Oт маминой фотографии на меня веет грустью. Снимок сделан в 1955 году, примерно через год после сталинских лагерей. В ее глазах живет прошлое, привнося свою реальность и в наш сегодняшний день. Чуткий зритель наверняка заметит в меланхолическом взгляде молодой женщины боль пережитого. Маме эта фотография никогда не нравилась. По ее словам, выражение лица у нее там ужасное. «Ты не представляешь, как мне было тяжело», добавляет она. «Ужасное» обрело для меня значение только в начале XXI века, когда я стала собирать материал для документального фильма «Отвергнутые воспоминания».

Опасные элементы

Домохозяин Аидник Бурхард Карлович, родился 05.03.1895, эстонец, место жительства уезд Тартумаа, Кудинская волость, работал в городе Муствеэ заведующим банком. Был арестован 14.06.1941 и отправлен в лагерь Сосьва Свердловской области, умер во время предварительного следствия 02.12.1941. Вероятно, был арестован за то, что состоял в рядах добровольной военизированной организации «Кайтселийт» (ERA, 395Е, 2002М).

Когда читаешь в исторических архивах списки людей, ставших жертвами КГБ, невольно приходишь к мысли, что история каждой эстонской семьи и каждого упомянутого в них человека заслуживает фильма или книги. Кого же судит советское государство? «Бандитом» в советской системе могли стать мать семейства, мальчик или девочка, как, например, моя мать и ее сестра-близняшка, которые были представителями старого общества, особенно, если жили на селе и хотели продолжать жить по сложившимся в согласии с природой традициям, что не было характерно для советского порядка.

Сталин, любивший грубые сравнения, говорил, что нельзя сделать яичницу, не разбив яиц, или, иначе говоря, тот, кто задумал создать новое общество, должен сначала разрушить старую структуру. Советизация как Эстонии, так и других Прибалтийских республик проходила по сталинскому сценарию: каждый, на кого падало подозрение в неприятии идеи, называемой коммунизмом, объявлялся бандитом, саботажником, врагом народа, предателем государства или фашистским агентом. Враг мог находиться повсюду: его могли обнаружить на фотографии, где семья сидела на фоне сада перед крестьянским домом, им могли стать девушка или парень, держащие в руках аттестат о школьном образовании, или бабушка, читающая сказку детям, или ребенок, слушающий эту сказку, так как книга или сказка могли подрывать устои советской власти. В годы советской оккупации в Эстонии было уничтожено миллионы книг (в годы немецкой оккупации, в 1941–1944 годах 125 000 книг).

Для того чтобы контролировать общество, следовало истребить межличностные «буржуазные» привязанности. В советском эстонском коллективе человек принадлежал коммунистической идее, партии и государству.

Люди, верой и правдой служившие своему отечеству и народу, вдруг стали врагами собственного государства. Меры, принимаемые руководством независимой Эстонии для укрепления своей страны и защиты интересов своего народа, были расценены как действия, направленные против СССР и революционного движения. Исполнение должностных обязанностей в Эстонской Республике квалифицировалось новой властью как преступление. Работа в качестве депутата Рийгикогу и Государственного представительного собрания расценивалась как участие «в активном антиреволюционном движении в контрреволюционном правительстве». Патриотическая деятельность по созданию эстонского государства (участие в Освободительной войне 1918–1920-х гг.) и защита его суверенных прав (принадлежность к «Кайтселийту» и «Найскодукайтсе») вменялась гражданам в вину. Положения Тартуского мирного договора, заключенного между Советской Россией и Эстонией 2 февраля 1920 года, в которых обе стороны обязались не применять санкций за участие в военных действиях, были преданы забвению. Участие граждан в общественной и партийной деятельности получило криминальную окраску, а деятельности любительских обществ была дана уничижительная оценка.[6] Советская система нуждалась во врагах, и эстонцы в глазах Сталина как народ выглядели не в лучшем свете.

Английский историк Саймон Сибэг Монтефиоре (Simon Sebag Montefiore) опубликовал историко-психологическое исследование «Сталин: двор красного монарха», где речь идет о Сталине и его подручных. Монтефиоре признавал, что сталинская система ненавидела все народы с чувством собственного достоинства. Особую неприязнь у большевиков вызывали эстонцы, финны, латыши, литовцы и поляки, державшиеся за свою культуру и свои традиции, когда в 1918 году они отделились от Российской империи. По идее Сталина, беженцев нужно было как можно скорее вернуть.[7]

Эстонцы опасались, что их могут заклеймить врагами народа и нежелательными элементами. Используя тогдашнее идеологическое выражение, историческая правда должна была истребить этих людей; остановить подобное развитие истории было невозможно. Согласно исповедуемой идеологии, Советский Союз был «железнодорожным колесом истории», где с помощью пара, электричества и энергии строили коммунистическое будущее, в котором было место только для сознательного советского человека. По своей воле или под давлением предстояло отречься от прежней ментальности, от старого самосознания. «Змеиные гнезда», разыскиваемые во всех углах сталинских плодовых садов, немедленно уничтожались.

Моя мама Айно Мади и ее семья принадлежали, по этой классификации, к «змеиному гнезду», которое «распространяло антисоветскую заразу». Остается только удивляться, почему коммунизм не верил в свою справедливость, почему он должен был так интенсивно истреблять и уничтожать. Почему летом 1941 года на железнодорожном вокзале в Валга коммунизму понадобились два охраняемых военными вагона для скота, заполненных детьми, где большинство из них уже успели умереть, и запах тлена перебивал запах сирени?

Этот вопрос записала перед своей смертью бабушка моей знакомой Кайри Лейво уже во время восстановления независимости Эстонии. Тогда за подобные вопросы уже не наказывали. Власти продолжали вещать о счастливом советском гражданине, о счастливом советском детстве, воспевая в красивых песнях Советский Союз, Ленина и пролетариат…

До восстановления независимости Эстонии я точно не осознавала всей многогранности истории. Да один только Уголовный кодекс РСФСР по своему содержанию полон ужаса и абсурда. И в нашей книге, по моим представлениям, он сам становится свидетельским материалом. То, что откладывается в памяти, и то, о чем хотят поделиться в воспоминаниях, меняет как историческую реальность, так и современность. Окончательную правду трудно определить. Как констатирует Франсуа Досс, «метаморфозы памяти могут стать таким же объектом истории, как и действительное течение событий в своих узких исторических границах».[8]

Невролог и психолог Хейно Ноор, бывший заключенный лагеря Сосьва, помог объяснить мотивы кошмарных снов моей мамы и ее сестры-двойняшки и стал мне помощником в толковании прошлого и воспоминаний о нем. Его личная история такова:

Атмосферу идиллии хаапсалуского лета 1939 года передают и воспоминания ровесника Хейно Ноора, тогдашнего школьника и уроженца финской еврейской семьи, в будущем посла Финляндии при ООН и министра Макса Якобсона, которые он запечатлел в своей книге «Окончательные счеты с XX веком». Якобсон пишет, что тем летом он был еще слишком молод, чтоб увлекаться политикой, вместо нее его привлекала многообразная культурная жизнь Хаапсалу. Знакомясь с тогдашними эстонскими школьниками, он удивлялся, как хорошо они владеют иностранными языками.

Каким было лето 1939 года? До той великой катастрофы, до того времени, когда фотография запечатлела то выражение маминого лица, какое предстало передо мною сейчас? До того, как договорились между собой Сталин и Гитлер. До того, как эстонцы со своими этическими ценностями были зажаты между двумя огромными и алчными политическими системами. В то прелестное, но роковое лето 1939 года на лицах еще не было следов недоверия, люди еще не успели почувствовать угрозу. В деревне Мурру на севере Тартуского уезда 18 июня в маленьком саду под сиренью был накрыт праздничный стол. Начинали распускаться посаженные перед домом пионы. Моей маме и ее сестре-двойняшке в тот день исполнилось 9 лет. У них было еще четыре старшие сестры. Семья была небогата, зато дочки красивы. Сестра Лайне испекла большой торт, украшенный сливками и клубникой. Хельди прочитала свое стихотворение, сочиненное в честь сестер-близняшек. Затем сестры вместе пели на несколько голосов – обычно они исполняли длинные старинные песни, где добро побеждает зло и где каждая девочка становится принцессой. Порой песня продолжалась целых десять минут. Их мать Хелене содержала семью и хозяйство одна, так как отец умер четыре года назад. Семейная теплота и доброжелательный юмор в отношениях между сестрами помогали справляться с трудностями. Старшая, Лейда, ей уже перевалило за двадцать, была практичная и деловая. Она вместе с мужем, деревенским музыкантом, жила на соседнем хуторе и всегда помогала матери. Сестры Хельди и Лидия, девушки-подростки, в свободное время увлекались чтением и рисованием. Они могли бы поступить в художественную школу, ибо были одаренными в рисовании, но мать сказала, что каждый ребенок прежде всего должен помогать по хозяйству. Так, сестры-двойняшки, Айно и Вайке, в школьные каникулы выгоняли на пастбище коров – им это обычно нравилось, они сочиняли разные песенки и могли распевать их на лугу так громко, как только хотелось. У Лидии Пальм, сестры мужа Лейды, дома стояло пианино, и им нравилось слушать, когда на нем играли. Девочки были уверены, что они ни в коем случае не останутся жить в деревне, а когда подрастут, поедут в город и будут учиться в музыкальной школе на певиц. Когда праздничный торт был съеден, стали водить хороводы. Муж Лейды, Оскар, принес гармонику и сыграл полонез польского композитора Огиньского. Эта мелодия всегда наводила на девочек грусть, и они заговорили об отце.

Моя мама рассказывала мне разные истории из той своей жизни, со временем они закрепились в моей памяти, рождая там новые образы. Я как будто реставрирую через ее рассказы канувшее в небытие время, ищу в закоулках души все, что еще могу вспомнить из услышанных в детстве разговоров взрослых. Переговариваюсь со своей тетей Хельди – она старше матери и помнит больше. Недавно у нее вышел сборник стихов, где она рассказывает о минувшем, о доме и бездомности, о высылке в Сибирь, о том, как остаться человеком и остаться самим собой. Читая эти стихи, я открываю для себя, что прошлое, в котором переплетаются счастье и трагедия, связано не только с убийствами и оккупацией. Поэтические слова придают этому прошлому новую жизненную силу. Прощание 80-летней женщины с былым – и не прощание вовсе, а миг встречи в настоящем будущих поколений. Это встреча в мире, созданном посредством языка в одном небольшом произведении. И там, как за полупрозрачной кисеей, мы различаем и темы, оставленные нам в наследство прошлым поколением, и отражения человеческих жизней, вокруг которых мы творим свою реальность, создавая новое бытие.

Размышления о прошлом, заключенные в стихотворную форму, превращаются в исцеляющую силу, становятся ритуалом.

В то незабвенное лето 1939 года в доме, где жила с сестрами моя мама, на резном комоде стояла в рамке фотография их родителей Хелене и Готтлиба. У отца на снимке густые светлые с золотым отливом волосы и слишком нежные для крестьянского лица черты. По словам их мамы Хелене, здоровье отца подорвала Первая миро-вая война, бессмысленная и ужасная. «Но, к счастью, он остался в живых и стал вашим отцом, и Эстония наконец-то обрела независимость».

31 июля 1914 года, после объявления царской Россией всеобщей мобилизации, для эстонцев началась Первая мировая война, за ней последовала Освободительная война. Для тогдашних молодых эстонских парней это был военный путь длиною в пять с половиной лет. Намного легче пришлось Финляндии, где в силу особого статуса Финляндии в составе России мобилизация не проводилась.

Мой дедушка по матери Готтлиб Мади, одетый в добротный, только что от портного, военный мундир, стоит, вероятно, с товарищами по полку (названия которого я не знаю), рядом с тысячами эстонских парней. Где-то в том же строю находился и мой другой дедушка Эльмар Паю, в таком же ладно подогнанном мундире (каким-то чудом сохранилась даже фотография). Может быть, они были в военном оркестре. Оба моих деда были хорошими музыкантами. Эльмар играл на духовых инструментах, Готтлиб умел играть не менее чем на трех струнных инструментах и гармонике. Жаль, что они так и не смогли познакомиться друг с другом.

Когда горнисты протрубили прощание и полковой оркестр грянул марш «Тоска по родине», провожающие зарыдали. Я могу только интуитивно представить тот момент, вспоминая, как в тумане, услышанные в детстве рассказы своих бабушек Хелене (по матери) и Эльвиры (по отцу). Бабушка Эльвира жила тогда в Тарту со своими родителями, братом и сестрой. Ее сестра, интересовавшаяся литературой, училась в женской гимназии имени Пушкина, а ее брат Леонард – в коммерческой гимназии. Они тоже пришли проститься с Эльмаром, жившим неподалеку от Тарту, в Паламузе, где жили и их дедушка с бабушкой. Позднее из Паламузе на учебу в городское училище отправили учиться и двух других братьев Эльмара.

Тарту – студенческий город и центр национального пробуждения. В 1906 году здесь было построено новое здание национального театра «Ванемуйне», в 1909 году был основан Эстонский народный музей. В годы революции 1905 года, в разгар социальных потрясений, вместе собрались молодые писатели и деятели культуры Густав Суйтс, Фридеберт Туглас, Бернард Линде, Йоханнес Аавик, Виллем Грюнталь-Ридала, Айно Каллас, Яан Окс и др. «Ноор-Ээсти» («Молодая Эстония») – дерзкая культурно-политическая группировка – ставила своей целью преобразование эстонского общества и расширение духовных границ. Раньше говорили: „Noblesse oblige” («положение обязывает»), молодые эстонские литераторы несколько перефразировали это высказывание:„Jeunesse oblige” («молодость обязывает»). В Тарту был брошен клич: «Останемся эстонцами, но станем европейцами!» Освободившись от немецкого и российского культурного влияния, младоэстонцы хотели выйти на более широкие европейские просторы, объединить в эстонской литературе новые литературные течения Скандинавии, Италии и Франции. Брат бабушки Эльвиры, гимназист Леонард, сказал в тот день мобилизации, что он бы сражался только за самостоятельную Эстонию.

Когда я в детстве расспрашивала у бабушки про эти события, она не хотела рассказывать. Вместо этого советовала мне учиться швейному делу, ибо «некоторые эстонские женщины, отправленные в 1940-х годах в Сибирь, остались в живых благодаря тому, что в последний момент догадались взять с собой швейную машинку, и в России, изможденной от сталинских репрессий, средь голода и болезней, из любого куска ткани могли сшить красивую одежду для русских женщин», получая за свою работу куриные яйца и молоко из оскудевшего запаса россиян.

В советское время у нас особо не говорили о тех далеких годах о том, как дедушки и дяди ушли на фронт, об Освободительной войне, о том, как позднее, спустя пару десятков лет, всех их допрашивали в подвалах КГБ, о репрессиях.

Только тогда, когда Эстония вновь обрела независимость, мой дядя осмелился упомянуть о книгах, зарытых в землю еще в годы оккупации. Книги по географии и политике на французском языке, принадлежавшие брату дедушки Леонарду и моему прадеду Хендрику, к этому времени успели сгнить. Да и самих их успела уничтожить советская власть. Советская власть с помощью террора заложила в людях страх: не стоит доверять другим, не стоит рассказывать о себе. Так молчание стало частью нашей ментальности. Оно передалось и новым поколениям. И сегодня 20-летние очень редко знают истории своих дедушек-бабушек, иногда даже не знают их имен. У меня есть 23-летний друг, интеллигентный и приятный, ему рассказывали, что его бабушка еще девчонкой была насильно привезена в 1940-х годах из Польши в Советский Союз в лагерь, откуда она никогда уже не смогла вернуться к себе на родину, и это все. Бабушка друга уже умерла, он так и не успел спросить у нее о том, как жила до войны ее семья в Польше, какая была ее семья, какие книги или журналы читали. Ведь и Польша освободилась из-под власти Российской империи в огне Первой мировой войны, а в годы Второй мировой поляки, как и эстонцы, прошли через лагеря ГУЛАГа.

Для того чтобы обрести иммунитет к своей эпохе, потребовалось время, но в 1980-х годах, когда мне было двадцать лет, люди уже научились скрывать чувства глубоко в себе.

По мнению врача и психолога Хейно Ноора, люди, пережившие войну и репрессии, тоже хотели реализовать себя в повседневной жизни: сделать карьеру, писать книги, обрабатывать землю, стать известными учеными, врачами, художниками, рабочими, но в своем подсознании советский человек постоянно находился в состоянии страха.

После войны эстонцам были предъявлены следующие обвинения: «изменник Советской Родины», «националист», «контрреволюционный элемент» и «бандит». Коммунистическая партия и НКВД во всех искали врага советского народа. В подсознании людей жила мысль: «Кто станет следующим, кого накажет советская власть? Может быть, этот следующий уже я? Может быть, разоблачат в чем-то и меня, в том, что плохо думал о советском строе или нечаянно покритиковал, и теперь меня не примут больше на учебу или работу, или переведут на такую работу, которой я не желаю заниматься».

В Советском Союзе безработицы как таковой не было, в лагерях было распространено даже «рабство». В сознании людей жил страх, что есть такие органы как ГПУ (Государственное политическое управление), ЧК (Чрезвычайная комиссия), НКВД (Народный комиссариат внутренних дел) или КГБ (Комитет государственной безопасности). Этот символ «советской безопасности» постоянно держал советских людей в состоянии легкого озноба. Человек не только испытывал страх смерти, в опасности было само будущее молодого человека: если я не подчинюсь режиму, могу подвергнуться гонениям, меня могут уволить с работы или репрессировать.

Даже просто вызов в КГБ, иногда специально устраиваемый, касался он тебя или кого-то из твоих близких, вызывал состояние шока. Для запугивания человека большего и не требовалось, как пригласить его в КГБ «на собеседование» или «поговорить». Мы знали, что в каждом городе имелся свой отдел КГБ, и некоторые, очутившись возле этого здания, переходили на другую сторону улицы. Так, страх был одним из своеобразных состояний души, он влиял на нашу жизнь, на нашу деятельность. Это и была наша жизнь в тени ГУЛАГа.

Писатель Вийви Луйк в одной из своих газетных заметок писала, что в эстонцах из поколения в поколение живет страх сделаться виновным, страх перед арестом и высылкой, в скандинавских же странах живет постоянный страх перед завтрашним днем, страх быть хуже других …

Уход деда Готтлиба и деда Эльмара на Первую мировую войну совпал со временем, когда великие государства жаждали власти. Все стремились к расширению своего влияния на соседние государства. Из-за такой борьбы за власть вырос не один мировой кризис. Как всегда, и на этот раз воюющие стороны поделились на два лагеря – с одной стороны, страны Антанты: Великобритания, Франция, Россия, Италия, Румыния, Греция, США, Сербия, Япония и 11 латиноамериканских стран, с другой – центральные державы: Германия, Австро-Венгрия, Османская империя и Болгария.

Первая мировая война началась 28 июля 1914 года, когда АвстроВенгрия объявила войну Сербии. Поводом к войне стало покушение на жизнь австро-венгерского эрцгерцога Франца Фердинанда.

1 августа Германия объявила войну России, 3 августа – Франции, 4 августа Англия объявила войну Германии и т.д.

Германия наступала с двух фронтов – западного и восточного. На восточном фронте Германия продвигалась в сторону Польши и Прибалтики. В битве при Танненберге Россия потерпела поражение, и мой дедушка Готтлиб Мади попал в плен к немцам.

Девочки, стоявшие 18 июня, в свой девятый день рождения, у фотографии своих родителей, уже десятки раз слышали рассказ о пленении своего отца. Я узнала об этом в свой день рождения 3 июня 2006 года, когда тетя Хельде, которой в то время было 82 года, вспомнила, что, наверное, в советское время «забыли» об этом рассказать детям. Причина была проста, и инстинкт самосохранения срабатывал подсознательно.

Любые связи с другими армиями, кроме Красной, и с другими странами, кроме Советского Союза, могли иметь плохие последствия для семьи. Профессор истории Лундского университета Клас-Гёран Карлссон (Klas-Göran Karlsson), выступивший на семинаре, организованном историками весной 2005 года в Таллинне, в своем докладе отметил, что, так как у молодых людей в советском государстве не было возможности опираться на ранние исторические этапы, то создавалась идеализированная картина о своих небольших успехах. По тому же методу создавались учебники истории советского времени. По ним мы учили, что эстонцы ничего другого не ожидали, кроме как прихода Красной армии и освобождения от фашизма, и что в «братской семье советских народов» они могут приобщиться к созданию собственной идентичности советского человека.

Так, только в XXI веке я узнала от тети, что мой дед Готтлиб в 1914 году трижды бежал из немецкого плена и трижды был пойман. Жизнь в плену поначалу особо тяжкой не была, ибо пленных определили в немецкие семьи, и в дедушку влюбилась дочь хозяина Амалие. Кроме эстонского языка, дед владел русским и немецким, играл на инструментах и пел. Он был родом из состоятельной эстонской крестьянской семьи, доход в которой получали от керамической мастерской, где в числе прочей продукции готовили и кухонную посуду. Готтлиб был трудолюбивым, и немецкая семья сразу увидела в нем подходящего зятя. Но Готтлиба не интересовала ни немецкая семья, ни хозяйская дочь Амалие. Немцы, по его мнению, были слишком экономны и консервативны. В 1918 году Готтлиб предпринял последнюю попытку побега. Амалие, получившая отказ, донесла на Готтлиба, его поймали и избили. После этого Готтлиб заболел тяжелым вирусным гриппом, названным «испанкой». Эта болезнь после Первой мировой войны унесла жизни более 20 миллионов человек, но каким-то чудом мой дед Готтлиб остался в живых. Домой, в Эстонию, он вернулся только после того, как 9 ноября 1918 года кайзер Германии Вильгельм II отрекся от престола, и 11 ноября того же года было заключено Компьенское перемирие. По возвращении на родину дедушка был слишком слаб, чтобы принимать участие в продолжавшейся в Эстонии Освободительной войне. На сей раз воевать отправились мой дед по отцу Эльмар и его брат Леонард.

Спустя 90 лет историк Алар Маас напишет, что в той войне приняли участие 100 000 эстонцев, 10 000 из них погибли. Многие стали инвалидами. Сколько незаключенных браков, сколько не увидевших свет детей…

В той войне погибло 10 миллионов солдат, столько же умерло от болезней, 20 миллионов стали инвалидами. Военные расходы достигли 360 миллиардов долларов, разрушения в результате военных действий составили 28 миллиардов долларов. Во время войны исчезли с карты Австро-Венгерская, Российская, Германская и Османская империи. Эта война кардинально изменила будущее человечества, именно тогда мир познал индустрию смерти. Впервые в ходе военных действий были использованы самолеты, война стала трехмерной. Больше не существовало линии фронта, вражеские самолеты бомбили находящиеся в тылу заводы противника и уничтожали гражданское население. Сформировался военно-воздушный флот, на морских судах появились зенитные установки, впервые были использованы подводные лодки. Были изобретены легкая и тяжелая артиллерия, танки, огнеметы, мины, колючая проволока и горчичный газ (иприт).

Первая мировая война родила новеллу, шокировавшую меня своей прозорливостью. И я не могу избавиться от мыслей о судьбе мамы: хотя родилась она только в 1930 году, но то место, или ГУЛАГ, куда она была отправлена советскими органами в 1948 году, было построено и подготовлено уже в 1918 году.

4–18 октября 1918 года, в разгар Первой мировой войны, писатель Франц Кафка написал новеллу «В исправительной колонии». В исправительной колонии испытывается новая машина, которая с помощью механических движений гравирует текст закона на теле человека. Благодаря этой новелле Кафка превращается в посредника между Первой мировой войной и будущими событиями. События, предсказанные Кафкой, получили развитие в том же 1918 году, когда молодое советское государство заложило основу лагерей – огромной карательной колонии ГУЛАГ. Позднее, после того как в ходе демократических выборов в Германии пришел к власти Гитлер, по примеру ГУЛАГа, он довел лагерную систему до технического совершенства.

Со временем слово ГУЛАГ, кроме администрации лагерей, стало означать и всю систему советского рабского труда в разных ее формах: трудовые лагеря, штрафные лагеря, отдельные лагеря политзаключенных и уголовников, женские лагеря, детские лагеря, транзитные лагеря. В более широком смысле ГУЛАГ стал означать систему репрессий в Советском Союзе, называемой заключенными «мясорубкой»: арест, допрос, дорога в неотапливаемых вагонах для скота, рабский труд, разъединение семей, годы ссылки, ранняя смерть.[10]

Юридическая система в «Исправительной колонии» проста. Там нет суда над обвиняемым, у обвиняемого нет права на защиту, ибо закон и есть право. Вина всегда несомненна. Чем меньше человек осведомлен о государственном наказании, тем больше у него имеется возможностей его истолкования. Враждебность – это и есть то, чего в данном случае боятся более всего, и это истинный страх, ибо отметка клеймом дает неприязни свободу действий. Отмеченный клеймом – это уже не человек, не ближний, кому полагается помогать или выражать соболезнование.

В новелле Кафки «В исправительной колонии» аппарат, действующий на электрических батарейках, состоит из трех частей и построен согласно телу человека. Чтобы все было просто и понятно, за частями машины закрепилось народное обозначение: нижняя часть называется постелью, верхняя – рисовальщиком и средняя, висящая, часть – бороной. Постель покрыта ватным слоем, на нее кладут обнаженного осужденного на живот. На постели имеются также ремни для пристегивания рук и ног осужденного. В изголовье постели имеется войлочный валик, который легко можно отрегулировать таким образом, что он попадает в рот осужденного. Валик предназначен для заглушения криков, а еще для того, чтобы осужденный не прикусил язык. Новелла кончается тем, что иностранный путешественник-эксперт и новый комендант колонии выступают против использования татуирующей машины. Но, согласно предсказанию, восстает из мертвых старый комендант, создавший аппарат, и система снова вводится в строй. Так и случилось в нашем XX веке.

Но со времен Первой мировой войны люди еще не успели утратить человечность, и оставалась надежда, что предсказание Кафки останется только литературной фантазией. О том, что гуманность не исчезла, ярко свидетельствует следующее хорошо известное историческое событие.

Первой военной рождественской ночью стояла ясная и морозная погода. В районе Ипра у немецкого окопа неожиданно появилась украшенная свечами елочка. Здесь и там замелькали плакаты, где немцы желали приятного Рождества. Англичане тут же ответили на поздравления. В окопах с обеих сторон зазвучали рождественские песни. Англичане просили немцев больше петь, так как песни у них были красивые.

Потихоньку на ничейной земле стали собираться мужчины. Солдаты пожимали друг другу руки, предлагали покурить, немцы дарили колбасу и кайзеровские сигары, англичане – сладости принцессы Мэри и консервы.

Рождественское перемирие продолжалось до вечера 26 декабря. На некоторых участках фронта мир продолжался до Нового года, а кое-где даже до конца января. Генералов, находящихся далеко в тылу, такое положение дел выводило из себя. Ибо, как сказал Уинстон Черчилль, «что случится, если солдаты по обе стороны фронта начнут бастовать?».

Для наказания солдат, а заодно чтобы взбодрить их от удручающей рутинности окопной жизни, главное командование придумало ночные внезапные атаки. Два офицера, несколько унтер-офицеров и 30 солдат были отправлены на передовую разрушать вражеские окопы, убивать и брать в плен.

Офицер английской разведки, писатель Эдмунд Бланден (Edmund Blunden) пишет, как солдаты боялись этих ночных самоубийственных операций. Это было обычное ритуальное насилие, не имевшее никакого смысла.[11]

После Первой мировой войны эстонцы боролись и за свою независимость. Мой дедушка по матери Готтлиб, вернувшийся домой из плена, был уверен, что ничего подобного Первой мировой войне никогда не повторится и что он может построить для своих детей надежный, защищенный от опасности дом.

01 Русские, арестованные в 1941 году, это бывшие предприниматели, владельцы предприятий или члены русских белогвардейских организаций, сбежавшие из Советской России от большевиков, являвшиеся объектом особого интереса секретных служб Советского Союза. Эстонских русских обвиняли в шпионаже против СССР в пользу т.н. третьих стран. Их допросами обычно занимались не в Эстонии, а для физической и моральной обработки увозили в Ленинград, где они и признавали свою «вину» (комментарий Айги Рахи-Тамм).

02 Члены молодежной организации «Нооркоткад» (Noorkotkad), или «орлята».

03 Красная армия использовала расположенные в Эстонии морские и военновоздушные базы для вторжения в Финляндию. Тем самым СССР нарушил условия статьи 1 заключенного 28 сентября 1939 г. Пакта о взаимопомощи, согласно которой активное использование военных баз допускалось лишь в ходе военных действий против крупных государств.

Художники и писатели обычно начинают испытывать тревогу значительно раньше, чем все остальные. Они видят нечто такое, что другим еще недоступно, они осознают и предчувствуют то, чего другие еще осознать и предчувствовать не в состоянии. Кафка описывает, насколько ничтожным бывает маленький человек в огромном механизме. В своей новелле «В исправительной колонии» Кафка обращает внимание на наиболее употребительные выражения о жестокости. Книги, фильмы и другие произведения мастеров искусства обогащают память, привносят в настоящее вдохновение. Мне помогали Франц Кафка и Эрих Мария Ремарк. А также Имре Кертес, который в своих художественных произведениях биографического жанра изображает насилие, которое делает человека чувствительным к боли ближнего. Таким образом, увиденное художником подобно рентгеновскому аппарату, который просвечивает внутренние этические конструкции, заставляя задуматься, как бы мы поступили в тех бесчеловечных условиях, когда в игру вступает предательство другого человека. Как мы воспримем известие, что несправедливый политический режим заклеймил человека «буквой закона» и что это и есть для него смерть. Объявим ли, как французский философ, экзистенциалист и писатель ЖанПоль Сартр, что в Советском Союзе не может быть лагерей, ибо концепция лагеря стоит в философском противоречии с концепцией социализма?![12] Я снова и снова мысленно обращаюсь к тому времени, когда еще не было моей мамы, когда Эстония еще только стремилась к свободе и суверенитету, – но уже через пару десятков лет наши традиции и вся сложившаяся цивилизация превратились в текст приговора в советском Уголовном кодексе.

Представитель тирании делает все для того, чтоб истребить любые свидетельства о том, что раньше жизнь была лучше. Потому и нижеследующий рассказ – это скорее документ человеческой памяти, который вырос из тоски по свободе и идеалам, рождающим революции и художественные произведения, откуда люди черпают жизненную силу и которые оставляют свой след в их подсознании. И даже тогда, когда, казалось бы, все исчезает в безмолвии, они остаются и при первой же возможности, подобно сновидению, напоминают о себе оставшимся в живых наследникам. Чтобы, опираясь на память, не потерять в хаосе истории преемственность.

Перед нами совершенно новая возможность трактовки истории. Уже не предопределенные истины, а их последствия; уже не события, которые помнят, а оставленный ими след. Как выразился Франсуа Досс (François Dosse), события важны не только как отдельные факты, и прошлое важно не только потому, что оно было. Важно то, как появилось и передавалось это прошлое. В этом процессе стоит спросить себя, чего достойна правда без верности памяти и верность памяти без правды. Эти два измерения могут быть соединены в тексте.[13]

Эстонцы до 1917 года были лояльными подданными Российской империи. Эстонии удалось отвоевать свою самостоятельность благодаря тому, что в России, как и в Германии, вспыхнула революция – оба давнишних угнетателя эстонцев были ослаблены изнутри. Демократическая Февральская революция в России вынудила царя Николая II отречься от престола, было создано Временное правительство, давшее национальным меньшинствам царской империи право на самоопределение.

Это время в своих тетрадях воспоминаний запечатлела историк и культуролог Эльсбет Парек, дочь которой – Лагле Парек – в годы советской власти была известным диссидентом и политзаключеной. После восстановления Эстонией независимости Лагле Парек была министром внутренних дел.

Эльсбет Парек описывает, как в феврале 1917 года местная газета «Пяэвалехт» активно и смело поддерживала новую власть.

Рассказы об Освободительной войне, память о ней и ее участниках в Советской Эстонии были запрещены, ибо это были воспоминания о независимой Эстонии со своими мифами, традициями и символами, и, что особенно важно, с правовой системой, совершенно отличной от той, что действовала в Советском Союзе. Эти воспоминания стали нежеланными и почти что исчезли, так как полвека находились под гнетом советской власти, его периодически нарушали лишь спонтанные выступления студентов. Несмотря на запреты, наказания и слежку органов КГБ, студенты Тартуского университета ходили 24 февраля на расположенную на Раадиском кладбище могилу (каким-то чудом сохранившуюся) героя Освободительной войны Юлиуса Куперьянова, возлагали цветы и зажигали свечи. Кое-где поднимали и сине-черно-белые национальные флаги. Это было сопротивление тотальной советизации и амнезии. Разумеется, оно не оставалось без наказания советскими репрессивными органами.

После советских (1940–1941 и 1944–1991) и немецкой (1941–1944) оккупаций в Эстонии было много одиночества и бесприютности. Часть умолчанного потому и останется навеки невысказанным.

28 ноября 1918 года Красная армия вместе с эстонскими полками Красных стрелков вступила на территорию Эстонии и в тот же день заняла Нарву. Вслед за этим эстонские коммунисты по указке из Москвы провозгласили в Нарве Эстляндскую трудовую коммуну, которую Яан Анвельт и Ханс Пегельман. Это должно было придать наступлению Красной армии элементы Гражданской войны. Партия большевиков, контролирующая деятельность Эстляндской трудовой коммуны, была в составе РСДРП(б), и руководство ею осуществлялось из Москвы.

Основной составляющей большевиков было безжалостное насилие. Председатель Эстляндской трудовой коммуны (ЭТК) Яан Анвельт 3 декабря 1918 года в «Вестнике Эстонских красных стрелков» писал: «За каждый волос, который упадет с головы товарищей в результате насилия, своей жизнью и имуществом ответят десять белогвардейцев, а также их жены и дети».

Политику террора стали проводить комиссии по борьбе с контрреволюцией. Так, контрреволюционерами, тем самым и врагами пролетариата, были объявлены все церковнослужители, и им было запрещено находиться на территории Эстонии. Спустя два дня были запрещены церковные праздники. 30 декабря 1918 года Управление внутренних дел ЭТК издало указ о передаче церковных зданий в ведомство местных исполнительных комитетов.[21]

Первые церковнослужители к тому времени были уже казнены.

18 декабря 1918 года после тяжких пыток был казнен пастор Йыхвиской церкви Карл Иммануэль Хессе. Для тогдашних эстонских священников особенно трагическими были кровавые деяния, совершенные большевиками 14 января 1919 года в подвале Тартуской Кредитной кассы, из 19 жертв которых пятеро были священниками, в том числе пастор прихода Тартуского университета Трауготт Хан, епископ Эстонской православной церкви Платон и протоиерей Н. Бежаницкий.[22]

Английский историк Кэтрин Мерридэйл (Catherine Merridale), исследовавшая вопросы смерти и памяти в Советской России[23], констатирует, что война большевиков против ритуалов была осуществлена путем вандализма. Их неприятие церкви как устаревшего явления очень часто проявлялось в истерической грубости. Большевистский атеизм, который они стремились утвердить вместо религии, оказывал на людей противоречивое воздействие. Жестокость и была тем, что отталкивало от большевиков и самые бедные слои эстонского населения. Для многих из них стало разочарованием и то обстоятельство, что им не дали землю. Земли и поместья, отнятые у остзейских помещиков, были превращены в коллективные хозяйства, руководимые правлением, состоящим из горожан.

Эстляндская трудовая коммуна, занимавшая территорию Восточной и Южной Эстонии, захваченную Красной армией, просуществовала недолго. Однако на первых порах Красной армии удалось достичь больших успехов, ибо эстонская национальная армия только создавалась, Перелом наступил после того, как в декабре 1918 года вернулся домой генерал Йохан Лайдонер, назначенный на должность главнокомандующего войсками (был в эмиграции, спасаясь от немецкой оккупации). Лайдонер не считался с офицерскими чинами царской армии и назначал на руководящие должности молодых талантливых людей. В начале войны большая часть населения была в подавленном настроении, эстонцы уже не верили, что Эстония в состоянии противостоять огромной России. Исключение составляли офицеры и школьники. Офицеры лучше других понимали, что после опустошительных революций от России оставалась только жалкая тень. Школьники же особо не раздумывали – они взяли в руки оружие.[24] В числе ушедших на войну были и родители Хейно Ноора – 24-летний Карл Ноор, получивший военное образование в царской России в Иркутском военном училище, и 24-летняя Сальме Ноор (в то время е Кюйен). До этого девушка успела окончить немецкую женскую школу в Пайде и год проработать на Кавказе гувернанткой в эстонской семье генерала царской армии, а затем пройти и курсы сестер милосердия. По словам Хейно Ноора, будучи сестрой милосердия на фронте, Сальме Ноор сталкивалась с людьми разных национальностей, проживавших в Эстонии. Например, с главным хирургом времен Освободительной войны, прибалтийским немцем Максимилианом Фридрихом Вернером Цёге фон Мантейфелем, защитившим в 1886 году докторскую диссертацию при Тартуском университете и одним из основателей сердечно-сосудистой хирургии при Тартуской хирургической клинике на Тоомемяги. Перед войной он занимался операциями на сердце и первым ввел в практику резиновые перчатки, или «метод стерильных рук». Фон Мантейфель был также врачом при царском дворе и в 1906 году принимал участие при составлении Женевской конвенции российского Красного Креста в Лондоне. В 1918–1925 гг. он был генералом-консультантом эстонской армии.

В начале Освободительной войны эстонцам приходилось очень сложно, позднее на помощь эстонским полкам пришла и сама погода. Так как война велась зимой и дороги были занесены снегом, победителем мог стать тот, в чьих руках находилась железная дорога. Предугадав это, эстонское командование в срочном порядке построило бронепоезда, давшие преимущество на железной дороге.

В январе 1919 года в рядах Эстонской армии было 13 000, в феврале – 30 000 военнослужащих. 2 января, после завершения подготовительных операций, Лайдонер дал приказ к контрнаступлению.

9 января эстонские войска перерезали коммуникации Красной армии между Северной и Южной Эстонией. Бронепоезда были направлены теперь в сторону Тарту. Неожиданным ударом они прорвались в тыл Красной армии и привели в беспорядок все расположенные в Тарту и Тапа воинские части.

Чтоб освободить свой родной город Тарту, с бронепоездами соединились и партизаны лейтенанта Юлиуса Куперьянова, в их числе был и дядя моего отца, в то время 18-летний фельдфебель Леонард Мартинсон.

В начавшейся войне Эстония не осталась в одиночестве. Расширение Советской России не совпадало с планами Великобритании, и англичане отправили на помощь эстонцам свой флот. Благодаря англичанам, Эстония достигла преимущества на Балтике. На помощь Эстонии пришли финские, датские и шведские добровольцы. Американцы отправили в Таллиннский порт вооружение и продукты на 3 млн. долларов.

Руководитель Эстонской коммунистической партии Виктор Кингисепп пытался дать унизительную оценку деятельности эстонской буржуазии и т.н. интервентов. В 1919 году он напечатал в подпольной коммунистической типографии листовку „Wilsoni heeringad” («Селедки Вильсона»).

Известный французский историк и психоаналитик Мишель де Серто (Michel de Сerteau) (1925–1986) констатировал, что значение события определяется не в момент его свершения, а позднее – важно то, как оно воспринимается и документируется. Важно осознать то, как история реализуется в описаниях, которые одновременно рассказывают о прошлом и отражают настоящее, где своеобразно переплетается правда и ложь, реальность и выдумка. Историческое сочинение – это своего рода могила, которая выражает почтение к покойнику и одновременно укрывает его.[27] После выхода фильма «Отвергнутые воспоминания» мне показалось, что собранного материала, мыслей и переживаний настолько много, что работа памяти остается незавершенной. Я должна была расчистить эту «заросшую травой могилу», чтобы появилась возможность как для траура, так и для осознания простых надежд предыдущих поколений и их стремления к лучшей жизни.

Под вопросом идентитет всей Европы с ее характерными верованиями и патологиями, раскрывающимися, например, в диалоге между Западной Европой и находившейся под гнетом тоталитарного коммунизма Восточной Европой. Альтернативой могло бы стать восполнение идентитета посредством нарративов, поддерживающих человеческую жизнь и разрушающих молчание, рожденное тоталитаризмом и политикой времен холодной войны.

Советская система контролировала чувства и сознание людей через свои навязанные нарративы. Так, и сегодня в самостоятельной Эстонии в какой-то степени мы живем в этой семиосфере отмеченности, где исследование социальной истории ведется весьма осторожно. Остаются неисследованными чувства оптимизма, связанные с созданием своего государства. Не проанализировано то, как рассматривалась смерть, какие создавались мифы о погибших солдатах, как влиял траур на детей и взрослых, какова была поддержка ближних, какие соблюдались ритуалы, связанные с трауром, а также все конструкции социальной идентичности, с помощью которых создавалась своя республика.

В обществе, пережившем боль, через историзм, память и связанный с ней траур может произойти открытие нового и произойти оздоровление общества. Я имею в виду не слепой национализм, а межчеловеческое понимание и чувство эмпатии.

У войны могут быть разные последствия. Освободительная война (1918–1920) соединила воедино национальные меньшинства Эстонии. Отдельно взятая нация не противостояла другой нации (такой след оставила советская оккупация с ее русификацией), а была своеобразным высшим идеалом, залогом которого должна была стать гарантия быстрого развития и общенародного успеха. Это было политическое и культурное соглашение, во имя которого велась работа.

Эстонская независимость для меня – это мой дядя, брат отца Йоханнес Паю, который в советское время работал бухгалтером и в свободное время занимался краеведением. Своей интеллигентностью он вызывал у меня восхищение. Тем самым, на меня оказали влияние не только кошмары матери о трудовых лагерях, но и намеки на то, что было до террора. Когда я теперь еду в Паламузе и посещаю школьный музей, один из популярнейших в мире, – чувствую, что это и частица моей личной истории, так же, как и фильм «Весна». С этими двумя событиями связаны чувства – тем самым, и самочувствие.

На стене музея висит фотография духового оркестра, на заднем плане стоит мой дедушка Эльмар. По чистой случайности этот снимок сохранился в советское время. Дедушка обучал игре на инструментах многих местных молодых людей. То, что в деревне имелся духовой оркестр, говорило о том, что деревня зажиточная, что люди могли приобрести дорогие инструменты. Люди не были апатичными, советская система еще не успела их наказать. На фоне ландшафта еще не было руин зданий, разрушенных домов, проходя мимо которых люди отводили взор в другую сторону, и на вопрос, чей это дом, цинично усмехались. Такая ситуация мне запомнилась на одной школьной экскурсии.

Все то, что я когда-то слышала о своем прадеде (по отцу) Хендрике Мартинсоне (например, о катании на коньках и на лодке на реке Эмайыги), рассказывала мне моя бабушка. Из ее уст узнала и о том, что один из его предков прибыл в Эстонию вместе со шведским королем Карлом XII, воевавшим с российским императором Петром I. Некоторые раненые шведские солдаты и служащие, бывшие вместе с королем, после поражения остались в Эстонии.

К сожалению, у меня не было времени, чтобы подробно изучить историю своей родословной. В советское время делать это было невозможно, так как в архивы мог попасть только лояльный системе человек, работник КГБ или член коммунистической партии и только по специальным пропускам.

Шведский период (1561–1721) был по душе эстонцам, так как король Густав II Адольф основал в 1630 году в Тарту гимназию, где в числе прочих изучался эстонский язык и куда принимались дети крестьян. В следующем году такая же школа была открыта в Таллинне. По постановлению Густава II Адольфа, в 1632 году Тартуская гимназия была преобразована в университет. Юридическая система стала считаться и с правами крестьян. Помощь можно было получить от местных государственных служащих, суда и даже от короля.

Историк Ээро Медияйнен пишет, что когда 7 сентября (25 августа) 1917 года в Таллинне впервые стали обсуждать перспективы внешней политики, вопросы ориентации независимой Эстонии, то самой реальной (или скорее самой желанной) казалась тогда федерация со скандинавскими странами. С одной стороны, в основе этой идеи стояло интенсивное сближение финской и эстонской политической и духовной элит на рубеже XIX-XX вв. и уверенность в том, что в ближайшее время Финляндия обязательно достигнет независимости. С другой стороны, это была и память «о добром шведском времени». Вместе с формированием национального исторического сознания, история все больше стала влиять и на политику. В-третьих, свое воздействие оказывали и те идеи, которые обсуждали прибалтийские политики в военные годы в Стокгольме и других европейских странах. Претворение идеи, однако, казалось еще далеким. Гораздо актуальнее были будущие отношения Эстонии с Россией и Германией.[35]

В один из дней 2004 года мой отец сообщил, что у него теперь чувство, будто вернулось эстонское время. Воспоминания о прошлом были обусловлены знакомой когда-то ситуацией, когда мой сын, с учебником в руках, изучал французский язык. Французская речь из уст близкого человека – это он слышал в детстве, когда бывал в гостях у деда Хендрика. Зимой, когда на хуторе было мало работы, дед брал с полки книги на французском языке (в основном связанные с естествознанием) и пытался пробудить в детях интерес к происходящему в мире. Это были приятные моменты, это был зимний ритуал. Летний ритуал был связан с заготовкой сена. Закончив уборку сена, дедушка играл на каннеле или губной гармонике, благословляя тем самым конец сенокоса. За зиму успевали прочитать много книг, а за лето завершить много работ. Через моего сына отец нашел одну потерянную социальную связь – свое детство и своего деда.

Мой прадед Хендрик и его жена Юлие были репрессированы в марте 1948 года, и в том же году в канун Рождества прадед умер на чужбине от болезни, вызванной голодом. Моя слепая прабабушка умерла, когда ее затолкали в грузовик или запихнули в вагон для скота. Ее тело охранники бросили в один из ручьев рядом с дорогой где-то в России. Эта история, связанная с жестокой смертью, до сих пор была запретной темой для моего отца. Говорить о ближних было слишком больно.

Французский историк морали Франсуа Досс (François Dosse) пишет: «Это предоставляемое памятью маленькое чудо узнавания, наступающее в какой-то момент, к сожалению, недостижимо для историка. Знания историка всегда опосредованны и основываются на документах, и потому он не может констатировать, что якобы смог достичь того «маленького счастья». Вследствие этого историческое исследование остается вечно открытым и безграничным, и цель его – постижение того, чего уже нет».[36]

Период Эстонской Республики (1918–1940) отражается во многих проявлениях современности – как через толстое потускневшее стекло. Эстония была уничтоженным государством. Сегодня, будучи вновь самостоятельной, она должна срочно проанализировать все свои исторические фазы.

Память, связанную с независимостью Эстонии, советская пропаганда пыталась сформировать согласно своим представлениям. Теми же методами, как это делалось в 1938 году в Советской России, когда впервые была издана «История Коммунистической партии». Хороший обзор методов советской пропаганды имеется в книге бывшего высшего должностного лица и дипломата Виктора Кравченко «Я избрал свободу». Кравченко попросил в США политического убежища, но КГБ нашел его и уничтожил. Кравченко свидетельствует в своей книге, что компартия создала новую историю, состоящую из сфабрикованных документов, которые вряд ли где-то опубликованы. Без стыда и безо всякого оправдания была заново переписана позднейшая полувековая история России. При этом фальсифицировались не только отдельные факты, но получали новое объяснение и некоторые события. История была сознательно перевернута с ног на голову, были вычеркнуты события и придуманы новые факты. Ближайшее прошлое – свежее еще в памяти миллионов людей – было искажено таким образом, чтобы оно подходило к кровавым судебным процессам и сопровождавшей их пропаганде. Это была наглая, циничная и сознательная ложь. Искажалась или полностью вычеркивалась деятельность выдающихся личностей. Для других сочинялись новые главы. Лев Троцкий, стоявший у истоков Красной армии, был представлен как агент капиталистов, предавший свою родину. В этих сочинениях Сталин оказался единственным вождем России до революции и позднее единственным соратником Ленина. Все книги, статьи и документы, противоречащие этой красивой фантазии, были уничтожены по всей России. Мало того – были устранены и ненужные свидетели.[37]

Один из создателей новой истории, заведующий Институтом Маркса – Энгельса – Ленина, профессор Зорин попал в опалу, когда он осмелился писать, что выражение «диктатура пролетариата» совпадает с выражением «диктатура партии». Он ретиво занимался поиском нужных цитат и документов, а также подделывал их, чтобы поддерживать сталинское политическое направление. Но, наконец, пришел момент, когда профессор, обычно такой уступчивый, отказался от сотрудничества. И тогда в один из зимних ночей перед шикарной квартирой Зорина остановилась машина НКВД и увезла профессора. Были выброшены с квартиры его жена и дети, они остались на улице. НКВД забрал все книги, документы, рукописи и заметки профессора. Были устранены и другие сотрудники института, хорошо знавшие «Краткий курс истории ВКП(б)» и действительный ход событий. Был арестован заведующий агитпропотделом ЦК ВКП(б) Стецкий. Были устранены тысячи историков и литераторов. Тем самым был открыт путь для безграничной фальсификации. Новая история стала возможной.

Кравченко пишет, что для того чтобы еще больше унизить людей, которые верили в идею коммунизма, изучение нового, фальсифицированного «Краткого курса истории ВКП(б)» стало принудительным. Лекции читались тогда регулярно каждый вечер, и лекторы приезжали даже из Свердловска. «Большинство из нас кипело от ненависти. Нас унижали». Но и большая ложь может обрести корни, если ее все время повторять.[38]

История в Советском Союзе всегда была искаженной. Благодаря лжи гарантировалось пребывание у власти, ибо – если довольно долго обманывать, то ложь превращается в правду. Это было девизом советской пропаганды. Целью изменения нарратива было заставить людей сомневаться в себе и признать себя виновными.

Потому особая ответственность лежит на тех, кто должен упорядочить прошлое Эстонии. Память является объектом социальной истории: изучается то, чего уже нет, но влияние которого по-прежнему ощущается. Особое внимание следует обращать на белые пятна, оставшиеся в рассказах, и на умышленно-ложную интерпретацию. В ходе начавшейся в1940 году оккупации картина мира эстонцев была разрушена, поэтому в качестве специалистов мы выдвигаем иногда тех людей, чья умышленная ложь свидетельствует об их некомпетентности.

В 1990 году, за год до восстановления независимости Эстонии, один из видных деятелей КГБ Андрус Роолахт, который в 1930-х годах работал также в отделе пропаганды правительства Эстонской Республики, опубликовал книгу «Так это было … Хроника одной эпохи, преданной забвению». Порой и сегодня иной местный или зарубежный историк цитирует эту книгу, считая Роолахта исследователем религии и литературы, хорошо знающим период независимости Эстонии.

Из написанного Роолахтом создается впечатление, что период первой республики был полон интриг и козней. Эстонская Республика использовала для своей пропаганды манипулирующую массовую психологию, и, вообще, это было неудавшееся общество. К сожалению, Роолахт не пишет о своей работе в советском КГБ, где он получал зарплату за клевету на других людей. Разве можно доверять ему?! Деятельность КГБ, советского органа безопасности, в самостоятельной Эстонии осуждена.

В Национальном архиве Эстонии, где сортировались книги библиотеки КГБ, несколько лет назад я нашла три книги, на которых стояла пометка «секретно» или «совершенно секретно» – в них рассматривалась психология человека. Даже психология в Советском Союзе была превращена в средство манипулирования людьми. Эти учебники предназначались для избранных, которые должны были разоблачать и даже убивать тех, кто имел враждебные мысли против советской власти. Подозревали всех.

В учебниках давалось точное описание того, каким является тип людей, избираемых КГБ для работы, как из них создаются агенты, контролирующие жизнь других. В книгах объяснялось, что человек, который выбирается для работы агентом, должен обладать определенными психологическими чертами. По характеру он должен быть хорошим собеседником и хорошим актером. Если он до этого был неуверенным в себе, то теперь КГБ формировал из него позитивного героя, приступающего к исполнению важных заданий среди врага – потенциальными же врагами являлись все. Агенту дается две роли: открытая и тайная. Когда человек является врачом, то это его открытая роль, которую можно легко подогнать под секретную роль, или роль агента. Если, например, надо было разузнать что-то из биографии человека, то врач вызывал его на медосмотр, и в ходе общения, в числе прочего, он получал от него нужные для КГБ сведения. В одном месте даже прямо писалось, что такая роль требует переформирования психики и что не каждый готов делать такую работу. Каким образом агент маскируется для своей работы? Ему можно даже дать новую идентичность, вплоть до национальности, если он работает за рубежом. Для агента подыскивается новая биография, легенда, а также одежда, вещи, предметы домашнего обихода и т.п., помогающие вжиться в новую роль. Одним словом, КГБ предоставляет человеку новую идентичность.

Книга Роолахта «Так это было …», все еще оказывает влияние на мышление многих людей, берущих слово на тему прошлого Эстонии. Это одно из тех произведений, которые в модернизирующемся и восстанавливающем идентичность обществе провоцируют настроения

суицида, ненависть и другие патологические смысловые конструкции

типа «все политики – подлецы и негодяи», или «не стоит гордиться независимостью Эстонии». Хейно Ноор как-то выразился, что до тех пор, пока не попросит прощения хотя бы один человек, исполнявший эту грязную работу, мы не можем считать общество здоровым.

Согласно исследованию Натали Грант Рэга (Natalie Grant Wraga) (родилась в Таллинне, бежала от большевистской революции и работала позднее в США), исследовавшей механизмы советской системы фальсификации, в дезинформации лживым может быть только одно слово, но его распознавание требует широкого кругозора и эрудиции.

Я бы не стала писать об Андрусе Роолахте, если бы в 2002 году не вышла работа финского историка и тогдашнего заведующего Институтом Финляндии Мартти Туртола (Martti Turtola) о первом президенте Эстонской Республики Константине Пятсе, где в качестве источника он использует книгу Андруса Роолахта «Так это было …». Туртола упоминает, что книга Роолахта является субъективной, но он не объясняет того, кем является автор, не говоря уже о том, что в годы советской оккупации Роолахт исполнял задания КГБ. Работу Роолахта в качестве источника без особой критики использует и защитивший докторскую диссертацию в Финляндии Магнус Ильмъярв, автор книги «Молчаливое подчинение. Формирование внешнеполитической ориентации Эстонии, Латвии и Литвы и потеря независимости. С середины 1920-х годов до аннексии». Частично на труде Ильмъярва основывается и работа Туртола.

Труды Роолахта, искажающие действительное положение вещей, причинили многим боль, в том числе шведской журналистке Маарье Талгре, выходцу из семьи беженцев. В 1944 году, в конце немецкой оккупации, отец Маарьи Лео Талгре (известный деятель сопротивления как против немецкой, так советской оккупаций, борец за восстановление независимости Эстонии) посадил своих жену и приемных родителей на лодку, уходящую из Таллинна в Швецию. В своей книге Маарья пишет: «Я родилась в Швеции, но зачата была в Эстонии».

Лодка, где сидела мать Маарьи, избежала сталинских и гитлеровских бомб и не утонула под тяжестью своего груза, как это случилось со многими лодками беженцев. Отец Маарьи умер в Эстонии, долгое время Маарья о нем ничего не знала. В 1968 году КГБ и газета „Kodumaa” позаботились о том, чтоб создать из отца Маарьи Лео Талгре портрет фашиста, охранника концентрационного лагеря и бабника. Автором статьи был Андрус Роолахт, писавший под разными псевдонимами. КГБ послал эти газеты в Швецию, и они оказали на Маарью настолько глубокое впечатление, что она заболела. В Швеции было много радикалов, попавшихся на удочку московской пропаганды и называвших прибалтов фашистами. Историю своего отца Маарья начала исследовать в конце 1980-х годов, тогда, когда Эстония сделала первые шаги к восстановлению своей независимости. Первой задачей Маарьи было найти человека, писавшего статьи об ее отце. Наконец, когда ей удалось поговорить с Андрусом Роолахтом по телефону, тот безо всяких угрызений совести сказал: «Но тогда так и писали».

Маарья написала две книги: «Лео – сопротивление до смерти» („Leo – vastupanu surmani”, 1992; „Leo, ett estnisk öde”, 1990) и «Дочь Лео» („Leo tütar”, 2004; „Leos totter”, 2003). На самом деле носивший немецкий военный мундир Лео боролся как против нацистской Германии, так и против Советской России. Он рисковал, будучи шпионом в тылу немцев. Лео воспитывали приемные родители, его приемная мать была еврейкой, которая пережила немецкую оккупацию в Таллинне. О бдительности органов КГБ говорит даже то, что фотография Лео Талгре, расстрелянного советскими органами, оказалась подделкой. Подделкой оказалась и запись в архивном документе, утверждающая, что Лео умер 17 декабря 1944 года. Свидетельство же о его смерти выдано только 27 февраля 1945 года – в тот самый день, когда в Сёдерхамнской больнице в Швеции родилась Маарья. Маарья пишет: «НКВД убил моего отца, в том же духе продолжал и КГБ, который пытался убить его честь».

Первая книга Маарьи была очень хорошо принята в Швеции. После издания книги шведы сказали Маарье, что эта книга помогла им понять сложную историю Эстонии. Министерство иностранных дел Швеции распространило книгу «Лео – сопротивление до смерти» среди дипломатов, работающих в Восточной Европе. Ее читали и все министры, так как в течение полувека Эстонии не существовало на карте.

Писательница Вийви Луйк несколько лет назад отправила мне эссе, в котором она писала:

Меня интересует эстонское общество, в котором родились мои родители. Читая статьи и беседуя с людьми, которые жили в то время и еще живы сейчас, я узнала, что в Эстонской Республике большое внимание уделялось социальной политике. Об этом можно прочитать в составленной на основе домашнего архива и магнитофонных записей книге Эрики Ниванки (в то время Вийрсалу) «На двух берегах Финского залива» („Soome lahe kahel kaldal”, 2002).

Несколько лет назад дочери Эрики, Эви и Леэна, предоставили в мое распоряжение домашний архив своей матери. После окончания Тартуского университета Эрика Ниванка стала первой женщинойдиктором Эстонского радио, но потом ее пригласили секретарем по культуре в Государственное управление пропаганды при правительстве Эстонской Республики (сегодня работе этого управления соответствует деятельность имеющихся при правительстве отделов прессы и культуры). Из книги Ниванки можно узнать о совершенно другой деятельности Управления пропаганды, хотя это мнение и представляется субъективным. В Советской Эстонии Ниванка не имела бы возможности высказаться, как, впрочем, и в Финляндии периода холодной войны, когда КГБ и его помощники из финнов следили за всем тем, что писалось об Эстонии. Вскоре после войны из библиотек, магазинов и школ Финляндии были конфискованы сотни «признанных подозрительными» книг. Многие из них были посвящены Прибалтике, часть из них была написана эстонцами. В 2000 году эту тему исследовала Кай Экхольм в своей диссертации «Запрещенные книги. Устранение книг из общественных библиотек в 1944–1946 гг.». Работая в Управлении пропаганды времен Эстонской Республики, Ниванка стояла у истоков создания школ социальной работы, а также преподавала в них. Ее воспоминания – это частица того воодушевления, с которым строили свое государство.

Работая над документальным фильмом «Непрошенные воспоминания», я много работала в Эстонском киноархиве. Я просмотрела множество фильмов 1939 года, запрещенных в советское время. Кажется, создатели фильмов 1939 года инстинктивно чувствовали, что эстонцам не спастись от войны, что впереди ожидает что-то страшное. Иначе зачем они так тщательно хотели запечатлеть это лето 1939 года. Может быть, для того, чтобы это время перед насилием и террором оставалось в памяти счастливым.

Смотрю кинокадры. Красивые дома, еще не превращенные в руины, семьи занимаются повседневными делами. Они еще не могут предчувствовать, что через пару лет многих ожидает дорога в Сибирь и смерть. Читаю описание Эрики Ниванки.

Советское время установило свои нормы и внедрило новые привычки для оставшихся в живых. Для моей мамы мифы прошлого стали защитной силой, они помогали ей справляться с жизнью. Когда я искала старые кинодокументы для своего фильма, консультант Архива кино- и фотодокументов Пеару Трамберг сказал мне однажды, что кто-то мог бы провести социологическое исследование о том, что содержали чемоданы, взятые с собой эстонскими беженцами в 1944 году, а также о том, какой духовный багаж имели беженцы, когда они стали воссоздавать свои общины в Швеции, Канаде, США и в других странах. До этого я об этом никогда не задумывалась.

В 2000 году я побывала в Торонто на Днях эстонской культуры, организованных беженцами-эстонцами (ESTO). Начало этой традиции было заложено ими еще в годы холодной войны. Я была удивлена работой хорошо организованных архивов, деятельностью культурно-просветительских обществ – издательств, театров, хоров и т.п. Покидая свою родину на небольших лодочках или больших кораблях, порой под градом бомб, эти люди тащили с собой художественную литературу, энциклопедии, личные архивы и т.д. Благодаря беженцам, сохранилось что-то, ибо в советское время было уничтожено в Эстонии 30 миллионов книг.

Я сидела на берегу озера Онтарио в Торонто и вместе с празднующими наблюдала за фейерверком. Потомки беженцев – все хорошо образованные люди. Благодаря активности канадских эстонцев, – они собирали деньги и использовали разные возможности, – в университете в Торонто была открыта кафедра эстонского языка и культуры. Будучи на чужбине, они старались построить свою жизнь по примеру исчезнувшего эстонского общества. В формировании их культурной идентичности свою роль сыграли и разные просветительские организации Эстонии, ибо в 1930-х годах, благодаря деятельности обществ и других культурно-просветительских учреждений, укрепилось и гражданское общество. Национальные меньшинства Эстонии, например, евреи, ратовали за создание кафедры иврита при Тартуском университете, и это им удалось. Эстонцы-беженцы верили, что подобное возможно в любой западной традиционной культуре. Канадские эстонцы сосуществовали с людьми разной национальности. У них даже имелась общая с латышами церковь. По-моему, подобное взаимопроникновение продолжалось бы и в Эстонской Республике, если бы Советский Союз не нарушил в 1940 году договор о ненападении.

Недавно я спросила у своей тети Хельди, как это возможно, что от нее веет оптимизмом, хотя семья была репрессирована и отправлена в трудовые лагеря, и советская власть конфисковала у них всю собственность и лишила здоровья (моя бабушке при возвращении из ссылки весила 48 кг). Бабушка жила в небольшом домике, перестроенном из бани, где была одна комната и кухня, так как вся их собственность – собственность «бандитской» семьи – была отобрана; и несмотря на то, что бабушка выполняла в России тяжелую работу, она не получала даже пенсию. По бумажкам НКВД она являлась «матерью бандитов». Моя бабушка организовывала у себя во дворе небольшие театральные представления, и все пели. Тетя ответила, что та духовная сила – это наследие мира ценностей времен Эстонской Республики. Что опыт того мирного и счастливого прошлого давал людям силу и после террора. И это было прошлое, о котором приятно вспоминать.

Я воспитывалась в совершенно другом прошлом, в прошлом моей мамы, связанном с трудовыми лагерями, в советском прошлом. В 1939-м же году ничего ужасного еще не успело произойти.

05 В честь Года книги в Эстонии прошло много мероприятий и вышло рекордное количество книг. Была издана новая редакция национального эпоса «Калевипоэг». Вышел сборник «Роль книги в развитии Эстонии» („Raamatu osa Eesti arengus”), посвященный книгоиздательской деятельности. В честь Года книги были присуждены денежные премии 32 писателям, ученым и иллюстраторам.

В то самое время, когда Эстония создавала свое общество, формировала свою идентичность и Советская Россия – 1 декабря 1924 года планировала покорить Эстонию. К тому времени в СССР стали применяться различные методы насилия.

20 декабря 1917 году в Советской России был создан аппарат безопасности – ЧК, позднее он назывался ГПУ, ОГПУ, НКВД. КГБ. Леонид Млечин, один из популярнейших российских публицистов, в своей книге «КГБ» пишет, что вначале никто в России не смог оценить по достоинству декрет о создании ЧК, но в XX веке эти буквы стали одним из самых знаменитых сокращений. Через 23 года эти буквы повлияли и на судьбу трех Прибалтийских республик, а в 1948 году и на судьбу моей мамы, когда НКВД арестовал ее.

В первые месяцы после революции в России были созданы разные комиссии и комитеты, сеявшие в народе чувство страха. Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволю-цией и саботажем, ВЧК (или ЧК) была создана в основном для того, чтоб бороться с чиновниками, которые бойкотировали новую совет-скую власть. Но вскоре по всей стране распространились страшные слухи о «людях в кожаных куртках».

Это были куртки, предназначенные для пилотов, – подарок России от союзников Англии и Франции. Большевики нашли их на военных складах Петрограда. Млечин пишет, что эти кожаные куртки были не совсем удобными, но в них не водилось вшей. Тогда это было важно, так как в России было много вшей, распространявших тиф на фронте и в тылу. Создателем ЧК был Феликс Дзержинский, прозванный русскими по-разному: Палач с козьей бородой в кавалерийской шинели, Кровосос, Садист и др.

Дзержинский провел на каторге 11 лет и лучше других знал, как действует аппарат репрессий, или тогдашняя охранка. Дзержинского считали любителем, но именно он был тем человеком, который стал применять «обработку» арестантов прямо в тюремной камере. Он подсаживал к арестантам агентов, которые допытывались, о чем те промолчали на допросах. Фабрикация политических обвинений основывалась как раз на внедрении агентов и провокаторов в т.н. «вражеские ряды». На самом же деле судебного разбирательства не происходило, для этого не хватало ни времени, ни знаний. Потому от следователей требовались методы, которые гарантировали то, что осужденный признавал себя виновным. По мнению Дзержинского, ЧК не была спецслужбой, или политической милицией. Он считал ее особым органом, имеющим право на уничтожение противника.

В январе 1923 года заместитель председателя ГПУ Иосиф Уншлихт сделал предложение организовать специальное бюро дезинформации для осуществления активной разведки. Иосиф Уншлихт был на два года моложе Дзержинского, и его революционная деятельность тоже началась на два года позже. Политбюро одобрило предложение Уншлихта, и по его решению было создано специальное межведомственное бюро дезинформации, в состав которого вошли представители не только ГПУ, но также ЦК РКП(б), Комиссариата иностранных дел, Военно-революционных комитетов и разведуправления штаба Рабоче-крестьянской Красной армии.

Задачей бюро было составление ложных сведений и документов, создающих привлекательную картину внутреннего положения в России. С помощью шпионов эти документы планировалось передавать в руки врагов. Для этого составлялись сообщения и статьи, предлагались разные фиктивные материалы для газет и журналов. Предоставление ложной информации стало частью общей тактики органов безопасности. Агенты насаждались повсеместно, они распространяли ложь и организовывали физическое уничтожение элементов, опасных для советской системы.[44]

В партийных школах коммунистического воспитания преподавали теорию и практику. Интересно проследить, какие предметы входили в учебную программу этих школ. Об этом пишет в своей книге Арво Туоминен «Кремлевские часы. Воспоминания 1933–1939» („Kremlin kellot. Muistelmia vuosilta 1933–1939”). Арво Туоминен являлся номенклатурным финским коммунистом и работал в Москве в Коминтерне.

Коммунистические учебные заведения были разные, но в них изучали в основном одни и те же предметы. Важнейшими школами были Коммунистический университет национальных меньшинств Запада имени Ю. Ю. Мархлевского и Международная ленинская школа. В них преподавали исторический материализм, ленинизм, сталинизм, историю ВКП(б) и профсоюзную деятельность. На практических занятиях изучалась техника проведения собрания и тактика подчинения различных организаций. Туоминен вспоминает, что, наравне с практическим саботированием и подчинением организаций, в качестве основных предметов обучали конспирации и интригам: как вести секретную партийную работу, как вербовать агентов для шпионской работы, как использовать шифры; кроме того, обучали тому, как организовывать забастовки, уличные беспорядки и восстания. Задачей этих школ являлось предоставление знаний о том, как формировать отношения властей, ослаблять руководящие структуры противника и организовывать внутриполитические волнения.

Тяжко смотреть на отношение Советской России к крестьянам. Мои предки по отцу после Освободительной войны переселились в сельскую местность недалеко от Тарту. Что бы их ожидало, если бы уже в 1918 году Эстония осталась в составе Советской России? Известный профессор-историк из США, выходец из еврейской семьи Ричард Пайпс (Richard Pipes) пишет: «Коммунисты, так же как и марксисты, считали крестьян мелкобуржуазным классом и потому постоянным противником пролетариата. И это несмотря на то, что большая часть рабочих происходила из крестьян. Коммунисты объявили войну крестьянам, чтоб вымогать продукты для Красной армии и городов. Ленин называл кулаком каждого крестьянина, выступавшего против советской власти, кипел от ненависти и призывал к обширным репрессиям».

Пайпс приводит пример из речи Ленина, произнесенной им в августе 1918 года и адресованного служащим Пензенской губернии: «Кулак бешено ненавидит советскую власть и готов передушить, перерезать сотни тысяч рабочих./---/ Кулаки – самые зверские, самые грубые, самые дикие эксплуататоры. /---/ Эти пиявки пили кровь трудящихся, богатея тем больше, чем больше голодал рабочий в городах и на фабриках».

Демократические идеи президента Эстонской Республики Константина Пятса не раз подвергались открытой и суровой критике, так как он запретил деятельность коммунистической партий в Эстонии, ибо коммунисты при поддержке Москвы хотели уничтожить эстонское государство. Но в то же время забывается, что к концу 1933 года в Эстонии стал уголовно наказуем и национал-социализм. Это был тот год, когда в результате демократических выборов в Германии к власти пришел Гитлер, и распространяемая нацистами пропаганда стала достигать и Эстонии.

5 декабря 1933 года в Рийгикогу обсуждались вопросы о распространяемых среди прибалтийских немцев национал-социалистических идеях, в результате этого обсуждения национал-социалистическое движение было объявлено в Эстонии антигосударственным.

6 декабря 1933 года было разогнано правление Немецкого совета по культуре. Еще в ноябре 1933 года был вынужден отказаться от своей должности избранный председателем Немецко-балтийской партии национал-социалист Виктор фон Мюлен (Viktor von Mühlen). В 1933 году было издано несколько номеров национал-социалистического журнала „Valvur”, однако Эльхонен Сакс утверждает, что они были запрещены распоряжением государственного старейшины Константина Пятса как материалы, сеющие рознь. В Эстонии законодательно были запрещены все материалы, унижающие достоинство евреев. За этим следила полиция.

По данным Эльхонена Сакса, еще в 1925 и 1929 гг. предпринимались попытки издания антисемитистских газет, но их никто не покупал, и они прекратили свое существование. Деятельность радикальных политических объединений рассматривалась эстонским законодательством как нарушение мира и подстрекательство к вражде.

Поздней осенью 1939 года в столице Советского Союза в Москве произошло нечто невиданное. Был заключен договор о ненападении и сотрудничестве между национал-социалистической Германией, которая считалась врагом коммунистов, и Советским Союзом, до сего дня вызывающего ненависть национал-социалистов. Глава Германии Гитлер надеялся тем самым обеспечить себе тыл в случае, если разразится война между Францией и Англией. Вождь Советского Союза Сталин считал, что это «вода на его мельницу» этот мир ослабит европейские страны и обеспечит рост влияния Советского Союза. По дополнительному секретному протоколу этого договора, оставшемуся на некоторое время неизвестным для остального мира, была определена и судьба Эстонии. Согласно этому протоколу такие небольшие европейские государства, как Финляндия, Эстония, Латвия и Польша (восточная часть), входили в сферу интересов Советского Союза, Германия согласилась, что эти территории оккупирует Советский Союз. Советский Союз, в свою очередь, дал Германии свободу в отношении Литвы и Западной Польши. В конце декабря новым секретным дополнительным протоколом этот договор был изменен таким образом, что в сферу интересов Советского Союза вошла и Литва, а Советский Союз уступил Германии часть Польши, находящейся в сфере его интересов.

Германия еще раньше потребовала у Польши часть территории, но Польша отклонила ее требования. Теперь, после заключения договора о ненападении и сотрудничестве с Советским Союзом, Гитлер сделал решительный шаг и 1 сентября 1939 года напал на Польшу. Союзники Польши – Англия и Франция – 3 сентября объявили войну Германии. Началась Вторая мировая война.

Коллективная память Запада по-прежнему отмечает 1 сентября 1939 года как начало этой страшной войны. Но в историческом сознании России ни этот день, ни 17 сентября 1939 года, когда советские войска вступили на территорию Восточной Польши, не являются такими драматическими, как 22 июня 1941 года – день, когда Гитлер начал операцию «Барбаросса», неожиданное нападение на своего союзника – Советский Союз. Но об этих событиях расскажем позже. Сначала было братство диктаторов.

Польскую армию немцы разбили за пару недель. Теперь на территорию Польши вторгся и Советский Союз, и страна оказалась поделенной между двумя агрессорами.

Монтируя документальный фильм «Отвергнутые воспоминания», я просмотрела исторические кадры о подписании этого секретного договора. Когда министр иностранных дел Германии Риббентроп ступил с трапа самолета, в столице Советского Союза развевались флажки со свастикой. Моей маме и ее сестре-близняшке было тогда 9 лет. Поймала себя на мысли, что именно в тот момент движение руки одного политика, одна подпись предопределили судьбу маленького человека, судьбу ребенка.

27 сентября 1939 года Риббентроп вновь приехал в Москву для ведения переговоров о дополнительных протоколах, являвшихся секретными и наличие которых Молотов отрицал еще и спустя тридцать лет. Обстановку, царившую во время переговоров между Риббентропом и Молотовым в Кремле за зеленым столом, очень выразительно описывает английский историк Саймон Себаг Монтефиоре (Simon Sebag Montefiore) в своей книге «Сталин. Двор Красного монарха».

Был вечер. Сталин потребовал себе, кроме Эстонии, также Латвию и Литву. Риббентроп отправил телеграмму Гитлеру с вопросом о Литве. Так как ответ пришел не сразу, совещание перенесли на другой день. Риббентроп хотел обсудить со Сталиным некоторые географические детали. В тот же вечер, когда Сталин организовал торжественный банкет в честь немцев, русские встретились с несчастным министром иностранных дел Эстонии Карлом Селтером, чтоб принудить его к размещению военных баз у себя в стране, что стало бы первым шагом к оккупации. В то же самое время через ворота Большого Кремлевского дворца и невзрачный Дворец Съездов немцев провожали в сверкающий золотом зал приемов. Сталин вел себя просто и скромно, отечески улыбался, но становился жестко-суровым, когда хриплым голосом отдавал приказы. Русские вели себя настолько вульгарно, что Риббентроп сказал, что чувствует себя как в обществе старых партийных товарищей. К концу приема Сталин и Молотов покинули зал, сославшись на неотложные дела. Гостей же повели в Большой театр на балет «Лебединое озеро». «Нам надо выиграть время», – прошептал Сталин Кагановичу. Затем они с Молотовым поднялись на второй этаж, где их в страхе ждал министр иностранных дел Эстонии Карл Селтер. Что собирается делать Сталин с его маленькой страной? Молотов требовал, чтобы в Эстонии разместили 35 000 советских солдат – больше, чем вся армия Эстонии. «Слушайте, Молотов, вы слишком строги с нашими друзьями», – перебил его Сталин и предложил разместить 25 000 солдат. «Проглотив» маленькую Эстонию во время первого акта «Лебединого озера», в полночь Сталин вновь приступил к переговорам с немцами. Во время этой встречи Гитлер сообщил о согласии пойти на уступки в отношении Литвы.[51]

Историк Ээро Медияйнен напоминает, что в своей внешней политике эстонцы искренне надеялись, что в мире утвердятся принципы либеральной демократии. Верили, что основным орудием новой демократической дипломатии станет разрешение проблем мирным путем, через переговоры на международном уровне. Реальную поддержку ожидали получить от Лиги Наций, особенно по тем пунктам, которые обязывали членов Лиги поддерживать друг друга в военном плане.

Перспективы Балтийских стран не были лучезарными. Великие соседи не были довольны своим положением, и их целью было изменить после войны условия Версальского мирного договора. Вскоре Россия и Германия нашли общий язык, и после заключенного в 1922 году Раппальского договора между ними начало развиваться тесное сотрудничество во всех областях, в том числе и военное сотрудничество. Это порождало в странах Балтии тревогу, но, к счастью, нестабильная внутреннеполитическая ситуация в обеих державах не способствовала эффективной внешней политике.

Положение Балтийских стран стало угрожающим в начале 1930-х годов. Как в Германии, так и в Советском Союзе властвовал основанный на диктатуре одной партии и одного человека милитаристский режим, что одновременно означало и активизацию внешней политики этих стран.

Для стран, выигравших Первую мировую войну, становилось все труднее сохранять свои позиции. Никакой новой системы вместо старой создать не удалось. Единой Европы, которую эстонцы идеализировали в начале столетия, уже не существовало. Европа, в которой существовала независимая Эстония, была экономически, политически и особенно идеологически раздроблена. В стремлении эстонцев к Европе и идентификации себя европейцами наступил кризис. Это была уже не та Европа, в которую стремились молодые эстонцы. Оказалось, что Европа еще не была готова к демократии. Или скорее наоборот – демократическая Эстония уже не годилась Европе. Все отчетливей представлялась опасность государственной безопасности.[54]

Виктор Кравченко пишет, что не мог поверить в договор, развязавший Гитлеру руки для начала войны с Польшей и остальной Европой. Как и многие, Кравченко был уверен, что это какое-то недоразумение. Ведь о ненависти к нацистам говорилось годами.

Кравченко описывает, что он был свидетелем расстрела многих российских армейских генералов, в том числе и Михаила Тухачевского, обвиненного в сотрудничестве с гитлеровским Reichwehr’ом. Процессы над изменниками, уничтожившие близких соратников Ленина, были построены на предположении, что нацистская Германия и другие государства – Италия и Япония – готовят нападение на Советский Союз. Эти страны были ударными подразделениями заговора мировой капиталистической коалиции, целью которой было уничтожение «нашей социалистической родины». Насилие и великие чистки оправдывались опасностью, исходящей от нацизма.

Советские дети играли в фашистов и коммунистов, фашисты, которым давали немецкие имена, всегда получали трепку, и победившие товарищи заканчивали игру девизом пионеров «Всегда готов!». Мишенью в тирах частенько служили вырезанные из картона изображения нацистов в коричневых рубашках и с флажками со свастикой.[55]

Всего за несколько недель до заключения пакта Молотова – Риббентропа, на одном из партийных собраний в городе Кемерово Виктор Кравченко прослушал уже до оскомины знакомый доклад о мировой обстановке. О Гитлере рассказывалось как о пособнике плутократии и главном преступнике готовящегося против Советского Союза нападения. Кравченко вспоминает, когда докладчик отметил, что Гитлер и его партия являются диктаторскими, что фюрер и его клика считают себя богами, что в нацистской Германии нет свободы слова и печати и что там каждый находится под контролем и в постоянном страхе, многие невольно подумали он обрисовал точную картину нашего, советского, режима…

В советских кинотеатрах все еще демонстрировался старый антифашистский фильм «Профессор Мамлок». Правительство Гитлера изображалось там как группа садистов и грабителей, полных ненависти к Советскому Союзу. Только тогда, когда советские люди увидели на страницах газет фотографию, на которой улыбающийся Сталин пожимал руку Риббентропа, стали верить в невозможное. Свастика развевалась в Москве рядом с серпом и молотом, и Молотов объяснял, что фашизм – это только «дело вкуса». Сталин приветствовал своего товарища диктатора Гитлера горячими словами о дружбе, закрепленной кровью…

Кравченко пишет, что правительство готово на любую духовную подлость, если в его руках тотальный контроль над средствами массовой информации (в том числе радиовещание), школой и политическими взглядами. Те немногие русские интеллектуалы, сомневающиеся в этой дружбе, свои сомнения оставляли при себе. Большая же часть людей оставалась апатичной – после двадцатилетней диктатуры не могло и быть речи о выражении своих настоящих взглядов.

«Профессор Мамлок» исчез с экранов кинотеатров. В библиотеках была подчищена вся антифашистская литература. ВОКС (Всесоюзное общество культурной связи с заграницей) открывало чудеса немецкой культуры. Театры стали проявлять активный интерес к немецкой драматургии. Все, что приходило из Германии, неожиданно снова стало в моде, мишенями пропаганды стали теперь брутальные Джон Булль и Дядя Сэм, восседавшие на денежной куче, нацизм уже не высмеивался.

В гостиницах и на предприятиях Москвы появились сотни немецких военнослужащих и экономистов. Они были вовлечены в работу в рамках программы гигантской поддержки, оказываемой Советским Союзом Гитлеру в его крестовом походе против «дегенеративной демократии».

Антинемецкие настроения, выражение симпатии к жертвам Гитлера рассматривались как контрреволюция нового типа. Французские, английские и норвежские «подстрекатели войны» получили по заслугам. «Более того: мы получили часть трофеев – половину Польши, Бессарабию, позднее и три балтийских государства, в благодарность за нейтралитет Кремля».[56]

Чтобы еще больше понравиться Гитлеру, Сталин рекомендовал использовать газете «Правда» русские псевдонимы евреям из Политбюро – не было смысла раздражать Гитлера! Находящимся при дворе Сталина евреям казалось, что они должны быть более русскими, нежели сами русские, и быть большими большевиками, чем другие большевики. Против этого они ничего не имели – свои русские имена они получили еще в 1936 году.[57]

Дружба Гитлера и Сталина удивила и Арво Туоминена: «В 1939 году, когда война была уже на пороге, кто был тем человеком, который первым поспешил поддержать нацизм? Известное дело, им был Сталин, который, вступив в союз с Гитлером, помог ему начать Вторую мировую войну». То же самое сделал и генеральный секретарь Исполкома Коминтерна Георгий Димитров, благословив Гитлера на агрессию против Польши и одобрив телеграммы, отправленные Молотовым Гитлеру, когда тот завоевал Данию, Норвегию, Голландию и Бельгию и всеми силами наступал на Францию. Туоминен пишет, что Молотов поздравил Гитлера от имени советского правительства, а Коминтерн объяснял, что на самом деле Гитлер борется за прогресс человечества, и что противники Гитлера, прежде всего Англия, Франция и, конечно же, США, являются представителями мировых реакционных сил.[58]

На семинаре в Стокгольме, посвященном преступлениям коммунизма, 13 апреля 1999 года выступил с речью кинорежиссер и писатель, президент Эстонской Республики Леннарт Мери. Он сказал: «Тоталитарные режимы, хотя и носили разные мундиры, по характеру были идентичными близнецами. Один учился у другого, развивался, опираясь на другого. Одинаковым был и аппарат репрессий. Нацистская полиция безопасности и советский НКВД развивались на примере друг друга. Безразлично, был ли враг унтерменшем (недочеловеком) или представителем враждебной нации. Безразлично, руководил экономикой страны Госплан или Комитет Шпеера. Безразлично, назывался диктатор фюрером или вождем».[59]

Нацистский и советский режимы доверяли друг другу, ибо воспринимали общие идеалы и имели общие двигающие силы. Пример уничтожения противников своего режима и евреев Германия получила от Красной России. В Советском Союзе был воспринят опыт образцовых концентрационных лагерей, под вывеской „Arbeit macht frei!” («Работа делает свободным!»).

Примерно через неделю после договоренности Гитлера и Сталина, известной под названием пакта Молотова – Риббентропа, Гитлер призвал остзейских немцев на родину. За короткое время следовало покинуть страну и всем эстонским немцам. Это происходило осенью. Историк Айги Рахи-Тамм пишет, что Эстония потеряла часть своего населения еще до прихода оккупантов. Сразу после подписания пакта Молотова-Риббентропа – 23 августа 1939 года Берлин призвал прибалтийских немцев на свою историческую родину. Отозвавшиеся на первый призыв немцы покинули Эстонию 18 октября, т. е. спустя 57 дней после подписания пакта. По переписи населения 1934 года, в Эстонии проживало 16 346 граждан немецкой национальности. В период репатриации (Umsiedlung) – октябрь 1939 – май 1940 – уехало, по всей вероятности, 12 660. К 1941 году в Прибалтике оставалось значительное количество немцев, поэтому была организована дополнительная репатриация – Nachumsiedlung. В это время Эстонию покинуло еще около 7000 человек. Всего переселенцев могло быть 20 000».[60]

16 июня 1940 года в 14.30 народный комиссар иностранных дел Советского Союза Вячеслав Молотов пригласил к себе посла Эстонии Аугуста Рея и предъявил ему ультиматум советского правительства. В ультиматуме содержалось обвинение, что Эстония якобы заключила антисоветский военный союз с Латвией и Литвой и тем самым грубо нарушила договор о взаимной помощи. В ультиматуме требовалось, чтобы в Эстонии было создано новое правительство, которое может и хочет следовать требованиям договора, и согласилось бы с размещением советских войск на стратегически важных территориях Эстонии. Молотов потребовал ответа эстонского правительства уже к вечеру того же дня. Эстонское правительство видело, что не стоит надеяться на помощь извне, и во избежание напрасного кровопролития согласилось с предъявленными требованиями. В 1940 году вооруженная до зубов Красная армия (130 000 солдат) вошла в Эстонию, Латвию и Литву. К 17 июня Эстония была окончательно оккупирована.

Очень точно описывает эту обстановку Леннарт Мери. К вечеру 17 июня народный комиссар Молотов пригласил к себе посла Германии в СССР Шуленбурга, высокого, под 2 метра, немецкого аристократа, и от имени советского правительства передал ему «самые горячие поздравления» в честь выдающихся побед немецких войск. (Германия к тому времени оккупировала Францию.) И продолжал: «Теперь следует покончить с интригами в Прибалтийских странах, с помощью которых Англия и Франция пытались посеять вражду и недоверие между Германией и Советским Союзом». Шуленбург помнил наизусть текст секретного протокола. «О боже, – подумал Шуленбург, – не прошлой ли осенью русские ввели в Эстонию 30 000 солдат? И что подразумевает Молотов под интригами Англии и Франции? Ведь еще осенью провели территориально-политическую передислокацию советских военных баз в Прибалтике, в границах сфер интересов России». Лицо Шуленбурга не выразило удивления.

Рукопожатие Молотова было крепким и горячим. Народный комиссар добавил, что «для окончания разногласий» он отправил в прибалтийские государства своих специальных уполномоченных Деканозова (в Литву), Вышинского (в Латвию) и Жданова (в Эстонию). Это трио было хорошо знакомо Шуленбургу. У посла не было вопросов.[65]

В 1970 году в Америке были изданы воспоминания Никиты Хрущева „Khrushchev Remembers”. Автор книги пишет в ней, что «аннексировали Литву, Латвию и Эстонию, немного позднее Украину и Белоруссию». По его словам, это было «радостное объединение» с Советским Союзом. По словам Хрущева, процесс объединения начался тогда, когда Муссолини напал на Грецию, а Гитлер напал на Югославию, оккупировал Норвегию и тем самым приблизился к северной границе Советского Союза, к Мурманску. «Лишь после этого начали переговоры с прибалтийскими странами, ибо нужна была уверенность, что прибалтийские государства не нападут на Советский Союз». Редактор книги Эдвард Крэнкшоу (Edward Crankshaw) признается в своем комментарии, что Норвегия была оккупирована в апреле 1940, Муссолини напал на Грецию в октябре 1940, Гитлер на Югославию – в апреле 1941. Россия же захватила Прибалтийские республики в июне 1940.

Карл Маркс утверждал, что критерием истины являются практические результаты. «Вопрос о том, обладает ли человеческое мышление предметной истинностью, – вовсе не вопрос теории, а практический вопрос. В практике должен доказать человек истинность, т.е. действительность и мощь, посюсторонность своего мышления. Спор о действительности или недействительности мышления, изолирующегося от практики, есть чисто схоластический вопрос».[68]

Английский историк и философ Джонатан Гловер (Jonathan Glover) отмечает, что хотя эти тезисы не отвергают достижения объективной истины, но, по Марксу, стремление к истине не всегда важно. И по критериям Маркса результатом таких практик стало подчинение истины политической стратегии. В Советском Союзе заметили, что такие предпочтения могут оказать свое влияние даже на науку – от биологии до правоведения.[69]

В биологии теория Ламарка об эволюции живой природы оказалась более марксисткой, нежели генетика Менделя.06 Ламаркизм считает возможным, что в результате общественных изменений могут быть наследованы приобретенные изменения, происходящие в самом человеке. Представления Ламарка не были связаны с советскими открытиями, но они были интерпретированы соответственно системе советского сознания. Сталинский биолог Трофим Лысенко констатировал, что ламаркизм является истинной теорией: среда влияла на генетику животных и растений. Он подстраивал эту теорию к сельскому хозяйству, отказавшись от применения так называемого «фашистского искусственного отбора» в развитии животных и растений. «Лучше пренебрегать доказательствами, нежели не быть против фашизма», – пишет Гловер.[70]

Отсюда и родовая теория Сталина об эстонцах, латышах и литовцах: это нежелательные элементы, их следует ликвидировать. Те, кто выжили, им досталась честь – их приняли в многонациональную семью народов Советского Союза. Позднее, после оккупации Прибалтики немцами, по советским понятиям, они превратились в фашистов. Были введены новые экспериментальные процессы ликвидации нежелательных элементов, пока не родится новый советский человек – homo soveticus.

Сталин обладал опытом, как последовательно, с помощью незаметных квантитативных изменений достигать быстрых и ошеломляющих результатов. Советские биологи открыли, что в растениях происходят такие качественные изменения, когда один вид может перейти в другой. Сталин видел, как из яблони вырастает апельсин. Теперь этот эксперимент был введен и в юридическую практику, его провели на народах Советского Союза – и результативно. В 1940 году пришло время проводить испытания на эстонцах, латышах и литовцах.

Советский Союз впервые оккупировал Эстонию 17 июня 1940 года, но еще до начала экспериментов в Эстонии и других странах Балтии Сталин поздравил своего друга Гитлера в честь его побед.

В первые месяцы 1940 года Москва оставалась одной из немногих столиц, не затронутых войной. Виктор Кравченко пишет, что это положение восхвалялось как «пример мудрости нашего великого руководителя и учителя». Вести о войне печатались в газетах мелким шрифтом на последней странице, как будто они совсем не интересовали москвичей. Однако их читали в первую очередь, с большим усердием, сомневаясь в душе, что Россия останется не затронутой военными проблемами. Может быть, это было то самое чувство неуверенности, что придавало особый размах культурной и социальной жизни города зимой этого года. Признаки войны проявлялись в Москве и в другом плане. Черный рынок процветал. Государство продавало товары всем, кто мог заплатить достаточно большую сумму; магазины были полны необычным иностранным товаром. В продаже появились костюмы, платья, обувь, сигареты, шоколад, печенье, сыр, консервы и многое другое. Этот переизбыток поступал из стран, захваченных Красной армией. Вначале первоклассный товар поступал из Польши и Финляндии, позднее из стран Балтии.

Согласно пропаганде, Советский Союз «освободил» эти территории от капиталистической эксплуатации и нищеты. Москвичей по-настоящему возбуждала возможность покупать в своей социалистической столице чудеса капиталистического производства. Тысячи советских чиновников щеголяли награбленной «элегантностью» и распространяли слухи о том благосостоянии, которого достигли эти страны благодаря Красной армии.

25 августа 1940 года, в день принятия Эстонией подготовленной в Москве Конституции Эстонской ССР, которая в числе прочих утвердила и основы юридической системы ЭССР, председатель Президиума Верховного Совета ЭССР Йоханнес Варес-Барбарус обратился к Верховному Совету СССР с заявлением о введении в молодой братской республике Уголовного кодекса старшего брата Советской России.

Невролог и психолог Хейно Ноор, исследовавший советскую юридическую систему с точки зрения социальной психологии, отмечает, что советский уголовный кодекс предполагал наказания, которые якобы по просьбе самих эстонцев стали применяться на территории Эстонии.

«В 1937–1938 годах инициатор массовых убийств Андрей Вышинский, действующий под именем генерального прокурора Советского Союза, ввел в действие псевдоюридическую доктрину, означающую для обвиняемого презумпцию, или вероятность вины – вину обвиняемого не надо было доказывать, потому что, если советские органы власти задержали, арестовали его, значит, он виновен. После оккупации Эстонии, Латвии и Литвы и здесь была введена в строй гигантская система безопасности, использовавшая физическую и моральную пытку для получения признания, рутинного вымогательства информации или доноса. Физическую пытку в Советском Союзе называли методом физического воздействия. В шифротелеграмме от 20.01.1939, подписанной Сталиным, подчеркивается: «ЦК ВКП считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод». Подобные методы воздействия Сталин приказал применять в дальнейшем для разгрома классового врага. Партийным руководителям было приказано контролировать использование таких методов в должном количестве и должным порядком. Такая трактовка была шоком для цивилизованных граждан трех Прибалтийских республик. На родине этих людей возводились подвалы для пыток и тюрьмы. Для тех, кому были дороги дом и родные, осквернение святого означало и оскорбление их чувства собственного достоинства. Людям пытались привить чувство вины. И сегодня, благодаря советской пропаганде, на Востоке и на Западе распространяется отношение, что эстонцы сами виноваты, ибо они были «агентами фашистов»».

В советском правоведении происходило такое же отрицание объективной истины, как и в биологии. Произведение Андрея Вышинского «Теория судебных доказательств в советском праве» получило Сталинскую премию первой степени.[73]

Хейно Ноор и сам находился «под революционно-бдительным вниманием советского народа». «Я должен был доказать, совершенно один, без адвоката, что я не виновен, и что на самом деле являюсь убежденным сторонником Советского Союза. Арестованный человек должен был доказать невозможное – образно говоря, должен был доказать, что он не верблюд. И, правда, в ходе пыток мне и самому начинало казаться, что я верблюд, мне легче, если я признаю себя виновным. По теории Вышинского, это и было материалом доказательства – главным аргументом было признание самого человека. Достаточной причиной для обвинений было то, что ты был арестован орденом Феликса Дзержинского, называемого тогда ЧК и известного сегодня как КГБ. Целью такого процесса являлось доказательство официальной лжи.

Александр Солженицын в первой книге «Архипелага ГУЛАГ» пишет:

Рисунок майора Данцига Балдаева, более 30 лет прослужившего в советских тюремных лагерях

В поисках классового врага было важно сформулировать, что весь этот террор происходит исходя из интересов рабочего класса. Следовало вменить всем чувство вины. Если ты не был реальным бандитом, то в любом случае был подозрительной темной личностью, и это должен был признавать ты сам.

Солженицын пишет, что было бы ложью утверждать, что в 1937 году «открыли», что признание обвиняемого важнее любого факта или свидетельства. Такая ситуация сформировалась еще в 1920-х годах. Просто в 1937 году «о блистательном учении» Вышинского узнала и широкая общественность. Раньше с ним знакомили только следователей и прокуроров Советского Союза для усиления твердости их духа и морали. Народ же узнал об этом учении только спустя 20 лет, когда оно стало поливаться грязью в газетных статьях как широко и давно всем известное.

Только тогда выяснилось, что в этом известном жестокостью 1937 году Андрей Вышинский подчеркивал в духе диалектики, что для человечества никогда не возможно установить абсолютную истину, а лишь относительную. «И отсюда он сделал шаг, на который юристы не решались две тысячи лет, что, стало быть, и истина, устанавливаемая следствием и судом, не может быть абсолютной, а лишь относительной, поэтому, подписывая приговор о расстреле, мы все равно никогда не можем быть абсолютно уверены, что казним виновного, а лишь с некоторой степенью приближения, в некоторых предположениях, в известном смысле».[75]

Вероятно, это диалектическое утешение было психологически важно для самого Вышинского, нежели для слушателей. Крича с трибуны прокурора «Всех расстрелять как бешеных собак!», понял он – жестокий и мудрый – что подсудимые невиновны.

Не надо было терять время для поиска абсолютных доказательств вины и надежных свидетелей; все доказательства вины относительны, и свидетели могут противоречить друг другу. «Доказательства же виновности относительные, приблизительные, следователь может найти и без улик и без свидетелей, не выходя из кабинета, «опираясь не только на свой ум, но и на свое партийное чутьё, свои нравственные силы» (то есть на преимущества выспавшегося, сытого и неизбиваемого человека) «и на свой харакатер» (то есть, волю к жестокости)!». Солженицын пишет, что, «развиваясь по спирали, выводы передовой юрисдикции вернулись к доантичным или средневековым взглядам. Как средневековые заплечные мастера, наши следователи, прокуроры и судьи согласились видеть главное доказательство виновности в признании ее подследственным».[76]

Казалось, что через советскую юридическую систему вся цивилизация Эстонии получила смертельный удар. Аресты, пытки, расстрелы – террор происходил бесшумно, просто люди терялись. Изменилась психологическая атмосфера всего общества. Многие верили, что все это является временным, плохим сном. Признаний достигали, используя сталинские методы: бейте, бейте, бейте до тех пор, пока не получите признание. Если не получите признания, отвечаете своей головой.

Согласно доктрине генерального прокурора Советского Союза Андрея Вышинского, эстонцы были виновны уже лишь за буржуазный общественный порядок.

Одним из важнейших вопросов при массовых убийствах является то, против каких групп направлены репрессии и депортация. По мнению специалиста по международному праву Лаури Мяльксоо, широко распространено ложное мнение, что коммунистические репрессии ограничиваются лишь истреблением враждебных, отдельно взятых социальных групп. За гонениями против враждебных политических групп в коммунистических странах в действительности часто скрываются и другие цели, например, давление других национальных или конфессиональных групп.[77]

Мяльксоо пишет, что советские репрессии в странах Балтии были направлены против тех, кто не хотел Советов. На первый взгляд, это может быть любая политическая или социальная группа, например, кулаки в самом Советском Союзе. В то же время, «антисоветские элементы» в оккупированных Прибалтийских республиках имели совершенно другую направленность, нежели в остальном СССР. Списки репрессированных в июне 1941 года показывают, что в политическую группу, против которой были направлены репрессии, входили все национальные группы стран Балтии, аресты и депортация затронули все социальные слои. Антисоветскими элементами автоматически считались все те, кто до и после оккупации были сторонниками независимости Эстонии, Латвии и Литвы. Советский Союз рассматривал период независимости Балтийских республик (1918–1940) как контрреволюционное время и рассказывал о революционном восстановлении советской власти. «Правовой основой» для смертных приговоров и высылки в лагеря РСФСР служил Уголовный кодекс 1926 года, который в странах Балтии вступил в действие с декабря 1940 года. И хотя Советский Союз еще в 1920 году признал de jure Прибалтийские республики, верность независимым республикам позднее он рассматривал как преступление. При этом исходили из знаменитой статьи 58 Уголовного кодекса РСФСР (антисоветская деятельность). После уничтожения людей и депортаций в странах Балтии началось явление, называемое самим СССР культурным геноцидом, означавшим запрет или ограничение на использование родного языка в общественных местах и частной жизни, уничтожение исторических и религиозных памятников, музеев и библиотек. Людей, живущих в странах Балтии, следовало изменить, превратить в т.н. советских людей. Для того же, чтобы остаться в живых, следовало изменить идентичность.[78]

После введения Уголовного кодекса РСФСР на территории Эстонии, Латвии и Литвы начались массовые убийства. Тем же, кто оставался в живых, пришлось принять новую веру и начать полный тягостей путь перевоспитания в нового человека.

Когда добросовестный человек, воспитывавшийся в западной правовой системе, читает Уголовный кодекс Советского Союза, с первого взгляда он кажется вполне понятным. Но если научиться читать почерк Сталина, выясняется, что тексты закона были кулисами всей советской системы.

Это пример того, как осознанно и грубо можно злоупотреблять законом. Тоталитаризм не означает того, что нет законов, а то, что они используются неправильно – закон используется для маркировки людей. Советская юридическая система была связана с психологической драмой Сталина и действовала исходя из его чувства страха и ненависти, а также из простого желания гарантии своей власти. Пытка являлась частью сталинской стратегии войны против правды и права. Идеология большевиков оправдывала пытки. Язык больше не служил средством общения и самовыражения, а был маркировкой пропасти между системой и действительностью. Это был литургический язык, каждая формулировка которого указывала на принадлежность оратора к системе и вынуждала собеседника присоединиться к нему.[79]

И сегодня исследования, рассматривающие советское право, могут быть юридически не вполне состоятельными. В течение всего оккупационного времени, в т.ч. и в годы немецкой оккупации (1941–1944), в Эстонии не существовало характерного для западного общества правового поведения и гуманного понятия о праве. Когда Эстонию оккупировали, вступил в действие Уголовный кодекс РСФСР, отметивший один этап оккупационного времени. Наконец, извращенность правовой системы стала нормальной. Наказание людей, клевета и заключение в тюрьму стали выглядеть естественными, этим занималась уже советская пропаганда. Человек всегда ищет в своей жизни равновесия и, в конце концов, – ко всему можно привыкнуть, жизнь диктует свои законы. Советский Союз во главе со Сталиным вел себя после оккупации Эстонии таким образом, как будто и не существовало эстонского правопорядка.

Готовя фильм, я иногда сталкивалась с ситуацией, которая заставляла меня сомневаться во влиянии произведений Оруэлла, Кестлера, Солженицына, Конквеста, Аппельбаум и др. на широкую общественность; чтение этих произведений предоставило бы личностный подход многим людям, занимающимся материалами допросов НКВД. Легко сказать, что сталинизм был плохим, труднее заниматься его исследованием. Беря интервью у историков, меня порой удивляло, что к советским материалам не всегда относились критически. Я осмеливаюсь выразить это здесь в своей книге, ибо вопрос касается жизни людей.

Безразличное отношение к источникам НКВД напоминает мне татуировальный аппарат Кафки, механическими движениями робота гравировавший обвинение прямо на теле человека. Кафка в своей новелле «В исправительной колонии» предвидел опасность такой примитивной и механической картины мира – правовая система рассматривается как часть движущегося механизма. Правовое поведение рассматривается не с точки зрения человека, имеющего разные мотивы действий; подобная точка зрения отсутствует в некоторых научных текстах, рассматривающих как советский, так и немецкий террор и пропаганду.

Правовед и историк Энн Сарв в оккупационное время был членом подпольного Национального комитета. Он испытал на себе как нацистский концлагерь Штутгоф, так и советский лагерь в Воркуте. Он говорит, что больше всего боится наивной веры молодых людей, не сидевших в тюрьмах, протоколам допросов НКВД. Сарв напоминает, что историк обычно является продуктом своего времени, который исходит из своей культуры, симпатий и антипатий; на него могут оказать бессознательное влияние и стереотипы, например, марксизм-ленинизм, и, проще говоря, хотя нет ни одного полностью объективного исторического описания, но есть важные методы и правила, которыми нельзя пренебрегать. Тем самым, при изучении источников надо учитывать то, при каких условиях создавались эти документы. Нельзя признавать за истину протоколы допросов, создававшиеся с определенной целью и определенными методами, это значит, при физическом и моральном воздействии. При этом на допросах обвиняемому приписывались слова, которых он не говорил.

НКВД проводил в жизнь свою идеологию с величайшей последовательностью; теория, проводимая через вопросы, терминологию и искусственно искаженные ответы каждого протокола, утверждала, что у нас не было и не могло быть никакой борьбы за независимость Эстонии и стремления к самоопределению. Энн Сарв перечисляет выражения, использовавшиеся на допросах в адрес допрашиваемых: «верные рабы мирового капитализма, ведущие подрывную работу», «шпионы западных стран», «обреченный на гибель немногочисленный класс бандитов, богачей, кулаков и других негодяев, отчаянно борющийся за свои бывшие привилегии». «Настоящий» же эстонский народ ненавидел их всех и горячо любил советскую власть.

По словам Энна Сарва, в настоящее время проблемой является и то, что сегодня сильно влияние тех исследователей, которые сравнивают документы КГБ и затем их с легкостью пересказывают, и для которых воспоминания свидетелей являются более сомнительным источником, нежели сохранившиеся (или выборочно предоставленные КГБ) архивные документы. По мнению Сарва, надо рассматривать, как действовала советская правовая система по отношению «к преступникам»: 20 часов непрерывного допроса, три «долбача» КГБ против одного заключенного, избиения, длящиеся месяцами недосыпания. КГБ хотел создать представление, что избиение допрашиваемых было запрещено, и для физических пыток требовалось решение комиссии. Для официального же избиения было важно, чтоб допрашиваемый отрицал важные обстоятельства, которые, якобы, КГБ уже знал. Это отрицание называлось «продолжением борьбы против советского государства». Энн Сарв рассказывает, что сеанс избиения организовывала команда, руководимая в большинстве случаев заведующим следственным отделом Иделем Якобсоном. «Кажется, он отвечал за то, чтоб человек не умер. Если мужчина или женщина не признавались, его периодически обливали водой и снова продолжали. Были ситуации, когда, под конец, жертву в полубессознательном состоянии заставляли подписывать признание, поддерживая ручку в руках обвиняемого. В конце сеанса жертве оказывалась медицинская помощь. Иногда его помещали в камеру, чтоб дать урок какому-то заключенному. Врачом в подвале пыток бывшего главного здания НКВД, расположенного тогда на улице Пагари, была некая Дачкова или Даткова, муж которой был одним из самых жестоких следователей».

Допрос проводился на русском языке. Так как большинство подследственных не знало русского языка, использовались переводчики. Протоколы допросов тоже составлялись на русском языке. Переводчики оказывали следователям эффективную помощь в представлении всего материала, обязательного «соуса», означавшего принудительный перевод всего признания в терминологии КГБ и последовательное и вынужденное искажение выражений с «государственной» точки зрения. Например, песни, будто эстонский народ любил советскую власть и что борец против Советского Союза – «агент капиталистической заграницы», «наемный работник иностранной разведки», «классовый враг» или (очень редко) «наивный человек, умело обманутый иностранным врагом».

06 Ламаркизм – первая материалистическая теория эволюции, разработанная французским биологом Жаном Батистом де Ламарком (1744–1829). За основу эволюции Ламарк принимал характерную для организма способность к усовершенствованию и приспособлению. Менделизм – теория наследственной генетики, основанная на законах, открытых австрийским биологом Грегором Иоганном Менделем (1822–1884). Согласно этой теории, признаки организма определяют независимые друг от друга и свободно комбинирующие факторы наследственности.

Человек, находившийся под влиянием советской системы, начинает отождествлять себя с ценностями этой системы. Хейно Ноор сравнивает это с синдромом заложника: «Люди, особенно те, кто привыкли жить по приказам, и чье мировоззрение оставалось интеллектуально и эмоционально односторонним, не были способны видеть того, что Уголовный кодекс РСФСР являлся частью террора. Интеллектуальное и эмоциональное равнодушие, лень могут стать причиной того, что советскую уголовную правовую систему считают законной». Хейно Ноор напоминает и о тех, кто претворял в жизнь эти законы: «Законы Советского Союза исполняли психопаты, освободившиеся из тюрьмы или работающие в сталинском аппарате террора, даже их деятельность на территории Эстонии была бандитской. По законам независимой Эстонской Республики, люди, присоединившиеся к ним в Эстонии, считались бы уголовными преступниками или социопатами, целью которых являлось ограбление хорошо развитой европейской страны. По сути, их деятельность была подобна тому, как нацисты отнимали у евреев всю их собственность вплоть до золотых зубов и затем убивали их».

Весной 1940 года Матти Пятс, тогда еще семилетний внук президента Константина Пятса, сдал вступительные экзамены в Английский колледж, государственное учебное заведение еще независимой Эстонии, где он должен был начать учебу с осени. Читать и писать научил его дедушка. У Матти Пятса есть фотография, где он сидит на коленях дедушки и пишет буквы, на снимке ему примерно 5 лет. (Как ни странно, почерк Матти до сих пор похож на дедушкин.)

Весной того же года 18-летний Хейно Ноор закончил Хаапсалускую гимназию, и его вместе с другими лучшими гимназистами пригласили на прием к президенту Пятсу.

Работая над этой книгой, летом 2006 года я позвонила Матти Пятсу, чтоб спросить у него, как это все происходило и что он помнит о дне ареста. Что он помнит с того дня, когда органы НКВД арестовали президента и его семью и выслали их из родной Эстонии?

В это роковое лето1940 года семья Пятсов находилась на даче дедушки в Клоостриметса недалеко от Таллинна. Матти Пятс рассказал мне свою историю.

Невролог и психолог Хейно Ноор, уже после восстановления независимости Эстонии изучавший диагнозы президента Пятса (у Хейно Ноора имеется и копия свидетельства о смерти президента), обеспокоен тем, что люди, занимающиеся сегодня исследованием советского периода, не всегда осознают то, что означала психиатрия в советское время. «Повторяется то, что записано системой, но не исследуется, что стоит за написанным. Те, кто остались в живых в лагерях и вернулись домой, молчали о том, что они видели, слышали или пережили. Дома эстонцев до сих пор наполнены молчанием. Террор и убийства разрушили эстонское общество». Выражение «принудительное лечение» в советской психиатрии использовалось в политической борьбе. Ибо человек с «нормальной психикой» не отрицал советского порядка. Кто был против советской системы, тот был уголовным преступником. Его в основном наказывали по статье 58 Уголовного кодекса. Советское право было особенным, его Уголовный кодекс был «царицей правосудия», как выразился составитель этого кодекса генеральный прокурор СССР Вышинский. Если человека следовало признать уголовником, а повод не удавалось придумать, его помещали в психиатрическую больницу. Для этого у НКВД имелись специальные психбольницы.

Хейно Ноор говорит, что президент Эстонии Константин Пятс по советским законам был как уголовником, так и психическим больным, и его изолировали в спецбольнице, находящейся под контролем НКВД и называемой в народе «психушкой» (психиатрическая больница НКВД). Там на человека воздействовали химическими методами, специалисты по советской душе делали его недееспособным. При необходимости, формировали новую личность. Нужные для этого методики создавались в Москве, огромном Институте психиатрии имени Сербского.

Говоря о советском периоде, о репрессиях, особенно важно осознать преступную семантику советской системы. Вероятно, трудно проследить семантику советской системы даже у нас в Эстонии, насквозь пропитанной такой терминологией. Потому важно заметить, что стоит за этими психиатрическими процедурами и методами допросов, которые испытывались и на президенте Эстонии. Какие истины создавались при помощи этих методов. И хотя в начале 1990-х годов Советский Союз распался, его архивные материалы до сих пор просачиваются «нефильтрованными» в исторические исследования.

В 2004 году в Хельсинкском университете защитил докторскую диссертацию историк Маргус Ильмъярв. Название его диссертации «Безмолвное подчинение. Внешнеполитическая ориентация Эстонии, Латвии и Литвы и потеря независимости. С середины 1920-х годов до аннексии» (Hääletu alistumine. Eesti, Läti ja Leedu välispoliitilise orientatsiooni kujunemine ja iseseisvuse kaotus. 1920. aastate keskpaigast anneksioonini). 8 июня 2006 года в газете «Ээсти Экспресс» (Eesti Ekspress) я нашла следующую новость: «Новым директором Института истории Таллиннского университета станет историк Магнус Ильмъярв. /---/ Ильмъярв получил известность своим основательным исследованием внешней политики довоенной Эстонии и роли тогдашнего руководителя государства Константина Пятса. В своей колоссальной монографии Ильмъярв показал, как в тени официального нейтралитета Эстония проводила политику, ориентированную на Германию, и согласилась с советской оккупацией потому, что этого желал Гитлер. /---/ Ильмъярв описывает в своей книге, что Пятс стал зависимым от Москвы еще в 1920-х годах, получая за консультации плату от русских». Исследование Ильмъярва в основном опирается на российские архивные материалы.

Два года раньше, в 2002 году, на основе неопубликованной диссертации Ильмъярва вышла книга финского историка Мартти Туртола „Presidentti Konstantin Päts. Viro ja Suomi eri teillä” (Президент Константин Пятс. Пути Эстонии и Финляндии). На это произведение очень живо отреагировала как финская, так и эстонская пресса. Министр иностранных дел Финляндии Эркки Туомиоя в колонке своего сайта «Молчаливое подчинение советской оккупации» писал, что диссертация Магнуса Ильмъярва – интересный пример сотрудничества соседних территорий в области истории: автор исследования является эстонцем, диссертация напечатана в Таллинне, она защищена на факультете политических наук университета г. Хельсинки, издана шведским издательством в серийном издании Стокгольмского университета и основывается на источниках из российских архивов. По словам Туомиоя, причиной этого является не международная открытость исторической науки, а скорее ограниченный национализм, затрудняющий в Эстонии работу критически мыслящего ученого, такого как Ильмъярв. «Развитие Эстонии, приведшее в 1940 году к оккупации, и роль самих эстонцев в этом процессе – это настолько эмоциональная тема, что стремящееся к открытости и объективности исследование в этой стране не может искать легких путей. Об этом говорит и реакция в Эстонии на прекрасную и уравновешенную биографию Константина Пятса, написанную Мартти Туртола. Некоторым не понравилось, что писалось о странных довоенных коммерческих сделках первого эстонского президента Константина Пятса и контактах с Советским Союзом». Туомиоя опирается на слова Ильмъярва и утверждает, что в Эстонии Туртоле ставится в укор то, что он излишне рылся в архивах вместо того, чтоб писать свое произведение на основе воспоминаний и беженцев. Последнее утверждение ставит мемуары беженцев под сомнение. Туомиоя упрекает страны Балтии в том, что они считали себя пешками великих держав и не хотели видеть свою роль в борьбе за независимость. Кроме того, руководство Эстонии ориентировалось в 1930-х годах на Германию. Туомиоя ссылается на открытие, сделанное Ильмъярвом в одном из российских архивов, будто бы Константин Пятс получал деньги от Российского нефтяного синдиката.[81]

Я очень основательно изучила работу Ильмъярва, надеясь получить из нее историко-политическую фоновую информацию для своего фильма, которая помогла бы сориентироватьв идейно-практических конструкциях советской системы.

Восстановление памяти – дело не из легких, ибо большинство носителей памяти в Эстонии были уничтожены – мертвые молчат, а живые находятся в страхе. Конструирование своей истории – процесс длительный. Исследование Ильмъярва в любом случае было ожидаемым событием, и когда оно появилось, естественно, о нем стали дискутировать и дискутируют до сих пор. Многие историки критикуют его, и не потому, что он анализирует время Пятса или историки-эстонцы являются шовинистами, а потому, что здесь использованы – небрежно и односторонне – лишь советские документы. Потому трудно понять, почему произведение Ильмъярва получило горячий, без особой критики, прием, и особенно в Финляндии. Я думала, что сегодня должно быть вполне естественно, что советские документы проходят через тщательный фильтр, а также отыскиваются материалы, противоречащие им. И тогда я поняла, что за весь период холодной войны «по советскому сценарию» культивировалось основанное на советских источниках понятие об Эстонии. По этому сценарию Пятс был диктатором и прогермански настроенной личностью, и что деятельность политиков времен Эстонской Республики была безнравственной, и что в Эстонии шла классовая борьба. Четыре года назад, вероятно, я и сама бы отреагировала так же, ибо тогда я еще не знала досконально, или, точнее, не успела переварить в себе, суть сталинизма и исходящие от него антигуманные методы и фальсификацию документов. Я не осознавала всеохватность пропаганды советской системы. Поразилась, открыв для себя, что советские идеологические структуры жили и во мне. Работа над фильмом позволила создать представление, насколько уничтожающим было влияние этих фальсификаций на отдельного человека и его мировоззрение. Облеченный властью (советская власть) видел насквозь (контроль КГБ над человеком), но не давал видеть себя. Самым молчаливым он должен быть сам. Никто не должен знать о его настроениях и планах. В этой системе насилия ничего не говорилось напрямую, а все выражалось через своеобразное выражение типа «счастье трудового народа», объединяя вокруг себя как миллионы людей внутри самой системы, так и на демократическом Западе. Важно было показать советскому человеку, что Эстония недостойна счастья независимости.

Когда я изучала исторические книги советского периода и то, чему учили в школе эстонских детей (а также поселившихся здесь после войны русских детей), выяснилось, что Эстонская Республика похожа на фашистский режим, а президент Пятс на диктатора, от которого Эстония была спасена благодаря Красной армии. Финский ученый Сеппо Цеттерберг (Seppo Zetterberg) в одном из интервью сказал, что московская пропаганда заклеймила эстонцев фашистами перед всем миром, чтобы тем самым отвести внимание от своих преступлений. По мнению Цеттерберга, называть эстонского президента диктатором – вульгаризация этого понятия. Диктаторами были Гитлер и Сталин. Частью диктатуры было то, что жизнь и здоровье человека по политическим причинам были в постоянной опасности, людей пытали и создавали специальные тюремные лагеря для инакомыслящих.[82]

У человека, терпящего страдания – от сосланного в лагерь, депортированного, беженца – с помощью политики отнимали возможность стать частью сострадания. Таким образом, в период холодной войны сформировалась т.н. советская объективная память, определявшая способы повествования о Эстонии. Беженцы, покинувшие Эстонию в последний момент, были единственными носителями памяти об Эстонской Республике. Мы, жившие на окруженной Советской армией территории, несли эту память инстинктивно. Однако многие приспособились также к требованиям системы и поступали и думали, следуя ожиданиям системы. В тех странах, где поселялись беженцы и их наследники, там они могли писать свои воспоминания и защищать в университетах докторские диссертации по истории. В странах эмиграции на традициях и ценностях, полученных в Эстонской Республике, они создавали крепкие общины, которые КГБ пытался очернить посредством клеветнических кампаний. Конечно, для этого нужны были и люди, занимавшиеся этой клеветой, помогающие тем самым распространению советской «объективной истины».

Президент Финляндии Урхо Кекконен, посетивший в 1964 году Советскую Эстонию и использовавший свои связи с советской номенклатурой для открытия морского сообщения между Хельсинки и Таллинном, сказал: «Мы сохраняем контакты только с Советской Эстонией, это единственное место, где может расцвести эстонский дух». Память ученых, вынужденных эмигрировать, оказалась под политическим прессингом. Историк Индрек Юрьё (Indrek Jürjo) в своей книге „Pagulus ja Nõukogude Eesti” («Эмиграция и Советская Эстония»), базирующейся в основном на архивных документах КГБ и КПСС, пишет, что когда в 1958 году в Финляндии вышла книга „Viron kohtalonvuodet” («Эстония: роковые 1939–1944») бывшего профессора английской филологии Тартуского университета Антса Ораса, за короткое время переизданная три раза, она стала причиной головной боли как КГБ, так и финских коммунистов.[83] Труд Антса Ораса рассматривал процессы оккупации Эстонии. Агент КГБ, эстонец Ниголь Андрезен (под псевдонимом Яан Реэберг) получил задание написать в Финляндии статью, опровергающую книгу. Андрезен написал Орасу открытое письмо, заранее обсуждавшееся в ЦК КП ЭССР, и отправил его в финский парламент Айно Кильпу.

18 января 1958 года открытое письмо Андрезена на финском языке было напечатано в газете „Kansan uutiset” («Народные новости») органе финских коммунистов, и спустя неделю – на страницах эстоноязычной газеты „Välis-Eesti” («Зарубежная Эстония»). В своем открытом письме он практически не приводит ни одного аргумента против книги Ораса, а обвиняет его как творческого человека и бывшего антифашиста, который поставил свое имя на такой клеветнической и полной ошибок книге.

Политическое давление и контроль над памятью стали причиной ожесточения людей, а тем самым и упадка эмпатии – умения чутко осознавать вокруг себя факты, сфабрикованные этой контролирующей системой. Для восстановления жизни, достойной человека, мы все нуждаемся в восстановлении чувства эмпатии. В эмпатии нуждаются судья, чиновник, политик, журналист и историк.

После того, как тогдашний депутат парламента социал-демократ Тоомас Хендрик Ильвес организовал в Европарламенте показ моего документального фильма «Непрошенные воспоминания», молодой журналист Вахур Афанасьев, живущий в Брюсселе, написал в газете «Сирп»: «Депортацию и другие ужасы советской власти в начале 1990-х годов вспоминали все. Честно говоря, когда прочитал о фильме Имби Паю «Отвергнутые воспоминания», подумал, о чем там может быть еще рассказано. Еще прежде, до просмотра фильма, услышал от самого автора фильма, почему она его сделала. Порылся в своей памяти и, в самом деле, о красном терроре рассказано примерно наполовину. Есть события, цифры, дни, описания – но нерассказанной остается боль. Интимная, подавляемая людьми боль, приходящая по ночам в сновидениях».[84] На дискуссии по истории Эстонии, прошедшей после показа фильма, представитель английского парламента Кристофер Бизли (Beazley) сказал, что фильм рассказывает о великой боли, до сих пор не известной в Европе. Здесь разница между советской т.н. объективной памятью и памятью отдельной личности, испытавшей этот террор.

Об этой «советской объективной истине» пишет и писатель, бывший заключенный ГУЛАГа Яан Кросс: «Среди исследователей и заключенных я довольно много встречал таких, которые говорили: „А эта ваша Эстония, что она вообще представляла? Не что иное, как контрреволюционный заговор. Их руководителей, безусловно, при первой же возможности следовало ликвидировать. А массы, зараженные идеологией заговора, отправить в отдаленные районы Советского Союза”. Точно так, как и случилось. И все снова и снова происходит…»[85]

Имеются критические анализы базирующегося на российских источниках исторического исследования Магнуса Ильмъярва. Профессор истории Кильского университета Хайн Ребас находит, что спустя тридцать лет такую же историю можно предложить и о премьер-министре Эстонии начала 1990-х годов Марте Лааре. Можно также найти в архивах Министерства иностранных дел России и органах безопасности достаточно материалов о ведущих эстонских политиках. Зависит, с какой точки зрения будущий исследователь будет интерпретировать эти материалы. Ребас пишет: «Действительные амбиции, мнения и деятельность Константина Пятса может интересовать нас всех. Для освещения и объяснения его длинной и многогранной жизни, в том числе советской главы, следует (в дополнение к источникам, найденным Ильмъярвом) создать обширную базу источников и литературы. /---/ Без знания исторической теории и развитой методики источниковедческой критики исследователь, как видно, даже в случае Пятса не может достичь должного. Тем более, если у исследователя отсутствует соответствующая профессиональности этика – предположение sine qua non (без чего нет ничего). После исполнения своего долга наши президенты и другие политики заслуживают если не нашей любви и почтения, то, по крайней мере, корректности».[86]

Историк Тоомас Хийо (Toomas Hiio), координатор руководимой Максом Якобсоном международной рабочей группы по исследованию преступлений против человечности, констатирует: «Доктор Ильмъярв использует произведения историков и публицистов советского периода некритично. Особенно удивительным является негативное изображение того или иного эстонского политика, основанное на работах советских историков и партийных деятелей. При серьезном исследовании обращение к источникам является вполне естественным, несмотря на то, что кто-то писал об этом и раньше. Но в любом случае следует избегать подбора фактов и аргументов из трудов, написанных в условиях идеологического контроля и цензуры. Из них мы выносим, хотим того или нет, не только отдельные факты, но и порой даже интерпретацию». Хийо пишет, что Ильмъярв использует многие следственные материалов НКВД и КГБ, возвращенные в начале 1990-х годов в Эстонию. Большая часть политической, экономической, военной и общественной элиты, начиная с июля 1940 года, была арестована. Было бы ошибкой думать, что их просто арестовали и отправили в Сибирь или расстреляли. Советская система предполагала раскрытие «вины», и, прежде всего, выяснения «соучастников». Был введен в действие Уголовный кодекс РСФСР – при этом, до его формального утверждения на территории ЭССР, – в частности пресловутая статья 58, которая позволяла любую деятельность, будь то политическая или общественная, интерпретировать как «активную борьбу против Советского Союза».[87]

Профессор истории Тартуского университета Ээро Медияйнен (Eero Medijainen) считает, что, конечно, можно согласиться с Магнусом Ильмъярвом в том, что утверждения советских историков не являются ложными, и что у Фридриха Акеля (посол Эстонии в Германии и Голландии в 1934–1936 гг.) имелись хорошие дружеские отношения с людьми, занимающимися внешней политикой Германии. Скорее всего, было бы странным, если бы не сложились такие отношения. Ведь поддержка дружеских связей – одна из первых задач дипломата. И Акель прекрасно с этим справился. Но это еще не свидетельствует о том, что один из самых опытных эстонских дипломатов стал сторонником нацистов. Так хотели и могли думать только советские историки, и Ильмъярв не сумел привести других фактов. Местами он даже лжет или ошибается. В отношении Акеля к перевороту 12 марта 1934 года, Ильмъярв отмечает, что, по мнению Акеля, с демократией (в Эстонии) следовало покончить еще раньше, и ссылается на письмо Акеля, написанное 27 марта 1934 году министру иностранных дел Сельямаа. К сожалению, такого письма нет в фонде 3828–1–2 (лист 151) Государственного архива, как отмечено в ссылках. В этом деле страниц намного меньше! Вероятно, это опечатка, как иногда случается, однако Медияйнен уверен, что этого документа, в котором Акель требует покончить с демократией, вообще не имеется.[88]

Финский профессор истории Сеппо Цеттерберг как-то в интервью газете «Постимеэс» сказал, что те, кто получают доступ в архивы России, должны обладать умением критического анализа источников и не забывать о контексте создания исследуемого документа. Нельзя забывать, что Советский Союз был обществом диктатуры. Низшие чиновники этой системы составляли рапорта для бюрократии высших чинов, которые, в свою очередь, рапортовали Сталину. И все они заботились о том, чтобы информация была по душе руководителю, иначе они подвергли бы опасности свою жизнь.[89]

В конце своей книги Мартти Туртола напоминает, что перед смертью Пятс неожиданно был привезен на родину, в психиатрическую больницу Ямеяла недалеко от Вильянди. Туртола пишет, что Пятс рассказал о своей жизни и судьбе медсестре Хильде Аудре, об этом Аудре вспоминает в своем письме, написанном 12 декабря 1988 года. Согласно этому письму президент Пятс рассказал следующее: «Сталин защищал меня, потому что мы, когда скрывались в Финляндии, обещали помогать друг другу, если кто-то из нас окажется в беде. Спасибо Сталину, что я живу». Я не знаю, напечатано ли это письмо, о котором пишет Туртола, однако фактом остается то, что Пятс находился в психбольнице и под контролем КГБ. Это письмо содержит еще один повод к осуждению президента. Напомним, как действовал высший чиновник КГБ Андрус Роолахт, распространявший т.н. советскую объективную правду о беженцах. У меня возникает вопрос: неужели каждый из нас должен проверять факты своей родословной? Маарья Талгре, шведская писательница и журналистка из эстонских беженцев, смогла это сделать в случае со своим отцом Лео Талгре. Неужели правду о Пятсе должны выяснять его внук и правнуки?

Историк Тоомас Хийо пишет, что задачей КГБ была компрометация эстонских беженцев, конечной цели которой – принудить западные страны отказаться от политики непризнания ЭССР – противодействовали акции эстонских беженцев. Компроматом занимались в Эстонии тщательно подготовленные «специалисты». Одним из самых известных из них был Андрес Роолахт, выступавший под именем Рейна Кордес. В этих пасквилях КГБ факты, вырванные из иностранной эстонской прессы и мемуаров, перемешивались с характерной для обличительной литературы прямой выдумкой и туманными ссылками на какие-то архивные документы и рукописи, таинственным путем попавшие в руки Роолахта. Хийо пишет, что в Эстонском государственном архиве, расположенном в Таллинне на улице Тынисмяги, хранится фонд 133, содержащий интересные ссылки об использовании в т.н. идеологической войне исторических работ, посвященных Второй мировой войне. За границей вышло десять томов исторического сборника «Eesti riik ja rahvas Teises maailmas» («Эстонское государство и народ во Второй мировой войне»), неожиданно было издано еще пять томов, в таком же оформлении, со следующей нумерацией (11–15) и примерно с таким же содержанием. Эти книги писал Андрус Роолахт со своими коллегами, и в них происходящее в Эстонии во время немецкой оккупации представлялось в советском духе, при этом очернялись лидеры эмиграции. Последние тома частично рассылались бесплатно по адресам эстонцев-эмигрантов. В Эстонии их особо не распространяли, так как они содержали информацию, которую человеку Советской Эстонии не надлежало знать. Известное из книги Джорджа Оруэлла «1984» постоянное переписывание истории происходило и у нас.[90]

Кэтрин Мерридэйл (Catherine Merridale), исследовавшая историю большевизма, пишет, что советская пропаганда была наиболее эффективной по отношению к тем людям, идентичность которых создавалась на основе глубоких религиозных канонов. В этих бойнях смерть была включена в иерархию большевизма (или новой веры): смерть врага и смерть героя. Смерть героя (Героя Советского Союза, патриота и т.п.) представлялась смертью мученика, примером этого в Советской России был бальзамированный труп Ленина, приравненный к земным святым. И, как контраст, у козлов отпущения и предателей, кого называли врагами народа, не было права быть похороненным на т.н. освященной земле. В советском нарративе стало важным, гниет ли твой труп в помойной яме или под позолоченными перилами и мраморной красной звездой.[91]

История Эстонии, тем самым, была болезненной, полной препятствий и преград, ибо она – жертва советских направлений и манипуляции. Потому я думаю, что история – слишком серьезное дело для того, чтоб оставить ее только для историков и политиков. Историк Франсуа Досс напоминает, что имеется три очень важных труда, познакомивших с уничтожением евреев и написаных не историками, а авторами их являются писатель Примо Леви (Primo Levi), политолог Рауль Хильберг (Raul Hilberg) и кинорежиссер Клод Ланцманн (Claude Lanzmann) (фильм «Шоа»). Эти произведения напомнили историкам о связанной с профессией обязанности – о памяти. Люди, пережившие террор, готовы свидетельствовать о пережитом. Но это предполагает, что их переживания не будут извращаться при помощи сфабрикованных фактов КГБ.

Историк Сеппо Цеттерберг считает, что историк должен обладать этикой врача. Врач, обвиняющий своего пациента в болезни, ведет себя неэтично. Врач должен оставаться спокойным и искать лекарство против болезни. То же самое и с историками. Историк не должен быть агрессивным. Но факт, что мы не должны избегать своей истории. Мы должны учиться на своих ошибках и боли. Исторический опыт можно рассматривать через художественную литературу, театр и фильм. Хорошо, что эстонцы анализируют свою историю. Россия даже еще и не начала этого терапевтического процесса.[92]

В Эстонии, восстановившей свою независимость, вопросы оккупации, смерти и правды не являются простыми. Грубость, характерная для НКВД и Красной армии, особо не будит чувства вины, так как эта грубость в течение полувека приравнивалась к высшему принципу – мировому коммунистическому порядку. Согласно коммунистической идеологии, убивали только тех, которые стояли на пути новой власти. Это вселяло чувство триумфа. Оставшиеся в живых, которые знали о страданиях и смерти, должны были молчать. Например, сноха президента Пятса Хельги Пятс была разлучена со своими маленькими сыновьями, ее сын Хенно умер от голода где-то в детдоме в Башкирии, но рассказы об этом были запрещены, они не должны были дойти до сердца кого-либо. Никакого мелкобуржуазного сочувствия, никакого человеческого сострадания! Расстаньтесь с буржуазным гуманизмом и поступайте как большевики, достойные товарища Сталина! По возвращении в Эстонию Хельги Пятс была приглашена в НКВД, где ей передали отобранную детскую одежду времен Эстонской Республики, когда семья была еще вместе. Эти рубашки и брюки четырехлетнего ребенка должны были затронуть душу и убедить ее в том, что система уважает память о самых дорогих людях, а затем ей сделали предложение стать агентом НКВД, ибо истинный советский человек является партийным работником или агентом. Мать, потерявшая семью, должна была стать провокатором, заманивать в свои сети борцов сопротивления или лесных братьев – кому еще доверять, если не жене сына президента. Хельги Пятс отказалась, и ее сослали обратно в Россию.

Яркий пример такого отношения отражается в изданных в 1970 году воспоминаниях Никиты Хрущева, где он пишет: «Мы хотели всего лишь укрепить свою государственную границу, чтобы страны Балтии не напали на Советский Союз».

У историка Магнуса Ильмъярва написана целая глава с обвинениями в адрес Эстонии, составленная на основе российских архивных материалов: «В адресованных политотделам Красной армии директивах повторялись обвинения, фигурировавшие в ультиматумах, в том или ином, порой и более расширенном виде. Реакционные круги Эстонии и Латвии, с целью подрыва имеющихся договорных отношений с Советским Союзом, планируют провокационную атаку на погранвойска и расположенные там гарнизоны Красной армии». По мнению Ильмъярва, аргументом была необходимость охраны советских границ и Ленинграда, желание освободить рабочий класс и крестьянство балтийских стран от безработицы, долгов, голода и эксплуатации.[93]

17 июня 1940 года была установлена новая государственная граница Советского Союза, ценой которой стала кровь тысяч людей и страх. На границах Эстонии сосредоточилось 100 000 советских солдат, и звезда Сталина взошла над Эстонией. В Советском Союзе Сталин был другим небесным телом – Сталин был Солнцем. В школах детей заставляли рисовать Ленина и петь песни, в которых Сталин назывался их новым отцом, а Ленин – дедушкой. «Это было навязывание чужой религии с помощью оружия и армии», – говорит моя мама, старшая сестра которой должна была рисовать в школе портрет Сталина. Люди, не воспринимающие свет Солнца (или Сталина), должны были умереть. На первых порах механизмы новой системы уничтожали государственно-правовой порядок, грабили собственность арестованных и заключенных в тюрьму, убивали и насиловали.

Один из таких арестов имел место в ночь на 14 июня 1941 года, когда за одну ночь было депортировано в Россию 10 000 человек, 6000 из которых позднее умерли от голода и болезней. По данным 1939 года, в Эстонии жило 1 133 917 человек. Нарком путей сообщения СССР Лазарь Каганович (Сталин звал его ласково Железный Лазарь или Паровоз) должен был позаботиться о том, чтобы для депортации эстонцев, латышей и литовцев железная дорога была в порядке, ибо вагоны посылали из России. Монтефиоре (Montefiore) в своей книге пишет, что Сталин, любивший грубые шутки, выразился: «Небось, товарищ Берия хорошо позаботится о приюте наших балтийских гостей». Жданов (по кличке Пианист), в июне 1940 года прибывший в Эстонию в окружении танков, успокаивал народ: «Мы не какие-то немцы, все, что мы делаем, происходит демократически и законно».

Согласно исследованию историка Айги Рахи-Тамм, в 1940–1941 годах было арестовано 8000 человек, из которых осталось в живых только 200. Из них 2400 было убито в Эстонии и 5400 – в советских лагерях. В порядке обязательной мобилизации было отправлено в Россию 34 000 эстонских мужчин, из которых погибло 24 000. Мужчин заставляли регистрироваться на сборных пунктах, находящихся под военной охраной. Уклонение от этого означало смертный приговор. Тайзи Рейман вспоминает, как они в жаркий летний день пошли в одной рубашке и сандалиях на сборный пункт:

Следующие материалы составлены по документам, полученным из Эстонского целевого учреждения по исследованию преступлений против человечности.[98]

14 ноября 1940 года поезд народного комиссара СССР прибыл на железнодорожный вокзал в Берлине и остановился только тогда, когда вагон Вячеслава Молотова оказался рядом с красной дорожкой. По обе стороны дорожки стоял почетный караул, торжественность событию придавал и духовой оркестр. Иоахим фон Риббентроп и Генрих Гиммлер приветствовали его как друга фюрера. Это был диалог глухих. Гитлер беспрестанно говорил о новом мировом порядке, который он установит вместе со Сталиным. «Наши страны могучи, и во главе их стоят руководители, способные диктовать свое желание остальному миру». «Почему ваши войска все еще в Финляндии и почему вы отдаете приказ отступать войскам, захватившим Болгарию и Румынию?». Гитлер не обращал внимания на то, что говорил Молотов. Переговоры на следующий день прошли в таком же духе, и на сей раз Гитлер говорил на темы, касающиеся скорейшего падения Британской империи. Он не слушал своего собеседника, снова и снова задававшего свои прагматические вопросы. Фюрер становился нервным. Кстати, он не пришел на торжественный ужин, организованный Молотовым в советском посольстве. Покой гостей нарушали в этот вечер сирены, ибо британские самолеты совершали свои налеты на Берлин. И в убежище продолжал Риббентроп предсказывать падение англичан. «Кому в таком случае принадлежат те бомбы, что падают на нас?» – спросил на это Молотов.[99]

В то время, когда тысячи семей в Эстонии, Латвии и Литве сидели на чемоданах и ждали, когда НКВД с повесткой об аресте постучит в их дверь, когда вагоны с арестованными направлялись в сторону Советской России, а подвалы для пыток и тюрьмы НКВД были переполнены заключенными, 22 июня 1941 года Гитлер вместе со своей трехмиллионной армией начал вторжение в СССР.

Дружбе двух диктаторов пришел конец.

В тот же день, 22 июня 1941 года, на западных территориях СССР, в т.ч. в Эстонии, Латвии и Литве, было объявлено военное положение. Свою работу начали истребительные батальоны. В уездах следовало организовать штабы во главе с руководителем местного отделения НКВД, в его состав входили представители наркомата государственной безопасности, милиции и местных исполкомов. В волостях следовало создавать штабы из уполномоченных наркомата внутренних дел и наркомата государственной безопасности во главе с председателем волостного исполкома. В городах и волостях из самых благонадежных и подготовленных партийных, комсомольских и советских активистов следовало организовывать истребительные отряды. Первоначально отряды следовало вооружать находящимся на местах оружием.

3 июля 1941 года председатель Государственного комитета обороны СССР Иосиф Сталин выступил по радио с речью, в которой в числе прочего упомянул и истребительные батальоны: «Мы должны организовать беспощадную борьбу со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распространителями слухов, уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов, оказывая во всем этом быстрое содействие нашим истребительным батальонам. Нужно иметь в виду, что враг коварен, хитер, опытен в обмане и распространении ложных слухов. Нужно учитывать все это и не поддаваться на провокации. Нужно немедленно предавать суду Военного Трибунала всех тех, кто своим паникерством и трусостью мешают делу обороны, невзирая на лица.

При вынужденном отходе частей Красной армии нужно угонять весь подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться».

На самом деле, этим была расширена сфера действий истребительных батальонов, им были даны полномочия для борьбы и с внутренним врагом.

По примеру Сталина, ЦК КП(б) ЭССР и Верховный совет ЭССР 8 июля обратились с «Призывом к трудовому народу», где в числе прочего говорилось: «Подстерегайте и уничтожайте врага. Не оставляйте врагу ни одного животного, ни одного килограмма хлеба, ни литра горючего. Сжигайте склады и обозы врага. Уничтожайте телеграфную и телефонную связь врага. Громите во вражеском тылу железную дорогу».

В состав истребительных батальонов могло входить около 6400 человек.[100]

Первоначально истребительные батальоны создавались в основном из добровольцев, позднее в их составы включались и эстонские мужчины, мобилизованные в обязательном порядке. Контроля над деятельностью истребительных батальонов практически не было. Там было много лиц с уголовным прошлым. Оружие выдавалось каждому желающему. В их числе, обязательно, были и коммунисты, а также морально падшая интеллигенция, находящаяся в конфликте с обществом. Например, в истребительном батальоне служил писатель Макс Лаоссон. Членов истребительных батальонов вербовали и в тюрьмах, так, 5 июля было освобождено из-под ареста несколько десятков заключенных, осужденных за изнасилование, убийство и пр. На автомашине их повезли в Таллинн и предложили вступить в истребительный батальон. В основном, в состав батальонов входило больше эстонцев, но местами, особенно в Таллинне, около 50% численности батальона составляли русские и евреи. Однако в руководстве истребительных батальонов не было эстонцев.[101]

Летом 1941 года начался тот период, когда советская оккупационная власть уже не утруждала себя тем, чтобы отдавать эстонцев под суд. По приказу Сталина от 4 июля началась тактика «выжженной земли». Это означало начало повального террора: охоту истребительных батальонов на людей, насильственное убийство мирных людей и поджог хуторов.

В период первой советской оккупации было убито 2199 человек, из которых мужчин было 1900, женщин 264, пол 35 убитых не удалось установить. Известно о возрасте 1427 убитых. Особое внимание следует обратить на количество несовершеннолетних – 82 (3,75%), а также стариков – 214 (около 10%).

Известен факт, что после первой операции истребительного батальона (в волости Саадьярве) нервы многих не выдержали. Командир предложил, что тот, у кого не выдерживают нервы, может уйти из батальона. Батальон покинуло около 10%. К 24 июня в составе Тартуского истребительного батальона было 60–70 бойцов. Около 10 июля, когда батальон ушел из Тарту, в его составе насчитывалось 460 членов, из них 4 женщины.

Обычно перед убийством жертву жестоко пытали – это значит, что отрезали груди и половые органы, выбивали глаза, сжигали и хоронили заживо, растягивали между автомобилями, связывали колючей проволокой, избивали, приводили семью на казнь и многое другое, на что только способна фантазия, если нет суда и палачу дается свобода рук. Грабили хутора, закрывали людей в домах и сжигали вместе с домом. На эстонском побережье, случалось, гнали скот с глинта в море. Для врага должна была остаться голая земля.[102]

30 июля 1941 года группа красноармейцев направлялась из волости Вооре через волость Торма в деревню Паластвере, расположенную недалеко от дома моей матери. Моя тетя, мамина сестраблизнец Вайке, помнит эти события: «Это было военное время, когда пришли советские войска, они совершали разные зверства. На одном хуторе они убили семью Роозипыльд. Дочь Сальме привязали к скамейке и насиловали по очереди. Под конец, вырезали ей груди и убили. Брат скрылся дома под кроватью, его спасло то, что в кармане оказался кошелек с деньгами. Они кололи его штыком сквозь кровать. Вероятно, решили, что достаточно, и оставили в покое. Всю жизнь он ходил, горбясь, он был настоящим инвалидом. Но он был свидетелем, от которого, увы, с точки зрения закона, не было никакой пользы». После этого события Вайке не хотелось больше жить: дикая жестокость, беззащитность перед мучителями наполнили болью всю жизнь.

В 1970-х годах по эстонскому телевидению показывали передачу, где рассказывалось об этой истории, но кто-то там утверждал, что жестокие убийства совершали «лесные братья». Конечно, это было ложью, но это отвечало требованиям того времени: убийства, совершенные НКВД и истребительными батальонами, приписывались борцам сопротивления.

Механическое описание может узаконить эти события, если не обращать внимания на устную историю, на нерассказанный опыт сотен выживших людей.

Меня снова и снова волнует вопрос, как на основе документации преступников изучить историю жертв. Все, что было совершено на территории Эстонии сталинской властью, происходило с благословения тех, кто развязал Вторую мировую войну.

Соприкасаясь с этими трагическими материалами, ты чувствуешь, как они начинают проникать и в твои сновидения, где у тебя подкашиваются ноги, где кто-то пытается избить или убить тебя, а ты не в силах сделать что-либо для своего спасения. Государственная власть, которая должна помогать человеку, поддерживает убийц. В то лето, когда дружбе с Гитлером пришел конец, Сталин отдал приказ о создании истребительных батальонов. Людей, которым поначалу удалось избежать репрессий в процессе советизации, было приказано уничтожить. Позорная дружба Гитлера и Сталина нашла свое воплощение в оккупированных странах Балтии.

Все, чем отличалась жизнь эстонских граждан от жизни советских оккупантов – ритуалы, церемониалы, традиции, частная жизнь, все, что отличало жителей нашей страны от людей, живших в советской системе – различия в культуре и убеждениях, все это следовало теперь окончательно забыть. Требовалось разрушить ту жизнь, что была построена тяжким трудом живущих в странах Балтии людей. Были устранены границы приватности, четко определенные юридической системой государства, ибо патологическая система, как и патологический человек, не чувствует дистанции и приватности. Коварство, жестокость и садизм, испытанные в течение года на себе гражданами этих трех европейских государств, были отражением сталинского характера. Когда в советское время я пыталась расспросить маму о пережитом ею в годы войны, то получала довольно скудные ответы: «Лучше умру, чем расскажу обо всем, что случилось». Жизнь приучила ее к осторожности. Человек, когда он не в силах противостоять, замыкается в молчании – это и есть одна из форм отторжения опыта крайнего насилия. В молчании скрывается ранимость отдельно взятого человека. Цель советского террора состояла в том, чтобы человек постоянно чувствовал страх и чтобы обвинительный приговор действовал даже тогда, когда человек обретал мнимую свободу.

Рассказывая о прошлом в наши дни, мы создаем истинную историю. Только задним числом, когда мы идем по следам прошлого, у нас появляется надежда, что сможем открыть суть того, что раньше не было известно людям, и ставим тем самым под вопрос рожденную криминальной системой историю. Если мы не будем замечать людей, а станем анализировать только систему, то снова окажемся в тупике.

30 июля 1941 года истребительные батальоны появились на родине моей мамы. История семьи Роозипыльд стала первым случаем, ошеломившим людей. Дома, стоявшие на пути истребительных батальонов, уничтожались. Перед тем, как поджечь дом, бойцы разбивали окна и зеркала – все хрупкое, разлетавшееся с шумом и звоном, возбуждало азарт разрушителей. Дома, оставшись без окон и дверей, теряли свою приватность и уже не могли защищать людей. Все это вызывало у агрессора чувство торжества. В деревнях бойцы истребительных батальонов растаскивали фотографии из альбомов, взрывали последние еще кое-где случайно уцелевшие памятники. Красная армия, следовавшая за истребительным батальоном и отступающая от немецких войск, двигалась к живой мишени к обычному человеку, который развешивал белье, кормил ребенка, работал в саду, поил корову. Этот человек становился добычей шайки варваров. Красная армия вступила в деревню моей мамы под вечер. Появилось целое войско – артиллерия, лошади, машины. Они надеялись спастись через Чудское озеро.

Неделю мы провели в подвале, и тогда Лейда сказала, что надо набраться храбрости и сходить домой за одеждой. Моя мама до сих пор удивляется, откуда нашлась у них эта смелость. Хутора, мимо которых они проходили, были заполнены ранеными красноармейцами. Хлебные поля, которые еще неделю назад волнами колыхались на ветру (моя мама говорила, что ей нравилось смотреть на эти ритмичные движения, напоминающие песню или танец), теперь были растоптаны кавалерией и уже не могли отдать людям зерно.

Армия уничтожила весь домашний скот и птиц, не было даже собаки. Моя мама тихонько подзывала ее по кличке, но ее нигде не было видно. Из шкафов все было выброшено, простыни солдаты использовали на перевязки. В момент, когда беженцы вошли в дом, кто-то из солдат совал в рот муку, кто-то ел поставленное моей бабушкой тесто. Моя мать говорила, что все вокруг изменилось до неузнаваемости и выглядело совершенно удручающе, и солдаты выглядели как сумасшедшие, так как остались в немецком окружении, выбраться из которого им было сложно.

При виде такой картины сестры поспешили прочь из родной деревни. На обратном пути в лесу им повстречался молодой парнишка, бледный, в слезах, он рассказал, что по поручению комсомола он должен был гнать большое стадо коров из Выру за 100 километров в Россию. Угон скота в Россию был одним из тактических шагов Сталина. По пути часть коров попала под немецкую бомбежку, часть разбежалась, часть просто пала. Коров никто не доил, вымя разрывалось от молока. Паренек заблудился и теперь не знал что делать. Сестры позвали его с собой в подвал, но он боялся, что придут солдаты и расстреляют его. Он так и остался там, на лесной дорожке, перепуганный, и что с ним стало – неизвестно.

В одно воскресное утро, когда моя мама и ее семья вышли из укрытия, они заметили, что над лесом со стороны деревни поднимается дым. Их мать с криком «Теперь сожгут и нашу деревню!» в отчаянии побежала, как бы надеясь что-то спасти. Но вскоре она, обессиленная, вернулась к погребу. Вся семья и без слов понимала, что после поджога в деревне ничего уже не осталось. Что они бездомны и нищи. Красноармейцы разграбили деревню, немцы же сожгли и сровняли ее с землей. После к погребу подъехали немецкие солдаты на мотоциклах и сказали, что им ничего другого не оставалось, как только поджечь деревню, ибо хотели поймать русских. Вайке рассказывает, что это был конец той маленькой деревни: «Не осталось ни одного животного, ни одежды, ни зерна, ничего. Больше всего нам почему-то было жалко ту мамину с отцом фотографию, которая висела над комодом и на которую мы любили смотреть, когда хотели вспомнить об отце».

Так началась в Эстонии немецкая оккупация. Крестьяне, чьи дома сохранились, пришли к погребу, чтоб предложить помощь маминой семье. Каждый что-то дал, кто скотину, кто какую-то утварь. Хозяйки окрестных хуторов обещали взять к себе детей, пока строится дом, и позаботиться о школьной одежде. Моя мама пошла нянькой к сестре мужа Лейды Лидии Пальм, Вайке – в чужую семью. Лейде и Оскару немцы предоставили продырявленную пулями военную палатку, где они временно стали жить. Мамина сестра Лейда и ее муж сразу начали строить новый дом, вместе с ними и моя мама. Между тем моя мама перебралась к старшей сестре помогать в строительстве (она жила с ними в палатке). Но был уже октябрь, а в палатке было сыро, у нее начался радикулит, и она не могла даже вставать, не говоря уже о том, чтобы ходить. «В конце концов, мы смирились со своим положением. Вскоре были готовы и небольшие дома. Мы верили, что к Рождеству война прекратится, и тогда мы построим себе большой дом. Но война затягивалась, и в 1944 году, когда вернулись русские, снова начали уводить людей в тюрьму», – вспоминает моя мама.

Рождество 1941 года было полно печали и траура. Поэтесса Марие Ундер написала стихотворение «Рождественское поздравление 1941», первая строфа которого звучит так:

К Рождеству Лидия сшила моей маме красивое платье, а ее муж Карл смастерил ей мягкие кожаные тапочки. Все дети выстроились в школе под елкой и ждали Вайке, так как сестры-близняшки должны были выступать вместе. А Вайке стояла в комнате интерната и плакала, ибо у нее не было такой же красивой одежды, как у ее сестры, – девочки привыкли ходить одинаково одетыми. В семье, где нашла приют Вайке, хозяйка перешила для нее свою старую юбку и дала толстые черные рейтузы. Но пришла учительница и утешила Вайке, подарила сестрам шелковую розовую ленточку для волос. Девочки пошли и спели у елки, и ни один ребенок не смеялся над одеждой Вайке. Именно таким запомнилось им это Рождество.

Летом 1941 года обоюдная ненависть двух великих держав – гитлеровской Германии и сталинской России – выплеснулась на Эстонию. Но уже до этого на территории Эстонии начался разброд, происходило уничтожение эстонского государства и его граждан. Жители стран Балтии, не сосланные в лагеря или спасшиеся от расстрела, были превращены в каторжан, кочующих по Советской России и приспосабливающихся к новому государственному порядку и погодным условиям. Виктор Кравченко в своих мемуарах вспоминает, что, выйдя из вагона на одной из небольших железнодорожных станций еще до Казани, он заметил группу работающих мужчин и женщин. Было видно, что они нерусские. На ногах у них были красные лапти, но одеты эти люди была не по-здешнему, хотя одежда была грязная и затрепанная. Кравченко узнал у сотрудника НКВД, что это иностранцы, или эстонцы, или латыши, литовцы, поляки, евреи. Кравченко пишет, что перед ним находилась разномастная бригада из той пары миллионов людей, кого считали «классовыми врагами» и «нежелательными элементами» и кто был сослан на принудительные работы с территорий, захваченных Советским Союзом на основании немецко-российского пакта.

Еще до прихода немцев на оккупированной территории Эстонии приказы и постановления Сталина и Политбюро заложили основу для массовых убийств, в том числе и евреев, особенно тех, кто своей деятельностью поддерживал Эстонскую Республику. Советская пропаганда утверждала, что режим защищает евреев и их культуру. На самом деле сталинский режим разрушил гордость местных евреев – культурную автономию, запретил их религиозные праздники и обычаи. В Эстонии евреи стали такими же «контрреволюционными элементами», как и эстонцы. Евреи участвовали в Освободительной войне за независимость своей Родины, принимали участие в деятельности таких организаций, как «Кайтселийт» и «Найскодукайтсе». Вплоть до заключения договора Гитлера – Сталина эти организации были естественной составной частью эстонского народа, их защищали законы и правовая система Эстонской Республики. В 1937 году, когда в Европе процветал антисемитизм, представитель местных евреев Генрих Гуткин был избран в Рийгикогу. Гуткин констатировал тогда: «Я верю, что это обстоятельство сыграет большую роль в политической, экономической и общественной жизни еврейского национального меньшинства. Несмотря на разницу политических убеждений, призываем евреев к согласию и консолидации всех сил».[103]

Приход к власти Гитлера тут же стал для эстонцев поводом для беспокойства о собственной безопасности. Делопроизводитель расположенного в Таллинне посольства Финляндии Тойво Хейккиля в 1934 году в своем рапорте писал, что приход национал-социалистов к власти в Германии внес нервозность в эстонское общество, люди опасались, что последует экспансия на восток, а значит, страны Балтии вновь окажутся под властью немцев. Тревогу вызывало и то, что многие эстонские немцы безоговорочно восхищались Гитлером и что главным идеологом национал-социалистов был немец, уроженец Эстонии Альфред Розенберг, являвшийся кандидатом на пост министра иностранных дел Германии, и что именно на него возлагали надежды многие местные немцы.

Виктор Кравченко пишет, что мифы, связанные с пактом Молотова-Риббентропа, были выдуманы уже позднее для того, чтоб скрыть позор Сталина за неудавшийся союз. В советских книгах по истории этот пакт назывался «нарушением Гитлером данного слова», а договор Сталина с Гитлером подавался в Советском Союзе и за рубежом как пример дальновидности мудрого руководителя. Согласно этим мифам на территории стран Балтии Сталин готовился к войне с Гитлером. Тем самым июньская депортация 1941 года, аресты и политические убийства объяснялись проводимой «чисткой» прифронтовых территорий от «нежелательных элементов» – фашистов, ибо война с немцами была уже на пороге. На самом деле Сталин до конца верил, что Гитлер не предаст его, и что никакой войны он не готовит. Английский писатель Мартин Амис в своей книге «Страшный Коба: смех и двадцать миллионов жизней» пишет, что еще 22 июня 1941 года, сразу после полуночи, в то самое время, когда советские пограничники услышали грохот маневрирующих немецких танков, границу пересек поезд, везущий в Берлин (в соответствии с договором о взаимной торговле) сырье в подарок от Советского Союза. Только утром Сталин осознал, что Гитлер предал его и дал приказ к контрнаступлению.

Психолог Хейно Ноор вспоминает, насколько психологически и политически тяжкой была эта ситуация для молодых парней 1920–1922 годов рождения. В 1941 году в Хаапсалу на каждом телеграфном столбе висел приказ о том, что уклонение от мобилизации приравнивается к дезертирству и карается расстрелом на месте. Против собственной воли эстонские парни оказались сразу в нескольких ролях. Эльхонен Сакс, живший со своей семьей в Валга, вспоминает, что 18-летнего сына старшей сестры его матери советские органы безопасности поставили перед выбором: или вступить в истребительный батальон, или твоя семья не сможет эвакуироваться в СССР. Эльхонен никогда его больше не видел. Другого сына, 19-летнего, в порядке мобилизации забрали в Красную армию. Так, у эстонских евреев был еще более ограниченный выбор. В 1940–1941 годах советские власти депортировали или убили около 500 евреев из 4500, кроме них, еще 200 евреев было убито органами НКВД. Многие парни, мобилизованные из евреев, были намеренно оставлены на захваченной немцами эстонской территории для организации диверсионных актов. Сталинский режим знал, что он делает – для этих парней это означало верную смерть.

Один из членов созданного во время немецкой оккупации подпольного Эстонского национального комитета сопротивления, юрист и автор многих книг по преступлениям советской оккупации Энн Сарв считает, что выражение «вступить добровольно» – это попытка оккупационных властей скрыть свои преступные цели. Например, стать бойцом истребительного батальона вынужден был и его друг детства Георг Фельдт, закончивший в Таллинне немецкоязычное Ганзейское училище, где давали экономическое образование. Георг был родом из еврейской семьи с острова Гаити, после смерти родителей он был усыновлен семьей дяди, хозяином зеркальной фабрикой в Таллинне. По окончании школы молодой человек работал бухгалтером в Тарту, а в 1938 году прошел службу в эстонской армии и получил эстонское гражданство. После этого женился на эстонке, у них родился ребенок. В 1941 году, когда Германия и Советский Союз развязали войну, Георг знал, что как еврей он должен ходатайствовать о разрешении на эвакуацию семьи из СССР. Однако это разрешение давали ему при одном условии – если он вступит в истребительный батальон. После этого он посоветовался с Энном, и Энн высказал мнение, что, если нет другой возможности, он должен согласиться, но пытаться избегать убийств. Георг, бывший патриотом Эстонии, оказался в безвыходном положении. Своего друга Энн больше не видел.

Известный эстонский композитор и джазовый музыкант Вальтер Оякяэр рассказывал свою историю в одной радиопередаче. В 1940 году он вступил в ряды комсомола, но не по убеждению, а потому что на парту каждому школьнику положили чистые листы для заявлений, и он не посмел отказаться. Оякяэр начал играть в комсомольском оркестре. Однажды один из старшеклассников пригласил его на собрание. После того как собрался народ, двери зала закрыли и сказали, что тот, кто не хочет защищать свою социалистическую родину, пусть покинет зал. Никто не осмелился уйти, это означало бы арест за антисоветскую деятельность. На рукава повязали красные повязки с буквами ИБ (истребительный батальон) и с черным черепом с костями. Парней посадили на грузовые машины, дали ружья и отправили в пярнуские леса бороться с «лесными братьями». Вместе с неопытными юнцами было с десяток красноармейцев. Ребятам сказали, что в Килинги-Нымме Пярнуского уезда власть захватили «лесные братья» и что там развеваются сине-чернобелые флаги. В Килинги-Нымме «лесные братья» атаковали их и сразу взорвали первую машину. Второй грузовик, где сидел Вальтер, попал под свинцовый град. Вальтер привязал к ружью белый носовой платок в знак того, что сдается, но был ранен в руку. Ему удалось спрыгнуть с машины, и он пополз к кустам, но «лесные братья» цепочкой окружили его – это были пярнуские школьники, его земляки. Они перевязали ему рану и, как пленного, повели в Пярну, в помещение склада, который местные называли амбаром Бетти. Оякяэр вспоминает, что он очень хорошо понимал тех «лесных братьев»: сопротивление советскому грубому террору зародилось спонтанно. В амбаре Бетти пленных охранял «лесной брат», семья которого была недавно арестована и депортирована в Россию. Среди обитателей амбара оказался человек, присоединившийся к оккупационным властям и работавший в советской милиции. Когда он захотел выйти из амбара, охранник-парнишка запретил ему покидать свое место. Однако тот не подчинился приказу, и молодой охранник вывел его в другую комнату и расстрелял. Оякяэр говорит, что поневоле он оказался на стороне врага, на стороне агрессора, и это неизбежно порождало братоубийственную войну. К счастью, Оякяэру удалось спастись, большинство пленных расстреляли.

Люди, жившие на оккупированных Советским Союзом территориях, очень часто оказывались в пограничной ситуации. Сталин верил, что парни, желающие встретиться со своими родственниками, находящимися в тылу, достаточно мотивированы к борьбе. В этом отношении у эстонских евреев не было большого выбора. Я не хочу и не могу защищать бойцов истребительных батальонов, но надеюсь, что моя книга поможет открыть новый аспект этого злодейского времени. Оба оккупанта, как немцы, так и русские, позднее использовали эту ситуацию в пропагандистских документах. Люди с садистскими наклонностями могли свободно реализовать себя в этой войне. Эстонское государство было полностью уничтожено, носители прежних ценностей – юристы, адвокаты, полицейские и офицеры времен Эстонской Республики – были сосланы в лагеря или расстреляны. Государства, которое защитило бы своих граждан, уже не было.

Летом 1941 года, когда Красная армия покинула Эстонию, неожиданно появилось чувство благодарности к немецким агрессорам, которые якобы освободили эстонцев от великого зла. После арестов, депортации и массовых убийств, с которых началась советская оккупация, даже многие евреи наивно надеялись, что немецкая оккупация гуманнее. Они не знали и того, что НКВД оставило для гестапо списки членов Еврейской культурной автономии времен Эстонской Республики. Они не знали, что вместе с немецкой армией в Эстонию прибудет и организатор массовых убийств в странах Балтии 29-летний обер-штурмбанфюрер СС Мартин Зандбергер (Martin Sandberger), назначенный командиром зондеркоманды 1A.07 Задания он получал напрямую из Берлина – из штаб-квартиры руководителя СС Генриха Гиммлера, или из оккупированной Риги от своих непосредственных начальников. Директор полиции Эстонского самоуправления времен немецкой оккупации Оскар Ангелус в своих мемуарах вспоминает Зандбергера как интеллигентного и опытного человека. По образованию Зандбергер был юрист и, как все молодые, любил философствовать. Одна из самых серьезных тем его размышлений была о том, почему в Эстонии уничтожение евреев идет намного сложнее и хлопотнее, чем в Литве.

Той осенью 1944 года, когда Красная армия вновь оккупировала Эстонию, моей маме и ее сестре-близняшке было по 14 лет. «К счастью, мы спаслись, нас не изнасиловали», – иногда произносили они, замолкая при этом. Это выражение уже само по себе ужасно – оно отражает непомерный страх перед «советским мужчиной». Произнося эти слова, мать застывает, ее лицо превращается в маску, за которую трудно заглянуть. Это выражение ужасно еще и потому, что этот страх связан с их детством. Эти отторгнутые истории и есть частичка той непроницаемой закрытости, за которую прячется, чтобы защитить себя, человек, переживший террор. Естественно, что тот, кто был беззащитен, замыкается в своей скорлупе, заворачивается в свой кокон. Очень трудно высвободиться из этого кокона, особенно если жизнь в Советском Союзе научила, что можно быть наказанным за открытость и честность и что права человека определяет тотальный террор советской власти, особенно в областях, в советском понимании имеющих как бы неприличный оттенок. Мертвые молчат, а рассказы живых о насилии, в особенности направленном против женщин и детей, никого особо не интересовали. Очень часто такого рода насилие связано с беспредельной жестокостью, и легче отказаться от его признания хотя бы констатацией того, что для доказательства подобных действий требуются архивные материалы. Но архивные материалы оккупационного периода составлены самими палачами и убийцами. Там можно даже вычитать, что того или иного чекиста казнили за то, что он бил подследственных. Это самый черный юмор при тотальной несправедливости, и еще безумнее то, если историк принимает это за правду. Если бы в советское время наказывали за террор, террора бы не было.

Еще несколько лет назад я не осознавала всю глубину советской беспощадности, теперь я знаю больше, ибо проинтервьюировала десятки женщин, свидетельниц тех бесчисленных злодеяний, совершенных после войны.

Дом детства моей мамы еще в 1939 году был уютным уголком среди красивых пейзажей и леса, но уже спустя пять лет из-за совершенных там немыслимых убийств это место стали называть часовней останков. И в 72-летнем возрасте она не могла понять, почему их дом постоянно окружали то НКВД, то истребительные батальоны, то милиция, то Красная армия. Мы так и не сможем узнать, что происходило с моей бабушкой, которую НКВД по несколько раз в неделю водил на допрос. Когда я изучала документы этого периода, мною порой овладевало чувство, что я даже не хочу спрашивать об этом у мамы, легче было обмануть себя надеждой, что, может быть, им удалось избежать самого страшного.

30-летняя Хельми Виснапуу из Вырумаа 25 сентября 1945 года вместе с мужем Андресом копала картошку, когда к полю подъехали красноармейцы и арестовали ее мужа. Хельми не знала, что за вина была у ее мужа перед советской властью. Беременная на восьмом месяце, мать четверых детей, Хельми Виснапуу пошла домой к детям, под утро она проснулась от того, что в ее дом ворвались 35 солдат с оружием. Русский командир спросил, где скрываются члены Сопротивления, то есть «лесные братья». Так как Хельми не знала, он ударил ее кулаком в лицо, а солдаты стали подталкивать ее, как мяч, а потом ударили штыком в спину и отправились искать «лесных братьев» в бане и на чердаке. Хельми сказала, что это были трусливые мужчины, дрожавшие от страха перед «лесными братьями». И тот командир, что бил ее, после очередного дознания и избиения почему-то прятался за шкаф. Такие операции проходили в ее доме около трех раз в неделю, заодно грабили хозяйство, под конец унесли все – от посуды до постельного белья. Затем ее пригласили на допрос в Выруский отдел НКВД, и опять следователь из русских бил ее по лицу, затем беременную женщину оставили в пустой комнате, где она не могла даже сидеть, а должна была стоять. Потом ее опять повели на допрос и сказали, что сейчас приведут ее детей и всех расстреляют. Хельми рассказывала, что она была готова умереть, ей уже не хотелось жить в этой стране убийц и палачей, называвшей себя социалистической и демократической. Бойцы истребительного батальона жестоко расправились с братом Хельми: уже полумертвого, его отволокли в канаву и затоптали там ногами. Вся эта «церемония» оставила в детских душах тяжелый след, по ночам они вскакивали во сне и звали на помощь.

Айно Лепп, исследовавшая историю «лесных братьев», рассказывала мне о садистском глумлении над женщинами в сельской местности. Например, женщину вели на допрос, заставляли ее копать яму, угрожая при этом расстрелом, если она не поможет найти «лесных братьев». Слышала я рассказ, как представители органов НКВД засунули женщине во влагалище горячую электрическую лампочку, после чего она, не выдержав боли, предала своего любимого, скрывавшегося в лесу. Была изнасилована и затем избита до смерти невеста одного лесного брата. Хельми Виснапуу слышала рассказ о работнике милиции, эстонце Кютте, который имел привычку насиловать допрашиваемых женщин по несколько раз в день. Только после первого показа моего фильма старшая сестра моей мамы, Хельди, призналась, что и их мать и сестру Лейду избивали на допросах. Я узнала, что в 1945 году милицейский из местных, служивший в Красной армии, послал сообщение бабушке, что, если она отправит свою 15-летнюю дочь, т.е. мою маму, к нему ночью, то советская власть оставит их в покое. Это сообщение содержало обещание, что их семью не будут больше водить по ночам на допросы, что у них не унесут вещи и не уведут домашних животных. Я узнала, что такое же «предложение» было сделано и Хельди, мужа которой, лесного брата, убили чекисты. Так как они отказались, то постоянно получали от работников органов безопасности угрозы, пока в конце 1940-х годов их не арестовали и не отправили в телячьих вагонах в Россию.

Дела, составленные НКВД на мою маму, в 1962 году потребовало Министерство внутренних дел, и они потерялись. Историю своей мамы я изучала по делу своей бабушки. Текст закона, а именно ст. 58 Уголовного кодекса РСФСР, заклеймившей мою маму «бандитом», еще не проанализирован эстонскими историками. Но знакомство с ней в исследовании судьбы женщин было бы очень важным, так как эта статья связана, прежде всего, с защитой участников Сопротивления, или «лесных братьев». Я не удивляюсь, почему мама молчала, когда я попросила рассказать ее, что происходило, как и почему. Она никогда не видела обвинительного заключения, за что ее пытала советская власть и затем отправила за 1500 километров в принудительно-трудовой лагерь к Белому морю. Есть только кошмарные сны, свидетельствующие о том, что все, что с ней случилось, происходило именно с ней. Им с сестрой исполнилось как раз 18 лет, когда все это случилось. Они стояли перед комиссией НКВД, состоявшей из мужчин, им зачитали судебный приговор на русском языке, они ничего не поняли, да и весь процесс продолжался пару минут.

По словам Хейно Ноора, для описания насилия Советского Союза и нацистской Германии мы нуждаемся не столько в знании фактов, сколько в знании человеческой психологии, в обладании высоким эмоциональным IQ. Рациональный и расчетливый подход к трагическим событиям означает, что немыслимые переживания превращаются в регулярные, не укладывающиеся в сознании состояния. Это значит, что мы начинаем использовать исторические факты механически и расчетливо, не видя за ними человеческой судьбы. Когда человеку с молодых лет объясняют, насколько неизбежны национал-социализм, коммунистическая мировая революция, классовая борьба и убийства, когда единственной целью являются победа и власть, для человека все это насилие остается лишь словами, становится разумным. Он рационалистически объясняет действительный момент и ситуацию, не укладывающуюся в голове.

07 Нюрнбергский военный суд приговорил Мартина Зандбергера в 1948 году к смерти, позднее этот приговор был заменен на пожизненное заключение. Благодаря связям своего отца, в 1958 году Зандбергер освободился из тюрьмы. Еще недавно он наслаждался на своей Штутгартской вилле и не чувствовал, вероятно, никаких угрызений совести.[105]

Эта нерассказанная история, это отчаяние передавалось мне от взгляда мамы, когда она с застывшим лицом смотрела в окно, медленно допивая кофе и, как обычно в таких случаях, ничего не замечая вокруг себя. Прошлое, то время, когда она была еще в подростковом возрасте, означало для нее нахождение рядом со смертью, и она всеми силами старалась избавиться от него. Местом, где ей хотелось бы укрыться, был цветущий сад детства, музыка и книги и, наконец, этот фильм, встреча с которым поможет ей освободиться от жутких картин прошлого. Во время работы над фильмом мои мама и тетя познакомились с Хейно Ноором, который помог во многом объяснить те ужасные времена. После встречи с ним моя тетя Вайке сказала: «Впервые в нашей жизни появился человек, который с полуслова понимал пережитое нами, так как сам испытал то же самое».

Мою маму арестовали ранним утром августовского дня 1948 года. А за день до этого бойцы истребительного батальона увели ее сестру Вайке и унесли мамин паспорт. Девочки еще спали, когда солдаты окружили и ворвались в дом.

Я стояла во дворе той самой тюрьмы НКВД, куда 18-летними девушками были отправлены моя мама и ее сестра-близняшка. Их доставили сюда по ст. 59 Уголовного кодекса РСФСР, за особо опасные преступления против государственного порядка, подрывающие устои СССР, ее союзных республик и основы экономической мощи. Упрощенно: помощь членам Сопротивления, или «лесным братьям».

Мать Хельми Виснапуу, тоже арестованная как пособница, видела, как вели на допрос двух «лесных братьев». Парни передвигались через тюремный двор на четвереньках – на одном из допросов их прибили гвоздями к полу, от этого ноги стали гноиться, и юноши могли передвигаться только на четвереньках.

Я блуждала в закоулках памяти, пытаясь понять прошлое и то, как оно проявляется в воспоминаниях, старалась осознать фрагменты новых истолкований истории, осторожно подходя к событиям и фактам, особенно деликатным. В течение четырех лет я снимала фильм «Отвергнутые воспоминания», восстанавливая утраченную идентичность и увековечивая имена и места…

Этот путь похож на огромное тюремное здание НКВД, где по разные стороны располагаются входы и выходы, перекошенные от сырости подвальные своды. Вот лестница, ведущая вниз в баню. Мой сопровождающий не может открыть дверь – замочную скважину изъела ржавчина. И когда, наконец, дверь поддается, он предупреждает об огромных крысах, которые могут броситься навстречу из этого затхлого помещения. Бывшая политзаключенная Линда Кринка перед смертью успела рассказать, как она боялась таких походов в баню: это происходило в сопровождении одетых в военную форму мужчин, и это было унизительно. Стараясь уберечь маму, я не расспрашиваю ее об этих унизительных процедурах.

Некоторые говорят мне, что моя мама и другие проинтервьюированные мною женщины отнюдь не жертвы, потому что они живы. Да, они не жертвы в чистом виде. Это живые, дееспособные люди. Они имеют опыт критического состояния, когда оказываешься лицом к лицу со смертью. И то, что они выжили и являются жертвой, дает им право на осуждение насильственного государственного строя. Они являются свидетелями преступления этой системы, и потому они полны человеческого величия и достоинства.

Астрид Пуу была беременна, когда в 1949 году ее повели в тюрьму. Первый раз ее депортировали в Россию в 15-летнем возрасте в 1941 году как дочь офицера периода Освободительной войны. В середине 1940-х годов она вместе с младшей сестрой вернулась в Эстонию. К этому времени ее отец был уже расстрелян, мать и старшая сестра умерли в Сибири от голода. Когда она успела создать в Эстонии свою семью, ее опять арестовали, вновь обвинив в том, что ее отец боролся за независимость своей родины. Астрид родила в тюрьме, и через этапные лагеря ее снова отправили еще на 10 лет в Россию. Я слышала десятки и десятки рассказов об арестованных беременных, об избитых и потерявших рассудок женщинах. Сотни рассказов о насилии, совершенном над женщинами после войны в сельской местности. Женщин уничтожали как носителей рода, и по принципам патриархата – как собственность врага. Так опустошались целые деревни, пока не оставались одни полупьяные политические руководители (политруки), приступившие к созданию колхозов из разоренных и обезлюдевших деревень. Отнятое у людей имущество советские чиновники называли социалистической собственностью.

Еще ни один историк не составил списки женщин, уничтоженных в годы советской оккупации. По исследованиям Союза противоправно репрессированных «Мементо», их насчитывалось 18 000.

Все рассказанное в моем трагическом повествовании имеет целью пересмотреть тот код ценностей, который мы, потомки оставшихся в живых, называем насилием, совершенным одним человеком над другим. В одной книге невозможно обрисовать все, что сделало с нами тоталитарное прошлое, это можно сделать лишь частично. Все же позволю себе надеяться, что моя книга есть нечто большее, чем просто еще одно механическое перечисление бесстрастных холодных фактов. Это история человеческого образа. Не могу не вспомнить при этом философа Вальтера Беньямина (1892–1940) с его идеей «мистической истории», согласно которой прошлое следует рассматривать вместе с «ангелом истории». Свой образ ангела Беньямин заимствовал у Пауля Клее. На картине этого швейцарского художника ангел обращен ликом к прошлому: представшие его глазам разрушения и жертвы – настоящая катастрофа. Ангел готов оживить мертвых, но вихрь прогресса увлекает его в будущее, к которому он стоит спиной. И поскольку не в его силах восстановить разрушенное, взгляд его остается меланхоличным. В отличие от механических рычагов тоталитарных режимов, которые препятствуют свободомыслию людей и покрывают их тенью забвения, в подобной ситуации происходит совершенно иная умственная задержка. Образом «ангела истории» Вальтер Беньямин обращает наш взор в сторону жертв. Ибо повсюду, где люди подвергались издевательствам силовых структур, перед нами встает проблема жертвы. Жертва же всегда взывает к тем, кто остался в живых и потому призван нести ответственность за нее. Такая ответственность включает понятие предела человеческой ранимости. При этом вопрос заключается не в морализации истории, а в движении к гуманности исторической культуры. А это возможно только при наличии настоящей памяти, через переоценку определенных понятий. Именно на уровне поиска истины происходит познавательное преобразование: благодаря рассказанным воспоминаниям перенесенная боль смягчается и успокаивается измученная память. По словам Хейно Ноора, травматические, оставленные в себе воспоминания передаются, по крайней мере, до третьего поколения, вызывая в потомках странные и непредсказуемые метаморфозы. И потому я благодарна своей маме и всем тем пострадавшим от оккупации людям, которые решились рассказать о пережитых страданиях.