Джехангир Агха, Лорд Кваризма и хранитель береговой границы, еще раз внимательно изучил витиеватый свиток пергамента с павлиньими печатями и рассмеялся, коротко и язвительно.

— Король стал нетерпеливым, — сказал Лорд. — Он опять выражает неудовольствие, из-за которого он назначил меня стражем границ. Если я не смогу разогнать грабителей на границах, в Кваризме может появиться новый Лорд.

Советник Лорда Газнази потрепал свою короткую серую бороду и задумался. Юздигер, король Турана, был самым могущественным монархом в мире. Его военные галеры под пурпурными парусами, строившиеся в Вилайете на Харканианском озере, грабили все империи мира. Темнокожие люди Замории ему платили дань так же, как восточные провинции Коса. Шемиты кланялись его правителям после долгих войн на западе. Его армии опустошили границы Стигии на юге и земли гиперборианцев на севере. Его всадники принесли мечи и огонь в Брисини, Опхири и Коринерф, даже на границы Немидии. Множество позолоченных шлемов его воинов падало под копыта лошадей, и множество воинов погибло под стенами горящих городов. На переполненных рабами рынках Ахрапура, Силтанапура, Кваризма, Шахпура и Ксорасана женщины продавались за три маленьких серебряных монетки, блондинки брисаннианки, рыжевато-коричневые стигианки, темноволосые заморианки, эбонитовые каштитки, оливковокожие шемитки.

В широких степях между морем и Гиперборианским королевством рождалась новая раса, состоявшая из беглых преступников и рабов, разоренных людей и дезертировавших солдат. Это были люди, совершившие множество преступлений и продолжавшие их совершать, многие из них были рождены в степи, многие бежали из королевств запада. Они называли себя казаками и считали остальных никудышными людьми.

Живя на равнине в открытой степи, не имея собственных законов, но имея свой кодекс, они превратились в общество людей, способных игнорировать даже Великого Монарха.

Они непрерывно совершали рейды на Туранские границы. Грабили побережье и торговые корабли, которые плавали между Гирканскими портами.

— Как я уничтожу этих волков? — спросил Джехангир. — Если я последую за ними в степи, я попаду в ловушку и буду отрезан от страны и уничтожен. Они могут также все время уклоняться от моих ударов и сжигать города в мое отсутствие у меня за спиной. После этого они станут еще смелее.

— Это потому, что у них есть предводитель, который ведет их, — ответил Газнази. — Вы знаете, кого я имею в виду.

— Конечно! — воскликнул Джехангир с чувством. — Это демон — Конан, он даже более дик, чем казаки, и хитер, как горный лев.

— Он более опасен, чем дикие животные, так как может думать, — ответил Газнази. — Другие казаки просто изгнанники, их выгнали цивилизованные люди. Он — варвар, но захватив его, мы сможем разогнать их.

— Но как его захватить? — спросил Джехангир. — Он неоднократно проходил по пути, который должен был быть смертельным для него. Инстинктом или хитростью он избегал всех поставленных ловушек.

— Любой зверь и любой человек, будучи в такой ловушке, не смог бы убежать, — сказал Газнази. — Когда мы вели переговоры с казаками, чтобы выкупить пленников, я видел этого Конана. Он любит острые удовольствия с женщинами и сильно пьет. Велите привести вашу пленницу Октавию.

Джехангир хлопнул в ладоши, и бесстрастный кашит, с кожей эбонитового цвета, в шелковых панталонах, поклонился им и вышел.

Он быстро вернулся, ведя за руку высокую красивую девушку с белоснежной кожей и светло-желтыми волосами. На ней была короткая шелковая туника, открывавшая чудесные контуры ее великолепной фигуры. Ее прекрасные глаза пылали огнем негодования, а губы были надуты, но она привыкла к покорности за время пленения. Она стояла с поднятой головой перед своим хозяином до тех пор, пока он не предложил ей сесть на диван. Затем он вопросительно посмотрел на Газнази.

— Мы не можем пригласить Конана без его казаков, — внезапно сказал советник. — Их военный лагерь сейчас где-то в низовьях Запорожки, реки, которая, как вы хорошо знаете, течет в пустыне, окруженная камышами и болотистыми джунглями. Там была уничтожена этими демонами наша отборная армия.

— Я не хочу вспоминать, — перекосившись, сказал Джехангир.

— Там есть необитаемый остров где-то возле материка, — продолжал Газнази, — известный как Ксапур. На нем полно древних руин, что соответствует нашим целям. Он недалеко от берега, круто поднимается из моря утесами в сто пятьдесят футов высотой. Даже обезьяны не могут подняться по ним. Место, где человек может спуститься или подняться, — узкая часть на западной стороне. Это подъем по изношенным ступенькам, ведущим в глубь острова среди скал и утесов. Если мы заманим Конана на остров, мы сможем охотиться за ним не спеша, как охотятся на львов.

— Так же можно пожелать луну с неба, — иронично сказал Джехангир. — Мы пошлем ему посыльного, приказав ему забраться на высокий утес и ждать нашего прихода?

— Примерно так!

Джехангир выглядел изумленным. Газнази продолжал:

— Мы начнем переговоры с казаками о выдаче заключенных на краю степей, в Форте Гхори. Мы пойдем с войском и расположимся лагерем в стороне от замка, они придут с равной силой. Мы будем вести переговоры с обычным недоверием и подозрительностью. Но в этот раз мы возьмем с собой вас, дорогая пленница.

Октавия переменилась в лице. Она слушала с интересом с того момента, как он кивнул на нее.

— Она будет играть роль приманки для Конана. Это будет ослепительным видением любви. Ее жизнерадостность и фигура будут привлекать его гораздо больше, чем любая из куклоподобных красавиц из вашего запаса.

Октавия вскочила, ее белые кулаки сжались, глаза сверкали.

— Вы хотите использовать меня в игре с этим варваром как марионетку! — воскликнула она. — Я не согласна! Я не неряха с рынка, с ухмылкой строящая глазки степнякам-грабителям. Я дочь Немидианского лорда…

— Вам не поможет все Немидианское дворянство, — цинично сказал Джехангир. — Сейчас вы просто рабыня, которая сделает то, что ей прикажут.

— Нет!

— Но, — возразил Джехангир с обдуманной жестокостью, — вопреки вашим желаниям, мне нравится план Газнази. Продолжайте, князь, ваш рассказ.

— Конан, вероятно, пожелает купить ее. Вы откажетесь продать ее или обменять на харканианских пленных. Он может затем попытаться украсть ее или взять ее силой, но я не думаю, что он решится нарушить мирный ход переговоров. Во всяком случае, мы можем быть готовы к любой его попытке. Затем сразу же после переговоров, но чуть раньше, чем он забудет о ней, мы отправим к нему вестника с обвинением в воровстве девушки и потребуем ее возвращения. Он может убить посланника, но более вероятно, он решит, что она убежала. Тогда мы пошлем шпиона-рыбака в лагерь казаков, который скажет Конану, что Октавия прячется на Ксапуре. Если я знаю этого человека, он должен рвануться в это место.

— Но мы не будем знать, один ли он пойдет! — воскликнул Джехангир.

— Берет ли человек с собой банду воинов, когда идет на свидание с женщиной? В пустыне? — спросил Газнази. — Конечно, он пойдет один. Но мы позаботимся и о других возможностях. Мы не будем ждать его на острове, где мы можем загнать в ловушку самих себя, а будем в тростниках на болотах, которые тянутся по берегу в тысяче ярдов от Ксапура. Если он приведет большое войско, мы отступим и придумаем другой план. Если он придет один или с маленьким отрядом, мы схватим его. Состоится ли это свидание, будет зависеть только от того, насколько сильно понравится ваша милая улыбка и робкие взгляды.

— Я никогда не дойду до такого стыда! — выкрикнула Октавия с яростью. — Я лучше умру!

— Ты не умрешь, моя бунтующая красавица, — сказал Джехангир. — Но ты станешь очень послушной и убедишься, что противоречить мне бесполезно.

Он хлопнул в ладоши, и Октавия побледнела.

Вошел сильный мускулистый человек среднего роста с короткой вьющейся иссиня черной бородкой.

— Вот для тебя работка, Гиазан, — сказал Джехангир. — Возьми эту глупышку и поиграй с ней недолго. Конечно, не портя ее красоты.

С нечленораздельным ворчанием Гиазан схватил запястье Октавии. С жалким криком она вырвала руку и бросилась на колени перед своим безжалостным повелителем, бессвязно моля о милосердии.

Джехангир отпустил разочарованного палача и сказал Газнази:

— Если наш план достигнет цели, я дам тебе возможность немного поплескаться в золоте, мой милый.

Джехангир, овладевший Октавией, был груб и жесток. Однако возможность попасть в руки его слуг приводила ее в ужас.

Не меньший страх и отвращение внушал ей предводитель казаков — Конан, с которым она должна была флиртовать по принуждению своего повелителя.

Веревка из разорванных гобеленов и счастливо попавшаяся под руку лошадь позволили Октавии бежать. Она скакала всю ночь, потом бросила загнанную лошадь и пробиралась через тростниковые заросли к берегу моря. Постепенно тростники вокруг нее становились все более редкими, а вода стала подниматься до бедер. Она увидела нелепо вырисовывавшийся в предрассветной мгле остров. Между нею и островом лежала широкая полоса воды, но Октавия не колебалась.

Она пропустила высокую волну и, с силой оттолкнувшись, поплыла к острову.

Берег острова отвесно поднимался из воды, даже зацепиться было не за что.

Она поплыла дальше, следуя извилистой линии утесов. Ее руки все время наталкивались на ровную поверхность камня. Она начала уставать. Внезапно она увидела расщелину в утесе, а под ногами почувствовала ступени. Октавия стала подыматься по лестнице и вышла из воды.

Она знала, что большинство островов в этой части моря необитаемы. На этом острове могла располагаться пиратская берлога, но даже пираты были предпочтительнее тех зверей, от которых она убежала.

Октавия выбралась на верхушку утеса и увидела лес, подступающий к его подножию. Она спустилась вниз и вошла в чащу, стараясь не думать о змеях. Ее босые ноги не производили никакого шума, ступая по болотистой плодородной земле под деревьями. Пугающая тьма поглотила ее. Через несколько шагов она потеряла направление. Через спутанные ветви не было видно ни одной звезды. Она остановилась.

Где-то впереди раздались ритмичные удары барабана, и почти одновременно с этим звуком она почувствовала чье-то присутствие. Октавия ничего не видела, но чувствовала, что кто-то стоит рядом с ней в темноте.

Она рванулась назад, и в этот момент кто-то схватил ее за руку. Она закричала и стала отчаянно сопротивляться, но схвативший держал ее, как ребенка. Потом она почувствовала, как кто-то поднял ее на руки и понес в глубь леса, туда, откуда слышались отдаленные удары барабана…

Первый луч зари окрасил море. Маленькая лодка с одиноким гребцом подошла к утесам.

Человек в лодке был колоритной фигурой. Темно-красный шарф был обвязан вокруг головы, широкие шелковые штаны пламенных оттенков поддерживал широкий пояс, на котором в шагреневых ножнах висела кривая сабля. Его сапоги из позолоченной кожи наводили на мысль скорее о всаднике, чем о моряке, но греб он мастерски. Через распахнутую рубашку была видна широкая грудь, коричневая от солнца. Когда он поднимал весла из воды, мускулы на его руках вздувались. Это был Конан, вожак казаков.

Он пришвартовался к выступавшей скале, затем без всякого колебания поднялся вверх по ступеням. Он был настороже, но не потому, что бессознательно чувствовал опасность, таившуюся где-то рядом, а потому, что настороженность была частью его существа.

Газнази предусмотрел эту способность Конана. Он предугадал, что могло прийти в дикарский ум варвара.

Конан не подозревал, что за ним наблюдают люди, скрытые в тростниках на берегу.

Когда он поднялся на утес, один из этих людей глубоко с облегчением вздохнул и произнес молитву. Джехангир прошептал ему в ухо:

— Глупец! Ты выдашь нас! Дай ему забраться в глубь острова. Он пойдет искать девушку. Мы останемся здесь на некоторое время. Иначе он может почувствовать наше присутствие или разгадать наш план. С ним могли прийти воины, которые спрятались где-нибудь неподалеку. Мы будем ждать. Через час, если ничего подозрительного не случится, мы подгребем к ступеням и подождем его там. Если он не вернется, мы начнем охоту на него на острове.

Между тем ничего не подозревавший казак углубился в лес. Он шел бесшумно в своих кожаных сапогах, а его взгляд исследовал каждую тень в надежде увидеть рыжеволосую красавицу, которая ему снилась и которую он видел в павильоне Джехангира Агха в Форте Гхори.

Обворожительная улыбка и взгляд этой белокожей цивилизованной женщины зажгли его кровь. Он желал овладеть ею даже в том случае, если она будет испытывать к нему отвращение.

Он бывал на Ксапуре. Всего месяц назад, когда здесь собиралось тайное совещание пиратов. Он знал, что приближается к таинственным руинам, которые дали острову имя, и не удивился бы, если бы девушка скрылась именно в них.

Внезапно что-то увидев, он застыл… Впереди него между деревьями вставало что-то, что казалось ему невозможным. Это была огромная темно-зеленая стена с башнями, поднимающимися по ту сторону бастионов, — всего месяц назад здесь были только руины.

Чьи руки воздвигли такое монументальное строение за несколько недель? Кроме того, браконьеры, которые постоянно скитались по Вилайету, не могли не знать о проводимых работах и, конечно, рассказали бы об этом казакам.

Это необъяснимая вещь, но все же она была в действительности.

Конан был в замешательстве. Он медленно вернулся назад в лагерь в устье Запорожки. Конан знал, что между ним и таинственным Востоком, где часть природных законов была нарушена и постоянно происходила какая-нибудь чертовщина, лежали тысячи миль.

В этот момент, быть может, решилась судьба многих королевств — варвар увидел кусочек шелка, болтавшийся на ветке.

Конан сорвал лоскут с куста и узнал этот пленительный аромат, который в его сознании связывался со сладкой крепкой плотью женщины из павильона Джехангира.

Рыбак не солгал: она была здесь! Затем на земле он увидел след голой ступни, длинной и тонкой, не мужской и не женской. Это существо несло ношу, так как след был глубоко вдавлен в грунт, и этой ношей, по-видимому, была девушка, которую казак искал.

Он стоял с наружной стороны башен, которые неясно вырисовывались сквозь деревья, его синие глаза пылали огнем, желание обладать желтоволосой женщиной боролось в нем со страхом перед неизвестностью.

Но его человеческие страсти оказались сильнее страха, и, согнувшись, он начал подкрадываться к стенам, как охотящаяся пантера, используя густую листву.

Приблизившись, он увидел, что стены составлены из тех же зеленых кирпичей, из которых состояли руины, а охватившие его ощущения были необычны — он смотрел на что-то, чего никогда не видел, но что хорошо знал по снам или грезам. Конан понял, в чем дело. Стены и башни воссоздавали то величественное сооружение, руины которого он видел прежде.

Ни звука не нарушало утреннюю тишину в то время, когда Конан крался к подножию стены, круто поднимавшейся из пышной растительности. Массивные ворота, которые Конан увидел в стене, никем не охранялись и были не заперты. Он верил, что женщина, которую он искал, находится где-то там, по ту сторону от стены, и, конечно, им руководила известная всем безрассудность.

Над ним к бастионам протянулись гирлянды виноградных лоз. Конан, как обезьяна, поднялся на большое дерево, добрался до края парапета и заглянул за стену, сжимая в руках толстую ветку, а потом, качнувшись, перелетел за стену.

Представшие его взору трех- и четырехэтажные строения из зеленого камня имели плоские крыши. Улицы сходились в центр города, где стояло очень высокое сооружение с куполами и башнями. Он не увидел ни одного человека в окнах или на улицах, хотя солнце уже взошло. Тишина, которая господствовала над городом, давала понять, что это мертвый и пустынный город.

Дома были закрыты. Подойдя к одному из окон, Конан заглянул внутрь. Там не было ничего видно, и шелковые занавески, подвешенные на сатиновых веревках, были задернуты. В щель между занавесок казак увидел, что стены комнаты задрапированы декоративным бархатом, пол покрыт коврами, скамейки сделаны из полированного черного дерева.

Он услышал, что кто-то идет ему навстречу по улице.

Конан нырнул в ближайшую дверь, которая, к счастью, оказалась открытой. Попав вовнутрь, он медленно двинулся вперед, разглядывая ковры.

Подойдя к возвышению в алькове, он увидел, что там лежит красивая темноволосая девушка, которая смотрит на него безжизненными глазами.

Конан с удивлением оглядел ее, каждое мгновение ожидая ее крика. Но она изысканно зевнула, прикрывшись рукой, встала и небрежно прислонилась к драпировке.

Она была, несомненно, белой расы, хотя ее кожа была смуглой. Ее подстриженные квадратом волосы были темными, на ней были только обрывки одежды, свисавшие с худых плеч. Она зевнула снова, гибко потянулась и без каких-либо признаков страха или удивления заговорила на диалекте Юнетши, который звучал страшно архаично, но Конан понял ее.

— Ты кого-нибудь видел? — спросила она так же равнодушно, как если бы в ее комнату зашел ее давний знакомый, а не вооруженный чужеземец.

— Кто ты? — спросил он.

— Я Юатели, — ответила она. — Я могу радовать поздно ночью, не сейчас. Сейчас я сплю. А кто ты?

— Я — Конан, гетман казаков, — ответил он. И сразу почувствовал, что она удивлена.

— Конан, — проговорила она сонно. — Ты не Дагонец. Я думаю, ты наемник. И много голов Юнетши ты отрезал?

— Я не воюю с водяными крысами! — фыркнул он.

— Но они так ужасны, — прошептала она. — Я помню, как они были нашими рабами. Но они восстали, они жгли и убивали. Только магия Кхосатрала Кхела удерживала их за пределами города.

Она сделала паузу, глядя загадочно и борясь со сном.

— Я вспоминаю, — прошептала она, — они поднялись на стены поздно ночью. Они кричали и жгли, а люди тщетно звали на помощь Кхосатрала.

Она тряхнула головой, как бы отгоняя воспоминания.

— Но, возможно, этого и не было, — прошептала она, — потому что я жива, тогда как они должны были убить меня… Черт с ним!

Она пошла по комнате, протянула руку Конану и потянула его к гобеленам. Девушка улыбнулась ему и стала похожа на засыпающего ребенка, ее длинные шелковистые ресницы поникли. Она сонно пробежала пальцами по своим темным локонам, как бы желая убедиться в реальности происходящего.

— Это сон.

Она зевнула.

— Возможно, что все это сон. Я чувствую, что хочу спать. У меня нет забот, я ничего не помню. Я чувствую, там есть что-то, чего я не понимаю, но мне хочется спать, когда я пытаюсь думать. Но все это неважно.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Конан. — Ты сказала, что они перелезли через стены поздно ночью? Кто?

— Юнетши, во всяком случае, я так думаю. Туча дыма, и тут этот голый демон ударил меня ножом в горло. О, как это было больно! Но это был сон, потому что здесь нет никакого шрама.

Она осмотрела свою гладкую грудь, а затем села на колени Конана, обвила руки вокруг его массивной шеи, заставив его присесть на край алькова.

— Не могу вспомнить, — прошептала она.

Она уютно пристроила свою голову на его мощной груди.

— Всюду дым и мгла. Все не материально. Ты не материален. Ты силен. Давай жить, пока сможем. Люби меня!

Он убаюкивал голову девушки в своих согнутых руках, потом поцеловал ее полные красные губы с непритворным удовольствием.

— Ты силен, — повторила она.

Ее голос постепенно становился все тише и тише.

— Люби меня, люби…

Сонное бормотанье затихло, туманные глаза закрылись, длинные ресницы опустились, гибкое тело расслабилось в руках Конана.

Он склонился над ней. Она казалась частью иллюзии, которая была сущностью этого города, но прочная материальность ее тела убеждала, что это живая девушка, а не сон.

Не беспокоясь, он положил ее на меха.

Она спала глубоко и натурально. Он решил, что она наркоманка и, по-видимому, употребляет черный лотос Ксасала.

Затем он увидел золотистую шкуру зверя, который жил самое малое тысячу лет назад.

Гигантский золотой леопард, который был известен по Тиборианским легендам и которого древние художники с восторгом изображали на камне и мраморе.

В изумлении тряхнув головой, Конан прошел через арку во внешний коридор. Он услышал звук, в котором его уши распознали шаги, такие же, как те, которые испугали его на улице.

Чуть позже он услышал, как кто-то вошел в комнату, которую он только что покинул. Повернувшись, Конан быстро побежал по коридору, удаляясь от комнаты, и почти сразу же наткнулся на человека, лежавшего наполовину в коридоре, наполовину в зале, куда вела потайная дверь в стене. Это был мужчина с грубыми чертами лица и бритой головой, тощий, с шелковой набедренной повязкой. Похоже, смерть настигла его в тот момент, когда он высунулся в коридор. Конан наклонился над ним в поисках причины смерти и увидел, что тот находится в состоянии глубокого сна, как и девушка в комнате.

В этот момент за спиной Конана снова раздался характерный звук — кто-то двигался по коридору следом за ним. Втащив тело мужчины в коридор, Конан шагнул в зал и быстро закрыл за собой дверь. Позади него щелкнула задвижка. Стоя в темноте, он слышал шаркающие шаги по ту сторону двери, и легкий озноб прошел по его спине. Звук не был похож на звериный.

Наступила тишина, затем слабо заскрипело дерево и металл. Вытянув руки, Конан почувствовал внутреннюю сторону двери, и, не дожидаясь, пока его таинственный преследователь откроет ее или пройдет мимо, казак пошел в темноту. Он услышал позади себя сюсюкающий звук, от которого волосы на его голове зашевелились. Он вытащил из ножен кривую саблю и тут же чуть не упал. Впереди были ступени, ведущие вниз.

Конан начал спускаться во тьму, полагаясь на свое чутье. Он понял, что спускается глубоко под землю. Наконец ступени перешли в ровный пол.

Конан шел ощупью по черному безмолвному туннелю, поминутно опасаясь невидимой ямы. Вскоре он обнаружил ступени, ведущие вверх. Поднимаясь по ним, он нащупал рукой металлическую дверь. Открыв ее, он вошел в темную и высокую комнату громадных размеров. Фантастические колонны выстроились вдоль испещренных стен, поддерживая свод, который был полупрозрачным и казался похожим на затянутое тучами небо в полночь. Лучи, проникающие в комнату с потолка, создавали очень оригинальное освещение. Комната была круглой и имела гигантскую бронзовую дверь, напротив которой располагалось возвышение. Это был медный трон, к которому вели стеклянные ступени. Конан с удивлением увидел, что на троне, свернувшись клубком, лежала гигантская змея, высеченная из нефритоподобного камня. Каждая чешуйка выглядела так, как будто она была реальной и переливалась яркими цветами. Огромная клинообразная голова была наполовину погружена в кольца тела, так что ни глаза, ни челюсти не были видны. Эта змея была одним из тех зловещих монстров, которые жили в прошлые века в южной части Вилайета. Но, подобно золотому леопарду, она вымерла столетия назад. Конан видел их грубые изображения на миниатюрах в Книге Скелетов, которую начертали колдуны предыстории.

Конан залюбовался великолепным изделием и невольно положил ладонь на его манящую поверхность. И тут… сердце его, казалось, остановилось, а все тело пронзил ледяной холод — под его рукой была волокнистая масса живого существа.

Конан отдернул руку, ужас и отвращение охватили его. Скатившись вниз по стеклянным ступеням, Конан обернулся. Страшное существо не двигалось, оно продолжало спать на медном троне.

На лбу Конана выступил пот. Он подошел к бронзовой двери и попытался открыть ее, дверь поддалась, и Конан выскользнул из комнаты.

Он оказался в широком коридоре с декоративными стеклами. Свет здесь был сумеречно-красным. Вдалеке были видны неясные тени. Они встревожили его, вызвав ассоциацию со змеей.

Ближайший гобелен на стене висел так, будто за ним был проход. Конан осторожно отогнул его и обнаружил ступеньки, ведущие вверх.

Немного поколебавшись, он стал подниматься, но внезапно сзади послышалось шарканье. Мог ли кто-нибудь последовать за ним по коридору?

Он быстро поправил гобелен.

Поднявшись по ступенькам, Конан попал в извилистый коридор. Он подошел к первой двери и вошел внутрь. В своих хаотических скитаниях он преследовал двойную цель: не встретить или, по возможности, избежать хозяев и конечно же найти Немидианскую девушку. Он чувствовал, что она была именно в этих палатах или храмах. Он верил, что этот гигантский купол в центре города именно то место, куда рано или поздно должны привести пленную рабыню.

Конан хотел вернуться назад, так как оказалось, что эта лестница никуда не вела, но застыл, услышав голос, проходивший через одну из стен. Подойдя ближе к этой стене, Конан разобрал немедианскую речь, но голос не был человеческим. Звуки напоминали колокольный звон.

— Нет ничего лучше жизни. Опасаясь, все воссоединилось во мне, — сказал голос. — Не было ни света, ни движения, ни какого-либо звука. Только ощущение одиночества впереди и позади привело меня в движение и направило в путешествие через века, над веками, сквозь неизменные эпохи тьмы.

Забыв обо всем, Конан подчинился гипнозу колоколоподобного голоса. Казак услышал историю человека по имени Кхосатрал Кхел, который приполз из НОЧИ И ПУЧИНЫ, век за веком превращая себя из субстанции в материальное вещество.

Но человеческая плоть была хрупкой, хотя и содержала такую великую вещь, как разум Кхосатрала Кхела. Он принял облик человека, но его плоть не была плотью из костей и крови. Он жил и думал, двигался и пульсировал, сохраняя свойства субстанции в человеческом бытии.

Божественная субстанция Кхосатрала была неуязвима для оружия, а земные столетия умещались в его сознании в один час.

Подобный богу, он снизошел до примитивного бытия людей острова Дагония, он помог людям создать культурное и цивилизованное общество, и с его помощью они построили город Дагон и жили там, и поклонялись ему. Чуждыми и страшными были его слуги, вызванные из темных углов планеты, где скрывались мрачные пережитки прошлых веков. Его дом в Дагоне был связан с каждым домом, из которых священники брали жертвы для приношения ему.

Прошло много лет, наполненных злобой и жестокостью. На побережье континента появились люди, звавшие себя Юнетши. Но после жестокой битвы они были разбиты и порабощены, и несколько поколений их умирало на алтарях Кхосатрала.

Но однажды он со своими священниками, существами нечеловеческой расы, удалился в пустыню. Вернулся он один, с кинжалом, выкованным из металла метеорита. Его колдовская сила пропала. Рабы-юнетши, поняв это, восстали и уничтожили почти всех дагонцев.

Во время кровавой резни откуда-то появился священник. Он проник во дворец Кхосатрала и с помощью обмана усыпил его на золотом ложе в зале, отделанном шкурами змей.

Минули века, башни и дворцы пустынного Дагона разрушились. Предания об этом богатом и красивом городе начали стираться из памяти немногочисленных потомков. Голод, чума и беспрерывные войны почти истребили народ Юнетши, жалкие остатки которого обитали на морском побережье материка.

Рыбак Юнетши обнаружил Кхосатрала на золотом ложе среди руин купального зала. Кхосатрал ожил и с радостью осознал, что колдовская сила вернулась к нему.

Он восстановил город таким, каким тот был многие века назад. Поклонявшиеся ему люди, умершие века назад, снова вернулись к жизни.

Но узнавшие смерть, жили только частично. В темных коридорах их душ и разумов таилась непобежденная смерть. К ночи люди Дагона оживали и двигались, а их собственная смерть казалась им ужасным сном.

С приходом дня они погружались в сон и просыпались только с наступлением ночи, которая сродни смерти.

Их жизнь была ужасной, и все это открылось перед Конаном в то время, как он согнувшись сидел у обтянутой декоративными тканями стены.

Теперь все случившееся с Конаном на острове стало ему понятно. Вдруг Конан услышал истерические рыдания женщины.

Он непроизвольно вскочил.

Джехангир Агха становился все более мрачным, сидя в своей лодке в камышах.

Больше часа прошло, а Конан не возвращался. Агха был почти уверен, что девушка скрывается на острове.

Джехангир сказал что-то гребцу, и длинная лодка скользнула среди тростников и поплыла к каменным ступеням.

Понаблюдав за людьми, плывшими с ним в лодке, Джехангир успокоился, десять могучих наемников из Кхваризма в остроконечных шлемах и в плащах из тигриных шкур, не считая гребцов, — похоже на охотников, едущих в убежище льва. Они поднялись по ступеням и прокрались под деревьями к стене. Тишина царила вокруг. Внезапным жестом Джехангир остановил свой отряд.

— Тарим! — прошептал Джехангир. — Пираты восстановили руины! Укрепленный город на таком острове! Пойдем! Несомненно, Конан там.

Они осторожно прошли вдоль стены. Вороты были открыты.

Они двинулись к смерти более страшной, чем смерть от отравленных стрел.

Звенящий голос замолк. Постояв в нерешительности, Конан пошел назад. В комнате было сумрачно… Всмотревшись внимательней, он увидел голову и пару гигантских рук, выступавших из темноты. Звука шагов не было, но существо приближалось, и гетман различил фигуру человека.

Он был одет в сандалии, юбку и широкий шагреневый пояс. Его подрезанная квадратом грива была охвачена золотым обручем.

Конан пристально посмотрел на размах его плеч и широкую грудь. Силачи и борцы из цирка могли только мечтать о подобном.

Лицо было исполнено решимости, глаза испускали молнии. Конан знал, что это был Кхосатрал Кхел, посланник Пучины, бог Дагонии.

Кхосатрал протянул свои гигантские руки, но Конан увернулся от них и нанес удар саблей в живот гиганта.

Раздался звон, и сабля, не оставив и царапины на животе гиганта, отскочила. В тот же миг Кхосатрал нанес ему неотразимый удар.

Кхосатрал неясно вырисовывался во тьме. Он попытался поймать Конана, но тот оказался проворней. Отбросив в сторону бесполезную саблю, Конан схватил тяжелую скамью и швырнул ее со всей силой. Скамья была тяжелым метательным снарядом, несколько человек едва ли смогли бы поднять ее.

Она ударила в могучую грудь Кхосатрала и развалилась на куски. Лицо монстра исказилось звериной гримасой. Он, подобно гигантской движущейся башне, наступал на Конана. Тот с отчаянием рванул декоративный гобелен со стены и с гигантской силой швырнул в голову великана. Кхосатрал немедленно запутался, замялся и потерял ориентировку. Конан подобрал свою саблю и выскользнул в коридор. Так быстро, как он только был способен, Конан закрыл дверь засовом.

Немного успокоившись, гетман огляделся… и увидел Октавию. Вся его кровь, казалось, хлынула ему в голову.

Золотые волосы стекали на ее обнаженные плечи, глаза наполнены ужасом. Это была женщина, которую он так страстно желал. Конан уже забыл про Кхосатрала, но, услышав грохот позади, понял, что медлить нельзя. Он схватил девушку и прыгнул к противоположной двери. Девушка была почти без сознания и не сопротивлялась.

Конан, не тратя времени, попробовал открыть дверь. Разбитый вдребезги его саблей, замок упал на землю, и в тот момент, когда они проскочили в следующую комнату, он увидел, как Кхосатрал с треском проламывается сквозь дверь.

Кхосатрал раздавил массивные панели так, как если бы это был картон.

Конан, взвалив девушку на плечо, словно она была ребенком, выскочил в круглый зал. И рвался дальше. Едва он успел закрыть засов следующей комнаты, как крепкая дверь затряслась под чудовищными по силе ударами гиганта. Это был конец. Здесь не было другой двери, только окно, за которым полумрак.

Он попробовал лезвие своей сабли.

Долгий крик вырвался из груди девушки в тот момент, когда под первым ударом гиганта застонала дверь.

Конан не смотрел вокруг, он знал, что дверь долго не выдержит, но он хотел, чтобы она продержалась как можно дольше.

— Мне сказали, что ты сбежала, — начал он. — Юнетши-рыбак сказал, что ты скрываешься здесь. Как твое имя?

— Октавия, — выдохнула она.

Затем снова слова ее стремительно понеслись. Она схватила его руками.

О, Митра, что за кошмар происходит здесь? Люди — темнокожие, один из них поймал меня в лесу и привел сюда. Они несли меня, как вещь. Он говорил мне… он сказал… Я сумасшедшая? Это сон?

Он взглянул на дверь, которая выгибалась под ударами гиганта.

Нет, сказал он, — это не сон. Эти петли долго не выдержат. Чудовище, которое пытается разрушить дверь, похоже на обыкновенного человека. Но сила его — дьявольская.

— Ты сможешь убить его?

Она задыхалась.

— Ты сильный.

Конан решил быть с ней честным.

— Если обычный человек может убить его — я сделаю это. — ответил он. — Пока я только затупил об него свою саблю.

Ее глаза потускнели.

— Тогда ты будешь убит, а… О, Митра! — крикнула она во внезапной ярости.

Конан поймал ее за руки, опасаясь, что она может причинить себе вред.

— Он говорил мне, что сделает со мной…

Она задохнулась.

— Лучше убей меня своей саблей до того, как он взломает дверь!

Конан посмотрел на нее и кивнул головой.

— Я сделаю, что смогу, — сказал он. — Я дам тебе шанс проскользнуть позади него. Потом беги к утесам. Я оставил там свою лодку. Все люди в городе спят.

Она опустила голову. Конан взял саблю и встал перед дверью. Ни один человек, увидевший его, не мог бы сказать, что он идет на смерть. Он приготовился к неизбежному.

Это был конец.

Петли поддались под чудовищными усилиями гиганта, и дверь закачалась, удерживаемая только засовом. Тонкая стальная полоса была вырвана из пазов.

Затем толчки прекратились. Конан услышал новый звук — удары крыльев и шепчущий голос, который походил на шелест ветра в полночь в ветвях. Внезапно наступила тишина, и он почувствовал, что повелителя Дагона больше нет за дверью.

Конан посмотрел через трещину в железе туда, где только что стоял Кхосатрал. Конан снял искореженный железный засов и осторожно потянул обвисшую дверь.

Кхосатрала не было, но он услышал, как далеко внизу хлопнула входная дверь.

Он не знал, что могло заставить гиганта изменить намерения, куда мог позвать его шепчущий голос, но он не стал тратить время на предположения.

Он позвал Октавию, и что-то в его голосе заставило ее подняться и подойти к нему.

— Что это? — сказала она, задохнувшись.

— Некогда болтать!

Он схватил ее за руку.

— Пойдем!

Он потащил девушку за собой по ступенькам.

— Волшебный кинжал Юнетши! Он должен хранить его в зале с куполом!..

Зал с куполом примыкал к огромной комнате, где на медном троне лежала гигантская змея.

Но он не колебался. Мягко ступая, они спустились по ступеням и вошли в зал с драпировками. Остановившись против гигантской бронзово-золоченой двери, Конан схватил Октавию за руку и с силой тряхнул ее.

— Слушай! Я войду в эту комнату и закрою за собой дверь. Стой здесь и слушай. Если Кхосатрал придет, зови меня. Ты поняла? Я иду за кинжалом Юнетши!

Прежде чем она успела что-либо возразить, он нырнул за дверь. Заперев засов, он стал привыкать к слабому освещению.

Постепенно он смог разглядеть темный трон. Конечно, чешуйчатый монстр был там.

Конан увидел дверь позади трона и понял, что он не ошибся, но, чтобы пройти туда, он должен был подняться на возвышение в нескольких футах от трона.

Конан, крадучись, начал приближаться к трону.

Его глаза неотрывно следили за спавшей рептилией. Он поднялся на возвышение и встал на стеклянные ступени. Змея не двигалась. Он потянулся к двери.

Засов на бронзовой двери шевельнулся, и Конан задохнулся от ужаса, когда увидел, как Октавия вошла в комнату. Она огляделась во мраке. Наконец она увидела его и побежала вперед по ступеням, крича:

— Я хочу пойти с тобой! Я боюсь стоять там одна! О!..

Увидев змею, она закрыла лицо руками и ужасно закричала.

Клинообразной формы голова поднялась из колец на толстой блестящей шее. Плавным движением змея начала вытекать из трона, кольцо за кольцом. Ее безобразная голова качалась на расстоянии фута от парализованной девушки.

Конан пересек расстояние до трона одним прыжком. Его сабля взлетела вверх, но змея с фантастическим проворством увернулась и обвила его ноги и тело полудюжиной колец. Сабля опустилась ii пустоту, и в тот же момент Конан покачнулся и покатился вниз по ступеням.

Тела человека и змеи, переплетаясь, корчились на полу. Кольца сжимались, но правая рука Конана еще была свободна. Но он никак не мог изловчиться для нанесения удара. Гетман знал, что одного удара будет достаточно. Наконец, собрав все свои силы, Конан сумел подняться на ноги.

Он шатался под грузом сорокафутового демона. В глазах его стало темнеть. Он взмахнул саблей и опустил ее на рептилию, разрубив рядом несколько колец. Конан чувствовал тошноту и головокружение, кровь текла из носа. Он схватил Октавию так, что она задохнулась.

— В будущем, если я скажу тебе стоять — стой!

Он перевел дыхание.

Октавия, ничего не сказав, взяла его под руку и повела прочь от извивавшихся на полу кусков. Когда они подошли к двери в зал под куполом, Конан уже окончательно пришел в себя. Где-то вдалеке он услышал человеческие крики, но его уши были как будто забиты ватой, и он решил, что это ему показалось.

Дверь поддалась под его нажимом. Конан опасался, что Кхосатрал мог поставить какое-либо чудовище для охраны купольного зала. Выдавив входную дверь, он вошел в зал и в полумраке увидел мерцание клинка, лежавшего на золоте.

Задыхаясь от радости, он поднял и спрятал кинжал. Взяв за руку девушку, он побежал к другой двери, за которой, как ему показалось, он увидел дневной свет. На этот раз чутье его не подвело, они вышли на улицу.

Нигде никого не было видно, но с запада неслись крики и вопли. Он повел ее к юго-западной стене и без труда нашел каменные ступени, поднимавшиеся на вал.

Сорвав в холле одного из домов большой гобелен, он обвязал его вокруг бедер девушки и мягко спустил ее на землю.

Затем, укрепив один конец между камней, он спустился вслед за ней. Теперь у него был один путь — прочь с острова по ступеням западных утесов. Доносившиеся из города звуки и крики привели Октавию в ужас. Она крепче прижалась к своему защитнику, который уже совершенно оправился после схватки со змеей. Они увидели фигуру на вершине утеса.

Джехангир Агха лишь бегством избежал гибели, когда железный гигант внезапно набросился на них у ворот и начал уничтожать их. Воины гибли страшной смертью, а их мечи и стрелы не причинили монстру никакого вреда. Когда Агха добрался до ступеней, он увидел, что гребцов и лодки нет. Напуганные дикими криками, они вернулись к тростниковым зарослям.

Джехангир обнаружил лодку Конана и готовился отплыть на ней, когда из леса вышли гетман и девушка. Агха решил попытаться убить казака, а не просто удрать на его лодке. Он помнил намерение, с которым пришел сюда. Он был немного удивлен, увидев девушку, которую он сам отдал Джелал Кхану, хотя и знал, что она сбежала. Прицелившись, Агха выпустил стрелу. Она воткнулась в дерево, и Конан засмеялся:

— Собака! Ты не можешь даже ударить меня. Я рожден не для того, чтобы умереть от гирканианской стали! Попытайся снова, туранская собака!

Джехангир не мог сделать этого снова — у него больше не было стрел. Он обнажил саблю, и противники сошлись в смертельной схватке. Сабли лихо мелькали в воздухе, противно лязгая, когда один из противников отбивал удар другого.

Октавия с замиранием сердца наблюдала за происходящим.

Внезапно Джехангир остановился, выронил саблю и схватился руками за живот. Пальцы его обагрились кровью, и через минуту он упал замертво. Конан стоял над бездыханным телом Агха.

В этот момент Октавия пронзительно закричала. За спиной Конана появился Кхосатрал Кхел. Казак обернулся и, мгновенно оценив обстановку, отскочил в сторону и вытащил кинжал Юнетши. Только он давал шанс на успех в бою с дагонским богом.

Кхосатрал набросился на казака, но Конан и не думал отступать. Он сделал встречный выпад и нанес несколько резких и коротких ударов по корпусу гиганта. Нож не раскололся. Темное тело Кхосатрала покрылось ранами, из которых полилась ручейками кровь.

Кхосатрал закричал ужасным голосом, эти скрежещущие металлические звуки были невыносимы. Он кружился, делал беспорядочные попытки нанести удары, от которых Конан уворачивался с ловкостью гимнаста. Кхосатрал стал отступать в лес, продираясь сквозь кусты. Конан преследовал его, нанося жалящие удары.

Добравшись до стен Дагона, Кхосатрал предпринял последнюю попытку расправиться с казаком. Он резко развернулся, Конан нырнул под руками чудовища и вонзил кинжал в его сердце.

Кхосатрал закружился и упал, в его груди торчал кинжал. Внезапно его лицо, тело и конечности стали деформироваться. В предсмертных муках Кхосатрал Кхел терял человеческое обличие и превращался в существо, которое тысячелетие назад выползло из Пучины.

Конан с отвращением отвернулся от останков противника и увидел, что башни и пики Дагона больше не проглядывали сквозь деревья. В его памяти вновь возникли бастионы, башни, огромные бронзовые ворота, роскошная утварь, темноволосая женщина и человек с бритым черепом. С исчезновением нечеловеческого разума, который дал им жизнь, они вернулись назад во мглу, а на месте города вновь простирались развалины. Только обломки разрушенных колонн стояли над искрошенными стенами, разворошенной мостовой и разбитым вдребезги куполом. Конан вновь видел руины Ксапура такими, какими он их помнил.

Гетман стоял в оцепенении, оценивая трагедию этого города и великой в прошлом империи, ныне погруженной во тьму. Он осмотрелся, как бы пробуждаясь ото сна, и, увидев останки на земле, отвернулся и направился прочь к девушке, которая ждала его у утесов.

Она сидела, страшно напуганная, под деревьями. Увидев его, радостно вскрикнула, а затем прошептала:

— Где ОН?

— Ушел в ад, откуда он выполз, — сказал бодро Конан. — Почему ты не спустилась и не уплыла в лодке?

— Я не была… — начала она.

Но смутившись, она нахмурилась.

— Я сейчас уйду, но гирканианцы могут снова поймать и поработить меня, и пираты будут…

— И казаки? — предположил он.

— А разве они лучше пиратов? — спросила она.

Конан был очарован ее стремлением быть снова неприступной после всего пережитого. Ее напускное высокомерие забавляло его.

— Ты, кажется, по-другому вела себя в лагере Гхори, — ответил он. — Ты была свободна и расточала улыбки.

Ее губы презрительно сжались.

— Ты думаешь, что я возбуждала твою любовь? Ты считаешь, что я не притворялась? Мой повелитель — его тело лежит здесь — заставлял меня делать это.

— О!

Конан, казалось, был немного озадачен, затем он засмеялся, это показалось ему забавным.

— Это не имеет значения. Сейчас ты моя. Ты принадлежишь мне. Поцелуй меня.

— Ты отваживаешься просить…

Она начала злиться…. и вдруг оказалась в объятиях гетмана. Октавия попыталась было возражать, но только смех был ответом на ее усилия.

Он подавил ее сопротивление и пил нектар с ее губ со всей своей безудержной силой, и ее руки невольно обвились вокруг его мускулистой шеи. Он засмеялся и, пристально глядя в ее глаза, сказал:

— Почему бы главарю свободных людей не предпочесть всю городскую скуку Турана ласкам светловолосой красавицы?

Она откинула назад голову, ощущая каждым нервом огонь его поцелуев, и не снимала свои руки с его шеи.

— Ты полагаешь себя в этом равным с Агха? — спросила она вызывающе.

Он засмеялся и прижал ее к себе еще сильнее.

— Ты оценишь это, — похвастался он. — Я зажгу весь Кваризм факелом, если он встанет на твоем пути в мой шатер.

Король Виндии умирал. Через жаркую душную ночь пролег его путь в чистилище.

Звонили колокола в храмах, отдаваясь эхом в золотом куполообразном зале, где Бунда Чанд боролся со смертью, возлежа на вельветовых подушках и сжимая потными пальцами четки. Молодой король Виндии умирал от раны, нанесенной дротиком. Его расширившиеся глаза всматривались в приближающуюся смерть. Над королем склонилась его сестра Деви Юсмина. Немного поодаль стоял Возам, дворянин, служивший при дворе.

Когда грохот барабанов достиг золотого зала, Юсмина с отчаянием воскликнула:

— Зачем священники так шумят? Они не сильнее и не мудрее беспомощных пиявок. Он умрет, так ничего и не сказав. Он умрет, а я буду стоять беспомощная…

— Не человек убил его, — ответил Возам, — может, Дьявол, а может, Яд.

— Нет, он не отравлен! — выкрикнула она. — С самого рождения он охранялся так тщательно, что самые ловкие отравители Востока не могли добраться до него. Пять черепов, белеющих на башне Бумажного змея, показывают, чем закончились попытки. Ты же хорошо знаешь, что десять мужчин и десять женщин имеют единственную обязанность пробовать еду и питье, пятьдесят вооруженных стражей сторожат их сейчас. Это колдовство, черное страшное колдовство.

Она замолчала, так как король заговорил.

Его посиневшие губы не могли двигаться, и не было заметно, что он узнал, кто перед ним.

Его голос шел, казалось, изнутри или издалека, так, как если бы он говорил с вершины утеса.

— Юсмина, сестра моя, где ты? Я не вижу тебя. Всюду тьма и ревут ужасные ветры.

— Брат! — крикнула Юсмина.

Она сжала его слабую руку.

— Я здесь! Ты узнаешь меня?

Ее голос замер. Слабый звук сорвался с его губ. Рабыни на полу зарыдали, Юсмина ударила себя в грудь…

В другой части города на решетчатом балконе, выходившем на длинную улицу, стоял человек и смотрел на снующих факельщиков.

Человек пожал плечами и вернулся в обставленные по-арабски палаты. Он был высок, плотно скроен и богато одет.

— Король не умер, но поют погребальные песни, — сказал он другому человеку, который сидел на корточках на коврике в углу.

Этот человек был одет в робу из верблюжьего меха, а на голове возвышался зеленый тюрбан. Он был спокоен до безразличия, его взгляд был отрешенным.

Люди знают, что он не увидит новой зари, — ответил этот человек.

— Чего я не понимаю, — сказал первый, — это почему пришлось так долго ждать вмешательства твоих повелителей. Если они убивают короля сейчас, почему они не могли сделать этого много дней назад?

— Искусством, которое вы называете колдовством, можно управлять, и им управляет космос, — ответил человек в зеленом тюрбане. — Звезды действуют. Даже мои повелители не могут влиять на звезды. До тех пор, пока планеты не были в соответствующем порядке, замысел был невыполним.

С этими словами он стал вычерчивать на мраморном полу карту созвездий.

Наклон Луны предвещает зло для короля Виндии. Звезды в смятении, какого я давно не видел. Змея в Доме Слона. Во время такого противостояния невидимые стражи удаляются от Бунда Чанда. Открывается тропинка в невидимое королевство, и когда контакт будет установлен, могущественные силы вступят в сражение на том конце этой тропинки.

— Покажите, как устанавливается контакт, — попросил первый. — Это, кажется, локоны Бунда Чанда?

— Да. Все сброшено с человеческого тела. Правители Азии имеют слабое представление о правде, но я вижу, что все когти уравновешены, а бесполезные части персон из королевской семьи осторожно худеют и распадаются в прах. Это должно вынудить молиться за принцессу Кхосала, которая трепетно любила Бунда Чанда, он дал ей локон своих длинных черных волос. Когда мои повелители решили положить конец этому, локон этот в золотом, инкрустированном драгоценностями ящике стал каменным. Подлинный локон пропутешествует по караванному пути в Иешкахаири, оттуда вверх в Зайбарский проход, в земли, которые лежат за ним.

— Ничего не понял. Только локон с головы, — пробормотал дворянин.

— В каждой душе встает заря из бездны этого пространства, — повторил человек в тюрбане, вычерчивая карту.

Первый внимательно изучал ее.

— Я не пойму, человек ты, или демон, Хемса, — сказал он позже. — Немногие из нас являются тем, что мы видим. Я из Конатриуоба, известен как Керим Шах, принц Иранистана. Я не умнее, чем те, кто выдает себя за гениев. Они все предатели, независимо от того, каким путем они идут, и половина из них не знает к тому же, что они слуги. Меньше всего подлежит сомнению, что я слуга короля Юздигера из Турана.

— А я Черный Пророк из Уисмы, — сказал Хемса, — и мои повелители более велики, чем ваши. Они показали, что их искусство сильней, чем сотни тысяч мечей Юздигера.

Снаружи доносились стоны тысяч людей.

Эти звуки, дрожа, поднимались к звездам, которые покрывали небо Виндианской ночи, и раковины ревели, как быки, страдающие от ран. Все дворяне Виндии собрались в огромном дворце или около него, и в каждой широкой арке ворот стояло по пятьдесят воинов с луками в руках.

Но смерть прошествовала через королевские покои, и никто не мог остановить ее призрачную поступь.

На возвышении под золотым балдахином король вновь закричал в ужасных муках.

Голос смерти исходил из его хрипевшего горла.

— Юсмина! — прохрипел он жутко, казалось, из бездонного колодца. — Помоги мне! Я на пути в свой смертный дом. Колдуны отдали заре мою душу с помощью ветров тьмы. Они ищут серебряный шнурок, соединяющий мое тело с моей душой. Помогите! Слуга моя, сестра! Их пальцы иссушают меня. Это похоже на огонь! Они убьют мое тело и проклянут мою душу. Что они несут ко мне? Помоги!

В ужасе от его беспомощного крика Юсмина, не сдержавшись, закричала и прижалась всем телом к нему, пытаясь облегчить его муки. Он плакал, бился в ужасных конвульсиях, пена выступила на его искривленных губах, и его бесчувственные пальцы легли на плечи девушки. Хотя глаза оставались пустыми, его речь приобрела осмысленность.

— Скорее!

Он задыхался.

Я знаю, что привело меня на погребальный костер. Я был в далеком путешествии, но я помню. Я был в ссоре с колдунами Гимилиана. Они оторвали мою душу от тела и тащат прочь в каменную комнату. Это их стараниями была разорвана серебряная нить жизни, и они толкают мою душу из тела, вызывая силы ада. Ах! Я чувствую, как они тянут меня! Вы кричите и, сжав пальцы тащите меня назад. Я скоро уйду. Моя душа цепляется за тело! но оно держит слабо. Убейте меня до того, как они вытащат мою душу!

Я не могу, — отвечала принцесса, рыдая.

— Скорее! Я приказываю тебе!

В его слабевшем голосе еще угадывались повелительные нотки.

— Вы никогда не ослушаетесь меня. Исполняйте мою последнюю волю! Мой приказ! Очистите мою душу, послав ее в Асала! Спасите, оставьте вашу нерешительность. Убейте, я приказываю вам!

Рыдая, Юсмина вытащила инкрустированный драгоценный кинжал и погрузила его по рукоять в его грудь. Он вытянулся и ослабел, мрачная улыбка появилась на его мертвых губах.

Юсмина упала лицом вниз на ковер. В стороне от нее послышались удары гонга, и священники вошли в зал с медными ритуальными ножами в руках.

Чандер Шан, правитель Пешхаури, положил свое золотое перо и внимательно проглядел, что он написал на пергаменте, скрепленном его официальной печатью. Он правил Пешхаури так долго только потому, что взвешивал каждое слово, произнесенное или написанное. Опасность воспитывает осторожность, и только осторожный человек долго живет в этой дикой стране, где горячие равнины Виндии смыкаются со скалами Гимилиана.

Час езды на восток или на север, и ты пересекаешь границу и оказываешься среди гор, где люди живут по закону ножа.

Правитель сидел за инкрустированным столом из эбонита. Через открытое окно он мог видеть небо виндианской ночи, усеянное большими белыми звездами.

Примыкавший к комнате парапет казался смутной линией, а дальние зубцы и амбразуры крепостной стены едва различались в туманном звездном свете. Крепость правительства была сильной и располагалась вне стен главного города. Легкий ветерок, который шевелил гобелены, приносил с улиц Пешхаури обрывки заунывных песен и бренчание лиры.

Правитель прочитал то, что он написал, открытой ладонью затеняя глаза от бронзовой лампы и медленно шевеля губами, читая письмо, он уловил стук лошадиных копыт за охранной башней и резкий оклик стражи, но не обратил на это внимания.

Письмо было адресовано возаму Виндии в Аудхию и гласило после обычных приветствий:

«Да будет известно вашему превосходительству, что я тщательно выполнил ваши инструкции. Семь дикарей хорошо охраняются в тюрьме, и я периодически посылал известия в горы, приглашая их главаря на переговоры. Тот отметил, что, если его соплеменники не будут освобождены, он сожжет Пешхаури и покроет свое седло моей шкурой. На это он вполне способен, хотя я утроил число стражников. Человек этот не уроженец Афгулистана, и я не могу с определенностью сказать, каким будет его следующий шаг. Но поскольку это желание Деви…»

Он резко вскочил со своего кресла из слоновой кости и повернулся к сводчатой двери одним движением. В следующее мгновение он схватил лежавшую на столе изогнутую саблю.

На пороге стояла женщина. Ее богатые одежды из тонкой материи не скрывали гибкости и стройности ее высокой фигуры. Прозрачная вуаль сползла ниже груди, поддерживаемая снизу и сверху тройным золотым шнуром и украшенная золотым полумесяцем. Ее глаза рассматривали удивленного правителя через вуаль, затем величественным жестом белой руки гостья открыла свое лицо.

— Деви!

Правитель упал на колени перед ней.

Его удивление и смятение были совершенно искренни, несмотря на некоторую картинность позы.

Она жестом приказала ему встать, и он поспешил проводить ее к своему креслу из слоновой кости.

После паузы он со смирением произнес:

— Ваше величество! Граница неспокойна! Набеги с гор не прекращаются. Вы прибыли с охраной?

— Свита сопровождала меня только до Пешхаури, ответила она. — Я разместила моих людей там и приехала в крепость со служанкой Гитерой.

Чандер Шан застонал от ужаса.

— Деви, вы не понимаете опасности. В часе езды от этого места горы кишат варварами, профессия которых убийство и грабеж. Женщин крадут, а мужчин закалывают. Пешхаури не похож на ваши южные провинции.

— Но я здесь, и со мной все в порядке, — прервала она его с оттенком нетерпения. — Я показала свое кольцо с печаткой, и стража у ворот и около твоей двери пропустила меня, по-видимому, предполагая, что я секретный курьер из Аудхии. Давай не будем терять времени. Ты получил ответ от главаря варваров?

Ничего, кроме угроз и проклятий, Деви. Он осторожен и подозрителен, считая, что это ловушка. Винди не всегда выполняют свои обещания, данные людям холмов, в этом он прав.

Его надо заставить принять условия! — воскликнула Юсмина.

Костяшки ее стиснутых пальцев побелели.

— Я не пойму…

Правитель покачал головой.

— Когда я взял в плен этих семерых людей гор, я, как принято, доложил о них Возами, и прежде чем я смог повесить их, пришел приказ задержать казнь и связаться с их главарем. И я сделал это, но главарь держится отчужденно, как я уже сказал. Эти люди племени афгули, но он пришелец с запада, и его зовут Конан. Я пригрозил повесить их завтра на рассвете, если он не явится.

— Хорошо! — воскликнула Деви. — Ты правильно сделал. Я скажу тебе, почему я дала этот приказ. Мой брат…

Она замолчала, сделав паузу, и правитель склонил голову в привычном жесте уважения ушедшему монарху.

— Король Виндии был уничтожен магией, — сказала она наконец. — Я решила посвятить свою жизнь мести. Когда он умирал, он дал мне ключ к разгадке тайны, и я, похоже, поняла, что он имел в виду. Я прочитала «Книгу Скелоса» и разговаривала со многими отшельниками в пещерах Хелая. Я узнала, как и кем он был погублен. Его врагами были Черные Пророки Горы Уисмы.

— Азура! — прошептал Чандер Шан, побледнев.

Ее глаза пронзили правителя.

— Ты боишься их?

— Кто их не боится, Ваше Величество! — ответил он. — Это черные дьяволы, которые появляются в горах за Заибаром. Но саги говорят, что они редко вмешиваются в жизнь смертных людей.

— Почему они убили моего брата, я не знаю, — ответила она. Но я поклялась на алтаре Азура уничтожить их! И мне нужна помощь человека, который хорошо знает горы. Армия Виндии без его помощи не сможет достигнуть Уисмы.

— Да, — пробормотал Чандер Шан. — Вы правы. Двигаться по горным тропам Афгулистана, преодолевая сопротивление волосатых варваров, будет непросто. За каждый шаг винди заплатят десятки жизней. Туранцы когда-то прошли через владения Афгули, но много ли их вернулось домой?

Поэтому я и должна иметь опытных проводников — сказала она.

— Но все боятся Черных Пророков и избегают нечистое место, — вырвалось у правителя.

— А Конан боится их? — спросила она.

— Ну, что касается него, — пробормотал правитель, я сомневаюсь, есть ли что-то, чего боится этот дьявол. Так мне говорили Этот человек, с которым я должен поговорить, хочет освободить своих людей. Очень хорошо, их выкупом будут головы Чёрных Пророков!

Она кивнула и резко встала с кресла. Эта женщина, стоявшая с высоко поднятой головой, со сжатыми кулаками, казалась воплощением непреклонной решимости.

Снова правитель встал на колени, так как частью его мудрости было знание, что женщина в таком эмоциональном состоянии также опасна для окружающих, как слепая кобра.

— Будет, как вы желаете, Ваше Величество.

Затем, когда она немного успокоилась, он встал и осмелился обронить слова предостережения:

— Я не могу предсказать, каким будет поведение Конана. Дикари всегда неуравновешенны, и у меня есть причина думать, что эмиссары из Ту рана подбивают их к набегам на наши границы. Как знает Ваше Величество, туранцы обосновались в Секундераме и других северных городах, хотя племена гор остаются неподвижными. Король Юздигер давно смотрит с жадностью на юг и, возможно, ищет пути захватить сокровища, которые он не смог завоевать силой оружия. Я даже думаю, что Конан может оказаться одним из его шпионов.

— Мы увидим, — ответила она. — Если он любит своих подданных, он будет у ворот на рассвете. Я проведу ночь в крепости. Я приехала тайно в Пешхаури и разместила свою свиту в гостинице. Кроме моих людей, только ты знаешь о моем присутствии здесь.

— Я провожу вас в ваши комнаты, Ваше Величество, сказал правитель.

Служанка ждала их около двери. Лицо ее, как у госпожи, было закрыто вуалью. Она последовала за ними, вся группа прошла в широкий коридор, освещенный дымящимися факелами, и достигла комнат, предназначенных для благородных гостей — генералов и губернаторов. Никто из королевской фамилии до сих пор не был в этой крепости. У Чандер Шана было смутное чувство, что апартаменты не годятся для такой важной персоны, как Деви, хотя она старалась избегать церемоний. Он был рад, когда она отпустила его, и откланялся. Все слуги в крепости были собраны, чтобы служить гостье, хотя правитель и не разглашал ее тайны, он установил копьеносцев перед ее дверями. Среди них был и воин, который до этого охранял его собственные апартаменты. Он забыл поменять его.

Правитель давно уже ушел от нее, когда Юсмина вдруг вспомнила что-то, что она хотела обсудить с ним. Это касалось Керим Шаха, вельможи из Иранистана, который жил в Пешхаури до того как переехал ко двору в Аудхии.

Смутное подозрение по отношению в этому человеку возникло, когда она увидела его вновь в Пешхаури этой ночью. Юсмина подумала, не следовал ли он за ней из Аудхии. Она вышла в коридор одна и направилась к комнате правителя.

Чандер Шан закрыл дверь и подошел к столу. Он взял письмо которое писал, и разорвал его на клочки. Едва он это сделал, как услышал звук падения какого-то предмета на паркет около окна. В следующий момент правитель увидел фигуру, неясно промелькнувшую в проеме окна на фоне звезд, а затем в комнату вскочил человек.

Свет мерцал на стальном лезвии в его руке.

— Ш-ш-ш! - предупредил тот. — Никаких шуток или отправишься к дьяволу.

Правитель замер, потянулся было к сабле, но, вовремя оценив, что находится в пределах досягаемости длинного зайбарского ножа замер.

Пришелец был высоким мужчиной, сильным и стройным. Он был одет как афгулиец, что не сочеталось с его смуглой кожей и голубыми глазами. Чандер Шан никогда не видел человека, похожего на него — это был какой-то варвар с Запада.

— Пришел ты, как вор, ночью, — заметил правитель.

Он овладел собой, хотя помнил, что рядом нет стражи. Но дикарь мог и не знать об этом.

Я взобрался на бастион, — прорычал пришелец, — и охранник вовремя высунул свою голову, чтобы я мог ударить по ней рукояткой ножа.

— Ты Конан?

— Кто же еще? Ты послал известие в Горы, что желаешь начать переговоры. Ладно, я пришел! Отойди подальше от этого стола или я выпущу тебе кишки.

— Я хочу сесть, — ответил правитель.

Он осторожно опустился в кресло, отодвинув его от стола Конан беспокойно двинулся за ним, бросая подозрительные взгляды на дверь и поглаживая острие своего трехфунтового ножа Он не был похож на афгулийца и шел напролом там, где восточный человек стал бы хитрить.

— У тебя семь моих людей, — сказал он. — Ты отказался от выкупа, который я предложил. Какого дьявола ты хочешь?

— Давай обсудим условия, — осторожно ответил Чандер Шан.

— Условия?

В голосе варвара прозвучал едва сдерживаемый гнев.

— Что ты имеешь в виду? Разве я не предложил тебе золото?

Чандер Шан засмеялся.

— Золото? В Пешхаури больше золота, чем ты когда-либо видел.

— Ты ошибаешься. — возразил Конан. — Я видел золото купцов Хурусана.

— Ну, больше, чем афгулиец когда-либо видел, — поправился Чандер ІІІан. — И это только капля сокровищ Виндии. Зачем нам золото? Для нас было бы выгодней повесить этих семерых воров.

Длинное лезвие вздрогнуло в руке Конана, бугры мускулов зашевелились на его коричневой руке.

— Я раскрою твою голову, как созревшую дыню.

Дикое голубое пламя мелькнуло в глазах дикаря, но Чандер Шан с безразличием пожал плечами, хотя продолжал не отрываясь следить за зайбарским ножом.

— Ты можешь легко убить меня и, возможно, исчезнуть потом через стену, но это не спасет семерых твоих людей. Их наверняка повесят. А эти люди — вожди афгулийцев.

— Я знаю это, — прорычал Конан. — Племя воет подобно стае волков на меня, потому что я не обеспечил их освобождения. Скажи мне ясно, чего ты хочешь, ради Крома! Если не окажется другого выхода, я подниму орду и приведу ее к воротам Пешхаури!

Чандер Шан не сомневался, что Конан способен на это.

Он не верил, что какая-нибудь орда с Гор может взять Пешхаури, но он не хотел разорения провинции.

— Есть поручение, которое ты должен выполнить, — сказал он.

Он выбирал слова с чрезвычайной осторожностью.

— Есть…

Конан отпрыгнул, повернувшись лицом к двери. Уши варвара уловили едва слышный стук туфель в коридоре.

В следующее мгновение дверь распахнулась, и стройная, одетая в шелк женщина решительно вошла, захлопнула дверь, затем резко остановилась при виде дикаря.

Чандер Шан вскочил, сердце его ушло в пятки.

— Деви! — закричал он непроизвольно.

— Деви! — раздалось, подобно эху, рычание дикаря.

Чандер Шан увидел вспышку пламени в свирепых голубых глазах варвара.

Правитель застонал от отчаяния и схватил саблю, но дикарь, двигаясь со скоростью урагана, подскочил к правителю и нанес ему удар в голову рукояткой кинжала. Тот упал.

Конан схватил удивленную Деви одной бронзовой рукой и прыгнул к окну. Чандер Шан, отчаянно стараясь подняться на ноги, увидел, как человек в окне на мгновение замер, сжимая в руках свою пленницу. Затем последовало его варварское рычание:

— Теперь посмей повесить моих людей!

Конан исчез. Дикий вопль донесся до ушей правителя.

— Стража! — закричал он.

Шатаясь, он поднялся на ноги, рванул дверь и выскочил в коридор. Его крики отозвались эхом вдоль коридора, и прибежавшие воины с изумлением смотрели на правителя, державшегося за разбитую голову.

— Пошлите всадников, — проревел он. — Произошло похищение благородной женщины главарем афгулийцев.

Чандер Шан не назвал имя этой женщины. Здравый смысл возобладал над бешенством и сильной головной болью.

Правитель с отрядом всадников, который ждал его во дворе крепости, сразу начал преследование. Чандер Шан, вцепившись обеими руками в седло, с трудом удерживался на лошади. Голова продолжала болеть и кружиться.

Конан уже был далеко, но Чандер Шан знал путь, который он выберет, дорога, ведущая прямо к холмам Заибара. Луны не было, хижины крестьян неясно мелькали в звездном свете. Позади них осталась мрачная крепость и башни Пешхаури. Впереди угадывались черные громады Гимилиана.

В смятении и неразберихе, возникших в крепости, никто не заметил, как девушка, которая сопровождала Деви, выскользнула из ворот. Высоко подобрав платье, она побежала в город. Девушка превосходно ориентировалась в кромешной тьме, избегая дорог и открытых мест. С легкостью тренированного бегуна она перепрыгивала бугры и канавы.

Добравшись до городской стены, девушка стала красться вдоль нее до того места, где возвышался шпиль башни. Остановившись и приложив к губам ладони, она издала странный низкий звук. Почти мгновенно из амбразуры упала веревка.

Девушка схватила ее, встав одной ногой в петлю. По взмаху ее руки веревку плавно, но быстро подняли. Спустя несколько минут девушка уже была на крыше, которая находилась рядом с зубцами крепостной стены. Мужчина в накидке из верблюжьей шерсти молча сматывал веревку. Ни усталости, ни напряжения не чувствовалось в движениях этого человека, и, глядя на него, нельзя было сказать, что он только что поднял взрослую женщину на сорокафутовую высоту.

— Где Керим Шах? — выдохнула она.

Она еще задыхалась от долгого бега.

— Спит в доме внизу. У тебя есть новости?

— Конан украл Деви из крепости и унес ее в горы. — выпалила она.

Хемс не высказал никаких эмоций, а просто кивнул головой в тюрбане.

— Керим Шах будет рад услышать это, — сказал он.

— Подожди!

Девушка обвила руки вокруг шеи, еще продолжая тяжело дышать от усталости. Ее глаза сверкали, как черные драгоценные камни при свете звезд.

Она прижалась лицом к лицу Хемса.

— Правитель отправился в горы со всадниками, но с таким же успехом он может преследовать привидение. Он никому не сказал, что похищена Деви. Давай воспользуемся тем, что кроме нас никто в Пешхаури и крепости не знает об этом.

Она тряхнула его в ярости.

— Ты тоже волшебник! Почему ты должен быть рабом, помогая возвышаться другим? Используй свое искусство для себя!

— Это запрещено!

Он трясся, как в ознобе.

— Я не принадлежу к Черному Кругу. Только по приказу хозяев я имею право использовать знание, которому они научили меня.

— Делай, что я прошу тебя! — страстно возразила она. — конечно, Конан забрал Деви, как заложницу, за жизни семи дикарей. Уничтожь их, чтобы Чандер Шан не смог использовать их для выкупа Деви, затем отправляйся в горы и забери ее у афгулийцев. Они не смогут устоять против твоего колдовства. Сокровища Виндианских королей как выкуп за Деви, а затем, когда они отдадут его нам и будут в наших руках, мы сможем обмануть их и продать ее королю Турании. Мы будем богаты, как в сумасшедшем сне. С помощью золота мы купим воинов. Мы возьмем Хорбшул, выгоним туранцев с холмов и равнин в южные страны и станем королями империи!

Хемса задыхался в ее объятиях. Его охватила дрожь, серое лицо покрылось крупными каплями пота.

Девушка прижималась к нему все сильней и сильней, продолжая душить в своих яростных объятиях.

— Я люблю тебя! Я сделаю тебя королем! За твою любовь я предала свою госпожу, за мою любовь предай своих хозяев! Зачем бояться Черных Пророков!? Своей любовью ко мне ты уже нарушил один из законов! Нарушь остальные! Ты такой же сильный, как и они!

Даже человек изо льда не смог бы противостоять обжигающему жару ее страстной убежденности.

С беззвучным криком он прижал ее к себе, запрокинул ее голову, покрыл поцелуями ее глаза, нос, губы.

— Я сделаю это!

Голос Хемса прерывался от охватившего его чувства. Он шатался, как пьяный.

Искусство, которому они меня научили, будет служить мне, а не моим хозяевам. Мы будем правителями мира.

— Тогда идем!

Гибко выскользнув из его объятий, она схватила его за руку и повела к люку.

Сначала мы должны сделать так, чтобы правитель наверняка не смог обменять этих семерых афгулийцев на Деви.

Он двигался как слепой, они спустились по лестнице в комнату, располагавшуюся под крышей. Керим Шах лежал неподвижно на кушетке, закрыв рукой глаза от мягкого света бронзовой лампы. Девушка дернула Хемса за рукав и сделала быстрый жест рукой поперек горла. Хемс отпрянул назад.

— Я ел его соль! — пробормотал он. — Кроме того, он нам не помешает.

Миновав комнату, они вышли на винтовую лестницу. После того как они удалились, мужчина на кушетке поднялся, вытирая пот с лица. Керим Шах не боялся удара ножа, но Хемса, как ядовитая змея, внушал ему ужас.

Люди, которые строят заговоры на крыше, должны говорить тихо, пробормотал он. — Но так как Хемса пошел против своих хозяев, а он был единственным посредником между нами, я не могу больше рассчитывать на их помощь. С этого момента я вынужден действовать самостоятельно.

Встав на ноги, он быстро подошел к столу, вытащил перо и пергамент из ящика и нацарапал несколько строк:

«Хосри Хану, правителю Секундерама. Киммериец Конан увез Деви Юсмину в лагерь афгулийцев. Это счастливая возможность заполучить Деви в наши руки, как этого давно желает король. Пошли сразу же три тысячи всадников. Я встречу их в долине Гурушан с проводниками».

Он подписал это именем, которое, во всяком случае, было не Керим Шах.

Затем из золоченой клетки он вынул голубя, к ноге которого прикрепил пергамент, скатанный в крошечный цилиндр и обвязанный золотой проволокой. Затем он быстро подошел к окну и швырнул птицу в ночь. Она качнулась на крыльях, исчезла подобно мимолетной тени. Схватив шлем, саблю и завернувшись в плащ, Керим Шах поспешил из комнаты вниз по винтовой лестнице.

Тюремный квартал в Пешхаури был отделен от остальной части города толстой стеной, в арке которой имелась единственная окованная железом массивная дверь. Над аркой горел зловещий красный факел, а рядом с дверью стоял, зевая время от времени, воин с копьем и щитом.

Вдруг он резко выпрямился. На мгновение ему показалось, что он все же заснул, а потом, пробудившись, увидел прямо перед собой человека. На нем была надета накидка из верблюжей шерсти и зеленый тюрбан. В мигающем свете факела его черты были неясны, но стражнику было видно, что глаза человека сверкают зловещим огнем.

— Кто идет? — спросил воин.

Он выставил вперед копье.

— Кто ты?

Незнакомец не смутился, хотя острие копья коснулось его груди. Он смотрел на воина со странной настойчивостью.

— Что ты здесь делаешь? — спросил человек странным голосом.

— Охраняю ворота, — меланхолично ответил воин.

Человек в накидке стоял, не отступая.

— Ты обязан подчиняться мне! Ты посмотрел в мои глаза, и твоя душа больше не принадлежит тебе. Открой дверь!

Страж скованно, с застывшим лицом, повернулся, вытащил из-за пояса большой ключ, повернул его в массивном замке и распахнул дверь. Затем он застыл, смотря прямо перед собой ничего не видящими глазами.

Из тьмы выскочила женщина и положила руку на плечо волшебника.

— Прикажи ему привести нам лошадей, Хемса, — прошептала она.

— В этом нет необходимости, — ответил Хемса.

Немного повысив голос, он сказал стражнику:

— Ты мне не нужен больше. Убей себя.

Подобно человеку в трансе, воин направил острие копья в свое тело чуть ниже ребер, затем медленно и флегматично навалился на него всем весом, так что копье проткнуло его тело и вышло наружу между лопатками. Соскользнув вдоль древка, он затих. Копье торчало ужасным стеблем, выросшим из спины.

Девушка уставилась на него в мрачном оцепенении, пока Хемса не повел ее через ворота. Факелы освещали узкое пространство между внешней стеной и низкой внутренней, в которой через равные промежутки были расположены сводчатые двери. В этом пространстве расхаживал воин, и когда ворота открылись, он подошел ближе. Он был настолько уверен в неприступности тюрьмы, что ничего не подозревал, пока Хемса и девушка не показались в проходе. Потом было слишком поздно. Волшебник не стал тратить времени на гипноз, хотя все его действия и казались девушке магией. Страж опустил копье, открыл рот, чтобы поднять тревогу, которая привлекла бы внимание охранников в другом конце двора! Хьиса отбил копье в сторону левой рукой, как человек отбрасывает соломинку, а ребром правой руки ударил воина в шею.

Страж без звука рухнул лицом вниз, его голова откинулась на сломанной шее.

Хемса, не взглянув на него, прошел прямо к одной из дверей и положил открытую ладонь на тяжелый бронзовый замок. С глухим стуком дверь распахнулась. Когда девушка прошла вслед за ним, она увидела, что толстые доски превратились в щепки, бронзовые болты согнуты и вывернуты из своих креплений, а огромные петли сорваны и сломаны. Тысячефунтовый боевой таран с сорока лучниками не смог бы разнести препятствие столь успешно.

Хемса был опьянен свободой и ощущением своей силы, ему нравилось то, что он делал.

Через сломанную дверь они прошли в маленький двор, освещенный факелом. Напротив двери была широкая решетка из железных прутьев, чья-то волосатая рука ухватилась за один из них. В глубине двора в темноте мерцали чьи-то белки глаз.

Хемса стоял молча, пристально глядя в сумрак, откуда на него с обжигающим напряжением смотрели глаза пленников. Затем рука Хемсы скрылась под накидкой и появилась вновь. Из его ладони посыпалась сверкающая пыль.

Вспышка зеленого пламени осветила пространство. На короткое время фигуры семерых людей, стоявших неподвижно за прутьями, стали видны в малейших деталях, высокие волосатые люди в рваных одеждах воинов гор.

Огонь погас, но шар остался, дрожащий шар мерцающей зелени, который поблескивал и испускал тепло, лежал на каменных плитах у его ног. Расширенные глаза дикарей были прикованы к нему.

Шар качнулся, вытянулся и превратился в светящийся зеленый дым, поднимающийся спиралью вверх. Дым скручивался и извивался, как гигантский змей, затем он расширился и расплылся сияющими складками и завихрениями. Облако бесшумно двигалось над плитами прямо к решетке. Люди смотрели на него наполненными ужасом глазами, решетка дрожала от рывков, они пытались спастись. Их рты раскрывались, но не было слышно ни звука. Зеленое облако окутало прутья и скрыло их, подобно туману, затем оно просочилось через решетку и поглотило людей, находившихся внутри. Из тьмы донеслось несколько приглушенных звуков, как если бы кто-то пытался кричать из-под воды.

Хемса коснулся рукой девушки, ошеломленной увиденным, и увлек ее за собой. Оглядываясь, она медленно пошла за волшебником. Туман рассеялся, между прутьев виднелась пара ног в сандалиях, а в глубине — нелепые контуры груды неподвижных тел.

— А теперь нам нужен конь, который быстрее самой быстрой лошади, когда-либо выращенной в стойбище смертных, — проговорил Хемса. — Мы будем в Афгулистане перед рассветом.

Юсмина Деви не могла ясно вспомнить детали своего похищения. Неожиданность и грубость ошеломили ее.

Весь водоворот событий сложился в вереницу обрывающихся впечатлений — ужасающая хватка мощной руки, горячее дыхание похитителя, прыжок из окна на парапет, бег по крышам, безрассудный спуск по веревке с крепостной стены. Потом был полет и снопы искр из-под копыт жеребца, помечавшие путь в ночи.

Когда девушка пришла в себя, ее охватил стыд и гнев — правители Виндии почитались наравне с богами, а ее вез варвар гор как простую женщину с базара. Впервые в жизни она поняла, что значит подчиниться грубой физической силе.

Конан отпустил поводья и сидел в седле легко и непринужденно. Юсмине казалось, что ее несет среди звезд и скал беззаботный кентавр.

— Ты, собака с гор! — выдохнула она с чувством стыда и гнева и ощущением беспомощности. — Как ты посмел!.. Заплатишь жизнью за это! Куда ты везешь меня?

— В поселок афгулийцев, — ответил он, бросая взгляд через плечо.

Позади них, за холмами, которые они только что миновали, была видна освещенная факелами крепость. Конан увидел световые сигналы, которые означали, что главные ворота крепости открыты. Он засмеялся низким грудным смехом, похожим на порыв ветра.

— Правитель послал за мной погоню. Ну что ж, устроим им веселую гонку. Как ты думаешь, Деви, отдадут ли они семь пленников за принцессу Виндии?

— Они пошлют армию, чтобы повесить тебя и твою шайку дьяволов, — убежденно пообещала она.

Он коротко рассмеялся в ответ. Ее одежда, развеваемая ветром, неприлично растрепалась за время скачки. Она решила, что презрительная покорность будет лучше соответствовать достоинству принцессы, и прекратила разговор.

Они подъезжали к Зайбарскому ущелью, которое напоминало прорезь, сделанную гигантским ножом в огромном скальном массиве. Среди черных, отвесных стен, поднимавшихся на тысячи футов Юсмина, забыв о гневе, ощутила благоговейный ужас.

Киммериец целиком доверился жеребцу, который продвигался по тропе, не выказывая признаков беспокойства и усталости.

Едва путники, выбравшись из ущелья, стали подниматься по тропинке на склон, как в воздухе со свистом пронесся дротик и вонзился в круп жеребца. Огромный зверь испуганно всхрапнул и, опустив голову, рухнул. Конан мгновенно отреагировал на ситуацию.

Он успел спрыгнуть, держа девушку на весу, чтобы предохранить ее от удара о камни. Он отскочил к скале и положил девушку в расщелину. Затем он вытащил меч и устремился в темноту, туда, откуда последовало нападение.

Юсмина, не понимая, что случилось, видела из своего укрытия какие-то смутные тени и слышала удары мечей друг о друга.

Затем звуки схватки прекратились и зычный голос проревел:

— Что же вы, собаки! Почему отступили? Вперед, вперед, проклятые, взять его!

Конан вздрогнул, вглядываясь в темноту, и окликнул:

— Афзал, это ты?

Прозвучало ругательство и голос осторожно спросил:

— Конан? Это ты, Конан?

— Ну!

Киммериец засмеялся.

— Выходи, ты, старый пес. Я убил одного из твоих людей.

Между скал возникло движение, тускло мелькнул свет, затем появилось пламя и двинулось по направлению к нему. Мужчина, который нес факел, другой рукой сжимал огромную кривую саблю.

Конан вышел вперед, пряча нож, и человек с факелом радостно приветствовал его:

— Конан! Выходите из-за камней, собаки! Это Конан!

Дикие бородатые люди в лохмотьях и с ножами в руках стали собираться вокруг колеблющегося круга света.

— На кого ты охотишься в Зайбаре, Афзал? — спросил Конан у бородатого вожака.

— Кто знает, что может оказаться в ущелье ночью, — ответил бородач с ухмылкой вурдалака. — Мы, вазули, ночные ястребы. Но ты, похоже, тоже с добычей, Конан?

— У меня есть пленник, — ответил киммериец и, подойдя к расщелине, вывел оттуда дрожавшую Деви.

Ее величественная осанка исчезла. Она, потупясь, смотрела на кольцо бородатых лиц, которые ее окружали, и была благодарна сильной руке, которая обхватила ее. Факел пододвинулся к ней ближе, и по кольцу прошел вздох изумления.

— Она моя пленница, — повторил со значением Конан. — Я везу ее в Афгулистан. Но вы убили мою лошадь, а Винди очень близко отсюда.

— Пойдем с нами в мою деревню, — предложил Яр Афзал. — У нас есть лошади, спрятанные в ущелье. Винди никогда не последуют за нами в темноте. Ты сказал, что они близко?

— Настолько близко, что я уже слышу стук их копыт о камни, — мрачно ответил Конан.

Мгновенно все зашевелились, факел был погашен, и оборванные фигуры растаяли в темноте. Конан подхватил Деви на руки, она не сопротивлялась.

Каменистая почва поранила ее ноги, обутые в изящные туфельки, и она чувствовала себя очень маленькой и беззащитной в этом жутком, первобытном мраке среди скал.

Почувствовав, что она дрожит на ветру, Конан сорвал плащ с одного из дикарей и укутал им принцессу. Он также прошипел ей на ухо приказ не издавать ни звука. Она не слышала никакого стука копыт, который улавливали уши дикаря, но была слишком испугана, чтобы ослушаться.

Конан вскочил на лошадь человека, которого он убил, и посадил девушку перед собой. Подобно привидениям, отряд пошел прочь из ущелья. На дороге они оставили мертвую лошадь киммерийца и убитого дикаря, которые были вскоре найдены всадниками из крепости. Те, признав в мужчине вазули, сделали свои собственные выводы.

Юсмина, согревшись в руках своего похитителя, незаметно для себя самой задремала.

Движения лошади, хотя и неровные, обладали определенным ритмом, который совместно с усталостью и эмоциональным истощением навели на Деви сон. Она потеряла ощущение времени и направления. Они двигались в плотной темноте, в которой она иногда мельком видела смутные гигантские стены, загораживавшие звезды. Иногда она ощущала ветер, несущий холод с головокружительных высот.

Сквозь сон она смутно почувствовала, что движение прекратилось, ее подняли и пронесли несколько шагов. Затем ее положили на что-то мягкое, в которое она была завернута. Она услышала смех Яр Афзала:

— Редкий приз, Конан, подходящая пара для вождя афгулийцев.

— Это не для меня, — донесся приглушенный ответ Конана. — Эта женщина — плата за жизнь семерых моих людей, лопни их души.

Это было последнее, что она услышала, погружаясь в глубокий сон.

Солнце стояло уже довольно высоко, когда Юсмина проснулась. Ее тело еще ныло от долгой езды, но, казалось, все еще чувствовало мускулистую руку, которая принесла ее так далеко.

Она лежала на овечьей шкуре, покрывавшей ложе из листьев на грязной земле.

Сложенная куртка из овечьей кожи была у нее под головой, а она сама была накрыта плащом. Юсмина находилась в большой комнате, стены которой были грубо, но прочно сложены из необработанных камней, замазанных обожженной глиной. Толстые столбы поддерживали свод, в котором виднелся люк. К люку вела лестница. В стенах вместо окон были только амбразуры.

В комнате была одна массивная бронзовая дверь, очевидно, трофей, снятый вазули с какой-нибудь Виндийской пограничной башни. Напротив двери в стене было широкое отверстие, загороженное несколькими прочными деревянными брусьями. За ними Юсмина увидела замечательного черного жеребца, с чавканьем жевавшего пучок сухой травы. Строение было одновременно крепостью, жилым помещением и стойлом.

На другом конце комнаты у небольшого костра сидела на корточках девушка в жилете и широких шароварах, жаря кусочки мяса на железной решетке, положенной на камни. В стене в нескольких футах от пола была запачканная сажей прорезь, и дым выходил наружу через нее. Часть дыма расплывалась волнами по комнате.

Девушка-дикарка взглянула на Юсмину через плечо, показав смелое приятное лицо, и продолжала стряпать. Снаружи раздались голоса, затем дверь распахнулась от удара ногой, и вошел Конан.

Он выглядел еще огромней, чем ночью. Юсмина заметила, что одежда была чистая и целая. Широкий бархатистый пояс поддерживал его нож в ножнах, а под рубашкой поблескивала толстая туранская кольчуга.

— Твоя пленница проснулась, Конан, — сказала девушка.

Он улыбнулся, шагнул к огню и смахнул кусочки мяса с решетки в каменное блюдо.

Сидевшая на корточках девушка засмеялась в ответ и сделала неприличный жест.

Конан ухмыльнулся и шлепнул девицу по ягодице. Затем он отдал ей короткую команду, и та поставила перед Юсминой большой ломоть хлеба, медный кувшин и каменное блюдо с мясом. Юсмина посматривала на все это с сомнением.

— Грубая пища для принцессы. Но живот можно наполнить и этим, — хмыкнул киммериец. Деви вдруг почувствовала сильный голод. Без слов она села на пол, скрестив ноги, поставила блюдо себе на колени и начала есть, используя пальцы за неимением столовых принадлежностей. В голове Юсмины промелькнуло, что способность к адаптации — качество настоящего аристократа.

Конан стоял, смотря сверху на нее, заткнув большие пальцы рук за пояс. Он никогда не сидел со скрещенными ногами по восточному обычаю.

— Где я? — вдруг спросила Юсмина.

— В хижине Яра Афзала, главы курумских вазули, — ответил он. — Афгулистан лежит на много миль дальше к западу. Мы спрячемся здесь ненадолго. Винди топчут холмы в поисках тебя. Несколько их отрядов уже уничтожены племенами.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

— Держать тебя до тех пор, пока Чандер Шан не пожелает обменять тебя на семерых моих негодяев.

Он хмыкнул.

— Женщины вазули выделывают чернила из листьев шоки, и, когда придет время, ты сможешь написать письмо правителю.

Тень монаршего гнева всколыхнула ее, когда она подумала, как по-сумасшедшему вкось пошли ее планы. Ведь она стала пленницей того самого человека, которого рассчитывала подчинить себе. Она сбросила на пол блюдо с остатками мяса и вскочила на ноги, задыхаясь от гнева.

— Я не напишу этого письма! Если ты не доставишь меня назад, они повесят твоих людей и еще тысячу в придачу!

Девушка-дикарка презрительно засмеялась. Конан нахмурился, но тут открылась дверь и с важным видом вошел Яр Афзал.

Глава вазули был крупнее Конана, но выглядел толстым и медлительным по сравнению с плотным киммерийцем. Он пощипал свою окрашенную в красный цвет бороду и со значением посмотрел на девушку-дикарку, которая встала и вышла из комнаты. Затем Яр Афзал обратился к своим гостям.

— Проклятая людская болтовня, Конан, — сказал он. — Они хотят, чтобы я убил тебя и забрал девушку. Они уверены, что это знатная и богатая женщина. Им непонятно, почему афгулийские собаки получат за нее выкуп, если рискуют они, держа ее в своей деревне.

— Одолжи мне свою лошадь, — сказал Конан. — Я возьму ее и уеду.

— Фи! — фыркнул Яр Афзал. — Не думаешь ли ты, что я не могу справиться со своими людьми! Я заставлю их танцевать голыми, если они будут перечить мне! Они не любят тебя, как и любого другого чужака, но ты однажды спас мне жизнь, и я не забыл этого. Выйдем, Конан, вернулся разведчик.

Конан последовал за ним. Они закрыли за собой дверь, и Юсмина выглянула через амбразуру. Перед хижиной было ровное пространство. На дальнем его конце стояло несколько каменных домов, голые ребятишки играли среди валунов, стройные женщины занимались домашними делами.

Прямо перед домом Афзала сидели на корточках несколько волосатых, оборванных мужчин, смотревших на дверь. Конан и Яр стояли недалеко от двери и слушали разведчика. Он обращался к главе на грубом наречии вазули, которое Юсмина едва понимала, хотя ее учили языкам Иранистана и наречиям Афгулистана.

— Я говорил с Дагозаном, который видел всадников прошлой ночью, — сказал разведчик. — Он прятался рядом, когда они подъехали к месту, где мы поймали в засаду господина Конана. Он подслушал их разговор. Среди них был Чандер Шан. Они нашли мертвую лошадь, и один из всадников узнал в ней лошадь Конана. Затем они нашли вазули, которого убил Конан. Они решили, что Конан убит, а девушка взята в плен вазули, поэтому они решили ехать в Афгулистан. Но они не знали, из какой деревни был убитый, а мы не оставили никаких следов, по которым могли бы последовать кшатри. Поэтому они поехали к ближайшей деревне вазули, которой оказалась деревня Угры, сожгли ее и убили много людей. Но люди Ходжура напали на них в темноте и убили некоторых из них и ранили правителя. Поэтому уцелевшие отступили, но вернулись с подкреплением на восходе солнца. Стычки и сражения на холмах кипели все утро. Говорят, что подошла большая армия, чтобы очистить холмы вокруг Зайбара. Племена точат копья и устраивают засады в каждом ущелье отсюда и до долины Гурашах. Я знаю, что в предгорьях появился Керим Шах.

Среди воинов раздались восклицания, и Юсмина подалась ближе к амбразуре.

— Куда он поехал? — потребовал ответа Яр Афзал.

— Дагозан не знает, но с ним было тридцать иракзан из нижних деревень. Они направились в горы и исчезли.

— Эти иракзан — шакалы, которые следуют за львом ради объедков, — зарычал Яр Афзал. — Они гребут монеты, которые Керим Шах разбрасывает среди пограничных племен, покупая людей, как лошадей. Мне он не нравится, хотя он наш родич из Иранистана.

— Не совсем так, — сказал Конан. — Я давно знаю его. Он хирканканец, шпион Юздигера. Если я поймаю его, я сдеру с него шкуру.

— Что мы сидим и ждем прихода винди? — закричали воины. — Они в конце концов узнают, где мы прячем женщину!

— Пусть они приходят.

Яр Афзал хмыкнул.

— Мы сможем удержаться против них.

Один из мужчин выскочил и потряс кулаком в сторону Конана.

— Почему мы должны рисковать, в то время как пожинать плоды будет он? — завопил воин. — Разве мы обязаны сражаться за него?

Конан прыжком подскочил к нему и немного нагнулся, чтобы увидеть его волосатое лицо.

— Я никогда не прошу сражаться за меня, — тихо сказал Конан. — Вынимай свое лезвие, если посмеешь еще раз тявкнуть, пес!

Вазули отпрянул назад, зашипев, как кот.

— Только посмей тронуть меня, и тут же пятьдесят воинов разорвут тебя! — зловеще прокричал он.

— Что? — проревел Яр Афзал.

Лицо его побагровело от злости, усы ощетинились, а желваки на щеках заходили от ярости.

— Курила, разве ты глава? Вазули получают приказы от Яр Афзала или от беспородной шавки?

Мужчина съежился перед своим грозным начальником, а Яр Афзал быстро подошел к нему, схватил за горло и душил, пока его лицо не стало серым. Затем он с яростью швырнул его на землю и встал над ним с кривой саблей в руке.

— Есть здесь еще кто-нибудь, кто оспаривает мою власть? — проревел он, окидывая взором своих воинов.

Те мрачно опустили глаза, Яр Афзал презрительно фыркнул и убрал свое оружие жестом, который был верхом оскорбления для вазули. Затем он с подчеркнутой мстительностью лягнул поверженного подстрекателя, что вызвало вопли его жертвы.

— Ступай в долину к наблюдателям и принеси известия, если они есть, — скомандовал Яр Афзал. Воин ушел.

Затем Яр Афзал с внушительным видом уселся на камень, ворча в бороду. Конан встал рядом с ним, раздвинув ноги и положив большие пальцы рук на пояс. Он внимательно наблюдал за собравшимися воинами.

Они мирно смотрели на него, не смея выступить против ярости Яр Афзала, но было ясно, что они ненавидели пришельца, как может ненавидеть только дикарь.

— Теперь слушайте меня, вы, сыновья безымянных собак, пока я рассказываю вам, как господин Конан и я задумали одурачить винди.

Рычащий голос Яр Афзала преследовал посрамленного воина, когда он удалялся от сборища.

Он прошел мимо скопища домов, где женщины, видевшие его поражение, смеялись над ним и выкрикивали обидные замечания, и поспешил по дороге, которая вела между скал в долину.

Едва пройдя первый поворот, он резко остановился и разинул рот. Он не мог поверить, что это возможно, — незнакомец в накидке из верблюжьей шерсти и в зеленом тюрбане вошел в долину Курум, незамеченный наблюдателями с ястребиными глазами.

Рот вазули раскрылся для вопля, а рука потянулась к рукоятке ножа. Но в этот момент его глаза встретились с глазами незнакомца, и крик замер в горле, а пальцы разжались. Он стоял, как статуя, с пустыми глазами.

Несколько мгновений оба были неподвижны. Затем незнакомец нарисовал пальцем на пыльной поверхности камня загадочный символ. Вазули не видел этого символа, но вскоре что-то засверкало там — круглый, сияющий предмет — черный шар, который выглядел, как сделанный из полированного нефрита. Чужак в зеленом подошел и протянул шар вазули, который принял его.

— Отнеси это Яр Афзалу, — сказал мужчина.

Вазули повернулся, как механическая кукла, и пошел назад по тропе, держа нефритовый шар на вытянутых руках. Он даже не услышал новые насмешки женщин, когда проходил мимо них.

Пришелец смотрел ему вслед с загадочной улыбкой. Рядом с ним была девушка, которая смотрела на него с восхищением и даже опаской.

Он бережно провел пальцем по ее темным локонам.

— У тебя еще кружится голова от полета.

Он засмеялся.

— Пока жив Яр Афзал, Конан будет пребывать в безопасности среди воинов вазули. Их много. Их ножи остры. То, что я задумал, будет надежнее даже для меня. Не нужно быть мудрецом, чтобы предсказать, что будет делать Вазули, мой посыльный, когда протянет шар Узудов главе Курума.

Яр Афзал остановился посреди своей тирады, удивленный и рассерженный при виде воина, которого он послал в долину.

— Я приказал тебе идти к наблюдателям! — проревел глава. — У тебя не было времени вернуться от них.

Воин не ответил. Он подошел к главарю и раскрыл перед ним ладони, на которых лежал нефритовый шар. Конан хотел сказать что-то Яру, но тот нанес Куриле сильнейший удар кулаком в лицо. Воин упал, как вол.

Нефритовый шар подкатился к ногам Яр Афзала, и глава, заметив его, нагнулся и поднял. Воины, уставившись озадаченно на своего бесчувственного товарища, видели, как их глава наклонился, но не заметили, что он что-то поднял с земли.

Яр Афзал выпрямился, взглянул на нефрит и сделал движение, чтобы засунуть его за свой пояс.

— Унесите этого глупца в его хижину, — прорычал он. — У него взгляд нюхателя лотоса. Я… Эй!

Вдруг он почувствовал, что шар ожил в руке. Он не ощущал больше ничего, кроме гладкой блестящей сферы в своих пальцах, и он не смел посмотреть, он не мог открыть ладонь, язык его онемел. Удивленные воины видели, как расширились от ужаса глаза Яр Афзала, как исчез румянец с его лица.

Вдруг рев вырвался из его груди, он покачнулся и упал. Пальцы правой руки разжались, и безобразный черный паук, тело которого сверкало, как черный нефрит, выбрался с его ладони и исчез в трещине скалы. Вазули завопили и отшатнулись назад, а чудовище заползло в трещину скалы и исчезло.

Воины столпились, недоуменно глядя друг на друга, и над их бормотанием послышался отдаленный голос команды, который пришел неизвестно откуда.

— Яр Афзал мертв! Убейте пришельца!

Впоследствии каждый из тех, кто остался в живых, отрицал, что он кричал, но все слышали команду.

Этот крик мобилизовал воинов. Оставив сомнения и страх, они бросились к Конану с поднятыми ножами.

Но киммериец среагировал на ситуацию мгновением раньше. Одним прыжком он оказался у двери, открыл ее ударом ноги и оказался в комнате. Бородатый охранник, стоявший у двери, рванулся за ним. Конан отпрянул в сторону, и стражник пролетел далеко в глубь комнаты. Киммериец успел захлопнуть дверь и задвинуть засов перед разъяренной толпой.

Он быстро развернулся и с обнаженным мечом набросился на охранника.

Юсмина, забившись в угол, смотрела с ужасом, как двое мужчин сражаются, двигаясь по комнате, иной раз почти касаясь ее. Мелькание и звон их лезвий заполнили комнату, а снаружи толпа вопила, как стая волков, тщетно рубя бронзовую дверь своими длинными ножами и швыряя в нее огромные камни.

Кто-то принес ствол дерева, и дверь стала прогибаться под его ударами. Юстина зажала уши, чтобы ничего не слышать.

Крики во дворе и удары в дверь привели жеребца в неистовство. Он повернулся крупом к бревенчатому ограждению стойла и стал бить по нему копытами. Один из ударов угодил в спину охранника, когда тот в какой-то момент схватки оказался прижатым к бревнам. Удар был так силен, что мертвый охранник, падая, повалил Конана на пол.

Юсмина вскрикнула и рванулась к ним, ей показалось, что оба убиты. Конан сбросил в сторону труп и встал. Юсмина схватила его за руку, дрожа с ног до головы.

— О, ты жив! Я подумала, что ты умер!

Он быстро взглянул в ее бледное запрокинутое лицо и расширенные темные глаза.

— Почему ты дрожишь? — спросил он. — Какое тебе дело, жив я или мертв?

Остатки ее гордости вернулись к ней, и она отошла, делая довольно жалкую попытку изобразить прежнюю Деви.

— Ты предпочтительнее тех волков, которые воют снаружи, — ответила она и жестом указала на дверь, каменный порог которой начал давать трещины.

— Она не продержится долго, — пробормотал Конан.

Затем, повернувшись, он быстро направился к жеребцу.

Юсмина сжала ладони и затаила дыхание, когда увидела, как он отдирает разломанную загородку и входит в стойло к обезумевшему зверю.

Жеребец угрожающе заржал и встал на дыбы. Конан, подпрыгнув, схватил его за гриву и рванул вниз с такой силой, что конь встал на четыре ноги. Киммериец взнуздал его и набросил на его спину позолоченное седло с серебряными стременами.

Затем позвал Юсмину, которая покорно приблизилась к фыркающей и вздрагивающей лошади.

Конан стал внимательно исследовать каменную стену позади стойла.

— Здесь есть тайная дверь, о которой вазули не знают. Яр Афзал показал мне ее как-то, когда был пьян. Она выходит к ущелью позади хижины.

Как только он надавил на выступ, который казался случайным, целая секция стены скользнула вбок на смазанных железных катках.

Девушка увидела узкий проход в каменной скале в нескольких футах от задней стены хижины. Затем Конан вспрыгнул в седло и посадил Юсмину перед собой. Позади них дверь застонала и рухнула.

В комнату ворвалась разъяренная толпа вазули с ножами в руках. Но Конан пришпорил коня, и тот, как дротик, выпущенный из катапульты, проскользнул через проход в скале и вылетел на тропу в ущелье.

Появление жеребца было столь неожиданным для двух людей на тропе, что один из них — мужчина в зеленом тюрбане — не успел увернуться и упал под копыта лошади.

Конан, на мгновение попридержав жеребца, обернулся и успел разглядеть стройную девушку в красивом платье, прижавшуюся к стене ущелья.

Из прохода в скале появились несколько вазули. Заметив их, киммериец вновь пришпорил коня и через считанные секунды исчез за поворотом тропинки.

Воинственные крики вазули, приблизившихся к лежащему человеку в зеленом тюрбане, сменились пронзительными воплями ужаса.

— Куда теперь?

Юсмина попыталась усидеть прямо на качающейся луке седла, держась за своего похитителя. Она вдруг осознала, что эти вынужденные объятия не только придавали ей уверенность, но и вызывали приятные ощущения.

— В Афгулистан, — ответил Конан. — Это опасная дорога, но жеребец легко доставит нас, если только мы не встретимся с какими-нибудь твоими друзьями или моими врагами. Теперь, когда Яр Афзал мертв, проклятые вазули пойдут за мной по пятам.

— Кто был тот, кого ты сбил? — спросила она.

— Не знаю. Я никогда не видел его прежде. Какого дьявола он находился там, не могу понять. К тому же с ним была девушка.

— Да.

Взгляд Юсмины помрачнел.

— Девушка — моя служанка Гитейра. Ты не думаешь, что она шла на помощь мне, а этот человек был ее друг? Если так, то вазули схватили их обоих.

— Ладно, — ответил Конан. — Мы ничего здесь не можем сделать. Если мы вернемся, они убьют нас обоих. Я не могу понять, как такая девушка могла зайти так далеко в горы с одним человеком, да еще с ученым, так как он чертовски похож на ученого. Есть что-то странное во всем этом. Парень, которого избил Яр Афзал, двигался как человек, спящий на ходу. Я видел священников Заморы, совершавших свои отвратительные ритуалы. Их жертвы выглядели так же, как этот парень. Священники глядели им в глаза и бормотали заклинания, а затем люди становились подобны ходячим мертвецам с открытыми глазами и делали все, что прикажет повелитель. Еще я видел, как тот парень что-то нес в руках. Оно было похоже на большую черную нефритовую бусину, какую одевают девушки Изудов, когда танцуют перед черным каменным пауком, который является их богом. Яр Афзал поднял эту бусину и держал ее в руке, а когда он упал мертвым, паук, похожий на бога Изудов, только меньше, выбежал из его кулака. Затем, когда вазули стояли в растерянности, раздался голос, призывавший их убить меня, и я знал, что это не был голос кого-либо из воинов или женщин, стоявших около хижин. Он, казалось, пришел сверху.

Юсмина не ответила. Она взглянула на четкие очертания гор и вздрогнула. Их мрачное и скупое величие вызывало в ней, родившей на равнине, душевное смятение.

Солнце приближалось к зениту. Ветер, дувший небольшими порывами, казалось, срывался с заледеневших склонов. Она услышала над головой странное шуршание, которое не было порывом ветра. По взгляду, брошенному Конаном, она поняла, что для него это тоже было необычным звуком.

Никто из них не произнес ни слова, но Конан достал свой нож из ножен.

Они ехали по малозаметной тропке, нырявшей в настолько глубокие ущелья, что лучи солнца никогда не достигали их дна.

Солнце прошло зенит, когда Конан повернул коня и направился к югу, следуя почти под прямым углом к их прежнему маршруту.

— В конце этой тропы находится деревня Галзан, — объяснил он. — Их женщины ходят по этой тропе к колодцу за водой. Тебе нужно новое платье.

Посмотрев на свои тонкие одежды, Юсмина согласилась с ним. Они были настолько изорваны, что едва прикрывали ее. Но даже в целом виде они не подходили для путешествий в скалах Гинилианов.

Подъехав к ручью, пересекавшему тропу, Конан слез с лошади, помог спуститься Юсмине и стал ждать. Вскоре он кивнул, хотя она ничего не слышала.

— Женщина идет по тропе, — сказал он. Юсмина схватила его за руку.

— Ты не убьешь ее?

— Я не убиваю женщин, — великодушно сказал он. — Хотя некоторые из женщин гор этого заслуживают. Они настоящие волчицы.

Он ухмыльнулся.

— Клянусь богом, я заплачу.

Он вытащил пригоршню золотых монет и выбрал самую большую. Юсмина кивнула с облегчением. Возможно, это было естественно для мужчины — убивать и умирать, но мысль об убийстве женщины была невыносима.

Вскоре на тропе появилась женщина — высокая, стройная девушка галзан, гибкая, как молодой побег. Увидев их, девушка резко остановилась и уронила пустой кувшин, который несла. Она хотела бежать, но затем поняла, что Конан был слишком близко, и поэтому стояла спокойно, испытывая и страх, и любопытство.

Конан показал золотую монету.

— Если ты отдашь этой женщине свою одежду, — сказал он, — я дам тебе эту монету.

Ответ был мгновенным. Девушка широко улыбнулась от удивления и восторга. С пренебрежением женщины гор к правилам приличия, она быстро сбросила свой вышитый жилет, выскользнула из широких шаровар, сняла рубашку и скинула сандалии. Сложив все это в узел, она протянула его Конану, который передал вещи удивленной Деви.

— Встань за этой скалой и надень все это, — приказал он.

Он еще раз доказал этим, что он не похож на местных обитателей.

— Сложи свои вещи в узел и принеси их мне, когда оденешься.

— Деньги! — воскликнула дикарка и протянула руку. — Золото, что ты обещал мне!

Конан бросил ей монету, она поймала ее, попробовала зубами и засунула в свои волосы. Затем она нагнулась, подняла кувшин и пошла нагой по тропе без всякой стыдливости. Конан подождал с некоторым нетерпением, пока Деви в первый раз в жизни оделась сама. Когда она вышла из-за скалы, он чертыхнулся от удивления, и Юсмина почувствовала странный прилив эмоций от этого неприкрытого восхищения, горевшего в диких голубых глазах.

Встретив его выразительный взгляд, она почувствовала смущение, некоторое тщеславие, которого она никогда прежде не испытывала. Он положил тяжелую руку на ее плечо и повернул ее кругом, оглядев со всех сторон.

— Клянусь Кромом, — сказал он, — в тех ярких накидках ты была хороша, но холодна, как звезда. Сейчас ты женщина из теплой плоти и крови и совсем живая! Ты зашла за эту скалу как Деви Виндии, а вышла как девушка гор, хотя и в тысячу раз красивее. Ты была богиней — теперь ты реальная женщина!

Он шлепнул ее очень звонко, и она, приняв это как еще одно выражение восхищения, не почувствовала себя оскорбленной. Похоже, сменив одежду, она изменилась и сама. Чувства и ощущения, которые она раньше подавляла, поднялись в ней с новой силой, как только она сбросила королевскую одежду.

Но Конан в своем восхищении не забыл опасностей, которые их поджидали.

Чем дальше они удалялись от района Зайбар, тем менее вероятна была встреча с какими-нибудь войсками кшатри. Но Конан все время прислушивался в надежде заранее узнать о приближении вазули.

Подняв Деви, он уселся в седле и снова направил жеребца на запад. Связку одежды, которую дала девушка, Конан швырнул в глубину тысячефутовой пропасти.

— Почему ты сделал это? — спросила Юсмина. — Почему ты не отдал это девушке?

— Всадники кшатри прочешут эти горы, — сказал он. — Если они найдут девушку, носящую твою одежду, они пытками заставят ее все рассказать о нас.

— Что она будет теперь делать? — спросила Юсмина.

— Она вернется в свою деревню и скажет, что на нее напал незнакомец, — ответил Конан. — Она направит их на наш след, конечно, но сперва она сходит за водой, так как не посмеет вернуться без нее, иначе ей снимут кожу кнутом. Это даст нам запас времени. Они не догонят нас. К ночи мы пересечем границу Афгулистана.

— Здесь нет никаких границ, тропинок или знаков человеческого присутствия, — сказала она. — Даже для Гимилианов этот район кажется пустынным. Мы не видели дороги с тех пор, как оставили ту, на которой встретили девушку галзан.

Вместо ответа он показал на северо-восток, где она мельком увидела пик в кольце скал.

— Уисма, — добавил Конан. — Племена строят свои деревни как можно дальше от этой горы.

Она мгновенно сосредоточилась.

— Уисма! — прошептала она. — Гора Черных Драконов!

— Так ее называют, — подтвердил он. — Никогда так близко я не приближался к ней. Я отклонился на север, чтобы избежать каких-либо встреч с войсками кшатри. Основная дорога южнее. А эта очень древняя и редко используется.

Она внимательно смотрела на далекий пик.

— Сколько нужно времени, чтобы добраться до Уисмы с этого места?

— Остаток дня и всю ночь, — ответил Конан. Он усмехнулся. — Ты хочешь туда? Клянусь Кромом, это не место для обычного человека, как говорят люди гор.

— Почему они не соберутся и не уничтожат дьяволов, которые живут там?

— С саблями против колдунов? Как бы то ни было, они никогда не вмешиваются в дела людей, если только люди не мешают им. Я никогда не видел ни одного из них, хотя я говорил с людьми, которые клянутся, что видели среди скал на рассвете или закате высоких, молчаливых колдунов в черных накидках.

— А ты посмел бы напасть на них?

— Я?

Эта мысль, казалось, была новой для него.

— Ну, если они вынудят меня. Но мне нечего делить с ними. Я пришел в эти горы, чтобы найти сторонников среди людей, а не воевать с колдунами.

Юсмина ничего не ответила. Она посмотрела на пик, как на врага, чувствуя, как весь ее гнев и ненависть снова закипели у нее в груди. Чувство начало смутно проявляться у нее.

Юсмина задумала бросить против хозяев Уисмы человека, чьи руки несли ее. Возможно, был другой путь достижения цели, но она не могла ошибиться в чувствах, которые стала пробуждать в киммерийце. Королевства рушатся, когда изящные белые руки женщины натягивают нити судьбы.

Вдруг она напряженно застыла, указывая на что-то.

— Посмотри!

Еле видимое на далеком пике висело облако необычного вида. Она заметила, что оно было малинового цвета с прожилками из сверкающего золота. Это облако вращалось и уменьшалось. Вдруг оно отделилось от снежной вершины пика и поплыло над бездной, подобно раскрашенному перышку в лазури неба.

— Что бы это могло быть? — беспокойно спросила девушка, в то время как выступ скалы закрыл далекую гору из виду.

Явление было хотя и красивым, но тревожным.

— Люди гор называют это «Ковер Уисмы», — ответил Конан. — Я знаю, что они приходят в ужас и прячутся в пещерах, когда это малиновое облако всплывает на небе.

Они проехали узкую расщелину и оказались на широком выступе, с одной стороны которого находился склон, с другой — гигантская пропасть. Выйдя на этот выступ, жеребец резко остановился, фыркая и хрипя. Конан нетерпеливо пришпорил его, и лошадь захрипела, качая головой, дрожа и напрягаясь, как бы противясь невидимому барьеру.

Он пошел вперед с вытянутой рукой, как бы ожидая встретить сопротивление, но там ничего не оказалось. Когда он попытался провести лошадь, она пронзительно заржала и дернулась назад. Затем раздался крик Юсмины, и Конан резко повернулся, потянувшись рукой к ножу.

Никто из них не видел, как подошел мужчина в накидке из верблюжьей шерсти и в зеленом тюрбане. Конан хмыкнул от удивления, узнав того, кого сбил с ног его жеребец в ущелье около деревни вазули.

— Какого дьявола, кто ты? — потребовал он ответа.

Мужчина стоял со сложенными руками и молчал. Конан заметил, что взгляд мужчины концентрируется на нем.

Колдовство Хемел было основано, как и вся восточная магия, на гипнозе.

Бесчисленные поколения людей Востока жили и умирали в твердом убеждении в реальности и мощи гипноза. Это создало атмосферу, в которой индивидуум, воспитанный в традициях своей земли, оказывался беспомощным перед гипнотизером.

Но Конан — не сын Востока. Гипнотизм не был известен даже в мифах Киммерии. Поэтому традиции Востока не имели власти над Конаном, и киммериец был почти неуязвим.

Конан понимал, что Хемса старается с ним сделать, он чувствовал жуткую силу этого человека и смутное давление, которое он пытался на него оказать. Конан выхватил свой длинный нож и с быстротой горного льва нанес удар гипнотизеру.

Но гипнозом не исчерпывалась вся магия пророка Хемсы. Юсмина не увидела, каким обманным движением мужчина в зеленой чалме уклонился от ужасного сокрушительного удара, но острое лезвие не достигло цели. В ответ Хемса коснулся открытой ладонью бычьей шеи Конана, и киммериец упал, как оглушенный бык.

Хотя Конан и не потерял сознания, падая, он рубанул по ногам Хемсы, но и в этом случае гипнотизер увернулся. В этот момент из-за скалы и выскользнула Гитейра. Приветствие замерло в горле Юсмины, когда она увидела злобу на красивом лице своей бывшей служанки.

Конан медленно поднимался, потрясенный и ошеломленный жестоким ударом, нанесенным с мастерством, забытым людьми. Такой удар мог сломать, как гнилую ветку, шею менее крепкого человека. Хемса, который только что расправился с толпой безумных вазули, вооруженных ножами, взглянул на Конана с удивлением. Стойкость киммерийца поколебала уверенность пророка в своих чарах. Колдовство нуждается в успехе.

Хемса шагнул с протянутой рукой к Конану, но вдруг остановился и, устремив взор вдаль, замер в оцепенении.

Конан, Юсмина, стоявшая около дрожавшего жеребца, и Гитейра невольно последовали за взглядом волшебника.

По склонам горы, пританцовывая, спускалось малиновое конусовидное облако. Темное лицо Хемсы стало пепельно-серым, его поднятая рука задрожала и упала.

Гитейра, почувствовав перемену в нем, уставилась на него вопрошающе.

Малиновое облако оставило склон и спустилось по длинной дуге, окончившейся на выступе между Конаном и Хемсой. Пророк отпрянул назад с подавленным криком, таща за собой Гитейру.

Облако на мгновение замерло. Затем вдруг пропало, как исчезает пузырь, когда взрывается.

На выступе стояли четыре человека.

Это было чудо, но четверо мужчин с бритыми головами и в черных накидках не были ни призраками, ни фантомами.

Руки их были спрятаны внутри широких рукавов. Они стояли в молчании и пристально смотрели на Хемсу. Конан почувствовал, что страх подавляет его волю, он попятился, пока не натолкнулся на жеребца, которого била дрожь. Юсмина прижалась к плечу киммерийца. Никто не произнес ни слова. Молчание висело, как удушающая пленка.

Все четверо мужчин сверлили взглядом Хемсу. Их лица были неподвижны, глаза спокойны и задумчивы. Но Хемса трясся, как человек в лихорадке. Его ноги напряглись, как в схватке физической. Пот бежал ручейком по темному лицу. Его правая рука зажала что-то под коричневой накидкой. Левая рука упала на плечо Гитейры и сжала его в агонии тонущего человека. Девушка не отпрянула и не застонала, хотя пальцы пророка, как когти, впились в ее плоть.

Конан был свидетелем сотен битв в своей жизни, но никогда не видел подобной этой, в которой четыре дьявольских воли старались подавить одну дьявольскую волю, которая противостояла им. Но он только смутно чувствовал эту жуткую борьбу. Хемса боролся за свою жизнь всей своей темной мощью, всем своим страшным знанием, которому научили его прежние хозяева за долгие, мрачные годы ученичества и полной покорности.

Хемса оказался сильнее, чем думал. Он качался под безжалостным напором этих гипнотических глаз, но держался на ногах. Черты его лица были искажены звериной усмешкой агонии, члены скручены, как на дыбе. Это была война демонических душ и страшных умов, искушенных в науке исследовать бездны и подниматься к звездам.

Юсмина понимала это лучше, чем Хемса и Конан. Она смутно чувствовала, почему Хемса смог противостоять сконцентрированному удару этих четырех дьяволов, которые, казалось, могли расщепить в порошок скалы.

Причиной была девушка, за которую он уцепился с силой отчаяния. Она была подобна якорю для его погибающей души.

Ее слабость сейчас была его силой.

Его любовь к девушке, может быть, была сейчас опорой для его воли, нитью, которая связывала его с этим миром и которую колдуны не могли разорвать.

В конце концов и они поняли это. Один из колдунов обратил свой взгляд на Гитейру. Здесь не было битвы. Девушка отпрянула и вырвалась из рук своего любовника прежде, чем он понял, что произошло.

Затем девушка стала пятиться к пропасти, смотря на колдунов пустыми стекленеющими глазами. Хемса застонал и потянулся за ней, его воля не могла вести битву на два фронта. Девушка совершенно безвольно двигалась к обрыву, а Хемса следовал за ней, стонал от боли.

На самом краю пропасти девушка на миг задержалась, оцепенев, а он упал на колени и пополз к ней, тщетно пытаясь оттащить ее назад.

В этот момент один из колдунов засмеялся. Его жуткий смех, подобный звуку адового колокола, казалось, вернул ей понимание происходящего. Ее глаза наполнились невыразимым страданием, она решительно высвободилась из рук Хемсы и исчезла в пропасти.

Ущелье огласилось страшным предсмертным криком, который, многократно отражаясь от скал, долго раскатывался по горам. Хемса, перегнувшись через край, долго смотрел вниз. Его губы шевелились, что-то бормоча. Затем он повернулся и уставился на своих мучителей глазами, в которых уже не было ничего человеческого, а потом бросился к ним с поднятым в руке ножом.

Один из колдунов шагнул вперед и топнул ногой. Раздался скрежет, который быстро возрос до оглушительного рева. В прочной скале на пути Хемсы появилась трещина, которая мгновенно расширилась, и Хемса, мелькнув на мгновение с дико раскинутыми руками, исчез в бездне.

Четверо колдунов несколько мгновений созерцали изломанную кромку скалы, а затем неожиданно повернулись к Конану. Мозг его был затуманен. Он понимал, что ему нужно посадить Юсмину на черного жеребца и скакать, как ветер, но необъяснимая медлительность сковала его тело и мысли.

Теперь колдуны повернулись к ним. Они подняли руки, их очертания потускнели и расплылись, затем малиновый дым окутал их.

В следующий миг вращающееся облако поглотило Конана и Юсмину, отделив их друг от друга. Киммериец, ослепленный туманом, услышал удаляющийся крик Юсмины.

Малиновое облако, крутясь, поднялось вверх и исчезло за горными склонами.

Юсмина исчезла тоже, а с нею и четверо мужчин в черной одежде. Только дрожащий жеребец стоял рядом с ним.

Ясность сознания полностью вернулась к киммерийцу. Оглашая ущелье проклятиями, он влетел в седло и дернул поводья. Жеребец заржал, встав на дыбы.

Конан посмотрел на склоны, затем повернул жеребца в направлении, по которому двигался перед встречей с Хемсой.

Он отпустил поводья, и жеребец рванулся, подобно молнии. Бешеная скачка и для лошади, и для всадника была непроизвольной разрядкой после испытанного чудовищного психологического напряжения. Они спускались с головокружительной скоростью по узкой дорожке, вившейся по гигантской круче.

Он мог проследить путь, которым должен был проскакать. Далеко впереди он должен будет спуститься с гребня и сделать большую петлю назад до русла ручья. Конан проклинал необходимость терять столько времени на этот путь, но это была единственная дорога. Спуститься прямо здесь было невозможно.

Поэтому он пришпорил уставшего жеребца, когда вдруг до его ушей донесся стук копыт. Натянув поводья, Конан направил жеребца к краю гребня и посмотрел вниз.

Вдоль высохшего речного русла ехала пестрая толпа — пять сотен бородатых людей на полудиких лошадях.

Конан узнал афгулийцев.

— Я еду к Уисме! — загремел он сверху. — Я не надеялся встретить вас, собаки, по дороге. Следуйте за мной так быстро, как только могут ваши клячи!

Как только его крик достиг толпы, пятьсот бородатых людей запрокинули головы.

— Предатель! — услышал он вой, подобный шквалу.

— Что?

Конан увидел лица, искаженные яростью, и руки, потрясавшие ножами и луками.

— Предатель! — снова взревели они. — Где семь вождей?

— В тюрьме правителя, полагаю, — ответил он.

Ему снова ответил кровожадный вопль сотен глоток. Он перекрыл грохот своим ревом и загремел:

— Какой дьявол в вас вселился? Пусть один говорит, чтобы я мог понять, что вы хотите.

Костлявый старый вождь выдвинулся вперед, потряс своей саблей и закричал:

— Ты не спас наших братьев!

— Глупцы! — проревел выведенный из себя Конан. — Даже если бы вы преодолели стену, они повесили бы пленников прежде, чем вы ворвались бы в крепость.

— И ты поехал один, чтобы сторговаться с правителем! — завопил афгули, доведя себя до белого каления.

— Ну?

— Где семь вождей? — воскликнул старик, вращая саблей над головой. — Где они? Они мертвы!

— Что?!

Конан чуть не свалился с лошади от удивления.

— Да, мертвы! — уверенно заревели пятьсот кровожадных глоток.

— Но они не были повешены! — зловеще прокричал старик. — Вазули в соседней камере видели, как они умерли! Правитель послал колдуна, чтобы убить их!

— Они ошиблись, — сказал Конан. — Правитель не посмел бы. Прошлой ночью я говорил с ним.

Он зря признался в этом. Вопль ненависти и обвинений расколол небеса.

— Да! Ты пошел к ним один, чтобы предать нас! Вазули сбежали через двери, которые сломал колдун при входе, и рассказали все нашим разведчикам, которых мы послали, чтобы найти тебя. Когда они услышали рассказ вазули, они вернулись к нам и мы оседлали коней.

— И что вы, глупцы, намереваетесь делать? — спросил киммериец.

— Отомстить за наших братьев! — взвыли они. — Смерть Кшатри! Смерть Конану, он предатель!

Вокруг него начали падать стрелы.

Конан привстал в стременах, повернул коня и поскакал назад вверх по дороге.

Вскоре Конан достиг точки, где гребень соединялся со склоном.

Здесь Конан повернул на едва заметную тропинку среди скал. Он проехал совсем немного, когда жеребец вдруг фыркнул и попятился назад от чего-то лежащего на пути.

Конан уставился на кровавую, оборванную кучу, которая что-то невнятно бормотала обломанными зубами.

Только темные боги, которые правят мрачными судьбами колдунов, знали, как Хемса из-под упавших камней выбрался на тропинку.

Побуждаемый каким-то неясным чувством, Конан слез с лошади и стоя смотрел сверху вниз на бесформенную массу, понимая, что он стал свидетелем чудесного, противоречившего природе явления. Хемса поднял свою окровавленную голову, и его странные глаза, светившиеся агонией и приближавшейся смертью, уставились на Конана.

— Где они? — раздалось мучительное карканье, лишь отдаленно напоминавшее человеческий голос.

— Убрались назад в свой дьявольский замок на Уисме, — ответил Конан. — Они взяли Деви с собой.

— Я пойду за ними! — пробормотал он. — Они убили Гитеиру, я убью их и их прислужников. Четырех из Черного Круга и самого Повелителя! Убью их всех!

Он старался подняться, но даже неукротимая воля не могла оживить эту массу кровавого мяса, где расчлененные кости держались только изорванной кожей и остатками сухожилий.

— Иди за ними! — простонал Хемса, роняя кровавую слюну.

— Я собираюсь это сделать, — проворчал Конан. — Я отправился за моими афгулийцами, но они отвернулись от меня. Пойду на Уисму один. Я верну Деви, даже если буду вынужден разрушить эту проклятую гору голыми руками. Я не думал, что правитель посмеет убить моих вождей, но он сделал это. Юсмина не нужна мне теперь как заложница, но…

— Проклятие на них! — выдохнул Хемса. — Иди! Я умираю. Подожди! Возьми мой пояс.

Он попытался найти его, и Конан, поняв, что он искал, наклонился и вытащил из-за его окровавленной спины пояс удивительного вида.

— Следуй за золотой жилкой через бездну, — пробормотал Хемса. — Надень пояс. Я получил его от жрецов Стигии. Он поможет тебе, хотя он и подвел меня. Разбей кристаллический шар с четырьмя золочеными гранатами. Остерегайся превращений повелителя. Я ухожу к Гитейре, она ждет меня в аду.

Итак, он умер.

Конан посмотрел на пояс. Он был соткан из тысячи толстых черных женских локонов. В него были вплетены крохотные драгоценные камни, каких он никогда не видел прежде. Пряжка имела форму плоской золоченой змеиной головы, выполненной с удивительным искусством. Сильный разряд пронизал Конана, когда он дотронулся до пряжки, и он повернулся с желанием бросить пояс в пропасть, затем заколебался и, наконец, застегнул его вокруг талии, закрыв его своим бархатным поясом. Потом он сел на коня и отправился в путь.

Солнце опустилось за скалы. Конан взбирался по тропе в длинной тени утесов, которая была похожа на темно-голубой плащ, брошенный на долины и холмы далеко внизу.

Он был почти у перевала, когда услышал звон копыт впереди себя. Тропа слишком узка для разворота. Едва Конан выехал на ее расширяющийся участок, как его жеребец натолкнулся на лошадь, появившуюся из-за выступа скалы. Киммериец железной хваткой схватил руку всадника с занесенной саблей.

— Керим Шах, — пробормотал Конан. Турианец не вырывался, они сидели на своих лошадях, которые упирались грудью друг в друга. Позади Керим Шаха вытянулась в цепочку группа высоких иракзейцев на худых лошадях. Они сверкали глазами, как волки, сжимая луки и ножи, но оставались в нерешительности из-за бездны, разверзшейся под ними.

— Где Деви? — потребовал Керим Шах.

— Зачем это тебе, туранский шпион? — прорычал Конан.

— Я знаю, что она была у тебя, — ответил Керим Шах. — Я ехал на север с моими соплеменниками, когда попал в засаду в ущелье Шализах. Много людей било убито, а остальные разбежались по холмам, как шакалы. Когда мы отбились от погони, то повернули на запад к ущелью Иехун и этим утром наткнулись на вазули, бродившего среди холмов. Он был почти без памяти, но я многое узнал из его бессвязной речи, прежде чем он умер! Я узнал, что он был среди тех вазули, которые преследовали вождя афгулийцев и пленную женщину кшатри в ущелье близ деревни Курум. Потом он рассказал о человеке в зеленом тюрбане, который сначала был сбит с ног жеребцом афгулийца, а затем атакован толпой вазули. Однако он поразил почти всех их неизвестным способом, смяв их, как огненный шквал сметает скопище саранчи. Как этот человек остался жив, не знаю, — продолжал Керим Шах, — но я узнал, что Конан был в Куруме со своей королевской пленницей. А когда мы проехали через холмы, то обогнали обнаженную девушку с кувшином. Она рассказала нам, что ее раздел и изнасиловал гигант в одежде вождя афгулийцев, который отдал ее одежду своей спутнице. Она сказала, что ты поехал на восток.

Керим Шах не считал необходимым объяснить, что он ехал навстречу с ожидаемым отрядом из Секундерама, когда его путь преградили враждебные дикари. Дорога в долину урунах через ущелье Шализах была длиннее, чем дорога через ущелье Курум, но она пересекала частично край Афгулистана, который Керим Шаху очень хотелось избежать. Поэтому он повернул на заброшенную тропу в безрассудной надежде догнать Конана.

— Скажи мне, где Деви, — предложил Керим Шах. — Нас больше…

— Пусть только одна из твоих собак шевельнется — и я сброшу тебя в пропасть, — пообещал Конан.

— Если ты убьешь меня, это тебе ничего не даст. По моему следу идут афгулийцы, и если они обнаружат, что ты обманул их, они растерзают тебя живьем. Как бы то ни было, у меня нет к тебе сочувствия.

— У меня нет Деви, она в руках Черных Пророков Уисмы!

— Проклятие! — воскликнул Керим Шах, в первый раз выведенный из равновесия. — Хемса…

— Хемса мертв, — сказал Конан. — Его хозяева послали его в ад. А теперь прочь с моей дороги. Я был бы рад убить тебя, если бы у меня было время, но я иду к Уисме.

— Я поеду с тобой, — внезапно сказал туранец.

Конан засмеялся ему в лицо.

— Ты думаешь, я доверяю тебе, собака?

— Я не спрашиваю тебя, — резко оборвал его Керим Шах. — Нам обоим нужна Деви. Ты знаешь мою причину. Король Юздигер желает присоединить ее королевство к своей империи, а ее заполучить в свой сераль. И я знаю тебя с тех пор, как ты был слугой казаков степей, поэтому считаю твои амбиции ошибочными. Ты хочешь ограбить Виндию в качестве выкупа за Юсмину. Ладно, давай на время безо всяких иллюзий относительно друг друга объединим наши силы и попытаемся спасти Деви от пророков. Если нам повезет, и мы останемся живы, мы потом выясним, кому она достанется.

Конан внимательно посмотрел на Керим Шаха, а затем кивнул, освободив руку туранца.

— Согласен. А как насчет твоих людей?

Керим Шах повернулся к молчавшим иракзаи и кратко произнес:

— Вождь и я собираемся на Уисму сражаться с колдунами, вы пойдете с нами или останетесь, чтобы быть растерзанными афгули, которые преследуют этого человека?

Эти люди имели слишком много кровных врагов среди жителей скал, и их было очень мало, чтобы пробиться к границе без хитрого туранца. Они считали себя уже мертвыми и поэтому ответили, как только может ответить мертвый человек:

— Мы пойдем с тобой и умрем на Уисме.

— Тогда именем Крома, вперед! — прорычал Конан.

Он нетерпеливо вглядывался в сгустившийся сумрак.

— Мои волки отстали на несколько часов, но мы потеряли дьявольски много времени.

Керим Шах попятился на своем коне между черным жеребцом и скалой, убрал саблю и осторожно повернул лошадь. То же проделали иракзаи.

Вскоре весь отряд поднимался по тропе так быстро, как это было возможно.

Они выехали на гребень в миле от того места, где Хемса остановил киммерийца с Деви.

Даже Конан вздохнул с облегчением, когда лошади вскарабкались на более широкую дорогу. Они двигались, как призрачные всадники, через мрачное королевство теней, нарушая тишину тихим цокотом копыт уставших лошадей.

Юсмина вскрикнула, когда почувствовала себя погруженной в малиновый вихрь и оторванной от своего защитника ужасной силой. Она была ослеплена и оглушена ураганным движением воздуха. Затем наступили головокружение и забытье.

Вновь обретя сознание, она закричала и замахала руками, как если бы продолжала невольный полет.

Ее пальцы сомкнулись на мягкой ткани, и облегчающее чувство устойчивости наполнило ее.

Она стала воспринимать окружающее и обнаружила, что лежит на возвышении, покрытом черным бархатом. Это возвышение стояло в большой, тускло освещенной комнате, на стенах которой висели шторы с извивающимися драконами, воспроизведенными с отталкивающим реализмом. Легкие тени говорили о высоком потолке, а сумрак создавал иллюзию чего-то затаившегося в углах.

Здесь, казалось, не было ни окон, ни дверей. Откуда проходил тусклый свет, Юсмина не могла определить. Огромная комната была царством загадок и темных теней, которое вызывало у нее непонятный ужас.

Ее взгляд остановился на фигуре, находившейся на блестящем черном возвышении в нескольких футах от нее. Ее длинное черное бархатистое одеяние с золотистыми нитями спадало свободно. Руки были спрятаны в рукавах, на голове — бархатная шапочка.

Лицо было спокойным, даже немного приятным, глаза имели непонятное выражение.

Он не двигался и не шевелил ни одним мускулом, рассматривая ее, и его выражение не изменилось, когда он увидел, что она пришла в себя.

Юсмина почувствовала, как страх леденит спину. Она приподнялась на одном локте и вопросительно посмотрела на незнакомца.

— Кто ты? - спросила она прерывающимся голосом.

— Я — хозяин Уисмы.

Голос был звучным и красивым, подобно негромкому звуку храмового колокольчика.

— Почему ты принес меня сюда? — потребовала ответа Юсмина.

— Разве ты не искала меня?

— Если ты один из Черных Пророков — то да, — ответила она безрассудно.

Она верила, что он легко читает ее мысли.

Он негромко засмеялся, и мурашки снова пробежали по ее спине.

— Ты повернула бы диких детей холмов против Пророков Уисмы? Я прочитал это в твоем мозгу, принцесса, в твоем слабом человеческом мозгу, наполненном мелкими мечтами о мести.

— Вы убили моего брата!

Поднявшаяся волна гнева соперничала со страхом, руки сжались, гибкое тело напряглось.

— Почему вы погубили его? Он никогда не трогал вас. Священники говорили, что Пророки не вмешиваются в человеческие дела. За что вы казнили короля Виндии?

— Как может обычный человек понять мотивы Пророков. — спокойно ответил хозяин. — Мои прислужники в храмах Турана настаивали, чтобы я сделал это ради Юздигера. По моим собственным соображениям я согласился. Как я могу объяснить мои тайные мотивы твоему жалкому интеллекту? Ты не поймешь.

— Я понимаю одно: мой брат умер!

Слезы горя и ярости прозвучали в ее голосе. Она поднялась на колени и уставилась на него широко раскрытыми блестящими глазами, гибкая, как пантера.

— Так хотел Юздигер, — спокойно подтвердил хозяин. — Это был мой каприз — помочь его амбициям.

— Юздигер твой вассал?

Юсмина старалась, чтобы голос ее не дрожал. Она почувствовала, что ее колено давит на что-то твердое и симметричное под скользким бархатом. Она немного изменила свое положение, скользнув рукой под бархат.

— Разве собака, которая лижет отбросы во дворе храма, вассал бога? — спросил хозяин.

Он, казалось, не заметил ее действий, которые она старалась скрыть. Ее пальцы под бархатом сжались на золоченой рукоятке кинжала. Юсмина наклонила голову, чтобы спрятать свет торжества в глазах.

— Сейчас я устал от Юздигера, — сказал хозяин. У меня теперь другие развлечения. Ха!

Юсмина с криком прыгнула, как кошка джунглей, на хозяина, взмахнув кинжалом. Затем она рухнула на пол, где съежилась, уставившись снизу вверх на него. Он не двинулся. Его загадочная улыбка не изменилась. Она подняла дрожащую руку и увидела что в ней не было кинжала. Пальцы сжимали стебель золотого лотоса, с которого опадали смятые лепестки.

Юсмина отбросила его, как гадину, и вернулась на свое возвышение, потому что это было по крайней мере более достойно для королевы, чем сидеть на полу у ног колдуна, и затем она обернулась к нему, ожидая наказания.

Но Хозяин не шевельнулся.

Все вещества одинаковы для того, кто держит ключ от космоса, сказал он загадочно. — Для посвященного все доступно. По его воле сталь расцветает цветами или цветок оборачивается мечом в лунном свете.

— Ты — дьявол! — воскликнула она.

— Я был рожден на этой планете давным-давно, — ответил он. — Когда-то я был обыкновенным человеком и не потерял человеческие черты в бесчисленных веках моего посвящения. Человек, владеющий темным искусством, — больше, чем дьявол. Я по происхождению человек, но я правлю демонами. Ты видела Повелителей Черного Круга, только я могу повелевать ими. Мой служитель Хемса задумал стать великим — бедный глупец, ломающий двери и перемещающий себя и свою госпожу через воздух от холма к холму. Хотя, если бы он не был уничтожен, его власть могла бы вырасти до моей!

Он снова засмеялся.

— А ты, бедная глупая женщина, задумавшая послать волосатого вождя из холмов напасть на Уисму! Я прочитал в твоем женском уме намерение использовать свои женские уловки, чтобы достичь этой цели. Но, несмотря на всю свою глупость, ты — женщина, на которую приятно смотреть. Это мой каприз — оставить тебя здесь как мою рабыню.

Дочь тысячи гордых императоров задохнулась от стыда и ярости при этих словах.

— Ты не посмеешь!

Его издевательский смех хлестнул ее, как кнут, по голым плечам.

— Король не смеет растоптать червя на дороге? Маленькая дурочка, ты не поняла, что твоя королевская гордость для меня не более чем соломинка, несомая ветром. Ты видела как я поступаю с непокорными! Я, который познал поцелуи королев Ада!

Потрясенная и напуганная, девушка сидела, съежившись на покрытом бархатом возвышении. Свет становился все более тусклым и призрачным. Черты Хозяина стали сливаться, в его голосе появились властные нотки.

— Я никогда не подчинюсь тебе!

Голос девушки дрожал от страха, но в нем звенела решительность.

— Ты подчинишься, — ответил он с пугающей убежденностью. — Страх и боль научат тебя. Я буду мучить тебя ужасом, пока ты не станешь мягким воском в моих руках. Ты научишься такой покорности, какой не знала ни одна смертная девушка, моя малейшая команда будет для тебя беспрекословной волей богов. А сначала, чтобы сломить свою гордость, ты совершишь путешествие через прошлые века и увидишь все формы, которые были твоими предками. Аи, Уил ла Коса!

При этих словах затемненная комната поплыла перед истерзанным взглядом Юсмины. Ее волосы приподнялись, язык прилип к гортани. Где-то прозвучал низкий звук гонга. Драконы на шторах сверкнули голубым пламенем, а затем исчезли.

Тусклый свет уступил место мягкой, плотной темноте, почти осязаемой, которая испугала Юсмину. Казалось, тьма излучает странное свечение. Она больше не видела Хозяина. Она ничего не видела. У девушки было ощущение, что стены и потолок отодвинулись от нее в бесконечную даль.

Затем где-то в темноте возникло свечение, подобное огненной искорке, ритмически темневшей и снова разгоревшейся.

Искорка выросла до размеров золотого шара, и ее свет стал более сильным. Неожиданно она взорвалась, осветив темноту белым светом, который позволил видеть гибкий ствол, росший из невидимого пола.

Он увеличивался, принимал форму стебля, появились широкие листья, и над ней нависли огромные черные ядовитые цветы. Слабый запах наполнил воздух. Это было жуткое подобие черного лотоса, какой растет в зловещих джунглях Хитаи.

Широкие листья были полны злой силы. Цветы тянулись к ней, как разумные существа, по-змеиному склоняясь на гибких стеблях. Вырисовываясь на фоне мягкой непроницаемой тьмы, черный лотос раскачивался над ней, как олицетворение безумия.

Ее мозг затуманился от одурманивающего запаха. Девушка закричала от ужаса и крепче сжала бархат, почувствовав, как ее пальцы неумолимо скользят по нему.

Возможно, ощущение, что весь ее здравый смысл и устойчивость рухнули и исчезли, повергло ее в панику. Она стала трепещущим чувствующим атомом, несомым через ледяную бездну ураганным ветром, который угрожал уничтожить ее слабую жизненную искорку.

Затем наступил период слепого блуждания, когда атом, которым была она сама, слился с миллиардами других атомов зарождающейся жизни в трясине существования, пока под действием формирующих сил она не вынырнула снова сознательной индивидуальностью, кружась в бесконечной спирали жизни.

Она прошла все свои прежние существования и воплощения став всеми телами, которые несли ее ЭГО через сменявшие друг друга эпохи. Она снова сбивала свои ноги по длинной тернистой дороге жизни, которая простиралась позади нее в незапамятных временах. Там, в туманных рассветах времени, она томилась, трепеща, в первобытных джунглях, прячась от хищных чудовищ.

Обнаженная, она бродила по пояс в воде в рисовых болотах, сражаясь с рептивыми[1] паразитами за драгоценный урожай. Она работала с волами, тащившими заостренный кол через неподатливую почву, и бесконечно горбилась над ткацкими станками в крестьянских хижинах.

Она видела, как охватываются пламенем города, и бежала с криком от насильников.

Она корчилась, обнаженная, в кровоточащих горячих песках, ее тащили на аркане, как рабыню, она познала хватку жестоких рук на своей плоти, необузданность и грубость животной похоти.

Она кричала под ударами кнута и страдала на дыбе, безнадежно борясь с руками, которые неумолимо клонили ее голову на окровавленное колесо.

Она познала муки родов и горечь обманутой любви. Она перестрадала все горести, несправедливости и жестокости, которые мужчины причиняют женщинам во все эпохи, и она почувствовала всю злобу и коварство женщин, направленных на женщину.

Она была всеми женщинами до нее, хотя она знала, что она Юсмина. Это чувство не терялось в муках воплощения. В одно и то же время она была обнаженной рабыней, страдающей под кнутом, и гордой Деви Виндии. И она страдала не только как рабыня, но и как Юсмина, для гордости которой кнут был подобен раскаленному пруту.

Жизнь переходила в жизнь в летящем Хаосе, пока она не услышала свои собственный голос, протяжно и надрывно звучащий через века.

Затем она очнулась в загадочной комнате на покрывале из бархата.

В призрачном сером свете она снова увидела фигуру в накидке сидевшую напротив нее. Голова в капюшоне была наклонена, высокие плечи неясно вырисовывались на сером фоне. Она не могла ясно различить детали, но колпак возбудил в ней определенную тревогу, которая переросла в пугающую уверенность, что это не Хозяин.

Фигура зашевелилась и встала, возвышаясь над ней. Длинные руки в широких черных рукавах протянулись к ней.

Юсмина безмолвно боролась с ними, удивленная их худощавой твердостью.

Голова в капюшоне приблизилась к ее запрокинутому лицу. Она заскулила в невыносимом страхе и отвращении. Костлявые руки сжали ее гибкое тело, и из колпака выглянуло олицетворение смерти — череп, обтянутый разлагающимся пергаментом. Она вскрикнула, а затем, когда ухмыляющиеся челюсти приблизились к ее губам, она потеряла сознание…

Солнце взошло над белыми пиками Гимилианов. У подножия длинного склона остановилась группа всадников, и все, задрав головы, всматривались в необычную картину — фантастический замок на гребне и белый сверкающий пик Уисмы над ним. Все это создавало ощущение нереальности.

— Мы оставим лошадей здесь, — сказал Конан.

Он спрыгнул с черного жеребца, который стоял с опущенной головой. Они ехали всю ночь, на ходу жуя пищу из седельных сумок и останавливаясь для того, чтобы дать коням необходимую передышку.

— В этой первой башне живут прислужники Черных Пророков, — сказал Конан, — или, как говорят люди, сторожевые псы своих хозяев — начинающие колдуны. Они не будут безучастно наблюдать, пока мы будем взбираться на склон.

Керим Шах взглянул на гору, затем назад, на путь, который они прошли. Они были уже высоко на склоне Уисмы, и под ними простиралась обширная цепь маленьких пиков и вершин. Среди этих лабиринтов туранец тщетно искал признаки, которые выдали бы присутствие людей. Очевидно, афгулийцы потеряли след своего вождя в ночи.

Они привязали уставших лошадей в зарослях тамариска и без лишних слов отправились вверх по склону.

Он представлял собой обнаженную скалу без растительности, усеянную валунами.

Отряд не прошел и пятидесяти шагов, когда рычащий зверь выскочил из-за валуна.

Это был один из тощих диких псов, которые жили в горных деревнях. Его глаза горели светом, с челюстей капала пена.

Конан шел впереди, но пес атаковал не его. Он пронесся мимо и прыгнул на Керим Шаха. Тот отскочил в сторону, и огромный пес налетел на иракзаи, шедшего позади него.

Человек завопил и заслонился рукой, которая была разорвана клыками чудовища.

В следующее мгновение полдюжины сабель обрушились на зверя. Пока пес не был полностью изрублен, он не прекращал попыток схватить и разорвать нападавших.

Керим Шах перевязал раненого воина, посмотрел на него внимательно и отвернулся, не говоря ни слова. В молчании они возобновили подъем.

Вскоре Керим Шах сказал:

— Странно встретить деревенскую собаку в таком месте.

— Здесь нет отбросов, — глухо подтвердил Конан.

Оба оглянулись на раненого воина, тащившегося позади товарищей.

На его темном лице блестел пот, и губы были искривлены в гримасе боли. Затем оба посмотрели снова на каменную башню над ними.

Сонная тишина повисла над склонами.

В башне не было видно никаких признаков жизни, но люди, взбирающиеся вверх, шли с напряжением идущих по краю пропасти. Керим Шах снял с плеча мощный туранский лук, который поражал на пятьсот шагов, и иракзаи сделали то же.

Они были еще далеко от башни, когда что-то пронеслось мимо Конана так близко, что он почувствовал ветер, поднимаемый крыльями, и еще один иракзаи пошатнулся и упал. Кровь брызнула из его рваных ран. Ястреб с крыльями, подобными обожженной стали, взлетел вверх, кровь капала с изогнутого клюва. Прозвенела тетива лука Керим Шаха, и коршун упал вниз как камень, но никто не увидел, где он ударился о скалы.

Конан наклонился над жертвой атаки, но человек был уже мертв. Все молчали, хотя никто не слышал о случаях нападения ястреба на человека. Иракзаи с трудом сдерживали ярость. Они перебирали стрелы и бросали мстительные взгляды на башню, само молчание которой раздражало их.

Следующая атака не заставила себя долго ждать. Белый шар из дыма перевалился через край башни и устремился, скользя и подпрыгивая, на них. За первым последовали другие.

Они казались безвредными пушистыми шарами из клубившейся пены, но Конан отступил в сторону, чтобы не коснуться их.

Позади него один из иракзаи ударил саблей по шару. Раздался взрыв, огромный столб ослепляющего пламени поглотил воина. Когда дым рассеялся, на месте взрыва остались пепел, обожженные кости и кусок расплавленного металла, напоминавший о сабле.

Хотя остальные воины, стоявшие рядом, почти не пострадали, они были наполовину ослеплены внезапной вспышкой.

— Смотрите, вон еще один катится! — воскликнул Конан.

Склон над ними был почти покрыт скатывающимися шарами. Керим Шах согнул свой лук и послал стрелу в скопление шаров, и те, которых она коснулась, взорвались подобно первому.

Иракзаи последовали его примеру, и через несколько минут как будто буря забушевала на горном склоне. Когда преграда исчезла, все шары были взорваны, в колчанах воинов почти не осталось стрел.

Они двинулись дальше, мимо обожженных и оплавленных камней. До первой башни оставалось совсем немного. Они были готовы к любому новому испытанию.

На башне появилась одинокая фигура с поднятым десятифутовым горном. Протяжный рев прокатился эхом по склонам, подобно звуку труб в Судный День. В ответ земля задрожала под ногами пришельцев, и из подземных глубин донесся грохот и скрежет.

Иракзаи закричали, заметавшись в панике на качающемся склоне, а Конан со сверкающими глазами рванулся безрассудно вверх по склону с ножом в руке прямо к двери, которая была видна в стене башни. Керим Шах пустил стрелу прямо в горн.

Только туранец мог сделать такой выстрел. Рев горна внезапно прекратился, и раздался высокий тонкий крик. Фигура в зеленой накидке на башне покачнулась, а потом упала через парапет.

Огромный горн повис на краю башни, и другая фигура кинулась, чтобы подхватить его. Снова прозвенел туранский лук, и снова в ответ раздался смертельный крик.

Второй прислужник, падая, зацепил горн локтем и смахнул его через парапет. Горн разлетелся на куски, ударившись о камни у подножия башни.

Конан навалился на дверь. Предупрежденный врожденным инстинктом, он вдруг отскочил назад, когда масса расплавленного свинца обрушилась вниз с башни. В следующее мгновение он атаковал дверь с удвоенной яростью. Конан был уверен, что трясущаяся земля — самое мощное оружие прислужников колдунов.

Керим Шах заторопился вверх по склону, его люди следовали за ним неровным полумесяцем.

Тяжелая дубовая дверь рухнула под натиском киммерийца, и он осторожно посмотрел внутрь. Перед ним было помещение, из которого наверх поднималась лестница. На противоположной стороне была настежь открыта дверь, через которую были видны спины полудюжины отступающих фигур в зеленых плащах.

Конан завопил, шагнул в башню и тут же отскочил назад. Огромный камень рухнул откуда-то сверху на то место, где только что стояла его нога. Теперь Конан без опаски ворвался в башню.

Прислужники сдали первую линию обороны.

Выскочив из башни, Конан увидел зеленые плащи убегавших прислужников. Он рванулся в погоню, за ним — Керим Шах и яростно воющие иракзаи.

Башня стояла на нижнем краю небольшого плато, наклон которого был почти неощутим.

Через несколько сотен ярдов это плато оканчивалось пропастью. Зеленые плащи взметнулись и исчезли в ней.

Через несколько мгновений преследователи стояли на краю пропасти, отделявшей их от Замка Черных Пророков. Это было узкое ущелье с крутыми стенами, которое простиралось в обоих направлениях, насколько они могли видеть, очевидно, опоясывая гору. В нем от края до края сверкал и мерцал полупрозрачный туман.

Конан взглянул вниз и недовольно заворчал. На синевшем как серебро дне ущелья он увидел прислужников в зеленых плащах. Их очертания были расплывчатыми и нечеткими, подобно фигурам, видимым через большой слой воды. Они двигались группой, направляясь к противоположной стене.

Керим Шах достал стрелу и пустил ее вниз. Войдя в туман, она, казалось, потеряла скорость и далеко отклонилась от своего курса.

Керим Шах с удивлением смотрел вслед своей стреле.

Если они спустились вниз, то и мы сумеем! — проворчал Конан.

— Я видел их последний раз на этом самом месте…

Присмотревшись, он увидел что-то, сверкавшее подобно золоченой нити, проходящей через дно каньона. Прислужники, казалось, следовали вдоль этой нити, и внезапно он вспомнил слова Хемсы: «Следуй за золотой жилой».

На краю пропасти он нашел ее, тонкую жилку сверкавшего золота, сбегавшую от края вниз. Он обнаружил, что вдоль золотой жилки размещались шипы для ног.

— Вот где они спустились вниз, — сказал он Керим Шаху. — Мы пойдем за ними…

В это самое мгновение воин, который был искусан бешеной собакой, ужасно закричал и прыгнул на Керим Шаха, роняя пену с губ и оскалив зубы. Туранец, быстрый, как кошка, отпрыгнул в сторону, и безумец угодил в пропасть. Остальные подбежали к краю и с изумлением смотрели ему вслед. Он медленно опускался через розовую дымку, как человек, тонущий в глубокой воде. Черты его лица исказились и стали пурпурными. Наконец далеко внизу его тело опустилось на дно и осталось недвижимым.

— Там, в этой расщелине, смерть, — пробормотал Керим Шах.

Он отступил от розового тумана, мерцавшего почти у его ног.

— Что теперь, Конан?

— Вперед! — мрачно ответил киммериец. — Эти прислужники — люди. Если они прошли сквозь туман и он не убил их, то не убьет и меня.

Он подтянул ремень, и его руки коснулись пояса, который дал ему Хемса. Конан нахмурился, а затем улыбнулся. Он забыл про этот пояс, хотя трижды смерть прошла мимо него, выбрав жертву.

Прислужники достигли противоположной стены и уже поднимались вверх подобно большим зеленым мухам. Конан осторожно начал спускаться вдоль золотой жилы. Розовое облако плескалось о его ноги, поднимаясь к его телу. Оно достигло колен, бедер, талии, подмышек. Конан ощущал его, как человек ощущает плотный тяжелый туман в темную ночь. Когда туман заплескался около его подбородка, Конан поколебался, а затем нырнул в него. Мгновенно дыхание прекратилось, и он почувствовал, как сжимаются внутри его ребра. С неистовым усилием он поднялся выше, борясь за свою жизнь. Его голова высунулась над поверхностью тумана, и он стал хватать воздух большими глотками.

Керим Шах, спускавшийся следом, наклонился к нему и заговорил, но Конан ничего не слышал.

Его ум упрямо сосредоточился на том, что говорил ему умирающий Хемса. Киммериец поискал золотую жилу и увидел, что он отклонился от нее при спуске. Сместившись к нити, он снова погрузился в розовый туман. Его голова была под поверхностью, но он мог дышать розовым воздухом. Над собой он увидел своих спутников, смотревших на него. Он жестом позвал их следовать за собой и продолжал спуск, не ожидая, послушаются ли они его.

Керим Шах убрал саблю в ножны и без колебаний последовал за ним.

Иракзаи больше боялись остаться одни, чем ужасов, которые могли таиться внизу, и стали спускаться за ними. Каждый старался прижаться к золотой жиле, как это делал киммериец. Спустившись, они двинулись по дну, следуя за золотой жилой.

Они шли как бы по невидимому туннелю, через который свободно циркулировал воздух. Они чувствовали дыхание смерти сверху и сбоку от себя.

Жила направлялась вверх по такому же спуску на другой стене.

Наверху их ждали прислужники в зеленых плащах с ножами в руках. Возможно, они достигли рубежа, дальше которого отступать они уже не могли.

Вероятно, стигийский пояс Конана подсказал им, почему их смертоносные заклинания оказались такими слабыми и так быстро истощились. Возможно, это было знание об ожидающей их смерти, полагающейся за неудачу, которое заставило их прибегнуть в отчаянии к материальному оружию. Здесь среди острых скал уже не было колдовских чар. Шла смертельная схватка мужчин, в которой реальные ножи наносили рубящие и колющие удары, лилась реальная кровь, а обессилевшие от ран падали под ноги сражающихся. Все прислужники были уничтожены — изрублены, заколоты или сброшены в пропасть, чтобы медленно опуститься на серебряное дно ущелья, сияющего далеко внизу.

Победители приходили в себя, оглядывая друг друга. В живых остались Конан, Керим Шах и четверо иракзаи.

От места схватки по небольшому склону шла тропа к широкой лестнице, шесть ступеней которой были вырезаны из зеленого нефрита. Она вела к широкой галерее без крыши из того же материала, а дальше возвышался замок Черных Пророков. Его архитектура была строгой и величественной, украшения отсутствовали. Замок не подавал признаков жизни, ни дружественных, ни враждебных.

Они стали подниматься по тропе в молчании и осторожно, как люди, направляющиеся в логово змеи.

Даже Керим Шах молчал. Только Конан, казалось, не осознавал, что за чудовищное и необычное нарушение традиций представляло их вторжение. Он был рожден в Киммерии, где сражались с дьяволами и колдунами, как с обычными человеческими врагами.

Он прошел через широкую зеленую галерею прямо к огромной, украшенной золотом двери. Конан бросил единственный взгляд вверх на первый круг гигантской пирамидальной конструкции, возвышающейся над ним, и протянул руку к бронзовой ручке на двери, затем отдернул руку, мрачно усмехнувшись.

Ручка была сделана в форме змеи с поднятой головой на изогнутой шее, и у Конана появилось подозрение, что бронзовая голова может ожить под его рукой.

Он отрубил ее одним ударом, осторожно отодвинул змею острием в сторону и снова повернулся к двери. Полная тишина царила над замком. Далеко внизу склоны исчезали в розовой дымке.

Солнце блестело на снежных пиках. Высоко вверху висел коршун, подобно черной точке в холодной синеве неба.

Длинный нож Конана, расщеплявший дубовые панели двери, порождал в горах раскатистое эхо. Он ударял снова и снова, прорубаясь сквозь полированное дерево и бронзовые украшения.

Сквозь пробоины Конан увидел широкий зал с незадрапированными полированными каменными стенами и мозаичным полом.

В помещении никого не было. На противоположной стороне была видна другая дверь.

— Оставь человека на страже снаружи, — сказал Конан.

Керим Шах назначил воина для охраны, и тот с луком в руках вернулся к середине галереи. Конан пролез в зал, за ним — туранец и три оставшихся иракзаи.

Часовой снаружи сплюнул и заворчал про себя в бороду, но вдруг вздрогнул, когда негромкий презрительный смех достиг его ушей. Он поднял голову и увидел на выступе замка над ним высокую фигуру в черном плаще и с непокрытой головой.

Его черты выражали презрение и злобу.

Быстрый иракзаи натянул лук и выстрелил. Стрела ударила прямо в черную грудь, но презрительный смех не прекратился. Пророк вырвал стрелу и швырнул ее назад в стрелка. Иракзаи инстинктивно вскинул руку, его пальцы сомкнулись на вращающейся стреле.

Затем он вскрикнул. В его руке дерево стрелы внезапно ожило. Он попытался отбросить его от себя, но было уже поздно: он держал живую змею, и она уже обвила его запястье и мускулистую руку.

Воин снова закричал, его лицо побагровело. Он упал на колени, сотрясаемый ужасными конвульсиями, а затем затих неподвижно.

Услышав крик, Конан быстро направился к двери, но вдруг резко остановился в смущении. Он понял, что дверь загорожена щитом из прозрачного кристалла. Сквозь него он увидел иракзаи, лежавшего неподвижно на камнях галереи с обыкновенной стрелой, воткнувшейся ему в руку.

Конан поднял нож и ударил. Керим Шах и иракзаи были обескуражены тем, что его удар остановился в воздухе с громким лязганием стали, встретившей неподатливое вещество.

Конан не стал больше тратить усилий. Он знал, что даже легендарная сабля Амира Курума не разобьет невидимую завесу.

В нескольких словах он объяснил дело Керим Шаху, и ту ранец пожал плечами.

— Если нам преградили выход, мы должны будем найти другой. Пока наш путь лежит вперед, не так ли?

Конан с ворчанием повернулся и пошел через зал к противоположной двери с чувством приближения к порогу судьбы.

Как только он поднял нож, дверь беззвучно распахнулась. Конан прошел в большой зал с тонкими стеклянными колоннами по бокам.

В сотнях футов от двери начинались широкие ступени лестницы из зеленого нефрита, которая вела, сужаясь, к вершине. Что лежало за лестницей, он не мог сказать, но между ним и подножием лестницы стоял удивительный алтарь из отсвечивающего черного нефрита. Четыре огромные золотые змеи обвивали алтарь, их поднятые клинообразные головы смотрели в четыре разные стороны. Они были подобны зачарованным стражам сказочного сокровища. На алтаре между змеями стоял кристаллический шар, наполненный клубившейся дымообразной субстанцией, в которой плавали четыре золотых граната.

Вид их возбудил в Конане смутные воспоминания, но затем он больше не обращал внимания на алтарь, так как на нижних ступенях лестницы стояли четыре фигуры в черных плащах.

Он не заметил, как они появились там, их коршуноподобные головы кивали в унисон, их ноги и руки были скрыты просторными одеждами.

Один из них поднял руку, и рукав скользнул вниз, открывая какой-то обрубок кисти. Конан замер на полушаге, остановленный против своей воли.

Он встретился с силой, намного отличающейся от гипноза Хемсы, и не мог продвинуться вперед, хотя чувствовал, что в его власти отступить, если он захочет.

Его спутники также остановились и казались более беспомощными, чем Конан.

Пророк, у которого была поднята рука, поманил одного из иракзаи, и тот двинулся к нему, как в трансе, с неподвижными глазами и с саблей в вялой руке. Когда он проходил мимо Конана, киммериец вскинул руку, чтобы задержать его. Конан был намного сильнее иракзаи, но сейчас его мускулистая рука была отброшена в сторону, как соломинка. Иракзаи прошел к лестнице скованными механическими шагами, наклонив голову. Пророк взял саблю. Она блеснула, когда он взмахнул ею вверх и вниз. Голова иракзаи отделилась от тела и с гулким стуком упала на черный мраморный пол. Струя крови брызнула из рассеченной артерии, и обезглавленное тело опрокинулось назад.

Снова уродливое подобие руки поднялось, и другой иракзаи проковылял к своей смерти. Жуткая драма повторилась, и еще одно безголовое тело легло рядом с первым.

Когда третий иракзаи прошел мимо Конана, киммериец вдруг ощутил прилив невидимых сил, пробудившихся в нем.

Его левая рука непроизвольно скользнула под баккарианский ремень и легла на стигийский пояс. Конан почувствовал новую силу, хлынувшую в его онемевшие члены.

Третий иракзаи был уже обезглавлен, и уродливый обрубок поднялся снова, когда Конан почувствовал, что преодолевает невидимый барьер. Яростный и непроизвольный крик вырвался из него, когда он прыгнул вперед. Его левая рука сжала пояс колдуна, а длинный нож сверкал, как молния, в правой. Люди на ступенях не двигались. Они спокойно смотрели и, если и почувствовали удивление, не показали его. Конан не позволял себе думать, что могло случиться, когда он приблизится к ним. Его кровь стучала в висках, малиновая дымка плыла перед глазами.

Он горел желанием убить, погрузить свой нож в тело каждого из колдунов.

Дюжина шагов отделяла его от ступеней, на которых стояли усмехавшиеся демоны. Взгляд его случайно упал на алтарь. И мгновенно в ушах отчетливо, как наяву, прозвучали загадочные слова Хемсы: «Разбей кристальный шар».

Его реакция была молниеносной. Даже самый великий колдун не успел бы прочитать его мысли и предотвратить действия. Изогнувшись, как кошка, Конан обрушил свой нож на шар. Раздался оглушительный взрыв. Пробудившиеся к жизни золотые змеи, шипя и извиваясь, бросились на Конана. Но он был неудержим. С быстротой обезумевшего тигра он перерубил чудовищные стебли, которые потянулись к нему, и он ударил в кристаллическую сферу еще раз. Шар взорвался с громом, усеяв черными осколками мрамор, а золотые гранаты, как будто освобожденные из плена, взметнулись вверх к потолку и исчезли.

Безумный крик вырвался разом из четырех глоток и многоярусным эхом прокатился по огромному залу.

На ступенях лестницы извивались в конвульсиях четыре фигуры. Когда эхо стихло, они застыли, и Конан понял, что колдуны мертвы. Четыре безголовых змеи безжизненно обвивали алтарь.

Керим Шах медленно поднялся на ноги. Он тряхнул головой, чтобы избавиться от звона в ушах.

— Ты слышал этот грохот, когда взорвался шар? Не души ли колдунов были заключены в золотых гранатах? Ха!

В этот момент Конан ощутил воздействие на себя какой-то новой силы. Действительно, на лестнице стояла другая фигура. Его плащ тоже был черным, но из богато вышитого бархата, а на голове была бархатная шапочка. Его лицо было спокойно и казалось даже приятным.

— Кто ты такой? — спросил Конан.

Он уставился на него, держа нож наготове.

— Я — Хозяин Уисмы!

Его голос был похож на перезвон храмового колокола, но с ноткой жесткой насмешки.

— Где Юсмина? — выкрикнул Керим Шах.

Хозяин засмеялся.

— Зачем тебе это, глупец? Неужели ты так быстро забыл силу, когда-то одолженную мною тебе, что пришел сюда вооруженным? Я возьму твое сердце, Керим Шах!

Он вытянул руку ладонью вверх, как бы принимая что-то, и туранец резко вскрикнул в смертельной агонии. Вдруг кольчуга Керим Шаха треснула, его грудь раскрылась, что-то темно-красное вылетело оттуда и оказалось на ладони хозяина. Туранец с развороченной грудью рухнул на пол. Хозяин засмеялся и швырнул предмет к ногам Конана — это было еще трепетавшее человеческое сердце.

С ревом и проклятиями Конан рванулся к лестнице. Пояс Хемсы придавал ему силу и безумную ненависть, текшую в него, необходимые, чтобы преодолеть ужасную эманацию власти, которая встретила его на ступенях. Воздух наполнился мерцающим, плотным туманом, через который он проталкивался, как через трясину.

Достигнув площадки на верху лестницы, Конан увидел лицо Хозяина, плавающее в тумане. Киммерийцу показалось, что в непроницаемых глазах колдуна мелькнул страх. Конан занес над ним нож, но демон исчез, как лопнувший мыльный пузырь. Что-то длинное и волнообразное метнулось вбок от площадки по коридору.

Киммериец рванулся вслед и успел заметить, как это что-то исчезло за занавеской в ответвлении коридора. Оттуда донесся крик. Конан рванулся к занавеске.

Страшная сцена предстала перед его взором. Юсмина сжалась в дальнем конце покрытого бархатом возвышения, крича от отвращения и ужаса, перед ней раскачивалась чудовищная голова ужасной змеи. Со сдавленным криком Конан швырнул в рептилию свой нож.

Мгновенно чудовище извернулось и метнулось к нему, как высокая трава под резким порывом ветра. Длинный нож торчал в шее. Огромная голова оказалась над киммерийцем, а затем устремилась вниз с широко раскрытыми челюстями. Конан выхватил кинжал из пояса и направил его вверх навстречу опускавшейся голове. Острие проткнуло нижнюю челюсть и вонзилось в верхнюю, соединив их. В следующее мгновение гигантское туловище обвилось вокруг киммерийца. Змея, потерявшая способность использовать свои клыки, прибегла к последней форме атаки. Левая рука Конана оказалась зажатой, но правая была свободна.

Упершись ногами, чтобы тверже стоять, он схватил рукоять ножа, торчавшего из шеи змеи, и вырвал его с брызгами крови.

Длинный нож поднялся и опустился, наполовину разрубив огромное туловище рептилии. Прежде чем он смог ударить еще раз, гигантские петли упали с него, и чудовище поползло по полу, поливая его кровью. Конан прыгнул вслед за ним с поднятым ножом, но змея увернулась и ударила оставшейся частью корпуса стенную панель из сандалового дерева. Панель отскочила назад и вверх, и кровоточащее чудовище скользнуло в отверстие и исчезло.

Конан мгновенно атаковал панель, несколько ударов разорвали ее, и он вгляделся в полумрак за ней. Киммериец увидел на мраморном полу кровавые следы, ведущие к таинственной сводчатой двери. Это были следы человеческих ног…

— Конан!

Он повернулся и едва успел подхватить на руки бросившуюся к нему Деви.

Конан сжал Юсмину в объятиях, которые заставили бы ее поморщиться в другое время, и прижал свои губы к ее губам.

Она не сопротивлялась. Деви превратилась в обыкновенную женщину. Она закрыла глаза и упивалась его сильными, горячими поцелуями.

— Я знала, что ты придешь за мной, — тихо сказала она. — Ты не оставил бы меня в этом логове дьявола.

При этих словах он поднял голову и внимательно прислушался. Тишина царила в замке Уисмы, но опасность поджидала их на каждом шагу.

— Нам нужно уходить, — пробормотал Конан. — Эти раны были бы достаточны, чтобы убить любого обычного зверя или человека, но у колдуна дюжина жизней.

Конан поднял девушку и понес ее, как ребенка, на руках. Он прошел мерцающий нефритовый коридор и лестницу, готовый к любой неожиданности.

Она дрожала и цеплялась за него.

— Он использовал заклинания, чтобы сломить мою волю. Самым ужасным был истлевший труп, который меня обнял. Я упала в обморок и лежала, как мертвая, не знаю сколько времени. Придя в себя, я услышала звуки борьбы, а затем этот змей появился между штор. О!

Она содрогнулась при воспоминании об этом ужасе.

— Я почему-то чувствовала, что это не иллюзия, а настоящий змей, который хотел убить меня.

— По крайней мере, он не был тенью, — загадочно ответил Конан. — Он понял, что побежден, но решил скорее убить тебя, чем позволить, чтобы тебя спасли.

— Что мы имеем в виду, когда говорим ОН? — спросила она беспокойно.

Затем, вскрикнув, она прижалась к нему и забыла о своем вопросе. Она увидела у подножия лестницы уродливые трупы пророков. Юсмина мертвенно побледнела и спрятала лицо на груди Конана.

Конан быстро прошел через зал, пересек прихожую и подошел к двери, которая вела в галерею. Здесь он увидел, что пол искрится крошечными сверкающими осколками.

Кристаллический щит, закрывавший дверной проем, был разбит на мелкие кусочки, и Конан вспомнил грохот, который сопровождал распад кристалла.

Он с облегчением вздохнул, когда вышел на зеленую нефритовую галерею. Иракзаи лежал там, где упал. Когда Конан спустился с лестницы, он был удивлен положением солнца на небе. Оно только подходило к зениту, хотя ему показалось, что прошло очень много времени с тех пор, как они вышли к Замку Пророков.

Он чувствовал инстинктивное чувство опасности, росшей за его спиной.

Он ничего не сказал Юсмине, а она, казалось, вполне удовлетворенная, уютно устроилась в его объятиях, склонив свою темноволосую голову на его грудь. Он помедлил мгновение на краю расщелины, нахмурившись и смотря вниз.

Туман, который наполнял ров, уже не был таким розовым и пугающе-плотным как прежде. Далеко внизу просматривалось дно ущелья и золотая нить сверкала так же ярко, как раньше. Конан положил Юсмину на плечи, где она послушно лежала, не шевелясь, и начал торопливо спускаться. Конан был убежден, что от его проворности зависит их жизнь, необходимо было пересечь ущелье до того, как Хозяин замка соберет достаточно сил, чтобы предпринять что-либо против них.

Выбравшись из расщелины, Конан с облегчением поставил Юсмину на ноги.

Она украдкой взглянула на замок. Он возвышался на фоне снежного склона Уисмы, как цитадель молчания и бесконечного зла.

— Ты, наверное, сам волшебник, раз победил Черных Пророков Уисмы, Конан? — спросила она.

Они шли по тропе, его тяжелая рука поддерживала ее гибкую талию.

— У меня был пояс, который дал мне Хемса, перед тем как умер, — ответил Конан. — Это удивительный пояс. Я покажу его тебе, когда будет время. Против некоторых заклинаний он не годится, но в данном случае он оказался хорошим помощником.

— Но если пояс помог тебе, — возразила она, — почему он не помог Хемсе?

Конан покачал головой.

— Кто знает? Хемса был рабом Хозяина. Возможно, это ослабляло его магию. На меня же Хозяин не имел такого влияния, как на Хемсу. Хотя я не могу сказать, что победил его. Он отступил. Но у меня есть подозрение, что мы еще встретимся с ним. Я хочу оставить столько миль между нами и его логовом, сколько мы сможем.

Конан очень обрадовался, когда нашел лошадей среди зарослей тамариска, где оставил их. Он быстро освободил их и, вскочив на верного жеребца, посадил девушку перед собой.

Другие лошади последовали за ним.

— Что же теперь? — спросила Юсмина. — Афгулистан?

— Не сейчас.

Он невесело усмехнулся.

— Кто-то, может быть правитель, убил семерых афгулийских вождей. Мои глупые дикари думают, что я имею к этому отношение, и если я не сумею убедить их в обратном, они будут охотиться за мной, как за шакалом.

— А как же я? Если вожди мертвы, я нужна тебе как заложник. Ты убьешь меня, чтобы оправдаться перед афгулийцами?

Он посмотрел на нее, его глаза яростно сверкнули, и он засмеялся над ее предположением.

— Тогда давай поедем в Виндию, — сказала она. — Ты будешь в безопасности от афгулийцев…

— Да, на виндийской виселице.

— Я королева Виндии, — напомнила она с оттенком прежней величественности. — Ты спас мне жизнь и будешь вознагражден.

Он прорычал, уязвленный ее тоном:

— Оставь награду своим городским псам, принцесса. Если ты королева Фавнии, то я вождь Холмов, и я шагу не сделаю к границе.

— Но ты будешь в безопасности… — повторила она в замешательстве.

— А ты будешь снова Деви, — прервал он ее. — Нет, девушка. Я предпочитаю тебя такой, какая ты сейчас, — женщина из плоти и крови, сидящая на луке моего седла.

— Но ты не можешь задержать меня! — закричала она.

— Увидишь, — мрачно ответил он.

— Я заплачу тебе огромный выкуп!

— Дьявол возьмет твой выкуп! — грубо ответил он.

Его руки плотно обхватили ее гибкое тело.

— Все богатства Виндии даже наполовину не утолят того страстного желания, которое я испытываю к тебе. Я добыл тебя с риском для жизни. Если твои придворные хотят тебя вернуть, пусть приходят в Зайбар и сражаются за тебя.

— Но у тебя нет больше сторонников, — запротестовала она. — За тобой охотятся! Как ты можешь спасти свою собственную жизнь, не говоря уже о моей?

— У меня еще есть друзья в горах, — ответил он. — Там есть вождь куракзайцев, который сохранит тебя, пока я буду в ссоре с афгулийцами. А если никто не поддержит меня, клянусь Кромом, я поеду с тобой на север в степи казаков. Я был гетманом Вольных Товарищей, прежде чем уехал на юг. Я сделаю тебя королевой Запорожии.

— Но я не могу! — возразила она. — Ты не должен удерживать меня…

— Если эта мысль так нравится тебе, почему ты подставила свои губы мне так охотно? — спросил он.

— Королева — тоже человек, — ответила она.

Она покраснела.

— Но потому, что я королева, я должна заботиться о своем королевстве. Не увози меня в другую страну. Поедем в Виндию со мной!

— Ты сделаешь меня своим королем? — спросил он иронически.

— Ну, есть свои обычаи…

Она запнулась, и он прервал ее невеселым смехом.

— Да, обычаи цивилизованных людей, которые не дают тебе возможности делать то, что ты хочешь. Ты выйдешь замуж за какого-нибудь дряхлого старого короля равнин, а я уйду своим путем с одним только запахом твоих нескольких поцелуев на своих губах.

— Но я должна вернуться в мою страну, — повторила она безнадежно.

— Зачем? — потребовал он сердито. — Протирать свой зад на золотых тронах и слушать комплименты хитрых, одетых в бархат глупцов? Где тут логика?! Послушай! Я родился в холмах Киммерии, где все люди — варвары. Я был наемным солдатом, корсаром, казаком и еще много кем. Какой король бродил по странам, сражался в битвах, любил женщин и занимался грабежом, как я? Я пришел в Гулистан собрать орду, чтобы ограбить южные королевства, и твое — одно их них. Стать вождем афгулийцев было только начало. Если я смогу примириться с ними, у меня будет еще дюжина племен, следующих за мной. Меньше, чем через год. Если я не смогу помириться, я поеду обратно в степи и вернусь к границам Турана с казаками. Ты пойдешь со мной. К дьяволу твое королевство.

Она лежала на его руках, смотря ему в глаза, и чувствовала, что ее душа рвется к беззаконной, безрассудной жизни. Но тысяча поколений монархов крепко держали ее.

— Я не могу, не могу! — безнадежно повторяла она.

— У тебя нет выбора, — уверял он ее. — Ты… Что за дьявол?

Они уже отъехали от Уисмы на несколько миль и скакали вдоль ущелья гребня, который разделял два глубоких ущелья.

В правом ущелье кипело сражение. До их слуха доносились лязганье стали и топот копыт. Три тысячи вооруженных всадников гнали перед собой растрепанную банду в тюрбанах, которая, отступая, огрызалась и отбивалась, как стая удирающих волков.

— Туранцы, — пробормотал Конан. — Полки из Секундерама. Какого дьявола они здесь?

— Кто эти люди, которых они преследуют? — спросила Юсмина. — Почему они отбиваются так упорно? У них нет шансов выстоять против такой силы.

— Пятьсот моих безумных афгулийцев, — прорычал он.

Он нахмурился, смотря в ущелье.

— Они в ловушке, и они знают это.

Ущелье действительно представляло собой ловушку — тупик. Оно сужалось в расщелину, полностью окруженную отвесными неприступными скалами.

Всадники в тюрбанах оттеснялись под градом стрел и сабель в эту расселину потому, что им больше некуда было отступать. Всадники в шлемах не наседали слишком сильно. Они знали отчаянную храбрость дикарей, а также то, что их добыча в ловушке, откуда нет выхода. Они узнали афгулийцев и хотели вынудить их сдаться, им были нужны заложники.

Их эмир был человек действия и инициативы. Когда он достиг долины Гурашах и не нашел там проводников, которые должны были ждать его, он двинулся дальше, полагаясь на свое знание страны.

Весь путь от Секундерама они прошли в сражениях, и многие дикари зализывали раны в своих горных деревнях. Он знал, что есть много шансов, что ни он, ни его воины не пройдут больше через ворота Секундерама, но был полон решимости выполнить приказ — отобрать Юсмину Деви у афгулийцев любой ценой и привезти ее пленной в Секундерам или, если это не удастся, убить ее, прежде чем умрет сам.

Обо всем этом Конан и Юсмина, конечно, не знали.

Какого дьявола они позволили загнать себя в ловушку? — бормотал киммериец. — Я знаю, что они делали в этих краях, — охотились за мной, собаки! Они заглядывали в каждое ущелье и попали в ловушку! Безумные глупцы! Они не смогут долго продержаться. Когда туранцы загонят их в тупик, они перебьют их без всяких усилий!

Шум битвы, поднимавшийся снизу, усилился. В узком проходе афгулийцы отчаянно сражались со всадниками в доспехах, которые не могли использовать своего численного перевеса в такой тесноте.

Конан мрачно и с беспокойством смотрел, держась за рукоятку ножа, и в конце концов сказал:

— Деви, я должен спуститься к ним. Я найду место, где ты сможешь спрятаться, пока я не вернусь. Ты говорила о своем королевстве ну, я не могу сказать, что эти волосатые дьяволы для меня как дети, но как бы там ни было, они мои сторонники, а вождь не должен оставлять их, даже если они бросили его первым. Я все еще вождь афгулийцев и докажу это! Я могу спуститься вниз в ущелье.

— Но как же я? — возразила она. — Ты насильно увозишь меня от моих людей, а теперь оставляешь умирать в скалах одну и бесполезно жертвуешь собой.

Эти слова привели Конана в замешательство.

— Это правда, — пробормотал он безнадежно. — Кто знает, что я могу?

Она вдруг повернула голову, странное выражение появилось на ее красивом лице.

— Слушай! — закричала она.

Отдаленный звук труб слабо доносился до их ушей. Они посмотрели на глубокую долину с левой стороны гребня. Она наполнялась множеством всадников, шлемы и копья которых отсвечивали на солнце.

— Всадники из Виндии! — взволнованно воскликнула она.

— Там их тысячи! — пробормотал Конан. — Давно уже кшатри не забирались так далеко в горы.

— Они ищут меня! — воскликнула Юсмина. — Дай мне лошадь. Я поскачу к моим воинам. Гребень не так крут слева, и я смогу спуститься в долину. Иди к своим людям и продержись с ними немного. Я приведу своих всадников к другому концу ущелья и нападу на туранцев! Мы сотрем их в порошок. Быстро, Конан! Неужели ты пожертвуешь своими людьми из-за упрямства?

Жар степей и ветер лесов сверкали в его глазах, но он тряхнул головой и, спрыгнув с жеребца, отдал поводья в ее руки.

— Ты победила, — проворчал он. — Скачи, как дьявол!

Она повернула вниз на левый склон, а он быстро побежал вдоль хребта, спустился с ловкостью обезьяны по каменной стене, цепляясь за выступы и трещины, и оказался в самой гуще битвы.

Лезвия сверкали и звенели вокруг него, и лошади вставали на дыбы и топтали людей.

Конан завопил, как волк, и, уклонившись от взмаха сабли, воткнул свой длинный нож в живот всадника. В следующее мгновение он был в седле, яростно выкрикивая приказы афгулийцам. Увидев своего вожака, разящего туранцев направо и налево, афгулийцы приободрились и без колебаний приняли его командование.

В этом аду не было времени спрашивать или отвечать на вопросы.

Всадники толпились в тесноте ущелья, коля копьями и рубя саблями, сталкивались грудь в грудь, коля кинжалами, когда на мгновение появлялось достаточное пространство. Когда воин падал, он не мог больше подняться из-под топтавших его копыт.

Вес и физическая сила имели основное значение в данных обстоятельствах, и вождь афгулийцев делал работу за десятерых, он рубил и колол, как одержимый. В такое время привычка много значит, и воины, видевшие Конана во главе, сильно воодушевились, несмотря на свое недоверие к нему.

Но численное превосходство тоже имело значение. Фут за футом афгулийцы отступали назад. Все ближе и ближе они были к тупиковой стене ущелья. У Конана промелькнули тревожные сомнения, сдержит ли Юсмина свое слово. Она могла присоединиться к своим воинам, повернуть на юг и оставить его и его отряд погибать.

Наконец, после, казалось, столетия отчаянной битвы в долине возник другой звук, отличный от клацания стали и воплей сражавшихся. Звук приближался и превратился в рев труб, который потряс стены ущелья. Пять тысяч всадников Виндии обрушились на воинов Секундерама.

Этот удар расщепил полки туранских воинов, разбил их и разбросал их остатки по всему ущелью. В одно мгновение натиск на афгулийцев ослаб, всадники-туранцы заметались в панике, а эмир упал с каштрийским копьем в груди.

Победители кинулись в погоню, и по всей долине и на склонах ближайших гор рассеялись беглецы и преследователи. Афгулийцы, которые оставались на конях, вырвались из расселины и присоединились к погоне за своими врагами, принимая неожиданную помощь так же, как они приняли своего вождя.

Солнце опускалось за далекие скалы, когда Конан в кольчуге, запачканной кровью, с ножами в руке и на бедре подошел к Юсмине, сидевшей в окружении своих вельмож.

— Ты сдержала слово, Деви! — воскликнул он. — Клянусь Кромом! Хотя был момент, когда я усомнился в тебе. Смотри!

С неба пикировал коршун чудовищных размеров.

Клюв величиной с саблю мелькнул над нежной шеей Деви, но Конан был быстрее — тигриный прыжок, неистовый взмах ножом, и коршун, издав ужасный человеческий крик, метнулся в сторону и рухнул вниз, в реку в трехстах футах ниже. Когда он падал, он превратился в человеческое тело в черном плаще с раскинутыми широкими рукавами.

Конан с окровавленным ножом в руке повернулся к Юсмине.

— Ты снова Деви, — сказал он.

Он усмехнулся, глядя на ее расшитую золотом накидку, которую она накинула поверх наряда горной девушки.

— Я должен поблагодарить тебя за спасение жизни моих бродяг, которые наконец убедились, что я не предатель.

— Я все еще должна тебе мой выкуп, — сказала она.

Ее темные глаза сверкнули, оглядывая его.

— Я заплачу тебе десять тысяч золотых монет.

Он сделал нетерпеливый жест, стряхивая кровь со своего ножа, и сунул его в ножны, вытирая руки о лохмотья.

— Я заберу твой выкуп в свое время, — сказал он. — Я возьму его в твоем дворце в Айдхиу, и я приду с пятьюдесятью тысячами воинов, чтобы проследить за справедливостью.

Она засмеялась, подняв поводья.

— А я встречу тебя на берегах Юмды с сотней тысяч!

Его глаза сверкнули одобрительно и с восхищением, и, шагнув назад, он поднял руку в жесте, показывающем, что дорога свободна.

Тамарис, королева Хаурана, пробудилась от сна в тишине, которая не походила на обычное спокойствие спящего дворца.

Она лежала, уставившись в темноту, и удивлялась, почему погасли свечи в золоченых канделябрах. Но Тамарис вдруг начала ощущать мерцавшее пятно в темноте перед собой. Она наблюдала, озадаченная. Пятно росло, и его яркость увеличивалась по мере того, как оно расширялось, — растущий диск мертвенно-бледного света парил на фоне черноты бархатной портьеры на противоположной стене. Привстав, Тамарис затаила дыхание. Темный предмет показался в этом круге света. Это была человеческая голова!

Испугавшись, королева открыла было рот, чтобы позвать своих стражников, но что-то ее остановило. Круг становился бледнее, а рисунок головы четче. Вскоре Тамарис заметила, что это маленькая изящная женская голова с благородной осанкой.

Королева внимательно всмотрелась в лицо. И, о ужас!

Черты лица были ее собственными! Она как бы глядела в зеркало, которое чуть изменило ее облик, придавая хищное мерцание глазам и мстительный изгиб губам.

— Иштар! — выдохнула Тамарис. — Я заколдована!

К ее ужасу, видение заговорило и голос был подобен сладкому яду.

— Заколдована? Нет, дорогая сестра! Здесь нет колдовства.

— Сестра? — пробормотала смущенная девушка. — У меня нет сестры.

— У тебя никогда не было сестры? — раздался сладкий насмешливый голос. — Сестры-близняшки, чья плоть была также чувствительна, как и твоя, к ласке и боли?

— Ну, когда-то у меня была сестра, — ответила Тамарис.

Она была убеждена, что находится во власти какого-то ночного кошмара.

— Но она умерла.

Красивое лицо в круге исказилось от ярости, его черты стали такими дьвольскими, что Тамарис отпрянула назад, ожидая увидеть, как змеиные локоны зашевелятся, шипя, над точеными бровями.

— Ты лжешь! — изрыгнули обвинение искаженные красные губы. — Она не умерла! Глупости! О, достаточно этой болтовни! Смотри — и пусть лопнут твои глаза!

Свет вдруг пробежал вдоль портьер, как огненные змейки, и свечи в золоченых подсвечниках снова необычайно вспыхнули.

Тамарис сжалась на своем бархатном ложе. Перед ним возникла гибкая фигура, которая каждой своей черточкой была похожа на Тамарис. Только это высокомерное существо наполняла чуждая и злобная суть.

Шелковая туника, схваченная на поясе кушаком, была копией королевской ночной рубашки, на ее ногах были такие же золоченые сандалии, что носила Тамарис.

— Кто ты? — выдохнула Тамарис.

Мурашки поползли по спине.

— Объясни мне свое присутствие здесь, прежде чем я позову стражу.

— Кричи, пока не рухнет крыша, — беззаботно ответила незнакомка. — Твои бездельники не проснутся до рассвета, хоть весь дворец сгори вокруг них. Твои часовые отосланы из этой части дворца, они не услышат твоих воплей.

— Что? — воскликнула Тамарис. — Кто посмел давать моим часовым такую команду?

— Я, дорогая сестра, — насмешливо ответила гостья.

Тамарис почувствовала, как удушающая сеть растерянности была накинута на нее.

— Кто ты? — отчаянно закричала она. — Что за безумие? Почему ты пришла сюда?

— Кто я?

В ее мягком голосе была злобность кобры. Гостья подошла к краю ложа, схватила белые плечи королевы жесткими пальцами и взглянула в испуганные глаза Тамарис. Под этим гипнотическим взглядом королева забыла о своем негодовании.

— Дура! — проговорила девушка сквозь зубы. — Ты еще спрашиваешь? Ты удивляешься? Я — Соломея!

— Соломея!

Тамарис выдохнула это имя, когда она осознала невероятную, оцепеняющую правду.

— Я думала, что ты умерла сразу после рождения, — сказала она, запинаясь.

— Так думали многие, — ответила та, которая назвала себя Соломеей. — Меня отнесли в пустыню. Проклятие! Почти младенца, чья жизнь еле теплилась, как огонек свечи. А ты знаешь, почему они обрекли меня на смерть?

— Я слышала историю… — пробормотала Тамарис.

Соломея злобно засмеялась и показала на свою грудь. Туника с низким вырезом открывала верхнюю часть ее грудей, и между ними сиял удивительный знак — полумесяц, красный как кровь.

— Знак колдуньи! — воскликнула Тамарис, отпрянув.

— Да!

Смех Соломеи колол кинжалом ненависти.

— Проклятие королей Хаурана! Да, благочестивые глупцы рассказывают, как первая королева нашей династии имела связь с демоном тьмы и родила ему дочь, которая жива до сих пор. И теперь каждое столетие в династии Асхаранов рождается ведьма — девочка с малиновым полумесяцем между грудей, который предопределяет ее судьбу. Некоторые из ведьм были убиты при рождении. Другие прошли по Земле как колдуньи, гордые дочери Хакрана с луной ада, горящей между их точеными грудями. Каждую из них звали Соломея. И всегда будут Соломеи. Они будут рождаться ведьмами, пока горы льда не спустятся с грохотом с полюса и не сотрут цивилизацию в прах, и не поднимется потом новый мир из пепла и пыли.

— Но ты… — пробормотала Тамарис.

— Я?

Мерцающие глаза вспыхнули темным огнем.

— Они унесли меня в пустыню далеко от города и положили голой на горячий песок под обжигающим солнцем, а затем ускакали прочь, оставив шакалам, коршунам и пустынным волкам. Но во мне есть часть сил, которые кипят в черных безднах за смертной чертой. Проходили часы, и солнце палило адским пламенем, но я не умерла. Да, кое-что из этой пытки я помню смутно, как человек вспоминает неясный отрывочный сон. Затем появились верблюды и желтолицые мужчины, одетые в шелковые одежды. Сбившиеся с караванной дороги, они прошли рядом, и их предводитель увидел меня и узнал малиновый полумесяц на моей груди. Он взял меня с собой и дал мне жизнь. Это был волшебник из далекого Хитаи, возвращавшийся в свое родное королевство после путешествия в Стигию. Он взял меня с собой в пурпурно-башенный Найнаиг. Я выросла там, учась у него. Годы, которые прошли там, принесли ему черную мудрость и усилили его власть над злом. Многим вещам он научил и меня…

Она замолчала, загадочно улыбаясь, злые искорки мерцали в ее темных глазах.

Затем она тряхнула головой.

— Он отослал меня прочь в конце концов, сказав, что я всего лишь обычная колдунья и не гожусь для управления могучими колдовскими силами, которым он научил меня. Он сделал бы меня королевой мира и управлял бы народами через меня, но я оказалась только служанкой тьмы. Но что из этого! Я никогда не стремилась заточить себя в золотую башню и проводить долгие часы, уставившись в хрустальный шар, бормоча заклинания, написанные на змеиной шкуре кровью девственницы, и сгибаться над заплесневевшими томами на забытых языках. Он заявил, что я только земная колдунья, не имеющая ничего общего с глубокими безднами космического колдовства. Ладно, этот мир содержит все, что я желаю, — власть, роскошь, празднества, красивых мужчин для любви и многих женщин для рабства. Он рассказал мне, кто я такая, поведал о проклятии и моем наследстве. Я вернусь, чтобы взять то, на что у меня столько же прав, сколько и у тебя. Теперь это все мое по праву.

— Что ты имеешь в виду?

Тамарис вскочила и уставилась на свою сестру, забыв о своем испуге и растерянности.

— Не воображаешь ли ты, что, усыпив нескольких моих стражников и служанок, ты захватила трон Хаурана? Не забывай, что я королева Хаурана! Я предоставлю тебе почетное место как сестре, но…

Соломея презрительно рассмеялась.

— Как ты великодушна, дорогая, милая сестра! Но прежде чем ты захочешь поставить меня на мое место, не скажешь ли ты мне, чьи солдаты стоят лагерями за городскими стенами?

— Это шемитские наемники Константинуса, воеводы Котака.

— А что они делают в Хауране? — продолжала Соломея.

Тамарис чувствовала, что над ней насмехаются, но отвечала с достоинством.

— Константинус просил разрешения пройти вдоль границ Хаурана на своем пути в Туран.

— Не он ли просил твоей руки сегодня? — спросила Соломея.

Тамарис бросила на нее подозрительный взгляд.

— Откуда ты знаешь это?

Ответом было презрительное пожатие плеч.

— Ты отказала ему, дорогая сестра?

— Конечно, отказала! — сердито воскликнула Тамарис. — Неужели ты, сама Асхаранская принцесса, полагаешь, что королева Хаурана ответит на такое предложение чем-нибудь, кроме отказа? Выйти замуж за авантюриста с окровавленными руками, за мужчину, изменившего собственному королевству и ставшему вожаком грабителей и наемных убийц! Я никогда не позволила бы ему привести своих синебородых бандитов в Хауран, но он фактически пленник в южной башне, охраняемый моими солдатами. Завтра я прикажу его войску покинуть королевство. Сам он останется пленником, пока они не пересекут границу. К тому же он предупрежден, что ответит за любое оскорбление, совершенное его людьми.

— Он заключен в южной башне? — спросила Соломея, хлопнула в ладоши и, повысив голос, с нотками злого веселья, позвала:

— Королева дает тебе аудиенцию, Фалькон Константинус!

Золоченая дверь открылась, и высокая фигура вошла в спальню.

Увидев ее, Тамарис возмущенно и гневно произнесла:

— Константинус? Ты посмел войти в мою спальню?

— Как видите, ваше величество!

Он наклонил свою ястребиноподобную голову в насмешливой покорности.

Константинус был высоким, широкоплечим мужчиной с узкой талией.

Его лицо, обожженное солнцем, было довольно красиво, глаза пронзительны и настороженны, твердость тонких губ не смягчалась черными усиками. На нем были сапоги из кордаванской кожи, штаны и камзол из простого темного шелка, потускневшего от дыма лагерей, и с пятнами оружейной ржавчины.

Он обвел взглядом королеву с таким бесстыдством, что ее передернуло от негодования.

— Клянусь Иштар, Тамарис, — сказал он мягко. — Я нахожу тебя более пленительной в ночной рубашке, чем в королевской одежде. В самом деле, что за славная ночь!

В темных глазах королевы появился страх.

Она была не глупа и знала, что Константинус никогда не осмелился бы на такое оскорбление, если бы не был уверен в своих силах.

— Ты сошел с ума! — сказала она. — Если я нахожусь в твоей власти в этой спальне, то ты в такой же власти моих подданных, которые разорвут тебя на куски, если ты коснешься меня. Убирайся сейчас же, если хочешь жить!

Соломея сделала нетерпеливый жест.

— Достаточно этого фарса. Послушайте, дорогая сестра, это я привела Константинуса сюда. Когда я решила захватить власть в Хауране, я стала искать себе помощь и выбрала Фалькона из-за того, что у него полностью отсутствуют такие черты, которые глупые люди называют хорошими.

— Я польщен, принцесса, — пробормотал Константинус иронически, с подчеркнутым поклоном.

— Я послала его в Хауран, и, когда его люди расположились лагерем снаружи города, а он был во дворце, я вошла в город через маленькие ворота в восточной стене. Глупцы, сторожившие их, подумали, что это ты возвращаешься из какой-то ночной поездки…

Щеки Тамарис вспыхнули. Соломея жестко улыбнулась и продолжила:

— Они, конечно, были удивлены и смущены, но впустили без всяких вопросов. Я вошла во дворец и отослала в казармы удивленную стражу. То же я сделала и с воинами, охранявшими Константинуса в южной башне. Затем я вошла сюда, усыпив твоих служанок.

Пальцы Тамарис сжались, и она побледнела.

— Ну, что дальше? — спросила она дрожащим голосом.

— Слушай!

Соломея наклонила голову. Через оконный переплет донесся звук маршировавших людей с оружием, грубые крики на чужом языке, перемешивавшиеся с криками хауранцев.

— Люди проснулись, и в них растет страх, — иронически сказал Константинус. — Ты лучше иди и приободри их, Соломея.

— Называй меня Тамарис, — ответила Соломея. — Мы должны привыкнуть к этому.

Что ты сделала? — закричала Тамарис. — Что ты сделала?

— Я отдала приказ солдатам у ворот открыть их, — ответила Соломея. — Они были удивлены, но подчинились. Ты слышишь, как армия Фалькона марширует по городу.

— Ты — дьявол! — воскликнула Тамарис. — Ты предала моих людей в моем обличье! Ты сделала меня в их глазах предательницей! О, я должна пойти к ним…

С жестоким смехом Соломея оттолкнула Тамарис в глубь спальни. Королева была беспомощна против грубой силы.

— Ты знаешь, как добраться до подземной темницы во дворце, Константинус? — спросила колдунья. — Хорошо. Бери эту гордячку и запри ее в самой крепкой камере. Тюремщики все спят. Пошли людей перерезать им глотки, прежде чем они проснутся. Никто не должен знать, что случилось. С этого времени я — Тамарис, а Тамарис — безымянный пленник в темнице.

Константинус улыбнулся, и его сильные белые зубы сверкнули под тонкими усами.

— Очень хорошо, но ты не откажешь мне в небольшом развлечении сначала?

— Хорошо! Укрощай эту девчонку, как знаешь.

Со злобным смехом Соломея швырнула сестру в руки Фалькона и вышла.

Та забыла о людях, маршировавших на улицах, забыла об оскорблении своего королевского сана перед лицом угрозы своей женской чести.

Только ужас и стыд испытывала королева Хаурана, когда сильные руки Константинуса сжали ее гибкое тело.

Соломея, торопясь вдоль коридора, злобно улыбнулась, когда крик отчаяния вырвался из королевской спальни.

Штаны и рубаха молодого солдата были испачканы кровью, мокры от пота и серы от пыли. Кровь сочилась из глубокой царапины на его бедре, из порезов на груди и плечах. Капли пота блестели на мертвенно бледном лице, пальцы вцепились в обшивку дивана, на котором он лежал.

Его слова отражали моральное страдание, которое сопровождалось физической болью.

— Она, должно быть, сошла с ума! — повторял он снова и снова, подобно человеку, ошеломленному чудовищным и невероятным событием. — Это подобно колдовству, это кошмар! Тамарис, которую любит весь Хауран, предала своих людей этому дьяволу из Котака. О, Иштар, почему меня не убили!? Лучше умереть, чем жить и видеть, как наша королева становится предательницей!

— Лежи спокойно, Валериус, — просила девушка, которая обливала его водой, обмывая и перевязывая раны трясущимися руками. — Пожалуйста, лежи спокойно, дорогой! Я же не могу вызвать знахаря…

— Нет, — бормотал раненый юноша. — Константинус, дьявол с синей бородой, будет обыскивать кварталы в поисках раненых хауранцев. Они повесят любого мужчину, раны которого доказывают, что он сражался против них. О, Тамарис, как могла ты предать людей, которые обожали тебя!

В яростной агонии он скорчился, плача от горя и стыда, а испуганная девушка прижала его голову к своей груди и умоляла успокоиться.

— Лучше смерть, чем черный стыд, который пал на Хауран в этот день, — стонал он. — Ты согласна, Инга?

— Нет, Валериус. Я проснулась от шума сражения, выглянула в окно и увидела шемитов, резавших наших людей. Затем я услышала тебя, звавшего меня из-за боковой двери.

— Мои силы были на исходе, — пробормотал он. — Я упал в переулке и не мог подняться. Я знал, что они очень скоро найдут меня, если я останусь лежать там. Я убью этих синебородых дьяволов, клянусь Иштар! Они никогда не будут топтать улицы Хаурана, клянусь богами!

Дрожащая девушка прижала палец к его губам, но он не мог лежать молча.

— Я не был на стене, когда вошли шемиты, — вырвалось у него. — Я спал в бараках с другими солдатами. Это было как раз перед рассветом, когда вошел наш капитан, и его лицо было бледно под шлемом. Шемиты в городе, — сказал он. — Королева пришла к южным воротам и отдала приказ, чтобы их пропустили. Она сняла людей со стен, где они стояли на страже с того времени, как Константинус вошел в королевство. Я не понимаю этого, и никто не понимает, но я слышал, как она отдала приказ, и мы подчинились, как всегда. Нам приказали собраться на площади перед дворцом и сложить оружие. Иштар знает, что все это означает, но таков приказ королевы. Когда мы пришли на площадь, на возвышении возле дворца стояли шемиты, десять тысяч полностью вооруженных синебородых дьяволов. Улицы, ведущие к площади, были забиты народом. Тамарис стояла на ступеньках дворца рядом с Константинусом, который поглаживал свои усы, как огромный тощий кот, только что сожравший воробья. Пятьдесят шемитов с луками в руках были выстроены перед ним. На этом месте должна была стоять охрана королевы, но она была оттеснена к подножию лестницы дворца, также озадаченная, как и мы, хотя они пришли полностью вооруженными, несмотря на приказ королевы. Тамарис заговорила с ними и сказала, что она пересмотрела предложение Константинуса — хотя только вчера она швырнула его же слова ему в лицо при всем народе — и что она решила сделать его королем-консортом. Она не объяснила, почему она привела шемитов в город так предательски, но сказала, что, так как Константинус руководит отрядом профессиональных воинов, армия Хаурана больше не нужна и, следовательно, она распускает ее. Она приказала воинам спокойно расходиться по домам. Мы стояли, как оглушенные, и не находили слов для ответа. Мы стали расходиться, не понимая, что делаем, как в тумане. Но когда тот же приказ был отдан дворцовой страже, вмешался капитан стражи Конан. Люди говорили, что он был свободен ночью и пьянствовал, но сейчас он был совершенно трезв. Он закричал стражникам, чтобы они стояли, как стоят, пока не получат приказа от него, и таково было его влияние на своих людей, что они подчинились, несмотря на приказ королевы. Конан поднялся по ступеням дворца и пристально посмотрел на королеву, а затем прогремел: «Это не королева! Это не Тамарис! Это сам дьявол в маске!» И тогда начался сущий ад! Я точно не помню, что случилось. Я думаю, что шемит ударил Конана, а Конан убил его. В следующее мгновение площадь стала полем сражения. Шемиты кинулись на стражников, и их копья и стрелы поразили многих солдат, которые уже стали расходиться. Некоторые из нас хватали все, что было под рукой в качестве оружия, и стали обороняться. Мы едва ли понимали, за что мы сражались, но против Константинуса и его дьяволов — не против Тамарис, я клянусь! Константинус кричал, что перережет всех предателей, но мы не предатели!

Отчаяние и смущение прерывали его голос. Девушка тихо утешала его, не понимая всего этого, но страдая вместе со своим возлюбленным.

— Люди не знали, на чью сторону встать. Это был сумасшедший дом. Мы сражались без доспехов, полувооруженные и, конечно, не имели никаких шансов на успех. Дворцовые стражники были полностью вооружены, но их было только пятьсот человек. Они взяли большую пошлину, прежде чем их перебили. В такой неравной битве другого и не могло быть. И в то время, как людей убивали на ее глазах, Тамарис стояла на ступенях дворца в обнимку с Константинусом и смеялась. Боги, это все безумие! Я никогда не видел, чтобы человек мог сражаться так, как сражался Конан, когда они потом все скопом навалились на него. Он встал спиной к стене дворца, и, прежде чем они одолели его, кучи трупов поднялись до высоты бедер вокруг него. Я слышал, как кто-то приказал взять капитана Конана живым или мертвым. Но в конце концов они повалили его, сотня против одного. Когда я увидел, что он упал, я потащился прочь, чувствуя, что весь мир рухнул.

Константинус улыбнулся. Он сидел на своей лошади среди толпы мускулистых шемитов с кучерявыми сине-черными бородами и ястребиными носами.

Низкое солнце поблескивало на их остроконечных шлемах и серебряных пластинах доспехов. Почти в миле от них поднимались стены и башни Хаурана.

В стороне от караванной дороги был поставлен огромный крест, и на этом месте был распят человек в набедренной повязке. Человек был гигантом по сложению, и его мускулы надулись огромными узлами и складками на теле. Из-под спутанной черной гривы волос, которая скрывала его широкий лоб, сверкали неукротимым огнем голубые глаза.

Кровь медленно сочилась из ран на руках и ногах.

Константинус насмешливо отсалютовал ему.

— Простите меня, капитан, — сказал он, — что я не могу остаться, чтобы облегчить ваши последние часы, но у меня есть дела в этом городе, и я не должен заставлять ждать нашу восхитительную королеву!

Он тихо засмеялся.

— Итак, я оставляю тебя без охраны, наедине с ними.

Он многозначительно кивнул на черные точки, мелькавшие далеко вверху.

— Если бы их не было, я бы мог подумать, что ты можешь протянуть еще несколько дней. Не пытайся спастись и не питай на этот счет никаких иллюзий. Я объявил, чтобы никто не приближался к твоему телу, живому или мертвому, а иначе с нарушителя этого указа и со всей его семьи будет содрана кожа на площади. У меня такая репутация в Хауране, что мой приказ сильней любого отряда стражников, и ты повиснешь здесь, на этом дереве смерти. Я не оставляю стражи, потому что коршуны не приблизятся, пока кто-то находится рядом, а я не желаю, чтобы они чувствовали какое-нибудь неудобство. Именно поэтому я увез тебя так далеко от города. Итак, храбрый капитан, прощай! Я вспомню тебя, когда Тамарис будет лежать в моих объятиях.

Кровь хлынула снова из пронзенных ладоней, когда огромные кулаки непроизвольно сжались на головках штырей. Узлы мускулов выступили на массивных руках.

Конан наклонил голову и яростно плюнул в лицо Константинуса. Воевода холодно засмеялся, вытер слюну с нагрудника и развернул лошадь.

— Вспомни меня, когда коршуны будут терзать твое тело, — окликнул он Конана с насмешкой. — Эта порода особенно злобная я видел людей, провисевших всего несколько часов на кресте, без глаз, ушей и со снятым скальпом.

Не оборачиваясь, он поскакал к городу. Его флегматичные бородатые солдаты двинулись следом. Небольшое облако пыли отмечало их путь.

Человек, висевший на кресте, казался единственным признаком разумной жизни в этом странном пустынном, покинутом всеми месте. Хауран менее чем в миле отсюда мог бы с таким же успехом быть на другом конце мира, как и существовать в другом веке.

Конан смотрел на эти просторы, купавшиеся в золотисто-коричневом свете позднего дня, как плененный орел смотрит на открытое небо.

Жажда мести прогнала прочь все мысли, проклятия срывались с его губ.

Вся вселенная сократилась, сфокусировалась, стала сосредоточена на четырех железных штырях, которые удерживали его от жизни и свободы. Огромные мускулы затрепетали, сжавшись, как железные канаты. Пот выступил на побелевшей коже, он искал опоры для того, чтобы вырвать штыри из дерева. Бесполезно Они загнаны слишком глубоко.

Тогда он попытался сорвать свои руки со штырей, и обжигающая бездонная мука заставила его прервать это усилие. Головки штырей были широкие и крепкие. Он не мог протащить их через раны. Приступ отчаяния потряс гиганта первый раз в жизни. Он повис без движения, опустив голову на грудь, закрыл глаза от болезненно яркого солнца.

Хлопанье крыльев заставило его посмотреть вверх как раз в тот момент, когда пернатая тень ринулась с неба. Конан резко отдернул голову в сторону, и острый клюв, направленный в его глаз, лишь поцарапал кожу. Он закричал отчаянным, хриплым криком. Коршуны отпрянули прочь и отлетели, испуганные этим криком. Затем они возобновили свое осторожное кружение у него над головой.

Кровь струйкой текла через рот Конана, он невольно облизал губы и сморщился от соленого вкуса..

Жажда дико мучила его. Он выпил немного вина прошлой ночью, и вода не касалась его губ перед битвой на площади, а убивать было потной, вызывавшей жажду работой. Конан смотрел на далекую реку, он думал о струях воды, омывающей плечи живым потоком, вспоминал огромные кубки пенящегося эля, кувшины искрящегося вина, безразлично проглоченные или вылитые на пол таверны.

Солнце зашло, бледный шар в огненном море крови.

Его затуманенному взору само небо казалось запачканным кровью. Конан кусал губы, чтобы удержаться от стона.

Снова послышалось громкое хлопанье крыльев. Подняв голову, он посмотрел горящим взором волка на тени, кружившиеся над ним. Конан знал, что его крик больше не испугает их. Он откинул голову назад, насколько это было возможно, ожидая с ужасным терпением. Коршун с диким криком устремился вниз, но его клюв разодрал только кожу на подбородке Конана, когда тот отдернул голову в сторону. Затем, прежде чем птица успела отлететь, голова Конана метнулась вперед и его зубы сомкнулись на шее птицы.

Коршун мгновенно взорвался в пронзительной истерии хлопающих крыльев. Его крики и бьющиеся крылья оглушили и ослепили человека, когти впились в грудь, но человек сжимал свои челюсти, и шейные позвонки стервятника хрустнули между этими мощными зубами. Дернувшись, птица неподвижно повисла.

Конан разжал зубы и выплюнул кровь изо рта. Другие коршуны, испуганные таким поворотом событий, полетели к отдаленному дереву, где уселись, как черные демоны.

Конан испытал злобное торжество. Он мог еще бороться со смертью, он еще жил. Каждое ощущение, даже боль, было победой над смертью.

— Клянусь Митрой! — произнес чей-то голос. — За всю жизнь не видел ничего подобного.

Отряхнув пот с глаз, Конан увидел четырех всадников, сидевших на конях в сумеречном свете и смотревших на него. Трое были худощавыми, в белых накидках кочевников-зуагиров, четвертый был одет подобно им в белый халат и головную повязку, спадавшую на плечи, но он не был шемитом.

Высокий, как Конан, хотя не такой мускулистый, с широкими плечами, гибкой фигурой. Короткая черная борода не скрывала агрессивно выдававшуюся вперед челюсть, а серые глаза смотрели холодно и пронзительно, как шпага. Успокаивая коня быстрой, уверенной рукой, он сказал:

— Клянусь Митрой! Узнаю этого человека! Да, это киммериец, который был капитаном королевской стражи! Она, должно быть, вышвырнула всех своих старых любимчиков, — пробормотал всадник. — Кто мог бы подумать такое о королеве Тамарис? Лучше бы произошла длительная кровавая война. Это дало бы народу пустыни шанс пограбить. А теперь мы подошли так близко к стенам и нашли только эту клячу.

Он кивнул на красивую кобылу, которую держал на поводке один из кочевников.

— И эту умирающую собаку.

Конан поднял окровавленную голову.

— Если бы я мог спуститься вниз, я бы сделал окровавленную собаку из тебя, запорожский вор! — проскрежетал он сквозь почерневшие губы.

— Митра, негодяй знает меня! — воскликнул всадник. — Откуда ты, негодяй, знаешь меня?

— В этих краях только ты один этой породы, — пробормотал Конан. Ты — Ольгерд Владислав, предводитель преступников.

— Да! И когда-то был гетманом казаков в Запорожье, как ты догадался. Тебе хочется жить?

— Только глупец задает подобный вопрос, — выдохнул Конан.

— Я жестокий человек, — сказал Ольгерд, — и сила — единственное качество, которое я уважаю в человеке. Я буду судить, мужчина ты или только говорящая собака, годящаяся лишь на то, чтобы висеть здесь и помирать.

— Если ты снимешь его, то нас могут увидеть со стен, — возразил один из кочевников.

Ольгерд покачал головой.

— Слишком темно. Возьми этот топор, Джейбал, и сруби крест у основания.

— Если он упадет вперед, он раздавит его, — возразил Джейбал. — Я могу срубить его так, чтобы он упал назад, но тогда удар может раздробить ему череп.

— Если он выдержит это, то он заслужит то, чтобы ехать со мной, — ответил Ольгерд невозмутимо, — если нет, то не заслуживает даже того, чтобы жить. Руби!

Первый удар боевого топора о дерево и сопровождавшая это вибрация прожгли болью распухшие ноги и руки Конана. Каждый новый удар отдавался нестерпимой болью во всем его израненном теле, но он стиснул зубы и не издал ни звука. Наконец крест наклонился и опрокинулся назад. Конан собрал все тело в твердый узел из железных мускулов, прижал голову назад к дереву и крепко держал ее таким образом. Бревно тяжело ударило о землю и слегка подскочило.

Ужасный удар рванул раны киммерийца, и он едва не потерял сознание. Конан переборол надвигавшуюся волну тошноты и головокружения, но понял, что железные мышцы, покрывавшие его, спасли его внутренности от сильного повреждения.

Он не издал ни звука, хотя кровь сочилась из его ноздрей, а мышцы живота сводило от тошноты. Со звуком одобрения Джейбал склонился над ним со щипцами, обычно используемыми для того, чтобы вытаскивать гвозди из подков лошадей. Он разорвал кожу в попытке захватить глубоко вошедшую в тело головку штыря на правой руке.

Ругаясь и потея, Джейбал ковырялся в уже распухшей ткани и раскачивал штырь. Конан лежал неподвижно и молчал. Наконец-то штырь выскочил, и Джейбал поднял окровавленное железо со вздохом удовлетворения, затем отшвырнул его и склонился над другим.

Процесс повторился, затем Джейбал занялся ногами Конана, но тот с усилием сел, вырвал у него щипцы. Руки Конана страшно распухли. Пальцы ощущались как бесформенные обрубки, сжатые ладони вызывали мучительную боль, заставившую его скрежетать зубами, но каким-то образом, неуклюже ухватив щипцы руками, он вырвал сперва один штырь, а потом другой.

Конан неловко поднялся и встал на распухшие, израненные ноги. Ледяной пот капал с его лица и тела, он стиснул челюсти, борясь с тошнотой.

Ольгерд безразлично наблюдал за ним и указал на украденную лошадь. Конан, спотыкаясь, двинулся к ней, и каждый шаг был пронзающим пульсирующим адом. В углах рта появились струйки крови. Бесформенная рука легла на луку седла, окровавленная нога нашла стремя. Сжав зубы, Конан рванулся вверх и почти потерял сознание, но оказался в седле, и как только он сделал это, Ольгерд резко ударил лошадь кнутом. Испуганное животное рванулось, Конан чуть не свалился, но, схватив одной рукой повод, удержался на месте.

Киммериец выжал остатки сил из слабеющих мышц и заставил лошадь повиноваться. Один из шемитов подъехал и протянул фляжку с водой. Ольгерд покачал головой.

— Пусть подождет, пока мы доберемся до лагеря. Это только десять миль. Если он годится для жизни в пустыне, он протянет без питья.

Ночь стремительно спускалась на пустыню.

В сгущающемся сумраке группа всадников направлялась к реке. Среди них был Конан. Он качался в седле как пьяный, из ран сочилась кровь, но глаза горели неукротимым огнем.

Известный ученый Астриас, путешествовавший по Востоку с целью проникнуть в тайны этого мистического края, написал письмо своему другу-философу Алкемиду.

Астриас, в частности, писал:

«Ты вряд ли сможешь представить себе, мой дорогой старый друг, условия, существующие сейчас в этом крошечном королевстве с тех пор, как королева Тамарис допустила к себе Константинуса и его наемников, о чем я писал тебе в последнем письме. С тех пор прошло семь месяцев, в течение которых казалось, будто сам дьявол воцарился в этом несчастном королевстве. Тамарис, казалось, совсем сошла с ума. Так как она прежде была известна своими достоинствами, теперь она славится качествами, прямо противоположными. Ее личная жизнь — это скандал, хотя слово „личная“ не совсем правильно, так как королева не делает попыток скрыть распущенность своего двора. Она постоянно устраивает непристойные оргии, в которых вынуждены принимать участие несчастные люди, молодые замужние женщины и девственницы.

Она не утруждает себя узакониванием отношений с любовником Константинусом, который делит с ней не только постель, но и трон, и правит, как королевский консорт. А офицеры следуют его примеру и, не колеблясь, совращают любую женщину, которую они желают, невзирая на ее ранг и положение.

Несчастное королевство стонет от неумолимых податей, фермы обобраны.

Я чувствую твое недоверие, дорогой Алкемид, ты думаешь, что я преувеличиваю беды Хаурана. Такие вещи, конечно, были бы немыслимы в любой западной стране. Но ты должен понять огромные различия, которые существуют между Западом и Востоком, особенно в этой части Востока.

Во-первых, Хауран является небольшим королевством, одним из многих княжеств, которые в одно время образовывали империю Косх, и которое позднее обрело вновь независимость.

Эта часть мира состоит из таких же крошечных королевств, миниатюрных по сравнению с огромными королевствами Запада или султанатами ближнего Востока, но богатых благодаря контролю над важными караванными путями.

Хауран — самое южное из этих королевств, граничащее с пустыней восточной Шемии. Город Хауран является единственным городом в королевстве. Земля здесь настолько плодородна, что дает три-четыре урожая в год.

Человеку, привыкшему к огромным плантациям и фермам Запада, трудно поверить, что крошечные поля и виноградники обеспечивают мелких землевладельцев изобилием зерна и фруктов.

Жители деревень занимаются только возделыванием земли, они не воинственны и не способны защищать себя, им запрещено иметь оружие.

Целиком завися от солдат, они беспомощны при нынешних условиях. Поэтому мятеж сельских районов, который наверняка произошел бы в любой стране Запада, здесь невозможен. Он трудится в полях под присмотром синебородых шемитов Константинуса, вооруженных кнутами. Все это похоже на рабские плантации Зинрара.

Но жители городов живут не лучше.

Их богатства обобраны, их милые дочери служат для удовлетворения ненасытной похоти Константинуса и его наемников.

Эти люди — без жалости и сострадания. Они вероломны, жестоки и похотливы. Нации Запада научились испытывать отвращение во время войн против шемитских союзников Аргоса. Население города состоит из хауранского правящего класса, преимущественно хиборканцев, доблестных и воинственных. Но предательство королевы передало их в руки угнетателей. Шемиты — единственная вооруженная сила в Хауране, и самое дьявольское наказание ждет любого хауранца, у которого обнаружат оружие. Настойчиво продолжается уничтожение молодого хауранского поколения, в основном юношей, способных носить оружие, многие были безжалостно убиты, другие — проданы в рабство туранцам, тысячи убежали из королевства или поступили на службу другим правителям, или стали грабителями в многочисленных бандах вдоль границы. На Востоке идет непрерывная война между жителями городов и кочевыми обитателями пустыни.

Кочевое племя зуагиров на протяжении веков безуспешно нападало на Хауран. Ходят слухи, что их давний антагонизм подогревается человеком, который, будучи распятым Константинусом на кресте, каким-то образом избежал смерти и присоединился к кочевникам. Его зовут Конаном, и он сам варвар, один из тех суровых киммерийцев, чью свирепость наши солдаты познали на себе. По слухам, он стал правой рукой Ольгерда Владислава, казацкого авантюриста, который пришел из северных земель и сделал себя вождем банды зуагиров. Поговаривают, что эта банда сильно увеличилась за последние несколько месяцев и что Ольгерд, без сомнения, подстрекаемый этим киммерийцем, планирует набег на Хауран.

Это действительно будет набег, так как зуагиры не имеют осадных орудий и не умеют брать города штурмом, как они это не раз доказывали в прошлом. Против хорошо вооруженных и дисциплинированных шемитов-наемников, имеющих опыт защиты городов, кочевники вряд ли имеют шансы на успех.

Жители Хаурана, возможно, приветствовали бы вторжение, поскольку кочевники вряд ли бы стали более жестокими, чем их теперешние хозяева. Но они так трусливы и беспомощны, что не окажут никакой помощи захватчикам.

Их положение более чем несчастное. Тамарис, по-видимому, одержимая демоном, не остановится ни перед чем. Она упразднила поклонение Иштар, распорядилась уничтожить ее изображения и превратила храм в место идолопоклонства. Конечно, культ Иштар менее прогрессивен, чем истинная вера в Митру, которой придерживается западная нация, но он все-таки лучше, чем идолопоклонство шемитов. Она наполнила храм Иштар богопротивными изображениями — богами и богинями ночи в непристойных похотливых позах и со всеми отвратительными деталями, которые может вообразить развращенный мозг. Многие из этих изображений совпадают со злыми божествами шемитов, туранцев, хитанцев, но другие напоминают об ужасной в своем естестве древности. Где королева узнала о них, я даже не смею догадываться.

Она ввела человеческие жертвоприношения. Со времени ее связи с Константинусом не менее пятисот человек, среди них женщины и дети, были принесены в жертву. Несчастные погибали на алтаре, установленном в храме. Королева сама вонзала жертвенный нож в их тело.

Однако существует и другой способ принесения людей в жертву. Все знают, что в подвале храма содержится какое-то чудовище, которое пожирает людей. Откуда и как оно появилось в Хауране, никто не знает. Вскоре после подавления бунта ее солдат против Константинуса группа пленников была доставлена в храм. Поздно вечером королева явилась туда, и дверь закрыли.

Хауранцы, оказавшиеся ночью у храма, видели, как густой дурно пахнущий дым поднимался над его куполом. Они слышали исступленные заклинания королевы, предсмертные крики пленников и резкий квакающий звук, который привел всех в ужас. Наутро Тамарис, качаясь как пьяная, вышла из храма с глазами, сверкающими демоническим торжеством. Пленников никто больше никогда не видел.

Я не могу больше думать о ней как об обыкновенной женщине, но только как о бешеном демоне, с когтистыми, окровавленными пальцами, притаившимся на испачканном кровью ложе среди костей и останков своих жертв.

Когда я сравниваю ее нынешнее поведение с ее прежними манерами, я склонен поверить мнению многих людей, что демон овладел телом Тамарис. Молодой солдат Валериус имеет другое мнение. Он уверен, что ведьма приняла образ, сходный с обликом любимой правительницы Хаурана. Он верит, что Тамарис похищена и заключена в какой-нибудь темнице и что личность, правящая вместо нее, не кто иная, как колдунья. Он клянется, что найдет настоящую королеву, если она еще жива, но я сильно опасаюсь, что он сам стал жертвой жестокости Константинуса. Он принимал участие в мятеже дворцовой стражи, бежал и скрывался. Как раз в это время я встретил его и он рассказал мне о своих мыслях.

Но он исчез, как и многие другие, и я боюсь, что он был узнан слугами Константинуса.

Но уже пора заканчивать письмо. Утром быстрый голубь донесет его на границу с Котаком, туда, где я купил птицу. С верблюдами в караване, а потом на лошади оно доберется в конце концов до тебя. Я спешу, скоро рассвет.

Через ночь из храма доносится мрачный бой барабанов. Я не сомневаюсь, что Тамарис находится там, занятая дьявольскими делами…»

Но ученый ошибался в своих предположениях относительно местонахождения женщины, которую звали Тамарис. Девушка, которую весь мир знал, как королеву Хаурана, стояла в темнице, освещенной миганием факелов, которые играли на ее лице, подчеркивая его дьявольскую жестокость.

На каменном полу перед ней скорчилось тело, которое едва прикрывали разорванные лохмотья.

Соломея презрительно коснулась его загнутым кверху носком золоченой сандалии и мстительно улыбнулась.

— Тебе не нравится моя забота, милая сестра?

Тамарис не ответила и еще сильнее склонила голову, как человек, привыкший к издевательствам..

Эта покорность судьбе не нравилась Соломее. Она закусила красную губу и, нахмурившись, рассматривала пассивную узницу. Соломея была одета с непомерной роскошью. Драгоценные камни мерцали в свете факела на ее золоченых сандалиях, на золотых нагрудных пластинках и изящной цепи, которая скрепляла их. Золотые браслеты, украшенные драгоценностями, на обнаженных руках и ногах позвякивали, когда она двигалась. Нефритовые подвески сверкали в ушах.

С плеч свисал темно-малиновый плащ, закрывавший одну руку и то, что в ней находилось. Соломея вдруг наклонилась, свободной рукой схватила волосы сестры и отклонила ее голову назад, чтобы встретиться с ней взглядом. Несмотря ни на что, Тамарис все еще была прекрасной. Она встретила этот тигриный взгляд с вызовом.

— Ты не увидишь больше моих слез, — ответила она. — Слишком часто ты наслаждалась зрелищем королевы Хаурана, плачущей на коленях. Я знаю, что ты пощадила меня, только чтобы мучить, поэтому ты ограничиваешь свои пытки только такими, которые не убивают и не калечат внешне. Но я больше не боюсь тебя. Ты уничтожила во мне последние остатки надежды, страха, любви и стыда. Убей меня, и покончим с этим, ты, дьявол из ада!

— Успокойся, дорогая сестра, — промурлыкала Соломея. — До сих пор я заставляла страдать только твое тело, твою гордость и самолюбие. Ты забыла, что в отличие от меня способна на нравственное страдание. Я наблюдала это, когда потчевала тебя рассказами о комедии, которую я сыграла с некоторыми из твоих глупых подданных. Ты знаешь, что Карлидис, твой преданный советник, пробрался сюда из Турана и был схвачен?

Тамарис побледнела.

— Что ты с ним сделала?

Вместо ответа Соломея вытащила загадочный сверток из-под своего плаща. Она стряхнула шелковые обертки и поднесла к лицу королевы голову молодого человека с чертами лица, застывшими в момент нечеловеческой муки.

Тамарис вскрикнула, как будто лезвие пронзило ее сердце.

— О, Иштар! Карлидис!

— Да, он хотел поднять людей против меня, бедный глупец, говоря им, что я не Тамарис. Как люди могут восстать против шемитов Константинуса с палками и камнями? Ха! Собаки едят его безголовое тело на площади. Ну, сестра!

Она замолчала, улыбаясь, глядя на свою жертву.

— Ты теперь обнаружила, что пролила еще не все слезы. Хорошо! Я приберегу нравственные мучения напоследок. Вскоре я покажу тебе много таких зрелищ, как это!

Стоя при свете факела с отрубленной головой в руке, она не походила на человека, рожденного земной женщиной. Тамарис не поднимала глаз. Она лежала лицом вниз на скользком полу, ее изящное тело сотрясалось в рыданиях, сжатые руки бились о камень.

Соломея прошла к двери, ее браслеты позвякивали при каждом шаге, подвески вспыхивали в свете факела.

Несколько мгновений спустя она появилась из двери под темной аркой, где ее встретил огромный шемит с блестящими глазами и плечами, как у быка. Его большая синяя борода спадала на могучую грудь.

— Она плакала? — пророкотал низкий голос.

Это был генерал наемников, один из немногих приближенных Константинуса, который знал секрет королевы Хаурана.

— Да, Хамбанигаш. Имеется целая область чувствительности, которую я еще не трогала. Когда одно чувство притупляется постоянными терзаниями, я открываю новое, более уязвимое. Сюда, собака!

Приблизилась дрожавшая, спотыкающаяся фигура в лохмотьях, с грязными нечесанными волосами — один из нищих, что спали в аллеях города. Соломея швырнула ему голову.

— Вот, брось это в ближайшую канаву. Сделай знак ему руками, Хамбанигаш. Он не слышит ничего.

Генерал знаками показал, что надо сделать. Нищий понимающе кивнул и с трудом заковылял прочь.

— Почему ты продолжаешь этот фарс? — пророкотал генерал Хамбанигаш. — Ты так прочно обосновалась на троне, что ничто не сможет повредить тебе. Подумаешь, если хауранские глупцы узнают правду? Они ничего не смогут сделать. Объяви себя в своем настоящем обличии. Покажи им обожаемую экс-королеву и отрежь ей голову на городской площади.

— Нет, пока рано, дорогой Хамбанигаш…

Глухонемой нищий притаился во дворе, его руки, державшие голову Карлидиса, больше не дрожали.

— Я узнал правду, — прошептал он едва слышно. — Она жива! Карлидис, твоя жертва не напрасна! Они заперли ее в темнице! О, Иштар, если ты любишь людей, помоги мне теперь!

Ольгерд Владислав наполнил украшенную драгоценными камнями чашу малиновым вином из золотого кувшина и пододвинул его через стол Конану. Одежда Ольгерда удовлетворила бы тщеславию любого запорожского гетмана.

Его халат был из белого шелка с усеянной жемчужинами грудью. Пояс охватывал бахотрийский ремень, широкие шелковые шаровары были заправлены в короткие сапоги из мягкой зеленой кожи, вышитой золотой нитью.

На голове красовался зеленый шелковый тюрбан. Единственным оружием был широкий изогнутый нож в ножнах слоновой кости.

Откинувшись назад в золоченом кресле с орлами, Ольгерд шумно выпил искрившееся вино большими глотками.

Напротив него сидел загоревший до черноты киммериец. Скромность его одежд представляла сильный, контраст с роскошью Ольгерда. Он был одет в черную кольчугу, широкая золотистая пряжка сверкала на поясе, который придерживал меч в старых ножнах.

В палатке, сделанной из расшитых золотом штор и устланной богатыми коврами, награбленными кочевниками, никого, кроме них, не было.

Голоса тысячи людей, расположившихся лагерем, сливались в мерный шум, который проникал в палатку.

Ольгерд ослабил пояс, снова потянувшись за вином.

— Когда-то я был гетманом в Запорожье, теперь я вождь пустыни. Семь месяцев назад ты висел на кресте около Хаурана, теперь ты лейтенант самого сильного войска между Тураном и восточными землями. Ты должен быть благодарен мне.

Конан засмеялся и поднял кувшин.

— Когда ты позволяешь подняться человеку, ты уверен, что получишь от этого пользу. Я отработал все, что получил, своим потом и кровью.

— Ты сражался, как дьявол, — согласился Ольгерд. — Но не думай, что это благодаря тебе множество людей мечтает влиться в наше войско. Их привели к нам успехи в набегах, направленных моей мудростью. Эти кочевники всегда ищут удачливого вожака, и у них больше веры в пришельца, чем в человека их собственной расы. Нет предела, которого мы не могли бы достичь. У нас сейчас одиннадцать тысяч человек. На следующий год мы втрое увеличим это число. Мы до сих пор довольствовались набегами на поселения туранцев и города-государства на Западе. С тридцатью или сорока тысячами людей нам не нужны будут больше рейды, мы завоюем и обоснуемся в Шемии. Я буду императором, а ты моим визирем, если будешь выполнять мои приказы беспрекословно. А пока я думаю, мы сделаем рейд на Восток и нападем на поселки туранцев в Веземе, где они собирают пошлину с караванов.

Конан покачал головой:

— Я думаю по-другому.

Ольгерд раздраженно сверкнул глазами.

— Что ты имеешь в виду, говоря это? Я думаю о всей армии, о всей!

— В отряде сейчас достаточно людей для моей цели, — ответил киммериец. — Я устал ждать. У меня есть все права предъявить счет.

— О!

Ольгерд нахмурился и глотнул вина, затем усмехнулся.

— Ладно, мне нравятся такие люди. Но ты должен подождать.

— Ты когда-то говорил, что поможешь мне взять Хауран, — сказал Конан.

— Да, но это было прежде, чем я увидел новые возможности применения нашей силы, — ответил Ольгерд. — Я думал только о добыче в городе. Хауран — пока слишком крепкий орешек для нас. Может быть, через год…

— Через неделю, — ответил Конан.

Ольгерд нахмурился.

— Послушай, — сказал он. — Не думаешь ли ты, что эти собаки могут осадить и взять город, подобный Хаурану?

— Осады не будет, — ответил киммериец. — Я знаю, как выманить Константинуса на равнину.

— И что тогда? — разъярился Ольгерд. — В перестрелке нашим всадникам придется хуже, так как броня у шемитов лучше, а когда дело дойдет до сабель, их сомкнутые ряды прорубятся через наши беспорядочные толпы и разгонят их, как ветер кучу нарезанной соломы.

— Не разгонят, если там будет три тысячи отчаянных всадников, сражающихся тесным кругом, которому я научу их, — ответил Конан.

— А где ты найдешь три тысячи хауранцев? — спросил Ольгерд с явным сарказмом. — Ты сделаешь их из воздуха?

— Они у меня есть, — невозмутимо ответил Конан. — Три тысячи хауранцев стоят лагерем в оазисе Акрелы, ожидая моего приказа.

— Что?!

Ольгерд сверкнул глазами, как застигнутый врасплох волк.

— Да. Люди, которые бежали от тирании Константинуса. Большинство из них жили жизнью отверженных в пустыне, восточнее Хаурана. Каждый из них стоит трех наемников. Отчаяние и лишения закаляют людей и вселяют огонь в их мышцы. Они были разрознены в небольших бандах, и все, что им было необходимо, — это вожак. Они поверили посланцу, которого я направил к ним, и собрались в оазисе, предоставив себя в мое распоряжение.

— И все это втайне от меня?

Бешеный огонек заплясал в глазах Ольгерда. Рука двинулась к черкийскому ножу на поясе.

— Они хотят следовать за мной, а не за тобой.

— И что ты сказал этим отщепенцам, чтобы заработать их преданность?

В голосе Ольгерда звучала угроза.

— Я сказал им, что использую эту орду пустынников, чтобы помочь им уничтожить Константинуса и отдать Хауран в руки горожан.

— Ты глупец! — прошептал Ольгерд. — Ты уже вообразил себя вождем?

Они оба вскочили на ноги, смотря в лицо друг другу.

— Я разорву тебя голыми руками, — сказал как можно спокойнее Ольгерд.

— Позови своих людей и прикажи им сделать это, — с вызовом ответил Конан, — посмотри, подчинятся ли они тебе!

Оскалив зубы, Ольгерд поднял было руку, но сдержался. Уверенность, которую излучало смуглое лицо Конана, остановила его.

— Ты, подонок с западных гор, — прошипел он. — Ты посмел подкапываться под мою власть?

— Мне нужно было сделать это, — ответил Конан. — Ты солгал, когда сказал, что я ничего не имею общего с привлечением новых рекрутов. Это целиком моя заслуга. Они слушали твои приказы, но сражались за меня. В Зуагире нет места для двух вождей. Они знают, что я более сильный человек. Я понимаю их лучше, чем ты, а они понимают меня лучше, чем тебя, потому что и я, и они варвары.

— А что они скажут, когда ты попросишь их биться за Хауран? — язвительно спросил Ольгерд.

— Они последуют за мной. Они хотят добычи, и они будут сражаться с Константинусом, как с любым другим. Я дам им караван золота из дворца. Хауран заплатит им этим в качестве награды за освобождение от Константинуса. После этого я поведу их против туранцев, как ты планировал.

Увлекшись мечтами об империи, Конан мало обращал внимания на то, что происходило вокруг него. Только теперь он понял, что потерял реальную власть и что вождь зуагиров стоял перед ним.

— Нет, ты умрешь! — пробормотал Ольгерд и замахнулся ножом, но быстрая рука Конана рванулась через стол, и его пальцы сомкнулись на запястье Ольгерда. Раздался щелчок сломанных костей, и на мгновение противники замерли.

Боль исказила лицо Ольгерда, на его лбу выступил пот.

Конан засмеялся, не ослабляя хватки на сломанной руке.

— Годишься ли ты для того, чтобы жить, Ольгерд?

Лицо бывшего гетмана стало пепельным, кровь отхлынула от его губ, но он стиснул зубы и не произнес ни звука.

Конан со смехом выпустил руку и отпихнул Ольгерда.

Тот покачнулся и схватился за край стола здоровой рукой, чтобы не упасть.

— Я дарю тебе жизнь, Ольгерд, как ты подарил мне мою, — спокойно сказал Конан. — Испытание, которое ты придумал для меня, было более суровым. Ты не смог бы перенести его, никто не смог бы, кроме варвара. Возьми лошадь и уезжай. Она привязана позади палатки, и в седельных мешках есть пища и вода. Никто не увидит твоего отъезда, но уходи быстрее. В пустыне нет места для поверженного вождя. Если воины увидят тебя униженного и низложенного, они расправятся с тобой.

Ольгерд ничего не ответил. Он медленно, без слов, повернулся и вышел из палатки. Молча он взобрался в седло огромного белого жеребца и с засунутой под халат сломанной рукой направился на восток в открытую пустыню.

Опустошив кувшин с вином, Конан вышел из палатки и на мгновение остановился, чтобы окинуть взглядом лагерь. Затем проревел громовым голосом:

— Эй, вы, собаки, собирайтесь сюда, я буду говорить с вами!

В подвале под башней городской стены собралась группа людей. Это были молодые мужчины, крепкие и мускулистые, но доведенные невзгодами до отчаяния.

На них были кольчуги и поношенные кожаные доспехи, на поясах висели мечи.

— Я знал, что Конан говорил правду, когда сказал, что это была не Тамарис! — воскликнул молодой воин. — Месяцами я бродил в окрестностях дворца, изобретая способ проверить догадку и изображая глухонемого нищего. Наконец я узнал, как и думал, что наша королева заключена в темницу. Я дождался счастливой случайности и захватил шемитского тюремщика, оглушил его, когда он выходил со двора поздно ночью, затащил в ближайший подвал и допросил. Перед тем как умереть, он рассказал мне то, что мы давно подозревали. Женщина, приведшая в Хауран шемитов, — ведьма Соломея, а Тамарис заключена в подземную темницу. Нашествие зуагиров дает нам возможность, которую мы искали. Что Конан намерен сделать, я не могу сказать. Возможно, он просто хочет отомстить Константинусу. Возможно, он намерен поджечь город и уничтожить его. Он варвар, и никто не может понять его поступков. Но вот что мы должны сделать — это спасти Тамарис, пока длится битва. Константинус выйдет на равнину для сражения. Уже сейчас его люди садятся на коней. Он сделает это потому, что в городе не хватает пищи, чтобы выдержать осаду. Конан появился из пустыни так внезапно, что не было времени запасти ее. Киммериец экипирован для осады. Разведчики доложили, что зуагиры имеют осадные машины, построенные, несомненно, по указанию Конана, который научился искусству войны среди западных наций. Константинус не хочет длительной осады, поэтому он выведет своих воинов на равнину, где он хочет рассеять силы Конана одним ударом. Он оставит только несколько сотен людей в городе, и они будут на стенах и в башнях, охраняющих ворота. Тюрьма останется без охраны. Когда мы освободим Тамарис, мы покажем ее людям. Если Конан будет побеждать, мы будем просить людей о помощи — они восстанут. Даже с голыми руками их достаточно, чтобы одолеть шемитов, оставленных в городе, и закрыть ворота от наемников и от кочевников. Никто не должен попасть в город. Затем мы должны будем встретиться с Конаном. Я верю, он пощадит город. Если же Константинус будет брать верх, а Конан будет обращен в бегство, мы должны выбраться тайком из города с королевой и искать безопасное место. Все ясно?

Они ответили дружным согласием.

— Тогда вынем наши сабли из ножен, вручим наши души Иштар и отправимся к тюрьме, так как наемники уже маршируют через южные ворота.

Воины ровным потоком, подобно стальной реке, направлялись по улицам города к южным воротам. Угрюмые фигуры в черных и серебряных кольчугах, с курчавыми бородами и горбатыми носами ехали на битву, не испытывая сомнений в ее исходе.

Истощенные горожане в рваных одеждах вышли на улицы и молчаливо наблюдали прохождение шемитского войска.

В одном из залов дворца на бархатной кушетке лежала Соломея, цинично наблюдая, как Константинус собирается в бой.

— К вечеру, — сказал Константинус, — ты будешь иметь пленников, чтобы накормить своего дьявола в храме.

Он покрутил свой тонкий ус.

— Не ослаб ли он еще от легкой плоти горожан? Возможно, ему понравится вкус твердой плоти людей пустыни.

— Будь осторожен и сам не стань добычей более свирепого зверя, чем Тхаг, — предостерегла его колдунья. — Не забывай, кто ведет этих дикарей пустыни.

— Я не забыл, — ответил он. — Это одна из причин того, что я еду вперед, чтобы встретить его. Собака сражалась на Западе и знает искусство осады. Мои разведчики не могли приблизиться к колонне, так как у его воинов глаза, как у ястребов. Но все-таки они разглядели машины, которые зуагиры тащат на повозках с помощью верблюдов, — катапульты, тараны, баллисты. Он, должно быть, заставил десять тысяч человек работать день и ночь в течение месяца. Где он взял для них материал, этого я тоже не могу понять. Возможно, у него заговор с туранцами, и он получил все это у них. Как бы то ни было, ему это не поможет. Я сражался с этими дикарями пустыни прежде — сперва небольшая перестрелка из луков, от которой моих воинов защитит броня, затем мои эскадроны пронесутся через беспомощные толпы кочевников, рассекая их на все четыре стороны. Я вернусь перед закатом с сотней голых пленников, спотыкающихся за лошадиными хвостами. Мы устроим развлечение вечером на большой площади. Мои солдаты любят сдирать кожу с живых врагов. Пусть этот городской народ со слабыми коленками посмотрит. Что касается Конана, то мне доставит огромное удовольствие, если мы возьмем его живым и посадим на кол перед дворцом.

— Сдирай кожу сколько хочешь, — безразлично ответила Соломея. — Мне нравится одежда, сделанная из человеческой кожи. Но по меньшей мере сотню пленников ты должен отдать мне для алтаря и для Тхага.

— Будет исполнено, — ответил Константинус.

Затем он взял под мышку шлем и поднял вверх руку в латунной рукавице.

— За победу и за честь Тамарис! — иронически просалютовал он и вышел из зала. Вскоре с дворцовой площади донеслись команды, отдаваемые его хриплым голосом.

Соломея откинулась на кушетку, зевнула, потянувшись, как большая кошка, и позвала:

— Занг!

Бесшумно вошел жрец. Его лицо казалось обтянутым желтым пергаментом.

Соломея повернулась к возвышению из слоновой кости, на котором стояло два кристаллических шара, и, взяв шар меньшего размера, протянула его жрецу.

— Поезжай вместе с Константинусом, — сказала она, — и передавай мне сведения о сражении. Иди!

Мужчина низко поклонился и, спрятав шар под темным плащом, заторопился из комнаты.

Спустя некоторое время Соломея поднялась по широкой мраморной лестнице на плоскую, с мраморным барьером крышу дворца, которая возвышалась над всеми зданиями. Большая площадь перед дворцом была пуста. С уходом войск улицы обезлюдели. Зато на южной стене и на крышах домов в южной части города находилось множество горожан, не знавших, чего желать — победы или поражения Константинуса. Победа означала прежнюю нищету и невыносимый гнет. Поражение, возможно, вело к поджогу города и кровавой резне. От Конана не было никаких известий. Они не знали, что ждать от него. Они помнили, что он варвар.

Эскадроны наемников, выйдя за пределы города, развернулись на равнине в боевой порядок.

Вдали, от реки, к ним двигалась темная масса из едва различимых людей на лошадях. Силуэты осадных машин угадывались на другом берегу. Конан не переправил их через реку, очевидно, боясь атаки во время переправы, но он переправился со всеми всадниками. Солнце уже поднялось. Эскадроны шемитов перешли в галоп, глубокий рев достиг ушей людей на стенах.

Сближавшиеся массы конницы сшиблись и перемешались. На расстоянии в этом месиве невозможно было различить деталей. Атаки и контратаки подняли клубы пыли, закрыв происходящее.

Соломея пожала плечами и спустилась по лестнице. Она вошла в комнату, где разговаривала с Константинусом, и подошла к возвышению. Кристаллический шар затуманился, и на нем появились полоски малинового цвета. Соломея наклонилась над шаром, негромко произнося заклинания.

— Занг! — окликнула она.

Через клубившийся в сфере туман были видны трупы людей и лошадей, воины, рубившие друг друга, и Конан, беспорядочно метавшийся по полю боя. Затем с пугающей отчетливостью внезапно появилось лицо Занга, его широко раскрытые глаза смотрели прямо на Соломею. Кровь струйкой текла из раны на голове, кожа была серой от налипшей на нее пыли. Губы приоткрылись и искривились.

Постороннему глазу показалось бы, что лицо в кристалле молча искривилось. Послышался голос Занга, звучавший так же ясно, как если бы жрец находился рядом. Только боги тьмы знали, какие невидимые магические силы связали эти мерцающие сферы.

— Соломея! — кричал окровавленный жрец.

— Я слышу! — закричала она. — Говори, как идет сражение!

— Рок пал на нас!

Голова застонала.

— Хауран потерян! Да, моя лошадь убита, и я не могу выбраться отсюда! Люди падают вокруг на меня. Они умирают, как мухи, в своих кольчугах!

— Прекрати стонать и расскажи мне, что случилось! — сурово воскликнула Соломея.

— Мы сошлись с кочевниками, — вопил жрец. — Стрелы поднялись тучами между обеими армиями, и кочевники дрогнули. Константинус приказал атаковать. Ровными рядами мы двинулись на них. Затем их орды отхлынули направо и налево, и через просвет на нас ринулись три тысячи хауранских всадников, присутствия которых мы даже не подозревали. Люди Хаурана, обезумевшие от жажды мести! Они раскололи наши ряды, прежде чем мы поняли, что произошло, а затем дикари пустыни набросились на нас с обоих флангов. Они разодрали наши ряды в клочья, сломали и рассеяли нас. Это был тактический ход, который придумал этот дьявол Конан! Осадные машины были уловкой — пальмовые стволы и окрашенный шелк. Они одурачили наших разведчиков. Трюк, который оказался роковым для нас. Наши воины бегут. Хамбанигаш упал, и Конан, кажется; убил его. Я не вижу Константинуса. Хауранцы неистовствуют среди бегущих масс, как кровожадные львы, а пустынники убивают нас стрелами. А-а-а!

Мелькнула сталь, брызнула кровь, затем внезапно образ исчез, как лопнувший пузырь, и Соломея смотрела в пустой кристалл, отражавший только ее собственное, искаженное яростью лицо. Она стояла совершенно спокойно несколько мгновений, уставившись в пустое пространство, затем хлопнула в ладоши, и появился еще один жрец с бритой наголо головой, молчаливый и неподвижный, как первый.

— Константинус разбит, — сказала она резко. — Мы обречены. Конан ворвется в ворота через час. Если он схватит меня, я погибну. Но сперва я собираюсь сделать так, чтобы моя проклятая сестра наверняка никогда не взошла снова на трон. Следуй за мной! Будь, что будет! Мы устроим пир Тхагу!

Дворец и тюрьма были связаны длинной галереей. Быстрым шагом фальшивая королева и жрец прошли через тяжелую дверь, ведущую в тускло освещенный двор тюрьмы.

Они подошли к каменной лестнице. Соломея вдруг остановилась и отпрянула, бормоча проклятия.

Снизу донеслись приглушенные голоса. Колдунья отскочила в черную тень арки, потянув жреца за собой.

Тусклый свет факела вывел Тамарис, королеву Хаурана, из забытья. Она зажмурилась, ожидая увидеть злое лицо Соломеи. Но колдуньи не было. Над нею склонилось несколько человек. Эти худощавые орлиные лица могли принадлежать только хауранцам. Она не верила своим глазам. Одна из фигур упала перед ней на колени с протянутыми руками.

— О, Тамарис! Благодарю Иштар, что мы нашли тебя. Ты не помнишь меня, Валериуса? За мужество в битве с Корвеном ты наградила меня поцелуем!

— Валериус! — пробормотала она.

Слезы наполнили ее глаза.

— О, неужели я сплю! Это волшебство Соломеи, чтобы помучить меня!

— Нет! — прозвенел взволнованный крик. — Это твои подданные пришли спасти тебя. Но мы должны спешить. Константинус сражается на равнине против Конана, который привел зуагиров, но триста шемитов все еще в городе. Мы убили тюремщика и взяли его ключи. Необходимо идти! Вставай!

Ноги королевы подгибались от слабости. Валериус поднял ее, как ребенка. Они покинули темницу, поднялись по скользкой каменной лестнице и вышли во двор.

Когда люди поравнялись с темной аркой, взрыв голубого пламени, осветив на мгновение зловещее лицо Соломен, обрушился на них. Валериус с королевой на руках попытался бежать, но страшный удар остановил его, затем королева была резко вырвана из рук, и второй удар по шлему свалил его с ног.

Но он упрямо пытался встать на ноги, тряся головой в тщетных усилиях избавиться от голубого пламени, которое, казалось, все еще пылало вокруг дьявольским светом. Когда его взор прояснился, он увидел, что находится на дворцовой площади, рядом лежали его четверо мертвых товарищей. Ослепленные огнем, они погибли. Королева исчезла.

С горьким проклятием Валериус схватился за саблю и сбросил разрубленный шлем. Кровь бежала по его щеке из раны на голове. Он услышал звавший его голос:

— Валериус!

Шатаясь, он рванулся на голос и, завернув за угол, столкнулся с бросившейся к нему девушкой.

— Инга! Ты сошла с ума!

— Я должна была прийти! — всхлипывая, сказала она. — Я последовала за тобой и спряталась под аркой снаружи во дворце. Мгновение назад я видела ее выскочившей со двора, с негодяем, который нес на руках женщину. Я поняла, что это была Тамарис и что ты потерпел неудачу. О, ты ранен!

— Царапина!

Он отвел ее цепляющиеся руки.

— Быстрее, Инга, скажи мне, куда они пошли?

— Они побежали через площадь к храму.

Он побледнел.

— О, Иштар! Демон!.. Она решила отдать Тамарис дьяволу, которому она поклоняется! Быстрее, Инга! Беги к южной стене, где люди наблюдают за битвой! Скажи им, что их настоящая королева найдена, что самозванка тащит ее в храм! Иди!

Всхлипывая, девушка побежала прочь, ее маленькие сандалии застучали по мостовой, а Валериус рванулся через площадь к храму, возвышавшемуся на противоположной стороне.

Он бросился вверх по широкой лестнице, пробежал через портик с колоннами.

Очевидно, пленница доставила своим врагам какие-то хлопоты. Тамарис, чувствуя недоброе, боролась со всей силой, на какую еще была способна. Группа была на полпути к мрачному алтарю, за которым виднелась большая металлическая дверь, украшенная отвратительными рисунками. Через эту дверь прошли многие, но возвращалась назад только одна Соломея. Тамарис, тяжело дыша, извивалась в руках обезьяноподобного жреца, как белая обнаженная нимфа в руках сатира.

Задохнувшись от ярости, Валериус кинулся через огромный зал с мечом в руке. Жрец оглянулся от резкого крика Соломеи, затем отпустил Тамарис и вытащил тяжелый нож, уже запачканный кровью людей.

Но одно дело зарезать ослепленного дьявольским пламенем, выпущенным Соломеей, и совсем другое — сражаться с молодым гиборианцем, жаждущим мести.

Нож взметнулся вверх в руке жреца, но прежде чем он опустился, меч Валериуса вонзился в тело врага. Обезумевший Валериус нанес несколько уколов. Он рубил снова и снова, пока изувеченная фигура не упала.

Валериус огляделся, ища Соломею.

Она, вероятно, уже израсходовала весь огненный порошок, так как склонилась над Тамарис, зажав черные локоны сестры в одной руке, а другой сжимая кинжал. В следующее мгновение меч Валериуса пронзил ее грудь с такой силой, что острие выскочило между лопаток. С ужасным криком Соломея осела на пол, корчась в конвульсиях и хватаясь за лезвие. Ее глаза стали нечеловеческими, она цеплялась за жизнь, которая уходила через рану на малиновом полумесяце. Она царапала и кусала голые камни в агонии. Валериус наклонился, поднял бесчувственную королеву и направился к двери храма.

Он выбежал из портика и остановился на вершине лестницы. Площадь кишела людьми, которые пришли на зов Инги. Их терпение иссякло, толпа кипела, вопя и крича, откуда-то доносились звуки разбиваемого камня и дерева.

Отряд мрачных шемитов протискивался через толпу. Оставив северные ворота, воины торопились к южным на помощь товарищам. Взоры всех людей, заполнивших площадь, обратились к юноше на ступенях храма, который держал на руках тело женщины.

— Вот наша настоящая королева! — закричал Валериус.

Поднялся невообразимый шум. Валериус тщетно пытался что-то объяснить людям. Шемиты направились к нему, пробиваясь копьями через толпу.

Неожиданно из полумрака храма позади Валериуса появилась Соломея с красными пятнами на платье. Воцарилось молчание — все увидели, что женщина на руках Валериуса поразительно похожа на ту, которая облокотилась на колонну храмового портика.

— Тхаг! — позвала слабеющим голосом Соломея.

Как бы в ответ на ее голос из храма гулко прозвучало чудовищное кваканье.

— Это — королева! — проревел капитан Шемитов и поднял свой лук.

— Стреляйте в мужчину!

Толпа возбужденно загудела. Люди узнали в женщине, лежавшей на руках Валериуса, Тамарис и наконец-то поняли, что произошло. С яростными воплями они кинулись на шемитов, разрывая их зубами, когтями и голыми руками.

Соломея покачнулась и замертво рухнула на ступеньки.

Безжалостно рубя саблями людей и стреляя из луков, шемиты прорывались через обезумевшую толпу к Валериусу. Тот с Тамарис на руках бросился в храм, спасаясь от шемитов. Однако на пороге он остановился, испустив крик ужаса и отчаяния. Из храмового зала на него надвигалось огромное существо с клыками.

Валериус бросился прочь от двери, не выпуская из рук Тамарис, которая была в обмороке. Он увидел, как четверо или пятеро шемитов, пробившись сквозь толпу, взбегали по ступенькам к нему. Собрав последние силы, Валериус прыгнул за колонну. Шемиты взбежали на верхнюю площадку лестницы, когда в дверном проеме храма появилось чудовище. Обезумевшие наемники развернулись и бросились по лестнице вниз.

Люди в толпе, увидев чудовище, стали пятиться. Образовалась невообразимая давка. Чудовище остановилось на площадке, как будто ища глазами Валериуса. Тот не выдержал напряжения ситуации и ринулся со своей дорогой ношей вниз по лестнице.

Монстр, увидев его, устремился следом.

В этот момент через площадь, топча людей, пронесся конный отряд потрепанных и окровавленных шемитов. Они уходили от преследования. Во главе погони на площадь влетел огромный всадник в черной кольчуге.

— Конан! — закричал что было сил Валериус.

Киммериец, повернувшись на крик, мгновенно оценил ситуацию. Громовым басом он отдал команду своим воинам, и туча стрел устремилась к чудовищу. Десятка два из них воткнулись в монстра. Чудовище остановилось, покачнулось и взревело. Второе жалящее облако стало для него смертельным.

Вызванный злой волей ведьмы из тьмы веков монстр рухнул и покатился вниз по ступеням.

Конан наблюдал эту сцену, натянув поводья. Возле портика он спрыгнул с лошади. Валериус положил королеву на ступени, сев рядом с ней в полном изнеможении. Люди столпились вокруг. Киммериец отогнал их назад и приподнял темную голову девушки.

— Клянусь Кромом, это настоящая Тамарис.

Сорвав плащ с плеч стоявшего рядом солдата, киммериец укутал в него королеву. Ее длинные черные ресницы затрепетали, глаза открылись и недоверчиво уставились в покрытое шрамами лицо Конана.

— Конан!

Ее нежные пальцы ухватились за его плечо.

— Я сплю? Она сказала мне, что ты мертв.

— Вряд ли! — усмехнулся киммериец. — Ты не спишь. Ты снова королева Хаурана. Я разбил Константинуса около реки. Большинство его псов никогда не доберутся до стен города, так как я отдал приказ не брать пленных. Исключение сделано для Константинуса. Я оставил всех моих воинов снаружи, кроме пятидесяти. Я не доверяю им здесь, в городе, а этих хауранских парней достаточно, чтобы охранять ворота.

— Это был кошмар! — прошептала она. — О, мои бедные люди! Ты должен помочь мне отплатить им за то, что они так страдали, Конан. Ты отныне мой советник!

Конан засмеялся и покачал головой.

Поднявшись, он поставил королеву на ноги и поманил хауранских воинов, которые не участвовали в преследовании убегавших шемитов.

Они спрыгнули с лошадей, стараясь услужить своей вновь обретенной королеве.

— Нет, королева, с этим покончено. Теперь вождь зуагиров должен вести их грабить туранцев, как я им обещал. Этот парень, Валериус, будет тебе лучшим советником, чем я. Я не создан для жизни среди мраморных стен. Теперь я покину вас и завершу то, что начал. Шемиты все еще в Хауране.

Когда Валериус повел Тамарис через площадь к дворцу через расступившуюся радостную толпу, он почувствовал нежное прикосновение. Это была Инга. Валериус прижал ее к себе и расцеловал с чувством человека, получившего наконец заслуженный отдых.

Люди ждут отдыха и мира. Но те, кто рожден с духом бури в крови, не ведают покоя.

Солнце поднималось. Всадники в белых накидках на древней караванной дороге вытянулись колеблющейся ниткой до горизонта.

Киммериец Конан сидел на коне около деревянного креста, на котором, пригвожденный штырями, висел человек.

— Семь месяцев назад, Константинус, — сказал Конан, — я висел там, а ты сидел здесь.

Константинус не отвечал. Он облизывал серые губы, и его мускулы натянулись, как канаты, вдоль худощавого тела. Зрачки расширились от боли и страха.

— У тебя лучше получается причинять мучения, чем переносить их, — спокойно сказал Конан. — Я висел там, на кресте, как висишь ты, и я выжил благодаря обстоятельствам и живучести, свойственной варварам. Но вы, цивилизованные люди, изнежены жизнью. Итак, Константинус, я оставляю тебя в компании с птицами пустыни!

Он жестом показал на коршунов, чьи крылья мелькали над головой. С губ Константинуса сорвался нечеловеческий крик отчаяния и ужаса.

Конан натянул поводья и направил лошадь к караванной дороге.

Голодные коршуны кружили над крестом, опускаясь все ниже и ниже…

Скалы круто вздымались над колыхающимся изумрудным морем джунглей.

Россыпи камней у подножия склона поблескивали под лучами восходящего солнца, скалы, в которых кое-где сверкали вкрапления кварца, казались неприступными. Но человек, продолжавший утомительный путь наверх, был уже на половине пути к вершине.

Он родился в горах, поэтому уверенно взбирался по страшным скалам, проявляя поразительную силу и ловкость. Его единственной одеждой была пара коротких бридж, к поясу которых крепились меч и кинжал. Его сандалии были перекинуты через плечо.

Кожа человека была бронзовой от загара, грива черных прямых волос удерживалась серебряным обручем. Хороший глазомер, крепкая мускулатура, цепкие длинные пальцы отлично служили ему. В ста пятидесяти футах под ним волновались джунгли. В сотне футов над ним на фоне утреннего неба выделялся край скалы.

Он поднимался, извиваясь, как червяк. Осторожно нащупывал руками и ногами углубления и выступы в скале, иногда подтягивался на самых кончиках пальцев.

Временами человек останавливался. Отдыхая, он выискивал в зеленом пространстве джунглей какие-либо признаки присутствия людей.

Вершина скалы была уже недалеко. Чуть ниже виднелась ниша. Это была маленькая пещера. Локти человека легли на ее край. Скорчившаяся коричневая мумия со сложенными на ссохшейся груди руками и опущенной сморщенной головкой сидела в нише. Конечности ее были перевязаны сыромятными ремнями, которые превратились в сгнившие обрывки. Время превратило одежду мумии в пыль. Между скрещенными руками и склоненной головой был сверток пергамента, от времени приобретший цвет старой слоновой кости.

Поднимавшийся вытянул руку и выдернул сверток. Не рассматривая, он сунул его за пояс, подтянулся на руках и встал в отверстии ниши. Прыгнув вверх, он схватился за край скалы и, подтянувшись, оказался на вершине скального массива.

Человек отдышался и осмотрелся. Перед ним лежала огромная чаша, три или четыре мили в диаметре. Стенки ее были покрыты густой растительностью. Скалы окаймляли лес со всех сторон.

Человек вздохнул с облегчением.

В центральной части чаши виднелись мраморные купола и крыши дворцов. Миф оказался реальностью. Внизу лежала легендарная покинутая столица королевства Кешан — город Алкменон.

Кешан был варварским королевством, лежавшим в восточных землях Кума, где широкие луга сливались с лесами, которые наступали с юга. Большинство населения были негры. Правители — принцы и жрецы — имели смуглую кожу и претендовали на происхождение от белой расы, которая в легендарное время управляла королевством со столицей Алкменон.

Противореча друг другу, легенды искали объяснения ухода жителей из города. Рассказы о сокровищах Алкменона, которые люди называли Зубами Гуахаура, были очень туманны. Считалось, однако, что ценность сокровищ превосходит богатство туранских королей. Этих легенд оказалось достаточно, чтобы привлечь в Кешан киммерийца Конана.

Он проделал долгий путь через степи, джунгли, горы и нашел королевство, хотя для многих северных и западных народов оно представлялось всего-навсего мифом.

Прибыв в Кешан, Конан не сумел узнать точное местонахождение сокровищ, кешанцы не любили любопытных чужеземцев.

Но Конан не пал духом. С холодной уверенностью он предложил величавым вельможам королевского двора ценные подарки. Киммериец заявил, что он профессиональный воин и пришел в Кешан в поисках работы. Если ему хорошо заплатят, он обучит королевских солдат приемам ближнего боя и поведет их против Пунта, заклятого врага Кешана. Конан знал, что недавние территориальные приобретения Пунта вызывают сильную обеспокоенность короля Кешана.

Это предложение было не таким уж дерзким. Подвиги Конана на южных берегах, где он был главарем черных корсаров, сделали его имя известным и в Кешане. Им восхищались и его боялись во всех негритянских королевствах.

Он не отверг испытания, придуманные осторожными повелителями. Стычки на границах не прекращались, позволив киммерийцу прекрасно продемонстрировать всем настоящее искусство рукопашного боя.

Его безрассудная свирепость покорила повелителей Кешана, и казалось, что его планы будут счастливо осуществлены.

Конан хотел подольше пробыть в Кешане, чтобы раскрыть тайну местонахождения Зубов Гуахаура. Но произошло неожиданное: во главе посольства из Зимбабве в Кешан прибыл Тхутмекри.

Киммериец знал этого человека уже давно. Тхутмекри был авантюристом и мошенником. Он отрекомендовался как доверенное лицо правителя Зимбабве. Король этой страны предлагает силами чернокожих коженосцев Кешана, шемитских стрелков и наемников Зимбабве захватить королевство Пунт, из которого были выдворены зимбабвийские торговцы.

В качестве платы за уничтожение Пунта король Зимбабве требовал монополию на торговлю с Кешаном и его данниками. Как залог верности в этом союзе Тхутмекри просил Зубы Гуахаура. Он поспешил заверить короля Кешана, что эти сокровища будут находиться во дворце Зимбабве позади приземистых золотых идолов Дагона и Деркето в священной гробнице королевства, чтобы закрепить соглашение между Кешаном и Зимбабве. Это заявление вызвало усмешку у Конана.

Союз с могущественной державой, очевидно, был более престижным и перспективным для короля Кешана, нежели предложение Конана. Поэтому киммериец не стал бороться с Тхутмекри и его шемитским партнером Загжебой за влияние на короля Кешана. Он понимал, что успех миссии Тхутмекри будет равнозначен полному крушению его замыслов.

Поэтому Конан решил обнаружить сокровище прежде, чем король Кешана заключит договор с Зимбабве и сам займется поисками Зубов Гуахаура.

К тому времени Конан был уже уверен, что сокровища спрятаны не в теперешней королевской столице.

Пока король Кешана, соблюдая дипломатический этикет, общался с нетерпеливыми гостями, верховный жрец Горулга объявил, что необходимо получить одобрение оракула Алкменона на союз с Зимбабве и на передачу сокровищ в эту страну. Решение жреца было благосклонно встречено королем, так как уже сто лет жрецы не бывали в древней столице.

Оракулом была принцесса Илайя, последняя хозяйка Алкменона. В прежнее время жрецы посещали священный город, и она учила их колдовству. Население древней столицы составляли слуги Илайи. Никто из Кешана, кроме жрецов, не смел появляться в Алкменоне.

Илайя умерла в расцвете лет, и ее тело непостижимым образом не подвергалось тлению.

Последний потомок — жрец, пришедший в Алкменон в одиночку уже после смерти Илайи, собирался выкрасть Зубы Гуахаура. Но он погиб во дворце при загадочных обстоятельствах. Спустя какое-то время слуги Илайи покинули город. Они рассказывали ужасные истории о дворце древней столицы.

Именно эти рассказы целую сотню лет отпугивали жрецов от посещений оракула.

Намерение главного жреца возродить старинный обычай паломничества в священный город стало известно всем кешанцам. Конан выведал, когда Горулга вместе с группой своих приверженцев отбывал в Алкменон, и отправился туда на несколько часов раньше.

Проехав верхом ночь, день и ночь, он на рассвете подъехал к скалам Алкменона, которые возвышались на юге королевства среди джунглей.

Ни один человек не взобрался бы на эти скалы, и никто, кроме священников, не знал секретного прохода к городу. Конан не стал терять времени на его поиски.

Отвесные скалы, которые были бы непреодолимым препятствием для чернокожих всадников, жителей болот и равнин, не смутили киммерийца.

Сейчас на вершине скалы он смотрел вниз на город и гадал — мор, война или суеверие заставили людей уйти из этой твердыни, чтобы быть поглощенными чернокожими племенами.

Дворец был их крепостью, он стоял с той поры, как здесь жила королевская семья и двор. Колыхавшаяся масса зеленых джунглей скрывала руины древней королевской столицы.

Конан быстро спустился через джунгли к королевскому дворцу.

Сжимая одной рукой меч, он внимательно осмотрелся. Не было причин думать, что люди лгали, когда говорили, что Алкменон покинут и населен только призраками былых времен. Но осторожность была характерной чертой Конана. Тишина была абсолютной, не было слышно даже шелеста листьев на ветках.

Тем не менее он долго оглядывался, выискивая хоть какие-то признаки опасности. Конан проходил мимо бездействующих мраморных фонтанов, роскошных фасадов с орнаментами, решеток из резного камня. Он бесшумно шел по широким тротуарам, которые, как и спланированные газоны, заросли молодым лесом и одичавшим виноградом.

Конан увидел перед собой широкий портик дворца. Пока он поднимался по широким ступеням, он заметил, что здание хорошо сохранилось.

Тонкие стены и массивные колонны казались слишком могучими, чтобы осыпаться под ударами времени. Тишина висела над заброшенным городом.

Конан прошел в широкий, высокий зал с колоннами, между которыми были своды с зиявшими дырками от сгнивших дверей. Он пересек его в темноте и прошел через двухстворчатые двери, которые были частично открыты, хотя они могли стоять так века. Он оказался в огромном куполообразном помещении, которое должно было служить как приемная королей Алкменона.

Зал имел восьмиугольную форму, стены его постепенно переходили в купол, через который в зал вливалось много света. Сияющий купол Алкменона не был небылицей. В дальнем углу у стены было возвышение с широкими лазурными ступенями. На этом возвышении стояло кресло массивных размеров с украшенными орнаментом подлокотниками и высокой спинкой, которая, без сомнения, поддерживала балдахин из золотой ткани. Глаза Конана сияли. Это был золотой трон Алкменона, упоминавшийся в древней легенде.

Он на глаз прикинул его вес. Это само по себе было удачей, если, конечно, удастся его унести. Это богатство разожгло его воображение и пробудило в нем азарт. Он уже представлял, как руки его погружаются в рубины, опалы и сапфиры, о которых он слышал на базарах Кешана.

За троном располагалась золотая дверь, за ней размещались два помещения, разделенных между собой стеной. В меньшее из них, альков, свет едва проникал из тронного зала. Большее, благодаря ажурным перекрытиям потолка, освещалось чуть лучше. В полумраке в глубине этого помещения Конан разглядел постамент из слоновой кости, на котором лежало безжизненно-алебастровое женское тело. Это была Илайя.

Как утверждали жрецы Кешана, колдовство древних сохранило тело принцессы нетленным. Каждый предмет одежды был нетронут. Конан нахмурился. Странное беспокойство охватило его. Чары, которые предохраняли тело, не должны были бы действовать на одежду, и все же они действовали. Нагрудная накидка, украшенная драгоценностями, золоченые сандалии, короткая шелковая юбка, поддерживаемая драгоценным поясом, не были разрушены.

Илайя была прекрасной даже после смерти. В ней было что-то демоническое.

Конан стоял, скептически смотря на нее, а затем стукнул мечом по постаменту. Ему пришло в голову, что именно под ним хранятся сокровища, но отзвук был глухим. Конан повернулся и с некоторой нерешительностью обошел помещение. Куда же ему надо пойти теперь, когда в его распоряжении огромное количество времени?

Конан начал склоняться к мысли, что разумней всего дождаться жрецов и, скрытно наблюдая за ними, выйти на сокровища.

Хорошо зная Тхутмекри, Конан был уверен, что мошенник подкупил верховного жреца и что все паломничество — уловка. Тхутмекри необходимо было вынудить короля к союзу с Зимбабве, а потом с помощью Горулги найти сокровище. Киммериец был убежден, что, заполучив Зубы Гуахаура, Тхутмекри бесследно исчезнет на пути в Зимбабве.

Было в этом замысле Тхутмекри всего одно звено, непонятное Конану. Что могло стать взяткой для Горулги, у которого под рукой было величайшее сокровище мира.

Конан знал, что Горулга поступит по разработанному совместно с Тхутмекри плану, вне зависимости от прорицаний оракула.

Опасаясь, что Илайя может выдать жрецам его присутствие во дворце, киммериец предпринял последнюю попытку разыскать сокровище самостоятельно.

Он прошел в тронный зал и обхватил трон. Он был тяжел, но Конан смог приподнять его. Пол под троном был цельным. Конан решил тщательно осмотреть альков. Он начал старательно простукивать стены и вскоре обнаружил пустоты. Присмотревшись более внимательно к этому участку стены, он увидел между мраморными панелями щель, гораздо большую, чем в других местах.

Он вставил в щель острие кинжала и надавил. Панель отошла в сторону, обнаружив пустую нишу в стене. Конан разочарованно выругался. На всякий случай он по пояс пролез в нишу и стал ощупывать ее стенки. Примерно на уровне головы в стене, разделявшей альков и помещение оракула, он обнаружил систему отверстий.

Конан ухмыльнулся, так как эта находка объясняла тайну оракула. Горулга должен был посадить сюда одного из своих людей, чтобы тот говорил через отверстия, а доверчивые зрители считали бы, что это настоящий голос Илайи.

Конан вспомнил о взятом у мумии пергаменте. Он осторожно развернул сверток, который едва не развалился, треснув во многих местах.

Киммериец задумался над тусклыми знаками, которыми был покрыт пергамент.

В своих приключениях и скитаниях по миру Конан получил массу поверхностных сведений в части разговорной речи и чтения на многих языках. Ученые удивились бы лингвистическим способностям киммерийца.

Знание языков спасло ему жизнь во многих переделках.

Знаки на пергаменте, хотя и были знакомы Конану, не поддавались расшифровке. Это были символы вышедшего из употребления языка. Киммериец нашел повторяющуюся фразу, которую он понял. Это было имя: Иакин. Он сделал вывод, что так звали писавшего, который пришел в Алкменон издалека.

Конан понял, что слуги захоронили Иакина в нише на скале, выполняя его последнюю волю.

Иакин не упоминался ни в одной из известных Конану легенд об Алкменоне. Это приводило к мысли, что он пришел в столицу после того, как жители ушли из нее. Киммериец также был убежден, что мумии более ста лет. Следовательно, Иакин появился еще до того, как жрецы приходили в Алкменон в последний раз, чтобы поклониться мертвой Илайе.

Почему человек жил в покинутом городе и куда ушли его слуги после смерти хозяйки? Конан пожал плечами, затем бережно свернул пергамент и засунул его за пазуху.

В этот момент тишину разорвал резкий звон большого гонга. Звук еще не стих, а Конан с мечом в руке уже пристально вглядывался в коридор, откуда он лился. Заговоривший гонг был очевидным доказательством присутствия человека во дворце.

Конан всегда действовал напрямик. Вместо того чтобы спрятаться или уйти в противоположном направлении, как сделал бы обычный человек, он побежал по коридору в направлении звука. Его сандалии не производили шума, глаза сузились, губы сжались. Первобытная решимость проснулась в нем при возникновении опасности.

Вскоре коридор вывел его в маленький открытый дворик, ограниченный несколькими арками. В одной из них висел позолоченный гонг, а рядом лежал латунный молоток, нигде не было никаких следов человека.

Конан притаился в одной из арок, но его терпение быстро истощилось, и он подошел к гонгу.

Ноздри киммерийца расширились, как у дикого зверя, он уловил очень слабый, но знакомый запах.

Мраморные плиты, на которых он стоял, внезапно ушли у него из-под ног, и через секунду Конан оказался в бурном потоке, который уносил его в темноту.

Киммериец зажал меч зубами и, энергично работая руками, боролся с течением. Внезапно луч света прорезал темноту впереди. Киммериец увидел пенившуюся черную поверхность воды, крутые каменные стены с узкими карнизами и изгибавшийся наверху свод. В одном месте крыша была разрушена, возможно, просто провалилась, и свет проходил через пролом, за светлым участком должна была снова последовать кромешная тьма. Конан успел заметить лестницу, спускавшуюся с карниза к поверхности воды, и судорожно рванулся к ней, сражаясь с потоком, который выносил его на середину. Неистово борясь за каждый фут, киммериец схватился за нижнюю ступеньку и вполз на лестницу. Отдышавшись, он поднялся на ноги, вложил меч в ножны. Ему пришлось все время отплевывать кровь, так как лезвие меча поранило губы.

Киммериец нагнулся, чтобы не задеть потолок головой, и стал ощупывать край пролома в крыше. Убедившись, что камень выдержит его вес, он пролез через дыру и оказался в большой, сильно разрушенной комнате. Большая часть крыши рухнула, так же, как и часть пола, под которым текла подземная река.

Тишина, окутавшая древнюю столицу, казалась зловещей. Конан обдумывал и оценивал все накопившиеся факты и впечатления. Гонг не мог зазвенеть сам. По-видимому, шум был приманкой. Да и плиты вряд ли обвалились случайно. По крайней мере стало ясно, что во дворце был еще кто-то.

Возможно ли, что Иакин нашел сокровища за время своего пребывания в Алкменоне? Могли ли слуги забрать их с собой, когда покидали город?

Выбрав коридор, который, как он думал, вел в ту часть дворца, где он уже был, он торопливо пошел по нему, думая о той речке, которая бурлила у него под ногами. Его мысли сосредоточились на комнате оракула и ее загадочной хозяйке.

Где-то поблизости от той комнаты должен был храниться ключ к сокровищам, если они еще существуют.

Комнаты и залы, которые он проходил, превратились в руины. Конан на секунду задумался, зачем были нужны ступени к подземной речке, но сразу же выкинул из головы этот вопрос. Его не интересовали загадки далекой старины.

Киммериец довольно быстро добрался до тронного зала. Он решил, спрятавшись в нем, дождаться прихода кешанских жрецов, а потом, после того как они проведут фарс совета с оракулом, следовать за ними до места, где спрятаны сокровища. Возможно, они возьмут с собой часть сокровищ. Он удовольствуется оставшимися. Влекомый болезненным очарованием, он снова вошел в комнату оракула и опять стал смотреть на безжизненную фигуру принцессы, которой поклонялись как божеству. Какой секрет скрывался в этой чудесно вылитой форме?

Тело, которое он уже видел, все еще лежало, безжизненное и молчаливое, в нагруднике из золота, но появились небольшие отличия: юбка как-то иначе закрывала ноги, волосы казались значительно длиннее, а лицо утратило алебастровую бледность.

Конан выхватил меч.

— Кром! Она жива!

При этих словах длинные черные ресницы поднялись, глаза открылись и посмотрели на него, таинственные, темные, блестящие, магические. Он настороженно замер и онемел.

Она грациозно села, не отводя от него глаз.

Он облизнул сухие губы и обрел дар речи.

— Ты… Илайя? — проговорил он, запинаясь.

— Я — Илайя!

Голос был глубоким и музыкальным.

— Не бойся. Я не причиню тебе вреда, если ты выполнишь мое желание.

Сомнение загорелось в глазах Конана.

— Как может умершая женщина ожить после стольких веков? — спросил он.

Она подняла руки в таинственном жесте.

— Я — божество, много лет назад на меня обрушилось проклятие высших богов, находящихся по ту сторону границы света. Во мне умер смертный человек, но божество во мне никогда не умрет. Я пробуждаюсь каждую ночь и вместе с тенями прошлого устраиваю приемы, как в былые времена. Человек, беги прочь. Я приказываю тебе — беги!

Голос прорицательницы стал повелительным, и ее тонкая рука поднялась и указала на выход.

Конан, сузив глаза, медленно вложил меч в ножны и шагнул к ней. Без всякого предупреждения он схватил ее в медвежьи объятия.

Она издала не очень похожий на божественный крик, затем раздался звук рвущегося шелка, киммериец одним резким движением содрал с нее юбку.

— Божество? Да?!

Его слова были полны яростного презрения. Он игнорировал бешеные попытки своей пленницы освободиться.

— То-то я думал, почему это принцесса Алкменона говорит с коринтианским акцентом? Как только я подошел поближе, то сразу узнал, откуда ты. Ты — Муриела, танцовщица Зархебы Коринтианского. Эта серповидная родинка на бедре! Я видел ее, когда Зархеба хлестал тебя в Акбитане. Божество! Ха!

Он презрительно, звучно шлепнул ладонью по предательской родинке, и девушка жалко взвизгнула.

От былой властности не осталось и следа. Девушка превратилась в обычную танцовщицу, такую, каких много на любом шемитском базаре. Она презрительно фыркнула и тут же пристыженно заплакала. Ее разоблачитель смотрел на нее с явным торжеством.

— Божество! Ха! Ты одна из женщин, которых Зархеба взял с собой в Кешан. Ты думала, что сможешь одурачить меня, глупышка? Год назад я видел тебя, а я не забываю линии женских фигур. Я думаю, что я…

Извиваясь, как червяк, в его хватке, она со страхом обвила свои тонкие руки вокруг его массивной шеи. Слезы капали по ее щекам, и она зарыдала.

— О, не делай мне вреда! Не надо! Да, я сделала это! Зархеба заставил меня действовать, как оракула.

— Почему, маленькая потаскушка? — загрохотал Конан. — Ты не боишься богов? Кром! Здесь нет ничего настоящего!

О, пожалуйста! — умоляла она, непритворно рыдая. — Я не могла отговорить Зархебу. Я проклята этими языческими богами!

— Как ты думаешь, что сделают жрецы, когда обнаружат самозванку? — спросил он.

Она упала на колени, без остановки моля Конана о милосердии и защите.

Где Зархеба? - спросил он. — Прекрати ныть. Отвечай!

Его нет во дворце, прохныкала она. — Он следит за священниками.

— Сколько людей с ним?

— Ни одного. Мы пришли вдвоем.

— Ха!

Конан отпрянул, свирепо озираясь вокруг обезглавленного тела.

Конан стоял, едва дыша, напряженно вслушиваясь в тишину. Деревья и ветки с большими мертвенно бледными цветками стояли темные, тихие и зловещие, как будто выгравированные в сгущающихся сумерках.

Конан, с трудом подавив в себе чувство страха, попытался найти объяснение этой смерти. Было ли это работой жрецов Кешана? Если да, то где они?

Опять он стал думать об Иакиме и его таинственных слугах. Иаким умер, высушенный смертью, и был помещен в свой выдолбленный склеп, чтобы все время встречать восходящее солнце. Но слуги Иакима? НЕ БЫЛО ДОКАЗАТЕЛЬСТВА, ЧТО ОНИ УШЛИ ИЗ ДРЕВНЕГО ГОРОДА.

Конан подумал о девушке. Муриела осталась одна, беззащитная в этом затемненном дворце. Конан повернулся и побежал так, как несется кантер, которая способна на полном ходу отразить удар с любой стороны.

Дворец начал вырисовываться сквозь деревья, как вдруг Конан увидел колеблющееся зарево, отражавшееся красивыми языками на мраморе. До него донеслись голоса…

Это были жрецы Кешана.

Они не пошли по широкой заросшей аллее, как ожидал Зархеба. По-видимому, существовало несколько скрытых проходов в Алкменон.

Они шли гуськом по мраморным ступеням, высоко держа свои факелы.

Во главе шествия Конан увидел Горулгу. Остальные жрецы были высокие негры. Замыкал процессию Гварунга. Киммериец нахмурился, так как это был жрец, который, по словам Муриелы, открыл Зархебе тайну прохода в Алкменон. Конану важно было знать, как глубоко этот человек увяз в интригах стигийца.

Конан заторопился к портику, обходя открытое пространство и держась в тени.

Священники не оставили никого охранять вход. Они шли, не оглядываясь. Конан бесшумно двигался за ними. Жрецы прошли через тронный зал.

Верховный жрец слегка поклонился и вошел в помещение оракула. Остальные сделали то же самое. Конан незаметно проскользнул в альков и открыл потайную панель. Скользнув в нишу, он приготовился смотреть. Муриела прямо сидела на возвышении, руки ее были сложены, голова прижалась к стене в нескольких дюймах от его глаз.

Он не мог видеть ее лица, но ее поза говорила о том, что она смотрит прямо перед собой в какую-то точку пространства над и позади бритоголовых жрецов, которые стояли перед ней на коленях.

Он знал, что она охвачена страхом, но умело скрывает его. В рассеянном свете факелов она выглядела как совершенное божество.

— Маленькая девочка — актриса, — отметил Конан про себя.

Горулга начал какую-то песню на незнакомом Конану языке.

По-видимому, это был древний язык Алкменона, передававшийся от одного поколения жрецов другому.

Песня казалась бесконечной. Конан забеспокоился. Муриела может не выдержать такого длительного напряжения. Он вытащил меч и кинжал. Он не мог допустить, чтобы негры пытали и убили девушку.

Песнь наконец кончилась. Подняв руки и протянув их к распростертой на возвышении фигуре, Горулга закричал сильным, богатым голосом, который был необходимым атрибутом любого кешанского жреца:

— О, великое божество, обитательница величайшей тьмы, позволь твоему сердцу смягчиться и губам твоим открыться для ушей моих, ушей твоего раба, чья голова в пыли под твоими ногами! Скажи, великое божество святого города! Пролей сияние света своей мудрости на слуг твоих! Скажи нам о глашатае богов: каково их желание, касающееся стигийца Тхутмекри?

Какое-то подобие благоговейного стона вырвалось из уст Конана, слушавшего преклоненных жрецов.

В тишине, казалось, не нарушаемой даже дыханием, зазвучал голос Муриелы. Он был беспристрастным и повелительным, хотя коринтианский акцент не соответствовал торжественности ситуации.

— Желание богов будет, чтобы стигиец и шемитские собаки были выброшены из Кешана!

Она еще раз произнесла эти слова.

— Они воры и предатели, которые строят заговор, чтобы ограбить богов. Пусть Зубы Гуахаура будут под охраной генерала Конана. Пусть он ведет армии Кешана. Он любим богами.

Когда Муриела кончила, в ее голосе была дрожь.

Конан покрылся испариной. Он был уверен, что она была близка к истерике. Но негры не заметили ничего, они не были знакомы с коринтианским акцентом.

Глаза Горулги фанатично блестели в свете факелов.

— Илайя сказала! — срывающимся от волнения голосом выкрикнул он. — Это желание богов! Давным-давно, во время рождения мира, они вырвали наших предков из ужасных челюстей Гуахаура — короля тьмы. Зубы Гуахаура были скрыты богами, но теперь они будут переданы тому, кого любят боги.

— Идите! — сказало божество, сделав повелительный жест рукой в сторону двери.

Жрецы встали с колен, безропотно покинули помещение оракула и устремились, минуя тронный зал, к выходу из дворца. В специальном отверстии в полу остался горящий факел.

Обессиленная Муриела распростерлась на возвышении.

— Конан! — тихо позвала она.

Киммериец выскользнул из ниши и тихо последовал за жрецами через тронный зал, пытаясь понять, куда они направляются.

Конан уже далеко продвинулся по коридору, ведшему к выходу из дворца, как вдруг услышал сдавленный женский крик.

Конан в нерешительности остановился, вспомнив почему-то о звуке гонга, заманившем его в ловушку. Затем выхватил меч и бросился назад. Добежав до плотной двери, он осторожно заглянул в комнату оракула и увидел высокого негра, державшего за горло Муриелу. Это был Гварунга.

— Предательница! — шипел он. — Какую игру ты ведешь? Кто твой новый хозяин? Где он? Отвечай!

Конан рванулся к жрецу с поднятым мечом. Однако негр, почувствовав чьи-то шаги за спиной, резко повернулся как раз в тот момент, когда на его голову обрушился меч киммерийца.

Оглушенный жрец повалился на мраморный пол.

Конан подошел к нему, чтобы докончить дело. Он знал, что из-за внезапного движения негра удар пришелся плашмя. Но Муриела схватила его за руки.

— Я сделала, как ты велел! — истерично сказала она. — Забери меня отсюда, пожалуйста!

— Мы еще не уходим, — проговорил киммериец. — Я хочу проследовать за жрецами и увидеть, где они держат сокровища. Ты можешь пойти со мной. Где та драгоценность, которая была у тебя в волосах?

— Должно быть, я уронила ее на возвышении.

Она стала оправдываться.

— Я была так напугана! Когда жрецы ушли, это большое животное схватило меня.

— Ну ладно, поищи ее, пока я избавлюсь от тела, — приказал он. — Эта драгоценность — удача сама по себе.

Муриела, преодолевая желание остаться рядом с Конаном, направилась в комнату оракула. Киммериец решил спрятать тело негра. Он схватил Гварунгу за пояс и поволок его в альков. Втащив тело в слабо освещенную часть комнаты, Конан обнаружил меч. Он хорошо усвоил, что жалость недопустима, что враг безопасен только тогда, когда он мертв.

Едва он занес над телом жреца меч, раздался леденящий душу крик Муриелы.

Конан с проклятием бросился в комнату оракула. На ее пороге он остановился, пристально и непонимающе глядя вокруг.

Муриела лежала безмятежно на возвышении. Глаза ее были закрыты, как будто в дремоте.

— В чем дело? — спросил он кисло. — Не время для шуток.

Его голос упал. Взгляд его пробежал по бедру слоновой кости, закутанному в шелковую юбку. Эта юбка должна быть разорвана от пояса до каймы. Он знал это, потому что его собственные руки сделали это. Но юбка не была разорвана.

— Кром! — пробормотал он. — Это не Муриела! Это Илайя!

Он понял смысл неистового крика, который вырвался из уст Муриелы. Божество возвратилось.

Тело было одето и украшено так, как и в первый его приход в комнату оракула. Характерная заколка ясно виднелась среди волос.

— Муриела! — внезапно крикнул он. — Где дьяволы тебя носят?

Другого входа, кроме золотых дверей, он не видел, и никто не входил и не выходил через дверь. Это было неоспоримо: Илайя воцарилась на возвышении за время отсутствия Муриелы.

В его ушах все еще звенел крик Муриелы, но коринтианская девушка как будто растаяла в воздухе. Было только одно разумное объяснение исчезновения — где-то в комнате имелась потайная дверь.

Выхватив факел из отверстия в полу, Конан стал осматривать стены помещения и быстро обнаружил в стыке плит кусок шелка, часть юбки Муриелы.

Очевидно, что этот клочок ткани был зажат плитой поспешно закрываемой потайной двери.

Протиснув кончик кинжала в щель, Конан нажал на него рукой. Лезвие было из неломающейся акбитанской стали, и мраморная дверь открылась. Конан разглядел ступеньки, ведущие вниз. Он подпер дверь кинжалом и с факелом в руке пошел вниз по ступенькам. У основания лестницы Конан остановился, разглядывая росписи, покрывавшие стены коридора. Искусство было несомненно пелиштимское, он видел похожие фрески на стенах Асгалуна. Но изображенные на них сцены не имели ничего общего с чем-нибудь пелиштимским, за исключением фигуры худого белобрысого старика.

На фресках были изображены верхние помещения. Несколько сцен показывали комнату оракула, с фигурой Илайи, вытянутой на возвышении из слоновой кости. Рослый негр стоял перед ней, в нише алькова притаился древний пелиштимец. Три других фигуры, которые двигались через пустынный дворец, исполняли приказ пелиштимца и тащили различные предметы из подземной реки.

Несколько секунд Конан стоял без движения.

Непонятные до сих пор места пергамента теперь приобрели смысл. Тайны Иахима больше не существовало.

Конан кошачьей походкой пошел по коридору. В воздухе стоял запах, сходный с тем, который он ощутил у гонга. Где-то впереди он услышал шарканье ног. Киммериец ускорил шаг и вскоре наткнулся на закрытую дверь из литого металла. Он тщетно толкал ее, затем принялся острием меча искать невидимую трещину. Но дверь была так пригнана к косяку, как будто была единой. Он приложил все свои силы, его ноги упирались в пол, вены вздулись на висках. Все было бесполезно.

И вдруг его уши уловили скрежещущий звук, который возникает при соприкосновении ржавых металлических поверхностей. Конан почти инстинктивно отскочил от двери, и тут же каменная глыба с оглушительным грохотом обрушилась на то место, где он только что стоял.

Киммериец решил вернуться назад и поискать другой проход. В полной темноте, без факела, оказавшегося под глыбой, он добрался до лестницы. Вверху ее угадывалось светлое пятно дверного проема. Но когда он поставил ногу на первую ступень лестницы, свет над ним померк. Это с громким эхом захлопнулась подпертая его кинжалом дверь.

Нечто похожее на панику охватило киммерийца, оказавшегося в каменной ловушке.

Кто стремился раздавить его камнем? Почему дверь захлопнулась?

Но размышлять было некогда. Конан ощупью поднялся по ступеням. Он попытался плечом выбить дверь, но она не поддалась его усилиям. Тогда он начал методично ощупывать стену вокруг двери и довольно быстро обнаружил в углублении шляпку металлического болта. Он потащил его на себя, одновременно давя на дверь, и она открылась.

Он ворвался в комнату, как раненый ягуар, готовый вступить в бой с любым врагом.

Но в комнате никого не было. Пусто было и на возвышении оракула — Илайя исчезла. Конан вернулся к двери за кинжалом, но его не было.

Эти загадочные исчезновения породили догадку, которую можно было проверить. Он проскользнул в альков, где оставил бесчувственное тело Гварунги. Негр исчез так же таинственно, как и Илайя.

Приступ бессильной ярости охватил киммерийца. Он знал о том, как найти Муриелу, не больше, чем о том, как найти Зубы Гуахаура.

Оставалось только одно — следить за жрецами. Возможно, они знали какой-то ключ ко всему происходившему. Это была хрупкая надежда, но это было лучше, чем бессознательно метаться по дворцу.

Навык следопыта, приобретенный еще в юности, помог Конану быстро найти следы жрецов. Дорожка из преждевременно опавших лепестков экзотически пахнувшего кустарника и едва различимая в лунном свете примятость травы вывели киммерийца к исполинской скале. Она напоминала замок и была частью спального массива, окружавшего древний город.

Конан понимал, что оказался уже довольно далеко от того места, где исчезла Муриела, но он был убежден, что каждая часть города связывалась с дворцом через подземные переходы.

Притаившись в глубокой черной тени ветвей, он увидел на отвесной поверхности скалы, обращенной к луне, гигантскую голову дракона. Она была вырублена в скальной породе так, что черный проем открытой двери был похож на разинутую пасть. Было очевидно, что жрецы прошли во внутрь.

Отбросив осторожность, он проскользнул в открытую дверь. Он был уверен, что там — Зубы Гуахаура и, возможно, разгадка исчезновения Муриелы.

Лунный свет освещал широкий туннель, в котором он оказался. Где-то впереди он услышал пение и увидел слабое зарево.

Жрецы были не так далеко от него, как он думал. Туннель вывел к огромной пещере. Свет факелов падал на изваяние непристойно-отвратительного бога, похожего на жабу. Перед этим божеством Горулга и его десять спутников стояли на коленях и отбивали поклоны, монотонно напевая. Конан понял, почему их продвижение вперед было таким медленным — вход в тайный склеп сопровождался особо сложным ритуалом.

Конан долго томился в нервном напряжении, ожидая, когда поклоны и пение закончатся.

Наконец жрецы встали с колен и вошли в туннель сзади идола. Конан быстро направился за ними, не слишком опасаясь быть обнаруженным. Он скользил в тени подобно созданию ночи, а жрецы-негры были совершенно поглощены церемонией. Очевидно, они даже не заметили отсутствие Гварунги.

Пещера, в которую вошли жрецы, была еще больших размеров, чем предыдущая. В верхней ее части скальные выступы образовали нечто похожее на галереи. Выдолбленная в стене лестница вилась от галереи к галерее, потолок терялся в темноте. Внизу располагалось изваяние другого божества, столь же безобразного, как первое.

Конан из черной пасти туннеля следил за жрецами. Их пение внезапно прекратилось. Они застыли на коленях, и их лица поднялись кверху. Сверхъестественный голубой свет со страшным треском разгорелся на потолке пещеры.

Жрецы радостно закричали.

На освещенной галерее показалась купавшаяся в блеске белая фигура в одежде из белого шелка и золота.

— Илайя! — закричал Горулга.

Его темные черты лица стали пепельного цвета.

— Почему ты следуешь за нами? Это твое желание?

Сверхъестественный нечеловеческий голос прокатился вниз с потолка, повторенный арочным сводом, который многократно усилил его.

— Остановитесь, неверные! Остановитесь, вероломные дети Кешана! Смерть тем, кто отречется от божества!

Потрясенный Горулга в ужасе закричал:

— Я не понимаю!

Он запнулся.

— Мы правоверные. В комнате оракула ты сказала нам…

— Не обращай внимания на то, что услышал в комнате оракула! — проговорил этот страшный голос, усиленный так, будто сотни голосов гремели и бормотали одновременно. — Берегитесь фальшивых пророков и фальшивых богов! Демон в моем облике говорил с вами во дворце и сделал лживое пророчество. Слушайтесь и повинуйтесь! Только я истинное божество, и я дам вам шанс спастись от смерти. Возьмите Зубы Гуахаура и отдайте их Тхутмекри — стигийцу, чтобы положить их в святилище Дагона и Деркето. Только это может спасти Кешан от судьбы, уготованной ему демонами ночи. Возьмите Зубы Гуахаура и немедленно возвращайтесь в Кешан, отдайте сокровище Тхутмекри, схватите дьявола Конана и на площади сдерите с него кожу с живого. Ступайте!

Горулга и остальные жрецы в ужасе вскочили с колен и с факелами в руках бросились к двери, расположенной позади изваяния. Вскоре в туннеле затих стук удаляющихся сандалий.

Но Конан не последовал за ними. Ему не терпелось узнать, была ли это действительно Илайя, или маленькая девчонка Муриела, предавшая его после всего? Его руки вспотели. Если это была…

Киммериец поспешно взобрался наверх по лестнице. Голубой свет померк, но Конан все еще видел, что фигура цвета слоновой кости неподвижно стояла на галерее.

Преодолевая страх, он замахнулся мечом и прыгнул к мумии.

— Илайя! — прорычал он. — Если ты жива, то должна умереть.

Каким-то непонятным образом Конан уловил движение воздуха у себя за спиной. Он развернулся в прыжке и бросил корпус в сторону, уклонившись от смертельного удара в спину. Как только кинжал в черной руке просвистел мимо Конана, он нанес ответный удар с яростью потревоженного питона, и длинное прямое лезвие пронзило его противника насквозь.

— Так!

Конан освободил меч, в то время как жертва безжизненно осела на пол.

В ужасном сверхъестественном свете Конан увидел черное тело и лицо Гварунги.

Конан отвернулся от трупа к божеству.

Веревки вокруг ее ног и груди держали ее привязанной к каменному столбу.

Но уже на расстоянии в несколько ярдов этого не было видно.

Он, должно быть, пришел после того, как я спустился в туннель, пробормотал Конан. — Так это он вытащил кинжал…

Конан наклонился, вырвал свой кинжал из сжатых пальцев убитого и положил его себе за пояс.

Это он захлопнул дверь. Затем он взял Илайю, чтобы обдурить своих братьев-идиотов. Это он, знакомый с планом пещер по картам, завещанным жрецами, вошел в пещеру после других, неся мумию кружным путем через туннель, укрылся с ношей на балкончике, пока Горулга и другие служители были заняты своим бесконечным ритуалом. Это он кричал. Я не мог узнать его голос из-за необычного эха. И это бьющее голубое пламя, то-то оно показалось мне знакомым. Это фокус стигийских жрецов. Тхутмекри, должно быть, поделился некоторыми из них с Гварунгой.

В одной из пещер, выходивших на галерею, Конан увидел слабое свечение. Источник его находился где-то внизу в глубине пещеры. Киммериец сообразил, что она ведет туда же, куда устремились жрецы. По мере продвижения по коридору освещенность увеличилась, послышалось пение жрецов.

Внезапно Конан уловил звуки истерического рыдания. Потолок ниши, вырубленной в толще скалы, светился фосфоресцирующим светом.

У дальней стены на гранитном троне сидел непристойный Ктеор, бог Пелиштима, сделанный из желтой меди, с характерно увеличенными членами, которые отражали грубость его культа. В его лоне сидела хрупкая белая фигура.

— Будь я проклят! — пробормотал Конан.

Он посмотрел на девушку, чьи слабые плечи сотрясались от рыданий. Ее лицо было опущено на руки. От тонких ободов идола к ее рукам бежали тонкие золотые цепочки. Он положил на ее плечо руку. Она вскочила и громко взвизгнула, отпрянув, как затравленный зверек.

— Конан! — залепетала она, увидев киммерийца и пытаясь обнять его. — Отпусти меня!

Конан стал освобождать ее от золотых пут.

— Когда я возвратилась в комнату оракула, я увидела божество, лежавшее на возвышении. — Она захныкала. — Я крикнула тебя и побежала, но кто-то схватил меня сзади. Он заткнул мне рот и пронес через потайную дверь в стене, по ступенькам вниз в темный зал. Я не видела, кто это был, но он держал меня до тех пор, пока мы не оказались в туннеле, крыша которого светилась как в этой комнате. И тут я увидела их. Это не люди! Это серые волосатые дьяволы, которые произносят тарабарщину, которую человек не может понять. Я услышала, что кто-то пытается открыть дверь. Тогда один из них повернул металлический рычаг в стене, и что-то рухнуло с другой стороны двери. Затем они пронесли меня по извивавшимся туннелям и каменным лестницам в эту комнату, где они сковали меня на коленях этого отвратительного идола и затем ушли. О, Конан, кто они?

— Слуги Иакима, — проворчал он. — Я нашел манускрипт, который рассказал мне множество вещей, а затем я наткнулся на фрески, которые раскрыли мне остальное. Иаким был пелиштимцем, который забрел в долину со своими слугами. Он нашел тело принцессы Илайи и обнаружил, что жрецы время от времени наведываются, чтобы принести ей жертвы. Он сделал из нее оракула, он говорил из ниши, которую вырубил в стене позади возвышения из слоновой кости. Жрецы ничего не подозревали и никогда не видели ни его, ни его слуг, так как те прятались. Иаким жил и умер, но жрецы его так и не раскрыли. Кром знает, сколько он жил здесь, но это, должно быть, продолжалось века. Мудрецы из Пелиштима знают, как увеличить продолжительность жизни на сотни лет. Я видел некоторых из них сам.

Не совсем ясно, почему они жили здесь одни и зачем появился оракул. Возможно, чтобы город оставался покинутым. Я всегда подозревал, что подземная речка, текущая из озера, — путь, которым люди горного Пунта отправляли своих умерших в мир иной… Эта река течет под дворцом Алкменона. Слуги Иакима выдолбили ступени, спускавшиеся к воде, и вылавливали проплывающие мимо тела. Иаким записал все на пергаменте и расписал стены. Но все-таки он умер, и его слуги превратили его в мумию, следуя его завещанию, впихнули в нишу в скалах. Остальное легко предугадать. Здесь жили и живут его слуги, которые более долговечны, чем он. Когда уже после смерти Иакима пришел верховный жрец, слуги разорвали его на куски. С тех пор никто не приходил, чтобы говорить с оракулом. Очевидно, они обновили украшения и одежду божества, как делал Иаким. Они одели божество и поставили его обратно в комнате оракула после того, как Зархеба снял с нее украшения. Кстати, они отрубили Зархебе голову и повесили ее на дерево.

Муриела с облегчением вздохнула.

— Теперь он уже никогда не будет хлестать меня.

— Не на этой стороне ада, — согласился Конан. — Я пойду следом за жрецами и украду у них добычу после того, как они возьмут ее, а ты держись ближе ко мне. Я не могу все время смотреть за тобой.

— А слуги Иакима? — со страхом прошептала она.

— У нас есть шанс, — проворчал он. — Я не знаю, что у них на уме, но пока они не проявляли желания выйти и сражаться в открытом бою. Пошли.

Очень скоро они оказались на верхней галерее большой пещеры с фосфоресцирующим потолком. В сотне футов под ними находился пол, рассекаемый узким потоком. Вырываясь из темного канала в одной стене, поток образовывал водоворот на дне пещеры и уходил вниз у противоположной стены. Галерея, на которой стояли Конан и Муриела, соединялась мостом с балконами на другой стороне пещеры.

Десятью футами ниже другой мост протянулся через пещеру над рекой.

На полу в углу пещеры стоял каменный алтарь.

Жрецы воткнули факелы в отверстия в каменном полу, образовав полукруг из огня перед алтарем. Горулга поднял его верхнюю часть, как крышку сундука.

Просунув руки в углубление, Горулга вытащил маленький медный ящичек.

Опустив алтарь обратно на место, он поставил на него ящичек и открыл его.

Как будто яркое пламя живого огня вырвалось наружу.

Сердце Конана вздрогнуло, а его рука легла на эфес.

Наконец-то он нашел Зубы Гуахаура, сокровище, которое сделает его богатейшим человеком в мире!

Неожиданно из темного пространства позади алтаря стали появляться смутные фигуры. Это были выросшие из мрака волосатые и отвратительные подобия людей.

Их глаза излучали огонь. Горулга жутко закричал и упал, закрывая лицо руками.

Слуги Иакима ринулись на жрецов. Негры были так ошеломлены появлением волосатых дьяволов, что почти не оказывали сопротивления. Многие из них даже не успели подняться с колен. Конан видел, как раскалываются о стены пещеры черепа жрецов, как пылающий факел втыкается в глотку священника, как негров разрывали на части и разбрасывали окровавленные куски тела по дну пещеры.

Конан разглядел Горулгу, который лежал, неловко обхватив боковую стенку алтаря, из его раздробленного черепа белой кашицей вытекали на алтарный камень мозги.

Один из священников не потерял самообладания и стал потихоньку пробираться к туннелю, по которому он и его товарищи попали в пещеру. Но в последний момент его бегство было замечено. Закончив кровавую расправу, перепачканные кровью и мозгами дьяволы с дикими воплями бросились в погоню.

Муриела стояла на коленях, обхватив ноги Конана, ее глаза были закрыты. Она дрожала от страха.

Идолы исчезли в туннеле. Среди кровавого месива на алтаре лежал драгоценный ларец с сокровищами.

— Я пошел вниз за ящичком, — сказал он. — Стой здесь!

— О Митра, нет!

Она упала на пол и схватилась за его сандалии.

— Нет! Не оставляй меня!

— Лежи и молчи!

Он вырвался, освободившись от ее бешеной хватки.

Со скоростью урагана Конан слетел вниз по извилистой лестнице и оказался у алтаря. Он окинул взглядом странные, удивительной формы камни, которые горели неземным огнем, и захлопнул крышку. Схватив ящик, он побежал вверх по ступенькам.

Он не имел желания встретиться с дьявольскими слугами Иакима. Увиденное им рассеяло всякие иллюзии относительно их боевых качеств.

Почему они ждали так долго, чтобы напасть на жрецов, он не мог понять. Да и какой человек мог постигнуть мысли и мотивы этих монстров?

Но то, что они обладали разумом, делало их особенно опасными.

Девушка, тихо съежившись, ждала его на галерее.

Теперь он схватил ее за руку и рывком поднял на ноги, проворчав:

— Думаю, время уходить!

На противоположной стороне пещеры был виден вход в туннель. Оказавшись на мосту над ревущей водой, Муриела пронзительно завизжала и остановилась. Прорычав ей на ухо угрозу, Конан подхватил девушку, перенес ее по мосту ко входу в туннель. В этот момент киммериец услышал внизу, на лестнице противоположной стены, характерное сопение и обернулся. По лестнице поднималась серая уродливая фигура. Не было сомнения, что эта скотина преследовала их.

Киммериец мгновенно оценил ситуацию. Убить этого дьявола было необходимо до того, как возвратятся остальные чудовища. Конан занес Муриелу в туннель и сунул ей в руки ящик.

— Стой здесь! — прорычал он вконец измученной девушке. — Не двигайся.

Выхватив меч, Конан вынырнул из туннеля и устремился по мосту навстречу дьяволу.

Человек и монстр оказались друг против друга над черной бурлящей водой. Конан нанес удар, вложив в него всю свою силу и ярость. Кровь забила струей из большой раны. Но времени для следующего удара не хватило. Движением огромной руки дьявол смахнул киммерийца с моста.

Он очутился в холодной воде, но меч из руки так и не выпустил.

Выбравшись из потока на каменный берег, Конан взглянул вверх. Монстр, истекающий кровью, по-прежнему был на мосту, а у края туннеля стояла Муриела с ящиком в руках.

Дьявол с торжествующим ревом бросился к девушке, схватил ее и пошел назад через мост.

Конан с чувством ругнулся и побежал к лестнице.

Кровь хлестала из раны на груди дьявола, и он пьяно шатался из стороны в сторону. Внезапно споткнулся, качнулся, завалился головой вперед и полетел вниз. Девушка и сокровища выпали из его вялых рук, и крик Муриелы заполнил все пространство пещеры.

Монстр, задев головой нижний мост, поднял столб брызг, скрылся под водой. Девушка и ящик оказались в воде мгновением раньше. Конан даже не взглянул на место падения ящика, который содержал богатство эпохи. Он устремился в воду, успев перехватить девушку до того, как поток успел унести ее под стену пещеры.

Вытащив потерявшую сознание девушку из воды, Конан рванулся вверх по лестнице. Когда он добрался до второго моста, внизу раздалось жуткое улюлюканье. Слуги Иакима с перепачканными кровью пальцами ворвались в пещеру. Увидев идущего по мосту Конана, они зарычали и рванулись за ним вверх по лестнице.

Киммериец стремительно бросился в туннель, через несколько мгновений он оказался на внешней стороне скал, которые окружили Алкменон.

В сотне футов под ними в свете звезд волновались джунгли. Размотав пояс, киммериец привязал к себе Муриелу и начал спускаться вниз по скале. Он прыгал с выступа на выступ с отчаянным безрассудством, пока не оказался у подножия стены.

Свирепые морды дьяволов, свесившись над краем скалы, глядели на них в нерешительности.

— Ну, — сказал Конан, — мы можем сейчас отдохнуть.

Он поставил девушку на ноги.

— Я не думаю, что эти животные будут преследовать нас. Как бы то ни было, у меня здесь в пещере привязана лошадь, если львы не съели ее.

Она закрыла заплаканное лицо руками, и ее худые плечи затряслись от рыданий.

— Не реви. Это я потерял сокровища.

Он ухмыльнулся.

— Это моя ошибка. Если бы я послушалась тебя и осталась в туннеле, это животное не увидело бы меня. Ты бы переправил сокровища, а потом и меня вниз.

— Да, — согласился он. — Ладно, забудь об этом. Никогда не терзайся из-за того, что уже прошло, и перестань реветь. Так лучше. Пошли.

— Ты хочешь сказать, что возьмешь меня с собой? — спросила она с надеждой.

— Ты можешь мне предложить иные сокровища.

Сказав это, он положил руку на бедро девушки, плотно обтянутое мокрой тканью.

— Нам незачем возвращаться назад в Кешан. Сейчас там ничего нет, что могло бы меня интересовать. Мы поедем в Пунт. Люди Пунта намывают золото из рек плетеными корзинами, и они предпочитают женщин с кожей цвета слоновой кости.

Что до меня, то я сумею быть полезным правителям этой богатой страны. Я думаю, мне наконец-то улыбнется удача, которая заменит потерянные драгоценности.

Ногой в изящной туфельке Белеза пнула одну из раковин. Утренний рассвет наступил уже давно, но солнце, гонящее жемчужно-серый туман над водой, еще не взошло.

Белеза взглянула на сооружение, казавшееся ей отталкивающим, и некоторые подробности этого сооружения действовали на нее угнетающе. Под ее маленькими ножками простирался коричневый песок, он уходил к пологим волнам, терявшимся в голубой дымке горизонта на западе. Она стояла на южном изгибе широкой бухты, на юге местность заканчивалась низким каменным гребнем, который образовывал южную оконечность бухты. С этого гребня можно было видеть безрадостную гладь воды на юге, тянувшуюся до самого горизонта. То же самое было на западе и на севере. Повернувшись в сторону суши, она отсутствующим взглядом посмотрела на форт, который уже в течение полутора лет был ее домом. В размытую голубизну неба, полощась, поднималось золотое с алым знамя ее дома. Но красный сокол на золотом фоне не радовал ее душу, хотя он так победно реял после многочисленных побед на юге.

Она видела людей, работающих в саду и на полях вокруг форта, которые с испугом оглядывались на мрачную стену леса, где их подстерегала смерть — медленная и жуткая, — скрывающаяся под военной раскраской.

Она вздохнула и вяло побрела к кромке воды. Каждый день, проведенный здесь, был однотонным и похожим на все другие. А мир городов и поместий, полный радости и удовольствий, казался затерянным в бесконечной дали прошлого. Она снова задумалась над тем, что побудило графа Зингары бежать на этот дикий берег вместе со своей свитой и челядью, удалившись на тысячи миль от своей страны, что вынудило его сменить дворец своих предков на эти блокгаузы.

Взгляд Белезы стал мягче, когда она услышала тихие шаги по песку. Девочка бежала к ней по низкой песчаной прибрежной полосе.

— Леди Белеза! — крикнула она, произнося зингаранские слова с мягким офирским акцентом. — О, леди Белеза!

Задыхаясь от бега, малышка делала непонятные жесты. Белеза, улыбаясь, обняла ее. Всю свою нежность Белеза дарила этому ласковому существу, бедной сиротке, которую отняла у ее жестокого хозяина.

— Что случилось, Тина? Сначала переведи дух, ладно?

— Корабль! — крикнула девочка и указала на юг. — Я плавала в пруду, оставшемся на песке после отлива — по ту сторону каменного гребня, — и я увидела его! Корабль, плывущий сюда с юга?! — дрожа всем телом от возбуждения, она тянула Белезу за руку. С тех пор, как они высадились на этом берегу, она еще не видела ни одного паруса. При мысли о скором посещении сердце молодой девушки тоже забилось быстрее.

Тина стрелой помчалась впереди нее, огибая глубокие лужи, оставшиеся после прилива. Она взбежала на низкий, волнистый гребень и ожидающе остановилась.

— Посмотрите туда, моя леди!

Белеза увидела белый, надутый ветром парус, вздымающийся на расстоянии всего лишь нескольких миль и приближающийся ко входу в бухту. Сердце ее забилось медленнее. Даже самое незначительное происшествие могло украсить ее монотонную жизнь, но у Белезы появилось неприятное предчувствие, что корабль не принесет счастья и что он здесь не случайно. На севере не было портов, а ближайший порт на юге находился на расстоянии тысячи миль от них. Что привело чужаков в эту бухту Корвелы? Так ее дядя называл это место с тех пор, как они здесь высадились.

Тина плотнее прижалась к своей госпоже. Страх исказил черты ее миниатюрного личика.

— Кто это может быть, моя леди? — пробормотала она. Это тот человек, которого боится граф?

Белеза, наморщив лоб, глянула на нее сверху вниз.

— Почему ты говоришь это, детка, откуда ты знаешь, что мой дядя чего-то боится?

— Так должно быть, — наивно ответила Тина. — Почему же он тогда укрылся в этом диком месте? Посмотри, моя леди, как быстр этот корабль!

— Мы должны сообщить об этом дяде, — сказала Белеза. Рыбачьи лодки еще не вышли в море, поэтому парус не видел еще никто, кроме нас. Берись за дело, Тина. И поспеши!

Девочка побежала вниз по склону, к пруду. Она подобрала свои сандалии, тунику, а также пояс, разбросанные по песку. Затем она побежала назад, к гребню, одеваясь на ходу.

Белеза, озабоченно смотревшая на корабль, догнала ее, взяла за руку, и они вместе поспешили в форт.

Сразу же после того, как они прошли через дверь палисада крепости, прозвучал резкий звук рога, и испуганные рабочие побежали к крепости.

Каждый, находящийся вне крепости, бросил все, чем он занимался, и, не оглядываясь, чтобы обнаружить причину тревоги, побежал к крепости. Только достигнув ворот, люди вглядывались в темный край леса на востоке.

Они пробегали через ворота и спрашивали у охранников под оградой палисада:

— Почему нас отозвали назад? Что случилось? Пришли пикты?

Вместо ответа один из скупых на слова охранников указал на юг. С его высокого помоста был виден парус.

Из маленькой обзорной башенки на крыше главного здания — которое, как и все строения внутри ограды палисада, были выстроено из стволов деревьев, — граф Валенсо из Корзетты наблюдал за приближающимся парусом. Граф был худым, мускулистым мужчиной, примерно пятидесяти лет. Его узкие штаны и куртка были из черного шелка. Единственным, что у него было другого цвета, это сверкающие драгоценные камни на рукоятке меча и винно-красная накидка на плечах. Он нервно крутил свои усы, потом мрачно взглянул на своего управляющего — человека со скупым лицом, одетого в сатин и сталь.

— Что вы думаете об этом, Гальбро?

— Это карака, милорд. Карака с такелажем и парусами, как у кораблей бараханских пиратов, — смотрите, там!

Он почти прокричал свои последние слова. Корабль уже обогнул выступ суши и теперь плыл через бухту. Все увидели флаг, который внезапно затрепетал, — черный флаг с контурами алой руки. Люди в форте в испуге повернулись к башне, на которой стоял их угрюмый хозяин в развевающейся накидке.

— Да, это бараханец! — пробурчал Гальбро. — И если мне не изменяет память, это «Красная рука» Стромбанни. Что он ищет у наших берегов?

— Для нас это не значит ничего хорошего, — пробурчал граф. Взглянув вниз, он понял, что тяжелые ворота уже закрыты и капитан охраны, вооруженный блестящей сталью, распределял людей по постам — некоторых на бруствер у ограды, других к нижним бойницам. Свои главные силы они разместили вдоль западной части палисада, в центре которого находились ворота.

Сто человек солдаты, вассалы, крепостные и их семьи последовали в изгнание вместе с Валенсо. Среди них было сорок опытных воинов, которые уже надели доспехи, шлемы и вооружились мечами, боевыми топорами и арбалетами. К ним спешили рабочие в прочных кожаных куртках. Они также были сильными, храбрыми людьми, которые могли обращаться с охотничьими луками и копьями, топорами дровосеков. Все заняли свои места и мрачно глядели на заклятых врагов — потому что больше столетия пираты с Бараханских островов — маленькой группки островков на юго-западе от побережья Зингары — делали жизнь на побережье опасной.

Люди на помостах наблюдали за каракой, латунные части которой блестели на солнце. Они видели на палубе пиратов и слышали их крики.

Граф покинул башню и приказал своей племяннице укрыться в доме. После этого он надел шлем и нагрудные латы, а потом поднялся на помост, чтобы взять на себя командование. Его подданные намеревались продать свои жизни как можно дороже, однако, несмотря на сильную позицию, у них было мало шансов победить нападающих.

Белеза и Тина смотрели из окон главного дома.

— Они бросили якорь у лодочной станции, это на расстоянии примерно трехсот футов от берега, — пробормотала Белеза. Не бойся, малышка. Может быть, им просто нужны свежая вода и мясо. Или они ведут в этих водах погоню за кем-то.

— Они плывут к берегу в длинной лодке! О, моя леди, я так боюсь! Какие огромные мужчины в доспехах! Посмотри же, как блестят на солнце их пики и шлемы! Они нас сожрут? — задрожав, воскликнула Тина.

Несмотря на свой страх, Белеза рассмеялась.

— Конечно нет! Как ты могла так подумать?

— Зингелито рассказал мне, что бараханцы едят женщин.

— Он только пошутил. Бараханцы ужасны, но они не хуже зингаранцев, которые занимаются морским разбоем. Зингелито однажды был с ними.

— Я рада, что пикты разбили ему голову, — сказала девочка.

— Но, Тина! — Белеза передернула плечами. — Ты не должна так говорить. Посмотри, пираты высадились на берег. Они вышли из лодки, и теперь один из них идет к форту. Это, должно быть, сам Стромбанни.

— Эй там, в форте! — донес ветер хриплый голос. — Я пришел сюда под белым флагом!

— Говори! — приказал Валенсо. — Хотя у меня нет никакого желания выслушивать людей такого сорта!

Стромбанни улыбнулся.

— Когда ваш галеон в прошлом году во время шторма недалеко от Транлибеса ускользнул от меня, я не мог даже подумать, что мы встретимся снова на пиктойском берегу, Валенсо. Но я уже тогда понимал, куда вы держите путь. Я сразу же начал вас преследовать. Некоторое время спустя я увидел полощущееся знамя с красным соколом над фортом и именно там, где и ожидал, — на голом пустынном берегу. Итак, я вас нашел!

— Кого нашли? — фыркнул граф.

— Не пытайтесь спорить! — этого огромного пирата внезапно прорвало. — Я знаю, почему вы прибыли сюда. Где ваш корабль?

— Тебе ничего не найти!

— У вас больше нет корабля! — с триумфом воскликнул пират. — Я вижу часть мачты галеона на заборе вашего палисада. Вы потерпели кораблекрушение. Наконец-то я получу так долго ускользавшую от меня добычу!

— Проклятие, о чем это ты вообще говоришь! — вскричал Граф. — Добыча? Может быть, я бараханец, которого можно ограбить? Однако, если бы это и было так, что я мог бы добыть на этом пустынном берегу?

— То, за чем вы пришли сюда! — холодно ответил пират. — То, за чем я прибыл сюда и что намереваюсь забрать. Дай мне товар, мы исчезнем и оставим вас в покое.

— Ты, должно быть, сошел с ума! — проревел Валенсо. — Я пришел сюда в поисках мира и уединения, и я наслаждался этим, пока из-за моря не приполз ты, желтокожая собака! Убирайся прочь! Я не хочу больше говорить с тобой, я устал от пустых разговоров. Забери своих негодяев и исчезни!

— Если я и исчезну, то только превратив твой жалкий форт в кучу золы и углей! — яростно проревел пират. — Я спрашиваю в последний раз, хотите вы спасти свою жизнь и выдать мне мою добычу?

Вместо ответа граф сделал знак, и сейчас же сквозь бойницу вылетела стрела. Пират яростно закричал и побежал к берегу, а стрелы свистели вокруг него.

Стромбанни добежал до своих людей. Пираты растянулись длинной линией, достигающей угла западной части палисада, и стали осторожно приближаться, изредка стреляя из луков.

Длинные стрелы бараханцев перелетели через ограду палисада и, дрожа, впивались в карниз окна, через которое Белеза наблюдала за боем. Тина каждый раз вскрикивала, глядя на дрожащее древко стрелы.

Бараханцы были известны своей яростной тактикой нападения, но они были осторожны и не так глупы, чтобы гибнуть во время штурма палисада. Растянувшись широкой цепью, они ползли вперед, используя малейшие укрытия, но их было мало, потому что земля вокруг форта была очищена, чтобы пикты во время своих атак не смогли использовать их как укрытия.

Когда бараханцы приблизились к форту, защитникам стало легче попасть в наступающих. Тут и там лежали трупы, латы которых блестели на солнце. Раненые плавали в лужах крови и стонали. Было очевидно, что преимущество на стороне укрывшихся за стенами зингаранцев, пока шла только перестрелка.

Однако возле ангара для лодок пираты работали топорами. Граф яростно выругался, увидев, что они делают с лодками, которые соорудили с таким трудом.

— Пираты строят передвижной защитный щит, — в ярости воскликнул он. — Нужна вылазка…

Гальборо покачал головой и взглянул на безоружных рабочих с их неуклюжими охотничьими копьями.

— Мы не можем вступать с ними врукопашную. Нет, мы должны оставаться за оградой палисада.

— Великолепно, — пробурчал Валенсо, — но только в том случае, если они не вторгнутся в форт.

Время шло, и стрелки с обеих сторон продолжали свою дуэль. Наконец группа примерно из трех десятков пиратов приблизилась к форту, толкая перед собой гигантский щит, сколоченный из досок разбитых лодок и лодочного ангара. Они нашли и прикрепили к щиту колеса. Катя перед собой это тяжелое сооружение, они были защищены от стрел защитников форта.

— Стреляйте! — ревел Валенсо, сильно побледнев. — Остановите их прежде, чем они достигнут ворот!

Стрелы свистели над оградой палисада и вонзались в толстое дерево, не причиняя никакого вреда. Насмешливые крики были ответом на этот залп. Стрелы пиратов теперь попадали в бойницы. Один из солдат со стрелой в горле пошатнулся и, захрипев, упал на бруствер.

— Стреляйте в ноги! — крикнул Валенсо. — Сорок человек с пиками и топорами к воротам!

Пираты с победными криками уже подкатили щит к воротам. Через отверстие в центре щита был просунут таран с железным наконечником. Ворота затрещали и немного поддались, в то время как стрелы и болты градом сыпались на нападающих. Однако морские волки были полны жажды боя и с громкими криками раскачивали тяжелый таран. Граф, ругаясь, спрыгнул с бруствера и побежал к воротам, отряд его солдат все еще вел беглый обстрел. Каждое мгновение ворота могли поддаться.

В шуме боя внезапно раздался рев трубы. Человек, сидевший на мачте, дико размахивал руками.

Стромбанни услышал его тогда, когда он обхватил руками тяжелый таран. Мощные мускулы вздулись на его руках, капли пота блестели на лице. Он прислушался.

— Стойте! — проревел он. — Проклятие, да остановитесь же. Вы слышите?

Стромбанни прорычал, сопровождаемый проклятиями, приказ. Пираты бросили таран, помогли подняться своим раненым и торопливо потащили их назад, к берегу.

— Смотри! — крикнула Тина, подпрыгивая от возбуждения и нетерпения. — Они бегут! Все! Они бегут к берегу! Смотри, они даже бросили свой щит. Они прыгают в шлюпку и гребут к своему кораблю! О, моя леди! Неужели мы их победили они уходят?

— Я думаю, нет, — Белеза взглянула на море, потом снова перевела взгляд на девочку. — Посмотри.

Тина отодвинула занавески в сторону и высунулась из окна. Ее звонкий молодой голос перекрыл звуки голосов недоуменно переговаривающихся друг с другом защитников форта. Она сначала поглядела вверх, потом туда, куда указывала ее хозяйка. Тина удивленно вскрикнула, когда увидела еще один корабль, огибающий южную оконечность бухты с королевским флагом Зингары.

Прежде чем новый корабль пересек половину бухты, «Красная рука» уже обогнула северную часть бухты и скрылась.

Голубой туман сгустился в ужасную темную фигуру, контуры которой расплывались. Она заполняла всю переднюю часть пещеры и скрыла за собой молчаливые фигуры у стола. Конечно, киммериец не был уверен в этом, но ему казалось, что он видит косматый мех, острые уши и рога.

Пока длинная рука сжимала его горло, киммериец обрушил на нее свой пиктийский топор. От удара рукоятка топора сломалась, а медный клинок, звеня, ударился о стену. Однако, насколько он мог видеть, клинок вообще не проник в тело противника. Для того чтобы ранить демона, недостаточно простого оружия.

Когда волосатые пальцы коснулись его кожи, варвар напряг стальные мускулы шеи и глубоко втянул голову в плечи; он сделал это для того, чтобы у его сверхъестественного противника было как можно меньше площади для захвата. Он бросил кинжал и сломанный топор, схватился за толстые черные костистые пальцы, вскинув ноги высоко вверх, и изо всех сил ударил пятками по груди чудовища, вытянув свое тело в прямую линию.

Сила удара отшвырнула его назад, в туннель, по которому он пришел сюда. Он упал спиной на твердый каменный пол и, перекувырнувшись, встал на ноги. Тяжело дыша, стоял и, как волк, скалил зубы, смотрел на дверь, ведущую в пещеру. Немного придя в себя, стал ждать, что же произойдет дальше. Но ничего не происходило. Потому что, едва Конан освободился от захвата чудовища, оно растворилось и стало голубым туманом.

Киммериец стоял, готовый к тому, чтобы помчаться по туннелю. Суеверный страх мучал его. Все сверхъестественное всегда будило в нем холодный ужас.

Вот почему пикты повернули назад. Он постарался вспомнить все, что слышал о демонах в своей юности в покрытой облаками Киммерии, а потом во время странствий по цивилизованному миру. Но не мог вспомнить ни того, ни другого. Но он понял одно: что гигантское неуклюжее чудовище не могло бегать так же быстро, как смертное животное его размеров и очертаний. Конан был уверен, что сможет убежать от чудовища.

Он собрал все свое мужество и с колотящимся сердцем проревел:..

— Эй, ты, ужасный монстр! Не потрудишься ли ты выйти.

Он не получил никакого ответа. Голубой туман клубился под сводом пещеры, больше не сгущаясь в демона. Внезапно Конан вспомнил легенду пиктов о демоне, которого заколдовал один колдун, чтобы демон убил группу чужеземцев, пришедших из-за моря. Колдун заточил свои жертвы и демона в пещере. Колдун боялся демона, которого вызвал из ада, так как тот мог напасть на него, разорвав на клочки.

Киммериец впервые обратил внимание на сундуки, стоящие вдоль стен туннеля!..

— Быстрее наружу! — рванув засов ворот, приказал граф. — Уничтожьте щит, прежде чем чужаки высадятся на берег.

— Но Стромбанни бежал! — воскликнул Гальбро. — А новый корабль плывет под флагом Зингары.

— Делай то, что я тебе сказал! — прогремел Валенсо. — Мои враги не только иностранцы. Наружу, собаки! Вы должны втащить щит в форт!

Прежде чем зингаранский корабль бросил якорь, тридцать самых сильных мужчин подкатили щит к воротам и протащили его в форт.

Тина удивленно спросила, выглядывая из окна главного дома:

— Почему это граф снова запер ворота? Он боится того человека, который находится на корабле?

— Я не знаю, что ты имеешь в виду, детка, обеспокоенно ответила Белеза.

Девочка, казалось, не слышала ее ответа.

— Все люди снова внутри форта, — сообщила она. Ворота заперты, и все вернулись на посты. Если новый корабль преследует Стромбанни, почему же он тогда не плывет за ним? Это не военная карака, а обычная галера. Посмотри, лодка с корабля идет к суше. На ее носу сидит человек в черном плаще.

Лодка заскрипела по песку. Человек в темной накидке спокойно шагнул на песок, за ним последовали три его товарища. Он был высок, строен и под его черным плащом блестел черный шелк и сталь.

— Стойте! — прогремел граф, когда они подошли ближе. — Я буду иметь дело только с вашим предводителем!

Высокорослый чужак снял свой шлем и поклонился. Его товарищи остановились и плотнее закутались в свои плащи. Моряки позади них, опершись на весла, смотрели на флаг, развевающийся над палисадом.

Когда чужак подошел так близко к воротам, что уже не нужно было кричать, чтобы понять друг друга, он сказал:

— Конечно, между людьми чести не должно быть недоверия.

Валенсо яростно посмотрел на него. У чужака была темная кожа, узкий нос хищной птицы и тонкие черные усы. На его воротнике, так же, как и на рукавах, были видны тонкие кружева.

— Я знаю вас, — сказал Валенсо, поколебавшись. — Вы корсар, которого зовут Черный Зароно.

Чужеземец снова поклонился.

— Нет также никого, кто не знал бы красного сокола Корзетты.

— Мне кажется, что этот берег является местом встречи негодяев всех южных вод, — пробурчал Валенсо. — Чего вы хотите?

— Но, мой лорд, — осуждающе сказал Зароно. — Что это за приветствие для того, кто сослужил вам такую большую службу? Разве эта аргоссианская собака Стромбанни не хотел протаранить ваши ворота? И разве он не смазал пятки, когда мы обогнули мыс?

— Это так, нехотя согласился граф. — Хотя я не вижу разницы между пиратом и корсаром.

Зароно рассмеялся, не чувствуя себя оскорбленным, и подкрутил усы.

— Вы очень откровенны, мой лорд. Поверьте, я хотел только попросить разрешения бросить якорь в вашей бухте и отправить своих людей на охоту в лес, чтобы обеспечить себя мясом, а также набрать воды. А что касается меня, то, я думаю, вы, может быть, пригласите меня на стаканчик вина.

— Зароно, в мой форт не войдет ни один из ваших людей. Если один из них приблизится к нему хотя бы на сотню футов, он получит стрелу в горло. И я предупреждаю вас, держите подальше руки от моего сада и моего скота. Я дам вам на мясо одного быка, но не больше! И если вы задумаете что-нибудь еще, могу вас заверить, что мы в форте сможем удержаться против ваших людей.

— Против Стромбанни, как мне кажется, вам это не удалось, — немного насмешливо напомнил ему пират.

— Но вы больше не сможете найти дерева для постройки щита, — свирепо сказал граф. — Кроме того, ваши люди не бараханские лучники, и поэтому они не лучше моих. Не говоря уже о том, что та ничтожная добыча, которую вы сможете взять здесь, в форте, не стоит таких хлопот.

— Кто говорит о добыче и о нападении? — возразил Зароно. — Нет, мои люди хотят только снова ощутить землю под ногами и пополнить запасы, так как от однообразного питания на борту грозит вспыхнуть цинга. Вы позволите им высадиться на берег?

Валенсо с неохотой дал согласие. Зароно чуть насмешливо поклонился и с достоинством отошел назад, словно он находился при дворе Кордавы — где он действительно, если слухи не были преувеличены, когда-то был желанным гостем.

— Не пускать в форт никого, — сказал Валенсо. Я не доверяю им.

Гальбро кивнул. Он знал о соперничестве и вражде между пиратами и зингаранскими корсарами.

Около ста семидесяти человек вышли на берег и разбили лагерь. Они были загорелыми парнями в пестрых шелковых одеждах, на головах платки, а в ушах золотые кольца. И Валенсо заметил, что Зароно установил посты. К саду они не приближались вообще. Они только взяли быка, на которого Валенсо указал им с палисада, погнали его к берегу и зарезали. Там же был разведен костер, и на берег были вытащены оплетенные бочонки с пивом. Другие бочонки корсары наполнили водой из источника, находившегося неподалеку к югу от форта. Заметив, что несколько мужчин направились в лес, Валенсо крикнул Зароно:

— Не позволяйте своим людям ходить в лес. Возьмите лучше из моего стада еще одного быка, если вам недостаточно мяса. Если ваши люди войдут в лес, то пикты убьют их. Незадолго до того, как вы высадились, мы отбили их нападение. С тех пор как мы здесь, они, одного за другим, убили шестерых наших людей.

Зароно бросил испуганный взгляд на темный лес, потом поклонился и сказал:

— Я благодарю вас за предупреждение, мой лорд! — и тут же прохрипел приказ, отзывающий людей назад.

С наступлением вечера с моря на сушу надвинулась тонкая серая стена и затмила небо. Солнце село красное, и его кровавые лучи окрасили черные верхушки волн. Туман все приближался. Он клубился у подножия деревьев и, как дым, вползал в форт. Костер на берегу сквозь туман казался кроваво-красным, а песни корсар звучали глухо, словно доносились издалека. Корсары захватили с собой с корабля старый парус, и вдоль берега была возведена просторная палатка.

Большие ворота форта были крепко закрыты. Солдаты с копьями несли охрану на подмостках палисада. Они, казалось, были мало обеспокоены костром на берегу и все свое внимание сконцентрировали на лесе. Двор форта был безлюден. Не было слышно ничего, за исключением шагов охранников, стука капель воды, падающих с крыш, и далекого пения пиратов.

Последнее слабо доносилось в большой банкетный зал, где находились граф Валенсо и его незваный гость.

— Ваши люди действительно рады, — пробурчал граф.

— Они рады снова ощутить землю под ногами, — ответил Зароно. — Это было долгое путешествие, упорная охота, — он чокнулся с молодой женщиной и сделал глоток.

Вдоль стен стояла обслуга — солдаты в шлемах, лакеи в застиранных ливреях. Главный дом, как называл его Валенсо, без сомнения, в этой дикой стране был настоящим чудом. Сто человек работали день и ночь, возводя его. Хотя его фасад сделан из безыскусных бревен, так же, как и все остальные хижины в форте, но внутри он напоминал дворцы Корзетты — насколько это было возможно. Бревна внутренних стен были скрыты за шелковыми занавесями, расшитыми золотом. Обработанные и отполированные до блеска корабельные балки образовывали высокий потолок. Ковры покрывали пол, а широкая лестница вела вверх, и ее массивные перила были раньше перилами на корабельной палубе.

Огонь в широко открытом камине прогнал леденящий холод ночи. Свечи в великолепных серебряных подсвечниках, стоящие на большом столе из красного дерева, освещали помещение, бросая длинные тени на лестницу.

Граф сидел во главе стола, его племянница сидела справа от него, а управляющий слева. Кроме того, за столом находились еще начальник охраны и корсар Зароно.

— Вы преследуете Стромбанни? — осведомился Валенсо. — Как давно вы его преследуете?

— Да, я преследую Стромбанни, — рассмеялся Зароно. — Но он не уйдет от меня. Он ищет то же, что нужно и мне.

— Что могут пираты и корсары искать в этой голой стране? — пробормотал Валенсо и посмотрел на играющее вино в своем бокале.

— А что могло привлечь графа из Зингары? — спросил Зароно.

— Разложение королевского двора…

— Честные корзеттцы выносят его вот уже на протяжении нескольких поколений, — сказал Зароно. — Мой лорд, утолите все-таки мое любопытство — почему вы продали свое поместье, нагрузили ваш галеон скарбом из вашего двора, а потом исчезли? И почему вы осели именно здесь, если ваше имя и ваш меч могли обеспечить вам власть в какой-нибудь цивилизованной стране?

Валенсо играл золотой цепочкой, висевшей у него на шее.

— Почему я покинул Зингару, — сказал он, — это только мое дело. То, что я обосновался здесь, — это чистая случайность. Я всех своих людей высадил на берег, а также выгрузил все упомянутые вами вещи, чтобы некоторое время пробыть здесь. К моему прискорбию, мой корабль, стоявший на якоре в бухте, бросило на скалы северной ее оконечности и разбило вдребезги. Все это сделал неожиданно налетевший с моря шторм. Такие штормы в определенные времена года здесь случаются весьма часто. Поэтому мне ничего не оставалось, как только остаться здесь и устроиться получше.

— Итак, если у вас будет возможность, вы снова вернетесь к цивилизации?

— Но не в Кордаву. Может быть, в дальние страны, в Вендхию или даже Кхитай…

— Здесь не слишком скучно, моя леди? — Зароно в первый раз обратился к Белезе.

Желание увидеть наконец хоть одно новое лицо и услышать новый голос пригнало девушку в банкетный зал, однако теперь ей хотелось уйти.

— Здесь очень мало разнообразия, — ответила она.

— Если бы у вас был корабль, — спросил Зароно у Валенсо, — покинули бы вы тогда форт?

— Может быть, — ответил граф.

— У меня есть корабль, — сказал Зароно. — Если мы придем к соглашению…

— Соглашению? — Валенсо поднял голову и недоверчиво взглянул на гостя.

— Я удовлетворюсь только некоторой долей, — объяснил Зароно. Он быстро забарабанил пальцами по столу. Было заметно, что они дрожали, и глаза корсара сверкали от возбуждения.

— Доля чего? — Валенсо, заметно удивленный, уставился на него. — Деньги, которые я захватил с собой, утонули вместе с моим кораблем, и, в отличие от разбитого дерева, их не выбросило на берег.

— Нет, не это! — жесты Зароно стали нетерпеливыми. — И не утверждайте, что вы случайно высадились именно здесь.

— Я не вижу никаких оснований для того, чтобы утверждать, — холодно ответил Валенсо. — Мой рулевой Зингелито раньше был корсаром. Он знал эти берега и посоветовал высадиться именно здесь. Он сказал мне, что у него на это есть основания, о которых он расскажет мне позже. Но он так и не сделал этого, потому что еще в день нашего прибытия он исчез в лесу. Позже мы нашли его обезглавленный труп. Очевидно, его убили пикты.

Зароно некоторое время пристально смотрел на графа.

— Ну хоть что-то! — сказал он. — Я верю вам, мой лорд. Корзеттцы не искусны во лжи. Должен признаться, что, бросая якорь в этой бухте, я имел совсем другие планы. Я считал, что вы уже заполучили драгоценности, и намеревался хитростью или силой захватить этот форт и перерезать горло всем находящимся здесь. Но обстоятельства сложились так, что мне пришлось изменить свои намерения… — он посмотрел на Белезу так, что та покраснела. Зароно, как ни в чем не бывало, продолжал:

— Я делаю вам предложение. У меня есть корабль, который вам пригодится для того, чтобы убраться отсюда вместе со своей семьей и парой других людей, которых вы выберете. Другим, может быть, придется выбираться отсюда своими силами.

Слуги, стоящие вдоль стены, озабоченно обменялись взглядами. Зароно заметил это, но продолжал.

— Однако сначала вы должны мне помочь найти сокровища…

— Во имя Митры, какие сокровища? — рассерженно воскликнул граф. — Теперь вы говорите, как эта собака Стромбанни.

— Вы когда-нибудь слышали о Кровавом Траникосе, величайшем из бараханских пиратов?

— Кто же о нем не слышал? Он был тем, кто ворвался в крепость на острове, где находился в изгнании принц Стигии Тотмекри, убил там всех людей и похитил сокровища, которые принц взял с собой, бежав из Кемы.

— Верно. Это известие о драгоценностях, как падаль стервятников, привлекло пиратов, буканьеров и даже свободных корсаров со всего юга. Траникос, опасаясь предательства, бежал на север на своем корабле, и больше никто никогда его не видел. Это произошло всего около ста лет назад.

Согласно слухам, один из его людей пережил это путешествие и вернулся на Бараханские острова, однако его корабль захватила боевая зингаранская галера. Но, прежде чем его повесили, он рассказал свою историю и своей кровью нарисовал на пергаменте карту. Вот его рассказ:

«Корабль долго двигался вдоль берега и наконец в незнакомой бухте бросил якорь. Траникос сошел на берег, взяв с собой драгоценности и одиннадцать человек, которым он доверял больше всего. По его приказу корабль должен был продолжать движение вдоль берега, а примерно через неделю вернуться в бухту, чтобы забрать на борт Траникоса и людей. За это время Траникос хотел спрятать драгоценности в надежном месте. Корабль в условленное время вернулся, но нигде не было никаких следов Траникоса и его людей.

Примитивная хижина, стоявшая на берегу, была уничтожена, а вокруг ее остатков удалось разглядеть отпечатки голых ступней. Однако ничто не указывало на то, что здесь произошел бой. Не было также никаких следов драгоценностей. Пираты отправились в лес на поиски своего предводителя. С ними был боссонец, который великолепно читал следы, потому что раньше был лесным жителем. Он смог обнаружить на тропе следы людей, ушедших от хижины далеко на восток. После долгого перехода пираты вышли к скале, поднимавшейся в лесу, подобно башне. Однако при подходе к ней на пиратов напал отряд воинов-пиктов и вынудил их вернуться на корабль и покинуть бухту. На пути к Бараханским островам корабль попал в сильный шторм и погиб. В живых остался только один человек».

Но мне удалось взглянуть на ту карту. Со мной были Стромбанни, Зингелито и один немедиец, примкнувший к бараханцам. Мы видели ее в Мессантии, в одном из кабаков, где провели недурный вечерок. Но вдруг кто-то столкнул лампу, и кто-то закричал в темноте. Когда свет зажгли снова, старому скряге, которому принадлежала эта карта, воткнули в сердце нож. Карта исчезла… Вбежала охрана. Мы поняли, что нам пора убираться, и каждый ушел своим путем.

В течение года я и Стромбанни выслеживали друг друга, потому что каждый из нас думал, что карта находится у другого. Совсем недавно я услышал, что Стромбанни поплыл на север, и я последовал за ним. Вы оказались концом этой погони.

Я только мельком видел эту карту, когда она лежала на столе перед стариком, но поведение Стромбанни доказывает, что это именно та самая бухта, где высадился Траникос. Я думаю, Траникос спрятал свои драгоценности на скале, которую увидел наблюдатель пиратов, или возле нее. Однако на обратном пути на них напали пикты и убили их. Во всяком случае, пикты не завладели драгоценностями, потому что иначе эти драгоценности появились бы где-нибудь. Все-таки уже много торговцев подходило к этим берегам и вело меновую торговлю с прибрежными племенами. Но никто из этих племен не предлагал ни золота, ни драгоценных камней.

А теперь вот мое предложение — сотрудничать. Мы сможем начать поиски, а в форте останется достаточно людей, чтобы продержаться, если на нас нападут. Я совершенно уверен, что тайник находится неподалеку. Мы найдем его, погрузим драгоценности на мой корабль и поплывем к одной из дальних гаваней, где я смогу золотом уничтожить свое прошлое. Я не хочу такой жизни. Я хочу вернуться назад, к цивилизации, и жить как богатый человек, в изобилии, с многочисленной прислугой и с женой благородной крови.

— Ах так? — граф, полный подозрений, поднял брови.

— Отдайте мне в супруги вашу племянницу, — потребовал корсар.

Белеза вскрикнула и возмущенно вскочила. Валенсо тоже поднялся, лицо у него побелело. Его пальцы судорожно стиснули бокал, словно он намеревался запустить его в голову собеседнику. Зароно сидел совершенно неподвижно. Но глаза его блестели страстью и угрозой.

— Как вы могли отважиться… — воскликнул Валенсо.

— Вы, кажется, забыли, что уже вылетели из седла, граф Валенсо, — пробурчал Зароно. — Мы здесь не при дворе Кордавы. На этом пустынном берегу нужно сменить благородство на мускульную силу и оружие. Кто-то чужой живет в вашем дворце в Корзетте, а все ваше состояние лежит на дне моря. Если я не предоставлю свой корабль, вы весь остаток жизни проведете на этом берегу отшельником, мой лорд.

Вам не придется раскаиваться в породнении нашими домами. Под новым именем и богатством Черный Зароно будет в высших кругах этого мира, и вы получите зятя, которого не придется стыдиться в Корзетте.

— Вы сошли с ума! — граф рассерженно вскочил. — Вы… что это?

Внезапно в банкетный зал вбежала Тина. Она рассеянно сделала реверанс и поспешила к столу. Она тяжело дышала, ее щеки были мокрыми, льняные волосы приклеились ко лбу.

— Тина! Как ты здесь оказалась? Я думала, что ты находишься в своей комнате!

— Так это и было, — ответила девочка, переведя дыхание. — Но я потеряла нитку кораллов, которую вы мне подарили… — она подняла ее вверх. Это было не ценное украшение, но она любила его больше, чем все остальные вещи, потому что это был первый подарок Белезы. — Я боялась, что вы не позволите мне ее искать, если об этом узнаете. Жена одного солдата помогла мне выйти из форта и снова вернуться назад. Но только прошу вас, моя леди, не требуйте от меня, чтобы я назвала ее имя. Я обещала, что не выдам ее. Я нашла нитку на берегу пруда, где плавала сегодня утром. Накажите меня, если я сделала что-то плохое.

— Тина! — простонала Белеза и прижала девочку к себе. — Я тебя еще никогда не наказывала. Но ты не должна покидать форт, на берегу расположились корсары, и все еще существует опасность, что пикты подберутся к форту. Идем, я отведу тебя обратно в комнату и помогу снять мокрую одежду…

— Да, моя леди, — пробормотала Тина. — Но сначала позволь мне рассказать о черном человеке.

— Что? — сорвалось с губ графа Валенсо. Бокал выскользнул из его пальцев и со звоном разбился о пол. Он обеими руками вцепился в крышку стола. Фигура согнулась, словно в нее попала молния. Лицо мертвенно побледнело, глаза запали глубоко в глазницы.

— Что ты сказала, девочка? — задыхаясь, произнес он. Он так грозно и дико глянул на девочку, что та испуганно прижалась к Белезе. — Что ты сказала?

— Черный человек, мой лорд, — произнесла Тина, в то время как Белеза, Зароно и слуги обеспокоенно смотрели на графа. — Когда я бежала к пруду, чтобы найти свою ниточку кораллов, ветер дул и жутко стонал, а море кипело словно от страха — и тут появился он на странной черной лодке, окруженной голубыми струями пламени, которые, конечно, не были факелами или лампами. Он вытащил свою лодку на берег около южного рога бухты и зашагал к лесу. Он огромный, сильный человек, темный, как кушит…

Валенсо пошатнулся, словно ему нанесли смертельный удар. Он схватился за горло и поспешно сорвал золотую цепь. С выражением сумасшедшего он затолкал ее в карман и вырвал девочку из объятий Белезы.

— Ты, маленькое чудовище! Ты лжешь. Слышала, как я говорил во сне, и теперь лжешь, чтобы помучить меня. Признавайся, пока я не оторвал твою голову!

— Дядя! — воскликнула Белеза испуганно и попыталась освободить Тину от хватки графа. — Вы в своем уме? Что все это значит?

Он с ворчанием оторвал ее пальцы от своей руки, повернулся и толкнул ее так, что она, споткнувшись, оказалась в руках Гальбро, который смотрел на нее с нескрываемым любопытством.

— Пощадите, мой лорд, — всхлипнула Тина. — Я не солгала вам!

— А я говорю, что ты лжешь! — прогремел Валенсо. — Гобелез!

Вызванный слуга равнодушно схватил ребенка и сорвал платье со спины, затем поднял Тину, завернув ее тонкие ручонки за спину.

— Дядя! — закричала Белеза и постаралась защититься от захвата Гальбро. — Вы, должно быть, сошли с ума! Не можете же вы… о, не можете же вы… — крик придушенно застрял в ее горле, когда Валенсо потянулся за бичом из воловьей кожи с украшенной драгоценными камнями рукояткой и с дикой яростью так хлестнул девочку по спине, что между ее голых лопаток появилась красная полоса.

Крик Тины пробрал Белезу до самого сердца. Ей стало плохо. Как в кошмаре она видела равнодушные лица солдат и слуг. Надменное лицо Зароно тоже было частью этого кошмара. Она почти ничего не видела в этом кровавом тумане, который надвинулся на нее. Только белое тело Тины, спина которой до самой шеи была покрыта красными полосами, крест-накрест пересекающими друг друга, и не слышала ничего, кроме ее криков боли и тяжелого дыхания Валенсо, когда, безумно вращая глазами, он избивал ее и ревел:

— Ты лжешь! Проклятие, ты лжешь! Поклянись, что ты лжешь, или я оторву тебе голову. Он не может преследовать меня здесь!

— Пощадите, мой лорд, молю вас! — визжала девочка. От боли и отчаяния она не подумала о том, что ложь могла бы спасти ее. Кровь красными жемчужинами скатывалась по ее ногам. — Я видела его! Я не лгу! Пощадите! А-а-а-а!

— Идиот! Идиот! — кричала Белеза вне себя. — Разве вы не видите, что она говорит правду! О, вы, животное! Животное!

Разум, казалось, вновь вернулся к Валенсо. Он выронил бич. Казалось, его бил приступ лихорадки. Волосы мокрыми прядями приклеились ко лбу, и пот блестел на его лице, которое превратилось в маску ужаса. Гобелез отпустил Тину, и она жалким плачущим комочком опустилась на пол. Белеза вырвалась из рук Гальбро. Она, рыдая, подбежала к девочке и опустилась на колени возле нее. Она прижала ее к себе, с рассерженным выражением взглянула на дядю, чтобы потрясти его праведным гневом. Но он даже не взглянул в ее сторону, забыв о ней и о своей жалкой жертве. Она не поверила своим ушам, когда он сказал Виллирсу:

— Я принимаю ваше предложение, Зароно. Во имя Митры, мы разыщем эти проклятые сокровища и исчезнем с этого дьявольского берега.

После этих слов Белеза не смогла произнести ни слова. Она подняла плачущую девочку на руки и понесла вверх по лестнице. Бросив взгляд через плечо, она увидела, что Валенсо сидит за большим столом и вливает в себя вино из огромного бокала, держа его дрожащими руками, а Зароно, как стервятник, стоит перед ним. Очевидно, он тоже был ошеломлен происшедшим, но он был готов использовать перемену настроений графа. Он говорил с ним тихим, но твердым голосом, и Валенсо тупо кивал. Гальбро задумчиво стоял в тени, обхватив пальцами подбородок, а слуги вдоль стен украдкой переглядывались друг с другом, пораженные поведением своего господина.

Войдя в комнату, Белеза положила на кровать потерявшую сознание девочку и стала промывать кровавые полосы на спине, а затем смазывать смягчающим боль маслом. Тина слабо стонала. Белезе казалось, что рухнул мир. Она боялась ярости, проснувшейся в сердце дяди. Она никогда не любила его. Он был строг, не проявлял никаких теплых чувств и, кроме того, был скуп и алчен. Но до сих пор она считала его справедливым и храбрым. Содрогаясь от отвращения, вспоминала его глаза и искаженное белое лицо. Что-то до помутнения рассудка испугало его. Почему-то он считал черного человека таким ужасным, что решил продать свою племянницу морскому грабителю. Что скрывалось за этим сумасшествием? Кто был тот черный человек, которого видела Тина?

Девочка бормотала в бреду.

— Я не лгала, моя леди! Я видела черного человека на черной лодке, которая держалась на голубом огне. Это был очень большой человек, темный, почти как кушит, и на нем был черный плащ. Я так испугалась, когда увидела его, что у меня кровь застыла в жилах. Он вышел из лодки, вытащил ее на берег и отправился в лес. Почему граф избил меня только за то, что я видела этого человека?

— Тсс, Тина, — Белеза попыталась успокоить девочку. — Лежи тихо, и боль пройдет.

Дверь заскрипела, открываясь. Белеза схватила украшенный драгоценными камнями кинжал и оглянулась. На пороге с искаженным от страха лицом стоял граф Валенсо. Она уже не считала его своим дядей, это был тот, кто пришел ее мучить.

Она подняла кинжал.

— Если вы еще раз поднимете на нее руку, — прошептала она, — я воткну клинок вам в сердце, клянусь Митрой!

Он не обратил внимания на ее слова.

— Я поставил охрану вокруг главного дома, — сказал он. — Завтра Зароно приведет в форт своих людей, и как только он найдет сокровища, мы отплывем. Куда? Решим по пути.

— И вы хотите продать меня ему? — прошептала она. — Во имя Митры…

Он мрачно взглянул на нее. Белеза отшатнулась. Она увидела в его лице панический ужас, который лишил его рассудка.

— Ты сделаешь то, что я тебе прикажу, — сказал он, повернувшись, и покинул комнату. Белеза бессильно опустилась на кровать Тины.

В доме было совершенно тихо. И даже корсары на берегу больше не пели. Белеза не знала, как долго она была без сознания. Очнулась она от того, что Тина положила на нее руку и горько зарыдала. Белеза взяла девочку на руки, сухими глазами невидяще уставилась на мерцающее пламя свечи. Мысли вновь вернулись к происходящему.

Известие о появлении таинственного черного человека повергло Валенсо в состояние сумасшествия. Чтобы ускользнуть от этого черного человека, он готов оставить форт и бежать вместе с Зароно, пожертвовав ею. В этом не было никакого сомнения. Она не видела для себя никакого выхода. Слуги и солдаты были бесчувственными, тупыми созданиями, а их жены ограниченными и равнодушными. Никто не отважится помочь ей.

Тина подняла заплаканное лицо, словно прислушиваясь.

— Мы должны бежать отсюда, моя леди! — всхлипнула девочка. — Зароно не должен жениться на вас. Уйдем в лес и будем идти, пока не устанем. Потом мы ляжем и умрем вместе.

— Да, так мы и сделаем, моя девочка.

Нащупав свой плащ, она поднялась и вдруг услышала тихий, но встревоженный голос Тины. Белеза оглянулась — перед ней стояла Тина с огромными от страха глазами, прижав палец к губам.

— Что случилось, Тина? — шепотом спросила Белеза, и ледяная рука страха сжала ее сердце.

— Кто-то там в коридоре, — прошептала Тина, схватив Белезу за руку. — Он остановился перед нашей дверью, потом тихо скользнул дальше, к комнате графа.

— Твои уши слышат лучше, чем мои, — тихо сказала Белеза. — Но вероятно, это был сам граф или Гальбро.

Она хотела открыть дверь, но Тина обвила руками ее шею, и Белеза почувствовала, как бешено бьется сердце маленькой девочки.

— Нет, моя леди! Не открывайте дверь. Я так боюсь. Я чувствую, что поблизости находится что-то страшное!

Белеза обняла одной рукой Тину, а другую протянула к маленькому металлическому кружку, закрывающему крошечное смотровое отверстие в центре двери.

— Он возвращается! — прошептала Тина. — Я слышу его!

Теперь Белеза тоже кое-что услышала — странные скользящие шаги, которые не могли принадлежать никому из тех людей, кого она знала, но это был и не Зароно, носивший сапоги. Белезу охватил непреодолимый страх. Может быть, это корсар шел босиком по коридору, чтобы убить во сне своего гостеприимного хозяина? Она вспомнила о солдатах, охранявших дом. Даже если корсару удалось пробраться в комнаты главного дома, он должен был наткнуться на охрану перед дверью Валенсо… Но кто же, в таком случае, крался по коридору? Кроме нее, Тины, графа и Гальборо никто не спал в верхнем этаже.

Торопливым движением Белеза погасила свечу, чтобы открыть смотровое отверстие, сдвинув в сторону металлический кружок. В коридоре было темно, хотя обычно всю ночь горели свечи. Она скорее почувствовала, чем увидела, как размытая фигура мужчины скользнула к ее двери. Ледяной ужас сковал горло. Она непроизвольно пригнулась и не могла произнести ни звука, хотя крик вот-вот должен был сорваться с ее губ. Это был слепой, необъяснимый ужас, который стиснул ее сердце и парализовал язык.

Фигура скользнула дальше к лестнице, где быстро пересекла полоску слабого света, струящегося снизу. На мгновение Белеза увидела гладко выбритую голову на широких, сильных плечах и смуглое лицо с профилем хищной птицы. Взмахнув плащом, незнакомец исчез.

Белеза затаила дыхание, ожидая окрика солдат, которые оставались в банкетном зале и должны были увидеть чужака. Но все было тихо. Только ветер стонал вдали.

Руки ее были мокрые от страха, когда она нащупала свечу, чтобы зажечь ее. Белеза все еще дрожала от ужаса, хотя не могла сказать, что такого ужасного в этой черной фигуре, которую осветил красноватый отсвет каминного огня из зала первого этажа. Она поняла только, что незнакомец лишил ее мужества.

Свеча замерцала и осветила бледное лицо Тины.

— Это был черный человек! — прошептала девочка. — Я знаю это! Моя кровь теперь застыла так же, как и тогда. Там, внизу, солдаты, как же они не заметили его? Может, нам сказать графу?

Белеза покачала головой. Она не хотела повторения сцены. И, кроме того, она не отважилась бы выйти в коридор.

— Теперь мы не можем бежать в лес, — голос Тины дрожал. — Он подстерегает нас там!

Белеза не спросила, откуда девочка знает, что черный человек остался в лесу, потому что в конце концов лес был естественным укрытием всего зла, человеческого и сверхъестественного. И она знала, что Тина была права. Она беспомощно опустилась на край кровати и закрыла лицо руками.

Тина наконец заснула, но слезы блестели на ее ресницах, и она беспокойно металась от боли.

Под утро Белеза почувствовала, что воздух стал невероятно тяжелым и душным. С моря доносился глухой рев и грохот. Она задула остаток свечи и подошла к окну, откуда было видно море и часть леса.

Туман рассеялся, и на востоке появилась узкая, бледная полоска — первый признак рассвета. Но на западе собралась темная масса облаков. Молнии пронизывали ее, гремел гром, совершенно неожиданно отдававшийся в темном лесу эхом.

Испуганная Белеза вглядывалась в темный лес. Оттуда доносился странный, ритмично пульсирующий звук, который был похож на бой барабанов пиктов.

— Барабан! — всхлипнула Тина. Она судорожно стиснула и расслабила пальцы во сне. — Черный человек… бьет в черный барабан… в черном лесу! О, Митра, защити нас!

Белеза содрогнулась. Темная туча на западном горизонте изменялась, клубилась, вспухала, расширялась. Белеза наблюдала за ней, вспомнив, что в прошлом году в это время не было штормов. Да и такой тучи она никогда раньше не видела.

Туча приближалась гигантской массой пульсирующей черноты, пронизываемой голубыми молниями. Ее гром заставлял содрогаться воздух. Потом к ужасному грому примешивался другой, не менее ужасный звук — голос ветра, мчащегося вместе с ней. Чернильно-черный горизонт разрывали и искажали молнии. Она увидела, как далеко в море вздымаются волны, увенчанные короной пены. Она слышала жуткий грохот, который по мере приближения тучи становился оглушающим. Грохот сливался с таинственным боем барабана в лесу.

Белеза посмотрела на темный лес, и перед ее мысленным взором появилась ужасная фигура черного человека, бьющего в странный барабан.

Белеза отогнала эту призрачную картину и посмотрела на море, где молнии разрезали небо. В их коротких ослепительных вспышках были видны мачты корабля Зароно, палатки пиратов на берегу, песчаный гребень южного рога бухты и скалы северного. Вой ветра разбудил людей в главном доме. Проснулся испуганный Зароно и свирепо прохрипел:

— Почему меня не предупредили об этом шторме с запада? Если сорвет с якоря…

— В это время с запада еще никогда не приходили штормы! — прокричал Валенсо, выбегая из своей комнаты с побелевшим лицом, растрепанными волосами и в ночной рубашке… — Это работа… — следующие слова были заглушены топотом ног. Они оба побежали в башню обзора.

Белеза испуганно присела у своего окна. Ветер ревел все сильнее, пока не заглушил все другие звуки, все, кроме сумасшедшего грохота барабана в лесу, звук которого поднялся в тоне и стал торжественным. Шторм с грохотом обрушился на берег, пригнав перед собой пенный гребень волны длиною в милю. А потом на берегу разразился ад. Ливень хлестал по берегу, гром гремел, а ветер с ревом налетал на строения форта. В свете молний сквозь завесу ливня Белеза увидела, как палатка моряков была сорвана и унесена прочь, а сами люди с огромным трудом пробирались к форту.

В свете следующей молнии она увидела, что корабль Зароно сорвало с якоря и с чудовищной силой расплющило о береговые утесы.

Шторм утих. Солнце показалось на ясном, голубом, вымытом дождем небе. Пестрые птицы на ветках пели утренние песни, а на свежих зеленых листьях, мягко колышимых легким бризом, как бриллианты блестели капли дождя.

На краю леса, у ручейка, пригнулся человек, чтобы вымыть руки. Внезапно он поднял голову. Вода сбежала по его волосам и потекла ручейком. Он схватился за меч, напряженно прислушиваясь.

Мужчина огромного роста направился по песку прямо к нему. Глаза светловолосого пирата расширились, когда он увидел плотно облегающие шелковые штаны, высокие сапоги с широкими длинными отворотами, развевающийся плащ и головной убор, какие носили сто лет назад. В руке приближавшегося человека была широкая сабля, которой он и замахнулся. Пират узнал этого человека.

— Ты! — бледнея, выдохнул он. — Во имя Митры, ты!

Проклятие сорвалось с его губ, когда он поднял меч. Когда клинки ударились друг о друга, посыпались голубые искры. Потом звон стали завершился глухим ударом, и пират, захрипев, опустился на колени. Рукоятка сабли выскользнула из его ослабевшей руки, и он опустился на покрасневший песок. В последнем усилии, ощупав свой пояс, он что-то вытащил и попытался поднести к губам, но тут по телу его пробежала дрожь и пальцы разжались.

Победитель нагнулся и взял то, что вывалилось из руки на песок.

Зароно и Валенсо стояли на берегу и мрачно смотрели на обломки, которые собирали их люди, жалкие осколки мачт и разбитые доски. Немного позади них стояла Белеза, обняв рукой Тину.

Она была бледна и апатична. Мысль о том, что она игрушка в руках дяди, угнетала ее. При этом ей было все равно, как это все закончится.

Зароно грубо выругался, а Валенсо был словно оглушен.

— Сейчас не время для штормов, — бормотал граф, — это не случайность, шторм был наслан, чтобы разбить корабль и сделать невозможным мое бегство отсюда. Бегство! Я сижу, как крыса в западне, как это и было задумано. Нет, не только я, мы все в западне…

— Я не имею никакого представления, о чем вы говорите, — сказал Зароно, резко дернув себя за ус. — Мне не удалось услышать от вас ни одного разумного слова с тех пор, как эта светловолосая девочка напугала вас своим рассказом о черном человеке. Но я знаю, что мне не хочется провести остаток своей жизни на этом проклятом берегу. С кораблем погибли десять моих людей, но у меня осталось еще сто шестьдесят и у вас есть около сотни. В вашем форте есть инструменты, а в лесу имеется достаточно деревьев. Как только мы выловим обломки, я отправлю своих людей валить деревья. Мы построим новый корабль.

— На это уйдут месяцы, — пробурчал Валенсо.

— Вы можете предложить лучший способ провести время? Мы застряли здесь и уберемся отсюда только в том случае, если построим новый корабль. До сих пор если я чего-то хотел, я всегда этого добивался. Я надеюсь, что шторм разбил также и корабль Стромбанни. Пока часть людей будет строить корабль, мы с другой частью отыщем драгоценности Траникоса.

— Мы никогда не сможем построить корабль, — вздохнул Валенсо.

Зароно рассерженно повернулся к нему.

— Когда же вы наконец будете говорить так, чтобы я смог понять вас? Кто такой этот проклятый черный человек?

— Да. Действительно проклятый, — пробормотал Валенсо, уставившись на море. — Тень моего кровавого прошлого, которая хочет забрать меня в ад. Из-за нее я бежал из Зингары и надеялся, что после моего путешествия по дальним морям она потеряет мой след.

— Если этот парень высадился здесь, то укрылся в лесу, — предположил Зароно. — Мы прочешем лес и отыщем его!

Валенсо хрипло рассмеялся.

— Легче поймать тень от облака, закрывающего луну, или клок тумана, поднявшегося в полночь из болота. И гораздо менее опасно голой рукой пытаться в темноте нащупать кобру.

Зароно недоверчиво посмотрел на графа, видимо, сомневаясь в здравом уме Валенсо.

— Кто этот человек? Откажитесь от этих ваших мелочных тайн.

— Тень моей собственной жестокости и алчности: ужас из прошлых времен — не смертный из мяса и костей, а…

— Эй, там парус! — проревел наблюдатель на северном роге бухты.

Зароно повернулся, и его голос раздался в воздухе.

— Ты узнаешь этот корабль?

— Ага! Это «Красная рука».

— Стромбанни! — в ярости воскликнул Зароно. — Ему помогает сам дьявол! Как ему удалось ускользнуть от шторма? — голос корсара превратился в рев, раздавшийся по всему берегу. — Назад, в форт, собаки!

Пока «Красная рука», очевидно, мало поврежденная, огибала мыс, берег опустел, зато за палисадом вплотную друг к другу торчали одетые в шлемы и повязанные платками головы. Корсары примирились со своими новыми союзниками, они обладали приспособляемостью искателей приключений, а люди графа смотрели на них с равнодушием рабов.

Зароно скрипнул зубами, когда к берегу направилась длинная лодка, и он увидел на ее носу Стромбанни. Лодка подошла к берегу, и он один отправился в форт.

Стромбанни остановился на некотором расстоянии от форта и проревел зычным голосом, который был хорошо слышан в тишине утра:

— Эй, в форте! Я пришел, чтобы вести с вами переговоры!

— Почему же, во имя всех семи кругов ада, ты этого не делаешь? — мрачно ответил Зароно.

— Когда в последний раз я пришел сюда под белым флагом, в мой нагрудный панцирь ударила стрела! — проревел пират.

— Ты сам вынудил нас к этому! — крикнул ему в ответ Валенсо.

— Я требую гарантии, что подобное больше не повторится!

— Я даю тебе свое слово! — насмешливо крикнул ему Зароно.

— Твое слово проклято, зингаранская собака! Я требую слова Валенсо!

Граф еще сохранил какую-то часть своего достоинства и произнес:

— Подойди ближе, но смотри, чтобы твои люди остались там, где они есть. В тебя больше не будут стрелять!

— Этого мне достаточно, — тотчас же заверил его Стромбанни. — Какие бы грехи Корзетты ни были на вашей совести, на ваше слово можно положиться.

Подойдя ближе, он остановился у ворот.

— Ну, Зароно, — насмешливо произнес он, — теперь у тебя кораблем меньше, чем во время нашей последней встречи. Зингаранцы никогда не были хорошими моряками.

— Как тебе удалось спастись, ты, мессантийская крыса? — прогремел корсар.

— В паре миль к северу отсюда находится бухта, защищенная длинной песчаной косой, которая укротила ярость шторма, — ответил Стромбанни. — Я укрылся там, хотя якорь сорвало, но вес «Красной руки» удержал ее вдали от берега.

Зароно мрачно наморщил лоб. Валенсо молчал. Он даже не слышал об этой бухте. Он знал только маленький пятачок суши. Страх перед пиктами и необходимость занять работой людей в форте удерживали его от исследований.

— Я здесь для того, чтобы заключить с вами договор по обмену, — равнодушно объяснил Стромбанни.

— Нам нечем с тобой меняться, кроме ударов мечей, — пробурчал Зароно.

— Я придерживаюсь другого мнения, — улыбка играла на тонких губах Стромбанни. — Уже достаточно того, что вы убили и ограбили Галакуса, моего Первого Офицера. До сегодняшнего дня я считал, что драгоценности Траникоса находятся у Валенсо. Но если бы это было так, вам не пришлось бы преследовать и убивать Галакуса, чтобы завладеть картой.

— Картой? — воскликнул Зароно.

— Как будто не знаешь! — Стромбанни рассмеялся, но в глазах его сверкала ярость. — Я знаю, что она у вас. Пикты не носят сапог!

— Но… — смущенно начал граф, быстро умолкая, заметив предостерегающий знак Зароно.

— Ну, если у нас есть карта, чем тогда ты сможешь нас заинтересовать?

— Впустите меня в форт. Там мы можем спокойно поговорить. — Он не ответил на вопрос, хотя люди палисада хорошо понимали, что пират имеет в виду свой корабль. Этот факт был главным, а все остальное безразлично.

— Твои люди останутся там, где они есть, — предупредил Зароно и указал на длинную лодку на берегу и на корабль, стоящий в бухте на якоре.

— Очень хорошо, но не думай, что ты можешь взять меня как простофилю. Я требую честного слова Валенсо, что я покину его форт живым, придем ли мы к согласию или нет.

— Я даю тебе слово, — заверил граф.

— Ну, хорошо. Итак, ты сейчас откроешь ворота, и мы поговорим.

Ворота открыли, потом снова закрыли, предводитель пиратов исчез из виду.

На широкой лестнице над банкетным залом, пригнувшись, спрятались Белеза и Тина. За длинным столом внизу сидели Валенсо, Гальбро, Зароно и Стромбанни. Кроме них в большой зале никого не было.

Стромбанни выпил вино одним глотком и поставил на стол пустой бокал. Его лицо приняло выражение откровенной искренности, но глаза по-прежнему были жестоки и коварны, и он сразу перешел к делу:

— Мы все заинтересованы в драгоценностях, которые старый Траникос упрятал где-то поблизости от этой бухты, — сказал он. — У каждого из нас есть что-то, что нужно другим. У Валенсо есть рабочие, снаряжение, припасы и форт, дающий нам защиту от пиктов. У тебя, Зароно, есть моя карта. У меня есть корабль.

— Я не понимаю одного, — пробурчал Зароно. — Если у тебя была карта, почему ты не взял себе эти сокровища?

— У меня ее не было. Этот пес Зингелито заколол старого скрягу и в темноте свистнул карту. Но у него не было ни корабля, ни экипажа, и ему потребовалось больше года, пока он нашел и то и другое. Когда же он, наконец, решил, что сокровища уже его, пикты убили многих из его людей и вынудили, не дав высадиться, вернуться обратно в Зингару. Один из пиратов выкрал у него карту и недавно продал ее мне.

— Итак, именно поэтому Зингелито выбрал эту бухту, — пробурчал Валенсо.

— Граф, вас привел сюда этот пес? — спросил Стромбанни. — Я хочу поблагодарить его за это. Где он?

— Наверное, в аду, в конце концов, раньше он был корсаром. Пикты убили его, когда он пошел в лес искать сокровища.

— Великолепно! — довольно произнес Стромбанни. — Тебя интересует карта, которая была у моего Первого? Я доверял ему, и мои люди верили ему больше, чем мне. Итак, я передал карту возле самого леса. Когда же мы его нашли, он был заколот, очевидно, в поединке. Люди уже были готовы обвинить в этом меня, но тут, к счастью, мне удалось найти следы убийцы, и я доказал этим идиотам, что это отпечатки не моих сапог. Я сразу заметил, что сапог с такими подметками нет ни у одного из моих людей, ну а пикты не носят сапог. Следовательно, зингаранца убили вы!

Теперь у вас есть карта, однако нет сокровищ. Потому что, если бы они у вас были, вы не пустили бы меня в форт. Но вы не можете выйти наружу, чтобы отправиться на поиски сокровищ, потому что мы не спустим с вас глаз и, кроме того, у вас нет корабля, на котором вы могли бы увезти их отсюда.

Выслушайте мое предложение: Зароно, ты даешь карту. А вы, Валенсо, обеспечиваете свежим мясом и другими продуктами. А за это я доставлю вас троих и леди Белезу с ее опекаемой куда-нибудь, откуда вы легко сможете достичь одного из зингаранских портов. А Зароно я охотно высажу там, где ему захочется и где он сможет встретить корсаров, потому что в Зингаре его, несомненно, ждет петля виселицы. И кроме того, я буду великодушен и дам вам некоторую часть сокровищ.

Корсар в задумчивости подергал усы. Конечно, Стромбанни даже на мгновение не подумает о соблюдении этого договора. Кроме того, Зароно не согласится на подобное предложение, даже если бы у него была карта. Он задумался над тем, как же обмануть Стромбанни.

— Что тогда нам помешает схватить тебя и вынудить твоих людей отдать нам корабль?

Стромбанни издевательски рассмеялся.

— Ты действительно считаешь меня дураком? Мои люди получили приказ при первых же признаках предательства поднять якорь и покинуть бухту; они сделают то же и в том случае, если я не вернусь в условленное время. Вы не получите корабля даже в том случае, если на их глазах с меня живого Сдерут шкуру. Кроме того, граф Валенсо дал слово.

— Я еще никогда не нарушал своего слова, — мрачно произнес Валенсо. — Достаточно угроз, Зароно.

Корсар молчал, придумывая, как ему продолжить переговоры и заполучить корабль Стромбанни, не сознаваясь в отсутствии карты.

— Позвольте мне взять на корабль своих людей, — сказал он. — Я не могу бросить на произвол судьбы своих верных людей…

Стромбанни презрительно фыркнул.

— Почему ты не просишь мою саблю, чтобы перерезать мне горло? Не бросить своих верных людей на произвол судьбы — ха! За хорошую плату ты продашь даже родного брата. Нет, ты сможешь взять с собой не более двух человек, а этого недостаточно для захвата моего корабля.

— Дай нам один день, чтобы все обдумать, — спокойно сказал Зароно.

Стромбанни ударил кулаком по столу так, что из бокалов выплеснулось вино.

— Нет, во имя Митры! Я требую немедленного ответа!

— Ты, бараханская собака! Ты сейчас получишь ответ — прямо в твое поганое брюхо… — вскочив, заорал Зароно. Ярость одержала верх над его хитростью.

Он отбросил плащ в сторону и схватился за меч. Стромбанни вскочил так быстро, что стул опрокинулся с громким стуком. Валенсо протянул руку, чтобы разделить двух мужчин, которые уже наполовину вытащили мечи и с искаженными ненавистью лицами смотрели друг на друга.

— Господа! Я вас очень прошу! Зароно, я же дал ему слово…

— К черту ваше слово, — оскалился корсар.

— Остановитесь, мой лорд, — произнес пират веселым голосом, полным жажды крови. — Вы дали мне слово, что в отношении меня не будет никакого предательства. Но я не считаю нарушением слова с вашей стороны, если я в честной борьбе обменяюсь с этой собакой несколькими ударами меча…

— Это верно, Стром! — внезапно раздалось откуда-то сзади.

Все повернулись и непроизвольно открыли рты. Белеза с огромным трудом смогла подавить крик.

Из двери, ведущей в соседнее помещение, вышел человек. Он без колебаний, но и без излишней поспешности подошел к столу. В воздухе повисло напряжение.

Вошедший был гораздо крупнее корсара и пирата. Несмотря на то что фигура его казалась невероятно мощной, двигался он с гибкостью пантеры. На нем были сапоги с отворотами, штаны из кожи и белого шелка, а под открытым небесно-голубым развевающимся плащом была видна шелковая рубашка и алый кушак вокруг талии. Плащ был украшен желудеобразными серебряными застежками с золотой вышивкой. Блестящая шляпа завершала костюм, какие носили около ста лет назад. На боку чужака висела тяжелая сабля.

— Конан! — воскликнули корсар и пират одновременно. Валенсо и Гальбро, услышав это имя, затаили дыхание.

— Да, Конан, — гигант, насмешливо улыбаясь застывшим как статуи присутствующим, подошел к столу.

— Что вы здесь делаете? — запинаясь, произнес управляющий. — Как вы сумели пройти сюда?

— Я перелез через палисад с восточной стороны, пока ваши глупцы толпились у ворот, — ответил Конан. Он говорил по-зингарански с варварским акцентом. — Все они вывихнули себе шеи, смотря на запад. Я вошел в дом в тот момент, когда Стромбанни впускали в форт. Я с интересом слушал вашу беседу, находясь в соседней комнате.

— Я считал, что ты мертв, — растягивая слова, сказал Зароно. — Три года назад были найдены обломки твоего корабля. С тех пор тебя никто не видел.

— Я не пил с командой моего корабля, — ответил Конан. — Великий Океан оказался милостив ко мне — я выплыл. Некоторое время был солдатом в Черных Королевствах, а потом в Аквилонии. Можно сказать, я стал знаменитым, — он оскалился. — Во всяком случае, до недавнего времени, пока Нумедидесу внезапно не перестало нравиться мое лицо. Но теперь к делу, господа.

Тина и Белеза, вытаращив глаза, смотрели на воплощенную в кровь и плоть легенду.

Все побережье знало о Конане — искателе приключений, бывшем когда-то капитаном пиратского судна и настоящей грозой Западного Океана. Дюжину кровавых историй рассказывают о его приключениях. Человек исключительной отваги, человек, которого никто не мог убить. И вот он здесь… «Что же произойдет, если его мнение не совпадет с мнением остальных?» — со страхом спрашивала себя Белеза.

Валенсо оправился от шока, вызванного внезапным появлением чужака в своем доме. Он знал, что Конан, родившийся и выросший в суровой киммерийской пустыне, не испытывал затруднений в ситуациях, которые для цивилизованных людей показались бы безвыходными. Поэтому незаметное проникновение киммерийца в форт было не удивительным. Но Валенсо опасался, что вслед за ним могут проникнуть сюда и другие варвары, например пикты.

— Что вам здесь надо? — грубо спросил он. — Вы пришли с моря?

— Нет, из леса, — киммериец кивком показал на восток.

— И вы жили среди пиктов? — холодно осведомился Валенсо.

В голубых как лед глазах гиганта вспыхнул гнев.

— Даже зингаранец должен знать, что между пиктами и киммерийцами никогда не было мира и, может быть, никогда не будет, — он дико выругался. — Я долго жил среди так называемых цивилизованных людей, чтобы понять ваше невежество и такое негостеприимство. Но забудем об этом, — он повернулся к обоим морским грабителям, — если я правильно расслышал, какая-то карта рассорила вас.

— Это тебя вообще не касается, — проворчал Стромбанни.

— Может быть, вот эта? — Конан вытащил из кармана сильно помятый клочок пергамента, на котором было что-то изображено красным цветом.

Стромбанни побледнел.

— Моя карта! — воскликнул он. — Откуда она у тебя?

— От твоего рулевого Галакуса, после того как я убил его, — ответил Конан, свирепо усмехнувшись.

— Ты, собака! — взвыл Стромбанни и повернулся к Зароно. — Так у тебя вообще не было карты!

— Я никогда и не утверждал, что она у меня есть! — пробурчал Зароно. — Ты сделал совершенно неверные выводы. Не будь дураком. Конан один. Будь с ним его люди, он давно бы уж всех перерезал. Мы отнимем у него карту…

— Это так похоже на вас! — рассмеялся Конан.

Ругаясь, они кинулись на него. Конан спокойно отступил на шаг и бросил карту на пылающие угли в камине. С бычьим ревом Стромбанни ринулся на него, но удар в ухо заставил его, почти потерявшего сознание, опуститься на пол. Теперь Зароно выхватил свой меч, однако, прежде чем он смог ударить, сабля Конана выбила его из рук.

С дьявольски сверкающими глазами Зароно отшатнулся на стол. Стромбанни же с трудом поднялся. Глаза остекленели, а из разбитого уха капала кровь. Конан слегка нагнулся над столом, и его вытянутая сабля уперлась в грудь графа Валенсо.

— Не пытайтесь звать солдат, граф, — предупредил киммериец. — Ни звука и ты, собачья морда, — последнее относилось к Гальбро. — Карта сгорела дотла, и теперь бессмысленно проливать кровь. Садитесь, вы все!

Стромбанни пожал плечами и упал мешком на стул. Другие тоже сели. Конан остался стоять, он смотрел на своих врагов сверху вниз. Они же были полны злобы и ненависти.

— Я призываю вас ничего не предпринимать, — сказал он.

— А что ты можешь нам предложить? — насмешливо спросил Зароно.

— Только драгоценности Траникоса!

— Что? — все вскочили.

— Садитесь! — прогремел Конан, ударив по столу широким клинком своей сабли.

Они повиновались, хотя возбуждение от услышанного было велико. Конан ухмыльнулся. Он наслаждался действием своих слов.

— Да, я нашел драгоценности до того, как заполучил эту карту. Поэтому я и сжег ее. Теперь никто не найдет драгоценности, если я не покажу, где они находятся.

Они смотрели на Конана с возрастающим чувством ненависти и желанием расправиться.

— Ты лжешь, — неуверенно сказал Зароно. — Ты уже однажды солгал нам, утверждая, что не жил среди пиктов. Но каждый знает, что эта страна — сплошная глушь, где живут только дикари. Ближайшие форпосты цивилизации — аквилонские поселения на берегах реки Грома. В сотне миль на восток отсюда.

— Именно оттуда я и пришел, — невозмутимо ответил Конан. — Думаю, что я первый белый человек, который когда-либо пересекал пиктийскую глушь. Когда я бежал из Аквилонии в Страну Пиктов, я наткнулся на отряд пиктов и убил одного из них. Но в рукопашной схватке в меня попал камень из пращи, и я потерял сознание. Дикари взяли меня в плен живым. Эти парни были из Племени Волка. А их вождь попал в руки клана Орла, и они обменяли меня. Орлы почти сотню миль протащили меня на запад, чтобы сжечь в деревне вождя. Но однажды ночью, убив трех или четырех воинов, я бежал.

Вернуться я не мог, они шли по пятам. Но пару дней назад мне посчастливилось отделаться от них, и, слава Крому, я нашел убежище именно там, где Траникос спрятал сокровища. Я нашел все: сундуки с одеждой и оружием, целые кучи монет, драгоценностей и золотых украшений и среди них драгоценный камень Тотмекрис, сверкающий как застывший звездный свет! Старый Траникос и одиннадцать его доверенных помощников сидят вокруг стола из черного дерева и в течение ста лет неподвижно любуются этой драгоценностью.

— Что?

— Да, — Конан рассмеялся. — Траникос умер около своих драгоценностей и все другие вместе с ним! Их трупы не разложились, ни иссохли. Они сидят там в своих сапогах с отворотами, длинных плащах и кожаных шляпах, у каждого из них в руке стакан вина, и сейчас они сидят так же, как сидели в течение всей этой сотни лет.

— Невероятно! — пробурчал Стромбанни, полный неприятных чувств. — В конце концов, нам нужно сокровище. Говори дальше, Конан.

Теперь киммериец тоже сел за стол, налил в бокал вина — и опустошил его.

— Во имя Крома, это первое вино с тех пор, как я покинул Аквилонию, — произнес он. — Эти проклятые Орлы так наступали мне на пятки, что я едва успевал подкрепиться ягодами и орехами, которые находил в пути. Иногда мне попадалась лягушка, и я проглатывал ее сырой, потому что не отваживался разжечь костер.

Его нетерпеливые слушатели, ругаясь, объяснили ему, что их не интересует его питание.

Он ухмыльнулся и продолжал:

— Ну, после того как я случайно наткнулся на сокровище, я отдохнул пару дней, сделал и установил силки на кроликов и залечил свои раны. Тут я увидел на западной части небосклона дым, но, конечно, подумал, что это какая-то деревушка пиктов на побережье. Я остался около сокровища, потому что случайно укрылся в том месте, которого избегают пикты. Если меня действительно выслеживало какое-нибудь из местных племен, они по крайней мере должны были показаться.

Вчера ночью я, наконец, направился на запад, намереваясь выйти на берег парой миль севернее того места, где я наблюдал дым. Я был недалеко от берега, когда ударила буря. Я спрятал драгоценности под каменным выступом и стал ждать, пока буря не кончится. Потом я забрался на дерево, чтобы посмотреть на пиктов, но вместо этого я увидел караку Строма, стоящую на якоре, и его людей, гребущих на лодке к берегу. Я направился к лагерю Строма и на берегу встретил Галакуса, у нас были старые счеты, мы на месте разрешили наши проблемы, и он умер.

— Какова была причина этой вражды? — спросил Стромбанни.

— О, несколько лет назад он отбил у меня девушку. О том, что у него была карта, я вообще не знал, пока, умирая, он не попытался проглотить ее.

Я, конечно, сразу узнал карту и забрал ее. Меня беспокоило, что будет, когда твои люди обнаружат труп Галакуса. Я лежал, укрывшись в чаще, пока они рыскали вокруг. Я не счел этот момент подходящим для того, чтобы показаться вам, — он откровенно рассмеялся в искаженное яростью лицо Стромбанни.

— Ну, пока я отлеживался там и слушал вас, я узнал достаточно много интересного, например, о том, что Зароно и Валенсо находились на берегу всего в паре миль отсюда. Когда я услышал, как ты сказал, что Зароно, должно быть, убил Галакуса и забрал карту и ты попытаешься убить его и забрать у него карту…

— Собака! — пробурчал Зароно.

Стромбанни хотя и побледнел, но дружески улыбнулся.

— Может быть, ты думаешь, что я был бы честным с такой собакой, как ты? Рассказывай дальше, Конан.

Киммериец усмехнулся. Было очевидно, что он намерен разжечь пламя ненависти между Зароно и Стромбанни.

— Осталось рассказать немного. Я побежал через лес, в то время пока ты плыл вдоль берега, и оказался у форта задолго до тебя.

Итак, дело теперь выглядит таким образом: у меня есть сокровища, у Строма есть корабль, у Валенсо есть провиант. Во имя Крома, Зароно, я не знаю, что можешь предложить ты, но, чтобы избежать дальнейших стычек, я включаю и тебя. Мое предложение просто.

Мы разделим добычу на четыре части, отплывем в море на «Красной руке». Ты, Зароно, а также ты, Валенсо, останетесь здесь со своими долями. Вы можете сделаться королями глуши или построить корабль из стволов деревьев — как вам будет угодно.

Валенсо побледнел, Зароно выругался, а Стромбанни усмехнулся.

— Ты действительно настолько легкомыслен, чтобы вместе со Стромбанни подняться на борт его корабля? — яростно спросил Зароно. — Он перережет тебе горло, прежде чем берег исчезнет из виду.

Конан рассмеялся и весело добавил:

— Это головоломка о козе, волке и капусте. Как их нужно перевезти через реку, чтобы один не съел другого.

— Это типичный киммерийский юмор, — пробурчал Зароно.

— Я не останусь здесь! — глаза Валенсо дико сверкали. — Есть сокровища или нет, я должен немедленно убраться отсюда.

Конан задумчиво посмотрел на него.

— Ну, хорошо, тогда я предлагаю такой план: мы разделим сокровища, потом Стромбанни, Зароно и вы, лорд Валенсо, а также те из ваших людей, кого вы возьмете с собой, поплывете на «Красной руке». А я останусь полным хозяином этого форта вместе с остатками ваших людей и людей Зароно и построю корабль.

Лицо Зароно побледнело:

— Итак, мне предоставлен выбор: остаться здесь в изгнании или бросить своих людей и подняться на борт «Красной руки», чтобы позволить там перерезать себе горло.

Смех Конана гулко прозвучал в огромном зале. Он по-товарищески ударил Зароно по плечу, не обращая внимания на желание расправиться с ним, сверкающее в глазах корсара.

— Будет лучше, если Зароно отправится со мной, — откровенно сказал Стромбанни. — Ты можешь восстановить против меня моих собственных людей, Конан, и они убьют меня, прежде чем мы увидим на горизонте Бараханские острова.

Пот выступил на побледневшем лице Зароно.

— Ни я, ни граф, ни его племянница не достигнут суши живыми, если мы доверимся Стромбанни, — сказал он. — Сейчас вы оба в моей власти, потому что мои люди находятся в форте. Что удержит меня от того, чтобы убить вас обоих?

— Ничего, — улыбаясь, ответил Конан. — Кроме того факта, что люди Стромбанни, если ты это сделаешь, уйдут в море и оставят вас здесь, на берегу, где пикты убьют вас всех и очень скоро, и того, что я расколю тебе череп, если ты только попытаешься позвать своих людей, — говоря, Конан смеялся, словно это было невероятно смешным.

Блестящая сабля Конана лежала у него на коленях, в то время как Зароно положил свой меч далеко на стол.

— Да. — пробурчал Стромбанни. — Я согласен на предложение Конана. А что думаете вы, Валенсо?

— Я должен убраться отсюда! — прошептал граф, глядя пустыми глазами. — И я должен поспешить… я должен убраться… прочь… и как можно быстрее!

Стромбанни наморщил лоб, удивленный странным поведением графа, и, злобно усмехаясь, повернулся к корсару.

— А ты, Зароно?

— Разве у меня остается какой-нибудь выбор? — пробурчал Зароно. Позвольте мне взять с собой на борт трех офицеров и сорок человек моих людей.

— Офицеры и тридцать человек!

— Ну хорошо.

— Итак, все в порядке.

Этим договор был заключен, без рукопожатий и без тостов. Оба капитана смотрели друг на друга, как голодные волки. Граф дрожащими пальцами перебирал усы, полностью углубившись в мрачные мысли. Конан беззаботно потянулся, как огромная кошка, выпил вино и улыбнулся, но это была улыбка спрятавшегося в засаде тигра.

Белеза понимала, что ни один не думает о выполнении соглашения. Каждый из морских грабителей хотел заполучить в свои руки корабль и все драгоценности.

Но как? Что приходило в голову каждому из них? Киммериец, несмотря на свою необычную открытость, был не менее хитер, чем остальные, и еще более опасен. Верх в этой ситуации он взял не только благодаря исключительным физическим данным хотя его мощные плечи и колоссальные по толщине бицепсы казались невероятно могучими, — но также его железная выдержка, поразившая Стромбанни и Зароно.

— Отведи нас к сокровищам, — потребовал Зароно.

— Подожди немного, — осадил его киммериец. — Мы должны разделить наши силы, чтобы ни один из нас не мог уничтожить другого. Мы сделаем следующее: люди Строма высадятся на берег и разобьют лагерь таким образом, чтобы видеть людей Зароно. Наблюдая друг за другом, они не смоются тайком, пока мы будем искать сокровища, и не нападут на нас из-за засады. Оставшиеся на «Красной руке» люди выведут корабль из бухты, чтобы оказаться вне пределов досягаемости обеих групп. Люди Валенсо останутся в форте, однако ворота должны быть открыты. Вы идете с нами, граф?

— В лес? — Валенсо вздрогнул и плотнее завернулся в плащ. — Не пойду даже за все золото Траникоса!

— Ну, хорошо. Мы возьмем с собой тридцать человек, чтобы нести сокровища, по пятнадцать из каждой команды, и сейчас же отправимся в путь.

Белеза, внимательно наблюдавшая за тем, что происходит внизу, увидела, как Зароно и Стромбанни осторожно обменялись взглядами. Белеза обнаружила в плане Конана смертельную опасность и удивилась, как это он мог допустить ее. Как он сам не понимал, что, как только сокровища окажутся в их руках, оба мошенника убьют человека, которого они так ненавидят. Вздрогнув, она сочувственно посмотрела на приговоренного к смерти. Было странно видеть этого могучего бойца, сидевшего там внизу и пьющего вино, живым и невредимым и знать, что он уже обречен.

Вся эта ситуация была дикой. Белеза понимала, что каждый убил бы остальных, будь у него шанс. Если Зароно окажется победителем, то она останется в живых — но, взглянув на корсара еще раз, она не знала, что лучше: смерть или Зароно.

— Как далеко нам идти? — осведомился Стромбанни.

— Если мы выйдем немедленно, то в полдень сможем вернуться, — ответил Конан. Он опустошил свой бокал, поправил пояс с оружием и взглянул на графа. — Валенсо, это вы сошли с ума и убили пикта в охотничьей раскраске?

Валенсо пораженно заморгал.

— Значит, вы не знаете, что ваши люди вчера ночью убили в лесу пикта?

— Ни один из моих людей прошлой ночью не был в лесу, — сказал граф, покачивая головой.

— Но в лесу кто-то был, — пробурчал киммериец, вцепившись в стол. — Я видел голову пикта на дереве на краю леса. Там было множество отпечатков мокасин на влажной почве. Итак, пикты были там и видели голову на дереве. Это, должно быть, воин какого-то другого племени, иначе они забрали бы ее с собой. Если у них случайно заключен мир с племенем убитого, они, конечно, побежали в его деревню, чтобы сообщить обо всем.

— Может быть, они его и убили? — произнес Валенсо.

— Нет, конечно, нет. Эта цепочка была обмотана вокруг обрубка шеи и застегнута на нем. Вы, должно быть, сошли с ума, если это сделали.

Он что-то бросил на стол перед графом. Граф придушенно застонал, схватившись руками за горло.

— Я узнал печать Корзетты, — сказал Конан. — Одна эта цепочка укажет любому пикту, что убийство мог совершить только белый.

Валенсо молчал. Он уставился на цепочку, словно это была ядовитая змея, которая может ужалить.

Конан некоторое время наблюдал за ним с мрачным выражением, потом вопросительно посмотрел на остальных. Зароно сделал быстрый жест, показывающий, что граф не в своем уме. Конан сунул свою саблю в ножны и надел кожаную шляпу.

— Ну хорошо, теперь мы можем идти, — сказал он.

Оба морских грабителя опустошили бокалы. Они тоже спрятали клинки в ножны. Зароно положил руку на руку Валенсо и слегка потряс ее. Граф вздрогнул и внимательно осмотрелся, потом он оцепенело последовал за остальными. Цепочка болталась в его пальцах. Но не все покинули зал.

Белеза и Тина все еще сидели наверху и смотрели через балюстраду, они видели, что в зале остался Гальбро, ожидая, пока закроется тяжелая дверь. Потом он бросился к камину и осторожно начал копаться в тлеющих углях. Наконец он нагнулся, очень пристально разглядывая что-то, затем поднялся, поспешно осмотрелся и вышел через другую дверь.

— Что он искал в камине? — прошептала Тина.

Белеза пожала плечами, потом любопытство одержало верх, и она спустилась в пустой зал. Затем она нагнулась над тем же местом, что и управляющий, и поняла, что же он изучал.

Это были обугленные остатки карты, которую Конан бросил в огонь. Каждое мгновение они могли рассыпаться, но на них еще были заметны светлые линии и пара слов, которые она не смогла прочитать. Линии напоминали гору или утес, а крестики вокруг, вероятно, означали лес или по крайней мере группу стоявших друг возле друга деревьев. Она не знала, где находится эта гора, но по поведению Гальбро она заключила, что ему известно это место. Он был единственным из форта, кто отваживался углубляться в лес на значительное расстояние.

В зное, последовавшем за бурей, в форте было необычно тихо. Даже голоса людей за палисадом звучали приглушенно. Такая же усталая тишина царила и на берегу, где обе соперничающие команды, вооруженные до зубов, разделенные парой сотен футов, разбили свои лагеря. Далеко от берега, в бухте, находилась «Красная рука» с малочисленным экипажем на борту, готовая при малейших признаках предательства выйти в море. Карака была козырной картой Стромбанни, его лучшей гарантией против трюков соперников.

В зале за столом сидел граф и вертел цепочку. Белеза, войдя в зал, заметила жуткие изменения, произошедшие с дядей. Он, казалось, попал в ад, и страх, захлестнувший его, стер все человеческие черты.

Конан все искусно спланировал. Но, насколько поняла Белеза, он забыл защитить себя от коварства своих спутников. Он исчез в лесу, чтобы провести двух пиратов и тридцать человек их людей. Белеза была уверена в том, что она больше никогда не увидит его живым.

Наконец она открыла рот и испугалась своего голоса, который прозвучал хрипло и напряженно.

— Варвар с этими людьми в лесу. Как только Стромбанни и Зароно заполучат золото, они убьют его. Что будет с нами, когда они вернутся с сокровищами? Должны ли мы действительно погрузиться на борт этого корабля? Можем ли мы доверять Стромбанни?

Валенсо с отсутствующим видом покачал головой.

Стромбанни нас всех убьет, чтобы получить нашу долю сокровищ. Но Зароно прошептал мне свой план. Мы взойдем на борт «Красной руки» не как гости, а как владельцы корабля. Зароно позаботится о том, чтобы они не управились вовремя и ночью разбили лагерь в лесу. Он найдет возможность убить спящего Стромбанни и его людей. Потом он и его люди украдкой проберутся на берег. Незадолго до рассвета я тайно пошлю из форта своих рыбаков, которые должны будут захватить корабль. Поэтому не надо думать ни о Стромбанни, ни о Конане. Зароно и его люди выйдут из леса и вместе с корсарами на берегу нападут в темноте на бараханцев, а я выведу из форта своих солдат, чтобы поддержать Зароно. Без капитана пираты станут для нас легкой добычей. Потом мы вместе со всеми сокровищами выйдем в море на «Красной руке».

— А что будет со мной? — спросила она.

— Я обещал тебя Зароно, — сурово ответил граф. — Без этого он вообще не возьмет нас с собой.

— Но я не хочу выходить за него замуж, — беспомощно возразила Белеза.

— О, нет, ты сделаешь это, — мрачно сказал граф. Он поднял цепочку, и она блеснула в косо падающих лучах солнца. — Я, должно быть, потерял ее на берегу, — пробормотал он. — Он нашел ее, когда вышел из лодки.

— Вы не потеряли ее на берегу, — повторила Белеза таким же безжалостным голосом, как и его. Сердце ее окаменело. — Вы сорвали ее с шеи прошлой ночью, когда избивали Тину. Я видела эту цепочку, лежащую на полу, прежде чем покинула зал.

Он взглянул на нее. Его лицо посерело от страха.

Белеза усмехнулась, прочитав вопрос в расширившихся от ужаса глазах графа.

— Да! Черный чужеземец! Он был в этом зале! Он нашел цепочку, валявшуюся на полу. Охранники не заметили его, но ночью он был перед дверью вашей спальни. Я видела его через глазок в двери, когда он крался по коридору.

Некоторое время ей казалось, что он умирает. Он обмяк на стуле. Цепочка выскользнула из ослабевших пальцев и упала на стол.

— В главном доме! — прошептал он. — Я думал, что охрана и запоры помешают его проникновению. Глупец! Какой я был глупец! Я так же не могу защититься от него, как и ускользнуть! У моей двери! — это доконало его. — Почему же он не вошел? — простонал он и рванул воротничок, словно тот его душил. — Почему он не положил конец этой ужасной игре? Как часто я видел во сне, как он прокрадывается в мою спальню, нагибается надо мной и смотрит. И адский голубой огонь мерцает вокруг его головы. Почему…

Припадок кончился, но он невероятно ослабил графа.

— Я понимаю, — задыхаясь, произнес он. — Он играет со мной в кошки-мышки. Убить ночью ему кажется слишком легким и милосердным. Поэтому он уничтожил корабль, чтобы я не смог бежать. Он убил этого бедного пикта и обмотал мою цепочку вокруг его головы, чтобы дикари подумали, что именно я убийца.

Но почему? Какого дьявола он все это затеял? Чего он этим добивается? Наверное, все это настолько чудовищно, что человеческий разум не может понять.

— Кто этот черный чужеземец? — спросила Белеза и почувствовала, как у нее по спине побежали мурашки.

— Демон, которого я освободил своей алчностью и жадностью, не подумав о том, что он будет мучить меня целую вечность! — прошептал граф, взглянув на Белезу запавшими, странно блестящими глазами, однако у нее появилось ощущение, что он смотрит сквозь нее в мрачное, полное мучений будущее.

— В моей юности при дворе у меня был враг, — начал рассказ граф. — Он был могущественным человеком и стоял между мной и моими амбициями. В своих стремлениях к власти и богатству я стал искать помощи у Черной Магии и обратился к колдуну, который по моему желанию вызвал демона из мрака. Этот демон покончил с моими врагами, моя власть и мое богатство выросли, и никто больше не мог состязаться со мной. Однако я задумал обмануть колдуна в обещанном ему вознаграждении.

Колдуном этим был Тот-Амон из Ринга, изгнанный из своей родной Стигии. Во время царствования короля Ментуфорры он бежал из страны. Когда Ментуфорра умер и на трон Люкура из слоновой кости взошел Ктесфон, Тот-Амон мог вернуться на родину, но он остался в Кордаве и постоянно напоминал мне о том, что я должен расплатиться с ним. Однако вместо того, чтобы отдать ему обещанную половину моего состояния, я донес на него своему монарху, так что Тот-Амону не оставалось ничего другого, как поспешно и тайно вернуться в Стигию. Там он быстро приобрел благосклонность нового правителя, а со временем также и огромное богатство и мощную магическую силу, пока не сделался настоящим правителем страны.

Два года назад, находясь в Кордаве, я получил известие, что Тот-Амон внезапно исчез из Стигии. А потом однажды ночью я увидел его дьявольское коричневое лицо, подстерегающее меня в темном углу зала моего дворца.

Тогда он послал свой дух, чтобы превратить мою жизнь в ад. Но на этот раз король не мог меня защитить, потому что после смерти Фердруго и принятия регентства в стране она распалась на два лагеря и регент оказался во вражеском лагере. Прежде чем Тот-Амон появился в Кордаве во плоти, я бежал в море. К счастью, его власть имеет границы. Чтобы преследовать меня по морю, чудовище должно оставаться в своем теле, один его дух не может странствовать по морю. Но теперь он выследил меня в этой глуши.

Он прибыл сюда, чтобы заманить меня в западню или убить как обычного смертного. Если он спрячется, его никто не сможет найти. Он, невидимый, скользит в ночи, в тумане, ни замки, ни засовы не смогут его остановить. Глаза охранников он смежает сном. Он управляет духами воздуха, гадами в глубинах и демонами мрака. Он может вызвать шторм. Я надеялся, что мои следы растворятся в голубых волнах, — но он меня выследил, чтобы жестоко отомстить…

Глаза Валенсо горели, когда он уставился в бесконечную даль сквозь завешанную коврами стену.

— Но я его перехитрю! — прошептал он. — Если он только не ударит этой ночью! Завтра под моими ногами уже будет палуба и между мной и его местью снова будет лежать океан.

Конан, взглянув вверх, внезапно остановился. Моряки, следующие за ним двумя плотными группами, остановились тоже, держа луки наготове.

Что случилось? — подозрительно спросил Стромбанни. — Почему ты остановился?

— Ты что, слепой? Смотри!

На густых ветвях, нависших над тропой, на них скалилось темное раскрашенное лицо, обрамленное пышными волосами, в которые над левым ухом было воткнуто перо птицы-носорога.

— Я сам снял эту голову и спрятал в чаще! — пробурчал Конан, внимательно осмотрев лес. — Какой сукин сын снова повесил ее здесь? Это все выглядит так, словно кто-то пытается натравить пиктов на форт.

Люди мрачно посмотрели друг на друга. Конан вскарабкался на дерево, взял отрезанную голову и отнес в подлесок, где бросил в протекающий мимо ручей и посмотрел, как она утонула.

Пикты, следы которых видны вокруг этого дерева, не из племени Птицы-Носорога, — объяснил он, вернувшись. — Раньше я часто подходил к этому берегу на своем корабле и немного познакомился с прибрежными племенами. Если я верно читаю отпечатки мокасин, это кормонары. Я могу только надеяться, что они находятся на тропе войны с племенем Птицы-Носорога. Однако если между ними мир, то кормонары уже на пути к деревне племени Птицы-Носорога и скоро здесь разверзнется ад. Я не знаю, где находится эта деревня, но как только эти дьяволы узнают об убийстве, они помчатся по лесу, как голодные волки. Для пиктов не существует худшего злодеяния, чем убийство одного из них и вывешивание его головы на дереве, чтобы ее могли обклевать стервятники. Проклятые странности происходят здесь. Но так бывает всегда, когда «цивилизованные» люди появляются в глуши. Идем.

Двигаясь в глубь леса, люди ослабили мечи в ножнах и стрелы в колчанах. Пираты привыкли к простору моря и неуютно чувствовали себя среди незнакомой зеленой чащи леса. Тропа извивалась, как змея, так что большинство моряков потеряло ориентацию и больше не могло понять, в каком направлении находится берег.

Конан снова и снова изучал тропу, пока, наконец, не пробормотал:

— Кто-то здесь прошел незадолго до нас. И этот кто-то носит сапоги и совсем незнаком с лесом. Быть может, это тот глупец, который нашел череп пикта и снова повесил его на дерево? Нет, это не мог быть он, иначе я обнаружил бы под деревом его следы. Но кто же это был? Кроме следов пиктов, я ничего больше не обнаружил. Кто же этот парень, который прошел здесь перед нами? Может быть, один из вас, сучьих детей, почему либо отправил сюда своего человека?

Стромбанни и Зароно горячо отрицали это, подозрительно поглядывая друг на друга. Ни один из них не мог прочитать следы, на которые указывал Конан, едва видимые отпечатки на плотно утоптанной тропе.

Конан ускорил шаги, и они побежали за ним. Тем временем у грабителей появилось подозрение. Когда тропа повернула на север, Конан покинул ее и стал прокладывать путь между деревьями в юго-восточном направлении. Солнце перевалило за полдень; люди тяжело дышали, продираясь через чащу и перелезая через стволы упавших деревьев.

Стромбанни прошептал Зароно:

— Как ты думаешь, не ведет ли он нас в западню?

— Все возможно, — ответил корсар. — Но, как бы там ни было, без него мы никогда не найдем дорогу обратно, — он бросил на Стромбанни многозначительный взгляд.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — пробурчал пират. — Это, возможно, изменит наши планы.

Чем дальше они продвигались, тем больше росло их недоверие, и они уже были готовы удариться в панику, когда, наконец, вышли из дремучего леса и прямо перед собой увидели скалу, поднимавшуюся из мшистой почвы. Едва заметная тропинка вела из леса на восток, проходила через россыпь обломков и поднималась к плоскому карнизу вблизи вершины.

Конан, одетый в причудливый костюм, какие носили пираты сто лет назад, остановился.

— Это тропа, по которой я поднялся на скалу, когда меня преследовали пикты из племени Орла, — сказал он. — Она ведет в пещеру за карнизом там, наверху. Однако я должен сказать еще кое-что, прежде чем вы подниметесь наверх, чтобы забрать сокровища: если вы убьете меня здесь, вы, конечно, не найдете пути к побережью. Я знаю, что вы моряки и в глухом лесу совершенно беспомощны. Вам не поможет и то, что я скажу вам, — берег находится точно на запад отсюда. Когда вы будете тяжело нагружены сокровищами, вам на обратный путь потребуются не часы, а дни. И я не думаю, что лес безопасное место для белых, особенно тогда, когда люди племени Птицы-Носорога узнают об убийстве своего охотника.

Он улыбнулся им безрадостной улыбкой, и они поняли, что он видит их насквозь.

— Кроме Стромбанни и Зароно все остаются здесь, — сказал Конан морякам. — Нас троих вполне достаточно, чтобы вынести сокровища из пещеры и спустить их вниз.

Стромбанни улыбнулся.

— Я должен идти один с тобой и Зароно? Ты меня считаешь дураком? Я возьму с собой по крайней мере одного человека!

Он указал на боцмана, мускулистого гиганта с обнаженным торсом и широкой набедренной повязкой, в ушах которого болтались золотые кольца, а голова была повязана красной косынкой.

— А я возьму с собой своего Первого! — пробурчал Зароно. Он сделал знак коренастому парню с лицом, похожим на череп мертвеца, на костистом плече которого лежал кривой меч.

— Я не возражаю! — пробурчал Конан. — Следуйте за мной.

Поднимаясь по тропе к утесу, они почти наступали друг другу на пятки. Затем они протиснулись вслед за Конаном в щель в скале и увидели окованные железом сундуки, стоящие по обе стороны прихода.

— Здесь довольно ценные вещи, — сказал Конан равнодушно. — Шелк, кружева, одежды, украшения, оружие — добыча, взятая в южных морях. Но основное сокровище находится там, за дверью.

Тяжелая дверь была полуоткрыта. Конан наморщил лоб. Он хорошо помнит, что он закрыл ее. Но он не подал предупреждающего знака своим спутникам, а только отошел в сторону, пропуская их.

Пираты заглянули внутрь пещеры. Она была освещена странным голубым светом, а под ее сводами кое-где мерцал клубящийся туман. Огромный деревянный стол стоял в центре пещеры, в деревянных резных креслах с высокими спинками и широкими подлокотниками сидели легендарные фигуры членов Братства Траникоса. Мощная голова самого Траникоса была опущена на грудь, рука все еще сжимала инкрустированный камнями бокал. На Траникосе была лакированная кожаная шляпа, длинная куртка с золотой вышивкой, застежки из драгоценных камней, сапоги с высокими голенищами и накладками и оружейный пояс с золотой пряжкой, на котором висели позолоченные ножны с мечом, рукоятка которого была также украшена драгоценными камнями.

Вокруг огромного стола сидели одиннадцать его людей, каждый уперся подбородком в свою украшенную кружевами грудь. Голубоватое сияние освещало их странно беспокоящим светом. Оно исходило от огромного драгоценного камня на подставке из слоновой кости, стоящей в центре стола. Оно отражалось также от необычно отполированных драгоценных камней, которые довольно большой кучкой лежали перед Траникосом, — это были драгоценности Тотмекриса, ценность которых превосходила ценность всех драгоценных камней, вместе взятых.

Их помощники, вытаращив глаза, уставились на фигуры и драгоценности. Лица Зароно и Стромбанни были мертвенно-бледными в этом голубом сиянии.

— Идите и все это возьмите, — пробурчал Конан.

Зароно и Стромбанни, в ярости отталкивая друг друга, ринулись к столу. Два их человека следовали за ними вплотную. Зароно пинком широко распахнул дверь — и, ступив на порог, замер, увидев фигуру, которую до сих пор скрывала дверь. Это был лежащий на полу человек, тело и лицо которого были искажены в смертельной агонии.

— Гальбро! — пораженно воскликнул Зароно. — Мертвый! — он с недоверием просунул голову в пещеру и поспешно отпрянул назад. — В пещере смерть! — воскликнул он.

В то время как он кричал, туман в пещере зашевелился, сгущаясь. Внезапно Конан, приложив весь свой вес, бросил четырех человек, закрывающих дверное отверстие, вперед. От мощного удара Конана Зароно и Стромбанни упали на колени, наполовину переступив порог, боцман был сбит с ног, а Первый Офицер ударился о скалу.

Вместо того чтобы, как придумал Конан, втолкнуть всех людей в пещеру и закрыть за ними дверь, а потом подождать, пока демон покончит с ними, — Конан должен был защищаться от яростного нападения Первого Офицера, который бросился на него.

Корсар промахнулся — меч его ударил по стене. Искры посыпались сплошным потоком. Этой паузы было достаточно, чтобы голова Первого покатилась по полу туннеля, отрубленная саблей Конана.

В это мгновение боцман встал на ноги и с обнаженным мечом напал на Конана. Клинок ударился о клинок, и звон был оглушающим.

Тем временем капитаны, до смерти напуганные, перевалились назад, через порог. Они сделали это настолько быстро, что демон не успел полностью сформироваться, и, покинув магическую границу, они оказались вне досягаемости. Пока они стояли за порогом, чудовище растворилось в тумане.

Конан яростно сражался с боцманом, который при каждом шаге истекал кровью и звал на помощь своих товарищей. Конан не успел покончить с боцманом, как оба капитана с обнаженными мечами в руках бросились на него.

Киммериец отпрыгнул назад, на карниз, решив отступать, хотя он был великолепным бойцом, он предпочел бегство, чтобы не попасть в руки остальных пиратов. Они конечно же слышали крики в пещере, но никто не осмеливался первым взобраться на тропу, так как каждый ждал удар в спину. Пока они нерешительно стояли с натянутыми луками, Конан вскарабкался по высеченной в скале лестнице и исчез из поля зрения морских грабителей за каменным гребнем.

Капитаны вывалились на карниз. Люди, увидев своих вожаков, перестали угрожать друг другу и пораженно уставились вверх, на скалу.

— Собака! — заревел Зароно. — Ты хотел заманить нас в ловушку и убить! Предатель!

Конан сверху ответил:

— Чего же вы ожидали? Вы сговорились перерезать мне горло, как только я покажу вам добычу. Если бы не этот идиот Гальбро, я запер бы вас четверых и объяснил бы вашим людям, что вы необдуманно подвергли себя смертельной опасности.

— А после нашей смерти ты забрал бы мой корабль и всю добычу, — бушевал Стромбанни.

— Да. И лучших людей из ваших экипажей. Я уже давно мечтаю снова уйти в море. Итак, следы, которые я обнаружил на тропе, принадлежали Гальбро. Я только не понимаю, как он узнал об этой пещере и как он хотел в одиночку забрать сокровища.

— Если бы мы не увидели его труп, мы бы попали в западню, — пробормотал Зароно.

— Что это было? — спросил Стромбанни. — Ядовитый газ?

— Нет, это двигалось! Причем принимало дьявольскую форму, прежде чем мы отступили назад. Это демон, заключенный в этой пещере при помощи колдовства, — сказал Зароно.

— Ну что вы теперь будете делать? — насмешливо крикнул Конан сверху.

— Да, — Зароно повернулся к Стромбанни. — Что теперь мы будем делать? Мы не можем войти в пещеру с сокровищами.

— Конечно! — крикнул сверху Конан. — Сокровища вы не получите. Демон задушит вас. Послушайте историю, которую обычно рассказывают пикты, сидя у костра.

«Однажды из-за моря пришли двенадцать чужеземцев. Они напали на одну из деревень пиктов и убили почти всех, кроме нескольких бежавших. Потом, обнаружив пещеру, они затащили в нее золото и драгоценности. Но шаман убитых пиктов — он был одним из тех, кому удалось бежать, — начал колдовать и вызвал демона из глубин ада. Шаман вынудил демона войти в пещеру и задушить двенадцать чужеземцев, которые сидели за столом и пили вино. А чтобы демон после этого не появился в стране пиктов и не начал причинять вред самим пиктам, шаман при помощи магии запер его в пещере».

И эта история рассказывается во всех племенах, и с тех пор все кланы избегают этого проклятого места. Преследуемый племенем Орла, я набрел на скалу с пещерой, а уже в ней я понял, что легенда пиктов — правда. Сокровища Траникоса охраняет смерть.

— Люди должны подняться наверх и уничтожить его! — вскипел Стромбанни.

— Не будь дураком! — сказал Зароно. — Неужели ты действительно думаешь, что кто-то стащит его вниз, пока он со своей саблей охраняет лестницу? Мы можем послать людей с луками на карниз. И как только он осмелится показаться, они пронижут его стрелами. Но, видимо, с этим следует подождать, я уверен — у него есть план, как забрать драгоценности, хотя для их переноски потребуется не меньше тридцати человек. Если он придумал, как сделать это, то и мы сможем. Например, мы изогнем клинок одной сабли так, что она станет крюком, привяжем к нему веревку, забросим крюк за ножку стола и подтянем его к двери вместе с драгоценностями.

— Весьма неглупо, Зароно! — насмешливо похвалил Конан. — Именно это я и собирался сделать. Но как вы вернетесь назад… Если даже вам удастся проложить путь сквозь лес, стемнеет задолго до того, как вы достигнете берега. А я последую за вами и буду убивать вас в темноте, человек за человеком.

— Это не пустая угроза, — пробурчал Стромбанни. — Он может двигаться в темноте быстро и бесшумно, как призрак.

— Тогда мы убьем его здесь, — заскрежетал зубами Зароно. — Часть людей будет обстреливать его, пока остальные будут карабкаться на скалу. Если он не будет убит стрелами, мы прикончим его мечами. Почему он смеется?

— Потому что смешно слышать, как мертвецы строят планы! — крикнул Конан заметно повеселевшим голосом.

— Не спускайте с него глаз, — мрачно сказал Зароно. Потом он приказал подняться на уступ.

Моряки начали карабкаться вверх по тропе. Вдруг раздалось жужжание, которое закончилось глухим ударом. Корсар захрипел, и кровь хлынула изо рта. Он упал на колени, и все увидели древко стрелы, торчащее из спины. Испуганный крик вырвался из глоток моряков.

— Что случилось? — проревел Стромбанни.

— Пикты! — закричал один из пиратов. Он поднял свой лук и выстрелил наугад. Товарищ возле него застонал и упал со стрелой в горле.

— В укрытие, вы, идиоты! — прогремел Зароно. С уступа он видел раскрашенные фигуры, скрывающиеся в кустарнике. Один из пиратов, умирая, скатился вниз. Остальные поспешно отбежали и, рассыпавшись, укрылись за обломками камней у подножия скалы. Стрелы со свистом вылетали из кустов и разбивались о каменные обломки.

— Теперь мы попали в ловушку, — сказал Стромбанни, еще больше побледнев.

— Конан сказал, что они боятся этой скалы, — вспомнил Зароно. — Мы уже на карнизе. А когда наступит темнота, наши люди смогут забраться сюда. Пикты не станут штурмовать его.

— Это так, — с насмешкой ответил Конан. — Они не полезут на скалу, а всего лишь, окружив ее, подождут, пока вы не умрете с голоду.

— Он прав, — беспомощно прошептал Зароно. — Что же нам делать?

— Заключить с ним перемирие, — предложил Стромбанни. — Вывести нас отсюда живыми сможет только он. Перерезать же ему горло мы всегда успеем. — Стромбанни крикнул во весь голос. — Конан, забудь на время нашу вражду. Ты попал в такое же неприятное положение, как и мы. Спускайся и помоги нам всем выбраться отсюда.

— Я сижу совсем не в той лодке, в которой вы, — крикнул он. — Мне нужно только подождать, пока стемнеет, потом я могу спуститься по другой стороне скалы и исчезнуть в лесу. Проскользнуть сквозь оцепление пиктов мне не трудно. Потом я доберусь до форта и сообщу, что вас всех убили дикари, — и это будет чистая правда.

Стромбанни и Зароно с посеревшими лицами смотрели друг на друга.

— Но я этого не сделаю! — проревел им Конан. — Потому что не могу позволить, чтобы белые — даже если это мои враги — были убиты пиктами, как скоты. Прислушайтесь. Там внизу всего лишь маленький боевой отряд. Я думаю, что там всего лишь пара пеших бойцов, идущих впереди большого боевого отряда, который послал их, чтобы отрезать нам путь к побережью.

Думаю, что эти дьяволы охраняют только западную часть скалы, я спущусь вниз по восточной, прокрадусь в лес, им в тыл. А вы тем временем спускайтесь по тропе и вместе с вашими людьми укрывайтесь за обломками камней. Луки и мечи должны быть наготове. Когда вы услышите мой крик, бегите к деревьям на западной стороне поляны.

— А как же сокровища?

— К дьяволу сокровища! Мы можем считать себя счастливчиками! Но это если нам удастся спасти свои головы.

Оба капитана, прислушиваясь к звукам, поняли, что Конан начал спускаться по отвесной стороне скалы, а потом все стихло.

Стромбанни и Зароно с боцманом осторожно стали спускаться по вьющейся тропе. Они преодолели половину тропы, когда стрелы снова запели вокруг них. Боцман охнул и сполз вниз. Древко стрелы торчало у него из груди. Капитанов спасали от стрел нагрудные панцири, пока они спускались по тропе. Оказавшись внизу, они бросились под защиту каменных обломков.

— Не оставит ли Конан нас здесь одних? — выругавшись, спросил Зароно.

— В этом мы можем ему доверять, — заверил его Стромбанни. — У таких, как он, свой собственный кодекс чести. Он поможет нам в борьбе с пиктами, даже если планирует собственноручно убить нас.

— Эй!

Леденящий кровь крик разорвал тишину. И одновременно что-то вылетело из-за деревьев, отскочив от земли. Это была голова с жутко разрисованным искаженным лицом.

— Сигнал Конана! — прогремел Стромбанни. Отчаявшиеся морские грабители поднялись, как волна прибоя, из-за своих камней и устремились в лес.

Потом морские волки проломились через подлесок и набросились на голые разрисованные фигуры. Сабли и мечи ударялись о боевые топоры. Сапоги топтали голые тела. Уцелевшие в короткой резне пикты ударились в бегство, оставив на окровавленной траве семь своих сородичей. А в лесу были слышны звуки боя, но скоро они смолкли и появился Конан, без кожаной шляпы, в разорванном плаще, а с сабли капала кровь.

— Что теперь? — прокаркал Зароно. Он знал, что они одержали победу только потому, что неожиданное нападение Конана пиктам в тыл нагнало на них страху и помешало перебить пиратов.

Конан стал пробираться между деревьями, выводя пиратов на тропу. Морские грабители заревели от облегчения, когда перед ними внезапно появилась тропа.

— Идиот! — Конан схватил пирата, бросившегося бежать, за плечо и отшвырнул назад, к товарищам. — Ты не выдержишь этого бега, а мы находимся еще в нескольких милях от побережья и не должны переутомляться, потому что последнюю часть пути нам придется бежать изо все сил. Поэтому сохраняйте дыхание. А теперь, вперед.

Пираты шли по тропе за Конаном, стараясь приспособиться к ритму его шагов.

Солнце коснулось океана на Западе. Тина стояла у окна, из которого Белеза наблюдала за бурей.

— Заход солнца превратил море в кровь, — заметила девочка. — Парус караки — белое пятно на красной воде. А на лес уже спускается ночь.

— А что с моряками на берегу? — устало спросила Белеза.

— Оба лагеря готовятся к ужину, — ответила Тина. — Они собирают плавник и разводят костры. Я слышу, как они перекликаются друг с другом, но что это?

Тина схватилась за подлокотник, и лицо ее побелело.

— Слушайте! Вой вдали, словно воет множество волков!

— Волков, — Белеза вскочила. Ледяная рука сжала ее сердце. — В это время года волки не охотятся стаями.

— О, смотри! — закричала девочка и указала на что-то. — Из леса бегут люди!

Белеза уже была у окна и во все глаза смотрела на крошечные фигурки, выбегавшие из леса.

— Морские грабители! — воскликнула она. — С пустыми руками! Я вижу Зароно… Стромбанни…

— Где Конан? — прошептала Тина. — Послушай! Послушай! — закричала девочка и ухватилась за свою голову. — Пикты!

Теперь все в форте могли это слышать: поднимающийся и затихающий вой ожидания и дикой жажды крови доносился из глубины темного леса. Он подгонял задыхающихся людей еще быстрее бежать к форту.

— Быстрее! — хрипел Стромбанни. — Они уже наступают нам на пятки. Мой корабль…

— Мы не успеем достигнуть его, он слишком далеко от берега! — прокряхтел Зароно. — Мы должны укрыться в форте! Люди на берегу уже видят нас!

Он начал дико размахивать руками, но пираты и корсары на берегу и так все поняли. Люди бросили свои костры и котлы с пищей на произвол судьбы и побежали к воротам палисада. Почти одновременно с ними, огибая южный угол форта, бежали полумертвые от усталости пираты. Ворота позади них сразу же закрылись. Пираты, оставшиеся на берегу, примкнули к солдатам графа.

Белеза, выбежавшая из главного дома, остановила Зароно.

— Где Конан?

Корсар указал рукой на темный лес. Его грудь тяжело вздымалась и опадала. Пот ручьями стекал по лицу.

— Их шпионы наступали нам на пятки. Конан остановился, чтобы убить парочку и дать нам возможность добраться до форта.

Он бросился к палисаду, куда уже вскарабкался Стромбанни. Валенсо уже стоял там, молчаливо закутавшись в плащ. Его лицо превратилось в застывшую маску.

— Смотрите! — проревел один из пиратов.

Из леса выбежал человек и побежал к воротам.

— Конан! — по-волчьи оскалился Зароно. — Теперь мы в безопасности, знаем, где сокровища. Почему бы нам не пристрелить его?

— Нет! — возразил Стромбанни и схватил его за руку. — Нам еще понадобится его сабля. Смотри!

Позади мчащегося киммерийца с ревом неслась сотня голых пиктов. Их стрелы жужжали вокруг Конана. Огромным прыжком он достиг восточной стороны палисада, схватился за острие кольев и перемахнул через палисад, держа в зубах саблю. Плаща на нем не было, белая рубашка в крови и изорвана в клочья.

— Остановите их! — проревел он, опустившись на бруствер. — Если они перепрыгнут палисад, с нами будет покончено.

Пираты, корсары и солдаты тотчас же повиновались — град стрел ударил в приближающуюся толпу пиктов.

Конан увидел Белезу, в руку которой вцепилась Тина.

— Марш в дом! — не терпящим возражений голосом приказал он. — Их стрелы дождем сыплются через палисад. Ну, что я сказал! — Черное древко вонзилось в землю около ног Белезы, дрожа, как змея, готовая к нападению. Конан схватил арбалет и вложил в него болт.

— Эй, вы, несите сюда факелы! — проревел он, перекрывая шум сражения. — В темноте мы не сможем сражаться с ними!

Солнце зашло. В бухте люди на борту караки подняли якорь, и «Красная рука» поплыла к красному горизонту.

Опустилась ночь, но факелы слабым светом освещали эту сумасшедшую сцену. Раскрашенные, обнаженные дикари устремились вперед, накатываясь на палисад. Их белые зубы и сверкающие глаза блестели в свете факелов. Перья птицы Носорога были воткнуты в их черные гривы; здесь были также перья кормарана и морского орла. Воины наиболее диких племен вплели в свои волосы зубы акулы. Прибрежные племена собрались все вместе, чтобы очистить берег от белокожих людей.

Плечом к плечу бросались они на палисад, осыпая его градом стрел, не обращая внимания на стрелы и арбалетные болты, которые уже сразили многих. Иногда они подходили так близко, что их копья могли проникнуть внутрь форта через бойницы. Но каждый раз этот людской поток откатывался назад, оставляя позади себя множество трупов. Морские волки были опытны и искушены в подобных сражениях. Их стрелы и болты пробивали бреши в орде, а их сабли сбивали с палисадов пиктов. Однако дикари снова и снова штурмовали форт.

— Они как бешеные собаки! — пропыхтел Зароно, отсекая хватающиеся за острия кольев палисада темные руки.

— Если мы сможем удержать форт до утра, они потеряют мужество, — пробурчал Конан и с точностью опытного бойца ударил саблей по раскрашенной голове. — Ага, они уже отступают!

Волна людей откатилась назад. Люди на бруствере смахнули пот с лиц, подсчитали погибших и обтерли залитые кровью рукоятки сабель и мечей. Как опьяненные жаждой крови волки, которые вынуждены отказаться от преследуемой жертвы, пикты отпрянули за освещенное пространство. У палисада остались только трупы.

— Они ушли? — Стромбанни смахнул с лица мокрые от пота волосы. Сабля в его кулаке была в зазубринах, а рука забрызгана кровью.

— Они все еще находятся поблизости, — Конан кивком указал на тьму. Он видел, как там что-то двигалось, блестели чьи-то глаза и поблескивало медное оружие.

— Все же они на некоторое время отступили. Установите на бруствере охрану и позаботьтесь, чтобы другие люди тем временем поели и попили. Полночь уже минула. Мы сражались целых четыре часа. Эй, Валенсо, как там у вас?

Граф, в помятом, забрызганном кровью шлеме и нагрудных латах, мрачно подошел к Конану и обоим капитанам. Он что-то неразборчиво проговорил в ответ. Вдруг из темноты раздался громкий голос.

— Граф Валенсо! Из Корзетты! Вы слышите меня? — в этом голосе был стигийский акцент.

Конан услышал, как граф застонал, словно от смертельного удара, пошатнулся и схватился за колья палисада, чтобы удержаться на ногах. Лицо его в свете факелов было пепельно-серым. Голос продолжал:

— Это я, Тот-Амон из Ринга! Неужели вы думаете, что сможете ускользнуть от меня? Сегодня ночью я пошлю к вам демона, охраняющего сокровища Траникоса! Я освобожу его из пещеры и возьму к себе на службу. Он позаботится, чтобы ваша судьба настигла вас и чтобы вы многократно получили за то, что заслужили: мучительную, медленную и бесчестную смерть.

Его слова завершил мелодичный смех. Валенсо издал громкий крик, соскочил с бруствера и бросился к главному дому.

Когда в бою наступила пауза, Тина проскользнула к окну. Она молча смотрела, как люди собрались вокруг костра. Белеза читала письмо, которое принесла служанка.

«Граф Валенсо своей племяннице. Приветствую тебя. Мой неизбежный конец близок. Ты должна знать, что я пытался использовать тебя таким образом, какой несовместим с честью графа из Корзетты. Обстоятельства лишили меня выбора.

Я прошу тебя, не суди меня жестоко. Если тебе удастся пережить эту ночь ужаса, молись Митре за грешную душу брата твоего отца.

А теперь прошу держаться подальше от банкетного зала, чтобы тебя не коснулось то, что для меня неотвратимо. Будь здорова».

Рука Белезы, сжимающая письмо, дрожала. Хотя она никогда не чувствовала симпатии к дяде, она увидела в этом письме человеческий порыв.

Тина у окна сказала:

— На бруствере должно быть больше охраны. Предположим, что Черный человек вернется.

Белеза, подошедшая к ней и выглянувшая наружу, вздрогнула.

— Я боюсь, — пробормотала Тина. — Я надеюсь, что Зароно и Стромбанни будут убиты.

— А Конан нет? — удивленно спросила ее Белеза.

— Конан не причинит нам никакого вреда, — убежденно ответила девочка. — Он живет по своим правилам чести, а оба других бесчестны.

— Ты очень умна для своих лет, — пробормотала Белеза с беспокойством, которым каждый раз наполняла ее таинственная проницательность маленькой девочки.

— Смотри! — Тина замерла. — Охранник у южной стены палисада исчез. Я только что видела его на бруствере, а теперь его больше нет!

Из их окна были видны острые колья палисада, поднимающиеся над косыми крышами хижин, которые простирались во все стороны. Нечто вроде открытого коридора около двенадцати футов шириной образовалось между стеной палисада и задними стенами домиков, в которых жили семьи слуг.

— Куда же мог деваться охранник? — прошептала Тина.

Белеза посмотрела на ближайший домик, находящийся недалеко от главного дома. Она могла поклясться, что проскользнула призрачная фигура и исчезла в двери. Это охранник? Почему он покинул свой пост и почему пробрался в дом украдкой? Нет, это был не охранник. Неописуемый страх сжал ее сердце.

— Где граф, Тина? — спросила она.

— В банкетном зале, моя леди. Он сидит, закутавшись в плащ, пьет вино, и лицо у него белое, как у мертвеца.

— Иди и расскажи ему о том, что мы видели. Я буду наблюдать из окна, чтобы пикты незаметно не перелезли через палисад.

Тина выбежала из комнаты. Внезапно Белеза вспомнила о предупреждении графа держаться подальше от банкетного зала.

Но прежде чем она дошла до двери, чтобы позвать Тину назад, услышала пронзительный крик ужаса, от которого сердце чуть не выскочило от страха. Она выбежала из комнаты, не соображая, что она делает. Посреди лестницы она остановилась, словно окаменев.

Она не закричала, как Тина. Она не была способна ни пошевелиться, ни издать какой-либо звук. Она увидела девочку и почувствовала, как ее руки отчаянно вцепились в нее. Но это была единственная реальность в мистическом мире ужасов.

На дворе Стромбанни только покачал головой на вопрос Конана.

— Нет, ничего не слышал.

— А я слышал! — инстинкты киммерийца пробудились в нем. — Это донеслось с южной стороны, из-за домиков.

Он вытащил саблю и направился к палисаду. Воодушевленный его примером, Стромбанни отправился за ним.

В начале прохода между домиками и стеной палисада он увидел остановившегося Конана. Ход этот был скудно освещен двумя факелами, находящимися в конце коридора. А примерно посередине на земле лежала скорчившаяся фигура.

— Бракус! — выругался Стромбанни. Он подбежал к нему и опустился на колени. — О, Митра! Его горло перерезано от уха до уха.

Конан внимательно осмотрелся. Кроме него, Стромбанни и мертвеца в проходе никого не было.

— Кто мог сделать это? — спросил он скорее себя, чем Стромбанни.

— Зароно! — зашипел, вскакивая, Стромбанни. — Он послал своих собак, чтобы те убили моего человека. Он хочет уничтожить меня! Дьявол! У меня есть враги внутри палисада!

— Подожди! — Конан схватил Стромбанни за руку, чтобы удержать. — Я думаю, что не Зароно…

Но возбужденный пират вырвался и, ругаясь, побежал по проходу. Конан последовал за ним. Стромбанни подскочил прямо к костру, у которого сидел Зароно и пил пиво.

Неподдельное удивление появилось на его лице, когда кружку выбили у него из рук, ее содержимое, пенясь, побежало по нагрудному панцирю, а самого его схватили безжалостные руки.

— Ты, проклятая собака! Убийца! — прогремел Стромбанни. — Ты убиваешь в спину моих людей, хотя они защищают твою шкуру так же, как и мою!

Конан подбежал к ним. По всему двору люди наблюдали за ними.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Зароно.

— Что ты послал своих людей убивать моих людей, находящихся на посту, — проревел бараханец.

— Ты лжешь! — ненависть вдруг вспыхнула всепоглощающим пламенем.

С криком ярости Стромбанни выхватил свою саблю и обрушил на голову корсара. Зароно отразил удар, и искры каскадом хлынули из-под клинка.

В следующее мгновение они бросились друг на друга. Клинки звенели и сверкали в свете костра. Их люди быстро отреагировали: раздался громкий рев, пираты и корсары слепо бросились защищать своих хозяев. Охранники, покинув посты, присоединились. Сейчас же возникла ужасная неразбериха боя. Некоторые из солдат и слуг графа были втянуты в эту рукопашную. Все забыли о враге, затаившемся снаружи.

Это произошло так быстро — люди сражались уже по всему двору, прежде чем Конан успел добраться до обезумевших капитанов. Не обращая внимания на их мечи, он с такой порывистостью отпихнул их друг от друга, что они отлетели назад, а Зароно даже вытянулся во весь рост на земле.

— Вы, проклятые идиоты! Вы хотите поставить на карту жизнь всех нас?

Стромбанни вскипел от ярости, а Зароно стал звать на помощь.

Один из корсаров подбежал к Конану и ударил его сзади. Киммериец, полуобернувшись, схватил его руку и поднял вместе с саблей.

— Смотрите, вы, идиоты! — проревел он, указывая на что-то саблей.

Голос Конана привлек внимание этого обезумевшего сброда. Люди остановились и вытянули шеи, чтобы посмотреть. Конан указывал на бруствер. Человек зашатался, взмахнул руками, попытался что-то крикнуть, а потом упал вниз головой. Тут все увидели черное древко стрелы, выступающее у него из спины.

Люди испуганно взревели. За этим ревом последовали дикие крики пиктов, заставившие застыть кровь в жилах, затем сильные удары в ворота. Пылающие стрелы взлетели над палисадом и вонзились в домики. Тонкий дымок заструился вверх. А за домиками, вдоль задних стен прокрадывались темные фигуры.

— Пикты в форте! — заревел Конан.

Ад разразился. Моряки перестали сражаться друг с другом. Некоторые повернулись к дикарям, другие вскочили на бруствер. Пикты все еще выбегали из-за домиков во двор, их боевые топоры звенели о сабли моряков и мечи солдат.

Зароно не успел подняться на ноги, когда один из раскрашенных дикарей устремился к нему и разбил голову топором.

Конан с группой моряков сражался с пиктами в форте. Стромбанни с большей частью своих людей поднялся на бруствер и сбивал темные фигуры, непрерывно лезущие на палисад. Почти все без исключения солдаты Валенсо собрались у ворот и пытались обороняться от ревущей толпы дикарей, которые били в ворота огромным стволом дерева.

Все больше пиктов перелезало через незащищенную южную часть палисада и пробегало по проходу за домиками. Стромбанни и его людей затопила волна хлынувших через палисад голых дикарей. Они, как волки, валили защитников на землю и рвали их. Пикты, солдаты, моряки лежали по всему двору, не обращающие ни на что внимания сражающиеся топтали их.

Забрызганные кровью дикари с ревом ворвались в домики, и к шуму боя примешались крики женщин и детей, умирающих под ударами боевых топоров. Солдаты, услышавшие эти крики, бросились на помощь, и в следующее мгновение пикты хлынули в форт через ворота.

— К главному дому! — проревел Конан. Дюжина людей сомкнулась вокруг него, и они начали пробиваться сквозь толпу дикарей.

Сабля Стромбанни, который был около Конана, казалась вращающимся крылом ветряной мельницы.

— Мы не сможем удержать главный дом, — произнес он.

— Почему не сможем? — бросив быстрый взгляд на Стромбанни, спросил Конан.

— Потому что… о-о! — Охотничий нож одного из дикарей глубоко вонзился в спину пирата. — Дьявол тебя побери, собака! — Стромбанни повернулся и размозжил череп пикта, затем, пошатнувшись, он упал на колени. Кровь хлынула изо рта.

— Потому что его сожгут! — прохрипел он и рухнул на землю.

Конан быстро осмотрелся. Вокруг него кипел бой, но сам он в это мгновение стоял совершенно один.

Он находился недалеко от южной стены. Парой прыжков он мог достигнуть палисад, перелезть через него и исчезнуть в ночи. Но он вспомнил о беспомощных девушках, находящихся в главном доме, из которого валил густой дым.

Один из вождей пробился от ворот к нему, поднял боевой топор, а за ним устремились другие дикари. Однако не успел он остановиться, как взлетевшая сабля парировала удар топора и размозжила череп вождя. Мгновением позже Конан вбежал в дом и запер дверь. Он не обращал внимание ни на удары топоров в двери, ни на дикие крики.

Едкий дым шел из банкетного зала. Конан на ощупь пробирался вперед. Где-то истерически всхлипывала женщина. Конан вышел из облака дыма и остановился.

Из-за дыма в зале было темно. Серебряный светильник лежал на полу, свечи были потушены. Единственным освещением были угли в камине. И в свете этого скудного пламени Конан увидел человека, который болтался на веревке. Лицо мертвеца было обращено к Конану. Хотя оно было сильно искажено, он узнал графа.

Но в зале еще кто-то находился. Конан разглядел сквозь дым черную фигуру, поднимавшуюся над пламенем. Очертания были почти человеческие, но не было тени…

— Кром! — выругался Конан, тотчас же поняв, что видит перед собой создание, которое нельзя убить мечом. А у лестницы, замерев, стояли Белеза и Тина.

Черное чудовище выпрямилось и растопырило огромные руки. Размытое лицо пристально разглядывало Конана сквозь дым. У чудовища были близко растущие друг к другу рога, зияющая пасть, стоящие торчком уши. Оно приближалось. Вместо отчаяния в Конане появились старые воспоминания.

У ног киммерийца валялся светильник, бывшая гордость дворца в Корзетте — пятьдесят фунтов массивного серебра, искусно украшенные изображениями богов и героев. Конан схватил его и поднял над головой.

— Серебро и огонь! — крикнул он громовым голосом и швырнул светильник, вложив в этот бросок всю мощь своих мускулов.

Светильник ударился о черную грудь чудовища. Демон не выдержал удара. Светильник сбил его с ног, толкнув в камин, где демон превратился в бушующую огненную пасть. Ужасный рев потряс зал, рев погибающего адского существа. Камин разлетелся, и камни погребли под собой черное тело. С потолка полетели горящие балки, пламя быстро охватило здание.

Языки пламени лизали лестницу, Конан одной рукой подхватил потерявшую сознание девочку, а другой поставил Белезу на ноги. Сквозь треск пламени был слышен стук боевых топоров.

Конан осмотрелся и побежал к двери напротив лестницы, держа Тину под мышкой и волоча Белезу. Достигнув комнаты, он услышал оглушительный треск обрушившегося потолка в зале. Облака дыма грозили задушить их, но Конан уже увидел дверь, ведущую наружу. Протащив в нее девушек, он заметил, что петли сорваны, а засовы и замки разбиты.

Этот… дьявол проник в дом через эту дверь! — истерически всхлипывала Белеза. — 51… видела его… но… я не знаю…

Они преодолели дюжину футов по охваченному огнем двору. Один из пиктов бросился им навстречу с поднятым топором.

Конан отстранил Белезу и свободной рукой нанес удар саблей в грудь нападающему, потом подхватил Белезу и побежал к Южной части палисада.

Облака дыма ненадолго скрыли беглецов. И вот пикты уже устремились за ними, подняв боевые топоры. Конан нырнул в проход между домиками, изо всех сил он забросил на бруствер сначала Белезу, а потом Тину и вскочил сам, тотчас же сбросив девушек на песок снаружи. Боевой топор вонзился в бревно около его плеча, однако Конан уже перепрыгнул через палисад и подобрал несчастных девушек. Когда пикты наконец достигли этого места, здесь больше никого не было.

Далеко в сверкающем море поднималось белое пятно паруса. Конан подавал сигнал при помощи костра из сырого дерева, то прикрывая пламя, то снова открывая его. Вверх поднимались маленькие облачка густого дыма.

Белеза, обняв Тину, сидела недалеко от него.

— Вы думаете, что они поймут эти дымовые знаки? — спросила она.

— Конечно, заверил ее Конан. — Они всю ночь плавали недалеко от берега в надежде обнаружить оставшихся в живых. Страх глубоко поселился в их душах. Только полдюжины моряков на корабле, и никто из них не знает навигации настолько, чтобы вернуться к Бараханским островам. Единственный, кто сможет взять на себя командование кораблем, — это я. Они поймут этот сигнал — код моряков.

— А вдруг пикты тоже видели этот сигнал? — Белеза содрогнулась.

— Это невозможно. После того как я укрыл вас в лесу, я прокрался обратно в форт и увидел, как они выкатывают из подвалов бочки с вином. Теперь они наверняка упились до смерти. С сотней человек я мог бы уничтожить весь их род. Кром и Митра! — внезапно проревел он. — Это не «Красная рука», а военная галера. Какая цивилизованная страна направила сюда корабль своего флота? Возможно, кто-то хочет свести счеты с твоим дядей. В таком случае мы, конечно, должны заклинать его дух.

Он всматривался, но не мог разглядеть сквозь туман очертаний корабля. Галера приближалась носом вперед, так что видна была только позолоченная фигура на носу, а также маленький парус, надуваемый прибрежным бризом, и работающие весла.

— По крайней мере, они приплыли сюда, чтобы забрать нас на борт, — произнес Конан. — Эта прогулка в Зингару может стать прогулкой домой. Пока мы не узнаем, кто они такие и какие у них намерения, прошу вас не упоминать о том, кто я. Пока они будут приставать к берегу, я придумаю достоверную историю.

Конан подошел к костру и потянулся, как дикая кошка. Ночь огня и крови, а потом бегство через мрачный лес, казалось, ничем не повредили ему. Он был так беспечен, словно всю ночь праздновал и веселился. Пара легких ран были перевязаны полосками ткани от одежды Белезы и не мешали ему.

Белеза больше не боялась его, а, напротив, в его присутствии она чувствовала себя увереннее, чем когда-либо. Конан жил по естественным, неписанным законам чести своего народа.

— Вы думаете, что он мертв? — спросила Белеза.

Конан знал, кого она имеет в виду.

— Я уже думал об этом, — ответил он. — Серебро и огонь смертельны для злых духов, а он получил и то и другое.

— А его хозяин?

— Тот-Амон? Он, вероятно, уже вернулся в какую-нибудь подземную обитель в Стигии.

Больше никто не касался этой темы. Корабль тем временем подошел еще ближе. Белеза вопросительно смотрела на Конана.

— В главном доме вы упоминали, что были в Аквилонии генералом, но потом вы бежали оттуда. Расскажите об этом.

Конан усмехнулся.

— Я не должен был доверять этому вероломному Нумедидееу. Он сделал меня генералом, потому что я смог одержать пару небольших побед над пиктами, а потом, когда я уничтожил впятеро больше пиктов в бою при Велитриуме и разбил союз, который отдельные племена заключили между собой, меня пригласили в Тарантию, чтобы принять при дворе и отпраздновать победу. Я сидел рядом с королем, а прекрасные девушки засыпали меня розами. Но потом этот сукин сын во время банкета подсыпал мне в вино снотворное. Когда я проснулся, то оказался закованным в железной башне и меня должны были казнить.

— Да, но почему?

Конан пожал плечами.

— Может быть, какой-то другой генерал в Аквилонии, которому не понравилось, что какой-то чужеземный варвар получил это священное звание, натравил Нумедидеса на меня. Не знаю. Возможно, мои замечания о странной политике этого тупоголового короля или мое удивление на золотые статуи по всей стране вместо укрепленных границ.

К счастью, у меня были друзья, которые позаботились о том, чтобы я смог убежать. Я поехал назад, в Боссонию, намереваясь поднять восстание. Но когда приехал туда, то узнал, что все мои преданные боссонцы насильно отправлены в другую провинцию, а вместо них размещен отряд дураков из Тарана. Они ничего не знали обо мне, но сразу же попытались арестовать. Я бежал, переплыв реку Грома, — и вот я здесь.

Он наморщил лоб, рассматривая приближающийся корабль.

— О, великий Кром, я могу поклясться, это отряд из Понтиана! Идем!

Он потащил обеих девушек вниз, к прибрежной полосе. Галера не высылала шлюпки, а сама ткнулась в мягкий песок. С носа судна стали спускаться люди. И вдруг Конан проревел:

— Просперо! Трокеро! Что, во имя всего святого, вы здесь делаете…

— Конан! — закричали они, бросившись к киммерийцу, дружески хлопая по спине и пожимая руки.

Они заговорили одновременно на аквилонском языке, так что Белеза ничего не поняла. Тот, кого Конан назвал Трокеро, был, видимо, графом и имел атлетическую фигуру.

— Что вы здесь делаете? — спросил Конан.

— Мы прибыли, чтобы забрать тебя, — ответил Просперо, стройный молодой человек в замшевой куртке.

— Откуда вы узнали, где я?

Могучий мужчина с растрепанными волосами, которого звали Публиус, указал на священника в развевающейся одежде Митры.

— Декситеус нашел вас при помощи своего магического искусства. Он поклялся, что вы живы, и пообещал привести нас к вам.

Декситеус поклонился:

— Ваша судьба связана с Аквилонией, Конан из Киммерии, — сказал он. — Я всего лишь крошечное звено в цепи вашей судьбы.

— Я все это плохо понимаю, — пробурчал Конан. — Кром знает, как я рад, что меня заберут из этой печальной дыры. Но что произошло?

Трокеро серьезно посмотрел на него.

— Мы порвали с Нумедидесом, так как мы не можем терпеть его сумасбродства и политики подавления, мы искали генерала, который сможет командовать вооруженными силами восставших. И нашли его — это вы!

Конан от всего сердца рассмеялся.

— Как хорошо, что существуют люди, оценившие мой успех. Я согласен, друзья! — оглянувшись, он позвал Белезу, которая все это время робко стояла в стороне. С грубоватой вежливостью он представил ее: — Господа, это леди Белеза из Корзетты, — затем Конан спросил ее: — Мы можем отвезти вас назад в Зингару, но что вы там будете делать?

Она беспомощно покачала головой.

— Я не знаю. У меня нет денег, нет друзей, я не сумею заработать себе на жизнь. Было бы лучше, если бы одна из стрел пронзила мое сердце.

— Вы не должны так говорить, моя леди! — испуганно воскликнула Тина. — Я буду работать для нас обеих.

Конан вытянул из своего пояса кожаный мешочек.

— Хотя я не добыл сокровищ Тотмекриса, — пробурчал он, — но у меня есть пара камешков, которые я нашел в сундуке с одеждой. — Он высыпал кучку пылающих рубинов. — Они составят ваше состояние, — он ссыпал их обратно и вложил в руку Белезы.

— Но я не могу принять этого… — запротестовала она.

— Вы возьмете это. Что, хотите голодать? В моей стране кое-где существует голод, но ни один не умрет от него, пока у кого-нибудь в Киммерии существует что-нибудь съестное. В цивилизованных же странах одни люди обжираются, другие падают от голода.

Возьмите эти рубины. Продайте. На вырученные деньги вы купите дворец, прекрасную одежду, а после этого наймете слуг. Найдете мужа, потому что цивилизованные мужчины хотят иметь жену, обладающую состоянием.

— А как же вы?

Конан усмехнулся и указал на аквилонцев.

— Они — это все, что мне нужно. С ними я добуду все богатства Аквилонии.

Тут вмешался огромный Публиус.

— Ваша щедрость делает вам честь, Конан, но мне хотелось бы, чтобы вы сначала посоветовались со мной. Потому что революция стоит денег. А Нумедидес забрал все золото Аквилонии. И у нас нет денег, чтобы привлечь наемников на свою сторону.

— Ха! — рассмеялся Конан. — Я дам вам так много золота, что вы сможете купить любого человека в Аквилонии, способного держать меч! — в нескольких словах он рассказал о сокровищах Траникоса и о разрушении форта Валенсо. — Демон больше не охраняет пещеру, а пикты вернулись в свои разбросанные по всему лесу деревни. С отрядом хорошо вооруженных людей мы сможем отправиться к пещере и вернуться назад, прежде чем кто-нибудь узнает, что мы находимся в стране пиктов. Что вы на это скажете?

Все торжествовали так громко, что Белеза испугалась: вдруг шум привлечет внимание пиктов. Конан лукаво улыбнулся и сказал ей по-зингарански:

— Как вам понравится король Конан? Неплохо звучит, а?

В предрассветной темноте в одном из мрачных переулков, который находился в лабиринте запутанных улиц, распахнулась дверь. Четыре закутанные в плащи фигуры торопливо вышли и молча стали удаляться.

Насмешливый голос, видимо принадлежавший тому, кто выпустил их из дома, произнес:

— О, глупцы, судьба следует за вами по пятам, как кровожадная собака, однако вы об этом и не подозреваете.

Говоривший закрыл дверь, тщательно запер и направился в комнату со свечой в руках. Это был гигант, темная кожа которого выдавала его стигийскую кровь. Войдя в комнату, он обратился к мужчине, который лежал на диване в позе усталого кота. Он был высок, худ, одет в поношенную бархатную одежду. Мужчина медленно потягивал вино из тяжелого золотого бокала.

— Ну, Аскаланте, — сказал стигиец, отставляя свечу. — Ваши оборванцы, как крысы, полезли из всех щелей. Странные у вас помощники, инструменты.

— Инструменты? — возразил Аскаланте. — Но инструментом они считают меня. Целый месяц прошел с тех пор, как разразилось восстание, меня вызвали сюда с Южного Берега, и я живу здесь среди врагов, днем укрываясь в неприметном домике, а ночью прокрадываясь по темным переулкам. И я достиг того, чего не смогли достичь самые известные из дворян. Я подорвал все государство и подготовил свержение короля, который в сиянии славы сидит на троне. О, Митра, я же был государственным деятелем, прежде чем меня объявили вне закона.

— А оборванцы используют вас?

— Они думают, что я служу им, и дальше должны думать также — пока мы не выполним задание. Кто они такие, чтобы сравняться с Аскаланте? Волтман, карликовый граф Карабана; Громель, скромный главнокомандующий Черным Легионом; Дион, жирный барон Атталуса; Ринальдо, слабоумный придворный поэт.

Меня бесит тон, которым они говорят со мной, и за это я раздавлю их, когда придет время. Но это в будущем. А сегодня ночью умрет король.

— Несколько дней назад я видел королевские эскадроны, выезжавшие из города, — сказал стигиец.

— Они отправились к границе. Эти язычники пикты совершили нападение — благодаря крепкому вину, которое я отправлял на границу контрабандой. Волтман позаботился о том, чтобы убрать остатки королевских отрядов. При помощи своей высокородной родни он легко уговорит Нуму из Нумедии пригласить к себе графа Трокеро из Пойнтайнии, он возьмет с собой королевский эскорт, как подобает его сану, а также Просперо, правую руку короля Конана. Таким образом в городе останутся только личная гвардия короля и наш Черный Легион. При помощи Громеля я заколю главного офицера. А около полуночи охрана будет отозвана от дверей королевской спальни.

В это время я с шестнадцатью преданными и храбрыми людьми проскользнем через тайный ход в замок. Даже если народ не примет нас с ликованием после того, как дело будет сделано, Черного Легиона будет достаточно, чтобы удержать корону и город.

— А Дион воображает, что он станет королем?

— Да. Этот жирный дурак утверждает, что трон принадлежит ему, потому что в его жилах есть следы королевской крови. Конан совершил большую ошибку, удалив от двора всех, кто принадлежит к древней династии. За это он и поплатится жизнью.

— Волтман снова получит благосклонность короля, со звоном монет, которые ему щедро отсыпят, как это было при старом режиме, и сможет навести прежний блеск на свои владения. Громель ненавидит Паллантида, главнокомандующего Черных Драгун, и мечтает командовать всеми военными отрядами. Эту цель он преследует с упорством боссонца. Ринальдо — единственный из нас, у кого нет личных амбиций. Он видит в Конане грубого варвара с окровавленными руками. Он идеализирует короля, которого Конан убил из-за короны. Он помнит только то, что тот изредка поощрял искусство, и забыл о всей несправедливости и бесхозяйственности его правления — и он заботится о том, чтобы народ тоже забыл об этом. Уже открыто поют хвалебные песни Нумедидесу, в которых Ринальдо до небес превозносит этого мошенника и проклинает Конана, этого дикаря с черным сердцем из «мрачного ада». Конан смеется, но народ ропщет. Поэты всегда ненавидят тех, кто имеет власть. Они бегут от действительности в прошлое или мечтают о будущем. Ринальдо фанат идеализма. Он верит, что нужно свергнуть тиранию и освободить народ. А что касается меня, то еще пару месяцев назад я думал о том, чтобы весь остаток жизни нападать на караваны. Однако теперь во мне проснулись мечты. Конан умрет, Дион взойдет на трон. Потом он тоже умрет. И так будут один за другим умирать все, кто стоит на моем пути: от огня или стали, или отравленного вина, которое ты так великолепно готовишь. Аскаланте, король Аквилонии, как звучит?

Стигиец пожал плечами.

— У меня тоже самолюбие задето, — сказал он с нескрываемой горечью. — Рядом с вами я кажусь бесцветным. Как низко я пал. Тот-Амон находится среди иноземцев, служит в качестве раба, поставленного вне закона, и поддерживает мелочные амбиции баронов и королей!

— Ты полагаешься на магию и колдовство, я полагаюсь на свой разум и меч.

— Что значат меч и человеческий дух против мудрости Тьмы? — пробурчал стигиец. Его черные глаза угрожающе сверкали, под ними пролегли тени. — Если бы я не потерял кольца, наши роли поменялись.

— Во всяком случае, — рассерженно сказал грабитель, — на спине у тебя шрамы от моего кнута, и, вероятно, к ним добавятся еще и другие полосы.

— Не будьте в этом так уверены! — дьявольская ненависть на мгновение зажглась в глазах стигийца. — Однажды, может быть, я снова найду кольцо, а потом рассчитаюсь с вами за все…

Аквилонец, пылая от гнева, изо всех сил ударил Тот-Амона. Тот пошатнулся, на губах его выступила кровь.

— Теперь ты будешь поскромнее, — пробурчал Аскаланте. — Берегись! Я рой господин и знаю о твоей мрачной тайне. Если же ты такой отважный, то поднимись на крышу и прокричи, что Аскаланте в городе, чтобы свергнуть короля!

— Нет… — пробурчал стигиец и вытер кровь с губ.

— Да, ты не отважишься, — высокомерно усмехнулся Аскаланте. — Потому что если я умру от одного из твоих трюков, то один священник-отшельник в южной пустыне узнает об этом и вскроет свиток, который я передал на хранение в его надежные руки. Как только он познакомится с содержанием свитка, по всей Стигии из уст в уста будет передаваться сообщение. И на юге в полночь поднимется ветер и устремится сюда. Куда ты тогда денешься, Тот-Амон?

Раб вздрогнул, и его темное лицо стало серым.

— Достаточно! — Аскаланте сменил тон. — У меня для тебя есть работа! Я не доверяю Диону и хочу, чтобы он уехал в поместье, пока все не закончится. Этот дурак не сможет сегодня скрыть своей нервозности. Скачи к нему. Если ты не догонишь, то скачи дальше, в его поместье, и оставайся с ним, пока мы не уведомим, что все произошло. Не спускай с него глаз. Он едва соображает от страха и может сделать что-нибудь непредвиденное и даже, охваченный паникой, может явиться к Конану и рассказать о нашем заговоре, чтобы спасти свою шкуру.

Раб поклонился, скрыв ненависть в своих глазах, и сделал то, что приказал господин. Аскаланте снова откинулся в постели и начал с удовольствием потягивать вино.

Зал был огромным, роскошно обставленным, с коврами на полированных панельных стенах и на полу из слоновой кости. Высокий потолок украшен лепкой и серебряной филигранью. За столом из слоновой кости сидел мужчина, широкие плечи которого и загоревшая кожа так не подходили к этому роскошному окружению. Он выглядел бы лучше где-нибудь в степи или в холодных, суровых горах. Каждое движение выдавало его гибкость и силу мышц. В нем не было ничего степенного. Или он был совершенно спокоен — неподвижен, как бронзовая статуя — или находился в движении, однако не с порывистостью нервов, а с гибкостью кошки, за быстротой движения которой глаза уследить не могли.

Одет он был в костюм из дорогого материала. На нем не было никаких украшений, только простое серебряное кольцо, стягивающее длинные черные волосы.

Он положил золотое стило, которым напряженно писал на специальной дощечке, опершись подбородком на кулак. С завистью наблюдал за человеком перед собой. Человек зашнуровывал золотые латы на боку, стягивая их как можно туже, и при этом насвистывал — не совсем обычное поведение, принимая во внимание, что он находился в обществе короля.

— Просперо, — сказал король. — Эти государственные дела утомили меня. Я не испытывал подобной усталости, даже когда сражался с утра до вечера на поле боя.

— Все это теперь твоя обязанность, — ответил черноглазый воин. — Ты — король, и это часть твоих повседневных дел.

— Мне кажется, что я здесь целую вечность. Если бы ты знал, как мне хочется поехать с тобой в Нумедию. Но Публиус говорит, что некоторые дела в городе требуют моего присутствия.

Когда я сверг династию, — продолжал он с товарищеской доверительностью, — мне было гораздо легче, хотя все было труднее, чем сейчас. Однако теперь, когда я оглядываюсь назад, мне кажутся сном все эти дни тяжелой работы, интриг, резни и испытаний.

Когда король Нумедидес лежал мертвым у моих ног, я достиг предела своих мечтаний. Я подготовился только к тому, чтобы взять корону, но не к тому, чтобы носить ее. В старые времена меня радовали хороший меч и свободный путь к моим врагам. Теперь, мне кажется, не существует прямого пути и меч мне больше не нужен.

Когда я сверг Нумедидеса, я был освободителем, а теперь все презирают меня. Они установили его статую в храме Митры, и люди плачут, жалуются и бросаются перед ней, молятся, как святому, который принял мученическую смерть от рук варвара. Когда я привел вооруженные силы Аквилонии к победе, народ великодушно забыл, что я чужак. Теперь же они не хотят мне простить этого.

Теперь они зажигают свечи перед статуей Нумедидеса, даже те, кого он изувечил, и даже те, чьих жен или дочерей он забрал в гарем.

— В этом большей частью виноват Ринальдо, — ответил Просперо. — Он поет крамольные песни и подстрекает народ. Заточите его в какую-нибудь башню, пусть он поет свои песни коршунам.

Конан потряс львиной гривой.

— Нет, Просперо, это не имеет смысла. Великий поэт сильнее, чем король. Я чувствую это сердцем. Я умру, и меня забудут, но песни Ринальдо будут жить дальше.

Нет, Просперо, — продолжил король. — Во всем происходящем сейчас в этой стране скрывается нечто большее. Я чувствую это! Так же, как в юности я знал, что в высокой траве лежит, спрятавшись, тигр, хотя не видел его. Я чувствую какое-то беспокойство в стране. Я как охотник у маленького костра посреди леса, который скорее представляет, чем слышит шорохи крадущихся животных, и который, напрягши все свои чувства, тут и там видит сверкающие глаза хищников. Если бы это было нечто осязаемое, против чего я мог бы выйти со своим мечом… Я говорю тебе, это не случайность, что пикты в последнее время стали часто нападать на пограничные области и мы вынуждены просить о помощи боссонцев, чтобы отбить их нападение. Я должен отправиться туда со своим отрядом.

— Публиус опасается заговора. Он думает, что тебя хотят выманить на границу и устроить там западню, чтобы убить, — напомнил ему Просперо, накидывая плащ на блестящие латы, оружие и осматривая в серебряном зеркале свою огромную фигуру. — Поэтому он уговаривает тебя остаться в городе. Единственная опасность — это покушение на тебя, но этому помешают твои телохранители, охраняющие тебя день и ночь. Над чем ты, собственно, трудишься?

— Над картой, — гордо ответил Конан. — Придворные карты не плохи, если речь идет о землях на юге, востоке или западе, но что касается севера, то тут они неточны. Поэтому я сам рисую карту севера. Посмотри вот сюда. Это Киммерия, где я родился, и…

— Асгард и Ванахейм. О, Митра, я считал эти страны почти легендой!

Конан усмехнулся и провел кончиками пальцев по шрамам на своем темном лице.

— Асгард находится на севере, а Ванахейм на северо-западе от Киммерии, и на этих границах бушует непрекращающаяся война.

— Какие люди там, на севере? — спросил Просперо.

— Они высокие, светлокожие и голубоглазые. Их бог — Имир, ледяной гигант, и у каждого племени свой король. Они непредсказуемы и дики. Весь день сражаются, а ночью пьют пиво и во весь голос орут дикие боевые песни.

— Тогда ты едва ли отличаешься от них, — усмехнулся Просперо. — Ты много охотно пьешь и смеешься, а песни скорее орешь, чем поешь.

— Это все зависит от страны, которая является родиной, — произнес король.

— Ну, а теперь я должен отправляться, — сказал Просперо — При дворе Нумы я выпью за твое здоровье кубок изысканного вина.

— Хорошо, — пробурчал король. — Но не целуй от моего имени танцовщиц Нумы, если ты не хочешь, чтобы это отразилось на дипломатических отношениях.

Под его смех Просперо вышел из комнаты.

Солнце на несколько минут залило золотом туманно-голубой лес и зашло. Потухающие лучи отражались от толстой золотой цепи, которую Дион из Атталуса непрерывно вертел в руках, глядя на пестрые цветы и на раскрашенные соцветия деревьев в своем саду. Он нервничал, украдкой оглядываясь, словно пытался захватить врасплох спрятавшегося врага. Дион сидел в центре круга гибких цветов, росших на переплетенных ветвях.

Он был один, если не считать огромной темнокожей фигуры, которая удобно устроилась на скамье неподалеку, наблюдая за ним мрачным взглядом. Но Дион не обращал внимания на Тот-Амона.

— Нет никаких оснований для нервозности, — сказал ему Тот-Амон. — Все будет в порядке.

— Аскаланте можёт допустить ошибку, — фыркнул Дион, и на его лице выступил пот при одной мысли об этом.

— Он не сделает ее, — заверил стигиец с мрачной усмешкой. — Иначе я был бы не рабом, а господином.

— Что это за болтовня? — возмущенно возразил Дион.

Глаза Тот-Амона сузились. Несмотря на свое железное самообладание, ему казалось, что он вот-вот лопнет от кипевшей ярости, ненависти и позора, и он был готов использовать самый ничтожный шанс.

— Послушайте меня, — сказал Тот-Амон. — Вы станете королем. Однако вы не знаете, что происходит в мозгу Аскаланте. Как только Конан будет мертв, вы больше не сможете доверять Аскаланте. Я помогу вам, если вы возьмете меня под свою защиту, как только окажетесь у власти.

Я большой волшебник. О Тот-Амоне говорят с таким же глубоким уважением, как о Раммоне. Король Ктесфон из Стигии возвысил меня с большими почестями. Он изгнал своих бывших магави, сделал меня придворным волшебником. За это они возненавидели меня, но боялись меня, потому что я имел власть над существами по ту сторону мира. Видит Сет, мои враги не знали об этом — ночью я посылал этих существ, чтобы они вонзали в их шеи свои когти. Эту мрачную власть давало мне змеиное кольцо Сета, которое я нашел в темном склепе почти в миле от поверхности земли.

Но вор украл у меня кольцо, и я потерял могущество! Маги объединились, чтобы убить меня, однако мне посчастливилось бежать. Погонщиком верблюда я отправился в страну Кот, когда на нас напала банда Аскаланте. Все в караване, кроме меня, были убиты. Однако я смог спасти свою жизнь только тем, что Аскаланте узнал меня и я поклялся ему служить. Таким образом я попал в рабство.

Чтобы удержать меня, он записал мое признание, запечатал свиток и передал одному отшельнику из Кота. Я не мог отважиться вонзить ему во сне кинжал в сердце или выдать его врагам, потому что тогда отшельник откроет свиток и прочтет, как это велел сделать ему Аскаланте. И если написанное дойдет до Стигии…

Тот-Амон вздрогнул, и его лицо побледнело.

— В Аквилонии меня не знают, — продолжил он. — Однако мои враги в Стигии должны знать, где я нахожусь, и мне ничто не поможет. Только король с его крепостями и вооруженными силами может защитить меня. Я прошу вас заключить со мной союз. Я могу помочь вам своей мудростью, а вы можете защитить меня. И однажды я найду кольцо…

— Кольцо? Кольцо?

Тот-Амон недооценил эгоизм этого человека. Дион не обратил никакого внимания на его рассказ, так глубоко он был погружен в собственные мысли. Но слова о кольце ему что-то напомнили.

— Кольцо? — повторил он. — Теперь я вспомнил. Это, должно быть, Кольцо Счастья. Я выкупил его у одного шемитского вора, который утверждал, что украл его у колдуна с далекого Юга, а также то, что это кольцо приносит счастье. Мне захотелось его иметь, и, видит Митра, я заплатил за него очень много. И, видят боги, теперь мне понадобится счастье, после того как Волтман и Аскаланте втянули меня в свой заговор. Я поищу это кольцо!

Тот-Амон вскочил, кровь ударила в лицо, а в глазах вспыхнула ярость. Дион по-прежнему не обращал на него никакого внимания. Быстрым движением руки он открыл секретный ящичек в своей мраморной скамье и начал быстро рыться в куче разных безделушек: варварских талисманов, игральных костей, амулетов и тому подобного. Все это будто бы приносило счастье.

— Ага, вот оно! — он с триумфом поднял кольцо. Оно было великолепной кузнечной работы из металла, похожего на медь, в форме чешуйчатой змеи, которая трижды свернулась кольцами’ положив одно кольцо на другое и сунув кончик хвоста себе в пасть. Глазами змеи были желтые драгоценные камни, которые злобно блестели. Тот-Амон вскрикнул, и Дион обернулся. С широко раскрытым ртом и побледневшим лицом он уставился на раба. Глаза стигийца сверкали, он, как когти, вытягивал свои темные руки.

Кольцо! О, Сет! Кольцо! — громко воскликнул он. — Мое кольцо, которое украли!

В руке Тот-Амона блеснула сталь. Он воткнул кинжал в жирное тело барона. Болезненный крик Диона перешел в хрипенье, и он осел на землю, как гора масла. До самого ужасного конца он оставался верным своей глупости и умер, так и не поняв почему.

Тот-Амон оттолкнул обмякшее тело, выхватил из рук мертвеца кольцо и забыл об убитом. Он обеими руками держал кольцо, а темные глаза пылали.

— Мое кольцо! — прошептал он в радостном возбуждении.

Я снова обрел могущество!

Стигиец не мог сказать, как долго он простоял неподвижно с приносящим смерть кольцом в руках. Когда он закончил молитвы и вернул свою душу из мрачной бездны, в которую ему позволяло заглянуть кольцо, на небе появилась луна.

— А теперь я покончу с Аскаланте! — прошептал стигиец, глаза которого были красными, как у вампира. Он осмотрелся, набрал пригоршню крови из лужи, в которой лежала его жертва, погрузил в кровь глаза медной змеи, пока сверкающая желтизна не насытилась застывающим соком жизни.

— Затемни свои глаза, о волшебная змея, — пел он голосом, от которого у всех застыла бы кровь в жилах. Вбери в себя лунный свет и позволь им заглянуть в черную бездну! Что ты там видишь, о Змея Сета? Кого ты призываешь из глубины мрака? Чья тень идет на дрожащий свет? Приведи его ко мне, о Змея Сета!

Снова и снова он описывал пальцами круги и проводил по ясно ощутимой чешуе Змеиного Кольца, шепча при этом ужасные имена и монотонно читая заклинания.

Воздух над ним начал колебаться, потом ледяной ветер пронесся, и Тот-Амон почувствовал позади себя что-то, но он не обернулся. Он смотрел на мраморную скамью, на которой обозначилась едва заметная тень. Продолжая напевать заклинания, он увидел, что тень выросла, стала четче. Ее очертания напоминали гигантского павиана. Даже теперь Тот-Амон не обернулся. Из-за пояса он вынул сандалию своего господина, которую давно носил с собой, и бросил ее за спину.

— Ознакомься вот с этим, раб Кольца! — крикнул он. Найди того, кто это носил, и уничтожь! Посмотри в глаза ему, взорви его душу, прежде чем ты разорвешь горло! — После небольшого раздумья он добавил: — И убей всех, кто рядом с ним.

На мраморной скамье, как порождение ужаса, опустился бесформенный череп и, как охотничья собака, обнюхал сандалию. Потом ужасная голова исчезла. Тот-Амон почувствовал, как чудовище повернулось и как ветер улетело за деревья. В адском триумфе колдун возвел руки вверх, и его глаза и зубы блеснули в лунном свете.

Постовые снаружи стены в ужасе вскрикнули, когда над стеной пронеслась черная тень с пылающими глазами и исчезла, оставив после себя ветер. Однако она исчезла так быстро, что пораженные охранники начали спрашивать себя, было ли это на самом деле, или все это только почудилось.

Король Конан лежал в большой спальне с высоким позолоченным потолком и видел сон. Сквозь волнующийся серый туман он слышал слабый, словно донесшийся из незримой дали, зов. Он не понял его, но не мог не откликнуться. С мечом в руке он на ощупь пробирался сквозь туман. С каждым его шагом голос становился все четче, пока он не понял слова, которые ему кричали, — это было его имя.

Туман рассеялся, и он увидел, что идет по широкому темному коридору, казалось, высеченному в массивной скале. Пол и потолок были отполированы, они тускло блестели, а стены были украшены барельефами древних героев и забытых богов. Он вздрогнул, когда увидел призрачные очертания безымянных богов и каким-то образом понял, что уже столетия в этом коридоре не появлялся ни один смертный.

Он подошел к широкой лестнице, высеченной в скале. Стены шахты были покрыты таинственными знаками — древними и ужасными. Ступени были в форме змеи Сета, так что при каждом шаге нога опускалась на змеиный череп.

Однако голос звал его, и наконец он прошел к странному склепу, в котором на саркофаге сидела белобородая фигура, очертания которой, казалось, расплылись. Волосы на голове Конана встали дыбом, он схватился за меч, но фигура заговорила с ним монотонным голосом.

— О, человек, ты узнаешь меня?

— Во имя Крома, нет! — ответил Конан.

Человек, сказал старец, — я — Эпимитреус.

— Но мудрец Эпимитреус мертв уже пятьсот лет! — выдохнул Конан.

— Слушай, сказал тот повелительно. — Брось камень в тихую воду, и пойдут круги, пока волны не достигнут берега. События в неведомом мире докатили свои волны до меня и пробудили от дремоты. Я выбрал тебя, Конан из Киммерии. Великие события и большие дела отметили твой путь. Однако стране грозит несчастье, против которого меч будет бессилен.

— Вы говорите загадками, — сказал Конан. — Покажите мне моего противника, чтобы я мог размозжить ему череп.

— Обрати свою ярость против врагов из плоти и крови, — посоветовал ему старец. — Я должен защитить тебя не от людей. Слушай: существуют темные миры, которые едва ли может представить себе смертный и в которых повсюду рыскают бесформенные чудовища — демоны. Их можно вызвать из темных глубин, чтобы они принимали ужасные формы и по приказу черной магии убивали выбранные жертвы ужасными способами. В твоем доме, о король, притаилась змея — да, в твоем королевстве. Она явилась из Стигии с темной мудростью теней в черной душе. Сет обладает ужаснейшей властью, и змеи, которых он насылает на своих врагов, могут положить конец твоему царствованию. И я вызвал тебя, чтобы дать тебе оружие против него и его адской своры.

— Почему именно мне? — смущенно спросил Конан. — легенда гласит, что вы дремлете в черном сердце Голамира и в случае крайней необходимости ваш дух воспарит на своих невидимых крыльях, чтобы помочь Аквилонии. Но я… варвар, а не аквилонец.

— Не задавай вопросов! — голос раздавался под темными сводами. — Твоя судьба прочно связана с Аквилонией. Кровожадный колдун не должен изменить предназначение королевства. Давным-давно Сет обвился вокруг мира, как удав вокруг жертвы. Моя жизнь продолжалась три человеческих, и все время я боролся против него. Я преследовал его, загнал в тайник на юге, однако в темной Стигии люди все еще почитают этого врага человечества. И так как я борюсь против него и против его поклонников, я делаю это. Протяни свой меч!

Конан повиновался. Старец рукой описал возле рукоятки странный символ, а на широком клинке нарисовал фигуру, запылавшую в темноте белым огнем. В следующее мгновение старец и склеп исчезли, и пораженный Конан вскочил с постели. Неподвижно стоя на полу и раздумывая над странным сном, он вдруг осознал, что в своей правой руке крепко сжимает меч. По коже пробежали мурашки, потому что на клинке меча было выгравировано изображение: контуры феникса. Тут он вспомнил, что во сне он видел в склепе подобную скульптуру, и он спросил себя, действительно ли она высечена из камня. Дрожь пробежала по спине.

Крадущиеся шаги за дверью полностью вернули его к действительности. Не задумываясь, он быстро надел латы. И снова превратился в варвара, недоверчивого, бдительного, как серый волк.

По тихому коридору королевского замка крались двадцать человек, закутанных в плащи. Мягко ступая босыми или обернутыми в мягкую кожу ногами, они прошли по коврам, а местами по каменным плитам. Факелы бросали мерцающий свет на кинжалы, мёчи, острые клинки и боевые топоры.

Тише! — прошептал Аскаланте. — Кто это дышит так громко? Офицеры охраны отозвали большинство часовых с их постов, а остальных снабдили вином, так что к этому времени они уже все пьяны. Но, несмотря на это, мы должны быть осторожны. Эй, назад! Идет отряд охраны!

Они спрятались за барельефами колонны. Мимо прошли десять гигантов в черных доспехах. Спрятавшиеся заговорщики видели, что лицо офицера бледно и он дрожащей рукой отирал пот со лба. Он был очень молод, и предательство давалось ему нелегко. Втайне он проклинал свою страсть к игре, которая сделала его жертвой в руках политиков-заговорщиков.

Клацая сапогами, отряд исчез в коридоре.

— Хорошо, — произнес Аскаланте. — Теперь Конан спит без охраны. Поспешим! Если нас застанут, нам придется плохо.

Да, поспешим, — прошептал возбужденно Ринальдо, голубые глаза которого блестели как меч, которым он размахивал. — Мой ловкий любимец испытывает жажду. Быстрее вперед!

С беззаботной поспешностью они бросились бежать вдоль коридора, потом остановились перед позолоченной дверью, украшенной королевскими драконами и гербом Аквилонии.

— Громель! — прошептал Аскаланте. — Открой дверь!

Гигант вдохнул воздуха и со всей силой бросился на створку двери, которая, затрещав, прогнулась под ударом. Он снова ударил. Засов сломался, дерево лопнуло, и дверь распахнулась.

— Внутрь! — воодушевленно воскликнул Аскаланте.

Внутрь! — проревел Ринальдо. — Смерть тиранам!

Однако они остановились, словно вросли в пол, увидев перед собой Конана вовсе не спящего, которого можно зарезать как барана; перед ними стоял варвар в латах, с обнаженным мечом в руке.

На мгновение все замерли: четыре предводителя мятежников стояли на пороге разбитой двери, а толпа бородатых фигур сзади. Все они были широкоплечими гигантами со сверкающими глазами, лишавшими уверенности в себе любого противника. В это мгновение Аскаланте увидел на столике возле королевского ложа серебряный скипетр и узкий обруч, являющийся короной Аквилонии, и жадность победила в нем все остальное.

Вперед, негодяи! — проревел он. — Нас двенадцать, а он один, и на нем нет шлема!

Это было правдой, у Конана не было времени надеть шлем, украшенный перьями, а также зашнуровать латы по бокам и сорвать со стены массивный щит. Но, несмотря на это, Конан был защищен лучше, чем любой из противников.

Король смотрел на противников сверкающими глазами. Он не узнал Аскаланте, потому что лицевая пластина его шлема была опущена, а Ринальдо надвинул на глаза шляпу с широкими полями. Однако теперь было не время думать над этим. Заревев, предатели ринулись к Конану, а впереди был Громель. Он мчался, как бык, опустив голову, далеко вытянув меч, чтобы ударить короля в живот. Конан прыгнул ему навстречу и со всей тигриной силой и ловкостью ударил. Широкое лезвие просвистело в воздухе и обрушилось на шлем боссонца. Лезвие и шлем разбились, а Громель упал на пол. Конан отпрыгнул назад, сжимая в руке обломанную рукоятку меча.

— Громель! — удивленно фыркнул он, когда лопнувший шлем открыл лицо нападавшего. Однако остальной сброд ринулся на короля. Острие кинжала скользнуло по ребрам, лезвие меча блеснуло перед глазами. Левой рукой он отшвырнул в сторону человека с кинжалом, а обломком меча ударил в висок другого противника и размозжил ему череп.

Тот рухнул на пол.

— Пятеро к двери! — рявкнул Аскаланте, прыгая вокруг сражавшихся. Он боялся, что Конан может пробиться к двери и уйти. Во время передышки Конан шагнул к стене и сорвал древний боевой топор, который висел там пятьдесят лет.

Он встал спиной к стене перед сомкнувшимся полукругом нападающих, потом прыгнул в центр. Предпочитая напасть самому, выбирая противника. Любой другой в его положении был бы уже мертв, и Конан тоже не рассчитывал на то, что ему удастся ускользнуть, но он хотел до этого убить как можно больше противников.

Он отпрыгнул от стены, его топор опустился вниз и поверг одного из негодяев, а на обратном пути размозжил череп второго. Один из ударов мечом просвистел над ним, однако смерть, хотя и была на волоске от него, прошла мимо. Киммериец был так гибок, что, как тигр, прыгнул, отскочил в сторону и повернулся, представляя из себя трудную для поражения цель, а его боевой топор, блестя, описывал круги смерти.

Спустя некоторое время нападающие вновь бросились на него. Однако они, мешая друг другу, били вслепую. Потом они внезапно отступили назад.

— Подлецы! — проревел Ринальдо и сорвал шляпу с головы. Его глаза дико сверкали. — Вы боитесь сражения? Может быть, деспот должен остаться в живых? На него!

Он ринулся вперед, на Конана, однако Конан теперь узнал его. Коротким ударом он отбил его меч, потом изо всех сил толкнул Ринальдо обратно, и тот упал на спину. В это время кончик меча Аскаланте оцарапал левую руку Конана. Толпа снова пошла на короля. Его топор свистел в воздухе, делая свое дело. Бородатый негодяй нагнулся и обхватил руками ноги Конана, чтобы уронить его, но с таким же успехом он мог уронить каменную башню. Взглянув вверх, он увидел обрушившийся на него топор. Тем временем его товарищ, схватив руками свой меч, ударил короля в плечо через латы. Латы Конана наполнились кровью.

Волтман, отпихнув товарищей, прицелился и с силой ударил в незащищенную голову Конана. Король пригнулся, и клинок отрезал черную прядь волос. Конан повернулся на каблуках и взмахнул топором. Его лезвие пробило грудной панцирь с левого бока, и граф осел на пол.

— Волтман! — простонал Конан. — Я должен был сразу узнать этого карлика!

Он выпрямился, чтобы встретить нападение Ринальдо, который с одним кинжалом бросился на него. Конан отпрыгнул назад и поднял топор.

— Назад! Я не хочу вас убивать!

— Умри, тиран! — тяжело дыша, произнес менестрель и тотчас же бросился на короля. Конан медлил с ударом, но, почувствовав кинжал в своем боку, он со слепым отчаянием размахнулся…

Ринальдо упал с размозженным черепом, а Конан отшатнулся назад к стене.

— На него! — проревел Аскаланте. — Убейте его!

Конан оперся о стену и поднял топор. Он стоял как символ непобедимости, с расставленными ногами, наклонившись вперед, пригнув голову, одной рукой держась за стену, а в другой был высоко поднятый топор. Жгуты его мускулов грозили разорвать кожу. Черты лица искажены маской смертельной ярости. Они отпрянули назад, подальше от него, потому что даже умирающий тигр может нанести смертельный удар.

Конан, почувствовав их неуверенность, злобно усмехнулся, оскалив зубы.

— Кто хочет умереть следующим? — пробурчал он сквозь кровоточащие губы.

Аскаланте прыгнул, но с невероятной гибкостью застыл в воздухе и упал на пол, чтобы избежать просвистевшей над ним смерти. Он быстро убрал ноги в сторону, откатившись, когда Конан ударил снова. На этот раз топор вонзился в пол почти на дюйм, ударив возле ног Аскаланте. Еще один бандит выбрал мгновение для нападения. Остальные, поколебавшись, последовали за ним. Они намеревались убить Конана, прежде чем киммериец вырвет топор из пола. Но они недооценили силу короля. Окровавленный топор взлетел вверх и опустился снова. Отважный бандит мертвым отлетел к ногам своих товарищей.

В это мгновение пятеро, стоящих в дверях, одновременно вскрикнули, потому что на стене появилась бесформенная тень. И все с криком бросились бежать по коридору.

Аскаланте даже не взглянул на дверь. Он наблюдал только за раненым королем. Думая, что шум сражения разбудил весь дворец и на помощь королю спешат его преданные гвардейцы. Его удивило только то, что, убегая, бандиты как-то ужасно кричали…

Конан тоже не смотрел на дверь, так как наблюдал за предателем.

— Все, кажется, потеряно, и прежде всего честь, — пробормотал он. — Однако, во всяком случае, король умрет стоя… — подумал Конан.

И в это время, когда ему пришлось опустить топор, чтобы вытереть с глаз кровь, бандит кинулся на него. Однако, прежде чем Аскаланте достиг короля, он услышал странный звук и чудовищная масса обрушилась на его спину. Он упал на пол головой вперед, и острые когти вонзились в его плоть, причиняя чудовищную боль. Он повернул голову под своим мучителем и увидел прямо перед собой голову из кошмаров. На нем сидела огромная черная тварь. Ее черные зубы приближались к горлу…

Эта рожа из-за своей отвратительности не могла принадлежать никакому животному. Она принадлежала древней, заколдованной мумии, пробудившейся к демонической жизни. В этих ужасных чертах он увидел неясное, но пугающее сходство со своим рабом Тот-Амоном. И почти в этот же миг Аскаланте с ужасным криком отдал богу душу. Слюнявые клыки не успели коснуться его горла.

Конан, который вытер кровь с глаз, уставился на чудовище. Сначала он подумал, что на скорчившемся трупе Аскаланте сидит собака. Но потом, когда взгляд его прояснился, он увидел, что это была не собака, а павиан.

С криком, который напоминал предсмертный крик Аскаланте, он оттолкнулся от стены и бросил топор в чудовище, которое ринулось на него. Летящее оружие отскочило от черепа и пролетело через всю комнату.

Слюнявые челюсти сомкнулись вокруг руки, которую Конан поднял вверх, чтобы защитить свое горло, но чудовище не пыталось сразу же убить его. Через окровавленную руку короля оно злобно уставилось в его глаза, в которых обозначился тот ужас, который можно было прочесть в глазах мертвого Аскаланте. Конан почувствовал, как сжимается его душа и покидает тело, чтобы кануть в желтые глубины подземного ужаса, в которых мерцал хаос. Глаза чудовища стали гигантскими. Конан открыл окровавленные губы, чтобы криком выплеснуть ненависть и отвращение, однако из его горла донесся только сухой хрип.

Ужас, парализовавший Аскаланте и убивший его, пробудил в варваре ярость. Не обращая внимания на боль, он отполз назад, таща за собой чудовище. При этом его рука коснулась чего-то, и он узнал рукоятку сломанного меча. Схватив обломок, он ударил им изо всех сил как кинжалом. Зазубренное лезвие глубоко вошло в тело чудовища. Мерзкая пасть открылась в ужасном крике боли, выпустив руку Конана. Короля отшвырнуло в сторону, а когда он, шатаясь, встал, то увидел, что из раны на теле чудовища хлещет мощный поток крови и оно извивается в смертельной агонии. Потом чудовище вздрогнуло еще несколько раз и застыло на полу.

Конан сморгнул с глаз кровь. То, что произошло потом, ему показалось невероятным: огромное чудовище стало расплываться, превращаясь в студенистую массу.

А потом его ушей достиг звук голосов разбуженных придворных. Они устремились в комнату. Все задавали друг другу вопросы и стояли на пороге. Черные Драгуны тоже были здесь. Дикая ярость сверкала в их глазах, и они ругались на своем родном языке, которого жеманные придворные, к счастью, не понимали. Молодого офицера, отозвавшего охрану от дверей, нигде не было видно.

— Громель! Волтман! Ринальдо! — выдохнул Публиус, главный советник, и заломил свои жирные руки. — Черная измена! За это кто-то будет танцевать на виселице! Позвать охрану!

— Охрана уже здесь, старый ты дурак! — сердито фыркнул Каплантидес, главнокомандующий Черных Драгун, в возбуждении забыв о высоком ранге Публиуса. — Прекрати скулить и лучше помоги перевязать раны короля, пока он не истек кровью!

— Да, да! — вскричал Публиус, который мог составлять великолепные планы, но редко их осуществлял. — Мы должны перевязать его раны. Прикажите привести сюда всех придворных врачей! О, мой король, какой это позор для города! Что с вами сделали? Чем мы можем помочь вам?

— Вина! — прохрипел Конан. Его положили на постель. Кто-то поднес к губам полный кубок, и король большими глотками осушил его.

— Хорошо, — пробурчал он и уронил голову на подушку. — От такого сражения пересыхает в горле.

Кровотечение прекратилось, и невероятные жизненные силы варвара начали исцелять тело.

— Сначала позаботьтесь о ране от кинжала на моем боку, — обратился он к главному придворному врачу. — Ринальдо оставил там свою новую кровавую балладу, и перо его было очень остро!

— Мы давно должны были повесить его! — сердито произнес Публиус. — Эй, а это кто?

Он нервно толкнул носком сапога труп Аскаланте.

— О, Митра! — воскликнул главнокомандующий Черными Драгунами. — Это же Аскаланте, бывший граф Туны! Какой дьявол принес его сюда из пустынного района?

— Почему он застыл в такой позе? — Прошептал Публиус, отступая назад. Другие тоже пораженно умолкли, взглянув на негодяя.

— Если бы вы видели то, что видел я, — пробурчал король, несмотря на протесты докторов, — вы бы этому не удивились. Однако убедитесь сами, там… — он смущенно замолчал, потому что его палец указывал на голый пол. Странные останки чудовища бесследно исчезли.

— О, Кром! — прошептал он. — Адское чудовище превратилось в слизь.

— Король бредит в лихорадке! — прошептал один из придворных.

Услышав его, Конан не смог сдержать своих варварских ругательств.

— О, Бадб, Морриган, Маха и Немиан! — яростно бурчал он. — Я не брежу, я видел! Это было нечто среднее между стигийской мумией и павианом. Это чудовище проникло через дверь, и негодяи Аскаланте бросились в паническое бегство. Оно убило Аскаланте именно тогда, когда он хотел вонзить мне меч в живот. Потом оно бросилось на меня, и я его убил, но не знаю, как, потому что мой боевой топор отскочил от его черепа, как от каменной стены. Но я думаю, что ко всему этому имеет отношение Эпимитреус…

— Слышите! Он говорит об Эпимитреусе, умершем пять сотен лет назад! — украдкой прошептали придворные.

— О, Имир! — прогремел король. — Я сегодня ночью говорил с Эпимитреусом! Он во сне вызвал меня, я прошел по черному, высеченному в скале коридору с барельефами древних богов и героев, потом по лестнице, ступени которой высечены в виде змей Сета, потом я достиг склепа. Там находился саркофаг, на крышке которого была фигура Феникса…

— Во имя Митры! Лорд Король, замолчите! — сказал Верховный Жрец Митры, меняясь в лице.

Конан откинул голову назад и прорычал:

— Что я, раб, чтобы по приказу затыкать свой рот?

— Нет, нет, мой лорд! Я и не думал оскорблять вас, — он пригнулся к Конану и прошептал ему на ухо: — Мой лорд, это все превосходит человеческое понимание. Только внутренний круг жрецов знает о черном каменном туннеле, выбитом неизвестными руками в черном сердце горы Коламира, и об охраняемом Фениксом склепе, в котором похоронен Эпимитреус. И с тех пор туда ни один смертный больше не входил, потому что избранные жрецы, унесшие это знание с собой в могилу, закрыли внешний вход в коридор, чтобы никто больше не смог найти его, и сегодня ни один Верховный Жрец больше не знает, где он находится. Только из передающихся из уст в уста рассказов Верховных Жрецов, которые рассказывают это паре избранных, внутри круга жрецов Митры известна тайна последнего местопребывания Эпимитреуса в черном сердце Коламиры. Это основной догмат культа Митры.

— Я не могу сказать, при помощи какой магии Эпимитреус вызвал меня к себе, — пробурчал Конан. — Но он говорил со мной и нацарапал знак на моем мече. Каким образом этот символ оказался смертельным для демона, я не знаю, однако и обломка меча оказалось достаточно, чтобы убить чудовище.

— Позвольте мне осмотреть ваш меч, — прошептал Верховный Жрец.

Конан взял сломанное оружие и протянул его жрецу Митры. Тот вскрикнул и упал на колени.

— О, Митра, защити нас от Власти Тьмы! — простонал он. — Король действительно разговаривал с Эпимитреусом! На его мече тайный символ, который никто не в состоянии изобразить, кроме Мудреца, — знак бессмертного Феникса, который постоянно охраняет его склеп! Свечу! Быстрее! Посмотрите на то место, на которое указал король!

Место это находилось в тени одного из сорванных гобеленов. Гобелен оттянули в сторону, и у всех от ужаса перехватило дыхание. Некоторые упали на колени и молились Митре, другие с воплями убежали прочь.

На полу, там, где чудовище испустило дух, осталось большое темное пятно — отпечаток тела демона. Было ясно, что такое чудовище не могло появиться на свет в мире обычных смертных, угрожающее и ужасное, как тени обезьяноподобных богов, которые сидят на алтарях стигийских храмов.

Шум сражения стих, победные крики смешивались со стонами умирающих. Словно сухие листья, сорванные осенним ветром, по всей равнине лежали мертвые, заходящее солнце пронзало своими лучами темные шлемы, кольчуги, кирасы, сломанные шпаги, тяжелые складки штандартов, купающиеся в лужах крови. Лошади в попонах лежали возле своих одетых в железо всадников, гривы и плюмажи окрасились в багровый цвет.

По равнине победно гремели триумфальные звуки фанфар олифантов, башмаки победителей безжалостно давили побежденных. Сверкающие кольчугами отряды стекались туда, где последний оставшийся в живых продолжал свою безнадежную битву.

В тот день Конану, королю Аквилонии, довелось увидеть цвет своего рыцарства разрубленным на куски, растоптанным, размолоченным. С пятью тысячами всадников он перешел южную границу Аквилонии, чтобы достичь зеленых равнин Офира и встретиться со своим старым другом, королем Офира Амальрусом. Но, изменив дружбе, король Амальрус соединил свои силы с армией Страбонуса, короля Кота. Слишком поздно Конан распознал ловушку. Все, что мог сделать воин, он совершил со своими пятью тысячами рыцарей. Но что такое пять тысяч против тридцати тысяч конных лучников и копьеносцев?

Не имея ни лучников, ни пехоты, он бросил на врага своих рыцарей против орды заговорщиков и видел, как они падали под ударами копий. Он кинулся в самое сердце сражения, обращая врага в бегство, но два фланга сомкнулись вокруг него в кольцо. Лучники Страбонуса сеяли смерть среди рыцарей, их стрелы находили цели в кирасах, разили насмерть коней, а пики короля Кота пронзали всадников, низвергнутых наземь. Всадники с флангов влились в ряды центра и стали непобедимы.

Аквилонцы не бежали, они умирали в бою, и ни один из пяти тысяч не вернулся живым с равнин Шаню. Наконец король остался в одиночестве, среди трупов подданных, погибших рыцарей и мертвых коней. Один среди врагов.

Он сражался отчаянно, шпага его сбрасывала с коней врагов в золоченых доспехах. Вокруг него валялись трупы, скакали кони без всадников, к нему неслись новые полчища, кони, как птицы, перелетали через трупы своих и чужих. Звон шпаг, топот коней и темный силуэт короля Запада в черной броне… Ярость его была столь велика, что враги отступили. Тогда в ряды яростно вопящих солдат ворвались короли побеждающей армии: Страбонус, с темным лицом и хитрым взглядом, Амальрус, худощавый, элегантный предатель, страшный, как кобра, и стройный стервятник Тзота-Ланти, весь в шелку, со сверкающими черными глазами на птичьем хищном лице. Множество рассказов ходило об этом котийском колдуне, светловолосые женщины в деревнях севера и востока пугали детей его именем, мятежные рабы тут же сдавались при одной угрозе, что их продадут этому человеку. Говорили, что у него целые кладовые демонических книг, переплетенных в человечью кожу, что в огромных подвалах своего дворца он общается с темными силами, обменивая молодых рабынь на сатанинские тайны. Именно он и был настоящим повелителем Кота.

Он злобно смеялся, видя, как рыцари натягивают поводья и отступают от темного силуэта, закованного в броню. Под устрашающим взглядом голубых глаз, сверкавших из-под темного шлема, отступали самые смелые. Изуродованное шрамом лицо Конана было багровым от ярости, на разорванной черной броне алела кровь, длинная шпага покраснела до рукояти. Весь налет цивилизации слетел с него, остался варвар, дающий отпор. Конан ведь был из Киммерии, из жестоких горцев, и ходило множество легенд о том, как он взошел на трон Аквилонии.

Короли пока что держались на расстоянии. Страбонус приказал лучникам-шемитам издали обстрелять врага: слишком многих зарубил Конан своей шпагой! Но Тзота покачал головой.

— Мы должны взять его живым!

— Легко сказать! — заворчал в ответ Страбонус. — Кто может взять живым тигра-людоеда? Клянусь Иштар, он перебил моих лучших бойцов! Я затратил семь лет и кучу золота на их обучение, а теперь они мертвы и годятся только для грифов. Я сказал — пустить стрелы!

— Еще раз говорю — нет! — рявкнул Тзота, соскакивая на землю. — Или ты не знаешь, что мой мозг сильнее твоей шпаги?

Он прошел через линию воинов, и гиганты в кольчугах боязливо расступались, давая ему дорогу, стараясь не коснуться края его длинной мантии. Всадники в султанах тоже посторонились. Перешагивая через трупы, Тзота подошел к темному королю. Все затаили дыхание. Силуэт в черной броне угрожающе возвышался над хрупким человеком в шелку и размахивал над его головой окровавленной шпагой.

— Я предлагаю тебе жизнь, Конан, — сказал Тзота с жестокой радостью.

— Я предлагаю тебе смерть, колдун! — проскрипел в ответ Конан.

И длинная шпага, поднятая стальными мускулами и яростной ненавистью, резко опустилась, чтобы погрузиться в тощее тело Тзота. У солдат вырвался крик ужаса, но колдун сделал столь быстрый жест, что глаз не смог за ним уследить и просто положил руку на плечо Конана. Свистящее лезвие отклонилось. Гигант в черном тяжело упал на землю и больше не шевелился. Тзота беззвучно засмеялся.

— Смотрите на него и не бойтесь: лев потерял зубы.

Короли пришпорили коней, подъехали ближе, с почтением рассматривая поверженного дикаря. Конан лежал без движения, его широко раскрытые глаза смотрели на них в бессильной ярости.

— Что ты с ним сделал? — боязливо спросил Амальрус.

Тзота показал кольцо со странным камнем. Он резко сжал руку, и из кольца выскочил стальной нож.

— Он смазан соком пурпурного лотоса, который растет в болотах Стигии, — сказал маг. — В тех самых болотах, где водятся призраки. Укол — и недруг парализован. Впрочем, не навсегда. Закуйте его в цепи и положите в повозку. Солнце заходит: нам пора ехать в Хорсемиш.

Страбонус повернулся к Арбанусу.

— Мы едем в Хорсемиш с ранеными. Нас будет охранять королевская кавалерия. А ты поедешь со своими людьми к границам Аквилонии для осады Шамара. Как только сможем, мы присоединимся к вам.

Армия с рыцарями, закованными в железо, лучниками, копейщиками и интендантством отправилась разбивать лагерь. А два короля и колдун, куда более могущественный, чем они, ехали в это время к столице Страбонуса, окруженные пышной королевской гвардией. За ними следовали повозки с ранеными. В одной из них лежал Конан, король Аквилонии, закованный в цепи, с горечью поражения в сердце, с яростью тигра, попавшего в западню.

Яд, уничтоживший силу его мускулов, не парализовал мозг. Повозка, мерно покачиваясь, ехала по равнине, а он оплакивал свое поражение и вспоминал… Амальрус послал к нему гонца, умоляя о помощи: Страбонус опустошил западные рубежи его земель — между одной из границ Аквилонии и южным королевством Кота. Амальрус просил только тысячу всадников и присутствие Конана, чтобы навести порядок среди обеспокоенных подданных. И что же? Конан привел с собой в пять раз больше воинов, чем просил предатель, он вступил в Офир, ни о чем не подозревая, и встретил соперников, объединившихся против него. Он сражался, как лев, но что могли сделать пять тысяч рыцарей против двух армий?

Глаза Конана заволокло красным туманом, вены готовы были лопнуть от ярости, в висках стучало. Никогда в жизни он не испытывал такого бессильного гнева. В его уме проносились события его жизни, панорама мимолетных сцен, он сам в разные годы: варвар в звериных шкурах, наемный солдат в кольчуге и маске, корсар на борту галеры с драконом на носу, оставляющий кровь и трупы вдоль южных берегов, капитан в броне на черном жеребце, король на золотом троне под знаменем с изображением льва, а под ногами толпа придворных и благородных дам в ярких нарядах. Но толчки повозки и звезды над головой возвращали его к реальности, к предательству Амальруса и колдовству Тзоты. И все-таки стоны и крики раненых в других повозках наполняли его сердце жестокой радостью.

К полуночи они пересекли границу Офира, и на заре на горизонте показались высокие минареты Хорсемиша. Над стройными сверкающими башнями возвышалась угрюмая алая цитадель, казавшаяся кровавым пятном на небе. Это был замок Тзоты. Мраморная дорога вела на вершину, откуда крепость нависала над городом. Склоны горы были слишком круты, чтобы можно было подняться по ним, минуя дорогу. С высоких стен цитадели можно было смотреть на широкие белые улицы, мечети и минареты, лавки, храмы, жилища и рынки. Глаз останавливался на королевском дворце — драгоценном камне в оправе великолепных садов за высокими стенами, полных фруктовых деревьев и прекрасных цветов, где вечно журчали искусственные ручьи и хрустальные фонтаны. И над всем этим угрюмо зависла цитадель, как кондор, выслеживающий добычу, погруженный в темные размышления.

Мощные решетки между огромными сторожевыми башнями открылись, и король вошел в свою столицу между двумя рядами сверкающих копьеносцев, и пятьдесят труб протрубили ему салют. Но толпа не спешила на вымощенные белым камнем улицы, чтобы бросать цветы под копыта лошадей победителей. Страбонус скакал впереди, чтобы известить о сражении, а народ, с неохотой оставивший свои дела, смотрел, разинув рот, на своего короля. Такая малая свита… Что это — поражение или победа?…

За ночь Конан пришел в себя. Он вытянул шею и чуть приподнялся, чтобы посмотреть на чудеса столицы, которую многие называли Королевой Юга. Еще совсем недавно он мечтал подъехать к этим золоченым решеткам со своим закованным в железо эскадроном, под знаменем с изображением льва. А теперь его везут сюда скованным, без брони, лежащим в повозке победителя, как плененного раба! Он грубо расхохотался, и солдаты вздрогнули: так рычит проснувшийся лев.

В глубине цитадели, в зале с высоким сводчатым потолком из разного агата и дверьми с инкрустацией из темных драгоценных камней, собрался необычный совет. Конан Аквилонский, покрытый кровью, текущей из многочисленных ран, стоял перед теми, кто взял его в плен. По обеим сторонам от него стояли по шесть черных гигантов, сжимавших в руках могучие топоры. Тзота, Страбонус и Амальрус, разодетые в золото и шелка, валялись на диванах, обнаженные мальчики-рабы наливали им вино в сапфировые чаши. Конан, окровавленный, смуглый, в набедренной повязке, скованный по рукам и ногам цепью, смотрел на врагов с презрением. Под спутанной массой черных волос, падавших ему на лоб, яростно сверкали голубые глаза. Что ему этот пышный зал, вся эта мишура завоевателей? Под его взглядом короли потупили взоры. Только Тзота не выглядел смущенным.

— Как видишь, наши желания исполняются, король Аквилонии! — сказал он. — Мы желаем увеличить нашу империю.

И вы, свиньи, жаждете моего королевства! — проворчал в ответ Конан.

— А кто ты такой? Выскочка, овладевший короной, на которую у тебя прав не больше, чем у любого бродяги? — бросил Амальрус. — Мы готовы предложить тебе отступное.

Звучный смех вырвался из мощной груди Конана.

— Цена позора, измены! — взревел он. — Конечно, ведь я варвар и, значит, продам свое королевство и свой народ в обмен на жизнь и ваше проклятое золото? Ха! А где ты подобрал свою корону, ты и та свинья с черным рылом, что рядом с тобой? Ваши отцы сражались, ваши отцы страдали и подносили вам королевства на золотом блюде! То, что вы унаследовали, не шевельнув пальцем, — разве что отравили несколько братьев — я завоевал в великой борьбе. Вы валяетесь в шелках и упиваетесь вином, а на вас работает ваш народ! И вы еще говорите о священном праве! Я поднялся от варварства до трона, и, поднимаясь, проливал свою кровь так же щедро, как и чужую. И если кто-то из нас имеет право управлять людьми, то, клянусь, это я! Чем ты докажешь, что ты выше меня?… Я нашел Аквилонию в когтях чудовища, вроде тебя, хотя за ним длинный ряд знатных предков. Страну раздирали распри баронов, а народ стонал под гнетом и налогами. А сегодня ни один аристократ в Аквилонии не смеет плохо обращаться с моими подданными, и налоги у меня самые легкие в мире. Что ты ответишь на это? Твой брат Амальрус правит в южной половине твоего королевства и не доверяет тебе. Твои солдаты, Страбонус, осаждают замки твоих же мятежных баронов. Народ ваших двух королевств раздавлен поборами, а теперь ты хочешь ограбить еще и мой? Ха! Развяжи мне руки, и я натру плиты пола твоими мозгами!

Тзота холодно улыбнулся, заметив ярость своих компаньонов.

— Правда это или нет, неважно, наши дела тебя не касаются, — холодно сказал он. — Подпиши этот пергамент — твое отречение в пользу принца Арпелло де Пеллиа. Мы вернем тебе оружие, лошадь и дадим пять тысяч дукатов золотом. А затем проводим тебя до восточной границы.

Смех Конана прозвучал словно лай дикой собаки.

— Вы отошлете меня туда, откуда я когда-то прибыл в Аквилонию, чтобы наняться в армию, и добавите мне метку предателя? Значит, Арпелло? У меня всегда были подозрения насчет этого мясника Пеллиа. Вы боитесь воровать и грабить открыто, вам нужен предлог, пусть самый хилый! Арпелло говорит, что он королевской крови, вот вы и пользуетесь им, чтобы оправдать свое воровство! Вы хотите поставить у власти сатрапа! Да я лучше встречусь с вами в аду!

— Дурак! — рявкнул Амальрус. — Ты в наших руках, и мы можем лишить тебя и королевства, и головы!

Ответ Конана не был ни королевским, ни благородным, он был естественным для этого человека, варварскую природу которого не изменила цивилизация: он плюнул прямо в глаза Амальрусу. Король Офира вскочил с яростным воплем и бросился на Конана со шпагой в руке.

— Минуточку, Ваше Величество, — вмешался Тзота. — Этот человек мой пленник.

— Отойди, колдун! — зарычал Амальрус, разъяренный насмешливым блеском голубых глаз Конана.

— Назад, я сказал! — рявкнул громовым голосом Тзота. Его тощая рука вынырнула из обшлага и бросила горсть порошка в искаженное лицо короля Офира. Амальрус взвыл и отступил, пошатываясь. Шпага выпала у него из рук, он поднес руки к глазам, а затем упал на диван под равнодушными взглядами котийских стражников. Король Страбонус поспешно выпил бокал вина — руки его дрожали.

— Я чуть не ослеп, — произнес Амальрус. — Что ты со мною сделал, колдун?

— Всего лишь предупреждение, чтобы ты понял, кто хозяин, — сухо ответил Тзота. — Страбонус, похоже, запомнил урок, теперь твоя очередь. Я бросил тебе в глаза немного пыли из стигийской гробницы. Если я сделаю это еще разок, ты проведешь остаток дней в темноте.

Амальрус пожал плечами, криво улыбнулся и взял чашу, чтобы залить свой страх и свой гнев. Тзота повернулся к Конану, который бесстрастно смотрел на него и подал знак рукой. Два негра схватили Конана и потащили за Тзотой по длинному извилистому коридору, вымощенному многоцветными мозаичными плитами. Стены были затянуты золотой и серебряной тканью, со сводчатого потолка свисали золотые курильницы, наполнявшие галереи душистым облаком. Вот негры свернули в узкий коридор из нефрита и агата, темный и страшный, он кончался бронзовой дверью, над которой угрожающе скалился череп. Перед дверью стояло жирное отталкивающее создание со связкой ключей в руке: это был Шукели, первый евнух Тзоты, о котором ходило множество слухов, человек, у которого любовь к чужим страданиям заменила все страсти.

Бронзовая дверь выходила на узкую лестницу, уходившую, казалось, в самое чрево горы, на вершине которой возвышалась алая цитадель. Маленький кортеж спустился по ступенькам и остановился перед железной дверью, способной противостоять ударам тарана. Шукели толкнул монументальную створку.

Конан заметил, что стража боится чего-то, да и Шукели тоже. За дверью была вторая, из больших стальных прутьев. Как она открывалась? Не было видно ни замочной скважины, ни щеколды. Движение руки — и дверь ушла в стену. Они переступили порог и оказались в широком коридоре, прорубленном в скале. Значит, они в подземелье, в самом чреве горы. Тьма наваливалась на факелы стражников, как нечто живое, одушевленное.

Конана приковали к кольцу, вделанному в каменную стену. Над его головой поместили факел, и Конан оказался в полукруге рассеянного света. Негры поспешили уйти, опасливо вглядываясь в темноту. Тзота отпустил их знаком, и они выскочили в коридор, будто боялись, что кто-то нападет на них из темноты. Тзота смотрел на Конана, глаза его светились в темноте, зубы скалились, словно волчьи клыки.

— До свиданья, варвар, — сказал он насмешливо. — Мне надо ехать в Шамар, принять участие в осаде. Через два дня я со своими воинами буду в твоем дворце! Что передать от тебя твоим женщинам, прежде чем с них сдерут их красивую кожу? Знаешь, зачем она мне? Чтобы записывать победы Тзоты-Ланти!

Конан ответил страшным киммерийским ругательством, которое могло бы пробить барабанные перепонки всякому нормальному человеку, но Тзота только усмехнулся и вышел. Мелькнул его силуэт сквозь толстые брусья, когда он запирал решетку, потом лязгнула тяжелая железная дверь, и в полной тьме воцарилась мертвая тишина.

Конан ощупал кольцо в стене и натянул цепи, державшие его на кольце. Руки были свободны, но он знал, что даже с его удивительной силой он не сможет разорвать ни одного звена.

Они были толщиной с его палец, конец цепи прикреплен к массивному железному обручу, стянувшему поясницу. Человек послабее Конана мог бы умереть от одного только веса этих оков. Запоры и замки невозможно разбить даже молотом. Кольцо проходит через всю стену и зажимается с другой стороны. За кругом света полная мгла. Страшно…

Все суеверные страхи варвара, спавшие в душе, прикрытые логикой цивилизации, стали теперь просыпаться. Примитивное воображение населяло подземелье чудовищными формами жизни. Разум говорил Конану, что его заперли не как обычного пленника, и оберегать не собираются. Он брошен в этот каменный мешок, чтобы здесь умереть. Он проклинал себя за то, что отказался от предложения победителей, однако его упрямое мужество восставало, и он знал, что и сейчас его ответ был бы тем же. Никому он не продаст своих подданных. Он думал только о себе, когда овладел троном, но теперь он в ответе за свой народ.

Конан вспомнил об отвратительной угрозе Тзоты и застонал от ярости.

Это не просто болтовня! Люди значат для мага не больше., чем насекомые. Нежные руки, ласкавшие Конана, губы, прижимавшиеся к его губам, груди, дрожавшие под его страстными поцелуями… И со всех этих девушек сдерут их нежную кожу, белую, как слоновая кость, розовую, словно лепестки цветка… Из горла Конана вырвалось такое рычание, что если бы кто-нибудь услышал его, он не поверил бы, что это рычит человек.

Дрожащее эхо напомнило ему о его положении. Конан испуганно вглядывался в тени и вспоминал рассказы о жестокости Тзоты. По его телу пробежала дрожь, когда он понял, что находится в тех самых легендарных Залах Ужаса, о которых говорили только шепотом — о туннелях и тайниках, где Тзота производил опыты над людьми и животными и, как говорили, даже над демонами. Ходили слухи, что Генальдо, сумасшедший поэт, посещал эти каменные мешки по приглашению мага и видел то, на что потом намекал в поэме: «Песни подземелья». Говорили, что намеки эти — отнюдь не плод больного мозга. Мозг этот разлетелся однажды под ударом топора Конана в тот день, когда Конан защищался против убийц, хитростью введенных во дворец безумным поэтом. Но слова мрачной поэмы запомнились навсегда и теперь заставляли дрожать плененного короля.

Внезапно киммериец услышал легкий шелест и насторожился, предчувствуя леденящую кровь опасность. Что-то, шурша, скользило по камню. Холодный пот выступил на лбу Конана, когда в круге бледного света он увидел нечто неопределенное, но колоссальное и устрашающее. Создание выпрямилось, слегка покачиваясь, в темноте блеснули желтые глаза. Мерзкая треугольная голова появилась перед его вытаращенными от ужаса глазами, из тени возникли чешуйчатые кольца невиданных размеров рептилии.

Такой змеи Конан и представить себе не мог: не менее восьмидесяти футов длины, с заостренным хвостом и треугольной, с лошадиную, головой. Чешуя холодно светилась, белая, как лед. Эта змея, конечно, родилась в темноте, однако ее глаза все отлично видели. Она свивала свои кольца прямо перед пленником, голова на изогнутой шее покачивалась в нескольких сантиметрах от его лица, раздвоенный язык почти касался губ Конана, высовываясь и прячась, отвратительный запах чудовища вызывал тошноту. Огромные желтые глаза жгли Конана, и он смотрел в них, не отрываясь, как волк в западне. Он боролся с желанием схватить мощными руками шею чудовища — здесь, под челюстью. С силой, превосходящей понимание цивилизованного человека, он раздавил однажды затылок питона в страшной борьбе на берегах Стигии — в те времена, когда еще был корсаром. Но эта змея была ядовита: он видел громадные, длиною в фут, клыки, изогнутые, как турецкая сабля, с них стекала бесцветная жидкость. Он инстинктивно чувствовал, что она смертельна. Может быть, ему и удалось бы раздавить этот треугольный череп, страх удвоил бы его силы, но он знал, что при малейшем движении чудовище ударит, как молния.

На что он надеялся, оставаясь абсолютно недвижным? Он не руководствовался разумом: ведь разум сказал бы ему, что он только отодвигает смерть. Стоит раздразнить змею, и она кинется на него!

Змея вытянулась во всю свою длину и высоко подняла голову, рассматривая факел. Капля яда упала на голое бедро Конана — словно раскаленное железо обожгло его. Нестерпимая боль пронзила мозг Конана, но ни один мускул его не дрогнул.

«Рубец останется до самой смерти», — мелькнула бесполезная мысль.

Змея покачивалась над ним, ожидая, когда вспыхнет искра жизни в этом неподвижном теле. Но вдруг лязгнула железная дверь, невидимая в темноте.

Змея, недоверчивая, как все змеи, в тот же миг скрылась во мраке. Дверь отворилась, решетка исчезла. Огромный черный силуэт двинулся к Конану. Вот он вошел в круг света от факела, и король увидел перед собой совершенно голого негра, державшего в одной руке шпагу, а в другой — связку ключей. Негр обратился к нему на языке побережья, и Конан ему ответил: он знал этот язык с тех самых пор, как пиратствовал на берегах Куша.

— Много лет я мечтал встретиться с тобой, Амра, — сказал негр, называя Конана именем, под которым его знали кушиты: Амра — Лев. Белые зубы на черном лице сверкнули в улыбке. — Я решился на многое, чтобы увидеть тебя. Посмотри, вот ключи от твоих оков!

— Я украл их у Шукели. Сколько ты дашь за них? — И он побренчал ключами перед носом Конана.

— Десять тысяч золотом, — быстро ответил Конан.

— Мало! — вскричал негр. — Слишком мало за тот риск, которому я подвергаюсь. Из темноты могут вылезти собаки Тзоты и сожрать меня, и, если Шукели заметит, что я украл ключи, он повесит меня… Ну, сколько дашь?

— Пятнадцать тысяч золотом и дворец в Пуатоне, — пообещал Конан.

Негр зарычал и затопал ногами в пароксизме варварской радости.

— Больше! — кричал он. — Я хочу больше! Что ты мне дашь?

— Ах ты, черная собака! — взревел Конан с вспыхнувшей яростью. — Будь я свободен, я бы тебя раздавил! Не послал ли тебя Шукели, чтобы поиздеваться надо мной?

— Шукели ничего не знает, белый человек. — Негр заглянул в глаза Конану.

— Я тебя знаю давно, с того самого дня, когда был вождем свободного народа! А потом стигийцы увезли меня и продали на север. Ты забыл разграбление Абубы, когда твои морские волки вторглись туда? Перед дворцом короля Аджаги ты убил моего брата, а я убежал. Теперь я требую у тебя цену крови, Амра!

— Освободи меня, и я заплачу тебе твой вес в золотых слитках, — буркнул Конан.

Налитые кровью глаза негра дико сверкнули. Зубы ослепительно блестели при свете факела.

— Ты такой же, как все вы, белые собаки. Но для черного человека золото никогда не оплатит кровь. Цена, которую я требую — это твоя голова!

Последнее слово прозвучало безумным криком, и мрачное эхо вернуло его. Конан застыл, оцепенев: неужели его зарежут, как барана? И вдруг над плечом негра он увидел что-то, раскачивающееся в темноте.

— Тзота никогда ничего не узнает, — хохотал негр. Он упивался своим триумфом, был опьянен своей ненавистью, и не мог почувствовать смерть, стоявшую уже за плечами. — Он не скоро спустится в подземелье, а к тому времени демоны уже вытащат твои кости из цепей, Амра! А у меня будет твоя голова!

Он расставил огромные ноги и поднял массивную шпагу. Крепкие мышцы перекатывались под черной кожей, блестели под светом факела. В ту же секунду гигантская тень сзади него выпрямилась и ударила…

Звук удара эхом отозвался в подземелье. Толстые губы негра раскрылись от боли, но ни одного звука не вырвалось из них. Удар треугольной головы отбросил черное тело в конец коридора; извивающаяся масса скользнула за ним, обвила его сверкающими белыми кольцами, и Конан услышал страшный хруст костей. Шпага и ключи выпали из рук негра, связка лежала теперь у самых ног Конана.

Он хотел наклониться, но цепь оказалась слишком короткой. Задыхаясь от диких ударов сердца, Конан сбросил сандалию, подцепил ключи пальцами ноги, а затем поднял ногу и жадно схватил связку, едва удержавшись от торжествующего крика.

Еще минута — и он свободен. Конан подобрал шпагу, огляделся. Глаза его встретили темноту, в которой змея волокла что-то раздробленное, ничем уже не напоминающее человеческое тело. Конан повернулся к открытой двери. Несколько шагов, и он уже на пороге, но под сводами раздался резкий смех, решетка с шумом захлопнулась, и упала тяжелая щеколда. Сквозь брусья он увидел ухмыляющуюся физиономию: евнух вовремя хватился своих ключей. Но как же он не заметил шпаги в руках пленника? Безбожно бранясь, с быстротой кобры Конан метнулся к евнуху. Широкое лезвие просвистело между брусьями, и смех Шукели превратился в хрип. Евнух согнулся пополам и упал, схватившись за живот, откуда вылезали внутренности.

Конан даже застонал от удовольствия. Однако он оставался пленником. Что толку в ключах, если замок открывается только снаружи? Его ловкие пальцы сказали ему, что брусья тверже шпаги: если он попытается перерубить их, то лишь сломает свое единственное оружие. Но он увидел метки вдоль этих мощных брусьев, метки, похожие на укусы, и с дрожью подумал, какие же чудовища так страстно атаковали этот барьер?.. Ничего не поделаешь: надо искать другой выход. Взяв факел, он углубился в коридор, держа в другой руке шпагу. Ни змеи, ни ее жертвы… Только длинная борозда крови на плитах.

Молчаливая тьма, едва пробиваемая мигающим светом факела, сомкнулась над ним. Там и сям попадались какие-то боковые ходы, но Конан упрямо шел вперед по главному коридору, внимательно глядя под ноги, чтобы не попасть в какую-нибудь ловушку. Вдруг он услышал жалобные всхлипывания: плакала женщина. «Наверное, одна из жертв проклятого мага», — подумал Конан и пошел на звук плача, свернув в туннель еще более узкий, сырой и мрачный.

Рыдания становились все громче. Подняв факел, Конан увидел, что в темноте кто-то есть. Он подошел ближе и остановился в ужасе. У ног его что-то двигалось — что-то, похожее на человека. Тело, казалось, было сделано из желатина, вместо рук и ног — щупальцы, как у осьминога, рыдания вырывались из огромного лягушачьего рта. Выпуклые глаза увидели Конана, рыдания превратились в смех, и чудовище подползло прямо к нему.

Конан отступил и, повернувшись, бросился бежать со всех ног по туннелю, не осмелившись пустить в ход шпагу. Может быть, эта тварь и была земной, но вряд ли шпага остановит ее. Конан бежал что есть мочи и слышал за собой мягкое шлепанье существа и дикий, но человеческий смех. Он слышал такой смех похотливых женщин Шадизара в Городе Роскоши, где молодых рабынь раздевали догола на подмостках публичного рынка. Каким дьявольским искусством Тзота мог дать жизнь такому созданию? Тут, конечно, попирались все законы природы.

Конан бежал и бежал. Вот он пересек нечто вроде квадратного зала, где скрещивались два туннеля. Он не сразу увидел на полу маленькую темную кучку, он не сумел ее обойти, споткнулся, резко вскрикнул и упал. Факел выпал из его руки, покатился по каменному полу и погас. Ошеломленный падением, Конан полежал какое-то время, потом встал и осторожно пошел вперед, вытянув руки. Факел он искать не стал, все равно нечем было зажечь его. Неизвестно, сколько он шел так в полной темноте, но внезапно инстинкт варвара предупредил его о неминуемой опасности. Конан остановился. Однажды он испытал нечто подобное, когда оказался ночью на краю пропасти. Теперь он опустился на колени и стал ощупывать пол. Очень скоро он обнаружил, что стоит на краю колодца. Конан протянул над ним руку и с трудом дотянулся концом шпаги до противоположного края. Конечно, он мог перепрыгнуть колодец, но решил, что это опасно. Значит, он свернул куда-то в сторону и главный туннель остался позади.

Он уже собрался повернуть назад, как заметил слабое колебание воздуха: призрачный ветер, выходящий из колодца, шевелил его черные кудри. Неужели колодец выходит на землю? Нет, этого не может быть! Ведь он в подземелье, в чреве горы, под улицами города. Но откуда же ветер? Слабое ворчание трепетало в нем, будто где-то очень далеко били мощные барабаны. Холодная дрожь пробежала по телу Конана.

Он поднялся и отступал до тех пор, пока из колодца не показалось НЕЧТО.

Конан не мог сказать, что это: он абсолютно ничего не видел, он только чувствовал присутствие недоступного, невидимого разума, дьявольски взлетевшего над ним. Конан повернулся и побежал обратно. Очень далеко, в глубине туннеля, он заметил крошечную красную искру. Он побежал к ней, налетел на каменную стену и увидел искру у самых ног. Это был его факел, огонь погас, но тлел еще уголек. Конан поднял факел и принялся раздувать огонь. Огонь замерцал и поднялся. Конан вздохнул с облегчением и вернулся в зал, где расходились туннели. И вдруг пламя заколебалось, как будто на огонь кто-то дунул. Конан снова ощутил чье-то присутствие и поднял факел.

Он ничего не увидел, но смутно чувствовал, что кто-то, неосязаемый и невидимый, парит в воздухе, да еще изрыгает дикие непристойности. Конан не слышал их, он их чувствовал. Он завертел шпагой над головой, и ему показалось, что он раздирает паутину. Дрожа от ужаса, Конан бросился в туннель, чувствуя за собой горячее зловонное дыхание.

Выскочив в широкую галерею, он наконец освободился от невидимого присутствия. Он снова пустился в путь, напряженно ожидая появления рогатых или косматых чудовищ. Он слышал осторожные, скользящие шаги, в проемах мелькали тени, вдруг раздался демонический хохот гиены и в завершение — человеческий голос, произносящий отвратительные, богохульные слова. Однако рядом с ним, в галерее, не было никого. И Конан скоро понял почему: сзади раздался шорох — тяжелое тело скользило по галерее.

Конан мгновенно погасил факел и бросился в один из проемов. Мимо проползла гигантская змея, отяжелевшая от последней трапезы. Рядом с Конаном что-то застонало от ужаса и убежало в темноту. Как видно, главная галерея была охотничьей тропой змеи и все оставили эту галерею ей.

Что ж, змея была наименьшим из зол. Конан испытывал к ней даже некоторые дружеские чувства, когда вспоминал рыдающий и хохочущий ужас или то создание, которое появилось из колодца. Змея, по крайней мере, земная: это ползучая смерть, но она угрожает лишь телу, она не нападает на душу и разум.

Теперь он шел за змеей следом, снова раздув свой факел, держась от змеи на почтительном расстоянии. Но он не сделал и нескольких шагов, как из ближайшего бокового туннеля раздался чей-то мучительный стон. Осторожность советовала Конану продолжать идти за змеей, но пересилило любопытство. Конан поднял повыше факел, от которого уже мало что оставалось, и то, что он увидел, ошеломило его, хотя, казалось бы, он ожидал всего.

Он стоял перед обширной камерой, закрытой высокой решеткой от пола до потолка, прочно вделанной в камень. В клетке маячил силуэт, который показался Конану человеком или, по крайней мере, чем-то похожим на человека, связанного и опутанного усиками лозы, растущей прямо из скалистого пола. Мягкие, гибкие ветви опутывали нагое человеческое тело, впивались в него, страстно его целовали. Остроконечные листья, кроваво-красные цветы — странные, извращенные — осыпали несчастного. Самый большой цветок расцвел у губ человека. Тяжелые стоны вырывались из этих губ, голова поворачивалась туда-сюда в приступе нестерпимой боли, глаза были устремлены на Конана, но никакого проблеска мысли не было в тусклом взгляде стеклянных зеленых глаз.

Внезапно кровавые цветы ожили и прижали свои лепестки к полуоткрытым губам, усики лозы дрожали в экстазе, вибрировали от желания. Волны меняющихся цветов пробегали по ветвям, цвета становились все более яркими, ядовитыми. Человек извивался от боли.

Конан не понимал, что это, но знал, что перед ним ужас. Он шел сквозь ад, сотворенный Тзотом-Ланти. Кем бы ни был узник — человеком или демоном, — надо было ему помочь. Конан поискал вход и обнаружил решетчатую дверь, запертую тяжелым замком. Один из ключей в связке Конана открыл замок, и Конан вошел. Тотчас же лепестки этих ядовитых цветов собрались вместе, усики угрожающе выпрямились, растение напряглось и качнулось к нему. Волны ненависти исходили от этой лозы, она явно видела Конана. Длинные усики тянулись к нему, пытаясь схватить, но он уже поднял шпагу и одним резким и сильным ударом, перерубил ствол.

Несчастный пленник был отброшен в сторону, лоза извивалась и крутилась, как обезглавленная змея, скатываясь в огромный шар. Усики щелкали, как хлысты, листья тряслись и бились, как кастаньеты, лепестки конвульсивно дергались. Наконец лоза обмякла и вытянулась на полу, его яркие цветы поблекли, из перерубленного ствола вытекала какая-то белая жидкость. Все было кончено.

Конан оглянулся и замер от изумления: сзади него стоял освобожденный им человек. Высокий и стройный, с длинными ногами, темными, задумчивыми глазами, он был явным аристократом. Маска ужаса спала с его лица.

— Какой сейчас год? — спросил он по-котийски.

— Сегодня десятый день месяца Юлуна, год Газели, — ответил Конан.

— О Иштар! — пробормотал незнакомец. — Десять лет!

Он провел рукой по лбу, потряс головой, как бы освобождая мозг от затянувшего его тумана.

— Все так смутно, — продолжал он. — После десяти лет пустоты ум не может проснуться сразу. Кто ты?

— Конан из Киммерии, король Аквилонии.

— Вот как? А Мумедид? — удивился незнакомец.

— Я задушил его прямо на троне в ту ночь, когда захватил королевский город, — ответил Конан.

— Извините меня, Ваше Величество, — улыбнулся незнакомец. — Я должен был сначала поблагодарить вас за ту услугу, которую вы мне оказали. Но я сейчас как человек, пробудившийся ото сна, более глубокого, чем смерть, сна, наполненного кошмарами, и понимаю только, что вы освободили меня. Скажите мне, почему вы перерубили ствол, вместо того, чтобы просто вырвать лозу?

— С давних пор мне известно, что не следует касаться того, чего не понимаешь, — ответил Конан.

— Верно. Если бы вы ее вырвали, вы нашли бы на корнях такое, что не взяла бы и ваша шпага. Корни Ютхи идут из самого ада.

— Кто ты? — спросил Конан. — Как зовут тебя?

— Пелиас.

— Как? — вскричал Конан. — Пелиас, маг, соперник Тзоты, исчезнувший с лица земли десять лет назад?

— Только с лица земли, — горько улыбнулся Пелиас. — Тзота предпочел оставить меня в живых, в оковах страшнее железных. Он запер меня здесь с этим чудовищным цветком, семена которого украли во мраке космоса у Яга Проклятого. Они нашли плодородную почву только здесь, в подземелье, кипящем червями, здесь, в аду. Я не мог вспомнить свое колдовство, слова и символы своей власти из-за этой проклятой лозы, которая пила мою душу, мучила своими страшными ласками, дышала моим мозгом и днем и ночью. Мой разум был пуст, как разбитая амфора. Десять лет! Да поможет нам Иштар!

Конан молчал. Догорал его факел. «Конечно, — думал он, — этот человек безумен…» Но он не видел никаких признаков безумия в спокойно смотревших на него темных глазах.

— Скажите, черный маг в Хорсемише? — спросил Пелиас. — Впрочем, бесполезно спрашивать. Силы мои возвращаются, и я вижу в вашем мозгу великое сражение и короля, захваченного изменниками. Я вижу Тзоту-Ланти, скачущего в Тибор со Страбонусом и королем Офира. Мое искусство еще слабо после столь долгого сна, я пока не рискну встретиться с Тзотой. Мне нужно восстановить силы и снова обрести свою власть. Пошли отсюда, не будем здесь оставаться.

Конан печально помахал связкой ключей.

— Решетка наружной стены заперта. Засов можно отворить только с той стороны. Нет ли другого выхода из этих туннелей?

— Один есть, но мы им не воспользуемся, потому что он ведет вниз, а не вверх, — ответил, смеясь, Пелиас. — Пошли, посмотрим на ту решетку.

Он шел неуверенно, ноги его подгибались: десять лет они были недвижны.

— В галерее живет гигантская змея, — предупредил Конан. — Пойдем осторожнее, чтобы не встретиться с ней.

— Я ее помню, — хмуро ответил Пелиас. — Меня заставили смотреть на нее, когда десять моих верных слуг были отданы ей на расправу. Это Сатхи, любимица Тзоты.

— Так это Тзота вырыл подземелье? Чтобы прятать здесь своих монстров?

— Нет, все не так. Здесь когда-то, в древности, был город — на холме и вокруг него. Король Коссус Пятый, основатель города, построил на вершине горы дворец и стал рыть подземелье. Скоро его рабы обнаружили дверь, взломали ее и нашли все эти ходы, тайники, галереи. А потом сюда проник великий визирь и пропал здесь, сгинул. Перепуганный Коссус велел замуровать дверь снова. Он сказал, что великий визирь упал в колодец. Потом король бросил дворец и построил другой, в деревне, но бежал в панике, когда обнаружил однажды на мраморном полу своей спальни черную плесень.

Он уехал со всем двором на восток и основал там новый город. Дворец на холме остался покинутым, стал разрушаться. Когда Аккуто решил возобновить прошлую славу Хорсемиша, он построил тут крепость. И, наконец, Тзота-Ланти воздвиг свою цитадель и открыл подземелья. Тзота сумел избежать смерти, он не упал в колодец, но вернулся из подземелья совсем другим, странным…

Я видел этот колодец, только я не хотел спускаться туда в поисках мудрости. Я маг, мне более тысячи лет, но ведь я еще и человек… Говорят, что некогда танцовщица из Шидизара уснула однажды неподалеку от города и проснулась в объятиях черного демона. От этого союза появилось то, что называют теперь Тзота-Ланти…

Конан пронзительно крикнул и отскочил в сторону, потянув за собой своего спутника. Перед ними выросла белая сверкающая фигура Сатхи: глаза ее сверкали вековой ненавистью. Конан собрал все силы, чтобы погрузить факел в ее демоническую пасть, воткнуть в ее тело шпагу. Но змея не смотрела на него: с яростью уставилась она на того, кто назвал себя Пелиасом, а тот спокойно улыбался, скрестив на груди руки. В огромных желтых глазах ненависть исчезала, на смену ей приходил страх, ужас… Змея зашипела, и ее словно сдунул порыв ветра.

— Что она увидела такого страшного? — спросил Конан.

— Она увидела то, что ускользает от глаз человека, — загадочно ответил Пелиас. — Ты видишь лишь мою оболочку, Сатхи видела мою обнаженную душу.

«Да полно, человек ли он? — подумал Конан. Ледяной пот струился у него по спине. — Может, пока не поздно, вонзить ему шпагу в спину?» Но они уже подошли к решетке, за которой в луже крови лежал Шукели.

Пелиас расхохотался.

— Клянусь белоснежными бедрами Иштар, не благородный ли это Шукели собственною персоною? Тот самый Шукели, что вешал моих слуг и сдирал с них кожу, вопя от радости? Ты спишь, Шукели? Почему ты такой застывший, почему твое жирное брюхо стало плоским, как у жареного поросенка?

— Он мертв, — растерянно пробормотал Конан.

— Живой или мертвый, — хохотал Пелиас, — но он нам сейчас откроет.

— Встань, Шукели! Вернись из ада, поднимись с залитых кровью плит и открой дверь своим хозяевам! — Пелиас резко хлопнул в ладоши. — Вставай, говорю! — Смех разносился по подземелью — безжалостный, как удар топора.

Евнух застонал, шевельнулся, его толстые руки задвигались. Волосы зашевелились на голове у Конана: евнух медленно поднимался с пола, цепляясь за решетку. Вот он открыл остекленевшие, безжизненные глаза, из раны на животе мягко падали на пол внутренности, евнух топтал их ногами, открывая замок.

«Он жив? — в ужасе думал Конан. — Да нет же, он умер! Умер несколько часов назад!» Кровь застыла в жилах у Конана. Пелиас спокойно перешагнул порог, и Конан поспешил за ним следом, стараясь не коснуться страшной фигуры на качающихся ногах. Едва он сделал несколько шагов, как позади него что-то шлепнулось. Он оглянулся: труп Шукели лежал у решетки.

— Он сделал свое дело и вернулся в ад, — любезно объяснил Пелиас, будто не замечая страшной дрожи, потрясавшей сильное тело Конана.

Они поднялись по лестнице и прошли через бронзовую дверь, увенчанную черепом. Конан держал шпагу наготове, ожидая нападения, но все было тихо. Пройдя длинным черным коридором, они вошли в зал, где качались курильницы. Благовония наполняли зал.

— Рабы и солдаты живут в другом крыле цитадели, — заметил Пелиас. — Сегодня их господина нет, и они наверняка пьют вино и сок лотоса.

Конан, как зачарованный, смотрел на высокие стрельчатые окна с золотыми подоконниками, выходящими на широкую террасу. Он вскрикнул от восхищения при виде синего неба, усеянного звездами. Его бросили в подземелье с первыми утренними лучами, а сейчас была уже ночь. Он и не представлял, что пробыл под землей так долго. Внезапно он почувствовал страшный голод. Пелиас привел его в зал с позолоченными сводами и серебряным полом.

Лазурные стены были прорезаны арками. Пелиас со вздохом упал на диван.

— Наконец-то золото и шелк, — сказал он. — Тзота уверял меня, что он выше всяческих удовольствий, но он полудемон, а я человек, и я люблю роскошь. Вот так Тзота и поймал меня, когда я выпил лишнего. Вино — проклятие… Но клянусь белоснежными грудями Иштар, я ему отомщу! Налей-ка мне чашу, друг мой… Ах, простите, я забыл, что вы король…

— К дьяволу церемонии, — проворчал Конан, взяв хрустальную чашу.

Он налил в чашу вина и подал Пелиасу, а остальное вылил в собственную глотку и вздохнул с облегчением.

— Этот пес умеет выбирать вино, — заметил Конан, вытирая пот. — Но, клянусь Кромом, зачем нам оставаться здесь и ждать, когда солдаты проснутся и перережут нам горло?

— Не бойтесь! — воскликнул Пелиас. — Вам не хотелось бы посмотреть, что уготовила судьба для Страбонуса?

Голубые глаза Конана сверкнули. Он сжал эфес шпаги.

— Ах, — буркнул он. — Надеть бы его на острие моей шпаги.

Пелиас взял сверкающий шар со столика черного дерева.

— Вот он, хрустальный шар Тзоты. Детская игрушка, однако полезная, когда нет времени ворожить. Смотрите, Ваше Величество!

Он поставил шар перед Конаном на низкий столик. Курились облака, медленно плыли по шару тени. В тенях появились знакомые образы: широкие равнины, спускающиеся к извилистой реке, плато, окруженное низкими холмами.

На северном берегу реки высился укрепленный город, его крепкие стены окружал ров.

— Клянусь Кромом! — вскричал Конан. — Это Шамар! Собаки осадили его!

Враги уже пересекли реку: их палатки стояли в узкой долине между городом и холмами. Солдаты штурмовали стены, кольчуги слабо поблескивали в лунном свете. С башен летели стрелы и камни, солдаты отступали, а потом снова бросались на приступ.

Шар затуманился, все исчезло, а потом появилась столица его королевства, Тарантия: высокие башни, золоченые купола и смятение народа. Его верные воины, закованные в броню, покидали город под свист толпы. Враги с гербом Пеллиа на щитах врывались в дома, грабили рынки, подавляли бунты. И над всем этим, как тень или призрак, витал торжествующий лик принца Арпелло де Пеллиа.

Шар затуманился снова, и все исчезло.

— Вот, значит, как, — вздохнул Конан. — Мой народ предал меня, как только я повернулся спиной…

— Не совсем так, — не согласился с ним Пелиас. — Они узнали, что ты умер, думают, что теперь некому их защищать. Понятно, что они повернулись к самому могущественному дворянину. Они не доверяют рыцарям, — потому что помнят древние войны. Они верят в Арпелло.

— Я вернусь, и от него останется только безголовое тело, которое будет гнить в общей яме с изменниками! — прорычал Конан, скрипя зубами.

— Но прежде чем ты вернешься в свою столицу, — напомнил Пелиас, — ты, без сомнения, встретишься со Страбонусом. Его рыцари собираются грабить твое королевство.

— Знаю, знаю! — вскричал Конан. — Даже на самом лихом скакуне мне не добраться до Шамара раньше полудня. А когда я приеду, мне ничего не останется, как умереть вместе со своим народом, потому что город падет. От Шамара до Тарантии не менее пяти дней перехода, даже если загнать коней. Прежде чем я доберусь до столицы и соберу армию, Страбонус будет у наших ворот.

А собрать армию нелегко: проклятые дворяне сбежали в свои вотчины, узнав о моей смерти! Никто не помешает Арпелло овладеть короной.

… Он отдаст страну Страбонусу в обмен на трон, а потом постарается его уничтожить. Но дворяне не поддержат Арпелло, и Страбонус захватит мое королевство. О, Кром и Сет! Если бы у меня были крылья, я бы молнией влетел в Тарантию!

Пелиас, рассеяно постукивающий пальцами по нефритовому столику, вдруг встал.

— Пошли! — бросил он Конану, и тот подчинился. Они молча вышли из зала и поднялись по мраморной с золотом лестнице на самую высокую башню. В звездной ночи свистел ветер, взъерошивая черную гриву Конана. Под их ногами сияли огни Хорсемиша, далекие, как звезды над головой. Пелиас с ледяным величием смотрел на звезды — такие же высокомерные, как он.

— Есть создания, — сказал он, — не только на земле или в море, но в воздухе и глубинах неба… Они живут своей жизнью, и люди о них не знают. Однако с помощью магических слов, знаков и полного Знания мы можем повелевать ими, они не злы. Смотри и не бойся.

Он поднял руки к небу, издал странный долгий клич, который, казалось, бесконечно дрожал в пространстве, удаляясь все дальше, в необозримый космос. А затем настала невозможная тишина. Меж звезд взмахнули крылья, и что-то огромное упало перед Конаном. Большие спокойные глаза смотрели на него. Кто это? Не птица и не летучая мышь.

— Садись на него, — приказал Пелиас. — На заре ты будешь уже в Тарантии.

— Клянусь Кромом! — воскликнул Конан. — Не сон ли это? Может, я сплю в своем дворце? А ты? Я не могу оставить тебя одного, среди врагов.

— Обо мне не беспокойся, — улыбнулся Пелиас. — На заре народ Хорсемиша узнает, что у него новый владыка, а тебя унесли боги. Мы встретимся с тобой на равнине у Шамара.

Конан боязливо взобрался на гигантскую спину, ухватился за изогнутую, длинную шею. «Нет, я все-таки сплю, — сказал он себе, — и вижу сон». Далеко под ним пронеслась башня, на которой он оставил Пелиаса, и огни покинутого им города.

На улицах Тарантии кишела толпа. Люди размахивали кулаками, ржавыми пиками. Занималась заря второго дня сражения в Шамаре, и события развивались так быстро, что мутился разум. С помощью средств, известных одному только Тзоте-Ланти, весть о смерти короля достигла Тарантии через шесть часов после начала сражения И тотчас начался хаос.

Бароны бежали из королевской столицы, нахлестывая лошадей, дабы защитить свои замки. Народ дрожал от страха при мысли о возвращении феодальной раздробленности: ведь у покойного короля не было сына. Граф Тросеро, правитель города, старался успокоить народ, но в своем неразумном страхе люди вспомнили о старых гражданских войнах и о том, что этот же самый граф осаждал Тарантию лишь пятнадцать лет назад. На улицах кричали, что Тросеро выдал короля и замышлял ограбить город. Появились наемные солдаты, вытаскивающие из лавок перепуганных торговцев и вопящих женщин.

Тросеро обрушил на грабителей всю мощь своей власти, забросал улицы их трупами, отогнал грабителей в жаркой схватке, арестовал их начальников. Но народ по-прежнему негодовал и кричал, что граф возбуждает смуту, чтобы извлечь выгоду.

Принц Арпелло предстал перед затравленным Большим Советом и заявил, что готов принять управление городом до прихода нового короля. Совет колебался, он слышал гул толпы под окнами — толпа жаждала спокойствия, называя Арпелло спасителем И Совет уступил.

Только Тросеро отказался подчиниться принцу. Он бросил в голову соперника свой жезл командующего, приказал повесить на рыночной площади командиров наемников и под вопли и брань толпы, осыпаемый камнями, обливаемый нечистотами, ушел из города через южные ворота, уводя с собой пятнадцать сотен всадников. Решетки с грохотом закрылись за ним, и лживая маска Арпелло упала, обнажив клыки голодного волка.

Канцлер Публиус — он был против переворота — был брошен в тюрьму. Торговцы, с великим облегчением принявшие нового короля, были потрясены, когда монарх тут же увеличил налоги. Шестеро самых знатных купцов были посланы к королю, но им отрубили головы. Настала мертвая тишина. Купцы, как это всегда бывает с торговцами, пали ниц перед силой и принялись лизать сапоги поработителю.

Простой народ не волновала судьба купцов, но и он возроптал, когда увидел, что солдатский грабеж стал теперь в порядке вещей. На стол Арпелло посыпались жалобы на вымогательства, изнасилования, убийства, но Арпелло было не до того: он завладел дворцом развлечений, и девушки Конана были опозорены в своих пышных покоях. Темноглазые красавицы из Гуатана, стройные брюнетки из Замора, Зингара и Гаркании, брайтунийки с льняными волосами бились в лапах сеидов и плакали от страха и стыда, потому что не привыкли к насилию.

Ночь спустилась на разграбленный, оглушенный город, а после полуночи пронесся таинственный слух, что котийцы воспользовались своей победой и атакуют Шамар. Один из агентов тайной службы Тзоты сказал об этом, и никто даже не удивился, каким образом новость столь быстро дошла до города. Люди стали стучать в двери дворца, требовать, чтобы Арпелло отогнал врага. Он мог бы объяснить, что у него не достает сил, что он не может собрать армию, потому что бароны не признали его королем, но, опьянев от власти, он просто расхохотался им в лицо.

Тогда студент по имени Афенидес обвинил Арпелло на рыночной площади в том, что тот таскает каштаны из огня для Страбонуса, и нарисовал ужасающую картину жизни под властью котийцев и Арпелло-сатрапа. Он еще не кончил, как толпа заревела от ярости. Арпелло велел солдатам арестовать смутьяна, но толпа окружила его, укрыла и разбежалась, закидав солдат камнями, дохлыми кошками и всем, что попалось под руку. Ливень стрел из арбалетов преследовал горожан, но Афенидесу удалось выйти из города, и он отправился умолять Тросеро вернуться в Тарантию.

Афенидес нашел Тросеро, когда тот собирался разбить лагерь за пределами города, намереваясь затем идти в Пуантен, на юго-восток королевства. Тросеро сказал, что у него слишком мало сил, чтобы взять Тарантию даже с помощью народа или выступить против Страбонуса. К тому же жадные дворяне разграбят Пуантен за его спиной, пока он будет сражаться с котийцами.

Король умер, теперь каждый сам должен защищать свое добро. Нет, он поедет в Пуантен!

Толпа в бессильной ярости собралась у высокой башни дворца. Люди вопили от своей ненависти к Арпелло, а он смотрел на них с башни и хохотал. Лучники же его, выстроившись вдоль зубчатой стены, держали наготове луки и арбалеты.

Длинные черные волосы принца были завиты, надушены, стянуты серебряной лентой, под туникой, расшитой золотом, сверкала вороненая сталь. На бедре висела широкая шпага с драгоценными камнями на эфесе — шпага эта побывала во многих сражениях. Принц, конечно, был интриганом. Но и воином тоже.

— Дураки! Безумцы! — Его сумрачное, злое лицо перекосила гримаса презрения. — Орите, что хотите! Конан умер, и Арпелло — король!

Что ему за дело, что вся Аквилония против него? У него хватит людей, чтобы удержаться в крепких стенах города до прибытия Страбонуса. Но Аквилония разделена. Бароны уже бросили в бой свои армии, чтобы овладеть богатством соседей. Ну и что? Страбонус расколет беспорядочные ряды баронов, как нос галеры режет волну океана!

— Безумцы! Дураки! Арпелло — король.

Солнце поднималось над восточной башней, когда в алеющем небе показалась черная точка. Вот она выросла до летучей мыши, затем до орла. Люди испуганно закричали: над стенами Тарантии появилось такое, о чем говорилось лишь в полузабытых легендах. Фантастическое существо с рычанием приземлилось, и с него спрыгнул человек. Существо исчезло с шумом, подобном грому, а на вершине башни появился полуголый варвар, покрытый кровью, потрясающий шпагой. Раздался вопль народа:

— Король! Наш король!

Арпелло оторопел, закричал, но тут же пришел в себя и кинулся на Конана. С львиным ревом киммериец парировал свистящий удар, бросил свою шпагу, схватил принца за шею и между ног и поднял над головой.

— Возьми своих заговорщиков с собой в ад! — крикнул он и бросил принца вниз, словно мешок с песком.

Народ отступил, тело грохнулось с высоты ста пятидесяти футов и разбилось о мраморные плиты, разбрызгивая кровь и мозг, разбилось в своей броне, как раздавленный майский жук.

Лучники на стене бросились в испуге бежать, осажденные же советники выскочили из дворца и стали рубить их, рубить на куски! Пеллианские рыцари и солдаты искали спасения на улицах, но толпа растоптала их. Торжествующие крики смешивались с криком агонии. А наверху голый король наклонился над зубчатой стеной, размахивая руками и громко смеясь. Он смеялся над всеми — над толпой, над принцами и над самим собой.

Полуденное солнце сияло над спокойными водами Тибора, смывающего южные бастионы Шамара. Защитники города знали, что лишь немногие из них увидят восход солнца. По равнине рассыпались палатки осаждающих. Народ Шамара, задавленный численностью врага, не мог помешать ему переправиться через реку. Связанные вместе баржи составили мост, по которому прошли орды завоевателей. Страбонус не решился напасть на Аквилонию, оставив свободный Шамар за своею спиной. Он послал легкую кавалерию в глубь страны, а сам поставил осадные машины здесь, на равнине. Флотилия судов, пригнанная Амальрусом, стояла на якоре, посредине реки — там, где укрепления спускались к воде. Некоторые из судов были потоплены защитниками города, но остальные держались крепко: их нос и мачты были защищены железными щитами, их лучники сеяли смерть. Это были шемиты, о которых говорили, что они рождаются с луком в руках, ни один аквилонский лучник не мог с ними сравниться.

Катапульты осыпали город камнями и стволами деревьев, проламывали крыши и давили людей, как насекомых; тараны били по стенам; саперы зарывались под землю, словно кроты, чтобы подложить мины под основания башен. Под стенами копошились воины, закованные в железо. Они пытались выломать ворота — ставили лестницы, поднимали осадные башни с копейщиками. Городские рвы уже не были полны водой. Там были теперь только камни и трупы — людей и коней.

Неполных две тысячи защищали крепость, против сорока тысяч врагов! Надежда оставляла город. Никто не шел к ним на помощь, а их король умер — об этом вопили враги. Только мощные стены крепости и отчаянная храбрость ее защитников спасали положение, но долго так не могло продолжаться. Западная стена уже превратилась в груду обломков, о которые спотыкались защитники в яростной рукопашной схватке. Башни качались, как пьяные.

Осаждающие собирались на решающий приступ.

Звучали трубы, на равнине собирались осадные башни, покрытые кожей. Народ Шамара видел качаемые ветром штандарты Кота и Офира, среди сверкающих рыцарей коренастый силуэт Страбонуса в черной броне, расшитый золотом камзол Амальруса. Между ними скакал человек, от одного вида которого бледнели самые храбрые, тощий силуэт хищной птицей летел в длинной развевающейся мантии. Алебардники выступили вперед, развернулись, как сверкающие волны расплавленной стальной реки, всадники пришпорили боевых коней, копейщики подняли свои флажки. Настала решающая минута. Защитники крепости вручили свои души Митре и крепче сжали в руках окровавленное оружие.

Внезапно раздался звонкий голос трубы — откуда-то из-за холмов, вслед за ним — топот копыт. И вот из-за холмов выкатились всадники, как пена, гонимая ветром. Это были спаги, отправившиеся грабить окрестности: они лежали на своих лошадях, нещадно пришпоривая их, а за ними сверкали на солнце ряды движущейся стали. Из рядов вырывались и появлялись на виду у всех рыцари в железных латах; над ними развевался штандарт Аквилонии с изображением льва.

Осажденные, опьянев от радости, закричали во весь голос, застучали окровавленными шпагами по своим пробитым щитам, а горожане — богатые купцы и нищие, шлюхи в красных юбках и знатные дамы в шелках — пали на колени и запели благодарственный гимн Митре, и слезы благодарности катились по их щекам.

Страбонус, яростно отдававший приказы, поставил коня перед конем Амальруса и проворчал:

— Все равно мы сильнее их, конечно, если у них нет подкрепления за холмами. Мы не выпустим никого из города. Это всего лишь пуантенцы. Мы так и думали, что Тросеро решится на это безумие!

— Я вижу Тросеро и его капитана Просперо… НО КТО МЕЖДУ НИМИ? — вскричал вдруг Амальрус.

— О Иштар, помоги нам! — пролепетал, бледнея, Страбонус. — Это король Конан!

— Вы с ума сошли! — закричал Тзота в порыве ярости. — Конан уже два дня, как в брюхе у Сатхи!

Натянув поводья, он повернулся, чтобы взглянуть на армию, которая уже стекала по равнине. Ошибки быть не могло: все узнали силуэт в броне вороненой стали на черном боевом коне, под колыхающимся шелком штандарта. Тзота в ярости зарычал. Впервые в жизни Страбонус видел мага в таком замешательстве, и это зрелище напугало его.

— Это колдовство! — визжал Тзота, дергая себя за бороду. — Как он мог убежать, добраться до своего королевства в столь короткий срок, да еще собрать армию? Это сделал Пелиас, будь он проклят! И будь проклят я, что не убил его, когда он был в моей власти!

Услышав имя человека, которого все считали уже десять лет мертвым, короли вздрогнули, их паника сообщилась армии. Конан… Тзота угадал суеверный страх людей, злоба исказила его черты.

— Вперед! — закричал он, отчаянно размахивая тощими руками. — Мы сильнее! Раздавите этих собак! Сегодня вечером мы будем праздновать победу на развалинах Шамара! О Сот! — Он поднял руки, призывая бога-змею, напугав этим даже Страбонуса. — Дай нам победу, и я клянусь принести тебе в жертву пятьсот девственниц Шамара, истекающих кровью!

Тем временем армия противника заполняла равнину. За рыцарями ехали воины на маленьких быстрых лошадках. Вот они соскочили наземь — с луками и пиками — и бросились на врага, боссонские лучники и крепкие пикейщики из Гундерданда с рыжими кудрями, падавшими на плечи из-под стальных касок.

Это была разношерстная армия, набранная Конаном в несколько безумных часов после его возвращения в столицу. Он собрал чернь, которая рвалась атаковать пеллианских солдат, занявших внешние укрепления Тарантии, и убедил ее пойти к нему на службу. Он послал гонца догнать Тросеро и вернуть его. С этим войском он и пошел на юг, набирая по дороге людей и коней. Дворяне Тарантии и окрестные крестьяне увеличили его силы, а он все набирал рекрутов во всех городах и во всех замках, мимо которых проезжал. Тем не менее, это был очень скромный отряд по сравнению с ордами захватчиков, скромный, но умелый и храбрый.

Девятнадцать сотен всадников шли теперь с ним. Наемники и солдаты на жаловании дворян составляли пехоту — пять тысяч лучников и четыре тысячи пикейщикой. Арбанус бросил на них свои отряды — океан сверкающей стали. Дозорные на городских стенах дрожали, глядя на эту когорту, мощь которой во много раз превосходила силы спасателей. Впереди шли лучники-шимиты, потом котийские копейщики, а затем одетые в кольчуги рыцари Страбонуса и Амальруса. Намерения Арбануса были очевидны: он хотел воспользоваться пехотинцами, чтобы смести пехоту Конана и открыть путь кавалерии.

Шемиты беспрестанно атаковали, стрелы падали как град. Лучники с запада, закаленные тысячелетней безжалостной войной неумолимо продвигались вперед, смыкая ряды, когда падали их товарищи. Их было много, очень много, и лучники шемиты погубили большую их часть, но меткость боссонийцев превосходила врагов, так же как их мораль и великолепие оружия. Под градом стрел падали целые ряды шемитов. Синебородые воины в легких кольчугах не могли противостоять яростной атаке, к тому же боссонийцы были лучше защищены. Шемиты бежали, бросив луки, и это вызвало панику в рядах копейщиков-котийцев, шедших за ними следом.

Без поддержки лучников солдаты сотнями падали под стрелами боссонийцев и, атакуя с близкого расстояния, были встречены пиками. А потом в бой вступила пехота гундернайдейцев. Пришельцы с севера, из Аквилонии, что находилась в одном дне путешествия от границ Киммерии, они были рождены для войны и представляли собой потомков лучших гиберейских родов. Их натиска не смогли сдержать котийцы. Они отступили. Страбонус, багровый от гнева, видел все это и приказал трубить наступление. Арбанус колебался: может быть, лучше отступить? Вытянуть всадников из-под прикрытия лучников? Страбонус окинул взглядом длинные ряды своих воинов, яростно оглядел горстку врагов в кольчугах и повторил приказ.

Арбанус вручил свою душу Иштар и приказал трубить в золотой рог. С грохотом поднялся целый лес копий, армия понеслась по равнине. Земля дрожала от конского топота, блеск золота и стали заставил дозорных на башнях Шамара зажмуриться.

Конники врезались в ряды копейщиков, опрокидывая друзей и врагов, и попали на острые зубы стрел боссонийцев. Они падали наземь, словно сухие листья. Лучники стояли плечо к плечу, с широко расставленными ногами, натягивая луки и посылая стрелы, испуская дикие крики.

Рухнули первые ряды всадников, скакавшие за ними спотыкались об их тела и о трупы коней. Рухнул наземь Арбанус со стрелой в горле, его череп разбил копытом боевой конь.

Страбонус выкрикивал одни приказы, Амальрус — другие, сверкающие ряды спутывались и перемешивались. Воцарился хаос. И тут прозвучали трубы Конана.

От грохота столкнувшихся армий пошатнулись, казалось, даже башни Шамара. Словно миллионы молотов били о наковальни. Стальной клин, ощетинившийся копьями, врезался в ряды захватчиков. Врагов били длинные копья и пики, а в центре атакующей армии неслись рыцари Пуантена с их беспощадными шпагами с обоюдоострыми клинками. Дозорные на башнях, оглушенные грохотом невиданного сражения, видели, как у их ног сталкивалось железо, как слетали султаны под ударами шпаг, взлетали и исчезали флажки и штандарты.

Упал на землю и был затоптан копытами боевых коней Амальрус. Сотни всадников Конана окружили плотным стальным кольцом рыцарей Кота и Офира, все глубже врезаясь в смятенные ряды врага. Лучники и пикейщики, разгромив котийскую пехоту, пришли на помощь всадникам, стреляя в упор, выбивая врагов из седел своими длинными пиками, вспарывая животы их коням, разрезая подпруги.

И у острия этого стального треугольника стоял грозный, оживший на страх врагам Конан, испуская воинственный, языческий клич, описывая шпагой сверкающую дугу, сбивая шлемы врагов, вместе с их головами. Бешеным галопом проскакал он сквозь ряды закованных в железо врагов, и рыцари Кота сомкнулись за ним, отделив его от его отрядов. Конан рвался вперед, опустошая ряды врагов и, наконец, очутился перед Страбонусом, мертвенно бледным, окруженным дворцовой стражей. Страбонус взвыл от бешенства и взмахнул боевым топором. Топор обрушился на шлем Конана, от шлема полетели искры. Конан пошатнулся, но устоял и поднял клинок. Его клинок, пять локтей длиной, разрубил шлем врага, раскроил ему череп, конь Страбонуса заржал, встал на дыбы и сбросил труп хозяина наземь. И в тот же миг Тросеро и его люди рванулись вперед, рубя захватчиков на скаку, обрушив штандарт Кота. Ряды врагов дрогнули, отступили. Но за ними, отрезая им путь, запылал огромный костер: это защитники Шамара, вырвавшись из осажденной крепости, разбежались по лагерю осаждавших, жгли их палатки и громили военные машины.

Враги в панике бросились к реке, к своей флотилии, но флотилия, осыпаемая камнями и стрелами горожан, отплывала на их глазах, бросив армию на произвол судьбы. Были, правда, еще и баржи, стоявшие на приколе, но люди Конана перерезали канаты, и баржи медленно поплыли вниз, по течению. Это был полный разгром: сражение превратилось в резню. В панике бросились захватчики в воду, забыв про свои тяжелые доспехи, и тут же пошли ко дну или были затянуты под баржи. Они гибли сотнями, тысячами, и не ждали пощады. Равнина была завалена трупами, воды реки покраснели от крови.

Из девятнадцати сотен рыцарей Конана осталось всего пятьсот, потери были ужасны, но зато блестящей армии Страбонуса и Амальруса более не существовало. Немногие спасли свои жизни, но те, кому удалось бежать, стоили теперь не дороже мертвых.

А между тем на другом берегу разыгрывался последний акт этой мрачной драмы. Тзота сумел проскочить по мосту из барж до того, как мост этот был разрушен. Как вихрь пронесся он на своем боевом коне, с которым ни один не мог бы сравниться. Давя и раскидывая своих и чужих, он выскочил на южный берег и, оглянувшись, увидел за собой темный силуэт на вороном жеребце. Канаты были уже перерублены, баржи плыли по течению, но Конан перепрыгивал с борта на борт, как прыгают в ледоход с льдины на льдину. Йот вороной сделал последний прыжок и вынес всадника на берег. Теперь Конан, потрясая шпагой, с которой капала кровь, скакал за магом. Они неслись во весь опор, дичь и охотник, но вороной никак не мог выиграть скачку. Они мчались в последних лучах заходящего солнца все дальше и дальше, пока шум резни не остался далеко позади. Тогда в небе появилась черная точка, она росла и росла и, став огромным орлом, бросилась на боевого коня Тзоты. Конь заржал, взвился на дыбы и выбросил всадника из седла.

Тзота вскочил, повернулся к преследователю; глаза его светились, как у разъяренной змеи, лицо превратилось в неподвижную маску ненависти. В руках что-то сверкало, что-то невиданное, ужасное, Конан понял, что это смерть, но соскочил с коня и бесстрашно двинулся на врага, подняв шпагу.

— Вот мы и встретились, проклятый колдун! — вскричал он.

— Отойди! — взвизгнул по-шакальи Тзота. — Я сдеру мясо с твоих костей! Ты не можешь победить меня! Даже если ты меня убьешь, если разрубишь меня на куски, тело и кости соединятся снова и будут преследовать тебя до самой смерти! Я знаю, тебе помогает Пелиас, но я бросаю вызов вам обоим!

Конан рванулся вперед, сверкая шпагой. Правая рука Тзоты отошла назад, в ней что-то блеснуло. Конан быстро пригнулся. Что-то пролетело над его головой, взрыв опалил землю. И прежде чем Тзота успел бросить второй шар, Конан взмахнул шпагой, и голова мага слетела с плеч. Однако черные глаза по-прежнему яростно сверкали, пристально глядя на Конана, зубы стучали, а руки двигались в поисках отрубленной головы.

Шум могучих крыльев заставил Конана взглянуть на небо. С неба камнем падал орел. Он схватил мощными лапами окровавленную голову, дико захохотал — Конан в ужасе узнал голос Пелиаса — и взмыл в небо.

И тогда произошло нечто страшное: безголовое тело встало и побежало по равнине на подгибающихся ногах, воздев руки к удаляющейся черной точке. Конан стоял, оцепенев, и смотрел, как удалялось тело в лиловых тенях наступившего вечера.

— Клянусь Кромом! — сказал он наконец, пожимая плечами, — чума пади на эти распри двух колдунов! Пелиас был добр ко мне, но дьявол меня побери, если я хотел бы встретиться с ним еще раз! Дайте мне хорошую шпагу и нормального врага, в которого можно ее воткнуть! Ад и проклятие! Что бы я не отдал сейчас за кувшин доброго вина!