря, толстая. Если бы она была повыше ростом, то выглядела бы лучше. Если бы она смогла похудеть, то её можно было бы назвать симпатичной. Если бы не затравленный взгляд и обреченное выражение лица, то я бы даже не заинтересовался ею.

Ганиева Динара, восемнадцать лет, нигде не учится и не работает, живет с родителями.

— Что беспокоит? — спрашиваю я, когда девушка садится напротив меня.

— Шум в ушах. Почти постоянный.

Вздохнув, Динара показывает на свои уши, и продолжает:

— Этот шум появился лет пять назад, но сначала он был слабый и почти не мешал мне. В детской поликлинике меня смотрели доктора и говорили, что это скоро пройдет. Потом стало сильнее шуметь. Мне делали рентгеновские снимки, но они ничего не показали. А потом мне исполнилось восемнадцать лет и всё. Больше я в больницы не ходила.

— На что походит этот шум — свист, звон, шипение, щелчки, гудение? — уточняю я.

Девушка задумчиво смотрит в потолок и говорит:

— Сначала это был просто шум, как будто где-то далеко-далеко летит самолет. Потом года через два присоединился звон и посвистывание. А сейчас, кроме этого, бывают еще щелчки.

— Головокружение и обмороки бывают?

— Да, а откуда вы знаете? Я никому об этом не говорила, — Динара искреннее недоумевает.

— Марина, измерьте девушке давление и можете идти, — говорю я, обращаясь к медсестре. Я вижу, что она уже в нетерпении поглядывает на часы, и разрешаю ей уйти раньше.

— Сто на шестьдесят, — говорит Марина и, быстро собравшись, исчезает из кабинета.

В наступившей тишине я смотрю на толстую девушку по имени Динара и понимаю, что я хочу ей помочь. Причина болезни проста и я могу сделать то, что не в состоянии были сделать врачи детской поликлиники.

— Ну, что, Динара, будем лечиться.

— Вы думаете, что получится? Пока никто не мог мне помочь.

— Я знаю, что получится.

Динаре Ганиевой просто не повезло в жизни. Отец девушки, офицер-ракетчик, дослужившись до пенсионного возраста в звании подполковника, ушел в отставку. Мать девушки, Алина, жена офицера, будучи типичной домохозяйкой, мечтала о том, что однажды станет генеральской женой. Но не вышло. Когда Динаре исполнилось четырнадцать, семья отставного военного поселилась в городе, где подполковник Ганиев родился и где у него осталась по наследству двухкомнатная квартира.

Когда мужа практически постоянно не было дома, Алина спокойно занималась своими делами, готовила пищу, растила девочку, встречала мужа вечером и провожала утром. И это было замечательное время.

Этот ритм жизни внезапно изменился, и, оказалось, что муж стал раздражать Алину.

Когда Альберт Ганиев практически каждый день уходил на службу, то он даже не задумывался о том, что у него в тылу. И, оказавшись один на один с женой, он вдруг осознал, что эта женщина ему совершенно чужая. Он её не понимал.

Они стали ругаться почти постоянно. Встав утром, бывший подполковник не находил на кухне завтрак и кричал на жену, которая в ответ в полный голос орала, что не собирается готовить завтрак какому-то подполковнику.

Найдя грязные носки, брошенные в ванной комнате, Алина швыряла их в лицо мужу и кричала, что эти вонючие тряпки он будет стирать сам, потому что она не прачка и не нанималась за копейки его убогой пенсии корячится в ванной.

Они шумно ссорились из-за того, что смотреть по телевизору — Альберт хотел посмотреть футбол или очередную серию «Солдат», а Алина — «Кривое Зеркало» или очередную серию «Глухаря». Алина хватала пульт дистанционного управления и кричала, что не собирается смотреть на этого тупого ублюдка Шматко, потому что настоящий мужчина — это только Сергей Глухарев. На что Альберт отвечал, что не надо даже сравнивать продажного мента Глухарева с прапорщиком Шматко, потому что на таких служаках вся Российская Армия держится.

Динара сидела в своем углу у компьютера и пыталась приготовить перед школой домашнее задание. Иногда у неё получалось, но чаще — нет.

Сначала она стала хуже учиться.

Затем она стала больше кушать.

Потом у неё появился шум в ушах.

Так как хождение по врачам не помогло, а родители не перестали ругаться, она перестала жаловаться матери на то это. Она перестала готовиться к занятиям в школе, просиживая практически всё время за компьютерными играми, в которых была иллюзия нормальной жизни.

С трудом закончив школу, Динара на целый год зависла в подвешенном состоянии, став еще одной причиной для родительских ссор. В голове девушки постоянный шум, крики родителей и однообразная музыка компьютерных игр слились в одну какофонию звуков, которые стали почти привычными. Она прибавила в весе двадцать килограмм, и уже не хотела смотреть на себя в зеркало.

И всё бы ничего, но пару месяцев назад девушка в первый раз упала в обморок. Отец ушел получать пенсию, мать ушла в ванную комнату мыться, и в это момент зазвенел телефон. Резко встав со стула, Динара хотела подойти к нему и взять трубку, но вдруг перед глазами всё поплыло, и она поняла, что ноги её не держат. Очнулась она на полу. Прошло всего лишь пара минут, вода в ванной продолжала шуметь, но телефон больше не звонил. Динара встала с пола и вернулась к компьютеру. В течение дня она ощущала головокружение, но никому ничего не сказала.

У неё еще два раза были обмороки, прежде чем она поняла, что надо идти к доктору.

Я знаю причины болезни девушки.

И я хочу помочь.

Вопрос лишь в том, как это сделать.

Я сижу и рисую семью — бывший подполковник, домохозяйка и толстая девушка.

Я думаю о том, кто и в чем виноват. И как это можно исправить.

И еще вопрос — что после этого изменится?

В детстве девушка по имени Динара мечтала стать певицей. У неё хороший голос, и вполне возможно, у неё бы могло что-то получиться. Потом она хотела стать врачом, но это желание быстро испарилось после посещения стоматолога. В тринадцать лет она решила, что будет бизнесвумен и заработает кучу денег. В пятнадцать — она хотела стать палачом и, нажав на рубильник, смотреть, как умирают на электрическом стуле люди. И чаще всего она убивала своих родителей. В шестнадцать — она уже ни о чем не мечтала. В семнадцать лет она захотела умереть и даже думала о том, как это сделать, но дальше мыслей не пошла. После — она просто тупо шла по жизни, ничего не замечая вокруг.

После третьего обморока Динара впервые задумалась о том, что хочет жить. И впервые ей в голову пришла мысль, что она хочет родить ребенка и воспитать его так, чтобы он вырос в тишине и спокойствии. И чтобы родители любили его.

Собственно, поэтому девушка пошла в поликлинику.

Она захотела стать обычным человеком. Простой тенью, бредущей в общем стаде.

Стоит ли помогать ей?

Нарисовав лицо Динары, я не вижу в глазах того, чтобы я хотел увидеть.

А, значит, пока еще рано.

Отложив рисунок в сторону, я вдруг понимаю, что не один в комнате.

Я улыбаюсь.

Богиня вернулась.

Я вижу её силуэт в дальней части комнаты. Она не смотрит в мою сторону. Она словно не замечает меня. Она как бы случайно здесь оказалась.

Но я рад даже этому.

Вернувшись на утоптанную тропу, я иду по своему пути и пока не вижу свет далеких фонарей. Но это вопрос времени.

Я терпелив и спокоен.

В ночи я шепчу слова, которые обращены к Богине:

Любовь — это память, которая всегда с тобой. Ты идешь по жизни, не замечая смены дня и ночи, пытаешься хорошо делать свое дело или не делаешь ничего, молчишь, когда надо говорить, и поешь песню, которая никому не нужна.

Ты хочешь быть самим собой, но постоянно приходится опасаться порицания общества.

Ты ломаешь преграды, воздвигнутые только что на твоем пути.

Ты перешагиваешь через трупы, и протягиваешь руку помощи человеку, падающему в пропасть.

Ты живешь так, как можешь и — ты всегда погружен в свою память, словно находишься в другом мире.

И в этом мире ты счастлив.

Вилентьев был приятно возбужден. Уверенность в том, что убийство совершил Парашистай, не покидало его. Убил и подставил мужика, вся вина которого в неумеренном употреблении алкоголя. Раньше Парашистай так не делал, но — всё течет, всё меняется. Затаившийся маньяк снова вышел на охоту, но при этом он хочет остаться в тени.

Но не на того напал. Майор хрустнул суставами рук и придвинул к себе папку. Он уже просмотрел все документы, отметил для себя проблемные места, решил, что он сделает в первую очередь, а что во вторую, но просто сидеть и ждать он не мог. Скоро должны были привезти основного подозреваемого, сожителя жертвы, и, только поговорив с ним, он сможет двигаться дальше.

Иван Викторович открыл папку и снова стал раскладывать информацию в сознании по полочкам.

Первое, и самое важное, — выдавленный правый глаз. Зачем бы мужику это делать, даже если он находится в невменяемом состоянии? И почему не выдавлен левый глаз? Вопросы, на которые он скоро получит ответы.

Второе — точный удар ножом. Трудно поверить в то, что пьяный мужик смог бы это сделать. Надо не только нанести удар, но и знать, куда вонзить нож.

Раздался телефонный звонок. Подняв трубку, Вилентьев послушал, что ему сказали, и произнес довольным голосом:

— Да. Давайте его прямо ко мне.

Ощущение полноценной жизни стремительно возвращалось к майору. Весело глядя в окно, он с удовольствием подумал о том, что чутье в очередной раз не подвело его. Мог бы не обратить внимания на рассказ капитана Сергеева, полениться съездить в районное УВД, и, как результат, никто бы не заметил этих мелочей.

И Парашистай снова ушел бы от правосудия.

— Можно, товарищ майор?

— Заводи.

Сержант завел в кабинет подозреваемого. Вилентьев увидел перед собой маленького роста невзрачного мужичка с пропитым опухшим лицом и пустыми глазами. Узкие плечи и оттопыренные уши на голове с редкими волосенками завершали карикатурную картину на настоящего самца.

— Садись, — показал рукой на стул майор.

Мужик сел, сложил руки в наручниках себе на колени и исподлобья посмотрел на нового для него человека.

— Зовут как?

Вилентьев знал имя и фамилию мужика, но надо было с чего-то начинать.

— Василий, — ответил мужик тихим голосом.

— Рассказывай, Василий, как сожительницу свою убивал.

— Не помню.

— Что не помнишь? Как ножом зарезал и затем глаз выдавил?

— Зачем глаз-то? — недоуменно спросил Василий.

Вилентьев чуть не рассмеялся. Похоже, мужик даже не догадывался, что он убил сожительницу в извращенной форме. Капитан Алеуткин не рассказал ему, каким образом совершено убийство.

— Ладно, расскажи мне, Василий, всё, что помнишь в тот день. Что пили, чем закусывали, о чем говорили.

Майор слушал сбивчивую речь мужика и думал, что этот алкоголик не мог совершить это убийство. Слишком уж сложно для него, особенно, в алкогольном опьянении. Придя к этому выводу, он, прервав монолог мужика на полуслове, махнул рукой сержанту — уводи.

— Начальник, погоди, — пробормотал мужик, — я что, действительно, глаз выдавил у неё?

— Да.

— Левый?

— Нет. Правый.

— Зачем? Я же её слепой сделал, — мужик говорил так, словно его сожительница была жива, — у неё левый глаз не видел с детства. Она только правым глазом видела. Как-то не по-людски это, не мог я так сделать.

Иван Викторович даже замер, не веря своим ушам. Он несколько раз вдохнул и выдохнул, и затем переспросил мужика о возможной слепоте жертвы на один глаз, и снова получив утвердительный ответ, пробормотал:

— Отлично.

Похоже, всё становилось на свои места.

— Сержант, давай, уводи.

Майор возбужденно вскочил и, практически сразу забыв о мужике, подошел к окну. Если Парашистай считает, что кА жертв хранится в виде информации в глазном яблоке, то вполне логично, что он оставил слепой глаз. Мертвый глаз у живого человека не может иметь кА.

Об этом надо поговорить с Марией Давидовной.

Кстати, она, как психолог, будет нужна при разговоре с девочкой, дочерью жертвы.

Семен нашел дом и квартиру, из которой «Черный» выходил в сеть. Это оказалось так легко сделать, что он даже испытал некоторое разочарование. В прошлый раз у него ушло шесть дней, чтобы добраться до жертвы. А сейчас всего один день и вот она, — пятиэтажка в центре города. Он смотрел на экран монитора, где на спутниковой карте изображено здание. Он подумал, что завтра обязательно надо съездить туда и посмотреть на будущее место убийства.

Вернувшись на форум, Семен увидел по ярлыку справа, что «Черный» снова здесь.

В его ушах из плеера звучит:

Отбивая ритм ногой, он зарегистрировался на форуме новым пользователем и вошел под ником «Тутанхамон». И затем сразу написал пост в топике о своем рассказе:

«Черный» среагировал достаточно быстро. Его пост появился через пять минут. Собственно этого он и ожидал. Если бы он промолчал, то было бы очень грустно. И не интересно.

Семен улыбнулся. Замечательно. Жертва сама лезет в петлю. «Черный» уверен в своей безнаказанности, он верит в то, что в Интернете можно спрятаться за ником и говорить всё, что заблагорассудится. Очень скоро он его разочарует.

Семен слушает песню:

Пальцы на клавиатуре отбивают ритм, создавая следующий пост:

Семен довольно улыбался. Выглянув в окно, он посмотрел сверху на улицу. Уже практически лето. Он любил это время года. Кроме того, что теперь всегда тепло, еще и преобладающий цвет вокруг — зеленый. Он его настраивал на благодушный лад. Настроение взлетело, и мечта вознесла его к горизонту, где закатное солнце меланхолично опускалось за дальние деревья.

В сознании возникли образы. И Семен понял, о чем будет его следующий рассказ. «Черный» будет всего лишь одним из героев. Без вопросов, он его убьет, но надо идти дальше и брать шире. Хватит уже творить в узком диапазоне коротких новелл. В это раз он напишет большой рассказ. Может, даже это будет повесть. Хотя, нет. Повесть — это слишком много для этого ублюдка. Вполне хватит рассказа.

Семен был счастлив.

Творить — это так замечательно.

Эйфория от того, что в сознании стало создаваться пока еще нечеткое, но вполне осязаемое сооружение.

И пусть это пока воздушный замок.

Скоро он воплотит его в словах-кирпичиках, из которых станет расти вверх здание.

Семен вернулся глазами к монитору и увидел, что появился новый пост:

«Тутанхамон, ты прав, таких надо лишать доступа к Интернету. Я написал в личку модератору, чтобы он обратил внимание на эту ветку форума. Кстати, я думаю, что можно как-то вычислить IP — адрес этого дебила, и, соответственно, его местонахождение. Пусть знает, что Интернет — это не место для безнаказанных мерзостей».

Семен жизнерадостно рассмеялся. Отлично. «Черный» определенно ему нравился. Убивать его он будет с удовольствием. Встав со стула, он понял, что не будет ждать до завтра. Он пойдет сейчас.

Отправив компьютер в спящий режим, он быстро оделся и вышел из квартиры.

Уже через два часа он получил практически всё, что хотел. Немного терпения, ненавязчивая ложь, скромная улыбка и вежливые слова, умение расположить к себе людей, — вот и всё, что нужно. Практически всё, что нужно, можно выяснить, поговорив с пожилыми женщинами, сидящими на лавке перед подъездом соседнего дома. Полученная информация удивила его, и он решил перепроверить её.

Семен поднялся на пятый этаж и, сидя на верхней площадке, дождался, когда откроется дверь квартиры на четвертом этаже. Девушка пошла в магазин, а бабушка, провожавшая её, говорила ей, что надо купить.

Через полчаса, сидя на лавке во дворе, он задумчиво созерцал изображение на экране своего смартфона. Об этом он как-то даже не подумал. «Черный» оказался девушкой. Да, это он еще раз перепроверит, но пока в той квартире, где стоит компьютер с нужным ему IP-адресом, живет эта девчонка. И еще старуха, наверное, бабушка.

Семен сфотографировал девушку, когда она шла к магазину. Худенькая и невысокая. Симпатичная мордашка. Черные джинсы и простая футболка. Семен непроизвольно улыбнулся. Не то, чтобы он трепетно относился к слабому полу, но для него это было как-то странно — он никак не ожидал, что эта девица будет прятаться за ником «Черный». Хотя, ник вполне бесполый. Да и не меняет это ничего.

Так, а теперь проанализируем то, что он узнал сегодня.

Мила Говорко. Двадцать лет. Студентка института культуры. Немного, но вполне достаточно, чтобы начать действовать.

Семен убрал смартфон и снова задумчиво почесал голову.

Конечно, никаких сомнений в том, что он убьет её. Жалость и сострадание никоим образом не повлияют на его решение. Жертва сама выбрала свой путь. Прежде чем высказать своё мнение о творчестве Великого Писателя, надо думать. Очень хорошо думать. Потому что высказанное в Сети слово всегда найдет своего Читателя, и об этом она должна была подумать.

Сказав громко и на весь мир букву «А», надо быть готовым насмерть подавиться буквой «Б».

Семен встал и пошел домой.

В этот раз он сначала напишет, а потом совершит убийство.

Мария Давидовна чувствовала, что приближаются перемены. Чувствовала какой-то дальней частью мозга. Понимала иррациональность этих интуитивных мыслей, но так хотелось, чтобы хоть что-то изменилось в жизни.

Вместе с весенним обновлением природы должны произойти изменения в её жизни.

Она так думала.

И ждала.

Продолжала работать, выполняя свои обязанности автоматически. Практически не обращая внимания на рядовых пациентов. На необычных больных она реагировала, но только в том случае, если это каким-то образом могло повлиять на её жизнь. Или на будущие изменения глобального характера.

Последний из таких пациентов, Лев Петрович, начал лечение, и уже через несколько дней стал спокойно спать. Никаких сновидений, никаких бредовых мыслей, — мужчина продолжал работать в аппарате губернатора, словно ничего не произошло. Он больше не вспоминал о грозящей катастрофе для страны. Мария Давидовна ни о чем его не спрашивала, хотя по-прежнему вечерами думала о пророчествах Парашистая. И каждый день с опаской включала телевизор и смотрела новости по центральным каналам.

На столе зазвонил рабочий телефон. Мария Давидовна неторопливо сняла трубку и к своему искреннему удивлению услышала голос Вилентьева.

— А почему на рабочий телефон? — спросила она, ответив на приветствие.

— На мобильном телефоне денег не оказалось, — ответил Иван Викторович, — забегался, забыл положить, вот поэтому звоню на рабочий.

Он помолчал и продолжил:

— Мария Давидовна, а почему бы нам с вами не пообедать вместе?

Он сказал это так, что доктор Гринберг сразу поняла — майору что-то надо от неё. И при этом она почувствовала, что эта встреча каким-то образом связана с Ахтиным.

— Я подъеду? — настойчиво уточнил майор, истолковав её молчание, как согласие.

— Что ж, давайте, пообедаем, — как бы нехотя согласилась Мария Давидовна.

— Какую кухню предпочитаете?

— Я бы не отказалась от украинского борща.

— Хорошо. Значит, в «Хуторок». Я заеду через десять минут.

Мария Давидовна положила трубку на место. В ушах всё еще звучал довольный и жизнерадостный голос майора. Судя по всему, интуиция её не подвела. Задумчиво глядя на ровную поверхность рабочего стола, на котором ровными стопками лежали документы и книги, она не видела их.

Что-то произошло, и совсем скоро она об этом узнает.

Быстро переодевшись, Мария Давидовна вышла из кабинета. Закинув сумку на плечо, она вышла из больничного корпуса и пошла к парковке. Ждать практически не пришлось. Вилентьев появился минута в минуту. Распахнув дверцу, он широким радушным жестом предложил ей место спереди. На его лице сияла улыбка, а в глазах легко можно было заметить радостное нетерпение.

Мария Давидовна ничего не сказала, словно её не интересовала причина повышенного настроения майора.

— Как живете, Мария Давидовна? Как на работе, как дома?

Они медленно ехали по запруженной машинами центральной улице.

— Нормально, — односложно ответила она с равнодушным выражением лица.

Вилентьев кивнул, словно его удовлетворил такой ответ. Свернув к парковке перед кафе, он затормозил и сказал:

— Пойдемте, во время еды поговорим. Кстати, я угощаю!

Мария Давидовна с непроницаемым лицом спокойно отстегнула ремень безопасности и вылезла из автомобиля. В сознании вдруг возникла мысль, что Вилентьев может так радоваться, если он смог поймать Парашистая. Последняя фраза майора убедила её, что произошедшие события однозначно касаются доктора Ахтина, но она надеялась, что он хотя бы жив.

Расположившись за столом и заказав пищу, — борщ и чай для неё, салат, борщ и чай для него, — они помолчали пару минут, и только потом майор Вилентьев не выдержал:

— Парашистай снова убил.

Мария Давидовна, как ни в чем не бывало, кивнула. И внезапно поняла, что майор радуется самому факту возвращения маньяка-убийцы. Не важно, что человека убили, для него человеческая трагедия вторична, — главное, вернулся тот, кого он так сильно хочет поймать.

— Вы уверены? — спросила она, намазывая смальце на маленький кусочек хлеба.

— Да, на девяносто девять процентов.

— То есть, совершено убийство с неким ритуалом, похожим на тот, что использовал Парашистай?

Майор Вилентьев проследил взглядом за маленьким бутербродом, который исчез во рту женщины, сглотнул слюну и тоже стал мазать смальце на хлеб. Он никак не среагировал на ехидство в голосе Марии Давидовны.

— Да, несколько дней назад была убита женщина. Точный удар ножом в надключичную ямку и выдавленный правый глаз. Левый глаз не тронут, и причина проста — этим глазом жертва не видела с детства. Никаких следов, никаких отпечатков пальцев. Нож, которым совершено убийство, вложен в руку сожителя, который в это время, находясь в пьяном состоянии, спал беспробудным сном. Соответственно, когда его разбудили, он ничего не смог вспомнить.

Принесли еду и Вилентьев замолчал. Работая вилкой, он изредка бросал взгляды на сидящую напротив женщину и жевал салат.

Мария Давидовна медленно ела борщ, не замечая его вкуса.

Хотя не было стопроцентной уверенности в том, что это убийство совершил Парашистай, она практически сразу приняла эту информацию за истину. Она рассуждала так же, как Вилентьев. Собственно, она тоже хотела, чтобы Парашистай вернулся.

Чтобы в её существование вернулся смысл, а жизнь перестала быть застывшим болотом.

Я задумчиво смотрю на Динару Ганиеву. Она пришла с результатами обследования. Пока никаких изменений, — девушка хочет быть, как всё, но при этом не желает что-либо менять. Она сделала первый шаг, решив избавиться от проблемы и придя в поликлинику, но дальнейших движений пока не предвидится.

Глянув на описание рентгеновских снимков головного мозга, я нахожу то, что и так знаю.

У девушки нет никаких опухолей.

Это было бы слишком просто.

— Динара, как у вас дела дома? — спрашиваю я.

Девушка недоуменно смотрит на меня — причем здесь это?

Я улыбаюсь. И говорю:

— На снимках ничего нет, и это очень хорошо.

— Там ничего нет, а шум есть, и теперь мне кажется, что шумит во всей голове, — говорит она. Динара сидит на стуле бесформенной тушей, сгорбившись и глядя на меня исподлобья. Она, как все пациенты, думает, что сразу же после первой явки к врачу, наступит облегчение и быстрое выздоровление.

— Михаил Борисович, я схожу за картами в регистратуру, — говорит Марина и после моего кивка уходит.

Я смотрю на пациентку и говорю:

— Динара, у вас никогда не возникало желание убить своих родителей?

Девушка широко открывает глаза и от неожиданности не сразу находит ответ.

— Да вы что, доктор?! С чего бы это вдруг мне хотеть смерти близким людям?!

Я знаю, что она врет. И обманывает она в первую очередь себя. Яркие мечты подросткового возраста чуть сгладились и затаились в дальних уголках памяти, но они присутствуют в её снах и довольно часто в компьютерных играх, когда она с удовольствием убивает виртуальных персонажей, в которых видит своих мать и отца.

— А мысли о самоубийстве вас не посещали?

— Нет.

Голос твердый и уверенный. Жаль, что она не хочет признать очевидное. Она ненавидит эту жизнь и своих родителей, но законы общества сильнее. Мысли о собственной смерти практически не посещают её, но изредка она представляет себя лежащей в гробу. И в этих фантазиях мать рыдает в изголовье, проклиная свою невнимательность и равнодушие к дочери, а бледный отец стоит рядом и молчит, не в силах вымолвить ни одного слова.

— Динара, вы когда-нибудь пытались похудеть? — снова задаю я вопрос. И, так как он на этот раз вполне разумный, то она отвечает спокойно:

— Пыталась, но ничего не получилось.

— Ладно. Хватит вопросов. Давайте я расскажу вам, как мы будем лечиться.

Я пишу рецепт и направление. Протягиваю бумажки девушке.

— Этот препарат будет улучшать кровоток в сосудах. По одной таблетке три раза в день. Это направление на массаж воротниковой зоны, на который вы будите ходить со следующей недели. Далее, вы должны похудеть хотя бы на десять килограмм, а лучше на двадцать. И только после этого можно будет убрать шум в ушах, и в этом я вам помогу.

Динара берет бумажки, молчит мгновение и потом говорит:

— Я не смогу похудеть.

— А вы попробуйте. Потому что иначе не получится. Всё, можете идти.

Я отворачиваюсь от пациентки. Пока мне больше нечего ей сказать. Я неторопливо дописываю амбулаторную карту, краем глаза видя, что Динара не уходит. Она молчит, но и не уходит. Наконец-то, решившись, она начинает говорить:

— Как мне похудеть, если они постоянно ругаются и от этих криков у меня идет кругом голова. Только когда я ем, я немного успокаиваюсь. Поэтому я ем практически всё время, пока нахожусь дома, — девушка говорит тихо, опустив голову и не глядя на меня, — да, я хотела смерти родителям, и потом я хотела сама умереть, но это только мысли. Я бы никогда не смогла это сделать.

Она на мгновение замолкает, и потом продолжает:

— Мне самой противно смотреть на себя в зеркало. Я ненавижу своё тело, особенно летом, когда я хожу почти всегда потная. У меня нет друзей, у меня нет подруг, мне некуда пойти, и мне противна сама мысль идти домой и слушать, как орут друг на друга родители. И этот шум в голове — одно время я привыкла к нему, но когда начались обмороки, я поняла, что это плохо, и я вдруг поняла, что хочу жить.

Вот это мне уже нравится.

Она перестала зарывать голову в песок.

Я поднимаю голову и говорю девушке:

— Хотеть жить — это хорошо. Теперь попробуйте захотеть избавиться от лишнего веса. У вас получится, я в этом уверен.

Она ушла.

Я смотрю в окно и думаю о том, что без меня ей не справиться. И дело даже не в лишнем весе. Я просто хочу, чтобы девушка изменилась.

У Динары Ганиевой нарушение кровообращения в позвоночных артериях на уровне шейных позвонков. Эти артерии питают не только слуховой аппарат, и поэтому при недостатке питания возникают обморочные состояния. Но это одна из причин. Вторая — хроническое невротическое состояние. Постоянная стрессовая ситуация изменяет работу мозговых структур, вызывая слуховые галлюцинации в виде постоянного шума в ушах.

И для полного излечения убирать надо обе причины.

Огни большого города. Мерцающее море, смотреть на которое сверху Семену нравилось. Особенно, когда тепло. Сидеть на крыше пятиэтажной хрущевки, стоящей на высоком холме, чувствовать тепло, идущее от шифера, и созерцать плывущие во мраке многочисленные огоньки. Если долго смотреть на них, то движение становится таким явным, что начинаешь сомневаться в реальности бытия. Мерцающие волны накатывают на тебя. Течение белых огней, внезапно окрасившись красным цветом, замирает, чтобы вскоре вновь устремиться вперед белой яркостью. Разноцветные пятна рекламы, как корабли, плывущие в неведомую даль.

И над всем этим серебристый диск луны.

Созерцание располагает к неспешному ожиданию.

Семен ждал, когда девушка с ником «Черный» выйдет на крышу. В процессе наблюдения за будущей жертвой он выяснил, что девушка любит по ночам сидеть на крыше и курить. Это у неё получается не каждую ночь, но Семен был уверен, что сегодня ему повезет.

Впрочем, это везение он подготовил.

Он только что прочитал на экране смартфона последний пост под своим рассказом и точно знал, что очень скоро жертва появится на крыше.

Семен Александров не понимал, зачем женщины курят. Сам он никогда не курил, и не понимал этой привычки.

Зачем травить свой организм?

В чем фишка?!

Однажды он спросил сокурсницу об этом, и не получил четкого и однозначного ответа. Всего лишь пустые разговоры о снятии эмоционального напряжения и расслаблении, об общении и взаимопонимании, о зависимости и страхе пополнеть на фоне отказа от курения. Он смотрел на собеседницу и удивлялся людской тупости. Ему стоило больших трудов не сказать в лицо сокурснице, что она тупая дура.

Семен услышал шорох, и замер.

Жертва вылезала на крышу. Сев на теплый шифер, она закурила. Семен в пламени зажигалки увидел лицо девушки, и сказал:

— Черный, я ведь тебе говорил, что курить вредно?

Девушка поперхнулась дымом и закашлялась. Повернувшись, она с испугом посмотрела назад.

— Иногда из-за вредной привычки можно умереть, — с улыбкой сказал Семен.

— Ты кто?

— Киллер.

Лицо девушки, посеребренное светом луны, казалось мертвенно бледным, и Семен решил, что это вызвано, в том числе, и его словами. Страх, как предчувствие смерти. Жертва еще думает, что есть какой-то выход, но ужас заползает в сознание и мешает адекватно мыслить.

— Я правильно поняла?! Тот самый?

— Да.

Семен увидел, что девушка с ником «Черный» испугалась, но не так сильно, как он ожидал. Это ничего не меняло, а даже становилось интересным. Жертва, возможно, будет сопротивляться, что придаст остроту ощущениям.

— И что тебе надо, дебил гребаный?

— Убивать тебя пришел. Ты ведь только что прочитала мой новый рассказ и даже оставила пост, в котором написала, что курить или не курить — это выбор каждого человека, и не мне указывать, что тебе делать. Так же ты высказалась, что мой новый рассказ — вонючая блевотина на чистой поверхности сетевой литературы. И это образное сравнение мне очень понравилось.

Семен сидел в паре метров от девушки, которая стояла на ногах. У жертвы было два пути — бросится туда, откуда она пришла или прыгнуть с крыши с высоты пятого этажа. Она выбрала первый путь и у неё не получилось. Семен оказался проворнее. Девушка была уже наполовину в слуховом отверстии, когда он схватил её за куртку и с силой ударил о деревянную поверхность окна. Затем он вытащил её и нанес удар кулаком по лицу. Бросив обмякшее тело на шифер, он снова сел.

Через минуту она очнулась.

— Я обещал, что убью тебя. И, как видишь, я выполняю своё обещание.

— Ты псих, — пробормотала она разбитыми губами.

— Возможно. Но я отвечаю за свои слова. Готова ли ты ответить за свои?

Никак не среагировав на его вопрос, девушка перевалилась на бок и покатилась к краю крыши. И опять Семен оказался проворнее. Подтащив волоком упирающееся тело обратно, он развернулся и сильно ударил ногой в живот.

Задохнувшись, она замерла, свернувшись клубком.

— Я обещал тебя повесить, — сказал Семен, склонившись к её уху, — и вот она, твоя смерть. Заметь, как я щедр, — ты умрешь на любимом месте после последней выкуренной сигареты.

Семен накинул заранее приготовленную петлю на шею жертвы и, перебросив длинную веревку через стойку антенны, зафиксировал её узлом. Затем он приподнял легкое тело девушки и бросил его вниз.

Через секунду веревка натянулась. Стойка антенны немного погнулась, но выдержала тяжесть уже мертвого тела.

Семен быстро осмотрел место казни, и, не заметив ничего, кроме брошенного окурка, неторопливо надел на голову наушники и пошел по крыше к пожарной лестнице на другом конце крыши. В ушах начал петь Бутусов:

Проснуться рано утром еще до звонка будильника и радоваться солнечным лучам, заглянувшим в окно. Сварить себе кофе, выйти с чашкой на балкон и, сидя в плетеном кресле, прихлебывать ароматный напиток и смотреть на просыпающийся город. Делать всё неторопливо. И думать о том, что принесет новый день.

Мария Давидовна уже давно не испытывала подобных чувств, поэтому с удовольствием подчинялась размеренной неторопливости собственного организма. Допив кофе, она не вскочила сразу и не стала собираться на работу. Во-первых, еще очень рано. Во-вторых, сегодня она взяла на работе отгул. Около девяти часов утра за ней заедет Вилентьев, и они поедут в детский дом. Майор прав, — надо поговорить с девочкой, может она что-то слышала или видела.

Ощущение жизни и желание действовать. Мария Давидовна удивлялась сама себе, — стоило узнать, что Парашистай вернулся, и она готова мчаться хоть куда, лишь бы узнать хоть что-то о нем. Маньяк-убийца снова совершил чудовищное преступление, а она рада его возвращению.

И чем же она лучше Вилентьева?!

Мотивация радости другая.

Майор вышел на охоту. Брутальный самец, играя мышцами, готовится к битве. Тестостерон и адреналин закипают в сосудах.

Она же почувствовала зов своего естества. Спящую самку разбудил гормональный прилив.

Мария Давидовна улыбнулась своим физиологическим размышлениям.

Как бы то ни было, она хотела этого. Хотела, чтобы доктор Ахтин вернулся.

Любовь — это взрыв, волна от которого смывает все дамбы и плотины, возведенные общественной моралью и нравственностью. Ты знаешь, что это запрещено обществом, и, тем не менее, делаешь, потому что невозможно преодолеть зов природы. Жить с оглядкой на мнение окружающих людей — это сидеть, запершись в четырех стенах, ненавидеть свой страх и нерешительность, и до конца своих дней мечтать о большой и невозможной любви.

Мария Давидовна приняла душ, оделась, сложила в сумку всё, что посчитала нужным, и без пяти минут девять была готова. Позвонила подруга Лида, которую она в последний раз видела лет пять назад. Позвала в гости, и Мария Давидовна легко согласилась на сегодняшний вечер.

Вилентьев был точен, — он появился через пару минут после того, как доктор Гринберг вышла во двор своего дома.

— Доброе утро, Мария Давидовна, — сказал он, галантно открывая перед ней дверцу машины.

— Я тоже рада вас видеть, — улыбнулась в ответ женщина, подумав, что ей даже не противно общество майора.

Когда они отъехали от дома, она спросила:

— Далеко ехать?

— Нет. За полчаса, думаю, доберемся. Я радио включу?

— Да, конечно.

Было время новостей. После короткого обзора международных событий, диктор радио стал рассказывать местные новости, в самом конце которых Мария Давидовна услышала:

«Сегодня рано утром на одном из пятиэтажных домов нашли висящую в петле девушку, которая закончила жизнь самоубийством. Это шокирующее зрелище первым увидел мужчина, вышедший с собакой на прогулку. Снять тело смогли только прибывшие спасатели МЧС».

— Как это — висящая в петле на пятиэтажном доме? — удивленно спросила Мария Давидовна.

— Она привязала веревку к стойке антенны на крыше дома, накинула петлю на шею и прыгнула вниз, — спокойно ответил Вилентьев, — да, немного своеобразно, но чего только современная молодежь не придумает, чтобы свести счеты с жизнью. Кстати, Мария Давидовна, вам не кажется, что в нашем городе растет количество нехороших, я бы даже сказал, ужасных событий? И растет лавинообразно. Люди совершают странные и пугающие поступки. Молодая женщина, которая ходит ежедневно в храм, однажды утром поджигает иконостас. Милиционер приходит в супермаркет и стреляет в людей, словно он в тире. Техника неожиданно выходит из строя, и автобус сшибает все на своем пути. Милицейские сводки по городу больше похожи на военные действия — количество жертв нарастает, а причина происходящего не имеет смысла. Зачем и для чего всё это? Мотивацию большинства преступлений и странных поступков людей я не могу понять.

— Ну, если и вы это заметили, то — да. Мне тоже не нравиться то, что происходит в нашем городе.

— И у вас есть какое-то объяснение? Массовое сумасшествие? Тотальное обострение шизофрении? Испытания психического оружия массового поражения? Мне, как следователю, всё это не нравится, потому что эти случаи мешают работать.

Мария Давидовна улыбнулась. Домыслы майора были бы смешны и нелепы, если бы она тоже так не думала. Нет, естественно, это не испытания психотронного оружия. Люди в массе своей психически здоровы, но нарастание напряженности и ощущение надвигающейся беды заставляют человека совершать неадекватные поступки. Особенно если нарастает темп жизни и человек не может успеть за ним, оставляя многое недоделанным и нереализованным.

Так она думала, но сказала Мария Давидовна совсем другое:

— Мне кажется, что вы преувеличиваете. Я думаю, что это случайное стечение событий. У кого-то, действительно, весеннее обострение шизофрении, где-то просто человек неудачно или неправильно поступил, переоценив свои силы, но в большинстве случаев причины достаточно прозаичны. И искать их надо совсем в другой плоскости. Передел собственности в криминальных структурах. Алкогольное опьянение или наркотики. Иногда даже хронический стресс на фоне переутомления может привести к тому, что человек совершает безумные поступки. Жизнь в городах стала быстрее, и далеко не всё успевают за ритмом жизни. А если ежедневно смотреть новости по телевизору, то рано или поздно у каждого человека могут произойти изменения в сознании. У кого-то случится тихое помешательство, а кто-то выйдет с оружием на улицу.

Мария Давидовна замолчала, думая о людях и событиях. В том, что современная цивилизация рано или поздно закончит своё существование, она не сомневалась. Вопрос лишь в том, как это произойдет и когда. Доктор Гринберг надеялась, что это будет после неё.

Жизнерадостная песня Александра Рыбака, ставшего победителем Евровидения, на некоторое время заполнила салон автомобиля.

Они молчали и музыка, звучащая из радиоприемника, была единственным звуком, сопровождавшим их в дороге до самого окончания пути.

Смерть — это замечательно. Кого-то она пугает до безумия. Кто-то пытается спрятаться от небытия за стенами церкви. Кто-то спокойно созерцает лик старухи с косой. А бывает, что человек сам бросается в Её объятия.

Как бы то ни было, смерть — это самое замечательное событие в жизни. Когда человек со стопроцентной уверенностью начинает понимать, что рано или поздно его путь завершится, то он меняется. Неважно, в каком возрасте это происходит. И неважно, в какую сторону происходят эти изменения. Человек становится праведником или грешником, бесцельно бредет по жизни или пытается за отведенное ему время добраться до какой-нибудь цели, создает что-то значительное или просто пытается быть самим собой.

Главное, что человек твердо знает — очень скоро всё закончится.

И это знание заставляет думать.

И надеяться.

Я надеюсь на то, что в Тростниковых Полях обрету не только Богиню, но и покой. Умиротворение и благость бесконечного бытия. Я знаю, что бессмертие — это закон природы. Оно случится обязательно. Знание того, что смерть — это самое прекрасное событие в жизни человека, и что за этим рубежом ничего не заканчивается, скрашивает бытие.

Я знаю, что после смерти всё только начинается.

Я спокойно оглядываюсь назад, живу сегодняшним днем и уверенно возвожу воздушные замки будущего.

И в этом моя сила.

Рабочий день закончился. Марина уже ушла, а я сижу за столом и смотрю в окно. Иногда так бывает, — не хочется двигаться. Я просто сижу, размышляю и не хочу ничего делать. Это состояние длится не долго, всего лишь минут пятнадцать, и, когда я возвращаюсь мыслями обратно, то у меня в голове складывается «паззл».

Я знаю, что буду сегодня делать.

И мне это нравится.

Я выхожу из поликлиники. Заходящее за горизонт солнце позволяет спокойно смотреть вперед. Я иду в компьютерный клуб и, отдав деньги за час работы, сажусь за стол с большим монитором. Придвигаю к себе клавиатуру и выхожу в Сеть.

Марина днем мне рассказала о том, что видела по телевизору в местных новостях о самоубийстве девушки на крыше дома. Всё решили, что это она сама свела счеты с жизнью, но я знаю, как всё было, и какую роль в этом сыграл Семен Александров. Парень мне понравился, — и тем, что пытается идти своим путем, и тем, что считает себя свободным от общества. Он силен физически и духовно. У него есть цель в жизни, и ему нравится то, что он делает. Парень не боится смерти, но при этом он уверен в своей фартовости и неуязвимости. Он думает, что когда за ним придет Смерть, он сможет встретить её достойно. Но я вижу в нем червоточину. А, значит, когда Смерть придет за ним, он станет таким, как всё люди.

Отторгнутый стадом, он с ужасом встретит смерть, сразу же забыв о своей избранности.

И поэтому я собираюсь поиграть с ним, подтолкнув к краю пропасти.

Набрав в строке поисковика имя и фамилию парня, я достаточно быстро нахожу ссылку на страницу Самиздата, где он выкладывает свои рассказы. Быстро прочитав короткие опусы, я улыбаюсь.

Мне кажется, что наше знакомство с Семеном станет значительно ближе.

Если не сказать — глубже.

Я захожу в комментарии к четвертому рассказу. Пока только одно короткое слово большими буквами с восклицательным знаком от читателя с ником 123321.

Хмыкнув, я чуть подтаскиваю к себе клавиатуру и начинаю набирать текст. Всего несколько предложений, и, встав изо стола, я ухожу из клуба.

Я бросаю первый камень.

Уже стемнело. Я неторопливо иду в сторону общежития и размышляю о Динаре Ганиевой. Мне надо не только продумать свои дальнейшие действия, но и подготовится к ним. И в этом я нахожу удовольствие. Мой путь к Богине непрост и труден, но каждый шаг, как удачный прыжок через бездну. Приземлившись на той стороне препятствия, я с удовольствием оглядываюсь назад — у меня получилось, и я стал еще чуть-чуть ближе к окончанию Пути.

Смерть — это прекрасно.

Я не зову Старуху с косой, и я не боюсь её появления.

Я не тороплю время, и с радостью встречаю каждую ночь.

У себя в комнате я сажусь за стол и начинаю рисовать.

Первое изображение на белом листе. И я, смяв его, выкидываю в корзину для мусора. Только что я нарисовал Динару, которая с тоской и болью в глазах смотрела на меня. Это неправильное изображение. Оно не соответствует тому, что я жду от девушки, поэтому рисунок отправляется в мусор.

На другом листе я рисую любопытство в глазах, и это будет её первый шаг к жизни. Интерес к тому, что происходит вокруг. Обычная реакция молодой девушки к окружающему миру.

И это рисунок я откладываю в сторону, сохранив его.

Эта реальность мне нравится больше.

Отложив карандаш в сторону, я просто сижу и думаю. О парне по имени Семен, который, возможно, сейчас читает моё послание. И о девушке по имени Динара, которая, скорее всего, сейчас пытается убедить себя в том, что у неё может что-то получится.

Реакция парня предсказуема.

А как сложится у Динары, я пока не знаю.

Ну, или точнее, сомневаюсь.

И это нормально. Потому что стопроцентная уверенность в чем-либо — это неудачный прыжок через бездну.

Семен Александров бросил сумку на пол и, пританцовывая под любимую рок-музыку, звучащую в ушах, подошел к компьютеру. Полчаса назад он сдал очередной зачет, и теперь в ближайшие пять дней был абсолютно свободен. Задев мышь, он вывел компьютер из спящего состояния. Кликнув на иконке подключения к Интернету, он ушел на кухню. Неторопливо приготовил кофе, хотя мыслями он уже был там — на своей странице Самиздата, в комментариях к своему последнему рассказу. И пусть история не совсем соответствовала действительности, — он решил, что не надо точно описывать, как он убивал — в целом, рассказ ему нравился.

Сделав глоток горячего напитка, Семен улыбнулся. Радость существования здесь и сейчас, предвкушение того, что он увидит и прочитает в комментариях, обжигающе приятный вкус во рту — всё это было настолько прекрасно, что не улыбаться было невозможно.

Сев за стол, Семен быстро добрался до нужного места в виртуальной реальности и нахмурился. Если первый комментарий был прост, предсказуем и понятен — 123321 посылал его на три буквы, — то второй вверг его сознание в глубокую задумчивость. Пользователь с ником «Черный» написал:

Семен из новостных программ знал о девушке-самоубийце, которая прыгнула с пятого этажа с петлей на шее. И радовался, что никто даже не заподозрил в этой смерти его руку. Он даже видел ролик в Интернете, который был снят камерой мобильного телефона каким-то парнем. Поэтому Семен сразу же отверг даже мысль о том, что этот пост написан Милой Говорко.

— Кто ты, Черный? — задумчиво спросил он, обращаясь к монитору.

Ответа не последовало.

Семен вздохнул. Искать пока он не может — пользователь «Черный» сейчас отсутствовал в сети. Задумчиво крутанув колесико мыши, он посмотрел ниже по открытой странице и понял, что больше комментариев нет.

Сделав глоток из кружки — оказалось, что кофе чуть теплый и противный, он поморщился. В ушах зазвучала очередная песня «Нау»:

Прекрасное настроение внезапно испарилось, словно он только что потерял что-то ценное и нужное, и это заставляет его раз за разом возвращаться обратно, и снова и снова искать потерю.

Семен выключил музыкальный плеер и во внезапно наступившей тишине пробормотал:

— Ладно, пойдем другим путем.

Набрав в поисковике фразу, он стал терпеливо просматривать каждую ссылку. Новости, описание и обсуждение самоубийства девушки. Всё правильно, — ранним утром мужик, выгуливающий собаку, увидел труп, висящий на уровне пятого этажа. До того, как приехали МЧС и милиция, какой-то парень снял всё на видео и выложил ролик в Интернет.

Никаких сомнений, — девушка по имени Мила Говорко мертва.

Однако кто-то пытается показать, что он в курсе событий.

Недокуренная сигарета. Деталь, которая говорит о многом.

И не говорит ни о чем.

Кто-то просто ткнул пальцем в небо и… попал в точку.

Семен Александров встал и отошел от компьютера. Вернувшись на кухню, он поставил кружку с холодным кофе в мойку и подошел к окну. Он не верил в магию и волшебство, в потусторонние силы и возвращение души убитого человека.

Всё это ерунда.

Скорее всего, в ту ночь у него был свидетель. Кто-то находился на крыше и всё видел. В это тоже трудно поверить, потому что он пришел на крышу раньше и осмотрелся. Тогда он был уверен на сто процентов, что ему никто не помешает.

Теперь такой уверенности не было.

Свидетель на крыше затаился и видел всё с самого начала. И теперь у Семена Александрова было два варианта — найти и убить, или быть разоблаченным и попасть в тюрьму, что для него было хуже смерти.

— Ладно, — сказал Семен своему отражению в оконном стекле, — посмотрим, что будет дальше, а пока думаю надо найти этого дебила, который посылает меня на три буквы. Надо написать ответ Черному и терпеливо ждать, когда он появится в Сети.

Вернувшись к компьютеру, он быстро набил ответ в комментариях и занялся поиском пользователя 123321.

Этот урод тоже заслуживает смерть.

Елена Лебедева задумчиво смотрела на девочку. Всего три года, а уже пытается характер показать. И уже во второй раз. Сначала наотрез отказалась после обеда ложиться спать, и ей пришлось силой вести ребенка в кровать. В конце концов, она легла, но так и не сомкнула глаз в течение часа. Теперь, глядя исподлобья, она говорит, что не хочет играть с остальными детьми. И судя по всему, одиннадцать мальчиков и девочек группы тоже не горят желанием общаться с новенькой. И главное, — вся группа сейчас смотрит на неё, ожидая, как она поступит.

Она вспомнила, как её привезли позавчера. В сопроводительных документах написано, что мать была убита сожителем, отца нет, и никаких других родственников тоже нет. Девочку осмотрел детский психолог — неустойчивая психика, замкнутость, агрессивность, неуживчивость, упрямство — звучали значительно чаще, чем она привыкла видеть в подобных документах. Причина понятна — неполная семья, алкоголизм матери и психическая травма.

Работа воспитателя в Детском Доме нравилась Елене. Своих детей у неё нет, и как она выяснила год назад, уже не будет. Непроходимость маточной трубы справа при отсутствии левой трубы. Это её нисколько не беспокоило. Зачем иметь своих, когда вполне достаточно чужих. Кроме того, не надо думать о предохранении от беременности.

Сейчас она встречалась сразу с двумя мужчинами, и откровенно радовалась этому факту. Один из них — Артем — был молод и беден, а другой по имени Александр — богатенький импотент. Первый приносил удовольствие, второй — финансовую свободу. С молодым мужчиной она чувствовала себя желанной, с богатым — значительной и важной дамой. Она могла бы бросить работу, не приносящую реального дохода, но не делала этого.

Ощущение полной и бесконтрольной власти над пусть еще маленькими, но уже людьми. Елене Лебедевой нравилось руководить, и видеть, что её распоряжения выполняются неукоснительно. Если же этого не происходило, она наказывала провинившегося. Это случалось так редко, что порой она даже хотела, чтобы появился такой ребенок, как Ангелина Мясникова.

Она приняла решение и улыбнулась. Ребенок трех лет кажется еще достаточно маленьким, чтобы возникали проблемы с воспитанием. Она прекрасно знала, что это не так. Эти милые ангелочки всё видят и всё замечают. Стоит дать слабину, они тут же воспользуются этим. Если она сейчас не покажет всей группе, кто здесь хозяйка, то это ни к чему хорошему не приведет. И показать надо так, чтобы все остальные даже мысли не допускали пойти против неё.

— Не хочешь вместе со всеми, значит, будешь играть одна, — сказала она, — у меня для тебя даже есть специальная комната. Тебе там понравиться. Всем играть, — скомандовала она, метнув грозный взгляд остальным детям, и, снова посмотрев на девочку, продолжила тем же тоном, — а ты иди за мной.

Елена повернулась и пошла, зная, что девочка пойдет за ней. Из любопытства, а не из-за того, что боится.

Ничего, страх придет позже.

Эта специальная комната в Детском Доме была создана давно, еще при первом директоре. Она находилась на пятом этаже в дальнем крыле и называлась Темной. Именно так, с большой буквы. Половину этажа занимал зал, который когда-то был спортивным, а потом он стал использоваться, как склад для мебели, устаревшего оборудования, разных строительных материалов, коробок со спонсорской помощью и огромных тюков с одеждой из благотворительных организаций. Здесь и находилась Темная комната, подальше от всех остальных помещений детского дома.

Во второй половине этажа был кабинет директора и бухгалтерия.

Пользовались Темной комнатой редко, в основном она служила для устрашения. Хотя Елена прекрасно помнила, каким вышел из неё мальчик пяти лет, который при поступлении визжал и царапался, пытаясь доказать всему миру, что он не такой, как все дети в этом заведении. Она знала, что дети шепотом называют её — Черная комната. В принципе ничего необычного, просто маленькое помещение без окон и без каких-либо источников света. Даже дверь сделана так, чтобы не пропускать ни единого лучика света. Полная и абсолютная тьма. Отличная звукоизоляция. Хороший метод вправлять мозги непослушным и агрессивным детям.

Она открыла дверь своим ключом и показала рукой:

— Заходи.

Девочка спокойно посмотрела в темноту и без колебаний вошла внутрь. Елена улыбнулась и закрыла за ней дверь. Посмотрев на часы, отметила время — половина четвертого. Повернув ключ дважды, она повернулась и пошла назад. Перед тем, как уйти домой в семь часов вечера, она выпустит Ангелину Мясникову. Трех часов должно хватить на то, чтобы она поняла, что с ней лучше не шутить.

В шесть часов вечера позвонил Артем и игривым голосом предложил встретиться через час у неё. Она для приличия согласилась не сразу и чуть позже. Договорились на восемь часов тридцать минут. Потом, в шесть часов тридцать минут позвонил Александр и пригласил на семь часов театр на спектакль московской труппы, а затем сразу в ресторан на банкет с известными актерами. Он назвал их фамилии, и Елена на мгновение потеряла дар речи. Она перезвонила Артему и предложила перенести их встречу на завтра, объяснив это тем, что ей придется задержаться на работе, и она вернется домой уставшая. После этого она за оставшиеся до приезда такси время быстро переоделась, причесалась и накрасилась. И через пятнадцать минут она уже была у входа в драматический театр, где её ждал Александр.

О том, что она не выпустила девочку из Темной комнаты, Елена вспомнила только ночью. Приняв душ и забравшись в постель, она улыбнулась мужчине, который ждал её. Да, за сегодняшний вечер ей придется потрудиться. Сначала надо добиться эрекции у Александра, а потом попытаться доставить ему наслаждение. У неё это получалось, пусть и не всегда. Получилось и в этот раз, правда, пришлось потратить целый час.

Обессиленная, она откинулась на подушку, и, перед тем как уснуть, вспомнила о наказанном ребенке. Можно было позвонить и сказать дежурной воспитательнице о ней, но, во-первых, пришлось бы сказать, что она просто забыла о девочке, а это выглядело как-то не по-человечески, а во-вторых, она вдруг решила, что будет значительно интереснее самой посмотреть утром на строптивую девчонку.

На работу она опоздала. И далеко не сразу пошла в Темную комнату. Только после завтрака и решения неотложных задач по наведению порядка в детских палатах. Поднявшись на пятый этаж, Елена Лебедева увидела незнакомых людей, выходящих из кабинета директора.

— Елена Георгиевна, как кстати, — директор махнул ей рукой, и, повернувшись к гостям, продолжил, — это воспитательница Ангелины Мясниковой, Елена Георгиевна Лебедева.

— Мария Давидовна, — представилась женщина и протянула руку.

— Иван Викторович, — кивнул мужчина.

Пожав руку женщине и механически кивнув мужчине, Елена хмуро уставилась на пришельцев.

— Елена Георгиевна, — сказал директор, — наши гости из милиции, и они хотели бы поговорить с девочкой об убийстве её матери.

— Я против, — категорически отрезала Елена, — это будет психической травмой для ребенка. Любые воспоминания о смерти матери будут усугублять её состояние.

Она судорожно думала о том, как ей выкрутится из этой ситуации. С одной стороны, никто не запрещал ей использовать свои методы воспитания непослушных детей и о существовании Темной комнаты директор знал. С другой стороны, девочка сидела в Темной комнате восемнадцать часов и она не знала, в каком она сейчас состоянии.

— Я психотерапевт и умею работать с детьми, — улыбнулась Мария Давидовна, — и я постараюсь минимизировать ту травму, которую мы можем ей нанести.

— Да, Елена Георгиевна, — поддержал директор, — не надо так категорично, мы должны помогать следствию. Отведите нас к девочке.

Приняв решение, Елена пожала плечами и сказала:

— Утром она отказалась от завтрака, и я в качестве наказания посадила её в Темную комнату.

— Елена Георгиевна, — директор всплеснул руками, — ну я же просил вас никогда не использовать этот метод воспитания!

Елена хотела сказать всё, что думает этому мягкотелому администратору, работающему в детском доме два месяца и ничего не знающему о методах воспитания, но Иван Викторович прервал её мысленную тираду.

— Ведите нас к Темной комнате. Нам надо поговорить с ребенком. Остальное — потом.

— Пожалуйста, — сказала Елена и пошла по коридору к двери Темной комнаты. Мысленно она молилась, чтобы с девочкой ничего не случилось. Восемнадцать часов в полной темноте и тишине для психики трехлетнего ребенка — это много. Хотя, всегда можно сказать, что изменения в психике произошли вследствие душевной травмы от убийства матери ребенка. И каких-то пару часов в темноте никак не могли повлиять на здоровье ребенка.

Повернув два раза ключ, Елена распахнула дверь.

Ангелина Мясникова стояла у двери так, словно все восемнадцать часов находилась в этом положении. Она зажмурилась от яркого света. Когда глаза привыкли, она перешагнула через порог. Внимательно посмотрев на группу взрослых людей, стоявших перед ней, Ангелина спокойно показала пальцем на воспитательницу и сказала:

— Ты — плохая! Я попросила Деда Мороза прийти за тобой, так же, как он пришел за моей мамой!

Войдя в кабинет, я вижу Марину. Она светится счастьем. Сразу понятно, что в жизни девушки что-то изменилось. И ей не терпится поделиться радостью.

Она говорит:

— Михаил Борисович, я скоро выхожу замуж.

— Отлично.

Я улыбаюсь. Всё складывается так, как я и думал. Жаль, конечно, Марину, но у каждого члена стада есть шанс. Большинство особей никогда этим шансом не воспользуются, предпочитая следовать традициям и правилам общества. Девушка должна выйти замуж, рожать детей и слушаться мужа. Юноша должен жениться, построить дом, вырастить сына и посадить дерево. Общество и государство навязывает свои законы и правила, и каждый человек с раннего детства даже не пытается противиться им.

Такие исключения, как я, только подтверждают правило.

— Поздравляю, Марина, я так рад за вас!

— Михаил Борисович, — глаза Марины сияют, щеки раскраснелись, она говорит восторженными словами, — Валентин мне вчера сделал предложение! В ресторане! Свечи, шампанское и два кольца! Я всю ночь плакала! От счастья!

— Замечательно!

Менеджер автосалона «Ниссан» по имени Валентин вчера сделал то, что должен был сделать. И медсестра по имени Марина ответила тем же. Пока оба молодых человека рады, причем девушка на седьмом небе от счастья, но, к сожалению, всё идет так, как я однажды нарисовал.

Марина сделала первый шаг в бездну.

Облачившись в белый халат, я открываю дверь и зову первого пациента.

Пожилая женщина хочет съездить за счет государства на курорт. Она выкладывает из сумки на стол амбулаторную карту, санаторно-курортную карту и документы. У неё артериальная гипертензия второй степени, гипертрофия левого желудочка и отсутствие какого-либо лечения. Проглядев амбулаторную карту, я вижу, что ей уже назначали гипотензивные средства.

— Нет, я их никогда не пила, — отмахнулась женщина от моего вопроса, — я использую только народные средства, а не эту вашу химию.

— И вам говорили, что вы можете умереть от инсульта?

— Этого не может быть!

Женщина категорична и уверена в себе. Она не будет принимать назначенные её лекарства.

Пожав плечами, я делаю своё дело — осматриваю, подробно пишу в карте диагноз и рекомендации. В санаторно-курортной карте в нужном месте я пишу, что лечение в условиях санатория женщине противопоказано. Я знаю, как на это среагирует пациентка, поэтому отдаю ей документы и говорю:

— Я вам не могу разрешить санаторно-курортное лечение. Если вы с этим не согласны, то можете сразу идти дальше, к заместителю главного врача по медицинской части или к главному врачу. Или сразу в горздрав.

— То есть, как не можете?!

Лицо женщины краснеет. Она смотрит в бумаги и читает мои записи.

— Что значит противопоказано?!

— Всё эти вопросы можете задать в кабинете триста двадцать два.

— И задам, — она резко встает и сгребает карту и документы в охапку, — да я до главного врача дойду!

Хлопнув дверью, она уходит.

Я смотрю на Марину. Девушка что-то набирает на клавиатуре. На лице бессмысленно-счастливая улыбка, она еле слышно что-то напевает и явно ничего не замечает вокруг. Всё как обычно, — довольный и радостный человек, не видя препятствий и ужасов бытия, с удовольствием шагает в пропасть. И когда придет осознание, будет уже поздно — дно бездны окажется так близко, что уже ничего нельзя будет изменить.

В дверь заглядывает следующий пациент.

— Можно?

— Да.

Пациентка садится на стул и протягивает диспансерную книжку беременной женщины.

— Мой врач-гинеколог сказала, что надо вас посетить, — говорит она.

Ногина Ирина, двадцать девять лет, первая беременность. Срок — восемь недель. Пятнадцать лет назад операция на сердце по поводу врожденного порока. Хорошая компенсация после операции, но серьезный порок сердца и операция в подростковом возрасте не до конца решила проблему. И еще — огромное желание выносить и родить ребенка.

— Вас что-то беспокоит? — спрашиваю я, глядя женщине в глаза.

— Нет. Всё хорошо.

Я вижу, что она врет. Она боится, что ей не разрешат выносить беременность. Такое уже было в её жизни — девять лет назад её вынудили сделать аборт, объяснив, что она умрет или во время беременности, или прямо в родах. Тогда она была молода и верила докторам. Сейчас она мысленно решила, что ни за что не пойдет на прерывание беременности. Лучше смерть, чем убийство.

Тахикардия до ста ударов в минуту, но это объяснимо — сейчас она сильно волнуется. Впрочем, она всегда волнуется, когда видит белый халат или заходит в медицинское учреждение. Легкий румянец на щеках, но причина та же — волнение. Иногда при физической нагрузке боли в области сердца, о которых она не говорит, но, как правило, боли появляются при серьезной нагрузке. Она может без отдыха подняться на пятый этаж, и это очень хорошо.

Да, это только начало беременности. Всё еще впереди. Я смотрю на женщину и понимаю, что она не услышит меня. Что бы я ни говорил, она уже приняла решение. Никакие слова и запугивания не смогут заставить её свернуть с избранного пути.

Ногина Ирина решила идти своей дорогой.

— Отлично, — говорю я, улыбнувшись, — у вас хорошая беременность и больное сердце. Я предлагаю вам свою дружбу на ближайшие семь месяцев.

Женщина удивленно смотрит на меня большими глазами.

— Я имею в виду, что если хотите выжить, то давайте выносим беременность вместе. Если вы будете делать то, что я вам скажу, то у вас всё получится — у вас родится здоровый мальчик, и вы проживете еще долго и счастливо. Согласны?

Женщина пожимает плечами и кивает. Она думала, что её будут ругать и заставлять делать аборт, поэтому легко согласилась на предложенное сотрудничество.

— Сначала вы сделаете ЭКГ и УЗИ сердца, а потом я вам объясню, как жить дальше.

Взяв бланки направлений, Ирина Ногина уходит.

Она очень сильно хочет идти своей дорогой.

И я хочу помочь ей.

И причина проста — она отбилась от стада и пошла своим путем. Я хочу дать ей шанс выжить, как бы глупо это не звучало.

Мария Давидовна села в автомобильное кресло и пристегнула ремень. Вилентьев устроился рядом, повернул ключ зажигания и спросил:

— Ну, и что вы по этому поводу думаете?

— Да, без всяких сомнений, это Парашистай убил мать этой девочки.

Они только что вышли из детского дома, где трехлетняя девочка по имени Ангелина сказала, что в ту ночь, когда была убита её мать, она сидела на полу в кладовке и слышала, как кто-то подходил к двери. Мария Давидовна как-будто снова услышала тоненький голос девочки:

— В Новый Год я просила Деда Мороза, чтобы он пришел и забрал к себе мою маму, потому что она совсем не любит меня. Вот он и выполнил мою просьбу. Я слышала тихие шаги, потому что Дед Мороз всегда ходит в валенках. Я знаю, это был он. Я сказала ему спасибо, но шепотом. Не знаю, может он меня не услышал.

Мария Давидовна задумчиво смотрела на серую ленту асфальта, которая стремительно неслась навстречу автомобилю, и видела перед собой большие глаза маленькой девочки.

Да, она не сомневалась, что мать этой девочки убил Парашистай. И это приводило к мысли, что доктор Ахтин изменился. Нет, может он сам и не изменился, но мотивация убийств стала другой. Нельзя, конечно, судить только по одному случаю, но такое впечатление, что он хотел сделать доброе дело.

Над этим надо еще подумать.

— Вы уверены, Мария Давидовна, что это он? — спросил Иван Викторович, когда они выехали на трассу и поехали быстрее.

— Да. Процентов на девяносто девять.

Она помолчала и озвучила свои мысли:

— И если это действительно он, то мне кажется, Парашистай стал немного другим. Я имею в виду, что у него изменился выбор жертв. Если раньше он выполнял определенный ритуал, собирая жертвенные органы, то теперь, убивая, он преследует какие-то другие цели. Пока они мне не понятны, и по одной жертве нельзя делать однозначные выводы, но что-то в убийстве Анжелы Мясниковой меня смущает. Такое впечатление, что Парашистай хотел сделать доброе дело.

— Отлично. Значит, вы думаете над мотивами Парашистая, а я вплотную займусь его поисками.

Мария Давидовна посмотрела на счастливое лицо Вилентьева и подумала о том, что майору совсем не жалко убитую женщину и оставшуюся сиротой девочку. Ему не важно, сколько еще будет жертв. Главное, что Вилентьев снова занялся поисками Парашистая и это для него важнее всех остальных событий в мире.

Она снова стала смотреть вперед. И внезапно подумала о том, что она тоже будет ждать очередную жертву, чтобы попытаться понять Парашистая. И, следовательно, чем она лучше Вилентьева?

Поморщившись от этих мыслей, Мария Давидовна сказала:

— Иван Викторович, высадите меня на проспекте у магазина «Белочка». Подруга позвала в гости.

Вилентьев кивнул и включил радио. Через пять минут, притормозив в указанном месте, он сухо попрощался и уехал.

Мария Давидовна посмотрела на часы — половина четвертого — и решила зайти в магазин. Да, её позвали в гости, но и с пустыми руками приходить неловко. Купив фрукты, она неторопливо зашла во двор многоэтажного дома и подошла к подъезду.

С Лидой они учились в медицинском институте последние два курса. Наверное, это была не дружба, — так, приятельские отношения, которые легко распались через несколько лет после окончания института. Они изредка перезванивались, радостно приветствовали друг друга на встречах выпускников, но этим всё и ограничивалось. Она знала, что Лида разошлась во второй раз, что сын, которого она родила еще в годы учебы, уже большой парень, и что приятельница работает акушером-гинекологом в одном из городских родильных домов.

Нажав на кнопку домофона, Мария Давидовна ответила на вопрос и вошла в подъезд. У неё еще во время телефонного разговора возникло ощущение, что Лида позвала её в гости неспроста.

— Маша, как я рада тебя видеть!

Женщина, открывшая дверь квартиры на седьмом этаже, протянула руки для объятий. Мария Давидовна тоже улыбнулась, подставила щеку для поцелуя и подумала о том, как сильно Лида изменилась в худшую сторону. Пополнела килограмм на двадцать, кожа на лице сухая, крашеные волосы коротко подстрижены.

— А ты не меняешься, — сладким голосом сказала Лида, быстро осмотрев её и заметив всё, что нужно, — всё так же стройна и явно не замужем. Заходи.

Мария Давидовна что-то говорила в ответ на слова приятельницы и думала о том, что время неумолимо подбирается к ним, меняя не только внешне.

— Чай, кофе?

— Кофе с коньяком.

— Отлично! Мне это нравится, — бодро сказала Лида и показала на стул у кухонного стола, — садись, сейчас всё будет.

Начало общения прошло в обсуждении общих знакомых, — кто кем стал, кто с кем спит и у кого сколько денег, — причем, в основном, говорила Лида, которая знала подробности про всех и вся. Когда эта тема исчерпалась, она легко сказала:

— Маша, я собственно позвала тебя, как псих…олога, — Лида заметно замялась, когда говорила последнее слово, и Мария Давидовна поняла, что та не захотела произносить слово «психиатр», — позвала, чтобы ты поговорила с моим сыном.

— А что не так с ним?

Лида вздохнула и сказала:

— Он готовится к апокалипсису, — и, заметив удивление на лице собеседницы, продолжила, — нет, вообще-то, у него всё нормально, Авдей хорошо окончил школу, поступил в технический университет, вроде нормально заканчивает первый год, в армию он не пойдет, потому что у него плоскостопие. Вроде, с девочками общается и друзья у него есть, но…

— Он твердо уверен, что скоро наступит конец света? — спокойно спросила Мария Давидовна.

— Да. Он серьезно уверен в этом. И он готовится к нему. У него в комнате всегда лежит собранный рюкзак, в котором есть неприкосновенный запас. Кроме этого, он держит в комнате запас соли, сахара, муки, различных круп, спичек, мыла и других мелочей на пару лет жизни. А питьевой воды в бутылках у него литров сто, наверное.

— Интересно.

— Маша, — махнула рукой Лида, — а мне становится не по себе, когда он начинает рассказывать, что случится в ближайшем будущем. И друзья, которых он нашел в Интернете, такие же. Они называют себя выживальщиками. Когда мой сын говорит со мной, то мне кажется, что он — типичный параноик.

— Как-как ты назвала сына и его друзей? — переспросила Мария Давидовна.

— Выживальщики.

— Отлично. Я хочу с ним поговорить.

— Он обычно около пяти возвращается с тренировки, — сказала Лида, посмотрев на часы, — и, пожалуйста, Маша, скажи, что это не паранойя?!

— Вообще-то, это, конечно, не нормально, но не всё так плохо, как ты думаешь, — улыбнулась Мария Давидовна, — молодежные увлечения иногда принимают такие причудливые формы. Они так самовыражаются. И это, как правило, далеко не всегда патология.

Семен недовольно смотрел на экран монитора. Придурок с ником 123321 оказался недосягаем для него. Русский еврей, живущий в Земле Обетованной. Ни возможности, ни желания ехать в Израиль у него не было. Да, и спокойно совершить убийство у него там не получится. Наверняка, израильская полиция работает лучше, чем российская милиция.

Ладно, и такое бывает. Слишком много ему в последнее время везло. Значит, пришло время невезения.

Встав со стула и взяв из холодильника бутылку с кефиром, он вышел на балкон. Поздний теплый вечер. Еще достаточно светло. На другой стороне улицы приветственно мигал неоновой рекламой компьютерный клуб «Магнит». Слева от него из продуктового магазина выходили люди с покупками. Справа за высоким забором недостроенный жилой дом. Стройка, на которой уже полгода никто ничего не делал. Редкие автомобили, притормаживая перед «зеброй», медленно двигались по дороге.

Развалившись в шезлонге, Семен сделал глоток из бутылки и задумчиво посмотрел на небо, окрашенное закатным солнцем в оранжевый цвет. Прошли сутки, но, кроме Черного и 123321, никто не написал ни одного комментария к его рассказу. При этом в соответствии со счетчиком, рассказ прочитали около ста пятидесяти интернет-пользователя. Такое впечатление, что они, эти сто пятьдесят читателей, боятся высказаться.

Семен улыбнулся своим мыслям.

Хорошо это или плохо, когда тебя боятся? С одной стороны, конечно, хорошо, потому что уважают. С другой стороны, это сильно ограничивает его в выборе жертв. Он снова сделал большой глоток кефира. Холодная капля упала на голую грудь. Механически стерев её, Семен с удовольствием посмотрел на своё крепкое мускулистое тело. Широкая грудь, рельефный живот, сильные бицепсы. Длинные шорты на ногах скрывали стройные ноги. Он любил своё тело, и с удовольствием ходил в тренажерный зал, где любовался своим отражением в больших зеркалах.

В комнате прозвучал сигнал. Компьютерная программа известила его, что в Сеть вышел кто-то из тех, кого Семен хотел бы найти.

— Надеюсь, это ты, — сказал он и быстро вернулся к компьютеру.

Похоже, Фортуна снова повернулась к нему лицом. Это был «Черный». Быстро кликнув на кнопке поиска, Семен сел на стул и прочитал комментарий:

Семен от неожиданности закашлялся. И, нажав на кнопку, увидел на экране результат поиска. Ничуть не удивившись тому, что «Черный» находился в том же городе, что и он, Семен перешел на сайт провайдера и по найденному номеру нашел его месторасположение.

Компьютерный клуб «Магнит».

Тридцать компьютерных терминалов, объединенных в одну сеть с единым IP-адресом.

Семену стало внезапно жарко. Он только что сидел на балконе и пил кефир, а тот, кто выдает себя за «Черного», видел его. Семен быстро выскочил на балкон и с высоты второго этажа стал смотреть на двери клуба.

Двое парней курили у входа. Железная дверь открылась и наружу вышли еще два парня, которые присоединились к остальным. Прикурив от сигарет друзей, все четверо стали что-то живо обсуждать. Семен подумал, что эти четверо играют в одну сетевую игру и, следовательно, не имеют отношения к нему. Если комментарий написан только что, то или «Черный» еще там, или он только что вышел и его уже там нет.

Или она вышла, и её там нет? Он ведь так и не знает, кто присутствовал на крыше и видел, как он убивает Милу Говорко.

Семен пристально вглядывался в медленно сгущающиеся сумерки, но дверь больше не открывалась. Решившись, он быстро вернулся в квартиру, набросил на голый торс футболку и выскочил в подъезд. Уже секунд через десять он был на улице. Быстро перейдя дорогу, Семен вошел в компьютерный клуб.

В практически пустом зале заняты были только два компьютера — два подростка, сидя рядом, играли в какую-то игру.

Лохматый парень в очках за стойкой администратора что-то сказал.

— Что? — переспросил Семен.

— Я говорю, ищешь кого-то?

— Да. В ближайшие пять-десять минут отсюда никто не выходил? Ну, кроме тех четырех парней, которые курят снаружи.

Парень задумчиво посмотрел на Семена и спросил:

— А тебе зачем?

— Да, разминулись с подружкой, — махнул рукой Семен, — она могла зайти сюда, когда меня не нашла.

— Нет, девчонок не было. Худой мужик в очках был, — начал перечислять парень за стойкой, — высокий такой, крепкий парень с козлиной бородкой, и два пацана. Нет, девчонок точно не было.

Семен кивнул, сказал «спасибо» и вышел. Медленно перейдя улицу, он поднялся по ступеням и подошел к двери своей квартиры. На серо-стальной поверхности железной двери было написано мелом:

Вилентьев, высадив Марию Давидовну, ехал по улице. Он был приятно возбужден. Даже больше — душа пела. Иван Викторович мог свернуть в сторону работы и заняться поиском Парашистая, но он, улыбаясь своим мыслям, решительно повернул руль налево и поехал домой.

— А ты что так рано? — удивилась Тоня, увидев его в дверях. Как обычно, она была в домашнем халате и с мокрыми руками.

— Да, Бог с ней, с работой, всех преступников не переловишь, — широко улыбнулся Иван Викторович, — мне вдруг захотелось провести вечер с тобой. Мы в последнее время так мало общаемся.

Тоня радостно улыбнулась. На круглых щеках образовались ямочки. И Вилентьев неожиданно для себя захотел поцеловать их.

Прямо сейчас.

И каждую в отдельности.

— Я ужин еще не приготовила, — как бы оправдываясь, сказала Тоня.

— Ничего. Пойдем, посидим на диване, как в старые добрые времена. По рюмочке коньячка выпьем.

Иван Викторович скинул с плеч пиджак и повесил его на спинку стула. Достав из серванта бутылку армянского коньяка, он плеснул в два низких бокала жидкость и подошел к дивану, на котором сидела жена.

— Прости меня, Тоня, — сказал он, сев рядом и глядя в широко открытые глаза женщины, — в последнее время на меня столько навалилось, столько всякого разного произошло, что я практически не замечал тебя. Приходил домой поздно, не разговаривал с тобой, ел и ложился спать. Вообще, вел себя, как последняя сволочь.

Вилентьев обреченно покачал головой, словно осуждал сам себя.

— А сегодня я неожиданно понял, что в этой жизни есть только одно главное для меня — это наши с тобой отношения, это наша с тобой любовь. Ни работа, на которой я в последнее время пропадал, ни деньги, которые я приношу домой, ни карьерный рост, ни должности и звания.

Иван Викторович проникновенно заглянул в набухшие слезами глаза жены и продолжил:

— Наша с тобой любовь, Тоня, вот ради чего я живу, и буду жить.

— А я уж думала, что у тебя другая женщина, — шмыгнув носом, пробормотала Тоня.

— Извини, родная, что я дал повод сомневаться во мне, и давай выпьем, чтобы этого больше никогда не было.

Коньяк обжег горло. Вилентьев глубоко вдохнул носом и посмотрел на жену, которая, выпив, разрыдалась.

— Я уже второй год постоянно думаю о том, что ты меня разлюбил, что я для тебя ничего не значу, так, кухарка, накорми и вымой посуду.

— Нет, Тонечка, всё не так, — Вилентьев притянул жену к себе и стал целовать соленое лицо, — я вовсе так не думал и не держал тебя за кухарку. Я всегда любил тебя. И сейчас люблю.

Верхняя пуговица домашнего халата, не выдержав давления его левой руки, отлетела в сторону. Иван Викторович уже забыл, какая большая и мягкая грудь у Тони. С удовольствием погрузившись лицом, он вдыхал её теплый запах, а руки продолжали расстегивать пуговицы на одежде.

— Ванечка, родненький, — выдохнула Тоня, когда он навалился на неё всем телом.

Иван Викторович, испытывая давно забытые и ни чем не передаваемые чувства, ритмично двигался. С удовольствием слушал возбужденное дыхание, стоны жены и хлопающие звуки от соприкосновения тел.

Он ничего не замечал вокруг, погружаясь в бездну своего счастливого сознания.

И когда его хриплые стоны слились с криком Тони, Вилентьев на мгновение забыл о том, что он, майор, старший следователь Областного Управления внутренних дел, стоящий на страже правопорядка и обличенный властью вершить правосудие. Он практически всё забыл, пусть даже это забытье длилось всего несколько секунд.

Лежа на диване рядом с женой, Иван Викторович, опустошенный и счастливый, смотрел на белый потолок. Какого хрена он гонялся все эти годы за Парашистаем и за остальными преступниками? Как много он потерял? Надо было бежать домой и любить женщину, которая только что подарила ему счастье. Надо было уходить с работы рано. Каждый день. Приходить домой и каждый вечер, и каждую ночь, любить жену до потери сознания.

Это ведь так просто!

Где же он был всё это время!?

Зачем он жертвовал этими мгновениями? Ради чего?

Иван Викторович вяло перебирал мысли в голове, когда почувствовал, что пахнет горелым.

— Ой, — взвизгнула Тоня, — у меня же курица горит!

Она вскочила и, как есть, без халата, бросилась на кухню. Вилентьев проводил её взглядом, заметив рыхлые целлюлитные бедра, бесформенную попу и отсутствие талии. Сморщившись, он медленно сел и натянул брюки. Может, поэтому он жертвовал этими мгновениями?!

Голова немного кружилась — и от алкоголя, и от пережитого удовольствия.

Да, конечно, он тоже виноват в том, что Тоня стала такой толстой коровой. Он прекрасно знал, что когда мало двигаешься и много ешь, переживаешь и волнуешься, то быстро набираешь вес.

Надо будет поговорить с ней. Сядет на диету, походит в спортивный зал на аэробику и похудеет.

И всё снова станет таким, как и три года назад.

До того, как в его жизнь пришел маньяк-убийца Парашистай.

Авдей — высокий симпатичный парень — вежливо поздоровался и вопросительно посмотрел на мать. Лида показала ему на стул и сказала:

— Это моя подруга по институту. Мария Давидовна. Она хотела поговорить с тобой.

— Очередной мозгоправ? — парень широко улыбнулся, посмотрел на доктора Гринберг и продолжил. — Мама думает, что я параноик и пытается с помощью врачей доказать мне это.

Мария Давидовна улыбнулась в ответ. И ответила:

— И да, и нет. Я, действительно, работаю, как ты выразился, мозгоправом, и я тоже знаю, что в ближайшие годы наступит конец света. Правда, я к этому не готовлюсь, потому что не хочу остаться одной из последних. Я согласна, что пережить всех можно, но зачем? Впрочем, сейчас это не главное. Я хочу тебя спросить — каким, по твоему мнению, будет апокалипсис?

Авдей сел на стул и придвинулся к столу. Он явно заинтересовался. Боковым зрением Мария Давидовна видела, как изменилось лицо Лиды, которая совсем не ожидала этих слов от неё.

— Я думаю, что вариантов достаточно много. От ядерной войны до падения астероида, от солнечной вспышки до банальной вирусной инфекции, которая приведет к пандемии, — Мария Давидовна говорила, смотрела в глаза Авдею и, когда поняла, что парень готов к общению, закончила, — и мне интересен именно этот момент, какой вариант конца света произойдет в ближайшие годы?

— Да, вариантов много, — спокойно ответил Авдей, — но самый близкий и самый реальный — это Йеллоустоун.

— Йеллоустоун? — нахмурилась Мария Давидовна, вспоминая всё, что знала. — Это, вроде, национальный парк в США?

— Да. И это гигантская кальдера дремлющего супервулкана. Извержение этого вулкана и станет отправной точкой апокалипсиса.

Заметив заинтересованность на лице собеседницы, Авдей заметно оживился и стал рассказывать.

— Мы привыкли, что вулкан — это такая конусовидная гора, из которой вытекает лава и поднимается вверх огромная туча из пепла и дыма. Но есть и другие варианты вулканов, — плоские и огромные по площади. Их около двадцати на Земле и большая часть находятся на дне океана. Самый опасный из тех, что находятся на поверхности — Йеллоустоун. Размер кальдеры — семьдесят на пятьдесят километров. Сейчас там национальный парк, горячие гейзеры, красивая природа и тысячи туристов. Когда произойдет извержение, — Авдей выделил первое слово в предложении, как бы акцентируя внимание на том, что это произойдет обязательно, — то это будет похоже на взрыв такой мощности и силы, что практически сразу две трети североамериканского континента будут уничтожены.

Парень замолчал, словно хотел оценить реакцию женщин на его слова. Заметив интерес в глазах Марии Давидовны, и обреченность на лице матери, он продолжил:

— И, будьте уверены, ученые и политики в Соединенных Штатах знают об этом. Там создан целый институт, который следит за состоянием супервулкана, и там работает Научный совет при Президенте США по этому вопросу. Они давно готовятся к Армагеддону, — усмехнулся парень, — правда, думаю, что финансовая и политическая элита США будет спасать себя и свои капиталы, а не страну и триста миллионов простых американцев. Кстати, вы знаете, что государственный долг США составляет больше десяти триллионов долларов?

Мария Давидовна пожала плечами и неуверенно кивнула. Она никогда не интересовалась состоянием американской экономики.

— Так вот, я вам говорю, что Соединенные Штаты Америки уже давно живут в долг, этот долг в ближайшие годы будет только расти быстрыми темпами. Они будут продавать свои государственные облигации, они будут печать ничем не обеспеченные доллары и брать взаймы у всех, кто им даст. И причина того, что Америка так легко увеличивает свой долг, до банальности проста. Они никогда и никому не собираются отдавать эти деньги. Никогда и никому, — повторил Авдей, — они знают, что страна скоро перестанет существовать, и, соответственно, нет страны — нет долговых обязательств. Отличное решение — жить в долг, даже не собираясь отдавать взятое взаймы.

Авдей развел руки и широко улыбнулся.

— А военные базы США по всему миру? Это будущие плацдармы в войне за водные и пищевые ресурсы. Это те места на Земле, на которые переместятся сотни тысяч американских военных, политиков, ученых и инженеров и откуда они начнут завоевывать себе жизненное пространство.

— Авдей, ты немного ушел в сторону, — прервала речь парня Мария Давидовна, — Бог с ней, с Америкой, мне интересен сам апокалипсис. Ну, взорвался Йеллоустоун, погибла Америка, и что дальше?

Парень кивнул и продолжил:

— А дальше всё просто. Извержение супервулкана станет пусковым толчком к землетрясениям и извержениям других вулканов, как небольших, так и остальных гигантских. Многочисленные цунами смоют жизнь с прибрежных земель в Южной Америке, Европе и Азии. Многометровый пепел от вулканов уничтожит большую часть растительности и животного мира. Землетрясения уничтожат города. Выбросы из вулканов закроют солнце на несколько лет, и наступит холодная длинная зима. Многочисленные атомные электростанции, разбросанные по планете, как мины замедленного действия, может, не все, и не сразу, но обязательно разрушатся, и радиация медленно и неумолимо будет убивать людей. За те немногочисленные участки планеты, где будут сносные условия для жизни, сразу же начнется битва. Люди будут безжалостно убивать друг друга за глоток воды и кусок мяса. Выжить смогут только те, кто готов убить ближнего своего и насытится его кровью.

— Господи, Авдей, — закатила глаза Лида, — что ты такое говоришь!? Это совершенно невозможно, мы же цивилизованные люди, а не дикари какие-то!

— Лида, он прав, — поддержала Авдея Мария Давидовна, — когда начинается борьба за выживание, цивилизация заканчивается. Это только на словах человек человеку — друг, товарищ и брат. Когда придет время выживать, всё встанет на свои места. Авдей, — она снова обратилась к парню, — если так всё плохо, то какой смысл готовится к выживанию? Всё равно, все погибнем.

Авдей улыбнулся. Широко и добродушно.

— Мы живем там, где у человечества больше всего шансов выжить. Урал и Западная Сибирь. Самая древняя геологическая плита, отсутствие действующих и спящих вулканов, очень далеко до моря, наличие большого количества рек с пресной водой и бескрайняя тайга, которая спасет остатки человечества. Осталось всего-то, — подготовится к выживанию и, оставшись в живых, встать у истоков новой цивилизации.

Убить с лечебной целью. Лишить жизни одну особь, чтобы другая выздоровела. Ничего необычного, — довольно часто приходится избавляться от паразита, поселившегося в организме, чтобы вылечить его.

Всё просто. Если правильно поставить диагноз, то назначенное лечение обязательно даст хороший результат. Выздоровление обязательно наступит.

Я сижу на траве, привалившись к стволу березы, и терпеливо жду. Скоро закончится очередной тупой сериал, и он пойдет выносить мусор. Ритуальный вынос отбросов, накопленных за день, и десятая, последняя в эти сутки, сигарета. Подполковник Ганиев даже на гражданке регламентировал свою жизнь разнообразными ритуалами, которые неукоснительно выполнял.

Богиня рядом, — на расстоянии вытянутой руки за соседней березой. Я смотрю на неё и улыбаюсь. Она хорошо смотрится на фоне белых березовых стволов. Приятно и органично, словно она одна из них.

Это ведь так просто — жить, зная, что ты способен помочь кому-то.

Кому-то словом, кому-то делом. Главное, что ты хочешь и можешь сделать шаг навстречу и протянуть руку тому, кто заблудился.

Мне этого, порой, так не хватает.

Она молчит. Просто стоит за стволом березы, слившись с ним, и смотрит на меня. Смотрит одобрительно, и, мне кажется, это лучше всяких слов. Пусть я другой и иду своей дорогой, но мне, как и многим теням, тоже нужно одобрение. Ни всеобщее признание, ни слава и почести, ни много денег, а простое молчаливое одобрение.

И улыбка Богини.

Неожиданно для меня она тихо говорит:

— А, знаешь, я всегда хотела быть доктором. Сначала в детстве играла — лечила кошку. Потом в школе мечтала, что пойду в медицинский институт. Это же так замечательно, — знать, что ты способен помочь человеку. Вылечить его от болезни. Избавить от боли. Сострадать и помогать. Знать, что ты нужен людям.

Силуэт Богини отделяется от ствола березы, приближается ко мне и садится рядом, привалившись к дереву.

— Поэтому я сейчас здесь. Я, как в юности, хочу врачевать.

— Это просто, — говорю я, — когда знаешь, как помочь, то врачевание становится удовольствием. Когда уверен в своих действиях, то всё получается.

Я протягиваю руку открытой ладонью вверх и жду. Я надеюсь, что она положит свою ладонь. И я снова почувствую тепло её руки.

Дверь подъезда открывается. Силуэт человека с мешком. В полумраке позднего вечера вспыхивает огонек зажигалки, освещая лицо подполковника. Я спокойно жду. Он сам приблизится ко мне и даст возможность легко совершить лечебное действие.

Да, именно так. Сегодня у меня не жертвоприношение, а назначенный доктором лечебный процесс.

Альберт Ганиев медленно идет к мусорным контейнерам. Огонек сигареты вспыхивает при каждой затяжке. При каждом шаге слышен шаркающий звук старых шлепанцев, в которых подполковник всегда выходит выносить мусор. Не дойдя до контейнера пару шагов, он бросает куль с мусором. Гулкий удар о металлическую стенку. Ганиев поворачивается, чтобы идти обратно.

И видит меня.

Так как именно в этот момент он в очередной раз затягивается сигаретой, то я хорошо вижу его глаза. Удивление и чуть-чуть страха. Поперхнувшись дымом, бывший подполковник хочет что-то сказать, но, вздрогнув всем телом от удара ножом в живот, издает только странный горловой звук. То ли стон, то ли крик.

Пока он не упал, я наношу еще несколько ударов ножом — в живот, в грудь, в левый бок. Множество хаотичных ножевых ранений, словно это случайное убийство, совершенное пьяным или психически больным человеком.

Осмотревшись, я понимаю, что вокруг по-прежнему тихо. Здесь рядом с мусорными контейнерами практически никогда никого не бывает. Разве что бомжи, но они, как правило, приходят рано утром. Скорее всего, именно они обнаружат тело.

Нагнувшись к Альберту Ганиеву, я убеждаюсь, что он мертв. Смотрю на гаснущий огонек недокуренной сигареты.

— Может, не зря на пачках сигарет пишут, что курение убивает? — говорит с улыбкой Богиня. Она по-прежнему рядом со мной, и мне нравится, что она пытается шутить. И пусть совсем не смешно, я очень рад слышать Богиню, которая только что вместе со мной выполнила назначенное доктором лечение.

Я улыбаюсь в ответ, и отхожу от тела, сливаясь с сумерками летней ночи.

Семен проснулся от звонка будильника. Собственно, у него сегодня свободный день, все зачеты и экзамены позади, никуда идти не надо, но он всё равно рано встал.

Спать он будет потом. Когда найдет того, кто подобрался к нему так близко.

Негромко включив музыкальный проигрыватель, он стал делать упражнения под ту единственную песню, которая он всегда использовал для утренней зарядки.

Двигаясь в ритм «Наутилуса», он думал о том, что произошло. Кто-то, прикрываясь псевдонимом убитой девушки, пытается заставить его испугаться и начать совершать ошибки. В то, что этот кто-то, хочет его убить, Семен не верил. Чтобы убивать, нужно иметь сильный дух, например, такой, как у него. Убить — это не так-то просто. Написать мелом на двери, когда никого рядом нет — вот, это ублюдок может, а, глядя ему в глаза, спросить — играет ли у него очко — вряд ли.

Напугать и заставить совершить глупость — вот, это вполне реально. А убить — кишка тонка.

Но, не на того напал. Он, Семен Александров, не испугается, и, тем более, не совершит опрометчивых поступков.

Семен нанес несколько резких ударов воображаемому противнику — отвлекающий хук слева и прямой удар справа.

Итак, что у него есть. Судя по словам администратора компьютерного клуба, реальных претендентов на роль «Черного» двое. Мужик в очках и парень с бородкой. Первый как-то не подходил на роль мстителя, хотя среди «ботаников» часто встречаются борцы за справедливость и народные мстители, но они, как правило, только говорят, и очень редко что-то делают. А вот второй, — ближе к делу. Наличие редкой бороденки на подбородке — этакий пустячок, указывающий на ублюдочность придурка. Именно такие моральные уроды пытаются искать правду, лезут без вазелина в жопу, и мешают спокойно жить.

Семен, закинув руки за голову, качал брюшной пресс и, на каждый подъем тела с полуповоротом торса, резко выдыхал, нанося воображаемый удар локтем. Он чувствовал удовольствие от нарастающей боли в мышцах и от резких движений сильного тела.

Пока у него толком ничего нет. Расплывчатое описание врага и знание того, что он где-то очень близко. Тяжело дыша, Семен в последний раз поднял торс и, замерев, посмотрел на себя в зеркало. Впервые он подумал о том, что сейчас выступает в роли жертвы. Хотя, он предупрежден, а, значит, у него есть все шансы перехватить инициативу и самому стать охотником.

Стоя в душе, Семен с удовольствием подставлял лицо горячим струям воды.

Конечно же, у него всё получится. Надо только перестать волноваться и быть самим собой.

Вспомнить о том, что у него есть право убивать и готовность умереть.

Наверняка, «Козлиная Борода» решит, что он, Семен Александров, до ужаса испугался, забился в свою нору и в ближайшее время не высунется оттуда.

Но — придется его удивить.

И, может быть, даже разочаровать.

Для начала надо продолжить виртуальные игры в комментариях, чтобы лучше узнать противника и попытаться выяснить личность врага. А потом нанести решительный удар.

Насухо обтеревшись полотенцем, Семен вышел из ванной комнаты. На его лице была спокойная улыбка. Он, слушая слова песни из динамиков проигрывателя, подошел к столу и вернул компьютер из режима ожидания.

Пока операционная система возвращалась, он выключил музыкальный проигрыватель и сделал себе завтрак — кукурузные хлопья с молоком. Устроившись перед монитором, Семен открыл нужную страницу и увидел, что за ночь ничего не изменилось. Ни одного нового комментария, ни малейшего следа того, кто прячется за ником «Черный».

Ничего.

Но — он терпелив и настойчив.

Семен завтракал, с аппетитом отправляя ложку за ложкой в рот.

И мысленно писал — в следующей новелле он подробно и правдиво опишет все те события, которые скоро произойдут.

Мария Давидовна устало потерла глаза. Она так и не смогла уснуть. Вчера, проговорив допоздна с Авдеем и вернувшись домой за полночь, она даже не ложилась. Слишком много новой информации, которая может очень сильно изменить жизнь. Совсем не факт, что Апокалипсис произойдет, но и игнорировать прогнозы Авдея она не может. Особенно, если вспомнить о предсказаниях Парашистая.

Она снова посмотрела на листок бумаги со строчками, которые знала наизусть.

Выборы сорок четвертого президента США были в ноябре две тысячи восьмого года, а выборов сорок пятого не должно быть, потому что континент погибнет. Значит, в любой день до ноября две тысячи двенадцатого года должно произойти извержение Йеллоустоуна.

Если Парашистай прав, и Авдей не ошибается.

Если это не коллективное сумасшествие.

Если это не паранойя.

Мария Давидовна прекрасно знала, что уже неоднократно разные пророки предвещали конец света, и к любым пророчествам надо относиться критически. Пока путешествия во времени — это фантастика. А прогнозы пророков или написаны зашифрованным языком, или туманны и неопределенны, или вызывают недоверие своей несостоятельностью.

Вот и Парашистай написал, что больное светило превратит Африку в пустыню. Можно согласиться с тем, что активность Солнца резко повысится, но если взорвется супервулкан, то пепел закроет планету от солнечного излучения и будет очень холодно. Хотя, например, Арктика, это тоже пустыня, только ледяная. Может, он имел в виду, что Африка покроется снегом и льдом?

Или предсказание об убийстве реального хозяина. В глобальном масштабе смерть даже одной личности не имеет никакого значения. Даже если эта личность имеет реальную власть и поддержку народа. Зачем Парашистай написал это?

Мария Давидовна потянулась всем телом. Встала и подошла к окну. Рассвет нового дня, — что он принесет людям? Есть ли у человечества будущее или очень скоро мир содрогнется от глобальной катастрофы? Даже если она окажется здесь, на одном из последних островков разрушенной цивилизации, какие у неё шансы выжить?

И хочет ли она увидеть, как умирает привычный мир?

Мда, как то уж очень пессимистично.

Мария Давидовна посмотрела на часы — восемь часов утра — и включила телевизор. Привычка каждый день смотреть новости, как параноидальное предчувствие приближающегося апокалипсиса. Она спокойно смотрела на экран и слушала информацию о поисковой операции в Атлантическом океане, где недавно пропал самолет с двумя сотнями пассажиров. Затем был сюжет с главным санитарным врачом России, который запретил экспорт молочной продукции из Белоруссии.

И она даже не вздрогнула, когда диктор стала говорить о свином гриппе. На экране появилась запись заявления представителя Всемирной Организации Здравоохранения Кеджи Фукуда, который официально признал, что на планете пандемия свиного гриппа. Заболевание зафиксировано в семидесяти трех странах и в ближайшее время может заболеть треть населения планеты.

Мария Давидовна выключила телевизор. Мир катится в тартарары. А она думает о пессимистичности своих мыслей. Надо вспомнить, что Авдей говорил о кодексе выживальщика:

Всегда имей неприкосновенный запас.

Импровизируй и приспосабливайся.

Действуй на опережение и продумывай на два шага вперед.

Помни, что могло бы быть и хуже.

Продолжай надеяться, не смотря ни на что.

Я так давно не пользовался своим даром, что стал даже забывать о нем. Иногда я вспоминал о нем, но только как события прошлого, мгновения, канувшие в лету. В поликлинике на амбулаторном приеме практически невозможно использовать силу моего сознания — нет тех, кто заслуживает долгую жизнь и мои усилия. Тени ожидают от доктора назначения таблеток, микстур, мазей и прогреваний. Они вовсе не хотят выздороветь, — всего лишь отдохнуть на больничном листе, отдать свою негативную энергию человеку в белом халате, убедить общество в своем нездоровье, привлечь к себе внимание хотя бы одного человека. Когда, неожиданно для них, незначительная хворь становится неизлечимой болезнью, тени, спохватившись, обвиняют всех и вся. И в первую очередь доктора — недоглядел, сволочь, я ведь постоянно приходил. Я ведь жаловалась, говорила, что у меня болит, а врач халатно отнесся к моим словам.

Я долго не пользовался своим даром, но сейчас у меня есть пациент, который заслуживает долгую счастливую жизнь.

Динара Ганиева сидит в моем кабинете. Уже неделю они с матерью живут вдвоем. Три дня назад прошли похороны бывшего подполковника Альберта Ганиева, зверски убитого неизвестным преступником.

— Как дела? — спрашиваю я.

Неопределенно пожав плечами, Динара отвечает:

— Не знаю. Может это прозвучит странно, но уже две ночи я сплю спокойно. Шум в ушах все еще есть, но стало как-то проще. А когда сплю, то совсем хорошо — ни снов, ни шума в ушах.

— Таблетки принимаете?

— Да.

— Курс массажа прошли?

— Да, конечно.

Голос у Динары спокойный, но неуверенный. Она словно ждет, что те изменения в её жизни, которые произошли так внезапно, снова вернутся. Приходя домой, она подсознательно ждет, что там окажется отец, и все начнется сначала. Когда она видит мать, играющую роль безутешной вдовы, Динара ощущает странное чувство облегчения — не она одна воспринимает смерть близкого человека с удовлетворением. Она ждет, что они с мамой снова будут жить так, как когда-то до выхода отца на пенсию.

— Хорошо. Обмороки были?

— Нет. Ни разу.

— Я вижу, что вы похудели. Вставайте на весы, посмотрим на результат.

Динара Ганиева действительно потеряла восемь килограмм за месяц. Замечательный результат.

— Вот видите, а вы говорили, что ничего не получится, — говорю я, улыбнувшись девушке.

— Да, — кивает она, — я попробовала и у меня получилось.

— Отлично. Повернитесь ко мне спиной.

На девушке майка, полностью открывающая плечи и шею. То, что мне и надо. Приложив большие пальцы к шейным позвонкам, и обхватив другими пальцами шею, я пытаюсь найти то место, где происходит нарушение кровообращения в позвоночных артериях. Причина проста — смещение шейных позвонков из-за сколиоза и вынужденной позы. Длительное сидение в школе и у компьютера, малоподвижный образ жизни, слабые мышцы спины.

Смещение совсем небольшое. Курс массажа воротниковой зоны создал условия для того, чтобы я мог полностью убрать эту причину. Я создаю в сознании образ — позвоночный столб, состоящий из множества позвонков, мышцы спины и шеи, сосуды и нервные сплетения. Надо совсем небольшое усилие, чтобы два шейных позвонка встали на то место, которое им уготовано природой.

И уже когда всё получилось, и я хотел убрать руки с шеи девушки, анатомический образ в сознании изменяется на рваные кадры. Это со мной впервые — я вдруг понимаю, что эти визуальные картины в моем сознании показывают будущее девушки. Так далеко во времени я еще не заглядывал.

Я вижу, что будет.

И эти картины заставляют меня вздрогнуть.

— Михаил Борисович, что с вами?

Я слышу голос Марины. И убираю руки с шеи Динары.

— Вам плохо?

Я смотрю перед собой. И говорю:

— Нет, всё нормально. Просто немного голова закружилась. Душно, наверное, у нас в кабинете.

Марина кивает. И снова поворачивает лицо к монитору, словно ничего не случилось.

Динара пересаживается лицом ко мне и тихо говорит:

— Было немного больно, а потом шум стих. Совсем стих.

Она сидит и прислушивается к себе, словно ожидая, что сейчас снова все вернется.

Я смотрю на девушку и думаю, что интуиция меня не подвела. Я помогал и помогаю Динаре, подсознательно зная, что эта девушка должна жить достаточно долго. В её жизни будет еще так много всего, что я просто обязан помочь ей.

— Шум исчез, — говорит девушка и улыбается.

— Я рад за вас, — улыбаюсь я в ответ, — через неделю вы придете снова. Мы должны убедиться, что проблема не вернется. И, надеюсь, вы помните, что должны похудеть еще хотя бы на десять килограммов?

— Да. Я постараюсь. Спасибо.

Девушка прощается и уходит.

Я задумчиво смотрю в окно. Всё, как в песне — тополиный пух вяло летает в воздухе, жара уже третий день заставляет людей прятаться в тень, вторая половина июня принесла в город изнуряющий зной и духоту.

Только что я смог заглянуть так далеко в будущее, как еще никогда не заглядывал. Резкий переход от лечебного процесса к пророческим видениям заставил меня на пару секунд потерять связь с реальностью, словно я перешагнул через невидимую границу, разделяющую миры.

Далеко в небе самолет оставляет белый след. Несколько небольших облачков создают фигуру дракона, пожирающего солнце. В соседнем доме на балконе пятого этажа стоит мужик в трусах и курит. Простые события ежедневной жизни, когда за минутой следует следующая минута.

Время, это необъяснимое в своей неизменной последовательности движение, показало мне события будущей жизни отдельного человека. И я не уверен, что это знание мне в радость.

Мария Давидовна стояла перед палатой интенсивной терапии и не решалась войти. Точнее, она боялась войти. Пока Вилентьев после операции находился в реанимационном отделении, у неё была причина для того, чтобы не приходить. Но теперь уже не отвертишься, — в ПИТ можно прийти, соблюдая определенные правила. Собственно, она не совсем понимала причину своего страха — человек после ножевого ранения и большой кровопотери находится в коматозном состоянии на искусственной вентиляции легких, он ничего не видит и не слышит. Чего его бояться?

Может быть, она боится себя? Как она среагирует на то, что увидят её глаза?

Мария Давидовна вспомнила, как узнала о ранении Вилентьева. Позвонил сотрудник Следственного управления, который знал, что они работали вместе по делу Парашистая, и спросил, не встречалась ли они накануне. А потом он сказал, что рядом с бывшим домом доктора Ахтина на майора Вилентьева совершено нападение, он серьезно ранен и находится в больнице.

Да, она вспомнила, что сначала подумала, что это Вилентьев столкнулся с Парашистаем и тот ранил его ножом. Она испугалась за Ахтина, а не за майора. И именно эта первая реакция сознания заставляла её стоять перед дверью в палату интенсивной терапии в нерешительности. И еще чувство вины, — она была недостаточно откровенна с Иваном Викторовичем.

— Здравствуйте, Мария Давидовна. Пришли посетить больного?

Услышав знакомый голос, она повернулась. К палате подошел хирург, который оперировал Вилентьева, и с которым она общалась по телефону после операции. Кажется, его зовут Кирилл Сергеевич.

— Как он? — спросила она, показав глазами на дверь палаты.

— Как я вам и говорил, ранение в печень и большая кровопотеря. Мозг долго находился без кислорода. Сами знаете, чем это грозит.

— Да, — кивнула Мария Давидовна, — если кора головного мозга погибла, то для него всё закончилось.

Хирург открыл дверь палаты и вошел. Она шагнула за ним так, словно прыгнула в омут, решительно и бесповоротно.

В облицованной белой плиткой палате стояла функциональная кровать, на которой лежал Вилентьев. Тело прикрыто простыней до груди. Изо рта торчит интубационная трубка. Равномерно шумит аппарат искусственной вентиляции легких. На прикроватном мониторе отражается сердечный ритм.

Кирилл Сергеевич подошел к телу, задумчиво посмотрел на него и сказал:

— С моей стороны проблем нет. Послезавтра сниму швы и всё. Потом переведем его в неврологию. А там уж как Боженька его любит, хотя, даже если выкарабкается, то уже никогда не станет полноценным человеком.

— Не думаю, что его любит Бог, — тихо сказала Мария Давидовна.

— Что? — переспросил хирург.

— Я говорю, дай-то Бог.

— Да, конечно, может ему повезет. Ладно, я пойду.

Кирилл Сергеевич улыбнулся и ушел.

Мария Давидовна стояла у кровати, смотрела на лицо Вилентьева и пыталась понять себя. Испытывала ли она жалость по отношении к этому человеку? Хотел ли она, чтобы Вилентьев выкарабкался?

Должна бы, как обычный человек, сострадающий беде другого человека.

Или это облегчение от того, что этот человек больше не будет преследовать Ахтина? И это ставит её перед осознанием того, что она в своей жизни всё перевернула с ног на голову. Она, Мария Давидовна Гринберг, разумная женщина, врач, ставит свободу маньяка-убийцы выше, чем жизнь следователя, наделенного обществом правом ловить и наказывать преступников.

И еще вопрос, который не давал ей покоя. Кто нанес удар ножом Вилентьеву? Неужели Парашистай? Это самый логичный ответ. Ахтин пришел к своей бывшей квартире, Вилентьев увидел его и попытался арестовать. В схватке Парашистай оказался сильнее. Всё просто.

И всё так сложно.

Мария Давидовна вздохнула. И подумала о своем больном сознании, в котором поселился монстр.

Приняв очередного пациента, я смотрю на часы и спрашиваю:

— Марина, что там у нас по записи?

— Это был последний, — отвечает Марина.

— Отлично. Я сейчас пойду в женскую консультацию на консилиум. Как раз успеваю.

Дописав амбулаторную карту, я беру личную печать врача и ухожу. Женская консультация на первом этаже поликлиники. Здороваясь с сотрудниками, я спускаюсь по лестнице и иду к нужному кабинету. Ирина Ногина сидит на стуле у кабинета.

— Мне сказали, что меня позовут, — говорит она, увидев меня.

Всё уже в сборе — начмед Бусиков, заведующая женской консультации Эвелина Аркадьевна, и лечащий доктор Анастасия Александровна. Поздоровавшись, я сажусь за стол рядом с доктором.

— Давайте начнем консилиум, — говорит начмед, и, заметив, что лечащий доктор хочет встать, машет рукой, — сидите, сидите, Анастасия Александровна, мы тут все свои.

Я слушаю доктора, которая рассказывает анамнез и историю болезни Ирины Ногиной. Я вижу пальцы доктора, которые сжимают листы бумаги. Голос спокойный и даже равнодушный, но я чувствую нотки беспокойства. Она взволнована, но не из-за этого собрания. Что-то другое, и мне становится интересно.

— Ну, что скажете? — начмед смотрит на меня после того, как доктор заканчивает говорить. — Давайте начнем с вас, Михаил Борисович. Патология у женщины самая что ни на есть терапевтическая — врожденный порок сердца, вам и начинать.

Кивнув, я говорю:

— Да, у женщины корригированный врожденный порок сердца — дефект межпредсердной перегородки и стеноз легочной артерии. Сейчас она компенсирована, и я думаю, что она сможет выносить и родить ребенка. Конечно, если мы с вами будем следить за течением беременности, и своевременно помогать.

— Михаил Борисович, — возмущенно взмахивает руками Эвелина Аркадьевна, — что вы такое говорите! У неё сердце в тридцать недель не выдержит! Мне в отделении только материнской смертности не хватало!

— Сердце у неё выдержит до тридцати шести недель, — спокойно говорю я, — а потом ей сделают плановое кесарево сечение в перинатальном центре и всё закончится благополучно.

— Да откуда вы такое взяли?! С чего это вдруг! — говорит Эвелина Аркадьевна громко.

— Повторяю, она сейчас хорошо компенсирована. Если внимательно за ней смотреть и проводить профилактическое лечение в условиях стационара, то Ирина Ногина выносит и родит.

Мой голос уверен и невозмутим.

Бусиков кивает и смотрит на лечащего доктора.

— А вы что думаете, Анастасия Александровна?

Доктор молчит, словно сомневается в том, что хочет сказать. И потом говорит:

— Мне кажется, надо дать ей шанс. Михаил Борисович прав, сейчас её организм справляется с нагрузкой. После операции прошло пятнадцать лет, организм приспособился и я думаю, у неё должно получиться.

— Анастасия Александровна, — голос заведующей угрожающе звенит, — не далее как неделю назад вы пели совсем другую песню. С чего вдруг такой резкий поворот?

Доктор, пожав плечами, ничего не отвечает. Я чувствую локтем её локоть.

И знаю, почему она так ведет себя.

— Итак, — подводит итог Бусиков, — судя по всему, два — один в пользу пациентки. Учитывая, что нет абсолютных противопоказаний для вынашивания беременности, и специалист говорит, что нет ничего страшного, я, пожалуй, присоединюсь к большинству.

Эвелина Аркадьевна, откинувшись на спинку стула, категорично говорит:

— Даю сто процентов, что она умрет. Поэтому требую зафиксировать в протоколе консилиума, что лично я — против того, чтобы разрешить вынашивание беременности.

— А вы, Михаил Борисович, — заинтересованно спрашивает Бусиков, — сколько дадите процентов, что женщина выживет?

— Сто, — мой ответ лаконичен.

— А вы, Анастасия Александровна?

После минутного молчания доктор тихо отвечает:

— Пятьдесят процентов.

— Однако и так получается, сто пятьдесят против ста, — резюмирует Бусиков. Похоже, это складывание цифр доставляет удовольствие начмеду. И ему совершенно не интересно, что будет с пациенткой.

— Протокол принесете мне на подпись, — распоряжается он и уходит.

Я договариваюсь с доктором о том, что буду постоянно консультировать пациентку, и ухожу. Поднимаясь по лестнице, я думаю, что люди так часто обманывают себя, полагая, что этот мир создан для них. Тени наивно полагают, что их решения могут что-то изменить.

Молодая женщина зажмурилась, напряглась всем телом и замерла на вдохе. Пальцы рук, которыми она вцепилась в кресло, побелели. Губы сжались, как тонкая струна.

— Я еще ничего не делаю, расслабься, девочка, и не мешай мне, — сказала Анастасия Александровна равнодушно и продолжила своё дело. Подтянув матку, ввела маточный зонд. Семь сантиметров. Освободив внутриматочную спираль от упаковки, подготовила её к введению в полость матки.

— Сейчас будет немного неприятно. Вот, так. И всё.

Стянув перчатки с рук, она пошла к раковине и помыла руки. Затем вернулась за стол и продолжила писать в амбулаторной карте.

Марина Веткина. Еще нет шестнадцати лет. Месяц назад сделала прерывание беременности в позднем сроке по социальным показаниям. Девочка, которая, несмотря на свой возраст, уже научилась раздвигать ноги, совершенно не задумываясь о последствиях, и которую, благодаря возрасту, без проблем избавили от ненужного ребенка. И куда смотрит мать, тот единственный человек, который всегда должен быть рядом со своим ребенком?

— Сядь, — сказала Анастасия Александровна, кивнув головой на стул, и продолжила, — попробуй хотя бы эту неделю половой жизнью не жить. И начнешь прямо сегодня пить вот эти таблетки.

Придвинув по поверхности стола упаковку метронидазола, она посмотрела в глаза девушки и вздохнула. Полное отсутствие интеллекта в глубине детских глаз. Тупое равнодушие и уверенность в том, что все взрослые вокруг хотят ей зла.

— Иди, придешь через неделю на осмотр.

Люди так часто обманывают себя, глядя с надеждой в глаза людей и думая, что они слышат нас. Говорим правильные слова, объясняем необходимость тех или иных действий, даем нужные советы. Анастасия была уверена, что девочка уже сегодня нарушит все рекомендации.

И — ей было всё равно.

С такими пациентками главное всё правильно и красиво оформить: подробно и обстоятельно написать в амбулаторной карте, взять информированное согласие на введение внутриматочной спирали, дать бесплатные препараты, и — забыть. Сразу и бесповоротно. А иначе твоё сознание сожрет тебя.

Потому что она не её мать и ничего не может изменить.

— Можно войти?

Анастасия подняла голову от амбулаторной карты и посмотрела на женщину, заглядывающую в кабинет.

— Отчего же нет, попробуйте, — сказала она меланхолично. Близился конец рабочего дня. Она устала от бесконечной вереницы лиц, от разговоров и от необходимости решать чужие проблемы. Кто бы ей помог, кто бы подсказал, как сделать правильно. Хотя, что есть «правильно»? Наверное, правильно — это в соответствии с христианскими заповедями, которые уже давно и прочно занимают свои места в хромосомах человека.

Но — не убий, одна из самых нарушаемых заповедей. И всегда можно найти оправдание убийству, словно, найдя объяснение самому себе и окружающим, можно спокойно забыть о том, кто не нужен в данный момент. Нерожденный ребенок жив, уже бьется сердце, но, — заочно предан и не допущен в эту жизнь.

Иногда кажется, что работа акушера-гинеколога сродни труду священнослужителя, раздающего индульгенции. Она должна выслушать, понять и помочь принять решение. Не судить, если оно неправильное и противоестественное, и порадоваться вместе с пациенткой, если женщина пришла с желанной беременностью.

Да, конечно, понимаю, что нет крыши над головой, и на работе денег мало платят. Вот и уволить с работы могут в любой момент, как тогда жить.

Еще только на третьем курсе, вся учеба впереди и сейчас бросить её ну никак нельзя. Да, согласна, что потерять пару лет сейчас невозможно. Если сейчас институт не закончить то, вряд ли, когда-нибудь это произойдет.

Муж категорически запретил — что же, это объективная причина. Время сейчас такое. Кризис, непогашенный кредит, сами недоедаем, и детей не сможем прокормить.

Люди так часто обманывают себя, рассказывая своему сознанию оправдательные сказки, заставляя его заснуть сладким сном. Поют песни, в которые постепенно сами начинают верить, и — прости, но не сейчас, еще не время, вот, может, через пару-тройку лет. И обманутое сознание принимает доводы разума, заставляя замолчать инстинкт.

— Что беспокоит? — спросила Анастасия, глядя на медицинский полис.

Анна Сергеевна Белявских, двадцать два года, полис выдан на неработающее население.

— Меня ничего не беспокоит. Вот только месячные вовремя не пришли и тест на беременность положительный.

Анастасия, глядя на неё, задала следующий вопрос:

— Вам беременность нужна?

— Да.

Она улыбается. Женщина спокойна. Движения замедленны. В глазах счастливый блеск будущего материнства.

— Судя по полису, вы, Анна Сергеевна, сейчас не работаете?

Она кивнула.

— Наверное, муж хорошо зарабатывает и прокормит вас с малышом? — спросила врач, пытаясь понять пациентку. У женщины довольное лицо, даже можно сказать — счастливо-непробиваемое лицо.

— Муж против этого ребенка, — ответила Анна, пожав плечами, — ну, да ничего, принесу девочку из роддома, он обрадуется, и мы будем жить счастливо.

Улыбка Анны Сергеевны становится еще шире, словно она не понимает идиотизма своих слов.

— У вас сейчас есть где жить? Может, своя квартира?

— Нет, мы снимаем квартиру в малосемейном общежитии. Тесно, конечно, ну, да, в тесноте, да не в обиде. Главное, что у меня будет дочка, а остальное — приложится.

Анастасия хочет ударить её. У неё сейчас нет других мыслей и желаний. В правой руке зуд — вот бы врезать со всего маху по этому дебильно-счастливому лицу! Глубоко вздохнув и медленно выдохнув, она, тихим голосом и раздельно выговаривая слова, задала очередной вопрос:

— Муж против этой беременности, своей крыши над головой нет, и работы нет, — вы хоть понимаете, что сейчас говорите?

— Доктор, — она вдруг приблизилась ко мне, прижавшись грудью к краю стола, — вы знаете, как я сегодня утром была рада. Смотрю на тест. А там две полоски. И я разрыдалась, как дура. Стою в туалете над унитазом и навзрыд плачу, словно на этой бумажной полоске что-то ужасное нарисовано.

Она засмеялась. В глазах женщины набухли слезы. Пальцы сжались в кулаки.

— Ладно, раздевайтесь за ширмой, — Анастасия показала рукой на гинекологическое кресло за ширмой, старательно отворачиваясь от пациентки, — давайте убедимся в том, что беременность есть, и тест не ошибся.

Стандартный осмотр. Матка мягкая, увеличена до шести недель беременности. Всё так, как должно быть.

Анна Сергеевна, лежа в гинекологическом кресле, говорит:

— Девочка. Я знаю, что там девочка. Я уже начала говорить с ней. Ну, после того, как мужу утром сказала, а он накричал на нас. Так и сказала доченьке — Сашенька, дорогая, наш папа в душе добрый, просто всё это очень неожиданно для него. Он нас любит, он просто запаниковал от неожиданности. Потом привыкнет к мысли, что ты есть и обрадуется, так же как и я. Кстати, я сказала вам, что назову девочку Сашей?

Кивнув, Анастасия сказала, что можно вставать и одеваться.

Люди так часто обманывают себя, позволяя эмоциям брать верх над рассудком. Наивно верят в то, что сами себе придумывают. Строят воздушные замки. Возводят чертоги из пустых надежд и розово-объемных иллюзий.

Анна Сергеевна, получив рекомендации и время следующей явки, ушла, унося своё счастье. Анастасия, глянув на часы, поняла, что рабочий день закончился.

Медленно расстегивая белый халат, она словно снимала защитный слой врачебной отстраненности. Именно сейчас так хочется заплакать, потому что она по-прежнему не уверена в своем решении. У неё есть выбор, и так сложно сделать его. Легко решать за других людей, давая те или иные рекомендации. Легко советовать, как поступить. Почему же эти советы не помогают? Почему же ей самой так трудно сделать единственно правильный поступок?

Люди так часто обманывают себя, пытаясь погасить пламя эмоций, используя доводы рассудка, как единственно верные и правильные. Раскладывают всё «за» и «против» на весах и ждут, какое решение они выдадут. Что перевесит? И боятся узнать результат, уже подсознательно зная ответ.

Когда она вышла на крыльцо поликлиники, он уже был там. Стоял чуть в стороне, ближе к ограде больницы. Анастасия сделала вид, что не заметила его и пошла к автобусной остановке. Она предполагала, что увидит его, но полной уверенности не было. И то, что он пришел, говорило о многом. Но — решать всё равно ей.

— Добрый вечер, Настя.

Он догнал и пошел рядом.

Она, механически ответив на приветствие, словно идущий рядом мужчина всего лишь случайный знакомый, продолжила свой путь.

— Я подумал и понял, что не прав, — сказал он, суетливо жестикулируя руками, — послушай, я бы хотел, чтобы ты забыла о том, что я сказал утром. Понимаешь, я просто испугался. Ты так неожиданно сообщила о ребенке, что я растерялся. Ну, и наговорил всяких глупостей.

— Поздно.

— Что поздно? — спросил он. В голосе искреннее удивление. Он сейчас весь в себе — в мыслях об отцовстве и в решимости сделать всё правильно. Он тоже построил в своем сознании воздушное сооружение — гигантский замок, в котором появилось место и для них с ребенком.

— Помнишь, я тебе рассказывала о медикаментозном аборте? Ну, принимаешь таблетки и, фьють, всё вылетело? — сказала Анастасия, остановившись и повернувшись к нему лицом. Увидев, как он кивнул головой, она добавила:

— Так вот, уже поздно, потому что сегодня я выпила эти таблетки, и пути обратно нет. Неважно, что ты сейчас думаешь, неважно, что ты сейчас говоришь, для меня важно то, что ты сказал утром. Время нельзя вернуть назад. И, вообще, я не хочу видеть тебя рядом с собой, потому что ты предал не только меня, но и нашего не рожденного ребенка. Надеюсь, это понятно.

Он снова кивнул, и теперь это движение выглядело таким обреченным, что Анастасии стало его жалко. Но — ненадолго. Она повернулась и пошла дальше. Ей совсем не хотелось, чтобы он догнал, и, слава Богу, этого не произошло.

Она стояла на автобусной остановке и смотрела на проезжающие мимо автомобили. И думала о таблетках, которые лежали в ящике рабочего стола. Завтра она даст их пациентке, которая уже заплатила деньги за медикаментозный аборт, и избавится от соблазна.

Люди так часто обманывают себя, глядя в будущее сквозь розовые очки. Верят, что всё сложится прекрасно, что этот мир создан для счастья и что оно обязательно придет. И, может быть, благодаря этому самообману, жизнь на планете неизменно продолжается.

В больничном коридоре никого нет. Пациенты в своих палатах, врачи доделывают свои дела и собираются домой. Мария Давидовна села на один из стульев у палаты интенсивной терапии и задумалась. Идти домой не хотелось. Находится в палате у Вилентьева тем более. Странное состояние, — вроде рабочий день позади и впереди выходные дни, а заняться нечем. За окном лето, но жара последних дней уже надоела. В мыслях пустота, хотя так хочется с кем-нибудь поговорить о наболевшем. Услышав шаги, Мария Давидовна, повернулась. По коридору шла полная женщина с грустным лицом. Подойдя к двери палаты, где лежал Вилентьев, женщина остановилась и подозрительно посмотрела.

— Здравствуйте, — сказала Мария Давидовна, подумав о том, что, наверное, это жена майора.

Женщина кивнула и, зло прищурившись, спросила:

— А вы кто?

— Меня зовут Мария Давидовна. Я врач-психотерапевт, и я помогала вашему мужу в расследовании преступлений.

— И как часто ты помогала?

Мария Давидовна легко уловила ревнивые нотки в голосе и улыбнулась. Неужели Вилентьев давал ей повод для ревности? Майора, похоже, интересовал только Парашистай, во всяком случае, последние пару лет. Хотя, порой она чувствовала, что Вилентьев смотрит на неё не только, как на специалиста, но и как на женщину.

— В позапрошлом и прошлом году, когда ваш муж ловил маньяка-убийцу. Извините, не знаю, как вас зовут.

— Антонина Ивановна.

— Не знаю, что вы думаете, Антонина Ивановна, но ваш муж очень хороший следователь, — сказала Мария Давидовна, покривив душой и понимая, что истинные её мысли никому не нужны, — и работать с ним было комфортно. Я пыталась нарисовать психологический портрет убийцы, а он всегда внимательно прислушивался к моему мнению.

Антонина Ивановна села рядом и, хмуро глядя перед собой, сказала:

— Последние два года он только ночевал дома и практически не замечал меня. Я думала, что у него другая женщина. Я переживала, я ненавидела всё вокруг, я проклинала всех женщин мира, мне казалось, что в нашей совместной жизни больше ничего не будет. И тут вдруг несколько дней назад всё наладилось, — он пришел с работы и, вместо того, чтобы пойти на кухню к столу, любил меня, как в старые добрые времена. Так странно, — она посмотрела на Марию Давидовна, — что же такого произошло в его жизни, что он вдруг вспомнил обо мне?

— Он любит только вас, — сказала Мария Давидовна.

— Откуда такая уверенность?

— Он мне рассказывал, и всегда говорил с такой любовью в голосе, что я невольно завидовала вам, — не моргнув глазом, соврала доктор Гринберг.

Антонина Ивановна похлопала глазами, открыла рот, словно хотела что-то спросить, и промолчала. Встав со стула, она ушла в палату.

Мария Давидовна вздохнула, подумав, что лучше чуть соврать, чем лишить человека веры в любимого человека. Она не знала, чем Вилентьев занимался в свободное время, — вполне, возможно, что у него был свой скелет в шкафу, но так ли это важно сейчас. Майор в коме, а у его жены должна хотя бы остаться вера в благополучное возвращение мужа с того света.

Антонина Ивановна вышла из палаты и снова села на стул. Она подняла глаза на собеседницу и сказала:

— Он там лежит тихий такой, спокойный. Мне даже кажется, что он просто спит. Я хочу поговорить с ним, но боюсь.

— Чего вы боитесь?

— Боюсь, что начну рассказывать правду.

Мария Давидовна промолчала, понимая, что женщина сейчас сама всё расскажет. Так оно и вышло. Антонина Ивановна сглотнула слюну, вздохнула и стала говорить:

— Я ему изменяю. Уже почти два года. Сначала вроде я это назло ему делала, — не замечаешь меня, вот и получи. Сосед у нас этажом выше, вдовец, стал оказывать мне знаки внимания, ну, я, хоть и не сразу, но ответила на них. Я раньше стройнее была, — Антонина Ивановна похлопала себя по животу, — но, наверное, от переживаний стала больше кушать, пополнела, вот сосед на меня и запал. С худыми женщинами у него ничего не получается. Так он говорит.

Антонина Ивановна помолчала, словно собираясь с мыслями, и продолжила:

— Вот, значит, после того, как Ваня четыре месяца не подходил ко мне, я назло ему и ответила соседу взаимностью. Ваня на работу, а я к этому кобелю на верхний этаж. И вроде понимаю, что делаю нехорошо, не правильно, но когда вечером вижу равнодушный взгляд мужа, то так обидно становится. А потом в привычку вошло. Два-три раза в неделю к соседу хожу, и ничего — ни угрызений совести, ни дурных мыслей. И вроде желанной женщиной себя чувствую. И когда вот так всё устаканилось, вдруг однажды Ваня приходит домой и так страстно и нежно меня любит, что у меня всё перевернулось в душе. Я ведь тоже его люблю!

Антонина Ивановна заплакала. Слезы текли по жирной пористой коже, в глазах застыла тоска, руки судорожно сжимали запястья.

Мария Давидовна обняла женщину за плечи и подумала о своей любви.

В её жизни тоже были моменты, когда в глазах любимого мужчины она видела так много, что счастье казалось таким близким и реальным. Но эти моменты, словно миражи в пустыне, растворились в жарком мареве города, оставив после себя грусть и разочарование.

Пустые надежды и слезы на щеках.

Одиночество — это проклятье, которое и врагу не пожелаешь. Так думают тени, и ищут свою половинку. Постоянно и неустанно. Общество с подозрением воспринимает человека, живущего в одиночестве и не делающего попыток сближения с другим человеком. Если ты сторонишься других людей, если ты, как сыч, сидишь дома и отказываешься быть как все, — ты или психически болен, или маньяк, или гений. Впрочем, всё это однотипные понятия.

Я сижу за столом. Передо мной чистый лист бумаги и карандаш. Наверное, я хочу рисовать. Богиня сидит в дальнем углу, молчит и смотрит на меня. Наверное, она хочет знать, кого я начну рисовать.

Визуализация образов — зачем мне это? Это виртуальное жертвоприношение или я просто переношу на лист бумаги своё сознание? Я пытаюсь вспомнить, когда я в первый раз взял карандаш в руки и стал изображать людей (а потом и тени, которых приносил в жертву Богине). Наверное, это началось после её ухода. А, может, и раньше. Я не могу точно вспомнить. Да и не так уж это важно. Сейчас я не могу не рисовать.

Из газет я узнал о том, что майор Вилентьев тяжело ранен. Именно он был там, рядом с моим домом, где в кладовке находится склеп Богини. Семен Александров был тем, кто нанес ему удар ножом. Я вспоминаю свои слова, сказанные два года назад в тюремной больнице:

— Твой страх сожрет тебя, и умрешь ты так же, как жил.

Я ошибся. Я думал, что он умрет, как кролик, но он бросился на врага, как лев. Впрочем, я не ошибся в главном — ножевое ранение стало причиной того, что Вилентьев сейчас в коме. Наверное, это для меня хорошо. Я знал, что майор, не смотря ни на что, продолжал меня искать. И это враг в своей яростной неутомимости рано или поздно нашел бы меня.

Теперь у меня есть время.

И теперь я могу прийти к Марии Давидовне Гринберг.

Я беру карандаш и начинаю рисовать. Быстрые движения грифеля по бумаге. Приятные черты лица, грусть в глазах. Образ Марии в моей памяти не потускнел. Именно её я рисую, и Богиня видит это. И она ничуть этому не удивлена.

— Зачем? — задает она простой вопрос.

— Не знаю.

Последние штрихи и, подняв лист бумаги, я смотрю на портрет. Мария на нем, как живая.

— Пока не знаю, — снова повторяю я, — но у меня есть твердое убеждение, что я ей нужен ничуть не меньше, чем мне она.

— Ты её любишь?

Богиня настойчива. Она хочет знать то, о чем я даже не думал. Пока не думал.

— Нет, — я улыбаюсь, — я просто ей доверяю. Я ведь могу кому-нибудь доверять?! Я помню, что мне доставляло удовольствие общение с ней. Мне было приятно, когда она была рядом. И она единственная из людей, кто знает мою тайну. Она знает, где находится твоё тело, и пока не предала меня.

— Может, это все-таки любовь?

— Нет.

— Но ты рискнул своей свободой и пришел на помощь, когда узнал, что ей грозит опасность.

— Я врач, я должен помогать людям.

Богиня рассмеялась — открыто и доброжелательно. Она права, это смешная отговорка. Почему же тогда я спас её от ножа убийцы?

— Уже признайся себе, что ты к ней неравнодушен.

— Я просто решил использовать её, как источник информации. Однажды она предупредила меня о грозящей опасности, думаю, и теперь она скажет о том, откуда дует ветер. Она знает, где лежат все улики против Парашистая, но твоё тело и канопы с жертвенными органами находятся там, где им положено находится.

Помолчав, я продолжаю:

— Семена Александрова скоро найдут и на меня снова начнут активно искать.

Богиня недоверчиво покачала головой и отвернулась.

Я смотрю на рисунок и думаю.

Одиночество — это счастье, которое никогда не пожелаешь врагу. Потому что тогда враг станет сильнее тебя. И твоё поражение станет неизбежным. Если я приду к ней, одиночество, моё преимущество, больше уже не будет со мной. Я буду уязвим, и рано или поздно враг настигнет меня.

Мария Давидовна шла по коридорам Следственного управления в поисках нужного кабинета. Её вызвал следователь, который вел дело Вилентьева. Ничего удивительного, она работала с Иваном Викторовичем и ожидала этого. Увидев нужную цифру на двери, она постучала и, услышав приглашающий возглас, вошла.

— Здравствуйте, — сказала она высокому широкоплечему мужчине в сером костюме, — я, доктор Гринберг, вы мне сегодня звонили.

— Капитан Ильюшенков Владимир Владимирович, — представился следователь и протянул руку, — можно, просто Владимир Владимирович.

Голубые глаза. Короткие светлые волосы. Ямочки на щеках. Крепкое пожатие. На пальце правой руки кольцо. Красивый мужчина, и конечно, уже окольцован.

— Что вы так на меня смотрите?

— Это профессиональное, я психиатр и всегда смотрю на людей, — не моргнув глазом, соврала Мария Давидовна, — довольно часто я могу увидеть то, что человек мне никогда не скажет. И это поможет мне поставить диагноз.

— И что вы увидели во мне? — заинтересованно спросил капитан.

— Ну, вы же не у меня на приеме и мне не надо ставить вам диагноз, — улыбнулась доктор, — давайте лучше перейдем к делу.

Капитан кивнул и предложил сесть.

— Я, собственно, вас пригласил, чтобы больше узнать о Парашистае. Я знаю, что вы активно участвовали в расследовании его убийств. Да, в документах всё есть, но мне бы хотелось, что называется, из первых рук узнать.

— Да, конечно, рада помочь, — кивнула Мария Давидовна, и продолжила, — а что, есть подозрение, что это Парашистай напал на майора Вилентьева?

Капитан пожал плечами.

— Вроде, нет. Так что вы можете рассказать про Парашистая.

Мария Давидовна вздохнула, подумала о том, что она может и что не может рассказать о докторе Ахтине и стала говорить:

— Ахтин Михаил Борисович, работал врачом-терапевтом в областной клинической больнице. Умный, осторожный и замкнутый человек. Скорее всего, у него стертая форма шизофрении, но у меня не было времени поставить ему четкий диагноз, поэтому я могу только предполагать. Он начал убивать в две тысячи четвертом году, но мы поняли, что имеем дело с маньяком-убийцей только в две тысячи шестом году. Жертвы, как правило, ВИЧ-инфицированные наркоманы. У нас нет, и не было доказательств, но, я думаю, мотивация убийств — жертвоприношение. Парашистай — так, кстати, называли в Древнем Египте тех людей, которые готовили мертвое тело к загробной жизни — где-то хранил тело дорогого ему человека и именно этой мумии приносил жертвы. Ритуал у Парашистая прост — убить, выдавить глаза, разрезать тело и извлечь внутренние органы. Но так было не всегда. Я думаю, что главное ритуальное действие — это выдавливание глазных яблок, остальное необязательный элемент. Из дела вы знаете, что в две тысячи седьмом году Ахтина поймали. Но через несколько месяцев он смог бежать из больницы и исчез.

— Да, я в курсе, — кивнул капитан. Он очень внимательно слушал и не сделал ни одной попытки перебить.

— В две тысячи восьмом Парашистай возник снова. Он спас мне жизнь, когда убийца-подражатель, которого мы называли Киноцефал, напал на меня. Почему Парашистай спас меня, я не знаю. Вилентьев считал, что между нами есть какая-то связь, и не верил, что это спасение случайно. Может, просто, я была добра к нему и пыталась его понять, когда он раненный лежал в тюремной больнице? — Мария Давидовна грустно улыбнулась.

— И, я так понимаю, Парашистай в этом году тоже совершил ритуальное убийство? Анжелика Мясникова?

— Да, слепая на один глаз алкоголичка. Он выдавил у неё только зрячий глаз, а слепой оставил. И этим убийством он задал нам с Вилентьевым новую задачку. У нас создалось впечатление, что Парашистай хотел помочь девочке.

— Дочь Мясниковой, которую сажали в кладовку, чтобы не мешала?

— Да, мы съездили в детский дом и поговорили с девочкой. Она твердо уверена, что мать убил Дед Мороз, которого она попросила об этом в Новый Год. В ночь убийства она, как обычно, сидела в кладовке и не спала. Она слышала тихие шаги, как будто человек был в валенках. Он остановился перед дверью кладовки на некоторое время.

Капитан кивнул:

— Наш эксперт нашел четкие отпечатки Ахтина, словно он опирался на дверь кладовки.

Мария Давидовна глубоко вздохнула носом и медленно выдохнула. Где-то глубоко внутри ей захотелось закричать изо всех сил.

— И вот еще что, Мария Давидовна, — сказал капитан, — посмотрите, пожалуйста, на эту фотографию.

Он подтолкнул фотографию по столу и Мария Давидовна, опустив глаза, посмотрела на изображение. Мужское тело, кровь на шее, закрытые глаза, худое лицо, короткие волосы. Разбитые очки, лежащие рядом с головой. Что-то неуловимо знакомое, мелкие нюансы, которые заставляют подумать о невозможном.

— А есть еще фотографии этого человека, лучше, когда он был жив?

— Да, вот фото из его личного дела. Он работал программистом в одной солидной организации.

Мария Давидовна посмотрела на другое фото и подозрение усилилось.

— Какой у него рост?

Капитан заглянул в папку и сказал:

— Сто восемьдесят два сантиметра.

— Он на Ахтина похож, — теперь уже уверенно сказала Мария Давидовна, — вблизи, конечно, сразу понятно, что это не Ахтин, но в сумерках очень легко спутать.

— И еще одна мелочь, — сказал Владимир Владимирович, — нападение и убийство совершено во дворе дома, где когда-то жил Парашистай. И вот теперь я хочу узнать ваше мнение, как вы думаете, что там случилось?

Мария Давидовна, задумчиво глядя в окно, где ветер медленно шевелил ветками березы, неторопливо ответила на вопрос:

— Не знаю, зачем Вилентьев приехал туда вечером, но, возможно, увидев человека, похожего на Парашистая, он попытался задержать его. Я не думаю, что это Вилентьев нанес удар ножом этому человеку. Там был кто-то третий.

— Парашистай?

— Не знаю, — покачала головой Мария Давидовна.

Я рано прихожу на работу. Мне так лучше, — бессонница гонит меня из комнаты в общежитии. Мысли заставляют искать возможность отвлечься. И общение с пациентами иногда лучшее средство переключится. Накинув белый халат, я подхожу к окну — утреннее солнце пока еще не жарит, березы после короткого ночного дождя выглядят свежими, воробьи прыгают с ветки на ветку и весело чирикают. В природе всё идет своим чередом, и моя жизнь кажется ярким белым пятном на искаженной чужеродной морде общественного бытия. Обреченная цивилизация выбивается из сил, пытаясь сохранить самое себя. Стадо мечется по бескрайнему полю, которое называется планета Земля. Рано или поздно планета отторгнет агонирующую плоть, похоронив миллиарды особей, которые гордо называют себя Человеком.

— Здравствуйте, Михаил Борисович, — здоровается Марина, — вы уже здесь?

Ответив на приветствие, я сажусь за стол. Рабочий день начинается. Я — врач, и мое дело — врачевание.

Первый пациент, Антон Кораблев, мужчина сорока трех лет, выписанный из стационара с грозным диагнозом. Инфаркт миокарда. Он почти умер, когда четыре недели назад сильная боль в груди заставила его внезапно остановиться и упасть в траву на краю тротуара. Он помнил, как смотрел на проходящих мимо людей, хотел позвать на помощь, но не мог произнести ни одного слова. Он не мог пошевелиться, — боль в левой половине тела сковала его лучше любых оков. Он просто медленно умирал, и прекрасно понимал это. Страшное осознание неминуемой смерти и равнодушие людей, проходящих мимо — вот что навсегда отпечаталось в его памяти. И это отпечаток заставлял его ненавидеть всех и вся.

Антон сидит на стуле и постоянно прислушивается к себе, словно ждет, что боль в сердце отпустила его ненадолго. Я спокойно считаю пульс, слушаю сердечный ритм фонендоскопом, Марина измеряет артериальное давление. Я чувствую ненависть к людям, которая бурлит в пациенте. Он помнит только равнодушие врачей в стационаре, а не то, что они подняли его на ноги. Антон видит в каждом человеке одного из тех людей, которые проходили мимо, когда он умирал.

И он по-прежнему завидует всем.

В детстве Антон завидовал другим детям даже тогда, когда он имел лучшие игрушки. Он всё равно считал, что старый плюшевый мишка у соседской девчонки лучше, чем его новый самосвал.

В юности он лютой завистью завидовал единственному другу, потому что у парня были богатые родители, и он ни в чем не нуждался. А когда Антон понял, что девушка, которая ему нравится, предпочитает друга, то он в бессильной злобе забил палкой бродячую кошку.

Окончив технический институт, Антон пришел работать инженером на завод. И сразу стал завидовать коллегам-инженерам, — он был уверен, что их заработная плата в разы отличается от его получки. Он пил с ними пиво, и завидовал. Он вместе со всеми болел за одну футбольную команду, и вечером, стиснув зубы, думал о коварстве окружающих людей. Он улыбался молодой незамужней сотруднице и ненавидел её за то, что она не отвечает ему взаимностью.

Антон Кораблев может прожить еще несколько лет, но зависть все также будет грызть его изнутри. На работу он уже не вернется, — ему надо оформлять инвалидность. И завидовать он будет соседям по двору, актерам в телесериалах и в ток-шоу.

Я думаю о том, что хочу избавить его от этого.

— Какие таблетки сейчас принимаете? — спрашиваю я.

— Какие назначены, те и принимаю, — недовольным голосом отвечает Антон, — в выписке всё написано.

Кивнув, я переписываю из выписки в амбулаторную карту препарата. Если пациент не хочет, чтобы я что-то посоветовал ему, то я не буду проявлять инициативу. Во всяком случае, не с этим пациентом. Таблетки ему не помогут, пока зависть и ненависть гложет его изнутри.

— Вы курите?

— Нет.

Антон Кораблев врет. Он курит с двадцати лет. Когда лежал в стационаре, он за двадцать дней не выкурил не одной сигареты, и об этих днях он вспоминает с ужасом. Сейчас он выкуривает по десять сигарет в день, и он прекрасно знает, что этого ему делать нельзя.

Антон Кораблев уходит, и я улыбаюсь следующей пациентке. Динара Ганиева.

— Здравствуйте, доктор, — говорит она. На лице широка улыбка. Она действительно рада мне. И причина проста, — у неё нет шума в ушах, ни разу после начала лечения не было обмороков, и дома она живет в мире и согласии с матерью.

— У меня всё хорошо, я похудела еще на пять килограмм, — предвосхищает Динара все мои незаданные вопросы.

— Отлично.

— Я пришла спасибо сказать, — говорит она и потягивает мне кулек. Стандартный набор — трехзвездочный коньяк и коробка конфет. Словно я похож на интеллигентного алкоголика, предпочитающего коньяк водке и закусывающего шоколадными конфетами вместо куска вареной колбасы.

Тем не менее, я улыбаюсь и принимаю подарок. Даже лучшие особи из стада, далеко не всегда знают, как выразить свою благодарность. Девушка еще что-то говорит, но я уже не слушаю её. Я думаю о том, что она скоро выйдет замуж за молодого лейтенанта и уедет с ним к его месту службы. История её жизни только начинается, и предстоящие события далеко не всегда будут радостными и счастливыми. Я знаю, что её ждет, но никогда не расскажу это знание. Пусть всё идет своим чередом, — кое-что мы не в состоянии изменить.

— Будут проблемы, приходите, всегда рад вас видеть, — говорю я на прощание.

Марина ставит чайник, и пока никого из пациентов нет, мы пьем растворимый кофе с конфетами. Мы молчим, потому что я думаю о своем, а Марина о первых бытовых проблемах в семье.

Я размышляю о том, что визит к Марии Давидовне я сделаю. Может, это произойдет завтра, может, послезавтра, я еще думаю об этом. И пусть это рискованно, но мне хочется увидеть её. Заглянуть в глаза, увидеть там любовь, поговорить на простые темы и почувствовать тепло её руки. Странные для меня желания, не совсем понятные мне самому. Может, поэтому я так долго думаю об этом?

Может, я боюсь сделать это шаг?

Марина думает о том, что семейная жизнь при ближайшем рассмотрении оказалась не такой радужной, как она представляла. Сказка еще не закончилась, но мелочи совместной жизни уже стали мешать увидеть счастливое её окончание.

Муж Валентин носил трусы по неделе и категорически не желал менять их каждый день. Когда она услышала ответ на предложение мыться каждый день и менять белье — я что, гей что-ли, мыться каждый день? — то так удивилась, что не нашлась что ответить. И грязные носки, которые снимались с ног вечером и утром надевались, и так в течение недели. Валентин имел свое представление о том, как ему жить и что есть мужчина, и переубедить его она не могла. Он просто не желал слушать её доводы.

Мы пили кофе и смотрели в окно. До следующего пациента, и эти спокойные минуты лучше всяких пустых разговоров и фальшивых улыбок.

Мария Давидовна сидела перед телевизором и слушала новости. Собственно, она почти не обращала внимания на экран, — просто слушала диктора и думала о том, что могло произойти во дворе дома, где когда-то жил Ахтин.

— И где в его бывшей квартире находится его тайна, — тихо сказала она сама себе.

Самое простое объяснение, — Вилентьев ошибся, приняв мужчину за Парашистая, бросился на него и в драке они ранили друг друга. Но где тогда оружие? Да и не верится в это, потому что майор был человеком осторожным. Вряд ли он бросился, очертя голову, в драку.

Скорее всего, во дворе находился еще кто-то. И тут сразу возникает версия, — Парашистай убил мужчину, а Вилентьев, увидев это, попытался остановить преступника. И Ахтин оказался сильнее. Но, зная Парашистая, она подумала о том, что всё это так глупо. Начиная с того, что Ахтин никогда бы не стал совершать убийство в этом дворе, — зачем ему лишний раз привлекать внимание к своей бывшей квартире. И если бы это был Парашистай, то он бы не стал оставлять Вилентьева раненым.

Мария Давидовна внезапно подумала, что если бы это был Ахтин, то он бы обязательно выдавил глаза у майора.

— Как бы глупо это не звучало, но Парашистай не делал этого, потому что он бы совершил свой ритуал, — сказала она. Услышав свой голос, подумала, что начинает говорить сама с собой. И улыбнулась.

Если этот третий не Парашистай, то мотивов для убийства нет совсем. Бессмысленное преступление. Хотя, мотивы, конечно, есть. Если они не знают, что там было, то это совсем не значит, что это была случайность. Её хочется, чтобы это был не Ахтин. Она очень сильно желает, чтобы Парашистай не имел к этому убийству никакого отношения. Пусть будет кто угодно, но не он.

Умер Майкл Джексон. Мария Давидовна переключила внимание на экран телевизора. Она не поклонница поп-идола, но это имя было на слуху, и она подумала о том, что смерть приходит ко всем.

Прослушав прогноз погоды, она встала с дивана и пошла на кухню. Салат из помидоров со сметаной и чай с сахаром. Мария Давидовна старалась после восьми вечера не кушать, — в последние месяцы она поняла, что с неприязнью смотрит на своё тело в зеркало. Напольные весы тоже пока не радовали её, но она хотя бы начала что-то делать.

Нарезав салат, она стала есть. Крамольные мысли всё равно вторгались в её сознание, — может взять кусок хлеба, с ним вкуснее. Да и кому нужна моя фигура? Единственный человек, для которого она бы готова была жертвовать всем, и для которого она бы вновь слепила свою фигуру, даже не думает о ней.

Она для него пустое место.

Ахтин наверняка даже не вспомнит, как её зовут.

И зачем она продолжает думать о нем?

Мария Давидовна неожиданно для себя заплакала. Беззвучно. Слезы по щекам стекали в тарелку, смешиваясь с салатом. Правая рука сжимала вилку. Пальцы левой руки сминали мякиш хлеба.

Из этого застывшего состояния её вывел чайник. Закипев, он засвистел, заставив вздрогнуть Марию Давидовну. Она положила вилку, выключила газ и достала чашку. Бросив две ложки растворимого кофе — она вдруг поняла, что хочет крепкий кофе с коньяком — Мария Давидовна налила кипяток в кружку и шедро плеснула коричневую жидкость из бутылки.

Вытерев щеки тыльной стороной ладони, она сделал пару глотков. И стало легче.

Даже если там был Парашистай, она рада, что на асфальте остался лежать не он. Простая мысль, но как сильно она меняет мировоззрение.

И это надо признать.

Она, Мария Давидовна Гринберг, врач, законопослушная гражданка, принимает сторону маньяка, предпочитая знать, что он жив. Прихлебывая кофе с коньяком, она задумчиво смотрела вечереющее небо в окне и думала, что если бы сейчас произошел Апокалипсис, она бы вздохнула с облегчением. Разрешилось бы сразу столько проблем, — и её, простых, бабских. И планетарных, глобальных, общечеловеческих. Да, массовая гибель людей — это не очень хорошо, но пусть лучше так, чем просто тупо ждать, когда придет старость и смерть.

Опять пришла ночь. Темное время суток, несколько часов свободы, когда я могу быть самим собой.

Жить так, как хочу.

Делать то, что необходимо.

Думать о той, ради которой живу.

На окраине города практически нет фонарей. Тусклый свет из окон домов иногда выхватывает мою фигуру из тьмы.

Антон Кораблев живет в своем одноэтажном домике, огражденном высоким забором. Участок в пять соток, где он сажает картофель, и лавка перед крыльцом. Он бы завел сторожевую собаку, но с детства боялся этих домашних животных. И это облегчает мою задачу.

Перебравшись через забор, я вижу, что в окне горит свет. Он еще не спит. И это хорошо. Я сажусь на траву рядом с крыльцом и сливаюсь с окружающим мраком.

Жертва выйдет покурить перед сном. Я это знаю. Жизнь человеческих особей состоит из множества однотипных ритуалов, один из которых — сигарета перед сном — есть у Антона.

Я думаю о том, что зависть и ненависть привела Антона Кораблева к болезни. Я всего лишь врач, который избавит его от этого. Мой метод лечения радикален, но имеет стопроцентный результат. Я гарантирую выздоровление от зависти и ненависти.

Я пришел выполнить свой лечебный ритуал.

Антон Кораблев больше никогда не будет болеть.

Я жду недолго. Скрипнув, открывается дверь, и тень выходит на крыльцо. Огонек спички освещает лицо Антона. Глубоко затянувшись, он выдыхает дым вверх.

— Хорошо! — говорит Антон, и его голос в тишине кажется чересчур громким.

Сделав два шага, Антон спускается вниз и садится на лавку. Я думаю, что мужик доволен собой, но, как обычно, не доволен жизнью. Наверняка, он опять мысленно погружен в болото своей зависти, но сейчас ему не надо скрывать свои мысли. Он с ненавистью смотрит во тьму, перебирая в памяти тех, кто мешает ему жить.

Я неслышно выступаю из мрака.

Он затягивается сигаретой и видит меня.

Он успевает встать. Он даже успевает что-то нецензурное пробормотать.

Нож легко входит в левое межреберье. И так же легко выходит. Окурок падает из ослабевших пальцев. Подхватив тело, я мягко опускаю его на траву. Заглянув в глаза, я вижу там только ненависть.

Ни страха, ни ужаса.

Ни удивления, ни досады.

Ни разочарования, ни сомнения.

Антон Кораблев даже не успевает понять, что умер.

Он просто погрузился в своё болото с головой, внезапно перестав дышать.

Сидя на траве рядом с телом Антона, я слушаю тишину. Ничего не изменилось, только где-то в одном из соседних домов залаяла собака. Она почуяла человеческую кровь.

Быстрыми движениями я извлекаю глазные яблоки и складываю их в контейнеры. Теперь мне надо убрать тело в дом. Антон Кораблев не поддерживал никаких отношений с соседями. Он находится на больничном листе, и не должен ходить на работу. Рано или поздно его найдут, но я хочу, чтобы это произошло позже. Прошли те времена, когда я оставлял трупы на виду.

В холостяцком жилище Антона чисто. Мебели не много, — диван, шкаф и телевизор. На книжной полке нет ни одной книги. На кухне газовая горелка с баллоном, стол и кухонный шкаф. Холодильник практически пуст, — скорее всего, Антон просто не успел купить продукты. Справа от кухни за шторкой дверь в подвал.

Вот туда мне и надо.

В подвале дома холодно. На полках рядами мясные и рыбные консервы. В огороженном углу прошлогодний проросший картофель. Сбросив с плеча тело, я переваливаю его в свободный угол.

Дверь в подвал я закрываю на висячий замок. Ключ засовываю в кадку с кактусом.

И ухожу.

Антон Кораблев прожил жизнь, как кактус. Ощетинившись иглами ненависти, он отгородился от всего мира. Он сделал всё, чтобы его изношенное ежедневной завистью сердце перестало служить ему. И даже на краю смерти, он продолжал жить так, как жил.

Всего лишь один из стада.

И его смерть пройдет незамеченной. Даже когда найдут его тело, то интерес это вызовет только у следственных органов. Соседи поговорят и забудут на следующий день.

Я иду по улицам города, — еще одна жертва принесена Богине. Осталось совсем немного — доставить ей глазные яблоки жертв. И мне практически не надо думать о том, как это сделать. Надо просто начинать действовать.

Приближается время встречи.

— Да, я давно жду тебя, — говорит Богиня. Она идет рядом со мной.

— Я приду, и совсем скоро.

Я отвечаю с улыбкой. Я смотрю на свет далекого фонаря. Мы снова рука об руку выходим из темноты.

Капитан Ильюшенков задумчиво изучал дело Парашистая. Восемнадцать толстых папок с фотографиями, протоколами и допросами. История маньяка-убийцы, которая тянется несколько лет. Масса фактов, о которых он слышал, и еще больше, о которых даже не догадывался. Картина, разворачивающаяся перед ним, казалась настолько сюрреалистичной, что он с трудом понимал, как могло такое случиться.

И, главное, почему маньяк еще на свободе?

С одной стороны, отличный специалист, врач от Бога, спасающий и излечивающий больных, — чего стоит только журнал отзывов, исписанный благодарными пациентами, лечившимися в терапевтическом отделении областной больницы. Он читал записи, написанные неровным почерком и разными чернилами, — пациенты искреннее благодарили того, кто помог им, избавив от болезни.

С другой стороны, — маньяк, с особой жестокостью убивающий людей. Безжалостный убийца, разделывающий человеческие тела и выдавливающий глазные яблоки. Шизофреник, которого уже давно надо было изолировать от человеческого общества.

И всё это в одном человеке. Именно это не укладывалось в голове Ильюшенкова.

Капитан в институте проходил курс психологии и считал, что в некоторых случаях он способен разглядеть в преступнике патологию. В Ахтине он пока видел только раздвоение личности, — прекрасный врач днем, и больной маньяк ночью. В памяти сразу всплыл фильм «Бойцовский клуб», который произвел на капитана странное впечатление, — он неделю не мог понять, как такое могло прийти в голову писателю, и как такое стал снимать режиссер. Еще через неделю он решил, что этот фильм — учебное пособие для психиатров, и на этом успокоился.

И вот, — жизнь подбрасывает похожий сюжет.

Капитан Ильюшенков задумчиво поскреб щетину на подбородке, и открыл следующую папку. В ней была история Киноцефала. Он помнил это дело. Убийца — санитар в морге. Звучит глупо и прозаично, но всё именно так и было. Это дело приобщено к делу Парашистая, потому что вначале Вилентьев считал, что убийства совершает доктор Ахтин. Капитан листал бумаги и следил за развитием событий до самого конца. И там понял, что убитый на больничном дворе оперативник следил за доктором Гринберг.

— Зачем? — вслух удивленно спросил капитан.

— И если Вилентьев следил за доктором, то должны быть рапорты оперативников, — подумал он. И стал искать. Капитан нашел их в семнадцатой папке, и стал читать. Все рапорты от имени двух оперативников, один из которых потом погиб. А второй после отказался следить за доктором Гринберг. Рапорты однотипные, — дом, работа. Работа, дом.

— Зачем? — пожал плечами капитан. Он подумал, что надо будет поговорить со вторым оперативником.

И отложил папку. Это в прошлом, надо думать над тем, что мы имеем сейчас. Он открыл восемнадцатую папку и стал снова внимательно изучать дело Мясниковой. Фотографии с места преступления, протоколы допроса основного подозреваемого, результаты дактилоскопии, протокол вскрытия. Капитан Ильюшенков искал ту улику, которая позволит ему понять, в каком направлении искать.

В последнем протоколе допроса Василия он прочитал о таблетках, которые принимала Анжела. И вспомнил, что пузырек с этими таблетками лежал в сейфе у Вилентьева.

— О чем ты подумал, майор? — спросил он у раскрытой папки. И снова почесал щетину.

Раздавшийся звонок телефона вывел его из задумчивого состояния. Протянув руку, он взял трубку и сказал:

— Капитан Ильюшенков слушает.

Выслушав информацию от собеседника, он с непроницаемым лицом коротко ответил:

— Хорошо. Сейчас приеду.

Положив трубку, капитан закрыл дело и хмуро сказал в пространство кабинета:

— Очень жаль, но теперь Парашистай — это моя паранойя.

Наконец-то, всё получилось. Несколько месяцев терпеливого ожидания и ключи от квартиры у меня в руках. Завтра с утра я смогу приблизиться к Богине настолько близко, насколько позволит кирпичная стена.

Я не мог сразу же прийти в свою квартиру и вскрыть замурованный склеп. Находясь в городе, я мог издалека смотреть на свой дом и на окна квартиры на первом этаже, где Богиня обрела покой. Я понимал, что нужно терпение, потому что если я просто зайду в свою квартиру, то ничего не смогу сделать. Единственный путь — через соседнюю квартиру, где со склепом Богини общая стена.

И этот путь показался мне идеальным.

Молодые люди, живущие в квартире, выглядят счастливой парой, но разве это что-то меняет? Они любят друг друга, но — возможно они заблуждаются. Если изменяться условия жизни, то окажется, что их любовь призрачна, а суть отдает гнильцой. Они такие же тени, как и все остальные.

Михаил и Виктория Градовы. Обоим по двадцать восемь лет. Он — менеджер в крупной компьютерной компании, она — старший специалист городского управления здравоохранения. Хорошая зарплата и блестящие карьерные перспективы. Отсутствие вредных привычек. Прекрасные взаимоотношения. Внешне они выглядели настолько гармонично, что сначала даже казалось, что это идеальная пара, в которой невозможно найти слабое звено.

— Она хочет родить ребенка, — задумчиво говорю я.

— Ну, это нормально, — кивает Богиня.

— И она перестала пить таблетки, не сказав ему об этом.

— А он против ребенка?

Богиня знает ответ. И всё равно спрашивает.

— Нет. Он будет совсем не против сына, когда она скажет ему об этом. Он будет очень рад этому событию.

Помолчав, я продолжаю:

— Желательно, чтобы мы смогли зайти в квартиру на законных правах, чтобы это никак не привлекло милицию.

— Так и будет, — улыбается Богиня.

В конце апреля этого года жена Виктория сказала Михаилу с радостной улыбкой, что она беременна. Он сначала удивился, напомнив ей, что она предохраняется с помощью таблеток. А потом, когда узнал, что она уже три месяца не делает этого, растерялся. Слишком это было неожиданно. И практически сразу осознание свалилось на него — у него будет сын. Совсем не обязательно, может и девочка, но он отмахнулся от её слов — конечно же, это будет сын. Он был так счастлив, что в первые секунды осознания забыл, как надо дышать.

Вдвоем они радовались, как дети, нашедшие после долгих поисков любимую игрушку.

Через неделю вместе они пошли на первое ультразвуковое исследование. Он с нетерпеливой радостью смотрел на монитор, ничего не понимая в черно-белом изображении. И когда доктор сказала, что она видит у плода порок развития, то ни он, ни она не поверили ей. Всё еще веря в то, что врач ошибся, они поехали в перинатальный центр на углубленное исследование, — снова ультразвуковое исследование, сдача крови на специальный анализ. И через два дня им вынесли вердикт, который разбил их счастье.

На мелкие осколки.

Вдребезги.

Дальше был врачебный консилиум, где им предложили сделать аборт.

Слезы Виктории и пустота в его сознании.

Осознание беспомощности и боль в глазах любимой женщины.

И даже это они бы пережили. В конце концов, время всё лечит. Разбитые осколки можно склеить, слепив счастье снова.

Но потом они узнали результат патологоанатомического исследования. И это заключение превратило в пыль даже те осколки счастья, которые можно было собрать.

Никакого врожденного порока не было. Всего лишь диагностическая ошибка. Они, поверив врачам и диагностическим исследованиям, убили здоровый плод. Своим решением они убили своего ребенка.

Он пошел в суд и подал иск на врачей. Он горел жаждой мести. Он знал, кто виновен в том, что его будущий сын так и не увидел этот мир.

И он в этой борьбе с медициной даже не заметил, как быстро и необратимо изменилась Виктория. Она стала прикладываться к бутылке, чтобы отвлечься и забыть. Когда он был рядом, она тупо смотрела прямо перед собой и не слушала того, что он ей рассказывал. Когда он уходил, она погружалась в омут опьянения, и там находила забвение.

Она спилась так быстро, что это казалось нереальным.

И когда он понял, что надо что-то делать, было уже поздно.

Михаил пытался её отвести к наркологу. Но она отчаянно сопротивлялась. Их первые ссоры быстро переросли в трудно скрываемую ненависть. И уже в конце июня Михаил не понимал, как он мог любить эту женщину.

Она сама поставила точку. Забравшись в ванну, она перерезала себе вены. Он, вернувшись с очередного судебного заседания, нашел труп, лежащий в красной жидкости.

Когда, после похорон, я пришел к Михаилу, он легко согласился отдать мне квартиру в аренду. Здесь его уже ничего не держало.

— Знаете, — неожиданно сказал он мне, когда я передавал ему деньги, тридцать тысяч рублей за квартал, — я перестал верить в людей. Если раньше я с удовольствием мог общаться с любым человеком, то теперь даже ваше лицо неприятно мне. Извините, но это так. Поэтому я хотел бы, чтобы вы перечисляли арендную плату на это счет.

Он протянул мне лист бумаги с цифрами.

Кивнув, я пожимаю плечами. На счет, так на счет, мне без разницы.

Сжимая ключ в кармане, я думаю о том, что завтра я приближусь к Богине максимально близко. Мне нисколько не жаль Михаила, — даже лучшие из теней, населяющих этот мир, всего лишь члены стада, бредущего в неизвестном направлении. Их путь не имеет смысла, они бредут плечом к плечу, не замечая того, что в стаде что-то изменилось и некоторые члены общества оставили их, а я, идущий своей дорогой, всегда один, и для меня так важно знать, что Богиня рядом.

Сегодня я ушел с работы рано. Пятница, последний рабочий день. С понедельника я нахожусь в официальном отпуске. Собственно, я думаю, что мой отпуск будет бессрочным.

Я вытаскиваю из сумки перфоратор и, собирая его для работы, размышляю.

Каждый человек выбирает свой путь, и если он легко поддается какой-то внешней силе и сворачивает в сторону, то, значит, это и есть его путь. Он слаб, и не зачем мешаться под ногами у других особей. И тем более, не вставай на пути у того, кто идет своим путем.

Отогнав эти мысли, я иду в кладовую с перфоратором наперевес.

Я иду к Богине.

Надо привести мысли в порядок.

Негоже нести тяжесть в сознании, когда идешь на встречу с той, которая вывела меня к свету далеких фонарей.

Воткнув вилку в розетку, я подношу острие сверла к стене и нараспев говорю:

Нажав на кнопку, я вонзаю сверло в кирпич и давлю на него. И через пару секунд визжащего звука, сверло проваливается в пустоту. Я отпускаю кнопку и в наступившей тишине вытаскиваю сверло, не веря своей удаче.

Стена в этом месте толщиной всего в один кирпич.

Может, так и задумано по проекту, но я почему-то думаю, что это схалтурили строители. И это очень хорошо.

Я улыбаюсь, словно я уже вошел к Богине.

Я забыл все неприятные мысли, которые возникли в сознании.

Сегодня я закончу ритуал. У меня есть еще два часа до того времени, когда нельзя шуметь. Я снова включаю перфоратор и делаю следующее отверстие. Работа доставляет мне невыразимое удовольствие, — я довольно улыбаюсь, снова проваливаясь в пустоту сверлом.

Сделав около десятка отверстий и убрав штукатурку, я вытаскиваю первый кирпич. Дальше еще легче, — один за другим я выламываю кирпичную кладку. Я нетерпелив, — когда становится возможным, я фонарем освещаю соседнее помещение.

Ванна на месте.

Канопы на полках.

Всё на своих местах.

Дальше я работаю спокойно. И по возможности бесшумно. Уже вечер и мне бы не хотелось привлекать внимание соседей. Я не собираюсь полностью ломать стену, — мне хватит отверстия, через которое я могу забраться внутрь.

И когда я вижу, что могу попасть к Богине, я заканчиваю работу.

Помыв руки, я готовлю контейнеры с глазными яблоками жертв и папку с рисунками. Всё должно занять своё место.

Я иду к Богине я радостью в сердце и благодарностью в мыслях.

Забравшись через узкое отверстие внутрь склепа, я фонарем освещаю ванну. Тело, скрытое под стеклом, погружено в формалин, легкий запах которого я чувствую. Я расставляю контейнеры с глазными яблоками на полках, произнося слова:

— Я пришел, я принес тебе око Гора. Ты — ба с ним, ты — сехем с ним, ты — уаш с ним!

Затем я сажусь на пол у ванны и закрываю глаза.

Я просто хочу немного побыть с Богиней.

Просто посидеть рядом и вернуться в прошлое, хотя бы в мыслях.

Под темным небом, где нет солнца и нет звезд. В сумраке вечной ночи, в мире, где властвует сухая и темная зелень высокого тростника.

Я иду. Медленно и осторожно.

Кажется, я уже здесь был.

Даже больше, — я уверен в этом.

Я раздвигаю толстые стебли растений, освобождая место для следующего шага, и, сделав его, я слушаю, как шелестит за моей спиной тростник. Он словно что-то шепчет мне, что-то хочет сказать, — наверняка, что-то важное и очень значимое.

— Стань одним из нас, и ты обретешь всё.

Сначала я оборачивался, потому что хотел знать, что тростник хочет сказать, но теперь, когда время превратилось в равномерные шаги вперед, я больше не реагирую на шепот-шелест.

— Прими это, как неизбежность.

Я знаю, о чем тростник хочет мне поведать.

О неотвратимости и бесконечности Тростниковых Полей.

Когда путник идет с надеждой найти пристанище, но никогда не находит его. Как постепенно он теряет надежду и в его душе созревает обреченность. Как хочется ему взлететь над Полями, чтобы посмотреть вокруг, — и задавленные ростки надежды готовы встрепенуться вновь. Но — идеально ровная поверхность Полей без какого-либо намека на любую возвышенность, и отсутствие крыльев за спиной, заставляют путника снова и снова понимать свое бессилие перед величием Тростниковых Полей.

И их вечностью.

Что бы ни случилось в других измерениях и в других мирах, здесь нет времени. Пространство Тростниковых Полей живет по своим правилам, и главный закон — незыблемость того бытия, которое сейчас видит путник.

Так было и так будет всегда.

Хочет путник или нет, но он должен принять этот мир. У него нет выбора. Или иди в бесконечность Тростниковых Полей, или оставайся на месте, — вечно зеленые растения будут всегда с тобой. Когда ты станешь одним из них, твой шепот-шелест вольется в многоголосый хор.

Я иду.

Во мне еще не угасла надежда найти Богиню, хотя я слышу, как тростник шепчет мне о той, что я ищу. Я начинаю понимать, что мне надо сделать, чтобы найти её.

Остановиться и ждать.

— Только, когда твои ноги станут корнями, а руки — листьями.

Но я иду, не останавливаясь, потому что знаю, — замедлив шаг и присев на землю, я останусь здесь и никогда не обрету Богиню. Я еще не готов к тому, чтобы быть далеко от неё.

Земля под ногами рыхлая и темная. Мягкая настолько, что я иногда проваливаюсь в неё, и это ощущение — не сопротивляйся, сдайся, расслабься и отдохни — заставляет меня судорожно пытаться освободится из плена. Темная до черноты, словно мертвая кровь, давно впитавшаяся в землю, покрывает все пространств под ногами. Порой у меня возникает чувство, что и моя кровь медленно уходит из меня, оставляя темно-красную полосу позади. Я боюсь обернуться, хотя знаю, что за моей спиной листья тростника с шелестом смыкаются, отрезая меня от земли и от неба.

Я не знаю, сколько иду. Времени здесь нет, пространство безразмерно, хотя в моем сознании есть знание: я не помню, как я оказался здесь, и я уверен, что мой путь не завершится никогда.

Следующий шаг и — я чувствую, что уже не один. Кто-то идет рядом. Я медленно поворачиваюсь и вижу мужчину в потертых джинсах и белой футболке. Худощавое лицо, короткие русые волосы и улыбка на губах. Он словно знает, что я смотрю на него.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь лицом к незнакомцу. Он повторяет за мной те же движения. И я понимаю, что вижу себя, как в зеркале. Лицо напротив улыбается — открыто и доброжелательно. И мне ничего не остается, как тоже улыбнуться в ответ.

Еще я читаю надпись на футболке — I AM A DOCTOR. Глупая идея, — иметь футболку с такой надписью, но именно такая футболка у меня была в первый год после окончания медицинского института.

Он говорит:

— А еще у меня шрам от пулевого ранения. Показать?

Он хочет задрать футболку и показать шрам, но я останавливаю его.

— Да, знаю. Лучше скажи, что ты тут делаешь?

— Тебя жду.

Он видит легкое недоумение на моем лице и объясняет:

— Ты никогда не найдешь её здесь, потому что это твои Тростниковые Поля. Твои и только твои. Я здесь нахожусь с момента твоего рождения, и я буду первым, кого ты встретишь, когда завершишь свой путь.

— Ты хочешь сказать…

— Да, у каждого человека свое место по ту сторону бытия. У одного это Березовая Роща, у другого — Берег Океана, у третьего — Вершина Горы, у четвертого — Карстовая Пещера. У тебя Тростниковые Поля.

— А где же она тогда?

— Не знаю, — пожав плечами, отвечает собеседник. Хотя в его глазах я вижу ответ.

Я молчу пару минут.

И потом говорю:

— Березовая Роща. Да, она сейчас среди берез.

И думаю о том, что так долго шел не туда. Я полагал, что, принеся жертвы Богине, я найду её здесь, и мы снова сможем, рука об руку, идти к свету далеких фонарей. Зачем же все эти жертвы?

— Выходит — всё зря?

— Нет. Это твой путь. Всё, что ни делается, всё к лучшему. И ты это знаешь. Нельзя проклинать прошлое, и нельзя забывать то, что сделано.

Голос собеседника тверд, фразы убедительны, в глазах уверенность. Он садится на землю и показывает жестом, чтобы я сделал так же.

Я сажусь на мягкую землю. И смотрю на него.

— Ты прошел долгий путь, но это еще только начало, — говорит он, — впереди еще много всего, но жертвоприношения больше не нужны. Оставь Богине её склеп и место, где пребывает её душа. Я покажу тебе твоё ближайшее будущее, ну, а дальше ты сам. Ты знаешь, что у тебя получится. А я тебя в любом случае дождусь.

Он улыбается. И я отвечаю ему тем же.

Улыбаться своему безумию — это идиотизм.

Но — я понимаю, что приходит время умирать.

И приходит время рождаться.

Мария Давидовна написала заявление на отпуск и отнесла его секретарю. Она даже не знала, радоваться ей или печалится, — через неделю на целый месяц она едет в санаторий. Четыре недели, которые могут спасти её душевное здоровье, или погрузить сознание в пучину безумства.

Она не сможет отвлечься и не думать о докторе Ахтине.

Она сменит обстановку, будет общаться с новыми людьми, и, может, сможет хотя бы на некоторое время избавиться от навязчивых мыслей.

Мария Давидовна улыбнулась своим наивным размышлениям. Уж ей ли не знать, что простой сменой места жительства проблемы не решить. Другие люди будут постоянно напоминать ей о том, что она оставила здесь. Сознание так просто не отпустит безумные мысли, которые поселились в голове.

Она вздохнула и пошла домой. Как бы то ни было, она поедет в санаторий и попытается отвлечься. Получится или нет, — там будет видно.

К тому же она займется своим телесным здоровьем. Массаж, ванны и различные процедуры. Мария Давидовна улыбнулась и подумала о том, что забыла, когда в последний раз проводила самообследование молочных желез. Ведь давала себе слово, что будет, как положено, раз в месяц осматривать и ощупывать, но — воз и ныне там. Если уж она, человек с медицинским образованием, не следит за собой, что говорить об остальных людях. Надо сегодня это сделать, хотя, — она мысленно посчитала время, прошедшее после последней менструации и поняла, что уже поздно, — надо было неделю назад самообследоваться. Сейчас как раз середина менструального цикла, и уже поздно.

Мария Давидовна шла по улице и еле заметно улыбалась своим мыслям. Жизнь, как маленький ручей, безостановочно струился рядом с ней, а она изо всех сил старалась не замочить ног, избегая воды. Может, надо решительно шагнуть в самую середину ручья и почувствовать живительную прохладу ключевой воды? Может, стоит с головой броситься в воду, забыв о приличиях и общественном мнении?

Может, и стоит это сделать, но где тот, ради которого она готова пожертвовать всем?

Мария Давидовна посмотрела по сторонам, словно тот, кого она ждала, был где-то рядом. Всё, как всегда, — женщины спешат домой, нагруженные кульками с продуктами, молодежь пьет пиво на лавочках, двери магазинов призывно распахнуты, десятки автомобилей проезжают мимо. Всё, как обычно, — город живет своей привычной жизнью.

Свернув к своему дому, она вошла в подъезд. Поднялась на свой этаж и открыла дверь квартиры. Бросив сумку на тумбочку, она захлопнула за собой дверь и прошла в комнату. Посмотрев на свое одинокое жилище, Мария Давидовна неожиданно для себя захотела напиться. Да, именно так, — до свинского состояния.

Напиться, упасть и забыться.

И она даже достала бутылку коньяка и бокал.

Звонок в дверь остановил её.

— Кого черти несут, — недовольно сказала она, поставив бутылку на стол, и пошла открывать.

Даже не посмотрев в глазок, она распахнула дверь и увидела перед собой доктора Ахтина. На долю секунды она не поверила глазам, и, зажмурившись, снова открыла их.

Короткая стрижка, умные глаза, худощавое лицо.

Ахтин Михаил Борисович.

— Здравствуйте, Мария Давидовна.

Его голос. Спокойная улыбка и взгляд.

Он стоял на пороге её квартиры, как ни в чем не бывало.

Словно не было ничего, словно их не разделяло время и смерть.

Словно она не знала, кто он и что сделал за последние несколько лет. Он не пытался войти, но и стоял достаточно близко к двери.

— Сволочь! — тихо сказала Мария Давидовна, сконцентрировав в одном слове всё, и ненависть, и любовь, и тоску, и желание, и страх. Размахнувшись, она ударила его кулаком в грудь, и уже громче крикнула:

— Сволочь!

Она замахнулась снова, но второй удар не получился, потому что она совсем не хотела этого делать. Основание кулака скользнуло по плечу, и, не рассчитав движение, Мария Давидовна приблизилась к Ахтину на достаточно близкое расстояние.

Можно сказать, почти прижалась к его груди.

Я сижу на лавке во дворе дома, где живет Мария. И жду. Я вспоминаю вчерашнюю ночь, когда я очнулся в склепе. Я знаю, что это был не сон. Прогулка по Тростниковым Полям и осознание того, что было и что будет, — вот главное, что произошло, а каким путем я получил эту информацию — неважно.

Справа на дворовой площадке дети играют в футбол, — десять пацанов гоняют мяч от одних ворот к другим. И это невольно возвращает меня мыслями к прошлым встречам с женщиной, к которой я сейчас пришел.

На лавках у подъездов нет никого, — еще не время. Слева под раскидистой липой две молодые женщины с колясками что-то живо обсуждают. Дневной зной постепенно уступает место вечерней прохладе, а, значит, скоро во дворе будет много народа. Люди, после трудового дня, будут отдыхать так, как умеют.

Всё уже передумано, и много раз нарисовано. Мысли в сознании спокойно лежат на полочках, и нет ни одной протестующей. Пусть и не единогласно, но решение принято. Я сделал первый шаг и пришел сюда. Теперь, дождавшись Марию, я сделаю второй, и тогда сожалеть уже будет поздно.

Впрочем, я никогда не сожалею о содеянном.

Это участь теней, — думать в сослагательном наклонении.

Если бы, да кабы…

Я бы не стал Парашистаем, если бы так думал и жил.

Сделал шаг, — и никогда не оглядывайся обратно, иначе рискуешь потерять из виду свет далеких фонарей. Желанная для тебя цель, как призрачный мираж, может растаять, оставив после себя только марево нереализованной мечты.

Сделал второй шаг, и оглядываться бесполезно, — сзади уже ничего нет. Время и пространство поглотили прошлое, не оставив ничего, кроме пустых воспоминаний.

Я вижу её фигуру. Она идет, глядя прямо перед собой. Не смотрит по сторонам, словно знает, — здесь нет никого и ничего. Привычный для неё мир, совершенно не интересный и серый.

Легкая улыбка на губах, — погруженная в свои мысли, она не видит меня. И это хорошо. Здесь есть лишние глаза, а я не уверен, что Мария, увидев меня, среагирует правильно.

Встав с лавки, я неторопливо иду к подъезду. На дворовой площадке один из игроков наносит удар по мячу, который летит в мою сторону. Он останавливается в метре от меня.

— Дяденька, пните мяч сюда, пожалуйста, — просит парень издалека.

И я, остановившись, выполняю его просьбу. Вежливый мальчик, умеющий говорить волшебные слова, — это мне нравится. Неужели, стадо иногда рождает адекватные особи?

После неудачного удара ногой мяч летит не в ту сторону, и парень, недовольно махнув рукой, разрушает мои иллюзии.

— Да куда ж ты, нах…, пинаешь!

Да, ничего не меняется. Эта цивилизация заслуживает той участи, что ей предрешена. Это молодое поколение никогда не встретит рассвет новой планеты. Эти дети никогда не найдут свой путь.

Я, не оборачиваясь и не слушая, что еще говорит парень, иду к подъезду, в который вошла Мария Давидовна. Медленно поднимаюсь по лестнице и, подойдя к двери, нажимаю на кнопку электрического звонка.

Она, не спрашивая, открывает дверь, словно ждет кого-то.

Я вижу её широко открытые глаза.

И внезапно понимаю, что она всё эти годы ждала меня.

По лицу проскальзывает буря чувств. Она бьет меня кулаком по груди и в одном слове выплескивает всё, что думает обо мне. Замахнувшись второй раз, она промахивается, удар, скользнув по плечу, заканчивается ничем и она практически падает мне на грудь.

Плачущая женщина — это мина замедленного действия. Не трогай её, дай время и аккуратно придержи, чтобы не упала. И взрыва не будет. Я, прижимая Марию к себе одной рукой, медленно закрываю за собой дверь. Я слушаю рваные фразы, которые сквозь слезы пытается сказать она:

— За что…

— Ты так со мной?

— Зачем…

— Ты это делаешь?

Я молчу. Еще не время говорить. Я просто прижимаю женщину к своей груди и чувствую тепло её тела. Так же как она чувствует силу моих рук и биение моего сердца. Сейчас слова не нужны, — мы оба это знаем, но Мария боится тишины. Слова, как баррикады, которые она пытается возвести между нами. Слезы, как проливной дождь, смывающий следы, по которым я иду. Она отталкивает меня обеими руками, и она всем телом прижимается ко мне.

Когда она поднимает заплаканное лицо ко мне, я просто целую её соленые глаза.

И губы.

Слова никогда не были препятствием для любви.

Слезы, растапливающие ледяные сердца.

Кончики пальцев, чувствующие трепет тела.

Я смотрю в глаза, и вижу там любовь.

Этого я и опасался.

Я никогда не смогу ей дать то, что она заслуживает.

Я никогда не смогу быть рядом.

Здесь и сейчас я просто люблю её.

Даже не задумываясь о том, что будет завтра.

Зная, что будет завтра.

Капитан Ильюшенков приехал на место преступления через полчаса. Заброшенная стройка почти в центре города. Милиционер показал рукой, куда идти, и капитан, чувствуя неприятный запах, спустился в подвал. Дежурный следователь задумчиво созерцал место преступления. Эксперт Артем с невозмутимым видом фотографировал мертвое тело, лежащее на земле. Труп, молодой парень крепкого телосложения, на лице пустые глазницы, несколько рваных ран на коже. На левой стороне лица у угла рта, там, где не повреждена кожа, коричневая родинка.

Быстро оценив ситуацию, капитан поздоровался и спросил:

— Меня-то зачем позвали?

Артем, ответив на приветствие кивком, показал на лицо жертвы:

— Я думаю, что у этого парня глаза выдавлены.

Посмотрев на рваные раны на теле мертвого человека, на лицо, обезображенное бродячими животными, капитан резонно заметил:

— А, может, это бродячие собаки съели его глазные яблоки?

— Может быть, — пожал плечами Артем, — но Вилентьев требовал, чтобы на каждый труп с подозрением на выдавленные глаза вызывать его.

— Но я же не Вилентьев.

— Я просто подумал, — уже оправдываясь, сказал Артем, — что если сейчас дело Парашистая у вас, то вам будет интересно. Труп, конечно, поврежден, но вполне возможно, что это сделал Парашистай.

— Вот когда твердо будешь знать, тогда и зови меня, — недовольно буркнул капитан и повернулся, чтобы уйти.

— У него тут сумка, — сказал следователь.

Невольно задержавшись, Ильюшенков увидел, как Артем аккуратно извлек из-под тела сумку, в которой лежал нож. Осмотрев лезвие, эксперт уверенно сказал:

— Это кровь.

— Ладно. Когда будут более веские причины связать этот труп с Парашистаем, звони.

Капитан Ильюшенков вышел из подвала и полной грудью вдохнул вечерний воздух. Пусть и отравленный выхлопами от автомобилей, он показался ему чистым и вкусным. Посмотрев на белые облака на небе, он, как обычно, вспомнил свой самый первый выезд в качестве следователя. Сколько времени прошло, а будто вчера случилось.

…Припарковавшись в квартале от полуразрушенного дома, лейтенант Ильюшенков неторопливо дошел до него. Раздвинув скопление зевак, он нырнул под ленту ограждения и показал удостоверение милиционеру. И только затем внимательно посмотрел на здание.

Типичный девятиэтажный жилой дом, построенный в конце прошлого века. Серая панель. Правая часть дома лежит в руинах. Бульдозер стоит в стороне, а экскаватор в этот момент поднимал тяжелую плиту.

Ильюшенков подошел к группе специалистов, которые явно что-то с нетерпением ждали. Поздоровавшись со знакомым экспертом, он тихо спросил:

— Что-то нашли?

— Похоже, что да. Там под плитой смятая лифтовая кабина, и собака показала, что там кто-то есть.

— Живой?

— Не знаю.

Владимир Владимирович заинтересованно смотрел, как работают люди в спецодежде МЧС. Быстро, сноровисто и бережно. Вскрыв лифтовую кабину, трое спасателей осторожно отогнули покрытие.

И застыли на месте.

— Ну, что там? Есть кто живой? — нетерпеливо крикнул мужчина, на погонах которого было три больших звездочки.

Один из спасателей как-то неловко перекрестился. И сразу отошел от этого места.

— Да что там такое? — снова крикнул полковник.

— Пойдемте сами посмотрим, — предложил Ильюшенков, и первый двинулся к месту трагедии. Приблизившись, он заметил бледность на лицах спасателей, которые отходили от этого места, и интуитивно почувствовал, что ничего хорошего не увидит.

Так оно и оказалось.

Внизу, в тесном пространстве искореженной кабины лифта находилось два тела. Темная свернувшаяся кровь находилась практически везде. Мужчина со спущенными штанами лежал на спине, и сразу же становилось понятно, откуда столько крови. Рваная рана между ног. На лице мертвого человека застыла гримаса боли и ужаса.

Рядом с ним на боку лежала девушка. Окровавленное лицо, темно— красные волосы и странная улыбка, подчеркнутая измазанными кровью губами.

Владимир Владимирович попытался сглотнуть слюну, но ничего не получилось. Сухость во рту и странное головокружение. Он вдохнул воздух, и неожиданно запах крови вызвал у него рвотный позыв. Он подавил его усилием воли и только потом понял, что увидели его глаза.

Правая рука девушки шевелилась. Еле заметно, но без всяких сомнений.

— Она жива, — пробормотал он.

И отвернувшись от кабины лифта, он крикнул:

— Девушка, кажется, жива!

Дальнейшие события постепенно стерлись из памяти, но главное — кровь и странная кровавая улыбка девушки — навсегда отпечатались в памяти капитана.

За окном раннее утро. В открытое окно задувает легкий ветерок, несущий запахи лета и звуки просыпающегося многоквартирного дома. Я смотрю на спящую рядом со мной женщину. Румянец на щеке. Взлохмаченные волосы. Вдох практически не заметен, а при выдохе еле заметно дрожат крылья носа. Также видно, что дрожат веки, а значит, сон у Марии поверхностный.

Она скоро проснется.

Я улыбаюсь. Приятным мгновениям ушедших минут. Странно, что это произошло. Необычно, что я сам сделал первый шаг. Удивительно, что она сразу же ответила правильно.

Наверное, не хорошо с моей стороны, что я воспользовался ею. Я просто пришел узнать, а она искреннее и безоглядно приняла меня.

Наивно полагая, что это любовь.

Я знаю, что все эти годы она ждала меня. Проклинала своё чувство, изо всех сил старалась не думать обо мне, работала, пытаясь забыть о моем существовании, но — каждый день вспоминала и еще сильнее погружалась в бездну своего сознания.

Она любила, полностью открывшись. Как цветок, который застыл в замороженном состоянии, и с приходом весны, расцвел. Она отдавала всю себя, словно думала, что дальше ничего не будет и её ожившая мечта неожиданно умрет. Она пела песню без слов, мелодия которой вечна.

Просто женщина, суть которой любовь.

Как книгу, я читал, узнавая много тех подробностей из прошлого, о которых знал. И много нюансов, о которых даже не догадывался. Перелистывал страницы прошлого, и находил на них следы слез. Скользил взглядом по строчкам, и погружался в пропасть, возврата из которой нет.

Её разум кричал, — что ты делаешь, это же убийца.

А сознание отвечало, — нет, он просто больной человек, ему нужна помощь.

Я увидел, что в её жизни будет в ближайшие дни. И я узнал часть своего будущего. Тот кусочек вечности, который связан с Марией.

Время, застывшее вокруг нас, это и есть любовь.

И третий здесь — лишний. Богиня появилась на мгновение, но так быстро исчезла, что мне даже показалось, что это ревность. Во всяком случае, на призрачном лице улыбку сменило безразличие. Жаль, если это так. Но иногда я делаю то, что необходимо, а не то, что хочется.

Мария, вздрогнув, проснулась. Её рука, лежащая на моем животе, напряглась. Открытые глаза смотрят на моё лицо. Она убедилась, что я — не сновидение. Не игры её разума. И не кошмар в летнюю ночь.

Она вернулась в мыслях к тем вопросам, которые уже давно хочет задать. И вместо утренних слов приветствия, она спрашивает:

— Ты по-прежнему считаешь себя Богом?

Вопрос, который я ожидаю. Он её мучает все время, что она меня знает.

— Нет, я не Бог, но бытие моё — не от мира сего.

Она думает над моим ответом, и я понимаю, что просто женщина ушла, оставив вместе со мной доктора-психотерапевта.

Хочу ли я проанализировать себя и свою жизнь?

Нужно ли мне поговорить с кем-то о том, чем я живу и что думаю?

Должен ли я открыть дверь склепа и впустить туда другую женщину?

— Нет.

Это Богиня. Она сидит за столом, на котором стоит бутылка коньяка и один бокал.

— Нет, тебе это не надо. Ты — самодостаточен. И ты — другой.

Я улыбаюсь. Все-таки она ревнует. И я могу её понять.

В любви всегда ярко проявляется чувство собственника. Она держит меня мертвой хваткой — в прямом и переносном смысле. Я — её мужчина, и по-другому быть не может. Но всё течет и всё меняется.

— О чем ты сейчас думаешь?

Это Мария. Приподнявшись на локте, она пристально смотрит на меня, словно пытается заглянуть в моё сознание. И она продолжает говорить:

— Я же вижу, что ты сейчас не здесь? У тебя такой взгляд, словно ты находишься далеко отсюда.

Она права.

Я уже давно иду на свет далеких фонарей, не замечая ничего вокруг.

Мария Давидовна смотрела на Ахтина. Все еще не веря тому, что видят её глаза. Он появился так внезапно, и сразу же разрушил все её оборонительные сооружения, заставив забыть о том, что она знает. И что она должна сделать, как законопослушная гражданка своей страны.

Его глаза созерцают пустоту. Она знает, когда это случается. Человек задумался и погружен в свои мысли, или в сознании нет ни одной мысли и человек уже перешел границу безумия.

Его ответ о Боге ей знаком. Что-то подобное она уже слышала. Или читала об этом. И это плохо. Если Ахтин отвечает на вопрос чужими словами, то он создал в своем сознании чужой мир.

Мария Давидовна задала следующий вопрос и в ожидании ответа (или появления разума в глазах) замерла. Ей так не хотелось узнать, что человек, которого она любит, безумен. Хотя, что уж обманывать себя, маньяк-убийца не может быть психически здоров.

— Ты права, — ответил он через минуту, — иногда я здесь, а иногда — нет.

— И что происходит, когда ты не здесь.

— Ничего.

Он уходит от ответа. Она видит это.

Мария Давидовна перемещает тело в кровати, сев удобнее. Она закрывается простыней, словно пытается спрятать обнаженное тело. И она неожиданно меняет тему разговора.

— Я долго думала над твоими пророчествами, которые ты отправил мне письмом. Ты уверен в них, или это просто рифмованные строчки?

Он кивнул. И ничего не сказал.

Мария Давидовна, понимая, что не получила ответ на свой альтернативный вопрос, нахмурилась.

— Ты не ответил.

— Да, я уверен в них.

— То есть, судя по твоим словам, будет Апокалипсис?

— Да. Эта цивилизация завершает свой путь. Ничего хорошего уже произойти не может. Придет день, когда все закончится. И — всё начнется.

— И когда?

— Ты знаешь, — он улыбается.

— Что я знаю?

— Супервулкан Йеллоустоун, — коротко говорит он.

Мария Давидовна, кивнув, смотрит в спокойные глаза. Она вполне серьезно разговаривает с маньяком о будущем планеты. И она верит его словам. Разум резонно напоминает ей о том, что она, так же, как он, готова перешагнуть границу безумия. И, тем не менее, она снова спрашивает:

— Хозяин реальный будет убит, — это что значит? Если я правильно понимаю расстановку сил в политике, то будет убит премьер-министр? И когда произойдет это событие?

Он смеётся. И говорит:

— Ну, убийство может быть не только физическим. Убийство может быть, например, политическим. И суть пророчества от этого не меняется. Иногда надо творчески подходить к моим словам. А когда это произойдет — знает только Бог, каковым я не являюсь.

И теперь уже он пытается сменить тему:

— Судя по всему, ты порой прикладываешься к бутылке.

Он показывает рукой на бутылку коньяка и одиноко стоящий бокал.

Мария Давидовна смотрит на коньяк и отмахивается:

— Ерунда. Просто порой хочется избавиться от грустных мыслей.

— Ну, и как, помогает?

— Не всегда.

Мария Давидовна отводит глаза в сторону. Ахтин прав, — в последнее время она частенько стала прикладываться к бутылке. И причина не только грусть, но и страх будущего. И еще — осознание того, что она одинока и в этом мире никому не нужна.

Капитан Ильюшенков зашел в кабинет и, услышав трель звонка, взял телефонную трубку.

— Да, капитан Ильюшенков слушает, — сказал он недовольным тоном. Рабочий день только начинается, а уже кто-то названивает.

— Ладно, сейчас подойду.

Он положил трубку на место, задумчиво посмотрел на телефонный аппарат и сказал:

— Вот оно как оборачивается.

Через пять минут он был этажом ниже в кабинете эксперта.

— Ну, что тут у тебя. Давай только по порядку и доступным языком.

— Первое, — Артем показал рукой на упакованный в целлофан нож, — орудие убийства. Им убит мужчина и ранен Вилентьев. Кстати, на ноже кровь Вилентьева, то есть он бросился на помощь и получил удар ножом уже после того, как был убит мужик.

— Второе, мы пока не опознали парня, которого нашли в подвале, но я пробил отпечатки пальцев по базе и получил неожиданный ответ. Наши отпечатки совпали с отпечатками пальцев, оставленными на металлическом пруте, которым убили молодого парня в Москве в конце апреля этого года. Уже завтра к нам прилетит следователь из МУРа.

— И третье, все-таки глаза у парня были выдавлены. Я попросил судмедэксперта внимательно посмотреть это и он сказал, что глазные яблоки аккуратно удалены. Думаю, вы понимаете, что бродячие псы сделали бы это очень неаккуратно.

Ильюшенков кивал на каждое сообщение Артема и смотрел на то, как эксперт доволен проделанной работой. Подумав, что стоит похвалить его, он сказал:

— Отличная работа. Молодец.

Артем широко улыбнулся. А капитан вздохнул, — похоже, ему придется взяться за дело, засучив рукава.

— Вот здесь все заключения, — Артем показал на папку с документами.

Капитан еще раз поблагодарил и, забрав папку, пошел в свой кабинет. Когда он поднимался по лестнице, завибрировал мобильный телефон. Чертыхнувшись, капитан посмотрел на экран. Жена. А ей-то чего надо?

— Да, слушаю.

Он слушал, как жена издалека начинает рассуждать о том, что ей позвонила близкая подруга, у которой есть родная тетя.

— Короче, — скомандовал капитан, открывая дверь кабинета.

— У этой тети сын пропал. Он жил отдельно, учился в техническом университете, и вот теперь на телефон не отвечает, дома его нет и в институте не появлялся.

Капитан вздохнул и обреченно сказал в трубку:

— Ну, а я здесь причем. Я — следователь, а не служба по розыску пропавших людей.

— Конечно, Вова, но ты ведь можешь посмотреть там у себя, может, его милиция задержала или парень попал в аварию или что-нибудь еще.

Ильюшенков понял, что ему все равно не дадут спокойно работать, решительно прервал словоизлияния жены:

— Ладно. Диктуй приметы парня.

Он сел за стол и на бумаге стал писать то, что говорила жена:

— Так, значит, у парня короткие русые волосы с пробором налево, прямые черты лица, карие глаза, очки без оправы, широкие плечи, он носит, как правило, джинсы и футболку.

— Сейчас все это носят, — сказал Ильюшенков, — дай мне лучше какую-нибудь необычную примету.

— Родинка у него у левого угла рта.

Капитан замер от неожиданного предчувствия.

— И где, ты говоришь, он живет?

— На Тургенева, дом семнадцать.

— Если не ошибаюсь, — не веря в удачу, спросил Ильюшенков, — напротив долгострой стоит?

— Да.

— Повтори адрес и пусть эта тетя сидит на месте и ждет меня. Я сейчас приеду.

Не слушая, что еще скажет жена, капитан отключился. И улыбнулся — интуиция ему подсказывала, что труп, найденный в подвале, будет именно этим потерявшимся парнем. Жаль, конечно, мать, которая потеряла сына, но ему надо найти преступника, а для этого надо идти по следу, который оставляет маньяк-убийца.

Быстрым шагом он снова спустился на этаж ниже и зашел к Артему:

— Поехали, ты мне нужен. Кажется, я знаю, кто наш убитый парень с ножом.

Мы оделись и переместились за кухонный стол. На сковороде жарится яичница. В чайнике кипит вода. Мария смотрит на меня и продолжает спрашивать о будущем, словно ей недостаточно тех слов, которые я уже сказал.

— Незримый убийца повсюду сидит. Что это значит?

— Ты же врач, — усмехнувшись, отвечаю я, — и знаешь, что мутации микроорганизмов происходят постоянно. Вирусы были до нас, и они переживут любую катастрофу и будут убивать тех людей, которые выживут.

— А божественный знак?

Пожав плечами, я отрицательно качаю головой.

— Не знаю, что конкретно, но небольшая часть людей должна выжить. И тот, кто будет стоять у истоков новой цивилизации, и станет этим как бы божественным знаком. То есть, это иносказательно. Человек, который встретит рассвет нового дня.

Я вижу, что Мария задает эти вопросы, потому что боится спрашивать то, что действительно волнует её. Будущее — это то, что может произойти, а может не произойти. Верить в пророчества совсем не обязательно. Конец света предрекали так часто, что большая часть людей уже давно перестали верить в то, что апокалипсис будет.

Гораздо важнее то, что было вчера и что происходит сейчас.

Мария, как опытная хозяйка, накладывает на тарелки готовую яичницу и наливает кипяток в кружки с растворимым кофе. Нарезанный хлеб в хлебнице, вилки у тарелок.

Я неторопливо ем и жду. Как бы она не боялась ответов, Мария все равно спросит.

И, как продолжение моих мыслей, звучит вопрос:

— Зачем?

— Что зачем? — я понял её вопрос, но хочу, чтобы она озвучила его полностью, чтобы осознала и перестала бояться. И чтобы я, услышав его, наконец-то, озвучил свои мысли.

— Зачем ты убиваешь людей?

Вот и момент истины.

Сейчас передо мной не любящая меня женщина Мария, а врач-психотерапевт Гринберг. Я бы мог сказать правду, какая она есть, но я не хочу. Я мог бы убедительно соврать, но она может заметить это. И я хочу ответить самому себе на это вопрос.

Я думаю, как сказать правду и не сказать правду.

Да, и что есть правда?

Встреча с самим собой в Тростниковых Полях заставила меня обернуться и посмотреть на пройденный путь. Есть ли у меня внятный ответ на вопрос Марии? Есть ли у меня вообще какой-либо ответ? По-прежнему ли я уверен в том, что знаю Истину?

Я смотрю в глаза женщины, сидящей напротив.

Я вижу в них живой интерес.

И не знаю, как начать.

Мария, видимо, пытаясь мне помочь, говорит:

— Последние три года я изучала все доступные и описанные случаи серийных убийц. Исторических и современных маньяков. Я читала и поражалась тому, насколько ужасна и бессмысленна внутренняя суть тех, кто убивал и насиловал, резал и душил, насиловал и закапывал живьем.

Помолчав минуту и заметив, что я по-прежнему молчу, она продолжила:

— Некоторые из них так и не смогли объяснить, зачем они это делали. Другие это делали из-за жажды наживы, присваивая материальные ценности жертв. Третьи получали сексуальное удовлетворение. Часть были просто безумны и не понимали, что творили. Мания величия толкала их к преступлению и в убийстве они самоутверждались. Некоторых убийц, таких, как Джек Потрошитель, так и не поймали. Другие, как Чикатило, десятилетиями совершали свои злодеяния. Но большинство были пойманы, осуждены и закончили свою жизнь или в тюрьме, или на электрическом стуле. И знаешь, пока я интересовалась этими случаями, я думала, а зачем ты это делаешь? Что толкает тебя убивать? Ты же врач. Я знаю, что ты способен творить чудеса, что ты можешь помогать людям. И ты делал и делаешь это. Так зачем же одним дарить жизнь, а у других — отнимать?

Мария пристально смотрит на меня и ждет.

Она не может понять моего поведения — спасать одних и убивать других.

Она не понимает логики моих поступков.

Она боится того, что я скажу.

Мария Давидовна смотрела на спокойное лицо молчаливого собеседника. Михаил Борисович, доев яичницу, медленно подносил кружку к губам и делал небольшие глотки кофе. В его глазах не было страха и не было пустоты. Она видела, что он ответит на самый главный вопрос, но не прямо сейчас. И чтобы не молчать, Мария стала рассказывать о том, что знала. О серийных убийцах и маньяках.

— Порой мне грустно, особенно, когда я слышу заповедь Иисуса Христа — не убий. Люди говорят эти два слова и словно не понимают их глубокого смысла. Любой убийца всегда найдет оправдание своему злодеянию, и он искреннее считает, что эта заповедь к нему не относится. Например, Киноцефал, ну, это тот санитар из морга, который убивал у нас в городе в прошлом году, — уточнила Мария Давидовна, — был уверен, что это Бог говорил ему убивать. Я пыталась узнать у него, что еще говорил этот Бог, но ни разу Киноцефал ни сказал ни одной из заповедей Христа.

— Может, у этого парня был другой Бог, — сказал Ахтин.

— Да, конечно, он сам его выдумал. Это его сознание диктовало ему кого и как он должен убивать, но христианских заповедей не было в его памяти. И поэтому у него не было моральных ограничений, которые есть у верующих людей.

Он улыбнулся и сказал:

— Но христиане, знающие заповедь «не убий», во все времена спокойно убивали иноверцев, словно Иисус Христос разрешил это.

— Это дело прошлое, в Средневековье была другая жизнь, — отмахнулась Мария Давидовна, — может, лучше ответишь на мой вопрос.

Она снова пристально посмотрела в глаза Ахтина.

И поняла, что он готов отвечать.

Михаил Борисович начал говорить, и она замерла, забыв про свой остывающий кофе.

— Было время, когда я был уверен, что Бог есть. Я знал это. Но я не верил в того Спасителя, которого дает нам церковь. На иконах изображения Христа, Апостолов, многочисленных святых, но, ни одна религия никогда не давала изображение Бога. Библия — это всего лишь роман о жизни Иисуса Христа. Во всех других религиях обожествляют тех, кто принес людям какую-нибудь религиозную доктрину, создав законы и ритуалы. Люди не знали и не знают, что есть Бог. И никогда этого не узнают.

— Люди не знают, что будет после жизни, и они хотят верить в рай и боятся попасть в ад. Они соблюдают ритуалы, словно это может что-то изменить. Они возносят мольбы к небу, словно кто-то может их услышать. Они жертвуют своими жизнями во имя Создателя, словно это имеет какой-то смысл.

— Там, — он показал рукой вверх, — никого нет. Я долгое время был уверен, что Бог живет среди нас. Он один из нас. И я даже нашел Её, но — она так быстро умерла, снова оставив меня одного. И тогда я решил сохранить тело. Как будто это что-то могло изменить. Я приносил жертвы с её именем на устах. Я полагал, что этим самым я сохраню не только тело Богини, но и её душу. Я мечтал о встрече с ней в Тростниковых Полях, и думал, что каждая новая жертва приближает меня к этому моменту.

— А потом пришло время, когда я неожиданно пришел к мысли, что я есть Бог. А почему бы и нет. У меня есть Дар и у меня есть Истина. Я могу даровать жизнь, и я могу отнять её. Я отдаю и забираю. Наивный, — Ахтин грустно усмехнулся, — я думал, что всемогущ. Когда-то я сказал тебе, что я — Бог. Но я заблуждался, как большинство из людей. Легко произнести эти слова. Сложно осознавать себя Богом. Невозможно быть Им.

— Теперь я знаю, что Бога нет. Что нет ни рая, ни ада. Что страдания во имя Спасителя бессмысленны, а жертвы никогда не достигают цели. Молитвы и мольбы только вводят в заблуждение, заставляя нас думать, что кто-то услышит. Святость никому не нужна, а грех всего лишь средство, чтобы манипулировать человеком. Этот мир — всего лишь мгновение на пути к Тростниковым Полям, и там каждого из нас ждет одиночество и забвение. Покой и бескрайнее однообразие. Спокойствие и вечность.

— Тростниковые Поля? Что это? — не удержавшись, перебила монолог Мария Давидовна.

— Место, где мы заканчиваем свой путь. И у каждого человека это место своё. Но — это не так важно. Гораздо важнее то, что я вдруг понял — всё зря. Сначала гордыня заставила меня думать, что я имею право убивать. А потом разочарование и пустота в сознании подтолкнули к мысли, что кто-то должен за всё ответить. Я полагал, что я — другой, что я особенный, и иду своим путем, а оказалось — я повторяю то, что делали другие. Я наступил на грабли, как и десятки других людей, и получил ответный удар. Я обманывал себя, пытаясь нарисовать в сознании свой мир, но он внезапно растаял, как мираж в пустыне.

Ахтин замолчал. Мария Давидовна смотрела на его грустное лицо и пыталась думать, как профессионал. Получалось плохо, потому что она очень хотела верить словам сидящего напротив мужчины. Хотела верить словам и глазам.

Дверь открыла полная женщина.

— Капитан Ильюшенков, — представился следователь и показал удостоверение, — вы, я так понимаю, ищете сына.

— Да, да, пожалуйста, проходите, — отошла в сторону женщина, пропуская в квартиру мужчин. Она даже не посмотрела на удостоверение.

Капитан прошел вперед и быстрым взглядом оценил обстановку. Однокомнатная квартира — кухня налево, комната прямо. Справа у окна в комнате стол с компьютером. Стул придвинут к окну. Слева диван. Книжная полка, заполненная наполовину учебниками и стопкой различных бумаг. Старый сервант, покрытый пылью. За стеклом фотография, на которой капитан увидел парня, найденного мертвым на соседней заброшенной стройке.

Да, он оказался прав, он нашел того, кто сейчас лежал в холодильнике морга.

— Ваш сын давно живет один? — спросил капитан женщину.

— Около года.

— Почему он живет не с вами?

Женщина, замявшись, ответила не сразу:

— Ну, у меня новая семья. Полтора года назад я снова вышла замуж, а у Семена как-то с Васей сразу не получилось контакта, вот мы и решили, что он будет жить отдельно. К тому же, он уже взрослый мальчик.

Артем неторопливо, но тщательно осматривающий помещение, остановился у стены, рядом с балконом и присел. Достал фотоаппарат.

— Когда вы пришли сюда, то в комнате всё так и было, как сейчас? — спросил он.

— Нет. Стул лежал там, где вы сейчас. Ну, я его подняла и поставила на место. А что случилось? Вы думаете, что с Сёмой что-то случилось?

Капитан, не ответив на вопрос матери, подошел к столу и внимательно посмотрел. В отличие от серванта, на клавиатуре и мониторе не было ни пылинки. Судя по тому, как деловито гудел системный блок, компьютер был включен. Капитан пошевелил мышь и через секунду монитор осветился.

— Где ваш сын учится? — спросил капитан Ильюшенков.

— В техническом университете. Но вы не ответили на мой вопрос — вы уже нашли Семена?

Глядя на экран, где в окне браузера висела последняя открытая страница, капитан легко соврал:

— Нет, мы еще ищем. Сейчас нам надо понять, чем ваш сын жил, чем интересовался, тогда можно будет предположить, куда он исчез.

Капитан стал читать текст на экране и не понял, что это.

— Артем, — позвал он эксперта, — посмотри сюда.

Артем подошел и посмотрел. С помощью мышки передвинул изображение на экране вверх. Крупными буквами там было написано:

«Семен Александров».

«Я убиваю».

Ниже был текст.

— Это Самиздат, — сказал эксперт, — здесь любой графоман может написать и выложить свой текст, а потом почувствовать себя гением. Судя по всему, Семен этим баловался. Надо будет забрать жесткий диск и в лаборатории изучить.

— Погодите, — сказала женщина, — как это забрать. Сёма вернется, а вы сломали у него компьютер. Нет, я вам этого не позволю.

Ильюшенков с Артемом переглянулись и ничего не сказали.

Капитан перешел к книжной полке и стал внимательно просматривать всё, что там было. А эксперт вернулся к осмотру помещения.

— Может, вы мне скажете, что случилось с моим сыном? — снова спросила мать, которая стала подозрительно смотреть на мужчин.

Артем, словно он ничего не слышит, стал что-то деловито фотографировать. А капитан, как ни в чем не бывало, взяв стопку бумажек, лежащих на полке, спросил:

— Семен хорошо учится?

— Да, он один из лучших студентов на курсе, — с невольной гордостью в голосе ответила мать.

Капитан кивнул и, внимательно глядя на бумажки, стал откладывать их на стол. Женщина снова что-то спросила, но он не услышал, потому что очередная бумажка заставила его замереть.

Половинка листа формата А4. Вверху крупными буквами напечатано «УЧЕНИЧЕСКАЯ СПРАВКА». Ниже шариковой ручкой вписаны фамилия, имя, отчество и год рождения убитого парня. Затем даты, когда парень болел, а ниже подписи и печати. Именно врачебная печать заставила капитана Ильюшенкова забыть на некоторое время, где он находится и что делает.

В центре печати слово «ВРАЧ» и по кругу «АХТИН МИХАИЛ БОРИСОВИЧ».

— Артем, — тихо позвал капитан, — посмотри и скажи, что мне это не сниться.

Эксперт заглянул сбоку. Чуть не поперхнулся слюной от неожиданности. И сказал:

— Господи, быть не может. На даты посмотрите. Конец апреля этого года. Он всё время был здесь, в городе.

— Кто был? — неожиданно вклинилась в разговор женщина.

Капитан посмотрел на мать Семена и спросил:

— Ваш сын в апреле болел?

— Не знаю, вроде нет. Во всяком случае, когда я в последний раз звонила, он ничего не говорил.

— А когда вы в последний раз звонили?

Женщина посмотрела на потолок и ответила:

— Наверное, в мае. Да, точно, в середине мая.

Капитан вздохнул и посмотрел на Артема, который пристально изучал ученическую справку.

— Я знаю, где эта поликлиника, — сказал он, — мы можем прямо сейчас поехать туда и найти его.

Я допиваю кофе и вижу, что Мария мне верит. Она пытается понять меня, но в борьбе профессионала и женщины побеждает последняя. Она хочет найти мне оправдание, и принимает мои слова еще и потому, что большая часть в них — правда. Я просто не всё говорю, опуская те части моей жизни, которые знать не надо. Ни ей, и ни кому.

Свет фонарей во тьме только для меня.

Я сам протаптываю тропу своей жизни.

Мария смотрит на меня и спрашивает:

— Ты помнишь Вилентьева?

— Капитан, который шел по моему следу, — улыбаюсь я, как ни в чем не бывало.

— Уже давно майор, — кивнула Мария, — примерно, дней десять назад его ударили ножом в живот. Сейчас он в коме в реанимации.

Она снова пристально смотрит прямо мне в глаза. Она хочет увидеть в них ответ. И я отвечаю:

— И что, преступника не нашли?

— Нет, — Мария не видит в моих глазах того, чего боится и все равно спрашивает, — надеюсь, что это не ты сделал?

Я отрицательно качаю головой. Мне почти нечего скрывать, потому что Вилентьева ранил Семен Александров. Может быть, его скоро найдут. И, подумав об этом, я говорю:

— Ни тогда, ни теперь мне нет, и не было дела до Вилентьева. Он делает свою работу. Так же, как это будет делать другой следователь, который получит дела Вилентьева.

Я встаю и подхожу к открытому окну. Скоро полдень. Солнце почти в зените и оно обжигает глаза. Дети снова играют в футбол. Под липами мужики играют в домино. Двор живет своей независимой жизнью, словно за его пределами ничего не происходит. Словно эта обособленная реальность будет существовать всегда, вне зависимости от катаклизмов и вселенских катастроф.

— Ты ведь не будешь больше убивать? — слышу я голос Марии.

Я должен ответить так, чтобы она поверила. И я говорю:

— Нет, ритуальных убийств больше не будет. Как я теперь понимаю, эти смерти никому не нужны. Богиня там, где должна быть, а я здесь. И мой путь продолжается. Как бы мне не хотелось оказаться в Тростниковых Полях, но еще рано.

— И что ты собираешься делать?

Мария задала вопрос, ответ на который она боится получить. Она опасается, что я снова уйду и больше не вернусь. И эта ночь останется в её памяти всего лишь чудесным сном.

И она права в своих опасениях.

Повернувшись к ней, я говорю:

— Буду жить дальше.

Я улыбаюсь. Открыто и доброжелательно. Пытаясь ничем не выдать свою ложь, я смотрю прямо в её глаза.

— Да, мне придется постоянно прятаться. Я буду жить под другим именем, и даже, возможно, в другой стране. Ахтин Михаил Борисович исчезнет. Время умирать, и время рождаться.

Мария улыбается в ответ. И я вижу в её глазах немой вопрос.

И я отвечаю ей.

Я говорю то, что она хочет услышать.

Почему бы и нет. Я ведь врач. Как бы смешно это не звучало, но я давал клятву Гиппократа, я обещал помогать людям. И сейчас я пытаюсь облегчить страдания влюбленной в меня женщины.

Мария Давидовна слушала Ахтина и верила ему. Верила глазам, хотя разум говорил ей, что слова обманчивы. Но голос разума был еле слышен. Легкий шепот, на который можно не обратить внимание.

Издалека и еле слышно.

Время умирать, и время рождаться.

Она подумала о том, что Ахтин говорит про себя, словно в его жизни никого больше нет. Он собирается жить дальше так, словно в его жизни её больше нет, и не будет. Он исчезнет, став другим, а она останется здесь, в своей квартире, и всё вернется на круги своя.

Одиночество и воспоминания.

Вот и всё, что ей останется. Он уйдет, исчезнет, растворится среди людей, а она будет дальше нести свой крест.

Слезы и сновидения.

Разве она заслуживает этого?!

Она не произносит ни слова, но видит, что Ахтин понял её немой вопрос. Она смотрит в его глаза и видит ответ. Она не верит ему, потому что этого не может быть.

— Я боюсь даже предложить тебе это.

Он говорит, и Мария слышит в его словах песню. Мелодия, которую она готова слушать вечно.

— Я боюсь позвать тебя с собой, потому что нам придется скитаться. У тебя не будет своего очага, и не будет своего имени.

Он говорит и смотрит в её глаза. Он ждет, когда она испугается и откажется. Но она сильнее, чем он думает. Зачем её эта обеспеченная и одинокая жизнь? Для чего она создавала этот мирок, если в нем нет места любви? Одиночество — это проклятье, и она легко променяет его на опасность и постоянный риск, лишь бы быть с любимым человеком.

Голос разума попытался возразить, но Мария Давидовна легко задавила его.

Она сказала:

— Я люблю тебя, и я боюсь остаться без тебя. И я готова идти за тобой хоть на край света.

Он улыбается.

— Ну, на край мы не пойдем, но из страны мы уедем.

Когда он обнял её, Мария Давидовна испытывает такой прилив счастья, что даже не замечает слез на глазах. Прижавшись к его груди, она услышала биение его сердца и наконец-то разрыдалась. Она чувствует его сильные руки и знает, что они никогда не причинят ей вред.

Пусть впереди тяготы и лишения.

Даже если она знает, кого она любит и на что он способен.

Не важно.

Главное, что она видит, что он тоже любит её. И она готова рискнуть своим благополучием и спокойной жизнью.

Ахтин нежно стирает слезы с её щек. И говорит:

— Всё только начинается.

И она ему верит.

— Да, мы с тобой начнем всё сначала, — говорит она, — вдвоем, ты и я. В другом месте, и вместе.

Она улыбается в ответ на его улыбку. Она видит радость в его глазах. Она просто счастлива, как женщина, которая обретает любовь.

Капитан повернул ключ зажигания, и мотор автомобиля заурчал.

— Думаешь, он сейчас там?

Артем пожал плечами:

— Сегодня обычный рабочий день, сейчас середина дня. Должен быть там.

— Наверное, надо вызвать группу спецназа, — сказал капитан и поехал.

— Приедем на место, убедимся, что он там, и тогда вызовем, — предложил Артем.

Ильюшенков кивнул в знак согласия и выехал из двора.

— Сейчас направо и прямо по трассе до первого левого поворота, — показал рукой Артем, и затем продолжил говорить, — в голове не укладывается. Парашистай все это время был в городе и, как ни в чем не бывало, работал врачом. Если бы майор Вилентьев знал…

Капитан свернул налево и увидел четырехэтажное здание поликлиники. Припарковавшись, он посмотрел на эксперта и сказал:

— Заходим в поликлинику и узнаем, в каком кабинете принимает доктор Ахтин. Затем вызываем спецназ.

Артем кивнул, и они вышли из машины.

В холле поликлиники было тихо. У регистратуры стояла старушка и что-то спрашивала у женщины за окном. Охранник, сидя на стуле в дальнем углу, дремал. Капитан Ильюшенков сразу же обратил внимание на информационный стенд, где в верхней строке он нашел имя Ахтина.

— Смотри-ка, заведующий отделением, — хмыкнул он.

Артем показал пальцем в правую часть стенда и сказал разочарованно:

— Он в очередном отпуске.

Ильюшенков перевел взгляд и сжал губы. Было бы слишком просто, если бы Ахтин сейчас был на месте. Вот и подвох. Врач-маньяк ушел в отпуск.

— И что теперь делать?

— Пойдем, поговорим с местным начальством, может, узнаем, где он живет и куда собирался в отпуске. Надеюсь, он домосед и не любит путешествовать по миру.

Капитан решительно подошел к окну регистратуры и спросил:

— Как мы можем пройти в кабинет главного врача?

Женщина в окне равнодушно посмотрела на него и сказала:

— Второй этаж, левое крыло. Но она с сегодняшнего дня в отпуске.

Капитан, помедлив секунду, задал следующий вопрос:

— А кто исполняет её обязанности?

— Начмед. Третий этаж, правое крыло, кабинет триста двадцать два.

— Спасибо.

Они неторопливо поднялись на третий этаж по лестнице. Найдя нужный кабинет, капитан постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел. За столом сидел мужчина в белом халате, который с недовольным выражением лица посмотрел на пришельцев.

— Здравствуйте. Капитан Ильюшенков, следователь из областного следственного управления, — представился капитан, — это мой коллега.

— Бусиков Сергей Максимович, начмед в этой поликлинике, чем могу помочь?

С лица начмеда моментально испарилось недовольное выражение. Он встал со стула. Расцвела приветливая улыбка. Пожимая руки гостей, он сжимал пальцы чуть-чуть, и в глазах легко читалось — с чем бы вы ни пришли, я всё скажу и всех сдам.

— Мы хотели бы найти вашего заведующего отделением Ахтина Михаила Борисовича, — спокойно сказал капитан, — внизу на стенде указано, что он в отпуске.

— Да, с понедельника он в отпуске.

— Где он живет?

— В общежитии, тут совсем недалеко, — ответил Бусиков, по-прежнему, улыбаясь. Вся его фигура выражала готовность угодить гостям.

— Как вы думаете, он сейчас там или нет?

— Не знаю, — покачал головой Бусиков, — но, позвольте узнать, зачем он вам?

Капитан пристально посмотрел на врача и решил открыть карты.

— Вы что-нибудь слышали про врача-убийцу, который орудовал два года назад в городе.

— Да, конечно, — кивнул начмед и его лицо стало серьезным, — если мне не изменяет память, этот душегуб потрошил трупы. Но его вроде поймали и посадили в тюрьму пожизненно?

— Вот именно, что вроде. А имя этого убийцы вы знаете?

— Нет, — помотал головой Бусиков, — помню, что это был какой-то терапевт из областной больницы, и всё.

— Имя этого убийцы — Ахтин Михаил Борисович, — сказал спокойно Ильюшенков.

Лицо Бусикова внезапно побледнело. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, и закрыл его. Глаза беспокойно забегали, и по ним легко можно было заметить, как работала мысль начмеда.

— А, может, это просто однофамилец? — наконец, предположил он, и добавил нерешительно. — Ведь, того убийцу посадили, кажется, значит, это не наш Ахтин.

— Сбежал он еще до суда, — хмуро сказал Ильюшенков, — давайте лучше нам его адрес.

— Да, да, конечно, — суетливо пробормотав, Бусиков стал перебирать бумаги на столе, словно что-то искал, но сразу было видно, что он не понимает, что делает.

— Сергей Максимович, — повысил голос капитан, — нам нужен адрес Ахтина.

Бусиков застыл и как-то обреченно пробормотал:

— Так у меня его нет.

А потом его лицо внезапно просияло:

— В отделе кадров есть. Конечно же, у них есть все документы. Пойдемте.

Закрыв дверь своего кабинета, Бусиков широким шагом пошел по коридору, говоря на ходу:

— Надо же, а мы поверили ему. Я сам его документы смотрел — врач высшей категории, сертифицированный специалист, большой опыт работы, и чего вдруг ушел из областной больницы в эту маленькую поликлинику. Теперь-то я понимаю, в чем тут дело.

К Бусикову вернулась былая уверенность. Замешательство и нерешительность остались в кабинете. Сейчас он источал руководящую озабоченность и готовность помочь следствию. В коридоре встречались люди в белых халатах, которые здоровались с Бусиковым, но он словно не замечал их, погруженный в свои размышления.

— Мы ведь его в Москве обучили. Мы ему доверили терапевтическое отделение. Он подавал такие надежды. Но я еще при первом разговоре с ним сразу заметил в нем некую червоточину, этакую гнильцу.

— Что-что вы заметили? — переспросил Артем.

— Ну, есть в нем какая-то независимость, бесшабашность, словно он не боится никого и ничего. Словно он сам по себе. У нормального человека такого быть не может. Какой бы он ни был специалист, но при необходимости всегда найдем замену. Я хотел ему об этом сказать, когда он выйдет из отпуска. Теперь понятно, в чем причина. Маньяк работал среди нас, а мы и не замечали.

Бусиков остановился перед дверью с табличкой «Отдел кадров» и приглашающе указал рукой:

— Милости прошу.

Общежитие, в котором жил доктор Ахтин, действительно оказалось недалеко. Капитан по телефону вызвал подкрепление, продиктовав адрес. Затем взял с начмеда Бусикова клятвенное обещание, что он никому не будет рассказывать о том, что знает про Ахтина.

— Конечно, конечно, я всё понимаю, — закатив глаза к небу, сказал Бусиков, — вдруг кто-нибудь по доброте душевной предупредит его. Не скажу никому и ничего. А вы уж поймайте и посадите этого гада.

Вместе с Артемом они вышли из поликлиники, и пошли к общежитию, которое находилось в двух кварталах от неё.

— Мда, — задумчиво сказал Артем, — Вилентьев даже предположить не мог, что у Парашистая хватит наглости продолжать жить и работать в городе. Просто сменил место работы и хоть бы хны, никто внимания не обратил.

— Всё просто и прозаично, — ответил Ильюшенков, — в большом городе никто никого не знает, даже в узкой корпоративной среде. Те, кто знал Ахтина лично, после его разоблачения в две тысячи седьмом году, поговорили и забыли. Те, кто просто слышал об этом, решили, что преступник осужден и отбывает наказание. И тоже забыли о его существовании. Ахтин — не Чикатило. Его имя не стало нарицательным.

Капитан остановился и издалека посмотрел на вход в общежитие. Отбитые ступени на крыльце. Покосившаяся деревянная дверь. Фасад требует ремонта, на который, скорее всего, нет денег.

Вторая половина дня. С работы еще никто не возвращается, поэтому тихо и безлюдно. Часть окон в общежитии настежь открыты. Ильюшенков огляделся. Метрах в пятидесяти трамвайная остановка, на которой стоят три человека. На автостоянке, расположенной у противоположного конца общежития, в будке охранника явно никого нет. С трассы свернул милицейский Уазик. Вот и оперативники.

Ильюшенков подошел к остановившейся машине и остановил готовых выскочить из автомобиля бойцов.

— Сидите. Сначала объясню задачу.

Капитан показал на общежитие рукой.

— Второй этаж. Комната двадцать семь. Там сейчас маньяк или нет, я не знаю, поэтому быть готовым ко всему.

— Кого ловим-то? — спросил сержант Барболин. Спокойное лицо уверенного в себе человека, который не боится идти под пули. Серьезное выражение серых глаз. Гладко выбритая голова. Широкие плечи, крепко сбитое, тренированное тело.

— Маньяк-убийца Парашистай.

Сержант вздрогнул. Прищурившись, он переспросил:

— Точно?

— Да, — кивнул капитан, — но, повторяю, я не знаю, там он или нет.

— Два года назад его спецназ брал, так он чуть от них не ушел. Командира тяжело ранил, и еще одного бойца. Командир, мой друг, получил инвалидность и потом больше не смог служить.

Сержант смотрел на капитана и ждал.

— Ну и что? — спросил капитан, уже понимая, куда клонит сержант.

— Мы приехали втроем. И мои парни не проходили специальную подготовку. Парашистай не просто хулиган или тупой отморозок. Очень рискованно брать его втроем.

— Ну, еще мы двое, — показал рукой на Артема капитан, — итого, пятеро.

Сержант кашлянул. И вздохнул, красноречиво посмотрев на Артема.

— Может, его там нет, — сказал капитан, — зачем вызывать спецназ. Зайдем, посмотрим, убедимся в том, что это тот, кого мы ищем. И всё.

— А если он в комнате? — резонно спросил сержант Барболин.

Капитан Ильюшенков разозлился. Он нашел Парашистая, а они боятся брать его. Какой бы Ахтин не был ловкий и удачливый убийца, их было больше и у них было оружие. Однако он сдержался.

— Ладно, я один пойду.

Повернувшись, капитан решительно пошел к входной двери общежития. Он не оборачивался, опасаясь увидеть, что никто за ним не пошел. Толкнув дверь, он вошел в прохладу холла и, увидев женщину на вахте, подошел к ней.

— Здравствуйте, — сказал он, улыбнувшись, — вы не знаете, жилец из двадцать седьмой комнаты на месте, или нет?

— Двадцать седьмая? — задумчиво переспросила женщина. — Доктор, что ли, Михал Борисыч?

— Да, он.

— Нет, я его уже два дня не вижу. Говорили, что он в отпуске и куда-то уехал.

Мысленно чертыхнувшись и одновременно испытав чувство облегчения, Ильюшенков показал своё удостоверение и уточнил:

— Я из милиции. Вы не знаете, куда он уехал?

— Нет.

Услышав за спиной шаги, капитан оглянулся и увидел оперативников. Артем шел за ними. Сразу же почувствовав себя увереннее, капитан сказал:

— Нам надо попасть в его комнату.

— На каком основании? У вас есть ордер?

— Нет, ордера нет, но есть серьезные основания полагать, что Ахтин Михаил Борисович не тот, за кого себя выдает.

— Как это? — удивленно распахнула глаза вахтерша.

— А вот так. У кого есть ключи от комнаты?

— У кастелянши, она вон за той дверью, — пробормотала вахтерша, которая так ничего и не поняла.

На кастеляншу удостоверение с красными корочками произвело магическое действие. Она побледнела, безропотно взяла связку ключей и пошла к лестнице на второй этаж. Ильюшенков подумал о том, что наверняка она что-то знает, и, поднимаясь по ступенькам, спросил:

— А почему вы так испугались, когда я представился?

— Я, нет, — попыталась соврать кастелянша, — с чего бы мне пугаться.

Капитан хмыкнул недоверчиво, и хотел больше не заострять на этом внимание, но потом передумал и с угрозой в голосе сказал:

— Я видел, как вы испугались, поэтому лучше скажите правду. Почему?

— Сын у меня недавно освободился из зоны, вот я и подумала, что он опять что-то сделал, и вы его ищете. Я последний год, как он вернулся, пугаюсь любого человека в форме.

Женщина вздохнула и виновато посмотрела на милиционеров. Капитан удовлетворенно кивнул и сказал:

— Ладно, ведите нас в комнату Ахтина.

Кастелянша постучала в дверь с номером двадцать семь и, не дождавшись ответа, вставила ключ в отверстие замка. Повернув его два раза, она хотела открыть дверь, но сержант, неожиданно для всех, прижал дверь рукой.

— Не открывать! Отойдите все в сторону. Я войду первый.

Дождавшись, пока люди отойдут, сержант чуть приоткрыл дверь и заглянул в щель. Выдохнув, он распахнул дверь шире и внимательно посмотрел вверх и вниз. И только после этого сказал:

— Всё нормально. Можно входить.

Капитан Ильюшенков вошел вслед за сержантом. Типичная комната в общежитии. Он и сам жил в подобном помещении в годы учебы в университете на юридическом факультете. Пружинная кровать, аккуратно застеленная покрывалом. Над столом две книжных полки друг над другом. Слева у входа холодильник. Рядом с ним тумбочка с электрической плиткой. Минимум пространства, но он с удовольствием вспомнил свою молодость.

Сержант осмотрел каждый угол и сказал:

— Здесь нет никаких ловушек. Мы подождем вас в машине.

Капитан кивнул и открыл холодильник. Внутри было темно и пусто.

— Похоже, Парашистай не собирался возвращаться сюда, — сказал капитан задумчиво.

Артем, вытащив из футляра фотоаппарат, поддержал:

— Похоже, да, комната выглядит, как не жилая.

Ильюшенков подошел к столу и сел на стул. Придвинув к себе тонкую стопку бумаг, он стал перебирать чистые листы. И только снизу он нашел то, что заставило его затаить дыхание.

Карандашный рисунок. Уверенные штрихи. На него с листа бумаги смотрела доктор Гринберг. Вспомнив, что надо дышать, капитан сделал глубокий вдох и непроизвольно выразился:

— Твою мать!

— Мне завтра надо быть в санатории «Сокол», — сказала Мария Давидовна, — у меня путевка, но я не хочу ехать туда без тебя. Я вообще не хочу туда ехать. Зачем мне теперь этот отдых.

Она пожала плечами, словно сама удивилась тому, что собиралась в санаторий.

Ахтин кивнул.

— Отлично. Мне надо собраться. Думаю, надо пойти на автовокзал и на автобусе уехать из города.

— Куда?

— Подальше отсюда, — улыбнулся Ахтин, — например, в Казань. Или в Саратов. Сначала затеряемся на просторах России, а потом, думаю, надо будет уехать из страны.

— Я согласна. Никогда нигде за рубежом не была.

Они говорила так, словно собирались на экскурсию. И Мария Давидовна внезапно подумала о нереальности происходящего. Просто взять и уехать, бросив прежнюю жизнь и не оглядываться назад? Возможно ли это?

— Надеюсь, у тебя не будет много багажа? — спросил Ахтин.

— Нет, документы, деньги и минимум одежды на первое время.

— И у меня так же. Ладно, до завтра. Утром я у тебя.

Ахтин улыбнулся, поцеловал её в губы и ушел.

Мария Давидовна стояла у двери и смотрела на дерматиновую поверхность, не видя её. Она пыталась понять себя и свои действия. Свои слова и решения. Только что она провела ночь и половину дня с Парашистаем, маньяком и убийцей. Она, Гринберг Мария Давидовна, врач и психотерапевт, законопослушная гражданка, позволила чувствам взять верх над разумом. Она согласилась бросить всё и уехать с Парашистаем в неизвестность. Она почти целые сутки даже не думала о своей активной гражданской позиции, наслаждаясь обществом маньяка-убийцы.

Что это было?

Как такое могло случиться?

Облизав внезапно пересохшие губы и вспомнив поцелуй Ахтина, доктор Гринберг вернулась в комнату и шедро плеснула себе в бокал коньяк. Выпив залпом, она закашлялась от остро пахнущей жидкости, которая обожгла пищевод и прочистила мозги.

Господи, что она вытворяет! Она должна была, когда Парашистай уснет, позвонить в милицию и сказать им о том, что у неё дома маньяк-убийца. Она могла бы просто выскочить из квартиры и через соседей сообщить в правоохранительные органы о преступнике.

А что сделала она?! Трахалась всю ночь, как крольчиха, даже не вспомнив о том, что она лежит в одной постели с серийным убийцей. Кормила его утром завтраком и говорила о будущем, словно сейчас это имеет какое-то значение. Обещала маньяку, что поедет за ним на край света, бросив всё. Смотрела в его лживые глаза и верила каждому сказанному слову.

Ей ли не знать, какими хитроумными и изворотливыми могут быть маньяки!

Она же не раз сталкивалась с убийцами, за которыми жертвы шли с улыбкой на лице и с радостью в сердце!

Она прекрасно знает, что серийные убийцы не могут не убивать!

Она не раз видела, что бывает с теми, кто наивно верит первому встречному!

Мария Давидовна посмотрела на своё отражение в зеркале — темные мешки под глазами, дрожащая нижняя губа, слегка взъерошенные волосы — и сказала:

— Доверчивая дура! Сядем в автобус, доедем до Казани, и там он меня убьет. Просто и без выкрутасов. Это ж надо так мне голову заморочить!

Мария Давидовна плеснула еще коньяк в бокал и снова выпила. В теле появилась приятная легкость, а в голове — легкое головокружение. Она улыбнулась своему отражению и вспомнила мгновения ночи, когда ласковые руки серийного убийцы доводили её до изнеможения.

Рассмеявшись этим мыслям, она показала язык и решила, что сейчас соберется и вечерним автобусом уедет в санаторий. Чтобы завтра Парашистай не смог её найти и исчез из её жизни.

— Да, так и сделаю, — сказала она.

Уехать и забыть.

Вычеркнуть из памяти.

Похоронить в глубинах памяти.

Слишком много она сделала в этой жизни, чтобы так легко всё потерять.

Звонок в дверь заставил её вздрогнуть от неожиданности. Выронив бокал, который с треском разбился, она с ужасом посмотрела в зеркало. Оттуда на неё смотрели округлившиеся глаза на внезапно побледневшем лице.

Наверное, он решил не ждать до завтра и вернулся, чтобы убить её здесь и сейчас.

Снова раздался звонок, теперь уже долго и пронзительно. Затем стук в дверь.

Если бы это был Парашистай, то, скорее всего, он бы постарался не привлекать к себе внимание, — подумала Мария Давидовна, и пошла к двери.

Я целую её в губы и ухожу. Я вижу её глаза и понимаю, что эмоции постепенно уступают место разуму. Она говорит одно, но думает другое. Собственно, я это предвидел, — у Марии разум всегда был на первом месте, и то, что она провела со мной ночь, еще ничего не значит.

Совсем ничего не значит. Она прекрасно помнит, кто я есть.

Думаю, что если я завтра появлюсь рядом с её квартирой, то меня будут ждать.

Спустившись по лестнице, я выхожу во двор. Солнце клонится к горизонту. Почти сутки я провел у Марии, и эти часы навсегда останутся в моей памяти. Пройдя через двор, я сажусь на дальней лавке за широкой липой. Мне некуда спешить, и почему-то я хочу посмотреть, что будет дальше.

Она слишком просто и легко согласилась уехать со мной на край света. Так не бывает. Даже самые смелые из теней никогда не бросаются в прорубь с головой, — сначала ногой пощупать, далеко ли до дна, и только потом прыжок.

На детской площадке в футбол никто не играет. На лавках у подъездов тоже никого нет. Во дворе слышны только звуки из открытых окон — голос диктора по телевизору, крики ругающихся людей, мелодия одинокой неумелой скрипки и изредка короткий визг работающего перфоратора.

Скорее всего, Мария позвонит следователю, который ведет моё дело и расскажет ему о моем визите, и о моих планах. Тогда завтра утром, приехав к Марии, я попаду в расставленные сети.

Возможно, она просто попытается исчезнуть, и завтра я никого не найду. И это будет самый лучший выход для неё.

Или она сдаст меня и уедет в свой санаторий, словно ничего и не было. Словно глаза, смотрящие на меня с любовью, привиделись мне. Словно губы, отвечающие на мой поцелуй, искусно сыграв свою роль и обманув меня, снова подчиняются разуму.

Я сижу и улыбаюсь, вспоминая проведенное с Марией время. Я знаю, что и ей и мне было хорошо, но это совсем ничего не значит. Когда приходит время выбирать, эмоции отступают на второй план.

Далеко не каждый решиться сделать шаг в бездну.

Услышав визг тормозов, я поворачиваю голову и вижу милицейский уазик.

Похоже, я был прав. Как только я вышел за дверь, она вызвала милицию. Притаившись за стволом дерева, я наблюдаю, как из автомобиля выходят люди в форме и быстрым шагом заходят в подъезд, в котором живет Мария. Двое — водитель и еще один человек — остаются в машине. Шансов на то, что это случайное совпадение и милиция приехала по другому поводу, один на миллион.

Ладно, я знал, что такое могло случиться.

Я терпеливо жду дальнейшего развития событий. Водитель в уазике закурил. Парень, сидящий в машине, сразу открыл дверцу и вышел. Потянувшись всем телом, он достал мобильный телефон и, набрав номер, поднес трубку к уху.

— Мама, я задержусь.

— Да, знаю. Но пока ничего не могу поделать.

— Помню. Как только так сразу.

— Ну, мама, я же говорю, что сильно занят. Как только освобожусь, так сразу приеду домой.

Парень недовольно помотал головой и спрятал телефон в карман.

Неторопливым шагом, чтобы не привлекать к себе внимание, я ухожу. Свернув за угол, я выхожу на улицу и запрыгиваю в подошедший автобус. Сев на свободное место, я задумчиво смотрю в окно.

Мария сделал то, что посчитала нужным сделать. И я не виню её. Это не предательство, потому что она мне не друг, и не любовница, и, тем более, не жена. Мария знает, кто я и что делал в прошедшие годы, поэтому её реакция понятна.

Я выхожу на своей остановке и, посмотрев по сторонам, иду в арендованную квартиру. Надеюсь, там меня никто не ждет. Закатное солнце скрывается за большой черной тучей. Быстро темнеет. Где-то далеко громыхает гром. Сейчас будет гроза. Я быстро прохожу по пустому двору и вхожу в подъезд. Закрыв за собой дверь, я снимаю обувь и иду к Богине. Сегодня я должен вернуть ей уединение.

Забравшись через отверстие внутрь склепа, я сажусь на край ванны и включаю фонарь.

Неподвижное лицо. Закрытые глаза. Богиня спокойно лежит в ванне, заполненной формалином. Она изменилась, — кожа сморщилась и приобрела коричневый оттенок, лицо вытянулось, превратившись в маску. Но в чем я уверен на сто процентов, — она никогда меня не оставит, пусть даже она сейчас пребывает в другом месте.

— Пусть тебе будет хорошо в Березовой Роще, — тихо говорю я, — да, я не смогу прийти к тебе, но разве это важно. Это твой мир, и моё присутствие будет лишним. Я это понимаю. Покой и умиротворение. Благодатная тишина и спокойствие.

Выключив фонарь, я сижу в темноте.

До меня доносится звук грома, но из такого далека, словно я нахожусь на краю реальности. Где-то бушует гроза, раскалывая небо молниями. Где-то ливень заливает землю. Где-то далеко и уже почти нереально у окна сидит женщина и смотрит на небесную воду, стекающую по стеклу.

Мне кажется, что ничего не было.

Вчерашние события медленно растворяются в памяти, оставляя после себя незначащие мелочи и приятные пустяки.

Слезы на глазах.

Прикосновения губ.

На сон похожие мечты.

И странная в сознании пустота.

Ильюшенков смотрел на женщину, которая открыла дверь. Слегка покачиваясь, она держалась за дверь и улыбалась. На ней был домашний халат, открывающий ноги ниже колен и тапочки. На лице улыбка.

— О, моя милиция меня бережет! — сказала она.

Капитан понял, что она пьяна. По внешнему виду и дыханию.

— Добрый вечер, Мария Давидовна. Можно, мы войдем. У нас к вам есть вопросы.

— Пожалуйста, — кивнула она и отошла в сторону, махнув рукой, — заходите, люди добрые.

Она отпустила ручку двери и почти ровно по прямой линии пошла в комнату.

Ильюшенков кивнул оперативникам. Сержант показал жестами, куда идти напарнику, и милиционеры начали быстро осматривать квартиру. Ильюшенков пошел за хозяйкой. Когда он вошел в гостиную, она уже сидела на диване и держала бутылку коньяка в руке, намереваясь пить из горлышка.

Капитан решительно отнял у женщины коньяк, поставил бутылку на стол и спросил:

— Мария Давидовна, по какому случаю праздник?

Женщина вздохнула и ничего не сказала.

— Вы можете отвечать на мои вопросы? — сразу же задал капитан следующий вопрос.

Она пожала плечами и кивнула.

— Я бы хотел услышать ответ.

— Да, я могу отвечать, — сказала Мария Давидовна, — я немного пьяна, но я могу говорить и отвечать на вопросы.

— Отлично. Сегодня мы выяснили, где всё это время скрывался Парашистай. Не поверите, он практически не прятался. Спокойно работал врачом в поликлинике на окраине города и жил в общежитии. Мы обнаружили труп парня с выдавленными глазами и у него дома нашли ученическую справку с подписью и печатью Ахтина.

— Вы уже поймали его? — спросила Мария Давидовна и посмотрела на капитана.

— Нет, — покачал головой следователь, — он с этого понедельника ушел в отпуск и снова исчез. В общежитии его не видели около двух-трех дней, а в комнате мы ничего не нашли, кроме этого.

Он вынул из папки карандашный рисунок и показал его сидящей на диване женщине.

Мария Давидовна посмотрела на изображение. Ильюшенкову даже показалось, что он видит, как из её глаз уходит муть опьянения. Стремительно трезвея, лицо женщины изменилось от расслабленно-пьяного через удивление к осознанному пониманию того, что видят глаза. Он ждал, что женщина сейчас как-нибудь эмоционально среагирует, но доктор Гринберг перевела трезвый взгляд на него и спокойно сказала:

— Похоже, что это я.

— Да. Это ваш портрет. Как вы думаете, почему он вас нарисовал?

— Не знаю, — пожала она плечами.

Сбоку появился сержант Барболин и покачал головой, дескать, никого нет. Кивнув, капитан снова посмотрел на Марию Давидовну и решил подойти с другой стороны:

— Вы знаете, что майор Вилентьев, после того, как Парашистай сбежал, следил за вами? Как вы думаете, зачем он это делал?

— Я не всегда понимаю мужскую логику, в адекватности которой сомневаюсь, — ответила она спокойным голосом, — возможно, он считал, что мы как-то связаны, хотя, я никак не пойму, какая может быть связь между маньяком-убийцей и врачом-психотерапевтом, кроме сугубо профессиональной. Да, я узнала об этом, когда Киноцефал напал на меня, убив перед этим милиционера, который шел за мной.

— И когда Парашистай спас вас, — продолжил капитан, — появившись вдруг откуда не возьмись. И вы мне говорите, что между вами нет никакой связи?!

— Никакой, — помотала головой Мария Давидовна, прямо глядя в глаза собеседника.

Капитан поморщился. Он смотрел в глаза женщине и понимал, что ничего не может сделать.

— Ладно. Пусть будет так.

Он повернулся и пошел к выходу.

— Капитан, — окликнула его женщина, и когда он обернулся, продолжила, — я знаю, что вы тоже станете следить за мной, поэтому сообщаю, что завтра с утра я уезжаю в санаторий «Сокол» на двадцать четыре дня. У меня отпуск и я имею право на отдых.

Она улыбнулась.

Капитан кивнул и попрощался. Они спустились вниз и, только забравшись в машину, Ильюшенков сказал:

— Нутром чую, что они как-то связаны. Когда она увидела свой портрет, то моментально протрезвела. Но — она крепкий орешек, практически сразу взяла себя в руки и успокоилась. Я думаю, что Вилентьев был прав. Там, где эта женщина, там и Парашистай. Надо за ней присматривать.

Мария Давидовна снова смотрела на дерматиновую поверхность двери. И снова не видела её. Пятнадцать минут назад она была уверена в том, что надо бежать со всех ног от Ахтина. Но когда она увидела свой карандашный портрет, то в сознании снова всё перевернулось с ног на голову.

Он рисовал её.

И рисунок был выполнен с любовью. Она это поняла сразу, как только увидела изображение.

Он думал о ней. Потому что ничем другим это не объяснить. А, значит, его слова и губы были правдивы. Она просто испугалась что-то менять в своей жизни и стала слушать голос разума. И чуть было не совершила непоправимую ошибку, отвергнув любовь единственного человека, ради которого стоит жить.

Подняв обе руки, Мария Давидовна показала дерматиновой поверхности две фигуры из пальцев, мысленно дважды послав милиционеров так далеко, насколько хватило её фантазии. Она вернулась в комнату, посмотрела на бутылку и решительно убрала её на место.

Надо собираться. Завтра с утра она начинает новую жизнь. Всё остальное несущественно. Или нет, не так — она врач, и она в состоянии помочь больному сознанию Ахтина. Он однажды пришел к ней на помощь, теперь её очередь помогать ему.

Достав из кладовки маленький чемодан на колесиках, Мария Давидовна стала собираться. Практически не задумываясь, она складывала белье и одежду, предметы личной гигиены и дорогие сердцу пустяки. В карман с молнией она положила документы, деньги и пластиковую карточку. Посмотрев на телефон, она поняла, что его надо зарядить. И тут же в голову пришла мысль, что надо предупредить Ахтина.

Капитан Ильюшенков, конечно, не Вилентьев, но тоже способен помешать их счастью. Если он нашел место, где жил Ахтин, то вполне возможно он разовьет бурную активность и снова станет следить за ней.

Мария Давидовна подошла к окну и, чуть отогнув занавеску, выглянула.

Во дворе никого не было. Конечно, вечерние сумерки могут скрывать человека, да и не будет он сидеть прямо под окном.

Да, надо позвонить.

Мария Давидовна взяла телефон и нашла в списке контактов Ахтина. Она посмотрела на номер и поняла, что не звонила по нему с тех пор, как в две тысячи седьмом году Вилентьев поймал Парашистая. Наверняка, этот номер уже не действует. Однако она нажала на кнопку соединения и поднесла трубку к уху. Через мгновение механический голос сообщил ей, что абонент недоступен.

— Спасибо, — зачем-то сказала она в ответ. И сама рассмеялась тому, что сделала.

Поставив телефон на зарядку, Мария Давидовна продолжила собирать вещи. Она делала дело и думала о том, что Ахтин не позволит капитану взять его. Он значительно умнее и хитрее его. Да и ей надо быть умнее. Завтра рано утром она должна вызвать такси и уехать в санаторий, не дожидаясь Ахтина. Тот, кто следит за ней, поедет следом и не сможет увидеть Ахтина.

Осталось только как-то сообщить Ахтину, что она его любит и ждет.

Закрыв замки на сумке, Мария Давидовна взвесила её на руке. Хорошо, не тяжело.

Затем она села на диван и стала думать. Она не сможет спрятать сообщение, поэтому она должна сделать так, чтобы его понял только Ахтин. Это сделать сложно, но возможно. Они оба знают то, что не знает Ильюшенков. И этим надо воспользоваться.

Она улыбнулась и принялась за дело. Нашла черный фломастер и вышла на лестничную площадку. Посмотрела на стену, покрашенную в зеленый цвет, и подумала, что должно получиться хорошо.

Гроза продолжается. Раскаты грома помогают мне, скрывая шум. Я неторопливо и тщательно заделываю отверстие в стене. Все жертвоприношения совершены, все слова сказаны, прогулки по Тростниковым Полям закончены, — я возвращаю Богине уединение. Надеюсь, что уже навсегда. Кирпич к кирпичу на цементный раствор. Там, где целый кирпич не входит, я ищу подходящий обломок и аккуратно вставляю, постепенно закрывая отверстие.

Тень покинет человека, имя сотрется из памяти, птица взлетит к горизонту, тело сгниет в земле.

«Ах» для неба, труп для земли.

Но это актуально только для теней. Богине уготовано совсем другое будущее.

Работа успокаивает меня. Я спокойно работаю руками и думаю. Я не хочу верить, что Мария просто и незатейливо сдала меня. Она не сделала этого два года назад, и, мне кажется, не сделала сейчас. Скорее всего, случайное совпадение. В конце концов, могли обнаружить труп Семена Александрова или Антона Кораблева. Следователь мог поинтересоваться, что делали и чем жили жертвы и обнаружить, что они были на приеме у терапевта в поликлинике. Собственно, рано или поздно это бы произошло. Я жил под своим именем, и везение когда-нибудь заканчивается. Фортуна всегда была на моей стороне, но иногда и она может отвернуться.

Последние два кирпича и всё.

Эта часть моей жизни осталась за стеной, толщиной в один кирпич.

Я размешиваю раствор в тазике и начинаю старательно штукатурить, закрывая дефект в стене. Потом, когда штукатурка высохнет, я нанесу побелку, навсегда спрятав место успокоения Богини.

Я мою руки. На сегодня всё.

Сев за стол, я беру карандаш и начинаю рисовать. Так мне проще понять, что делать. Образ Марии стоит у меня перед глазами, — быстрыми движениями руки я переношу его на лист бумаги. Она смотрит на меня уверенно и спокойно, и я верю этим глазам.

— Она очень хороший психотерапевт, и способна обмануть любого пациента, — говорит Богиня. Она стоит у окна и смотрит на меня.

— Я — не пациент, — отвечаю я на её выпад.

— Но она ведь этого не знает. Она полагает, что ты больной человек, шизофреник, что тебе нужна помощь специалиста. Она готова протянуть тебе руку помощи, а ты думаешь, что это проявления любви. Вопрос лишь в том, готов ли ты принять эту помощь или ты ждешь от этой женщины больше, чем лечебные мероприятия для твоего сознания? Тебе нужна любовь или помощь специалиста?

— У меня здоровое сознание и я ничего от неё не жду, — говорю я со злостью в голосе. И сам удивляюсь этому. Почему я злюсь на Богиню? Может, потому что она права?

— А мне кажется, что она обманывает тебя, — словно не замечая мою злость, говорит Богиня, — она искусно играет свою роль, заманивая тебя в омут.

Я молчу. Мне не хочется отвечать. Мне вообще не хочется говорить на эту тему с Богиней. Я даже хочу напомнить, что только что положены кирпичи, закрывшие склеп. И внезапно я понимаю, что впервые за несколько лет мне не нравится присутствие Богини. Рука, готовая нанести следующий штрих на бумагу, застыла.

Неужели всё так просто.

Я так легко готов предать ту, для которой жил последние годы. Ту, которая взяла меня за руку и вывела к свету далеких фонарей. Заложив кирпичами отверстие, я словно отрезал эту часть жизни, похоронив её навсегда в созданном мною склепе.

— Что, я права, — улыбается Богиня, — её чары действуют. Ты погрузился в омут с головой и забыл всё, что было.

— Нет, — говорю я.

Стиснув зубы, я продолжаю рисовать. Только теперь я рисую Богиню. Она сейчас в Березовой Роще, и легкими штрихами я создаю на листе бумаги ровные березовые стволы. Между ними она, — на лице нет улыбки, в глазах разочарование и боль, тонкие пальцы рук прижимают стройное тело к березе.

Я пытаюсь вернуть всё назад.

Я хочу снова стать тем, кто идет своим путем.

Я верю, что «кА» Богини пребывает со мной все эти долгие безумные годы. Её тело пребывает в сохранности в месте, которое я лично создал, и которое только что вернул в первозданное состояние.

Её имя хранится в моей памяти.

Тень живет в каждом движении моих рисунков.

Её лик я вижу всегда, куда бы ни упал мой взгляд.

Но — её образ потускнел, язык не может четко произнести имя, линии на бумаге не всегда получаются четкими.

Капитан Ильюшенков не пошел домой. Он полагал, что скоро всё завершится. Оставшись в своем кабинете, он снова стал внимательно изучать папки с делом Парашистая. Он хотел пройти тот же путь, что и майор Вилентьев, но взгляд со стороны всегда лучше. Можно заметить то, на что Вилентьев не обратил внимание. Какой-нибудь пустяк, мелочь, ухватившись за который он, капитан Ильюшенков, сможет размотать весь клубок и взять убийцу.

Парашистай убивает наркоманов. Он даже не боится сделать это со своим соседом, и сам же вызывает милицию, словно это он обнаружил труп. Убийца спокойный и выдержанный, эмоционально устойчивый и сильный характером человек. Такого не назовешь шизофреником, психически больным человеком.

А кто поставил ему такой диагноз — шизофрения?

Правильно, Мария Давидовна Гринберг, доктор-психотерапевт. Эта женщина с самого начала помогала следствию, создав психологический портрет маньяка-убийцы. И она же уводила следствие в тупик, мешая майору поймать Парашистая. Наверняка, она всё это время знала, где прячется убийца.

А что если Парашистай вовсе не шизофреник?

Ловкий и хитрый расчетливый убийца. Но тогда не совсем понятен мотив — зачем? Бессмысленные убийства совершают только психически больные люди. Если же человек имеет здоровое сознание, то он убивает, преследуя какие-то свои цели. У любого преступления есть мотив.

Если Парашистай здоров, то зачем он убивал наркоманов и больных СПИДом людей, разделывая их и выдавливая глазные яблоки?

Капитан задумчиво почесал макушку. Здоровый человек, имея какой-то мотив, просто убьет, и не станет проявлять бессмысленную жестокость.

Или умный и хитрый убийца таким образом пытается обмануть следствие. Они ведь ищут шизофреника. А Парашистай спокойно работает врачом в обычной поликлинике на окраине города. А другой врач помогает ему скрываться, обеспечивая информацией и уводя следствие в сторону.

И тут возникает другой вопрос — зачем это доктору Гринберг?

Что может их связывать?

Ильюшенков улыбнулся своим мыслям. Что может связывать мужчину и женщину? Наивный вопрос.

Конечно, постель.

В промежутках между убийствами он её трахает, а она старательно прячет его от милиции, используя своё положение внештатного консультанта.

Как всё прозаично!

Капитан Ильюшенков довольно потер руки. Ну, что же, теперь только остается дождаться, когда доктор Ахтин снова придет к ней. И взять его, тепленького.

Открыв следующую папку, капитан нашел запись разговора с доктором Ахтиным, когда Вилентьев вдвоем с Доктором Гринберг допрашивали его после убийства участкового милиционера, который жил в том же доме, что и Парашистай. Здесь он увидел подтверждение своих слов, — Мария Давидовна четко обозначила свою позицию, сказав Вилентьеву, что его подозрения беспочвенны, потому что доктор Ахтин психически здоров.

А потом через несколько дней доктор Ахтин увольняется с работы, а Вилентьев получает важную информацию из Москвы, где Парашистай тоже совершает убийство, и всё. Парашистая ловят, подстрелив при задержании.

Затем тюремная больница. И записи разговоров доктора Гринберг с Парашистаем.

Капитан заинтересованно придвинул к себе папку.

История про мальчика, который вышел из леса. Ерунда. Парашистай рассказал эту сказку, чтобы врач-психиатр имела основание найти психотравмирующий фактор из его детства.

Разговоры Парашистая про врачевание, Бога и Тростниковые Поля. Тоже выглядит, как бред сумасшедшего. Явно придумано им, чтобы заключение врача было однозначным. Они оба врачи и прекрасно понимают друг друга. Один говорит то, что хочет услышать другой. Доктор Гринберг снова помогает ему, заставляя следствие думать, что они имеют дело с шизофреником.

Но доктор Ахтин сильный, хитрый и расчетливый убийца.

И он это показывает, когда его привозят на диагностическое исследование. Тюремные врачи были уверены, что вследствие пулевого ранения он не может двигать ногами, и, соответственно, совсем не ждали, что Парашистай сможет встать и, тем более, убежать.

Сотовый телефон, лежащий на столе, завибрировал. Капитан протянул руку и взял его.

— Да.

— Садится в такси и уезжает?

— Вы не заметили, как выглядел водитель? Может, это и был Парашистай?

— Давайте за ними. Посмотрите, куда едут. А я сейчас попрошу ДПС остановить и проверить. Диктуй номер машины.

Записав буквы и цифры на листке бумаги, Ильюшенков отключился.

Отлично. С чего это вдруг доктор Гринберг так рано отправилась в санаторий? Бросив взгляд на часы, — пять часов утра — капитан усмехнулся. До санатория «Сокол» ехать два с половиной часа. Зачем в такую рань туда приезжать?

Если она поехала туда?

А может они пытаются вдвоем скрыться из города?

Довольно улыбаясь, капитан снял трубку стационарного телефона и стал набирать номер.

Еще темно, когда я выхожу из квартиры и быстрым шагом иду к дому Марии. Мне надо своими глазами увидеть, что произойдет. Если она предала меня, то, кроме неё, меня будет ждать группа захвата. Если Мария не хочет, чтобы меня задержали, она сделает всё, чтобы предупредить меня.

Мне хочется верить в то, что я видел в глазах.

Мне хочется верить в любовь.

Странное желание. Неужели, я хочу того же, что тени, сбившиеся в стадо? Любить и быть любимым. Хотя, если подумать, когда я встретил Богиню, то, что же это было, если не любовь?

Я иду по спящему городу и вспоминаю, как Она смотрела на меня, сидя на больничной кровати. Болезнь застала её врасплох, страдание отнимало силы, тело высыхало, а мне она казалась самой прекрасной женщиной в мире. Сначала в глазах была боль и желание жить, а потом, когда я помог ей, там возникла любовь.

Тогда, несколько лет назад, я был тенью, одной из множества особей человеческого стада. Я брел в неизвестность вместе со всеми, даже не задумываясь о будущем. В памяти хранились мгновения ночного зимнего леса и теплая рука, которая вела меня к свету далеких фонарей, но они казались нереальным видением.

Во дворе дома, где живет Мария Давидовна, я занимаю удобное и безопасное место, откуда я вижу всё. До рассвета не более получаса. Ждать не долго. И я снова возвращаюсь к своим воспоминаниям.

Она так быстро ушла от меня, что я не успел прочувствовать и понять, как она меня любила. Может быть, в этом и причина того, что я практически сразу отбился от стада? Если бы она осталась со мной, то я бы по-прежнему был одним из тех, кто живет по законам общества, боясь сделать даже малейший шаг в сторону. Я помню, как смотрел на её мертвое тело, и не знал, что делать. Я был уверен, что с помощью моего божественного дара, я смогу вылечить её. Но, как и в случае с мамой, я ничего не смог сделать. Она ушла, оставив меня одного в темном лесу.

Да, она ни разу мне не сказала слов любви, но я всё видел в её глазах. Зачем слова, когда я чувствую это. Прикосновение лучше любых слов расскажет мне о чувствах. Всего несколько месяцев, и я родился вновь.

Я стал другим.

И я обрел силу.

Я вдруг понимаю, что именно любовь делает тень Человеком.

Любовь возносит человека к небесам, уравнивая его с Богом.

И дар, который есть у меня, — это простая и обычная любовь, которую я отдаю. Так же, как когда-то теплая рука Богини вывела меня из тьмы к свету.

Это же так просто!

Я на мгновение забываю, где я и что делаю. Погруженный в свои мысли, я не вижу ничего вокруг. Я просто сижу на лавке за липой и пытаюсь уложить в сознании мысль о том, что я становлюсь Богом, когда люблю. Из задумчивого состояния меня выводит шум въехавшего во двор автомобиля. Подняв голову, я вижу в предрассветных сумерках жигуленок с шашечками на крыше. Он останавливается у подъезда, где живет Мария. Практически сразу открывается дверь и она выходит.

Мария не смотрит по сторонам, на её лице нет никаких эмоций, — она что-то говорит водителю, показывая на свой чемодан на колесиках. Водитель выходит из машины и помогает погрузить чемодан в багажник. Они уезжают. Через секунду со стоянки у дальнего подъезда отъезжает «Лада», стоявшая там безжизненно всё это время.

Я улыбаюсь. Мария рано утром уехала в санаторий, словно у нас с ней не было договоренности встретиться. Она сделала это, чтобы защитить меня. Я терпеливо жду еще полчаса и только потом иду к подъезду. Поднявшись по лестнице, я подхожу к квартире Марии и на стене вижу неровные строчки, написанные черным фломастером:

Я прижимаю обе ладони к стене, частично закрывая ими надпись. Да, я прав. Она не предавала меня. Мария любит и верит. Она увела за собой тех людей, которые ждали моего появления.

Ильюшенков изнывал от безделья. Нет, конечно, ему было чем заняться. По одним делам надо было готовить дела для передачи в суд, по другим — вызывать свидетелей и допрашивать их. Надо было съездить на место преступления и увидеть своими глазами то, что описал эксперт.

Но сейчас все его мысли занимали поиски Парашистая.

Капитан вспомнил, как две недели назад оперативники поехали за доктором Гринберг, а он попросил дорожно-патрульную службу остановить и проверить водителя такси. Он был уверен, что за рулем такси сидел доктор Ахтин. Реальность оказалась совсем не такой, какой он её видел. Водитель действительно оказался обычным таксистом, а Мария Давидовна уехала в санаторий «Сокол», как и говорила.

И нигде рядом с ней не оказалось Парашистая.

Капитан Ильюшенков установил круглосуточное наблюдение за квартирой доктора Гринберг. Так же он распорядился посадить на вахту в общежитие женщину-милиционера, и в поликлинике вместо охранника оперативника. Как он узнал, доктор Ахтин не получил отпускные, соответственно, есть шанс, что он придет за деньгами.

Так он успокаивал себя.

Всё возможное сделано, осталось дождаться, когда убийца попадет в расставленную сеть.

Но прошла неделя, за ней вторая, а ничего не произошло. В санатории за Марией Давидовной наблюдали два сотрудника, и еще сержант Барболин вызвался в свой очередной отпуск поехать в санаторий «Сокол» и совместить приятное с полезным.

— Я чувствую, что он придет к ней, — сказал сержант Барболин, — и мне бы хотелось оказаться там в этот момент.

Капитан разрешил ему быть там. Лишние глаза не помешают.

Ждать оказалось невыносимо. Он сам не ожидал, что это так трудно. Знать, что почти поймал маньяка-убийцу, каждый день приходить на работу и узнавать, что ничего не произошло.

В дверь постучали, и, не дожидаясь, когда хозяин кабинета ответит, дверь открылась. Вошел майор Алексеев, зам по кадрам.

— Здравствуйте, Алексей Андреевич, — встал капитан и пожал протянутую руку.

— Привет, — кивнул майор, — умер Вилентьев. Вот, собираю деньги. Давай тысячу рублей.

— Все-таки умер, — покачал головой капитан, — жаль, очень жаль.

Он достал купюру из кармана и отдал майору.

— Да, но говорят, это его жена приняла решение отключить его от аппарата, который дышал за него.

— Как это? — удивленно спросил Ильюшенков.

— Ну, у Вилентьева сердце работало самостоятельно, аппарат дышал за него, а головной мозг умер. Так сказали врачи и предложили жене выбрать, — держать его на аппарате или отключить. Ну, она выбрала последнее.

Капитан вздохнул.

— Может, она и права. Если мозга нет, то зачем мучится, — сказал он задумчиво.

Майор кивнул в ответ. И ушел.

Ильюшенков снова сел на стул. Посмотрел на разложенные по столу папки и мысленно решил, что обязательно доведет до логического завершения следствие по делу Парашистая. Хотя бы ради того, чтобы Вилентьев не переворачивался в гробу.

Он взял сотовый телефон и нажал на кнопку вызова. Ответили практически сразу.

— Ну, как дела?

— Сидит на лавке и смотрит на воду?!

— Ладно. Продолжайте наблюдать.

Отключившись, он разочарованно отложил трубку. И она в этот же момент завибрировала.

Ильюшенков посмотрел на экран и, увидев, кто звонит, сразу ответил:

— Да, сержант.

— Он здесь, — коротко сказал Барболин.

— Точно?!

— Да, Парашистай наблюдает за женщиной. Она сидит на лавке на берегу реки, а он стоит метрах в ста-ста пятидесяти за толстой сосной и смотрит на неё.

— Следи за ним. Я сейчас выезжаю. Без меня ничего не предпринимай. Докладывай каждые десять минут.

Мария Давидовна тоскливо смотрела на воду. Большая река, на берегу которой находился санаторий, медленно текла мимо. Она смотрела на воду и думала об Ахтине. Собственно, она думала о нем последние две недели. День за днем Мария Давидовна вспоминала каждую минуту, проведенную с любимым человеком, и тоска медленно вползала в сознание.

Она ничего не могла изменить.

От неё совершенно ничего не зависело.

Оставалось только надеяться, что Ахтин пришел к её квартире после того, как она уехала. И там его никто не ждал. Пусть даже она никогда больше не увидит Ахтина, ей хватит знания, что он свободен.

Хотя, конечно же, хотелось быть счастливой. Совсем недавно казалось, что вот оно счастье, любимый человек был рядом, и она видела, что он тоже любит. Прошло всего две недели, и она уже не верит в то, что в её жизни всё сложится прекрасно.

Больше того, — ей стало казаться, что время, проведенное с Ахтиным, — сон. Красивое сновидение, созданное больным сознанием.

Мария Давидовна вздохнула. Встала со скамьи и пошла к корпусу. Приближалось время ужина. Проходя по главной аллее санатория, она привычно посмотрела на мужчину в белой рубашке и джинсах. Он читал книгу, но она знала, что это соглядатай Ильюшенкова. Был еще один — парень в шортах и футболке — но он, видимо, сейчас отдыхал, хотя чаще всего днем и вечером они были вдвоем. Мария Давидовна еще в первый день поняла это, быстро заметив, как эти люди, сменяя друг друга, наблюдают за всеми её перемещениями. Будь их воля, они бы за ней и в туалет зашли.

Поднимаясь по ступенькам, она почувствовала взгляд, и усмехнулась.

В первые дни она оборачивалась и видела, как соглядатаи отводили глаза.

Теперь она в эти игры не играла.

Единственное, о чем она мечтала, — чтобы Ахтин не появился здесь. Как бы тоскливо не было, она готова подождать.

Переодевшись к ужину, Мария Давидовна спустилась в столовую и села за свой столик. Не замечая вкуса пищи, она ела салат из помидор и думала о своей жизни.

Чего она добилась в жизни? Врач высшей категории, кандидат медицинских наук, уважаемый доктор. Она училась в институте шесть лет, затем два года специализации в ординатуре, потом самостоятельная работа и сбор материала для диссертации. Она провела на работе больше половины своей жизни, вместо того, чтобы устраивать свою личную жизнь. Может, если бы она вышла замуж в молодости, то её жизнь сложилась по-другому, но иногда ей казалось, что было бы только хуже.

Она бы никогда не узнала Ахтина.

Пусть дорога к счастью терниста, но так приятно знать, что она любит и любима.

Мария Давидовна посмотрела на мясную котлету, и неожиданно чувство тошноты подкатило к горлу. Брезгливо оттолкнув тарелку, она выпила стакан кефира и встала. Быстрым шагом покинув столовую, она пошла в свою комнату. На этаже в холле никого не было. Мария Давидовна удивилась, — один из соглядатаев всегда оставался здесь, в то время как другой обычно был рядом с ней. Она попыталась вспомнить, был ли в столовой парень в футболке или мужчина в белой рубашке. И вдруг поняла, что ни того, ни другого там не было.

Господи, неужели…

Закрыв за собой дверь комнаты, она, не раздеваясь, легла на кровать. Задумчиво глядя на белый потолок, Мария Давидовна представила цветок ромашки и стала медленно отрывать лепестки. Один за другим, неторопливо и не сопровождая отрывание словами, достаточно долго и нудно, и когда волна страха и паники улеглась, она оторвала последний лепесток и закрыла глаза, провалившись в вакуум своего сознания.

И в этой безразмерной космической пустоте она вдруг почувствовала, что не одна.

Она осознала себя звездой по имени Солнце, оберегающей и согревающей планету по имени Земля.

Я смотрю на Марию, сидящую на скамье у реки, и улыбаюсь. Я приехал сюда, чтобы сказать ей несколько важных слов. Но не могу подойти, потому что за ней присматривают.

На её лице грусть. Она смотрит на воду тоскливо. Но — она выдержит. В ближайшее время я не смогу даже близко подойти к ней.

Мария встает и уходит. Проводив её взглядом, я вижу, как мужчина, который сидел на лавке и читал книгу, встал и пошел за ней. Думаю, что он не один наблюдает за ней. Повернувшись, я спокойно ухожу. Спешить мне некуда. Я иду по территории санатория, расположенного на берегу Камы, вдыхаю чистый сосновый воздух и думаю.

Мария дождется меня. Рано или поздно придет время, когда следователю надоест следить за доктором-психотерапевтом, тем более, что никаких веских причин для этого нет. За прошедшие две недели я выяснил, что произошло.

На стройке нашли труп Семена. Каким-то образом обнаружили, что весной парень посещал поликлинику и был на приеме у доктора Ахтина. Ну, а дальше все просто. Поликлиника, где начмед Бусиков постарался максимально оказать помощь следствию. Общежитие, где в моей комнате ничего не было, за исключением карандашного рисунка Марии.

Кастелянша, которая ненавидит и боится милицию вообще и милиционеров в частности, рассказала мне, как обрадовался следователь, когда увидел рисунок.

Наверное, это было глупо с моей стороны, оставить рисунок в комнате, но — что сделано, то сделано.

Мне снова надо исчезнуть. Спокойно и неторопливо продумать свою дальнейшую жизнь. Принять решение и выполнить его.

Надеюсь, Мария тоже сможет подумать и принять решение.

Она знает, кто я, и понимает, что со мной у неё не будет спокойной жизни.

Я смотрю вперед и вижу дома. Территория санатория закончилась. Дальше будет поселок, в который я приехал на автобусе. У меня в кармане билет на обратный путь. Глянув на часы, я считаю, сколько осталось до отправления автобуса.

До свидания, Мария.

Обернувшись, я хочу мысленно попрощаться и замечаю, как за ствол сосны метнулся человек. Парень в шортах и белой футболке.

Ну, вот и попал. За мной следят.

Я, словно ничего не заметил, без суеты и спешки иду по главной улице поселка в сторону автостанции. Если преследователь один, то у меня есть шанс. Если их двое, то тоже еще не все потеряно и надежда есть.

У автостанции я останавливаюсь у стенда и как бы смотрю, когда пойдет следующий автобус. Через полчаса. Словно думая, чем бы занять время, я осматриваюсь. В здании автостанции небольшой зал со стульями и киоск, в котором продают всякие мелочи. Слева от здания общественный туалет, за которым начинается овраг, по дну которого течет мелкая речушка. Справа маленькое уличное кафе. Несколько столиков, за которыми сидят люди. Через дорогу жилые двухэтажные дома.

Парень в белой футболке стоит на углу одного из домов и делает вид, что читает объявления.

Улыбнувшись, я отхожу от стенда и иду по улице в обратную сторону. Надеюсь, что парень один. Я неторопливо шагаю в сторону санатория. Там в лесу среди сосен у меня больше шансов уйти. К тому же, уже вечер, до наступления темноты совсем не много.

Я могу раствориться между сосен.

Или встретиться с преследователем один на один.

Добравшись до края леса, я ускоряюсь. Быстро двигаясь между сосен, я ухожу вправо, подальше от реки вглубь соснового бора. Я почти бегу, и неожиданно обернувшись, вижу, что парень тоже бежит.

Ладно, он сам выбрал свою судьбу.

Впереди густой подлесок из соснового молодняка. Я огибаю его, думая, что там за ним я и подожду преследователя. Когда передо мной появляется широкоплечий лысый мужик, я не успеваю удивиться.

Или испугаться.

Я просто перестаю ощущать себя.

Ильюшенков в нетерпении сжимал и разжимал кулаки. Они мчались по трассе в сторону санатория, включая сирену, когда надо было обогнать медленно ползущий транспорт. Кроме него и водителя в автомобиле «Соболь» сидели еще трое вооруженных оперативника. Капитан Ильюшенков по-прежнему считал, что использовать спецназ для поимки Парашистая — непозволительная роскошь.

Зазвонил телефон. Подпрыгнув от неожиданности, капитан схватил трубку.

— Ну, что?

— Коля тоже заметил Парашистая и пошел за ним, — сказал сержант Барболин.

— Какой Коля? — недоуменно переспросил капитан.

— Парень из наружки, который присматривал за доктором Гринберг.

— Какого хрена он делает! Останови его!

— Не могу, — спокойно сказал сержант, — в сосновом бору спрятаться трудно.

— Твою мать! Если Парашистай уйдет, то я этого Колю сгною! — крикнул Ильюшенков.

Сержант отключился. Бросив трубку, капитан посмотрел на водителя и сказал:

— Давай быстрее! Уйдет ведь, сволочь!

Водитель, пожилой мужик со спокойным выражением лица, пожал плечами и кивнул. Нажав на педаль газа, он включил сирену и увеличил скорость до ста пятидесяти километров в час. Он не снизил скорость на железнодорожном переезде, поэтому их подбросило на рельсах.

Ильюшенков, даже не заметив этого, смотрел на ленту дороги, и снова и снова сжимал и разжимал кулаки. Осознание, что он ничего не может изменить, сильно угнетало его. Заметив придорожный указатель, он прочитал, что до санатория осталось еще пятнадцать километров.

Капитан схватил сотовый телефон и нажал на кнопку вызова.

Сержант ответил практически сразу.

— Я думаю, Парашистай заметил за собой хвост. Он сейчас на автостанции в поселке.

— Мы будем через десять минут. Делай что хочешь, но не дай ему уйти.

— Хорошо.

Сержант снова отключился.

Капитан сжал трубку, словно хотел её раздавить.

— Куда ехать? — спросил водитель. — Налево будет дорога прямо в санаторий, прямо — в поселок.

— Давай прямо. Сейчас он там.

Капитан считал секунды и смотрел на дорогу, словно пытался поторопить летящую с воем машину. Вдали показались первые дома.

— Нам надо на автостанцию, — скомандовал капитан, — выключай сирену.

Водитель выполнил приказ и стал постепенно снижать скорость. На территорию автостанции они въехали на скорости сто километров в час. Ильюшенков выскочил из машины и окинул взглядом пустую площадку перед зданием автостанции.

В этот момент зазвонил телефон.

— Где? — крикнул он в трубку.

— Я его взял, — сказал сержант Барболин спокойным голосом, — езжайте прямо по дороге к санаторию до края леса, там вас Коля встретит.

Головная боль. Очень сильная и мешающая думать. Она разрывает сознание и не дает мне ни одного шанса вспомнить, кто я и что произошло. Я медленно прихожу в себя и изо всех сил пытаюсь вспомнить.

Пока не получается.

Обрывки событий перемешались в памяти.

Женщина смотрит на меня. Её худое и изможденное тело обнажено. Она смертельно больна. Она что-то говорит, но я не слышу её голос. И я не хочу переспрашивать. Я знаю, что она обречена, и я не в силах помочь ей.

Наверное, я улыбаюсь. Это и есть ответ на вопрос, который не слышу.

Прости, но ничем не могу помочь.

Кто бы мне помог.

Боль, которая разрывает голову. Я ведь знаю, что боль нам дана, чтобы осознать всю тщетность стремлений к Богу.

Даже если я Бог, боль быстро и неизбежно вернет меня туда, откуда я вышел.

В бездну небытия и тишину пустых пространств.

Наверное, я открываю глаза. Хотя я не помню, как я их закрыл.

Худой женщины нет. На меня смотрит лысый мужик. Он спиной загораживает небо. Мне кажется, что я его где-то видел. Совсем недавно.

Мужик стоит и молчит. Может, я просто не слышу, что он говорит, но его губы не шевелятся, поэтому я думаю, что он молчит. Может быть, я что-то говорю, но он не отвечает.

Боль в голове не дает мне связно мыслить, хотя я уже начинаю понимать, что мне не повезло. Может, я упал и стукнулся головой?

Как бы то ни было, вследствие какой-то травмы я потерял сознание и сейчас головная боль мешает мне вспомнить, кто я есть.

Мужик поворачивает голову направо. И я вижу еще людей. Тоже мужчины.

Один из них, склонившись ко мне, что-то говорит. Я вижу это по губам, растянутым в довольной улыбке. Его голос долетает издалека, но я слышу его:

— Привет, Парашистай! Ну, вот ты и попался!

Я пытаюсь вспомнить, что означает это странное слово — Парашистай. Оно мне знакомо. Я даже на мгновение забываю про боль, так сильно мне хочется вспомнить.

И внезапно у меня получается.

Конечно же, парашистай — это жрец в Египте, который готовил тело умершего фараона к погребальной церемонии. Он готовил тело фараона, бога и человека, к вечной жизни.

Почему меня называют этим именем?

Боль в голове снова накатывает волной, и я на мгновение забываю о том, что вспомнил. Когда боль снова немного стихает, я хочу спросить, почему ко мне обращаются, называя этим именем. Но у меня не получается, потому что моё тело поднимают.

Изменение положения тела заставляет меня закричать от боли.

Но я не слышу своего крика.

Я просто проваливаюсь в бездну и падаю в бесконечную темноту.

Капитан Ильюшенков почти бегом добрался до того места, где стоял сержант Барболин. Склонившись к лежащему на земле человеку, он внимательно посмотрел на него и, довольно улыбнувшись, сказал:

— Привет, Парашистай! Ну, вот ты и попался!

Ахтин смотрел на него ничего не выражающим взглядом и молчал.

— Сержант, а ты не слишком сильно его ударил?

— Может быть. Зато наверняка.

Капитан покачал головой и сказал подошедшим оперативникам:

— Тащите его в машину.

Затем повернувшись к сержанту, протянул руку и, пожав крепкую ладонь, сказал:

— Молодец! Классная работа! Чем это ты его приложил?

Сержант улыбнулся. И показал свой кулак, величиной с грейпфрут. Потом разжал его и на ладони Ильюшенков увидел свинцовый кругляш.

— Да, я и сам доволен, — сказал сержант, — теперь я могу со спокойной совестью съездить к Саше и сказать ему, что мы взяли Парашистая.

Капитан хотел было спросить, что за Саша и зачем ему говорить о поимке Парашистая, но вовремя вспомнил про друга сержанта, который был ранен два года назад и сейчас находился на пенсии по инвалидности.

— Теперь и на похороны Вилентьева можно идти со спокойной совестью, — сказал он, и, заметив удивление во взгляде сержанта, добавил, — жена решила отключить его от аппарата. Похороны послезавтра.

Сержант грустно покачал головой и пошел к машине.

Капитан Ильюшенков лично проследил за тем, как пойманного убийцу поместили в заднюю часть микроавтобуса, переоборудованную для перевозки задержанных преступников. Подергал за дверцы, проверив прочность запоров. И махнул рукой — можно ехать.

Только теперь Ильюшенков внезапно почувствовал, как вкусно пахнет в сосновом лесу. С удовольствием посмотрев на толстые и высокие коричневые стволы, вдохнув всей грудью свежий воздух, он медленно выдохнул и, жизнерадостно улыбаясь, забрался на переднее сиденье.

— Поехали, но теперь, отец, едем спокойно и никуда не торопимся, — сказал капитан водителю и расслабленно развалился на сиденье. Он жизнерадостно смотрел на людей, которые забирались в автобус на автостанции. Когда они выехали на трассу, он подставил лицо ветру, который залетал в открытое окно. Он смотрел на проносящиеся мимо поля с лежащими на них снопами сена, на перелески из осин и берез, на небольшие деревеньки, и просто радовался. Закатное солнце давало еще достаточно света, чтобы видеть, как здесь, вдали от цивилизации, неторопливо течет жизнь. И это было хорошо.

Он, капитан Ильюшенков, сделал большое дело.

Он получил дело около месяца назад, и вот, пожалуйста, вам готовый результат.

Он поймал маньяка-убийцу, которого не могли изловить почти два года.

Впереди он увидел дорожный знак железнодорожного переезда и вспомнил, как они мчались по этой дороге каких-то полчаса назад. Тогда он еще не был уверен в благоприятном исходе дела.

На светофоре горел зеленый сигнал. Водитель дисциплинированно притормозил, чтобы медленно проехать через препятствие. Когда передние колеса перевалили через одну нитку рельс, мотор неожиданно заглох и машина остановилась.

Ильюшенков повернул голову и недовольно посмотрел на водителя. Чертыхнувшись, тот попытался завести мотор, но сразу не получилось. Услышав с другой стороны непривычный звук, Ильюшенков повернул голову и в вечерних сумерках увидел летящий на них локомотив. Еще достаточно далеко, но на большой скорости и включив сирену, локомотив неумолимо приближался. Картина завораживала своей иррациональностью. Широко открыв глаза, капитан видел, как неотвратимо приближается передняя часть монстроподобного механизма. Стряхнув оцепенение, он повернулся к водителю.

— Ты что копаешься! Давай заводи! — крикнул Ильюшенков. Пожилой мужик, широко открыв глаза, заворожено смотрел на приближающийся поезд, и не делал никаких попыток вернуть мотор к жизни. Капитан с размаху ударил его ладонью по щеке, и водитель, очнувшись, трясущимися руками сделал очередную безуспешную попытку завести мотор.

— Все из машины! — скомандовал капитан, поняв, что ничего не выйдет. Толкнув дверцу, он за секунду до столкновения вывалился со своего сиденья, мысленно похвалив себя за то, что никогда не пристегивается ремнем безопасности.

Капитан, закрыв голову руками и зажав уши, ждал, когда состав остановится. Он слышал звук удара, когда состав наехал на микроавтобус. Он лежал на траве и боялся пошевелиться. Когда наступила тишина, он вскочил и бросился бежать туда, где должен быть автомобиль. К голове поезда. Обогнув локомотив, он увидел машину, лежащую в канаве и смятую в бесформенную лепешку.

Мысленно взмолившись, чтобы все были живы, Ильюшенков бросился бежать. Первым делом он заглянул туда, где должен был быть салон и где ехали оперативники. Увидев безжизненный взгляд открытых глаз сержанта Барболина, капитан побледнел. Желудок сжался, к горлу подкатила тошнота. В ногах появилась такая выраженная слабость, что Ильюшенков не удержался и упал в траву.

Сдержав рвотный позыв, он на четвереньках пополз к задней части смятого автомобиля. Обе дверцы были вывернуты, словно сильный удар изнутри разорвал их. И там, где должен был сидеть Парашистай, никого не было.

Капитан, не веря глазам, протянул руку и потрогал пустое место.

— Господи! Да что же это такое! Как же так! Почему его не раздавило в лепешку?! — недоуменно пробормотал он. Встав на ноги, он обошел машину и заглянул к водителю. Смятое тело пожилого мужика не могло быть живым. Капитан заметил, что в развороченной панели искрят два проводка и сразу же почувствовал запах бензина. Не раздумывая, он бросился в сторону, упав в траву. И вовремя.

Раздался громкий хлопок. Смятая машина вспыхнула.

Капитан Ильюшенков лежал в траве и в бессильной злобе бил обеими руками по земле. Он не помнил, когда в последний раз из его глаз текли слезы. Разве что от усталости, когда он всю ночь сидел над бумагами или пялился в монитор. Даже когда от старости умерла мама, он не пролил ни одной слезинки, — это было вполне ожидаемое несчастье. Все рано или поздно умирают.

Сейчас он лежал в траве, размазывал грязными руками слезы по щекам, видел, как ярким пламенем горит микроавтобус, и проклинал жестокую несправедливость этой жизни.

Снова очнувшись, я чувствую, что меня везут. Голова по-прежнему болит, но теперь я хоть могу думать.

И вспоминать.

Сначала была тьма. Я шел по тропе и не знал, куда иду.

Потом появилась Она и взяла меня за руку. Я помню, что почувствовал. Может тогда я не знал слово, чтобы назвать своё чувство. Но теперь я знаю.

Затем впереди я увидел свет далеких фонарей.

Я улыбаюсь. Я вспоминаю, кто я есть. И почему тени, которые стояли и смотрели на меня, назвали меня Парашистаем.

Чуть повернув голову, я пытаюсь понять, где я и что происходит. Тесное помещение автомобиля. Зарешеченные окна.

Меня везут, но куда?

Мужчина, который назвал меня Парашистаем. Его я знаю. Это следователь. Значит, я пойман. И меня везут в тюрьму. Всё просто и прозаично, — мой путь закончен.

Через боль, я переваливаюсь на бок и пытаюсь сесть. Я хочу посмотреть в окно. Увидеть лес. И свободу. Может быть, в последний раз.

Микроавтобус едет медленнее, пока не останавливается.

Наконец-то, подтянувшись на руках, я выглядываю в окно.

Я вижу летящий на меня локомотив.

Вот оно. Время умирать, и время рождаться. Я ведь это знаю. Пришло время, Тростниковые Поля дадут мне успокоение и облегчение. Уйдет боль. Исчезнет сомнение и страх. Больше не надо будет приспосабливаться.

Я просто стану самим собой.

Тени, бредущие стадом, станут миражом в пустыне. И постепенно исчезнут из моей памяти.

Я с радостью в сердце жду. И даже когда чудовищной силы удар отбрасывает моё тело, я не чувствую боль и не закрываю глаза, просто взлетев и моментально переместившись в Тростниковые Поля.

Я лежу в траве и смотрю на толстые стебли. Я слушаю шелест тростника. Боль исчезла. И нет неуверенности и сомнений.

Я — дома. И когда я вижу себя в белой футболке с глупой надписью на английском языке, я говорю то, что думаю:

— Привет, вот я и дома.

— Нет, еще рано, — отрицательно мотает головой собеседник. Он стоит в паре метров от меня и не собирается подходить.

— Ну, как же нет, — я даже привстаю на локтях от удивления, — вот же я, и вокруг Тростниковые Поля. Там, на переезде я погиб, поезд на большой скорости сбил машину, в которой я сидел. В такой аварии невозможно выжить. Сейчас моё мертвое тело лежит в разбитом микроавтобусе.

— Посмотри вокруг внимательно, включи сознание, и будь собой, — говорит он и уходит в густой кустарник на краю леса. Хотя, я только что видел, что он вышел из зарослей тростника.

Я поворачиваю голову и смотрю по сторонам. Головная боль есть, но она совсем не мешает мне видеть и оценивать, думать и решать. Я чувствую своё тело и знаю, что оно в состоянии реагировать и двигаться.

Я жив. И практически не пострадал во время аварии. Несколько ушибов и в кровь разбитая голень правой ноги.

Прямо передо мной метрах в двадцати на железнодорожной насыпи стоит длинный грузовой поезд. Слева от меня метрах в десяти смятый, как консервная банка, микроавтобус, в котором меня везли. Скорее всего, от удара меня выкинуло из машины.

От головы поезда к автомобилю бежит человек. Вечерние сумерки мешают мне понять, кто это. Да и не важно. Мне пора уходить.

Я поворачиваюсь на живот и ползу к лесу. До него пара метров, и когда я заползаю в спасительный полумрак кустарника, то понимаю, что далекие фонари снова манят меня своим призрачным светом.

Да, я хочу жить.

Надо признать это, и больше не ублажать своё сознание сладкими сказками о блаженстве иной жизни. Не смотря на то, что Тростниковые Поля дадут мне спокойствие, я пока не хочу туда.

Я еще не сказал Марии, что я её люблю.

Простые слова, которые люди говорят друг другу.

Я должен был сказать их еще две недели назад, но — еще не всё потеряно. Я знаю, что у меня еще будет такая возможность.

Мария Давидовна встала рано утром. Накинув халат, она подошла к окну и посмотрела на предрассветные сумерки. Утренний туман окутывал легкой вуалью парк, скрывая набережную реки. Солнце скоро прогонит туман, но пока еще он создает эффект таинственности и загадки. Может, сейчас туман скрывает того, кто ей дорог.

Она улыбнулась своим наивным мыслям.

И отошла от окна. Взяв приготовленный с вечера пластиковый стаканчик и положив его в карман халата, она пошла в туалет. Надо, в конце концов, пойти и сделать то, что она опасается сделать уже два дня.

Пора уже посмотреть правде в глаза.

В туалетной комнате она пару минут подумала. Потом решительно проделала все необходимые подготовительные мероприятия. Извлекла из упаковки тест и опустила бумажную полоску в пластиковый стаканчик с желтой жидкостью. Посмотрела на часы, отметив время. И внезапно подумала, что, наверное, выглядит очень глупо. В её возрасте первый раз в жизни делать тест на беременность. К тому же она врач, и прекрасно знает, откуда берутся дети, что такое незащищенный половой акт, почему в положенные дни не приходят месячные, и почему тошнит, когда она видит мясо. Зачем еще делать тест на беременность, когда и так все понятно.

Мария Давидовна непроизвольно улыбнулась, хотя все последние дни её постоянным спутником была грусть. Затем, заметив, что пришло время извлекать бумажную полоску, она достала её и посмотрела.

Две полоски. Одна жирная и четкая. Другая — слабая и расплывчатая.

Она подумала, что вроде это называется сомнительным результатом, и пока ни о чем не говорит. Мысленно она почти обрадовалась, хотя в сознании почувствовала разочарование.

Потом она вспомнила инструкцию к тесту, — надо еще чуть-чуть подождать.

Мария Давидовна села на стульчак и стала смотреть на бумажную полоску. Она непроизвольно стала покачиваться вперед-назад, как бы приближаясь и удаляясь от объекта, на который смотрела.

Вторая полоска стала проявляться четче.

Она протерла глаза. Может, ей это кажется. Да, действительно, полоска все такая же бледная. Она выдохнула, потому что поняла, что задержала дыхание.

Усмехнувшись, Мария Давидовна встала и вышла из туалетной комнаты. Ей ли не знать, что если долго смотреть на одну точку, то можно увидеть все, что захочешь.

За окном уже не было тумана. Первые лучи солнца освещали широкую реку и дальний берег. Парк и главная аллея санатория были еще пусты. Мария Давидовна вздохнула, — прошло две с половиной недели, как она приехала сюда, а кажется, что в её жизни не было ничего другого. Та, прошлая жизнь, в которой она верила и ждала, казалась такой далекой и нереальной. Та ночь, когда пришел Ахтин, уже расплывалась в сознании.

Как клочья тумана, растворяющиеся в воздухе под лучами солнца.

Мария Давидовна грустно улыбнулась своим мыслям. И пошла назад в туалетную комнату.

Посмотрев на тест, она увидела две практически одинаковые полоски. Яркие и четкие. Она спокойно смотрела на результат. Именно теперь, когда она получила подтверждение, и сомнения остались позади, Мария Давидовна вдруг поняла, что рада этому событию.

Да, она не уверена в своем будущем, и в будущем человечества. Да, она знает, что с Ахтиным у неё никогда не будет спокойной и размеренной жизни. Она даже не уверена в том, что увидит его когда-либо.

Мария Давидовна смотрела на бумажку с двумя полосками и со счастливой улыбкой на губах беззвучно плакала.