Прошу учесть Уважаемого Проницательного Читателя, что Ищерское княжество вымышленное, и его не следует путать с мещерскими землями. Также недопустимо утверждать, будто упомянутый в романе Острожец имеет какое-либо отношение к реально существовавшему Городцу. И, конечно, совершенно неуместны прямые аналогии между книжными героями и историческими личностями. Император Феодорлих II Гуген не имеет ничего общего с Фридрихом II Гогенштауфеном, а хан Огадай — с сыном Чингисхана Октаем. Равно как нет абсолютно никакой связи между магом Михелем Шотте и известным при дворе Фридриха II астрологом Михаилом Скоттом. И уж тем более не нужно отождествлять царевну Арину с сестрой никейского (а впоследствии — византийского) императора Михаила Палеолога Ириной. Все прочие аллюзии, могущие возникнуть при чтении книги по независящим от автора причинам, тоже излишни.

Бурлила и весело поблёскивала на солнце небольшая, но быстрая и опасная речушка, коварные водовороты которой утопили бы даже опытного пловца. Возле горбатого мостика, переброшенного через шумный поток, нёс службу дальний дозор Вебелингского замка.

Служба, не в пример бурной реке, текла спокойно и однообразно. Здесь, на отдалённых подступах к крепости его величества Феодорлиха Второго, властителя Священной Германо-Римской Империи, не происходило ничего, ну то есть абсолютно ничего, заслуживающего хотя бы маломальского внимания. На широком тракте, ведущем к мосту, и открытых, хорошо просматриваемых лугах на противоположном берегу не появлялось ни одной живой души, на рогатки, перегораживавшие дощатый настил, никто не покушался, и мостовая стража вот уже вторые сутки маялась от безделья и скуки.

Полдюжины кнехтов лениво позёвывали, почёсывались и поплёвывали в реку. Чуть поодаль, в тени одинокой сосны, дремал, привалившись к шершавому стволу, долговязый рыцарь. Его массивный глухой шлем и вложенный внутрь подшлемник валялись в траве. На коленях лежал длинный меч в ножнах. Глаза рыцаря были прикрыты, зато с гербовой котты, надетой поверх кольчуги и стального нагрудника, на мост грозно взирала бычья голова. Такая же голова украшала и треугольный щит, подвешенный на сухой сук.

В стороне паслись стреноженные лошади. У самой воды молодой оруженосец чистил рыцарского коня белой масти. Именно глазастый юнец и заметил первым тёмное пятно, движущееся по безлюдному тракту.

При ближайшем рассмотрении пятно оказалось чёрной монашеской рясой, и встрепенувшаяся было стража, вновь расслабилась. В самом деле, какую опасность может представлять одинокий богомолец?

Росточка путник был невеликого, сложения — худощавого. Просторная ряса, судя по цвету бенедиктинская, висела на нём, как тряпка на пугале и зияла прорехами. Рваную рясу подпоясывала длинная, грубая верёвка того же чёрного цвета, небрежно обмотанная вокруг талии. Оба конца верёвочного пояса зачем-то были пропущены в дыры между широкими складками балахона и упрятаны где-то под полами рясы. На груди покачивался простенький деревянный крестик. Широкий куколь, наброшенный на голову и тщательно затянутый у подбородка, скрывал смиренно опущенное лицо. То ли монах пообещал Господу во искупление грехов хорониться от солнечного света, то ли лик имел настолько уродливый, что избегал показывать его окружающим.

При ходьбе странник опирался на небольшой, чуть выше пояса, посох с острым металлическим навершием на конце и с тремя широкими железными кольцами посередине. Впрочем, едва ли пилигрим сильно нуждался в такой подпорке: шагал он как сильный и опытный ходок, нимало не притомившийся в пути.

Бенедиктинец явно намеревался перейти на противоположный берег, и ни мостовая стража, ни преграждавшие путь рогатки его не смущали. Это было любопытно. Это могло хотя бы ненадолго развеять скуку.

Когда монах уже подходил к мосту, от группки стражников отделился рослый воин в лёгкой кольчужной рубахе и широкополой каске-шапеле. Взвалив на плечо короткое копьё, кнехт чуть сдвинул рогатки, протиснулся в образовавшуюся щель, вновь закрыл за собой проход и направился навстречу путнику.

— Святой отец, нельзя вам на тот берег! — пробасил страж. — К Вебелингу никого пускать не велено.

Маленькая фигура в чёрном одеянии даже не замедлила шага. Незнакомец двигался себе дальше, будто не видел и не слышал ничего вокруг. Вставшего на пути вооружённого стражника пилигрим обошёл стороной, словно дерево или пень.

— Святой отец, да вы никак оглохли?! — вновь окликнул его озадаченный кнехт. — Сказано же: дальше ходу нет. Поворачивайте назад.

Ответа не последовало. Уста монаха либо сковывал обет молчания, либо путник просто не желал разговаривать. Странный бенедиктинец упрямо двигался к мосту, проход через который был закрыт. Для всех закрыт. Для странствующих служителей божьих — тоже.

— Слышите меня, святой отец? — кнехт уже следовал позади шустрого клирика и едва за ним поспевал. — Обойдите замок южным трактом, если невтерпёж. Потом продолжите путь…

Монах закивал невпопад, чуть колыхнув плотную ткань большого капюшона. Кивал пилигрим быстро и часто: по кивку на каждый шаг. Только шагал он при этом по-прежнему к мосту. За рогатками зашевелились кнехты. Поднялся разбуженный рыцарь с быком на груди. Юный оруженосец, забыв о коне, с интересом пялился на противоположный берег. Намечалось развлечение.

— Вернётесь за холмы, дойдёте до первой развилки… — объяснял копейщик путнику.

А непонятливый бенедиктинец уже вступал на мост. Всё так же согласно кивая. Всё так же не сбавляя скорости.

— … Там свернёте направо, к лесу…

А острый конец монашеского посоха уже — тук-тук-тук — бодренько стучал по дощатому настилу.

— …Потом пойдёте прямо. Потом…

А монах уже подходил к перегораживавшим мост рогаткам. Туда же с противоположного берега подтянулись хмурые стражники, которые, в отличие от своего товарища, явно, не были склоны к долгим словесным увещеваниям.

— Да куда ж ты прёшь-то, осёл чернорясный! — семенивший позади бенедиктинца кнехт, наконец, взорвался. Терпение копейщика кончилось, запас уважения к духовному сану исчерпался. — Стой, тебе говорят! И это… капюшон сними! Нечего морду прятать!

Левой рукой стражник схватил пилигрима за плечо. Правой — поднял копьё, намереваясь хорошенько наподдать непонятливого клирика древком. И…

Что-то странное произошло в следующий миг. Монах, вроде бы, и не делал ничего особенного, а посох в его руке вдруг взметнулся вверх, словно бы сам собой. Острый железный набалдашник оторвался от досок и ударил снизу под подбородок кнехта, за кожаный ремешок, удерживавший на голове каску.

Удар был точным и сильным. Острие посоха проломило кадык, разорвало артерию. И с влажным смачным хлюпом вынырнуло из пробитой шеи. Тугая красная струя окропила доски моста и заградительные рогатки.

Хрипящий, хлещущий кровью человек отшатнулся к невысоким перильцам. Повалился навзничь — спиной ломая хлипкие перильца. Выроненное копьё полетело вниз сразу. Его хозяин на миг задержался над водой. Одной рукой копейщик держался за пробитое горло, другой — беспомощно хватался за воздух. Увы, воздух оказался плохой опорой. Над краем моста мелькнули ноги в грязных сапогах. Кнехт с шумным всплеском ушёл на дно. Мутный бурлящий поток окрасился в красноватые оттенки.

— Тревога! — истошно проорал кто-то.

Раздалась крепкая солдатская брань. Всполошившиеся стражники хватались за оружие. Один из кнехтов, отступив назад, прилаживал к арбалету зарядный рычаг «козьей ноги». Стряхнув остатки сна, к мосту спешил бычий рыцарь, без шлема и щита.

— Взя-а-ать! — басовито закричал рыцарь, на ходу вырывая из ножен длинный прямой меч. — Схватить его!

На прежнем месте остался только оруженосец. Растерявшийся юнец стоял столбом со скребком в руке, с вытаращенными глазами и с отвисшей челюстью. Рыцарский конь тоже удивлённо смотрел на мост, где события уже развивались вовсю.

Бенедиктинец легко перемахнул через заострённые колья рогаток. Словно огромная чёрная птица перепорхнула: только хлопнули в воздухе подол и широкие рукава рясы.

Монаха тут же обступили кнехты. Участь безумца казалась предрешённой. Два копья справа. Боевой топор на длинной рукояти и булава слева. Щиты теснят к рогаткам. И вот-вот подоспеет рыцарь с мечом. И арбалетчик уже вкладывает болт в взведённый самострел.

У дерзкого клирика с палкой в руках не было никаких шансов. Но палка эта… вдруг…

Раз — и руки пилигрима провернули посох.

Два — и посох преломился надвое.

Три — и из-под дерева показалась полоска тёмной стали.

В правой руке бенедиктинец держал диковинный потаённый меч — не очень длинный, прямой и узкий, без эфеса, без дола, с односторонней заточкой, с резким скосом на конце, образующим остриё. Верхняя часть монашеского посоха оказалась удлинённой рукоятью, вполне пригодной не только для боя одной рукой, но и для обоерукого хвата. Нижняя — полая, укреплённая железными кольцами — представляла собой ножны. Её бенедиктинец сжимал в левой руке. И не просто так сжимал.

Сильный взмах… Палка-ножны описала широкую дугу перед лицами воинов, подступавших слева. Кнехты прикрылись щитами. Только это им не помогло.

Ножны были потаённым вместилищем не только для клинка. От резкого движения из нижней части посоха вылетел какой-то едкий порошок. Размазанная пыльная струйка окутала головы двух стражников. Вопли, проклятья, стоны… Побросав щиты и оружие, оба кнехта схватились за глаза.

Рыцарь с быком на груди больше не требовал хватать чернорясного путника живым.

— Убить! — прокричал он. — Убить монаха!

А бенедиктинец уже расправлялся с другой парой стражников. Убивал он — не его. Причём, делал это клирик быстро, умело и хладнокровно.

Тёмный, не отражавший света клинок легко, как хворостину, срубил наконечник с копья, целившего в грудь пилигрима. Второе копьё отвели в сторону крепкие ножны, вовремя подставленные под удар. Два ответных удара монаха были столь стремительными, что практически слились в один.

Рубящий…

Узкая полоска зачернённой стали рассекла кольчужную рубаху и, отмечая свой след другой полосой — широкой, кровавой, — прошла через плечо и грудь ближайшего копейщика. Из пальцев разрубленного кнехта выскользнуло бесполезное древко с косым срезом на конце.

…И — колющий.

Шагнув вперёд, монах с силой выбросил руку на всю длину. Ткнул окровавленным клинком под нагрудную пластину второго копейщика. Пропорол и доспех, и живот. Плечом спихнул раненого в реку.

С воющими кнехтами, ослеплёнными неведомым порошком, бенедиктинец расправился ещё быстрее.

— Ваша милость! — предупреждающе прокричал арбалетчик и вскинул заряженный самострел.

Бычий рыцарь, не оглядываясь, отпрянул от моста — с пути арбалетного болта. Рявкнул через плечо:

— Стреляй!

Воинствующий клирик, однако, опередил их и на этот раз. Чёрный монах уже бросил под ноги меч и ножны. Правая рука бенедиктинца нырнула в прореху под левым рукавом дырявой рясы и тут же резко, с подкрутом дёрнулась обратно, словно пуская по воде плоский голыш. И в самом деле, в воздухе мелькнуло что-то маленькое, тёмное, приплюснутое. Одно, второе, третье…

Глухой стук. Звон металла о металл. Вскрик.

От шлема арбалетчика отскочила чёрная металлическая звёздочка с отточенными до бритвенной остроты лучами. Ещё одна такая же застряла в ложе самострела. Третья торчала между глаз стрелка.

Арбалетчик покачнулся. Отшагнул назад. Рука судорожно сжала пусковую скобу. Сорвавшийся с тетивы болт полетел вверх и в сторону. Над мостом. За реку.

Арбалетчик стал шестой жертвой монаха-убийцы, однако рыцарь, потерявший всех своих кнехтов, был столь же упрям и бесстрашен, как и животное, изображённое на его гербе. Бычий рыцарь приближался к противнику, удерживая клинок перед лицом на тот случай, если придётся отражать смертоносные чёрные звёзды. Но пилигрим больше не метал свои диковинные снаряды и не хватался за меч.

Отступив на шаг, на два, на три — и тем немного увеличив дистанцию, монах неожиданно рванул из-под рясы конец чёрного верёвочного пояса. А впрочем, пояса ли?

Под широкой полой укрывался аккуратно свёрнутый моток прочной верёвки с диковинным кинжалом-крюком на конце. Такая же затемнённая, как у потайного меча и метательных звёздочек, сталь. Два клинка на одной рукояти. Один — прямой, обоюдоострый. Другой — загнутый, будто птичий клюв или острие боевого молота, больше похожий на миниатюрный серп с односторонней внутренней заточкой.

Именно это оружие пилигрим намеревался использовать против рыцарского меча. Верёвку бенедиктинец придерживал левой рукой. В правой сжимал рукоять раздвоенного кинжала.

Расстояние между противниками сокращалось. Монах, упёрся спиной в рогатки. Бычий рыцарь поднял клинок, намереваясь одним ударом покончить с опасным богомольцем. Не вышло.

Резким боковым взмахом справа бенедиктинец метнул кинжал-крюк в ноги противнику. Верёвка с грузом на конце захлестнула лодыжки рыцаря. Тёмная сталь звякнула о блестящие поножи. Крюк, словно коготь, зацепился за позолоченную шпору.

Тяжёлый длинный меч так и не дотянулся до монашеского куколя. Клирик дёрнул верёвку на себя. Дощатый настил ушёл из-под ног рыцаря, и тот рухнул навзничь. Затылок, не защищённый шлемом, глухо стукнулся о сухое дерево.

Фигура в чёрной монашеской рясе коршуном налетела на обмякшего мечника. Удар под запястье — и малопригодный для ближнего боя меч выскользнул из ослабевших пальцев.

Поверженный рыцарь успел, правда, левой рукой рвануть из-за пояса кинжал милосердия, но ловкий противник перехватил и её. Руку с мизерекордией, целившую под чёрный капюшон, он легко, в одно движение, преломил о подставленное колено. Хрустнула кость. Звякнул о дерево выпавший кинжал. Громкий крик огласил окрестности.

Бенедиктинец рывком перекатил орущего рыцаря со спины на живот. Оттянул ворот кольчуги. Нанёс короткий, и не то чтобы очень сильный, не удар даже — тычок твёрдыми, как железо, пальцами. Пальцы ткнули под шею, в верхнюю часть хребта. В какую-то особую точку между позвонков.

Позвоночные диски шевельнулись и чуть сдвинулись. Чуть-чуть, самую малость. Крик оборвался.

Нет, бычий рыцарь не был мёртв. Скованный и обездвиженный невидимыми оковами, потерявший всякую чувствительность и не ощущающий даже боли, он прекрасно видел и слышал всё происходившее вокруг, но не мог при этом пошевелить хотя бы мизинцем. Да что там пошевелить: он не мог сейчас даже стонать. Даже дышать в полную грудь не было сил. Рыцарь лишь жадно ловил воздух мелкими-мелкими глотками.

Задерживаться над парализованным противником монах-убийца не стал. Подхватив свой крюкастый кинжал, он метнулся на стук копыт.

Это мальчишка-оруженосец, выйдя, наконец, из оцепенения, вскочил на неосёдланного господского коня. Юнец решил не испытывать судьбу в единоборстве с нечистью, каким-то чудом облачившуюся в монашескую рясу. Ибо только нечисть, но никак не обычный человек, способна была сотворить то, что было сотворено.

Держась за белую гриву, оруженосец отчаянно колотил пятками по конским бокам. Рослый жеребец зарысил, набирая скорость… Скакун, привыкший к острым шпорам, жёсткой узде и более крепкой руке, разгонялся неохотно. Но всё же разгонялся. Однако и демон в чёрной рясе никого не собирался отпускать живым с речной заставы.

Безжалостный пилигрим не только дрался, но и бегал так, как не доступно человеку из плоти и крови. Оглянувшись, оруженосец в ужасе увидел, что пеший пилигрим нагоняет его, скачущего на коне! Чёрная фигура словно летела над землёй. Ноги монаха мелькали так быстро, что трудно было уследить. Широкая ряса развивалась, подобно крыльям. Верёвка от крюка-кинжала, будто хвост, волочилась сзади.

Порывом ветра с головы преследователя сорвало капюшон. Под монашеским куколем открылось чужое, нехристианское лицо. Плоское, жёлтое, с маленькими злыми щёлочками глаз.

Перепуганный оруженосец заорал в самое ухо коня, зарылся лицом в гриву, не желая больше смотреть и видеть. Преследователь, не останавливаясь, подтянул верёвочный хвост, размахнулся…

Крюкастый кинжал полетел вдогонку всаднику.

Беглец ощутил хлёсткий удар по левому плечу. Перед глазами мелькнула чёрная верёвка… Изгиб тёмного металла.

А в следующий миг заточенный с внутренней стороны крюк серпом полоснул по незащищённому горлу.

Юный оруженосец, которому уже не суждено было стать рыцарем, не успел даже всхрипнуть. Пальцы судорожно вцепились в гриву. Натянулась, как струна на лютне, волосяная верёвка.

И крюк срезал. Сорвал.

Голову. Целиком.

Отделённая от тела, она мячиком… комком волос… растрёпанным клубком шерсти отлетела в сторону.

Мгновение, два или три обезглавленный наездник ещё каким-то чудом продержался на голой спине жеребца, брызжа вверх из шейного обрубка кровавым фонтаном. Потом безжизненное тело оруженосца соскользнуло на землю.

Белый конь в алых пятнах человеческой крови ошалело мчался дальше уже без всадника и без понуканий.

За сбежавшим жеребцом желтолицый иноземец в чёрной бенедиктинской рясе гнаться не стал. Он вновь накинув на голову капюшон, поднял с земли окровавленный крюк-кинжал и, намотав на руку верёвку, неспешно вернулся к мосту. Пилигрим собрал и вложил в потаённый кармашек метательные звёздочки. Затем вытер о траву и спрятал в ножны-посох короткий меч из тёмной стали. И лишь после этого склонился над обездвиженным рыцарем.

Вслух чёрный монах не произнёс ни слова. Слова сейчас были не нужны. Монах просто смотрел в лицо беспомощного пленника. Смотрел долго, молча, не моргая, ломая волю и гипнотизируя взглядом.

Однако на поверженного рыцаря смотрел не только он. Не он один. Через узкие глазки-щёлочки, едва различимые в тени капюшона, из невообразимой дали взирали и другие глаза. Чьи-то. Невесть чьи. Колдовские. Чародейские. Давящие. Перемалывающие.

Неумолимый взгляд ИНЫХ глаз становился всё более отчётливым и явственным. ИНОЙ взгляд постепенно заполнял глаза человека в рясе, глаза-посредники, лишь переносившие сюда, в это «здесь» и в это «сейчас» взор истинного ХОЗЯИНА.

Взгляд неведомого колдуна — сильного и могущественного — проникал глубоко в душу и мозг бычьего рыцаря. Взгляд пронзал сердце и забирался под череп. Взгляд буравил насквозь, бесцеремонно ощупывал потаённые уголки разума и настырно ворошил память. Взгляд ГОВОРИЛ. Взгляд ВОПРОШАЛ. И было… это непостижимо, это необъяснимо, но, всё-таки, было ясно, о чём спрашивал тяжёлый колдовской взгляд из неведомого далека. И не было ни сил, ни возможности ему противиться.

«Где?»

Безмолвный голос, неслышная, особая речь, состоящая не из слов, и даже не из образов, не знающая языков, звуков и жестов, но понятная обоим — и тому, кто спрашивал, и тому, кому надлежало отвечать на вопросы. И кто не отвечать не мог.

Невозможно не ответить на вопросы, которые задаются ТАК.

«Где спрятана Кость? Чёрная Кость?»

И не нужно было толмачей, чтобы переводить вопросы. Нужно было только мысленно выстраивать ответы. Только честные ответы. Других потому что сейчас не дано. Не время и не место потому что сейчас для других.

«Не знаю. Не понимаю».

Рыцарь с бычьим гербом на нагрудной котте не лгал и ничего не скрывал. В ТАКОЙ беседе нет места ни лжи, ни скрытности. Он действительно не знал, и он, в самом деле, не понимал, о чём идёт речь… о чём течёт мысль. О чём его вопрошают ИНЫЕ глаза.

И у вопрошающего не было оснований усомниться в искренности ответа.

«Что?»

Вопрошающий задавал новый вопрос.

«Что лучше всего охраняется в крепости, куда ведёт эта дорога?»

Безмолвная речь опять лилась из глаз в глаза. И через глаза-посредники, поблёскивающие под чёрным капюшоном.

«Донжон, — покорно и без промедления отвечал рыцарь чёрному монаху и тому, кому монах служил. — Главная башня замка. Центральная башня за внутренней стеной. Её верхний этаж».

«Как?»

Настойчивый вопрос пульсировал в висках вместе со стынущей кровью.

«Как туда добраться?»

И рыцарь воссоздавал в памяти Веберлингский замок. Полностью, во всех подробностях. Всё, что знал, всё, о чём помнил. ИНЫЕ глаза впитывали новое знание, но не вбирали его в себя, а передавали монаху-посреднику, которому надлежало войти в крепость и проникнуть в главную башню.

Потом чародейский взгляд ИНЫХ глаз исчез, бесследно растворившись в блестящих щёлках чёрного монаха с жёлтым лицом. Руки пилигрима опустились на голову рыцаря, словно одаряя страждущего последним благословением. Крепкие пальцы чуть шевельнулись, сдвигая шею.

Хруст.

И чувства вернулись. А с ними — боль. Резкий, непереносимый всепоглощающий всплеск её на бесконечно долгий миг наполнил, заполнил, переполнил всё.

И вновь бесчувствие. Теперь уже полное, абсолютное. И — конец.

Боль ушла. Навеки. Всякая боль.

Бычья морда на гербовой котте больше не двигалась в такт слабому дыханию. Лишь ветерок, гуляющий над рекой, шевелил расшитую ткань на груди мертвеца. Стекленеющие глаза рыцаря — голубые и холодные — неподвижно смотрели в небесную синеву.

Иноземец в бенедиктинской рясе спустился под мост. Прежде чем продолжить путь по чужой земле, следовало отмыть одежду от чужой крови.

— Великий хан Огадай шлёт сердечный привет и искренние пожелания долгих счастливых лет жизни своему возлюбленному сыну, правителю германских, италийских и прочих земель Западной Стороны, достойнейшему Хейдорху из славного рода Хоохенов…

Речь держал глава татарского посольства Бельгутай. Многоопытный нойон из знатного мунгитского рода, низкорослый, крепкий и кряжистый степняк с обветренным лицом и непроницаемыми раскосыми глазами говорил неторопливо, взвешивая на невидимых весах каждое слово. Однако не избегая при этом опасных слов. На шее посла висела золотая пайзца Великого хана, оберегавшая жизнь Бельгутая лучше тумена отборных тургаудов. Но только не в этих землях. В этих землях охранная пайзца теряла свою силу.

— … достойнейшему Феодорлиху из славного рода Гугенов.

Ищерский дружинник Тимофей владел языками степняков и латинян в совершенстве, и был поставлен при посольстве толмачом. Усердно, с торжественно-серьёзным видом, он переводил на немецкий сказанное Бельгутаем. Переводил, усмехаясь про себя.

«Сердечный… искренние… возлюбленному… достойнейшему… славного…» — все эти словеса были не более, чем дипломатическим лукавством. Истинная же суть витиеватой речи Бельгутая заключалась в другом: Великий хан устами своего посла называет могущественного европейского монарха, императора необъятной Германо-Римской империи Феодорлиха II Гугена, не братом-ровней, а сыном и, тем самым ставит латинянского правителя в подчинённое положение. Бельгутай упрямо подчёркивал это раз за разом, не страшась императорского гнева.

— …Великий хан заверяет горячо любимого сына в дружественности своих намерений, — продолжал Бельгутай. — Но Великий хан выражает недоумение и глубочайшее сожаление по поводу вторжения германских рыцарей в северные уруские земли и захвата не принадлежащих немцам городов: Юрьев, Копорье, Изборск, Псков, Новгород…

Бельгутай перечислял.

Тимофей добросовестно повторял названия павших градов.

Феодорлих слушал. Молча. Пока — молча.

Аудиенция, против ожидания, проходила не в неприступной швабской крепости — родовом Вебелингском замке Гугенов, куда, собственно, и направлялся Бельгутай, а на изрядном отдалении от императорской цитадели — в баварских землях. Сюда, к берегам Дуная, со всех концов Европы сейчас стягивалось несметное разногербовое воинство. Здесь же расположилась временная ставка Феодорлиха.

Почему германо-римский император пожелал встречать послов на полпути к своему замку, было не совсем понятно. То ли Феодорлих не доверял чужакам, которые могли бы высмотреть для татарской конницы удобные подходы к крепости. То ли император стремился продемонстрировать силу стекающейся под его знамёна рати. А может быть, имелись и иные соображения. Так или иначе, но ханское посольство под охраной проводили от восточных границ империи в этот необъятный воинский стан.

Шатёр Феодорлиха высился в самом центре лагеря. Тяжёлый полог, расшитый золотом и удерживаемый толстыми подпорками-брёвнами, поражал своими размерами. Просторный, как горница в княжеских хоромах, императорский походный шатёр вмещал в себя и пышно разодетую свиту, и знатных рыцарей, и многочисленную вооружённую стражу, внимательно следившую за каждым движением послов.

— Как, должно быть, известно мудрейшему императорскому величеству, урусы являются добрыми соседями и союзниками Великого хана, — речь посла текла как вода из неиссякаемого источника. — Более того, их земли, входят в Дужучи-улус, а их коназы исправно платят хану дань и, следовательно, могут рассчитывать на военную помощь и защиту с его стороны. По этой причине посягательства германских рыцарей на северные земли сильно беспокоят Великого хана и вызывают с его стороны озабоченность не вполне понятными поступками возлюбленного сына-императора…

«Возлюбленный сын-император» — высокий, крепкий и жилистый тевтон средних лет, восседал на высоком походном троне с резной спинкой, подобно неживому истукану. Всё пространство позади трона закрывала плотная занавеска. Вероятно, за ней располагалась опочивальня. А может быть, пряталась дополнительная стража.

Феодорлих не шевелился. С плеч императора ровными и прямыми, словно вырубленными зубилом каменотёса складками ниспадала тяжёлая мантия, обшитая мехом горностая. На голове Феодорлиха сверкала драгоценными каменьями массивная золотая корона, похожая на круглую зубчатую башню. Крупные самоцветы, вмурованные в жёлтый металл, особо подчёркивали рыжеватый оттенок длинных ухоженных волос. Сильные руки лежали на широких подлокотниках, украшенных оскаленными львиными мордами. Феодорлих смотрел поверх голов. Император, казалось, был сейчас далёк от всего, происходящего у подножия трона. Глаза его будто и не видели ханских послов.

Зато послов внимательно изучали другие глаза, взгляд которых особо выделялся среди прочих взглядов. В них, в глазах этих, не было ни насмешливого любопытства праздной свиты, ни кичливого презрения благородных имперских рыцарей, ни настороженной подозрительности стражей-телохранителей. В них крылось что-то иное — гораздо более опасное.

Глаза, так встревожившие Тимофея — огромные, чёрные, пронзительные — принадлежали маленькому сморщенному человечку неопределённого возраста. Неестественная худоба, заострённые черты лица и редкая козлиная бородка делали его облик смешным, однако придворным шутом он не был. Не бывает шутов с такими глазами.

Одетый в длиннополую и широкорукавную красную накидку, в лёгком красном колпаке, свисающем к левому плечу и подвязанном у подбородка узкой тесёмкой, в красных остроносых башмаках, латинянин расположился на невысоком стульчике у ног Феодорлиха. Что само по себе удивительно: этот большеглазый и козлобородый был единственным, кто осмеливался сидеть в присутствие императора. Кому дозволялось сидеть…

Кого Феодорлих мог одарить такой привилегией? Советника и мудреца, мнением которого особенно дорожит монарх? Нет, не в этом дело. Не только в этом, по крайней мере.

Незнакомец в красном, словно восполняя недостаток внимания со стороны Феодорлиха к ханским посланцам. Он всматривался в каждого колючими пытливыми глазами. И всякий раз, когда его неприятный взгляд скользил по Тимофею, русич кожей, плотью, всем своим существом ощущал враждебные магические фибры и настырную чужую волю, бесцеремонно пытавшуюся влезть в душу и разум, норовившую прочесть сокрытые мысли и познать потаённые чувства.

Чтобы выдержать такое, мало было просто сопротивляться. Чтобы не открыться такому, следовало иметь волю, укреплённую силой охранных заклинаний. Если бы не колдовская защита, которую предусмотрительно поставил над ним князь-волхв Угрим Ищерский, вряд ли Тимофей устоял бы под натиском этого взгляда.

Придворный чародей — вот кем являлся латинянин, носивший одежды цвета крови… И притом, чародей не из слабых.

Тимофей чувствовал, как течёт пот по спине. В глазах полыхали багровые блики. А глаза латинянского колдуна давили всё сильнее, глаза старались прорвать незримый волховской щит. Напряжение росло. Но, к счастью, дело близилось к концу.

— В знак своего расположения, Великий хан передаёт возлюбленному сыну-императору скромные дары…

Бельгутай выдержал паузу.

Татарский нойон был, всё же, опытным послом. На самом деле дары, привезённые из Орды, представляли собой немалое сокровище. Золото и меха, драгоценные каменья и оружие изумительной работы, дорогие одежды и лучшие кони из ханских табунов — всё это было достойно императора. Однако в подчёркнутой «скромности» подарков крылся тайный намёк. Хан Огадай через своего посланца давал понять, что обладает ещё большими богатствами и нисколько не обеднеет после щедрых даров.

— …И Великий хан надеется, что недоразумение, связанное с северными урускими землями, будет улажено без ненужного кровопролития, — завершил, наконец, свою речь Бельгутай.

Тимофей закончил перевод.

В шатре повисло томительное молчание. Заключительные слова кочевника можно было расценивать и как заверение в дружбе и как предупреждение или даже угрозу.

Теперь оставалось ждать ответного слова. Приказа казнить дерзких посланцев или повеления миловать.

Феодорлих нехотя возвращался из неведомых далей, где по сию пору блуждал его взор. Император опустил глаза, нарочито небрежным взглядом скользнул по лицам послов. Покосился на колдуна у своих ног.

На миг Тимофею показалось, что между Феодорлихом и магом произошёл краткий безмолвный диалог. Почудилось даже, будто латинянский колдун кивнул. Соглашаясь? Давая знак? Или позволение? Позволение императору?!

Феодорлих заговорил.

— За дары — благодарю, — голос монарха звучал негромко, но внушительно. — Хан проявляет достойный пример поистине королевской щедрости. Ответные подарки вам вручат при следующей нашей встрече.

Тимофей переводил слова Феодорлиха, склонившись к самому уху татарского нойона, и лишь потому увидел, как дёрнулась — едва-едва заметно, но всё же дёрнулась — щека Бельгутая. Слабая тень недовольства (только тень — большего послу не позволено) скользнула по каменному лицу степняка. Ещё бы! Бельгутаю было от чего яриться: латинянский император сознательно избегал именовать Огадая ВЕЛИКИМ ханом.

— Что же касается всего остального… — Лицо Феодорлиха утратило былую невозмутимость. Глаза вспыхнули. Брови сошлись у переносицы. В голосе отчётливо звякнула сталь. — У меня есть только один отец. Достославный Феодорлих Первый Огненнобородый. И никакого иного отца над собой признавать я более не намерен. Равно, как и ничьей власти. Запомните и передайте хану мои слова. Сыновьями пусть он называет своих вассалов.

Нет, император вовсе не витал в облаках всё это время. Глядя поверх их голов, Феодорлих, внимательно слушал послов. И — главное — слышал каждое произнесённое слово.

— Теперь о русских княжествах…

Тень гневливой суровости покинула лик монарха. Губы императора неожиданно скривились в изумлённой улыбке.

— Разве это я воюю земли русинов? Разве под моим предводительством взяты Псков, Новгород и прочие северные города? Разве не магистры Тевтонского и Ливонского орденов, объединившись друг с другом и призвав под свои знамёна европейское рыцарство, провозгласили крестовый поход в восточные земли?

— Но разве шатры прусских и ливонских крестоносцев не стоят в этом лагере? — бесстрастно спросил в свою очередь Бельгутай. Тимофей столь же бесстрастно перевёл слова степняка. — Разве рыцарские ордена не выполняют волю вашего величества? Разве осмелились бы магистры сами, без одобрения императора и без наущения из Рима, тоже, впрочем, подчиняющегося вашему величеству, объявлять походы, собирать рыцарские отряды и нападать на соседей?

По шатру прокатилась волна недовольного гула. Подобный ответ-вопрос со стороны послов при желании можно было счесть непозволительной дерзостью. Однако Феодорлих предпочёл улыбнуться. Ещё раз. И ещё шире.

— Хан Огадай хорошо осведомлён о тонкостях европейкой политики, что, несомненно, делает ему честь. Но ведь он, насколько я могу судить, разумный человек. А зачем двум умным и могущественным властителям портить отношения из-за клочка никчёмной русинской земли, когда вокруг так много непокорённых народов и недоделанных дел?

Ах, никчёмная русинская земля?! Тимофей мысленно скрежетал зубами, но внешне сохранял спокойствие, как и подобает посольскому толмачу. Тимофей переводил…

— Хан ещё не подчинил полностью своей власти восточные царства за Длинной стеной и южные страны, — продолжал Феодорлих. — Его конница не вытоптала персидские земли и не испробовала крепость своих мечей на сарацинских шлемах. Как видите, я тоже кое-что знаю. А потому спрашиваю…

Феодрлих выдержал паузы, прежде чем задать вопрос. Затем чётко и внятно произнёс:

— Стоит ли скудная дань, собираемая с русских княжеств, раздора между нами? Или дружба со слабыми раздробленными русинами хану Огадаю важнее прочного мира со мной?

— Урусы — соседи и союзники Великого хана, — сухо заметил Бельгутай.

Тимофей перевёл.

— Это всего лишь слова, — небрежно отозвался император. — Любой союз действенен лишь до тех пор, покуда он выгоден. Когда же вреда от него оказывается больше, чем пользы, когда союз становится ненужным и тем более опасным, от него отказываются.

— Так поступают правители запада? — в почтительном тоне Бельгутаева вопроса и в холодно-бесстрастном переводе Тимофея не было слышно ни упрёка, ни насмешки. Однако ропот в шатре усилился. Какой-то молодой рыцарь с вышитыми на синей гербовой котте золотыми львами потянул из ножен клинок. К счастью, горячего юнца вовремя одёрнули более сдержанные соседи.

— Так поступают разумные правители, — процедил сквозь зубы Феодорлих. — Почему хан Огадай столь сильно дорожит дружбой с русинами? Зачем владыке степей понадобилась дикая и холодная земля, покрытая непроходимыми лесами и непролазными болотами?

Феодорлих чуть подался вперёд, впившись взглядом в лица татарского нойона и толмача. Маг, сидевший у ног императора, тоже не сводил глаз с Бельгутая и Тимофея. Тимофей почти физически ощущал, как тяжёлый взгляд латинянского колдуна бьётся о волховскую защиту ищерского князя. Бьётся, но никак не может проломиться.

Зачем? Вот вопрос, который, действительно, интересовал латинян. Они, в самом деле, хотели знать: зачем? Больше всего, они сейчас хотели знать именно это.

— А зачем дикая и холодная земля урусов понадобилась могущественному императору? — вновь вместо ответа спросил Бельгутай.

И вновь Тимофей перевёл вопрос на немецкий.

— Посол! — губы Феодорлиха дрогнули. — Не слишком ли ты много себе позволяешь? Не забывай, моему терпению есть предел, а в этом лагере хватает палачей.

— Я лишь делаю то, что мне поручено: говорю слова и задаю вопросы от имени Великого хана, — спокойно, не отводя глаз, произнёс Бельгутай. Тимофей переводил произносимые фразы сразу же — слово за словом. — Я должен вернуться к своему повелителю с ответом самое позднее через месяц. Если я не появлюсь к оговорённому сроку, это будет наихудшим из всех возможных ответов.

Бельгутай поклонился — низко и почтительно.

Феодорлих вздохнул — глубоко и шумно.

— Пока никакого ответа я не услышал, — продолжал Бельгутай. — И я не знаю, что мне сказать Великому хану об уруских землях, захваченных германскими крестоносцами. Только этим, и ничем другим, объясняется моя настойчивость, которая, возможно, была ошибочно принята за дерзость. Однако, уверяю вас, ваше величество, я никого не желал оскорбить.

Император и маг снова переглянулись. Островерхая шапочка колдуна чуть шевельнулась, обозначив слабый кивок.

Феодорлих повёл ладонью, извещая об окончании аудиенции:

— Ступай посол. Ответ получишь позже. А пока ступай.

— Фу-у-ух, крысий потрох! — выдохнул Тимофей, вытирая лоб рукавом.

Противный липкий пот всё ещё тёк ручьями. Сердце в груди не желало утихомириваться. Но послы уже отъехали от императорского шатра достаточно далеко, и можно было дать волю чувствам.

— Нешто закончилось всё, наконец?! — пробормотал Тимофей, поглаживая верного гнедка и осматриваясь вокруг. Солнце уже клонилось к закату. — Прямо, как гора с плеч! А я уж думал, головы нам поснимают за такие речи…

— Закончилось, говоришь? — Бельгутай невесело усмехнулся. — Э-э-э, нет, рано радуешься. Всё ещё только начинается, Тумфи.

Тимофей не обижался, когда степняки коверкали его имя, непривычное бесерменскому языку. Чего обижаться-то, если даже латинянского императора — и того, вон, ханский посол кличет на свой манер. Главное, что с Бельгутаем можно иметь дело. Пока, во всяком случае, можно. И нужно.

Бельгутай не кичился данной ханом властью и не проявлял спеси, свойственной иным заносчивым татарским царевичам, князькам и тёмникам, был прост в общении, к посольской свите и охране относился уважительно — не как господин к слугам, а, скорее, как мудрый воевода к соратникам. Оно и понятно. В дальнем походе по чужим и отнюдь не дружественным землям любое посольство со временем становится сплочённым боевым отрядом, в котором от поступков одного человека слишком часто зависит жизнь остальных. А с русичем-толмачом ханский посланник вовсе держал себя как с равным.

Бельгутай был нойоном — кем-то вроде боярина или знатного дружинника-ипата[1] в татарском войске. Тимофей, конечно, в боярах никогда не хаживал, но вот дружинником у Угрима Ищерского тоже числился не из последних. Ещё в отрочестве князь выделил его за сметливость и тягу к знаниям. Угрим специально посылал Тимофея к купцам обучаться западным и восточным языкам. Тимофей обошёл с торговыми людьми все русские княжества, часто бывал в Новгородских землях и за их пределами, ещё чаще — у татар, с которыми ищерцы всегда старались водить дружбу, как с сильным и грозным соседом.

В общем, постранствовать и мир повидать Тимофею довелось — дай Бог каждому. К двадцати пяти годкам он был знатоком иноземных обычаев и толмачом, каких поискать, и, что не менее важно, считался своим человеком при ханской ставке. Настолько своим, что когда Угрим предложил его, «Тумфи-богатура», толмачом в посольство, снаряжавшееся в латинянские земли, татары согласились сразу.

В воинских науках Тимофей тоже преуспел не меньше, чем в языках. Потому и был поставлен сотником в ищерской дружине. Угрим доверял ему как никому другому. Достаточно вспомнить хотя бы, что именно Тимофей с десятком лучших гридей встретил и сопроводил к князю никейскую царевну, спасавшуюся от латинян, которые, вслед за Царьградом, подминали под себя остатки Византийской империи. Черноокая гречанка Арина искала убежища в ищерских землях. И нашла: несколько месяцев назад царевна-беглянка стала супругой князя-волхва — горбатого, старого, ликом далеко не пригожего. Но ведь стала же… Ох, Арина-Арина!

Образ молодой красавицы-княгини всплыл перед внутренним взором Тимофея, не к месту и не ко времени будоража кровь и наполняя сердце непозволительной завистью к господину.

— Сегодня первый день переговоров, — задумчиво произнёс ханский посол.

Тимофей тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли и возвращаясь к текущим делам.

— И одному лишь Вечному Небу-Тэнгри ведомо, сколько впереди ещё этих дней, — продолжал Бельгутай. — Так что, если Хейдорх пожелает покарать нас за дерзкие речи, времени у него будет предостаточно.

— М-да, Бельгутай, — со вздохом посетовал Тимофей, — служба, однако, у вас, у послов…

— У нас, — поправил татарский нойон. Затем спросил с сочувствием: — Тяжко?

— Не то слово! Будто в сече рубился от зари до заката, да без передыху.

— Непросто с императорами-то разговаривать, а?

— Эт-точно, — согласился Тимофей. И, подумав немного, добавил: — Хотя, знаешь, не в императоре даже дело. Меня другое беспокоит.

— Красный шаман? — бросил на него понимающий взгляд Бельгутай. — Колдун, что сидел у ног Хейдорха?

— Ты тоже почувствовал? — встрепенулся Тимофей.

— Ещё бы! — степняк прищурил и без того узкие глаза. — Кто это, знаешь?

Тимофей пожал плечами.

— Знать не знаю, но догадываюсь. Доводилось много слышать от иноземных купцов о некоем Михеле Шотте, что служит при императорском дворе. Говорят, могущественный чародей…

Тимофей выжидательно глянул на татарского посла.

— Так и есть, — кивнул Бельгутай. — В ханской ставке тоже наслышаны о Махал-шамане.

— От купцов?

— И от купцов, — неопределённо ответил степняк.

«А ещё — от тайных лазутчиков хана», — мысленно закончил за него Тимофей.

Бельгутай оглянулся на высокий шатёр, процедил сквозь зубы:

— Он это, колдун императорский. Точно, Махал-шаман. Больше некому. И, сдаётся мне, Тумфи, не случайно он здесь. Что-то серьёзное задумал Хейдорх. Очень серьёзное.

Тимофей фыркнул:

— Вообще-то, о серьёзности намерений Феодорлиха можно судить уже по тому, какую рать он собирает. Ты посмотри вокруг, Бельгутай!

А вокруг, насколько хватало глаз, пестрели разноцветные шатры, палатки и навесы, дымились костры и бурлили подвешенные над ними походные котлы. Сновали люди, ржали кони, звенело железо. В воздухе висел несмолкаемый гомон. Многочисленные станы, сливаясь и смешиваясь друг с другом в один, великий и необъятный, тянулись вдоль правого берега Дуная.

Тимофей уже научился различать пёстрое императорское воинство по гербам, стягам, вооружению и доспехам. Истинным хозяином латинянского лагеря являлось, конечно же, германское рыцарство. Однако доносившаяся отовсюду лающая немецкая речь была изрядно разбавлена множеством других наречий. Над дунайскими водами расположились также итальянские и испанские, французские и бургундские, британские и моравские, датские и шведские рыцари — все как один шумные, задиристые, хвастливые, каждый при своре оруженосцев и слуг.

Гораздо тише и сдержаннее вели себя потрёпанные в недавних стычках с татарами угорские и силезские отряды, отступившие под защиту имперских границ и примкнувшие к силам Феодорлиха. Особняком — под знамёнами с чёрными, красными и белыми крестами — держались молчаливые и неулыбчивые христовы братья: тевтоны, ливонцы, иоанниты-госпитальеры, храмовники-тамплиеры…

В состав императорской армии входила также лучшая европейская пехота, успевшая уже громко заявить о себе на полях сражений. Легковооружённые английские стрелки с длинными, в рост человека, тисовыми луками, лишь немногим уступающими по дальности стрельбы клеёным из дерева и кости степняцким номо[2]. Генуэзские щитоносцы и арбалетчики с тяжёлыми самострелами. Наёмники-кондотьеры других богатых италийских городов — закованные в латы, вооружённые копьями, шипастыми булавами и кистенями на длинных древках. Плохо одетые, почти бездоспешные, но хорошо обученные строевому бою ополченцы швейцарских кантонов с массивными алебардами. Фламандцы с огромными пиками…

Грозный вид чужого воинства волновал, тревожил и угнетал.

— Как тебе всё это, а Бельгутай? — напирал Тимофей. — Как тебе эдакая силища?

— Да, армия Хейдорха впечатляет, — согласился ханский посол.

— А для чего, по-твоему, собирают подобные армии, если не для войны?

— Для войны и собирают, — пожал плечами Бельгутай. — Иначе бы нас с тобой сюда не отправили.

— А проку-то с того, что отправили?! — Тимофей в сердцах мотнул головой. — Думаешь, Феодорлих, имея такое войско, прислушается к предупреждению хана и отступится от северных земель?

— Нет, я так не думаю, — спокойно ответил татарин.

— Тогда что мы здесь делаем?!

Ханский посол натянув поводья и окинул его внимательным взглядом. Тимофей глаз не отвёл.

— Что мы здесь делаем, Бельгутай? — повторил он свой вопрос. — Всё ведь уже ясно. Всё было ясно с самого начала. Войны не избежать. Так к чему терять время на бессмысленные переговоры? Или ты приехал сюда не только для того, чтобы говорить с императором? Скажи честно, Бельгутай…

— Честно хочешь, Тумфи? — прищурившись, усмехнулся степняк. — Но тогда и ты ответь мне — и тоже честно. Ты сам зачем примкнул к посольству? С каким напутственным словом послал тебя твой Угорим-коназ?

Улыбка ушла с обветренного лица кочевника, будто стёртая незримой рукой, а вот пытливый прищур остался.

— Ты ехал сюда для того лишь только, чтобы переводить чужие речи, или тебе дадено другое задание?

Бельгутай, не моргая, вглядывался в него из тёмных щёлочек-бойниц.

Тимофей стиснул зубы. Всё верно. Было! Было задание. Прозорливый нойон, конечно, не знал об этом наверняка, но вполне мог догадываться. «Наблюдай не только и не столько за латинянским императором, сколько за татарскими послами, — велел Тимофею ищерский князь-волхв. — За каждым их поступком, за каждым словом. Смотри, слушай. Всё. Всегда. Всюду. Помни: моё защитное слово, произнесённое над тобой, не только оберегает тебя от дурного глаза и чужой магии, но и связывает нас незримой колдовской нитью. Так что я тоже буду смотреть твоими глазами и слушать твоими ушами. Это может оказаться полезным».

Солнце медленно опускалось за горизонт, озаряя императорский лагерь прощальными багровыми отблесками. Посол и толмач сверлили друг друга холодными изучающими взглядами. Смотрели молча, долго, целую вечность. Так смотрят два хищника из одной дружественной — пока ещё дружественной — стаи, случайно задевшие один другого. Случайно или не очень. Задевшие, а после показавшие зубы. По привычке или с тайным расчётом. Показавшие и…

И спрятавшие.

Напряжённый момент испытующих взглядов миновал. Бельгутай вновь раздвинул губы в приязненной улыбке:

— Я — посол Великого хана, ты — толмач при посольстве. Пусть всё так и остаётся впредь, Тумфи, договорились? Пусть каждый несёт свою службу. Сейчас мне, как никогда, нужен хороший переводчик, так к чему нам усложнять ситуацию? Да, я тоже полагаю, что войны не избежать, но это не даёт мне права прекращать переговоры с Хейдорхом.

— Да зачем они нужны, переговоры эти? — прорычал Тимофей. — Кому?! Для чего?!

Два проезжавших мимо всадника в белых, с чёрными крестами, плащах покосились в их сторону. Взгляды рыцарей ордена Святой Марии были настороженными и недружелюбными. Впрочем, тевтонские братья на татарских послов иначе здесь и не смотрели.

— Ты задаёшь ненужные и лишние вопросы, — негромко, но твёрдо ответил Бельгутай. — Тебя послал сюда твой коназ, меня — мой хан. Им, должно быть, виднее, а мы… мы просто делаем своё дело, не делать которого не можем. Вот и всё.

— Всё? — Тимофей шумно выдохнул. — Ох, кабы так просто оно было!

Бельгутай снова заглянул ему в глаза.

— Что с тобой, Тумфи? Объясни, что на тебя нашло? В императорском шатре ты держал себя в руках. А сейчас вдруг, ни с того ни с сего… как вы, урусы, говорите?.. Воз-бе-ле-ни-лся. Почему?

— Почему?! — Тимофей сплюнул в сердцах. — Да потому, крысий потрох, что тошно смотреть на всё это латинянское воинство и ждать, пока оно двинет на Русь.

Бельгутай неодобрительно покачал головой:

— Послушай, Тумфи, ты же знаешь, Великий хан…

— Что хан?! — злобно прошипел Тимофей. — Что, Бельгутай? Думаешь, мне легче от того, что твой хан и латинянский император делят промеж себя наши земли, словно вынутый из печи пирог? А я…

Вздох, похожий на стон, вырвался из его груди.

— А я вам в этом помогаю.

— Вы, урусы, сами нарезали этот пирог, — беззлобно, но сухо и жёстко заметил Бельгутай. — Для других нарезали, для тех, кто окажется достаточно проворен, велик и силён, чтобы проглотить его по частям, не подавившись при этом. Не ищи виноватых на стороне, Тумфи, и уж, тем более, не вини себя, если ваши неразумные конази-честолюбцы никак не могут договориться и не способны принять власть одного над всеми. Кто, как не они, в нескончаемых усобицах растерзали и обескровили ваши земли? Кто, как не они, продолжают заниматься этим по сию пору?

— Хорошо тебе рассуждать, — хмуро процедил Тимофей. — Вам-то повезло, вы-то сами все в едином кулаке собраны. Оттого и в битвах сильны, и в походах удачливы.

— Да, собраны, да, сильны и удачливы, — задумчиво покивал Бельгутай. — Сейчас — собраны, сильны и удачливы.

И почему-то отвёл глаза.

— Вот только ты не знаешь, Тумфи, каково нам было раньше, какие междоусобицы кипели в степях Орхона и Керулена[3], как жестоко сражались между собой за скудные кочевья наши курени, рода и племена и сколько доблестных богатуров полегло у отрогов Небесных гор[4]. Неведомо тебе, с какой яростью мы истребляли друг друга. И тебе, урус, не вообразить даже, какой боли и крови стоило нам единство. Но ты прав: нам повезло. Великое Небо послало моему народу Великого Хана — Собирателя Земель и Потрясателя Вселенной. Ибо только по настоящему великому человеку под силу объединить свои враждующие улусы и вознестись над чужими.

В ваших же землях нет пока своего Чингисхана — достойного, честного, сурового, но справедливого правителя, думающего не только о собственном благополучии и о благополучии кучки знатных нойонов-бояр, а о величии всего народа. Вам некого поднимать на белом войлоке к Извечному Синему Небу. В этом ваша главная беда, и в этом ваше несчастье. Ваши конази, Тумфи, как малые дети, мыслят мелко и считают лишь городки и деревеньки — свои, да соседские. Они видят не дальше приграничных поселений. Быть может, оттого так происходит, что нет в ваших землях степного простора, а леса закрывают небо и горизонт. А может быть, ваши души поросли иными лесами, мешающими единению. Никто из ваших гордых коназей не смотрит широко. Никто не мыслит целостной Урусии под своим началом. И — что гораздо важнее — никто из них не согласен вставать под начало другого, более достойного правителя, чем он сам. Потому-то к вам и норовят прийти чужие правители.

— Ага, а в латинянских землях и душах, значит, леса не растут? — огрызнулся Тимофей. — И спесивые имперские курфюрсты, герцоги, графы и бароны, грызущиеся между собой, вот так сразу взяли и покорились Феодорлиху? И воинственные ордена рыцарей-монахов тоже подчинились ему беспрекословно? И богатые вольнолюбивые города открыли ворота? И жители бунтующих провинций сложили оружие? И соседние европейские государи не противились усилению империи? И даже давний враг императорской власти — римская курия, неоднократно обвинявшая Феодорлиха в пособничестве колдовству и отлучавшая его от церкви — вдруг благословила эту самую власть? И всё прошло спокойно и быстро, без крови и без розни?

— В том-то и дело, что случилось это именно вдруг и сразу, — ответил Бельгутай. — В том-то и странность, что всё прошло спокойно, быстро и бескровно. Так не бывает, не может и не должно быть. Даже Чингисхан объединял степные народы не один год и не один десяток лет. Он добился своего, лишь пролив реки крови, уничтожив непокорных ханов и стерев с лица земли целые племена. Здесь же всё вышло иначе.

Бельгутай покачал головой:

— Ещё меньше года назад страна немцев и ромеев была таким же изорванным в клочья войлоком, как и твоя Урусия, Тумфи. Но Хейдорх сумел не просто собрать разрозненные лоскутки воедино, он укрепил свою державу и расширил её границы. За несколько месяцев! Без единой битвы! Такое не в силах человеческих. Такое можно объяснить только вмешательством иных сил. И я не думаю, что Великое Небо-Тэнгри поспособствовало в этом императору-германцу. Вряд ли стал бы помогать ему и латинянский бог, чьи служители уже не раз и не два проклинали Хейдорха. Нет, тут замешан не божий промысел, а, скорее, колдовство.

— Придворный чародей? — нахмурился Тимофей. — Михель Шотте?

Бельгутай утвердительно кивнул:

— Махал-шаман. В нём всё дело.

Тимофей недоверчиво смотрел на степняка.

— Хочешь сказать, что создать ТАКУЮ империю под силу колдуну?

— Не всякому колдуну, Тумфи, и не всегда. Многое зависит от того, откуда берут силу колдовские заклинания. Шаманское могущество имеет разную природу, а на свете встречаются источники неисчерпаемой магической мощи.

— Какие, например?

Глаз Тимофея наткнулся на пристальный взгляд степняка. Посол что-то обдумывал. Решал: сказать? нет? Решился. Сказал. Вернее, спросил:

— Ты слышал что-нибудь о Чёрной Кости, Тумфи?

Бельгутай напряжённо следил за лицом собеседника, высматривая каждое движение, каждое дрожание мускула…

— О чём? — изумился Тимофей.

…Но, видимо, так ничего и не выследил.

— Ладно, забудь, — нойон небрежно махнул рукой. Как-то уж нарочито небрежно. — Это неважно. Глупые слухи, пустые сказки.

Ну, нет! Дудки! Теперь уже сам Тимофей внимательно следил за татарским послом. И забывать, конечно, ни о чём не собирался. Впрочем, щёлочки-бойницы на обветренном лице степняка больше не смотрели на Тимофея. Взор Бельгутая рассеяно скользил по латинянскому лагерю.

— Я просто хочу объяснить тебе, Тумфи, что империи появляются или естественным путём, или противоестественным, — спокойно и убаюкивающе текла речь нойона. — Империю создаёт либо сильный правитель, стоящий над подданными, согласными признавать его силу, либо сильное колдовство, морок и обман, исподволь заставляющие подчиняться чужой воле. Иного не дано. Моему народу милостивым Небом-Тэнгри был послан Потрясатель Вселенной, перед которым склонились прочие ханы. А при Хейдорхе служит могущественный шаман, укрепляющий власть императора с помощью чародейства.

Бельгутай резко повернулся к Тимофею, царапнув его колючим взглядом:

— А кто и что есть у вас, Тумфи, в ваших холодных уруских краях? Справедливый и сильный правитель? Разумные конази или ханы, готовые без ссор и взаимных обид избрать на курултае достойнейшего? Вожди-нойоны и воины-нукеры, поддерживающие лишь одного из многих? Простой люд-карачу, желающий встать под единую руку и как-то выражающий своё желание? Или, быть может, где-то в ваших краях кроется великая колдовская сила, способная сравниться с силой Махал-шамана? Может, твой Угорим-коназ, о котором говорят всякое, втайне владеет такой силой?

Узкие глаза Бельгутая смотрели на него внимательно и без тени насмешки. Слишком внимательно и серьёзно они смотрели.

Тимофей скривился. Ну, ведёт свой род Угрим Ищерский, хозяин небольшого затерянного в дремучих лесах княжества, от волховского племени. Ну, поговаривают в народе, будто княжий град Острожец возведён на древнем языческом капище и поставлен там неспроста. Ну, знает и умеет князь многое из того, что не доступно обычному человеку. И что?

Да, приколдовывал Угрим понемногу — так, самую малость. Во врачевании, к примеру, ему не было равных. И защитный заговор против чёрного глаза и недоброй ворожбы на Тимофея, опять-таки, наложил именно князь. Но в ищерских землях, где по сию пору чтут старое язычество, где ведуны и берегини встречаются в каждой деревеньке, а земля буквально пропитана магическими токами, эдакое лёгкое кудесничество и за чародейство-то не считается.

— Обладал бы мой князь силой, на которую ты, Бельгутай, намекаешь, так давно бы ею воспользовался, — пробурчал Тимофей. — Вся Русь была бы уже под его началом, как латинянская империя под рукой Феодорлиха. И ещё неизвестно кто кому дань платил бы: мы твоему хану или хан нам.

— Да, — задумчиво кивнул Бельгутай. — Может быть, и воспользовался бы.

Может быть?! Он ещё сомневается, бесермен косоглазый!

— Э, да, чего с тобой говорить-то! — досадливо махнул рукой Тимофей.

Отмахиваясь от дальнейшей беседы.

Сытый голодного не разумеет. И сильный не поймёт — нет, не слабого даже, но никак не умеющего собрать в единый кулак свою тоже немалую, в общем-то, силушку. Немалую, но разбросанную, рассеянную, раскиданную. Растрачиваемую на бестолковую и бессмысленную борьбу против себя самой.

Хотя, пожалуй, кривил всё же душой Тимофей. Понимали они с Бельгутаем друг друга, хорошо понимали. Но только горше от того понимания было. Тимофей аж давился лютой бессильной злобой, чувствуя в глубине души: прав татарский посол, кругом прав. Как ни крути, а нечем нынче похвастаться Руси-матушке, вконец ослабевшей в междоусобных раздорах. И надеяться ей пока не на что.

Дальше ехали молча. Бельгутай искоса поглядывал на толмача. Тимофей угрюмо смотрел вперёд. В голове неподъёмными валунами ворочались тяжёлые, безрадостные думы.

Вот Германо-Римская империя — это не Русь, это совсем другое дело. Верно ведь подметил ханский посланник: Феодорлиху в последнее время действительно сопутствовала небывалая удача. Везде, во всём. За короткое время латинянскому императору удалось объединить разрозненные немецкие княжества и герцогства, приструнить гордых курфюрстов, вернуть и приумножить влияние в заальпийских областях, подчинить своей воле богатые города Германии, Италии и всю торговую северную Ганзу, сломить сопротивление швейцарских кантонов и урвать изрядные территории у соседей.

Феодорлих умудрился также завершить затянувшееся противостояние императорской короны с папской тиарой в свою пользу. Случилось это после странной и внезапной, но пришедшейся так кстати кончины Геогория Девятого, того самого понтифика, который проклинал и отлучал Феодорлиха от церкви за пособничество чернокнижию.

Со смертью Папы словно бы умерли и все обвинения против императора. Что произошло на самом деле не ведомо никому, но некоторое время спустя святой престол занял если и не прямой ставленник Феодорлиха, то уж во всяком случае не желавший вступать в открытую конфронтацию с императорской властью новый понтифик Оцелесиан.

Заручившись поддержкой Рима, демонстрируя мощь имперской армии и необыкновенную удачливость, Феодорлих легко заключал выгодные договора с европейскими государями. Священная Германо-Римская Империя столь же стремительно набирала мощь на западе, сколь неотвратимо росло на востоке могущество татар. Столкновение было неизбежным, и между двух жерновов попадали раздробленные, ослабленные междоусобными войнами русские княжества.

Большого выбора тут не было: не имея возможности отбиваться от наседавших с двух сторон чужаков, приходилось либо идти под латинян, либо водить дружбу со степняками. Большая часть князей предпочла последнее, рассудив, что татары будут меньшим из зол. Что, впрочем, и неудивительно. Германские рыцари приходили на захваченные земли всерьёз и надолго. В завоёванные территории латиняне вцеплялись мёртвой хваткой: занимали города и крепости, строили новые замки, огнём и мечом насаждали римскую веру, истребляли или полностью онемечивали население, которое и за людей-то не считали. Степняки же, по большому счёту, не особенно зарились на малопригодные для кочевий русские земли и практически не вмешивались в управление княжествами.

Хан, в отличие от императора, предлагал не столько рабство, сколько союз. Да, облагал данью, но не большей, чем та, что сами русские князья платили друг другу или та, что платят младшие ханы старшему. И уж во всяком случае, дань эта оказалась несоизмеримо меньше платы, взимаемой с покорённых народов латинянами.

Собственно, дело было даже не в дани, как таковой. В грядущей войне с западом татарам требовались беспрепятственные проходы по неприветливым русским лесам, продовольствие, фураж и хотя бы мало-мальская поддержка населения. Хану нужны были надёжные тылы, а потому кочевники старались не восстанавливать русичей против себя. Наоборот — всячески привлекали на свою сторону. Немало русских ратников, жаждавших поквитаться с латинянами за прежние обиды, вступали в татарские войска. Особенно много желающих приходило из новгородских земель, разорённых тевтонскими и ливонскими крестоносцами.

Орденские рыцари и примкнувшие к ним многочисленные полубратья нанесли удар по северной Руси не случайно. Татарская конница не могла вовремя поспеть на помощь по непролазным болотам и чащобам, а потому новгородцы бились с рыцарями сами. Сопротивлялись отчаянно, но силы оказались неравными, а натиск бронированных «свиней» — внезапным и мощным. К тому же среди купцов — как немецких, так и новгородских, тесно связанных торговыми интересами с Ганзой — нашлись пособнички, открывавшие крестоносцам крепостные ворота.

Северо-западная Русь пала. Толпы беженцев устремились на юг и восток. А вслед за беженцами двинулись рыцарские отряды. Угроза разорения нависла над Полоцким, Смоленским и Ростово-Суздальским княжествами. Да и ищерцы тоже начинали чувствовать себя неуютно.

Татары, пропущенные низовыми русскими князьями и поддержанные ими, нанесли ответный удар с юга. Степняки совершили опустошительные набеги по силезским, моравским и угорским землям, прошлись сокрушительным смерчем вдоль восточных границ латинянской империи от Далмации до Одера, грозя отрезать от Германии Померанию, тевтонскую Пруссию и Ливонию.

Крестоносцы прекратили продвижение по русским землям. Остановились и татары. На время война, о которой пока в открытую не объявляла ни одна из сторон, затихла. Противники накапливали и перегруппировывали силы для нового — решающего — удара. В ставку императора прибыло ханское посольство…

Императорский шатёр опустел. Феодорлих велел удалиться всем, оставив при себе только мага-советника и распорядившись оцепить шатёр снаружи, чтобы никто не смел мешать разговору.

Огромный плотный полог, растянутый на брёвнах-подпорках, огораживал пространство размером с небольшую замковую залу. Дополнительные тяжёлые занавеси, спускавшиеся вдоль стен, скрадывали любые звуки. А колдовское заклинание, произнесённое придворным чародеем, вовсе не позволяло подслушивать тайные беседы. В таком шатре можно было говорить, не опасаясь чужих ушей.

Феодорлих заговорил первым:

— Ты что-нибудь нащупал, Михель?

— Ничего, ваше величество, — вздохнул маг. — Над главным татарским послом свершён защитный ритуал, укрепляющий его волю и препятствующий воле чужой. Магическая защита крепкая, поставлена опытным колдуном. В истинные помыслы ханского посланца я проникнуть не смог.

— Защищён только он?

— Не только, — качнулся красный колпак чародея. — Ещё — посольский толмач.

— Толмач? — император удивлённо поднял бровь. — Он ведь, вроде бы, даже не из татар?

— Русин, — кивнул маг. — Я узнавал.

— Любопытно… очень любопытно, — холёные пальцы Феодорлиха забарабанили по лакированному подлокотнику трона. — А впрочем, все эти восточные варвары одинаковы. Так, говоришь, русин-переводчик тоже закрыт?

— Да, ваше величество. Его мысли мне прощупать не удалось.

— Кто-нибудь ещё, Михель?

— Нет, — покачал головой маг. — Больше магических щитов не стоит ни над кем. Посольская свита и стража открыты.

— И что? — нетерпеливо подался вперёд Феодорлих.

— Они не несут в себе никаких тайн. Они просто приставлены сопровождать и охранять, но сами ничего не ведают.

— Значит, истинную цель посольства знают только двое?

— Или у каждого из этих двоих своя цель.

Феодорлих задумался.

— Можно будет что-нибудь выяснить, когда они уснут?

— Не выйдет, ваше величество. Когда человек спит, спят и его сокровенные мысли, и его память. А вот воля не спит. Попытка взломать защиту ничего не даст. Такая попытка только разбудит и насторожит послов.

— Возможно ли вообще пробить их магический щит?

— Если бы при мне были Чёрные Мощи, — чародей поднял глаза на императора, — это не составило бы труда. Но Реликвия находится в Вебелинге, а вы не пожелали пускать туда послов.

— Пускать чужаков в крепость, где хранится главное сокровище империи, слишком рискованно, — строго оборвал его Феодорлих. — Вывозить Мощи оттуда тем более опасно. Вебелинг — надёжное место. Ты сам заговаривал замковый донжон до такого состояния, что туда не проникнет незамеченным ни один колдун.

— Заговаривал, — согласился колдун. — Ни один маг не сможет даже приблизится к крепости.

— А прочих злоумышленников остановят мои дозоры, каменные стены и замковый гарнизон. В общем, забудь пока о Мощах, Михель. Пусть они лежат там, где лежат.

— Да, я всё понимаю, ваше величество, — склонился красный колпак. — Просто беспокоюсь, когда приходится удаляться от Мощей.

— Что именно тебя беспокоит? — нахмурился император.

Чародей вздохнул:

— Я уже не могу спрятать Чёрные Мощи за колдовскими запорами. Слишком много заклинаний произнесено над ними и слишком много запущено магических ритуалов, необходимых для укрепления империи и нуждающихся в постоянной подпитке от Реликвии.

Феодорлих недовольно повёл бровью:

— Хватит, Михель! Сейчас ты мне нужен здесь. О Мощах не волнуйся, они находятся под надёжной охраной и никуда не денутся из Вебелинга. Подумай лучше о том, как преодолеть колдовскую защиту послов, не прибегая к помощи Реликвии?

Михель развёл руками.

— Есть только два способа: либо сломить волю ханских посланцев, что мне представляется маловероятным, либо на что-то отвлечь её…

— Сломить? Отвлечь? — повторил Феодорлих. Кривая усмешка скользнула по губам императора. — Ты предлагаешь пытки?

— Нет-нет-нет, — трижды дёрнулся красный колпак. — Как раз пытать послов не следует, ваше величество. Пока, во всяком случае. От любого магического щита может тянуться незримая нить к поставившему его. Маг или маги, закрывшие послов, наверняка, всё видят их глазами и слышат их ушами. Возможно, они даже смогут заставить послов покончить с собой, если сочтут это необходимым для сохранения тайны. А от мертвеца не будет проку. Мертвец ничего уже не расскажет. Мёртвого не оживят и не подчинят даже Чёрные Мощи. По крайней мере, одной Реликвии для этого недостаточно.

— Тогда что нам делать, Михель? — хмуро спросил Феодорлих. — Как поступить? Мне нужно знать, с какими помыслами прибыли сюда эти двое.

— Я сказал, всё, что мог, ваше величество. Нужно придумать, чем отвлечь внимание послов. Внимание и волю. Целиком.

— И что же, по-твоему, может без остатка поглотить внимание и волю человека?

— Ну-у-у, — маг закатил глаза, — Это могла бы быть, к примеру, вооружённая стычка.

— Стычка? — встрепенулся Феодорлих. — С послами? Это-то как раз устроить проще простого. Внезапно атаковать лагерь татар, заставить их сражаться… Вот только…

Император осёкся.

— Ты же утверждал, что колдуны, которые закрыли послов магической защитой, могут заставить их убить себя.

— Могут, — кивнул Михель. — Если тем, кто стоит за послами, покажутся подозрительными наши действия по отношению к ним.

— Значит… — император надолго замолчал, размышляя. — Значит, схватка, о которой ты говоришь, не должна вызывать подозрений.

— Правильно, ваше величество, — улыбнулся маг. — Пусть это будет не смертельная рубка, и не попытка пленить послов, а битва, сражаться в которой глава и толмач татарского посольства пожелают сами, без принуждения и опаски. И притом, не только они, но и другие воины посольства. Так у неведомых пока нам наблюдателей окажется ещё меньше поводов для беспокойства. Пусть это будет битва-игра, битва-состязание, достаточно безобидная, но полная боевого азарта и некоторой доли риска. Её участники должны целиком сосредоточиться на победе, и как можно меньше думать обо всём остальном.

— Погоди-погоди! — хмыкнул Феодорлих. — Кажется, я начинаю понимать, куда ты клонишь, Михель.

Император поднялся с трона и прошёлся по шатру. Потом остановился перед магом:

— Не будем откладывать. Начнём прямо сейчас. На подготовку потребуется часа полтора-два, не больше.

— Близится ночь, ваше величество, — напомнил Михель.

— Тебе это помешает?

— Скорее, наоборот, — пожал плечами придворный чародей. — Вечерняя магия сильнее утреней, а ночная — сильнее дневной.

— Вот и я о том же. Зачем понапрасну терять время, если можно сразу получить ответы на все вопросы?

Татарское посольство располагалось в стороне от латинянского лагеря. Степняки стояли привычным куренем: войлочный шатёр нойона в центре, вокруг, на небольшом удалении, кожаные палатки-майхамы нукеров. Только палатка Тимофея лепилась почти впритык к походному жилищу Бельгутая: толмач всегда должен находиться поблизости.

Дозоры несли как обычно — то есть, как в дикой степи и как на вражеской территории — не особо полагаясь на гостеприимство латинян и обещанную императором неприкосновенность. Так что направлявшегося к куреню одинокого всадника бдительная стража заметила ещё издали.

Когда молодой рыцарь с гладким мальчишеским лицом и вышитыми золотом на синей нагрудной накидке грозными львами, приблизился к татарскому лагерю, Бельгутай и Тимофей уже ждали гостя перед шатром нойона. Тимофей вспомнил, что во время недавней аудиенции уже видел и это надменное лицо, и этих золочёных львов. Юный рыцарь состоял в свите Феодорлиха. Именно он едва не сорвал переговоры, схватившись за меч.

На нукеров, преградивших путь, всадник даже не взглянул. Гарцуя на горячем вороном жеребце, наездник прокричал по-немецки через головы стражников:

— Я барон Зигфрид фон Гебердорф! Послан его величеством!

Тимофей шепнул в ухо Бельгутаю:

— Говорит, что посланник от Феодорлиха.

Этот вечерний визит был неожиданным и странным. Бельгутай, однако, ничем не выказал ни удивления, ни тревоги и велел страже расступиться.

Фон Гебердорф подъехал ближе. Не сочтя нужным покидать седло, германец заговорил вновь, выпятив губу и свысока обращаясь одновременно к Бельгутаю и Тимофею:

— Его величество сегодня был восхищён смелостью ваших речей, но он полагает, что посланники хана Огадая храбры не только на словах.

Тимофей угрюмо смотрел на молодого рыцаря, однако не спешил переводить. Он пока не понимал, что нужно этому не по годам чванливому немцу.

— Его величество желает оказать вам честь и приглашает вас двоих, а также лучших воинов посольства принять участие в императорском турнире, — продолжал тот. — Турнир состоится сегодня в полночь, и его величество будет рад увидеть на ристалищном поле боевое искусство своих гостей. После этого переговоры продолжатся. Но, конечно, если… — губы германца скривились в глумливой ухмылке, — если доблестные татарские витязи предпочтут наблюдать за боями со стороны…

Фон Гебердорф, так и не закончил фразы. Молокосос смотрел на них насмешливо и вызывающе.

Бельгутай окинул рыцаря холодным взглядом бесстрастных раскосых глаз. Затем повернулся к опешившему Тимофею.

— Тумфи, о чём говорит этот молодой воин и почему он так улыбается?

— Знаешь, Бельгутай, тут такое дело… — Тимофей озадаченно почесал в затылке. — В общем, на турнир нас кличут.

— То-ри-ни? — свёл брови Бельгутай, с трудом проговаривая незнакомое слово — Что такое торини, Тумфи?

— Забава такая ихняя латинянская. Ну… навроде наших кулачных боёв, или ваших богатурских игрищ, только пышнее и красивше обставленная. Потешная брань, в которой всё как в настоящей сече. Рыцари обряжаются в доспехи, вышибают друг дружку копьями из сёдел, а то, случается, мечами и палицами охаживают.

— Опасное состязание? — блеснули интересом щёлочки узких глаз.

— Да как сказать… — пожал плечами Тимофей. — Убивать-то там особо не убивают, но бока мнут основательно. Хотя, случается, порой, и калечат. Но это всё равно никого не останавливает. Рыцари показывают в турнирах своё воинское мастерство и добывают славу, без которой им никуда. К тому же на турнирах есть своя выгода: конь и доспехи побеждённого становятся трофеем победителя.

— Полезное занятие — турини, — одобрительно кивнул Бельгутай. — Сразу ясно, кто чего стоит в бою. Да и конь с доспехами лишними никогда не будут. Справедливо, что они достаются сильнейшему.

— Так-то оно так. — Тимофей покосился на молодого германца. — Но нас, видать, неспроста туда приглашают.

— В чём ты видишь хитрость, Тумфи? — насторожился татарин.

— Может быть, на самом деле никакого подвоха и нет. Но, насколько мне известно, в турнирах не дозволено участвовать тому, кто не имеет рыцарского звания. А нас с тобой в рыцари, кажись, не посвящали. И потом… Я что-то не слышал раньше о полуночных турнирах. Если Феодорлих так сильно меняет общепринятые правила, значит…

— Значит? — нахмурился нойон.

— Значит, ему это нужно, Бельгутай.

— Зачем? — брови посла вовсе слились в сплошную тёмную линию над переносицей.

— А кто ж его, крысий потрох, разберёт-то?! — пожал плечами Тимофей. Глянул исподлобья на фон Гебердорфа, добавил: — Хотя, посланник Феодорлиха обмолвился, будто императору не терпится посмотреть на наше воинское искусство. То есть, на ваше, я так понимаю, степняцкое, в первую очередь. Может, в этом и кроется причина. Смысл, вроде бы, есть. Если готовишься к войне, следует хорошо представлять, с каким противником придётся иметь дело. А императору пока только понаслышке известно, как вы ведёте себя в бою.

— Думаешь, стоит отказаться? — прищурился Бельгутай.

— Вообще-то этот немец, — Тимофей бросил ещё один быстрый взгляд на фон Гебердорфа, нетерпеливо ёрзающего в седле, — говорит, что переговоры продолжатся после турнира. Возможно, Феодорлих вовсе не пожелает вести их, пока собственными глазами не увидит, на что способны твои воины. В общем, тебе решать, что показывать латинянскому императору, а что нет.

Бельгутай ненадолго задумался. Спросил:

— Что бы ты сам посоветовал, Тумфи? Ты более сведущ в латинянских делах.

Мудрый посол никогда не пренебрегал чужими советами, и Тимофей снова поскрёб в затылке, рассуждая вслух:

— Вовсе не идти на турнир — значит, прослыть трусами. Пойти и проиграть — лишний раз вдохновить латинян на войну и уверить их в победе. А победить самим — показать свою сноровку и привычную манеру боя. Такая победа может впоследствии дорого обойтись. Хотя победить на ристалищном поле по латинянским правилам будет непросто. Рыцари всё-таки более привычны к турнирным боям, чем твои нукеры. Они на этих боях, почитай, с малолетства выросли… — Тимофей тряхнул головой. — Нет, Бельгутай, тут я тебе не советчик. Сам решай. Скажу одно: по рыцарским законам тот, кто отказывается от схватки, покрывает себя позором.

— Не только по рыцарским, — буркнул Бельгутай. — По нашим — тоже. Да и по вашим, уруским, наверное.

Тимофей развёл рукам:

— Ну, в общем, да. И по нашим.

— Так что мне передать его величеству? — не выдержав, встрял в разговор германский рыцарь. — Вы выедите на ристалищное поле или нет?

Бельгутай медлил с ответом. А Гебердорф не умолкал:

— Если вы опасаетесь лишиться лошадей и оружия, то знайте: в этой схватке имущество побеждённых не достанется победителям. Его величество желает провести турнир не алчности, но доблести. Достойнейших и сильнейших он щедро вознаградит сам.

Губы Зигфрида фон Гебердорфа вновь изогнулись в глумливой улыбке.

— Или воины хана привыкли сражаться только издали — стрелами, выпущенными из луков — а честного боя лицом к лицу избегают? Знаете, ходят у нас такие слухи. Если это действительно так, то, быть может, вы, хотя бы, примете участие в состязании стрелков? По окончании турнира свою меткость покажут лучшие лучники и арбалетчики императора. Правда, все они… — немец брезгливо поморщился. — Из простонародья они все. Благородных рыцарей среди стрелков мало. В основном, слуги, крестьяне, горожане, да прочий сброд. Вы желаете соревноваться с чернью?

Молодой рыцарь скалился уже во весь рот. Тимофей с трудом сохранял на лице маску безразличия, ощущая в сжатых кулаках свирепый зуд. Да, не просто, совсем не просто состоять толмачом при посольстве.

— Что он говорит, Тумфи? — поторопил Бельгутай.

Тимофей вздохнул поглубже. Перевёл слово в слово…

— Избегаем честного боя, значит? — процедил сквозь зубы нойон.

Тимофей неодобрительно покачал головой:

— Послушай, Бельгутай, немец специально нас с тобой задевает. Прямого вызова пока не бросает, но кому-то уж очень хочется вытащить нас на ристалище.

— Избегаем честного боя?.. — вновь почти ласково, но с недоброй улыбкой повторил ханский посол, словно и не слыша толмача. — Ответь-ка ему вот что, Тумфи…

Тимофей охотно перевёл слова Бельгутая:

— А у нас, благородный Зигфрид, ходят слухи о том, что ваши рыцари из опасения получить рану, никогда не отправляются на битву, не обвешав себя железом со всех сторон. Говорят, что даже против пруссов, жмудинов и литвинов, вооружённых дубинками и каменными палицами и одетых в звериные шкуры, бесстрашные рыцари воюют только в броне. И на юге, говорят, они сражаются с лёгкой сарацинской конницей, не снимая лат. А ещё, говорят, закованные в сталь рыцари не считают зазорным убивать и топтать конями бездоспешных пеших слуг своих противников. Вероятно, именно это и называется честным боем у благородного рыцарского сословия?

Тимофей с удовлетворением наблюдал, как насмешливая улыбка сходит с самодовольного лица мальчишки, и как лицо это вытягивается всё сильнее и все отчётливее покрывается бледными пятнами.

Ай, Бельгутайка, ай, молодец! Славно отшил заносчивого юнца!

Фон Гебердорф, словно кулачный боец, получивший под дых, беззвучно хватал ртом воздух, не зная, что сказать и как ответить. Едва сдерживаемый гнев мешал германцу подобрать нужные слова. А Бельгутай продолжал — спокойно, невозмутимо, назидательно.

Эта безлунная ночь в закатной стране идзинов[5] ничем не отличалась от тех ночей, к которым привык и частью которых стал Итиро у себя на родине. Ночь была непроглядно-тёмной и вполне подходящей для того, чтобы при желании и определённом умении растворяться в ней быстро и бесследно.

Свой боевой посох со спрятанным внутри клинком Итиро прислонил к старому замшелому дереву. Затем сбросил с головы широкий островерхий куколь. Снял с груди символ чужого бога, состоящий из двух перекрещенных палочек. И, наконец, всё сменное одеяние — камари-кимоно — бесшумно соскользнуло в траву.

Итиро был у цели, так что больше не нужно носить нелепый балахон идзинского монаха со специально проделанными прорезями, облегчавшими доступ к оружию. Ни к чему теперь скрывать под огромным капюшоном лицо, слишком, увы, приметное в краю бледнокожих широкоглазых чужеземцев. Незачем прятать в складках мешковатой одежды потаённое снаряжение воина-тени.

Потом, если всё пройдёт удачно, Итиро снова наденет сброшенный наряд, и под личиной комусо — странствующего монаха — вернётся к колдовской Тропе, перенёсшей его в эти земли. Однако в крепость, куда ему надлежало проникнуть сейчас, следовало отправляться в более привычном и удобном одеянии, в котором ничто не сковывает движений. И всё — под рукой. И не хлопают предательски на ветру длинные полы и широкие рукава.

Неприступная, полная вооружённой стражи цитадель, огни которой уже виднелись из-за деревьев — это, всё-таки, не мост через быструю речушку. Тот мост охранял лишь один идзинский самурай с несколькими слугами, да и то вполглаза. В крепости врагов будет больше, и службу свою они будут нести добросовестнее.

Скинув одну чёрную одежду, Итиро остался в другой, такой же чёрной. Под монашеской рясой на нём было синоби-сёдзоку — лёгкое, практичное и многократно проверенное одеяние воина-тени. Словно сотканная из ночи рубашка-увари, наброшенная сверху куртка-уваппари, широкие штаны-игабакама и пояс-додзиме. Нарукавники-тэкко и ножные обмотки-осимаке. Пустая (пока ещё пустая, и потому плотно прилегающая к лопаткам) заспинная сумка-нагабукуро. Мягкие, с раздвоенным — для большого пальца — мыском туфли-варадзи из выделанной кожи и просмолённого холста, позволяющие двигаться тише подкрадывающейся к добыче кошки.

По многочисленным кармашкам, потаённым мешочкам и футлярчикам, спрятанным в одежде, аккуратно разложены полезные мелочи. Вокруг талии, поверх додзиме, обмотана кекецу-сегё — тонкая, но прочная, плетённая из неприметного в темноте чёрного конского волоса верёвка с петлёй на одном конце и метательным крюком-кинжалом — на другом. А чтобы полностью слиться с ночью, Итиро закрыл лицо ещё более надёжной, чем монашеский капюшон, маской-дзукином, состоящей из двух плотных матерчатых полос, между которыми оставалась лишь небольшая смотровая щель.

Теперь следовало проверить тайный меч сикоми-дзуэ. Итиро взял прислонённый к дереву посох. Чуть крутанув деревянную рукоять-цуко, извлёк из укреплённых железными кольцами ножен-сая прямой и не очень длинный клинок. Затемнённая, едва различимая в ночи сталь, выскользнула быстро и бесшумно.

Простенькая удлинённая рукоять, подходящая для одно— и двуручного боя, удобно лежала в ладони. Отличная балансировка позволяла наносить смертоносные удары одним лишь движением кисти. А прекрасной заточке клинка ничуть не повредила скоротечная стычка с идзинской мостовой стражей.

Итиро взмахнул мечом. Тёмный клинок рассёк воздух без характерного свиста: сказывалось тщательно продуманная форма и отсутствие дола. Хорошее оружие. Правда, сикоми-дзуэ, в отличие от обычной синоби-гатана, не имел над рукоятью защитной квадратной цубы. Но иначе нельзя. Меча с массивной гардой в посохе не спрятать.

Итиро осмотрел железную насадку-кодзири на конце ножен. Пробка сидела надёжно, и откручивалась легко. В пространстве между металлической заглушкой и остриём клинка, вложенного в сая, оставалось пространство для футлярчика с отравленными иглами-хари. За широкие железные кольца на ножнах Итиро укрепил меч-посох в наспинной перевязи под сумкой-нагабукуро. Затем спрятал монашеский балахон и нагрудный крест в дупле огромного — в три обхвата — дерева.

Несколько медитативных упражнений на концентрацию внимания и пробуждение скрытой энергии ки… Всё! Мокусэ ямэ![6] Вот теперь он готов.

Итиро был не только первым сыном[7] в семье, о которой ничего не помнил и не знал, но и первым генином[8] в клане, выкупившем (а быть может, и выкравшим) его ещё в младенчестве и заменившем ему семью. Семью суровую, жёсткую, порой жестокую, но крепкую и надёжную. Итиро был синоби-но мо — человеком, тайно проникающим и похищающим чужие секреты, Итиро был нин-ся — претерпевающим и выносящим лишения[9].

И этим было сказано всё.

Бесшумной тенью он выскользнул из леса на открытое пространство. Тень растворилась в невысокой траве. Тень сама стала травой.

В искусстве куса-гакурэ — маскировки в траве и кустах — Итиро не было равных в клане, а потому к идзинской крепости он подполз столь же быстро, сколь и скрытно.

Вблизи цитадель местного тэнно-сёгуна, императора-военачальника, выглядела ещё более внушительной, чем издали. Идзинский замок не был похож на те, что Итиро доводилось видеть у себя на родине. Конечно, вовсе уж неожиданным это зрелище для него не оказалось. После стычки на мосту и безмолвного допроса чужеземного самурая, открывшего ему свою память, Итиро представлял, с чем придётся столкнуться.

И всё же…

Всё же свои глаза видят иначе, чем другие.

Крепость была выстроена на удобном каменистом возвышении и словно срослась с ним. Высокие зубчатые стены, сложенные из тёмных каменных глыб. Выступающие за линию стен массивные башни с частыми бойницами. Неприступные ворота, прикрытые огромным подъёмным мостом на толстых цепях. Широкий ров, заполненный стоялой водой. Вал, грозно щетинившийся заострёнными кольями. Даже большому войску было бы непросто взять штурмом эту твердыню. Да и не всякий синоби смог бы незаметно проникнуть внутрь.

Наверху часто горели костры и факелы. Кое-где огни освещали нижние бойницы. По каждому пролёту стен прохаживалось несколько воинов. Стража была выставлена и на башенных площадках. Фигуры наблюдателей отчётливо выделялись между крепостных зубцов. Время от времени кто-нибудь из воинов, подняв факел над головой, перегибался через ограждение и вглядывался во мрак у подножия стен.

Вооружение этих идзинов оказалось столь же необычным, как и оружие мостовой стражи, перебитой Итиро. Одни воины опирались на короткие копья-яри со странными ромбовидными или узкими гранёными наконечниками. Другие держали топоры, отдалено напоминавшие секиры-оно. В руках у третьих были диковинные боевые дубинки-дзе с шипастыми железными набалдашниками. Идзинские мечи — прямые, обоюдоострые, с плоской крестовидной гардой — не походили ни на самурайские гатана, ни на клинки синоби.

Крепость также охраняли стрелки с укороченными луками, смахивавшими на хонкю[10], только более толстыми и мощными, укреплёнными на деревянных ложах и оплетёнными верёвками. Именно из такой метательной машины чуть не подстрелили Итиро во время боя на мосту.

Были, впрочем, на стенах и обычные лучники. Однако их луки сильно отличались от длинных юми[11], изготавливаемых из дерева и бамбука с таким расчётом, чтобы нижний конец оказался в два раза короче верхнего. Луки чужеземцев были поменьше и попроще, и вряд ли способны были метать стрелы-юмия, превышавшие в длину десять ладоней.

Идзинские воины носили рубахи, плетённые из железных колец. Больше всего такой доспех походил на кольчужные кусари-катабира, не покрытые чёрным лаком и не нашитые на ткань, но выглядел при этом внушительнее, тяжелее и прочнее. Некоторые стражники были облачены также в непривычные глазу Итиро кожаные и металлические панцири, представлявшие собой безумную помесь до-мару, харамаки, кикко, татами-до и кодзан-до[12] и в то же время не похожие ни на один из них.

Идзинские треугольные и квадратные щиты были не столь велики и тяжелы, как огромные татэ, защищавшие на родине Итиро пеших воинов от стрел противника, а потому крепостная стража могла носить их с собой, навесив на левую руку. Шлемы (самых разных конструкций, от маленьких железных шапочек, до несуразных металлических вёдер с узкими прорезями для глаз) тоже имели мало общего как с касками-дзингаса, защищавшими головы лёгкой пехоты-асигару, так и с самурайскими кабуто.

Взгляд Итиро скользнул с гребня крепостной стены вниз — на ров. Это было первое препятствие, через которое проще всего перебраться вплавь. Но — мокрая одежда, мокрые следы… Слишком заметно, слишком опасно.

Нет, оставлять следы не годится.

Итиро глянул вправо, влево… Отточенное долгими тренировками зрение не подвело. Слева, у внешней кромки рва, он заметил широкий деревянный помост на крепких сваях. Видимо, на эту мощную подпорку днём опускается подъёмный мост. Ну а ночью… Итиро улыбнулся: этой ночью деревянная конструкция послужит ему.

Свет крепостных факелов сюда не доставал, а разбитая копытами и тележными колёсами дорога, ведущая к мосту, вся аж бугрилась от выбоин, колдобин и ухабов. На дороге, правда, не росла трава, но разве внимание стражи привлечёт ещё одна тёмная кочка на обочине, в которую обратит своё маленькое тело Итиро?

Он снял с пояса сдвоенный крюк-кинжал, отмотал верёвочный хвост. Прикинул расстояние… Длины верёвки недостаточно, чтобы добросить кекецу-сегё до верхнего края поднятого моста или до бойницы в каменной стене. Но так далеко бросать и не нужно. Во-о-он те колья на валу подступают к самому проёму под мостом и словно специально поставлены для того, чтобы цеплять за них крюки.

Бросок…

Тёмный кинжал с загнутым лезвием-крюком мелькнул в воздухе. Следом зазмеилась неразличимая в ночи чёрная верёвка. Кекецу-сегё перелетел через частокол. Упал на вал, не потревожив тишину стуком о дерево. Бесшумно скользнул по земляной насыпи.

Итиро потянул верёвку на себя. Клюв раздвоенного кинжала зацепился между двух кольев на той стороне рва. Теперь следовало закрепить верёвку на этой…

Сжавшись в комок, Итиро притаился у обочины дороги. По способу перепёлки — удзуро-гокурэ — прикинулся маленьким бугорком возле деревянного помоста. Только у этой новой неприметной и неподвижной, вроде бы, кочки имелись руки. И руки эти ловко вязали на свае-подпорке хитрый узел. Такой узел будет держать крепко, пока имеется натяжение, но ослабнет и опадёт, как только верёвка провиснет.

Невидимая прочная нить протянулась над рвом, как тетива лука. Итиро выждал немного и убедившись, что со стен в его сторону никто не смотрит, скользнул с обрывистой кромки. Он не потревожил ни единого камешка, не уронил в воду ни комочка земли. Неподвижная «кочка» словно перелетела через ров. Вряд ли обычный человеческий глаз способен был разглядеть в ночи быстрое движение размытой тени на фоне чёрной воды.

Не задерживаясь ни на миг, Итиро перемахнул через заострённые брёвна на валу. Оказавшись за частоколом, он отцепил впившийся в дерево крюк кекецу-сегё, ослабил верёвку и резко дёрнул расползающийся узел. Прежде, чем соскользнувший с деревянного помоста верёвочный конец коснулся воды, Итиро вырвал верёвку из рва.

Можно было двигаться дальше.

Забрасывать кекецу-сегё на стену Итиро не стал. Слишком высоко. Да и рискованно к тому же: стража, прохаживающаяся по боевым площадкам, может услышать стук металла о камень и заметить тёмный крюк в освещённой бойнице. Подниматься наверх следовало другим способом.

Итиро вновь обмотал верёвку вокруг пояса и вытащил из боковых кармашков крюкастые железные перчатки. «Кошачьи лапы» — сюко — значительно облегчали подъём как по деревянным, так и по каменным стенам. А если к ним добавить ещё и асико — шипастые накладки для ног… Итиро добавил. Затянул, привязал к обуви намертво.

Готово. С таким снаряжением он мог цепляться за малейшие щели в кладке. А щелей в стене было немало. Особенно в скальном основании крепости, выступавшем из земли. Да и дальше, выше… Большие грубо отёсанные тёмные глыбы прилегали друг к другу неплотно, раствор, скреплявший плиты, во многих местах выкрошился. Нетренированному человеку без лестницы или верёвок эту преграду, конечно, не преодолеть, но опытному синоби такое вполне по силам.

Распластавшись по стене, Итиро начал неторопливый подъём.

Чёрная фигура, сливающаяся с тёмным камнем и безлунной ночью, была столь же неразличима на неровной вертикальной поверхности, как и на земле. Дважды из-за крепостных зубцов, справа и слева, выглядывали стражники с факелами, но идзины не заметили ничего подозрительного. Итиро преодолел уже половину пути, когда вынесенный за стену огонь вдруг вспыхнул в третий раз — над самой головой.

Треск. Шипение. Жгучие брызги…

Смоляные капли, слетевшие с факела, окропили ткань маски и куртку, потекли за ворот. По шее словно провели раскалённой проволокой.

Итиро не вскрикнул, не дёрнулся, не сорвался вниз. Он ничем себя не выдал. Его достаточно долго учили терпеть боль. Вернее, не чувствовать её в полной мере. Пока над головой трещал факел, Итиро прильнул… прилип… слился с кладкой. Сам стал подобен ей. Щекой, руками, ногами, всем телом — сквозь одежду — он ощущал холод шершавого камня и растворялся в нём.

Граница света и тени проходила у самой макушки Итиро и лишь спасительное имори-гакурэ — умение незаметно лазить по скалам, подобно тритону, — уберегло синоби от идзинского взгляда.

Факел убрали. Смоляная капель прекратилась.

Итиро бесшумно выдохнул. Медленно вдохнул и выдохнул снова, восстанавливая дыхание, возвращая чувствительность онемевшим, ОКАМЕНЕВШИМ членам. Затем оторвался от камня и продолжил подъём.

Он всё рассчитал правильно. Легко протиснулся в узкий проём между крепостными зубцами, стремительной тенью скользнул по боевой площадке, пока дежурившие на ней стражники расходились в разные стороны. Перемахнул через невысокую деревянную оградку и повис уже на внутренней стороне стены.

Здесь стены оказались не столь высоки, как снаружи: скалистое основание, как выяснилось, являлось не только фундаментом для внешних укреплений, но и приподнимало весь замок. К тому же, под ногами темнела плоская крыша. Однако прыгать вниз Итиро не решился. Сколь бы мягко и удачно он ни приземлился, звук падения всё же насторожит часовых. А висеть на руках Итиро умел часами. Тем более — на стальных когтях-сюко, надетых на руки.

Он подождал, пока по дощатому настилу над головой вновь простучат сапоги стражи. Затем, всё так же удерживая тело на весу и не привлекая внимание воинов, расхаживавших сверху, перебрался к деревянной лестнице справа. Спускаться по ступенькам Итиро, правда, тоже не рискнул: доверия они ему не внушали. Ненадёжные ступени могли скрипнуть под ногой в самый неподходящий момент. Вниз Итиро скользнул по толстому опорному столбу.

Очутившись под лестницей, он внимательно осмотрел двор — тесный, грязный, плотно застроенный конюшнями, мастерскими, амбарами, складами и жилыми помещениями для воинов и прислуги. В некоторых окнах горел свет, откуда-то доносились приглушённые голоса, но сам двор был тёмным и безлюдным.

Да, тот идзинский самурай из мостовой стражи, что раскрыл ему план замка, воссоздал в памяти всё правильно. Крепостной двор располагался между внешней — неприступной на вид, но уже преодолённой Итиро — стеной и не менее внушительной внутренней цитаделью, крепостью-в-крепости, в самом центре которой возвышалась главная замковая башня — огромная, высокая, округлая. К этой башне вели несколько галерей и на них, увы, тоже хватало вооружённых воинов и факельного света. Да и на верхней площадке башни горели огни и маячили тени дозорных.

Итиро снял железные когти с рук и шипы с ног. Укрываясь в тени, осторожно двинулся к внутренней цитадели. Но не успел пройти и половины пути, как вдруг…

Итиро замер на полушаге и оборвал дыхание на полувздохе. Совсем рядом — за углом — стукнула распахнутая дверь. Из низенького домика с каменными стенами и соломенной крышей вышли, позвякивая железом, двое вооружённых людей. Он их пока не видел, только слышал. По звуку и определил, что двое, что вооружены и что оба находятся на расстоянии вытянутой руки с мечом…

Прижавшись к стене, Итиро поднял правую ладонь. Нащупал над плечом рукоять сикоми-дзуэ. Пальцы сомкнулись вокруг тёплого дерева, чуть провернули меч. Теперь можно, вырвав клинок из ножен, сразу же и ударить. Если придётся убивать, то сделать это нужно быстро и, по возможности, незаметно. Но лучше бы не…

Не пришлось!

Бряцая доспехами, сонные идзины пробрели мимо, не заметив чужака. Железные рубахи, низко надвинутые шлемы с широкими полями, копья… Один едва не коснулся руки Итиро, согнутой в локте.

Воины пересекли двор и скрылись в небольшой каморке у крепостных ворот. Итиро убрал вспотевшую ладонь с рукояти меча, подавив вздох облегчения. Лёгкие он наполнял постепенно — мелкими глотками. И на каждый глоточек — маленький пружинистый шажок. Назад, прочь от опасной двери. Итиро отступил вовремя: у ворот показалась ещё пара идзинов. Эти следовали уже в обратном направлении — туда, где только что стоял Итиро. И эти шли с факелом.

«Привратная стража, — догадался он, — меняются».

На всякий случай Итиро отступил от факельного света в приоткрытую дверь конюшни. И — новый звук, совсем рядом! Рука вновь дёрнулась к мечу. Но нет, на этот раз ничего страшного. Всхрапнула лошадь. Лошадь не опасна. Хорошо, что в этой части замка нет псарни. Судя по тому, что Итиро узнал от охранявшего мост идзина, собак держали на противоположной стороне крепости — за внутренней цитаделью. А ветер сейчас как раз дул оттуда. Псы не должны почуять Итиро.

Псы — нет, но что ЭТО?!

В углу конюшни ворохнулось свежее, неподсохшее ещё сено. Итиро оценил ситуацию мгновенно. На небольшом — ему по пояс — стожке, под грубой рогожей — два тела. Обнажённые. Мужское и женское. Всё ясно. Слуга какого-то самурая уединился с девицей из замковой челяди в укромном уголке. Не повезло…

Любовники уже выпростались из-под грязной тряпки, вертят головами и растерянно хлопают глазами. Слабые отблески факела с улицы едва-едва пробивались сквозь щели в дощатых стенах конюшни. Света мало, но и темнота — не кромешная.

Заметили его? Не успели? Успели… Два бледных лица повернулись к Итиро. Проклятье! Так бывает всегда: сложнее всего укрыться от того, кто таится сам.

Да, точно заметили! Вон, глаза — распахнуты во всю ширь (до чего же всё-таки они широки у идзинов!) И уже разинуты рты…

Закричат! Даже если захотят не кричать — всё равно закричат. Страх, проникший в души тайных любовников, сейчас сильнее, чем нежелание привлекать к себе внимание.

Но синоби быстрее страха.

Тело Итиро уже делало то, что должно было делать. Само, без вмешательства разума.

Прыжок. И заученное движение в прыжке. Рука — к плечу. Клинок — из-за плеча. Рывок оружия из заспинных ножен, оказавшийся одновременно и стремительным взмахом.

Мягкое приземление на пружинящее травяное ложе, в изголовье перепуганных любовников.

Удар с резким оттягом на себя… Один удар на двоих.

Тёмная полоска стали отсекла-срезала головы обоим. Быстро, почти бесшумно. Вскрикнуть идзины так и не успели — ни он, ни она. Два шара с человеческими лицами, брызжущие кровью и облепленные пыльной травой, скатились с невысокой пахучей подстилки. Голые обезглавленные тела дёрнулись под грубым полуоткинутым одеялом. Густые потёки, казавшиеся в полумраке конюшни чёрными, медленно стекали по стожку.

Встревожено захрипел конь в стойле, но этот шум не привлёк ничьего внимания. Когда стражники с факелом, наконец, ушли, Итиро забросал сеном тела и головы убитых и наспех присыпал сухой травой кровавые пятна. Вряд ли кто-то заглянет сюда до рассвета, но всё равно осторожность не помешает. Чем позже найдут этих мертвецов — тем лучше.

Итиро вышел из конюшни не очень довольный собой. Первая кровь пролилась прежде, чем он добрался до заветной башни.

Ворота внутренней цитадели тоже были запертыми и находились под бдительным присмотром сверху. Но Итиро ворота не нужны. Укрываясь в тени хозяйственных и жилых построек, прячась за телегами и неубранным хламом, он продвигался вдоль стен, пока не достиг угловой башни крепости-в-крепости.

Башенка вполне подходила для задуманного. Её верхние ярусы, расширяясь, выступали над нижними этажами полукольцом зияющих навесных бойниц. К тому же, эта угловая башня, если верить информации, выуженной из памяти идзинского самурая, соединялась переходной галереей с главной замковой башней.

Снова в ход пошли когтистые железные перчатки и ножные накладки, значительно облегчавшие подъём. Снова тёмная фигура синоби слилась с тёмным камнем. Снова Итиро карабкался наверх.

Не задерживаясь, он пробрался между узкими — увы, слишком узкими — бойницами второго этажа. Добрался до третьего, где башню окаймлял выступ вынесенных наружу боевых площадок, и над землёй нависали широкие амбразуры, предназначавшиеся для уничтожения врага под самыми стенами. Из таких бойниц можно было не только метать стрелы и копья, но и бросать камни или лить кипяток. Конечно, обычный человек не смог бы протиснуться снизу в такое отверстие.

Итиро — смог.

Повиснув под бойницей, он долго прислушивался. И, лишь убедившись, что на башенной площадке нет стражи, заглянул внутрь. Внутри было темно и тихо. Итиро просунул правую руку, надёжно зацепившись шипами сюко за внутренний край бойницы. Затем втиснул правое плечо. Голову…

Левое плечо не пролезало. Пришлось, стиснув зубы, дёрнуться всем телом, выламывая суставы. Процедура болезненная, но привычная. Нужно было просто знать, как вынимать кость из суставной сумки. Итиро знал. И знал, и — благодаря долгим годам изнурительных тренировок — умел. К тому же, он мог не чувствовать боли, когда боль мешала. Ну, почти не чувствовать…

Прикусив губу, Итиро вполз… втянул ноющее тело в бойницу. Вправил вывихнутые суставы, снял сюко и асико.

Он оказался в галерее, опоясывавшей башню. Здесь всё было подготовлено к тому, чтобы без промедления дать отпор врагу. У стен стояли идзинские луки и самострелы с натянутыми тетивами. Из ниш торчали охапки стрел. Над бойницами громоздились пирамидки камней и висели на треногах медные котлы. Котлы уже были наполнены водой и смолой. Рядом лежали дрова и сухая растопка.

Единственная дверь имела лишь внутренний засов — видимо, для того, чтобы держать оборону до конца, даже если башня будет захвачена. Дверь выводила на тёмную и узкую винтовую лестницу, ступени которой уходили вверх и вниз. Итиро поморщился. Нехорошее место. Неудобное. Тесно. Мало пространства для маневра. Нет спасительных углов. Одна только закручивающаяся вокруг каменного основания ступенчатая спираль. Темно, но если кто-нибудь войдёт сюда с факелом, спрятаться будет негде. И не видно, что происходит впереди и что сзади. А ещё — двери по правую руку, и каждая может распахнуться в любой момент.

Что ж, чем скорее он преодолеет опасный участок, тем лучше. Сейчас нужно было подняться наверх, к переходу в главную башню замка. Мягкие кожаные туфли-варадзи бесшумно ступали по лестнице, отмеривая один виток, другой… И — вдруг — шаги! Громкие, уверенные, хозяйские. Вниз, навстречу Итиро, спускались два или три идзина. Точно определить сложно — мешает непривычное эхо.

Итиро толкнул первую попавшуюся дверь.

Заперто.

Вторую…

Открыто. Но, чуть приоткрыв, он тут же затворил её снова. Дверь выходила на стену внутренней цитадели — ярко освещённую факелами и находившуюся под присмотром стражников. Нет, туда сейчас соваться нельзя.

Что остаётся? Отходить вниз, уступая дорогу спускающимся идзинам? Но как далеко отходить и как долго? И не загонят ли его те, кто наверху, к какому-нибудь нижнему посту? Тогда придётся иметь дело с врагом, атакующим с двух сторон сразу. И тогда вряд ли удастся умертвить всех быстро и бесшумно.

Драться здесь? Тоже рискованно. Тела, кровь… Если кто-то ещё пройдёт по лестнице, то непременно заметит следы стычки. Тревогу поднимут раньше времени.

Был, впрочем, один способ уклониться от нежелательного боя. Не очень надёжный, но попытаться стоило. Лестничный проход здесь достаточно узок, чтобы удерживать, словно палку-распорку, даже его, Итиро, маленькое тело, а значит…

Ра, два… Руки упёрты в одну стену, а ноги — в другую. Итиро вскарабкался-взбежал к выступам на потолке, которые тоже являлись частью винтовой лестницы. Замер в горизонтальном положении, напрягшись так, будто пытался раздвинуть башенную кладку ладонями и ступнями. Итиро приготовился в любой момент обрушиться на головы идзинов. Если без этого уже не обойтись.

Ребристый потолок был невысоким и одного-единственного взгляда, брошенного наверх, хватило бы, чтобы обнаружить спрятавшегося человека. Но люди, спускающиеся по лестнице, редко поднимают головы. Обычно люди на лестницах смотрят себе под ноги.

Двое воинов (всё-таки их было только двое) прошли мимо, так ничего и не заметив. Факел едва не задел куртку Итиро, провисшую под тяжестью набитых карманов. Жар от трескучего пламени ударил в лицо, и пришлось зажмурить глаза.

Потом свет исчез. Шаги стихли. Где-то внизу громко хлопнула дверь. Возвращаться наверх идзины, вроде бы, пока не собирались. Итиро перевёл дух и, расслабив мышцы, соскользнул на ступени.

Его подъём закончился на широкой площадке с двумя нишами-бойницами, горящим факелом на стене и массивной низенькой дверцей напротив лестницы. У двери стоял ещё один стражник в рубашке из железных колец и в островерхом клёпаном шлеме. На поясе идзинского воина висел меч, а глаза стража — вот ведь незадача! — всматривались в полумрак лестничного прохода как раз в тот момент, когда Итиро выходил из-за изгиба каменной кладки.

Проклятый идзин не дремал. Видимо, уловив смутное движение, стражник подался вперёд, неуверенно окликнул шевельнувшуюся тьму и сразу же потянул из ножен меч, открывая рот для нового крика.

Всё! Здесь уже не пройти незамеченным, не отступить назад, и не избежать схватки. И мечом на таком расстоянии противника не утихомиришь.

Пароля-отклика Итиро, разумеется, не знал. Как и языка идзинов, а потому ответил иначе. Молча, быстро и безжалостно. Рванул из нарукавного кармашка заострённую с обоих концов металлическую палочку-хасидзе…

Полуоборот. Бросок, в который вложена вся сила руки. Хорошо сбалансированный бодзе-сюрикен, крутнувшись в воздухе, ударил точно в раззявленный рот. Небольшой — в длину ладони — дротик почти целиком вошёл между двух рядов крупных жёлтых зубов. Пригвоздил язык к гортани, перебил связку позвоночника с мозгом. А это — конец. Паралич и практически мгновенная смерть.

Крик, уже готовый сорваться с уст часового, был вбит обратно. Тишину нарушил лишь приглушённый хрип, бульканье… Идзин повалился на лестницу головой вперёд.

Итиро вовремя подскочил к нему. Поддержал тело. Подхватил падающий с головы шлем. Да, шлем — это главное. Если бы железка покатилась вниз по ступеням, грохоту было бы на всю крепость.

Он аккуратно уложил подрагивающего мелкой дрожью стражника на пол. На то, чтобы вынуть метательную палочку из раны и обтереть кровь о штаны убитого, времени ушло немногим больше, чем на убийство.

Плохо. Очень плохо! Этот труп никуда не спрячешь. Значит, теперь действовать нужно ещё быстрее, чем прежде.

Дверь, которую охранял идзинский воин, была запертой, и у мёртвого стража ключа не оказалось. Зато на уровне груди в толстых досках имелось небольшое, с кулак, прямоугольное отверстие. Не то смотровое окошко — чтобы видеть, кого впускать, не то бойница — чтобы остановить на пороге того, кого впускать не следовало. Через прорезь можно было разглядеть часть крытой галереи, ведущей к главной замковой башне. Длинный и широкий коридор освещала пара факелов в массивных подставках. В стенах зияли бойницы, между которыми прохаживался ещё один стражник. Время от времени он поглядывал вниз.

Итиро осмотрел дверной замок. Незнакомая, но, в общем-то, несложная конструкция. Если немного повозиться — открыть можно. Специальный инструмент синоби — связка буравчиков, миниатюрных ломиков, крючков и крючочков, изогнутых под разными углами, заменяли Итиро любой ну, или почти любой ключ. Но в том-то и дело, что повозиться, всё-таки, придётся. И вовсе без шума не обойтись. Идзин с той стороны двери непременно услышит скрежет взламываемого запора. Значит, для начала следовало убрать идзина. Прямо через запертую дверь и убрать.

Окликнуть? Привлечь внимание? Заставить подойти к двери и проткнуть мечом через смотровое окошко? Нет… Неизвестно, как поведёт себя стражник, если заподозрит неладное. Вполне возможно, что не станет приближаться к двери, а сразу поднимет тревогу.

Проще всего было бы достать идзинского воина отравленной стрелой из хонкю. Но ни лука, ни стрел под рукой нет. Зато есть кое-что другое. Итиро снял с наспинной перевязи меч-посох. Вынул и отложил в сторону клинок. Сейчас ему нужен не сикоми-дзуэ, а ножны-сая из-под него. И маленький деревянный футлярчик, вложенный внутрь.

Руки проворно выполняли привычную работу. Раз — и с ножен скручено навершие-кадзири. Два — вынута и открыта миниатюрная коробочка с тремя иглами-хари.

Сами иглы — короче мизинца, прямые и тонкие, как сосновая хвоя. Под остриём каждой имеется небольшая бумажная коническая пробка, позволяющая плотно вогнать иглу в отверстие сая и стабилизирующая её полёт. Острые наконечники хари покрыты смертельным ядом из сока тарикобуто, усиленного, к тому же, особыми тайными добавками, которые известны лишь дзенину клана. Такая отравленная «заноза» не летит далеко, не бьёт сильно и не протыкает глубоко. Но уж если воткнётся, то убивает наповал.

Итиро аккуратно, стараясь случайно не коснуться опасного острия, вставил иглу в узкую прорезь на конце — нет, не ножен уже — духовой трубки-фукибари, в которую теперь превратились ножны. Просунув оружие в окошко двери, он замер, унимая стук сердца. Фукибари-дзюцу — тонкое искусство. Даже толчок крови может помешать точно метнуть ядовитый шип. Да и идзина следовало подпустить так близко, насколько это возможно.

Вот! Сейчас!

Идзин подошёл. Идзин стоит в каких-то четырёх-пяти шагах от двери и хорошо освещён факельным огнём. Стражник смотрит в ближайшую правую бойницу, подставляя правый же бок. Этот воин тоже одет в железную рубаху из мелких колец, под которой угадывается толстый стёганый поддоспешник. Но ворот рубахи расстёгнут, кольчужный капюшон сброшен на спину, а широкими полями шлема прикрыты только уши. Ниже — на шее — беззащитно белеет кожа и пульсирует жилка.

Да, сейчас, именно сейчас! И именно туда!

Итиро набрал в грудь побольше воздуха. Дунул сильно и резко.

Идзин вскинул руку к мочке правого уха. Потом вдруг дёрнулся всем телом. Пошатнулся. Отступил на слабеющих ногах от бойницы. И ещё на шаг. Открыл рот, издав тихий невнятный хрип. Повалился на пол… На этот раз поддержать падающего было некому, но звук падения, запертый в крытой галерее, не вырвался наружу и никого не встревожил.

После недолгих конвульсий стражник затих. Видно было, как из перекошенного рта сочится струйка белёсой слюны. Яд тарикобуто действовал, как всегда быстро и безотказно.

Духовая трубка вновь стала ножнами, меч-посох занял своё место в наспинной перевязи. Как и предполагал Итиро, дверь удалось отпереть без особых затруднений. Он вошёл в галерею. Осторожно вынул из шеи мертвеца иглу. Таково старое доброе право синоби: чем меньше остаётся следов, тем лучше.

Итиро обшарил труп. Никаких ключей не было и у этого идзина. Что ж, очень умно… Расставить у запертых дверей вооружённую стражу, способную при необходимости дать отпор, но не имеющую возможности открыть запоры.

Он прошёл до конца галереи. Уткнулся в ещё одну запертую дверь — маленькую, тяжёлую, обитую железными полосами, без смотрового окошка. Это был вход в главную замковую башню.

Приложив ухо к щели у косяка, Итиро долго и напряжённо прислушивался. В башне тихонько подвывали сквозняки, но ни шагов, ни позвякивания металла, ни человеческого дыхания он не услышал.

Отмычки и буравчики не подвели и на этот раз. Щёлкнул взломанный замок. Дверь со скрипом отворилась. Тишина, темнота… Итиро вновь ступил на винтовую лестницу.

Закручивающиеся спиралью ступени вывели его на верхний ярус башни — в широкий, но короткий изогнутый коридор. Проход заканчивался деревянной лестницей, поднимавшейся к квадратному люку наружной смотровой площадки. Правая часть коридора представляла собой толстую внешнюю стену, в которой зияли глубокие ниши бойниц. Слева располагалась очередная дверь. Судя по всему — тоже запертая. Именно за ней должно храниться то, ради чего Итиро пробрался в крепость.

По обе стороны от двери горели факелы. Перед дверью прохаживался стражник с длинным обнажённым мечом. Итиро, уже наученный горьким опытом, а потому передвигавшийся крайне осторожно, увидел идзина прежде, чем тот заметил его.

Страж был закован в железо с ног до головы. Поверх кольчужной рубахи — нагрудник из металлических пластин, стальные наручи и поножи. На голове — островерхий шлем с опущенным на лицо забралом, напоминавшем защитные маски-хоатэ дорогих кабуто[13]. Видимо, здесь нёс службу знатный самурай.

Выждав момент, когда страж отвернулся, Итиро стремительно и беззвучно преодолел разделявшее их расстояние. Когда идзин повернулся снова, Итиро уже стоял перед ним с занесённым мечом.

Тёмная фигура, выросшая из ниоткуда, и мелькнувшая в свете факелов тёмная полоска стали оказались последним, что увидел в своей жизни идзинский самурай. Молниеносный удар пришёлся под нижний край железного забрала — туда, где шею прикрывала лишь кольчужная сетка. Остриё сикоми-дзуэ пропороло кольчугу и рассекло глотку стражника.

Итиро помог хрипящему идзину медленно и без лишнего шума сползти по стене. Теперь можно было заняться дверью. Последней дверью на его пути.

Ничуть не удивившись тому, что ключей не оказалось и у этого стража, Итиро снова взялся за отмычки. Сверху, с наружной смотровой площадки, доносился свист ветра и обрывки чьей-то неторопливой беседы. За дверью было тихо. Вроде бы…

С этим замком пришлось повозиться дольше, чем с предыдущими, но и он, в конце концов, поддался умелым рукам синоби. Итиро вошёл в дверь.

Да, всё верно… В просторной, округлой комнате не было ни одной живой души. И — ни единого окошка, ни бойницы. Только тяжёлые расшитые полотнища свисали вдоль стен. В самом центре — небольшой деревянный помост. На возвышении — серебряная подставка с тремя изогнутыми ножками. А горящие бронзовые светильники, установленные по краям помоста, освещают…

Освещают…

Итиро замер от восторга, наблюдая, как трепещущие огоньки масляных лампадок преломляются в прозрачном, словно отлитом из чистейшего льда, кристалле-коконе, уложенном на треногу. По форме кристалл напоминал яйцо огромной птицы, по сути — драгоценную раку. Его широкие грани были помечены истёртыми молочно-белыми знаками, недоступными пониманию непосвящённых. А под ними, под неведомыми иероглифами, в гладкую толстую оболочку кокона была вмурована маленькая чёрная, как уголь, рука. Высохшая. Костлявая. Согнутая в локте. С чистым, ровным срезом на плечевом суставе.

Сухая кожа обтягивала мумифицированную конечность, не скрывая, а лишь подчёркивая очертания выпирающих суставов и суставчиков. Тонкие и длинные — невероятно длинные — скрюченные пальцы как будто стремились сомкнуться на горле невидимого врага. Ногти, больше смахивающие на звериные когти, словно пытались выцарапаться из прозрачного саркофага.

Вне всякого сомнения, это была та самая Кость, за которой пришёл Итиро. Чёрная Кость.

По воле Феодорлиха, являвшегося единственным распорядителем и судьёй императорского турнира, ханским послам надлежало открыть ристалищные игрища и сразиться с немецкими рыцарями в первом же бою. Уговорились на групповую схватку-бухурт. Причём, император пожелал непременно увидеть конную сшибку на копьях — гештех, в котором германцы были особенно сильны. Правила оказались простыми, даже, как счёл Тимофей, подозрительно простыми. Каждая сторона выставляла десяток воинов в тяжёлом боевом доспехе и с привычным вооружением. Условие только одно: копья должны быть тупыми.

Послам пришлось снять боевые наконечники, превратив копья в обычные палки. Немцы же украсили своё оружие увесистыми набалдашниками, смахивавшими на ослиные копыта. Коронели — так называли их латиняне. Пробить подобным навершием щит или латы противника не представлялось возможным, зато, благодаря расширенной форме, турнирный наконечник не соскальзывал с доспехов и давал во время сшибки определённые преимущества.

Возле императорского шатра расчистили и утоптали ровное, подходящее для конной стычки поле. Однако достаточно просторным для полноценной схватки двух десятков всадников оно, всё же, не было. Сильно вытянутое в длину, но стиснутое по бокам ристалище позволяло противникам лишь разогнаться как следует и съехаться в лобовой таранной сшибке. А вот обходного маневра, внезапного охвата и сокрушительного флангового удара, излюбленного татарами, здесь уже не совершить. Поле изначально готовилось для боя, к которому привыкли рыцари, а не степняки.

Границы ристалища обозначили горящими факелами. Огни горели ярко и часто. Трибун, скамей и навесов для зрителей не возводили, только у входа в императорский шатёр стояло походное кресло-трон Феодорлиха. Прекрасных дам не было. Пышно разодетых герольдов — тоже. Молчали трубы. Не вились над полем знамёна. Не звучали долгие торжественные речи. Никто не брал и не давал клятв честного боя, никто не проверял доспехи бойцов, никто не мерил длину копий и не сравнивал щиты.

Тимофея не покидало нехорошее предчувствие. Во время былых странствий ему доводилось бывать на подобных состязаниях, но ни одно из них не походило на этот странный турнир.

— Слышь, Бельгутай, — шепнул он ханскому послу возле ристалища. — Здесь что-то не так. Точно тебе говорю.

— Охотно верю, — согласился нойон. На лице татарина не дрогнул ни один мускул. — Я уже принял меры, Тумфи.

— Меры? — насторожился Тимофей. — Какие меры?

— Какие мог. Так, на всякий случай…

— Ты не доверяешь мне? Настолько не доверяешь?

Степняк усмехнулся. Отмолчался.

— Вообще-то, в этом турнире я участвую тоже и, заметь, на твоей стороне, — нахмурился Тимофей.

После недолгого раздумья, ханский посол, всё-таки, заговорил:

— Мои лучшие нукеры остались в лагере. Сейчас они тоже облачаются в доспехи и готовят оружие. Настоящее, боевое. Не затупленное.

Тимофей оглянулся.

Татарский курень издали выглядел мирно и сонно. Дымились притушенные костры под закопчёнными казанами. Между палаток лениво прохаживалась пара часовых. Но вот что творилось в палатках? Этого отсюда не разглядеть. Правда, у коновязи посольства стояла пара десятков осёдланных коней, но так было всегда или почти всегда.

— Погоди-ка, Бельгутай, — спохватился Тимофей. — Если твои лучшие воины остались там, кто тогда будет биться на ристалище?

— Тоже неплохие нукеры, — пожал плечами нойон. — Но, всё же, не самые лучшие.

— А-а-а… — Тимофей вытаращил глаза, не зная, что и сказать.

— А ещё я и ты — не забывай об этом, Тумфи, — чуть дрогнули уголки губ Бельгутая.

Тимофей хмыкнул: как же, забудешь об этом.

— Тем, кто остался в лагере, приказано наблюдать, — продолжал Бельгутай. — И ждать.

— Чего?

— Моего знака. Если возникнет необходимость, они вступят в бой.

Тимофей с сомнением покачал головой.

— Думаешь, латиняне позволят твоим воинам ускользнуть из лагеря?

— Я приказал им пробиваться туда, — Бельгутай кивнул на императорский шатёр. — У моих воинов — хорошие луки…

Ах, вот оно что!

— Твоих воинов не подпустят даже к ристалищу, Бельгутай!

— … И не только луки, — загадочно улыбнулся нойон, словно не слыша собеседника. Хитрый степняк, явно, что-то скрывал.

— Надеешься подстрелить Феодорлиха или Михеля? — с сомнением спросил Тимофей.

— А лучше — обоих сразу, — кивнул Бельгутай. — Это единственное, что мы сможем сделать или хотя бы попытаться сделать, чтобы погибнуть не зря. Если, конечно, нам суждено погибнуть сегодня. Или ты считаешь иначе, Тумфи?

Пронзительный взгляд раскосых глаз впился в лицо Тимофея.

— А если твой план сорвётся, Бельгутай? Если император и колдун уцелеют, а хан Огадай ещё долго не узнает о гибели своего посольства?

— Ну, об этом-то как раз хан узнает быстро, — загадочно улыбнулся Бельгутай.

— Как? Откуда?

— Сильные шаманы служат не только императорам, — уклончиво ответил нойон.

Тимофей замолчал, вспомнив напутственные слова ищерского князя-волхва. Когда Угрим велел ему наблюдать за татарами, то обмолвился, что способен сам всё видеть и слышать глазами и ушами Тимофея. Так отчего бы и ханским колдунам не владеть подобным волховством?

Десять посольских воинов во главе с Бельгутаем въехали за огни ристалища.

— Будем надеяться, Тумфи, что тревожиться не о чем и всё обойдётся — проговорил Бельгутай, оглядывая факельный коридор. — Сосредоточься пока на турини…

— На турнире, — машинально поправил Тимофей.

— Не важно. Главное — показать Хейдорху, что сражаться обучены не только его рыцари.

Тимофей вздохнул. Да, латинянские рыцари были обучены хорошо. А уж как вооружены…

На противоположном конце ристалищного поля уже выстроились противники. Десять конных германцев из свиты Феодорлиха стояли сплошной линией, перегородив узкое пространство между огней от края до края. В неровном свете факелов латиняне казались не людьми, а ночными демонами. Большие треугольные щиты, закрывавшие всадников от бедра до шеи, пестрели намалёванными гербами, среди которых Тимофей сразу знакомого геральдического льва — родовой знак барона Зигфрида фон Гебердорфа. Длиннющие копья, уже поданные всадникам оруженосцами, были упёрты в стремена и направлены наконечниками вверх. На ветру реяли лёгкие копейные банеры. Тяжело колыхались плащи.

Рыцари были облачены в кольчуги и пластинчатые панцири. В факельных огнях поблёскивали начищенные наплечники, поножи, наручи и латные рукавицы. Глухие горшкообразные шлемы с узкими смотровыми прорезями целиком закрывали головы.

Дополнительной защитой служили рыцарские сёдла. Высокие передние луки прикрывали животы и бёдра всадников. Задние луки, тоже поднимавшиеся выше поясницы, позволяли обрести надёжный упор и высидеть копейный удар противника. Твёрдую, «влитую» посадку, рассчитанную на таранную сшибку, обеспечивали также широкие стремена, опущенные на всю длину ноги.

Рослые немецкие кони, защищённые плотными попонами, кольчато-чешуйчатой бронёй и стальными оголовьями, были значительно выше и крупнее татарских степных лошадок.

Тимофей окинул взглядом турнирных бойцов Бельгутая. Тоже, в общем-то, тяжеловооружённые конники. Лошади прикрыты латами. На всадниках — панцири-куяки, мало в чём уступавшие рыцарскому доспеху. Крупные покрытые кожей металлические пластины защищали тело. Островерхие шлемы-духулги с назатыльниками и наушниками из нашитых на кожу железных блях закрывали голову и шею. На лица были опущены кованые личины-тумаги.

Но вот круглые щиты-халахи значительно легче и меньше рыцарских. Да и степняцкое седло-эмээл лишено высоких лук. А стремена подтянуты так, что ноги всадников сильно согнуты в коленях. Такая свободная посадка позволяет наезднику вертеться в седле и биться сразу с несколькими противниками. В беспорядочной конной рубке, когда враг повсюду — и справа, и слева, и спереди, и сзади — это безусловное преимущество перед латинянским рыцарем, зажатым между седельных лук. Но только не в таранном ударе на копьях, которому татары не очень-то и обучены. Да и сами копья, к тому же…

Короткие татарские жада не шли ни в какое сравнение с рыцарскими лэнсами[14], увенчанными коронелями. Собственно, исход турнира ещё до его начала во многом был предрешён разницей в длине копий. Первая же сшибка свалит наземь большую часть всадников Бельгутая. Если не всех сразу. Даже ратовище, которое держал Тимофей — крепкое и длинное (на полтора-два локтя длиннее татарских) всё же уступало по размерам немецким копьям. Нет, слишком сильно разнится сегодня оружие ристалищных бойцов. И слишком очевидна эта разница, чтобы воспринимать всё происходящее как честную схватку.

Ладно, что будет, то будет. Тимофей ещё раз проверил, хорошо ли сидит доспех, надёжно ли затянуты ремни. Повёл плечами, пробуя, не сковывает ли броня движений. Сам он был облачён в добротную тяжёлую кольчугу с зерцалом во всю грудь, с длинными рукавами и с подолом по колено. Предплечья закрывали стальные наручи. На левой руке висел круглый щит — побольше татарского, но меньше латинянских. Голову защищал куполообразный шлем с полумаской и мелкокольчатой бармицей. Копьё, плащ. Всё…

Гнедой конь под седлом начинал нетерпеливо рыть землю копытом. Конь чуял настроение всадника.

Из императорского шатра вышел Феодорлих. Зрители вокруг ристалище оживились: сейчас начнётся!

Император сел на походный трон. А вот Михеля при Феодорлихе в этот раз не было. Странно… Мага вообще нигде не видать. Наверное, воинские забавы не представляют интереса для колдунов. Что ж, так оно, пожалуй, к лучшему.

— Приготовиться! — Бельгутай требовательно тряхнул копьём.

На лишённом стального острия древке колыхнулся нойонский бунчук из чёрного конского хвоста. Под бунчуком выпирал изогнутый крюк.

Тимофей усмехнулся. Хитёр татарин, ох, хитёр… Правила турнира требовали снять с копий лишь боевые наконечники, о прочем не говорилось ни слова. И кто теперь посмеет в чём-либо упрекнуть Бельгутая, оружие которого тупое, как подобранный с земли дрын?

Феодорлих взмахнул рукой, подавая сигнал к началу бухурта. Хрипло и коротко протрубил одинокий рог. Первым с места сдвинулся рыцарский отряд. Как стоял — сплошной ровной линией — так и двинулся, переходя на рысь и постепенно наращивая скорость.

Десяток поднятых к небу копий опустились почти одновременно. Древка прижаты налокотниками к окольчуженным бокам, тупые коронели направлены на противника. Закованные в латы рыцари скачут, пригнувшись в сёдлах и прикрывшись щитами. Над конскими головами виднеются только глухие шлемы с тёмными прорезями смотровых щелей. Банеры яростно бьются на ветру. Плащи развеваются за плечами, будто крашеные крылья.

Нервно дёрнулись огни, потревоженные воздушной волной от проносящихся мимо всадников, испуганно заметались тени…

Латинянский строй не ломался. Рыцари наступали красиво, стремя в стремя, демонстрируя великолепную выучку боевых коней и искусство верховой езды. Каждый выбирал цель для своего копья. Лязгало железо. Били землю копыта. Германцы скакали молча. Безмолвные конные фигуры, закованные в латы, влитые в сёдла, зловещие и неумолимые, готовые смести любую преграду на своём пути, мчались по огненному коридору…

— Гхурах! — с уст Бельгутая слетел гортанный выкрик. Боевой клич и приказ одновременно.

— Гхурах-х!! — отозвались степняки, сгрудившиеся возле нойона.

И вновь тревожно колыхнулось пламя факелов. На этот раз в другую сторону.

Татары сорвались в галоп сразу, с места — столь быстро и слажено, что Тимофей, не ожидавший подобной прыти, чуть подотстал от степняков. Ристалище огласилось визгом и дикими криками кочевников, не любивших сражаться молча.

Расстояние между двумя отрядами быстро сокращалось. Длинное огороженное факелами поле казалось всё меньше, всё короче. С каждым конским скоком, с каждым мгновением, приближавшим противников друг к другу, Тимофей чувствовал нарастающее возбуждение близящейся схватки. Радость и азарт, азарт и радость…

Бельгутай вырвался вперёд. Поднятое копьё нойона с пышным конским хвостом было сейчас не только оружием, и Тимофей старался не выпускать его из виду.

Справа и слева мелькали цепочки огней. Стеснённые по флангам границами узкого ристалища и принуждённые к лобовому столкновению с врагом, чьи копья длиннее, щиты больше, а кони крупнее, татары, тем не менее, стремительно набирали скорость. Они тоже скакали, пригнувшись и укрывшись за щитами и лошадиными шеями.

Татары иступленно кричали.

В таком оре трудно было отдавать команды. Голосом — почти невозможно. Но не случайно к копью Бельгутая прикреплён приметный сигнальный бунчук.

Нойон резко взмахнул своим жада. Чёрный конский хвост на древке мотнулся вправо-влево. Это был знак. Татарские всадники, и без того не особо стремившиеся удержать строй, вовсе рассыпались. Настолько, конечно, насколько позволяло имевшееся в их распоряжении пространство. Они неслись по тесному ристалищу бесформенной кучкой, друг за другом, то разъезжаясь, то съезжаясь вплотную.

Рыцарские копья неуверенно дёрнулись из стороны в сторону. Латиняне, ожидавшие красивого и предсказуемого столкновения стенка на стенку, где каждый бьётся с противником один на один, тоже попытались перестроиться на скаку и вынудить татарских всадников к привычной манере турнирного боя.

Но момент был упущен, и серии единоборств из бухурта не получилось.

Строй немецких рыцарей налетел на плотный комок степняков. Принял удар чуть правее от центра.

Хруст. Треск…

Два отряда сшиблись неподалёку от императорского трона. Если бы не плотная стена щитоносцев и копейщиков, выстроившаяся сразу за огнями и надёжно прикрывавшая шатёр Феодорлиха, до императора можно было бы добраться в несколько конских скоков. Повалить факелы, прорваться сквозь пламя, ткнуть тупым копьём в белеющее под золотой короной лицо. Но…

Лязг. Крик…

Но сейчас было не до императора. И все мысли были сейчас о другом.

Всхрап. Всхрип…

Всадники столкнулись с такой яростью, которая рождается не на потешных схватках, а лишь в настоящих сечах. Даже факельные огни с шипением дёрнулись от налетевших друг на друга бойцов.

Неожиданный манёвр, предпринятый татарами, позволил запутать рыцарей и избежать разгрома с первой же сшибки. Немцы, скакавшие плотной шеренгой, не успели распределить между собой сбившихся в кучу кочевников.

В кого-то из татар ударило два, а то и три коронеля сразу. Кто-то, наоборот, воспользовавшись этим, сумел избежать сокрушительного удара и, проскользнув между длинных древков, достал противника сам.

Всё смешалось — германские рыцари и нукеры Бельгутая, обломки турнирных лэнсов и выроненные жада степняков, падающие щиты и слетающие с голов шлемы. Затрепетали огни и запрыгали тени. Взвилась поднятая бойцами пыль. Повалились первые сбитые всадники. Большей частью — татары: иначе в этой схватке, увы, быть не могло.

Вот один степняк, приняв таранный копейный тычок в нагрудные пластины куяка, соскальзывает с седла. Вот второй, наткнувшись стальным забралом-личиной на массивный коронель, кубарем катится по земле. Вот третий, нелепо взмахнув рукой с разбитым щитом, валится набок и волочится за стременем. А вот и четвёртый, сам удержавшись в седле, рухнул вместе с лошадью, сбитой широкогрудым рыцарским жеребцом.

Зато там вон, справа, сверзился наземь немец в рогатом шлеме. И на левом фланге копыта низкорослого татарского конька уже топчут рыцарский плащ и треугольный латинянский щит.

Бельгутай налетел на германские копья в числе первых, однако сумел усидеть на лошади. Причём, не просто усидеть. В нойона было направлено два копья. Одно целило в грудь. Второе — в забрало-тумагу. Нанести сокрушительный удар в голову намеревался Зигфрид фон Гебердорф. Лицо дерзкого юнца скрывал горшковидный шлем, зато напоказ были выставлены геральдические львы на щите и нагрудной котте.

Копья ударили почти одновременно. И от обоих Бельгутай увернулся, резко бросив тело вправо и на миг зависнув у бока приземистой степной лошадки, подобно вьючному мешку. Коронели мелькнули над опустевшим седлом. Длинные древка стукнулись друг о друга и разошлись. А Бельгутай вновь взлетел на коня, забрасывая щит на плечо, отпуская повод и обеими руками хватаясь за своё короткое копьецо.

Колоть тупым оружием Бельгутай не стал. Бесполезно, да и не было на это времени: промахнувшиеся немецкие рыцари уже проносились мимо, ворочая тяжёлые турнирные лэнсы, выискивая за спиной ханского посла другие менее вёрткие и ловкие цели. Однако, прежде чем германцы умчались дальше, копьё посла резко ушло в сторону и назад.

Бунчук нойона чёрной кистью мазнул по воздуху. Конский хвост на татарском жада хлестнул по рыцарскому доспеху. Изогнутый металлический коготь впился в латы. Бельгутай зацепил копейным крюком рыцаря, скакавшего справа.

Дёрнул…

Сдёрнул!

Седло с высокой спинкой не помогло немцу. Над изогнутой седельной лукой блеснули золочёные шпоры. Латинянин на полном скаку грохнулся наземь.

«Жаль не Зигфрид!» — промелькнуло в голове Тимофея.

И вдруг что-то произошло. Краем глаза Тимофей заметил, как Бельгутай дёрнулся, словно от вражеской стрелы, ужалившей в спину. Краем сознания удивился. Не было ведь никаких стрел! И не было видимых причин, которые могли бы заставить кочевника так пошатнуться в седле. Выронить оружие. Судорожно вцепиться в повод…

Но татарский нойон уже ускакал за распавшийся немецкий строй, и Тимофей забыл о Бельгутае. Пришёл его черёд уворачиваться от копья-тарана с массивным железным копытом на конце. Украшенный львами рыцарь избрал новой мишенью посольского толмача.

На Тимофея мчался Зигфрид фон Гебердорф. Что ж, пришло время проучить спесивого мальчишку! Опьянение боем захлестнуло Тимофея, растворило в мелькающих факельных огнях и рыцарских гербах.

К счастью, после неудачной атаки на Бельгутая, немец не успел, как следует, довернуть тяжёлое турнирное оружие. Тимофей исхитрился сильным взмахом своего копья отбить направленный в лицо коронель. Щит, подставленный под неопасный уже — скользящий — удар, отбросил рыцарский лэнс ещё дальше.

А ратовище Тимофеева копья, закрутившись по инерции в руке, легло поперёк седла, перегораживая путь немецкому жеребцу. Было лишь мгновение, доля мгновения, на принятие верного решения. Ещё меньше — на действие. Но Тимофей успел среагировать.

Бросив повод, оставив щит болтаться на левом предплечье и полностью доверившись верному гнедку, он перехватил копьё, как мужик хватает в драке оглоблю. Удерживая древко в поперечном хвате двумя руками, Тимофей достал-таки германца. Копьё прогудело над стальным налобником рыцарского коня и, словно дубина, обрушилось на голову всадника. Ударило тупым концом по смотровой щели шлема-ведра.

И как ударило!

Бу-у-у…

Зудящий болезненный импульс в руках. Передающийся через ладони хруст дерева и разлетающаяся перед глазами щепа.

… у-у-у…

И гулкий — будто по колоколу колотушкой! — отзвук латинянского шелома, охоженного ратовищем.

…у-у-ум!

В тот момент Тимофей ничего больше не видел, не слышал, ничего не чувствовал и ни о чём не думал. Главное для него в тот момент было, что…

Бу-у-ум-м-м!!!

Голова рыцаря откинулась. Сбитый шлем закувыркался в воздухе. Оглушённый всадник мотнулся всем телом назад, потом, отброшенный высокой спинкой седла, — вперёд. Потерял стремя. Утратил равновесие. Молодой барон Зигфрид фон Гебердорф мешком повалился наземь.

Ещё бы не повалиться! Тимофей вложился в этот удар полностью, целиком и без остатка. Отстранившись от всего остального. Позабыв обо всём на свете. Даже о том, о чём забывать не следовало. Даже в пылу настоящей сечи. И уж тем более, в никчёмной горячке потешного турнирного боя.

Расплата пришла незамедлительно.

Пока Тимофей тонул в безумном исступлении схватки, был нанесён ответный удар. Внезапный и неотразимый. Удар не крепкой рукой, не тупым коронелем, вышибающим человека из седла и мозги из черепа. Не боевым мечом и даже не предательской стрелой, пущенной исподтишка.

ВЗГЛЯДОМ!

Его ударили в тот момент, когда он бил сам. И в тот, и в следующий. И чуть позже. Его ковыряли и терзали, точно и метко вгоняя незримые клинья под шлем, под черепную коробку, под надёжную магическую защиту, поставленную Угримом, но требовавшую и присутствия его, Тимофея, воли и силы. Воли и силы, которые сейчас были направлены на другое: на бой и победу.

Именно поэтому он пропустил удар. Поэтому не сразу понял, что происходит. Отчего вспыхнула в голове нестерпимая боль. Что за багровая искристая муть разорвалась в глазах. И чьи очи вдруг открылись в нём. Внутри него…

Понимание пришло лишь несколько мгновений спустя. Пристальный взгляд немигающих чёрных глаз, проникавший через его глаза, безжалостно и бесцеремонно копошившийся в его мыслях и чувствах, принадлежал Михелю Шотте. Колдун в красных одеждах, укрывавшийся за пологом императорского шатра, теперь стоял возле трона Феодорлиха. Латинянский маг стоял и смотрел. Из-за стены телохранителей-щитоносцев, из-за факельных огней.

ВСМАТРИВАЛСЯ.

Боль, потрясение и отчаяние оказались столь велики, что Тимофей едва удержался в седле. Пошатнулся, как Бельгутай. (Видимо, нойону тоже здорово досталось… То же и досталось!) Но, всё-таки, усидел на коне, подмял боевое исступление, собрал волю в кулак, выпихнул прочь чужой взор, закрылся снова.

Поздно? Слишком поздно? Или всё же не очень?

С зубовным скрежетом он гадал про себя, что сумел, а чего не смог выведать проклятый колдун, проникший за Угримову защиту. И где-то в глубине души понимал: Михель теперь знает всё, что ему было нужно узнать.

…Через рыцарскую стенку удалось прорваться лишь четверым посольским воинам. Бельгутай, Тимофей и ещё два нукера, достигнув противоположного края ристалища, где воткнутые в землю факелы образовывали огненный тупик, развернули коней, огляделись.

На месте недавней сшибки лежали люди и билась степная кобылка с повреждёнными ногами. Шесть татарских воинов были повержены копьями и потоптаны конями. Трое неподвижны. Трое слабо шевелятся. Однако среди павших степняков валяются и немецкие рыцари. Четверо. Один не подаёт признаков жизни.

И что теперь? Брать новые копья и продолжать? На потеху императору, на радость императорскому колдуну?

Тимофей видел, как Михель склонился к уху Феодорлиха. Император внимательно выслушал мага, кивнул, небрежно махнул рукой. Хриплый звук рога возвестил об окончании бухурта. Всё ясно. К чему продолжать бой, который уже выполнил своё предназначение?

Полтора десятка слуг и оруженосцев, опрокинув факелы, уже бежали к поверженным германцам. Несколько нукеров Бельгутая спешили к сбитым товарищам.

Тимофей покосился на ханского посла. Откинув защитную личину, тот хмуро наблюдал за суетой на турнирном поле. Смотрел Бельгутай туча-тучей. На выступающих скулах ходили желваки. Злобно щурились, отражая факельное пламя, глазки-щёлки.

Нойон встретился взглядом с Тимофеем. Понимание без слов проскользнуло между ними. Потом прозвучали слова.

— Я ошибся, Тумфи, — процедил Бельгутай. — Не нужно было соглашаться на этот турини.

— Михель? — тихо и коротко спросил Тимофей.

— Он, — скрипнул зубами Бельгутай. Степняк хлестнул ненавидящим взглядом по красной фигуре у императорского трона: — Пр-р-роклятый шаман!

Феодорлих поднялся с трона и направился к шатру. За ним последовал Михель. Видимо, ни того, ни другого больше не интересовал турнир. Что ж, у императора и мага имелись дела поважнее. Им будет теперь, что обсудить.

Кто-то уже прокричал о победе «благородных германских рыцарей», хотя победа эта была ещё не окончательной и не безусловной. От шатра Феодорлиха к Бельгутаю и Тимофею спешил рыцарь в дорогих доспехах и богатых одеждах. Приблизившись, посланник императора вежливо, но твёрдо попросил посольских воинов, усидевших на конях, покинуть ристалище вслед за теми, кто был выбит из сёдел.

— Его величество велел передать, чтобы вы никуда не отлучались из лагеря, — сказал немец. — Вас известят, когда его величество пожелает с вами встретиться.

— А его величество пожелает? — с сомнением спросил Тимофей.

Теперь-то?! После всего-то?!

— Его величество пожелает, — холодно было обещано ему.

Шесть немецких рыцарей с видом победителей уже торжественно объезжали поле. Жёлтые огни факелов отражались в начищенных доспехах. Зрители ликовали.

Тимофей переводил Бельгутаю слова германца.

— Возвращаемся в лагерь, — бросил нойон и зло взмахнул плетью.

Тимофей нагнал его уже за ристалищем.

— Что ты намереваешься делать, Бельгутай?

— Ждать, Тумфи. Ты же слышал волю императора.

— Чего?! — Тимофей ах сплюнул в сердцах. — Чего ждать-то?!

— Я совершил ошибку, и Хейдорх узнал то, чего ему знать не следовало, — посол вздохнул. — Но случившегося не переиначишь, и теперь я должен понять, что предпримет император, обладая полученным знанием.

В императорском шатре, отделённом от внешнего мира плотным пологом и колдовским словом, говорить можно было без опаски. Но все же император и маг вели беседу вполголоса.

— Итак, Михель, что тебе известно теперь? — обычно бесстрастный и невозмутимый повелитель Священной Германо-Римской Империи Феодорлих фон Гуген с трудом сдерживал нетерпение. — Какова истинная цель посольства?

— Возможно, я узнал не всё, ваше величество, — Михель начал издалека. — Магический щит открылся ненадолго, и времени было немного. К тому же, должен предупредить: я искал ответы лишь на те вопросы, которые счёл наиболее важными.

— Не тяни, — поморщился Феодорлих, — говори, что узнал.

— Ханскому послу поручено разведать удобные для конницы подступы к Вебелингскому замку, — перешёл к делу Михель.

Феодорлих нахмурился.

— Кроме того, — продолжал колдун, — он должен был осмотреть крепость снаружи и, по возможности, изнутри, найти слабые места в обороне и выяснить, какая часть замка охраняется лучше всего.

— То есть, где хранятся Чёрные Мощи?

— Верно, ваше величество. Похоже, кто-то ищет способ добраться до Реликвии.

— Та-а-ак! — губы Феодорлиха недобро искривились. — Выходит, я поступил правильно, не пустив послов к Вебелингу. Огадай, всё-таки, готовится к войне.

— Да, ваше величество, — склонился маг, — вы поступили мудро. Судя по всему, степные варвары намереваются выступить походом на Вебелингские земли. Они знают о Мощах.

— И о том, где искать Реликвию… — щека императора дёрнулась.

— Это неудивительно, — прошелестел голос мага. — Я с самого начала предупреждал: чем чаще мы используем во благо империи силу Чёрных Мощей, тем больше привлекаем к ним внимание посвящённых.

Феодорлих поморщился.

— Помню, помню. Думаешь, кто-то из посвящённых оказался при ханской ставке?

— Очень похоже на то, ваше величество. Возможно, это случайность, а может быть, нет. Возможно, о местонахождении нашей Реликвии кроме татар никому больше не известно, а может, прочие хранители древней тайны просто затаились до времени и выжидают. Здесь ничего нельзя сказать наверняка…

Император задумался.

— Михель, способны ли Чёрные Мощи и твоя магия остановить татарский набег?

— Только в том случае, если у татар нет такой же Реликвии.

— А она… — Феодорлих облизнул пересохшие губы, — она у них есть?

Император упёрся в мага тяжёлым взглядом. Михель не отвёл глаз.

— Может она у них быть?

— Я склонен полагать, что, скорее, да, чем нет, — ответил чародей.

— Ладно, — проговорил после недолгой паузы Феодорлих, — теперь расскажи о посольском толмаче. — С ним как? Ты сумел проникнуть сквозь его защиту?

— Да, ваше величество, — склонил голову маг.

— И что? Этот русин посвящён в тайну Мощей?

— Нет, не похоже. Его задача — следить…

— За кем? — удивлённо поднял брови император. — За мной?

— В первую очередь — за ханским послом.

— Интере-е-есно, — задумчиво протянул Феодорлих. — Оч-ч-чень интересно. Значит, толмач шпионит за послом…

— Это ещё не всё, ваше величество, — осторожно заметил Михель.

— Говори, — кивнул император.

— Татарский посол, помимо всего прочего, тоже получил похожее задание.

— То есть? Какое?

— Наблюдать за толмачом. Вернее, не столько наблюдать, сколько исподволь расспрашивать его и вызнавать обо всём, что возможно узнать.

Феодорлих недоумённо покачал головой.

— Ничего не понимаю! Толмач следит за послом, а посол за толмачом?

— Именно так, — подтвердил Михель.

— Хм… В поведении толмача есть смысл, если русины хотят побольше узнать о планах татар. Но зачем это нужно ханскому послу?

— Через толмача он пытается получить информацию о князе, пославшем русина.

Император задумался.

— А откуда он вообще взялся, толмач этот?

— Из ищерского княжества, ваше величество.

Феодорлих наморщил лоб, вспоминая:

— Ищерское… Ищерское… И-ще-ра… Погоди, Михель, а не об этих ли землях докладывали наши лазутчики при купеческих обозах? — оживился император. — Не там ли правит князь-маг… как его… Агрим… Урим…

— Угрим, ваше величество, — подсказал Михель.

— Да, точно! — кивнул Феодорлих. — И что ты обо всём этом думаешь?

Придворный маг потёр лоб и, чуть сдвинув на затылок красный колпак, начал рассуждать:

— Возможно, ищерский князь посвящён в тайну Чёрных Мощей, и ему известно, какая Реликвия спрятана в Вебелингском замке, или он догадывается об этом. Кроме того, у Угрима могут быть основания полагать, что татары тоже обладают Мощами, либо ценными сведениями о них. В таком случае, отправить сюда вместе с ханским посольством верного человека — разумное решение. Правда, русский князь-маг использует своего посланника, не открыв ему сути дела. Угрим менее силён, чем татары, и, видимо, поэтому более осторожен. В свою очередь, татары также могут подозревать, что Угрим знает о Мощах нечто, неизвестное им. Но, вероятно, полностью в этом они всё-таки не уверены. А поскольку силой у опытного колдуна ничего не выпытать, степные варвары, полагаясь на хитрость, взяли в посольство русского толмача.

— Взяли, осознавая, что берут лазутчика? — усмехнулся император.

— При определённом умении и ловкости из чужого лазутчика можно вытянуть ценные сведения незаметно для него самого, — ответил Михель. — Кроме того, чужому соглядатаю можно преподнести выгодную ложь под видом истины, а это тоже немаловажно.

Феодорлих вздохнул:

— Похоже, хан Огадай — опасный враг. Да и Угрим этот тоже не прост, даром, что владеет клочком земли с захудалое герцогство.

— Да, ваше величество, — согласился Михель, — это серьёзные противники.

В словах мага прозвучало что-то неприятно-настораживающее. Феодорлих заглянул в глаза советника.

— Скажи прямо, Михель, мне есть, о чём беспокоиться?

— Чтобы обеспечить себе безмятежное спокойствие, беспокоиться нужно всегда, ваше величество, — развёл руками маг. — Чёрные Мощи не только дарят великое могущество своему обладателю, но и является причиной тревог. И так будет до тех пор, пока существует опасность, что кто-то другой владеет такой же Реликвией. Чтобы раз и навсегда развеять все треволнения, следует собрать разбросанные по свету Мощи под своей рукой. А уж тогда…

— Я знаю, что будет тогда, — оборвал его Феодорлих. — Ты уже говорил мне об этом, Михель, и не раз!

Пару мгновений Итиро стоял перед ней как заворожённый. Чёрная Кость, ради которой он пробрался в крепость бледнокожих широкоглазых чужеземцев, лежала на расстоянии вытянутой руки. Подрагивающее пламя светильников причудливо переливалось в широких гранях прозрачного кристалла-кокона.

Бронзовые лампадки горели ярко, освещая и деревянный помост в центре округлой башенной комнаты, закрытой от внешнего мира, и серебряную подставку-треногу, и усохшую чёрную руку в яйцевидном саркофажце, испещрённом неведомыми письменами. Света было много, даже, пожалуй, слишком много. Наверное, главное сокровище идзинского замка должно всегда находиться на виду.

Стоп! А на виду у кого?!

И ещё…

Почему пламя светильников так сильно дрожит? В помещении, где нет окон, не должно быть и сквозняков!

Итиро всё понял ещё до того, как колыхнулась, открывая тайные проходы и ниши, тяжёлая ткань на стенах.

«Ловушка!» — промелькнуло в голове.

А из-за расшитых полотнищ уже высыпала стража. Все сплошь — идзинские самураи, с ног до головы закованные в латы. Около десятка воинов с обнажёнными мечами заполнили комнату в считанные секунды. Окружили Итиро и Чёрную Кость.

Кажется, его не собирались рубить на куски сразу. Его хотели захватить живым. Что ж, разумно. Прежде чем убивать чужака, проникшего в крепость, следует выяснить, откуда он прибыл и кем послан. Разумно, но не правильно. В такой ситуации — нет. Промедление со стороны врага было на руку Итиро.

Огненные блики лампад играли на оружии и доспехах идзинов, медленно сжимавших круг. Тени плясали по стенам. Огненные блики играли… тени плясали…

Идзинский воин, стоявший ближе других, что-то глухо прокричал из-под ведрообразного шлема. Воин обращался к Итиро. Угрожая? Предупреждая? Приказывая?

Итиро не знал. Языка идзинов он не понимал.

Стараясь не делать резких движений и не нервировать противников понапрасну, Итиро вынул из широкого нарукавного кармашка небольшой глиняный шар с особой начинкой. Нагэ-теппо удобно прятать в ладони. Это будет сюрпризом для стражей Чёрной Кости.

Идзины придвинулись ещё ближе. Нужный момент настал!

Итиро швырнул глиняный снаряд в бронзовые светильники на деревянном помосте, и крепко, до боли зажмурил глаза.

Стук. Хруст…

Это раскололась оболочка нагэ-теппо.

Шипение. Хлопок…

Это запечатанный в глину порошок поднялся пыльным облаком и коснулся огня.

И — сразу же — жаркая волна пыхнувшего в лицо пламени.

Яркую вспышку Итиро видел даже сквозь закрытые веки. А что стало с идзинами, не озаботившимися поберечь глаза! На какое-то время все они ослепли.

Вспышка погасла. Пламя опало. Итиро открыл глаза. Выхватил из-за спины меч.

Идзины вопили, хватаясь латными перчатками за опущенные забрала и смотровые прорези шлемов. Итиро — единственный зрячий в толпе слепцов — действовал.

Тремя ударами он сразил трёх воинов, пытавшихся вслепую заслонить Чёрную Кость и попавших под тёмную сталь первыми. Потом пришёл черёд остальных — ничего не видящих, орущих, наугад машущих длинными мечами, но рубящих лишь воздух, стены и друг друга. Сикоми-дзуэ мелькал над беспомощными противниками подобно чёрной молнии. Клинок особой ковки и закалки рассекал рубашки из железных колец, пробивал панцирные пластины и идзинские шлемы.

Всё закончилось быстро. Десять трупов неподвижно лежало у ног Итиро. И уже некому было ему помешать.

Итиро метнулся к помосту, опалённому горючим порошком и испачканному маслом из опрокинутых светильников. Отложил в сторону меч. Сбросил заспинную сумку и вкатил в неё с треноги прозрачный кокон с Костью. Снова надел лямки нагабукуро на плечи. Ноша оказалась нетяжелой. Чёрная Кость на спине не сковывала движений. И всё бы хорошо, но…

«У-у-у-у-х-у-у-у-х!» — хриплый протяжный звук разнёсся над крепостью. Заунывный гул опускался сверху, словно густая вязкая жижа и вплывал в башню.

Итиро снова взялся за оружие.

Сигнальный рог трубил прямо над его головой, на смотровой площадке башни. Видимо, стража услышала шум внизу и подняла тревогу. Плохо… Покинуть крепость будет сложнее, чем проникнуть в неё. Что ж, Итиро нашёл то, за чем приходил. Теперь следовало поскорее уносить ноги и добычу. Он выскочил из комнаты-хранилища в изогнутый коридор.

Там его уже ждали…

Над стражником с разрубленным горлом стояли два мечника в кольчугах. Оба, судя по всему, спустились со смотровой площадки. Ну да, точно: верхний люк распахнут, и оттуда спускается по лестнице ещё один воин с большим треугольным щитом. Видимо, именно из-за своего громоздкого щита третий идзин не поспевал за первыми двумя. А хриплый рог всё гудит и гудит. Значит, там, наверху, есть ещё и четвёртый. А может быть, и пятый тоже, и, возможно, шестой… Итиро успел левой рукой сорвать с пояса кекецу-соге, но размотать верёвку, привязанную к рукояти кинжала-крюка, ему не дали. Два противника бросились на него одновременно.

Вражеский клинок, ударивший справа, Итиро с силой отбил своим сикоми-дзуэ, заставив одного идзина отшатнуться к стене. Лезвие второго меча, рубившего слева, Итиро поймал в зазор между прямым кинжальным клинком и загнутым клювом кекецу-соге. Он отвёл чужое оружие в сторону, резко крутанул крюк-кинжал, выворачивая и меч, и державшую его кисть.

Идзин вскрикнул от боли, выронил клинок и, обезоруженный, отступил назад, но его соратник атаковал снова. Мечник рубил сплеча, целя в голову. На этот раз Итиро лишь заслонился сикоми-дзуэ и, удержав над собой правую руку противника, нанёс под неё, прямо в открывшийся бок, сильный колющий удар.

Узкий прямой обоюдоострый клинок кекецу пропорол кольчужную сеть и глубоко — по самый изгиб крюка — вошёл в правое подреберье идзина. Тот охнул, переломился в поясе, грохнулся на колени. Прежде, чем его тело распласталось по полу, Итиро дважды достал второго противника, попытавшегося поднять меч. Первый удар отсёк тянущуюся к оружию руку. Второй — голову.

Увы, эта победа мало что дала Итиро: напротив него уже стоял спустившийся с лестницы щитоносец. Этот идзин нападать не спешил. Пригнувшись и прикрывшись щитом, он выжидал.

Из-под щита виднелись ноги в стальных створчатых поножах, а над окованной верхней кромкой щита торчали только островерхий шлем с кольчужным назатыльником и занесённый для удара клинок. Идзин тянул время. Он мог себе это позволить: время сейчас было на его стороне.

А рог наверху призывно ревёт не умолкая. А снизу, наверняка, уже спешит подмога. А проклятый идзин ждёт, когда Итиро запаникует и подставится под удар. Или когда попятится к винтовой лестнице, плохо приспособленной для спуска спиной вперёд. Ладно, пусть ждёт.

Итиро отступил на пару шагов, разматывая верёвочный хвост кекецу-соге. Не оглядываясь, сунул меч в заспинные ножны и перехватил кинжал-крюк двумя руками. Правой взялся за рукоять под железным клювом. Левой — за верёвку, отмеряя ровно столько, сколько сейчас ему было нужно.

Наверное, щитоносец почуял опасность. Идзин прикрыл щитом ноги, сам пригнулся ниже. Но разве это поможет?!

Итиро взмахнул рукой.

Бросок. Кекецу-соге летит в идзинский шлем. Вернее — чуть выше шлема. Поворачивается в воздухе более тяжёлой частью — крюком — вниз…

Идзин, по всей видимости, принимает оружие Итиро за большой метательный нож, машинально прячет голову за щитом. И, как только крюкастый кинжал пролетает мимо, снова поднимает её.

Кекецу же, остановленный верёвкой в полёте, резко падает вниз. Правильно падает — перехлёстывая и через щит, и через шлем. А в следующий миг Итиро, что есть сил, дёргает верёвочный хвост на себя и вверх.

И задуманное — исполняется. Рванувшись назад, острый крюк, подцепляет кольчужную сетку на шее и затылке идзина. Сбрасывает шлем с головы. Раздирает снизу вверх обнажившуюся шею, пропарывает кожу, мышцы, жилы, входит под черепную кость…

Ещё один р-р-рывок!

Идзин подался вперёд — вслед за натянувшейся верёвкой. Сделал шаг, другой. Рухнул на собственный щит. Задёргался в предсмертной агонии, словно рыба, попавшаяся на крючок. Итиро подскочил к противнику, выдрал загнутое лезвие из глубокой рваной раны, бросился к винтовой лестнице…

Поздно! Уходить этим путём слишком поздно. Внизу уже грохотали десятки сапог, и не было никакой надежды пробиться сквозь живую пробку в закрученной спиралью каменной кишке. Единственный путь к спасению вёл наверх — туда, где звучал рог. Да, там тоже враги, но внизу их сейчас намного больше.

Из-за поворота лестницы уже показались первые идзины. В тяжёлых доспехах, с мечами, копьями и щитами, они поднимались, мешая друг другу в узком проходе. Но они поднимались! И их следовало задержать.

Итиро знал как.

Он отскочил назад — к факелам, над входом в хранилище Чёрной Кости. Вынул из потаённых кармашков две заклеенные бумагой бамбуковые трубочки-докуэн. Раз — и подожжены маленькие фитильки. Два — дымящиеся бамбуковые обрубки летят на лестницу, прямо под ноги поднимающемуся врагу.

А Итиро бежит к противоположному концу коридора.

«Пш-ш-ш-ших!» «Пш-ш-ш-ших!» — трубки заискрились, закрутились, завертелись на каменных ступенях. Закричали перепуганные идзинские воины.

На этот раз ярких вспышек не было, зато густо повалил дым. Смесь горючего порошка с аконитом, мышьяком, сухими бамбуковыми волокнами, беленой, тёртыми кретоновыми плодами и едкими маслами, которой были набиты докуэн, не ослепляла, как нагэ-теппо, а душила.

Крики быстро стихли, люди на лестнице надсадно кашляли и хрипели. Послышался звон обронённого железа и звук падающих тел, закованных в доспехи.

Готово! Винтовая лестница временно перекрыта. Это хорошо. Плохо то, что самому теперь здесь надолго задерживаться нельзя: тяжёлые клубы удушливого дыма уже вползали на верхний этаж башни. Нужно было выбираться на воздух.

Итиро бросился к деревянной лестнице, ведущей на смотровую площадку. С разбега вскочил на верхнюю перекладину, рывком подтянул тело к квадратному отверстию открытого люка и сразу же откатился в сторону, вправо…

Гудение рога оборвалось. Над головой раздался яростный вскрик. У самого уха металл сухо ударил о дерево.

Перекат через спину — и Итиро вновь стоит на ногах. Ловкость и быстрота в очередной раз сберегли ему жизнь. А ещё — худощавое сложение и невысокий рост. Огромный идзин с топором и большим прямоугольным щитом, поджидавший его у люка, ударил немного запоздало и в расчёте на более крупного противника. О том, что враг сможет проскользнуть под широким лезвием, надвое разрубившим тёмный проём люка, идзин не подумал.

Итиро отступил, выигрывая время и осматриваясь. Он оказался на просторной круглой площадке, огороженной каменной зубчатой оградой. Кроме него здесь было ещё два человека. Первый — щитоносец с секирой. Второй идзинский воин, стоявший в отдалении, у бойничной ниши, был без щита, в лёгком кожаном панцире с нашитыми на груди металлическими бляхами. У ног второго лежал большой и изогнутый сигнальный рог. В руках он держал взведённый самострел.

Идзин-сигнальщик поднимает оружие… Нет — уже поднял!

Стреляет, почти не целясь.

Щелчок, звон тетивы…

Чтобы увернуться от стрелы, Итиро пришлось отпрянуть назад, развернувшись всем корпусом. Короткий дрот, похожий на метательную стрелку-утинэ, задел жёстким оперением куртку на груди и исчез в ночи. Стрелок тут же склонился над самострельным луком, намереваясь перезарядить его по-новой.

А другой идзин уже наступает вразвалку, подобно рикиси[15], выходящему на поединок. Замысел понятен: разрубить Итиро топором, размазать его щитом о каменные зубцы или просто выпихнуть с башни, как с помоста-дохё[16]. И шансов уцелеть в этом идзинском хакудо[17] не так уж и много.

Итиро вновь держал в одной руке меч, вырванный из-за спины, в другой — крюк-кинжал. Противник приближался, выставив щит и занеся топор. Торчавший из-за щита конусовидный шлем — цельный, металлический, гладкий, с опущенным забралом — не пробить и не сдёрнуть с безопасного расстояния броском кекецу-сегё. Да и нет уже между ними безопасной дистанции: враг подошёл практически вплотную.

Это был умелый и опытный воин. Идзин не отвёл щит и не открылся, нанося удар. Тяжёлая секира мелькнула над головой Итиро, и синоби едва успел подставить клинок сикоми-дзуэ под глубокий нижний вырез боевого топора. Ему удалось отвести чужое оружие в сторону. Широкое лезвие со звоном и скрежетом обрушилось на каменную кладку возле правого плеча Итиро. Брызнула сколотая щебёнка.

Не имея возможности пробить прочный вражеский щит, свой ответный удар Итиро нанёс по его верхней кромке. Стремительное движение левой кисти — и крюк кекецу-сегё, словно коготь гигантского зверя, зацепил обитое кожей и укреплённое железными полосами дерево. А когда идзин снова взмахнул топором, Итиро дёрнул щит на себя и вниз, буквально повиснув всем телом на левой руке противника. Идзин, не ожидавший подобной хитрости, шатнулся вперёд. И открылся, наконец! Щит опустился. Между его верхним клёпаным краем и стальным шлемом щитоносца появилась широкая щель. Вот туда-то и скользнуло остриё сикоми-дзуэ.

Тёмный клинок вошёл под ворот доспеха. Пронзил идзина сверху вниз. И вырвался обратно в кровавом фонтане, провожаемый предсмертным хрипом умирающего.

Так, а что стрелок?! Стрелок-сигнальщик всё ещё возился со своей громоздкой метательной машиной. Итиро действовал быстрее. Взмах левой рукой. Верёвочный хвост устремился через разжатые пальцы за брошенным кинжалом-крюком.

Кекецу-сегё зацепился за ложе самострела. Итиро перехватил верёвку, дёрнул её на себя. Оружие выскользнуло из рук идзина.

Прыжок, ещё один. Безоружный противник поднял руки, прикрывая голову. Итиро ударил ниже. Меч синоби рассёк грудь и вошёл глубоко в живот. Вывалил кишки, выпустил душу.

Всё! Хаара[18] стражника вспорота до паха. Верхняя смотровая площадка очищена от врагов. Но вот надолго ли?

Затемнённая сталь сикоми-дзуэ вернулась в ножны. Итиро осторожно высунул голову между каменных зубцов и глянул вниз. В крепости царил переполох, словно в пчелином улье, в который влезла медвежья лапа. Повсюду горели факелы. По замковому двору, по внутренней цитадели, по переходам и галереям, по боевым и смотровым площадкам метались вооружённые люди. Снизу доносились лающие команды на незнакомом Итиро языке.

Из верхних бойниц главной башни ещё тянулись тёмные струйки, сливающиеся с ночью, но как только дымная преграда на лестнице рассеется, идзины будут здесь. Итиро к тому времени здесь быть не должно.

Он уже наметил себе путь к отступлению. Сначала следовало спуститься на крышу переходной галереи, по которой он прибыл сюда, и которая соединяла главную и угловую башни внутренней крепости. Потом — вернуться на замковый двор и знакомым путём пробраться к внешней стене.

Для быстрого спуска когти-сюко и ножные накладки-асико не годились. Итиро зацепил за выступ бойницы крюк кекецу-сегё и перебросил через зубчатую ограду чёрную верёвку. Затем скользнул вниз сам.

Он уже почти спустился на крышу галереи, когда услышал окрик сверху. Подняв голову, Итиро увидел человеческую фигуру, перегнувшуюся через зубцы башни. Проклятые идзины уже поднялись наверх! Или сквозняки из башенных бойниц слишком быстро рассеяли ядовитый дым бамбуковых докуэн, или кто-то сумел, задержав дыхание, прорваться сквозь удушливые клубы.

Фигура наверху взмахнула мечом.

Итиро оттолкнулся от неровной кладки за миг до того, как идзинский клинок перерубил верёвку.

Высота была небольшой, и падать пришлось недолго. Кровля переходной галереи мягко спружинила под распластавшимся телом синоби. Но возле фигуры с мечом появилось ещё две. Одна — с горящим факелом. Вторая — с заряженным самострелом.

С башни сбросили факел. Огонь полетел вниз, разгоняя ночную тьму. Упал рядом с Итиро, разметав сноп искр. Теперь стрелок, должно быть, хорошо видит цепляющегося за крышу беглеца.

Стрелок целится…

В последний момент Итиро успел отпрянуть от мелькнувшей в воздухе короткой стрелы. Стрела пробила крышу насквозь и сухо стукнула где-то внутри галереи. Всё-таки мощные самострелы идзинов били сильнее обычных луков.

Итиро спихнул горящий факел вниз, вскочил и побежал по гребню крыши к угловой башне. Только бы добраться туда незамеченным!

Незамеченным — не получилось. Послышался противный свист над головой. И — опять. И ещё одна стрела ударила в крышу под ногами. Нет, в него уже стреляли не сверху. Теперь стрелы летели с земли и из бойниц соседних переходов. Справа, слева… Оставаться на открытом пространстве было опасно. Итиро присел, выхватил из-за спины меч и быстрыми сильными ударами прорубил отверстие в мягкой податливой кровле. Протиснулся внутрь, спрыгнул в галерею.

Вот тут-то его и зажали. С двух сторон сразу.

Из двери, ведущей в главную башню, выскочил лучник. С противоположного конца перехода, где валялся стражник, убитый Итиро отравленной иглой, в галерею ввалилось ещё шестеро идзинов. Полдесятка копейщиков под предводительством самурая в тяжёлых пластинчатых латах, белом плаще и шлеме-ведре преграждали путь к угловой башне. А стрелок уже натягивал тетиву.

Лучник выстрелил. Возможно, он и был мастером кю-дзюцу[19], но ведь и Итиро не зря считался лучшим воином клана.

Итиро упал на колено. Первая стрела прошла над головой и вонзилась в столб, удерживавший кровлю. Лучник потянулся за второй, но идзин-самурай, взмахнув мечом, что-то прорычал своим копейщикам. Судя по всему, это был приказ атаковать.

Копейщики двинулись на Итиро. Лучник медлил. Он то ли опасаясь задеть своих, то ли решил, что его участие более не требуется.

Итиро медлить не стал.

Отбить мечом сразу пять копейных наконечников непросто, но остановить врага на расстоянии ещё возможно. Миг — и с пояса сорван кожаный футляр с девятью уложенными друг на друга сякенами. Ещё миг — и пальцы Итиро заученным движением вытянули из стопки верхнюю «звезду смерти». Плоская, чёрная, с отверстием посредине, с заточенными и окроплёнными ядом лучами-бритвами по краям, она жаждала крови.

Тела идзинских копейщиков прикрывали кольчужные рубахи и кожаные доспехи. Округлые тазообразные, с широкими полями, шлемы хорошо защищали головы от рубящих ударов сверху. Но вот лица… Сосредоточенные лица приближавшихся противников были открыты. На них Итиро и обрушил смертоносный «звездопад».

Сякены метала не рука — лишь кисть руки. Неуловимо быстрыми экономными движениями пальцы закручивали лучистые диски в воздухе и, едва пустив в цель одну звезду, тут же хватали и отправляли следом другую. Итиро разил врага, как учили, как привык.

Вдох…

Три броска.

Звон металла о металл. Вскрики.

И ещё три броска.

Выроненные копья. Руки, запоздало прикрывающие лица.

И ещё — три.

Падающие тела. Предсмертные хрипы.

Выдох…

Кожаный футляр опустел. Четверо идзинов бились в предсмертных судорогах. В незащищённых лицах торчали отравленные сякены. Кому-то досталось по одной звезде, кому-то — по две. Но смерть ко всем приходила одинаково быстро.

До Итиро добрался лишь один копейщик, который по чистой случайности вовремя пригнул голову и принявший удар метательного лезвия на поля стального щлема-таза. Ошеломлённый, непонимающий, испуганный, он, всё же, нанёс удар копьём. Времени хвататься за меч не было, и с этим противником Итиро расправился без оружия.

Было просто. Левая рука отводит копейный наконечник в сторону. Ноги бросают тело навстречу врагу, по инерции всё ещё двигающемуся вперёд. Правая рука устремляется под шлем — к лицу, до которого не достали сякены.

Глаз — одна из самых уязвимых точек-кюсё на теле человека, а хорошо набитые, крепкие как камень пальцы синоби в ближнем бою не менее опасны, чем «звезда смерти», брошенная на расстоянии.

Два пальца-гвоздя, выставленные вперёд, целят под правую бровь. Кан-сю — рука, обращённая в копьё — наносит страшный тычок. Слышится хлюпающий звук, и лопнувшее глазное яблоко вылетает комком бесформенной жижи, словно выплюнутое из черепа. Податливая слизь не способна смягчить смертельный удар. Пальцы проламывают тонкую хрупкую кость в опустевшей глазнице, вгоняют костные обломки в мозг.

Пятый копейщик умер быстрее, чем его соратники. Но Итиро уже атаковал идзинский самурай с мечом.

Итиро стряхнул копейщика, череп которого ещё был нанизан на его пальцы, и тоже потянулся к мечу, поворачиваясь к противнику.

Самурай остановился в трёх шагах от Итиро. Что-то громко и отрывисто выкрикнул из-под шлема.

Кому?!

Лучнику в противоположном конце галереи — больше некому!

Итиро отшатнулся к стене, стараясь держать в поле зрения обоих идзинов.

Так и есть! Лучник, повинуясь приказу самурая, натянул тетиву. Выстрелил.

И в тот же миг мечник нанёс удар — издали, чтобы самому ненароком не попасть под оперённую смерть.

Стрела с одной стороны, остриё длинного идзинского клинка — с другой… Рука Итиро, тянувшаяся к мечу, резко изменила направление, ударила по воздуху. Со стороны могло показаться, что по воздуху. Могло. Показаться…

Его учили не только уворачиваться от стрел. Ловить стрелы на лету Итиро учили тоже. Конечно, остановить голой рукой короткий толстый дрот мощного идзинского самострела он едва ли смог бы, но эту стрелу — длинную, приметную, пущенную из лука в освещённом факелами проходе — сумел.

И он не только поймал её.

Перехватив стрелу и словно продолжая, перенаправляя словно её полёт, Итиро резко и расчётливо, будто в диковинном танце, сам развернулся всем телом. Уходя от рубящего удара идзинского меча и в то же время выбрасывая навстречу вражескому клинку руку со стрелой.

Он ткнул в смотровую прорезь на шлеме-ведре.

И он попал, куда целил! Плоский наконечник вошёл в тёмную щель.

Под шлемом вскрикнули. Идзинский самурай покачнулся. Но на ногах устоял. Итиро добавил: ударил ладонью по раздвоенному, оперённому концу, торчавшему из шлема. Вгоняя наконечник дальше, глубже. Стрела вошла — и дальше, и глубже.

Идзин рухнул.

Когда ошеломлённый лучник пришёл в себя и наложил на тетиву новую стрелу, Итиро уже выскакивал из галереи. Он вовремя захлопнул за собой дверь с маленьким смотровым окошком. В дверь стукнуло. Эта стрела тоже не настигла беглеца.

Угловая башня внутренней крепости. Он наконец добрался до неё! Здесь Итиро наткнулся ещё на двух идзинских воинов с мечами и факелами. Но они задержали его ненадолго. Одновременный взмах двумя руками. Два вырванных из нарукавников бодзе-сюрикена, вращаясь, полетели навстречу врагу. Обе заострённые стальные палочки вошли под налобники открытых шлемов. Перепрыгнув через упавшие тела, Итиро сбежал по винтовой лестнице на несколько ступеней вниз.

И опять скоротечная стычка. Теперь перед ним стоял идзин с копьём и щитом — оружием плохо приспособленным для боя в тесном проходе. Итиро легко отклонил копьё, мощным ударом ноги в щит опрокинул противника. По щиту же и пробежал.

Ещё ниже…

Кто-то поднимается навстречу. По ступеням громыхают чьи-то сапоги. Много сапог. Снизу доносятся крики, лязг железа. Но вот уже и спасительная дверь, ведущая к навесным бойницам! Итиро вбежал на знакомую боевую площадку, задвинул изнутри дверной засов, метнулся к амбразуре в полу.

Внизу, под угловой башней внутренней цитадели, его не ждали. Пока — нет. По замковому двору носились люди с факелами и без, однако сюда, под навесные бойницы, никто, вроде бы, не спешил. Никто не смотрел вверх, выискивая чужака. Зато кто-то уже ломился из башни в запертую дверь!

Нужно было спускаться в кишащий идзинами двор, причём, спускаться быстро, тихо и незаметно. Жаль, под рукой больше нет верёвки и крюка кекецу-сегё. Итиро надел на ладони когтистые «кошачьи лапы». Времени завязывать на ногах шипы-асико не было: дверь трещала и разваливалась под ударами топора.

Он снова втиснул тело в узкое отверстие, снова выкрутил податливые гибкие суставы. Тело прошло. Повиснув на стене, Итиро вытянул из бойницы сумку с добычей.

Спуститься скрытно, не привлекая к себе внимания, ему всё-таки не удалось. Едва ноги Итиро коснулись земли, на него напали. Откуда взялись под башней два молодых идзина — без факелов, но с мечами в руках, в кольчужных рубахах и капюшонах — он так и не понял. Один, отступив назад, принялся орать во всю глотку, сзывая подмогу. Второй сразу бросился в атаку, не дав возможности даже схватить оружие.

Меч, ударивший слева, Итиро принял на левую же ладонь. Вернее, на железную перчатку-сюко с когтями. Поймав вражеский клинок между загнутыми шипами и отведя его в сторону, правой рукой Итиро нанёс ответный удар. Молниеносный и сильный, по-кошачьи. Сверху вниз, под кольчужный капюшон, в белеющее лицо, окаймлённое металлической сеткой.

Четыре — по числу когтей на сюко — косых глубоких борозды прошли от лба до подбородка. Хлынула кровь, обвисли срезанная кожа и порванные лицевые мышцы, обнажились кости, потёк разодранный глаз. Противник, бросив меч и схватившись за лицо, с диким воплем покатился по земле. Второй идзин, тоже захлёбываясь от крика, в ужасе отскочил прочь.

На внутреннем замковом дворе было полно народу. В большинстве своём не настоящих воинов, не истинных буси-самураев. Так, но-буси — слуг, более-менее обученных сражаться, обряженных в доспехи и получивших оружие. Но их было много и они уже заметили Итиро.

Не таясь больше — в этом теперь не было нужды — он устремился к внешней стене крепости. Уворачиваясь, ускользая от ударов, не задерживаясь ни на миг, не тратя драгоценных секунд на навязываемый ему бой, Итиро бежал со всех ног. Бежал между кричащими людьми, между горящими факелами, между заточенной сталью…

Копьё! Узкий гранёный наконечник, целивший ему в живот, не достиг цели: Итиро с разбегу перепрыгнул через блеснувшее остриё. Изумлённое ругательство копейщика прозвучало уже за его спиной.

Меч! Длинный тяжёлый клинок, норовивший снести ему пол-черепа, лишь рассёк воздух над головой: Итиро вовремя склонился перед блеснувшей полоской металла и подался в сторону.

Секира! Стальной изогнутый полумесяц сверкнул у самой груди. Итиро, пригнувшись ещё ниже, перекатился под боевым топором. Вскочил на ноги. Побежал дальше, словно и не падал.

А вот ещё двое впереди, в узком проходе. С щитами и мечами. В тяжёлых латах, в глухих шлемах. Идзинские самураи! И этих не обежать так просто. И между ними не проскочить.

Но Итиро не останавливался. Он нёсся прямо на них, неповоротливых, закованных в железо. А когда идзины, выставили перед собой клинки и вознамерились насадить его на боевую сталь, как ощипанную куропатку на поварской прут, Итиро, что было сил, оттолкнулся от земли. Вверх. И вперёд. Сильно, резко, вкладывая в гигантский шаг-прыжок с разбега всего себя.

Длинные мечи проткнули пустоту. Где-то там, внизу, под ним. Прыгучесть, которую Итиро не один год развивал изнурительными тренировками, наверное, и не снилась этим обвешанным железом идзинам. И сейчас он их попросту пе…

Земля, казалось, на время утратила над ним всякую власть.

…ре…

Полёт воина-тени был лёгким и стремительным.

…пры…

Толчок правой ногой от верхнего края вражеского щита придал ему дополнительное ускорение.

…ги…

Идзины, оставшиеся внизу, не успели ни вскинуть свои мечи вверх, ни повернуться.

…вал!

Перепрыгнул! Живая преграда осталась позади. Земля вновь приняла лёгкое пружинистое тело Итиро. И он побежал дальше.

Рядом просвистела стрела, вторая. Итиро удачно увернулся от третьей. Потом обстрел прекратился. Видимо, его, запертого во внутреннем дворе замка, как в клетке, пытались взять живым.

Идзины перекрыли подступы к лестницам на внешнюю стену и даже зачем-то перегородили стеной щитов и копий запертые ворота. Но Итиро сейчас не нужны были ни лестницы, ни ворота. Сейчас ему нужно было добежать до углового излома наружных укреплений — туда, где стена смыкается с башней. И где к стене пристроена нижняя стрелковая площадка с десятком узких бойниц и без единого человека.

Он добежал. Неприступная каменная кладка башни высилась перед ним. Только не для Итиро неприступная. Не останавливаясь, не сбавляя скорости, а лишь наращивая её, он бежал на угловую башню, словно намереваясь убиться о неё. А потом…

Толчок. Стопа — в камень. Сила набранной инерции прижимает к башенной кладке. И остаётся только быстро-быстро переставлять ноги. Под испуганные и удивлённые вопли идзинов Итиро бежал по вертикальной плоскости столь же уверенно, как прежде — по земле. Быстрыми-быстрыми, мелкими шажками.

Шаг-шаг-шаг-шаг.

Выше, выше, выше, выше…

Шаг-шаг-шаг.

До уровня нижней боевой площадки на стенном пролёте.

Шаг, шаг!

И ещё чуть…

Ша-а-аг!

…чуть-чуть повыше.

В тот миг, когда земля неумолимо повлекла тело вниз, Итиро с силой оттолкнулся от каменной кладки. Прыгнул. Назад и в сторону. Протягивая руки в перчатках-сюко к перилам стрелковой площадки.

Всё было рассчитано правильно. Взбежать до зубчатого гребня стены он бы, конечно, не смог, но железные когти на ладонях хрустко впились в прочную деревянную ограду нижнего яруса укреплений. А уж там…

На миг Итиро повис над головами изумлённых идзинов. В следующий миг он уже был у лестницы, соединявшей нижний и верхний ярусы стен. А ещё пару мгновений спустя стоял на верхней боевой площадке.

Перед новым противником.

Из тёмного проёма угловой башни на него словно выскочил демон-они из адской бездны-дзигоку Это был идзинский самурай в глухом шлеме-ведре с бычьими рогами. С противоположного конца стенного пролёта бежали ещё несколько воинов. Они, правда, были пока далеко, но рогатый идзин действовал решительно и без промедления, не дожидаясь подмоги.

Тяжёлый меч прогудел перед лицом Итиро. Синоби едва успел отпрянуть в сторону. Идзин ударил снова, оттесняя противника от каменных зубцов и стараясь сбросить его во внутренний двор замка. Итиро увернулся, отведя вражеский меч когтями «кошачьей лапы». Но третий удар, нанесённый сразу же вслед за вторым, — очень быстрый, хотя и не очень сильный — непременно срубил бы Итиро, не подставь он под секущую сталь левое предплечье.

Под чёрной тканью куртки звякнул металл. Рука на миг онемела от тупой боли. Зато вражеский клинок скользнул в сторону. На этот раз жизнь Итиро спасли металлические щитки, вшитые в рукава уваппари.

Отскочив назад, Итиро стряхнул с ладоней и сунул за пояс когти-сюко. Увернулся от очередного выпада врага. Выхватил из-за спины тёмную сталь сикоми-дзуэ и на выдохе резким рубяще-режущим движением попытался снести железное ведро с латных плеч.

Раз попытался, два, три…

И с удивлением обнаружил, что чужеземец орудует мечом ничуть не хуже, а, быть может, даже лучше его, первого воина в клане! Несмотря на тяжесть доспехов, противник двигался с необычайным проворством, а увесистый клинок в его руке летал, как лёгкая бамбуковая палка. Незнакомые приёмы идзинского кен-дзюцу[20] оказались весьма эффективными. К тому же, долго фехтовать мечом-посохом, лишённым защитной гарды, было непросто, а парировать удары — опасно: можно запросто лишиться пальцев.

Внизу, под стеной, пылали факелы и белели поднятые лица с провалами разинутых ртов. На них смотрели. За их смертельным танцем наблюдали. А драгоценное время уходило… уходило… у-хо-ди-ло!

Воин в рогатом шлеме — вне всякого сомнения, великий кенси[21], у которого многому можно научиться — уверено теснил Итиро, осыпая его градом смертоносных ударов. А хуже всего было то, что идзинский меч значительно превосходил по длине сикоми-дзуэ Итиро. Что ж, если в бою нельзя удлинить клинок, возможно другое…

Уклонившись от очередного выпада противника, Итиро ударил сам. Но на этот раз не просто ударил, а с силой выбросил правую руку, выкинул её в буквальном смысле. Вместе со сжатым в кулаке мечом.

Бесконечные тренировки на грани человеческих возможностей, болезненные растяжки и вывихи, которым регулярно подвергали гибкое тело Итиро, сделали своё дело. С лёгким хрустом локтевой и плечевой суставы на миг вышли из суставных сумок. Рука удлинилась на добрую ладонь, увеличилась дистанция удара…

Такого приёма враг не ожидал.

Тёмное остриё сикоми-дзуэ рассекло кольчужную сетку под правым наплечником и вспороло рукав поддоспешника. Брызнула кровь. Идзин глухо вскрикнул. Отступил, споткнулся, упал, роняя оружие из ослабевших пальцев. Его меч, кувыркаясь, полетел со стены.

Раненный и обезоруженный противник больше не представлял опасности, и Итиро не стал его добивать. Не до того! По стене бежали другие идзины. Подбегали! Топот и звон железа доносились и из тёмного башенного проёма за спиной Итиро. Там тоже кто-то поднимался наверх.

Суставы уже встали на место и почти не болели. Итиро сунул меч-посох в заспиные ножны, вырвал из поясного кармана широкий деревянный пенальчик. Щёлк! Пенал открылся, и Итиро, подобно сеятелю, бросил металлическую «зернь» — мелкие, но остро заточенные «ежи»-тэцубиси. Вправо. Влево…

Россыпь железных колючек оказалась под ногами у воинов, бегущим по стене. Ещё одна порция «ежей» полетела через раненного идзина на тёмную лестницу башни. Тэцубиси не отравлены, но они способны пропороть обувь и поранить ногу. Это должно на время задержать врага.

И в самом деле — задерживало. Уже почти добежавшие до Итиро идзины с воплями повалились друг на друга. На лестнице в башне тоже слышатся вопли, звон железа о камень, грохот падающих тел.

Пора! Итиро был готов к последнему рывку. Но чья-то рука вдруг схватила его за маску-дзукин. Рванула ткань…

Проклятье! Раненный идзинский самурай вновь стоял на ногах и пытался его остановить! Правая рука безоружного мечника висела плетью, левая — сдирала с лица Итиро маску.

Но пальцы уже нащупали в боковом кармашке бумажный мешочек. Итиро сжал тонкую оболочку. Бумага порвалась. Итиро швырнул жмень мелкого порошка в смотровую щель рогатого шлема. Над головой чужеземца заклубилась пыль — слепящая смесь из песка, железных опилок, высуженных и перемолотых в труху жгучих трав. Идзин заревел медведем. Шараханулся назад, споткнулся, упал.

Видел ли он лицо Итиро? Успел ли разглядеть, прежде чем ослепнуть? Если да — то плохо. Никто не должен видеть лица синоби. Так его учили…

Снова дождём посыпались стрелы: беглеца уже не надеялись взять живым. Или просто не хотели.

Итиро вскочил на зубчатый край стены. Одна стрела пропорола вздутую порывом ветра куртку. Ещё одна — ударила в спину, соскользнув с округлого бока сумки-нагабукуро. Стрела звякнула о кристалл с Чёрной Костью и едва не сбросила Итиро вниз. А с такой высоты нужно прыгать самому. Аккуратно, умело и расчётливо нужно…

Итиро быстро перекинул нагабукуро на живот, вздохнул поглубже. Задержался ещё на миг. Сконцентрировался перед опасным прыжком. И шагнул во мрак. Исчез в ночи под изумлённые крики идзинов. Растворился тенью среди ночных теней.

Пару мгновений, показавшихся нескончаемо долгими, он, раскинув руки в стороны, удерживал тело в правильном — ногами вниз — положении. Итиро падал вдоль неровной кладки — спиной к выступающим камням, едва не касаясь их. Падал, как стоял.

Ночной воздух тугой, упругой струёй бил в открытое лицо. Сухая земля — тёмная полоска между стеной замка и увенчанным частоколом валом, — стремительно приближалась, грозя ударить до хруста в костях и до хлюпанья в потрохах. Ударить, сломать, разбить, размазать.

Это был самоубийственный прыжок. Для любого другого — да, но не для опытного синоби. Не для лучшего генина клана. Ещё стоя на зубчатом гребне стены, Итиро хладнокровно рассчитал ма-ай — соотношение времени и пространства. У самой земли, в нужный, самый нужный момент Итиро ударил ногами в кладку за спиной. Удар отозвался сильной болью в пятках. Сильной, однако, не смертельной.

Промежуточный толчок погасил скорость. Тело, до сих пор падающее вертикально, отскочило от стены под углом. Итиро сгруппировался, прижимая нагабукуро с добычей к животу, стараясь уберечь кости. Свои кости. Чёрную Кость защитит прочный кристалл-саркофаг.

Приземление, конечно, не было безболезненным, но, всё же, не убило и не покалечило его. Итиро по инерции докатился до вала с частоколом. Вскочил на ноги. Выхватил из кармана ещё один бумажный мешочек, надорвал его и рассеял пыльное облако неприметного землистого цвета. Этот порошок предназначался не для людей. Он защитит его от собак, которых идзины могли пустить вокруг крепости. Если пёс хоть раз вдохнёт такую смесь, проку от него больше не будет: пёс потеряет обоняние.

Не оставляя на плотной земле следов и присыпая путь отступления едкой пылью, Итиро быстро поднялся к частоколу, легко перемахнул через него…

Когда со стены в ночную тьму полетели горящие факелы, он уже спускался в ров. Без шума и всплеска погрузившись по горло в мутную воду, Итиро достал из-за спины сикоми-дзуэ, вынул клинок и, не торопясь, открутил с ножен набалдашник-кодзири…

Из крепости доносились переполошённые крики. Со скрипом и скрежетом опустился подъёмный мост. Послышался стук подкованных копыт по деревянному настилу. Всадники с факелами рассыпались по ту сторону рва. Несколько конных идзинов направлялись в его сторону, и Итиро скрылся под водой с головой. Над чёрной поверхностью, почти не тревожимой прикосновением слабого ветерка, остались торчать лишь ножны-сая, обращённые на этот раз не в плевательную, а в дыхательную трубку. Среди водорослей и травы, разросшейся над стоячей водой, кончик ножен трудно было бы разглядеть даже днём, а уж ночью и подавно.

Вода оказалась прохладной, но Итиро не обращал внимания на подобные мелочи. Его тело прошло хорошую закалку-танрен, он мог часами лежать в снегу.

Итиро приготовился к долгому ожиданию. Пока идзинские всадники рыскают поблизости, уходить было опасно. Он ускользнёт позже — когда погоня удалится или когда идзины, утратив бдительность, начнут возвращаться обратно. Когда уже никому не придёт в голову искать похитителя Чёрной Кости под самыми стенами крепости. А ждать Итиро умел. А ночь только-только перевалила за половину.

У него ещё будет и время, и возможность незаметно уйти до рассвета. Уйти самому и унести добычу. Сознание Итиро погружалось в блаженное состояние макусэ — глубокой медитации и полной отрешённости от происходящего.

— Чёрные Мощи, ваше величество… — таковы были первые слова вестника, примчавшегося из Вебелинга и переступившего порог шатра.

В императорскую ставку на берегу Дуная прибыл сам Дитрих Кнауф, кастелян вебелингского замка и один из немногих императорских рыцарей, имевших представление о том, какое сокровище хранится в замковом донжоне. Это уже само по себе внушало беспокойство. К тому же, Дитрих сейчас походил не на благородного дворянина из знатного рода, а на побитую собаку. Изнурённый долгой скачкой, пропахший своим и конским потом, в плаще, заляпанном грязью, с перевязанным тёмно-бурой тряпицей плечом, он стоял перед императором, опустившись на правое колено и не смея поднять глаз. Рядом лежала седельная сума, которую вестник зачем-то притащил с собой.

— Что? — с трудом вымолвил побледневший Феодорлих. — Что Мощи?!

В императорском шатре не было никого, кроме самого императора, вебелингского рыцаря и советника-колдуна в красных одеждах. Стражу и свиту Феодорлих выставил прочь.

— Они… они похищены, ваше величество.

— Что-о?! — взревел Феодорлих.

Теперь лицо императора налилось красным и стало похоже по цвету на колпак и мантию придворного чародея.

— Что? — беззвучно, одними губами, вслед за Фридрихом прошептал Михель.

Маг подошёл ближе, почти вплотную к Дитриху, вперился в него пронзительным взглядом.

— Мощи… похищены… — хрипло повторил рыцарь. И решился поднять лицо. — Мы не уберегли Реликвию, ваше величество.

— Когда? — выплюнул император. — Когда это случилось?

— Прошлой ночью, — смиренно ответил кастелян. — Кто-то проник в замок, пробрался в донжон и…

— Как?! — процедил Феодорлих. — Кто посмел? Кто сумел? Куда смотрела стража? Почему вор ушёл живым?

Рыцарь глубоко вздохнул, прежде чем ответить.

— Это был не человек, ваше величество, и только поэтому…

— Что значит «не человек»? — прошипел Феодорлих. — Отвечай!

— Это исчадие ада, — Дитрих выпихивал слова, словно выдирал зазубренные наконечники стрел из раны — Это демон. Это сам… сам… сата…

— Это всего лишь слова, за которыми удобно прятать свою нерадивость и трусость! — гневно пророкотал император, вновь перебивая вестника. — Ты лжёшь, Дитрих, и понесёшь за это надлежащую кару.

— Ваше величество, он не лжёт, — Михель, пристально следивший за вебелингским кастеляном, неожиданно вклинился в беседу. — Всё, что говорит кастелян — правда. Либо он искренне верит в то, что это так.

Феодорлих резко повернулся к магу.

— Откуда тебе знать, Михель? Ты что, уже заглянул в его мысли?

— Да, ваше величество. Они открыты. Правда, мне трудно в них разобраться. Мысли Дитриха — как неготовое варево в бурлящем колдовском котле. Но он не лжёт. Он просто находится в смятении и не знает, как объяснить случившееся.

Император, сверкнув глазами, подступил к колдуну.

— Вот как?! Тогда, может быть, ты объяснишь, Михель? Ты, помнится, убеждал меня, что Мощи надёжно защищены от любого магического воздействия извне. Ты утверждал, что никакой колдун, никакой демон и никакая иная тварь не способны проникнуть в замок при помощью магии, и что никто на свете не сможет использовать магическую силу, чтобы похитить Реликвию.

Михель кивнул.

— Я не отказываюсь от своих слов, ваше величество. Всё так и есть. Если Чёрные Мощи похищены, значит, это сделано не с помощью магии. Но это вовсе не значит, что кому-то могло ПОКАЗАТЬСЯ иначе.

Феодорлих снова навис над несчастным кастеляном:

— Кто-нибудь хотя бы разглядел похитителя?

— Он был в чёрных одеждах, и на нём была маска, ваше величество…

— С каких пор демоны рядятся в одежды и носят маски? — негромко вставил Михель.

— Не знаю, — облизнув сухие потрескавшиеся губы, Дитрих растерянно смотрел то на мага, то на императора, — этого я не знаю, но…

— Что «но»?! — рявкнул Феодорлих.

Рыцарь торопливо потянулся к своей суме, судорожно дёрнул ремешки.

— Когда демон… или не демон… или кто он там есть на самом деле… — путаясь в словах и завязках мешка, бормотал рыцарь. — Когда он перебирался через внешнюю стену…

Дитрих, наконец, справился с сумой и сунул в неё руку.

— Мне удалось сорвать с него маску.

Рыцарь вытащил два куска чёрной ткани.

— Вот это было намотано на его голову.

Феодорлих брезгливо покосился на скомканные чёрные платы в руке кастеляна:

— И что же тебе привиделось под «этим»? Звериная морда? Череп с пустыми глазницами?

Дитрих покачал головой:

— Нет, ваше величество. Под ней было лицо. Человеческое. Но не лицо христианина. Узкие глаза, жёлтая кожа…

Император и маг переглянулись.

— Татары? — сдавленно прохрипел Феодорлих. — Всё-таки они! Послы!

— Или тот, кто пришёл с ними, — кивнул Михель. — Тот, о чьих тайных помыслах не ведал ни глава посольства, ни толмач-русин.

— Это не человек, — покачал головой Дитрих. — Это…

— Хватит! — яростно осадил кастеляна Феодорлих. — Я уже слышал!

На пару секунд в шатре повисла напряжённая тишина.

— Позвольте мне, ваше величество, — Михель вопросительно поднял глаза на императора и, уловив слабый кивок, продолжил, обращаясь уже к вебелингскому рыцарю: — Почему ты считаешь похитителя демоном, Дитрих?

— Не только я, все так считают, — выдохнул тот. — Все, кто сталкивался с ним прошлой ночью и кто, столкнувшись, сумел выжить. Он вытворяет такое, на что не способен обычный человек из плоти и крови.

— Что именно он вытворяет?

В вопросе Михеля не слышалось интереса, словно все ответы Дитриха маг знал наперёд и спрашивал для того лишь, чтобы ответы эти из уст вебелингского кастеляна услышал император.

— Он… — Дитрих замялся, но быстро совладал с волнением и продолжил: — Он выходит из мрака и бесследно растворяется в нём. Ловит стрелы голыми руками и руками же отбивает клинки. Может растягивать руку с мечом, как тетиву арбалета, а пальцами наносит такие раны, словно имеет когти. Он душит насмерть адским смрадом своего дыхания. Ослепляет едкой колдовской пылью. Бегает по стенам, как по земле, летает по воздуху…

— И летает тоже? — со снисходительной усмешкой переспросил Михель. — Вот даже как?

— Десятки рыцарей, слуг и оруженосцев видели, как демон спрыгнул с восточной стены. Вы знаете, какая там высота. Никто не смог бы упасть вниз и остаться в живых. Однако мы не нашли под стеной трупа. Значит… значит, демон улетел… — не очень уверено закончил Дитрих.

— Демон что-нибудь оставил после себя, кроме своей маски? — маг пристально смотрел на суму вебелингца, которая вовсе не выглядела пустой.

— Да, да… — оживился рыцарь, — оставил… кое-что оставил…

Дитрих вынул из своего мешка свёрток грубой толстой рогожи, размотал…

— Вот!

К ногам императора и мага лёг странный кинжал, скованный с крюком. Тёмная, не отражающая света сталь. К рукояти привязан обрывок верёвки из чёрного конского волоса. Судя по всему — рассечённой мечом или топором. На кинжал кастелян положил прочный моток с петлёй на конце. Видимо, отрубленную часть верёвочного хвоста.

— При помощи этого крюка и этой верёвки демон спустился с донжона, — пояснил Дитрих.

Михель прищурился:

— Спустился, говоришь? По верёвке? Но если демон способен летать, зачем ему понадобилась верёвка с крюком? Почему он просто не упорхнул из крепости сразу, как только захватил Мощи?

Кастелян захлопал глазами:

— Я не… не знаю…

— Покажи, что ещё у тебя есть, — потребовал маг.

Из сумы был извлечён другой свёрток — поменьше и поплотнее — из толстой кожи, намотанной в несколько слоёв. Повозившись немного, Дитрих достал из него два металлических шипастых «ежа».

— Это ночной демон… вор… бросал нам под ноги.

Феодорлих тронул железную колючку носком сапога.

— Похоже, на «чеснок», — пробормотал император. — Только маловат. Подкованное копыто может и не проткнуть. Если на влажной земле лежит, то всадника сразу и не остановит.

— Зато пропорет ногу человеку на тёмной лестнице или на крепостной стене, — заметил Михель. — И спрятать при себе такие шипы нетрудно. Вот только существо, способное летать и исчезать во мраке, вряд ли стало бы ими пользоваться. Как, впрочем, и верёвкой, как и маской. А это ещё что?

Дитрих с величайшей осторожностью извлекал из кожаной, затянутой шнурами обмотки, плоскую чёрную звезду. Края странного предмета были заточены до бритвенной остроты.

— Это что-то вроде метательного ножа, — пояснил рыцарь. — Отравленного, к тому же. Одна царапина — и человек гибнет.

— Опять неувязка, — хмыкнул Михель. — Много неувязок, слишком много. Для чего демону, который умерщвляет противников одним лишь своим дыханием, мазать ядом своё оружие? Зачем ему вообще оружие? И метать эти заточенные лезвия — зачем, если, как ты говоришь, его рука способна вытягиваться и разить врага на расстоянии? Впрочем, продолжай…

Следующими были две полые сильно обгоревшие изнутри и потрескавшиеся снаружи трубки из неизвестного дерева. Больше всего они напоминали обрубки гигантского камышиного стебля. От трубок исходил резкий неприятный запах.

— Их нашли под трупами на лестнице донжона, — сказал Дитрих. — Видимо, это использованные факелы.

Михель покачал головой.

— Факелы ночным демонам не нужны, эти твари прекрасно видят во тьме. К тому же…

Маг поднял одну из трубок, внимательно осмотрел её, понюхал, поморщился.

— Факелы, к тому же, так не воняют. Я, скорее, склонен полагать, что смрадное дыхание, о котором ты упомянул, испускал вовсе не демон, а эти штуки.

Михель задумчиво повертел в руке обгоревший деревянный обрубок.

— Если принюхаться, можно различить запах мышьяка и белены. Но, наверняка, здесь была и ещё какая-то отрава.

Он брезгливо отбросил трубку и отряхнул руки.

— Что-нибудь ещё удалось найти в замке, Дитрих? — нетерпеливо спросил Феодорлих.

— Ничего, ваше величество, — поник рыцарь, — в замке больше ничего нет.

— А за его пределами? Какие-нибудь следы?

— Никаких следов. Ни человеческих, ни лошадиных. Мы прочесали окрестности. Перекрыли все дороги и тропы. Но этот демон… вор этот…, он действительно словно улетел по воздуху, ну, или сквозь землю провалился. Он исчез.

— Исчез, говоришь? — хмуро переспросил Феодорлих. — Собак спускали?

— Да, ваше величество. Только собаки следа не взяли. А два пса вовсе утратили чутьё. Словно заклятье на них кто наложил. Единственное, что удалось обнаружить — это ряса. Она лежала в дупле и…

— Ряса? — изумился Феодорлих. — Какая ещё ряса?

— Монашеская, ваше величество, — быстро ответил Дитрих. — Чёрная. Похожая на бенедиктинскую. И дырявая вся какая-то. А так — ничего примечательного. Я даже брать её с собой не стал.

— Возможно, злоумышленник пробирался к замку, прикинувшись странствующим богомольцем, — пробормотал Михель. — Под монашеским куколем удобно прятать лицо. Но, опять-таки, зачем укрываться рясой демону, который способен обретать невидимость?

На этот вопрос Дитрих ответить не смог, и маг задал другой:

— Кстати, а не было ли там, в дупле, нагрудного креста?

— Был, — побледнев, ответил вебелингский рыцарь, — Но ведь… ведь нечисть святого креста не наденет и даже в руки не возьмёт.

Маг повернулся к императору:

— Что и требовалось доказать, ваше величество. Мы имеем дело не с исчадием ада, а с человеком из плоти и крови. Быть может, человек этот нечеловечески ловок, но не всемогущ. К тому же, без монашеского одеяния ему придётся трудно. Слишком уж приметная у нашего «демона» внешность.

— Я уже снарядил и выслал по дорогам дополнительные конные дозоры, — поспешил доложить Дитрих. — Весь замковый гарнизон поднят на ноги. Рыцари и кнехты прочёсывают леса. Возможно, нам удастся найти вора и Мощи.

— Что ж, тогда, возможно, ты будешь жить, Дитрих, — процедил сквозь зубы Феодорлих.

Широким твёрдым шагом он прошёл к выходу из шатра и откинул полог.

— Стража!

На зов явились два мечника-телохранителя в начищенных латах.

— Взять его, — Феодорлих мотнул головой в сторону кастеляна.

Когда вебелингского рыцаря вывели из шатра, император перевёл взгляд на придворного чародея.

— Думаю, теперь не лишним будет навестить наших гостей, — проговорил Феодорлих.

Улыбка на его лице больше походила на звериный оскал.

— Вы правы, ваше величество, — склонился перед императором Михель. — Следует проверить посольский лагерь.

Их обложили плотно и со всех сторон. Сразу же после турнира вокруг татарского куреня сплошным кольцом расположились пара сотен немецких рыцарей со сворами оруженосцев и слуг, пешие арбалетчики и отряды копейщиков. Латиняне были в доспехах и при оружии, однако держались в отдалении и не выказывали явной враждебности. Послам просто давали понять, что император не намерен выпускать из лагеря никого из них.

Странная осада длилась всю ночь и весь следующий день. На расстоянии выстрела из лука, группками и поодиночке, постоянно маячили всадники и бродили пешцы. Арбалеты латинянских стрелков были взведены. Напряжение росло.

Бельгутай велел своим воинам облачиться в доспехи, оседлать коней, собрать припасы в дорогу, проверить оружие и, по возможности, не выходить из палаток. Нойон, обошёл лагерь и перебросился краткими фразами с каждым десятником-унбаши. Унбаши молча и понимающе кивали. Бельгутай говорил быстро и тихо. Единственное, что смог разобрать Тимофей: речь шла о возможной стычке. Попытка расспросить ханского посла успехом не увенчалась. Бельгутай только раздражённо отмахнулся:

— Если дело дойдёт до драки, просто держись меня, Тумфи, и делай, что я скажу. Тогда, может быть, уцелеешь.

Близилась ночь. Ещё засветло дозорные развели костры вокруг лагеря, и, едва начало смеркаться, огни чётко обозначили границу татарского стана, лишив латинян возможности подобраться незамеченными. Те, впрочем, и не думали таиться.

Вечером возле лагеря появился Феодорлих со свитой. Кольцо вокруг куреня ещё более уплотнилось и сжалось. Латиняне открыто подступили к кострам и крайним палаткам куреня. Надвинулись почти вплотную. Словно петля легла на горло — пока ещё не тугая, но готовая в любой момент затянуться, смять и раздавить немногочисленный отряд степняков. Как только в этом возникнет необходимость. Как только император даст команду.

Феодорлих в сопровождении Михеля и пары дюжин вооружённых рыцарей въехал на территорию лагеря, миновал палатки нукеров и приблизился к шатру Бельгутая. Император был облачён в боевые доспехи, у седла Феодорлиха топорщилась небольшая и явно не порожняя сума.

Большие щиты конных телохранителей надёжно прикрывали монарха, да и сами закованные в латы всадники располагались впритирку друг к другу: копьё не пройдёт, стрела не пролетит. Придворный чародей держался подле императора и тоже находился под прикрытием рыцарей. Правая рука Михеля была чуть приподнята, чтобы в любой момент сотворить защитный магический знак.

Арбалетчики, выстроившиеся у огней посольского стана, держали заряженные самострелы наизготовку. За линией стрелков выжидала конница. Немецкие лошади фыркали и рыли копытами землю. За всадниками располагалась пехота. Колышущаяся стена пик закрывала татарам дорогу к бегству.

Вряд ли удастся прорваться через такое окружение, — трезво оценил ситуацию Тимофей. И едва ли возможно сейчас причинить императору вред. Если конечно, у татар нет в запасе какой-то особенной хитрости. Тимофей покосился на посла-нойона: от этих кочевников всего можно ожидать.

Бельгутай встретил императора перед своим шатром. Тимофей стоял справа от ханского посла. Позади, у коновязи, два неподвижных факельщика разгоняли огнями сгущающиеся вечерние сумерки. Пламя они держали прямо перед собой, закрывая лица от пристального взгляда Михеля. Это могло быть случайностью, а могло и не быть. Больше татарских воинов поблизости видно не было.

И посол, и толмач, и оба нукера с факелами дожидались незваных гостей без оружия — так распорядился Бельгутай. Да что там оружие! Как ни присматривался Тимофей, он не заметил ни у кого каких-либо подручных предметов, которые можно было бы использовать в качестве оружия. Ну, разве что на шее нойона болталась увесистая золотая пайзца, да пояса факельщиков оттягивали небольшие мешочки-кошели, в которые дозорные обычно клали просяные лепёшки, если предстояло долгое бессменное дежурство. Но в такой мешочек не спрятать ничего страшнее камня. А какой вред может причинить булыжник закованному в латы рыцарю?

Бельгутай и Тимофей двинулись навстречу Феодорлиху, чтобы надлежащим образом поприветствовать императора, но были остановлены предупреждающим окриком и полудюжиной копий, направленных в лицо и грудь. Им запрещали подходить близко. Им открыто угрожали.

После этого пустую вежливость можно было отринуть и говорить по существу.

— Что происходит, ваше величество? — спросил Бельгутай, едва не упёршись грудью в острые наконечники.

Тимофей перевёл вопрос нойона, стараясь не обращать внимания на маячившую перед глазами сталь и настырное давление чёрных глаз Михеля, глядевшего из-за императорского плеча.

— Ничего особенного, — мирно, почти дружелюбно ответил Феодорлих. — Я всего лишь хочу вернуть принадлежащее мне.

Бельгутай выслушал перевод, нахмурился.

— Вы в чём-то нас подозреваете?

Ответ прозвучал не сразу. Видимо, император что-то взвешивал на незримых весах, о чём-то раздумывал, что-то решал.

— Лично вас — нет, — наконец, заговорил он. — Пока нет. Но у меня имеются основания полагать, что вместе с вашим посольством в мои земли прибыл злоумышленник, который прошлой ночью проник в Вебелинг и забрал одну ценную… очень ценную и дорогую для меня вещь.

Кажется, Феодорлих решил говорить прямо и откровенно, однако его слова ясности пока не вносили.

— Что забрал? — Тимофей позволил себе самостоятельное уточнение. — Какую вещь?

— Некую Реликвию — глаза Феодорлиха внимательно следили за послом и толмачом. Взгляд Михеля, казалось, вовсе просверливал их насквозь. — Чёрные Мощи. Не слыхали о таких?

В голове Тимофея звякнул колокольчик. Да чего там — целый колокол загудел. Припомнилось, как Бельгутай после аудиенции в императорском шатре случайно, а может быть, и нет, упомянул о некоей Чёрной Кости. Уж, не о ней ли идёт речь?

— Я ничего не скрываю, потому что не вижу в этом нужды, — продолжал Феодорлих. — Тот, кто похитил Чёрные Мощи, знает об их похищении. Кто не знает — скоро догадается. И всё же я надеюсь вернуть украденное. И от того, удастся ли мне это, напрямую зависит ваша судьба.

Стараясь скрыть волнение и собраться с мыслями, Тимофей перевёл слова императора.

Видимо, похищение таинственных Мощей оказалось неожиданной новостью для посла. И притом, новостью важной. Глаза Бельгутая обратились в две непроницаемые щёлки.

— Почему вы решили, ваше величество, что именно мой человек повинен в столь постыдном деянии, как воровство? — спросил посол.

— Потому что именно вашего человека, воровским способом пробравшегося в мой замок, видели мои люди, — таков был ответ императора.

— Они могли ошибиться…

Тимофей переводил вопросы и ответы, запоминая каждое слово.

— Не могли. Вор носил чёрные одежды и прятал лицо под маской. Однако одежда не укрыла его в ночи, а маска была сорвана.

— И что? — Бельгутай держался хорошо. Он не оправдывался и не спасал свою жизнь. Сейчас он просто добывал информацию, которая могла оказаться полезной. — Чьё лицо пряталось под маской?

— Откуда мне знать, — поморщился Феодорлих. — Таких лиц много в вашем стане, посол. Среди добрых католиков людей с такими лицами нет.

Бельгутай покачал головой.

— Это невозможно. Мои люди всегда при мне. И днём, и ночью. И этой ночью, и прошлой, и позапрошлой. Они не отлучались из лагеря. Да и вряд ли смогли бы. Незамеченными…

Бельгутай многозначительно покосился на императорских рыцарей.

Тимофей переводил. Он говорил и за ханского посла, и за императора, стараясь не привлекать внимания к себе. Тимофей был эхом чужих речей. Но эхом, впитывающим и сохраняющим в себе всё сказанное и всё услышанное.

— Кто-то смог, — хмуро подытожил Феодорлих. Поколебать его уверенность в этом было невозможно. — Я хочу знать, кто. И где сейчас этот человек. Но ещё больше меня интересует не он сам, а украденное им.

— Боюсь, нам ничем вам помочь, ваше величество, — с подобающей почтительностью, но и с твёрдостью в голосе произнёс Бельгутай.

В факельном свете видно было, как на скулах императора заиграли желваки. Бельгутай не мог этого не замечать.

— Я не знаю, кто проник в вашу крепость, — спокойно продолжал ханский посол. Тимофей так же спокойно переводил. — Но я точно знаю, что это был не мой человек. Я ещё раз повторяю, все мои люди…

— Вам знакомо это, посол? — Феодорлих, не дослушав, извлёк из седельной сумы странный предмет.

«Это» оказалось небольшим кинжалом с прямым клинком и изогнутым крюком-когтем, скованными воедино. На рукояти болтался обрывок чёрной верёвки.

Император швырнул кинжал к ногам Бельгутая.

— Вы сами ловко управлялись на ристалище крюкастым копьём, — Феодорлих не отводил глаз от лица татарского нойона. — Так, может быть, кто-то из ваших воинов в совершенстве владеет и этим оружием? А ещё — вот этим?

Рука Феодорлиха вновь скрылась в суме. Император с величайшей осторожностью достал ещё более диковинную вещицу. Перед Бельгутаем и Тимофеем упала плоская остроконечная звёздочка — чёрная, с отверстием посредине, с заточенными гранями по краям.

— И пользуется этим?

В землю воткнулся железный «ёж», щетинившийся острыми шипами. Маленький, неприметный — такие, наверное, удобно прятать при себе, — но способный пропороть толстую подошву и поранить ногу.

— И этим?

Две небольшие обгоревшие деревянные трубки, брошенные императором, откатились в сторону. Даже на расстоянии Тимофей почувствовал исходивший от них неприятный запах.

Бельгутай молчал, ничем не выказывая того, что узнает предъявленные предметы. Впрочем, в том, что он их не узнает, Тимофей сейчас не был уверен тоже.

— Поймите, посол, — устало вздохнул Феодорлих. — Вторжение в мой замок и совершённая там кража будут дорого стоить и вам, и вашим людям, вне зависимости от того, причастны вы к случившемуся или нет. Лёгкой смерти я не обещаю никому.

— … в общем, нам не дадут умереть легко и быстро, — закончил перевод Тимофей.

Степняк пожал плечами.

— Тот, кто осмелится поднять руку на посланцев Великого хана, не обретёт в итоге ничего, кроме собственной смерти, — спокойно и миролюбиво, без намёка на угрозу, а, скорее, даже с искренним сочувствием в голосе, произнёс Бельгутай.

На груди степняка поблёскивала охранная пайзца.

Тимофей постарался передать Феодорлиху не только смысл сказанного, но и каждую нотку, прозвучавшую в ответе нойона.

Латиняне поняли. Дёрнулись было телохранители императора, однако Феодорлих едва уловимым движением руки остановил ретивую стражу. Он долго смотрел на посла и толмача. Затем заговорил снова:

— Вы оба либо отчаянно смелы, либо безрассудны до неприличия, либо попросту глупы. Но я хочу, чтобы вы усвоили одно: войны с Огадаем я не боюсь. Хотя бы по той причине, что её не избежать — об этом хорошо известно и вам, и мне. А бояться неизбежного бессмысленно. Вот только, чтобы успешно противостоять хану, мне необходимо вернуть похищенную Реликвию. Как видите, у меня не остаётся выбора, и я не остановлюсь ни перед чем. Все дороги перекрыты. Вы полностью в моей власти. Ваш лагерь окружён, а то, что я ищу, наверняка оказаться здесь.

— Ваше величество… — начал, было, Бельгутай, но Феодорлих не стал дожидаться ни окончания фразы, ни перевода.

— Возможно, вам действительно ничего не известно, — вяло отмахнулся император. — Возможно, кто-то из ваших людей ведёт свою игру втайне от вас. Но это ничего не меняет. Ровным счётом ничего. Ваша миссия закончена, посол.

Повернув голову, Феодорлих бросил через плечо:

— Татар разоружить. Лагерь обыскать. Кто вздумает сопротивляться — рубить на месте. Прочих вязать и тащить сюда. Михель, ты знаешь, о чём спрашивать и что искать. Начинайте…

Однако, прежде чем латиняне приступили к выполнению императорского приказа, Бельгутай взмахнул рукой, отдавая свой — краткий и безмолвный.

Это был оговорённый заранее знак. Сигнал к бою.

За приподнятым пологом Бельгутаева шатра гулко и раскатисто ударил барабан. Затаившийся лагерь вмиг ожил и преобразился. Из палаток выскакивали воины, уже облачённые в доспехи и с оружием в руках. Одни степняки натягивали луки, другие бежали к осёдланным лошадям. Суета была деловитой, а действия нукеров — продуманными. Каждый знал своё место и своё дело. Каждый выполнял, что ему было поручено.

Воздух наполнился свистом стрел. Послышались вскрики раненых и стоны умирающих. Стрелять сейчас было удобнее из лагеря. Костры, грамотно разложенные по краю куреня, хорошо освещали строй рыцарей и кнехтов и слепили латинянских арбалетчиков.

Длинные татарские стрелы свалили первых всадников и пешцев противника. Арбалетные болты, ударившие по посольскому лагерю, тоже достали нескольких нукеров. Однако болты били не так точно и часто, как степняцкие стрелы. А некоторые снаряды, выпущенные из мощных немецких самострелов, пролетев сквозь курень и не найдя в нём жертвы, разили самих латинян на противоположной стороне лагеря.

В шатре нойона тоже, как выяснилось, укрывались лучники. Полдесятка человек выскользнуло из-под широкого полога, натягивая тетивы. Телохранители императора дружно вскинули щиты. Лучников взяли на прицел арбалетчики, не успевшие ещё разрядить самострелы. Но Михель опередил всех.

Маг простёр перед собой правую руку, сжатую в кулак, выкрикнул колдовское слово и резко, с силой, разжал персты, словно стряхивая с них воду. Сверкающие нити — тонкие, как паутина, и изломанные, как молнии, соединили кончики пальцев Михеля с луками татарских стрелков. Тугие номо, направленные на императора и чародея, с хрустом переломились. И всё же лучники на пару мгновений отвлекли внимание латинян. Этого времени оказалось достаточно, чтобы…

Безоружные факельщики, прикрытые от взоров императорской свиты спинами Бельгутая и Тимофея — вот на кого делал ставку ханский посол. Ибо не такими уж безоружными они оказались. Но всё это Тимофей понял потом, позже. В первые мгновения боя он не видел, как нукеры с факелами извлекают из поясных кошелей небольшие железные шары. Не видел Тимофей и того, как татары подпаливают короткие фитили, обмазанные особой горючей смесью. И лишь когда круглобокие снаряды, брызжущие искрами, полетели мимо него и Бельгутая под копыта латинянских коней, Тимофей вспомнил о факельщиках. Просто вспомнил — ещё не осознавая до конца происходящего.

На новую непонятную угрозу не успели отреагировать ни Михель, ни императорские телохранители. А искрящиеся фитили, сгорели быстро.

А шары, набитые невесть чем…

— Ложись, урус! — падая сам, Бельгутай сильно и неожиданно толкнул Тимофея в бок.

Тимофей упал, заметив краем глаза, что метатели шаров, побросав факелы, тоже вжимаются в землю.

Да, залегли они вовремя. Над головой Тимофея свистнули два или три арбалетных болта. Но, как оказалось, главная опасность исходила не от них.

Вдруг (всё сейчас происходило внезапно, стремительно, вдруг!) вспыхнули сумерки, разверзлась земля, содрогнулось небо. В лицо пахнуло горячей серой. Яркое пламя, оглушающий грохот… Неведомая сила разметала латинян. Брызнула кровь, звякнуло железо, чавкнули ошмётки плоти и вывороченные потроха. Повалились наземь лошади. Посыпались с сёдел телохранители Феодорлиха. Рухнул и сам император. Придавленный конём и заваленный телами своих рыцарей Феодорлих исчез из виду. Упал навзничь Михель — упал и, видимо, крепко приложившись красным колпаком о землю, остался лежать недвижимо.

Похоже, этот взрыв тоже был сигналом. Огненные вспышки заполыхали по всему куреню. Загромыхало так, что заложило уши.

Тимофей сообразил наконец, что происходит. Подпустив латинян к лагерю, татары пробивали себе путь гремучей заморской смесью, набитой в железные сосуды. Об огненном зелье, обладавшем невиданной разрушительной силой, Тимофей слышал неоднократно, однако видеть ТАКОЕ ему пока не доводилось.

А сегодня, вот, довелось.

Не зря, совсем не зря горели костры по внешней границе лагеря. Татары поджигали от них фитили железных шаров. Или попросту бросали в огонь свои адские снаряды. Громовые сосуды разрывались сами и рвали в клочья всё и вся вокруг, убивали, оглушали, внушали ужас, сеяли панику. Грохот стоял немыслимый. Разлетающиеся осколки секли плотные ряды латинян. Обезумевшие, перепуганные и израненные рыцарские кони метались, сбивая друг друга, сбрасывая всадников и затаптывая пешцев. Густые клубы дыма застилали взор и вышибали слепящую слезу из глаз. Вопли и стоны людей, мешались с истошным лошадиным ржанием.

Взрывы гремучих снарядов, а пуще того — смятение и страх, овладевшие имперцами, взломали кольцо латинян сразу в нескольких местах. Путь был открыт, и первые татарские всадники уже проносились сквозь бреши, завывая, словно демоны надвигающейся ночи. Степняки кружили за вражескими рядами, на скаку осыпая ошеломлённого противника стрелами, множа панику и предоставляя возможность вырваться тем, кто ещё оставался в лагере.

— Вставай, Тумфи!

Бельгутай был уже на ногах.

Кто-то подвёл нойону приземистую степную лошадку. Да нет, не кто-то: Тимофей узнал одного из факельщиков. А где второй? Ага, второй подняться не смог. И не сможет уже. Второй так и остался лежать — скрюченный, вжавшийся в землю. В спине второго, между пластин куяка, торчало оперение арбалетного болта. Достала-таки латинянская стрела!

Впереди, в пыли и дыму копошилась груда обвешенных железом человеческих и конских тел. Доспехов императора среди рыцарских лат видно не было. Красные одежды придворного чародея тоже затерялись в обильных потёках крови. Живы ли Феодорлих, и Михель? Нет ли?

А из переполошённого многоязыкого лагеря латинян уже спешила подмога. Скоро, очень скоро, невеликий посольский стан снова возьмут в кольцо — ещё более плотное и прочное, чем прежде. Тогда из куреня нипочём не вырваться. Ну а пока…

Пока около двух десятков всадников, не дожидаясь помощи, спешили с левого фланга на выручку Феодорлиху. Впереди скакал рыцарь в горшкообразном шлеме и с золочёными львами на щите и гербовой котте. Тимофей невольно почувствовал уважение к заносчивому молокососу. Зигфрид фон Гебердорф не только не поддался всеобщей панике сам, но и сумел увлечь за собой других.

Полдесятка татарских лучников, оказавшихся на пути баронского отряда, германцы смяли в два счёта. Следующими под удар должны были попасть Бельгутай и Тимофей.

— Тумфи!

Бельгутай вскочил на лошадь. Верный нукер-факельщик, припав на колено, подносил к обронённому огню ещё один железный шар с фитилём. Вот-вот снова рванёт огненное зелье!

— Тумфи, назад!

Ханский посол направил лошадь за шатёр. Тимофей тоже метнулся к своей палатке, где бился на привязи осёдланный гнедой конь. К седлу приторочены меч, щит и седельная сума. Гнедок был готов и к походу, и к бою.

Тимофей сорвал с коновязи повод, перекинул его через голову жеребца, впрыгнул в седло, саданул пятками по конским бокам. Оглянулся на скаку.

Зигфрид и его всадники уже почти достигли того места, где в куче мёртвых и полуживых тел лежали император и маг. Но нукер Бельгутая всё же успел раньше. Поджечь успел, метнуть успел…

Тёмный шар, разбрасывающий искры, мелькнул в воздухе.

И снова — взрыв, пламя, грохот.

Столб огня и дыма ударил из груды человеческих тел и конских туш. Отлетели в сторону чей-то меч, разбитый шлем, оторванная нога… Теперь у Феодорлиха и Михеля шансов выжить было ещё меньше.

Кони спешивших на помощь латинян шарахнулись в стороны. Два или три всадника из отряда Зигфрида упали. Однако сам фон Гебердорф, прикрывшись щитом, удержался в седле и сумел справиться с конём. Молодой рыцарь настиг факельщика, срубил татарского нукера длинным мечом. Закричал что-то из-под шлема. Баронская свита заслонила дымящееся месиво из тел, в котором должен был находиться Феодорлих — живой или мёртвый. Тимофей видел: пробиться туда уже не было возможности. И оставаться в лагере не имело смысла.

Взрывы больше не гремели. Латиняне приходили в себя, бреши в прорванном кольце начали затягиваться. Бельгутай уводил за собой последних нукеров, и Тимофей присоединился к степнякам.

Татар было немного, до смешного мало их было сейчас, по сравнению с несметной императорской ратью, стягивавшейся к куреню. Но, сбившись в единый кулак, пуская на скаку стрелу за стрелой, воины Бельгутая расчищали себе дорогу. Им вдогонку тоже летели стрелы. Короткие арбалетные болты сбивали всадников и валили коней. И, всё же, десятку посольских воинов удалось прорваться сквозь вражеские ряды.

Латинянские стрелы теперь не свистели над головой, но сзади нарастал шум погони. Оглянувшись, Тимофей увидел всадников, разворачивавшихся широкой облавной цепью. А со стороны императорского лагеря мчались всё новые и новые преследователи.

Громкий гортанный выкрик-приказ Бельгутая перекрыл стук копыт. Скакавшие плотной группкой татары рассыпались в разные стороны. Всё правильно: поодиночке сейчас спастись проще. Тимофей, однако, продолжал держаться Бельгутая. Угрим наказал ему следить за ханским послом, и Тимофей намеревался исполнять повеление князя, покуда это было возможно.

Так, вместе — бок о бок, стремя в стремя с нойоном — они и нырнули в спасительный перелесок. Ещё несколько минут бешеной скачки среди редких деревьев, и беглецы очутились в лесной чащобе — настоящей, густой, дремучей. Здесь пришлось попридержать коней. Хотя ночь только-только вступала в свои права, но под сенью пышных крон уже царил мрак, и излишняя спешка могла только навредить. Во влажной тьме не мудрено было лишиться глаза, свернуть шею себе или переломать ноги коню.

По ночному лесу от погони следовало уходить неторопливо и осторожно, полагаясь не столько на скорость, сколько на хитрость, доверяя не зрению, но слуху. Тимофей, в отличие от степняков, знал, как это делается. После ищерских чащоб он в любом лесу чувствовал себя как рыба в воде, а потому без труда ушёл от преследователей сам и увёл Бельгутая.

Звуки погони постепенно стихали где-то по левую руку. Ханский посол и русский толмач забирали правее.

Укромные леса и перелески закончились к утру. Внезапно закончились — как отрезало. Тимофей и Бельгутай едва успели остановиться под прикрытием обрывающейся зелёной стены. Но поводья оба натянули вовремя.

Впереди раскинулись обширные, хорошо просматриваемые луга. За лугами виднелись поросшие тенистыми рощицами холмы и овраги. А на полпути к ним шла… Погоня? Охота? Вооружённые всадники гонялись за мечущейся зайцем тёмной тенью. Маленький человечек, одетый во всё чёрное, с невероятной скоростью бежал к лесистым холмам. Причём, двигался он не по прямой, а непредсказуемыми зигзагами и стремительными рывками — из стороны в сторону, путая лошадей и не давая себя окружить. Преследователи старались заслонить путь к спасительным деревьям и поймать юркую тень в клещи, но пока им это удавалось плохо. Ветер доносил обрывки лающих команд на немецком.

Всадников было трое: рыцарь в шлеме-ведре и в гербах, изображающих запертые ворота, с ним два помощника-ловца. Судя по всему — оруженосцы. Ещё один преследователь неподвижной кочкой лежал в траве — неподалёку от Тимофея и Бельгутая. Рядом валялась лошадиная туша и сломанный при падении арбалет. Видимо, беглец был не так уж и безобиден, как это могло показаться на первый взгляд.

Тимофей присмотрелся к убегавшему. Чёрные порты, короткий чёрный кафтанчик с длинными рукавами, широкий чёрный кушак. Удобная одежда, не стесняющая движений, вот только цвет… В чёрном наряде хорошо прятаться ночью, но при свете солнца да на зелёном лугу она слишком приметна. Потому и напоролся, видать, на латинянский дозор, бедолага. И на кой его понесло через открытое пространство? Стороной не мог обойти?

За спиной беглеца болталась небольшая сума, и торчала прямая палка. Посох, что ли? Но кто таскает посохи за плечами? Не проще ли выбросить палку, чтоб шибче бежать?

Ещё больше Тимофей изумился, когда беглец оглянулся назад. Лицо над чёрным воротом было желтоватым и плоским как блин, с узкими глазками и маленьким приплюснутым носом. Степняк-татарин? Или иной какой бесермен? Но откуда взяться ему в латинянских краях? Уж, не из ханского ли посольства?

Да, интересную… очень интересную добычу ловили конные германцы.

— Бельгутай?! — негромко окликнул Тимофей.

— Вижу, — хмуро отозвался тот.

— Твой человек?

— Нет.

— Точно?

— Я своих людей знаю.

Тимофей кивнул. Уж на что степняки похожи друг на друга, но человека с таким лицом он среди татар тоже не припоминал. Да и телосложение. Не было в посольской дружине столь худосочных и низкорослых воинов.

— Погоди-ка, Бельгутай, — вдруг вспыхнула в мозгу неожиданная догадка. — А это, случаем, не тот, который… А?

Они переглянулись. Поняли друг друга сразу, без слов. А чего не понять-то? Феодорлих говорил, будто неведомый вор, проникший в Веберлингскую крепость, носил чёрные одежды и лицом смахивал на татарина. Так что, вроде бы, всё сходится.

— А ведь ты прав, Тумфи, — процедил Бельгутай. — Он это. Руку даю на отсечение — он.

Беглеца, тем временем, атаковали. Улучив момент, когда оруженосцы зажали-таки юркую тёмную фигуру с двух сторон, ограничивая пространство для манёвра, германский рыцарь направил коня на чужеземца. Опустилось поднятое к небу копьё. Золочёные шпоры вонзились в конские бока.

Бесермен заметил опасность. Перестал метаться. Остановился. Рванул из-за плеча свою палку. Нет, не палку! Тимофей ахнул: в заспинном посохе, оказывается, укрывался небольшой потаённый меч!

Из простой, нарочито даже простой, удлинённой деревянной рукояти, лишённой защитного перекрестия и имитировавшей верхнюю часть посоха, торчал чудной клинок — тёмный, короткий, прямой, со скошенным остриём. Полые ножны — нижняя часть посоха — так и остались висеть за спиной.

Чуть пригнувшись и удерживая двумя руками меч над головой, чёрный бесермен замер в диковинной боевой стойке.

Германец коня не остановил. Оно и понятно: шансов у пешца, пусть даже и обретшего оружие, не было никаких. Ну, или почти никаких.

«Интересно, эти трое хотят убить его или только ранить и полонить?» — пронеслось в голове Тимофея. Он покосился на труп четвёртого германца, явно павшего от руки беглеца: «Или как получится?»

На маленького человечка нёсся огромный рыцарский конь, закрытый окольчуженной попоной. Шею и грудь немецкого скакуна защищали широкие изогнутые пластины, череп укрывало блестящее стальное оголовье. В седле с высокими луками восседал закованный в железо всадник. Кольчуга, нагрудник, наплечники, наручи, поножи, латные перчатки, горшкообразный шлем с узкой смотровой щелью…

И большой, прикрывающий тулово от седла до шлема, треугольный щит в левой руке. И длинное копьё-лэнс — в правой. Таким копьём всадник легко достанет пешего противника, в какую бы сторону тот не метнулся. Однако бесермен не стал отскакивать в сторону. Бесермен ринулся вперёд. Он атаковал сам!

С рыцарским жеребцом пеший мечник разминулся едва-едва, в последнее мгновение переступив с ноги на ногу и перенеся вес гибкого, подвижного, прямо-таки текучего тела с одной точки опоры на другую. И чуть развернувшись при этом. Чуть-чуть, самую малость…

И нырком уходя под копьё.

Тяжёлый наконечник с трепещущим банером запоздало качнулся вниз, вслед за ускользающей целью, но успел лишь разорвать чёрную ткань на левом плече пешца. Хотя нет, не только ткань: сталь, похоже, пропорола и кожу. И, всё же, рана была не опасной.

Тёмная фигура разогнулась уже стоя почти вплотную к проносящейся мимо неё бронированной туше. Резкий, едва уловимый глазом взмах короткого меча. Низкий секущий удар, пришедшийся по передним ногам рыцарского коня. Над копытами. Под взметнувшийся край кольчужной попоны.

Дикое, пронзительное ржание-визг. Приняв землю не на подкованные копыта, а на кровоточащие обрубки, покалеченный скакун рухнул мордой вниз. Копьё, уткнувшееся в жирный чернозём, переломилось. В стороны полетели щит и шлем. Всадник вывалился из седла. По инерции оба — и конь, и наездник — некоторое время катились по земле. Потом жеребец отчаянно забился в траве, колотя воздух окровавленными культями. А в полудюжине шагов от него вяло шевелился поверженный рыцарь. Растерявшиеся оруженосцы, позабыв о беглеце, скакали к господину. Мечник в чёрных одеждах вновь бежал к лесистым холмам и оврагам.

Впрочем, времени он выиграл немного. Спешенный рыцарь быстро пришёл в себя. Германец поднялся на ноги, вырвал меч из ножен, что-то закричал, указывая клинком на желтолицего иноземца. Приказывает догнать? Схватить? Убить?

Оруженосцы вновь бросились в погоню, огибая тёмную фигуру с двух сторон. На этот раз всадники настигли бесермена быстро. Видимо, полученная рана, не позволяла тому бежать с прежней прытью.

Назревала новая стычка. Беглец остановился. Поднял короткий тёмный меч. Левая рука бесермена нырнула куда-то под куцый кафтанчик.

Что, интересно, у него там припрятано? Кинжал? Кистень?

Преследователи не спешили это выяснять и близко не подъезжали. Отрезав беглеца от леса и кружась на безопасном расстоянии, всадники выжидали. Чего?

Ага! К иноземцу снова спешит рыцарь с мечом. Значит, поединок ещё не закончен. Или это будет уже не поединок, а будет трое на одного?

Честно говоря, Тимофей не испытывал ни сочувствия, ни жалости к похитителю неведомой Чёрной Кости, из-за которого сам едва не лишился головы. Но всё же следовало признать: за свою жизнь чёрный воин дрался умело и отчаянно. Достойно, в общем, дрался.

Бельгутай, до сих пор неподвижно наблюдавший за происходящим, вдруг шевельнулся, потянул из седельного саадака лук, достал из колчана стрелу с бронебойным наконечником — тяжёлым, узким, гранёным.

Каменное лицо степняка ничего не выражало. Тёмные щёлки глаз смотрели бесстрастно и безжалостно.

Тимофей скривился:

— Думаешь, если ты убьёшь этого ночного вора прежде, чем это сделают немцы, Феодорлих будет милостив к нам?

— Я не собираюсь убивать вора, — процедил сквозь зубы нойон.

И приложил оперённый конец стрелы к тетиве.

Тимофей непонимающе уставился на татарина:

— Ты хочешь помочь ему? Помочь сбежать?

— Нет. Я хочу узнать, кто он такой и откуда взялся.

«И куда дел Чёрную Кость, не так ли?» — усмехнулся про себя Тимофей. Что ж, дело хорошее, нужное. Всё равно от нападения на немецкий дозор хуже уже не станет. Тимофей потянулся к мечу и отцепил от седельной луки щит.

— Ну, начинай, Бельгутай. Я, ежели что, подсоблю.

Бельгутай первым выехал из укрытия: стрелять с седла сквозь ветви деревьев было несподручно. Тимофей последовал за нойоном.

Немцы их пока не замечали, так что ничего не помешало татарину плавно оттянуть тетиву к уху, прицелиться хорошенько и…

Длинная стрела понеслась к всаднику, маячившему слева от беглеца. Оп! Славный выстрел! Стрела пробила кольчужную рубаху и застряла в правом боку. Немец повалился из седла. Зацепился за стремя. Испуганный конь шарахнулся в сторону и поскакал прочь, волоча за собой всадника.

Ага, ну вот их и заметили! Немецкий рыцарь растерянно вертит белобрысый головой, его конный оруженосец, прикрываясь щитом, нерешительно кружит на одном месте.

Снова звякнула тетива татарского номо. Вторая стрела устремилась к цели. Рыцарь как стоял, так и рухнул в траву. В светловолосой башке трепетало пёстрое оперение на длинном древке.

Видимо, смерть господина окончательно убедила последнего оставшегося в живых германца не испытывать судьбу. Развернув коня и забросив щит за спину, оруженосец изготовился к бегству. Бельгутай потянулся за третьей стрелой, но чёрный бесермен, неожиданно возникший на пути всадника, опередил ханского посла.

Резкий, едва уловимый взмах руки от пояса… Судя по всему, проворный пешец метнул что-то махонькое, но смертоносное. Нож? Короткий дрот? Немец выпустил поводья, схватился за лицо и, покачнувшись, начал медленно-медленно сползать с коня.

Ему помогли: бесермен подскочил к всаднику, бесцеремонно сдёрнул его наземь, и в следующий миг сам — не вспрыгнул даже — вспорхнул в опустевшее седло.

Явно не собираясь вступать в переговоры с нежданными спасителями, чужеземец вновь устремился к лесистым холмам.

— За ним! — выкрикнул Тимофей, посылая своего гнедка в галоп.

Беглец мчался, плашмя лупцуя коня коротким тёмным мечом и дёргая жёсткий повод то вправо, то влево. Сейчас он скакал так же, как прежде бежал, неожиданно и непредсказуемо меняя направление, петляя, словно уходящий от погони заяц, путая преследователей и оберегаясь от стрелы, которая в любой момент могла полететь вдогонку.

В седле чёрный воин сидел крепко, и конь, чуя сильную руку, покорно выполнял волю всадника. Конь скакал так, будто нёс на себе не человека из плоти и крови, а демона. Хотя, кто его знает, может быть… быть может…

Всё, в общем, может быть.

Тимофей безуспешно пытался догнать беглеца. Где-то позади стучали копыта Бельгутаевой лошадки.

— В коня! — крикнул Тимофей. — В коня стреляй, Бельгутай!

Ветер хлестал по лицу, забивая крик обратно в глотку, разнося слова в клочья, размазывая их по воздуху, сделавшемуся вдруг тугим и упругим. Слышал ли Бельгутай? Нет ли? Понял ли?

Впрочем, степняк и сам прекрасно знал, что нужно делать. Знал, однако не делал. Слишком далеко ещё было для точного выстрела на полном скаку. Слишком стремительные зигзаги выписывал по лугу обезумевший немецкий конь.

Наверное, в этой бешенной скачке Бельгутай опасался случайно задеть чёрного наездника, прильнувшего к лошадиной шее. Ханский посол не желал рисковать. Похититель Чёрной Кости нужен был ему живым и никак иначе. А поросшие густым лесом холмы — вот они. Рукой до них подать. А в лесу выловить юркого живчика в чёрных одеждах будет ох как не просто…

Очередной поворот! Опасный, резкий, внезапный. Тимофей по инерции пронёсся мимо точки, в которой следовало бы повторить чужой маневр. Не успел, не смог вовремя придержать и повернуть гнедка. Опоздал, просрочил, проскочил! И пока, бранясь сквозь зубы, разворачивал разогнавшегося скакуна по широкой дуге, потерял несколько драгоценных мгновений. А с ними вместе — добрую дюжину саженей. Расстояние, отделявшее его от чёрного всадника, заметно увеличилось.

Зато Бельгутай, на этот раз верно предугадал движение беглеца. Степняк погнал лошадь наперерез и сумел сократить дистанцию. Теперь нойон скакал правее Тимофея и чуть ближе к чужеземцу.

И теперь Бельгутай решился.

Боковым зрением Тимофей видел, как татарин бросил короткий повод и чуть привстал на подтянутых к седлу стременах. Как резко натянул тетиву. И как быстро, почти не целясь, пустил стрелу, удачно поймав миг относительного покоя между двумя лошадиными скачками.

Беглец оглянулся за мгновение до выстрела. Заметил опасность. И отреагировал на неё незамедлительно. Повернул коня вправо, сам подался из седла влево. Повис на одном стремени. Укрылся за хребтом, шеей и развевающейся гривой немецкого жеребца.

Только всё это было излишней предосторожностью. Татарская стрела предназначалась не всаднику. Стрела вошла между конских рёбер, пригвоздив край вздувшейся на ветру попоны к влажному боку. Конь сделал ещё несколько скачков вперёд. Рухнул наземь. Перелетел через спину.

Однако всадника под себя не подмял.

Всадник кубарем покатился по траве. Меч и чёрная заспинная сума с лопнувшими лямками полетели в разные стороны.

Беглец вскочил на ноги сразу, словно и не было сокрушительного падения на полном скаку и удара о землю, способного переломать кости. И вскочив, кинулся не к мечу, как поступил бы любой здравомыслящий воин, а к своему заплечному мешку.

Ну и славно! Тимофей натянул повод, придерживая разгорячённого коня. Направил гнедка между чёрным бесерменом и обронённым мечом. Так-то оно безопаснее будет…

Бельгутай уже отсекал беглеца от леса. Степняк унёсся дальше Тимофея и теперь неторопливо рысил обратно. Лук уже лежал в саадаке, правая рука Бельгутая тянулась к притороченному у седла аркану.

Тимофей, не торопясь, шагом, подъехал к иноземцу в чёрных одеждах — помятых, грязных, рваных и перемазанных кровью. Поднял полумаску-забрало на шлеме. Закружил вблизи, разглядывая желтоватое приплюснутое лицо с раскосыми глазами. Ишь, чудно как: вроде бы и похож бесермен на татаро-мунгитское племя, а вроде бы и нет. Что-то, всё же, неуловимо отличало его от степных кочевников. Ладно, разберёмся…

— Ну? — спросил Тимофей по-русски. — Пошто и от кого бежишь, мил человек?

Не дождавшись ответа и не рассчитывая особо на него, добавил по-татарски:

— Кто таков будешь?

Затем для порядка задал вопрос по-немецки:

— Куда-откуда путь держишь?

А в ответ — недобрый взгляд исподлобья. Бесермен внимательно следил за всадником, прижимая к животу суму с оборванными лямками.

Тимофей попытался заговорить с незнакомцем на других наречиях, которые знал. Увы, впечатление складывалось такое, будто незнакомец не понимал ни одного человеческого языка. Или не желал выказывать понимание. На слова Тимофея бесермен никак не реагировал. Раненный и безоружный, он только злобно зыркал глазками-щёлочками. Хотя безоружный ли? Таким взглядом обычно смотрят, когда измысливают какую-нибудь пакость. Когда живота хотят лишить.

И что у него, интересно, там, за широким поясом, куда потихоньку тянется правая рука?

Нет, не тянется уже. Дотянулась!

Дёрнулась резко и быстро. На неожиданный, неуловимый бросок — одной лишь кистью, с подкруткой — Тимофей отреагировал скорее интуитивно, чем по велению разума. Вскинул щит, заслоняя лицо, запоздало вспоминая о конном немце, которого тоже… вот так же…

Он едва-едва успел прикрыться! Тук-тук-тук — стукнуло по кожаной обивке. Опустив щит, Тимофей с изумлением обнаружил над умбоном три маленьких дырявых диска с бритвенно-острыми лучами. Чёрные плоские стальные звёзды ещё слабо подрагивали, не желая успокаиваться.

Крысий потрох! Не закройся он щитом, эти «звёздочки» угодили бы ему в лицо.

Впрочем, метательные звёзды и без того сделали своё дело: на время отвлекли внимание. На краткое время, на пару мгновений всего, но и этого хватило. Когда Тимофей вновь глянул на незнакомца, тот уже бежал. Не от него — на него!

— Э-э-э! — Тимофей попытался, было, осадить прыткого иноземца, потеснить его конём и свалить с ног. Рука потянулась к мечу.

Бесермен опередил. Подскочил к гнедку почти вплотную. Толчок. Прыжок. Короткий пронзительный выкрик-выдох…

Тимофей и не предполагал, что человек способен прыгать так высоко. И так оглушительно кричать. Не догадывался он и о том, что человеческая нога может бить настолько сильно.

А ударила Тимофея именно нога прыгуна. В правый бок, под дых, под пластину нагрудного зерцала. Будто ослопом шарахнули! Кольчуга и толстый поддоспешник смягчили удар, но это помогло мало.

Да, подобной прыти от раненного пешца Тимофей не ждал, а потому и не успел покрепче усесться в седле. Наоборот, потянувшись к мечу в ножнах — всем телом подался влево. Вес щита тоже пришёлся на левую сторону. И как нарочно конь, испуганный криком чёрного бесермена, дёрнул головой, вырывая повод из пальцев.

Удар прыгучего иноземца сбил дыхание и лишил равновесия. А дальше всё уже шло само собой. Нога выскользнула из стремени. Тимофей, скатился с седла, как с ледяной горки.

Вообще-то, они упали оба, по разные стороны от гнедка. Тимофей быстро поднялся уже с обнажённым мечом. Как ему казалось — быстро. Однако треклятый бесермен, не обременённый доспехом, оказался ещё проворнее. Пустующее седло он занял первым. Так и не выпустив, кстати, свою суму.

Гортанный крик. Звонкий шлепок по крупу. Теперь беглец в чёрном бил чужого скакуна не мечом, а голой рукой. Но бил так, что гнедок Тимофея сразу сорвался с места в галоп.

Однако домчать седока до спасительного леса не успел.

Бельгутай ринулся наперерез. Вслед беглецу взвилась змеящаяся петля. Захлестнула наездника…

Сколь бы ловкой бестией ни был этот чёрный бесермен, но от татарского аркана, уйти не смог. Волосяная верёвка выдернула тёмную фигуру из седла, сбросила в траву. Наземь упала и сумка беглеца.

Бельгутай, не давая жертве опомниться, погнал лошадь по большому кругу. Нойон поволок визжащего пленника за собой, затягивая петлю всё туже. Он скакал до тех пор, пока чёрная одежда иноземца не превратилась в лохмотья, набухшие от крови и сока луговых трав. Когда добыча перестала трепыхаться, Бельгутай остановил лошадь, спешился, отмотал верёвочный конец от седельной луки и, сплетя ещё одну петлю, направился к полонянину.

Тимофей поспешил на помощь. Бегом, на своих двоих. Меч болтается в ножнах, щит — на левой руке. На языке — бранные слова. В душе клокочет ярость. Надо ж было так опростоволоситься! Чтобы пеший, да безоружный вышиб конного и вооруженого из седла! Позорище! А, впрочем, сам виноват. Внимательнее надо быть с чужеземными бойцами.

Пленник, не шевелясь (утихомирился, наконец-то, сердешный!), лежал на спине. Локти притянуты к бокам. Петля, плетённая из жёсткого конского волоса, туго впечаталась в руки, грудь и спину. Одежда подрана, лицо исцарапано.

Бельгутай предусмотрительно подступил к беглецу сбоку, осторожно склонился над безжизненным телом, набросил верёвку на согнутые ноги.

И безжизненное тело ожило.

Увы, даже проявленная осторожность не уберегла степняка. Иноземец вдруг резко, словно детская игрушка-волчок, крутнулся на спине. Развернулся всем туловом. И из лежачего положения лягнул обоими ногами Бельгутая в лицо.

Отпрянуть нойон не успел. А двойной удар чёрного бесермена оказался, видимо, не менее сильным, чем тот, который вышиб из седла Тимофея. Шлем с поднятой личиной-тумагой слетел с головы Бельгутая, сам степняк рухнул навзничь, словно сбитый булавой.

Проклятье! Тимофей кинулся к лежащему полонянину.

Ан нет, не к лежащему уже!

Человек в петле ещё раз сильно дрыгнул ногами. Без помощи рук, одною лишь спиной, оттолкнулся от земли, подбросил себя вверх. Изогнулся дугой, словно червь, легко вскочил на ноги. Метнулся в сторону. И ведь не к спасительному лесу побежал, а опять к своей суме! Ишь, бежит быстро-быстро перебирая ножками, на ходу подёргивая плечами, старается высвободиться из тугой петли. А следом тянется верёвочный хвост.

Вот на него-то и наступил Тимофей. Прижал ногой покрепче.

Беглец упал.

Тимофей дёрнул верёвку на себя, наново затягивая петлю. Неугомонный бесермен яростно бился и извивался на земле. И — надо же! — выскальзывал-таки из пут. Не человек прямо, угорь в человеческом обличье…

— Бельгутай! — позвал Тимофей — Бель-гу-тай!

Степняк приподнялся из травы, ошалело мотая головой и постепенно приходя в себя после страшного удара.

— Держи крепче! — Тимофей бросил татарину конец верёвки. Сам бромился к тёмной фигуре, возившейся в траве.

Бельгутай натянул верёвку. Тимофей подбежал к полонянину. Уже наученный горьким опытом — своим и чужим — уклонился от ноги, целившей под полумаску шлема. Навалился сверху, придавливая маленькое вёрткое тело щитом, как змеюку камнем. Тело под щитом, в самом деле, шипело по-гадючьи, норовило высвободиться, лягнуть, укусить. Щуплого на вид бесерменчика, даже раненного, даже опутанного верёвкой и полузадушенного, одолеть оказалось непросто.

Но не невозможно.

Улучив момент, Тимофей размахнулся как следует…

Пудовый кулак обрушился на голову иноземца. Одного удара оказалось достаточно. Тело под щитом вмиг обмякло. И теперь-то уж, похоже, по-настоящему. Тимофей снял шлем. Утёр пот со лба. Кто бы мог подумать, что с одним человеком будет столько хлопот?!

Подошёл, потирая разбитые губы, Бельгутай. Неодобрительно покачал головой.

— Убил? Плохо, Тумфи, очень плохо. Мне нужен был живой пленник. Мёртвый ничего не скажет.

— Авось, жить будет, — отмахнулся Тимофей.

— Будет? — недоверчиво прищурился татарин. — Знаю я вашего уруского авося. И как кулаком быков валите, наслышан.

— Ну, валить-то валим, — хмыкнул Тимофей, — случается. Так ведь не убиваем же. Зачем животину зря губить? Ты, Бельгутай, того… не причитай понапрасну. Лучше свяжи полонянина, пока не очухался. Как придёт в себя — попробуем поговорить. Хотя, сдаётся мне, нелёгкое это будет дело — разговаривать с эдаким татем.

— Лёгкое, нелёгкое — неважно, — буркнул Бельгутай. — Есть много способов развязывать языки.

Как там насчёт развязывания языков, Тимофей не знал, но вот пленников вязать татары, конечно, мастера. Пока Тимофей подзывал и успокаивал гнедка, Бельгутай сноровисто опутал бесчувственное тело тугими верёвочными кольцами и намертво затянул хитрые узлы.

Нойон пожелал сам везти полонянина. Тимофей возражать не стал. В четыре руки они взвалили крепко увязанный человекоподобный тюк поперёк седла Бельгутаевой лошадки. Благо, щуплый незнакомец оказался не тяжелее юного отрока или девицы.

— Присмотри-ка за ним, Тумфи, — Бельгутай кивком указал на пленника.

Поймав вопросительный взгляд Тимофея, татарин пояснил — как-то поспешно и нарочито небрежно:

— При нём сумка какая-то была. Пойду поищу. Вдруг, что ценное в ней.

«Э-э, нет, — мысленно усмехнулся Тимофей. — Так дело не пойдёт».

— Я сам, — коротко бросил он. — Я знаю где. Я сейчас.

И вскочил в седло. Быстро, пока Бельгутай не остановил.

А ведь пытался.

— Погоди! — растерянно прокричал вдогонку степняк. И требовательно: — Сто-о-ой, Тумфи!

Нойон бросился, было, к нему — перехватить повод. Ан поздно…

Тимофей уже мчался за сумой полонянина. Если чёрный бесермен так ею дорожил, если так цеплялся за неё, то, в самом деле, не мешало бы в неё заглянуть. Причём, желательно, раньше Бельгутая. Очень может быть, что именно там и припрятана Чёрная Кость, из-за которой столько шума.

Ага, нашёл! Тимофей с седла пригнулся к земле, на скаку выцепил из травы тёмную котомку. Натянул повод, останавливая коня. Осмотрел добычу.

Ничего, вроде бы, особенного. Невзрачная сумишка из плотной ткани. Оборванные лямки. Махонькая дырочка — видать, след от стрелы. Под тканью прощупывалось что-то твёрдое, округлое. Небольшое и не очень тяжёлое. Туго затянутые ремешки не позволяли заглянуть внутрь. М-да, так просто их и не распутаешь. Легче взрезать мечом.

Тимофей потянулся к оружию.

— Тумфи! — резкий окрик Бельгутая заставил его оглянуться. Было что-то в призыве степняка такое… нехорошее что-то было.

Татарин с непокрытой головой — ишь ты, даже сбитого шлема не надел: видать, торопился очень! — уже сидел в седле и подъезжал к нему. Поперёк мохнатой низкорослой лошадки лежит бесчувственный пленник. В руках у Бельгутая лук. На тетиве стрела. Тетива оттянута к уху. Узкий гранёный наконечник направлен на Тимофея.

«А ведь не промахнётся, крысий потрох! — пронеслось в голове. О меткости ханского посланца Тимофей уже знал не понаслышке. — Если будет стрелять, с такого расстояния положит сразу. Но неужели, в самом деле, будет?»

— Зачем ты хватаешься за меч, Тумфи? — недружелюбно спросил Бельгутай. Прищуренный глаз нойона холодно смотрел из-за костяной накладки лука. — Не нужно этого делать. И сумку отдай. Просто отдай и всё, ладно? Я сам посмотрю, что в ней.

Две или три секунды они молча давили друг друга взглядами. В луговой траве звенели цикады. Над поросшими лесом холмами щебетали птахи. Но никчёмные сторонние звуки эти лишь усиливали повисшую между всадниками тишину, отдающую могильным безмолвием. Сквозь живительные запахи отчётливо пахнуло смертью.

Тимофей гадал про себя, как долго сможет удерживать Бельгутай тугой номо в натянутом состоянии. Наверное, долго. Наверное, столько, сколько потребуется нойону. Пока, во всяком случае, рука степняка не дрожала. Зато дрожал, казалось, воздух, пронизанный взорами двух пар человеческих глаз.

Ещё секунда. Ещё… А на следующей затянувшаяся напряжённо-угрюмая тишина вдруг кончилась. Оборвалась. Сама. Нарушенная не Тимофеем и не Бельгутаем.

Крики и треск проламывающейся сквозь густые заросли конницы донеслись с противоположной стороны луга — из того самого леса, откуда не так давно они сами выбрались на открытое пространство. Приближался враг. Их общий враг.

Тимофей и Бельгутай разом отвели глаза друг от друга. Оба теперь смотрели в одну сторону — туда, где из зелёной стены на зелёное поле выезжали вооружённые всадники. Около полусотни рыцарей, оруженосцев и конных арбалетчиков. А в первых рядах… Ну конечно! Геральдические львы барона Зигфрида фон Гебердорфа отливали золотом — в первых рядах.

Значит, погоня. Значит, латиняне не отстали и не потеряли следа.

Вступать в схватку со столь многочисленным противником — бессмысленно. А переговоры…

Ф-ф-ш-ш-ших-х! — в воздухе шелестнула первая стрела — короткая и толстая, пущенная из мощного арбалета. И сразу за ней, над головой Тимофея — ф-ф-ш-ш-ших-х! — пронеслась вторая.

В общем, переговоры с преследователями отчего-то тоже вести не хотелось. Особенно на поле, где уже лежит мёртвый германский рыцарь и его воины.

Третий арбалетный болт — ш-ш-шух-х-х! — вошёл в землю у копыт Бельгутаевой лошадки. К счастью, немецкие стрелки были то ли не очень меткими, то ли очень торопливыми. Что, в общем-то, одно и то же.

Бельгутай спустил тетиву. Стрела, прежде целившая в грудь Тимофея, полетела в германцев. Следом вторая, третья. Так быстро умеют посылать стрелы только татарские лучники.

Одна стрела предназначалась фон Гебердорфу. Но барон ловко принял её на щит. Зато две другие нашли своих жертв. Упал с седла всадник из первой шеренги. Ещё под одним рухнула на полном скаку лошадь. Но из густых зарослей выезжали всё новые и новые латиняне.

— Тумфи! — Бельгутай указал на лесистые холмы.

Да, только там можно было спастись. Хотя бы попытаться спастись. Тимофей кивнул нойону. Сунул трофейную котомку в седельный мешок, наподдал пятками по конским бокам. Сейчас следовало уходить от погони. Всё остальное потом. Все споры, все ссоры и все разговоры.

В отличие от чёрного бесермена, они неслись к холмам кратчайшим путём — по прямой, но не так быстро, как хотелось бы. Бельгутай начинал отставать. Неудивительно: его лошадке приходилось тащить на себе двойной груз.

— Бросай полонянина! — прокричал Тимофей.

Бельгутай мотнул головой. Вот ведь упрямый степняк!

Тимофей оглянулся. Арбалетные болты больше не свистели над головой: самострел — не лук, его перезаряжать — целое дело, да и стрелков среди преследователей оказалось не так много. Зато латинянские рыцари из первой шеренги неумолимо приближались. А десятка три конных оруженосцев и кнехтов, рассыпавшихся по полю, уже охватывали беглецов с флангов.

Начиналась облава, от которой уйти будет не просто. Если вообще удастся уйти.

Они влетели в ложбину, поросшую ивняком. Не сбавляя скорости, с хрустом ломая подлесок, промчались через дубовую рощицу на пологом склоне. Вломились в густой, но небольшой лесок, на время скрывшись от погони. И всё же это была лишь недолгая отсрочка.

За спиной, справа и слева, слышались азартные крики и хруст веток. А лошадь Бельгутая выдыхалась.

— Бросай! — Тимофей снова повернулся к нойону. — Бросай, говорю, крысий потрох, пока головы не лишился!

Бельгутай пленника не бросил. Он вдруг резко натянул повод, останавливая лошадь.

— Ты что творишь, дурень?! — взорвался Тимофей.

И осёкся.

Увидев то, что степняк уже разглядел среди деревьев.

Тоже дёрнул повод на себя.

Что это?!

В зелени леса зияла клубящаяся, сочащаяся тьмой дыра размером с небольшие ворота. Ворота?.. А ведь так и есть. Ворота в ночь средь бела дня. Мглистое ничто, небрежно раздвинувшее листву и неведомым образом изогнувшее древесные стволы и ветви.

Хотя нет, это была, всё же, не сплошная чернота. Если присмотреться… Частое мерцание парящих ни-в-чем разноцветных искорок (синие, красные, оранжевые, зелёные, фиолетовые, розовые, они походили на свечные всполохи за цветными витражами) позволяло разглядеть бесконечный прямой коридор с неровными колышущимися стенами, полом и потолком. Коридор уходил в никуда. В нём не было видно ничего, кроме искрящейся тьмы и шевелящегося мрака.

ЧТО?! ЭТО?! А впрочем, какая разница? Тимофей улыбнулся. Разверзшийся перед ними путь вёл в неизвестность, но, зато, он уводил отсюда! Не все, выходит, дороги перекрыты латинянами. Эта — нет. А не к ней ли так спешил чёрный бесермен? Если так, то должна же она куда-то привести!

За спиной стучали копыта, звенело железо, кричали люди и хрипели кони. Погоня приближалась, и размышлять было некогда. Бояться тоже.

Промелькнула в воздухе и канула где-то в разверстой чёрной дыре арбалетная стрела. Ага, значит, не все самострелы преследователей ещё разряжены.

— Бельгутай! — крикнул Тимофей. — Туда! Быстро!

Недолгое замешательство отразилось в глазках-щёлках татарского нойона, но вот он уже правит к тёмному разрыву в зелёной стене. Низенькая мохнатая кобылка мотает гривастой головой, не желая вступать в пугающий мрак. Но опытный наездник охаживает лошадь плетью, сминает волю животного, заставляет преодолеть инстинктивный страх.

Верный гнедок под Тимофеем тоже заплясал, заартачился, отступил назад. Тимофей гикнул в поджатое ухо, наподдал пятками. Ударил плашмя мечом, болью изгоняя страх.

Конь перестал пятиться. Всхрапнул, шагнул вперёд. Осторожно, медленно. А надо бы быстрее.

Ещё один удар по крупу окончательно сломил упрямство жеребца. Гнедок сорвался с места. С отчаянным и жалобным ржанием ринулся вперёд. Одним прыжком влетел в искрящуюся черноту. Очутился там почти одновременно с обезумевшей лошадкой кочевника.

Тьма окружила, окутала и поглотила их. Пригасила звуки леса, отсекла шум погони. А потом и вовсе свело на нет. Всё. Все звуки. Весь шум. Даже лошадиные копыта во мраке не стучали, как прежде. Копыта бесшумно отталкивались от чего-то мягкого и пружинящего.

Странное ощущение… Они словно скакали по толстому, влажному слою хвои и опавших листьев сквозь дремучий ночной лес с единственной тропкой-просекой. И будто сплошная стена деревьев сливалась с чернотой пасмурного неба, а землю, хвою и листья под копытами укрывали чернильные ручьи, едва различимые в скупом свете мерцающих гнилушек.

И всё же это был не лес.

Это был прямой, как жердь, нескончаемый проход сквозь ничто. Проход, в котором едва-едва смогли бы разъехаться двое верховых. Эта была дыра, проткнутая в пространстве, нора без изгибов и разветвлений, но с подвижными и расплывчатыми очертаниями. Впереди, где поблёскивали искорки, темнота размягчалась, становилась податливой и едва-едва осязаемой. Перед лошадиными мордами, она была подобна расступающемуся туману. Однако там, где путеводных искорок не появлялось вовсе, тьма обращалась в упругую стену. Шарахнувшийся влево конь Тимофея сразу же на неё наткнулся. Да и сам Тимофей явственно ощутил бедром мягкий холодный толчок. Словно упёрся в чью-то неживую плоть.

Границы сплошной непреодолимой черноты сжимались и разжимались. Искорки впереди то расширяли проход, то, наоборот, сбивались под натиском чёрных стен в сияющую цепочку — так, что уже не представлялось возможным скакать стремя в стремя. Можно было только друг за другом. Но при этом всегда ясно было, куда именно нужно скакать. Вперёд и прямо. Только вперёд, только прямо.

Бельгутай что-то кричал. Но об этом Тимофей догадался лишь по раскрытому рту степняка. Никаких звуков здесь, в этом странном месте, по-прежнему не рождалось и не умирало. Наверняка из лошадиных глоток тоже вырывалось ржание, но и лошадей слышно не было. Тимофей вдруг понял, что кричит сам. Кричит и не слышит себя.

Потом глаз уловил в мерцающем сумраке справа движение — слабое, медленное. Странное, чуждое. Которого быть не должно. Тимофей перестал кричать, повернул голову. Стрела! Арбалетный болт, влетевший сюда ещё до того, как въехали они. Или это уже другой — пущенный им вслед?

Оперённый снаряд словно парил в воздухе. Висел рядом, у правого виска Тимофея. Он двигался чуть-чуть, едва-едва. То на полпальца вперёд, то на полпальца назад, уходя под конский скок то вверх, то вниз. Судя по всему, стрела летела с той же скоростью, с какой скакали всадники. Или с близкой к ней скоростью. Или с тем же отсутствием скорости — сейчас это трудно было определить наверняка. Скорее всего, и скорость, и пространство, и время здесь не имели значения. Хотя, возможно, значение их было иное, непривычное, непонятное, непостижимое.

Тимофей заворожено смотрел на болт, пущенный из мощного самострела и зависший у лица. Смотрел и видел в мерцающем сиянии разноцветных искр всё, в деталях и подробностях. Толстое оцарапанное древко. Массивный туповатый наконечник, чуть выщербленный по краю. Оперенье из плотной бересты…

Тимофей непроизвольно потянул к стреле руку: тронуть, взять, убедиться, что она есть, что не привиделась. Не успел. Арбалетный болт начал отставать. Не падая, не прекращая полёта, не меняя траектории, стрела ушла назад, будто не имела больше сил состязаться с всадниками.

Стрела отдалялась. Сначала медленно. Словно выдыхаясь в затянувшемся полёте.

Потом — быстро. Будто её пустили снова. Только на этот раз — оперением вперёд.

Провожая стрелу глазами, Тимофей оглянулся.

И не увидел ничего, кроме искрящегося мрака. Сзади пала плотная завеса, отсекая всё, что оставалось за спиной. Зато впереди…

Свет! Далёкий, едва различимый, но настоящий солнечный свет, совсем непохожий на разноцветное мельтешение колдовских искр.

Тёмная завеса впереди поднималась, будто кто-то гостеприимно откидывал полог шатра.

Тьма заканчивалась. Так быстро? Так скоро?.. Или, быть может, на самом деле уже минула целая вечность?

Залитое светом окно с неровными сжимающимися и расширяющимися краями стремительно приближалось. Выход? Да, это должен быть выход. Если то, куда они вошли, было входом.

Окно приближалось. Надвигалось. На них, на тьму. Быстрее, чем летит стрела. Быстрее, чем проносится мысль.

Тимофей успел разглядеть облака и скалы, сумел различить чей-то смутный размазанный силуэт. Как вдруг…

Яркая беззвучная вспышка слева вдруг разорвала чёрную стену упругого мрака.

И сразу резкий рывок. Туда же — влево.

Словно и его самого, и коня захлестнуло петлёй огромного аркана, и кто-то невидимый потянул к себе добычу.

Дёрнулся под седлом жеребец. Ухнуло сердце, провалившись куда-то в сведённое спазмами брюхо. На миг остановилось дыхание. Краем глаза Тимофей заметил: Бельгутая тоже что-то неумолимо тащит вслед за ним.

Тёмный коридор раскололся надвое. Вернее, из одного большого и прямого прохода их утянуло в только что возникшее тесное ответвление, где не было уже ни тьмы, ни переливчатой игры маленьких искрящихся звёздочек. Где был свет, но не солнечный. Иной. Бело-голубой. Похожий на свет застывшей молнии — яркий, слепящий, холодный. Свет, в котором невозможно видеть ничего, кроме самого света.

Перестав что-либо понимать, и не пытаясь даже, Тимофей просто вцепился в повод и отвернулся от слепящего потока. Сзади скакал (летел? падал?) Бельгутай с пленником поперёк седла. За Бельгутаем клубилась искристая тьма, озаряемая бликами новых вспышек. Беззвучные молнии рвали коридор в клочья, и их яркий свет причудливым образом мешался с мраком. Разноцветье искр слабо, едва заметно подкрашивало эту мешанину хаоса. Мелькали чьи-то тени. Чьи? И тени ли это вообще?

Погоня? Латиняне преследуют их с Бельгутаем даже здесь? Или это не латиняне вовсе? И что? Неужто поймали? Вырвали?

Кто? Как? Куда?

Вопросы, вопросы… Вихрь вопросов в голове. И ни одного ответа.

Их снова вышвырнуло из света во тьму.

И опять тьма была не кромешной. Только теперь светили не искры — огни. Факельные огни, между которых влетел Тимофей.

И будто лопнуло что-то. Исчезла обволакивавшая его глухая ватная пелена. Вернулись… ворвались в уши звуки. Истошно-жалобное ржание. Крик — Бельгутая и его, Тимофея, тоже. Стук копыт, звон железа. Эхо, отражённое от стен.

Какое эхо?! Какие стены?!

Перед глазами промелькнул низкий сводчатый потолок, который вдруг возник из ниоткуда, и едва не сбил шлем с головы.

Что это? Подземелье?!

Тимофей инстинктивно пригнулся к гривастой шее скакуна. И в тот же миг почувствовал, что падает. Вместе с конём. И с коня…

Разгорячённому сознанию всё происходящее казалось каким-то замедленным, неправдоподобным и неестественным. Гнедок, рухнувший на подломившиеся ноги, перевалился через голову. Тимофей кубарем покатился с седла. На миг в поле зрение попала вывернутая назад конская морда, оплетённая ремешками узды. Оскаленная, в клочьях пены пасть с закушенными удилами между крупных жёлтых зубов. Глаз, едва вмещавший в себе ужас, боль и безумие, рвущиеся наружу. Поджатые уши. Разметавшаяся грива.

Потом конь остался где-то позади, а Тимофей всё катился, катился… В бешенном калейдоскопе мелькали каменная кладка, земляной пол, горящие факелы.

Сзади упала лошадь Бельгутая. Тимофей, распластавшийся, наконец, на твёрдой земле, видел, как рухнули со степной кобылки ханский посол и бесермен-полонянин. Бельгутай практически сразу вскочил на ноги, вырвал из ножен саблю, чудом удержавшуюся на поясе. Замер, занеся изогнутый клинок над головой. На полу слабо зашевелился пленник — то ли приходя в себя, то ли пытаясь освободиться от пут.

Мохнатая татарская лошадка поднималась, ошалело тряся головой. А вот гнедок Тимофея встать уже не сможет. Ободранные бока, мелко подрагивающие переломанные ноги, неестественно вывернутая шея… Верный конь умирал. В тёмном влажном зрачке отражалось пламя сбитого факела. Ещё несколько факелов горели на стенах. Правда, странно как-то горели: ярко, с треском, но без дыма и чада.

В стене сзади зияла дыра с рваными краями. Словно и не каменная кладка это, а мягкий войлок, пробитый гигантской рогатиной. Нет, не пробитый даже. Прожжённый. Дыру заполнял слепящий голубовато-белый свет, который так и норовил выплеснуться наружу. Но не давали.

Чуть в стороне (а иначе попросту смели бы и затоптали), в небольшой тёмной нише стояла согбенная фигура в распахнутом тёмно-синем кафтане. Поверх кафтана — алый плащ-корзно с крупной золотой застёжкой на правом плече. На голове — отороченная соболем шапка. На ногах — зеленные сафьяновые сапоги. Человек у пробитой стены широко раскинул руки, будто ловил кого-то.

Или удерживал.

— Кто это, Тумфи?! — негромко и настороженно спросил Бельгутай.

Тимофей ответил не сразу.

Неужели…

У Тимофея аж дух перехватило. А ведь точно, он! Горбатый князь-волхв! Угрим Ищерский!

Да, человек у стены был не просто пригнут к земле. Он был переломлен и перекошен выступающим наростом, которого не скрыть ни княжеским кафтаном, ни воинским доспехом. Именно по горбу, ещё не видя лица, Тимофей и узнал князя.

— Тумфи? — не унимался Бельгутай, — Кто этот шаман?

— Это князь, — пересохшими губами ответил Тимофей. — Мой князь.

— Угорим-коназ? — изумлённо прошептал степняк. — Но что он здесь делает, Тумфи? И где мы вообще?

— Не знаю, — шепнул Тимофей.

И это чистая правда. Подземная зала, в которую они перенеслись неведомым образом, была ему не знакома.

Тимофей огляделся. Очень, кстати, странная зала. Достаточно просторная, но всё же, как выяснилось, малопригодная для скачек, она, судя по древности кладки, была возведена в незапамятные времена. А вот кем, зачем и где? Тимофей покосился на князя. Только он мог знать ответы. Но Угриму, похоже, сейчас было не до разговоров.

Горбун с усилием сдвигал раскинутые руки. И, словно повинуясь ему (а, скорее всего, без всяких «словно», а именно повинуясь), дыра в стене сужалась и затягивалась буквально на глазах. Как рана, окроплённая поочерёдно мёртвой и живой водицей.

Там где только что полыхал свет, проступали тёсаные каменные глыбы — грязно-серые, шершавые, массивные, намертво сцепленные друг с другом уже не столько крепящим раствором, сколько временем и собственным весом. Срастающиеся плиты постепенно душили и вбирали, втягивали в себя голубовато-белый разрыв.

Прошло ещё несколько мгновений. Князь-горбун уже держал руки не раскинутыми в стороны, а прямо перед собой. И неумолимо сводил их всё ближе и ближе. Так, наверное, хлопают в ладоши, находясь в густом киселе.

От сияющей бреши в стене, через которую проскочили два всадника, теперь оставалась небольшая щель, напоминавшая узкую, неестественно длинную бойницу. Но едва княжеские длани коснулись одна другой, как слепящий свет погас. Щель исчезла. Порванная ткань пространства стянулась, не оставив следа.

Сплошная кладка, незыблемая и неподатливая, как скальная порода, сомкнулась окончательно. Проход в никуда закрылся. Или выход из ниоткуда.

Князь вытерпот со лба. Бросил через плечо:

— Ну, здравствуй, что ли, Тимофей.

И лишь потом повернулся.

— Здрав буди, княже, — Тимофей едва расслышал собственный голос. Слова с великим трудом протискивались сквозь пересохшие губы.

Тихонько шипели и потрескивали диковинные бездымные факелы. Плясали по стенам тени и огненные блики. Нерешительно переминался с ноги на ногу Бельгутай с обнажённой саблей в руке. Настороженно косилась на горбатого князя степная лошадка. Затих, испустив последний вздох, верный гнедок Тимофея. Пленник, пришедший в себя — и тот оставил тщетные потуги освободиться. А Тимофей всё беззвучно открывал и закрывал рот, не зная, что ещё сказать.

Угрим вышел из ниши. Невысокий от природы и выглядевший ещё более низким из-за горба, переломившего хребет, он едва доставал макушкой до груди Тимофея. Но слабым или немощным князь-волхв не казался: наоборот, от его кряжистой сутулой фигуры веяло особой колдовской мощью — исконной, древней, твёрдой и несокрушимой, как кремень.

Факелы осветили худощавое лицо Угрима — непривлекательное для юных дев, но внушающее уважение и почтение мужам, знающим жизнь и людей. Нос со столь же явственной горбинкой, как нарост на спине. Умные, чуть насмешливые глаза. Чёрные зрачки — будто капельки смоли в молоке белков. Густая борода. Из-под собольей шапки выбивались длинные седеющие волосы. Уж который год седеющие, но не седые. Истинный возраст князя трудно было определить. Прочесть его мысли было невозможно.

Цепкий взгляд горбуна ощупал Тимофея с ног до головы.

— Рад тебя видеть, — произнёс Угрим. Сказано это было таким тоном, будто князь только вчера расстался с Тимофеем.

— А уж как я рад! — с усилием выдавил из себя Тимофей. — Но позволь, княже… где мы?

— В Острожце, — хмыкнул Угрим. — Где же мне ещё быть-то?

— Так это… — Тимофей ещё раз огляделся. Растерянно и непонимающе. — Это… вот…

— Под детинцем мы, Тимофей, под детинцем, — с усмешкой пояснил князь. Но этим лишь сильнее запутал.

— Нет таких подвалов под детинцем, княже, — осторожно заметил Тимофей.

— Есть. Эти подземелья расположены ниже, под подвалами. И прежде знать тебе о них было ни к чему, — Угрим предпочёл пока ограничиться краткими и маловразумительными ответами.

Взгляд князя скользнул по Бельгутаю, по связанному пленнику…

— Я, смотрю, ты не один, — Угрим сменил тему разговора. — Со товарищи…

Замечание не звучало как вопрос, но Тимофей воспринял его именно так.

— Этот, который с саблей, — ханский посол, — объясни он. — Я при нём толмачил. А вот что до второго бесермена, тут мне сказать нечего, княже. Дерётся он знатно. Ловок, как кошка, скользок, как угорь, быстр, как кречет. Вот и всё, что о нём знаю. Он у Феодорлиха умыкнул одну вещицу, прямо из императорского замка вынес и…

— Где? — резко оборвал князь

— Что где? — не сразу понял Тимофей.

— Похищенное где?

— Не знаю, княже. При нём было только это вот…

Тимофей шагнул к своему мёртвому коню, вынул из седельной сумы заплечную котомку пленника.

И полонянин вновь удивил. Чёрный бесермен дёрнулся — резко, сильно. Немыслимым образом вывернул суставы, сдирая кожу и собственной кровью смачивая тугие узлы. Выскользнул из пут. И вот уже свободна одна рука, а вот — и вторая. Вырваны из петель ноги. Верёвки падают на пол. Пленник привстаёт, готовясь к прыжку…

— У-у-у, крысий потрох! — Тимофей отбросил суму и схватился за меч, не зная ещё, рубить ли треклятого бесермена насмерть или вновь попытаться скрутить.

Бельгутай тоже поднял саблю.

Но князь-волхв опередил их обоих. Угрим всего лишь повёл ладонью по воздуху и…

Испуганно заржала, шарахнувшись в сторону, лошадка Бельгутая.

Тимофей тоже невольно отшатнулся назад, когда из сводчатого потолка прямо над головой пленника, вдруг выдвинулся каменный зуб. Миг — и зуб этот с сухим хрустом прикусил тёмную фигуру, Однако серая шершавая масса не смяла человека в лепёшку, а лишь прижала его к полу. Растёкшиеся, будто расплавленный воск, глыбы охватили руки, ноги и бока полонянина, облекая того в тесную каменную клеть.

Из бугрящихся валунов осталась торчать только голова. Лицо пленника побагровело, налилось кровью — то ли от тяжести, навалившейся снаружи, то ли от бессильной злобы, распирающей изнутри. На князя и Тимофея смотрели узкие ненавидящие глаза.

Смотреть и испепелять взглядом — вот, собственно, и всё, что оставалось теперь замурованному заживо бесермену. Даже шевельнуть пальцем было не в его власти. Колдовские оковы из камня — это не верёвки. Из таких оков не выскользнешь.

Впрочем, не только полонянин лишился возможности двигаться. Застывший от изумления Бельгутай тоже был сейчас подобен каменному столбу. Да и сам Тимофей чувствовал себя так, будто его со всех сторон обложили неподъёмными валунами: ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Дела! Ничего подобного от своего князя он не ожидал. И не догадывался даже, что Угриму по силам этакое.

— Ну? И чего пялишься, как на диво-дивное? — недовольно окликнул его Угрим.

Тимофей с трудом сглотнул вставший поперёк горла ком. А разве нет? Разве не диво? Не дивное, разве?

— Так… это… того… — прохрипел он. — Не знал я, княже, что ты на такое способен!

Горбатый волхв усмехнулся.

— Не каждому в этом мире ведом предел своих собственных возможностей, а уж чужих — и подавно. Ладно, хватит глазами хлопать. Показывай, что в суме.

Тимофей поднял с пола бесерменскую котомку, взрезал мечом ремешки. Раскрыл. Под плотной чёрной тканью обнаружилось…

Больше всего ЭТО походило на гранёное яйцо, высеченное из чистейшего хрусталя. Большое яйцо — с человеческую голову в шеломе. Гладкая, переливающаяся в факельном свете, оболочка — помечена странными письменами. А внутри… Да, всё верно, внутри, под толстой, бесцветно-льдистой коркой, вмурована ЧЁРНАЯ КОСТЬ, обтянутая тёмной потрескавшейся кожей…

Это была невероятно усохшая рука, согнутая в локте. Настолько маленькая, что её можно было бы принять за руку младенца, если бы не тонкие и длинные, очень длинные пальцы вместо обычных пухлых детских коротышей. Из скрюченных по-стариковски перстов торчали ногти, напоминавшие когти хищного зверя. Рука была срезана у самого плеча, причём срезана аккуратно и ровно: на кости не видать ни щербинки, ни скола.

— Это добыча Великого хана! — Бельгутай вдруг решительно шагнул вперёд. Обнажённая сабля нойона хищно поблёскивала в факельных огнях.

Ищерский князь окинул степняка тяжёлым взглядом. Понял ли Угрим сказанное по-татарски, нет ли? Скорее всего, нет. Хотя, как знать… Тимофей никогда не ведал, где пределы понимания проницательного князя-волхва.

Угрим, не удостоив Бельгутая ответным словом, повернулся к Тимофею.

— Так, говоришь, это ханский посол?

— Он самый, — кивнул Тимофей. — Хан направил его к Феодорлиху, а теперь…

— Теперь он останется здесь, — перебил Угрим. — В качестве гостя…

— Это добыча хана! — не унимался Бельгутай. С саблей наголо нойон подступал к ним. И к суме чёрного бесермена.

— Или в качестве пленника, — весомо, спокойно и холодно добавил Угрим.

— Но, княже!.. — Тимофей растерянно посмотрел на Угрима. — Негоже это удерживать силой чужих послов.

— Он многое видел, и многое знает, Тимофей. Его отпускать нельзя. Сейчас, во всяком случае.

— Но ведь хан вроде как наш союзник… — вновь осмелился вставить слово Тимофей.

— И я хочу, чтобы он оставался союзником впредь, — отрезал князь-волхв. — Столько времени, сколько это нужно. Объясни послу, что у него нет выбора. Если будет противиться — умрёт.

— Но…

— Не спорь! — гневно сверкнул очами Угрим. — Не иди против княжьей воли!

Тимофей вздохнул. Негромко, отведя глаза в сторону, произнёс по-татарски:

— Бельгутай, тебе придётся задержаться.

Добавил поспешно, словно оправдываясь:

— Князь приказал.

Узкие глаза степняка вовсе превратились в злые щёлки, ноздри, наоборот, гневливо расширились.

— Бельгутай, мне самому всё это не по нраву, но князь…

— Я не подчиняюсь приказам твоего коназа-шамана, Тумфи! — вскинул голову нойон. — Я не подчиняюсь прочим уруским коназам. Я посол Великого хана и выполняю только его волю. Я должен вернуться в ставку Огадая. И я отвезу ему это.

Изогнутый клинок указал на прозрачный кристалл с костлявой рукой.

— Пусть твой коназ отдаст Чёрную Кость, и Великий хан щедро его возблагодарит.

— Дурень! — качнул головой Тимофей. — Князь сейчас в своей вотчине и в своём праве. Если он сам не сочтёт нужным, то ничего никому отдавать не станет. И тебя отсюда никто против его воли не выпустит. Живым — так точно.

— Тогда я убью твоего коназа, Тумфи!

Угрим лишь усмехнулся, когда кривая полоска заточенной сабли дёрнулась в его сторону.

— Не глупи, Бельгутай, — нахмурился Тимофей.

Бесерменская сума с яйцом-самоцветом вновь полетела наземь. Обнажив меч, Тимофей встал между послом и князем.

— Живота лишиться хочешь? Или в камень обратиться, как этот вот…

Тимофей скользнул взглядом по полонянину, закованному в каменный панцирь. Бельгутай ничем не выказал страха. Нойон был не робкого десятка и, похоже, всерьёз собрался биться с колдуном.

— Если мне суждено погибнуть сразу — хан отомстит! — прохрипел степняк по-татарски. — Если меня сгноят здесь — хан отомстит!

Что верно, то верно. Степняки люто мстят за своих. Тимофей покосился на князя, однако Бельгутай не дал ему сказать. Бельгутая несло, в раскосых глазах полыхала ярость.

— Никто не смеет поднимать руку на обладателя ханской пайзцы, — посол благоговейно тронул продолговатую золотую пластину на шее, — ибо дерзновенная рука будет отсечена по самую голову! Если твой горбатый коназ, Тумфи, самонадеян и глуп настолько, что не понимает таких простых вещей, пусть готовится к худшему. Скажи ему: тумены Огадая вытопчут ищерскую землю, сотрут с лица земли его жалкий городишко, сроют до основания стены, обвалят эти подземелья, а его самого сварят заживо в кипящем масле. С тобой вместе сварят, Тумфи, если ты не сможешь образумить своего коназа.

Татарин умолк, переводя дух.

— Что, Тимофей, шибко бранится, да? — скривил губы Угрим.

— Местью пугает, — хмуро, без тени улыбки, ответил Тимофей. Нечему тут было улыбаться. — Говорит, что хан…

— Чепуха! Ничего нам Огадай не сделает, — отмахнулся Угрим.

По мнению Тимофея — слишком уж легкомысленно.

— Княже, вообще-то, вредить ханскому послу с охранной пайзцой, это как с огнём играть. Беда будет.

Угрим оскалил крупные зубы:

— Не будет. Татарин надеется на связь со своим шаманом, только пустая это надежда. Когда порвался тёмный путь, по которому вы сбежали от латинян, вместе с ним порвались колдовские связи и раскололись наложенные на вас магические щиты. Ханский посол больше не несёт на себе чужого волховства. Как и ваш пленник. Как и ты сам. На тебе теперь тоже нет моей защиты. Объясни это послу. Скажи, что помощи ему ждать неоткуда.

Бельгутай выслушал Тимофея с недоверием и сабли не убрал.

— Даже если твой коназ говорит правду, Тумфи, это ничего не меняет. Гнев Великого хана будет страшен, вне зависимости от того, когда откроется истина и наступит время кары — через неделю, месяц или год.

— О какой каре ты говоришь? — вздохнул Тимофей. — Пойми: Огадай никогда не узнает, где и почему ты сложил свою дурную голову. Хан будет мстить латинянам, а не нам. Ты погибнешь напрасно. Твоя смерть никому не принесёт пользы. Так что лучше спрячь сабельку.

Напряжённая пауза тянулась секунду, вторую, третью…

На миг Тимофею показалось, будто степняк готов согласиться, смириться и отступить. Но так только показалось. И только на миг. Ханский посланец лишь пустил пыль в глаза обманной покорностью. Склонившаяся, было, сабля вдруг ударила снизу. Со звоном оттолкнула прямой клинок, преграждавший путь к князю.

Рубить Тимофея Бельгутай, правда, не стал. Просто отпихнул широким изогнутым наплечником. Шагнул в обход… Ловко проскользнул между Тимофеем и стеной подземелья. Потом — стремительный рывок к Угриму. Бельгутай скакнул вправо-влево, стараясь запутать противника, не дать припечатать себя сверху каменным столбом, как это случилось с чёрным бесерменом и, по возможности, уйти от другого Угримова колдовства. Тимофей бросился следом, но поздно.

Снова в вытянутой руке нойона кривой молнией блеснула востроносая сабля. Таким клинком можно было не только рубить, но и колоть. И сейчас Бельгутай наносил именно колющий удар, стремясь поскорее достать жертву. Заточенное остриё целило в сгорбленную фигуру князя, не защищённого ни доспехом, ни хотя бы лёгкой кольчужкой.

Ещё миг — и татарский клинок пропорет княжеский кафтан и то, что под ним.

И ведь пропорол бы, стой перед Бельгутаем обычный человек. Но князь-волхв не был обычным противником.

Угрим не отступил и не отпрянул назад. Он просто исчез с одного места и появился в другом — в доброй полудюжине шагов. Не изменив позы, не шевельнувшись. И только колыхание опадающего плаща свидетельствовало о том, что движение всё же было. Молниеносное, неуловимое глазом. Как такое произошло, какое заклинание использовал Угрим, Тимофей не знал. Ему лишь почудилось, будто князю помогла сама земля, вернее, земляной пол подземелья. Пятачок, на котором стоял Угрим, раздвинув твердь позади, в мгновение ока вынес князя из-под опасного удара.

— Х-х-у! — коротко выдохнул Бельгутай.

Сабля проткнула воздух. Степняк замер в недоумении. Вытянутая рука, выброшенный в смертоносном выпаде кривой клинок…

А в следующий миг последовал ответный удар.

Угрим, шепнув что-то краткое и невнятное, быстро свёл и тут же развёл руки. Хлопка при этом слышно не было. Было слышно другое.

Треск. Испуганное ржание степной лошадки под невысокими сводами.

На этот раз каменный зуб, нет — сразу два зуба выдвинулись не из сводчатого потолка, а из стен подземелья. Массивные, неровные, тупые, они устремились навстречу друг другу, словно две горизонтально подвешенные колонны. Словно два тарана, одновременно ударившие с разных сторон. Сомкнулись на неуловимую долю секунды. Грохнули один о другой перед лицом Бельгутая. Схлопнулись, срослись, съединились. Поймав, сдавив и вобрав в себя выставленный вперёд изогнутый клинок.

Камень глухо и сухо стукнул о камень. Звонко и жалобно пропела боевая сталь, зажатая между провернувшимися валунами. Искры, дымок…

Каменные зубья разошлись с той же скоростью, с какой выдвинулись из стен. Вросли обратно в кладку. Исчезли, будто не было их и в помине. Только звякнула об пол искорёженная, изломанная, выщербленная и пожёванная полоска металла. Татарская сабля переломилась над самым эфесом. В кулаке Бельгутая осталась лишь бесполезная рукоять.

Степняк зло ощерился. В узких щёлочках глаз всё ещё полыхало пламя. Бельгутай покосился на перепуганную забившуюся в угол лошадку. На лук в саадаке, притороченном к седлу, на колчан со стрелами…

— Тимофей, скажи послу, что в следующий раз камень может раздавить и его, — повелел Угрим.

Тимофей перевёл слова князя.

Бельгутай медленно и аккуратно, словно подношение степняцкому божку, положил на земляной пол сабельную рукоять

Тимофей облегчённо вздохнул, бросил меч в ножны.

И опять татарин обвёл его вокруг пальца! Резко распрямившись, нойон рванул из-за голенища нож-хутуг. Тимофей запоздало попытался остановить неугомонного степняка. Куда там! Руки схватили пустоту.

Бельгутай вновь атаковал князя. Шаг, другой. Разбег. Прыжок. Дикий звериный взвизг. Кривой засапожник, занесённый над головой Угрима…

На этот раз князь-волхв поймал Бельгутая в его последнем прыжке. Угрим вскинул руки навстречу татарину, что-то шепнул — коротко и быстро. Яркий синий высверк, полыхнувший на кончиках пальцев ищерского кудесника, ударил в летящую фигуру.

И фигура замерла. Визг степняка оборвался. Бельгутай завис в воздухе — в полушаге от Угрима, в локте от пола. Завис нелепо и необъяснимо. Неподвижно. Поджатые ноги, рука с ножом, уже опускающаяся для смертельного удара, взметнувшиеся, да так и не опавшие полы походного плаща-цува, наброшенного поверх доспеха, перекошенное лицо, глаза навыкате, рот, раззявленный в беззвучном крике…

Угрим опустил руки. Устало выдохнул. Неодобрительно покачал головой, глядя на неподвижную фигуру перед собой.

Тимофей отступил на шаг, не отводя глаз от подвешенного в воздухе посла. Тот не шевелился. Не моргал даже. А главное — не падал! Бельгутай был подобен искусно высеченному и раскрашенному истукану. Только… только истуканы ведь не парят в воздухе.

Тимофей ошеломлённо повернулся к Угриму.

Князь тяжело дышал. Видимо, не так уж и легко было сотворить подобное чародейство.

— Он… он… он… — хрипло бормотал Тимофей. Слова давались с трудом. — Он жив, княже?

— Жив, — ответил Угрим. — Живой татарин ещё может мне пригодиться, а от мёртвого посла проку не будет.

— Но… — Тимофей растерянно поднял руку, указывая на Бельгутая. — Но как?!

— Ничего страшного, — отмахнулся князь. — Просто для него остановилось время. На время…

Тимофей непонимающе хлопал глазами. Однако князь в подробные объяснения вдаваться не стал. Утратив интерес к Бельгутаю, Угрим шагнул к вмурованному в камень бесермену.

— Давай-ка, Тимофей, поговорим теперь с другим нашим … хм… гостем.

Тимофей заставил себя отвернуться от Бельгутая, взглянул на голову, торчавшую из каменной колоны.

— Этого иноземца, разве что, только калёное железо разговорит, — рассеянно заметил он. — И то, я не уверен. Крепкий бесермен.

— Не только железо, Тимофей, не только, — усмехнулся князь. — Правда, ведь?

Вопрос был обращён к пленнику.

— Княже, он, вроде, и языка-то нашего не понимает, — предупредил Тимофей.

— Ничего, меня поймёт, — с губ Угрима не сходила холодная насмешливая улыбка.

Князь-волхв не отводил от полонянина немигающих смоляных глаз. И словно неведомая сила притягивала к его глазам взгляд злых щёлочек на искажённом бесерменском лице. Тимофей отчётливо видел: злости в них становится меньше. Страха — больше. Что творил сейчас Угрим с беспомощным пленником одними лишь своими тёмными очами, трудно было даже представить.

Итиро пришёл в себя давно, ещё в тот момент, когда, связанный и перекинутый через чужое седло, въезжал на колдовскую Тропу. Для него, между прочим, проложенную. Для него одного. Но послужившую другим. Двум идзинам, спасавшимся от погони.

Голова, налитая тупой пульсирующей болью, моталась как мячик на верёвке. В живот врезалась жёсткая седельная лука, прочные волосяные верёвки впивались в кожу. Но Итиро, как и подобает истинному синоби-но-мо, стоически переносил боль. Притворившись бесчувственной куклой, он пытался незаметно освободиться от пут.

Это оказалось не просто. Судя по всему, его вязал опытный мастер ходзё-дзюцу[22]. К тому же, крепкие узлы на руках и ногах Итиро затягивали в тот момент, когда он лежал без сознания и не мог должным образом напрячь мышцы, чтобы после, расслабившись, быстро сбросить с себя верёвки. Рослый бледнокожий идзин с широкими глазами едва не отправил его к праотцам бесхитростным, но мощным верхним ударом ороси ганмэн-ути. Ударом такой силы можно убивать противника. Если знаешь как. И если хочешь. Но то ли проклятый идзин имел смутное представление о расположении уязвимых точек — кюсё на теле человека, то ли ему нужен был живой пленник, а не труп. Так или иначе, но сокрушительный тэтцуи — «кулак-молот» — иноземца не вышиб дух из Итиро, а лишь на время пригасил искру жизни.

Очнулся Итиро уже будучи связанным, как пук рисовой соломы. И всё-таки он не зря считался первым генином клана. Во время скачки по колдовской Тропе, ему удалось немного ослабить тугие узлы. Совсем чуть-чуть, самую малость. Однако и этого было достаточно, чтобы восстановить кровообращение в перетянутых конечностях, вновь обрести чувствительность и освободиться, когда придёт время самому нанести смертельный удар. Когда они прибудут на место.

Только всё пошло не так.

Яркий, невесть откуда взявшийся бело-голубой свет разорвал и поглотил искрящийся мрак Тропы. Итиро вместе с пленившими его идзинами швырнуло в незнакомое подземелье. Потом — падение с лошади и болезненный удар о земляной пол. Итиро вновь едва не потерял сознание, но, всё же сумел удержаться на грани реальности.

А реальность, на которую Итиро рискнул взглянуть из-под прикрытых век была такова: в подземелье, кроме него, находилось три человека. Точнее, даже два с половиной. Два давешних идзинских воина и один пожилой горбун. Неопасный на вид и безоружный к тому же. Что ж, пара вражеских буси[23] и калека — это не так много, чтобы отчаиваться. И опытный синоби всегда сумеет найти выход из любого подземелья.

На полу лежал идзинский конь со сломанной шеей и ободранными боками. К стене жалась перепуганная низкорослая лошадка. И лошадь эта тоже ещё могла пригодиться. Так он рассчитывал.

Итиро заставил себя не думать о том, по воле каких сил он здесь оказался и о том, зачем, почему и куда его забросило. Время для поиска ответов на эти вопросы придёт позже. А пока Итиро просто ждал подходящего момента для нападения. И он дождался.

Идзин — тот самый, что ударил его своим молотоподобным кулаком — извлёк из мешка, притороченного к седлу павшего коня, заплечную суму-нагабукуро Итиро. С его, Итиро, добычей! На миг глаза всех троих иноземцев обратились к ней. И Итиро, выкручивая суставы и сдирая кожу, рванулся из ослабевших пут. Первой жертвой должен был стать рослый и опасный идзин. На него-то и бросился Итиро, рассчитывая овладеть оружием чужеземца. Вернее, он хотел броситься. Но был остановлен горбуном, которого ошибочно счёл самым безобидным из всех троих. И как остановлен!

Слабое, едва уловимое движение руки — таким не пустить даже «звезды смерти». Треск над головой. И упавшая сверху каменная колонна, словно гигантская нога, припечатала Итиро к полу подземелья.

Поздно, слишком поздно Итиро понял, что перед ним…

«Онмьёдзи! — пронеслась в голове страшная догадка. — Колдун! Человек с лисьей натурой и могуществом, недоступным простому смертному!»

А тело уже сковала и погребла в себе каменная клетка. Снаружи осталась только голова. И нет никакой возможности пошевелиться.

Итиро пытался, честно пытался… Он рвался изо всех сил. Но холодный камень не выпускал его из своих объятий. Камень держал крепко, гораздо крепче тугих идзинских верёвок. Надежда умирала…

Она слабо ворохнулось, было, когда один из идзинских воинов, увидев Чёрную Кость, вдруг утратил разум и кинулся на горбатого колдуна с оружием. Но кривую гатану идзина раздавили камни, ожившие по воле онмьёдзи. Затем горбун, недоступным пониманию Итиро способом, остановил и подвесил в воздухе самого безумца.

А потом…

Потом горбатый колдун подошёл к Итиро и заглянул ему в глаза. А через глаза — в душу и мысли.

Онмьёдзи подавлял волю и сокрушал внутренние барьеры, возводить которые лучшего генина клана обучали много лет. И не было никаких сил противиться взгляду неподвижных иссиня-чёрных зрачков. И, что хуже всего, в этом проклятом подземелье Итиро не чувствовал больше незримой нити, связывавшей его с Совершенномудрым. С той самой минуты, как Итиро вышвырнуло с колдовской Тропы, нить эта была прервана. И теперь некому было ему помочь. Некому, кроме него самого. Но беда в том, что под взглядом горбуна он чувствовал себя непривычно слабым и беспомощным.

А горбун всё смотрел. Сминающая дух синоби тяжесть лилась из глаз в глаза, и чужая воля, и чужой разум входили в Итиро и наполняли Итиро, как пустой сосуд. Тяжесть чужого колдовского могущества наваливалась и давила изнутри — ещё сильнее, ещё безжалостнее, чем холодный камень снаружи. Она словно выдавливала его из него самого.

С ним, с Итиро, делали то же, что когда-то он сам, при помощи Совершенномудрого, сотворил с идзинским самураем, охранявшим мост через реку. Тогда без слов, без пытки и без принуждения Итиро и Совершенномудрый вызнали всё, что было нужно, о замке, в котором хранилась Чёрная Кость. Теперь же…

«Кто?!» — спрашивал-смотрел горбатый онмьёдзи.

«Кто тебя послал?!»

Теперь идзинский колдун задавал ему, Итиро, безмолвные вопросы, для понимания которых не требовалось знание языков, и на которые нельзя было не ответить. Просто нельзя — и всё. Из него, лучшего генина клана, вытягивали то, что ему доверили, о чём знал только он. И чего больше не должен был знать никто. Информацию вытягивали постепенно — по крупинке, по песчинке. Но ручеёк этих крупинок-песчинок ширился, и тёк всё быстрее, всё гуще. Итиро сопротивлялся, однако сил недоставало. Без помощи и поддержки Совершенномудрого удержать утекающий поток сокровенных тайн Итиро не мог.

Глаза со зрачками чернее ночи принадлежали колдуну, в совершенстве владевшему магическим саймин-дзюцу — искусством подавлять-побеждать-заставлять-повелевать-познавать взглядом. Гипнотизирующие змеиные глаза горбатого онмьёдзи пожирали Итиро заживо. Глаза не моргали, глаза ПРОНИКАЛИ. Глубже. Дальше. Зрачки непостижимым образом росли, становились всё больше. Их чернота уже закрывала отсветы факелов и полумрак подземелья. И весь мир вокруг.

«Кто?!

Тебя?!

Послал?!»

Настойчиво вопрошали глаза идзинского колдуна.

Прежде чем вовсе утратить себя, Итиро сделал то немногое, на что ещё был способен, что мог и обязан был сделать.

Губы сомкнуты, а язык просунут меж зубами. Итиро с усилием сжал челюсти, резко двинув ими вправо-влево, уподобляя собственные зубы зубьям пилы, нижними передними резцами перекусывая, вспарывая и разрывая основание языка — как раз там, где над уздечкой скручена толстая подъязычная вена. Этот упругий кровеносный сосуд может в безвыходной ситуации даровать спасительную смерть. Если суметь, если заставить себя его прокусить.

Он сделал это с первого раза, превозмогая острую боль, не выпуская её отзвуки в предательский стон и в движения лицевых мышц. Он почувствовал, как хлынуло — горячо, обильно, как сразу, почти мгновенно, рот наполнился солоноватой влагой, толчками рвущейся наружу. Но губы Итиро по-прежнему были плотно сжаты, и ни одна алая капля не просочилась между ними.

На такую смерть требовалось время, и, чтобы умереть наверняка, следовало как можно дольше держать в неведении могущественного идзинского онмьёдзи.

Прятать хлещущую кровь можно было лишь одним способом.

Итиро глотнул. И ещё. И снова. И опять.

После каждого глотка рот быстро наполнялся снова. Чтобы не поперхнуться, не подавиться собственной кровью и не выдать до срока свою хитрость, нужно было правильно дышать. Дышать ровно, размеренно, глубоко. И глотать — тоже спокойно, без спешки. Только тогда получится… Уйти. Достойно. Не предав, кого нельзя предавать, не выдав, чего нельзя выдавать. Не опозорив клан. И избавив его от гнева Совершенномудрого.

Что ж, Итиро готовили и к такому. Он пил свежую, горячую ещё, кровь убитых животных. Пил, превозмогая отвращение и подавляя рвотные позывы. Постепенно заставляя себя пить больше, больше… ещё больше. Он по своему опыту знал: желудок тренированного человека способен вместить в себя достаточно живительной влаги… Достаточно, чтобы умереть.

Горбатый колдун пока ничего не замечал. Видимо, не подозревал даже, что тот, у кого нет возможности пошевелиться, всё-таки может покончить с собой. Или идзина попросту не интересовало состояние пленника. Да, пожалуй, что так. Сейчас онмьёдзи-иноземца занимало другое. О другом сейчас спрашивали-смотрели чёрные зрачки, заслонившие мир.

«Кто?!»

Проклятый идзинский колдун весь был в этом вопросе. Именно на нём он сосредоточил всю свою магическую силу. На прочее онмьёдзи не отвлекался.

С кровью уходили последние силы. И Итиро больше не противился чужой воле. Итиро позволял искать в себе ответы, чтобы бессмысленная борьба не отвлекала от поглощения самого себя.

Да, Итиро отвечал, потому что по-другому уже нельзя. Но отвечал лишь на те вопросы, которые ему задавали. О крови, которую он глотал, вопросов не было. И пока это можно было утаивать.

Итиро послушно вспоминал и покорно передавал свои воспоминания горбуну. Не словами, не образами, не мыслями даже. Иначе. С помощью особой магической связи, способной соединять одного человека с другим, даже против его воли.

Истекала информация. Вытекала кровь. И что иссякнет быстрее?

Итиро об этом не думал. Он вообще мало, о чём мог сейчас думать.

Итиро просто вспоминал…

Теряя сознание, уплывая в багровом потоке, но, по-прежнему бездумно и машинально глотая собственную кровь, он вспоминал то, что от него требовал горбатый колдун. Вспоминал в мельчайших деталях, чтобы выиграть ещё немного времени.

Он вспоминал о том, «кто»…

И о том, «как» — вспоминал тоже.

Они встретились у пещеры, затерянной среди диких скал. Именно сюда Итиро направил дзенин[24]. Именно здесь его ждал Совершенномудрый. Удалившийся от суетного мира мудрец, отшельник и маг, один из тех таинственных и могущественных ямабуси[25], с которым издавна поддерживал уважительные отношения клан, и с которыми старались не ссориться даже лучшие из лучших «воинов-теней».

Зев пещеры разделял их, подобно границе. Итиро стоял на свету, не смея без приглашения войти в чужое обиталище. Совершенномудрый предпочёл оставаться в тени под выступающим каменным козырьком. Горного отшельника укрывало также расплывчатое марево, искажающее очертания. За слоящейся пеленой Итиро едва различал широкую белую накидку-судзукакэ и маленькую чёрную шапочку-токин, указывавшую, кто находится перед ним. Из подрагивающей воздушной дымки выступал лишь конец длинного посоха, лежавшего у ног Совершенномудрого. Итиро знал: посох ямабуси при необходимости может стать оружием пострашнее нагинаты[26] в умелых руках.

Марево, подобное тому, что плотно обволакивало сейчас отшельника, порой возникает в знойный летний полдень над рисовыми полями. Однако на обрывистой площадке перед пещерой ямабуси и в самой пещере царила прохлада. А, следовательно, полумрак под скальным козырьком-навесом был возмущён магическими токами. Хозяин пещеры сознательно стремился скрыть свой облик. Хозяин не желал, чтобы его увидели и запомнили. Да и вообще, чем-то этот ямабуси неуловимо отличался от других «спящих в горах». Итиро ощущал это обострённым чутьём синоби. Вероятно, отличие крылось в силе. Нет — в Силе.

Итиро явственно чувствовал её веяние.

Таким могуществом не обладали отшельники, с которыми встречался раньше, и у которых, случалось, обучался Итиро. Это было могущество особого рода — пугающее, тёмное, внушающее подсознательный трепет. Определённо, сюген-до[27], которым следовал хозяин пещеры, не был похож на Пути прочих ямабуси. Итиро почти не сомневался в том, что человеку (хотя человеку ли?), смотревшему на него из колышущегося воздушного марева, ведомы самые сокровенные тайны древней магии.

Совершенномудрый, чьего истинного имени Итиро не знал и чьего лица так и не сумел разглядеть, долго молчал. Прежде чем заговорить, ямабуси словно бы прощупал взглядом голову Итиро. Причём, не снаружи — изнутри. Неприятное это было ощущение. Неприятное и жутковатое.

Итиро не знал, что пообещал «спящий» дзенину за оказанную услугу, но клан обязал своего лучшего воина выполнить любое задание Совершенномудрого, сколь бы сложным оно ни оказалось. Вообще-то, задания, получаемые от горных отшельников, и прежде не были простыми. Но это…

— Тебя хвалили, — так начал беседу Совершенномудрый. Слова звучали глухо и как-то… не по-настоящему как-то, что ли. Видимо, колдовское марево маскировало не только внешность Совершенномудрого, но и его голос. — Говорят, ты лучший генин клана…

Итиро почтительно склонил голову.

— И у меня есть основания полагать, что ты превосходишь синоби из других кланов.

Ещё поклон. Пауза. Молчание. Как должно. Как подобает. Подобные слова из уст ямабуси — ТАКОГО ямабуси! — дорогого стоят.

— Поэтому ты здесь. Именно ты.

Итиро по-прежнему не смел произнести ни слова.

— Взгляни на это.

Сухая рука в широком, подвязанном тесёмками, белом рукаве выкатила из колышущейся воздушной пелены странный предмет — вытянутый, словно тутовый кокон, твёрдый и прозрачный, как чистейший хрусталь, с широкими гранями. Истёртые матовые письмена, мало похожие на обычные иероглифы, украшали ребристые бока, а под толстой коркой-скорлупой в переливах белых бликов чернела…

Итиро присмотрелся. Да, вне всякого сомнения, это была нога. Человеческая нога, отсечённая у самого бедра ровно и чисто. Только — необычайно маленькая, высохшая, съёжившаяся, превратившаяся в кость, обтянутую потемневшей кожей, мумифицировавшаяся и вмурованная в кристальный кокон. Или сначала вмурованная, а уже потом…

Кокон под ладонью Совершенномудрого вдруг качнулся и, словно бы сам собой, повернулся на гранёном боку, обратившись острым концом в закатную сторону, где уже готовилось окунуться в море красно-жёлтое солнце.

— Что это? — с губ Итиро, всё же, сорвался неуместный вопрос, выдав непозволительное любопытство и нетерпение.

Ямабуси, сам скрытый в воздушном мареве, словно в гигантском коконе, не отнимая от кристалла одной руки, предостерегающе поднял другую.

— Не стремись понять недоступное твоему разуму. Не задавай вопросов, на которые всё равно не получишь ответов. Тайна Чёрной Кости в Белом Кристалле, ведома лишь посвящённым, умеющим различать древние знаки. Тебе этого не дано.

— Простите, Совершенномудрый, — опустил глаза Итиро.

— Подойди, — велел ямабуси.

Итиро послушно шагнул ближе.

— Посмотри на Чёрную Кость. Запомни саркофаг, в котором она покоится.

Итиро запечатлел странный предмет в памяти. Во всех подробностях. Запомнил даже сложный рисунок неведомых матовых знаков, как привык запоминать с одного взгляда планы и карты незнакомой местности.

— Всё?

Итиро кивнул.

Ямабуси вкатил кокон обратно в колышущийся полумрак. Заговорил снова:

— Мне нужна ещё одна Чёрная Кость. Ты отправишься за ней.

— Куда? — об этом спрашивать Итиро мог. Об этом он должен был знать. Иначе как выполнить задание Совершенномудрого?

— На закат, — рука ямабуси указала в сторону заходившего солнца. — В страну белокожих идзинов. В крепость иноземного тэнно-сёгуна.

— Как мне туда добраться? — спросил Итиро. — Как долго надлежит быть в пути? И сколько времени мне дано на возвращение?

— Это тебя волновать не должно, — прозвучал ответ. — Я открою кратчайший путь. Ты пройдёшь по колдовской Тропе, для которой расстояния — ничто. Ты возьмёшь Кость и вернёшься обратно той же дорогой. Я буду ждать.

— И всё? — не смог скрыть изумления Итиро. — Пойти, взять, вернуться… И это всё?

Из воздушного марева, окутывавшего ямабуси, послышалось неопределённое хмыканье. Или смешок.

— Это будет непросто, — ответил Совершенномудрый. — Я отправлю тебя в закатные земли, но я не смогу проложить Тропу прямо в замок, где хранится Чёрная Кость. Эта крепость защищена от магического вмешательства извне. Собственно, поэтому мне и понадобился помощник. Тебе придётся пробираться туда самому.

— Как я найду замок идзинов? — спросил Итиро.

— Сойдя с Тропы, ты будешь идти прямо и только прямо, пока не выйдешь к большой дороге. Она приведёт тебя к цели. Но помни: крепость и подступы к ней хорошо охраняются. У идзинского тэнно-сёгуна немало преданных самураев и верных слуг, а его замок способен отразить нападение большого войска. Однако там, где не пройдёт армия, проскользнёт опытный синоби. Ты должен использовать всё своё умение. Проникни в крепость, найди Кость, выкради её и принести мне. Не останавливайся ни перед чем. Не думай ни о чужих жизнях, ни о своей. Чёрная Кость идзинов должна быть у меня. Если не справишься, лучше сразу убей себя сам.

Итиро склонил голову — соглашаясь и принимая условия.

— После того, как ты покинешь Тёмную Тропу, я буду с тобой, — добавил Совершенномудрый. — Недолго, некоторое время…

— Со мной? — удивлённо поднял глаза Итиро. — Мы отправимся по Тропе вдвоём?

— Нет, но Тропа позволит нам поддерживать связь. Сейчас я ничего не могу рассказать об идзинской крепости, в которую тебе нужно войти. Я не знаю даже, в каком месте замка спрятана Кость. Но если на расстоянии дневного перехода от Тропы ты сумеешь пленить какого-нибудь идзина из цитадели, я сделаю так, чтобы его знания о замке стали твоими. Это облегчит задачу. Тебе нужно будет только посмотреть пленнику в глаза. Всё остальное сделаю я. Как — это тебя пусть не интересует.

Итиро кивнул. В самом деле, соваться в чужую крепость, о которой ничего не известно, слишком опасно. Даже для лучшего генина клана. И если ямабуси способен оказать хоть какую-то помощь в далёких закатных землях, неразумно было бы ею не воспользоваться. Ну а всё прочее… Действительно, разве должно прочее интересовать Итиро?

— Возле замка наша связь прервётся, — продолжал «спящий». — Там даже намёк на присутствие моей магии сразу выдаст тебя. Поэтому там ты сможешь рассчитывать только на себя. Связь возобновится, когда ты вернёшься на Тропу.

Итиро не возражал. Его мысли сейчас занимало другое. И это не осталось незамеченным.

— Я вижу, тебя мучает какой-то вопрос, — вновь послышался голос ямабуси. — Если он внушает сомнения, лучше задай его сразу. Никаких сомнений в твоей душе быть не должно.

— Откуда Совершенномудрому известно, в какой стране и в какой крепости нужно искать Чёрную Кость? — не сразу, но всё же осмелился спросить Итиро.

Раз уж позволено…

— Магическое тэнгэ-цу, — шевельнулись в колдовском мареве плечи размытой человеческой фигуры. — Умение видеть и познавать главное сквозь предметы и расстояния.

— Но если идзинская крепость защищена от магического вмешательства извне…

— В том-то и дело, что извне, — перебил Совершенномудрый. — Но в Чёрной Кости сокрыта такая мощь, какую не укрыть ни за одним колдовским щитом. Мир непременно почувствует силу Кости, даже если будет высвобождена лишь малая её толика. Ощутит эту силу и тот, кто умеет чувствовать мир. А идзины в последнее время используют Кость очень часто. Непозволительно часто. Так часто, что мир сотрясается и утрачивает спокойствие. Ты удовлетворён таким объяснением?

Итиро кивнул ещё раз.

— Не беспокойся, — снова заговорил ямабуси, — я отправляю тебя туда, где есть то, что нужно мне, и что должен забрать ты. Я не ошибаюсь. Не ошибись и ты. Приготовь оружие, к которому привык, а я подготовлю одежду, которая укроет тебя и не вызовет подозрений у идзинов.

…Воспоминания, вытягиваемые из него горбатым колдуном, становились смутными и путанными. Итиро чувствовал, как сам становится частью собственных воспоминаний, как постепенно растворяется в них.

Немигающие, требовательные и всепроникающие глаза идзинского онмьёдзи постепенно таяли за багровой дымкой. Теперь уже не чёрная смоль колдовских зрачков, а этот багрянец заслонял мир. И трудно было оставаться в этом мире.

И в этом теле.

И, кажется, кончалось. Всё. Навсегда.

Итиро улыбнулся, раздвигая губы, не в силах больше удерживать собственную кровь в переполненном желудке. Горячая и солоноватая, она устремилась наружу. Вместе с душой, которой стало тесно в липкой кровавой ванне.

— Княже! — вскинулся Тимофей. — Кровь!

Сначала тонкие красные ниточки появилась в уголках дрогнувших губ, потом заструилось сильнее — по подбородку вмурованного в камень человека, по шее, по валунам. Потом губы разжались. И тут уж хлынуло по-настоящему. Густое, тёмное… Слабая улыбка полонянина стала похожей на глубокую резаную рану.

Видимо, тяжёлые глыбы всё же, раздавили нутро бесермена. Видимо, камень смял потроха. Или это какая-то хитрость? Нет, на хитрость не похоже. Жёлтое лицо чужеземца бледнело. Узкие глаза с неестественно расширенными зрачками мутнели.

Ещё секунда — и торчавшая из камня голова бессильно повисла. Жутковатое зрелище… Окровавленный рот открыт, глаза закатываются. Затихает слабое хриплое дыхание. И капает, капает без конца тёмно-красная жижа в тёмно-красную лужу.

— Что с ним? — Тимофей придвинулся ближе.

— Похоже, откусил язык и истёк кровью, — хмуро отозвался Угрим.

— Как истёк?! — поразился Тимофей. — Что, так быстро?

— Да нет, не быстро. Видать, давно уже свою кровушку глотает. Чудно, как до сих пор не захлебнулся.

Тимофей содрогнулся. Бесермен — одно слово!

Чёрный бесермен в сером камне не шевелился. И, кажется, уже не дышал.

— Всё? Он умер, княже?

— Нет, — покачал головой Угрим. — Ещё нет. Но скоро. Очень скоро. В его жилах почти ничего не осталось.

Князь-волхв повёл по воздуху ладонью, чуть шевельнул губами. С зуба-столба, придавившего полонянина, будто оползень с влажного земляного обрыва сдвинулся широкий каменный пласт. Сполз, накрыл, закрыл — и голову, и кровь бесермена. Пленника теперь не стало видно вовсе. Лишь одинокая колонна с уродливым выступом в том месте, где только что из камня торчала человеческая голова, подпирала свод подземелья.

— Ну вот и схоронили, стало быть, — ответил князь на немой вопрос в глазах Тимофея.

— Кто это, княже? — глухо вымолвил Тимофей. — Кто это был?

— Воин, лазутчик, вор и ночной тать, обученный убивать исподтишка.

— И откуда ж он такой взялся?

Угрим неопределённо махнул куда-то за спину.

— Его страна лежит за степями кочевников, за владениями желтолицых царей, за далёким восточным морем. Земли, из которых он послан, первыми встречают восход солнца.

— А кто… — Тимофей никак не мог остановиться. Вопросы сыпались сами собой. — Кто послал его из этой заморской страны?

Князь невесело усмехнулся:

— Заморский же колдун, сила которого не уступает моей. Ты вступил на его Тёмную Тропу, Тимофей. Такие пути способны создавать лишь могущественные чародеи и кудесники.

— Но ведь и ты, княже… Тоже… Смог…

— О нет, я всего лишь в нужный момент протянул к Тропе свою тропку — поменьше и покороче. Поставить развилку на уже проложенную Тропу и взломать её легче, чем самому прокладывать весь тёмный путь.

— И ты вот так просто нас нашёл на чужой колдовской Тропе? — удивился Тимофей.

Угрим покачал головой.

— Не просто, это было совсем не просто. Отыскать Тропу нелегко. Ещё труднее найти на ней человека. Мне помогло защитное слово, которое я наложил на тебя, и которое связало тебя со мной.

— А разве заморский чародей не делал того же со своим посланцем? Разве он не знал, что на его Тропу вступили чужаки, пленившие его лазутчика, татя и вора?

— Наверное, делал. Наверное, знал, — ответил князь. Однако по тону Угрима Тимофею стало ясно: «наверное» здесь лишнее и неуместное слово.

— Тогда почему он не разрушил Тропы, как это сделал ты? Почему вообще позволил нам вступить на неё?

— Ему нужно было то, что лежало в твоей седельной суме. Чёрная Кость. И ему не важно было, кто её доставит. А без Тропы Кость к нему не попала бы. Думаю, он принял вас за случайную, не представляющую опасности помеху.

Тимофей тряхнул головой:

— Значит, всё это из-за Чёрной Кости, да? Ради неё была проложена Тропа? За ней заморский кудесник отправил своего воина-татя? Из-за неё нас чуть не растерзали латиняне? И чтобы получить её, ты вырвал нас с чужого колдовского пути?

Угрим кивнул.

— Да, в первую очередь, чтобы получить её.

Что ж, по крайней мере, честно.

— Она, действительно, так важна, эта Кость?

Ещё один кивок горбатого князя-волхва. Потом скупые слова:

— Ты даже не представляешь насколько.

— Что есть Чёрная Кость, княже? — поднял глаза Тимофей. — Что она такое?

И осёкся, встретившись взглядом с Угримом. Смоляные зрачки в озёрах белков пульсировали, будто два чернильных нарыва. И с каждым новым толчком зрачки князя-волхва становились всё шире. Давящий взгляд немигающих очей проникал в тело и в самую душу. Тёмные зеницы Угрима затягивали и растворяли в себе.

Изучали. Испытывали.

Прощупывали. Проверяли.

Как долго это продолжалось, Тимофей не знал.

— У тебя добротное, крепкое сердце, — наконец, услышал он задумчивый голос князя. — В твоём сердце нет червоточин. Его не испортили ни латиняне, ни ханский посол, ни Тёмная Тропа, ни Чёрная Кость. Страх и предательство не селятся в таких сердцах. Такие сердца остаются чистыми и открытыми. Ты уж не серчай, Тимофей, но я должен был убедиться, что могу доверять тебе, как прежде. Я убедился.

Убедился? Тимофея трясло: ощущение было такое, будто его разобрали по косточкам и собрали вновь, осмотрев и ощупав каждый суставчик. Значит, убедился и…

— И что, княже?

— Глаза открыты, и уши слышат. Первое дело сделано, первый вызов брошен. Кость ложится к Кости, — Угрим говорил непонятное, он будто произносил заклинание.

— Что? — снова спросил Тимофей. — О чём ты, княже?

— Наступают Времена, особые Времена, — слабо улыбнулся ему князь-волхв. — Времена великих дел, творя которые трудно обойтись без верных помощников. Помощников мудрых, смелых, толковых и знающих, ибо от того, кто НЕ ЗНАЕТ, мало проку. Готов ли ты получить Знание и запереть его в себе? Готов ли ты, обретя Знание, продолжить службу? Готов ли служить мне и только мне, Тимофей? Что скажет твоё сердце?

Угрим вновь пристально, не отрываясь, смотрел на него.

— Да, готов, — горячо заверил Тимофей. — Я был верен тебе раньше, и буду верно служить впредь.

— Служить МНЕ? — зачем-то снова уточнил Угрим. Уточнил и выделил. — Служить всегда и во всём? Служить, не взирая ни на что? Служить, не препятствуя и не причиняя мне вреда? Подумай, прежде, чем дать ответ. Сказанное сейчас свяжет тебя сильнее, чем все прежние клятвы. Сейчас ты либо переступишь порог сокрытого Знания, либо останешься в счастливом неведении.

— Да, служить тебе, — кивнул Тимофей. — Всегда. Во всём. Ни не что не взирая. Не препятствуя и не причиняя тебе вреда. Даю слово.

— Ты уверен?

— Да, — без тени сомнения отозвался он. Когда уже коснулся тайны, неведение не бывает счастливым. Оно приносит лишь беспокойство.

— Что ж, Тимофей, ты трижды сказал «да» — удовлетворённо кивнул князь, — ты сделал свой выбор.

— И ты объяснишь, что есть Чёрная Кость? Кому она понадобилась и зачем? И что вообще происходит?

— То же, что происходило в этом мире всегда, — пожал плечами Угрим. — Кто-то жаждет большей силы и власти, чем имеет. И настаёт… нет, уже настало время великих сражений. Время войн правителей и чародеев, витязей и магов.

Время войн? Подумаешь! Эка невидаль!

— Войны вечны, — заметил Тимофей. — Как и сами люди.

— Войны много старше людей, — возразил Угрим. — Но истинные войны за истинное могущество случаются в этом мире редко. Они долго готовятся и ещё дольше длятся. Именно такая война началась в тот момент, когда ты, с чужой добычей, вырванной чужаком из чужих рук, вступил на чужую Тропу, пронзающую пространство и скрадывающую расстояния. А взлом Тёмной Тропы стал объявлением войны. Теперь Знающие — знают. И пути назад теперь нет. Ибо похищена Чёрная Кость.

— Чья это Кость, княже?!

— Это Кощеева кость, Тимофей.

— Кощеева? — брови Тимофея поползли вверх. — Старые сказки говорят…

— Не слушай сказки, — отмахнулся Угрим. — Меня слушай. Сказки, легенды и былички лгут. Я скажу правду. Особую, волховскую, не ведомую прочим.

Князь-волхв говорил. Тимофей слушал…

— В стародавние времена, когда горы ещё стлались равнинами, а морское дно высилось горами, когда колдовская сила царила всюду, и её было больше, чем живительных соков в весеннем лесу, шесть чародеев из разных концов земли пожелали обрести могущество, которым их не мог одарить этот мир.

Речь Угрима текла спокойно и неспешно. Прикрыв веки, князь-волхв говорил подобно сказителю, вещающему былину. Только таких сказок Тимофею слышать ещё не приходилось.

— Не довольствуясь покорёнными силами яви, и вопреки установленным порядкам прави, Шестеро обратились к сокрытым навьим силам. Выбрав место наибольшего средоточия колдовских токов, неразумные кудесники выстроили из своих тел магический шестиугольник. Совместными усилиями они провели Обряд, вскрывающий Запечатанное.

Взбудораженное воображение услужливо рисовало картину, описываемую князем. Возникающие в голове образы живо дополняли недосказанное Угримом. Тимофей словно видел отражение былого в тёмных очах горбатого князя-волхва. И видел, и слышал. Как шесть человеческих фигур, окутанных колдовским сиянием, стоят, вскинув руки, на равном удалении друг от друга. Как под монотонный речитатив заклинаний в воздухе начинает гудеть и вибрировать что-то ещё. Как нарастает и силится иной, чужой и чуждый звук. Как трясётся земля, как яростный вихрь рвёт одеяния Шестерых. И как между чародеями, упёршимися ногами в содрогающуюся твердь, открывается… разверзается…

— Они получили, что хотели, — рассказывал Угрим. — Из нижнего пекельного царства навь выплеснула вызываемую силу, но вместе с ней в явь вступил и её носитель, который сам давно рвался за навьи границы.

— Кощей? — сорвался с уст Тимофей ненужный вопрос. Ответ на который он уже знал.

— Кощ-щ-щей, — негромко, по-змеиному, прошипел князь. — Таково лишь одно из имён навьей твари. О нём известно мало. Но кое-что, всё же, известно. Средоточие его силы таилось в нём самом, в его бессмертной плоти. И силы этой хватило, чтобы проложить самую первую Тёмную Тропу. Кощеева Тропа шла в обход Алатырь — камня, привалившего вход в пекельное царство, и мимо Калинова моста через Смородину-реку, что отделяет навьи чертоги от яви. Тропа дотянулась до центра чародейского шестиугольника, смешав навь с явью, порушив незыблемую правь.

Открылось… Разверзлось… У Тимофея аж дух перехватило, когда он попытался представить, каково это… каково было… каково могло быть!

Угрим продолжал:

— Наверное, сами по себе ни Обряд Шестерых, ни Кощеева Тропа не смогли бы сотворить такое. Но колдовская мощь неосторожных кудесников и сила Кощея устремились навстречу друг другу. Поэтому Кощей и сумел подняться из мёртвой нави в светлую явь.

— И? — затаив дыхание, с трудом вымолвил Тимофей. — И что? Что было после?

Перед его внутренним взором пылало тёмное пламя. Пламя, вырвавшееся из земли, фонтаном ударившее в небо, разметавшее магический шестиугольник, смахнувшее могущественных чаротворцев древности, словно былинки. Вмиг лишившее чувств всех Шестерых. Поглотившее, подмявшее под себя их хваленную мощь и неразумную силу. Именно так Тимофей представлял себе пришествие Кощея. И ничего иного не мог рассмотреть сквозь сплошную бушующую тьму. Простому смертному не дано даже вообразить, как навь мешается с явью.

— Он стал властителем этого мира, — глухо донёсся до Тимофея голос Угрима. — Кощей Чёрный, Кощей Страшный, Кощей Всевеликий, Кощей Неупокаеваемый, Кощей Неуязвимый, Кощей Непобедимый, Кощей Несокрушимый. Кощей-Губитель… Его власть и его жестокость были безграничны, как бесконечна была его жизнь. В те несчастные времена люди, оказавшиеся игрушками в руках Кощея, прозывали его Чернобогом. Но он не был богом — ни белым, ни чёрным, хотя постоянно требовал жертвенной крови. Кощей был просто бессмертным созданием, несущим смерть и ею же живущим

«Ничего себе «просто»!» — пронеслось в голове Тимофея.

— С покорённых народов он брал дань человеческими жизнями, а противившихся его воле истреблял под корень. От Кощеева гнева не укрывали ни крепости, ни леса, ни болота. Он проходил Тёмными Тропами всюду и проникал везде. Он не щадил никого, и только Шестеро, открывших ему путь, вместо искомой власти обрели его милость. Шестеро вынуждены были служить Кощею, оберегая свои жизни. Все прочие мёрли, как мухи.

— Но разве никто… — Тимофей, облизнул сухие губы. — Неужели никто не посмел…

— Ну почему же никто? — усмехнулся Угрим, не дав ему закончить фразы. — Осмелившихся было много. Особенно в первое время. С Кощеем сражались опытные маги, отважные витязи и могущественные князья, но все они лишь забавляли его и гибли без проку, ибо убить бессмертного невозможно. Копья протыкали навью тварь, но её раны затягивались. Мечи и топоры рубили кощееву плоть, но отсечённые куски прирастали вновь, не успев упасть наземь. Раздробленные ослопами кости заново обретали крепость, а вязкая, как мёд, кровь склеивала разваливающееся тело. Отравленные стрелы тоже не причиняли Кощею вреда, и даже огонь отступал от его неуязвимой плоти.

И всё же Кощей недооценил людей. Его сгубила не отвага безрассудных смельчаков, а коварство и хитрость ближайших слуг. Шестеро кудесников долго и внимательно наблюдали за своим повелителем. По крупицам собирали сведения о нём, о его возможностях и об источнике его могущества. Прислуживая, они учились. Преклоняясь и унижаясь, Шестеро по-прежнему мечтали обрести хотя бы малую часть запретной навьей силы.

— Так они, всё-таки, убили Кощея? — спросил Тимофей.

Угрим покачал головой:

— Убить Кощея в привычном тебе и мне смысле этого слова Шестеро не могли, зато сумели пленить так, что полон оказался сродни смерти, а сам Кощей из властителя стал слугой своих слуг.

— И как же они его одолели?

— Льстивым подарком. Заговорщики преподнесли в дар Кощею трон, взращённый из земной тверди и выложенный крупными самоцветами. Но под драгоценными каменьями скрывалась губительная магия и хитроумный механизм. В подлокотниках, ножках и спинке были спрятаны адамантовые клещи с прочными кристаллами-зубьями и такие же ножи — острее бритвы, крепче стали, смазанные, к тому же, зельем разрыв-травы.

Когда Кощей сел на новый трон, тот обратился в дыбу и плаху одновременно. Алмазные кандалы-самохваты в одно мгновение сковали и растянули навью тварь. Потаённые ножи ударили быстрее и сильнее, чем рубит в сече самый ловкий воин. Адамантовые лезвия отсекли руки, ноги и голову. Заговорённая машина-трон разорвала Кощеево тело на шесть частей. Тулово осталось сидеть, прикованное к трону, всё остальное было отброшено в стороны ещё до того, как пролилась кровь. А когда кровь хлынула, обезглавленный и четвертованный Кощей уже не мог воссоединить себя. Шестеро встали над его плотью в алмазных оковах, и каждый произнёс запечатывающее заклинание, из неё же, из навьей плоти, черпая силу. Смешанная магия яви и нави сплавила Кощееву кровь и адамантовые клещи в однородную массу.

— Яйцо-кристалл? — догадался Тимофей. — То, в которое вмурована Кость?

— Да, — кивнул Угрим. — Отсечённые члены навьей твари были навеки заключены в оковы-саркофаги, которые не страшатся воды, не горят в огне и не крошатся под булатом. Таких саркофагов шесть, и сила Кощея живёт в них по сию пору, ибо сам Кощей не может умереть, даже будучи разорванным на части.

Ишь ты! Вот оно как получается! Тимофей потёр раззудевшийся лоб.

— Значит, это… — он покосился на суму бесермена. Там, в прозрачном яйцевидном коконе, покоилась костлявая рука — чёрная, высохшая, не больше руки малого дитяти. — Это Кощеева десница? Так, княже?

— Верно, — ответил Угрим. — Это правая рука навьей твари.

— Тогда… — Тимофей нервно усмехнулся, — тогда не столь уж велика была тварь.

Князь-волхв качнул головой:

— Просто идёт время, Тимофей. Кудесники, чернокнижники и маги разных народов век за веком черпают силу из Чёрной Кости. Вот Кощеева Кость и усыхает. А с ней вместе сжимается и колдовская оправа. Причём, это происходит со всеми шестью саркофагами: они по-прежнему связаны между собой, хотя и не являются более частями целого. Когда из одной Чёрной Кости забирают силу, её отдают и другие Кости.

— Погоди-погоди, княже, — Тимофей тряхнул головой. — Что значит «кудесники, чернокнижники и маги разных народов»? А как же те Шестеро, что одолели Кощея?

Угрим усмехнулся:

— Вот они-то и разнесли останки навьей твари по свету, не сумев договориться между собой. Победители Кощея не справились с собственной алчностью. Каждый из Шестерых, обретя с Чёрной Костью частицу навьего могущества, возжелал большего. Каждый претендовал на добычу другого, дабы присовокупить её к своей. И каждый втайне желал получить все части растерзанного Кощеева тела.

— Зачем? — вырвалось у Тимофея.

Угрим вздохнул. Как показалось Тимофею — мечтательно.

— Тот, кто соберёт все Кости, получит полную власть над навьими силами. Власть, не уступающую Кощеевой. Власть, которая, помимо прочего, даёт человеку главное. Бессмертие.

— Главное? — переспросил Тимофей. — Это — главное?

— Разумеется. Человеческая жизнь слишком коротка, а тот, кто чувствует в себе силу изменить мир по своему усмотрению, всегда хочет иметь для этого достаточно времени.

Князь вздохнул ещё раз:

— Правда, никому ещё не удалось собрать Чёрные Кости воедино. Шестеро провели остаток своей жизни воюя друг с другом. Все они прожили лишь тот недолгий срок, какой отпущен человеку, живущему от битвы к битве и ради битв. Они гибли в сражениях за растерзанное тело навьей твари, сами отходя в навь. В войнах сгинули их дети и внуки, в войнах стёрлись и рассеялись их колена.

— И что было потом? — Тимофей не отводил глаз от князя-волхва.

— Потом Чёрные Кости переходили из рук в руки, терялись где-то и откуда-то появлялись вновь. А посвящённые в их тайну чародеи снова и снова охотились за кощеевыми мощами и вечной жизнью.

«Вечная жизнь»? Тимофей задумался. Многому он мог бы поверить безоговорочно, но это… Возможно ли такое? Наверное, в его глазах отразилась невысказанное сомнение. И, наверное, Угрим заметил.

— Тебя что-то смущает? — свёл брови князь.

— Вообще-то да, княже, — потупил взор Тимофей. — Способен ли на самом деле смертный обрести бессмертие? Можно ли полностью доверять старым волховским преданиям?

— Об этом говорят не предания, — сухо ответил Угрим. — Об этом говорит сама Кощеева Кость.

— Как это? — изумился Тимофей.

— Достань её, — повелел Угрим. — И посмотри.

Тимофей поднял с пола бесерменскую суму, вынул округлый яйцевидный кристалл, с недоумением покрутил его в руках…

— Что ты видишь? — спросил Угрим.

Что он видел? Да то же, что и прежде. Толстую прозрачную оболочку, похожую на огромную застывшую слезу. Под ней — чёрную костлявую руку, запечатанную в прочном кристалле, словно муравей в янтарной капле.

— Что ты видишь, Тимофей? — повторил князь свой вопрос.

А ещё — неведомые матовые знаки-росчерки на гладкой поверхности. Размытые, кое-где истёртые, но вполне различимые.

— Здесь что-то написано, — отозвался Тимофей. — Наверное, колдовская печать.

— Не печать, — покачал головой Угрим. — Весть. Судя по всему, надпись нанесена теми же руками, что заключили Кощееву Кость в этот кристалл. Мне не известно, почему и при каких обстоятельствах это произошло. Возможно, кто-то из Шестерых, предвидя свой конец, оставил послание преемнику. Но поскольку даже между разделёнными останками навьей твари сохраняется связь, знаки, начертанные на одном саркофаге, проступили и на остальных пяти. Эта надпись всё объясняет.

— Возможно, но я не знаю языка древних, княже, — развёл руками Тимофей.

— Неважно, — по губам Угрима скользнула слабая улыбка. — Это магические письмена, а значит умеющий читать, прочтёт их вне зависимости от того, каким языком владеет. Прочтёт сам или с чужой помощью. Нужно только знать, как открывать скрытый смысл в открытых пытливому глазу знаках. Я знаю. Смотри сюда, Тимофей, внимательно смотри…

Ладони князя огладила прозрачное яйцо, на миг закрыв и надпись и темневшую под ней Кость. Угрим шевельнул губами. А когда князь-волхв убрал руки, Тимофей увидел…

Матовые знаки были уже не только на поверхности кокона-кристалла. Неведомые письмена, словно сотканные из воздуха, возникали теперь и над прозрачным ковчежцем, всё отчётливее проступая в факельном свете. Знаки распадались, изменялись, обращались в знакомые буквицы, складывались в слова — понятные и недвусмысленные.

«В твоих руках — шестая часть Силы, — зачарованно читал Тимофей колышущийся в воздухе текст. — Знай: единение частей целого есть начало вечной жизни и вечной власти».

— Ну? — спросил князь. — Теперь ты понимаешь, почему столько веков шла охота за Чёрной Костью? И почему она продолжается до сих пор?

— Понимаю, — ответил Тимофей. — А много ли сейчас… э-э-э… охотников.

— Нет, — губы Угрима изогнулись в презрительной усмешке. — В наше время колдуны, маги, волхвы и чародеи измельчали. Они позабыли былые деяния и древние тайны. Лишь немногие из них посвящают жизнь поискам Кощеевой Кости. И, всё же, некоторые ищут. А некоторые даже находят. И могут воспользоваться найденным.

— Михель Шотте? — пробормотал Тимофей.

Угрим кивнул:

— Верно. Латинянский маг при помощи Кости помогал Феодорлиху укреплять империю.

— Но зачем это понадобилось Михелю?

— В начале пути к будущему могуществу дальновидный маг часто предпочитает прислониться к чужой силе и власти и использовать их в своих интересах. До сих пор цели Феодорлиха и Михеля совпадали, и оба нуждались друг в друге. Феодорлиху необходима была магическая поддержка. Михель же, полагаясь на войска императора, надеялся собрать все Кощеевы Кости, разбросанные по свету.

— Михель убит, княже, — запоздало сообщил важную новость Тимофей. — И Михель, и Феодорлих. Оба. Татары забросали их своими гремучими шарами.

— Что забросали — знаю, — спокойно сказал Угрим, и Тимофей понял: действительно, знает. Ну конечно… Князь-волхв мог смотреть и видеть его глазами.

— Мне известно, что императора и его мага пытались убить воины ханского посла. Но вот убили ли? В этом я не уверен. Михеля, по крайней мере, убить непросто. Впрочем, он не единственный, кто ищет Чёрные Кости.

Тимофей покосился на толстую каменную колонну, которая стала могилой для чёрного бесермена.

— Есть ещё заморский колдун, пославший вора по Тёмной Тропе. Да, княже?

Угрим снова ответил утвердительным кивком:

— Если где-то слишком часто прибегают в ворожбе при помощи Кощеевой Кости и пробуждают сокрытые в ней навьи силы, опытный чародей рано или поздно почувствует это. Создатель Тёмной Тропы почувствовал.

— И ты, княже? — прищурился Тимофей. — Ты ведь тоже чувствовал это. Давно уже чувствовал. Поэтому и велел мне примкнуть к татарскому посольству. Тебе нужен был лазутчик в латинянских землях.

— Да, нужен был, — согласился Угрим. — Но не только мне. Полагаю, при хане Огадае тоже есть колдун, который хочет получить Чёрную Кость латинян. Судя по всему, степняцкий шаман наложил своё защитное заклинание на ханского посла, как я своё — на тебя, и, наверняка, видел всё его глазами, как я твоими. Он, кстати, тоже мог попытаться и, скорее всего, пытался, вырвать вас с Тропы. К счастью, Кощеева десница лежала в твоей седельной суме, а не висела у татарского седла. Мне повезло, что Кость была ближе к тебе, а значит — и ко мне тоже. Её сила давала преимущество моей магии. Поэтому вы оказались здесь.

Тимофей поскрёб в затылке.

— Вот, значит, как… Интересно, уж не этот ли татарский шаман на самом деле отправил посольство к Феодорлиху?

— Он или хан по его наущению, какое это имеет значение?

И правда никакого. Тимофей задумался.

— Княже, а есть кто-нибудь ещё? Из знающих, из посвящённых?

— Может быть, — Угрим неопределённо мотнул головой. — Очень может быть. И если кто-то из посвящённых в тайну Кощеевой Кости сейчас выжидает, ничем себя не обнаруживая, то именно он и представляет наибольшую опасность.

— Но ведь Кость теперь у тебя, — вскинулся Тимофей. — И если тебе известно, как её использовать, то и страшиться нечего! С эдакой-то штуковиной!

Его взгляд вновь скользнул по яйцу-кристаллу. Глаза Тимофея загорелись.

— В твоих силах теперь объединить и возвысить Русь, как Феодорлих и Михель объединили и возвысили латинянскую империю!

— Ну, объединили, — усмехнулся Угрим. — Ну, возвысили. И что? Лишились, в итоге, источника своего могущества.

А ведь верно. Тимофей смешался, забормотал растерянно, путаясь в словах:

— Но всё равно… ты можешь… теперь… с Костью… ты же можешь…

— Могу, — перебил его Угрим. — Я, действительно, многое могу, Тимофей. Многое, но не все. В этом-то и заковырка.

Кажется, Тимофей начинал понимать.

— Ты хочешь завладеть ещё одной Костью?

— Не одной, — покачал головой Угрим. — Всеми.

— Но княже! — Тимофей вытаращил глаза. — Ты же сам говорил! Что никто ещё…

Угрим остановил его взмахом руки:

— Никто — не значит никогда. А что если время пришло? Сейчас? Моё время? Наше?

Тимофей покачал головой:

— Княже, но у тебя пока только одна часть из шести!

Угрим улыбнулся:

— Ошибаешься, Тимофей. Не одна.

— Что? — Тимофей вовсе растерялся, не понимая, куда клонит князь.

А Угрим загадочно улыбался. И говорил загадками.

— Знаешь, у кристалла-саркофага есть одно чудесное свойство. Если он коснётся земли, то укажет в ту сторону, где находится Кощеево тулово, из которого была вырвана заключённая в кристалле Кость. И чем ближе к тулову его положить — тем точнее он покажет, где это самое тулово надлежит искать.

— И что? — спросил Тимофей.

Дыхание уже перехватывало от смутной догадки. Но разум пока отказывался принимать ТАКУЮ догадку.

Князь молча взял из рук Тимофея гранёное яйцо-саркофаг. Снял со стены факел. Приказал:

— Ступай за мной.

Они отошли недалеко — к тёмной нише, едва-едва освещённой факельным светом. К той самой, в которой стоял Угрим, когда Тимофей и Бельгутай ввалились в подземелье с Тёмной Тропы.

Только теперь Тимофей с удивлением обнаружил, что ниша располагалась не на утоптанном земляном полу, а на каменной плите, размером с большой осадный щит. Потрескавшаяся, искрошенная по краям, массивная плита выглядела, тем не менее, прочной и несокрушимой.

Вот на неё-то, на эту самую плиту, и положил Угрим Чёрную Кость в прозрачном коконе. Вернее, поставил. А если уж быть совсем точным, то саркофаг с Кощеевой десницей, положенный на бок, вдруг… сам…

Тимофей охнул от изумления и неожиданности. Никогда прежде ему не доводилось видеть предметов яйцевидной формы, свободно стоящих на остром конце. Лишь секунду спустя, он сообразил, чему следует дивиться в первую очередь. Ведь если яйцо-кристалл указывает вниз…

— Там?! — расширенными глазами Тимофей смотрел под ноги князя-волхва.

— Здесь! — торжествующе произнёс Угрим. Князь притопнул по плите. — Тулово Кощея скрыто здесь. Это подземелье и весь Острожец выстроены над его бывшими чертогами. Под нами находится тронный зал навьей твари. С тем самым троном, о котором я тебе рассказывал. Хочешь взглянуть?

Тимофей чуть шевельнул головой, обозначив слабый кивок.

Князь провёл ладонью над плитой. Губы Угрима долго шептали сложное заклинание. Затем князь-волхв отвёл руку в сторону.

Незримая сила своротила неподъёмную глыбу. Плита, вместе со стоймя стоящим на ней кристаллом, чуть сдвинулась с места. Ушла куда-то в стену, открыв под собой полосу непроглядного мрака. Ровно настолько открыв, сколько требовалось, чтобы протиснуться вниз человеку.

Угрим с бездымным факелом в руке первым ступил в темноту. Оглянувшись, бросил через плечо:

— Ну? И чего ждёшь?

Княжеское понукание вывело Тимофея из ступора. Он шагнул вслед за Угримом.

Вниз вели узкие ступени — истёртые, растрескавшиеся, кое-где осыпавшиеся. Лестница уходила чуть в сторону от подземной залы, немного правее входной ниши и нависавшего над головой толстого — в пару локтей — края плиты.

Ступеней оказалось неожиданно много. А когда они, наконец, закончились, и Тимофей ощутил под ногой неровную поверхность пола, покрытого пылью, яркий свет факела уже не мог разогнать царивший вокруг мрак.

Это было просторное, очень просторное помещение. Тимофей различал лишь часть ближайшей стены. Присмотревшись внимательнее, он понял: стена не выложена из камня. Это была не кладка, а сплошная монолитная порода. Всю необъятную залу попросту вырубили в скале!

Затем в факельных отблесках Тимофей разглядел узкое окошко-бойницу, намертво забитое глиной и утрамбованным каменным крошевом. Значит, когда-то тронный зал высился над земной поверхностью. Быть может, даже находился в крепостной башне. Интересно, сколько веков должно миновать, чтобы такое сооружение целиком утонуло в земле?

Угрим отступил в сторону и поднял факел повыше. Теперь свет упал на дверь, являвшуюся, по всей видимости, входом в залу. Собственно, самой двери, как таковой, не было и в помине: она давным-давно сгнила. Остался только широкий дверной проём, тоже наглухо заваленный камнями и глиной.

— Уцелел только тронный зал, — зачем-то объяснил Угрим. — Всё остальное порушено и засыпано.

— Уцелел или раскопан только он? — осмелился уточнить Тимофей.

— Раскопан, — усмехнулся князь, — потому что уцелел. А почему уцелел, знаешь?

Тимофей мотнул головой.

— Весь этот зал пропитан силой Чёрной Кости. И сам зал, и подземелье, из которого мы спустились. Когда-то оно было верхней надстройкой Кощеевой цитадели. Теперь это потаённые нижние ходы Острожца, о которых не известно никому, кроме меня. Ну, и тебе вот тоже, — добавил Угрим.

И, чуть погодя, продолжил:

— У этих древних стен есть одно полезное свойство. Они удерживают в себе навью силу, не выпуская её вовне, если это не нужно. Здесь, в зале и в подземелье над ним, я могу не опасаться, что магия Кости будет замечена другими посвящёнными. До тех пор, разумеется, пока результат магического действа не распространится за пределы Кощеевых чертогов.

— А где же сама кощеева Кость? — Тимофей тщетно пытался разглядеть хоть что-нибудь за границей светового круга, очерченного факелом в руке Угрима. — Где его тулово?

— Там, — Угрим шагнул к центру залы.

Свет бездымного факела оттеснил тьму, и в тот же миг во мраке словно вспыхнуло ответное пламя. Разноцветное, переливчатое, холодное. Массивное сооружение, сложенное из неподвластных времени гранёных адамантов, отражало факельный огонь так, что резало глаза. Вековая пыль, казалось, вовсе не липла к драгоценным каменьям — как на подбор крупным и необычайно чистым.

Такая груда ТАКИХ самоцветов, наверное, не снилась ни татарскому хану, ни латинянскому императору. Такая груда сама по себе — великое сокровище. Однако то, что крылось в ней…

В огромной — более чем в два человеческих роста — сияющей конструкции Тимофей распознал покосившийся адамантовый трон. Он не был внесён и поставлен в залу. Он словно вырос прямо здесь, поднявшись из-под земли. У трона отсутствовали передние ножки, подлокотники и изголовье, вырванное из широкой спинки. Зато в самом его центре бугрился яйцевидный предмет, намертво вплавившийся в гладкую, выложенную алмазами поверхность. Знакомый предмет, под прозрачной коркой которого темнело…

Угрим поднёс факел ближе.

Костлявое тулово навьей твари оказалось столь же усохшим, как и её десница. Кощей был гол, словно дикий зверь. Взгляду открывался каждый сустав скелетообразного тела. Сквозь впавший, буквально прилипший к спине живот отчётливо проступал позвоночник. Из-под сухой потемневшей кожи выпирали истончённые ключицы и рёбра. Ничем не прикрытый, да и не нуждавшийся уже в этом, практически неразличимый срам провалился в тазовые кости. Жутковато смотрелись аккуратные срезы на плечах, бёдрах и шее — там, где прежде были конечности и голова.

— Когда Кощея обезглавили и четвертовали, один из Шестерых занял его цитадель и владел Чёрной Костью здесь, — пояснил Угрим.

Тимофей мысленно прикинул размер и вес самоцветного трона, сросшегося с Кощеевыми останками. Понятно, почему здесь… Не очень-то и потаскаешь за собой такой магический артефакт.

— Ну что, налюбовался? — спросил Угрим.

Они поднялись из тронной залы. Задвинув вход плитой, Угрим оставил яйцо с Кощеевой десницей стоять на каменном люке. Из ниши князь вышел после Тимофея, пробормотал неведомое колдовское слово и повёл рукой по воздуху.

Ниши не стало. С сухим треском и слабым шорохом осыпающихся земляных ручейков сверху опустился каменный полог. Сплошная кладка, которой не было прежде, заслонила и Чёрную Кость, и вход в Кощеевы чертоги. Надёжно так заслонила… Что-то подсказывало Тимофею: эту стену не взять ни зубилом, ни огнём, ни водой, ни тараном. Сильным колдовством только.

— Ну что, пора выбираться наверх? — рассеянно сказал Угрим, задумавшийся о чём-то своём. — Что хотел, ты узнал. И даже более того. Здесь нам делать нечего. Вот, разве что, прибраться немного…

Угрим бросил взгляд на Тимофеева гнедка. Двинул ладонью, шевельнул губами. Неподвижная конская туша с переломанными ногами и свёрнутой шеей начала погружаться в пол. Мёртвый конь под седлом и в полной сбруе уходил в плотную как камень землю, словно в зыбучий песок.

И ушёл, сгинул. Будто не было его тут.

— Куда ты его, княже? — хмуро спросил Тимофей. — В Кощееву залу?

— Нет, Тимофей, нет. Туда так просто не спуститься. Туда ведёт лишь один ход, и ты его видел.

Угрим повернулся к лошадке Бурангула. Низкорослая мохнатая кобылка почуяла неладное и тревожно заржала. Попятилась. Провалилась по колено в разверзшуюся под копытами твердь. Дёрнулась, было, в сторону и сразу же увязла по брюхо. Яростно забившись, ушла по грудь. Потом — по шею… Последнее отчаянное ржание-вскрик оборвалось фырканьем и хрипом: несчастная животина захлебнулась сыпучей землёй.

Степную лошадку Угрим схоронил заживо. Быстро, деловито, без жалости.

— Всё равно наверх ей с нами не подняться, — пояснил князь-волхв, поймав взгляд Тимофея. — Не протиснется в подвальных проходах детинца. Да и ни к чему выводить отсюда лошадь. Не нужно, чтобы в Острожце видели татарскую конягу. Мысли всякие возникать начнут, слухи поползут. А слухи, Тимофей, дело такое — за ними не уследишь. Просачиваются слухи-то. И мало ли куда дойдут.

«Так бы сразу и сказал», — подумал Тимофей, глядя, как подрагивающий, будто кисель, земляной пол вновь обретает былую твёрдость.

Угрим широко взмахнул рукой. Разом погасли все факелы, кроме одного — горевшего в княжеской руке.

— Погоди, княже! — Тимофей, спохватившись, оглянулся на Бельгутая. — А он?

Ханский посол по-прежнему висел в воздухе с поджатыми ногами и занесённым ножом.

— Ничего с ним не станется, — отмахнулся Угрим. — Я же сказал: этот татарин мне нужнее живым. Как понадобится — сниму заклятье. А пока в нём нужды нет — пусть висит. Идём.

Князь вышел из подземной залы сам и повёл Тимофея по широкой извилистой галерее с редкими ответвлениями тесных боковых ходов. Шли недолго. Угрим остановился у глухой стены.

— Тупик? — удивился Тимофей.

— Проход, — улыбнулся Угрим. — Только не для всех. Тут печать наложена.

Ладонь князя-волхва коснулась мощной кладки. Уста вымолвили тайное слово. И…

И кладки не стало. Растаяла. Там, где только что громоздились массивные, сросшиеся друг с другом глыбы, открылся небольшой тёмный проём.

— Ты первый, кого я веду этим путём, — как бы между прочим заметил князь.

Тимофей вступил в открывшуюся пустоту молча и не без опаски.

Следом шагнул князь. Ещё одно слово, ещё движение. Валуны, возникшие из ничего, вновь наглухо замуровали ход. Материализовавшиеся камни будто отсекли чары, заставлявшие факел в руке Угрима гореть бездымным ярким пламенем. Огонь зачадил, дыхнул привычной гарью, но в то же время ожил и весело заискрился, словно вырвавшись из опостылевшего полона.

Тимофей огляделся. Он стоял в тесном коридорчике с низким потолком. Это был один из проходов нижних подвальных ярусов, под детинцем Острожца. Сколько раз ему доводилось спускаться сюда — в порубы, погреба и кладовые. И мимо стены, за которой был скрыт потайной княжеский ход, Тимофей проходил, ни о чём не подозревая.

Из нижних ярусов они поднялись на верхние. Подошли к приоткрытой массивной двери, выводившей из подвалов. Видимо, эхо шагов услышали за дверью. Оттуда им навстречу выскочил молодой дружинник в сдвинутом на затылок шишаке и короткой кольчуге. Выскочил и остолбенел, ошалело глядя то на князя, то на Тимофея. Рябое лицо под светлыми кудрями вытянулось. Челюсть отвисла. Выпученные глаза, казалось, вот-вот вывалятся под ноги.

— Тимофей?.. — растеряно пробормотал ратник. — Ты?.. Здесь?..

Парень явно не ожидал увидеть при князе сотника, отправившегося с татарским посольством в латинянские земли.

— Ну я, — нахмурился Тимофей. — И чего?

Он признал гридя сразу. Старшая дружина. Ермолай из второго десятка его сотни. Славный рубака, но не из самых смекалистых. Видимо, поставлен князем на страже с той стороны двери. Но зачем тогда сунулся без зова на эту? Почему пост оставил? Для такого должна быть важная причина.

— Княже… — дружинник кое-как совладал с потрясением, отвёл, наконец, глаза от Тимофея и остановил взгляд на князе. Замялся, отчего-то не решаясь говорить дальше.

— Что стряслось? — нахмурился Угрим.

— Княгиня… — облизнув сухие губы, вымолвил Ермолай.

— Что княгиня?

«Что княгиня?» — насторожился Тимофей.

— Ищет… — хлопал глазами рябой дружинник.

— Меня?

— Да, княже, — торопливо кивнул Ермолай. — Тебя, княже.

— Ну так скажи — пусть обождёт в тереме. Скоро к ней поднимусь.

— Так ведь она… — ратник потупился. — Того… она, княже…

— Ну?! — потребовал Угрим, теряя терпение.

— Она уже…

— Что уже?

— Здесь она уже.

— Как здесь?! — князь недобро сверкнул глазами. — Где здесь?!

— Тут… там, то есть…

Дружинник, вжав голову в широченные плечи, кивнул на дверь у себя за спиной. Угрим скрежетнул зубами. Волну вскипающего гнева, накатившую от князя, Тимофей ощутил почти физически. Ох, Ермолайке сейчас точно мало не покажется!

— Кто пустил?! — яростно прохрипел князь. — Кто позволил?!

— Так княгиня же, княже, — перепуганные глаза, блуждающий взгляд, виновато растопыренные ручищи. Ермолай торопливо и сбивчиво оправдывался. — Идёт вниз… и всё тут… к князю, говорит… и ничего тут… И как остановишь?.. Ежели сама княгиня-то…

Лицо Угрима исказилось.

— Для чего я вас поставил, дурни? Для чего наказал никого не пускать? Ни-ко-го! — повторил князь, — Понимаешь? Ни-ко-го!

— Так ведь княгиня же, княже, — несчастный дружинник в ужасе попятился назад.

— Когда я говорю «никого» — это значит никого! А никого — это значит и княгиню тоже, остолоп! Нешто не ясно?!

— Угримушка, милый, чего так расшумелся? — от двери донёсся насмешливый голосок с лёгким иноземным акцентом.

И — смешок. Будто колокольчик дзинькнул.

Тимофей повернулся на звонкий смех.

Повернул голову и Угрим.

Молодая женщина — невысокая и стройная — стояла в проёме открытой двери. Нарядное верхнее платье с богатой вышивкой и широкими рукавами не скрывало, но лишь подчёркивало статную фигуру. Золотой пояс стягивал узкую талию. Блестели в факельном свете пуговицы из позолоченного серебра. Пышные чёрные волосы покрывал расшитый жемчугом плат. Под платком — большие карие глаза… глазищи в пол-лица. Изогнутые и тонкие, будто нарисованные, брови. Яркие сочные губы. Нос с небольшой горбинкой. Вскинутый подбородок. Миловидное свежее личико княгини чем-то неуловимо напоминало мордочку любопытного лесного зверька, высунувшегося из норки.

Гречанка Арина — дочь никейского императора и, с недавних пор (году ещё не минуло, как сыграли свадьбу), супруга ищерского князя — удивлённо возрилась на Тимофея. Внимательно осмотрела его с ног до головы. Хмурый Угрим уставился на жену тяжёлым недовольным взглядом. Как рогатиной припёр.

Сердце Тимофея заныло. Всегда ныло, подлое, при виде красавицы-княгинюшки. Хоть и нельзя так, хоть и не должно. Не свободная девка ведь. И ему не ровня. Разумом-то Тимофей это понимал, но кровь всё равно бурлила, как у безусого отрока. Сколько раз уж пенял себе: на чужой кусок не разевай роток. Сколько раз зарок себе давал совладать с недозволительными чувствами. И не мог. Впрочем, не он один.

Имелось у Тимофея стойкие подозрение, что по княгине втайне сохнет полдружины. Вон хоть бы тот же Ермолай… Ишь, как глазки-то заблестели! А на круглом рябом лице расползается улыбка — глупее некуда. Невесть в какие тенёта ловила иноземная краса гречанки суровые сердца ищерских воинов, невесть каким магнитом тянула к себе мужские помыслы. Ох, не зря, наверное, говорят люди, что у волхва и жена — ворожея.

Княгиня приветливо улыбнулась Тимофею. Озорной огонёк понимания блеснул в карих глазах под изгибом чёрных бровей. Арина словно прочла сокровенные мысли княжеского сотника:

— Здравствуй, Тимофей! Вернулся уже? Я и не заметила как. А ведь целыми днями сижу в тереме у окошка. Из-под земли тебя князь вывел, что ли?

Княгиня бросила быстрый взгляд в темноту за спиной Тимофея.

Тимофей чувствовал себя почти счастливым. Примечен, значит, тёмными очами, помнит о нём Арина. Впрочем, и прежде он частенько ловил на себе благосклонные взгляды княгини. Хотя, чего уж там… Следует признать — не только на себе. Гречанка была любезна и в меру ласкова со всеми. Может, потому и любили никейскую царевну в ищерском Острожце?

Залюбовавшись чужой женой, Тимофей в очередной раз изумлялся: надо же, такая красавица — и замужем за таким… Он мельком покосился на князя-горбуна.

— Быстро же ты обернулся, — без умолку щебетала Арина. — Ну и как посольство прошло? Всё ли хорошо сладилось? А каков он, латинянский император? А тяжко ли с татарами-сыроядцами жить? А правда ли говорят, что…

Тимофей не вникал в слова. Он просто слушал, не слыша. Речь княгини звенела серебряными бубенчиками, лилась прозрачным ручейком… Тимофей ничуть не противился бы, если б это продолжалось подольше.

Угрим был против.

— В чём дело, Арина? — холодно спросил князь-волхв. — Зачем ты здесь?

Княгиня пожала плечиком. Скорчила потешную жалобную рожицу:

— Пытаюсь хоть чем-то себя занять, Угримушка. Чужие секреты — это ведь лучшее средство от скуки. Особенно мужние секреты. Особенно если любезный супруг вдруг уходит невесть куда и зачем, да ещё и стражу за собой ставит.

— Тебе здесь делать нечего, — сухо промолвил князь. — Ступай в терем, Арина. И впредь в подвалы не спускайся.

— Но Угримушка, милый… — капризно надула губки Арина.

— Я сказал, ступай!

— Всегда так, — будто бы жалуясь или прося заступы, княгиня вновь подняла глаза на Тимофея. Насмешливые, впрочем, не просящие.

— Ар-р-рина! — раскатисто рыкнул князь, взбешённый уже не на шутку.

— Ну и ладно!

С обиженным видом княгиня скрылась за дверью.

Угрим вздохнул. Тимофей тоже перевёл дух. По лицу Ермолая всё ещё блуждала растерянно-глуповатая улыбка.

— Чего встал, столбом?! — обрушился на него князь. — Пшёл вон, ротозей! И чтоб больше с поста ни ногой! Ещё раз впустишь сюда кого — велю высечь! Нет, голову с плеч сниму! Понял меня?!

Блажная улыбочка вмиг сошла с рябого лица. Ермолай поспешил к выходу. Ещё бы! Ищерский князь-волхв слов на ветер не бросал. Если пригрозил голову снять — сделает.

Выскочивший из подвала дружинник притворил за собой дверь поплотнее. Угрим бросил на Тимофея хмурый взгляд.

— И ты тоже хорош! Пялишься на княгиню — только что слюни не пускаешь.

Тимофей опустил глаза, чувствуя, как пылают щёки. Ну, точно, будто у юнца. Давненько с ним не случалось такого.

— Ох, Тимофей-Тимофей! — проворчал Угрим — Уж кому-кому, а тебе-то на Арину заглядываться не следовало бы.

— Княже! — вскинулся Тимофей. — Да как можно! Я ж вовсе не…

Угрим отмахнулся от него, будто от назойливой мухи, кружащей над наваристыми щами.

— Мне-то не лги, коли себе привык. Тебя я вижу насквозь. И тебя, и прочих дружинников. Думаешь, зря я Аринку от вас в тереме прячу? Думаешь, нужно оно мне, чтоб верные гриди при виде княгини в тупых болванов превращались?

— Княже!..

Властный взмах княжеской руки прервал возражения. Которых, в общем-то, и не было, по большому счёту.

— Да, Тимофей, тебя и прочих я вижу хорошо, — в какой-то глухой отрешённости, но твёрдо и весомо повторил князь. — А вот Арину — нет. Неведомо мне, что у неё на уме. Вот ведь какая штука…

Угрим говорил будто бы сам с собой. Тимофей выжидал, не смея встревать в странные княжеские рассуждения. Впрочем, рассуждения уже сменились наставлением. И притом весьма неожиданным.

— Опасайся Арины, Тимофей, — глянул на него Угрим таким взглядом, от которого вдруг сделалось не по себе. — Бойся её ведьмаческих глаз. Та ведь ещё ворожея! Слыхал, небось, что гречанка сведуща в заморской волшбе?

Тимофей осторожно кивнул. Всякое говорили. Но всякому ли нужно верить?

— То-то же, — неопределённо протянул Угрим. — Кто знает, на что способно её чародейство…

— А ты, княже? — решился спросить Тимофей. — Ты тоже не знаешь?

Угрим пожал плечами. Хмыкнул.

— Что тебе сказать, Тимофей? Порой, кажется, что знаю. Порой — что нет. В полную силу она при мне никогда не колдовала.

Тимофей ощущал нарастающую неловкость и не понимал, к чему, всё-таки, клонит князь. А Угрим говорил, не останавливался. И опять не ясно: с собой ли говорил князь? С ним ли?

— Арина, может, и не столь умела в волховстве, как я, но всё же достаточно сильна, чтобы укрыть от меня свои помыслы. Ставить колдовскую защиту — в этом княгиня большая мастерица.

В словах Угрима прозвучало восхищение, но какое-то особенное, взмешанное на тревоге и беспокойстве, а потому малопонятное Тимофею.

— Разве нельзя заставить её открыться? — удивлённо спросил он.

Угрим усмехнулся:

— «Заставить» — это слово не для кудесников и ворожей. Чародея, не желающего открывать своих мыслей, не запытать и не запугать, ибо чары способны облегчить любую боль и подавить любой страх. Чары ломаются только чарами.

Тимофей смутился.

— Вообще-то, я не то совсем хотел сказать. Я не про пытки и не про страх. Если просто спросить княгиню напрямую, а, княже? О том, что она скрывает. Если вообще скрывает.

— Просто спросить? — снисходительно улыбнулся Угрим.

— Ну… Обычно люди так и поступают, — пожал плечами Тимофей.

— Обычные люди — да. И обычные люди обманываются. Обычно… С волхвами такое происходит редко. Именно потому, что волхвы не доверяют словам. Разве можно знать наверняка, что тебе откроет правду тот, чью суть ты не можешь познать без слов?

Тимофей задумался.

— Выходит, ты не веришь собственной супруге, княже?

— Не доверяю, скажем так. Не во всём доверяю. Впрочем, это взаимно. Полагаю, и она ко мне относится так же. Раз так упорно скрывает свои мысли за чародейским щитом.

— Прости, княже, но зачем же тогда вообще…

Тимофей, спохватившись, прикусил язык, с которого едва не слетело лишнее. Лишнее даже для такой неожиданно доверительной беседы. Или всё-таки слетело? Или он брякнул уже лишнее и непозволительное.

— Зачем мы с ней? — криво улыбнулся Угрим. — Почему она всё ещё здесь? Для чего я держу её при себе?

Тимофей молча смотрел на князя. Князь в упор — на него.

— Когда латиняне вторглись в Никею, и Арина прибыла сюда в поисках убежища, она была готова на всё, — вновь заговорил Угрим после небольшой паузы. — Даже на замужество с горбатым стариком-волхвом.

— Княже!

— Не перебивай, Тимофей, — сурово двинул бровью князь. — Слушай. Раз уж мы с тобой затеяли этот разговор.

Тимофей слушал. Хотя странный разговор затевал вовсе не он. Князь его затевал. Зачем-то…

— Арина казалась мне тогда всего лишь перепуганной и жалкой беглянкой, чудом вырвавшейся из латинянских лап, царевной, лишившийся царства, изгоем без родины, бесприютной ворожеёй. И я полагал, что она может оказаться полезной.

— Чем, княже? — вновь вырвалось у Тимофея. — Своим заморским волховством?

Угрим качнул головой.

— Не только… не столько им. Скорее, своими знаниями, которых мне недоставало.

— Знаниями? — Тимофей недоверчиво наморщил лоб. До сих пор Угрим казался ему всеведущим волхвом. И представлялось отчего-то, что так было всегда. Неужели молодая гречанка могла знать о чём-либо, чего не знал ищерский князь?

— Арине многое известно о Кощеевой Кости, — пояснил Угрим. — Слишком многое. Быть может, даже больше чем мне.

— Но откуда?! — изумился Тимофей.

— Незадолго до захвата крестоносцами византийских земель, в Никею была переправлена часть цареградской библиотеки, — Угрим начал издалека. — Небольшая, но самая древняя и самая ценная её часть. Та часть, к которой имели доступ лишь басилевсы, члены их семей и особо приближённые мудрецы и толкователи. Всё это — особые манускрипты, много веков назад тайком вывезенные из Рима, окружённого варварскими ордами. А ведь в древнюю ромейскую империю попадали тома и свитки со всего света. Мудрость и знания прошлого собирались там по крупицам и позднее, уже в Царьграде, многократно переводились и переписывались. Так появились греческие волховские книги, именуемые «библиа матогика». В некоторых из них упоминались Чёрные Кости, как средоточие магических сил. В некоторых указывалось даже, где эти Кости следует искать. Книги описывали места, в которых сама земля за иногие столетия пропитывалась колдовскими токами укрытых в ней Кощеевых останков. Книги рассказывали о великих кудесниках, вершивших волшбу, невозможную без Чёрной Кости.

— Арина читала эти книги? — спросил Тимофей.

— Не только читала, но и училась по ним. Я думаю, почерпнутые оттуда заклинания помогают ей сейчас укрывать свои мысли.

— Когда Арина прибыла сюда, при ней не было никакой библиотеки, — Тимофей это хорошо помнил.

— Не было, — вздохнув, подтвердил Угрим.

— И где же тогда цареградские книги?

— Их сожгли во время бегства из Никеи. Сама же царевна и сожгла. Теперь память Арины — единственная сохранившаяся библиа матогика. И эту книгу мне приходится беречь, как зеницу ока. Вот только запечатана она такими печатями, взломать которые я пока не в силах. Эта книга открывается лишь тогда, когда захочет сама.

— А что, всё-таки, открывается? — осторожно поинтересовался Тимофей.

— Случается, — задумчиво произнёс Угрим. — Я узнал от Арины, что Кощееву десницу прятали в своих лесах маги-друиды, поклоняющиеся деревьям. Шотланд — так называются их земли, лежащие на западе, на самом краю света.

— Михель Шотте! — осенило Тимофея. — Он, наверняка, оттуда! И, выходит, Чёрная Кость, которой он владел, — тоже?

Князь кивнул:

— Верно. Арина рассказала также, что ещё одну Кость нужно искать на восточной окраине мира — за землями, подвластными хану Огадаю.

— Там, откуда по колдовской Тропе пришёл чёрный бесермен?

— Видимо, да. Это всё, что я смог узнать от Арины. Быть может, она и сама не знает большего. А может, знает и утаивает своё знание. Со временем я надеялся выяснить это. Но меня смущает интерес, проявляемый Ариной к подвалам Острожца. Возможно, что из цареградских книг ей стало известно о том, где укрыто Кощеево тулово.

— Но зачем оно Арине?

— Не знаю. Я же сказал, что не могу проникнуть сквозь её защитную волшбу.

М-да, дела… Тимофей покачал головой, пытаясь осознать услышанное.

— Как вы только с Ариной живёте, княже?

«Прямо, как колдун с ведьмачкой…» — пронеслось в голове.

— Да так вот и живём, — невесело усмехнулся Угрим. — Как колдун с ведьмачкой.

Тимофей отвёл взгляд. Видимо его мысли, в самом деле, не были тайной для князя-волхва. В отличие от помыслов княгини.

— А это… — смутившись, пробормотал Тимофей, — как же эта… ну… любовь которая?..

— Брось, Тимофей, — поморщился Угрим, — какая любовь? Откуда? Если двое ни на миг не раскрываются друг перед другом полностью, а наоборот, постоянно пытаются сохранить втайне своё и вызнать чужое, о какой любви может идти речь? Дальше постельных утех дело не сдвинется.

Тимофей невольно прикусил губу. Угрим ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Князь продолжал — задумчиво, глядя куда-то в сторону:

— Хотя и до них доходит черёд лишь потому, что на супружеском ложе удобнее всего испытывать прочность колдовской защиты. Проникая в чужое тело, проникаешь также в чужие помыслы и чувства. Ублажая и обретая власть над чужим телом, начинаешь управлять чужой волей. Когда плоть бьётся в экстазе, утрачивается контроль над самым важным и становится проще пробиться сквозь магические преграды. Иногда мне кажется, что вот-вот удастся… Пробиться, познать и понять Арину до конца. А порой, наоборот, я чувствую, что вот-вот удаётся не мне, а ей. Что она скоро вытянет из меня все мои тайны. Это война, Тимофей. Особая, бескровная. Война и испытание на волю, выдержку, человеческое лицемерие и чародейское мастерство. Но, скажу по секрету, порой такие войны волхвов и ворожей бывают опаснее кровавой сечи.

Тимофей молчал, насупившись. Откровения князя его, скорее, угнетали, чем радовали. Наверное, Угрим понял. Наверное, понял всё.

Князь улыбнулся:

— Я рассказываю тебе об этом не просто так, Тимофей. Не для того, чтобы смутить тебя или выговориться самому. Я хочу, чтобы ты знал, как обстоят дела. И чтобы ты был готов.

— К чему, княже? — исподлобья глянул на него Тимофей.

— Ко всему, — голос князя стал суровым и жёстким. — Тебе предстоит нести стражу у опочивальни княгини.

— Что?! — Тимофея будто студёной водой окатили. — Зачем?!

— Похищена ценная Реликвия, и близится война, которой не избежать, — Угрим опять не смотрел на него. Княжеский взгляд упёрся в неровную стену, словно там, за прочной каменной кладкой и толщей земли, князь-волхв уже видел картины грядущих событий. — А к войне нужно готовиться заранее. Возможно, мне придётся на время отлучиться из Острожца. И я должен быть уверен, что Арина в моё отсутствие не полезет, куда не следует.

Угрим многозначительно глянул в темноту подземелья:

— Без моего позволения княгиня не должна вообще выходить из терема. И ты будешь тому порукой.

Тимофей утёр взмокший лоб.

— Почему именно я, княже?

— Ну не дурня же Ермолая ставить в терем на стражу?! — усмехнулся князь. — Более надёжного человека, чем ты, я для этого дела не вижу. Ты давал мне слово честно служить, так? Ты обещал быть верным во всём, так?

«Да, — вынужден был признать Тимофей, — всё так».

— И ты теперь знаешь то, о чём другие даже не догадываются. Значит, на тебя я могу положиться больше, чем на кого-либо.

— Но княгиня… — Тимофей растерянно тряхнул головой. — Что если Арина не пожелает подчиняться? Она ведь и не обязана слушаться княжеского дружинника. Для неё закон — слово князя.

— Теперь обязана, — рука Угрима легла на плечо Тимофея. — Я ей всё растолкую, а твоя забота — не выпускать княгиню из терема. Разрешаю запереть её в опочивальне. Станет упрямиться или попытается выйти — применяй силу, не стесняйся. Не остановится по доброй воле — задержи любым способом, какой сочтёшь нужным. А уж если Арина вдруг станет творить колдовство — руби её не медля.

— Рубить, княже? — отшатнулся Тимофей. — Да как же можно-то?!

— Мечом можно, — свёл брови Угрим. — Секирой, топором, саблей — чем хочешь. Главное, чтобы княгиня не покидала терема и чтобы в подвалах ноги её больше не было. Только учти: защитные заклинания я над тобой снова творить не буду. Слишком часто такой ритуал над одним человеком проводить нельзя. Магический щит невидим и неосязаем, но его вес способен подмять под себя человеческую душу, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Тимофей не понимал. Чародейскому искусству он не обучался, а потому предпочёл отмолчаться.

— К тому же Арина слишком хорошо меня изучила, — продолжал Угрим. — И моя защита на тебе вместо пользы может принести только вред. В общем, будет лучше, если у опочивальни княгини ты будешь полагаться только на себя и лишь к себе прислушиваться. Уверен, ты справишься. Сделаешь, что надо и как надо…

Князь улыбался странной улыбкой. Как надо, значит? Эх, а как оно, вообще, надо-то?

— Тебе всё ясно? — заглянул ему в глаза Угрим.

Тимофей ответил вялым кивком.

Князь с малой дружиной удалился в тот же вечер, пообещав вернуться через пару-тройку дней. Угрим намеревался осмотреть дальние подступы к крепости, поставить засеки, собрать в ополчение мужиков покрепче, а, заодно, подыскать укромные места в дремучих ищерских лесах, куда, в случае опасности, можно отправить всех, кто не годен к ратному делу и чей рот при долгой осаде окажется в Острожце лишним.

К отъезду Угрима Тимофей в полном боевом облачении уже нёс стражу возле опочивальни Арины. Соседние покои были очищены от челяди: Угрим разогнал шумливых девок-бабок, которые обычно вились вокруг княгини беспокойными кудахтающими стайками. Крепкую дубовую дверь, за которой почивала Арина, запирал снаружи массивный засов. Так что Тимофею оставалось лишь маяться от безделья.

Он неторопливо прохаживался под свисающим с балки одиноким тусклым светильником и размышлял о странном задании, полученном от князя. Ночь вступила в свои права. Ничего не предвещало неприятностей. В тереме было тихо, в городке спокойно. Тимофей приложил ухо к запертой двери, однако не услышал ни звука. Судя по всему, княгиня уже уснула.

Тимофей представил прекрасную гречанку, раскинувшуюся на широком мягком ложе — разморённую, тёплую. Одну. Сердце забилось сильнее и чаще. Забурлила кровь, пробуждая вожделение. Вот ведь, крысий потрох, незадача какая!

Он отступил от двери, переведя взгляд на небольшое окошко. Окно было прорублено над лестницей в самом конце коридора. В маленький тёмный проём на бревенчатой стене уже заглядывала желтоватая луна. Казалось, руку протяни из оконца — и тронешь золочёный диск.

Увы, созерцание лунного лика не помогло. Воображение упрямо рисовало иной лик. И не только лик. Иные окружности — тоже. Ну, что за наваждение такое, в самом-то деле?! Стараясь отогнать ненужные и вредные мысли, Тимофей принялся с удвоенной энергией расхаживать по тесному коридору взад-вперёд, а потому не сразу услышал…

Шорох? Да, это был шорох. Едва различимый шорох и скрежет со стороны запертой двери. Будто мышь скребётся — тихонько так, но настойчиво.

Тимофей остановился. Замер.

Подозрительный звук стих.

Тимофей сделал шаг, ещё один…

И снова странное шуршание. Нет, похоже, за дверью опочивальни не спали. Тимофей отошёл дальше, стараясь ступать погромче, но не отводя при этом взгляда от двери. И…

Не может быть!

Засов! Большой, надёжный — в руку толщиной, в две шириной — железный брус, который он собственноручно задвинул за княгиней, медленно-медленно скользил в пазах. Массивный засов сам собою выползал из крепких железных скоб. Да только ведь сами по себе предметы не движутся! Не бывает такого, чтобы сами по себе…

А этот — двигался, чуть слышно царапая поверхностью металла дубовую доску. Незримая колдовская рука отпирала запертую дверь.

Вмиг всплыли в памяти все предостережения Угрима. Никейская царевна-ворожея всё же прибегла к заморской волшбе? Иного объяснения происходящему не было. Непотребные мысли и соблазнительные образы, настырно заволакивающие разум… нет, они не исчезли вовсе, но отступили куда-то на задний план. Вернее, Тимофей, собрав всю волю в кулак, заставил их отступить.

Судорожно соображая при этом: что делать? Как поступить?

Упереться в дверь? Придержать? Задвинуть оживший засов обратно, до упора? Таково было первое побуждение.

Рука потянулась к движущемуся бруску и… соскользнула с него. Тимофей непонимающе тряхнул головой, попытался снова. Тот же результат. Засов словно густо обмазали жиром, его его окутывала склизкая плёнка. Пальцы тянулись к нему, как к близкой и в то же время недостижимой луне в окошке, а засов необъяснимым образом раздвигал их и проходил мимо них.

Нет, так ничего не добиться. Так колдовства не прекратить.

Тимофей отступил на шаг, потянул из ножен клинок, толком ещё не зная, для чего. Но едва засов вышел из пазов, а массивная дверь, легонько приоткрылась изнутри, сам резко толкнул её, подняв обнажённый меч. Не рубить, нет, просто остановить княгиню, образумить. Если это она. А если нет, то…

Скупого света лампадки, горевшей над входом в опочивальню, хватило, чтобы разглядеть Арину.

Княгиня стояла перед Тимофеем в одной лишь сорочке до пят. Длинная белая рубашка скрывала от чужих глаз само тело, но не его соблазнительные формы. Большие карие очи испуганно глянули на блеснувший клинок. А впрочем, испугано ли? Если испуг и был, то длился он недолго.

На пару мгновений повисла тишина, нарушаемая лишь слабым потрескиванием светильника. Воин и ворожея молча смотрели друг на друга. Гречанка дышала глубоко и часто. Высокая грудь под тонкой тканью вздымалась и опускалась, притягивая взгляд. Затем княгиня улыбнулась приветливо-чарующей улыбкой, уже не обращая внимания на обнажённую сталь.

— Славная ночь, правда? — проворковал обезоруживающе нежный голос.

На щеках Арины играл румянец. Смуглая кожа маняще бронзовела в полумраке. Чёрные, до синевы, волосы поблёскивали в тусклом свете лампадки.

— А луна-то нынче какая! Нет, ты посмотри только, какая чудная луна за окном…

Гречанка говорила ни о чём, чуть склонив голову набок. А может, и не говорила — заговаривала просто.

— …Как служба идёт, Тимоша?

Неожиданный вопрос застал врасплох. А ещё больше — «Тимоша». С чего бы это вдруг? Никогда прежде Арина его так не называла. Тимофей ощутил вдруг, как медовый голосок гречанки опутывает его незримыми нитями, как вяжет без верёвок.

— Да так как-то, княгинюшка, — непослушный язык тяжело ворочался во рту. — Потихонечку… Полегонечку…

— А что, Тимоша, пустишь меня прогуляться немного? — лукавая улыбка не сходила с уст Арины. — Воздушком ночным подышать?

А сама уже норовит проскользнуть мимо.

— Княгиня! — Тимофей заступил ей дорогу. — Нельзя, княгиня! Знаешь ведь…

— Ох, перестань, Тимоша! — всплеснула она тонкими ручками.

И снова — шнырь вдоль стенки! Тимофей едва успел встать на пути.

Княгиня прыснула придавленным смешком. Шагнула вправо. И он вправо. Шагнула влево. Он тоже. Чувствуя себя глупейшим образом — с растопыренными руками, с обнажённым мечом. Чем-то это напоминало безобидные игрища, коими тешатся на летнем лужку юные отроки и отроковицы. Только здесь-то не лужок. И подобным ловилкам-догонялкам в княжеском тереме не место. А уж с княгиней — тем более.

Впрочем, Арина, как показалось Тимофею, не очень-то и старалась пробежать мимо него. Неужели всё затеяно ради пустого развлечения?

Тимофей поймал Арину после очередной безуспешной попытки проскочить. Оттеснил обратно к опочивальне.

— Прости, княгиня, князь не велел.

— Князь не велел, а я повелеваю, — она дёрнула плечиком, притопнула ножкой. — Будешь противиться моей воле, Тимоша?

— Буду, — угрюмо отозвался Тимофей.

— Правда, будешь? — теперь она смотрела на него с любопытством и словно дразнила, словно специально раззадоривала. Но никакой опасной волшбы, вроде бы, пока не творила.

— Мне сказано, не пускать тебя из терема. Так что шла бы ты обратно в опочивальню, княгиня. Подобру шла бы, а? — мягко попросил Тимофей. — И князь ни о чём не узнает. Обещаю…

Арина свела бровки:

— Значит, не желаешь мне покоряться? Своей княгине? Не желаешь? Да?

Тимофей смотрел молча, исподлобья, не вкладывая меча в ножны.

— Что ж, — озорная улыбка вновь скользнула по лицу Арины. В глазах княгини блеснули дерзкие безуменки. — А хочешь, Тимоша, я сама тебе покорюсь?

Раз — и прежде, чем Тимофей успел что-либо сообразить или сделать, Арина сбросила лёгкую сорочку, оставшись перед ним…

Прекрасная никейская царевна стояла теперь перед ошеломлённым княжеским сотником в чём мать родила.

Лампадка не столько освещала, сколько подсвечивала обнажённое женское тело — гладкое и влекущее. И в этом таинственном полумраке Арина выглядела ещё более желанной. Подобной красоты Тимофею видеть не приходилось. А от того, как бесстыдно, словно не замечая своей наготы, вела себя княгиня, вовсе захватывало дух. Гречанка, похоже, наслаждалась производимым на Тимофея впечатлением.

«Неужели Угрим ТАК ошибся? — промелькнула в голове неожиданная мысль. — Неужели княгиня жаждет вовсе не силы Чёрной Кости, а обычного блуда? И ради только этого прибегла к волшбе и открыла дверь опочивальни?»

Арина, улыбаясь, потянулась всем телом, соблазнительно изогнулась, будто гулящая кошка.

Тимофей с трудом сглотнул застрявший поперёк горла ком. Кровь уже вовсю клокотала в жилах. Сердце колошматилось в груди. В висках стучало. Ох, кто бы знал, чего стоило ему сейчас сдерживать себя!

Тимофей тряхнул головой. Предупредил: грозным и в то же время прерывающимся от волнения голосом:

— Кня-ги-ня!

Наверное, вышло не очень убедительно.

Арина шагнула к нему.

Добавить к сказанному что-либо ещё оказалось невозможно: во рту вдруг наступила сушь, язык прилип к гортани.

Дочь никейского императора и супруга ищерского князя, поблёскивая сочными губами и большими влажными, с поволокой, глазищами, не спеша, ступала голыми ногами по выскобленным доскам пола. Раз шажок, два… Соблазнительно колыхались округлые бёдра, маняще выступали из полумрака налитые груди.

Тимофей выставил перед собой меч. Глупо, конечно, но что ещё он мог предпринять?

Арина вплотную приблизилась к сотнику. Заточенное остриё упёрлось между набухших розовых сосков. Княгиня улыбнулась шире, сделала следующий шаг, спокойно и уверено отведя меч в сторону. Рука Тимофея утратила былую крепость, стала вдруг мягкой, податливой. Ну а как иначе? Не протыкать же, в самом деле, молодую княгиню? Не рубить же чужую блудливую жёнку, хоть и дадено такое право. И тревогу ведь не поднимешь. Какая тревога, когда Арина уже стоит перед ним без одежды! Что и кому тут объяснишь?

Тимофей опустил меч.

Отступил на шаг.

Потребовал хрипло, не особенно, впрочем, надеясь, что его требование будет выполнено:

— Остановись, княгиня!

И решился.

Слегка ударил клинком — плашмя, по гладкому бедру.

Слабый шлепок. Короткий смешок…

Арина, хихикнув, подступила ближе.

— Княгиня, добром прошу!

Ещё ближе…

Тимофей ударил снова. Сильнее. Как бьют разыгравшуюся норовистую кобылку.

В этот раз шлепок прозвучал громче, смачнее.

Арина дёрнулась в сторону — аж колыхнулись упругие перси. Меч отпечатался на нежной коже горящей красной полосой.

Княгиня остановилась, глянула на полыхающее бедро. Не со страхом, не с гневом, не с удивлением даже. Скорее, с любопытством. Провела рукой по багровеющему следу. Подняла глаза. В распахнутых карих очах — ни слёз, ни испуга, ни гнева. Только лукавство да шальное веселье.

— А знаешь, Тимоша, мне это даже нравится, — между влажных губ мелькнул розовый язычок. — Можешь продолжать.

Нравится?! Продолжать?! Ну, раз ТАКОЕ нравится!.. Как остановить её (её и себя, да — и себя тоже!) Тимофей уже не знал.

— Ну что, хочешь ударить ещё? Так сделай милость, — она сама подставила бедро, с улыбкой его огладила.

Интересно, у них в Царьграде все такие?

Меч тяжелил руку и казался ненужным, лишним и никчёмным. Ни меч, ни рука не хотели рубить гречанку. И Тимофей знал: не будут.

— Пос-с-слушай… кн-н-нягиня… — бушующая страсть и вожделение рвали слова и мешали закончить фразу.

Княгиня слушать не желала.

Арина провела пальцем по долу обнажённого меча. Будто лаская оружие. А через оружие — и самого Тимофея. Потом палец скользнул по заточенному лезвию. Но неаккуратно как-то скользнул.

Княгиня охнула.

— Вот ведь досада!

Поморщилась. Капелька крови выступила на порезанном персте. Гречанка что-то шепнула, остановив взгляд на набухавшем гранатовом зерне.

А тёмно-розовые сосцы на обнажённой высокой груди набухли уже давно. И Тимофей уже был не в силах отвести от них глаз.

И всё же…

— Княгиня! — он ещё пытался противиться невыносимому соблазну.

А соблазн захлёстывал с головой, обращая дыхание в хрип.

— Дай-ка угадаю, Тимоша, — томно промолвила княгиня. — Угрим велел тебе не выпускать меня отсюда, но о том, чтобы меня не целовать он ведь ничего не говорил? А?

Да, не говорил. Да, не было такого. Но ведь это и так… само собой разумеется… Или нет? Не само собой? Не разумеется вовсе? А?

— Кня…

Тонкий длинный пальчик Арины, украшенный рубиновой кровавой каплей лёг на его уста.

«…гиня!»

Тимофей ощутил влагу на губах — солоноватую, терпкую. Различил, как вновь шевелятся губы Арины. Беззвучно, едва заметно, но шевелятся. Что они говорят? Какие слова? Какие шепчут заклятья?

Смутная тревога, а потом…

Потом уста примкнули к устам. И горячее тело — к холодному доспеху.

И качнулось. И поплыло.

Всё вокруг. И он сам.

Неведомая отрава? Незнакомый яд? Что-то стремительно растекается от губ по рту, голове, груди, холодит руки, леденит ноги…

Вот оно! То самое колдовство, коварное чародейство гречанки, о котором предупреждал князь, и которого следовало опасаться. Но Тимофей не внял предупреждению Угрима. Тимофей расслабился, промедлил. Поддался соблазну.

А теперь — поздно…

Не-е-ет! Не поздно.

Руки ещё повиновались. Немного. И собранная в кулак воля не утрачена до конца. И пальцы пока не разжались. Ослабевшие, окостеневшие, они всё же держат меч, судорожно вцепившись в рукоять.

Тимофей медленно занёс клинок над гречанкой, прильнувшей к нему в поцелуе — долгом и страстном. Но неискреннем. Колдовском.

Рубить?

Колоть?

Тимофей не стал. Не смог. Даже сейчас. Он просто позволил тяжёлому оружию пасть вниз. И добавил к весу боевого меча кое-что от себя. То немногое, что ещё оставалось. На что хватало сил.

Круглый набалдашник рукояти обрушился на прелестную головку Арины.

Глухой стук — и обнажённое тело никейской ворожеи осело на пол.

Ещё стук — громче, звонче.

Из пальцев Тимофея выскользнул меч.

А потом и у него самого подломились колени. Падая, Тимофей непроизвольно схватился за стену. Но стена, как и ноги, держать отказалась.

Боли от падения Тимофей не почувствовал. Только что-то твёрдое и жёсткое пихнуло его под звякнувшую бармицу, в затылок.

Некоторое время он лежал, глядя вверх, едва различая в слабом пламени светильника смутные очертания закопчённой потолочной балки и досок перекрытия. Как долго это продолжалось? Тимофей не знал. Чувство времени исчезло полностью. Как и чувство пространства. Как чувство реальности всего происходящего с ним. Он уже не был самим собой. Он не был властен над собой.

Интересно, что скажут поутру, когда их найдут вместе, валяющимися на полу коридора? Княжеского сотника при полном доспехе и нагую княгиню?

А ничего! А не найдут! Княгиню — так точно.

Лицо Арины выплыло из полумрака откуда-то сбоку. Склонилось над ним, заколыхалось в отблесках тусклого огня и игре густых теней. Уже не столь прекрасное лицо, как прежде. В иссиня-чёрных волосах бугрится кровяной колтун. На лбу — содранная кожа. След от не подсохшей ещё кровавой дорожки на левой брови, виске и щеке. Жалко… Удар по голове гречанки был нанесён вслепую и, увы, недостаточно сильно. К тому же, рукоять меча прошла вскользь.

Зато магия никейской царевны разила наверняка. Тимофей по-прежнему не мог пошевелить ни пальцем, ни бровью. Он не ощущал своего тела и был подобен мертвецу, способному видеть и слышать.

Он видел, как…

Княгиня стояла возле него на коленях, будто причитающая баба над павшим в сече кормильцем. Только не убивалась княгиня, нет. Улыбалась. Арина вновь была в своей длинной сорочке. Она даже успела взять в опочивальне и набросить на плечи тёплый плащ с капюшоном.

Он слышал, как…

— Ты очень мил, но очень глуп, Тимоша, — говорила она ему. — Раз уж поднял на меня меч, следовало бить насмерть. Сразу, пока была такая возможность. А теперь — всё. Теперь ты мой. Теперь всё ТВОЁ станет МОИМ.

Да, он видел и слышал её, но ответить не мог. Губы не слышались, язык не шевелился. А впрочем…

Карие влажнее глаза княгини смотрели и манили, притягивали и затягивали.

…Впрочем, чтобы говорить с ней, сейчас не требовалось слов. Сейчас можно было иначе.

«Что?!»

«Что ты со мной сотворила?»

Наверное, она находила всё это забавным. А может, он ей, действительно, казался милым. Настолько, что Арина позволяла ему задавать вопросы. Она даже отвечала ему.

«Заперла тебя в тебе. И прирастила к себе. Кровью и страстью. Погрузила тебя в сон наяву, Тимоша. А себя пробудила в тебе, — она говорила загадками, говорила, не открывая уст — одними глазами, но она говорила. — Всё очень просто. Моя кровь на твоих устах, запечатывающий поцелуй — и больше ничего не нужно. Сила крови — великая сила. Сила крови, взмешанная на страсти — сильнее многократно. А я знаю, как пробуждать страсть в мужчинах. Но если бы ты сам втайне не желал меня так страстно и самозабвенно, ничего бы не вышло. Одной моей крови не хватило бы, чтобы свалить тебя с ног и открыть твою память и душу. В общем, старая история. Ты пал жертвой своей страсти. Страсти ко мне. Я польщена, Тимоша».

Много лишних безмолвных слов, слишком много, чрезмерно. А Тимофей уже хотел узнать другое.

«Что?»

«Что ты задумала?»

Она ответила и на этот раз.

«Взять у тебя то, что потребно мне. У тебя взять и ИЗ ТЕБЯ. Ты открыт предо мной, Тимоша, и я теперь многое знаю».

«Что?»

«Что ты знаешь?»

Она ласково улыбнулась ему.

«Что Угрим провёл тебя через потаённый ход, которым до сих пор никто, кроме самого князя, не хаживал. Что ты вместе с ним переступил порог нижнего подземелья, запечатанный его колдовством. Что ты прошёл прочие преграды, поставленные Угримом. И значит, на тебе лежит след его магических печатей. Мне же известен способ как, используя такие следы, взламывать сами печати. Ты станешь ключом. Моим ключом от Угримова замка, за которым князь прячет Чёрные Мощи — ведь именно их он оберегает от чужих взглядов и помыслов, да, Тимоша? Чёрное тулово твари, вышедшей из мёртвого мира. И её рука… правая рука, которую ты принёс своему князю. Чтобы добраться до этих Мощей, мне нужно лишь слиться с тобой и тобою же отворить затворённое. Твоя память, чувства и мысли отведут меня к Реликвиям Силы».

«Зачем?»

«Зачем тебе всё это нужно, княгиня?»

Нет, Арина ничего от него не утаивала. Наверное, в этом уже не было смысла. Арина отвечала без слов. Честно, гордо, надменно, торжествующе:

«Я — никейская царевна из рода византийских императоров, а не русская княгиня! И я всегда оставалась той, кем являюсь по крови и праву рождения. Пусть ныне Великая Византия утратила былое могущество, но магическая сила Чёрных Мощей поможет вернуть ей забытую славу. И угадай, кто будет восседать на троне возрождённой империи?»

«Но как?»

«Как же князь? Угрим? Ищерское княжество?»

По губам Арины скользнула презрительная усмешка. В голове Тимофея вновь прозвучал безмолвный ответ:

«К чему мне горбатый уродец? К чему мне ваш жалкий клочок лесов и болот? Думаешь, ради этого я прибыла сюда? Нет, всё не так, Тимоша. Надёжное убежище от латинян я могла бы найти и в другом, более достойном месте. Но я внимательно читала древние книги, и они указали мне, где следует искать Чёрные Мощи. Добраться до вашей Реликвии было легче, чем до других, с неё удобнее было начать. Поэтому и только поэтому я здесь. Конечно, Угрим хитёр. Он никогда не доверял мне полностью и прятал от меня своё сокровище. Но я терпелива, я умею ждать. И я дождалась. Я получу своё. С твоей, Тимоша, помощью».

«Думаешь?»

«Ты думаешь, я стану помогать тебе?»

Её глаза смотрели в его глаза. В её глазах таилась нежнейшая из улыбок.

«А ты думаешь, что сможешь противиться? Думаешь, у тебя есть выбор? Думаешь, у тебя ещё осталась своя воля? Я ведь уже объяснила, Тимоша: ты заперт в самом себе, ты спишь наяву. Ты спишь, и видешь сон. На тебе лежит морок, а бодрствую и действую сейчас я. За себя и за тебя. И в тебе тоже действую я. Ты теперь мой целиком. Мы с тобой слиты в одно. И МЫ сейчас — это Я. Но никак не ТЫ».

Слова, звучавшие в голове Тимофея, казались бредовыми и пугающими одновременно. Тимофей старательно внимал речам княгини, но никак не мог постичь их сути. Не мог, пока…

«Ну всё, хватит болтать, — княгиня утёрла рукавом кровь с лица и, набросив островерхий куколь, прикрыла рану на голове. — Пора идти, Тимоша. Нам пора. Тебе и мне. Мне главным образом. Но, значит, и тебе тоже»

Она поднялась с пола.

Тимофей мысленно усмехнулся. Неужто, гречанка надеется поднять его?

«Посмотрим, крысий потрох, как это у тебя полу…»

Почему пол, на котором только что лежал Тимофей, вдруг подался вниз, он сообразил не сразу. Нет, княгиня даже не пыталась его поднимать. Она просто стояла рядом и просто смотрела. Тимофей поднимался сам. Не хотел, но под-ни-мал-ся! И ничего с этим поделать не мог. Тело сейчас слушалось не его. Его телом повелевала чужая воля.

И вот он уже стоит на ногах, совершенно их не чувствуя.

«Хорошо, — удовлетворённо кивнул Арина, — Теперь ты видишь: мы едины. Ты делаешь то, что нужно мне. И сопротивляться этому бессмысленно».

Тимофей старался. О, ещё как старался! Но всё верно. Всё бессмысленно. Он словно наблюдал за собственными действиями со стороны и не в силах был ничего изменить.

«Тварь поганая!»

Ярость мешала и рвала мысли…

«Блудливая никейская девка!»

Однако Тимофей не чувствовал привычного для такого состояния бурления крови. Даже кровь предала своего хозяина. Кровь текла по жилам спокойно и размерено, как и требовалось. Не ему, Тимофею, — ворожее-княгине.

«Похотливая гулящая су…»

«Правильно, Тимоша, нам вниз», — насмешливо отозвалось в голове.

Он вдруг понял, что уже спускается вслед за княгиней по длинной узкой лестнице. С верхнего этажа терема на нижний. Свой меч Тимофей обнаружил на поясе. Когда он поднял клинок с пола и вложил его в ножны, Тимофей не помнил. К навершию рукояти прилипло несколько длинных чёрных волосков.

Проклятье! Почему?! Ну почему он не отсёк голову гречанке? Почему не нашёл в себе твёрдости проломить Арине череп рукоятью меча? Почему не смог в последний момент вбить эти карие манящие очи в глазницы и раздавить их там, как поганые грибы? Почему так глупо попал под чары княгини, даже будучи предупреждённым Угримом?

ПО-ЧЕ-МУ?!

Он спускался. Она спускалась. Они спускались. Вместе, по тесной лестнице, бок о бок. Рука Тимофея лежала на мече, но ни от руки, ни от оружия не было проку. Пальцы были чужими. Совершенно. Всё теперь было чужое.

«Теперь ты мой», — так ведь сказала ему княгиня?

Они беспрепятственно прошли по терему. Никем не остановленные миновали княжеские хоромы. Обошли пустующую гридницу…

Час был поздний, вся челядь спала. Часть княжеской дружины отбыла с Угримом, а те ратники, что остались в Острожце, несли службу снаружи — на городских стенах и на стенах детинца. Только у входа в подвалы стоял одинокий страж с щитом в руке и с мечом на боку.

Арина и Тимофей двигались на него.

Дружинник заметил их. Встрепенулся, шагнул навстречу. Охнул от изумления.

Ермолай! — признал стражника Тимофей. Странно, что Угрим вновь поставил на важный пост провинившегося гридя. На князя это не похоже. Хотя, наверное, ничего странного нет: Угрим ведь надеется на него, Тимофея. А вот он-то, как раз, княжеской надежды и не оправдал. И Арине позволил выйти из опочивальни, и самого за собой увести.

— Тимофей?! Княгиня?! — смотрели на них округлившиеся глаза Ермолая.

Арина молча шла на него. Тимофей, утративший власть над собственным телом, следовал рядом.

Дружинник замотал головой:

— Вы не серчайте, только нельзя ж вам сюда. Никак нельзя.

Слова давались бедняге с трудом, но Ермолай всё-таки встал на дороге. Видимо, урок, преподанный Угримом, был усвоен крепко.

— Князь не велел пущать… — пробормотал Ермолай. — Никого не велел… Тимофей?.. Княгиня?..

Дружинник переводил растерянный взгляд с сотника на гречанку и с гречанки на сотника. Ни он, ни она не останавливались.

Арина первой подошла к стражнику. Безмятежно улыбнулась:

— Не тревожься, Ермолаюшка. Тимофей просто проверяет, кто как службу несёт. Правда, Тимофей?

«Нет! Останови её Ермолай! Изруби в капусту!»

Какое там! Безмолвный вопль так и не вырвался наружу.

— Да, — услышал Тимофей собственный голос — спокойный и твёрдый. — Просто проверяю.

Язык, как и тело, отказывался повиноваться хозяину. Язык выталкивал чужие слова. Княгиня сделала ещё один шаг к дружиннику. Тимофей, движимый не своей волей, шагнул тоже, обходя стражника с другого бока.

А Ермолай всё вертел головой, отступая к запертой подвальной двери. В глазах дружинника сквозило недоверие. Рябое лицо подёргивалось. Видимо, ответ гридя не удовлетворил. Продолжая пятиться, он поднял перед собой щит и потянул из ножен оружие. Нет, не так уж и плох оказался ратник, раз почуял неладное.

— А пошто ты, княгиня, с сотником среди ночи бродишь?

«За Чёрной Костью она идёт, Ермолай! — чуть не стонал от немого бессилия Тимофей. — За колдовской силой, упрятанной Угримом!»

— Не спится мне, Ермолаюшка, вот и вышла прогуляться.

— А кровь почему на рукаве?

Заметил! Молодец!

— Кровь? — Арина растерянно глянула на перепачканный рукав. — Ах, это?

Пальчик Арины коснулся подсыхающего пятна.

— Так… Поранилась немного. Ты только не шуми понапрасну, не надо…

Палец княгини потянулся к губам дружинника. «Тс-с-с», — словно бы говорила она своим жестом. Ну да, конечно, сначала кровь на уста, потом запечатывающий поцелуй. Тимофей через это уже прошёл. Теперь, значит, черёд Ермолая?

«Не поддавайся! — беззвучно кричал Тимофей. — Не позволяй себя околдовать. Иначе будешь как я — весь в её власти!»

Ермолай оказался умнее, чем его сотник. Или просто больше страшился княжеского гнева. Отпрянув от протянутой руки, страж вжался широкой спиной в подвальную дверь. Больше отступать ему было некуда. Слева, почти вплотную стояла Арина. Справа — Тимофей.

Ермолай прикрылся щитом, будто прячась за ним, и нерешительно поднял меч.

— Вы бы того… шли бы себе дальше, а? — взмолился несчастный дружинник. — А то ведь тревогу сейчас подниму.

«Давно пора, Ермолай! Ори в голос, не жалей глотки, зови на помощь, пока не поздно!»

Нет, было уже поздно. Слишком поздно.

Ермолай никак не ожидал того, что случилось. Тимофей — тоже. Он соступилпоступал помимо своей воли. Пока бездонные очи и колдовская улыбка ворожеи-гречанки притягивали взгляд стража, Тимофей действовал. Быстро и решительно, как в кровавой сече.

Раз — меч из ножен. Два — взмах. Три — удар.

Ермолая он бил не так, как княгиню. Нещадно бил, в полную силу — не рукоятью меча, а тяжёлым лезвием. Своего дружинника сотник рубил насмерть. «Не-е-ет!» — противился разум. Но этого отчаянного вопля никто не услышал.

Рука и меч Тимофея исполняли чужой приказ. Приказ княгини, которой нужно было пройти мимо упрямого стража. Обмануть и покорить Ермолая Арине не удалось, а потому была заплачена другая цена. Жизнь княжеского гридя.

Меч Тимофея ударил по-над краем щита. Негромко звякнув, рассёк бармицу под правым ухом, разрубил скулу, вошёл глубоко в шею. Хлынула кровь. Выпало из ослабевших пальцев оружие стражника. Грохнул скользнувший с левой руки щит. А затем и сам Ермолай, хрипя и царапая дверь окольчуженной спиной, осел на пол. Дёрнулся, повалился набок. Да так и застыл на пороге. Голова откинута. Под шеломом кровоточащая рана. В широко открытых глазах на рябом лице — испуг, недоумение, боль, немой упрёк.

Стекленеющие глаза смотрели на Тимофея снизу вверх.

«Ты за это ответишь, княгиня! — пронеслось в голове Тимофея. — За всё ответишь!»

Насмешливая улыбка гречанки.

«Не перед тобой, Тимоша. Не перед тобой».

Он готов был разорвать проклятую ворожею голыми руками. Но не мог. Руки уже выполняли другую работу. Оттаскивали в сторону убитого дружинника, освобождая путь к двери.

Бедный Ермолай…

«Ты сдохнешь так же, ведьма!»

«Не от твоей руки».

Ключа у стражника не было, но, чтобы открыть тяжёлую дубовую дверь, опытной ворожее ключ и не требовался. Арина прибегла к волшбе. Замки и засовы — не колдовские печати. С ними княгиня расправлялась в считанные секунды.

Лёгкое движение тонкой ладони, тихий шепоток, сухой щелчок, скрип петель… Вход в подвалы детинца был открыт. Из-за распахнутой двери на них смотрела кромешная тьма.

Тимофей полагал, что Арина возьмёт светильник или факел, однако княгиня поступила иначе. Шевельнув пальцами и губами, гречанка дунула перед собой. Тут же из воздуха возник язычок жёлто-красного пламени. И там же, в воздухе, повис. Трепещущий, маленький, но достаточно яркий, чтобы осветить путь, он покачивался над их головами, вырывая из сплошного мрака неровные стены, сводчатый потолок и широкие каменные ступени. От колдовского огня не шёл дым, и не летели искры. Огонь излучал только свет.

Арина вступила в подземелье. Тимофей тоже сделал шаг вперёд. Заставили сделать… Огонёк отплыл на шаг дальше. Ещё шаг — и новое движение пламени. Это оказалось удобнее, чем бездымный факел Угрима. Магический огонь никейской ворожеи не нужно было даже нести.

Они шли между клетей и порубов. Поворачивали в узких коридорах. Спускались с верхних ярусов вниз. Тимофей и рад был бы блуждать по подвалам детинца без конца, но, увы… Непослушные ноги предательски остановились у стены. У той самой стены.

Колдовской огонёк повис над его головой, осветил кладку, запечатанную Угримом.

— Пришли! Наконец-то! — Арина была взволнована настолько, что, забывшись, заговорила вслух. То ли с Тимофеем, то ли сама с собой.

Он не ответил. Ни в голос, ни мысленно. Впрочем, гречанка меньше всего нуждалась сейчас в его ответах.

Тимофей молча стоял между стеной и княгиней. Его правая рука, повиновавшаяся не ему, а ей, легла на холодный камень. Левая — коснулась ладони Арины — маленькой и узкой, почти утонувшей в руке Тимофея. Их пальцы переплелись, будто пальцы влюблённых. Арина, прикрыв глаза, что-то сосредоточенно забормотала.

Шла волшба. След Угримовой колдовской печати, оставшийся на Тимофее, должен был взломать саму печать. Так объясняла ему княгиня. Но «должен был» это ведь ещё не значит, что взломает?

Запечатанная ищерским князем-волхвом стена пока стояла незыблемо.

У Тимофея зарождалось слабая надежда.

И, едва зародившись, сгинула.

От ладони Тимофея по камням поползли трещины. Сначала едва заметные, они становились всё шире, длиннее. По стене словно били бесшумным тараном с закалённым стальным остриём. Мощная кладка начинала разваливаться. Только отваливающиеся массивные осколки не падали с грохотом на пол. Осколки растворялись в воздухе без следа.

Арина не прекращала своего бормотания, Тимофей держал руку неподвижно, хотя ладонь больше не упиралась в камень. Под ладонью теперь зиял провал. Провал ширился. Стена беззвучно осыпалась, исчезала и таяла, пока проход не открылся полностью.

Магическая печать Угрима не устояла против идущей через Тимофея ворожбы Арины.

Первым в стену, переставшую быть стеной, вплыл колдовской огонёк. Арина вошла следом. Ввела, вовлекла за собой, Тимофея…

Потом была знакомая галерея — широкая и извилистая. Галерея закончилась подземным залом, куда Угрим вытащил Тимофея и Бельгутая с колдовской Тропы. Всё здесь было как прежде. Неровный каменный столб, поглотивший чёрного бесермена. Погасшие факелы, оставленные князем. Неподвижно и нелепо висевший в воздухе Бельгутай, для которого был остановлен ход времени. Стена-полог, надёжно укрывшая нишу с Кощеевой десницей и вход в тронный зал навьей твари. Хотя так ли уж надёжно?

Тимофей остановился напротив запечатанной ниши, кляня себя последними словами за то, что не может пройти мимо. Княгиня мельком осмотрела залу, ненадолго задержала взгляд на одинокой колонне, чуть дольше — на застывшем в последнем прыжке Бельгутае. Хмыкнула, качнула головкой. И, похоже, забыла обо всём, кроме главного.

И опять Тимофей стоял, раскинув руки, между Ариной и каменной кладкой. Он стоял, соединяя через себя одну с другой, выполняя роль посредника и являясь ключом к магическому запору.

Княгиня вновь затянула свою колдовскую песнь без музыки и внятных слов. Тимофей ждал. Неужели и эта стена не устоит? Неужели падёт и эта преграда? Неужели Чёрная Кость… обе Кости достанутся гречанке?

Стена не устояла. Преграда пала. А Кости? Достались? Ей? Или…

Что это…

Как это…

… случилось?!

… произошло?!

Нет, кладка-печать на этот раз не разваливалась постепенно и не рассеивалась отдельными кусками. Кладка исчезла, растаяла, испарилась вся, сразу, вдруг. Будто сорванная или разорванная неведомой силой изнутри, из ниши.

Кратчайший миг, неуловимая доля мгновения — и холод камня вдруг сменился теплом… Теплом человеческой ладони!

Чужая рука схватила его руку.

В голове взорвалось.

Вспышка. Яркая, слепящая.

И — боль. Острая, непереносимая. Словно одномоментно полыхнули тысячи молний, словно кто-то ворвался, вклинился, ввинтился в мозг.

Кто?!

Из разверзшейся стены выступила тёмная горбатая фигура…

Князь? Князь!

Но откуда?! Как?! Почему?!

Угрим стоял в открывшейся нише и крепко держал Тимофея за руку. Губы князя-волхва что-то беззвучно шептали, пылающие глаза смотрели сквозь сотника. На то, что было за ним. На ту, что была за ним.

Княгиня взвизгнула. Попыталась оторваться и отскочить от Тимофея. Но его рука уже сжала её руку. Это не было осознанным действием и поступком Тимофея. И уж тем более это не было приказом гречанки.

Теперь всё изменилось. Тимофей чувствовал, что в нём пульсирует уже не чужая воля. Чужие. Воли. Внутри него словно жили два человека. И эти двое, бесцеремонно отпихнув в сторону его, Тимофея, истинного хозяина сотрясающейся телесной оболочки, сошлись друг с другом в жестокой схватке. Два чародея бились в нём. Друг против друга. И за него. И посредством его.

Княгиня безуспешно старалась вырываться, сильные пальцы Тимофея мяли нежную ладошку Арины. Рука княгини никак не могла выскользнуть из руки воина. А за другую руку Тимофея держал мёртвой хваткой Угрим.

Колдовской огонёк ополоумевшим светляком метался над их головами. По стенам и сводам прыгали тени.

Неведомые магические токи заполняли и переполняли Тимофея, шли штормовыми волнами через тело и душу. Растянутый и распятый между волхвом и чародейкой, он бился в трясучке и беззвучно выл диким зверем.

Всё закончилось так же внезапно, как и началось. То ли Угрим отпустил руку Тимофея, то ли Арина смогла-таки выдернуть измятую ладонь из его пальцев. Но колдовская связь прервалась. И у открывшейся ниши словно взорвался железный шар, набитый заморской гремучей смесью.

Их всех отбросило в разные стороны. Тимофея свалило с ног. Арину — тоже. Один лишь Угрим сумел устоять.

Язычок колдовского пламени вновь неподвижно замер в воздухе. Тени прекратили свою безумную пляску. Мягкая, оглушающая тишина навалилась на уши.

Тимофей ощутил тупую ноющую боль во всём теле, ломоту в костях и покалывание в коже. Но боль означала возвращение утраченных чувств и власти над телом. Он, правда, обретал свою плоть не сразу, постепенно. Руки и ноги ещё плохо повиновались, руки и ноги дрожали, подёргивались, тряслись. И всё же он больше не был беспомощным сторонним наблюдателем своих собственных поступков. И не было больше ни в нём, ни над ним чужой воли. Ничьей иной, кроме его, Тимофея, воли. Колдовское заклятие Арины утратило силу.

И нужно лишь немного времени, нужно только чуток подождать… окончательно ПРИЙТИ В СЕБЯ. Полностью в себя вернуться. И всё будет в порядке.

— Крысий потрох! — с облегчением прошептал он.

Язык уже слушался.

Тимофей медленно поднял голову, в которой роились вопросы. Однако чутье подсказывало: сейчас их лучше не задавать. Сейчас — не время.

Угрим стоял над распростёртой княгиней. Невысокая кряжистая горбатая фигура, широко расставленные ноги, сжатые кулаки…

Арина тихонько всхлипывала, левой рукой поглаживая правую ладонь, помятую Тимофеем.

— Ну, здравствуй, княгинюшка, что ли, — князь-волхв ощерился недоброй улыбкой. — Это искала?

Угрим кивком указал назад — за порушенную стену. Там, в полумраке глубокой ниши, бодлескивал прозрачный самоцвет с Кощеевой десницей.

— Знаю-знаю, что искала, не отпирайся. Теперь-то я всё про тебя знаю. Но вот незадачка-то какая: искала Кость, а нашла меня. Не ждала, небось, такой встречи, а лада моя?

Арина перестала стенать и подняла глаза на Угрима. Слёзы уже высохли. В больших карих глазах гречанки не было мольбы, в них пылала ненависть. Княгиня так и исходила, так и сочилась ею. Видимо, случилось такое, после чего никейской ворожее не имело смысла утаивать свои истинные чувства.

— Ты смогла подчинить Тимофея своей воле, — продолжал князь, глядя на супругу сверху вниз. — Благодаря ему, вернее — благодаря следу моей Печати, оставленной на нём, ты открыла путь к Чёрной Кости. Но и открылась сама…

Княгиня медленно поднималась с пола. Сначала встала на колени…

Тимофей чувствовал, как его тело отходит от шока и наливается силой. Тело становилось всё послушнее. Скоро он тоже сможет подняться. Скоро спросит с проклятой гречанки. За всё спросит. И вряд ли Угрим будет возражать.

— Чтобы обрести над человеком полную власть, следует слиться с его сущностью, — звучали в тишине подземелья слова князя-волхва. — А для этого необходимо убрать между собой и им все магические препоны. Тебе пришлось снять перед Тимофеем свою колдовскую защиту. Само по себе это не опасно. Мой сотник не силён в чародейских хитростях. Он был полностью в твоей власти и не смог бы проникнуть в твои мысли и в твою память. Зато это сумел сделать я — с его помощью и при его посредничестве. Здесь, — Угрим окинул взглядом древние стены, чуть задержал взор на Чёрной Кости, — у меня для этого достаточно силы.

Арина молчала, не спорила.

— Когда Тимофей стал связующим звеном между нами, — продолжал князь, — ты не успела вновь возвести свою магическую защиту. Ты не смогла вовремя отгородиться от него, а значит и от меня. Так что я узнал всё, что ты утаивала. Я знаю, зачем ты приехала сюда и для чего стала мне женой, Арина. Я знаю, что поведали тебе цареградские книги. Мне известно, где искать Чёрные Кости, которых у меня нет. Пока — нет.

Тимофей невесело усмехнулся. Вот, оказывается, в чём дело! Княгиня, используя его, не могла укрыться от него за колдовским щитом. А потому Тимофеем воспользовался князь. Пока руки касались рук, пока Тимофей соединял волхва и ворожею, Угрим заглянуть через него в прекрасную головку своей супруги. Бр-р-р… Тимофей вспомнил тот жуткий момент, когда в нём столкнулись две чужие воли, две чародейские силы.

Выходит, всё было подстроено?

Похоже на то. А как подстроено, каким образом князь-волхв оказался там, где его ждали меньше всего — это не важно. Важно, что Тимофей был всего лишь ключом. Для княгини — ключом к Чёрной Кости. Для князя — к тайнам княгини. Неприятно осознавать такое. Но было именно так, а не иначе.

— Я узнал от тебя всё, что хотел, — говорил тем временем Угрим. — И на что ты мне теперь, Арина? Какой мне от тебя прок?

Гречанка уже стояла не на коленях — на ногах. В полный рост.

— Если я тебе не нужна, отпусти меня, князь, — вскинула подбородок никейская царевна.

— Отпустить? — усмехнулся Угрим. — Это будет неразумно и опасно. Тебе многое известно, Арина. А я бы не хотел, чтобы твои знания достались кому-то из посвящённых. Ты долго рвалась сюда, так оставайся же здесь навеки!

С княжеских перстов полыхнуло ярко-синим. Вот такой же волшбой Угрим остановил Бельгутая. Видимо, и Арину тоже князь намеревался запереть во времени. Но никейская ворожея, в отличие от ханского посла, была знакома с подобной магией. Более того: гречанка умела ей противодействовать. Руки княгини встретили поток колдовского света, раздвинули его, отбросили в стороны.

Угрим нанёс второй удар — сразу же, без промедления. Мановение княжеской длани было едва заметным. Шёпот — неслышным. Зато последствия…

Треск, грохот, сотрясение земной тверди, пыль столбом, ручейки осыпающейся сверху щебёнки. Вокруг княгини, прямо из пола выросло плотное земляное кольцо. Крутой вал скрывал Арину, отрезая ей пути к отступлению. Вал рос и сжимался, словно петля татарского аркана, грозя задушить и схоронить княгиню заживо.

Отвесные, утрамбованные магией земляные стенки подступали к гречанке и наваливались на неё, а князь уже творил новую волшбу. Из сводчатого потолка рухнула плита, размером со створку крепостных ворот. Глыба должна была либо раздавить Арину в лепёшку, размазать её, смешать с земляным валом и погрести под собой, либо вобрать в себя как чёрного бесермена, вмурованного в каменный столп.

Должна была, но…

Растопыренные пальцы княгини, окутанные искрящимся маревом, поднялись вверх, навстречу камню. Звонкий вскрик ворожеи — и плита раскололась, словно разбитая снизу гигантским молотом. Ни один осколок не задел гречанку. А вот Тимофей едва успел откатиться из-под крупного обломка.

Арина, развела руки, затем быстро, с хлопком, свела их перед собой, и так же быстро хлопнула ладонями сзади, за спиной. Земляное кольцо вокруг неё рассыпалось как сухой песок под порывом ветра.

А Угрим бил снова. Обе руки князя теперь были направлены вниз. И теперь уже в песок обращался утоптанный земляной пол под ногами княгини. Сыпучий, зыбучий песок… Вот такая же зыбь затянула в себя мёртвого гнедка Тимофея и живую лошадь Бельгутая.

Арина провалилась в проседающую воронку по колено… по пояс… по грудь… Однако утопить гречанку полностью, Угрим не смог. Тонкие гибкие руки княгини успели выписать в воздухе Знак, губы выплюнули Слово.

Прогнувшийся, просевший, провалившийся и утекающий из-под ног ворожеи пол вздыбился холмиком надёжной тверди, выпихнул Арину из сыпучего плена. И княгиня смогла нанести ответный удар. Её рука огладила колдовской огонёк, всё ещё висевший в воздухе. Язычок пламени мгновенно взбух, разросся до размеров пылающей бочки. Лёгким движением пальцев Арина по воздуху катнула огненную «бочку» в лицо Угриму.

Князь отмахнулся. Плотный ком пламени разорвался в паре локтей от его головы и мелкими клочьями разлетелся по зале. Множество огоньков забрызгало стены, своды и неподвижно повисло в воздухе. Словно тысяча свечей вспыхнуло разом и всюду. Загорелись два факела, торчавшие из стен и попавшие под пылающие росплески.

Один огонёк угодил в левый наруч Тимофея. Наруч пришлось отцеплять: жар палил руку даже сквозь броню. Другая капля пламени прожгла насквозь взметнувшуюся при прыжке, да так и застывшую в движении, полу Бельгутаева цува. Ещё два огня коснулись Арины, заставив гречанку вскрикнуть и отступить на шаг. Княгиня сбросила с себя тлеющий плащ с капюшоном, сорвала лёгкую, занимающуюся огнём ткань сорочки.

Арина опять предстала перед Тимофеем нагой. Сейчас, в ярком свете сотен пламенных язычков, смуглое стройное тело гречанки казалась особенно соблазнительным. Невольно отвлёкшись на ведьмаческую красу, Тимофей не сразу заметил, что сброшенные одежды княгини вовсе не пали на пол.

Одеяния Арины, видимо, обрели часть её силы. Разгораясь уже сами собой всё сильнее и ярче, плащ и сорочка, будто подхваченные вихрем, вдруг метнулись к князю. На этот раз огонь приближался к Угриму не по прямой предсказуемой траектории, а стремительными зигзагами, петляя и кружась. С двух сторон сразу. Хлопали о воздух полы плаща, устрашающе мотался пылающий островерхий куколь. Горящая сорочка, словно норовила заключить князя в жгучие объятья. Усиливающееся колдовское пламя гудело и подвывало.

Со стороны казалось, будто два огненных силуэта, лишь отдалено напоминавшие человеческие, быстро и яростно атакуют Угрима. Впрочем, недостаточно быстро.

Князь поймал плащ княгини на прыжке-взлёте в трёх саженях от себя. Взмах, рубящий удар наискось, сверху вниз, — и словно длинный незримый клинок, являвшийся продолжением княжеской ладони, смял оживший плащ. Подрубил, убил. Лишил силы. Пылающий плащ тряпкой повалился на пол. Рухнул, подняв тучу искр.

А в следующий миг — ещё удар. Той же рукой, тем же невидимым мечом. Но уже снизу вверх. Полыхающая сорочка, вздёрнутая волховской силой, взметнулась вверх, под самые свода. И там обессилено обвисла, медленно опала, опустилась, кружась по воздуху, словно осенний лист.

Две смятые кучки лежали, догорая, по обе стороны от князя.

Наступила пауза. Передышка. Время оценить силу и умение противника после первой пробы сил.

Чародей и ворожея, зорко наблюдая друг за другом, переводили дух. Каждый старался предугадать намерения врага и до последнего момента сохранить втайне свои. И Угрим, и Арина стояли на месте. Лишь плавно двигались руки, творившие пассы. Губы беззвучно шептали заклинания, не предназначенные для чужих ушей. Но при этом князь и княгиня изыскали возможность обменяться ничего, вроде бы, не значащими фразами.

— Ты полагаешь, что справишься со мной так просто? — скользнула по бледному лицу Арины слабая улыбка. — В этом месте, пропитанном Силой?

— А ты полагаешь, что долго продержишься в месте, которому я хозяин?

Они разговаривали друг с другом спокойно, уверено, насмешливо. Только всё это было неискренним, напускным: и спокойствие, и уверенность и даже насмешка. Об этом свидетельствовали напряжённые позы и глаза, цепко следящие за глазами. Даже не будучи чародеем, Тимофей почти физически ощущал колдовские флюиды, заполнявшие залу. Воздух подземелья вибрировал от магических токов, а волхв и ворожея беседовали, как ни в чём не бывало.

Тимофей знал такую хитрость. В обычных, не чародейских, поединках она тоже часто применялась. Слова говорились не столько для того, чтобы убедить или запугать. Слова нужны были, чтобы отвлечь врага перед решающим ударом. Или чтобы разъярить его, заставить противника утратить бдительность, вынудить к непродуманной атаке.

А время шло. Тимофей почувствовал, что тело уже полностью ему подвластно. Противная дрожь в руках прекратилась, пальцы вновь способны крепко ухватить рукоять меча, ноги готовы твёрдо стоять и быстро двигаться. Пора было подниматься. Вмешиваться было пора.

Он встал, стараясь не привлекать к себе внимания княгини. Вынул из ножен меч. На него не смотрели. Пока…

Но, похоже, его услышали.

Княгиня больше не могла ждать и потому нанесла удар первой.

Шаг вперёд. Чуть подогнутые колени. Выставленные перед колыхнувшейся грудью руки. Выгнутые узкие ладони. Тонкие гибкие запястья, выставленные вовне. Толчок…

В князя брошена воздушная волна.

И она оказалась отнюдь не безобидной. Невидимый, пропитанный магией поток, коснувшись утоптанной земли, взрыхлил пол залы, словно многозубая борона. Обозначая движение затвердевшего воздуха, к Угриму потянулась широкая борозда.

Князь встретил атаку гречанки тем же способом. Угрим тоже шагнул вперёд, вытягивая руки, резко толкая воздух выставленными перед собой ладонями…

Вторая невидимая борона устремилась навстречу первой. Две воздушные волны гулко ударили друг в друга. Между княгиней и князем полыхнула красным, зелёным и синим колдовская радуга. Столбом поднялась пыль. Сверху, с плит перекрытия, посыпалась земля. Маленькие трещинки, будто паутина, покрыли ближайшую стену.

Свечение, разделявшее Арину и Угрима, усиливалось. Трёхцветная дуга свернулась в сияющее кольцо с небольшой щит размером. Именно оно, по всей видимости, являлось сейчас средоточием и центром противоборствующих магических сил. Кольцо то надвигалось на княгиню, заставляя её пятиться, то отпихивало назад Угрима. Вероятно, победа зависела от того, кто кого сумеет сейчас прижать к стене и впечатать в камень.

Ворожея и волхв не отступали, не уворачивались, а лишь тупо давили друг друга воздушным прессом, но при этом связывали и себя, и противника, лишали один другого свободы манёвра.

Вытянув руки к рукам и вперив глаза в глаза, князь и княгиня, поочерёдно наступали и отступали. Ненамного — на шаг. На полшага. На четверть шага. Лица обоих налились кровью. Видно было, как дрожат мелкой дрожью ладони и обнажённая грудь Арины, как трясутся от напряжения руки и пальцы Угрима.

Эти двое напоминали Тимофею быков, упёршихся рогами друг в друга. И то, что в обычной жизни кряжистый князь-горбун был сильнее и тяжелее княгини, сейчас ничего не значило. В этом поединке всё решали не физическая сила и вес, а колдовское умение. Похоже, чародейским искусством Угрим и Арина владели в равной мере хорошо. Быть может, никейская царевна, долго и усердно изучавшая древние книги, в чём-то даже превосходила ищерского волхва. Очень может быть, что Угрим недооценил её с самого начала. Потому и не справляется князь в одиночку.

В одиночку — нет, но ведь их сейчас двое. И они не на рыцарском турнире. И зарубленный Ермолай — его, Тимофеевой, рукой зарубленный по воле Арины — ещё стоит перед глазами.

Тимофей медленно приближался к Арине. Колдовские блики отражались на обнажённой стали. Княгиня метнула в его сторону быстрый злой взгляд. Чуть заметно двинула не ладонью даже — пальцем. Одинокая бороздка отделилась от перепаханного пола в середине залы и устремилась к Тимофею.

Наверняка, в его сторону была направлена лишь малая толика магической силы княгини, но и эта «маласть» оказалось весьма ощутимой. Его словно сшибло тараном, отшвырнуло в сторону, бросило наземь, вырвало с корнем левый наплечник, разорвало кольчугу и вспороло толстый поддоспешник. Не будь на нём надёжной брони и плотной стёганой куртки — переломало бы кости, смяло бы нутро, содрало бы кожу с мясом. А так — ничего. Так, вроде, обошлось…

Однако отлёживаться было некогда. Тимофей вскочил на ноги. Ага! Княгиня дорого поплатилась за неудачную попытку расправиться с ним. Угрим воспользовался тем кратким мгновением, когда Арина отвлеклась на Тимофея, и сумел оттеснить гречанку на пару саженей назад. Княгиня едва устояла, пригнувшись всем телом, словно противясь буре. Стройные голые ноги гречанки заскользили по земляному полу.

Арине всё-таки удалось остановить сияющее кольцо, неумолимо движущееся в её сторону. А вот Тимофея — нет. Он снова приближался к княгине, обходя её с другого боку.

— Арина, ты не сможешь сейчас отбиваться от двух противников сразу, — послышался голос Угрима. — Сражаясь со мной, ты подставляешься под удар Тимофея. Занявшись им, ты окажешься беззащитной передо мной.

Князь стремился внести смятение в сердце супруги. А Тимофей мягким кошачьим шагом подходил к обнажённой гречанке. Жалко, ох, жалко рубить такое прекрасное тело! Но на этот раз он будет рубить насмерть. Как его заставили рубить Ермолая. Вот только бы подобраться поближе.

Арина словно почувствовала его мысли. Княгиня вновь шевельнула ладонью, но на этот раз Тимофей был начеку и успел вовремя отскочить с пути метнувшейся к нему борозды. Борозда вспорола пол слева от него, уткнулась в стену за спиной. Второй удар княгини, судя по всему, оказался сильнее первого: древняя кладка вздрогнула и осыпалась крошкой битого камня. От такого не спас бы никакой доспех.

Впрочем, Арине пришлось поплатиться за содеянное. Отброшенная Угримом, она с трудом удержалась на ногах. Княгиня находилась сейчас возле висевшего в воздухе Бельгутая. Отступать дальше было слишком опасно. До каменной стены, о которую князь-волхв намеревался размазать супругу, оставалось пара-тройка шагов, не больше. Дальше была смерть.

— Тимофей больше не в твоей власти, — продолжал Угрим, наседая на Арину. — Сейчас он до тебя доберётся. И уж поверь, хороший ратник, действующий по своему усмотрению, лучше чем горящая одежда, направляемая магией.

Взгляд князя скользнул по дотлевающим сорочке и плащу ворожеи. Арина попыталась воспользоваться этим, но не очень успешно. Ей удалось выиграть полшага — не больше.

— Нас двое, Арина, — процедил сквозь зубы Угрим. — Ты одна. И ты обречена.

Прекрасное лицо гречанки исказила кривая усмешка.

— Да, вас двое, князь, — через силу прохрипела Арина. — Но и я не одна. Здесь есть ещё кое-кто, у кого, я думаю, будут к тебе свои счёты.

Она позволила Угриму вновь отбросить себя назад и припечатать к стене. Но взамен…

Нет, княгиня не ударила Тимофея в третий раз. Её ворожба была обращена в другую сторону. Слабое мановение пальцев Арины и краткое колдовское слово освободили Бельгутая из полона времени.

С застывшей в воздухе человеческой фигуры брызнули синие искры, и татарский нойон завершил свой затянувшийся прыжок. Бельгутай рассёк ножом пустоту. Мягко приземлился на пол. Разъярённо, с выкриком, выдохнул. Глянул вокруг шалыми глазами.

На лице степняка промелькнуло изумление. Но лишь на миг: ханский посол был хорошим воином, он быстро соображал и так же быстро действовал. И ещё быстрее выбирал врага, которого следовало устранить в первую очередь. И союзника, который поможет одолеть врага.

Сейчас союзникам кочевника могла стать Арина.

Угрим сосредоточенно двигал на гречанку сияющий колдовской круг. Прижатая к стене магическим прессом, Арина хрипела и корчилась. Руки княгини — уже не выставленные вперёд, а раскинутые в стороны — пытались хоть немного отодвинуть навалившуюся на неё плотную воздушную стену. Налитая высокая грудь сплющивалась, растекалась по рёбрам, словно придавленная гигантской стопой.

Колдовской круг надвигался.

Арина сопротивлялась, как могла.

Бельгутай с ножом осторожно подступал к Угриму.

Забыв об Арине, Тимофей метнулся было наперерез степняку, но вовремя остановился. От ханского посла его сейчас отделяла широкая борозда, перепахавшая пол. Над бороздой сиял колдовской красно-зелёно-синий круг и гудел воздух.

Тимофей тронул кончиком меча вибрирующую пустоту над бороздой. И едва успел отдёрнуть руку. Меч раскололся надвое — от острия до набалдашника рукояти. Упавшая на землю сталь разбилась, будто глиняные черепки. Путь преграждала незримая, но непреодолимая стена. И обегать её времени не было: Бельгутай уже занёс руку с ножом.

«Метнёт!» — пронеслось в голове Тимофея. Засапожник-хутуг, вообще-то, плохо приспособлен для метания, однако, брошенный опытной рукой, он мог нанести серьёзную рану.

— Кня-а-аже! — вскричал Тимофей. — Берегись! Нож!

Татарин швырнул своё оружие с полудюжины шагов. Засапожник, вертясь, полетел в неприкрытое горло Угрима.

Князю пришлось отвести правую руку от Арины. Угрим направил сжатый кулак на нож. Хутуг звонко переломился в воздухе. Кривое лезвие вонзилось в земляной пол у ног Угрима, рукоять ударила в потолок над его головой и отлетела за спину князя. Теперь от чародейского поединка отвлёкся уже Угрим. И Арине хватило секундного послабления, чтобы выскользнуть из-под магического пресса. Княгиня отпрянула от стены.

Трёхцветный магический круг, не встречая больше сопротивления, вошёл в древнюю кладку. Вошёл и погас. Гудение воздуха, взбороздившего земляной пол, стихло. Камень был вмят в камень. А продавленная в стене дыра оказалась столь глубока, что в ней поместилась бы охотничья рогатина. Увы, колдовская мощь была потрачена впустую.

Эта схватка тоже окончилось вничью. Княгиня с исцарапанной о камни спиной, по-прежнему стояла на ногах. Арина хрипло дышала, но тонкие смуглые руки уже плели в воздухе замысловатые магические пассы. Покачивалось в неведомом ритме голое тело. Изгибаясь по-змеиному, княгиня обманными манёврами старалась сбить противника с толку, не позволяла ему сосредоточить магический удар в одной точке и всячески стремилась пробудить крайне неуместное в этом бою желание мужчины к женщине.

Ворожея извивалась в таинственном, влекущем и будоражащем танце, ничуть не стесняясь своей наготы, а, наоборот, выставляя её напоказ. Это была обычная женская хитрость, но Арина старалась больше, чем любая из женщин. И хотя сейчас не время было любоваться прелестями прекрасной гречанки, Тимофею стоило немалых трудов отвести глаза от высоких грудей и округлых бёдер и прогнать ненужные мысли. Бельгутай — и тот на пару мгновений прилип к княгине вожделеющим взглядом.

Один только Угрим не отвлекался на соблазнительно-гибкое тело Арины. Угрим неотрывно смотрел в её влажные карие глаза. Князь-волхв тоже совершал плавные движения руками. И двигался сам, меняя стойки, позы, место расположения. Он словно уклонялся от невидимых стрел и одновременно танцевал последний смертельный танец с супругой. А может, и в самом деле, уклонялся. А может, действительно, танцевал. Кто их, этих чародеев, знает…

Судя по всему, близилась кульминация затянувшегося противостояния. Угрим и Арина готовились к решающему удару. Каждый вбирал в себя силу — столько, сколько мог, сколько успевал, сколько умел — и зорко следил при этом за движениями противника. Оба — и волхв, и ворожея не видели сейчас ничего, кроме друг друга.

А значит, с Бельгутаем надлежало разбираться Тимофею. И без оружия притом. Если степняк вновь встрянет не в своё дело, то придётся. А ведь встрянет же!

Татарский нойон мягким кошачьим шагом приближался к Угриму.

Тимофей встал между ним и князем.

— Бельгутай! Не надо! Не лезь! — предупредил он по-татарски, ещё надеясь образумить, уговорить, остановить…

Но Бельгутай будто оглох. Татарин упрямо шёл вперёд.

Что ж, ладно… Тимофей поднял кулаки. Чёрного бесермена ему удалось утихомирить с одного удара. Сколько выдержит Бельгутай?

Когда он уже заносил руку, целя в неприкрытую шеломом голову татарина, степняк вдруг резким нырком ушёл вправо, в сторону и от Тимофея, и от Угрима. Ханский посол бросился вовсе не на князя. Бельгутай метнулся в тёмную нишу за его спиной. К Кощеевой Кости.

Видимо, от взгляда Угрима, всё же, не укрылся неожиданный рывок Бельгутая. Или князь распознал замысел нойона каким-то иным способом. Глаза князя-волхва по-прежнему смотрели на Арину, руки всё так же выписывали в воздухе сложные пассы, но…

— Останови его, Тимофей! — приказал Угрим.

— Не отдавай ему Кость! — взвизгнула Арина.

Княгиня тоже всё заметила и всё поняла. Она тоже не желала, чтобы Бельгутай вынес из подземелья Чёрную Кость. Ну да, конечно, гречанка сама претендует на древнюю Реликвию. Как и Угрим. Но ни князь, ни княгиня не могли сейчас прервать поединка и задержать татарского нойона своими силами. Ни тот, ни другая не позволяли себе отвлечься даже на краткий миг, ибо каждый способен был в любой момент нанести противнику смертельный удар.

А Бельгутай уже подхватил кристалл с десницей Кощея. Сдёрнул со стены один из горящих факелов. Бросился к выходу из залы.

Что ж, шансы у него были. Широкая подземная галерея выведет его в подвалы детинца. Потаённый ход, запечатанный Угримом и взломанный Ариной, открыт: княгиня не потрудилась замуровать его снова. Или не смогла сделать этого, что уже не важно. А если Бельгутай выберется из подвалов в детинец, то, наверняка, найдёт способ уйти и из города. Дружины в крепости сейчас — кот наплакал. Ратники, стоящие в карауле, высматривают врагов снаружи. Вряд ли страже придёт в голову, что кому-то среди ночи понадобится бежать из сонного Острожца. Да и кто осмелится задерживать обладателя охранной золотой пайзцы? Кто посмеет в отсутствие князя навлекать на город гнев татарского хана?

Тимофей бросился за степняком. Настиг Бельгутая у выхода в галерею. Прыгнул сзади. Сбил. Повалил. Нойон выронил факел, однако не выпустил из рук яйца-кристалла.

— Отдай! — прорычал Тимофей по-татарски.

— Это добыча Великого хана! — яростно выплюнул ему в лицо Бельгутай. — Чёрная Кость принадлежит Огадаю!

— Отдай! — повторил Тимофей.

Кое-как ему удалось подмять под себя степняка, но вырвать прозрачный саркофажец из цепких пальцев оказалось не просто.

Тимофей размахнулся. Ударил.

Бельгутай, мотнув головой, увернулся. Кулак прошёл вскользь, лишь оцарапав выступающую скулу степняка. Татарин ответил. Лёжа на спине, нойон обрушил острый конец кристалла на голову Тимофея.

Удар пришёлся под край шелома, в правое ухо, прикрытое гибкой бармицей. Острая резкая боль затмила взор. Бельгутай спихнул с себя Тимофея, вскочил на ноги. Но далеко отбежать ханский посол не успел. Тимофей схватил татарина за лодыжку. Дёрнул на себя, вновь опрокидывая на земляной пол. На этот раз яйцевидный кристалл выскользнул из его рук.

Пальцы вцепились в металлические бляхи на кожаном панцире кочевника. О край панцирной пластины сломался ноготь, но Тимофей даже не почувствовал этого. Бельгутай тоже схватился за его кольчугу, царапая пальцы в кровь, перевалил Тимофея через себя, отпихнул, потянулся к Кости.

Но Тимофей всё же достал её первым. Вышиб мыском сапога из рук Бельгутая, запнул, не глядя — лишь бы подальше, посильнее. Куда-то в сторону…

В сторону?

Проклятье! Прозрачный кокон с Кощеевой десницей катился в сторону княгини!

К голым ногам Арины!

Но ведь не посмеет же гречанка отвлечься! Сейчас, когда глаза Угрима неотрывно смотрят в её глаза, а руки князя творят смертельную волшбу. Не станет же так рисковать?!

Она посмела. Стала…

Быстро нагнулась. Схватила Кость.

Угрим ударил в тот же миг. Всей собранной силой.

На княгиню из рук Угрима, как молоко из крынки выплеснулся яркий белый свет. Свет должен был накрыть гречанку с головы до ног. Должен был смыть её, стереть без следа.

Не накрыл. Не смыл. Не стёр.

Вскинув перед собой Кощееву Кость, Арина прикрылась ею как щитом. Что-то коротко шепнула…

Поток света отразился от гранёного бока кристалла, разорвался, разошёлся вправо и влево, вверх и вниз. Пол у ног княгини полыхнул алой дымящейся полосой. По стене, за плечами никейской ворожеи, вязким багровым водопадом потёк расплавленный камень. Закапали огненные капли со свода.

Угрим вскинул над головой руки, торопливо вбирая силу из Кости, что была уже в ладонях Арины и готовясь к новому удару. К княгине бросился Тимофей. За ним спешил Бельгутай, по убеждению которого Чёрная Кость могла принадлежать только хану Огадаю и никому иному.

Расстановка сил изменилась. Теперь гречанке предстояло биться сразу с тремя противниками: с одним могущественным колдуном и с двумя опытными воинами.

Она предпочла поступить иначе. Арина резко повернулась и быстро-быстро, крест-накрест перечеркнула Чёрной Костью оплывающую после Угримова удара стену. Стена расступилась. На её месте открылась тьма, едва подсвеченная изнутри разноцветными искрами.

Тёмная Тропа! Тимофей всё понял: Арина уносила ноги. Колдовской путь был сейчас единственным доступным ей путём к отступлению.

Угрим яростно взревел. Огненная стрела, пущенная князем, пронеслась над головой Арины и исчезла во мраке Тропы. Там магическое пламя обратилось в ещё одну искорку — далёкую и безобидную. Не попал князь! Не сумел. Поторопился…

Тимофей с разбега перепрыгнул через дымящуюся полосу на земляном полу. Гречанка бросилась в тёмную дыру, как в омут. Гибкое стройное тело мелькнуло в колдовских огоньках, длинные растрёпанные волосы взметнулись над смуглыми плечами.

Вот в них-то и вцепился Тимофей. В последний миг он успел-таки подскочить к Тропе. Схватил! Левой рукой. Мёртвой хваткой…

Взвизг Арины донёсся, как сквозь густой туман. Сама княгиня уже почти сгинула там, в искрящемся мраке, но её волосы, захваченные пятернёй Тимофея, ещё были здесь, в подземной зале.

Наматывая тугие чёрные космы на кулак, Тимофей, что было сил, тянул ворожею на себя. И вы-тя-ги-вал!

Из зияющей дыры в стене показалась голова княгини, обнажённые плечи, спина…

Отчаянный, неистовый, пронзительный визг теперь заполяил всю подземную залу. Но вряд ли никейская чародейка визжала просто от боли. Бессильная ярость Арины — вот что звенело сейчас у Тимофея в ушах.

— Держи! — неподалёку стоял, разведя руки, Угрим. Между ладоней князя мерцало наливающееся силой свечение. — Держи её, Тимофей!

Видимо, князь-волхв намеревался ударить ещё раз — самый последний. Убить княгиню хотел. Или закрыть Тропу.

Бельгутай был уже совсем близко. Степняк больше полагался на обычную человеческую силу, а не на магию.

Ещё секунду удержать бы Арину. Полсекунды хотя бы…

Княгиня извернулась, и Тимофей увидел лицо гречанки. Куда только подевалась былая краса? Яростный ведьмин оскал, пылающие ненавистью и страхом глаза, слипшиеся волосы, разбитый лоб…

Арина, прижимая, будто младенца, саркофаг с Костью к левой груди, выбросила правую руку назад. Вывернутая кисть со скрученными пальцами мелькнула у головы Тимофея, и он, повинуясь, скорее инстинкту, нежели разуму, отбил её наручем. Едва успел.

Из центра узкой ладони ударил тонкий, голубоватого цвета, луч. Колдовской луч этот срезал кусок мелкокольчатой бармицы над правым виском Тимофея, едва не распорол ему ухо и шею. Блеснул стальным отсветом, ушёл за плечо. Сзади послышался вскрик Бельгутая.

Магическое лезвие, обращённое против Тимофея, случайно задело ханского посла. Краем глаза Тимофей заметил, как степняк оседает на пол, схватившись за правую ногу. Самого же его лишь обдало холодом, будто приложили справа заиндевелой шершавой доской. Стылая, соприкоснувшаяся с леденящим лучом бармица и шлем морозили голову даже через толстый подшлемник.

А вывернутая ладонь Арины вновь целит в лицо! И если хоть немного промедлить…

Тимофей медлить не стал.

Он машинально, не раздумывая ударил свободной рукой. Без замаха, но быстро и в полную силу. Как привык бить, чувствуя смертельную угрозу. Совсем не так, как прежде приласкал Арину рукоятью меча.

Кулак Тимофея обрушился на темя княгини. Княгиня ахнула. Голова ворожеи мотнулась в сторону. Стройные ноги подогнулись. Смуглое голое тело без чувств завалилось вперёд, во мрак Тропы. Выскользнувший из-под левой груди кристалл полетел туда же. А Тимофей…

Тимофей растерянно замер, глядя то на левую руку, опутанную женскими волосами, то на правый кулак с зудевшими костяшками. Вот ведь крысий потрох! Не подрасчитал он малость. Дюже сильно шарахнул. Княгиня от удара дёрнулась так резко, что Тимофей поневоле вырвал клок волос из её головы. Потому-то и не удержал ни Арины, ни Кощеевой Кости. Не сумел удержать!

— За ней! — прогремел под сводами крик Угрима.

За кем — за ней? За чем — за ней? За княгиней? За Костью? Наверное, за Костью в первую очередь. Или, всё же, за княгиней, знающей непозволительно много?

Тимофей оглянулся.

Князь больше не выписывал в воздухе магические пассы. Ищерский князь-волхв бежал к Тёмной Тропе. Бельгутай валялся на полу, растирая одеревеневшую ногу. Видимо, боли нойон пока не чувствовал, но подняться не мог. Небольшая рана, чуть выше правого колена, не кровоточила. Аккуратные края разреза бугрились инеем и вспузырившимся красным льдом, а вспоротая колдовским лучом штанина покрылась хрупкой морозной коркой.

— Тимофей, за не-е-ей! — Угрим только-только подбегал к Тропе. А Тимофей стоял перед самым чёрным зевом. Он сейчас был ближе.

Что ж, за ней, так за ней. Тимофей шагнул к дыре в стене.

И тут же отпрянул назад, прикрывая глаза руками.

Крысий потрох! Из глубин искрящегося мрака ударил бело-голубой свет. Холодный блеск застывших молний рассёк, развалил и поглотил тьму.

Знакомая вспышка! Таким же высверками Угрим взломал колдовскую Тропу, когда вырывал с неё Тимофея, Бельгутая, чёрного бесермена и Кощееву Кость. Только теперь это дело рук не Угрима. Кто-то другой теперь постарался.

Всё закончилось в пару мгновений. Колдовской Тропы не стало. Дыра в стене сомкнулась. Оплавленная кладка стояла перед ними несокрушимой преградой.

— Княже, — неуверенно пробормотал Тимофей. — Можно что-нибудь сделать? Вернуть? Тропу? Княгиню? Кость?

Угрим мрачно покачал головой:

— Нет. Этой Тропы больше не существует. Кто-то добрался до неё раньше меня, и кто-то взял с неё то, что хотел.

— Кость? Княгиню?

— И то, и другое, — тяжёлый взгляд Угрима упёрся в стену. — Знания Арины — не менее ценная добыча, чем Кощеева Кость. Пока она без сознания, сильный чародей сумеет её пленить. А слабый не смог бы взломать Тропу.

Пока без сознания? Его, Тимофея, стараниями, между прочим, без сознания.

— Княже, я… — Тимофей развёл руками, — я просто…

— Не нужно, — поморщившись, отмахнулся Угрим. — В случившемся нет твоей вины, Тимофей. По крайней мере, на тебе её не больше, чем на мне. Это я недооценил Арину. Я хотел заманить её сюда. Я надеялся проникнуть в мысли и память княгини, используя силу Кости и твоё… твоё участие… твою помощь…

«Моё тело, — мысленно поправил его Тимофей, — отданное на откуп никейской ворожее, ловко подсунутое ей, несущее на себе следы колдовских печатей, и открытое для чужой воли».

— Я рассчитывал справиться с ней быстро и без лишних хлопот. Не вышло… Не получилось быстро и без хлопот. Арина оказалась сильнее и хитрее, чем я ожидал. Эти стены, — Угрим обвёл взглядом подземелье, — пропитаны магическими токами Кощеева тулова. Арина смогла черпать из них силу, достаточную, чтобы противостоять мне.

— Княже, позволь спросить…

— Говори, — разрешил Угрим.

— Ты открыл мне свои тайны и запечатанные ходы для того, чтобы я исполнил эту службу? — Тимофей задавал вопрос, в общем-то, уже зная ответ. Но ему хотелось узнать другое: насколько честно ответит князь.

— Для этого, — сухо сказал Угрим. — И для этого тоже. Но прежде чем открыть сокрытое, я спросил, готов ли ты служить мне во всём. И получил утвердительный ответ. Я спрашивал тебя трижды. И трижды ты говорил «да».

Точно. Так всё и было — вынужден был признать Тимофей. Чего ж теперь обижаться-то? Нечего.

— И у опочивальни княгини я тоже стоял неспроста, да княже?

Угрим усмехнулся.

— Я же видел, какими глазами ты смотришь на Арину. Трудно было этого не заметить.

— Значит, поэтому…

Поэтому князь велел ему нести караул перед дверью, за которой была заперта красавица-княгиня.

— Ты бы не смог противостоять чарам Арины, даже зная, что она опасна. А ведь я предупреждал тебя, Тимофей.

Верно. Предупреждал…

— Должен был предупредить, чтобы для Арины всё выглядело правдоподобно. Ей предстояло проникнуть в твои мысли. Я даже давал тебе позволение зарубить её.

Давал…

— Только ты всё равно не смог бы убить Арину.

Тимофей опустил глаза. Да, он не смог.

— А ей убивать тебя было ни к чему. Ты нужен был ей живым.

— Арина убила Ермолая, княже, — заметил Тимофей. И тут же осёкся. — Вернее… вернее, это я убил его по её воле.

Угрим молча кивнул. Понимающе и сочувствующе. Будто знал уже. Да нет, не будто: он, действительно, знал. Когда через Тимофея Угриму открылись помыслы и память княгини, ему стало известно всё. Хотя, может быть, судьбу несчастного дружинника князь предвидел ещё раньше.

— Ты специально поставил Ермолая у входа в подвал? — спросил Тимофей, в упор глядя на Угрима. — Именно его.

Князь кивнул снова, однако на этот раз отмалчиваться не стал:

— Кого-то следовало там поставить. У подвальной двери всегда дежурит стража, и если бы её не оказалось сегодня, Арина заподозрила бы неладное.

Угрим отвёл глаза.

— Я не знал, как она поступит с Ермолаем. Мне жаль его, — сожаление, прозвучавшее в голосе Угрима, казалось искренним. — Он был хорошим воином, хотя и не из лучших. Но, согласись, всегда предпочтительнее потерять того, кто не из лучших.

Согласиться Тимофею было трудно. Но и не согласиться с князем он не мог.

— А как сам ты здесь появился, княже? — Тимофей просто решил сменить тему разговора.

— В подземелье под подвалами детинца много ходов, — ответил Угрим. — Некоторые выходят на поверхность вдали от Острожца. О них известно только мне и все они надёжно запечатаны.

— Твоей колдовской печатью? — уточнил Тимофей.

— Ею, — кивнул Угрим. — Я оставил дружину, с которой уехал, и воспользовался одним из этих лазов, чтобы вернуться. Пробрался сюда и дождался вас. Арина не должна была ничего знать. Поэтому ничего не знал и ты. Никто об этом не знал.

Их беседу прервал стон Бельгутая. Видимо, замороженная рана начинала оттаивать, а вместе с теплом приходила боль. Степняк сидел на полу, обхватив ногу, пронзённую колдовским лучом. Нойон раскачивался всем телом. Зубы Бельгутая были стиснуты, глаза прикрыты, по бледному лицу катились крупные капли пота. На лбу вздулись вены, а на скулах часто-часто подёргивались желваки.

— Э-э-э, а татарин-то наш совсем плох! — озабоченно протянул Угрим. — Тимофей, скажи бесермену, пусть не дёргается. Я знаю волшбу, под которую он попал. Попробую что-нибудь сделать…

Угрим склонился над раненым. Ханский посол недобро ощерился.

— Твой коназ-шаман, не сумевший справиться даже с голой ведьмой-шулмасой, теперь хочет добить меня, да Тумфи? — прохрипел по-татарски Бельгутай.

Страха в глазах нойона не было. Узкие щёлки на скуластом обветренном лице смотрели спокойно. Щёки горели нездоровым огнём.

— Тьфу ты, дурень! — сплюнул Тимофей. — Исцелить он тебя хочет, а не добить!

— Для чего ему меня врачевать? — удивился Бельгутай. — Побратимом-анда я ему всё равно не стану. Другом тоже. И в союзники набиваться не буду.

Степняк зло покосился на Угрима, поморщился:

— Зачем мне друг, который берёт принадлежащее моему хану?

«Ну вот, опять двадцать-пять, крысий потрох! — мысленно выругался Тимофей. — До чего упрям, всё-таки, этот татарин!»

— И зачем мне союзник, который не в силах удержать взятого?

Палец Угрима коснулся оттаивающей раны. Вопль, который испустил Бельгутай, не был похож ни на что, слышанное Тимофеем раньше. И уж, во всяком случае, на человеческий крик он походил меньше всего. Вопль заметался от стены к стене, забился под сводами, не находя выхода из подземной залы. Тимофей поёжился. Когда ТАК кричат воины, привыкшие к ранам и не обращающие внимания на обычную боль, становится по-настоящему страшно.

Казалось, Бельгутай кричал целую вечность. Угрим, наконец, убрал руку с ноги степняка. Крик оборвался. Обмякшее тело ханского посланца завалилось на бок. Рана над коленом затянулась без следа. Сам Бельгутай лежал без чувств.

— Исцеление колдовских ран всегда такое мучительное? — ошеломлённо спросил Тимофей.

— Нет, конечно, — пожал плечами Угрим. — Я мог бы всё сделать, не причиняя татарину боли.

— Тогда зачем?..

Князь-волхв скривился:

— Не люблю, когда на меня так смотрят и когда обо мне так говорят.

Тимофей недоумённо взглянул на Угрима.

— Княже, ты понимаешь по-татарски?

— Я вижу, что кроется в глазах и сердце человека, — ответил Угрим. — Этого достаточно. Это лучше, чем знать язык. К тому же, я собираюсь выяснить, кто тот счастливчик, который получил Кощееву Кость с Ариной впридачу. А ханскому послу этого знать не обязательно.

— Но разве это возможно выяснить? — удивился Тимофей. — Если Тропы, по которой ушла княгиня, больше нет.

— Тропы нет. Но Арина оставила свои волосы, — Угрима смотрел на руки Тимофея.

Тимофей опустил глаза. Да, на его пальцы всё ещё был намотан выдранный из головы княгини клок длинных чёрных волос. Волос было много. Но…

— Но при чём тут они, княже?

— Даже одежда Арины несла на себе её чары, — Угрим кивнул на две кучки пепла, оставшиеся от сорочки и плаща гречанки.

Платье княгини сгорело дотла. Сгорела так, как не горит обычная ткань в обычном огне. Тимофей вспомнил пылающие одеяния, атаковавшие князя. Да уж, одежда несла — тут не поспоришь. Такие чары она на себе несла!..

— Волосы же чародейки, — продолжал Угрим, — есть часть её самой и её силы. Потому-то опытные колдуньи никогда не стригутся. Даже будучи отрезанными, волосы ворожеи долгое время сохраняют магическую связь со своей хозяйкой. Эта связь может быть использована, чтобы навредить чародейке или проследить за ней. В данный момент меня больше интересует второе. Надеюсь, волосы Арины помогут нам что-нибудь выяснить. Дай их мне.

Тимофей послушно протянул князю ладонь. Угрим тщательно собрал с неё всё, до последней волосинки.

— Чем больше волос, тем выше шансы на успех, — объяснил князь-волхв. Усмехнулся: — А ты, Тимофей, молодец, хваткий парень. Столько косм гречанке выдрал! Думаю, этого нам хватит.

Потом улыбка сошла с губ Угрима. Лицо князя посерьёзнело.

— Теперь слушай внимательно. Сейчас я попробую открыть Окно…

— Окно? — Тимофей растерянно огляделся вокруг. Окно в подземелье — это по меньшей мере странно.

— Окно! — раздражённо, с нажимом повторил Угрим, и Тимофей понял: речь идёт не о простом окошке. О волховском. — Через него нельзя пройти, но можно наблюдать. Оно свяжет волосы Арины с ней самой. Не думаю, что нам позволят смотреть в Окно долго, поэтому мне нужна твоя помощь. Четыре глаза видят больше, чем два. Так что смотри и запоминай.

Угрим прикрыл глаза и вполголоса забормотал заклинания. Широкие ладони князя-волхва пришли в движение, скатывая ведьмины волосы в упругий чёрный ком. Магические формулы звучали долго, руки князя, вытянутые на уровне груди, тёрлись одна о другую сильнее, быстрее… Комок волос между ними становился всё меньше, всё плотнее. Ничего не происходило…

Тимофей уже утратил надежду на успех, когда из-под ладоней Угрима вдруг поднялась тонкая струйка дыма. Дымок был какого-то диковинного желтоватого цвета и явно исходил из волосяного комочка, обретшего уже, наверное, плотность камня. Угрим, однако, продолжал с силой катать волосы гречанки, словно намереваясь вовсе стереть их в порошок. Заклинания не умолкали ни на миг.

Слабый дымок становился гуще, насыщеннее, обретал яркие ядовитые оттенки. Дымная струйка не рассеивалась в пространстве, не стелилась над полом и не поднималась к сводам подземелья. Изогнувшись дугой, она вновь сомкнулась с княжескими ладонями, образовав замкнутое кольцо на уровне глаз Угрима. Затем дымчатый круг расширился до размеров тележного колеса, заполнился изнутри желтоватой пеленой…

Угрим перестал читать заклинания и растирать волосяной комок. Князь-волхв открыл глаза. Тимофей, замерев, смотрел из-за правого плеча Угрима.

Очертания подземелья по ту сторону колышущегося кольца расплылись, распались, растаяли, а вскоре исчезли вовсе. Жёлтая пелена раздвинулась и…

И теперь в воздухе, в самом деле, висело круглое окно, открывавшее взору иное место. Знакомое место! Сквозь желтизну магического круга проступала обстановка походного шатра императора Священной Германо-Римской Империи Феодорлиха Второго Гугена. Шатёр освещали два факела в низких подставках, и первое, что увидел в их свете Тимофей, была невысокая фигура в красном. Красная накидка, красный колпак, красные башмаки с загнутыми кверху носками…

— Михель! — вырвалось у Тимофея.

Он сам вздрогнул от собственного крика. Но нет, на той стороне колдовского Окна его не услышали. Их с Угримом там не замечали. Пока…

— Михель жив, княже! — Тимофей непроизвольно всё же понизил голос.

Одежда латинянского мага была опалена и продырявлена в двух или трёх местах. Через щёку тянулась тёмная борозда подживающей раны. Лоб оцарапан. Однако серьёзного вреда татарские шары с гремучей смесью чародею не нанесли.

— Выходит, что так, — скрипнул зубами Угрим. — Выходит, что жив. Я говорил тебе: убить Михеля не так-то просто.

— Значит, это он разрушил Тропу Арины! Значит, ему досталось…

Тимофей оборвал фразу, не закончив. Он и сам уже видел: да — досталось, да — ему. И Чёрная Кость, и никейская ворожея.

— Это его рук дело, — подтвердил Угрим. — Теперь я понимаю… Михель слишком долго владел Кощеевой десницей. Не мудрено, что именно он сразу почувствовал её на Тропе. Чужую Тёмную Тропу найти сложно, но если туда попадает Чёрная Кость, из которой раньше бралась сила, чародей, делавший это особенно часто, быстро отыщет и саму Тропу, и Кость на ней, и тех, кто рядом с Костью. Не так быстро, может быть, как через человека, связанного с ним колдовской нитью, но всё же… В прошлый раз, когда я вырвал вас с Тропы, мне удалось опередить латинянского мага. Теперь же… Теперь Михель сумел добраться до Кости прежде, чем это сделал кто-то другой. И прежде, чем Арина пришла в сознание и смогла ему воспрепятствовать.

Прозрачный саркофаг с Чёрной Костью был придавлен ногой императорского колдуна. Острый конец яйцевидного кристалла указывал в магическое Окно. Но всё внимание Михеля было сейчас сосредоточено на пленнице, которая то ли ещё не пришла в чувства, то ли вновь лишилась их. Беззащитная нагая княгиня лежала на спине, широко раскинув руки. Хотя нет, не раскинув…

Тимофей присмотрелся внимательнее. Вздрогнул.

— Что это, княже?!

Руки гречанки оказались прибитыми к толстой доске. Дерево было скупо помечено колдовскими знаками. Неведомые символы, вырезанные на скорую руку, отсвечивали слабым бирюзовым светом. Длинные гвозди, вколоченные в ладони Арины, тоже, судя по всему, были заговорёнными. Широкие железные шляпки мерцали и переливались в струйках крови тёмно-зелёными бликами, словно крупные изумруды в красном вине. Изо рта княгини торчал кляп, затянутый на затылке.

— Что он с ней вытворяет? — не мог понять Тимофей. — Пытает, что ли?

Угрим покачал головой.

— Нет, это не пытка. Я объяснял тебе, что пытать чародеев бессмысленно: чары противостоят самой страшной боли. Думаю, это просто мера предосторожности. Михель почувствовал силу Арины и обезопасил себя. Прибитые руки не позволят ей чертить знаки боевой магии. Кляп во рту помешает произнести вслух заклинание. И откусить себе язык, как это сделал твой пленник-бесермен, кстати, ей не удасться. Арина не сможет ни освободиться, ни сбежать, ни убить себя, ни навредить Михелю. Впрочем, и поможет она ему лишь в том случае, если сама сочтёт нужным.

Михель задумчиво смотрел на высокую грудь Арины. Вид обнажённого тела прекрасной гречанки, едва не сведший Тимофея с ума, ничуть не волновал мага. В глазах латинянского чародея не было ни страсти, ни похоти. Михель просто ждал, пока полонянка очнётся.

В шатре Феодорлиха, кроме Михеля и Арины, не было никого. На первый взгляд — никого. Пустовал даже императорский трон. Но вот за троном…

Поднятая занавеска открывала необъятное ложе из наваленных друг на друга шкур. А на ложе… Что это? Показалось? Нет? Тимофей всматрелся в полумрак шатра. Факелы едва освещали тёмную нишу позади трона, и Тимофей не сразу различил утопающего в шкурах человека. Человек был весь, с ног до головы, обмотан окровавленными повязками

— Княже! — шепнул Тимофей. — Там, за троном кто-то есть.

— Что? — Угрим оторвал вожделеющий взгляд от Чёрной Кости. — В самом деле?

Застонала Арина. Михель вынул из подставки факел и склонился над княгиней. Колыхнувшееся пламя на миг осветило пространство за троном и человека на ложе. Тимофей, наконец, разглядел бледное лицо в кровавых, незатянувшихся ещё, рубцах. Запавшие глаза были закрыты. Вернее, глаз. Один. Правый. Под рваным левым веком зияла пустая глазница.

— Феодорлих! — изумлённо воскликнул Тимофей. — Княже, это император! Значит, он тоже уцелел?!

Хотя, следовало признать, Феодорлиху повезло гораздо меньше, чем Михелю.

— Скверно, — Угрим поморщился. — Феодорлих жив, но немощен. Формально оставаясь императором, он должен был передать бразды правления кому-либо из ближайших советников.

— Михелю? — подхватил мысль князя Тимофей. — Придворному чародею?

— Ему, — процедил сквозь зубы Угрим. — Других советников в шатре я не вижу. Похоже, Михель теперь отдаёт приказы от имени императора, но по своему усмотрению. И это будет продолжаться столько, сколько нужно латинянскому колдуну. Маг, конечно, не позволит Феодорлиху умереть, но и вряд ли станет торопиться с его исцелением. Что ж, Михель очень умно поступил со своим господином и покровителем.

Что значит «Михель поступил»? Тимофей, сбитый с толку, вопросительно посмотрел на Угрима.

— Княже, но ведь не Михель искалечил Феодорлиха, — напомнил он. — Это татары забросали императора своими сосудами с гремучей смесью.

— А может, Михель позволил степнякам сделать то, что они сделали?

— Но как?! — вытаращил глаза Тимофей. — Как он мог позволить, если татарские громовые шары летели и в императора, и в него самого? Михель на моих глазах едва не расшибся, упав с лошади.

— «Едва»? — усмехнулся Угрим. — А ты уверен, Тимофей, что он не притворялся? Не отводил глаза? Не пускал морок?

— Но зачем, княже?

— Чтобы ввести вас в заблуждение. Чтобы понадёжнее закрыть чарами себя и не столь надёжно Феодорлиха.

— А после дать уйти мне и ханскому послу? Михель ведь даже не пытался остановить нас своими заклятьями.

— Если он рассчитывал, что вы вольно или невольно приведёте его людей к украденной Кости, то это вполне разумно с его стороны.

Тимофей задумался. Да, пожалуй, князь прав: разумно. Вполне… Он снова смотрел в Окно.

Чья-то рука осторожно отодвинула входной полог шатра. Внутрь сунулась голова в начищенном шлеме. Стражник, собиравшийся о чём-то доложить, замер в опасливом полупоклоне, но сказать ничего не успел. Воин явился не ко времени, и Михель одарил его таким взглядом, что тот всё понял сразу и без слов. Склонившись ещё ниже, латинянин ретировался. Однако прежде, чем тяжёлый полог опустился вновь, Тимофей успел разглядеть, что творилось снаружи.

Шли сборы. Необъятный лагерь Феодорлиха снимался с места. На берегу Дуная не было больше разукрашенных гербами и вымпелами шатров и палаток. Над рекой в свете горящих факелов выстраивались бесконечные ряды пеших и конных воинов.

— Княже, — пробормотал Тимофей, — а латиняне-то, кажись, к походу готовятся.

Угрим мрачно кивнул:

— И сдаётся мне, я знаю, кто их поведёт, — князь-волхв смотрел на фигуру в красном.

— Куда ж они выступают-то? И когда?

Угрим перевёл взгляд на гречанку.

— Это зависит от того, что скажет Арина, когда очнётся. И скажет ли она что-нибудь вообще.

Арина довольно скоро пришла в себя. Глянула на Михеля, потом отвела глаза в сторону. К колдовскому Окну.

Похоже, ворожея заметила, или, скорее, почувствовала напряжённые взгляды Угрима и Тимофея. Что ж, неудивительно: магическое Окно было открыто волосами гречанки, и вот теперь…

Теперь в тёмных очах никейской царевны мешались тоска и злоба. Не имея возможности ни говорить, ни двигаться, Арина испепеляла взглядом отнюдь не латинянского чародея, пригвоздившего её к доске. Вся клокочущая бессильная ярость княгини билась сейчас в круглую бойницу, созданную волшбой Угрима.

Глаза ворожеи говорили больше, чем слова, и Михель, уловил их движение и выражение лица гречанки, проследил направление её взгляда. Сам сосредоточено уставился туда же. Нахмурился. Придерживая факел одной рукой, другой тронул голову Арины, медленно провёл ладонью по тёмным распущенным волосам. И вдруг отдёрнул руку, словно наткнувшись на что-то. Похоже, чуткие пальцы Михеля нащупали незримую магическую связь.

Латинянский чародей внимательно и пристально смотрел в Окно. Смотрел, всматривался… Тимофей затаил дыхание, боясь пошевелиться. Видит что-нибудь маг? Чует? Да? Нет?

Прошла секунда, минула ещё одна…

Губы Михеля дрогнули и расползлись в усмешке, не предвещавшей ничего хорошего.

Заметил! Всё-таки он их заметил!

Михель поднял руку перед самым Окном. В первый момент Тимофею почудилось, будто указательный перст мага уткнётся ему в лоб. Но нет, палец латинянского колдуна был направлен чуть левее — на Угрима.

Затем Михель показал тем же перстом на Кощееву десницу, на Арину. Не было произнесено ни слова, но всё и так понятней некуда. Латинянский маг знает о них, он их видит, и он над ними насмехается.

Факел в руке чародея склонился почти к самой голове Арины. Михель что-то шепнул и дунул на пламя. Несильно, вроде бы, однако густой столб огня, оторвавшись от факела, ударил куда-то над головой гречанки. Яркое пламя полыхнуло, будто нимб. Огненная вспышка закрыла Окно.

Угрим выругался сквозь зубы и разжал ладони. Из рук князя выпал ком горящих волос. Скатанные плотным шариком чёрные волосы Арины распутывались сами собою и извивались, как живые. Тимофей услышал треск пламени. В нос ударил запах жжёной плоти.

Дымное кольцо, струившееся из ладоней князя-волхва и окаймлявшее магическое Окно, распалось.

Окно исчезло.

— Что, княже? Что? — Тимофей не на шутку обеспокоился. Не часто приходилось видеть ищерского князя в таком состоянии.

— Крысий потрох — вот что! — процедил Угрим. — Если выражаться твоими словами.

— Всё так плохо?

Угрим яростно притоптал дотлевающий волосяной комок.

— Хуже, чем я полагал. Михель командует императорским воинством и владеет Кощеевой десницей. Он видел тебя и меня. И, считай, он уже знает, где искать тулово Кощея.

— Откуда ж ему знать-то?

Угрим бросил на Тимофея раздражённый взгляд.

— У Михеля Арина. Ты не заметил?

— Думаешь, она расскажет?

Князь шумно вздохнул.

— Ты видел, как она смотрела в Окно? На нас? На меня? Ты видел её глаза? Видел, сколько в них было ненависти? Разумеется, Арина не скажет Михелю всего, что знает, но поквитаться со мной случая не упустит. Ей сейчас незачем скрывать, где хранится тулово навьей твари. Самой Арине уже не добраться до кощеевой ронной залы, зато она может натравить на меня Михеля. Не сомневайся, Тимофей, гречанка и латинянин договорятся. Это вопрос времени.

Тимофей подобрался. Да, похоже, положение серьёзное.

— И сколько его у нас, этого времени?

— Меньше, чем ты думаешь. Давай-ка, бери посла, — Угрим кивнул на бесчувственное тело Бельгутая.

— Посла?! Зачем, кня…

— Бери и выноси!

Ясно… Время вопросов кончилось. Наступало время приказов. А княжеские приказы следует выполнять.

Тимофей поднял Бельгутая с пола и, кряхтя, взвалил степняка на плечи. Ох, и тяжёл же бесермен при полном доспехе! Ну да ладно, авось, выдюжим как-нибудь.

Тимофей шагнул к выходу.

— Не туда, — остановил его Угрим. — Сюда.

Князь указывал на потаённую нишу — ту самую, над спуском в тронную залу. Пока Тимофей подтаскивал Бельгутая, Угрим силой заклинания и магических пассов сдвинул запорную плиту-люк.

А вот зачем, интересно? С каждой минутой необъяснимых странностей становилось всё больше, однако Тимофей молчал. Ему уже дали понять, что вопросы сейчас неуместны. Что ж, полюбопытствуем после, решил он. Когда будет можно.

Небрежным движением пальцев Угрим подпалил торчавший в стене факел. С бездымным колдовским огнём в руке князь-волхв вошёл в открывшийся проём и исчез на лестнице под массивной плитой. Тимофей потащил туда же бесчувственного степняка.

Они остановились у покосившейся громады адамантового трона.

— Положи посла! — распорядился Угрим, не оборачиваясь. — Подержи огонь.

Тимофей опустил Бельгутая на пол. Взял факел из рук князя. И что теперь? Что дальше-то?

Угрим поднял руки над вплавленным в самоцветы туловом Кощея. Под древними сводами тронной залы зашелестело эхо волховских заклинаний.

Тимофей счёл за благо молчать и смотреть.

Впрочем, смотреть особо было не на что. Чёрная Кость в прозрачной корке коротко пыхнула тёмными бликами. Пыхнула и погасла. Больше ничего не происходило.

Угрим, тем не менее, закончил свою странную волшбу и с удовлетворённым видом повернулся к Тимофею.

— Готово! — сообщил князь.

«Что готово-то?» — Тимофей не произнёс вопроса вслух, однако скрыть его от проницательных смоляных глаз, конечно же, не смог. Угрим с улыбкой пояснил:

— Теперь Острожец закрыт от чужой магии. Тёмных Троп снаружи в город не провести. И вражеские чары ему не навредят…

Угрим словно сбросил с плеч тяжкий гнёт. Горбатый князь-волхв даже, как почудилось Тимофею, распрямился немного. Видимо, где-то в глубине души Угрим давно ждал этого момента. Ждал и жаждал. И дождался, наконец.

— Сила Чёрной Кости выпущена из подземелий, — добавил после небольшой паузы князь.

— То есть, как «выпущена»?! — до Тимофея вдруг дошёл смысл сказанного. — Ты же сам говорил, княже, что этого делать нельзя. Если магию Кости использовать за пределами подземелья, о ней могут узнать…

— И узнают, — перебил его Угрим. — Непременно узнают. Ищущие Чёрную Кость, почуют её. Не сразу, но со временем почуют обязательно. Высвобожденной навьей силы не утаить: слишком заметный след она оставляет в мире яви. Только нам ведь таиться больше смысла нет. Тут хоть таись, хоть не таись, но Михелю всё равно скоро станет известно, где искать Кощеево тулово. А может, он уже всё знает. Если Арина рассказала.

Что ж, ясно. С этим — ясно… Тимофей перевёл взгляд на бесчувственного Бельгутая.

— Княже, а зачем тебе понадобился ханский посол?

— Чтобы отправить послание, — хмыкнул Угрим.

И шагнул к нойону.

Негромкое волховское слово. Звонкий хлопок по скуластой щеке. Татарин, вздрогнув всем телом, мгновенно пришёл в себя.

Тимофей напрягся, готовый к новой драке. Но нет, на этот раз, вроде, обошлось. Степняк вёл себя смирно. Бельгутай ошалело тряхнул головой. Глянул мутными глазами на Угрима, на Тимофея, с изумлением потёр ногу, на которой не осталось ни царапины от былой раны. Перевёл взгляд на Кощеев трон. Рассмотрел среди драгоценных каменьев усохшее тулово в прозрачной гранёной оболочке. Понял…

В раскосых глазах вспыхнули алчные огоньки.

— Чёрная Кость?! Ещё одна?! — хрипло проговорил посол по-татарски. Бельгутай резко повернулся к Тимофею: — Тумфи, что задумал твой коназ? Зачем он мне ЭТО показывает?

— Скажи послу, Тимофей, я его отпускаю, — невозмутимо произнёс Угрим. — Пусть отправляется к своему хану. Пусть поведает Огадаю о том, что увидел.

Тимофей, озадаченный не меньше самого Бельгутая, перевёл слова князя.

Бельгутай помолчал с полминуты, недоверчиво поблёскивая прищуренными щёлочками глаз. Потом сухо спросил:

— Твой коназ надо мной смеётся, да Тумфи?

Тимофей покачал головой.

— Знаешь, Бельгутай, не похоже. Хотя я и сам плохо понимаю, в чём тут дело, — честно признался он.

Действительно, Угрим поступал более чем странно. Сначала князь удерживает ханского посла силой. Теперь вот, наоборот, открывает перед ним свою самую сокровенную тайну и отпускает. Или, всё же, только делает вид, что отпускает?

— Тимофей, объясни послу, что Михель жив, что он вернул похищенное у Феодорлиха, и что скоро под стены Острожца подступит войско латинян, — опять заговорил Угрим. — Скажи: если хан не поторопится, эта Кость, — кивок на трон с туловом Кощея, — тоже достанется латинянскому магу.

Бельгутай внимательно выслушал перевод.

— Почему я должен верить твоим словам, Тумфи, и словам твоего коназа?

Тимофей пожал плечами:

— Ты не обижайся Бельгутай, но, сдаётся мне, верить или нет — это не твоя забота. Твоё дело передать хану слова князя. А там уж Огадай сам решит.

Нойон поджал губы, но кивнул, соглашаясь.

— Мне нужен конь, — сказал Бельгутай. — А лучше два. С двумя я быстрее доберусь до ханской ставки. С тремя — ещё быстрее.

Всё правильно: чем больше загонных коней, тем скорее Бельгутай доскачет до хана. Тимофей передал Угриму просьбу степняка. Тот покачал головой:

— Кони послу не понадобятся. Я открою для него свою Тропу и протяну её до ханских владений. Ну, чего таращишься? Переводи давай.

Тимофей послушно перевёл слова князя. У Бельгутая даже не нашлось слов для достойного ответа. Впрочем, Угрим ответа и не ждал. Угрим уже творил волшбу. Князь прикоснулся одной рукой к Кощееву тулову на адамантовом троне, другую вытянул перед собой. Два резких взмаха крест-накрест — и в воздухе, прямо перед изумлённым Бельгутаем, действительно, распахнулся тёмный зев, подсвеченный разноцветными искрами.

Колдовская Тропа ждала.

Бельгутай с подозрением посмотрел на князя, на чёрный костлявый скелет, впечатанный в массивный трон, на Тимофея…

— Ну и чего медлишь? — Угрим буравил посла пронзительным взглядом. — Кость с троном прихватить с собой ты всё равно не сможешь: силёнок не хватит. Так что не теряй времени зря. Иди.

Вряд ли Бельгутай понял хоть слово из сказанного, однако дожидаться перевода татарин не стал. Вскинув голову, всё ещё ожидая подвоха, но изо всех сил стараясь не выказывать тревоги, ханский посол твёрдым шагом ступил на Тропу.

Прямая спина Бельгутая растворилась в искрящейся тьме почти сразу же. Первые секунды Тимофей ожидал слепящей бело-голубой вспышки. Но нет, на эту Тропу никто не покушался, и ничего не происходило.

Какое-то время они с князем стояли в полной тишине и неподвижности. Затем Угрим плавным движением руки стёр рваную дыру в воздухе.

— Тропа выполнила своё предназначение, — ответил князь-волхв на немой вопрос Тимофея.

— Скажи, княже, это правда?

— Что?

— Ну… Ты действительно отправил посла к хану?

— Разумеется. Я с самого начала твердил тебе, что живым этот татарин будет полезнее, чем мёртвым. Так и вышло. Теперь Огадай и его шаман узнают о Кощеевом тулове раньше, чем до них докатится волна от высвобожденной над Острожцем навьей силы. И знаешь, Тимофей… Будь я на их месте, я бы, не мешкая, отправил сюда все имеющиеся под рукой тумены.

Тимофей смотрел на него, не понимая. Не до конца понимая.

— Арина решила столкнуть нас с Михелем, — продолжил князь. — А я хочу столкнуть под стенами Острожца немцев и татар. Только степняки сейчас могут противостоять латинянскому воинству. Только Огадаю по силам помешать Михелю взять Острожец штурмом или измором.

— Но если татары сами пойдут на приступ?

— Тогда пусть им помешают латиняне. Пусть рыцари и кочевники хорошенько потреплют друг друга. Нам это только на руку.

Тимофей нахмурился. Всё это, честно говоря, ему не очень нравилось.

— А что будет потом, княже? Когда кто-нибудь возьмёт вверх?

— Ну, если больше никто не пожелает вмешиваться в борьбу за Острожец и Кощеево тулово, нам придётся иметь дело с победителем. Но к тому времени победитель будет уже не столь силён и опасен.

— Думаешь, Огадай и его колдун не раскусят твоей хитрости?

— А тут нет никакой хитрости, Тимофей, — улыбнулся Угрим. — Всё лежит на поверхности. У татар выбор невелик: либо драться с латинянами, либо отдать им Чёрную Кость. Не будет выбора и у Михеля. А у нас его нет и подавно. Так что не нужно терзаться сомнениями. Ступай-ка лучше за мной…

— И куда теперь, княже? — опешил Тимофей.

— Наверх. В крепости полно дел. Надо подготовиться к осаде. И Михелю, и Огадаю потребуется время, чтобы подтянуть войска к Острожцу. Даже если они воспользуются Тёмными Тропами — а они ими воспользуются наверняка, — у нас есть ещё денёк-другой. Может, немного больше. Тропы, способны быстро переносить с места на место одного человека, но они слишком тесны для больших армий.

Тимофей невесело усмехнулся:

— Вообще-то, не много можно сделать за день или два.

— Но кое-что всё-таки можно, — князь-волхв отошёл от Кощеева трона и задержался у лестницы. — Да, кстати, Тимофей… На стенах мне понадобится толковый воевода, который знает больше других и способен понимать меня с полуслова. Я очень на тебя рассчитываю.

Угрим пристально посмотрел в глаза Тимофею. Тимофей взгляда не отвёл.

— С этого момента держись при мне, — распорядился Угрим. — Никуда не отлучайся.

— Как скажешь, княже, — негромко ответил Тимофей. — Как скажешь…

Острожец, поставленный на берегу реки Ищерки, был не из крупных городов. Собственно и городом-то его можно было назвать с натяжкой. Острожец — он острожец и есть, так себе городишко. В центре — княжеский двор с теремом и гридницей, защищённый малым детинцем. За детинцем — куцые, беспорядочно застроенные улочки. Их, в свою очередь, окружали небольшие внешние стены с полудюжиной башенок. Под стенами — неглубокий ров с водой, отведённой из Ищерки, да невысокий вал с ненадёжным частоколом.

Городские укрепления опоясывали столь невеликое пространство, что с любой башни и с любого стенного пролёта весь Острожец просматривался из конца в конец. Такую крепость удобно оборонять небольшими силами и, пожалуй, в этом заключалось единственное преимущество маленького городка.

Немногочисленные посадские избы за рвом уже были сожжены дотла. Чёрные пепелища ещё слабо дымились вокруг стен, обозначая уничтоженные подворья. Небольшая пристань на крутом берегу Ищерки тоже порушена топорами и сброшена в воду. Крепость избавилась от лишнего и ненужного, от всего, что могло хоть как-то пригодиться неприятелю.

Последний беженский обоз, покидавший город, давно скрылся из виду. Ратники, которых можно было собрать, собраны. Единственные ворота, смотревшие от реки в поле, заперты и заложены изнутри. Острожец был подготовлен к осаде настолько, насколько это вообще возможно за столь короткое время.

Наступал новый день. Зарницы своё уже отполыхали, но только-только оторвавшееся от горизонта солнце ещё не очень уверенно ощупывало влажную землю живительными лучами. В воздухе веяло рассветной прохладой и томящей сердце тревогой. Угрим и Тимофей с обнажёнными головами стояли в башне над городскими воротами. Больше на стенах не было никого. Князь, ничего не объясняя, согнал воинов вниз. Зачем согнал — это было ведомо лишь одному Угриму.

Что-то прикидывая и обдумывая, князь молча вглядывался вдаль, в поле. Ясное дело: именно оттуда накатит самый мощный удар. С тыла Острожец защищён полноводной Ищеркой, а здесь только ров да вал. И сразу за ними — ворота, которые нужно удержать любой ценой.

Но вот какими силами придётся их удерживать?

Тимофей окинул взглядом небольшую княжескую дружину и крепких ищерских мужиков, набранных по окрестностям. Большей частью бездоспешные, с топорами и рогатинами, ополченцы, разбитые на десятки и сотни, бестолково топтались под крепостными стенами. Тимофей вздохнул: необученные это, никудышные воины, не проливавшие ещё своей крови и не пускавшие чужой. Хорошо хоть детишки, бабы и старики укрылись в лесах.

Правда, городские обозы ушли налегке, почитай без ничего: князь запретил вывозить из города припасы. Что ж, тем дальше отъедут сбеги. Всё-таки у тех, кто ушёл, шансов выжить больше, чем у тех, кто остался за стенами. Да, Угрим закрыл Острожец волховским словом и силой Чёрной Кости от вражеской магии, но ведь не от стрел же и копий. А Тимофей видел несметную силу латинян. Едва ли княжеским дружинникам и ищерским ополченцам удастся хотя бы день выстоять против такого воинства.

— Я вот всё думаю, княже, — негромко проговорил он. — Что если хан Огадай замешкается? Если татары припозднятся или не придут вовсе? Если придут, но не схлестнутся с латинянами?

Угрим не ответил.

— Такое может случиться?

Угрим молчал.

— Ведь может, княже?

— Маловероятно, — выцедил князь сквозь зубы.

— Значит, всё-таки может…

И вновь молчание.

— Мало людей у тебя, — спокойно, без страха, продолжал Тимофей. — Слишком мало. Если твой план не сработает, и татары запоздают хоть немного, зря положишь и дружину, и мужиков.

— Сколько есть в крепости воинов — столько есть, — недовольно повёл бровью князь. — Других ратников мне взять неоткуда, Тимофей. Наколдовать их не могу. Не силён пока в этом. И из Острожца я уходить не стану. Кощееву Кость, что под нами, другим не оставлю.

— Тогда придётся самим за неё костьми ложиться, — понятливо кивнул Тимофей, поглаживая пристёгнутый к поясу шелом. — Умирать с честью, но, сдаётся мне, без особого толку. Не серчай, княже, я просто хочу уяснить всё сразу. Чтобы во время сечи, когда начнут гибнуть люди, не отвлекаться на дурные мысли и ненужные вопросы. За себя-то я не беспокоюсь: я поклялся тебе служить и от своей клятвы не отступлюсь. Но уж, коли ты поставил меня воеводой, то и за ратников твоих я тоже, вроде бы как, в ответе. И чем раньше узнаю, с каким сердцем посылать их на смерть — тем лучше.

— Ну что ты всё заладил: костьми ложиться, умирать, гибнуть, на смерть посылать! — раздражённо пробурчал Угрим. — Не торопись на тот свет, Тимофей. Не в чистом поле ведь латинян встретим. Из крепости будем держать оборону.

Тимофей невесело усмехнулся. Знал он, какова эта крепость, хорошо знал. Да уж, «крепость»…

Старый, давно не чищеный ров с обвалившимися стенками. Оплывший вал с покосившимся тыном. Прорехи в частоколе — словно дыры в щербатом рту. Да и городские стены тоже… Невысокие, выложенные из почерневших от времени брёвен и засыпанные изнутри просевшей землёй, замшелые, подгнившие, давно не чинённые, ненадёжные. Защитные заборала поведены в стороны. Переходные галереи обвисли, а кое-где обвалились и наспех соединены переброшенными досками. Покосившиеся башни зияют не только узкими бойницами, но и щелями в ладонь-две шириной. И детинец — не лучше. Эх, княже-княже, любую крепость следует крепить в мирное время, а не перед набегом супостата. Тимофей не раз и не два говорил об этом князю, а Угрим всё отмахивался. Зря…

— Чего кривишься? — спросил Угрим.

— Да так, — пожал плечами Тимофей. — Думаю, нам большой разницы нет, где биться — в чистом поле или в Острожце.

— Отчего же?

— Княже, ты, в самом деле, полагаешь, что эти стены, — Тимофей обвёл рукой городские укрепления, — выдержат приступ?

— Эти не выдержат, — хмыкнул Угрим. — А разве я говорил о них?

— Но… — Тимофей растеряно захлопал глазами. — Других стен у Острожца нет.

— Будут, — уверенно сказал князь.

— Так ведь того… не успеем выстроить новых-то. Старые, вон, укрепить и то времени не будет.

— Успеем, — отрезал Угрим.

— Когда, княже?

— Сейчас! Вот прямо сейчас и выстроим…

Перегнувшись через деревянную оградку, князь крикнул толпившимся внизу воинам:

— Отойти от стен!

Приказ передали от десятка к десятку. Недоумевающие дружинники послушно отступили. Ополченцы тоже попятились назад.

— Дальше! — рявкнул Угрим.

Отошли дальше.

Тимофей в изумлении наблюдал за князем. Тот вновь повернулся к нему. Улыбнулся — широко, бесшабашно.

— Ну, Тимофей, держись теперь покрепче.

— В каком смысле? — не понял Тимофей. — За что держаться-то, княже? Зачем?

— На ногах держись. Вниз не падай. Далеко лететь придётся.

Тимофей не ответил. Не успел, пока можно было. А после говорить пропала всякая охота.

Губы Угрима зашевелились, бормоча непонятное. На щеках запылали красным лихорадочные пятна. Лоб покрылся испариной.

Угрим опустил голову, упёршись подбородком в грудь. Застывшие, неживые какие-то, глаза смотрели в доски между княжеских сапог. Медленно-медленно Угрим развёл руки в сторону. Встал крестом, держа ладони вниз. Затем так же медленно, с натугой, словно преодолевая сопротивление, развернул вверх обращённые к земле длани с растопыренными пальцами.

Тимофей ощутил вибрацию под ногами. Дрожали дощатый настил надвратной башни и весь её деревянный сруб, дрожали ворота и стены вокруг, дрожала сама земля под крепостным фундаментом. Сквозь хруст, треск и скрежет снизу донеслись испуганно-изумлённые крики дружинников и ополченцев. Кто-то указывал пальцем вверх, кто-то, разинув рот, глядел перед собой. Взволнованные люди смотрели на оживающие укрепления.

А городские стены шевелились и ворочались, будто огромный ползучий гад, опоясал Острожец и намеревался затянуть петлю. И странно было: почему ненадёжная ограда эта, так и ходившая ходуном, нет — не ходившая уже — плясавшая, никак не разваливается.

Ратники внизу пятились, отступали…

Лицо князя налилось кровью и побагровело так, словно Угрим тянул за собой оратайский плуг.

Над покачивающимися заборалами клубилась пыль, вниз осыпались щепа и труха. Струилась земля из раздавшихся щелей между брёвен. Стенные пролёты и башни кренились всё сильнее, будто стремясь выворотить друг дружку из земной тверди. Однако Угрим стоял без опаски: князь словно прибил ступни гвоздями, словно врос ногами в трещавшие под ним доски, словно корни пустил. Раскинувшего руки Угрима качало и мотало из стороны в сторону, но князь, казалось, не замечал этого и продолжал творить свою волшбу.

Тимофей чувствовал себя как в ладье, плывущей по неспокойным водам. И ладья эта так и норовила вышвырнуть его за борт. Ох, не зря князь советовал держаться крепче. Расставив ноги пошире, Тимофей вцепился одной рукой в столб, подпиравший крышу-навес над башенной площадкой, другой схватился за прорезь бойницы.

И вовремя. И правильно.

Краткий выкрик, извергнутый из уст князя, прозвучал столь громко, пронзительно и резко, что у Тимофея зазвенело в ушах.

И — сразу, без передыху — ещё раз. Ещё один крик.

И снова.

Звуки заклинаний сотрясли и изорвали воздух над дрожащей крепостной стеной.

А Угрим вдруг вскинул голову, обратив до того опущенное лицо вверх, резко поднял руки, потянувшись ладонями к небу. И…

«Крысий потрох!» — мысленно ахнул Тимофей.

В первый миг он даже не сообразил толком, что произошло. Спалённый посад перед крепостью, очищенное поле на ближних подступах к городским укреплениям, дальние леса и перелески, ров и вал с покосившимся частоколом, кричащие люди под стеной, острожецкие улочки и княжеский детинец — всё это вдруг разом провалилось куда-то вниз. Да так, что захватило дух и ёкнуло сердце. Ударил упругий порыв ветра, но почему-то не в лицо, а в неприкрытое темя. Сверху ударил!

Дрожь под ногами прекратилась, и Тимофей понял: нет, не земля ушла вниз, это они сами поднялись над ней. Неказистые низенькие стены Острожца выросли выше самых высоких деревьев, выше маковок княжеского терема. Чародейская сила вознесла их на немыслимую высоту. Из надвратной башни теперь просматривались даже дальние изгибы Ищерки, до которых плыть и плыть.

Ошарашенный Тимофей перевёл дух. Покосился на Угрима.

Лицо князя горело. Глаза блестели.

Пошатнувшись, Угрим опёрся о столб, за которой цеплялся Тимофей.

— Княже! — Тимофей кинулся, было, на помощь — подхватить, поддержать.

Князь его отстранил.

— Всё хорошо, Тимофей. Непривычно просто. ТАКОЕ в себе ощущать мне ещё непривычно. ТАКУЮ силу… Высвобожденную силу Кости.

Угрим улыбался и полной грудью вдыхал ветер. А ветер здесь гораздо сильнее, чем внизу. Ветер подвывал, бесновался, трепал одежду и волосы.

Ещё бы!

Высота, высотища, высь такая, что голова кружится. Как на скальном обрыве стоишь…

Перегнувшись через заборало, Тимофей осмотрел основание стены. А ведь, собственно, это уже и не стена даже окружала город. Сплошной каменный монолит выступал из земли, словно крепкие зубы, намертво сросшиеся друг с другом и прорвавшие десну. Неровная отвесная порода, выдавленная земными недрами, вздымалась неприступной преградой, защищая Острожец не только от врагов, но и укрывая от косых солнечных лучей, обкладывая городские улочки густыми тенями.

Новые укрепления опоясывали Острожец точно по периметру старых деревянных стен. Впрочем, и они сохранились тоже — в виде небольшой бревенчатой надстройки, венчавшей поверху монолитное каменное кольцо. При этом старые стены больше не казались хлипкими и ненадёжными. Брёвна, стряхнувшие мох, плотно прилегали друг к другу. Башни стояли прямо, грозно нависая над поднятым скальным фундаментом. Перекошенные прежде заборала и прогнувшиеся проходы теперь были ровнёхонькими, словно по ниточке выправленными. И нигде не видать ни щёлочки. Только бойницы смотрят в поле недобрым прищуром.

Но самое удивительное даже не это. Дерево… Каким-то другим оно стало. Непривычным, недеревянным.

Тимофей постучал по столбу, за который держался, поскрёб ногтем. Нет, это точно никакое уже не дерево. Деревянная крепость на каменном основании сама непостижимым образом обратилась в камень, сохранив, однако, прежнюю форму. Да, именно так. Всё вокруг было каменным. Каменные брёвна, каменные доски, каменные столбы и подпорки, даже кровля из вязанок обмазанного глиной камыша, дранки и дёрна превратилась в шершавые каменные плиты.

— Как, княже?! — Тимофей не мог до конца ни осознать, ни объяснить, ни поверить в случившееся. — Как это… как ты всё ЭТО сотворил?!

— Кощеева Кость, — ответил Угрим. — Знаешь, ведь на такое способна только одна Кость из шести.

— Одна?

— Да. Только тулово Кощея. За тысячи тысяч лет его ни разу не выносили из тронного зала. Оно напитало своей силой скальную твердь под нами, и само пропиталось её духом и прониклось её сутью.

После недолгого молчания князь заговорил снова:

— Ты прав, Тимофей, у меня слишком мало воинов, чтобы полагаться только на мечи и копья. Но если к невеликой рати приложить великую магию, возможно, мы сдержим первый натиск латинян и без помощи татар.

«Возможно?» Звучит, вообще-то, не очень обнадёживающе. Тимофей отошёл от внешних заборал, посмотрел вниз с другого края боевой площадки.

Лестницы на внутренней стороне стен тоже обрели сероватый каменистый оттенок. Впрочем, рукотворные лестницы, некогда рубленные топором, а ныне поддавшиеся бы разве что зубилу каменотёса, спускались только до скального основания, которое вознесло городские стены вверх. Дальше шли широкие уступы, располагавшиеся друг над другом частыми ступенями. Ишь, как всё продумано! По ним, по этим ступеням, стало быть, защитникам надлежало теперь подниматься вверх и спускаться вниз с внутренней стороны крепости…

Стоп! Подниматься и спускаться? С внутренней стороны? А выходить? А наружу? Как?

Тимофей бросился к бойнице навесного боя, прорубленной над вратами.

Ворота были там, где им и положено быть. Но вот проку от них теперь с гулькин нос.

Две массивные плиты, в точности повторявшие очертания окованных железом дубовых створок, намертво сомкнулись друг с другом и с окаменевшей воротной аркой. Каменные ворота буквально вросли в каменные же стены. А ниже громоздилась всё та же сплошная скала. Выходило, что ворот не было вовсе. Единственные врата Острожца оказались поднятыми над землёй и наглухо замурованными.

Выбраться наружу теперь можно было, разве что, спустившись вниз на верёвках. А вот подняться обратно, да при полном доспехе, едва ли удастся даже с их помощью.

— Княже? — подавленно пробормотал Тимофей. — А это зачем?

— Ворота… — Угрюм понял, о чём речь. — А к чему они нам сейчас?

Тимофей вымучено улыбнулся.

— Тайные ходы, да? — со слабой надеждой спросил он. — Ты оставил их?

— Нет, — ответил Угрим. — Скала, поднявшая стены, порушила все ходы, ведущие из крепости. Острожецкие подземелья теперь отрезаны от внешнего мира. И это к лучшему. Мне бы не хотелось, чтобы колдовство или осадные подкопы открыли латинянам дорогу в город.

— Тогда… — Тимофей задумался. — Тёмная Тропа тогда, да, княже?

Ну, конечно, как он мог забыть! Тимофей облегчённо вздохнул.

— Твоя волшба защитила город от вражеских Троп, но сам-то ты можешь проложить из крепости свой колдовской путь?

— Могу, — согласился Угрим. — Только не стану этого делать. Не вижу смысла. К тому же, это небезопасно. Ты однажды случайно вступил на чужую Тропу. Так же и латиняне могут войти в Острожец по моей. Вероятность этого невелика, но всё равно мне не нужны неприятные сюрпризы.

— Но… — Тимофей растерянно смотрел на князя, — но ведь…

— Послушай, Тимофей, — перебил его князь. — Припасы у нас есть, вода тоже. А ратников для вылазок недостаточно. И бежать из крепости тоже никто не собирается. Так?

— Так…

— Вот и давай обойдёмся без ворот и потаённых лазов. Наше дело — сидеть в крепости, пока не подойдут татары. Так зачем нам ворота и подземные ходы?

— Вроде бы и незачем, — вынужден был признать Тимофей, — Пока незачем.

— Когда возникнет нужда, я опущу стены, — успокоил его князь. — Камень снова станет деревом. Ворота откроются. Но до тех пор ни одна живая душа не должна ни войти в крепость, ни выйти из неё. Такова моя воля.

Тимофей покорно склонил голову. Угрим вновь обратил взор к горизонту. С княжеских уст сорвалось крепкое словцо.

— Ишь ты, как мы вовремя со стенами управились! — в голосе Угрима проступили нотки тревожного удивления. — Быстро же Арина открылась Михелю! И сам он тоже скоро обернулся. Не ждал я от него эдакой прыти.

— Ты о чём, княже? — заволновался Тимофей.

— А взгляни-ка во-о-он туда, в закатную сторону, по-над Ищеркой.

Тимофей посмотрел, куда указывала княжеская рука. Сначала ничего не разобрал: слишком далеко. Потом всё же увидел. Понял…

Из дальних лесов и перелесков вдоль голубенькой ленты реки тянулись щупальца конных походных колон. Добравшись до открытых пространств, тесные ряды разворачивались вширь, выкатывали сплошной лавиной, заполняли пустоши, луга и поля. Затем, стиснутые чащобами, вновь распадались на отдельные ручейки и ползли дальше, будто змеи, сплетённые хвостами в единый клубок.

Некоторое время Угрим и Тимофей молча наблюдали за приближающейся ратью. Многотысячное вражеское войско в открытую, не таясь, двигалось по ищерским землям. Подступало всё ближе, ближе… Если присмотреться, можно было разглядеть огромные стяги в головах авангардных колон.

— Латиняне, — определил Тимофей.

— Они самые, — хмуро отозвался князь. — Михель действует быстрее и решительней, чем я предполагал. То, что он протянул колдовскую Тропу из владений Феодорлиха и открыл её где-то в укромном месте неподалёку от Острожца, не удивительно. Что повёл по Тропе свои войска — тоже. Мне непонятно другое: как ему удалось в столь короткий срок переправить сюда такую рать? Одному чародею подобное не по силам. Так что похоже… похоже…

Угрим умолк, задумавшись. Затем кивнул собственным мыслям и продолжил:

— Знаешь, Тимофей, а ведь, похоже, Арина наша не только рассказала Михелю о Кощеевом тулове. Гречанка принимает во всём этом, — ещё один кивок на вражеское воинство, — более деятельное участие.

— Какое участие? — насторожился Тимофей.

— Судя по всему, она открыла латинянам вторую Тропу. Или изрядно расширила Тропу Михеля. Для этого у Арины достаточно сил. И если она, к тому же, использовала Кость… Если Михель разрешил ей… Тогда — да, тогда вполне возможно быстро провести сюда целую армию, — Угрим сокрушённо покачал головой. — Но кто бы мог подумать, что осторожный Михель позволит пленнице творить волшбу в собственном лагере? Кто мог знать, что, получив такую возможность, Арина не схлестнётся с императорским чародеем за Кощееву Кость и не попытается сбежать?

— Ты говорил, она жаждет мести, — напомнил Тимофей.

— Нет, — Угрим невесело усмехнулся. — Сдаётся мне, здесь дело не в одной только мести. Возможно, Арина и Михель заключили договор, который сейчас выгоден им обоим, и который, следовательно, обезопасит их друг от друга надёжнее любого магического щита. Но это значит… хм, значит, Арина уже и не пленница вовсе. Она союзник Михеля. Вот в чём была моя ошибка.

— Союзник? — переспросил Тимофей. — Как можно быть союзником тому, кто вбивал тебе в руки заговорённые гвозди?

— Можно, Тимофей, можно. Если это выгодно, то можно. А гвозди нетрудно вынуть. И раны на руках залечить тоже не составит труда. Главное, чтобы новый союз стоил больше старой пролитой крови. А этот союз, видимо, стоит многого.

— Арина и Михель решили поделить между собой две Кости? — предположил Тимофей. — Десницу и тулово Кощея?

— Вряд ли Михель соблазнился бы только этим. Скорее уж, они уговорились о переделе всего мира.

— Как это?

— Арина знает, где искать Чёрные Кости. У Михеля имеется воинская сила, подчиняющаяся сейчас, по большому счету, лишь ему одному. А рать латинянского императора — это не то, что моя дружина. С таким войском можно пойти куда угодно и взять что угодно. Можно даже на равных потягаться с татарами.

Тимофею стало не по себе.

— Ты думаешь, княже, эти двое будут действовать сообща?

Угрим тяжело вздохнул:

— Полагаю, уже действуют. Сейчас они нужны друг другу. Разбираться между собой Михель и Арина станут позже.

— Скверно, — пробормотал Тимофей. — До чего же всё скверно, крысий потрох! Выходит, мы будем иметь дело не с одним чародеем, а с чародеем и чародейкой. И оба они не из слабых. И оба заодно. И оба против нас. И с такой ратью…

Угрим отвёл глаза:

— Арина слишком долго и упорно скрывала от меня сведения, почерпнутые из древних книг. Я и подумать не мог, что она готова поделиться этой тайной с кем-либо другим.

Передовые всадники латинян замедляли ход. Видимо, дивились на неприступные стены, выросшие выше еловых верхушек. Но авангард вражеского войска не останавливался. Бесчисленные отряды, будто половодье, выплеснувшее из лесных чащоб, растекались по сожжённым предместьям.

Конные, конные, конные… Тяжёлая рыцарская кавалерия, лёгкая конница. Всё вперемешку. Латинянское воинство держалось пока на некоторм удалении от крепости и опасливо охватывало Острожец полукругом, упираясь вытянутыми флангами в обрывистые речные берега.

Ага, а вот за всадниками показались и пешцы. Пехота шла плотными колоннами, не ломая походного строя и не смешивая ряды. За пешцами — снова конные. И опять пешие. А вон и обозные хвосты ползут по уже протоптанной дороге. И вновь — кавалерия, пехота, пехота, кавалерия…

На противоположном берегу Ищерки, в тылу Острожца, тоже появился рассыпанный строй конных и пеших стрелков с самострелами и большими луками. Понятно… Эти атаковать не будут, эти просто отсекают Острожец от водного пути. Главные же силы латинян сгрудились напротив городских ворот, воротами уже не являющихся. Живая стена росла вширь, крепчала, вбирала в себя всё новые и новые отряды и группки, напитывалась силой.

Гулко и раскатисто затрубили боевые рога. Ряды латинян зашевелились, задвигались, подались назад. Отступили. Ненамного, но всё же…

— Осада? — Тимофей с надеждой повернулся к Угриму. — Измором брать решили?

Угрим покачал головой:

— Вряд ли. Михелю и Арине нужно Кощеево тулово, и побыстрее. Думаю, латиняне будут готовиться к штурму. Как приготовятся — пойдут на приступ.

— А татар не видать! — посетовал Тимофей. — Ни слуху, ни духу!

Угрим дёрнул щекой, засопел:

— Михелю помогает Арина. У татар такой помощницы нет. Так что степняки запоздают. Видимо, первую атаку нам придётся отбивать самим.

Ну что ж, придётся — так придётся.

Тимофей молча отстегнул от пояса шлем с вложенным внутрь войлочным подшлемником. Надел на голову, опустил забрало-полумаску. Всё шло — хуже некуда, и уповать оставалось лишь на неприступность новых стен Острожца. Хотя теперь, когда под крепостью стоит несметное воинство с сильным чародеем во главе и с опасной чародейкой в союзниках, стены эти уже не казались такими уж неприступными.

— Скликать ратников наверх, княже? — спросил Тимофей.

— Пусть поднимаются, — глухо ответил Угрим.

Ипат — воевода.

Номо — сложносоставной лук, использовавшийся татаро-монголами.

Междуречье Орхона и Керулена — тот самый «котёл», в котором начинало формироваться разноплемённое татаро-монгольское государство.

Небесные горы — Алтайские горы.

Идзин — буквально, «другой человек». В Японии — одно из старых названий иностранцев, употреблявшееся наряду с икокудзин («человек другой страны»), иходзин («человек с другой родины»). Широко распространённая ныне словоформа гайдзин, происходящая от гайкокудзин («человек из иной страны») вошла в употребление лишь в 19 веке.

Мокусэ ямэ — команда к окончанию медитации.

Японское имя Итиро переводится как «первый сын».

Генин — низшая ступень в иерархии ниндзя. Именно генины являлись непосредственными исполнителями тайных поручений.

Имеются в виду два разных прочтения одних и тех же иероглифов.

Хонкю — короткий — около пятидесяти сантиметров — японский лук, используемый обычно для метания на небольшие расстояния отравленных стрел и часто применявшийся ниндзя.

Юми — большой — до двухсотпятидесяти сантиметров — асимметричный японский лук, использовавшийся самураями и аристократами.

Кодзан-до — разновидность японских доспехов, большей частью пластинчатого типа.

Кабуто — самурайский шлем.

Жада — боевое татаро-монгольское копьё. Лэнс — европейское кавалерийское копьё, часто использовавшееся на турнирах.

Рикиси — борец сумо.

Дохё — возвышение, использовавшееся в прошлом для борьбы сумо.

Хакудо — устаревшее название сумо

Хаара — в данном случае — живот, центр туловища.

Кю-дзюцу — искусство стрельбы из лука.

Кен-дзюцу — искусство боя на мечах.

Кенси — мастер фехтования.

Ходзё-дзюцу — искусство связывания

Буси — воин

Дзенин — глава клана ниндзя.

Ямабуси — «спящие в горах» — изолированная секта, члены которой имели тесные контакты с кланами ниндзя и активно практиковали магию.

Нагината — японская алебарда.

Сюген-до — путь обретения могущества.